Странный вопрос — скажете вы, уважаемый читатель, это же ясно как божий день! Речь дальше пойдет о Ливонской войне, которая, как известно всем со школьной скамьи, длилась четверть века — с 1558 г., когда полки Ивана Грозного вторглись в Ливонию, и до 1583 г., когда было подписано Плюсское перемирие между Россией и Швецией.

Этот военный конфликт считается одним из ключевых событий русской истории как оказавший огромное воздействие на развитие и Русского государства, и русского общества. И в этом, на первый взгляд, нет никакого преувеличения. «Правление Ивана (Грозного. — В. П.) раскрыло в драматической и даже страшной форме всю парадоксальность попыток создать мировую империю на незащищенной и неблагодатной земле северо-востока Европейской равнины. В военном плане Московия становилась ведущей державой. В экономическом — была весьма многообещающей благодаря своим богатым людским и территориальным ресурсам (хотя это утверждение по отношению к России XVI и даже XVII вв. довольно сомнительно. — В. П.). Однако уровень ее технического развития оказался слишком примитивен для мобилизации всех этих ресурсов, а расслаивающаяся, ограниченная и патримониальная природа унаследованной Русью социальной структуры препятствовала объединению ее сил…» — писал британский историк Дж. Хоскинг[1]. С этим утверждением можно поспорить, однако представляется, что главное подмечено им достаточно точно — молодое Московское царство надорвалось в попытке поднять оказавшийся неподъемным для себя имперский груз. Борьба за ливонское наследство, в которую втянулся Иван Грозный в 1558 г., ускорила возобновление застарелого, начатого еще дедом Ивана, тоже Иваном, но Иваном III, конфликта с Великим княжеством Литовским, которое рассматривало Ливонию как сферу исключительно своих интересов. И все это происходило на фоне резко обострившегося в начале 50-х гг. противостояния с Крымским ханством как составной части борьбы на этот раз уже за ордынское наследство. В итоге многолетняя война на несколько фронтов ускорила наступление в России всеобъемлющего политического, социального и экономического кризиса[2]. Его последствия полностью преодолеть так и не удалось, и в начале XVII в. произошел взрыв, поставивший страну на грань гибели.

Казалось бы, при таком раскладе история Ливонской войны должна была стать предметом пристального внимания историков, и не только российских. Однако, увы, есть все основания согласиться с мнением петербургского историка А.И. Филюшкина, который с горечью писал, что «среди войн, которые вела России на протяжении своего существования», выделяется тем, что она, как это ни парадоксально, «одна из самых незнаменитых»[3]. Полноценного исследования по истории Ливонской войны в отечественной, да и в зарубежной историографии, по существу, нет до сих пор. Исследованию подвергались отдельные страницы ее истории[4], но попыток составить отдельные фрагменты мозаики в целостное повествование, в котором тщательному разбору и анализу были бы подвергнуты если и не все, то хотя бы самые важные аспекты этого события, практически не было. Если вести речь об отечественной исторической науке, то единственной отечественной работой, в которой была сделана такая попытка, является вышедшая более полустолетия назад книга В.Л. Королюка «Ливонская война» (и то она, к сожалению, является скорее научно-популярной, нежели сугубо научной, академической работой). Образно говоря, титаническая фигура Ивана Грозного вобрала в себя все внимание историков, не оставив им ни времени, ни сил для столь же основательного изучения других сюжетов из истории той эпохи (хотя даже опубликованных источников, как русских, так и зарубежных, достаточно для того, чтобы подготовить обзорную работу по той же военной истории конфликта в Ливонии). Добавив к этому определенный «консерватизм» исторической мысли[5] и «шаблонность» мышления историков[6], и на выходе мы получим то, что имеем, — общее невнимание (как это ни парадоксально звучит) историков к Ливонской войне (в особенности к военной составляющей ее истории) и набор «образов», или, если хотите, мифов, причем весьма устойчивых, определяющих ее образ в массовом историческом сознании, но при этом имеющих весьма опосредованное отношение к минувшей исторической реальности.

Прежде всего, коснемся первого из этих устойчивых «образов» — собственно самой Ливонской войны 1558–1583 гг. По нашему глубокому убеждению, под этим общепринятым термином скрывается целая цепочка военных конфликтов, которые хотя и были связаны друг с другом, тем не менее четко различались современниками и лишь позднее уже потомками были объединены под одним именем[7]. Причины, вызвавшие к жизни эту войну, охарактеризовал уже упоминавшийся нами выше А.И. Филюшкин, один из немногих современных отечественных историков, серьезно занимающихся историей войны за Ливонию. Он отмечал, что «в середине XVI века сошлись несколько факторов, из-за которых передел балтийского мира стал неизбежен». Это и упадок немецких рыцарских орденов, обосновавшихся за несколько столетий до этого в Прибалтике и Пруссии; и стремительное ослабление некогда могущественного союза северогерманских городов — Ганзы; и освобождение из-под власти Дании Швеции с Норвегией; и стремление объединенных личной унией Польши и Литвы распространить свою власть и влияние на орденские владения и получить выход к морю; и желание России поставить под свой контроль отлаженную веками систему посреднической торговли, которую вели прибалтийские города, обеспечив тем самым себе беспрепятственный доступ на рынки Северной Европы и к западноевропейским технологиям (и к военным, и, как это принято сегодня говорить, «двойного назначения»). «Все эти желания и чаяния всех стран Балтийского региона предполагали одно и то же: Ливонский орден должен прекратить существование и послужить во благо других государств своими территориями, городами, деньгами и прочими ресурсами и богатствами», — завершал свою мысль историк[8]. Одним словом, речь шла о том, кто наложит руку на ливонское наследство и заполнит тот политический вакуум, который неизбежно должен был образоваться в результате смерти, не важно, естественной или насильственной, Ливонской конфедерации (назовем ее так, поскольку, помимо ордена, здесь важную роль играл рижский архиепископ и епископ Дерпта). А в том, что эта смерть рано или поздно должна была наступить, вряд ли стоило сомневаться. К середине XVI в. ослабевшая, раздираемая внутренними противоречиями и смутой Ливония, этот «больной человек Северо-Восточной Европы», уже не могла противостоять желанию более могущественных соседей полакомиться ею и была обречена. Но интересы держав, которым предстояло сойтись в смертельной схватке, имели разную направленность. Главным следствием упадка Ливонии стало то, что в северо-восточной части Европы во весь рост встали два вопроса, которые вскоре станут причиной неоднократных войн в этом регионе, — «балтийский» и «ливонский». Соглашаясь в этом с мнением, высказанным А.И. Филюшкиным, все же отметим, что при всей тесной взаимосвязи этих вопросов они имели свою специфику. «Балтийский» вопрос имел «морской» характер и затрагивал в первую очередь интересы Дании и Швеции (а также союза северо-германских торговых городов, Ганзы[9], имевшей на Балтике свой интерес), которые боролись за право установить собственный контроль за Балтийским морем и в полной мере использовать полученную монополию на владение Mare Balticum для реализации своих великодержавных планов. «Ливонской» же вопрос был преимущественно «континентальным» и касался в первую очередь Русского государства и Великого княжества Литовского. При этом создается впечатление, что последнего даже в большей степени, нежели первого — король Польши и великий князь Литовский Сигизмунд II пытался за счет поглощения Ливонии возместить убытки от окончательно заглохнувшей к тому времени попытки развить экспансию в южном направлении, в сторону Черного моря. Ивану же Грозному и его боярам в 1-й половине 1550-х гг. было не до Ливонии, ибо на волне послеказанской эйфории они были захвачены идеей окончательного разрешения татарского вопроса посредством подчинения Крыма воле Москвы. И схватка между Москвой и Вильно из-за Ливонии по большому счету стала продолжением начавшейся еще при Иване III и Казимире IV 200-летней русско-польско-литовской войны, победитель в которой получал поистине царский приз — доминирование в Восточной Европе. Потому-то и ставки в этой борьбе для русского и литовского монархов выше, нежели чем для датского и шведского, равно как и значимость русско-литовской борьба за Ливонию представляется для судеб Восточной и Северо-Восточной Европы более весомой, чем последствия датско-шведской морской войны (так называемой Семилетней, 1563–1570 гг.)[10].

В свете всего сказанного выше нам представляется, что логичным было бы расширить рамки привычной нам Ливонской войны, определив началом ее 1555 г., когда вспыхнул скоротечный военный конфликт между Русским государством и Швецией, а концом — опять-таки Русско-шведскую войну 1591–1595 гг. И поскольку боевые действия на море занимали во всех этих конфликтах в целом не самое главное место, то предложенное для них А.И. Филюшкиным название «Балтийские войны»[11] представляется не совсем точно отражающим их подлинную сущность. «Балтийская», «морская» составляющая разгоревшегося во 2-й половине XVI в. в Северо-Восточной Европе конфликта все же уступала по своей значимости «сухопутной», «ливонской» ее компоненте. И потому, на наш взгляд, термин «Война за ливонское наследство» подходит для характеристики этой серии войн как нельзя лучше. Более того, цепочка войн, растянувшаяся на 40 лет (с 1555 по 1595 г.), по существу, стала лишь первым этапом борьбы за это наследство, растянувшейся в итоге на без малого два с половиною столетия (если считать, что итог ее был подведен Третьим разделом Речи Посполитой и окончательным переходом Курляндского герцогства под власть Российской империи в 1795 г.). И при таком раскладе выходит, что собственно Ливонской войной можно смело назвать боевые действия в Ливонии в 1558–1561 гг. В эти четыре года Москва сокрушила Ливонскую конфедерацию и недвусмысленно заявила о своих претензиях на немалую часть ливонского наследства.

По своему размаху, по количеству вовлеченных в нее сил и средств Ливонская война 1558–1561 гг., третья (после Русско-шведской войны и войны коадъюторов[12]) в ходе Войны за ливонское наследство), отнюдь не впечатляет. Этого не скажешь о ее последствиях, которые повлекли за собой коренное изменение ситуации в Северо-Восточной Европе.

Эти-то последствия (о них будет сказано подробнее впоследствии) вкупе с послезнанием о том, как развивались события после решения Ивана Грозного отправить свои войска вразумить неразумных ливонцев и породили другой историографический «образ» о том, что именно Ливонская война (конечно, в ее прежнем смысле) была главной войной Ивана Васильевича. Но так ли это на самом деле? Для ответа на этот вопрос необходимо сделать довольно далекий экскурс в историю внешней политики Русского государства, начав со времен Ивана III, когда, говоря словами немодного ныне классика, «изумленная Европа, в начале правления Ивана едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на ее восточных границах огромной империи, и сам султан Баязид, перед которым Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь московита»[13]. Именно тогда, при Иване III, были завязаны те узелки, которые попытался саблей разрубить его внук. И узелки эти — татарский и литовский (с которым, как оказалось, самым теснейшим образом был связан и ливонский вопрос).

Сам Иван III, заручившись поддержкой крымского хана Менгли-Гирея I, фактического основателя Крымского ханства, и подчинив своей воле ханство Казанское (не последнюю роль в этом сыграло то обстоятельство, что среди самих татарских «юртов», возникших на месте распавшейся Золотой Орды, не было единства — и Крым, и Казань с подозрением взирали на попытки Большой Орды восстановить прежнее единство, и московский великий князь умело этими распрями воспользовался), сосредоточил свои основные внешнеполитические усилия на расширении своих владений за счет земель, ранее вошедших в состав Великого княжества Литовского. Действуя напористо и вместе с тем хитро и изобретательно, применяя, где было возможно, дипломатию, а где нужно — то и прямое насилие, к концу своего правления он сумел отобрать у Ягеллонов немалый кусок прежних приобретений великих литовских князей[14]. Его сын и преемник Василий III попытался было продолжить политику своего отца и отвоевал в ходе начавшейся в 1512 г. 1-й Смоленской войны Смоленск (город пал после третьей подряд осады летом 1514 г.). Однако этот успех оказался для него на этом, западном направлении экспансии и последним. Война закончилась в 1522 г. перемирием, Василий сумел удержать за собой Смоленск, ставший камнем преткновения во всех последующих попытках окончательного русско-литовского урегулирования, но добиться большего не смог. И не последнюю роль в этом сыграла позиция крымских Гиреев.

Почему распался русско-крымский союз, казавшийся столь прочным? Увы, он покоился на довольно шатких основаниях. И Менгли-Гирей, и его преемники, вынашивая идею объединить под своею рукою все татарские юрты и самим воссесть на опустевший было золотоордынский трон, с большой опаской наблюдали за тем, как растет могущество Москвы. И как только отпал мотив, объединявший Крым и Москву (а мотив этот — совместное отражение угрозы со стороны Большой Орды), то и русско-крымский союз прекратил свое существование. Крымские Гиреи сочли для себя более выгодным выступить в роли «третьей силы» в русско-литовском противостоянии, ловить рыбку в мутной воде и, открыв «крымский аукцион», разменивать свою благосклонность и готовность поддержать то одну, то другую сторону в обмен на щедрые «поминки» с той или другой стороны. Гордые и год от года наращивавшие свою мощь московиты не отличались особой щедростью. Так, Иван Грозный отписывал по этому поводу своему «партнеру», крымскому «царю», что он «дружбы у царя не выкупает, а похочет с ним царь миритися по любви, и царь и великий князь с ним миру хочет по прежним обычаем…»[15]. Этого не скажешь о Ягеллонах. Московский «доброхот» Аппак-мурза еще в 1519 г. жаловался Василию III, что ему трудно отстаивать его, великого князя, интересы, поскольку «от короля (Сигизмунда I. — В. П.) черленое золото, белое серебро льется» рекой (и потому хорошо бы прислать в Крым «доброго своего боярина» с «добрыми поминками с прибавкою», чтобы можно было подкупить татарских вельмож)[16]. В результате на протяжении большей части XVI столетия Крым явно или неявно поддерживал Вильно.

Понятно, что воевать с Литвой столь же успешно, как это делал Иван III, его преемники, вынужденные постоянно оглядываться налево, в крымскую сторону, уже не могли. Как-никак, а шагать столь же широко, как прежде, имея на ногах многопудовое крымское ядро, стало невозможно. Игнорировать же татарскую угрозу, как показали события 1521 г., было невозможно — попытавшись переинтриговать Мухаммед-Гирея I, сына и преемника Менгли-Гирея, Василий III дождался хана на Оке под Коломной. В скоротечной битве татары разгромили государевы полки и опустошили окрестности русской столицы. Отдельные крымские разъезды подошли к самой Москве и «в Воробьеве (а село Воробьево находилось всего лишь в 7 км от Кремля, на Воробьевых горах, в районе нынешнего МГУ. — В. П.), в великого князя селе, были и мед на погребех великого князя пили»[17]. Растерявшийся и упавший духом Василий III бежал из Москвы, а оставленный «на хозяйстве» в столице его зять, крещеный татарский царевич Петр, был вынужден дать Мухаммед-Гирею грамоту. Согласно этой грамоте московский государь обязывался стать данником крымского «царя». И пусть грамота эта была вскоре утеряна, об этом успехе никогда не забывали и в Крыму, и преемники Мухаммед-Гирея на крымском троне не раз пытались повторить его.

И если бы только ханы! В 1523 г. Мухаммед-Гирей, захвативший было Астрахань, был убит там ногаями. После этого ногаи устроили погром в Крыму, и ханство надолго погрузилось в пучину анархии и политического хаоса. И все бы ничего — разве плохо, если твой недоброжелатель озабочен своими внутренними проблемами и ему не до того, чтобы вставлять тебе палки в колеса? Однако эта затянувшаяся крымская «замятня» привела к тому, что в определенном смысле повторилась ситуация времен великой ордынской «замятни», когда политическая нестабильность внутри Орды спровоцировала рост нестабильности и на русско-ордынском пограничье. Так и сейчас — несдерживаемые больше из Кыркора, многочисленные крымские «царевичи, и сеиты, и уланы, и князья», кликнув не менее многочисленных татарских «казаков», на свой страх и риск отправлялись «за зипунами» на государеву украину. Началась практически непрерывная «малая» война. И эта пограничная, «украинная» «малая» война с летучими отрядами крымцев, которые, по выражению английского дипломата Дж. Флетчера, «кружась около границы подобно тому, как летают дикие гуси, захватывая по дороге все и стремясь туда, где видят добычу…»[18], не прекращалась на протяжении многих последующих десятилетий. Для нескольких поколений русских служилых людей «береговая» служба стала столь же неизбежной, как и восход или заход Солнца. Каждый год ранней весной сотни и тысячи детей боярских с послужильцами заступали на государеву службу «на берегу», вдоль Оки (а с конца века за Окой), для противодействия возможным набегам татарских людоловов, и оставались там до поздней осени. В этой татарской, по словам русского философа Г.П. Федотова, «школе» «выковался особый тип русского человека — московский тип, исторически самый крепкий и устойчивый из всех сменяющихся образов русского национального лица… Что поражает в нем прежде всего… это его крепость, выносливость, необычайная сила сопротивляемости…»[19].

Урегулировать отношения с Крымом, добиться от преемников Менгли-Гирея если не восстановления прежнего союза, то хотя бы благожелательного нейтралитета и избавиться от этого бремени, ложившегося все более и более тяжким грузом на плечи и служилых людей, и кресть ян, и посадских, оказалось фактически невозможно. С одной стороны, у Москвы долгое время не было возможности надавить на крымских ханов чем-то большим, чем просто словами. Дикое Поле, поистине безбрежная степь оказалась для крымских татар крепостью понадежнее, чем самые мощные валы и стены. Если государева рать могла относительно легко достичь Казани и Астрахани по рекам, перебросив под их стены водой артиллерию, пехоту и все необходимые припасы — как писал американский историк У. Мак-Нил, «московские цари устанавливали свою власть повсюду, куда судоходные реки позволяли доставить тяжелые пушки…»[20], то с Крымом такой вариант не проходил. В итоге в борьбе с крымскими татарами русские не могли реализовать с таким же успехом, как в случаях с двумя другими татарскими юртами, Казанью и Астраханью, свое технологическое и техническое превосходство «пороховой империи»[21].

С другой стороны, крымская элита (по крайней мере, достаточно сильная и влиятельная часть ее) не была заинтересована в сохранении долговременных мирных отношений с Русским государством в силу отсутствия (в отличие, к примеру, от Казани или Ногайской Орды) прочных экономических связей с Москвой. Можно, конечно, было взять на содержание часть татарских «солтанов и вланов, князеи и полковых князеи, и их братью, и их детеи мурз», но содержание «московской партии» при ханском дворе стоило дорого, очень дорого. К тому же, как уже отмечалось выше, в скуповатой Москве к вопросам престижа относились очень щепетильно, не желая давать регулярной выплатой богатых «поминков» повод крымским «царям» полагать русских государей своими данниками (а именно так и ставили вопрос татарские династы[22]).

Наконец, великодержавные претензии ханов по-прежнему не находили понимания в Москве. Как, к примеру, должны были реагировать в русской столице на послание хана Сахиб-Гирея I, брата Мухаммед-Гирея? Недовольный промедлением «московского» в сношениях с ним, «Великие орды великим царем силы находцем и победителем», он писал юному Ивану IV в мае 1538 г., что вот-вот выступит из Крыма с войском в поход на Москву. И если великий князь хочет спасти себя и свою страну от разорения, продолжал крымский «царь», то пускай немедленно «своего большего посла с своею казною наборзе бы еси его к Путивлю послал. А перед ним бы еси часа того послал к нам сказати, чтоб в малых днех у нас были». «И будеш по моему слову, — продолжал хан, — ино вельми добро, и мы с тобою, по тебе посмотря, мир учиним». Ну а если Иван, не прислушавшись к голосу разума, по-прежнему будет упорствовать, то тогда, грозил Сахиб-Гирей, «и ты посмотрит, что мы тебе учиним… более ста тысяч рати у меня есть и возму, шед, из твоей земли по одной голове, сколько твоей земле убытка будет и сколько моей казне прибытка будет, и сколько мне поминков посылаешь, смети того, убыток свои которой более будет, то ли что своею волею пошлеш казну и что сколько войною такою возмут, гораздо собе о том помысли. И только твою землю и твое государство возму, ино все мои люди сыти будут»[23].

К счастью для Москвы, Сахиб-Гирей, который, с его воинственностью и угрозами мог бы стать для Москвы серьезной головной болью (тем более что ему удалось навести порядок в Крыму и восстановить тамошнюю «вертикаль власти»), ею не стал. Судя по всему, московское направление крымской политики для него не являлось первостепенным. Увлеченный, как и его брат Мухаммед, внешнеполитическими прожектами, Сахиб-Гирей упустил из виду пробуждение московского медведя.

В Москве же тем временем произошли серьезные перемены. Со смертью воинственного Мухаммед-Гирея угроза нового разрушительного «крымского смерча» стала не столь актуальной — крымским царевичам было не под силу поднять на Русскую землю весь крымский юрт[24]. «Малая» же война при всей ее болезненности не носила для Москвы фатального характера, и Василий III вместе с боярами решил все же не менять ориентиры во внешней политике. Западное, «литовское» направление оставалось главным, а восточное и южное, «татарские», по отношению к первому второстепенными. Действия Москвы здесь были продиктованы стремлением не допустить формирования под крымской эгидой единого татарского «фронта» с антимосковской направленностью. Если бы такая коалиция возникла, то Василию пришлось бы отказаться от своих планов продолжить экспансию на западе (между тем, как полагает М.М. Кром, в начале 1530-х гг. Россия и Литва находились на грани войны, и действия Василия III в эти годы как будто подтверждают эту версию[25]). Потому-то все усилия Москвы были нацелены на то, чтобы не допустить возникновения такого союза. Для этого она активно вмешивалась в крымскую «замятню», поддерживая Саадет-Гирея, преемника Мухаммед-Гирея, но одновременно не забывая «прикармливать» и его соперника Ислам-Гирея. Одновременно русские дипломаты искусно играли на противоречиях между «московской» и «крымской» «партиями» в Казани (и не останавливаясь перед военными демонстрациями, которые должны были привести на казанский стол «московского» хана), привечали ногайских мирз (памятуя о старинной вражде ногаев и крымцев), сколачивая и здесь «московскую» «партию». Таким образом, можно с достаточно высокой степенью уверенности говорить о том, что в целом московская стратегия на этом направлении оставалась оборонительной, и глобальных задач по окончательному решению татарского вопроса в Москве не ставили — но до поры до времени. Эта пора наступила в начале 40-х гг. XVI в. Бурные политические пертурбации и скоротечные перемены на московском политическом Олимпе, последовавшие за безвременной кончиной матери Ивана IV Елены Глинской, железной рукой управлявшей государством за малолетнего сына, привели к смене внешнеполитического вектора. Сперва в январе 1542 г. в результате классического дворцового переворота пал могущественный боярин князь И.Ф. Бельский, а вместе с ним и его конфидент митрополит Иоасаф. Спустя пару месяцев, в марте того же года, на незанятую митрополичью кафедру был возведен новгородский архиепископ Макарий, а освободившуюся в связи с его поставлением на митрополию новгородскую кафедру занял игумен новгородского Хутынского монастыря Феодосий[26]. Затем, согласно разрядным записям, «лета 7051-го году в сентебре (т. е. осенью 1542 г. — В. П.) приговорил князь великий итить в козанские места из Мурома воеводам по полком»[27]. Правда, этот поход, по неясным причинам, не состоялся, но спустя два с половиною года, в апреле 1545 г., «послал князь великий Иван Васильевич всеа Русии впервые х Козани в судех полою водою воевод своих по полком князя Семена Ивановича Пункова Микулинского с товарыщи из Нижнева Новагорода по полком»[28]. Этой экспедицией было положено начало долгой, растянувшейся на семь с лишним лет очередной, которой уже по счету, Казанской войне. Закончилась она в октябре 1552 г. кровавым взятием Казани и покорением Казанского юрта (не сразу «подрайская землица» признала власть московского государя и его наместников, не сразу — только лишь после долгого и упорного сопротивления). Но вот что любопытно во всей этой «казанской истории» — митрополит Макарий и новгородский архиепископ Феодосий играют в ней далеко не последнюю роль. Именно они выступают (в особенности Макарий[29]) апологетами наступательной войны против казанских татар и всячески поддерживают воинственные настроения молодого Ивана IV и его воинов, изрядно приунывших после двух первых безуспешных крупномасштабных походов на Казань[30]. Впору говорить о том, что Макарий и второе после него лицо в русской церковной иерархии (Феодосий Новгородский) — лидеры «партии войны» при московском дворе, одни из главных закоперщиков и инициаторов наступления на Казань!

Понятно, конечно, что при всем влиянии Макария на русский внешнеполитический курс 40-х гг. XVI в. он не мог в одиночку направить энергию юного Ивана на борьбу с казанцами. Однако осмелимся высказать предположение, что появление Макария на политической авансцене переломило ситуацию в пользу «партии войны», после чего обострение конфликта с Казанью и переход его в «горячую» стадию стал неизбежным. Активизация же русской внешней политики в Поволжье, наступление на Казань, затем на Астрахань и попытки Москвы закрепиться на Северном Кавказе вызвали серьезное беспокойство не только в самом Крыму, но что более важно — в Стамбуле. Сопоставим несколько событий — активизацию русской экспансии в Поволжье, два похода во главе с самим царем против Казани, предпринятых в конце 40-х гг. XVI в., вмешательство Москвы в ногайские дела (а сближению Москвы и ногаев способствовал общий взаимный интерес — борьба с растущим влиянием Крыма), дворцовый переворот в Крыму, в результате которого Сахиб-Гирей I, явно переставший обращать должное внимание на поволжские дела и вообще проявлявший излишнюю, по мнению Стамбула, самостоятельность, был убит и заменен Девлет-Гиреем I, и султанское послание последнему, датируемое февралем 1552 г.[31], в котором султан фактически давал новому хану карт-бланш на любые действия для защиты интересов ислама (читай, османских) в Восточной Европе. Добавим к этому тот факт, что на 2-ю половину 40-х гг. XVI в. приходится активизация контактов Москвы с Империей — знаменитая миссия немецкого авантюриста Г. Шлитте (о ней подробнее мы скажем ниже). И что самое любопытное, Шлитте, выступая в роли неофициального эмиссара Ивана IV[32], зондирует в Вене почву на предмет заключения союза между Империей и Русским государством, острием своим направленного против Османской империи. И наконец, Москва свертывает свою активность на западном, литовском направлении. Заключенное в 1537 г. по итогам Стародубской войны 1535–1537 гг. перемирие продлевалось в 1542, 1549, 1554 и 1556 гг., и это несмотря на то, что определенная напряженность в отношениях между двумя государствами продолжала сохраняться. Более того, в начале 50-х гг., по мере эскалации конфликта на южном направлении, в Москве постепенно кристаллизуется идея заключения русско-литовского антикрымского союза, ради которого Иван IV был готов пойти на серьезные уступки Вильно[33].

Вряд ли все это было простым совпадением! Поневоле возникает предположение, что все эти события явно из одного ряда и теснейшим образом взаимосвязаны. Агрессивная, экспансионистская политика Москвы в Поволжье и прилегающих к нему регионах неизбежно вела, в случае успеха (а он был весьма вероятен при условии, что московской правящей верхушке удастся договориться о совместных действиях с литовской, тем более что среди литовских панов было немало сторонников союза с Москвой, острием своим нацеленного против татар), к серьезному изменению расстановки сил в Восточной Европе. Усиление же позиций Москвы было не в интересах Стамбула, тем более что там были осведомлены о давних планах Рима и Вены привлечь Русское государство к антиосманской коалиции. И, не желая ввязываться в восточноевропейские политические проблемы (поскольку у падишаха хватало головной боли и на Балканах, и в бассейне Средиземного моря), Сулейман I решил, оставляя за собой свободу рук и не желая преждевременно портить отношения с Москвой, сковать ее по рукам и ногам посредством Крыма.

Намерения султана совпали с позицией «партии» вой ны при крымском дворе, ядро которой составили давние литовские «доброхоты» (активно субсидируемые из Вильно) и беглецы из Казани и Астрахани. Эта партия оказывала растущее давление на Девлет-Гирея, человека осторожного и не склонного к опрометчивым шагам, стремившегося не доводить дело до полного разрыва с Москвой и по возможности разрешить противоречия путем переговоров. Но, памятуя о печальной судьбе своего предшественника и недовольный неуступчивостью своего московского партнера (который на волне послеказанской эйфории замыслил ни много ни мало, а посадить на крымском столе «своего» хана), он не слишком упорствовал в своем миролюбии (тем более, что военный успех мог сделать Ивана Грозного более отзывчивым к предложениям из Бахчисарая).

Эти (и, возможно, ряд других) соображений в немалой степени способствовали тому, что с 1552 г. Девлет-Гирей вступает с Иваном Васильевичем в период долгой конфронтации. «Война двух царей» продолжалась фактически четверть века, до самой смерти Девлет-Гирея в 1577 г., и потребовала от обеих сторон колоссальных усилий и жертв[34]. Здесь, на степном пограничье, на крымской «украине», на «берегу» — оборонительном рубеже по Оке, — решалась и решилась в конечном итоге летом 1572 г. у подмосковного села Молоди судьба Восточной Европы[35]. И именно эта война была для Ивана Грозного главной, первостепенной! В конце концов, даже на пике своих успехов в 1580–1581 гг. король Речи Посполитой Стефан Баторий мог только мечтать о походе на Москву, а вот Девлет-Гирей дважды сделал это, причем в свой первый приход, в 1571 г., сумел сжечь русскую столицу дотла. И кто знает, как бы повернулись события дальше, как изменилась бы расстановка сил на восточноевропейской (и не только на ней) шахматной доске, если князь М.И. Воротынский проиграл бы битву при Молодях?

История про то, как Иван Грозный боролся с татарами, конечно, интересна и поучительна, скажете вы, уважаемый читатель, но речь-то идет о войне в Ливонии? И зачем в таком случае столь длинное вступление про совсем другую войну? Что ж, попробуем ответить на этот вполне логичный вопрос. Зададим для начала встречный вопрос — а какое, собственно говоря, место во внешнеполитической «доктрине» Москвы (если этот современный термин можно применить к тем раскладам, основываясь на которые в русской столице принимали те или иные шаги на международной арене) занимала Ливония и проблемы отношений с ней? И ответ будет очевидным — до поры до времени даже и не второстепенное. Любопытный факт — долгое время Москва вообще не имела непосредственных отношений с Ливонской конфедерацией.

Дипломатические связи с ней поддерживали, договоры и соглашения заключали новгородский и псковский наместники. По меткому замечанию А.И. Филюшкина, для «надменных московитов» Ливония была второстепенным государством, недостойным преклонить колена перед государем, и самое большее, на что она могла рассчитывать, — так это на сношения с государевыми наместниками Новгорода Великого и Пскова[36]. И в том не было никакого «сорома» для ливонцев и приравненных к ним шведов, поскольку, по словам Ивана Грозного, «на нашей отчине, на великом Новегороде, сидят наши бояре и намесники извечных прироженных великих государей дети и внучата, а иные Ординских царей дети, и иные Полские короны и великого княжства Литовского братья, а иные великих княжеств Тверского и Резанского и Суздалского и иных великих государств прироженцы и внучата, а не простые люди…»[37]. И после того, как весной 1503 г. было подписано перемирие, поставившее точку в короткой войне между Ливонией и Русским государством и установившее новую, устраивающую Москву реальность на «немецкой украине», северо-западный рубеж надолго перестает привлекать пристальное внимание Москвы. Ее в намного большей степени заботили проблемы «большой» политики, связанной с Литвой и татарами, ну а для того, чтобы решать возникающие в отношениях с Ливонией вопросы, достаточно было и посаженных наместниками в Новгороде и Пскове «прироженных великих государей детей и внучат».

Тем временем, пока внимание Москвы было занято литовскими да татарскими делами, на ливонском рубеже начали постепенно накапливаться проблемы. Магистр В. фон Плеттенберг более или менее успешно воевал с полками Ивана III, однако прекрасно осознавал при этом, что его успехи были не столько его заслугой, сколько тем, что внимание могущественного соседа Ливонии было отвлечено на борьбу с Литвой. Поэтому, когда после смерти Ивана король Польши и великий князь литовский Сигизмунд I, соблазнившись предложением казанского хана Мухаммед-Эмина вместе с крымским ханом Менгли-Гиреем выступить против московита, предложил магистру принять участие в антимосковской коалиции, Плеттенберг под благовидными предлогами отказался от такой чести[38]. Однако Ливонская конфедерация была рыхлым, децентрализованным государственным образованием, и магистр, несмотря на весь свой авторитет и влияние, не мог полностью контролировать действия остальных членов ее. И вот постепенно, шаг за шагом, начали накапливаться взаимные претензии новгородцев, псковичей, ивангородцев и ливонцев (прежде всего ревельцев и нарвитян) относительно всяческих утеснений в торговле, которые претерпевали купцы с обеих сторон. И тут уже не важно, кто начал притеснять купцов первым — русская ли сторона, ливонская ли, важно другое — на русско-ливонском пограничье началась торговая война. Для Москвы она была тем более болезненной, если принять во внимание ее зависимость от поставок из-за рубежа целого ряда товаров, которые можно назвать стратегическими, — прежде всего драгоценных и цветных металлов (которых на Руси не было). Ливонские же города, стремясь сохранить столь выгодное для них положение посредников в торговле России с Западом, и ливонские же ландсгерры (преследуя свой политический интерес)[39] препятствовали вывозу этих товаров в Московию, и под их давлением ливонский ландтаг неоднократно налагал запреты на вывоз серебра, свинца, меди и олова (да и не только этих товаров) в Россию[40]. Стремясь обойти эти препоны, русские купцы ищут обходные пути. Так, например, серьезное недовольство ратманов Дерпта, Ревеля и Нарвы вызвала попытка купцов из Пскова, Ивангорода и Новгорода отказаться от использования традиционных сухопутных торговых маршрутов и перейти к перевозке товаров морем, в том числе и используя зафрахтованные шведские шкуты[41]. Как серьезную угрозу своим торговым интересам ливонские купцы рассматривали попытки третьей стороны вмешаться в процесс товарообмена и тем самым сбить цены. Потому-то с большой тревогой добрые нарвские бюргеры писали летом 1531 г. в Ревель о том, что некий амстердамский «купец» прибыл в Ивангород и, бросив якорь в гавани, разгрузился, имея на борту груз свинца, вина и сельди. И что вызвало особое беспокойство нарвских ратманов, так это то, что голландцы нашли русскую гавань достаточно удобной, посему и намеревались в будущем году явиться сюда в большем, чем ныне, количестве. Примечательно, что у шхипера голландского «купца» был императорский паспорт и разрешение на торговлю с русскими (впрочем, это и неудивительно, ибо император Карл V покровительствовал нидерландцам)[42].

Проблемы, которые испытывали русские купцы в торговле с Западом при ненадежном посредничестве ливонцев, не могли, как уже было отмечено выше, не вызвать беспокойства в Москве. В конце концов, если, предположим, торговля воском или салом, закупки вина и сельдей были делом в большей или меньшей степени новгородцев или псковичей, то этого никак не скажешь о более или менее регулярных поставках драгоценных и цветных металлов из-за рубежа. Нет серебра — невозможно чеканить монету, нет свинца, меди и олова — как можно лить пушки и из чего делать пули для пищалей? А ведь обладание огнестрельным оружием, тяжелым ли, легким ли, давало несомненные преимущества русским перед теми же татарами, да и в войне с Литвой без огнестрельного оружия никак нельзя было обойтись. Стремясь обойти возникавшие время от времени препоны, московские власти не только пытаются урегулировать возникающие споры путем переговоров, но и пытаются наладить альтернативные пути получения нужных стратегических товаров. И вот весной 1536 г. нарвские ратманы пишут в Ревель, что московский великий князь повелел некоему итальянскому градодельцу поставить крепость в самом узком месте Наровы с тем, чтобы взять под контроль вход в реку[43]. Крепость была выстроена[44], и ее неожиданное (хотя так ли уж неожиданно оно было — складывается впечатление, что эта крепость была построена в связи с продлением перемирия между Псковом и Новгородом с одной стороны и Ливонской конфедерацией с другой в рамках предпринятого правительством Елены Глинской плана строительства крепостей и укрепленных городов по всей России. — В. П.) появление вызвало серьезную обес покоенность не только в Ливонии, но и в ганзейских городах, прежде всего в Любеке[45]. И еще один любопытный факт — судя по всему, еще в 90-х гг. XV в. действовал небольшой русский порт в устье Невы (и позднее он еще будет «всплывать» в ходе Ливонской войны)[46].

Дальше — больше. Спустя 10 лет после описанных событий, тогда, когда в Москве вовсю готовились к наступлению на Казань, в русской столице объявился некто Ганс Шлитте, немец из городка Гослар (кстати, Гослар был славен рудниками в горе Раммельсберг, где добывали серебро, свинец, медь и другие металлы) с рекомендательными письмами от прусского герцога Альбрехта (sic!)[47]. О чем вел переговоры вел Шлитте с московскими дьяками и от чьего имени — доподлинно неизвестно[48], но результат их, напротив, известен очень хорошо. Осенью 1547 г. Шлитте уже в Аугсбурге и с легкостью получает аудиенцию у императора Карла V (того самого, который выдал паспорт и соответствующее разрешение на торговлю с русскими амстердамскому шхиперу, прибывшему с грузом в Ивангород в 1531 г.). Очарованный шустрым саксонцем (и, надо полагать, видом верительных грамот от самого московитского государя) и открывающимися перспективами в связи с присоединением московита к антитурецкой коалиции (sic!), император в январе 1548 г. разрешает Шлитте набрать специалистов, в том числе и военных — оружейников, инженеров и пр., а также восстановить торговлю оружием и стратегическими материалами с русскими (кстати, вряд ли было совпадением, что вскоре после отъезда Шлитте Сигизмунд Герберштейн публикует свои «Записки о Московии», мгновенно ставшими бестселлером и главным источником сведений о таинственной и загадочной Московии).

Решение Карла вызвало немалое беспокойство и в Ливонии, и в Польше с Великим княжеством Литовским. Орденский магистр И. фон дер Рекке и король Польши Сигизмунд II чуть ли не единодушно, в одних и тех же выражениях, выступили против такого императорского решения. Магистр, задействовав все свои связи и возможности, приложил немалые усилия, чтобы добиться отмены императорского разрешения, и сумел достичь своей цели[49]. Естественно, что, узнав о действиях магистра, Иван IV был рассержен, и весьма серьезно. Ведь запрет на поставки оружия и стратегических материалов (а тут еще и вести пришли, что нанятые Шлитте специалисты, столь нужные Москве в разгар войны, не могут попасть в Россию, перехватываемые в северогерманских и ливонских городах) фактически означал, что магистр поддержал мятежных (с точки зрения Москвы) казанцев в их войне с русскими! Стоит ли удивляться после этого, что когда в 1550 г. в Псков и Новгород прибыли послы дерптского епископа Й. фон дер Рекке и самого магистра, то Москва, вмешавшись в ход переговоров (традиционно, как уже было отмечено выше, являвшихся прерогативой наместников Пскова и Новгорода Великого), в чрезвычайно резких выражениях («благоверный царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии положил был гнев на честнаго князя Вифленского, и на арцыбископа, и на всю их землю», поскольку последние не только в пограничных и торговых делах допускали «неисправления», но и «людей служилых и всяких мастеров из Литвы и из замория не пропущали») потребовала от ливонских владетелей-ландсгерров «служилых людей и всяких мастеров всяких земель, отколе хто ни поедет, пропущати в благовернаго царя рускаго державу без всякого задержанья…» (кстати, это к вопросу о целях вмешательства Москвы в борьбу за раздел ливонского наследства. — В. П.)[50].

Напуганный магистр кинулся искать помощи и поддержки у Карла, отправив к нему своего посланника Ф. фон дер Брюггена с «суппликацией». В ней он жаловался на угрозы, раздававшиеся из Москвы, и утверждал, что он не может пойти на удовлетворение требований московита, ибо и без того его могущество и сила чрезвычайно велики и таким образом наводят страх на всех граничащих с ним королей и великих князей христианского имени. И если московит захватит Ливонию и закрепится на берегах Балтики, то все другие близлежащие пограничные земли, такие как Литва, Польша, Пруссия и Швеция, также быстро попадут под его власть. И чтобы избежать этого печального развития событий, довольно будет не снабжать московита оружием и всякими военными материалами, поскольку, если он не будет получать военных товаров, у него не будет навыков и опыта их применения[51]. Надо ли говорить о том, что эти действия магистра только подлили масла в огонь тлеющего конфликта?

Во всех этих перипетиях вокруг свобод торговли есть и еще одна деталь, на которую стоит обратить внимание, ибо она, возможно, может пролить дополнительный свет на причины вмешательства Москвы в борьбу за наследство «больного человека» Северо-Восточной Европы. Речь идет о новгородском «следе» во всех этих событиях. Не секрет, что в событиях января 1542 г. в Москве важную, если не решающую, роль сыграли новгородские дети боярские (во всяком случае, их элита, «выборные» дети боярские, способные «конно, людно и оружно» выступить «одвуконь» в поход в «дальноконные» грады). Недовольные тем высоким положением, который занял при дворе князь Иван Бельский (по словам летописца, «его государь князь великии (Иван IV. — В. П.) у себя в приближении держал и в первосоветниках»[52]), братья князья М.И. и И.И. Кубенские и князь Д.Ф. Палецкий «обослались» с князем И.В. Шуйским, стоявшим с полками во Владимире «бережения для от казанских людеи», и договорились с ним о совместных действиях по свержению всесильного «первосоветника»[53]. Шуйский же «в Володимере многих детеи боярских к целованию привел, что им быти в их совете», и на том «совете», помимо «княжат и дворян и детей боярских многих» были «наугородцы Великого Новагорода все городом». Выборные новгородские дети боярские сыграли, судя по всему, заглавную роль в перевороте и «отметились» в свержении Иоасафа, явившись к нему на Троицкое подворье «с неподобными речьми, «с великим срамом понашаста его и едва не убиша»[54]. И это участие новгородцев в этих драматических собы тиях вряд ли можно считать случайным — связи клана Шуйских с Новгородом и Псковом были давними и достаточно прочными, и это могло способствовать тому, что «сила новгородская» вопреки установившемуся еще при Иване III правилу приняла участие в отражении казанской угрозы[55]. И хотя нет прямых доказательств участия новгородских детей боярских в возведении на митрополичью кафедру Макария, однако этого полностью исключить нельзя. Уж кому-кому, но им-то хорошо были известны личные и деловые качества архиепископа, зарекомендовавшего себя на новгородской кафедре с самой лучшей стороны. И, способствуя его возведению на митрополию, новгородские служилые люди могли рассчитывать, что Макарий не позабудет о них и о Новгороде и будет ходатаем за них перед лицом государя.

Но и это еще не все! Несколько лет назад А.И. Филюшкин подметил, что «если положить на карту зоны территориальных споров России и Литвы в конце XV — середине XVI в., то мы видим, как они смещаются вдоль литовско-русской границы с юга на север, от Верховских и Северских земель к Смоленску. Территория, где русские и литовские дворяне еще не делили земли с помощью оружия, по сути оставалась только одна — Полоцкая земля. Именно здесь лежал ареал будущего конфликта вокруг проблемы государственной принадлежности Велижа, Заволочья, Себежа, Великих Лук, Полоцкой земли и пограничных с ней районов». И, продолжая свою мысль далее, историк отмечал, что «с 1542–1543 гг. (что это, случайность, совпадение или нечто другое? — В. П.) литовским дворянами и новгородскими детьми боярскими велись самовольные, не инспирированные верховными властями взаимные захваты полоцких и себежских земель…»[56]. Взаимные пограничные «задоры» чинились не только на полоцком рубеже, но и на русско-ливонской границе[57], и на границе русско-шведской (которые в итоге стали причиной Русско-шведской войны 1555–1557 гг.). И похоже, что одной из главных, если не самой важной, причин этих «задоров» и захватов с русской стороны стал растущий земельный голод, который испытывали в эти десятилетия новгородские служилые люди — их стало больше, а земли — нет, поместья мельчали и дробились, и «подниматься» на государеву службу становилось все труднее и труднее[58]. Игнорировать же проблемы, связанные с имущественным положением «силы новгородской», в Москве не могли — как-никак, но «сила новгородская» составляла по меньшей мере ⅙ всех детей боярских и дворян Русской земли середины XVI в., и пускать дело на самотек могло обойтись достаточно дорого (зачем ходить далеко за примерами — новгородские дети боярские не только поддержали дворцовый переворот 1542 г., но многие из них приняли активное участие в мятеже удельного князя Андрея Старицкого, брата Василия III, против Елены Глинской пятью годами ранее)[59]. И экспансия на западном направлении могла дать «силе новгородской» столь желаемые ею и добычу, и земли под поместную раздачу. А тот факт, что Макарий, бывший в свое время новгородским архиепископом, теперь стал митрополитом всея Руси, а князья Шуйские сохранили свое влияние при дворе[60], только играл на руку новгородцам — у них была своя, и весьма влиятельная, «партия» при дворе Ивана IV! Но, говоря о новгородских детях боярских, мы не должны забывать и о новгородском купечестве и церкви. Несмотря на все политические перемены, связанные с изменением статуса Новгорода в конце XV в., город по-прежнему оставался важнейшим торговым центром Русского государства, наряду со Псковом монопольно владея правом торговли с Западом — через Ливонию и Ганзу. Новгородские «гости» играли и важную роль в управлении Новгородом и его землями (так, выходец из богатой купеческой семьи Сырковых, бывших московских сведенцев Ивана III, Ф. Сырков, в 50–60-х гг. был, по словам немецкого авантюриста А. Шлихтинга, «главным новгородским секретарем», то есть фактически возглавлял новгородскую администрацию — наместники приходили и уходили, а такие люди, как Сырков и его подчиненные подьячие, оставались). Добавим к этому еще и активное участие во внешней торговле Новгорода с Западом дома святой Софии (новгородской архиепископии — тот же Макарий самолично общался с иностранными купцами, например, с крупными оптовыми торговцами из Ревеля О. Элерсом и Г. Болеманом[61]). И с учетом всего этого можно говорить о том, что и в самом Новгороде, и в Москве имелась достаточно влиятельная (если не сказать больше) группировка (причем группировку эту составляли самые разные социальные слои новгородского общества), заинтересованная в том, чтобы Русское государство вело на северо-западном направлении более активную политику. И отмеченный нами рост напряженности в отношениях Новгорода и Пскова с Ливонской конфедерацией, связанный с торговой войной, не мог не внести свою лепту, и немалую, в подготовку Ливонской войны. Другое дело, что до поры до времени Иван Грозный и его ближайшее окружение, увлеченные своего рода «крестовым походом» против агарян — казанцев, а потом и крымцев, не обращали должного внимания на ливонские дела, но только до поры до времени!

Медленный ход событий вокруг Ливонии в начале 50-х гг. XVI в. начал постепенно ускоряться и в конечном итоге привел к сходу лавины, которая погребла под собой Ливонскую конфедерацию и повлекла самые серьезные перемены в политическом ландшафте Восточной Европы. Как уже было отмечено выше, ситуация к середине XVI столетия в регионе сложилась таким образом, что любая попытка изменить сложившийся к этому времени баланс сил вызвала бы обрушение ставшей неустойчивой политической конструкции. Но и пускать на самотек события означало, что тот из участников будущего конфликта, кто окажется чрезмерно осторожным и нерешительным, рисковал остаться ни с чем, опоздав к разделу наследства. Вопрос был только в том, кто и когда сделает первый шаг. Традиционно считается, что таким «пионером» стал Иван Грозный, отправивший зимой 1558 г. свои рати разорять Восточную Ливонию.

Осмелимся, однако, предположить, что Москва была менее других заинтересована в том, чтобы первой начать делить ливонское наследство. Анализируя русскую политику относительно Ливонии со времен Ивана III, поневоле приходишь к выводу, что для Москвы Ливония, слабая и раздробленная, неспособная сплотиться внутри и выступить как единая сила, была нужна в роли буфера и своего рода канала, посредством которого русские могли бы осуществлять политические и экономические связи с Западом — в особенности если Ливония занимала бы по отношению к России если не дружественную, то хотя бы благожелательную позицию, гарантируя московским купцам и дипломатам «путь чист» в обе стороны и бесперебойное поступление в «варварскую» Московию стратегически важных товаров и сырья. Одним словом, для Москвы иметь у себя под боком слабую, разрываемую внутренними противоречиями, но формально независимую Ливонию было не в пример выгоднее. И еще раз подчеркнем, что во 2-й половине 50-х гг. XVI в. основной внешнеполитический интерес Москвы лежал в ином направлении, в южном и юго-восточном, и лишняя война Ивану IV была не нужна (если для реализации своего крымского замысла царь был готов замириться с Литвой — старым стратегическим противником, то что тогда говорить о какой-то там Ливонии?).

Свой интерес, и немалый, был у шведского короля Густава I Васы, остро нуждавшегося в деньгах и людях для очередного раунда противостояния с датчанами (а в том, что он состоится, Густав не сомневался). Две идеи прочно засели в сознании шведского короля — одна из них заключалась в установлении блокады Русского государства, а вторая — в замыкании торговли с Россией на Швеции. И чтобы достичь этих целей, контроль за выходом из Финского залива для Стокгольма представлялся весьма желательным. Но, потерпев неудачу в попытке сколотить антирусскую коалицию, а затем столь же неудачно повоевав с Иваном Грозным, Густав на время отказался от своих планов.

Не был заинтересован в нарушении status quo и престарелый король Дании Кристиан III, чего не скажешь о короле Польши и великом князе Литовском Сигизмунде II Августе. Интерес Ягеллонов к ливонскому вопросу имел давнюю предысторию. Еще в 1526 г. герцог Прусский Альбрехт Гогенцоллерн, только что «приватизировавший» владения Тевтонского ордена в Пруссии и принесший вассальную присягу польскому королю, предложил своему сеньору, великому князю Литовскому и королю Польскому Сигизмунду I (отцу Сигизмунда II) поделить Ливонию между Москвой и Краковом[62]. Как отмечал белорусский исследователь О. Дзярнович, в последующую четверть века Альбрехт постоянно поднимал этот вопрос в переписке с Ягеллонами — и с отцом, и с сыном[63]. Характеризуя личность последнего, русский историк Г.В. Форстен писал, что «при всей своей женственности, при свойственной ему лени и умственной неповоротливости он нередко был способен на весьма удачную дипломатическую уловку, составлял любопытные проекты, проявлял и лукавство, и жестокость…»[64]. Идея Альбрехта пришлась ему по душе, и осенью 1552 г. Сигизмунд II и Альбрехт тайно встретились сперва в Крупишках, а затем в Брайтенштайне и обсудили перспективы «инкорпорации» Ливонии в состав Короны. Рассуждая о московской угрозе захвата Ливонии, они договорились, что герцог разработает план этой самой «инкорпорации» по образцу и подобию аналогичного прусского акта 1525 г.[65]. Отметим, что московит, коим пугали друг друга конфиденты, в это время все еще осаждал Казань, отразив перед этим вторжение крымского хана Девлет-Гирея, и, вынашивая идею «интеграции» Астраханского ханства, договаривался об этом с ногаями. Зададимся вопросом — до Ливонии ли было Ивану в это время? И не стремился ли Сигизмунд использовать занятость своего заклятого московского друга татарскими делами для того, чтобы по-быстрому провернуть ливонское дело?

Однако вернемся к Ливонии и Сигизмунду с Альбрехтом. Прусский герцог, сообразив, что король вынашивает планы, не совсем совпадающие с его намерениями, не слишком торопился с реализацией достигнутого осенью 1552 г. соглашения, но в конце концов в 1555 г. предложил Сигизмунду великолепную, как ему казалось, идею. Суть ее заключалась в том, что вакантное место коадъютора при родственнике Альбрехта рижском архиепископе Вильгельме должен был занять «многообещающий юноша» Кристоф Мекленбургский. Его назначение неизбежно должно было вызвать противоречия между орденом (который возглавлял престарелый магистр Г. фон Гален) и рижским архиепископом, и вот тогда Сигизмунд должен был вмешаться в конфликт, защитив интересы рижского своего родственника.

Королю после некоторых колебаний этот план понравился, тем более что идея назначения Кристофа уже была неплохо проработана королевскими и герцогскими дипломатами при европейских дворах. Москва же, как полагали в Кенигсберге и Кракове, не станет вмешиваться в ливонские разборки, занятая разрешением «татарского» вопроса и войной с Густавом Васой (и не ошиблись в этом). Воодушевленный королевской поддержкой, в конце 1555 г.

Альбрехт начал действовать. В январе 1556 г. рижский капитул избрал Кристофа коадъютором. Гален отказался признать этот выбор и содействовал тому, чтобы его заместителем-коадъютором был избран В. фон Фюрстенберг, враг рижского архиепископа и противник сближения с Польшей. В результате летом того же года в Ливонии вспыхнула война, в которой Вильгельм и Кристоф потерпели поражение. Сигизмунд, как и ожидалось, получил повод вмешаться и летом следующего года придвинул свои войска к границам Ливонии со своей стороны, а Альбрехт — со своей. Фюрстенберг, наследовавший умершему к тому времени Галену, был вынужден пойти на заключение соглашения с Сигизмундом в городке Позволь[66].

Среди статей Позвольского договора была и та, что в особенности задевала интересы Москвы, — согласие ордена на союз с Польшей, нацеленный против Русского государства[67]. И здесь уже не так уж и важно, полагали ли в Москве факт заключения этого договора тем самым casus belli, что открыл путь к войне, или нет. Позвольские соглашения и открытое вмешательство Польши и Литвы в ливонские дела наложились на возникшие к этому времени осложнения в отношениях между Иваном IV и ливонцами.

Для Москвы точкой отсчета можно считать уже упоминавшиеся выше переговоры 1550 г. вокруг условий продления перемирия между Новгородом и Псковом с одной стороны и Ливонской конфедерацией с другой. Обративший свой гнев на ливонцев Иван IV не велел своим псковским и новгородским наместникам, посредством которых он общался с ливонцами, «дати перемирья» последним. Поспешно прибывшее посольство получило от Ивана годовую отсрочку на «исправленье», но ни в 1551 г., ни в последующие годы «исправленья» не последовало. Москва же, занятая казанской проблемой, не настаивала на своем требовании и вспомнила об этом лишь в 1554 г., когда начались переговоры о возобновлении русско-ливонского перемирия.

На этих переговорах Москва четко озвучила три основных требования, которые должны были удовлетворить ливонцы. Первое — русские обвиняли ливонских ландсгерров в том, что они «из заморья людей служилых и всяких мастеров» не пропускали во владения Ивана IV[68]. Второе было четко зафиксировано в обоих, новгородском и псковском, договорах соответственно с магистром и дерптским епископом. В соглашениях был ясно и недвусмысленно прописан перечень товаров, которые имели первостепенную важность для московитов и пропуск которых в Московию имел бы особое значение (хотя бы потому, что этих товаров в ней самой или не было вовсе, или производилось мало и невысокого качества). Так, в псковском договоре было прописано условие предоставить купцам и гостям «горою и водою путь чист», «приехати и отъехати безо всякие зацепки, и у заморцов золото и серебро, и медь, и олово, и свинец, и сукна, и иные тавары, опричь одных пансырей (выделено нами. — В. П.)…»[69]. Таким образом, выходит, что «пансыри» для Ивана были менее важны, нежели сукно и цветные металлы! И еще любопытно, что список стратегических товаров, которые нежелательно пропускать в Московию, из «суппликации» фон дер Рекке[70], чуть ли не дословно совпадает со списком Ивана Грозного!

И наконец, требование третье, которое и сыграет спустя четыре года роковую роль. Москва затребовала от дерптского епископа так называемую «юрьевскую дань». Происхождение этой дани и по сей день остается предметом научных дискуссий[71], но на переговорах 1554 г. неожиданно для ливонцев выяснилось, что московиты считают ее выплату давней обязанностью «вифлянских немцев». Более того, окольничий А. Адашев и дьяк Посольского приказа И. Висковатый, представлявшие интересы русского царя на переговорах, не только затребовали выплаты дани, но и заявили о необходимости выплатить недоимки, накопившиеся за минувшие десятилетия. Когда ливонские послы услышали об этом, у них, по словам ливонского же хрониста Ф. Ниенштедта (который, кстати, участвовал в подготовке поездки этого посольства в Москву), «чуть глаза изо лба не выскочили и они решительно не знали, как тут быть: условливаться и сговариваться о дани они не имели никакого наказа и не смели также просить о сбавке»[72]. Да и как тут просить о сбавке, не говоря уже об отказе платить вовсе, если Адашев и Висковатый более чем прозрачно намекнули, что, ежели договориться о выплатах не получится, их государь сам придет и возьмет то, что причитается ему по праву и «по старине».

Деваться было некуда, и послам пришлось согласиться с требованием настырных московитских дипломатов, хорошо подготовившихся к переговорам (в отличие от ливонцев). В текст договоров, заключенных между ливонцами и наместниками Новгорода и Пскова, были внесены ставшие затем роковыми положения об обязательствах Ливонии выплачивать Ивану IV «дань свою Юрьевскую, и старые залоги со всее Юрьевские (Дерптское епископство. — В. П.) со всякие головы по гривне по немецкой», и, собрав требуемую дань «как изстари бывало», прислать по истечении трехлетнего срока[73].

В тексте договоров, подписанных в июне 1554 г., были и другие статьи, касавшиеся и свободы торговли, и обязательства ливонских ландсгерров «не приставати никакими делы» к Польше или Великому княжеству Литовскому. Но именно вопрос о «юрьевской» дани стал тем камнем преткновения, из-за которого в конечном итоге все и началось. Три года, отведенные Адашевым и Висковатым для «исправленья» ливонцев, истекли в 1557 г., и под конец года в Москву прибыло новое ливонское посольство, желавшее продлить перемирие на очередной срок.

Эти переговоры проходили в весьма напряженной обстановке. Накануне прибытия ливонской делегации в Москве решили, чтобы партнеры по переговорам были более сговорчивыми, провести внушительную военную демонстрацию на границах Ливонской конфедерации. Заодно была заготовлена и «разметная» грамота, в которой, среди прочих причин, вызвавших войну, снова звучал мотив «неисправленья» «германов» в торговых вопросах и вопросах свободного пропуска в Московию военных и мастеровых людей. Кстати, о мастерах — любопытное указание содержится в наказе Ивана новгородским дьякам, датированном февралем 1556 г., то есть временем Русско-шведской войны, — какие специалисты требовались в первую очередь. Царь требовал от дьяков, чтобы те сыскивали у детей боярских, возвращающихся с фронта, «немецких полоняников», которые «умеют делати руду серебряную, и серебряное дело, и золотное, и медяное, и оловянное и всякое», велев тем детям боярским ехать с этими полоняниками на Москву, где их, детей боярских, за таких специалистов, если они «годны будут к нашему делу», пожалуют «нашим государским жалованьем»[74].

В ходе самих переговоров Иван демонстративно поигрывал «мышцей бранной» и, надо полагать, вряд ли случайно некий англичанин оказался на ежегодном смотре московской артиллерии и стрельцов. Правда, ливонские послы на самом смотре не присутствовали, но были осведомлены о нем. Как писал член посольства Т. Хернер, расставшись с Адашевым и Висковатым, он и другие члены посольства, возвращаясь на выделенное им московское подворье, обратили внимание, что «перед царским дворцом сидело на конях множество военачальников Г. Вел. Князя. Вслед за нами отправился в поле на коне Вел. Князь, сопровождаемый огромной толпой стрельцов; наш же пристав не позволил нам смотреть на Вел. Князя и его толпу, но понуждал (нас) ехать прямо на подворье. После сего через час времени Вел. Князь приказал открыть пальбу из больших и малых орудий, которая продолжалась целый день»[75].

Гром пушек, которому незадачливые ливонские послы внимали на протяжении целого дня, вкупе с известиями о том, что на границе Ливонии собралось огромное московское войско (по словам Висковатого — ни много ни мало, а целых 200 тыс.[76]), был более чем недвусмысленным намеком о тех печальных перспективах, которые ожидали в очень скором будущем скупых ливонцев, отказывавшихся платить по предъявленному счету. А платить по предъявленному счету ливонцы не собирались, мотивируя это тем, что они интерпретировали данные предыдущими послами обязательства как необходимость не заплатить требуемую сумму, а произвести розыск относительно этой дани и ее происхождения. Узнав о том, что «бездельные» ливонские послы денег так и не привезли, а собираются лишь торговаться о размерах выплат, Иван, по словам имперского дипломата И. Гофмана, «разгневался на них и в великой ярости стал рвать на себе одежду и сказал обоим посольствам (орденскому и дерптскому. — В. П.), не считают ли они его за дурака…»[77].

Предугадать последующие шаги русского царя было нетрудно. Ливонские послы, пытаясь избежать срыва переговоров со всеми вытекающими отсюда последствиями, согласились, чтобы «купцы государя великого князя получали разрешение доставлять в Ливонию любые товары без исключения — воск, сало и т. д. — и покупать панцири, а также торговать с иноземцами по старине (то есть послы, пытаясь снять угрозу войны, пошли на то, чтобы согласиться с идеей свободной торговли оружием, чего прежде Иван от них, в общем, и не требовал. — В. П.)…»[78]. Но этой уступки было уже недостаточно. Адашев и Висковатый, снова, как и три года назад, представлявшие интересы русского царя, в категорической форме настаивали на выполнении условий соглашения 1554 г. И когда стало ясно, что ни «маистр», ни «бискупы», ни прочие «люди Ливонские земли» «исправляться» вовсе не собираются (и тут снова всплывает тема Позвольских соглашений! На наш взгляд, требование Ивана возместить ему финансовый ущерб, понесенный из-за необходимости снарядить рать против непонятливых «германов», косвенно свидетельствует в пользу того, что и о Позволе он слышал, и имел представление о деталях переговоров, которые там велись!), то в Москве решили показать, что царская угроза вовсе не была пустым звуком. Не хотят ливонцы платить по-хорошему, будут платить по-плохому. Предусмотрительно собранная поздней осенью 1557 г. на русско-ливонском рубеже русская рать очень скоро отправилась принуждать непонятливых немцев к миру.

Невыплата обещанной дани стала тем поводом, воспользовавшись которым Иван Грозный отдал в январе 1558 г. приказ своим ратям перейти русско-ливонскую границу. И тут уже не важно, какие цели преследовал царь, выдвигая такое требование и настаивая на его безусловном выполнении. Хотел ли он пополнить за счет ливонцев свою изрядно опустевшую в результате непрекращавшейся уже на протяжении более чем десяти лет «татарщины» казну и удоволить своих стратилатов, поиздержавшихся в ходе этой затянувшейся войны? Или же Иван вынашивал план включения Ливонии в сферу своего влияния с тем, чтобы затем эксплуатировать ее посредством выкачивания дани и использования ее торговой инфраструктуры? Увы, сохранившиеся материалы московского Посольского приказа не позволяют дать однозначный ответ на эти и другие вопросы о действительных целях Ивана Грозного в ливонском вопросе. Одно ясно точно — русский царь на первых порах (во всяком случае, до весны 1558 г. совершенно определенным образом) вовсе не собирался воевать с ливонцами всерьез и надолго и уж тем более прибирать к своим рукам немалый кусок ливонской земли — у него и без того хватало забот. Все это будет потом, а пока — пока Ливонская война началась.

Сбор рати «на маистра Ливонского и на всю землю Ливонскую», как уже было отмечено выше, начался еще поздней осенью 1557 г., когда Иван Грозный отправил в Новгород воевод во главе с князем М.В. Глинским и Д.Р. Юрьевым, «людей с воеводами со всеми ноугороцкими и псковскими всеми и из московских городов выбором многих», а также бывшего казанского царя Шигалея и двух «царевичей» Кайбулу и Тохтамыша крымского с татарами, черемисой и даже «черкасских князей Ивана Маашика з братиею» — воистину нашествие «двунадесят язык»![79] Надо полагать, отправляя все это разномастное воинство в набег, Иван намеревался, помимо всего прочего, продемонстрировать ливонцам (и не только им) еще и свою мощь и величие.

Интересно сравнить то, как описывали эту рать сами ливонцы, с теми сведениями, что сохранились в русских документах. Сведения, которые содержатся в ливонских и иных хрониках (например, И. Реннер писал о почти 65 тыс. московитов, вторгшихся в Ливонию[80]), брать в расчет не стоит, поскольку они носят явно пропагандистский характер, чего не скажешь о данных, фигурирующих в переписке орденских должностных лиц. Согласно донесениям с мест и показаниям пленных они оценивали численность царского войска примерно в 21 (или 33) тыс. людей, в том числе 1 тыс. schutzen (стрельцов), большей частью на конях. Тяжелой артиллерии у русских не было, лишь 3 дюжины «telhakenn» или «röre» (гаковниц, легких орудий, фальконетов?), вооружение конных воинов составляли копья, луки и сабли, а в качестве защиты многие имели кольчуги[81].

Согласно же русским разрядам, войско, собравшееся в поход против ливонцев из Пскова, состояло из пяти полков (Большого, Передового, Правой и Левой рук и Сторожевого) под началом 10 воевод, под которыми «ходили» 38 сотенных голов (соответственно 13, 8, 7 и по 5), а также упоминавшихся выше татар, черемис и «пятигорских черкас». В войско были включены по меньшей мере два стрелецких прибора — Тимофея Тетерина и Григория Кафтырева[82]. Эти сведения, при сравнении их с данными Полоцкого разряда 1562/1563 гг., позволяют примерно представить, какой была численность царской рати. Так, в том же Полоцком походе участвовало почти 400 выборных дворян и около 3,3 тыс. новгородских и псковских детей боярских и «земцев»[83], что практически один в один совпадает с числом «сотенных» голов в рати М.В. Глинского и Д.Р. Юрьева! И если считать, что каждый из них привел в среднем одного послужильца и одного кошевого, то только «русский» компонент конной рати составлял порядка 7–7,5 тыс. бойцов и до 3,5–4 тыс. обозников-кошевых. Кстати, выборные дети боярские могли выставить и больше — достаточно посмотреть результаты смотра 1556/1557 г., зафиксированные в так называемой «Боярской книге». К примеру, Русин Данилов сын Игнатьев был «в Неметцком походе 64 (т. е. в 1556 г. против шведов. — В. П.) сам в доспесе; людей его 4, в них в доспесе, в тегиляе», Степан Федоров сын Нагаев «в Неметцком походе людей его 4 (ч), в них 1 в доспесе, а 3 в тегиляех», Ждан Андреев сын Вешняков — «в Неметцком походе людей его 7, в них 5 в доспесех, 2 в тегиляех», Федор Левонтьев сын Соловцов — «в Неметцком походе людей его 4, в них 3 в доспесех, а (1) в тегиляе; да с Федором же 2 сына его — Иванко в доспесе да Данилко в тегиляе»[84].

К московским, новгородским и псковским детям боярским и дворянам необходимо добавить 3 тыс. татар (под Полоцком около 4 тыс. чел.), и это число, названное русским пленным, отнюдь не представляется преувеличенным. Остались еще 1 тыс. стрельцов (2 названных выше прибора) и, возможно, некоторое количество казаков. В итоге мы выходим на примерную численность русской рати в 12–14 тыс. «сабель» и «пищалей» и еще около 4–5 тыс. в обозе — в сумме до 18 или около того тысяч людей во всем царском войске. Одним словом, если ливонцы и преувеличили численность московского войска, то ненамного[85].

Задача, которая была поставлена царем перед воеводами, посланными наказать ливонцев за их «неисправленье» (согласно показаниям пленных), была проста — «brennen, morden, rauben» (попросту говоря, жечь, убивать, грабить). Об этом же пишет, к примеру, и Б. Рюссов, автор «Ливонской хроники»: «Московит (т. е. Иван Грозный. — В. П.) начал эту войну не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев; он хотел только доказать им, что он не шутит, и хотел заставить их сдержать обещание, и запретил также своему военному начальнику осаждать какую-либо крепость». Да и князь А.М. Курбский также прямо указывал на то, что он и его воины получили приказ «не градов и мест добывати, но землю их (ливонцев. — В. П.) воевати»[86]. И если к этому добавить сведения о составе и структуре московской рати, то на фоне всего этого несколько странно звучит мнение, высказанное А.И. Хорошкевич, которая писала, что, «задуманный с огромным размахом, поход разбился о подводные камни внутриполитических разногласий, которые сопровождали Ливонскую войну на протяжении почти всего ее хода»[87]. Нет, речь шла именно о «продолжении политики иными средствами», о, говоря словами Б.Н. Флори, «военной демонстрации», «которая должна была принудить Орден отказаться от своей политики саботажа»[88].

Отпуская свою рать «в зажитье» в богатые ливонские земли, царь рассчитывал одним выстрелом убить двух зайцев — дать своим небогатым и свирепым детям боярским, и тем более новым подданным, татарам, прекрасную возможность разжиться «животами» и пленниками, а непонятливым ливонцам наглядно продемонстрировать, что худой мир лучше доброй ссоры и что лучше заплатить требуемую с них сумму, чем терпеть разорение и опустошение. А в том, что царские ратники отнюдь не намерены церемониться с государевыми ворогами, могли убедиться псковичи еще в конце 1557 г., когда поход еще только-только начинался. Как писал псковский летописец, «князь Михайло (Глинский. — В. П.) людьми своими, едоучи дорогою, сильно грабил своих, и на рубежи люди его деревни Псковъские земли грабили и животы секли, да и дворы жгли христианьския»[89]. И если уж на своей земле царские «воинники» вели себя как во вражеской, то как бы они действовали «за рубежом», когда их никто и ничто не сдерживало? Справедливости ради отметим, что поведение немецких ландскнехтов в той же Ливонии было примерно таким же, как детей боярских и уж тем более татар на Псковщине[90].

Но вернемся же обратно к описанию зимнего 1558 г. похода русских войск в Ливонию. Русско-татарский огненный смерч пронесся преимущественно по землям Дерптского епископства, краем задев владения собственно ордена и рижского архиепископа, и носил, по словам И.А. Филюшкина, «специфический характер», поскольку воины Ивана Грозного «не брали городов и замков (да и сложно было это сделать, не имея «grosen geschutze», тяжелой артиллерии. — В. П.), но картинно осаждали их, жгли и грабили посады, разоряя округу». За время 2-недельного рейда, по словам историка, было сожжено и разграблено около 4 тыс. дворов, сел и мыз[91]. Ливонские власти не смогли противопоставить русским ничего равнозначного — конфедерация, несмотря на очевидную угрозу войны, не сумела быстро отмобилизовать более или менее равнозначные русским силы. Согласно тому же Реннеру, счет пеших и конных воинов в гарнизонах ливонских городов и замков шел на десятки, в лучшем случае (как в Дерпте) на сотни бойцов[92]. Естественно, что при таком соотношении сил вступать в «прямое дело» с бесчинствующим московитами было бессмысленно, и не случайно тот же Курбский писал (а в походе он был первым воеводой Сторожевого полка), что за все время, пока они «воевали» «землю Ифлянскую», неприятель «нигде-же опрошася нам битвою»[93]. В лучшем случае небольшие ливонские отряды, осмеливавшиеся покинуть свои замки и города, побивали отдельные мелкие русские и татарские «загоны», брали немногих пленных и поспешно укрывались обратно за стенами и башнями, не решаясь вступать в бой с главными силами московской рати. Там же, где они пытались сделать это, их ожидал сокрушительный разгром, как это было под Дерптом или 4 февраля под городком Фалькенау (русские называли его Муков)[94].

Но это все было потом, а пока, перейдя в четырех местах русско-ливонскую границу под Псковом 22 января 1558 г.[95], царское воинство разделилось. Главные силы во главе с князем Глинским и «царем» Шах-Али двинулись на Дерпт-Юрьев на северо-запад, обходя Чудское озеро, а часть сил была отряжена на запад и юго-запад. Этой «лехкой» ратью командовали князья В.И. Барбашин и Ю.П. Репнин, а также Д.Ф. Адашев. Помимо татар, «черкас пятигорских» и некоторого числа русских детей боярских, в нее вошли также стрельцы стрелецкого головы Т. Тетерина и казаки, которые, надо полагать, должны были поддерживать огнем действия легкой иррегулярной конницы на тот случай, если неприятель попытается контратаковать.

Действия этой рати, надо сказать, были весьма успешны. Подвергнув опустошению владения ордена и рижского архиепископа, они приковали к себе внимание магистра и архиепископа и не позволили им оказать помощь епископу Дерпта, на земли которого обрушился главный удар. Летописец, опираясь на воеводские «отписки», потом писал, что «князь Василеи и князь Юрьи и Данило воевали десять ден», и «у Нового городка (Нейгаузен. — В. П.) и у Керекепи (Кирумпэ. — В. П.) и у городка Ялыста (Мариенбург, под которым русские объявились 23 января[96]. — В. П.) да у городка у Курслова (Зоммерпален. — В. П.) да у Бабия городка (Улцен. — В. П.) посады пожгли и людеи побили многих и полону бесчислено множество поимали». За 10 дней «лехкая» рать Барбашина, Репнина и Адашева опустошила местность «подле Литовскои рубеж, вдоль на полтораста верст, а поперег на сто верст» — можно только удивляться той скорости, с которой действовали русские и татары![97]

Завершив свою опустошительную работу в этом районе, русско-татарская рать повернула к северу, на соединение с главными силами под Дерптом, и «сошлися с царем и с воеводами под Юрьевом дал бог здорово». Суровая зима для них — по словам псковского книжника, «зима была тогды гола без снегоу с Рожества христова, и ход был конем ноужно грудовато»[98] — вовсе не была помехой. Собравшись воедино под Юрьевом-Дерптом, русские полки в течение трех дней беспощадно опустошали его окрестности, после чего переправились через Эмбах и двинулись дальше к северу, «направо к морю». Держа главные силы в кулаке на случай появления крупных сил неприятеля, Глинский, Юрьев и Шах-Али медленно катились огненным валом в северном направлении. Как писал летописец, воеводы «воину послали по Ризской дороге и по Колыванской и воевали до Риги за пятьдесят верст, а до Колывани за тридцать» (11 января русские отряды добрались до Везенберга. — В. П.)[99]. Рассылаемые же воеводами во все стороны мобильные отряды делали то, что им было приказано, — brennen, morden, rauben und todschlagenn. Примером действий одного из таких отрядов может служить экспедиция под Лаис. Получив от пленников известия о том, что под ним «большая збеж», воеводы «под Лаюс город посылали голов стрелецких Тимофея Тетерина да Григория Кафтырева, а с ними их сотцкие с стрельцы, да голов с детми боярскими Михаила Чеглокова да Семенку Вешнякова да Федора Ускова и Татар и Черкас и Мордву». Из этого перечня видно, что под Лаис отправился примерно 4-тыс. русский отряд (около 1 тыс. стрельцов, 500–600 русских детей боярских и до 3 тыс. татар, мордвы и «пятигорских черкас»). Стрельцы Тетерина и Кафтырева были, надо полагать, посажены на конь, чтобы не отставать от легкой русско-татарской конницы, и шли, как это было во время той же 3-й Казани, в авангарде «лехкой» рати с тем, чтобы поддержать огнем конницу, если вдруг она наткнется на противодействие ливонцев. Однако и на этот раз противник не рискнул вступить в «прямое дело». 5 февраля 1558 г. «головы под город пришли, — писал летописец, — а посад пожгли и побили многих людеи, убили болши трех тысяч, а поимали множество полону и жеребцов и всякие рухледи»[100]. Можно только представлять, какая трагедия, разыгравшаяся под стенами Лаиса, скрывается за этими сухими летописными строками, явно заимствованными из официального воеводского отчета о проделанной работе! Война в те времена — дело чрезвычайно жестокое и беспощадное, и по отношению к мирному населению — совсем не рыцарское.

В середине февраля 1558 г. русское войско пересекло границу южнее Нарвы, переправившись через Нарову по Козьему броду «выше города Ругодива», «и люди царя и государя дал бог все с воеводами вышли здорова, — писал летописец, — а государевых людеи убили под Курсловом в воротех Ивана Ивановича Клепика Шеина да в загонех и ыных местех пяти сынов боярских да стрелцов десять человек да трех татаринов да боярских человек с пятнадцать, а иные люди дал бог здорово». С вестью-сеунчом об успешном окончании похода в Москву поспешили гонцы: от больших воевод и от «царя» — два татарина, «князь Канбаров Мангит да Семев-мурза Кият», а от Глинского и Юрьева — князь В.И. Барбашин и стрелецкий голова Т. Тетерин. 20 февраля гонцы были приняты царем, и он конечно же не оставил прибывших без награды. Набег закончился, как казалось на первый взгляд, полным успехом — «неразумные» ливонцы, осознавая свою неспособность противиться требованиям московита силой, решились заплатить требуемую с них дань[101].

Теперь оставалось ждать — как скоро из Ливонии прибудет посольство бить челом об «отдании вины». А в том, что это непременно случится, в Москве не сомневались — демонстрация того, что случится, если требования Ивана Грозного не будут приняты, была более чем убедительна.

Так и случилось — уже 1 марта Фюрстенберг отписал Шигалею, чтобы тот «царю и государю печаловал, чтобы пожаловал, опасную грамоту дал и велел послом к собе бытии бити челом за свои вины и дань привести»[102]. Естественно, что Иван Грозный, довольный реакцией магистра на совершенное ратью Глинского и Шигалея «вразумление», дал грамоту и свое согласие. 13 марта в Вольмаре открылся ливонский ландтаг. Главный вопрос, который обсуждали съехавшиеся на него депутаты от ордена и ливонских городов, заключался в том, что делать в сложившейся ситуации. Фюрстенберг ратовал за войну с московитами, доказывая собравшимся, что, только успешно отразив вторжение русских, можно рассчитывать на удовлетворительные условия мира с Москвой. Однако рижские, дерптские и ревельские депутаты ландтага не разделяли воинственных настроений магистра. По их мнению, война, исход которой вовсе не определен (дерптцы указывали на пример Густава Васы, который был разбит русскими, хотя он, несомненно, был сильнее, чем вся Ливонская конфедерация), обойдется Ливонии слишком дорого. Потому, полагали добропорядочные бюргеры, лучше откупиться от Москвы, заплатив требуемую Иваном сумму (поторговавшись для приличия относительно ее размера — а вдруг удастся снизить размеры выплат?). В конце концов собравшиеся порешили на том, что московиту нужно заплатить 60 тыс. талеров и отправить новое посольство. Надо полагать, что процесс принятия ландтагом решения был серьезно ускорен новым вторжением русских войск «с Ызборьска… да с Вышегорода… да с Красного городка» под началом князя Г.И. Темкина-Ростовского со товарищи и примерно с 600 или несколько больше всадниками. 19 марта царские воеводы перешли границу и в течение четырех дней опустошали владения ордена и рижского архиепископа, разгромив попутно небольшой орденский отряд.

Пока на ландтаге добрые немцы судили и рядили, что им ответить на требования московита, пока собирали по разнарядке деньги на выплату пресловутой «юрьевской дани», пока снаряжали в путь-дорогу посольство, события развивались своим чередом, и совсем не так, как рассчитывали ливонские ландсгерры и бюргеры. Когда посольство прибыло в Москву, было уже слишком поздно — ситуация коренным образом переменилась, и от имени царя послам было заявлено, что-де «верити у них нечему: на чом правду дают, в том в всем лжут», почему ежели «похочет маистр, и он бы был сам, да и бискуп, сами за свои вины били челом и дань положили на всю свою землю…»[103].

Что же произошло, почему Иван отказался вести переговоры с ливонскими послами дальше и почему Б. Рюссов восклицал потом, что-де «тогда ливонцы начали жалеть, что так долго промедлили с деньгами. Но тогда уже нечего было делать»? А поворот этот был связан с событиями, разыгравшимися весной 1558 г. вокруг Нарвы — орденского города и замка на берегу Наровы, напротив возведенной Иваном III крепости Ивангорода.

Заложенный датчанами в XIII в. и проданный ими спустя сто лет ордену, город и замок Нарва была его форпостом на границе сперва с Новгородской землей, а потом и с Русским государством. Его пограничное положение диктовало и особое отношение к Нарве с обеих сторон — как-никак, но город являлся своеобразными воротами, обладание которыми открывало дорогу на Ревель и на Дерпт, не считая того, что хозяин Нарвы контролировал и водный маршрут по реке Нарове, недалеко от места впадения которой в Финский залив и находился сам город.

Пограничное положение Нарвы обуславливало и ее уязвимость — от русской крепости Ивангород ее отделяло всего лишь несколько сот метров, а броды на Нарове выше по течению от города позволяли русским легко форсировать реку и, переправившись на ее западный берег, атаковать нарвские земли. Поэтому вполне естественно, что кризис в отношениях между Ливонской конфедерацией и Москвой, четко обозначившийся к концу 1557 г., не мог не отразиться и на ситуации, складывавшейся вокруг Нарвы. Недружелюбная политика властей конфедерации по отношению к Москве, серьезно задевавшая ее, Москвы, торговые и иные интересы в регионе, сперва привела к тому, что Иван IV и Боярская дума в апреле 1557 г. приняли решение «на Нерове, ниже Иваня города на устье на морском город поставити для корабленого пристанища», одновременно приказав, чтобы «в Новегороде, и во Пскове и на Иване городе, чтобы нихто в Немцы не ездил ни с каким товаром»[104]. Разрядная книга уточнила потом эти сведения — город и пристань ставились в десяти верстах от Ивангорода «на море для бусного приходу заморских людей»[105]. В июле того же года работы были завершены. Опыт быстрого возведения крепостей у русских был накоплен к тому времени немалый[106], да и руководил постройкой новой государевой крепости и «пристанища корабленого» дьяк Иван Выродков — тот самый, который несколькими годами ранее возводил Свияжск на ближних подступах к Казани.

За этим шагом последовал следующий. Решив наказать ливонцев за их «неисправленье» и отказ выплачивать пресловутую «юрьевскую дань», Иван IV в начале 1558 г. не только направил рать под началом бывшего казанского «царя» Шах-Али (Шигалея), князя М.В. Глинского и Д.Р. Юрьева опустошать земли Дерптского епископства, но и наказал окольничему князю Д.С. Шестунову (который полгода назад охранял строительство крепости в устье Наровы), со своими людьми из гарнизона Ивангорода и «охочими торонщики» осуществить набег на орденские земли к северу от Чудского озера. Исполняя царский наказ, в январе 1558 г. князь под занавес своего пребывания в Ивангороде «все те (нарвские. — В. П.) места повоевал и повыжег»[107]. В отместку нарвский фогт Э. фон Шнелленберг приказал обстрелять ивангородский посад. Бургомистр Нарвы и нарвские ратманы запросили тем временем, пока дорога была свободна от русских, в Ревеле помощи — несколько артиллерийских орудий, а ревельские ратманы отдали приказ тамошнему гауптману Вольфу Вигелю фон Штрассбургу с 60-ю аркебузирами-hakenschutten выступать на помощь нарвитянам, сопровождая затребованные пушки и порох[108]. Ивангородские же воеводы (кстати, обращает на себя внимание «усиленный» состав воевод в Ивангороде — три воеводы в самой крепости и еще один на посаде[109], тогда как, к примеру, в Пскове их было только двое) князь Г.А. Куракин, И.А. Бутурлин и П.П. Заболоцкий, памятуя о том, что между магистром и Москвой идет переписка относительно продолжения переговоров о заключении нового соглашения, запросили царского мнения относительно того, что им делать в создавшейся ситуации[110].

Иван IV и Боярская дума, не терявшие надежды подтолкнуть ливонцев к принятию московских предложений без излишних кровопролития и трат, решили отправить в очередной набег ратных людей с Изборска, Вышгорода и Красного. В Ивангород же они послали артиллерийского эксперта, участника казанских походов, дворцового дьяка Шестака Воронина (дьяк был при наряде в походе на Казань в 1549/1550 гг. и в 1552 г.)[111]. С собою дьяк привез царскую грамоту с разрешением отвечать неприятелю «изо всего наряду»[112].

Последствия не заставили себя долго ждать. 20 марта 1558 г. ревельский комтур Франц фон Зигенхофен отписывал из Везенберга в Ревель тамошним ратманам и бургомистру, что русские возвели на подступах к Нарве три шанца и подвергли город и замок обстрелу, и 17 марта нарвитяне запросили перемирия. Ивангородские воеводы согласились на две недели прервать обстрел[113]. В Нарве решили использовать предоставленную им передышку с тем, чтобы лучше подготовиться к обороне. Местный бургомистр и ратманы продолжили бомбардировать Ревель просьбами о присылке пороха и орудий (и к их просьбам присоединился Ф. фон Зигенхофен, который 26 марта писал в Ревель тамошним ратманам о необходимости купить два больших корабельных, schiffern grosse stuck, орудия и прислать их в Нарву немедленно). Ревельцы же собрались отправить в Нарву почти 2 сотни всадников и три десятка кнехтов (поскольку военные силы самого Нарвского фогства были невелики — согласно росписи 1556/57 г., в случае войны оно должно было выставить всего лишь 150 всадников)[114].

Тем временем ландтаг конфедерации в Вольмаре решал, что делать с требованиями русского государя о выплате дани, а престарелый магистр В. Фюрстенберг уговаривал (c подачи ревельских бургомистров и ратманов, полагавших, что воевать с московитами бесполезно, пока в Иван-город или, скорее всего, в гавань, выстроенную Выродковым, приходят купцы из Англии, Голландии, Брабанта, Шотландии, Германии, Дании и Швеции[115]) ливонских «лутчих людей» предпринять поход на Ивангород[116]. И пока «лутчие» ливонские люди спорили, ситуация вокруг Нарвы снова начала накаляться. Сейчас уже трудно разобраться, кто виноват в эскалации конфликта, — как обычно, обе стороны обвиняли друг друга в нарушении перемирия. Однако Иван Грозный, терпение которого иссякало, в ответ на очередную воеводскую отписку, что-де ругодивцы «через опасную грамоту стреляют и роздор делают, а сами сроку упросили на две недели, а всю две недели из наряду стреляют и людей убивают», приказал воеводам «стреляти изо всего наряду по Ругодиву»[117]. Получив разрешение (а тут еще как раз истек срок прекращения огня), воеводы 1 апреля 1558 г. возобновили обстрел Нарвы. «И стреляли неделю (согласно Реннеру — 9 дней) изо всего наряду, — пересказывал потом летописец воеводскую «отписку», — ис прямого бою из верхнево каменными ядры и вогнеными, и нужу им (нарвитянам. — В. П.) учинили великую и людей побили многых»[118].

Город, если верить сообщениям с «той» стороны, был буквально завален русскими снарядами. Не ожидавшие столь мощного обстрела, запаниковавшие нарвские ратманы уже 2 апреля писали магистру, что русские денно и нощно бомбардируют город из всевозможных артиллерийских орудий, halbe schlangen, falkonetten und serpentinen, а также morseren (мортир), ядрами свинцовыми и каменными, klein und gross (некоторые из которых весили 50 фунтов — то есть 20 кг, пуд с четвертью). Своего апогея бомбардировка достигла в канун Пасхи, (пришедшейся в 1558 г. на 10 апреля). Реннер писал, что 7 и 8 апреля на Нарву упало по 300 grote kugeln (больших ядер)[119]. Русские блокировали город с моря[120], постоянно совершали вылазки на левый берег Наровы, опустошая окрестности города так, что тот начал испытывать нехватку провианта и фуража. Ввезти же припасы было неоткуда и не на что — нарвская казна была пуста, и даже наемным кнехтам и рейтарам платить было нечем[121]. Помощи же все не было и не было, и в «Великую субботу (9 апреля. — В. П.) выехали к ним (ивангородским воеводам. — В. П.) ругодивские посадники (бургомистр И. Крумхаузен и ратманы. — В. П.) и били челом воеводам, чтоб им государь милость показал, вины им отдал и взял в свое имя», а «за князьца (т. е. за Шнелленберга. — В. П.) оне не стоят, воровал к своей голове, а от маистра они и ото всей земли Ливоньской отстали»[122]. Жившим посреднической торговлей нарвским бюргерам (во всяком случае, части из них), к тому же не видевшим реальной поддержки ни стороны других ливонских городов (прежде всего Ревеля), ни со стороны магистра, перспектива быть полностью разоренными, а то и убитыми, была не по нраву. Потому они и решили перейти в подданство Ивану Грозному, отправив послов в Москву договариваться об условиях перехода.

После переговоров, длившихся два дня, было достигнуто соглашение о новом прекращении огня, нарвитяне дали заложников «в заклад» и отправили посольство во главе с бургомистром в Москву. И вот что любопытно. Отечественный исследователь В. Перхавко пишет, что Сильвестр (тот самый протопоп, который, согласно давней историографической традиции, был одним из главных действующих лиц пресловутой «Избранной рады» и «добрым гением» Ивана Грозного. — В. П.) и его сын Анфим тесно контактировали с нарвской городской верхушкой, в частности, с первым бургомистром И. Крумхаузеном (последний незадолго до начала конфликта пробил в Москве при посредстве Сильвестра некие торговые привилегии лично для себя, любимого). И Крумхаузен писал в мае 1558 г. в Ревель о невозможности сохранить мир с Москвой, ссылаясь на известие от его друга Анфима. При этом и сам Сильвестр, и Анфим активно и по-крупному торговали (Сильвестр, кстати, по происхождению был новгородцем и поднялся при Макарии — не исключено, что и в Москву он прибыл вместе с новопоставленным митрополитом, и сделал быструю карьеру при его протекции. Опять «новгородская партия»? Возвышение же Сильвестра способствовало и быстрой карьере его сына, который очень скоро выбился в числе первых государевых дьяков)[123]. И случайно ли именно Крумхаузен отправился в Москву договариваться об условиях принятия Нарвой московского подданства? И еще — дом святой Софии активно торговал с Нарвой. Отсюда и вопрос — почему Иван вдруг переменил свое прежнее решение ограничиться «выколачиванием» «юрьевской» дани и обратил свое внимание на Нарву? Что (или кто) повлиял на эту перемену в настроении царя?

Но вернемся обратно к истории «нарвского взятья». Пока нарвские послы во главе с бургомистром добирались по весенним дорогам до русской столицы, Иван IV, получив весть о том, что «ругодивцы» готовы признать его власть, отправил в Ивангород воевод боярина А.Д. Басманова и Д.Ф. Адашева. Им были подчинены «дети боарские ноугородцы Вотцкие пятины» и 500 стрельцов под началом голов А. Кашкарова и Т. Тетерина[124]. Кроме того, в Ивангород был переведен из Гдова воевода А.М. Бутурлин и из Неровского города — И.Ш. Замыцкой (и оба явно не самдруг, а с тамошними служилыми людьми). Любопытно, что И. Крумгаузен и нарвские ратманы писали Фюрстенбергу 2 апреля 1558 г., что неприятель перебросил во Псков дополнительные силы[125]. Не идет ли здесь речь о «вотцких» детях боярских и стрельцах московских?

Воеводам было предписано «быти в Ругодивех, а солжут (нарвцы. — В. П.), и им (воеводам. — В. П.) велел делом своим и земским промышляти, сколько милосердый Бог поможет»[126]. Задачу царь поставил перед Басмановым со товарищи, что и говорить, непростую. Нарва была сильная крепость, рассчитывать на то, что магистр по-прежнему будет безучастно взирать на то, как русские бомбардируют город и принуждают «ругодивцев» к капитуляции, было опасно. Сил же воеводам было выделено немного — для несения гарнизонной службы в Ругодиве достаточно, а вот для правильной осады и штурма, даже с учетом гарнизона в Ивангороде — маловато. Почему? Посчитаем. В Полоцком походе четырьмя годами позднее Водская пятина выставила около 850 детей боярских и своеземцев, что вместе с послужильцами могло составить порядка 1,2–1,4 тыс. бойцов. Вряд ли у Басманова было их больше, чем в том памятном государевом походе, а скорее всего, даже и меньше, учитывая, что новгородцы только что вернулись из зимнего похода на Ливонию. Добавив к «вотцким» детям боярским 500 стрельцов двух приборов (надо полагать, что другая половина осталась нести городовую службу в северо-западных русских городах — в том же Пскове или Изборске) и прибывших из Гдова и Неровского города ратников, получаем, что под началом Басманова было самое большее до 1,5 тыс. ратных людей, а с ивангородцами, гдовцами и неровчанами вряд ли больше 2–2,5 тыс.[127] Так что пожилому (а к тому времени Басманову было уже за сорок, что по тем временам было немало) и заслуженному воеводе приходилось рассчитывать только на опытность своих начальных людей и их подчиненных, изрядно поднаторевших в ратном деле. А вот опыта у Басманова и его начальных людей было к тому времени предостаточно, равно как и у служилых людей, которых воеводы должны были повести за собой в бой[128]. Этого не скажешь о гарнизоне Нарвы (в первых числах мая он насчитывал, согласно Реннеру, 300 кнехтов и 150 «мызников»-haveluide[129]). Наемные кнехты еще могли обладать определенным военным опытом, который они могли обрести, к примеру, в Европе в ходе Итальянских войн или же в войнах с турками, но вот этого никак не скажешь о ландзассах-«мызниках». С момента, как завершилась последняя война ливонцев с московитами, минуло больше полувека, и с тех пор орден не имел возможности попробовать свой меч в деле (не считать же таковым внутренние разборки и пресловутую войну коадъюторов, которая, собственно, и стала прологом к Вой не за ливонское наследство). И эта долгая мирная передышка, естественно, не самым лучшим образом должна была сказаться на подготовке и боевом духе орденских вассалов[130].

В истории с «посылкой» Басманова со товарищи в Ивангород обращает внимание на себя и еще одна деталь, косвенно характеризующая отношение Ивана IV и бояр к этой экспедиции и вообще к «ругодивскому взятью». Безусловно, в Ивангород были отправлены опытные воеводы, начальные и служилые люди. Однако вместе с тем, если глянуть даже не в частные разрядные книги (составлявшиеся позднее в частном порядке), а в записи в официальном «Государевом разряде» под 7066 г., то на первом месте там стоит роспись воевод «украинных городов», затем роспись «береговых» воевод по полкам и ее изменения в течение весны-осени 1558 г. Лишь после этого была помещена роспись воевод и голов, которые «были в Ливонской земле по полком» в начале 1558 г., затем — роспись воевод «от немецкие стороны» и за ней роспись воевод в «низовых» городах. И только после этого в разряд была занесена краткая запись о посылке «по иванегородцким вестем для ругодевского дела» Басманова со товарищи[131]. И завершает записи о назначениях в этот памятный год большая роспись похода к «болшого дела… к Сыренску и к иным городом немецким» и «Новугороду к немецкому и к Юрьеву» и воевод «после юрьевского взятья… по немецким городом»[132]. По всему выходит, что с осени 1557 г. основное внимание Москвы было обращено в Поле, отчасти — на наказание ливонцев за их «неисправленье». Эти росписи составлялись в обычном порядке, по раз и навсегда заведенному образцу, а вот то, что последовало за этим в «немецкой стороне», выглядит сплошной импровизацией за счет сил и средств, находящихся на месте, — «силы новгородской и псковской». Похоже, что в Москве не ожидали, что военная машина Ливонской конфедерации находится на грани полного распада, и не были готовы ковать железо, пока оно горячо. Потому, на первых порах, Иван и его бояре решили не торопиться и прибрать Нарву, которая, казалось, сама просилась в руки, заодно проверив, не было ли ошибочным зимнее впечатление о бессилии конфедерации. Набеги на нарвскую округу, строительство шанцев и блокада города с моря вместе с двумя бомбардировками должны были убедить нарвитян в том, что худой мир лучше доброй ссоры, что как будто и получилось.

Прибыв на место, Басманов и Адашев сперва отправили в Нарву «сказати государьское жалованье», однако «ругодивцы», придя в себя после памятной бомбардировки, «солгали», ответив русским воеводам, что-де они не посылали своих послов к русскому государю с тем, чтобы «от маистра отстати». Заподозрив неладное, Басманов отправил за реку «сторожи за Ругодивом по Колываньской дороге» (и, судя по всему, не только на эту дорогу, но и на другие тоже, полностью перекрыв сообщения Нарвы с внешним миром) наблюдать за действиями противника[133]. И предусмотрительность воеводы, как оказалось, была отнюдь не лишней. Причина, по которой нарвские бюргеры решили, что достигнутое ранее предварительное соглашение их ни к чему не обязывает, была более чем очевидна. Как писал русский летописец, отправив послов к Ивану IV, они «к маистру тотъчас послали, чтобы их не выдал». Похоже, что после отъезда Крумхаузена в Москву в Нарве одержали верх его противники.

И Фюрстенберг откликнулся на очередной призыв о помощи, «прислал князьца Колываньского, да другого Вель янского», а с ними ратных людей, конных 1000 да пеших 700 «с пищалми», да с нарядом, почему «ругодивцы промеж собою и крест целовали, что им царю и великому князю не здатца…»[134]. Действительно, после долгих приготовлений феллинский комтур Г. Кеттлер сумел собрать под своим началом небольшую рать (согласно данным с «той» стороны — около 800 чел., в том числе 500 конных)[135]. С этим силами он подступил к Нарве и 20 апреля разбил лагерь в 4 милях от города[136].

К тому времени положение в городе сложилось критическое. 23 апреля нарвские ратманы отписывали в Ревель тамошним «лучшим» людям, что городская казна пуста, кнехты на грани бунта, и, чтобы город не остался без защиты, они вынуждены конфисковать товаров в городских пакгаузах на 8 тыс. марок и обложить всех торговцев и домовладельцев Нарвы дополнительным 10-пфенниговым налогом для того, чтобы изыскать средства на плату гарнизону[137]. 27 апреля ратманы осажденного города в панике писали в Ревель, что неприятель (Басманов со товарищи) полностью окружил город и перекрыл все дороги к нему и не дает возможности подвезти припасы в Нарву, которой угрожает голод[138].

Извещенный о критическом положении Нарвы и опасаясь, что нарвитяне поддадутся под власть московита, Кеттлер решил провести в город подкрепление. В ночь на 1 мая 1558 г. отряд рижских и ревельских кнехтов во главе со своими гауптманами В. фон Зингехофом и В. фон Штрассбургом в сопровождении полусотни всадников попытались пройти в Нарву. О том, что произошло дальше, русские и ливонские источники рассказывают по-разному. Если попытаться сопоставить их и выстроить непротиворечивую картину, то события развивались следующим образом. Кнехты, наткнувшись на русскую заставу, были вынуждены вступить в бой, и хотя и прорвались в Нарву, но понесли при этом серьезные потери — 12 рижских и 17 ревельских кнехтов были убиты, а еще 10 попали в плен к русским. К тому же русские еще и разграбили обоз, сопровождавший людей Штрассбурга и Зингехофа[139]. Днем 1 мая Кеттлер попытался взять реванш и бросил свою конницу на русскую заставу на ревельской дороге. Басманов со товарищи, стремясь выручить заставу, «отпустили за реку» сотни детей боярских под началом голов А.М. Бутурлина, П. Заболоцкого и И.Ш. Замыцкого и стрельцов Т. Тетерина и А. Кашкарова с наказом, «чтобы сторожей стоптати не дати и отвести бы сторожей к собе за реку»[140]. И пока сотни «учали возитца ниже Ругодива пять верст», «немцы наряд весь в Ругодив отпустили, а сами конные и пешие пришли х перевозу на Офонасья с товарищы; а всего осталося на их стороне, которые не поспели перевезтися, человек со сто». Тут-то, на переправе, и произошла стычка, так же благополучно, как и ночная, завершившаяся для русских — «Бог милосердие свое показал: побили немец многих и гоняли пять верст по самой Ругодив, а взяли у них тритцати трох человек»[141].

Из описания боя напрашивается предположение, что «отвод» русских конных сотен был хитроумным маневром, рассчитанным на неопытность орденской конницы. Видя, что русские бегут (и как тут не вспомнить слова англичанина Р. Ченслера, который писал, что московиты-де, в отличие от цивилизованных европейских воинов, не привыкли сражаться «правильным» образом и любят атаковать внезапно, из засады!)[142], она бросилась преследовать московитов и напоролись на залповый огонь возникших как из-под земли стрельцов. Последствия предугадать было нетрудно — стрельцы успешно «отняли» у ливонцев свою конницу. Последняя же, перестроившись, контратаковала смешавшегося и обескураженного неприятеля и погнала его прочь, рубя и беря в полон отставших и лишившихся коней эстляндцев. И если наше предположение верно, то вряд ли стоит сомневаться в том, что такой маневр проделать могли только хорошо обученные, опытные воины, понимавшие друг друга и своих начальных людей, что называется, с полуслова (а значит, такой маневр был заранее отработан), и что взаимодействие русской стрелецкой пехоты и поместной конницы было на высоте.

Урок, преподанный водскими детьми боярскими и стрельцами Тетерина и Кашкарова Кеттлеру и его людям, несомненно, сказался спустя полторы недели. Ободренные полученной помощью, нарвские бюргеры и гарнизон окончательно решили отказаться от прежних договоренностей. Обстрел Ивангорода из нарвской артиллерии был возобновлен, русские не замедлили ответить, и в конце концов 11 мая в Нарве вспыхнуло несколько пожаров. Пламя было настолько сильно, что в полдень его заметили в лагере Кеттлера, и, как писал ливонский хронист С. Хеннинг, примерно в это же время в лагерь прибыл гонец от Зингехофа, сообщивший, что в городе сильный пожар и что есть опасность нападения русских[143]. Кеттлер приказал поднимать свое воинство по тревоге и, взяв с собой несколько небольших орудий, выступать к Нарве. Вперед был выслан небольшой, 60 всадников, авангард.

Вслед за ним должны были выступить и главные силы, но, как вспоминал впоследствии С. Хеннинг, секретарь Кеттлера и участник тех событий, до самого вечера никто и не сдвинулся с места[144]. Судя по всему, Кеттлеру никак не удавалось договориться с фогтами Йервена, Зоннебурга и Везенберга о плане дальнейших действий, к тому же, по словам Хеннинга, некие харриенские и вирландские «мужи»[145] были против выступления к Нарве, мотивируя это тем, что-де неприятель задумал хитрую «стратагему». Стоит только доблестным ливонским воинам оставить укрепленный лагерь и двинуться на помощь Нарве, заявили они, как московиты, переправившиеся через Нарву, атакуют орденское войско с тыла[146].

Спор разрешился уже ночью, когда в лагерь вернулся авангард. Они сообщили Кеттлеру, что подошли к Нарве на полмили (примерно на 3,5 км) и встали на холме Германсберг. Здесь их встретил посланец второго нарвского бургомистра Г. фон Молена. Гонец передал им весть, что в Нарве все в порядке, пожар потушен, и они решили вернуться обратно. Все вздохнули с облегчением — кризис как будто миновал, потому можно отправиться спокойно спать. Как писал Г.В. Форстен, осуждая действия орденского военачальника, «хладнокровие Кеттлера и других рыцарей было поразительным; приблизившись к городу на полмили, они со значительным количеством военных сил до конца оставались праздными зрителями падения Нарвы и не сделали даже попытки предупредить его»[147]. С другой стороны, нерешительность ливонцев вполне объяснима — после ряда пусть и мелких, но чувствительных неудач пробовать еще раз, есть ли у московитов порох в пороховницах, не затупились ли их сабли и не ослабли ли тетивы на их луках, не особенно и хотелось, потому и весть, принесенная авангардом, пришлась как нельзя более кстати.

Что же на самом деле произошло в Нарве 11 мая 1558 г., в лагере Кеттлера узнали на следующий день, когда неожиданно для всех в лагерь хлынул поток беженцев из Нарвы, бюргеров и кнехтов гарнизона, с семьями и скарбом? Из их сбивчивых и противоречивых рассказов следовало, что утром того дня в городе начались пожары, и московиты, воспользовавшись этим, «переправились на лодках и плотах, подобно рою пчел, на другую сторону, взобрались на стены, и так как нельзя же было в одно и то же время и пожар тушить, и врага отражать, то жители и убежали в замок, а город предоставили неприятелю». Русские же потушили пожар и начали готовиться к штурму замка[148].

В. фон Зингехоф, прибывший в лагерь Кеттлера и представивший рапорт о событиях, дополнил их путаные показания. По его словам, пожар начался между 8 и 9 часами утра. Жители города, вместо того чтобы тушить огонь, похватав наскоро семьи и ценные вещи, побежали в замок. Он же, Зингехоф, поспешно вывел своих людей из него. Одна рота кнехтов заняла западные Вирландские (русские называли их Колыванские) ворота с приказом держаться здесь так долго, насколько это возможно, две роты аркебузиров-hacken schützen перекрыли мост и восточные Водяные (Русские) ворота, а остальные в боевом порядке были выстроены гауптманом на базарной площади. Неприятель тем временем, заметив начавшийся в городе пожар и беспорядок, начал забрасывать город зажигательными снарядами (fuer kogelen) и grothe steinen kogeln (большими каменными ядрами), среди которых были и весившие 13 и 14 лисфунтов (т. е. по 100 и более килограммов)[149]. Пожар ширился, и кнехты, не выдержав жара, отступили в замок, побросав на городских стенах и башнях пушки (среди которых были доставленные из Риги 6 орудий, в том числе 2 quartierschlangen). В распоряжении Зингехофа остались только два орудия на башне Длинный Герман в замке, но одна из них (литое — бронзовое?) разорвалось при первом же выстреле, а другое (железное) в результате взрыва было сброшено с лафета. Вдобавок ко всему нарвская конница отказалась взаимодействовать с людьми Зингехофа[150].

Ситуация были критическая, и в этот самый момент русские, заметив, что огонь разрастается и ширится, а нарвские reitern — всадники побросали свои места в городе, под прикрытием артиллерийского огня начали переправляться через Нарову. Любопытно, что описание форсирования реки русскими как в ливонских, так и в русских источниках (у того же Курбского) совпадает — ивангородские служилые люди на лодках, плотах и по наскоро устроенной паромной переправе перебрались на тот берег реки и ворвались в город[151].

Согласно русским летописям (которые, судя по всему, основывались на воеводской «отписке»), Басманов, заметив начавшийся в городе пожар, послал в Нарву парламентеров, которым наказал напомнить бюргерам, «на чом били челом государю, чтобы на том слове стояли и государю добили челом; и их в город пустили». Ответом был отказ выполнить прежние обещания, после чего Басманов повел своих людей на штурм: «в Рузкие ворота велели приступати головам стрелецким Тимофею да Ондрею (Тетерину и Кашкарову. — В. П.) с стрельцы, а в Колываньскые воевода Иван Ондреевич Бутурлин да с ним головы з детми з боярьскими». Стрельцы Тетерина и Кашкарова сломили сопротивление неприятеля («приспеша стрельцы русские с стратилаты их, тако же и стрел множество от наших вкупе с ручничною стрельбою пущаемо на них (на немцев. — В. П.). Абие втинусша их (немцев. — В. П.) во вышеград (замок. — В. П.)…»[152]) и, открыв Русские ворота, впустили в город Басманова и Адашева с отборными сотнями поместной конницы. Тем самым исход битвы был решен, а когда через Ревельские ворота в Нарву ворвались люди Бутурлина, остатки нарвского гарнизона и бюргеры с семьями укрылись в замке. Здесь, в нарвской цитадели, за ее укреплениями они надеялись отсидеться до подхода Кеттлера с его людьми[153].

Тем временем занявшие Нарву стрельцы и дети боярские начали осваивать город. Пожары мало-помалу были потушены — как писал Ниенштедт, «чтобы тем легче можно было овладеть замком, который хотя с наружной стороны и был довольно сильно укреплен, но со стороны к городу был не так хорошо защищен» (вот и выходит, что авангард Кеттлера, подойдя к Нарве, убедился в том, что пожара нет, ну а раз так, то и причин для беспокойства нет, и, поскольку береженого Бог бережет, повернул назад с известием, что все в порядке), взятые с боем неприятельские пушки русские пушкари и стрельцы Тетерина и Кашкарова развернули против нарвского замка и присоединили их «голоса» к «хору» ивангородской артиллерии. Тогда же один из ивангородских воевод, П.П. Заболоцкий, слывший немецким «доброхотом», обратился к «немцам» с предложением сложить оружие. Он пообещал тем, кто не желает быть подданным русского государя, отпустить восвояси со всеми «животами» и семьями, тем же, кто решит остаться, — компенсировать ущерб, отстроить дома и пр. Ответом на его предложение, согласно сообщению пережившего штурм и короткую осаду Нарвского замка В. фон Зингехофа, стали слова «Отдают только яблоки и ягоды, но никак не господские и княжеские дома»[154].

Засевшие в цитадели остатки гарнизона Нарвы и успевшие перебраться под защиту ее стен и башен бюргеры надеялись на помощь воинства Кеттлера, однако, как уже было показано выше, надежды их оказались тщетными — помощи не было. Между тем канонада продолжалась — как писал русский летописец, русские «воеводы приступали до вечера со всех сторон и из наряду с Ыванягорода и из Ругодива из их же наряду стреляли по Вышегороду». Запасов в цитадели было всего ничего (три бочки — tonnen пива, немного ржаной муки и хлеба, лишь сала и масла было в достатке), совсем мало свинца, и пороху оставалось всего на полчаса стрельбы. Замок был переполнен перепуганными бюргерами и их семьями, еще несколько сот нарвитян, не сумевших попасть туда, укрывались в замковом рву[155]. И когда вечером 11 мая к воротам замка снова подошел нарвский бюргер Бартольд Вестерман, выступавший посредником в переговорах между русскими воеводами и запершимися в цитадели гарнизоном, и предложил капитулировать, на этот раз «прислали немцы бити челом, чтобы воеводы пожаловали их, князьца выпустили и с прибылными людми»[156].

После кратких переговоров соглашение было достигнуто. И снова дадим слово летописцу — по его словам, царские «воеводы князьца и немец выпустили, а Вышегород и Ругодив Божиим милосердием и царя и великого князя государя нашего у Бога прошением и правдою его взяли, и с всем нарядом и с пушками и с пищальми и з животы с немецкыми (согласно Лебедевской летописи, в Нарве было взято «пушек болших и менших 230», Реннер же, напротив, уполовинивает эту цифру, сообщая, что в руки русских попало 3 falkunen и 2 falkeneten из Риги и собственно нарвских 3 falkunen, 28 kleine stocke, 3 quarter slangen, 42 dobbeide haken и 36 teelnaken, итого 117 пушек и всяких haken-гаковниц. Правда, русский летописец делает оговорку «и с пищалми», то есть можно предположить, что в 230 записаны были не только артиллерийские орудия всех калибров, но и ручное огнестрельное оружие. — В. П.); а черные люди добили все челом и правду государю дали, что им быти в холопех у царя и у великого князя и у его детей вовеки»[157].

Итак, утром 12 мая 1558 г. русские войска заняли всю Нарву целиком. В Москву немедля были отправлены сеунщики с радостной вестью, получив которую Иван Грозный «к воеводам и ко всем детям боярьскым послал со своим жалованием»[158]. Нарвская эпопея, длившаяся с февраля 1558 г., подошла к концу. Увертюра к Войне за ливонское наследство была отыграна.

Падение Нарвы стало, судя по всему, переломным моментом в истории Ливонской войны (напомним еще раз, что в данном случае речь идет о боевых действиях в 1558–1561 гг. — В. П.). Та легкость, с которой Басманов и Адашев с немногими людьми овладели этим городом, и выявившаяся нагляднее некуда неспособность Ливонской конфедерации (впрочем, эта неспособность, как показали дальнейшие события, была в Москве несколько преувеличена) противостоять действиям русских войск, повлияли на перемену настроения царя. Если на первых порах речь шла о том, чтобы вынудить ливонцев признать свой вассальный по отношению к Москве статус, то теперь на повестку дня встал вопрос о разделе наследства, как оказалось, тяжело, чуть ли не смертельно «больного человека» Северо-Восточной Европы. И, учитывая, что симптомы этой болезни зимой-весной 1558 г. проявились как нельзя более ярко, нужно было, не теряя времени, застолбить право на свою, и лучшую, долю в его наследстве. Как писал А.И. Филюшкин, со взятием Нарвы «перед Иваном Грозным открылись новые волнующие перспективы. Он осознал, что, захватив города, порты и крепости Ливонии, он получит гораздо больше, чем какую-то дань»[159]. Собственно, именно это и услышали несчастные ливонские послы в мае 1558 г. из уст царских дипломатов, передавших слова Ивана. Привезенные ими деньги царем приняты не были, послам было ответствовано, как уже было сказано выше, что их словам веры нет, пускай теперь сам магистр и рижский архиепископ бьют государю челом, вымаливая прощение, государь же за их «неисправление» велел своим воеводам «над ыными городы промышляти, толко им бог поможет», почему дальнейшие переговоры не имеют смысла. «Безделные» послы, понурив головы, ни с чем поехали назад, и Б. Рюссов, подытоживая результаты всех этих поездок, с горечью писал, что теперь «ливонцы начали жалеть, что так долго промедлили с деньгами. Но тогда уже нечего было делать»[160].

Тем временем Иван IV, стремясь ковать железо, пока оно горячо, «для большово дела» отрядил «к Сыренску (Нейшлоссу. — В. П.) и к иным городом немецким» свою рать во главе с одним из своих лучших полководцев псковским воеводой князем П.И. Шуйским. Судя по всему, роспись полков готовилась в спешке, экспромтом, потому войско собиралось постепенно, с бору по сосенке, и в бой вступало постепенно, по частям. Первым в «большое дело» ввязались посланные из Нарвы на Сыренск (Нейшлосс. — В. П.) Д.Ф. Адашев и П.П. Заболоцкий. Выслав вперед конные сотни новгородских детей боярских и «князеи казанских Кострова и Бурнаша с товарыщи», которым приказал «дороги от Колывани и от Риги позасечи для маистрова приходу», сам Адашев с главными силами двинулся непосредственно к Сыренску. Русские же стрельцы и казаки вместе с нарвским «нарядом» под началом дьяка Шестака Воронина на стругах на веслах и бечевой тем временем выгребали против течения Наровы.

3 июня немногочисленная рать Адашева (судя по летописным сведениям, за исключением отосланных на Колыванскую и Рижскую дорогу людей, кроме стрельцов головы Т. Тетерина, а их вряд ли было больше 2 сотен, под рукой у Адашева было 3 сотенных головы и, следовательно, порядка 500–600 детей боярских и их послужильцев) появилась под стенами Нейшлосса и приступила к осадным работам — русские «наряд ис судов выняли и туры поставили». 5 июня осадные работы в целом были завершены, «туры круг города изставили и наряд по всем туром розставили, а стрелцов с пищалми пред турами в закопех поставили. И учали по городу стреляти изо всего наряду ис пищалеи по воином»[161]. В этот же день из Новгорода к осаждающим на помощь пришел воевода князь Ф.И. Троекуров «с немногими людми» (кстати, Реннер, описывая осаду Нейшлосса, полагал, что русских было аж 15 тыс. — то ли у страха были глаза велики, то ли ливонский хронист полагал, что московиты, как и полагается истинным варварам, побеждают только числом, а потому и завысил безбожно численность русской рати — бог весть).

Прибытие Троекурова стало последней соломинкой. Сыренский фогт Дирих фон дер Штейнкуле решил не дожидаться, пока русские пушкари пробьют бреши в старых стенах Нейшлосса, после чего свирепые московитские дети боярские и стрельцы полезут на штурм, и сдался на третий день после начала канонады[162]. «Июня в 6 день князец Сыренской воеводам добили челом, — писал русский летописец, — из города выпросился не со многими людми, а животы ево и доспехи и наряд весь городовой воеводы поимали, а князца выпустили обыскав, безо всякого живота». 7 июня русские вступили в Нейшлосс, воеводы отправили в Москву новый победный сеунч, а воеводы могли ожидать щедрой царской награды. И их ожидания оправдались, ибо в летописи сказано, что, обрадованный полученной вестью, царь «благодарение воздал и молебны велел пети и со звоном. А воеводам послал со своим з золотыми столника своего Григория Колычова»[163].

Взятие Нейшлосса-Сыренска открыло череду совершенных в эту кампанию воеводами Ивана Грозного «градоимств». Следующим на очереди стояли Нойхаузен-Новгородок и сам Дерпт-Юрьев, столица Дерптского епископства. Для взятия Дерпта П.И. Шуйский собрал во Пскове немалую (по меркам Ливонской войны) рать — 5 полков с 47 сотенными головами (около 8–9 тыс. детей боярских с послужильцами) и по меньшей мере 2 стрелецких приказа, А. Кашкарова и Т. Тетерина (вместе самое большее 500–600 стрельцов). Примечательно, что один из первых историков этой войны, Т. Бреденбах, не поскупился и определил численность царской рати ни много ни мало, а в 80 тыс. чел.![164]

15 июня 1558 г., спустя неделю после взятия Сыренска-Нейшлосса, полки Шуйского подступили к Нойхаузену-Новгородку, важной пограничной крепости Дерптского епископства. Командовавший гарнизоном Нойхаузена Йорг фон Икскюль отказался сложить оружие и сдать замок неприятелю и сел в осаду. Русский летописец с уважением отмечал, что «билися немцы добре жестоко и сидели насмерть». И снова, как под Нейшлоссом, главную роль во взятии Нойхаузена сыграли русские пушкари и стрельцы. Когда стало ясно, что ливонцы не намерены сдаваться, «воеводы велели головам стрелецким Тимофею Тетерину да Андрею Кашкарову туры поставити блиско города и наряд подвинути к городу». Под прикрытием мощного артиллерийского огня (С. Хеннинг писал, что звуки канонады под Нойхаузеном были слышны в окрестностях соседнего замка Кирумпе, где разбил свой укрепленный лагерь Фюрстенберг и дерптский епископ Герман со своими немногочисленными рыцарями и кнехтами) стрельцы Тетерина и Кашкарова «туры поставили у города у самово». И после того, как русские пушкари «из норяду збили стрелню, а города розбили много», стрельцы пошли на приступ. Немецкие кнехты были сбиты со стен и отброшены в цитадель Нойхаузена, которая подверглась мощному обстрелу из пушек и пищалей. И поскольку Реннер уверенно говорит, что город был взят русскими в результате предательства, надо полагать, что Икскюль не стал дожидаться кровавой резни, которая неизбежно воспоследовала бы за новым штурмом, отбивать который у него не было ни сил, ни желания, и договорился о сдаче[165]. Во всяком случае, обвинять Икскюля в предательстве можно только в том случае, если есть желание обелить действия Фюрстенберга. Магистр, пока шла осада замка, стоял от него всего в одном переходе и не сдвинулся с места, предприняв всего лишь одну вылазку 17 июня из своего лагеря.

30 июня русские вступили в Нойхаузен, отпустив остатки его гарнизона восвояси (и по дороге они были ограблены подчистую). К царю были отправлены с сеунчем участники осады князь Б. Ромодановский, Е. Ржевский и Ф. Соловцов, и «к воеводам государь з жалованьем з золотыми послал Игнатию Заболоцкого». Сами же воеводы, не дожидаясь царской награды, «устроя Новгородок и людеи в нем оставя хотели идти с маистром и з бискупом битца, искать над ними дела государева и земского сколко милосердыи бог поможет»[166].

Падение Нойхаузена открыло дорогу русским к сердцу Дерптского епископства и к самому Дерпту, и они не замедлили туда явиться. 6 июля передовые отряды рати Шуйского объявились под замком Варбек, что неподалеку от Дерпта, который был взят без сопротивления. В лагере Фюрстенберга царил разброд и шатание, и магистр не рискнул вступать со своим деморализованным воинством в бой с русскими, свернул лагерь и начал поспешное отступление. Отход превратился в бегство, в ходе которого его арьергард был растрепан отправленным вдогон воеводами А.И. Шеиным и Д.Ф. Адашевым «яртоулом», которым командовали Б. Колычев и Т. Тетерин, и подоспевшими к нему на помощь сотнями Передового полка. По словам псковского летописца, «наши за ним ходили, и многых догоняа били немец», а составитель Львовской летописи к этому добавлял, что «ертаулы за ним (за немецким арьергардом. — В. П.) гоняли верст с пятнадцать и немногих людеи угонили и побили, а телеги и жеребцы многие поимали»[167]. Добавим к этому сообщение С. Хеннинга, согласно которому командовавший арьергардом Г. Кеттлер с трудом спасся от плена[168]. Любопытно, что было бы, если русским всадникам удалось взять его в плен — смогла бы тогда «польская» партия в Ливонии сохранить свое влияние на политику конфедерации? И как бы тогда повернулись события?

Но вернемся к событиям, последовавшим после падения Нойхаузена и бегства орденской рати из окрестностей Кирумпе. Не прошло и недели, как войско Шуйского сухим и водным (по Чудскому озеру) путем вышло к Дерпту. 8 июля перед глазами дерптцев открылась величественная и ужаснувшая их картина. Как писал Э. Крузе, участник тех событий, «широким фронтом неприятель тремя большими густыми колоннами (Бреденбах снова не поскупился и исчислил количество русских в 300 тыс. — В. П.), прикрываясь несколькими сотнями гарцующих врассыпную всадников, наступал на нас»[169].

Подступив к городу, русские немедля начали осадные работы, развивавшиеся с точностью часового механизма по уже отработанному сценарию, в котором все роли были заранее расписаны и отрепетированы участниками не один раз. По словам летописца, «как пришли воеводы к Юрьеву и наряд из судов выняв и стрельцы у города перед турами закопалися и з города немцов збили». Важную роль в начавшейся осаде Дерпта, по свидетельству упомянутого выше Э. Крузе, сыграли немногочисленные (sic — именно так характеризует их число Крузе. — В. П.) стрельцы под началом голов Тетерина и Кашкарова. Именно на их плечи (еще раз подчеркнем, что всего их было не больше пятисот, а скорее всего, и меньше) легла главная тяжесть осадных работ и повседневная боевая работа в «закопех» «перед турами». Попытки дерптцев делать вылазки не имели успеха. Стрельцы, псковская посоха и послужильцы детей боярских упорно, невзирая на сопротивление неприятеля, рыли траншеи, возводили шанцы и батареи под доставленную водой из Нарвы артиллерию. По ливонским меркам ее численность была более чем достаточна. Крузе упоминает 6 медных мортир, метавших в город ядра и зажигательные снаряды-feuerbelle, а также несколько grossen stüken geschütz. Реннер пишет о 8 kartouwen (картаунах), 2 grote fuirmorsers (больших огнеметательных мортирах) и «других больших и малых пушках», andern geschutte klein und groth. Другой немецкий источник пишет, что в шанцах русские установили 14 slangen и kartowen[170]. Так или иначе, для устаревших укреплений Дерпта, как показали дальнейшие события, этого оказалось вполне достаточно.

11 июля русская артиллерия начала бомбардировку, «стреляющее, ово огнистыми кулями, ово каменными»[171]. Положение Дерпта очень скоро стало безнадежным. «А из наряду били шесть ден, — писал русский летописец, — и стену городовую розбили и в городе из наряду многих людеи побили», а неизвестный пскович добавлял к этому, что «мало воеводы постояли, только изготовили пристоуп и постреляли в город ис кривых поушок (тех самых мортир, о которых писали Крузе и Реннер? — В. П.)…»[172]. Решимость русских была очевидна, среди горожан не было единодушия, ряды его защитников редели от русского огня и дезертирства. Надежды же на деблокаду не было, ибо Фюрстенберг в ответ на просьбы о помощи, по словам Ниенштедта, отвечал, что он «сердечно сожалеет о печальном состоянии города и высоко ценит твердость епископа и почтенной общины; он весьма не одобряет поступок дворян и ландзассов, покинувших своих господ, что, конечно, впоследствии послужит им к позору. Он (магистр) желает, чтобы другие оказали такое мужество, на какое только способен человек, для защиты славного города. Но, несмотря на все его сожаление, он видит, что ему не удастся в настоящее время оказать сопротивление такому громадному, как то он узнал из всех разведываний, войску, какое находится теперь у врага, но, впрочем, он будет усердно молиться милостивому Богу за них, и день и ночь думать о том, как бы набрать побольше народа для войска»[173].

Что оставалось делать епископу Герману в этой ситуации? Ждать, пока русская артиллерия пробьет брешь в стене (а в том, что она это сделает, и сделает достаточно скоро, сомнений не было), после чего «свирепые и дикие» московские дети боярские и стрельцы пойдут на приступ (отразить который гарнизон Дерпта не мог) со всеми вытекающими отсюда последствиями? Или же последовать примеру Нарвы, Нейшлосса и Нойхаузена, сдаться на милость победителя, тем более русский большой воевода, князь Шуйский, еще до начала осады предлагал епископу добровольно принять подданство московского государя? И епископ сделал выбор — как писал псковский летописец, «бискоуп и немцы посадникы воеводам князю Петроу Ивановичю с товарищи град Юрьев здали по мирному советоу, июля в 20 день, на том, што им жити по старине, и с царевыми и великого князя наместникы соудити судиям их, и из домов их и из града не извести»[174]. Первыми в город вступили, если верить Ниенштедту, русские стрельцы. Как писал ливонский хронист, Шуйский вперед отправил несколько сотен своих leibschützen, а другой воевода занял стрельцами рыночную площадь и прилега ющие к ней улицы[175]. Надо полагать, что это было сделано не только потому, что стрельцы Тетерина и Кашкарова сыграли важную роль в осаде и падении Дерпта, но еще и потому, что они были более дисциплинированны и управляемы, чем дети боярские и их послужильцы.

В сдавшемся городе русские взяли богатую добычу. Так, согласно Лебедевской летописи, «пушек взяли болших и менших пятсот пятдесят две пушки» (Реннер называет еще большее число — 700 stucke geschutte klein und gross, а рижский хронист сообщает, что помимо нескольких slange и kartowe, русские захватили 120 nye gegaten valkeneten и множество другого gegaten und gesmedet schutte), не считая всякого рода «животов». Б. Рюссов (конечно, несколько преувеличивая ради красного словца) писал, что «невозможно описать, сколько сокровищ взял московит в этом городе деньгами, серебром и золотом, и всякими драгоценностями и уборами от епископа, каноников, дворян и бюргеров. От одного лишь дворянина, по имени Фабиана Тизенгузена, московит взял более 80 000 талеров чистыми деньгами»[176]. Ради таких трофеев стоило постараться!

Падение Дерпта для Ливонской конфедерации стало ударом еще более сильным, нежели падение Нарвы, и до основания потрясло ее здание. По существу, вся восточная Ливония оказалась во власти Ивана Грозного. Замки и городки падали к ногам русского царя и его воевод подобно переспевшим грушам — участник тех событий, князь А.М. Курбский, писал позднее, что царские воеводы «того лета взяхом градов немецких с месты близу двадесяти числом; и пребыхом в тои земле аж до самого первозимия, и возвратихомся к царю нашему со великою и светлою победою, бо и по взятью града, где и сопротивляшеся немецкое войско к нам, везде поражаху их от нас посланными на ротмистры…»[177]. Неизвестный русский летописец, основываясь на воеводских «отписках» с полей сражений, был более точен — по его словам, летом 1558 г. «городов немецких государевы воеводы взяли в 66-м году дватцать городов, и с волостьми и с селы…», а псковский книжник говорил о 23 взятых городках[178]. Орденские и епископские чиновники и должностные лица в панике бежали, покидая их и не пытаясь организовать оборону. Местные же жители «били челом» царским воеводам, чтобы они от царского имени «их пожаловали, не велели воевати», и «князь Петр (Шуйский, командовавший царскими полками в этом походе. — В. П.) с товарищи послал головы з детми боярскими, и головы городки все позасели и черных людей х правде привели»[179].

Если бы Иван Грозный хотел действительно покорить всю Ливонию, то лучшего момента, чем в конце лета — начале осени 1558 г., у него не было! Обветшавшее здание конфедерации, разъедаемое противоречиями, грозило вот-вот обрушиться. Как писал Г.В. Форстен, «между дворянством и орденом возникли препирательства; орденские чиновники обвиняли дворянство в безучастии к несчастной судьбе Ливонии, дворяне ставили в вину ордену, что он не доставлял достаточного числа ландскнехтов. Бюргеры думали лишь о своих городских привилегиях»[180], ну а крайними, как это обычно бывает, оказались ливонские «мужики», крестьяне, брошенные фактически на произвол судьбы. Фюрстенберг, не сумевший организовать отпор русскому вторжению, стремительно терял остатки и без того небольшого авторитета и влияния, и в этих условиях подняла голову «партия» Сигизмундовых симпатизантов, сумевшая добиться избрания на пост магистрова коадъютора феллинского комтура Г. Кеттлера, сторонника ориентации на Польшу. Но пока ливонцы судили-рядили о том, что делать дальше, разброд и шатания в стране продолжали нарастать. Мелкие отряды русских и татарских всадников, рассыпавшись «войной» по Восточной и Северной Ливонии, сеяли хаос и анархию, добираясь до самых окраин Ревеля. Но их действия оставались булавочными уколами, не имевшими тех последствий, как действия ратей Шуйского или Басманова. Кто знает, что было бы, если бы под Ревель явился бы сам псковский наместник со всем своим многотысячным воинством и немалым нарядом, а не несколько десятков всадников? И как бы тогда отреагировали ревельские ратманы на июльские и августовские предложения воеводы принять подданство московского государя?

Но этого не случилось. Кампания была на излете, войско устало, многие ратники не выходили из походов и боев с зимы 1557/58 г. и нуждались в отдыхе, «запас себе пасти и лошадей кормить», готовясь к новой кампании. Да и боеспособность войска оставляла желать лучшего — взятые в сбою «животы» сковывали его подвижность, да и сами русские полки существенно поредели, и не столько от потерь убитыми, ранеными, заболевшими и пленными, сколько от отъехавших по домам по разным причинам детей боярских и их людей. Оставляя немногочисленные гарнизоны во взятых городах и замках, царские рати потянулись на зимние квартиры.

И под самый занавес летней кампании 1558 г. случилось еще одно важное событие, имевшее далеко идущие последствия — в русско-ливонский конфликт вмешалась Дания. Ее король Кристиан III решил поучаствовать в разделе ливонского наследства и заявил о своих претензиях на Северо-Западную Ливонию с Ревелем и владения эзельского епископа. В августе 1558 г. датские послы прибыли в Дерпт, где задержались на некоторое время, ожидая «опасной грамоты» для продолжения путешествия в Москву. Круг участников конфликта начал расширяться.

Пока русские праздновали победу, делили добычу и, оставляя немногочисленные гарнизоны во взятых городах и замках[181], уходили на зимние квартиры, «запас себе пасти и лошадей кормить», готовясь к новой кампании, ливонцы вынашивали планы мести. Подготовку к контрнаступлению магистр ордена В. фон Фюрстенберг, его заместитель коадъютор Г. Кеттлер (престарелый магистр в ходе зимнего 1558 г. набега русских и последовавшего за ним летнего наступления царской рати в Восточной и Северо-Восточной Ливонии вел себя пассивно, поэтому Кеттлер взял в свои руки руководство орденскими войсками), рижский архиепископ Вильгельм и рижский кафедральный пробст Ф. фон Фелькерзам (фактический командующий войсками Рижского архиепископства)[182] начали еще летом 1558 г. Так, 30 августа 1558 г. некий Маттиас Фриснер писал герцогу Финляндии Иоганну (будущему королю Швеции Юхану III), что в Риге находится 500 немецких рейтар, и из надежных источников известно, что через Пруссию и Польшу в Ригу следуют еще около 2 тыс. рейтар. 6 тыс. «добрых» кнехтов, продолжил Фриснер, наняты магистром ордена при посредничестве Генриха II, герцога Брауншвейг-Люнебургского и ждут попутного ветра, чтобы морем отправиться к Ливонию и прибыть к магистру в Венден, из ганзейских городов в Ливонию доставлялись свинец и порох[183]. Поближе к линии противостояния свозились провиант, фураж и прочие припасы, необходимые для ведения войны. Так, 9 августа 1558 г. рижский архиепископ Вильгельм из Кокенгаузена отправил в Ригу, адресуясь бургомистру и ратманам, просьбу прислать ему три «бочки» (thonnen) пороха и два «корабельных фунта» (schippunt) свинца[184].

Кстати, о размерах войска, находившегося в распоряжении Кеттлера. Относительно его численности ливонские источники расходятся в оценках. Упоминавшийся выше Маттиас Фриснер писал герцогу Иоанну 19 октября, что под началом коадъютора находится 2 тыс. конницы, 7 тыс. кнехтов и 10 тыс. baueren (крестьянское ополчение — ?)[185]. Из Ревеля тамошние ратманы сообщали в Або 23 октября, что у Кеттлера 4 тыс. конницы и 15 fendtlein (феннлейнов, «знамен», рот) кнехтов (около 4–7 тыс. чел, в зависимости от того, сколько людей было в роте), не считая 8 fendtlein немецких кнехтов (ландскнехтов — ?) и 8 же geschwader (рот) рейтар, которые он намерен отправить в Ревель (вот она, польза от набегов небольших отрядов русской и татарской конницы на окрестности Ревеля-Колывани в августе-октябре 1558 г. — В. П.). Псковская же 3-я летопись отмечала, что взятые с бою языки, «немцы и латыши», сказывали — с «маистром»-де рати «боле десяти тысяч»[186]. Достаточно редкий случай, когда свидетельства с «той» и «этой» сторон сходятся в оценках численности армии одной из воюющих сторон!

Очевидно, что для войска, насчитывавшего около 10 тыс. или даже более бойцов, должна была быть выбрана и соответствующая цель, ради которой нужно было собирать такие немалые по ливонским меркам силы и тратить огромные средства на наём ландскнехтов и рейтар. И это была явно не одна из небольших замков-кастелл, которых в тогдашней Ливонии было несметное количество. Поэтому надо полагать, что главной целью похода, предпринятого Кеттлером, был Дерпт-Юрьев[187]. Однако на пути к нему оказался небольшой замок Ринген-Рындех с его малочисленным, но бесстрашным гарнизоном, оставшимся верным присяге и своему долгу до конца. Учитывая же состояние русских сил в Северо-Восточной Ливонии, от того, насколько долго сумеет продержаться Ринген, зависело очень многое, если не все. Собрать войско согласно присланной из Москвы росписи князь Репнин со товарищи мог никак не раньше середины октября 1558 г., и еще несколько дней требовалось для того, чтобы выступить в поход. И выходит, что, имея в своем распоряжении суммарно около 10 тыс. (или даже больше) бойцов, Кеттлер и Фелькерзам могли и более или менее надежно прикрыть все угрожаемые направления (и прежде всего ревельское[188]), и, располагая неплохой временной форой, были способны с налету взять Юрьев (используя свою агентуру в Дерпте). Но чтобы реализовать эту возможность, сперва нужно было решить проблему с Рингеном, и вот здесь-то и нашла коса на камень. Но тогда, в конце сентября — начале октября 1558 г., все это было еще неочевидно, и, приступая к осаде маленького замка, и коадъютор, и домпробст были, надо полагать, преисполнены радужных надежд на быстрое и успешное завершение кампании.

Однако отмотаем ленту времени назад, в лето 1558 г. Победоносная кампания, предпринятая русскими полками по повелению Ивана Грозного, подходит к концу. Ливонская конфедерация снова, как и минувшей зимой, показала свою неспособность противостоять ударам московитов. Однако войско устало, многие ратники не выходили из походов и боев с зимы 1557/58 г. и нуждались в отдыхе. Да и боеспособность войска оставляла желать лучшего — взятые в сбою «животы» сковывали войско, поредевшее не столько от потерь убитыми, ранеными, заболевшими и пленными, сколько от отъехавших по домам по разным причинам детей боярских и их людей. Прикрывать их отход и контролировать занятую территорию остались немногочисленные русские гарнизоны в брошенных прежними владельцами замках и городках. Одним из них был замок Ринген (русские называли его обычно Рынгол или Рындех), находившийся к востоку от озера Выртсъярв (Вирцерв) в землях дерптского епископства.

Ринген был занят русскими вскоре после того, как 18 июля (в других источниках — 19-го) 1558 г. центр Дерптского епископства, город Дерпт (русский Юрьев) капитулировал перед полками под началом воеводы князя П.И. Шуйского. Известие о сдаче богатого города, фактической столицы Восточной Ливонии, неплохо укрепленной и обильно снабженной артиллерией, привело в панику вассалов епископа Германа. Не дожидаясь, пока под Ринген явятся русские дети боярские, стрельцы и казаки с нарядом, его владелец, Якоб Тоддевен, поспешил покинуть замок. О том, что было дальше, писал русский летописец: «Того же месяца (июля. — В. П.) прислал князь Петр (Шуйский. — В. П.) князя Ивана Охлябинина с тем, что прислали бити челом из четырех городков, из Рынголя (Рингена. — В. П.) да из городка из Конгота да ис Ковлета да из Ряндена черные люди: князцы у них збежали»[189]. В ответ на их «челобитье», продолжал летописец, «государь пожаловал, не велел воевати. И князь Петр с товарищи послал головы з детми боярскими, и головы городки все позасели и черных людей х правде привели»[190].

Согласно летописи, головой в Ринген был послан сын боярский Русин Данилов сын Игнатьев[191], «а с ним сорок сынов боярских да пятдесят стрелцов»[192]. Отметим в этой связи, что другая летопись, Псковская 3-я, сообщает, что в «Рындехе» было «всех наших в городке том 140 человек, и з детми боярскыми всякых людей»[193], но никаких расхождений между этими свидетельствами, судя по всему, нет. В первом случае речь идет о детях боярских и стрельцах, а во втором — всех, то есть к первым двум были приплюсованы и послужильцы детей боярских. Кстати, так называемая «Боярская книга» 1556/57 г. сообщала, что на государев Серпуховской смотр будущий рингенский голова явился «о дву конь в доспесе и в шапке, да (ч) на коне в доспесе и в шеломе, да 2 (ч) на конех в тегиляех в толстых, да 2 (ч) на меринех с юки»[194]. И если добавить к «саблям и пищалям» еще и слуг-кошовых и прочих некомбатантов, то названная ливонским хронистом Ф. Ниенштедтом цифра в «более 400» русских[195], которые погибли в Рингене, если и преувеличена, то не слишком сильно. И, обживая Ринген со своими людьми в августе 1558 г., Русин Игнатьев и его подчиненные еще не подозревали, что не пройдет и трех месяцев, и они в полной мере оправдают характеристику, данную позднее папским легатом А. Поссевино гарнизонам русских крепостей в Ливонии и на русско-литовском пограничье. «Насколько слабо защитники сопротивляются полякам в открытом бою или в поле, — писал папский дипломат, — настолько решительно они защищают крепости и города. Даже женщины часто выполняют обязанности солдат: приносят воду заливать начавшийся пожар, бросают со стены собранные в кучи камни или скатывают бревна, заранее приготовленные для этого. Этим они приносят большую пользу своим, а врагам наносят большой урон. Если кого-нибудь из защитников при натиске врагов разрывает при взрыве на части, его место занимает другой, второго — третий. В конце концов никто не щадит ни сил, ни жизни… Они (русские. — В. П.) очень терпеливо переносят голод, довольствуясь намешанной в воде овсяной мукой, куда добавляют немного уксуса — вместо питья, и хлебом в качестве пищи. Польский король рассказал мне, что в ливонских крепостях находились такие, которые питались таким образом очень долго, так что почти все уже пали. Оставшиеся же в живых, хотя чуть дышали, держались до последнего момента, беспокоясь лишь о том, как бы не сдаться осаждающим, по-видимому, чтобы хранить верность своему государю до самой смерти. Именно поэтому они стремятся своей храбростью одолеть более многочисленных врагов или по крайней мере обессилить их своей выносливостью и терпением»[196].

Приготовления ливонцев к контрудару для русских остались неизвестными, равно как и начало магистром осенней кампании — незамеченным. Мелкие русские отряды продолжали набеги, захватывая мелкие замки и приводя к присяге на верность новому государю местных «черных людей». Так, в августе 1558 г., согласно воеводским «отпискам», были взяты Везенберг (Раковор), Борхольм (Порхол), Лаис (Лаюс), Толсбург (Толщбор, Бел-город), Поддес (Потушин) и Адсель (Говья), в конце сентября — Кавелехт (Киневель) и Оберпален (Полчев), а посланные небольшие отряды успешно опустошали окрестности самого Ревеля-Колывани (так, Маттиас Фриснер сообщал герцогу Иоганну 16 сентября 1558 г., что русские отряды «tyranisirt» местное население всего в двух милях, то есть примерно в полутора десятках верст от Ревеля)[197]. Казалось, что неприятель повержен и с его стороны ожидать каких-либо неприятностей не стоит, а потому «велел государь воеводам ехати к себе… И князь Петр Иванович (Шуйский. — В. П.) с товарыщи государя наехали у живоначалныя Троицы в Сергиеве монастыре. И царь и государь их жаловал любовными и приветными словесы… и их праведную прямую службу похваляя и жалование великое им обещая, и веле им ехати за собою в село свою в слободу Александровскую. И в слободе государь бояр и всех воевод жаловал шубами и кубки и аргамаки и кони и доспехи давал им и землями и кормление им доволно пожаловал». Не остались внакладе и дети боярские — участники кампании, которых Иван «многим своим жалованием жаловал, шубами и ковши и камками и денгами и конми и доспехом и кормлением и поместьи»[198]. Одним словом, русские праздновали победу, и тем более неожиданными были известия, которые поступили в Москву в первых числах октября 1558 г.

К сожалению, подробного, день за днем, описания рингенского «сидения» ни с той, ни с этой стороны не сохранилось (или, во всяком случае, не обнаружено). Русские летописи сообщают преимущественно о действиях князя Репнина и его рати, а о положении рингенского гарнизона и его действиях говорят кратко, очевидно со слов немногочисленных гонцов, сумевших выбраться из блокированной крепости и добраться в расположение русских войск. Ливонские же источники дают лишь общий обзор осады (лишь Реннер несколько детализирует его). Попытаемся, однако, реконструировать хотя бы в общих чертах хронику борьбы за замок.

26 сентября 1558 г. Кеттлер с 1,5 тыс. конницы и 6 феннлейнами кнехтов (около 2 тыс. чел.) выступил из Вольмара[199]. 1 октября его передовые отряды объявились в окрестностях Рингена[200]. Видимо, тогда же Русин Игнатьев послал гонца в Дерпт к тамошнему наместнику с тревожной вестью. И надо полагать, получив эту новость, не позднее 2 октября князь Д.И. Курлятев отправил вестника в Москву, стремглав поскакавшего к царю с известием о переходе неприятеля в контрнаступление. Тем временем 4 октября к Рингену подошел с юга, от Шваненбурга, с 600 всадниками и 3 тыс. пехоты (buren — ополчение?) Фелькерзам[201]. Судя по количеству выделенных для похода сил, Фюрстенберг и Кеттлер изначально рассчитывали на стремительный выход к Дерпту и его захват (используя поддержку «пятой колонны» изнутри города). Однако, вопреки первоначальным ожиданиям, Русин Игнатьев и его люди отказались капитулировать и сели в осаду. Оставлять их в тылу коадъютор не рискнул и был вынужден приступить к осаде замка. Однако для этого нужны были дополнительные силы, и прежде всего — тяжелая артиллерия, которой у него не было. В Венден, к магистру[202], были посланы первые пленные, взятые под Ранденом, и требование подкреплений и осадной артиллерии. В свою очередь, Фелькерзам отправил гонца за тяжелыми пушками в Динамюнде[203]. 6 октября 1558 г. Фюрстенберг выслал Кеттлеру из своей резиденции 3 феннлейна (около 1 тыс. чел.) кнехтов[204]. Но было совершенно очевидно, что пока они по размытым осенними дождями дорогам доберутся до лагеря коадъютора, пока тяжелые пушки с огромными трудностями через грязь будут доставлены к Рингену и примутся за свою разрушительную работу — пройдет немало времени, а оно стремительно уходило, ибо всякое промедление играло на руку русским.

А русские власти тем временем, пока ливонцы начали окапываться под Рингеном, приступили к организации отпора неприятелю. В первых числах октября 1558 г. в столицу к Ивану Грозному прилетел взмыленный гонец от юрьевского наместника князя Д.И. Курлятева. Воевода писал, что «маистр собрався и арцыпискуп со всеми людми и Заморские люди с ними пришол к Рынголу городку»[205]. Отправив вестника, воевода учинил в Дерпте розыск на предмет поимки «маистровых» доброхотов[206], отправил к Рингену с приказом взять пленных и установить постоянное наблюдение за действиями неприятеля и начал спешно приводить укрепления Юрьева в порядок[207], готовясь встретить незваных гостей.

В столице новость от воеводы прогремела как гром среди ясного неба. Не так уж и давно отгремели торжества по случаю одоления ливонцев, розданы награды, из возвращенной «отчины» продолжают поступать победные воеводские «отписки» об успешных действиях отдельных русских отрядов, и вдруг такой сюрприз от, казалось бы, уже практически разгромленного и неспособного к каким-либо активным действиям неприятеля. Естественно, в Москве поторопились принять необходимые контрмеры, и к Курлятеву полетел гонец с царским наказом и росписью воевод из Разряда. Согласно этой росписи, спешно собираемое для отпора ливонцам и деблокады Рингена войско должен был возглавить раковорский воевода князь М.П. Репнин (хотя, если верить летописным свидетельствам, формальным командующим был князь Иван Маашик Черкасский)[208]. Правда, сил, выделенных на помощь осажденному гарнизону Рингена, было немного. Как писал московский летописец, посланы «с воеводами люди немногие, да и те истомны добре», а псковский добавлял к этому, что и было тех «истомных» людей мало, «всего тысячи з две»[209].

Львовская летопись позволяет уточнить состав выделенной для противодействия «маистру» сил. Согласно ее сведениям, посланный с Москвы Б.С. Колычев должен был собрать псковских детей боярских всех, дворовых и городовых, а также дворовых же и городовых детей боярских Шелонской пятины[210]. И если взять за основу при расчетах данные разряда Полоцкого похода 1562–1563 гг., то вырисовывается интересная картина. В этой знаменитой кампании приняли участие около 1 тыс. служилых татар, казанских князей и мурз и князей черкасских с их людьми, около 3,5 сотни или несколько больше псковичей и примерно 7,5 сотни шелонских помещиков[211]. В сумме наряд выделенных сил как раз и составлял около 2 тыс. детей боярских, татар и черкесов (без учета послужильцев? А их, судя по всему, изначально было немного)[212]. Эти сведения совпадают с приведенными выше данными Псковской летописи, и выходит, что в Москве не решились снимать людей с гарнизонов взятых летом — в начале осени 1558 г. ливонских городов и замков, ограничившись сбором людей с Псковщины и Шелонской пятины — непосредственно прилегающих к району боевых действий. Это позволяло ускорить мобилизацию и сбор войска, но одновременно накладывало серьезные ограничения на действия воевод. Со столь немногими силами, без пехоты и артиллерии, они были обречены на ведение «малой» войны, не имея реальных возможностей нанести поражение Кеттлеру и силой заставить его снять осаду с Рингена. Не совсем понятно, правда, чем объясняется выделение столь малого наряда сил для противодействия «маистру» — то ли Курлятев по каким-то причинам не сообщил в столицу о действительных размерах неприятельского войска, то ли Иван и бояре недооценили планы и возможности магистра и его помощников? Но факт остается фактом — против насчитывавшей примерно 8–10 тыс. чел. армии Ливонской конфедерации, состоявшей из конницы, пехоты и артиллерии, должна была действовать «лехкая» конная русская рать, по меньшей мере втрое уступавшая ей в численности. Одним словом, Русину Игнатьеву и его людям оставалось полагаться только на свои силы и на чудо.

Но чуда не случилось. Посланные из Вендена магистром кнехты и прибывшие вместе с ними еще 400 всадников позволили Кеттлеру, по словам Реннера, 11 октября 1558 г. «надежно обложить» Ринген[213]. Осталось дождаться подхода осадной артиллерии, а пока она медленно ползла по грязи, ливонцы вели огонь по замку из бывших с ними легких пушек и перестреливались с осажденными из аркебуз и stormhaken. «Маистр по городу бьет и приступает ежеден к Ринголу, — писал летописец, пересказывая воеводские отписки, — и Русин Игнатьев в приступех у них людей побивает, а наряду с маистром много…»[214] Насчет наряда, конечно, воеводы преувеличили — если бы с Кеттлером под Ринген прибыл бы сразу полноценный «большой наряд», то, конечно, малочисленному гарнизону замка пришлось бы или сложить оружие, или с честью погибнуть на руинах после кратковременного обстрела и последующего штурма превосходящими силами неприятеля. Однако ставка на молниеносный рейд к Дерпту подвела коадъютора, и, имея под рукой всего лишь несколько легких полевых орудий, взять даже такую небольшую и безнадежно устаревшую крепостцу, как Ринген, было невозможно.

Тем временем, пока Кеттлер и Фелькерзам сидели в лагере под Рингеном, постепенно собралась «лехкая» русская рать. Не имея пехоты и артиллерии, русская конница не могла штурмовать укрепленный лагерь неприятеля (как писал летописец, «стоит маистр, окопался великим рвом и обозом одернувся кругом»). Воеводам оставалось только «щипать» неприятеля, нападая на фуражиров и рассчитывая, что Кеттлер, не вытерпев, вышлет хотя бы часть своих сил в поле сразиться с досаждающими ему русскими[215]. Однако все попытки воевод заставить неприятеля принять «прямое дело» успеха не имели, коадъютор не пошел на риск, ожидая затребованных новых подкреплений (500 кнехтов, несколько сотен buren и 2 полукартауны — halve kartouwen из Вендена)[216].

22 октября 1558 г. долгожданные полукартауны от «маистра» были доставлены под Ринген. Установленные на позиции, они немедленно открыли огонь по замку, старые стены которого (а Ринген был возведен еще в 1340 г.) сильно пострадали от обстрела. После этого Кеттлер послал 1 феннлейн кнехтов на штурм. Они сумели ворваться внутрь замка и даже взяли 6 пленных, однако защитники Рингена, по словам Реннера, готовые быть погребенными под руинами замка, но не сдаться, стояли насмерть и выбили немцев обратно. Обозленный новой неудачей, Фюрстенберг приказал присланных ему коадъютором пленных повесить в отместку за казненных Курлятевым по подозрению в шпионаже дерптских бюргеров[217].

Отражение штурма 22 октября стало последней удачей Русина Игнатьева и его людей. Судя по всему, гарнизон понес существенные потери (не меньше трети, а то и больше, от первоначального состава), и, что самое главное, в лагере Кеттлера пришли к выводу (видимо, с показаний пленных и исходя из снижения интенсивности ответного огня со стороны защитников разваливающегося замка), что у русских заканчивается порох[218]. 29 октября (30-го — согласно Реннеру) 1558 г. после нескольких дней непрерывного обстрела орденские кнехты и наемники снова пошли на штурм, и на этот раз успешно. Ринген пал[219]. Маттиас Фриснер писал 11 ноября 1558 г., спустя полторы недели после завершения рингенской эпопеи, что торжествующие победители, захватившие во взятом ими замке несколько больших орудий, доставленных сюда русскими из Дерпта, и 200 ластов ржи, поспешили повесить 50 пленников, «не считая других шельм». Еще 95 скованных пленных, среди которых был некий знатный «baijaren» и «woijwaden» (надо полагать, речь шла о Русине Игнатьеве) с его сыном, в сопровождении одного schwad’ена («эскадрона») «deutzscher reuter» (немецких рейтар — ?) были отправлены в Венден к магистру как знак одержанной победы[220]. Их участь была не менее печальной. По словам А. Курбского, пленных, в том числе и рингенского «ротмистра» (т. е. Русина Игнатьева), неприятель «мало не всех во презлых темницах гладом и зимою поморил»[221]. Однако их гибель не была напрасной. План Фюрстенберга и Кеттлера налетом взять Дерпт не имел успеха, и, несмотря на то что ливонцам удалось нанести Репнину спустя 9 дней после падения Рингена поражение, а затем совершить набег на псковское пограничье[222], большего им добиться не удалось. В январе же 1559 г. царская рать во главе с воеводой князем С.И. Микулинским подвергла беспощадному опустошению земли рижского архиепископства и ордена по левому берегу реки Аа (и в ходе одного из боев с русской конницей был убит Ф. фон Фелькерзам), с лихвой отомстив за погибших товарищей. Но об этой странице истории Ливонской войны речь пойдет в следующей главе.

Действия Кеттлера и Фелькерзама не остались безнаказанными. Не прошло и полутора месяцев, как Москва уже была готова нанести ответный удар, и удар такой мощи, какого Ливония еще не видела. «Того же году (7067, то есть 1559/60. — В. П.), месяца декабря, отпустил царь и великии князь на Ливонских Немец воиною царевича Тахтамыша да бояр своих и воевод по полком», — сообщал неизвестный русский летописец[223]. Получив известия о контрнаступлении ливонцев, в Разряде начали спешно готовить отпор, рассылать грамоты на места, «чтоб дети боярские были готовы и запас себе пасли на всю зиму и до весны и лошади кормили» с указанием «по которым местом государским людем збиратися и на которой срок»[224]. С завершением осенней распутицы в ноябре 1558 г. ратные люди начали стягиваться к назначенным местам сбора, и, надо полагать, к концу ноября все было готово к выступлению. Однако Иван Грозный не торопился отдавать приказ о начале похода, рассчитывая добиться своих целей без кровопролития и излишнего напряжения сил. Еще до завершения осенней кампании по просьбе датских послов Иван согласился еще раз предложить ливонцам разрешить кризис миром и отправил грамоту в Юрьев (Дерпт) к тамошнему русскому наместнику воеводе князю Д.И. Курлятеву. В ней он «велел послати от собя к маистру, чтобы государю царю бил челом и исправился во всем, а кровь бы християнская неповинная в том не розлилася». Стать же орудием царского гнева должна была рать князя С.И. Микулинского со товарищи, собиравшаяся во Пскове и других близлежащих городах.

Ответом на эту недвусмысленную угрозу было молчание. Однако и тогда Иван не сразу отдал приказ перейти границу. В ответ на обращение датских послов не доводить дело до войны Иван согласился еще раз предложить ливонцам разрешить кризис миром и отправил грамоту в Юрьев (Дерпт) к тамошнему русскому наместнику воеводе князю Д.И. Курлятеву. В ней он «велел послати от собя к маистру, чтобы государю царю бил челом и исправился во всем, а кровь бы християнская неповинная в том не розлилася»[225]. Однако и на этот раз магистр ответа не дал, и тогда царь отдал приказ воеводам с ратью «ити воиною к Риге» и «велел им государь воевати дороги и, где маистр их встретить, велел дело свое земское с ним делати, сколко им милосердый Бог помочи подаст»[226].

Каким был состав царского войска и его примерная численность? С. Хеннинг в своей хронике писал о 130 тыс. свирепых и диких воинов, вторгшихся в ливонские пределы[227]. Безусловно, это цифра ни в коем случае и близко не соответствует действительности, а является плодом вымысла хрониста, желавшего подчеркнуть апокалиптический размах бедствия, обрушившегося на Ливонию[228]. Также преувеличением, на наш взгляд, является и 50-тыс. войско, о котором сообщил взятый ливонцами в плен некий слуга boyarenn’a Federin’a и о котором писал А.И. Филюшкин, или 40-тыс. рать из письма датских послов[229]. Почему? Попытаемся обосновать свою точку зрения.

К сожалению, ни русские летописи, ни разрядные книги не сообщают нам, сколько детей боярских, стрельцов и казаков было в подчинении у воевод, однако в разрядах этого похода содержится точная информация не только о воеводах и полках, но и числе сотенных голов под началом каждого воеводы. Проанализируем эту информацию.

Согласно разрядам, рать составили 5 полков. Перечислим их. Ядро рати составлял Большой полк под началом воевод князя С.И. Микулинского и боярина П.В. Морозова, а также «царевич» Тохтамыш со своим двором. На усиление этого полка были посланы также раковорские воеводы князь М.П. Репнин и С.С. Нарматцкий и «наряд» (артиллерия) под командой Г.И. Заболоцкого[230]. Кстати, этот наряд был «лехким», что подчеркивают источники с «той» стороны. Датские послы в письме своему королю 19 февраля сообщали, к примеру, что русские в ходе своего рейда не взяли ни одной крепости, поскольку не имели никаких орудий (geschutz), и в орденской переписке также подчеркивается, что у русских нет настоящих пушек (geschutz), а есть лишь kleine stuklein felttgeschutz или Falckenetell. И еще одна деталь, касающаяся «наряда», — взятые русскими воеводами в поход легкие пушки были установлены на салазках[231]. Отметим также, что под началом воевод Большого полка находилось 16 сотенных голов[232].

В Передовом полку, которым руководили воеводы князь В.С. Серебряный и Н.Р. Юрьев, было 9 сотенных голов. Кроме этого, в его состав входили также люди из гарнизона Острова с воеводой Ф.В. Шереметевым во главе, а также князь А.П. Телятевский с двором бывшего казанского царя Шах-Али (Шигалея) и Б.И. Сукин «с казанскими з горными и с луговыми людми». В полку Правой руки под началом воевод князя Ю.И. Кашина и И.В. Меньшого Шереметева было 8 голов, а также юрьевский воевода князь П.Д. Щепин, Р.В. Алферьев со служилыми татарами и А.Т. Михалков с татарами-новокрещенами. Воеводы полка Левой руки князь П.С. Серебряный и И.А. Бутурлин командовали 7-ю головами, и еще им подчинялись другой юрьевский воевода М.П. Головин и Г.Н. Сукин «с темниковскими и с цненскими людьми». И наконец, остался Сторожевой полк, самый небольшой по численности, в котором под началом воевод боярина М.Я. Морозова и Ф.И. Салтыкова «ходили» 7 голов и «кадомские люди» князя С.Д. Гагарина[233].

Таким образом, если подвести общий итог, то выходит, что под началом 10 полковых воевод находились 47 «сотенных» голов, 5 городовых воевод со своими людьми, татары и «наряд». Согласно росписям Полоцкого «государева» похода четырьмя годами позднее в «государевом» полку «сотни» насчитывали от 200 до 96 детей боярских[234], но это было мероприятие, несравнимое по масштабам с походом 1559 г., и очевидно, что «сотни», отправившиеся в Ливонию под началом С.И. Микулинского и П.В. Морозова, явно были меньшей численности. И если полагать, что каждого сына боярского сопровождал в походе хотя бы один послужилец (а в Ливонию отправили лучших детей боярских, способных выступить «на государево дело и на земское» по меньшей мере одвуконь, а то и с тремя конями, как татары в 1556 г.[235], а также «людно и оружно»), то можно смело предположить, что поместной конницы с воеводами было порядка 9–10 тыс. (и еще с «лехким кошем с ествою», то есть обозом, их сопровождали около 4–5 тыс. обозной челяди «с юки»).

По аналогии с Полоцким походом можно прикинуть верхний предел численности и татарских контингентов в походе 1559 г. Новокрещенов и выезжих татар под Полоцк отправилось 150 чел., «цненских князей, и мирз, и казаков, и людей их, и мордвы» 232 чел., «кадомских князей и мирз и казаков» 825, «казанских людей» 226, «свияжских» 478 и «чебаксарских» 236 чел. Шигалеев двор насчитывал в кампанию 1562/63 г. 688 чел., «темниковские люди Еникей князь с товарищи и с их людми» 369 чел., служилые татары еще 600 чел. Остается еще двор «царевича» Тохтамыша, о численности которого в росписи нет сведений, но он явно не превышал 2, максимум 3 сотен человек[236]. В сумме мы имеем около 4 тыс. человек, и совершенно точно, что больше этого числа в зимнюю кампанию 1559 г. быть не могло, и, учитывая, что татары активно участвовали в предыдущих вторжениях в Ливонию, то можно смело уменьшить полученную цифру вдвое. Таким образом, вместе с татарами и конными же детьми боярскими из Юрьева и Раковора конный компонент русской рати составлял около 12 тыс. комбатантов. Остается пехота — стрельцы и казаки, посаженные на конь (или на сани — по аналогии с кампанией 1565 г., когда из Москвы на берег были высланы стрельцы на телегах)[237] для скорости передвижения[238]. Упоминавшийся выше пленный на допросе показал, что в Передовом полку было 600 конных hakenschutzenn[239], другой пленник на допросе показал, что в Большом полку было 1 тыс. hakenschutzenn и еще 200 татар (надо полагать, что речь шла о татарах Тохтамыша). И, принимая во внимание, что Большой полк по численности примерно вдвое превышал все остальные, взятые порознь, то если взятый в плен русский ратник и преувеличил численность рати князя Микулинского, определив ее как 20-тыс., это преувеличение не так уж и велико[240]. Таким образом, можно с высокой степенью уверенности предположить, что русское войско насчитывало около 18–20 тыс. чел. вместе с кошевыми, которые также были вооружены. И хотя это не 130-тыс. wütenden Horde Хеннинга и не 50 тыс. слуги Federin’а, тем не менее 20-тыс. рать по тем временам, особенно по ливонским меркам, представляла более чем серьезный ultima ratio regis.

Кстати, численность русского войска позволяет понять, почему оно вторглось в Ливонию 7 колоннами[241]. При конном войске в 18–20 тыс. чел. должно было быть не меньше 40 тыс. лошадей, а то и больше, а обеспечить 40–50 тыс. лошадей фуражом даже в достаточно густонаселенной Ливонии было бы весьма проблематично, если бы такое войско двигалось по одной-двум дорогам, не говоря уже о том, что широкий фронт наступления позволял подвергнуть опустошению значительную по площади территорию, способствовуя тем самым не только дальнейшему падению военного потенциала как ордена, так и Рижского архиепископства. К тому же такая тактика давала возможность детям боярским и татарам поживиться за счет захвата полона и «животов», а этот расчет был отнюдь не последним в их мотивации на участие в войне. Успешные, добычливые походы способствовали поднятию морального духа и еще большему рвению на службе государю. Напротив, неудачи, малая добыча или, паче того, потери вели к снижению заинтересованности царских ратников в дальнейшем участии в боевых действиях (на что обращал внимание, к примеру, А.И. Филюшкин при анализе «Истории о великом князе Московском» А.М. Курбского[242]) и, как следствие, падению боеспособности поместной конницы.

Несколько слов о времени самого похода. А.Л. Хорошкевич писал, что «военная тактика России на западе исходила из традиций антиордынских и антиказанских походов, совершавшихся исключительно в летнее время»[243]. Ниже, правда, она оговорилась, что бывали и исключения, например лыжный поход князя С. Курбского за Урал в 1499 г., однако если проанализировать разрядные записи, то нетрудно заметить, что зимние кампании для русских отнюдь не были в новинку. Лишь несколько примеров. Еще отец Ивана Грозного Василий III зимой 1512/13 г. предпринял грандиозную военную экспедицию против Смоленска. Зимой 1534/35 г. русская рать предприняла опустошительный поход в пределы Великого княжества Литовского, сам Иван Грозный дважды ходил на Казань зимой, прежде чем взял ее осенью 1552 г. Наконец, походу князя Микулинского предшествовал опустошительный набег русских и татар на Ливонию зимой 1558 г. К месту будет вспомнить и приписываемые английскому дипломату Р. Ченслеру слова, согласно которым русские воины невероятно выносливы и способны переносить неслыханные тяготы военного времени: «Никакой холод их не смущает, хотя им приходится проводить в поле по два месяца в такое время, когда стоят морозы и снега выпадает более чем на ярд». И, как итог, вопрос англичанина к своим читателям: «Много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли бы пробыть с ними в поле хотя бы месяц»[244]. Так что зимние походы для русских и татар вовсе не были нечто из ряда вон входящим и необычным, а скорее привычным делом.

И выбор времени оказался верным. Ливонцы, как и год назад, несмотря на неизбежность русского ответа на осенний контрудар Кеттлера, оказались не готовы к отпору, поскольку собрать распущенные по завершении осенней кампании отряды наемников быстро оказалось невозможным, а имевшихся в распоряжении магистра крайне немногочисленных сил, разбросанных по отдельным замкам и городкам и отделенных друг от друга, как доносили датские дипломаты своему королю[245], 10, 20, 30 и 40 милями, оказалось недостаточно для того, чтобы противостоять наводнившим орденские и архиепископа Рижского земли русским и татарским отрядам.

Итак, после того как попытки разрешить проблему путем возобновления переговоров оказались безуспешны, Иван Грозный пустил в дело свой самый веский довод. Как видно из царского наказа, Микулинский и его ратники должны были повторить успех предыдущего зимнего вторжения, но на этот раз опустошить владения ордена и рижского архиепископа, которые в прошлый раз были опалены войной лишь отчасти, краем. И надо полагать, Иван и его советники полагали, что новая наглядная демонстрация мощи и величия русского оружия (с одновременной не менее наглядной демонстрацией бессилия и немощи ордена — времена Плеттенберга давно миновали) ускорит согласие магистра и прочих «лутчих» «ливонских людей» принять мир на его, Ивановых условиях.

15–16 января 1559 г. передовые отряды рати С.И. Микулинского перешли рубежи, отделявшие занятые русскими владения дерптского епископа от земель ордена и рижского архиепископа, а 17-го числа в движение пришли главные силы wütenden Horde[246]. Вторжение началось.

Дальнейший ход событий можно проследить, взяв за основу переписку должностных лиц ордена, письма датских послов, направлявшихся в Москву и застигнутых набегом в Ливонии, и «рапорт», отправленный воеводами царю по возвращении из похода[247]. Анализ этих источников рисует следующую картину событий. Наступление шло широким фронтом — выше уже отмечалось, что, согласно ливонским источникам, русские перешли границу, как уже отмечено было выше, семью колоннами на широком фронте. Главные силы (согласно показаниям взятых в плен одного bawren и двух рядовых русских ратников, 18 тыс. при 4 stucke kleinss geschutzes[248]) двинулись вдоль левого берега реки Аа (нынешняя Гауя) по хорошо известному царским воеводам т. н. Гауйскому коридору (по крайней мере, до Вендена, поскольку именно здесь русские купцы должны были выгружать свои товары, а далее государевых ратных людей должны были вести взятые им прежде пленники-проводники)[249] в юго-западном направлении на Ригу. Другая часть русского войска (Передовой полк, по показаниям пленных — 7 тыс. с 4 фальконетами)[250] вторгся в орденские земли восточнее, со стороны Нойгаузена, и начал продвигаться в южном направлении к Мариенбургу (совр. Алуксне) и далее к Шваненбургу (совр. Гулбене). Со стороны Изборска тремя днями после Передового полка в орденские владения вступил еще один 7-тыс. (по показаниям пленных) русский отряд, также двинувшийся к Шваненбургу[251].

Судя по орденской переписке, образ действий русских мало чем отличался от классического описания зимнего татарского набега, который дал француз Г.Л. де Боплан[252]. Держа главные силы в кулаке и медленно продвигаясь к намеченным целям, воеводы после перехода границы «роспустили войну», отправляя во все стороны небольшие, от 20 до 50, редко до сотни всадников, отряды «в зажитье», разрешив им добывать провиант и фураж, брать пленников, жечь и грабить все и вся без каких-либо ограничений[253]. Не имея тяжелой артиллерии, русские отнюдь не стремились штурмовать многочисленные орденские замки и укрепленные города на своем пути, что отмечали, к примеру, датские послы в своем письме королю Кристиану[254], ограничиваясь тотальным опустошением их округи. Как писали сами воеводы в своей «отписке», они со своими ратными людьми «шли в Немецкую землю к Алысту немецкому городку и к Голбину и к Чесвину и воевали поперег верстах на семидесяти, инде и на сто… Да шли к Ровному да мимо Кесь, и Кеские места воевали, да к Риге…»[255]. Фюрстенберг, Кеттлер и рижский архиепископ, находившиеся тогда в Риге, ничего не могли противопоставить русским, поскольку (опять же сошлемся на датчан) располагали мизерными силами — 2 сотнями «коней» и немногочисленными кнехтами, стоявшими гарнизонами в отдельных замках[256]. Поэтому они были вынуждены эвакуировать некоторые замки и города, не в силах защитить их, а все их попытки дать отпор безжалостно опустошавшим орденские и архиепископские владения русским свелись к нескольким стычкам (scharmutzell), в которых успех сопутствовал то одной, то другой стороне[257]. Единственное более или менее крупное столкновение русских и ливонцев имело место в последних числах января под Тирзеном (совр. Тирза), где с ратниками Передового полка столкнулся выступивший из Зессвегена-Чествина (совр. Цесвайне) небольшой отряд орденских рыцарей и кнехтов рижского архиепископа под началом домпробста Ф. фон Фелькерзама (по сообщению посковского летописца, 400 чел.)[258]. Видимо, немцы попытались атаковать рассыпавшие по округе отряды русских и татарских всадников, но из охотников сами стали добычей, попали под удар главных сил В.С. Серебряного и Н.Р. Юрьева и были полностью уничтожены. «И от Чествина пришли немецкие люди на передовой полк, — писали воеводы царю, — и передовым полком побили их на голову и воевод немецких Гедерта и Гануса побили, а третьего Янатува (самого Фелькерзама? — В. П.) взяли, печатника арцыбискупова, и всех мызников лутчих взяли живых тритцать четыре человеки»[259]. Взятые в плен немецкие рейтары и кнехты, «благородные и неблагородные», вместе с другими такими же пленниками были доставлены в Псков 12 февраля 1559 г., откуда их отправили дальше в Москву. «Помоги им Бог», — восклицал по этому поводу М. Фриснер, сообщивший эту печальную новость герцогу Финляндскому Иоганну[260].

Выполняя царский наказ[261], русские полки огненным валом («а война их (т. е. царских воевод. — В. П.) была вдоль к Риге и от Риги к рубежю на штисот верстах, а поперег на полуторехъстеъ, а инде на двусот верстах»[262]) прокатились по ливонским землям и вышли в конце января к Риге, в окрестностях которой продолжали жечь, грабить и убивать три дня, попутно спалив вмерзшие в лед под Динамюнде несколько судов, в том числе два больших любекских «купца»[263]. Рижане были в панике. Еще при подходе русских они сами сожгли предместье-форштадт, не надеясь его отстоять, да и сами укрепления города были ветхи и слабы, равно как и его гарнизон. Одному Fahne из его состава в количестве 300 архиепископских рыцарей и их слуг удалось во время одной вылазки застичь врасплох русский отряд численностью в 120 всадников, действовавший в одной миле от Риги, и разбить его, но это отнюдь не помешало другим русским отрядам продолжать опустошения[264].

Разорив окрестности Риги, русские полки повернули на восток, двигаясь «вверх по Двине по обе стороны Двины х Курконосу», при этом отдельные отряды прошлись южнее, достигнув прусской и литовской границ (согласно разрядным записям, царские полки «воевали» «за рекою за Двиною курлянские места»)[265]. В Риге полагали, что причиной отступления русских от плохо укрепленного города были известия о том, что на помощь магистру и рижскому архиепископу идет рижский коадъютор Кристоф Мекленбургский с 4 тыс. schwartze Reuther (на самом деле он пришел с 372 рейтарами)[266]. Датские послы могли приписывать спасение Риги себе, поскольку по их ходатайству Иван Грозный решил отозвать свои полки из орденских и архиепископских земель и начать переговоры с ливонцами[267]. Однако, учитывая время, когда была подписана эта грамота, и время ее доставки в Юрьев, можно с уверенностью утверждать, что это явно не заслуга датчан — русский царь решил, что должный урок ливонцам был преподан, дело сделано и можно предложить неприятелю переговоры. Так или иначе, но с отходом от Риги война не закончилась — как уже было отмечено выше, царское войско повернуло домой другим маршрутом, подвергнув опустошению земли в Подвинье и 17 февраля вышли к Опочке и Вышгороду на Псковщине «дал Бог, здорово», «а пленоу безчислено множество выведоша». В своей «отписке» воеводы похвалялись, что они не только опустошили все неприятельские земли между реками Аа, Эвст (совр. Айвиексте) и Западная Двина, но и сожгли 11 немецких «городков», которые «покинули немцы да выбежали», из брошенных «городков» «наряд и колоколы и иной всякой скарб вывезли, а городки пусты пометали, потому что не с рубежа». Список взятых городов и замков выглядит внушительно и наглядно показывает маршрут, по которому прошлись русские войска — Миклин (Шмилтен, совр. Смильтене), Рекот (Трикатен, совр. Триката), Пиболда (Пебалг, совр. Вецпиебалга), Зербин (Зербен, совр. Дзербене), Скуян (Шуен, совр. Скуене), Ерль (Эрлаа, совр. Эргли), Радопож (Роденпойс, совр. Ропажи), Нитоур (Нитау, совр. Нитауре), Сундеж (Сунцел, совр. Сунтажи), Малополсь (Лембург, совр. Малпилс), Новый городок (Нойенбург, совр. Яунпилс). Успешные действия воевод и их ратников были отмечены Иваном Грозным, который «к воеводам послал с жалованием»[268].

Подведем общий итог. Как справедливо отмечал А.И. Филюшкин, зимняя кампания 1559 г., как и предыдущая такая же годом ранее, «не имела своей целью захват и освоение территории, но запугивание населения, уничтожение военной силы и экономических центров, нарушение работы местной администрации и общее опустошение и разорение»[269]. Правда, согласиться с мнением историка относительно того, что ливонцы не имели опыта столкновения с подобного рода стратегией, на наш взгляд, нельзя. И в предыдущих конфликтах на этом ТВД обе стороны активно использовали аналогичные приемы ведения войны. Другое дело, что и в 1558, и в 1559 гг. численность введенных в дело русских войск превышала ту, с которой раньше имели дело ливонцы, потому и характер опустошений оказался более значительным. Противопоставить что-либо разнозначное этим подлинным нашествиям ни орден, ни рижский архиепископ, ни прочие местные владетели не могли, и осознание своего бессилия толкнуло их в объятия Литвы, Дании и Швеции. И выходит, что, одержав убедительную военную победу, Иван Грозный потерпел дипломатическую неудачу — успешная военная демонстрация не достигла своей политической цели.

Однако все это стало очевидно спустя больше чем полгода, а пока в Москве ожидали результатов очередного внушения, сделанного ливонцам. Ожидание это затягивалось, а грозные признаки того, что конфликт постепенно разрастается, выходя за рамки только русско-ливонского противостояния, только множились и множились. Сперва испанский король Филипп II в послании, адресованном «Иоанно Базилио, великому князю Руссии», выразит свою озабоченность событиями в Ливонии. Затем прибывшие в марте 1559 г. датские послы от имени нового короля Фридерика II заявят о претензиях их короля на Ревель и Северную Ливонию. Потом (и это было очень и очень плохо!) посольство Сигизмунда II Августа потребует, чтобы Иван оставил в покое родственника короля и великого князя архиепископа Рижского, намекнув при этом, что их государь может и вмешаться в конфликт, «абы кровъ христианьская не розливалася…» (и свое обещание Сигизмунд исполнил — в конце августа — сентябре 1559 г. он подписал соглашения, согласно которым обязался взять под свое покровительство и орден, и рижское архиепископство, получив в качестве залога Юго-Восточную Ливонию, куда немедленно были введены литовские войска). Наконец, от Густава Васы явился гонец Маттиас-Матвейко с ходатайством от королевского имени за бедных ливонцев.

И хотя московские дипломаты твердо стояли на том, что «Лифлянты — извечные даньщики государевы и государю в данех не исправились, и церкви разорили, и образом божиим поругалися», и только после того, как тамошние немцы «взумеют Богу исправятца и государев гнев своим челобитьем утолити», Иван «по пригожу свое жалованье учинит» им, тем не менее Москве пришлось пойти на уступки. Отпуская домой настырных датчан (датчане — естественные враги шведов, а поскольку отношения со Швецией у Москвы были не ахти какие, то ссориться с ними было не с руки), 12 апреля 1559 г. на прощальной аудиенции царь заявил, что он согласен дать ливонцам перемирие сроком на 6 месяцев — с 1 мая 1559 по 1 ноября того же года (о чем и сообщил в письменном виде магистру, рижскому архиепископу и прочим должностным лицам Ливонской конфедерации). Правда, тут еще надо посмотреть, насколько уступчивость Ивана Грозного была связана с дипломатическими демаршами европейских монархов, а насколько — собственными планами Ивана относительно продолжения войны с Крымом. Однако так или иначе, согласие на перемирие было дано. Ливонская конфедерация получила столь желанную для нее передышку и начала собираться с силами с тем, чтобы попытаться переиграть неудачные результаты первого этапа войны.

Надо полагать, что, пойдя навстречу своему датскому «брату», Иван Грозный в известной степени вздохнул с облегчением. Война с Ливонской конфедерацией не входила в его первостепенные планы — на первом месте стояла продолжающаяся война с Крымом, и на кампанию 1559 г. царь и Боярская дума замыслили большой поход против крымского «царя», рассчитывая если не привлечь к нему Великое княжество Литовское, то, во всяком случае, заручиться его благожелательным нейтралитетом. Это позволило бы использовать Днепр в качестве линии коммуникаций для русских войск, действующих в низовьях реки, на непосредственных подступах к сердцу Девлет-Гиреева юрта — «острову Каффы», Крымскому полуострову. Поэтому если посмотреть на летописные записи и на записи разрядные, то нетрудно заметить, что все внимание государя было обращено к югу, где собралась в ожидании крымских вестей «рать немалая и неисчислимая», а в низовьях Днепра и Дона успешно действовали «лехкие» «судовые» рати Д. Адашева и И. Вешнякова со товарищи. Ну а Ливония — что Ливония, Иван ждал, ко гда магистр ударит ему челом и пришлет своих «лутчих людей» для обсуждения условий восстановления мира. И дождался — но не тех «лутчих людей», которых ждал, а других… Уже потом, в переписке с бежавшим в Литву Курбским Иван попрекал князя и его единомышленников за их «злобесные претыкания», из-за которых ему не удалось «всю Германию за православную веру» привести[270]. Но это было потом, а пока в Ливонии готовились к реваншу. Весна-лето 1559 г. прошли в напряженной дипломатической деятельности конфедерации — посольства от несчастных ливонцев отправились искать поддержки к Сигизмунду, к Густаву Васе и в Данию, к Фридерику II. Любопытно — прослышав о «недружбе» «московского» с ливонцами, крымский хан прислал своих послов к магистру договариваться о совместных действиях против русских. Правда, если не считать удовлетворенного Иваном ходатайства датского монарха о даровании перемирия ливонцам и упомянутого выше договоре о протекции с Сигизмундом, особого успеха дипломатам магистра и рижского архиепископа добиться не удалось. Видимо, это послужило одной из причин, по которым Фюрстенберг, растерявший окончательно остатки своего авторитета, был вынужден в сентябре 1559 г. оставить пост магистра[271]. Его место занял Г. Кеттлер, который, если верить Б. Рюссову, все это время деятельно готовился осенней кампании, закладывая орденские земли и замки, изыскивая деньги и нанимая наемников (в хронике Реннера сохранились некоторые сведения о военных приготовлениях ливонцев — так, в июне в Ригу из Кольберга были доставлены 2 halve slangen и 0,5 ласта артиллерийского пороха, 20 июля — 800 ландскнехтов и 50 рейтар во главе с гауптманом Й. фон Мюнденом из Дитмаршена, а 7 августа — еще 150 ландскнехтов[272]). К концу сентября приготовления к новой кампании были, в общем, завершены, Кеттлер покинул Венден и отправился в Ревель, чтобы оттуда с собранными войсками выступить снова, как и в прошлом году, к Дерпту.

Кампания была начата орденом еще до истечения срока перемирия — орденский ландмаршал Ф. Шалль фон Белль 14 октября 1559 г. с 4 фенлейнами (fenlin) ландскнехтов, артиллерией и, надо полагать, со своими ландзассами (по росписи 1555/56 г. 190 коней, реально, конечно, было меньше) «пришел в государеву землю в Юрьевской уезд в Сангацкую (Zanguitz. — В. П.) мызу воиною»[273]. В Москве забеспокоились — ситуация живо напоминала ту, которая была в прошлом году. Поэтому, посовещавшись, Иван и бояре немедленно отправили на «усиление» во Псков боярина А.Д. Басманова, а тамошнему воеводе князю Ю.И. Темкину наказали «отпустити изо Пскова воевод Захарью Плещеев, Григория Нагово, а с Красного городка и с Вышегорода Замятню Сабурова да Алексея Скрябина» с приказом «быти под людми и приходити на загонщиков и доволна проведывати, коим обычаем маистр изменил и перемирия не дождався воиною пришел»[274]. Обращает на себя внимание любопытная деталь — местные воеводы сообщают о вторжении неприятеля и получают из Москвы инструкцию о том, как им надлежит действовать. Но от Юрьева и Пскова до Москвы несколько дней пути, да еще столько же обратно — и хорошо, если гонец обернется туда и обратно недели за полторы, а то и больше. А что будут все это время делать воеводы?

Ответ на этот вопрос следует из очередной воеводской отписки, полученной в Москве в начале ноября. Как отписывали З. Плещеев со товарищи в Москву, «они приходили на немецких людеи и не в одном месте, и немецких людеи побили и языки поимали трожды». И те «языки» на допросах показали, что-де «пришол Трегороцкой князец Мошкалко (ландмаршал Ф. Шалль фон Белль. — В. П.), а с ним немецкие люди и заморския, маистра и арцыбискупа им дожидатца в тех мызах», а как соберутся вместе маистр и арцыбискуп, то-де «идти им к Юрьеву и стояти у Юрьева зима вся: не взяв, от Юрьева прочь не ити». И еще пленные заявили, что-де весь план магистра снова, как и в предыдущем году, строился вокруг «пятой колонны» в Дерпте. Обеспокоенный Иван спешно приказал Темкину и Басманову выступать из Пскова в Юрьев, туда же выдвигаться и Плещееву с его людьми, а также отправил в Юрьев «стрелцов многих»[275].

Увы, эти меры, как показал дальнейший ход событий, запоздали. Пока шла переписка между псковскими и юрьевскими воеводами и Москвой, фон Белль получил подкрепление. 19 октября в его лагерь прибыло 3 фенлейна ландскнехтов из Ревеля во главе с тамошним гауптманом В. фон Штрассбургом (700 человек). Почувствовав себя более уверенно, ландмаршал приказал переместить лагерь к мызе Нугген в 3 милях от Дерпта-Юрьева. И 22 октября произошла первая крупная стычка между русскими и ливонцами — увы, для русских неудачная. Как отписывал в Москву Захарья Плещеев, «приходили немцы на них Мошкалка (все тот же фон Белль. — В. П.) со многими людми да их (т. е. русских. — В. П.) истоптали и воеводу Алексея Ивановича Скрябина убили и детеи боярских дватцать человек убили да тритцать человек боярских людей (кстати, в переписке орденских чиновников отписано, что разбит был русский отряд в 4 сотни человек, а их воевода был взят в плен. — В. П.)…»[276].

Новость была, что и говорить, из разряда пренеприятнейших — снова ливонцы застали русских врасплох и, владея инициативой, навязывали русским свою волю. Позднее Иван Грозный, попрекая Курбского со товарищи, с горечью писал, что зря он, «лукаваго ради напоминания Датцкого короля, лето целое дасте безлепа рифлянтом збиратися», и к чему это привело? К тому, что «они ж (ливонцы. — В. П.), пришед пред зимним временем, и сколько тогда народу християньского погубили…»[277]. И ведь это была не последняя неудача русских в той кампании. Противник продолжал наращивать свои силы. 24 октября в лагерь под Нуггеном к ландмаршалу прибыло 300 конных латников, затем 8 ноября — рижский коадъютор с рижскими кнехтами и конницей (по большей части наемными рейтарами, ибо после Тирзенского разгрома из 600 списочных «коней», выставляемых по мобилизации рижским архиепископством, вряд ли осталось много способных воевать и дальше). И наконец, 10 ноября в лагерь прибыл сам магистр с главными силами и с «нарядом». Как результат, на следующий день, 11 ноября, ливонцы совершили успешную вылазку из своего лагеря, атаковав походный стан Захарьи Плещеева. Воевода со товарищи, по словам Басманова и Темкина, «стояли оплошно», «подъещиков и сторожеи у них не было», потому и вышло нехорошо — «зашли их немцы всех на станех» и побили. Хорошо побили — согласно воеводской отписке, было убито 70 детей боярских да «с тысечю боярских людеи» и вдобавок ко всему воеводы потеряли весь свой обоз (очевидно, этим и объясняются столь большие потери в боярских людях — большую часть от побитых составили обозники-кошевые). Кстати, данные поминальных синодиков позволяют с высокой степенью уверенности предположить, что рать Плещеева состояла из новгородских детей боярских всех пяти пятин, посковичей, торопчан и ржевичей[278].

Ситуация под Дерптом складывалась, что и говорить, напряженная, ибо два поражения подряд привели в небоеспособное состояние большую часть полевых русских сил в районе Юрьева (и не столько из-за потерь в живой силе, сколько из-за утраты обоза-коша со всем имуществом детей боярских). Подкрепления же запаздывали — «по грехом пришла груда великая и безпута кроме обычая, и в нужу рать пришла великую, а спешить невозможно…»[279]. К счастью, пресловутая «безпута», когда ехать было невозможно «ни верхом, ни в санех», в равной степени сдерживала и действия самих ливонцев (и даже в большей степени, ибо основную часть их войска составляла пехота, да и «наряд» со всем обозом тащить по размокшим «дорогам» было весьма затруднительно). Только 19 ноября Кеттлер со своей ратью придвинулся к самому Дерпту на расстояние одной версты. Ближе, правда, магистр подойти не рискнул, опасаясь русской городовой артиллерии. По сообщению Реннера, у магистра было на 19 ноября 2 kartouwen, 3 halve kartouwen, 3 feltslangen, 2 fuirmorsern и 3 quarter slangen[280]. Этого было явно недостаточно для успешной осады Юрьева, обороняемого умелым и решительным военачальником князем А.И. Катыревым-Ростовским, в распоряжении которого был захваченный летом 1558 г. обильный артиллерийский парк.

Магистр и коадъютор стояли под Юрьевом 10 дней. Эти полторы недели обе стороны активно обменивались ядрами, а русские совершили несколько вылазок из крепости. Самая большая и успешная из них состоялась 24 ноября. По сообщению русского летописца, навстречу подступившему было к городу магистру со своими людьми «вылазили на него дети боярские конные из города и стрельцы, убили у маистра из пищалей и дети боярские, человек со сто, а стрельцов государевых убили тритцать с человеком да двух сотников стрелецких». На следующий день, 25 ноября, русский гарнизон в Нойхаузене предпринял успешную вылазку против старого лагеря фон Белля под Сангацкой мызой. И вдобавок ко всему посланные Иваном Грозным «стрелцы многие» (по сообщению Реннера, как всегда преувеличивающего численность русских — 1 тыс. Хотя, если быть точным, к концу 2-й осады Дерпта в нем находилось по меньшей мере три стрелецких приказа — Г. Кафтырева, Т. Тетерина и А. Кашкарова) сумели пройти в осажденный город[281].

Безуспешное «стояние» даже не под стенами, а на виду у Дерпта, да еще в условиях той самой «безпуты», привело к разногласиям в немецком лагере. Сам магистр хотел отказаться от бесцельного пребывания под Дерптом и попытаться совершить набег вглубь занятой русскими территории, перенеся боевые действия в псковские земли, тогда как коадъютор и его дворяне настаивали на продолжении осады. В конце концов, не найдя общего языка, магистр и коадъютор решили снять осаду с Дерпта и отступили на 12 верст к северу, под хорошо укрепленный монастырь Фалькенау, где 29 ноября разбили новый лагерь.

Под стенами Фалькенау Кеттлер и Кристоф простояли еще почти две недели. Все это время им приходилось отбивать непрерывные атаки мелких русских отрядов — гарнизон Юрьева, ободренный одержанной над «маистром» победой, не оставил их в покое. Юрьевский воевода князь А.И. Катырев-Ростовский раз за разом отправлял вдогонку за отступившими «немцами» «лехкие» рати, и они, «доходя» до «последних немецких людей», их «побивали», беря пленных. Сведения, сообщенные языками на допросе, оказались чрезвычайно важны — согласно им, «маистр» решил осадить Лаис, который обороняли 100 детей боярских и 200 стрельцов под началом голов князя А. Бабичева и А. Соловцова[282].

Лаис (русские называли его Лаюсом, а в сегодняшней Эстонии это городок Лайузе), орденский замок в Эстляндии, находился к западу от Чудского озера и к северо-западу от Дерпта. Замок был возведен, видимо, во 2-й половине XIV в. (после памятного для ордена восстания эстов летом 1343 г.?) и впервые был упомянут в 1406 г. На протяжении всего XV столетия замок неоднократно перестраивался и укрепления его постоянно совершенствовались и усиливались. В середине XVI в. его, конечно, нельзя было считать верхом совершенства, однако 4 мощные башни (две из них приспособленные для установки артиллерии) и высокие (до 13–14 м) стены (при толщине больше 2 м) выглядели внушительно. По словам ливонского хрониста Й. Реннера, «небольшой, 4-угольной формы, замок Лаис расположен на ровном месте, имеет 2 небольшие башни и 2 расположенные друг напротив друга артиллерийские башни (в оригинале eggen crutzwis. — В. П.) ров и стену…»[283]. Взять такой замок с налету было проблематично — строили орденские рыцари свои замки по-немецки надежно и добротно, на века.

В русские руки Лаис попал в самом начале Ливонской войны 1558–1561 гг., в памятную кампанию 1558 г. Как писал летописец, воевода П.П. Заболоцкий и голова Ж.А. Вешняков с небольшим отрядом (не больше 300–500 «сабель»), выступив из взятого 7 июля 1558 г. Нейшлосса/Сыренска «по государеву велению к Ракобору (Везенбергу, ныне Раквере. — В. П.)», на подступах к Лаюсу наткнулись на «заставу немецкую». Заставу они побили и двинулись дальше к Лаису, «Лаюс взяли, и князца и инех немец из города выпустили», а местных жителей, и без того напуганных свирепостью русских воинов (еще зимой 1558 г., о чем уже было написано выше, окрестности Лаиса и его форштадт были опустошены и выжжены войском бывшего казанского «царя» Шах-Али/Шигалея и воеводы князя М.В. Глинского), привели к присяге на верность новому господину («а черные люди все государю приложилися и правду дали изо всего уезда, что им от государя неотступным быти и до века…»)[284]. По возвращении из похода (а тогда Заболоцкий и Вешняков вместе с воеводой князем М.П. Репниным прошлись огнем и мечом по Центральной и Северной Эстляндии) Ждан Вешняков был назначен комендантом Лаиса.

Отсюда, из Лаиса, уже в октябре того же года П.П. Заболоцкий ходил на городок и замок Оберпален (Полчев, нынешний Пылтсамаа), «Полчев городок немецкои взял и выжег и наряд из него и колокола в Лаюс вывез»[285], усилив тем самым артиллерию замка. Представление о том, сколько было пушек и прочего «наряду» в Лаисе, дает ведомость, составленная в начале 80-х гг. XVI в. — когда по условиям Ям-Запольского перемирия Иван Грозный обязался предать взятые его войсками ливонские замки Стефану Баторию. Тогда в Лаисе было 14 пушек, «тюфячок с кладнем» и 27 гаковниц. Примечательно, что в реестре прописано следующее — «а который наряд, с чем который город взят, в котором городе Лифлянтском, оставити по списком…»[286]. Следует ли это понимать, что в городах и замках Ливонии, взятых в свое время русскими, должна была быть оставлена их прежняя артиллерия? Но вернемся обратно к лаисскому «стоянию». Причина, по которой Кеттлер решил штурмовать Лаис, очевидна — завершать кампанию на столь минорной ноте ему не хотелось, нужна была хотя бы небольшая, но победа. Над малочисленным гарнизоном Лаиса нависла угроза повторить судьбу Рингена — «маистр» имел и на этот раз немалое преимущество в живой силе (только у ландмаршала было в начале ноября около 2 тыс. пехоты и конницы — и это без учета тех сил, что подошли позднее с самим Кеттлером и с коадъютором). Вдобавок ко всему тяжелая артиллерия тоже была на этот раз при магистре, и ждать, пока ее подтянут из Феллина ли, Оберпалена ли, или из еще какого-нибудь замка, было не нужно. Юрьевский воевода отправил на помощь гарнизону Лаиса сотню стрельцов под началом опытного головы А. Кашкарова (согласно Реннеру, в Лаисе находилось 500 русских воинов — надо полагать, что ливонец посчитал вместе с детьми боярскими и стрельцами, в том числе и пришедших вместе с Кашкаровым, еще и послужильцев боярских. — В. П.). Еще 300 человек были посланы на помощь Бабичеву и Соловцову из занятого русскими тем же летом 1558 г. Раковора/Везенберга тамошним воеводой князем М.П. Репниным. Однако, по словам Реннера, они замешкались и потому, подойдя на полторы мили к Лаису и обнаружив, что он уже осажден ливонцами, повернули назад[287].

Казалось, что гарнизон замка практически не имел шансов устоять в предстоящей битве и мог или капитулировать (что было маловероятно — боевой дух русских в начале войны был чрезвычайно высок, равно как и преданность государю), или постараться подороже продать свою жизнь. Однако на этот раз ситуация все-таки была не такой безнадежной, как год назад. Кампания была на излете (а под Ринген подошла свежая ливонская армия), войска и ордена, и рижского архиепископа были потрепаны неудачной осадой Дерпта и арьергардными боями, устали и терпели жестокую нехватку провианта и фуража. Еще 23 ноября Кеттлер порицал бургомистра и ратманов Ревеля за промедление с отправкой провианта в лагерь орденского войска. Спустя три недели, 13 декабря 1559 г., гауптман ревельских кнехтов В. фон Штрассбург жаловался ревельским же бургомистру и ратманам, что его люди, не имея денег на покупку провианта, голодны и мрут от болезней. Рижский же архиепископ, выказывая беспокойство за состояние коней, предлагал перевести лагерь в другое место[288]. Продолжались и распри между Кеттлером и Кристофом. В конечном итоге магистр и коадъютор окончательно разругались, и, когда Кеттлер со своими людьми («со всеми нашими господами, рыцарями и нашим воинством, на замок Лаис с нашими большими орудиями»[289]) собрался было выступить из лагеря под Фалькенау на Лаис, коадъютор же отправился в Ригу[290], благо и повод появился уважительный. До него дошли известия, что в ночь на 9 декабря русские напали на Мариенхаузен, пограничный епископский замок, имея намерение после его взятия двинуться дальше, разоряя владения рижского архиепископа[291].

Уход рижского войска не изменил планов Кеттлера. Отправив в авангарде в ночь с 13 на 14 декабря ландмаршала фон Белля с 3 ротами (geschwader) рейтар и 2 сотнями стрелков (hacken schützen), наутро магистр двинулся вперед с главными силами (по некоторым данным — 8 ротfenlyn кнехтов и столько же — рейтар[292]). К вечеру того же дня орденская артиллерия уже открыла огонь по стенам Лаиса, а выделенные для штурма 4 роты кнехтов под прикрытием артиллерийского обстрела начали осадные работы — позднее юрьевский воевода со слов лаисских «сидельцев» отписывал в Москву в своем рапорте-«отписке», что «приходил маистр к Лаюсу со многими людми немецкими и с нарядом со многим и поставя туры бил по городу из наряду»[293].

Кеттлер торопился — суровая бесснежная зима («зима тогды была безснежна, толко сем недель было снегом…»)[294], беспрестанные нападения мелких русских отрядов, проблемы со снабжением и глухой ропот среди кнехтов не позволяли затягивать осаду надолго. С горькой иронией писал позднее ливонский хронист Ф. Ниенштедт, «зима окончательно разложила войско. Так всегда бывает, когда хочешь искать роз в снегу: Ганс Гау не может сносить лифляндской зимы с ее сильными холодами и, таким образом, пиво, как говорится, утекло»[295]. Потому-то в тот же день, 14 декабря, орденские кнехты попробовали атаковать. Однако, подойдя к стенам, под огнем русских и градом камней они замешкались. Когда же один из их командиров, Ганс Утермарке, бесстрашно подошедший к самому подножию лаисской стены, получил удар камнем по затылку и без памяти рухнул на землю, кнехты и вовсе бесславно повернули назад, не рискнув взбираться на стены. Так закончился первый день осады Лаиса.

Обескураженный Кеттлер, несмотря на неудачу, отнюдь не собирался сдаваться. Орденская артиллерия продолжила обстреливать Лаис, и, как писал Ивану Гроз ному Катырев-Ростовский, «маистр» «бил из наряду по городу и розбил город до основания на пятнатцати саженях» (псковский летописец, правда, поправил воеводу, сообщив, что немцы сумели разбить замковую стену всего лишь на 6 саженях)[296]. На 15 саженях или на 6 была разбита стена — не столь уж и важно, поскольку пролом в ней выглядел внушительно. Кеттлер приказал готовиться к новому штурму, но тут из замка запросили прекращения огня и предложили начать переговоры. Хинрих Штединг, комтур Голдингена, вышел, по словам И. Реннера, на встречу с неким знатным русским, который передал предложения гарнизона, на которых он, гарнизон, согласился бы сдать замок и отступить к своим. Однако военный совет, собранный Кеттлером, отверг предложение русских. В самом деле, ведь стена Лаиса была разбита, продолжим обстрел, а потом снова пошлем на штурм кнехтов, и все, победа в наших руках!

Однако ливонские гебитигеры просчитались — русский гарнизон, судя по всему, не очень надеялся на благополучный исход переговоров (а может, это и вовсе была военная хитрость — нужно было выиграть время). И пока канонада прекратилась, дети боярские и стрельцы не покладая рук возводили позади пролома деревянную стену (по словам псковского летописца, проломное место «древяною стенъкою заделали»[297]), заодно еще и отрыв ров глубиной, по словам И. Реннера, «в половину пики» («half speitzen», около 3 м)[298]. И сделали это они как нельзя более вовремя!

17 декабря ливонцы снова попытались штурмовать Лаис. И тут оказалось, что русские использовали перемирие на все сто! На штурмующие колонны обрушился ливень стрел, ядер и пуль, лаисские пушкари сумели метким огнем сбить с лафетов два орденских орудия («из города из наряду розбили у маистра две пушки»), и орденские кнехты и наемники, стройными рядами двинувшиеся было на приступ, уполовиненные, откатились в беспорядке назад. На подступах к замку остались лежать 384 павших кнехта, и среди них два ревельских гауптмана — уже упоминавшийся выше Вольф фон Штрассбург и его напарник Эверт (Эйлерт) Шладот. Высыпавшие на стены русские радостными криками проводили бегущих в беспорядке неприятелей[299].

Провал второго штурма, сопровождавшийся большими потерями (Лоренц Берг, профос герцога Финляндского Юхана, писал из Ревеля 22 февраля 1560 г., что магистр забрал из города 700 кнехтов, из которых обратно вернулось всего лишь полторы сотни. Берг также подтвердил, что при штурме Лаиса был застрелен со стены гауптман ревельских кнехтов Штрассбург и его коллега Шладот, а также четыре сотни кнехтов[300]. Об этом же сообщал ревельским бургомистру и ратманам сам Кеттлер 19 декабря 1559 г.[301]), нехватка пороха, доставить который по грязи не представлялось возможным, начавшиеся волнения среди наемников, требовавших выплаты жалованья, — все это заставило Кеттлера снять осаду Лаиса. 19 декабря магистр отступил в Оберпален[302]. Юрьевский воевода несколько позже в своей «отписке» с гордостью сообщал в Москву, что хотя «маистр» и «приступал по два дни всеми людми в розбитое место и к иным местам», но «Божим милосердием и государя нашего православнаго царя правдою побили у маистра многих людей и поимали в городе доспехи и всякое ратное оружие многое поимали». И «пошел маистр от Лаюса прочь с срамом (19 декабря. — В. П.), а людем государевым ничтож зла не сотвори», хвалился воевода. Псковский летописец к этому добавлял (явно со слов очевидцев и участников «сидения»), что «от немец божиею помощию отбилися и молитвами чюдотворца Николы, немец много постреляли, а града бог не предал…»[303].

Отступление от Лаиса проходило тяжело. Как писал С. Хеннинг, участник тех событий, «удрученные неудачей, они (т. е. немцы. — В. П.) ушли в Оберпален. Только тот, кто участвовал в этом предприятии, может представить себе те трудности, которые испытали они, перетаскивая тяжелую артиллерию по дорогам, неспособным выдержать ее вес…». Естественно, что ландскнехты, по словам Хеннинга, «по своему обычаю стали возмущаться и требовать платы, угрожая мятежом»[304]. С большим трудом магистру удалось успокоить их обещанием вскорости развести на зимние квартиры. Однако в ночь на 29 декабря в Оберпалене вспыхнул пожар, уничтоживший половину предместья[305]. Пожар поставил жирную точку в кампании 1559 г. — 30 декабря Кеттлер отправил артиллерию в Феллин, а сам укрылся в замке Оберпалена, бомбардируя оттуда всех и вся посланиями с требованием срочно выслать денег на выплату кнехтам (которые между тем разбегались, по словам Рюссова, «по неблагоприятности счастия и недостатка в деньгах»)[306].

Однако зимняя кампания 1559/60 г. на этом не закончилась — ответный ход был теперь за русскими.

Разгневанный вероломством ливонцев Иван Грозный не стал медлить с мщением — 2 января 1560 г. «в Немцы государь отпустил за их измену рать и воевод своих» (фразу надо понимать так, что 2 января из Москвы отъехали к месту сбора рати назначенные командовать ею воеводы. Сам же сбор большой рати начался раньше, еще осенью, когда Кеттлер попытался взять Юрьев-Дерпт)[307]. Место сбора большой 5-полковой (полки Большой, Передовой, Правой и Левой рук и Сторожевой) рати во главе с боярином князем И.Ф. Мстиславским было назначено во Пскове, традиционном пункте, откуда начинали свои походы против ливонцев русские войска. О том, что войско, отправленное вразумлять неразумных «немцев», было немалым, можно судить по тому, что, во-первых, начало над ней было поручено князю Мстиславскому — одному из опытнейших и вместе с тем родовитейших русских военачальников того времени (любопытную характеристику дал Мстиславскому немецкий авантюрист А. Шлихтинг. По его словам, Иван Грозный «держит в своей милости князя Бельского и графа Мстиславского… И если кто обвиняет пред тираном этих двух лиц, Бельского и Мстиславского, или намеревается клеветать на них, то тиран тотчас велит такому человеку замолчать и не произносить против них ни одного слова, говоря так: «Я и эти двое составляем три Московские столпа. На нас трех стоит вся держава»…»)[308]. Его рати придавался наряд под командованием боярина М.Я. Морозова, который успешно руководил действиями «большого наряда» под Казанью в 1552 г. Наконец, под 11 полковыми воеводами «ходили» 44 сотенных головы (соответственно 14 в Большом полку, 9 в полку Передовом, столько же в Правой руки, и по 6 в полках Левой руки и Сторожевом), не считая 10 голов при наряде и татар казанских, астраханских и служилых вместе с новокрещенами (а Реннер упоминает еще и о неких Engelsche schutten, английских стрелках, в рядах рати Мстиславского)[309].

Общую численность царского войска по опыту аналогичных походов того времени можно определить примерно в тысяч пятнадцать или несколько более «сабель» и «пищалей», не считая кошевых-обозных, посохи, обслуживавшей артиллерию. Отметим, что приданный воеводе осадный наряд был по ливонским меркам весьма внушительным — по сообщению Реннера, он состоял из 7 kartouwen (картаун), 5 halve kartouwen (полукартаун), 2 scharpe metzen, 4 slangen, 6 fuirmorsers (огнеметательных мортир) и 5 grote steinbussen (больших камнеметов)[310]. И это не считая более мелких орудий) и пр.

Однако для сбора рати требовалось время, и немалое (даже с учетом того, что большая ее часть комплектовалась ратными людьми Северо-Запада). Давать же время неприятелю для того, чтобы прийти в себя после декабрьского конфуза под Лаисом не хотелось, потому воеводам в Посковской земле и в Юрьевской были развязаны руки. Псковский летописец сообщал, что тамошние охотники-торонщики своею волею ходили «в Немекую землю, и много воевали земли, и полоноу и животины гоняли из земли много, а иных немци побивали». В январе же 1560 г. юрьевский воевода князь А.И. Катырев-Ростовский дважды отправлял своих людей в набег на орденские земли.

Сперва голова В. Разладин успешно сходил в набег под Тарваст, побил тамошних «немцев», «вылезших» было из замка навстречу русским, «посад у Тарваса пожег, день у посаду стоял, а воевал три дня», после чего вернулся домой «дал бог здорово». Затем в набег отправился князь Г. Оболенский, повоевавший окрестности Вильяна-Феллина, но не столь удачно, как Разладин. Согласно воеводской описке, полученной в феврале в Москве, на отходе Оболенского «угонили» ливонцы и с ним бились, при этом был убит брат Василия Разладина Иван и 8 детей боярских (но взятый с бою полон русским удалось все-таки отстоять)[311]. Кстати, стоит отметить, что показания летописей и разрядных книг в описании действий юрьевских ратных людей существенно расходятся. Однако, на наш взгляд, летописная версия более точна, ибо она составлялась по горячим следам, на основании воеводских отписок, тогда как Государев разряд умалчивает об этих эпизодах Ливонской войны, а частные разрядные книги составлялись post factum, много позднее этих событий.

Но вернемся обратно к описанию боевых действий зимой 1559/60 г. Главной целью готовящегося зимнего похода русской рати должен был стать Мариенбург — город и орденский замок. Выбор цели вряд ли был случаен — по соглашению, которое подписал Кеттлер с Сигизмундом II в августе 1559 г., юго-восточная часть Ливонии должна была отойти к Литве, а Мариенбург с его неплохими (по ливонским, конечно, меркам) укреплениями был важным в стратегическом плане орденским форпостом в регионе. И допустить его переход под литовский контроль в Москве отнюдь не стремились.

Подготовка операции по овладению Мариенбургом-Алыстом проходила в сложных условиях. Мало того что северо-запад Русского государства, Псковщина и Новгородчина прежде всего, были к тому времени уже порядком измотаны войной, так и зима 1559/60 г. вышла тяжелой. Псковские летописи сообщают, что «зима тогды была безснежна, толко сем недель было снегом». Неясны были и намерения противника, и состояние его сил. Вероятно, именно поэтому, не желая рисковать, Мстиславский послал вперед себя «лехкую» рать (3 полка с 4 воеводами, около 1 тыс. всадников) под водительством князя В.С. Серебряного. 18 января полки Серебряного перешли границу и двинулись на Зессвеген, а затем, опустошив его окрестности, повернули на северо-запад. В течение двух недель они, по словам летописца, воевали промеж Веля (Феллин. — В. П.) да Икеси (Венден. — В. П.) Велянские места и Кеские и Володимретцкие (прилегающие к Вольмару. — В. П.) и иные многие места». При этом летописец подчеркивал, что «преже сего те были не воеваны, а пришли на них безвестно, и взяша в полон множество людей и всякого живота и скоту и побиша многих». Ливонские источники дополняют этот список разоренных местностей окрестностями Каркуса, Рюена, Гельмета и Трикатена, а городок и замок Шмилтен был взят и сожжен вторично. 4 февраля 1560 г. Серебряный был уже в полутора милях от Феллина, после чего повернул назад на соединение с Мстиславским[312].

«Большой» же воевода тем временем медленно продвигался по направлению к Мариенбургу. Чтобы преодолеть сто с гаком верст от Пскова до Алыста, ему потребовалось почти две недели, и лишь к 1 февраля его передовые отряды вышли к замку. Мариенбург, стоявший на острове посреди озера, представлял собой сложную цель, и на первых порах осадные работы шли медленно. С подходом полков Серебряного дело пошло веселее. Руководивший осадными работами боярин Морозов к этому времени, согласно воеводской отписке, «наряд за озеро перевез на то же место, где город стоит», «и стрелцов всех у города поставя и туры поделав, наряд прикатя», после чего утром 14 февраля приказал начать бомбардировку. Последняя продолжалась недолго — «с утра до обеду», в результате чего в замковых стенах были проделаны немалые бреши, после чего мариенбургский комтур Э. фон Зибург цу Вишлинген, по примеру своих старших товарищей, решил не дожидаться штурма и выкинул белый флаг. «И божиим милосердием воеводы и город того дня взяли, — продолжал летописец, — и устроили в нем государевых воевод, князя Микиту Приимкова да Андрея Плещеева да голову стрелецково стрелцы оставили Григория Кафтырева». Сотворив же сие, воеводы отправили победный сеунч Ивану Грозному (Иван же, возрадовавшись, послал к ним «с своим жалованьем з золотым князя Федора Палецкого») и отправились во Псков[313]. Комтура же ожидала печальная судьба. По мнению Кеттлера, он проявил непростительное для рыцаря ордена малодушие, за что и был арестован и посажен в заключение в замок Кирхгольм, где вскоре и умер[314].

Собственно говоря, этим и ограничилось участие «маистра» в отражении нового русского вторжения. С 20 января и до самого конца февраля он безвылазно просидел в Риге, имея в распоряжении 8 фенлейнов (fenlinn) кнехтов и 7 фенлейнов рейтар, ожидая обещанной от Сигизмунда помощи и, не дождавшись ее, так и не сдвинулся с места. Ливония осталась, уже в который раз, беззащитна перед жаждущими мести и добычи русскими ратями. Положение Ливонской конфедерации продолжало ухудшаться, и просвета в тучах, сгустившихся над несчастной Ливонией, не было, ибо Иван Грозный на этот раз решил довести начатое дело до конца, тем более что в преддверии очередной войны с Великим княжеством Литовским наступление на Крым постепенно стало сворачиваться).

Ждать новой грозы несчастным ливонцам долго не пришлось! В конце весны 1560 г. плотина рухнула, и понеслось. А начиналось все как обычно — с малых ручейков. После взятия Мариенбурга главные силы русской рати были распущены, но «годовавшие» по пограничным городам и в Юрьеве русские гарнизоны вовсе не собирались отсиживаться за стенами крепостей и продолжили действовать на свой страх и риск, равно как и псковские и новгородские торонщики — охотники до чужого добра. «Того же лета (7068. — В. П.) ходили торонщики в Немецкую землю, и много воевали земли, и полоноу и животины гоняли из земли много, а иных немци побивали…» — сообщал как о чем-то обыденном, не заслуживающем пристального внимания и отдельной «повести» псковский летописец[315] (и Реннер в своей хронике рисует впечатляющую картину того, как небольшие русские отряды в течение всей весны то тут, то там вторгаются на территории Ордена и Рижского архиепископства и подвергают их опустошению)[316]. Московские же летописцы, отражая официальную версию событий, писали о другом. Впрочем, это и понятно, ибо Москву мало интересовали результаты дерзких «наездов» пограничных «баронов» — до тех пор, пока эти результаты не начинали влиять на большую политику.

А большая политика тем временем складывалась так, что малозначимый, казалось, на первых порах ливонский конфликт грозил перерасти в крупномасштабную войну, и прежде всего с Великим княжеством Литовским (великий князь которого, как уже было отмечено выше, давно уже имел свои виды на Ливонию и ее наследство). В январе 1560 г. в Москву прибыл гонец от Сигизмунда II Мартын Володков с грамотой княжеской, а в грамоте той было черным по белому прописано, что-де поскольку «Ифлянская земля здавна от цесарства хрестьянского есть поддана предком нашим во оборону отчинному панству нашему, Великому князству Литовскому, чого поновляючи весь тот закон, со всею землею сами нам утвердили», то пусть Иван «подданным нашого панованья всей земли Ифлянской покой дал бы еси и войска своего в ту землю не всылал, валки и неприязни через присягу свою до урочных лет и до выштья перемирья на тое панство не подносил». В противном случае, писал Сигизмунд своему партнеру, пускай пеняет на себя — он, как законный государь и повелитель Ливонии, обязан оборону ее, как и прочим землям своего «панства» «чинити», а Господь накажет того, по чей вине возобновилось кровопролитие меж христианскими народами[317].

Угроза со стороны Сигизмунда была очень даже недвусмысленна, и в Москве к ней отнеслись более чем серьезно. Уступать требованиям своего «брата» и поддаваться на шантаж с его стороны Иван был не намерен и, демонстрируя твердость своих намерений и уверенность в своей правоте, решил, судя по всему, поставить жирную точку в ливонской истории. Оттягивать далее решение этой проблемы было нельзя — в противном случае ситуация могла принять самый что ни на есть неблагоприятный оборот. Воюя с Крымом и продолжая пусть и в полсилы, но все же отвлекать часть своих ресурсов на походы в «Ифлянскую землю», получить еще и войну с Литвой — это был, согласитесь, явный перебор. Потому в Ливонии надо было заканчивать, и поскорее.

И поскольку, как известно, пушки — это последний и, пожалуй, самый весомый довод королей, Иван решил отправить в Ливонию новую рать. Тем самым он намеревался показать Сигизмунду, как он относится к его требованиям, и заодно ускорить развязку — если ты и в самом деле полагаешь себя ливонским государем, так приди и защити свои владения. Прощупать реакцию великого князя Литовского и короля Польского должна была небольшая рать (всего на четыре полка семь воевод да еще один воевода из Юрьева с тамошними ратными людьми) под началом князя А.М. Курбского со многими воеводами, «а с ними дети боярские и жилцы» да еще и татары — городецкие да «царевы» (Шах-Али)[318].

Сам Курбский, как и полагается мемуаристу, позднее, в своей «Истории о великом князе Московском» расписал в красках, как Иван вызвал его к себе и поведал свою печаль — положение в Ливонии складывается критическое, поскольку «у воинства его (государева. — В. П.) зело сердце сокрушено от Немец, зане егда обращали искусных воевод и стратилатов своих сопротив царя Перекопского, хранящее пределов своих, а вместо тех случилось посылати в Вифлянские городы неискусных и необыкновенных в полкоустроениях, и того ради многажды были поражены от Немец, не токмо от равных полков, но уже и от малых людеи великие бегали…». Потому, продолжил свою мысль царь, должен он или сам «идти сопротив лафлянтов, або тебя, любимого моего, послати, да охрабрится паки воинство мое, Богу помогающу ти»[319].

Так ли это было или не так, но, судя по всему, Курбский, по своему обыкновению, несколько преувеличил свою значимость. Хотя под его началом и были собраны отборные служилые люди, тем не менее, исходя из состава рати и послужного списка назначенных в нее воевод, можно с уверенностью сказать, что перед нами обычная «лехкая» рать. И задача, которая была поставлена перед Курбским в Москве (вполне возможно, кстати, что и лично царем), соответствовала ее составу. С одной стороны, Курбский и его ратники должны были продемонстрировать решимость царя довести начатое дело до конца, а с другой — разведать обстановку и обеспечить развертывание другой, более многочисленной и сильной рати.

Небольшая ремарка. Справедливости ради, у Ивана были все основания упрекать новгородских детей боярских в «сокрушенности сердца». Создается впечатление, что успехов царские полки на ливонском фронте добивались тогда, когда «сила новгородская» разбавлялась и усиливалась служилыми людьми из коренной России (выборными детьми боярскими и дворянами Государева двора), московскими стрельцами и всякими служилыми инородцами (татарами, черемисой и пр.). И причина регулярных неудач новгородских служилых людей в боях против «германов», судя по всему, заключалась в том, что в отличие от собственно московских детей боярских новгородцы в основной своей массе не имели того огромного опыта «береговой службы», каким обладали их московские коллеги. За двадцать лет без войны большинство новгородцев и псковичей (в т. ч. и начальные люди низшего и среднего звена) утратили навыки и умение воевать. И, столкнувшись со съевшими на войне не одну собаку ландскнехтами и рейтарами, они нередко пасовали (как под Дерптом в 1559 г.). Когда же в дело вступали в свою очередь съевшие не одну собаку в ежегодном «береговом» стоянии и в схватках с татарами собственно московиты, тут несладко приходилось наемным рейтарам и ландскнехтам и уж тем более собственно ливонским ландзассам, кнехтам и всяким ополченцам. Посылать же регулярно и в товарном количестве свои лучшие войска в Ливонию Иван Грозный не мог, ибо заняты они были на «Крымском фронте». Отсюда и четко прослеживавшаяся сезонность русских успехов — зимние и летние кампании были успешны, а вот осенью, когда московские воеводы со своими людьми уходили на зимние квартиры, «вифлянские» немцы пытались, и с определенным успехом, взять реванш.

Но вернемся обратно к «Истории» Курбского. Его набеговая операция, если верить псковским летописям, началась после Троицы, которая в 1560 г. пришлась на 2 июня (правда, Реннер датирует вторжение русского отряда в пределы Йервенского фогства 27 мая, отмечая, что неприятель сжег и разграбил ряд поселений и хуторов в трех милях от Вайсенштайна). Если верить его «Истории», то князь дважды на протяжении месяца ходил в Ливонию — «первыи под Белый камень (Вайссенштайн, Пайда. — В. П.), от Дерпта осмьнадесять миль, на зело богатые волости», где побил 4 конных и 5 пеших ротфенлейнов во главе с самим Кеттлером (довольно странное утверждение, если учесть, что, побывав в конце апреля 1560 г. в Ревеле, с мая и до конца сентября Кеттлер путешествовал между Ригой и Динамюнде, изредка наведываясь в Ашераден и Пернау. К тому же в изложении Реннера выходит, что 12 июня под Оберпаленом 4 роты кнехтов «взяли в оборот» русский отряд, положив на месте 20 русских. Кто кого победил — наверно, сегодня одному Богу известно. — В. П.). Спустя полторы недели после побиения «маистра» Курбский отправился во второй набег, на этот раз к Феллину (по данным Реннера — 23–24 июня). Под его стенами он разбил старого магистра Фюрстенберга, после чего «возвратихомся с великим богатствы и корыстьми» в Юрьев-Дерпт. Всего же, заявлял потом Курбский, он «седм, або осемь крат того лета битв имехом великих и малых, и везде за Божиею помощию, одоление получахом…»[320].

Вне зависимости от того, насколько успешно действовал Курбский, семь или восемь побед над «германами» он одержал или же меньше, действия его «лехкой» рати померкли на фоне того, что случилось спустя некоторое время после его возвращения из набегов. Русская летопись (явно составлявшаяся с широким использованием разрядных записей и прочих официальных документов) сообщает, что «того же месяца (в мае 1560 г. — В. П.) отпустил государь в Немцы воиною и з болшим нарядом к городом бояр своих и воевод за их (ливонцев. — В. П.) многие неправды и за порушение крестьянские веры и возжжение образов божиих, и святых всех (любопытный пассаж — выходит, что русские полки отправлялись в своего рода крестовый поход! — В. П.) и за все их неисправление пред государем и за то, что королю городки многие позакладывал и поздовал и сам (явно речь идет о магистре Г. Кеттлере. — В. П.) х королю ездил и со всею землею прикладывался и против государевы рати помочь емлет и из Заморья наимует»[321].

Иван отнюдь не собирался делиться своей добычей с кем бы то ни было, и с Сигизмундом прежде всего, и о серьезности его намерений относительно «Ифлянтов» свидетельствует как состав самой рати, так и послужной список назначенных руководить ею воевод. Хотя структура рати и была обычной, пятиполковой (полки Большой, Правой и Левой рук, Передовой и Сторожевой), однако воевод в ней было не десять, как обычно (по два на каждый полк), а существенно больше — 17, да еще 2 воеводы при наряде и 2 с татарами. Под ними ходили ни много ни мало, а 70 голов, и отсюда можно предположить, что детей боярских в составе рати было около 7 тыс. «голов», а вместе с послужильцами — так и все 8–9 тыс. Добавим к этому казанских и служилых татар, стрельцов и казаков — и вполне возможно, что царская рать насчитывала около 14–16 тыс., а то и больше, «сабель и пищалей», не считая кошевых и прочих некомбатантов. Последние, кстати, при случае очень даже могли стать комбатантами. Курбский по привычке преувеличил, хотя и не так бессовестно, как ливонцы, численность русской рати — 30 тыс. конных и 10 тыс. стрельцов и казаков. Реннер же, по своему обыкновению, безбожно завысил численность русской рати — согласно его сведениям, московиты осадили Феллин 150-тыс. войском). Любопытно — Кеттлер в своем послании рижанам сообщал, что в осаде Феллина (куда, забегая вперед, отправился Мстиславский со своими полками) со стороны русских участвовало 100 орудий klein und gross, а более словоохотливый и любящий щегольнуть своими знаниями Реннер «расшифровал» его цифры. В своей хронике он написал, что у русских было 15 fuirmorser, 24 grave stucke an kartouwen und nothschlangen, не считая feltgeschutte. Достойный наряд, что и говорить, и тогда понятно, почему под началом нарядных воевод «ходили» 11 голов (кстати, Курбский в своей «истории» говорит о том, что у Мстиславского было «дел великих» «четыредесять» и прочих полсотни. Почти один в один совпадение с реннеровскими сведениями!)[322].

И буквально пара слов о командном составе — «большим» воеводой со своим набатом (тем самым, на помосте, возимом на 4 лошадях, с 8 барабанщиками, о котором писал английский посол и мемуарист Дж. Флетчер) был назначен «столп царства», родовитейший и опытный боярин князь И.Ф. Мстиславский (второй в боярской иерархии, а первый, боярин И.Д. Бельский, в это время с ратью из 5 полков с 10 воеводами и 46 головами стоял в Туле, а еще три полка с 7 воеводами, среди которых был 3-й в тогдашней русской военной иерархии князь М.И. Воротынский, стояли «в Поле»). В «товарищах» у него ходил боярин М.Я. Морозов, тот самый артиллерийский «эксперт», который руководил большим нарядом во время казанской эпопеи 1552 г. и только что, несколько месяцев назад, — командовал нарядом же при осаде и взятии Мариенбурга-Алыста. В списке воевод мы также видим князя П.И. Шуйского, героя нарвского взятия и летней кампании 1558 г. А.Д. Басманова, все того же Курбского, Алексея и Данилу Адашевых. Одним словом, это было нечто новое и необычное, чего еще Ливония не видела. Жаль только, летописец не сообщил, каков наказ был учинен царем и боярами Мстиславскому со товарищи, ограничившись стандартной фразой — «над Немцами воиною промышляти, как милосердный Бог помочь подаст и утвердит».

О том, что «тираническая кровавая собака» и «заклятый враг нашего и всего христианства» готовит новое наступление на Ливонию, «германы» догадывались еще весной. Одна только возросшая активность мелких русских отрядов, набегавших тот тут, то там на владения ордена и рижского архиепископа, говорила сама за себя, не говоря уже о поступавшей непрерывным потоком информации от ливонских доброхотов в Ругодиве и Юрьеве! Так, 22 апреля ратманы Ревеля получили от своих информаторов известия из Нарвы и Дерпта о том, что русские готовятся к вторжению, а 30 апреля пришло новое известие, что в Дерпт прибыло 6 тыс. русских и что русские наводят два моста через Эмбах[323]. Признаки надвигающейся бури были более чем явственны, но Ливонская конфедерация вступала в новую кампанию совершенно обессиленной внутренними распрями. Как писал Г.В. Форстен, «борьба партий, разъединенность и своекорыстие достигли в Ливонии крайних пределов; об общих действиях мало кто думал, и летописец ливонский (Реннер. — В. П.) прав, когда говорил, что не знает, кого считать за друга, кого за врага». Никто не хотел брать на себя ответственность и все обращали свой взор к Кеттлеру, а тот «враждовал с Фюрстенбергом, недоволен был и появлением Магнуса (брат датского короля Фридерика II. — В. П.) в Ливонии, сталкивался постоянно с Ревелем, Ригою и другими городами». К тому же Кеттлер явно был не из тех, кто «к ополчению дерзостен и за свое отечество стоятель», предпочитая битвам дипломатию и интриги. Так и сейчас, столкнувшись с такими трудностями, «без войска и денег, он (т. е. Кеттлер. — В. П.) обращался к Польше, Пруссии и германскому императору»[324].

Правда, толку от этих обращений было немного. Прусский герцог отделывался сочувствием (хотя, по правде говоря, серьезной помощи гибнущей Ливонии он оказать не мог ввиду ограниченности собственных ресурсов), император, убедившись в том, что его предложение о посредничестве в русской столице отвергнуты, занял по отношению к Москве открыто недружелюбную позицию, но конкретной военной помощи Кеттлеру, своему вассалу, оказать также был не в силах. Оставалась надежда, что король Польский и великий князь Литовский Сигизмунд вмешается и защитит Ливонию, тем более что заключенный в 1559 г. договор с ливонцами его к этому обязывал.

Однако Сигизмунд, несмотря на все воззвания со стороны Кеттлера, который буквально бомбардировал и самого короля, и его вельмож посланиями с просьбами о помощи, не торопился ввязываться в конфликт. По словам белорусского историка А.Н. Янушкевича, для короля важнее всего было дальнейшее расширение зоны влияния его «панства» в Ливонии, и «на переговорах с ливонскими послами недвусмысленно намекалось, что более значительная военная помощь будет оказана только после размещения в их (ливонских. — В. П.) замках новых литовских гарнизонов»[325]. Медлительность Сигизмунда имела под собой серьезные основания — с одной стороны, пустая казна не позволяла ему не только нарастить веденный на территорию Юго-Восточной Ливонии ограниченный контингент литовских войск (а согласно договору, король обязался ввести в Ливонию 550 всадников и 500 пехотинцев-драбов), но и содержать уже имеющиеся роты, жолнеры которых, не получая обещанного жалованья и прочего содержания, разбегались. С другой стороны, королю было выгодно, чтобы московиты еще раз нажали на ливонцев, и тогда те станут в затянувшихся переговорах с Вильно более сговорчивыми (что, забегая вперед, собственно, и произошло). Наконец, Сигизмунд не хотел раньше времени прерывать перемирие (желая, чтобы это сделали московиты?), почему в секретной инструкции назначенным командовать «ограниченным контингентом» гетманам Я. Ходкевичу и Ю. Зиновьевичу предписывалось «не поддаваться на провокации», границу не переходить, на просьбы ливонцев помочь им в войне с московитами не отзываться и вообще делать все, чтобы «початку ку нарушенью перемирья абы люди его кролевской милости зъ себе не давали», почему «того панове гетманове пильно стеречи и росказывати мають стеречи всимъ его кролевской милости подданнымъ»[326].

Одним словом, как и в предыдущие годы, Кеттлеру и Вильгельму приходилось рассчитывать только на свои, совершенно немногочисленные и к тому же не слишком надежные силы. Так, ливонский хронист С. Хеннинг (настроенный по отношению к Кеттлеру апологетически) в своей хронике писал, что старый магистр В. фон Фюрстенберг поселился в дарованном ему Феллине, где и расположился со своими рыцарями и ротой кнехтов (согласно Реннеру — 250 чел.), а также с тяжелой и легкой орденской артиллерией. Средства на содержание своего двора и феллинского гарнизона он черпал с земель, прилегающих к Феллину, богатых и мало затронутых войной. Кеттлер же, продолжал Хеннинг, был вынужден довольствоваться оставшейся частью орденских владений, по большей части опустошенных и разоренных (и к тому же, согласно сведениям псковских летописей, «то же лето (7068/1560 г. — В. П.) было соухо, яровой хлеб не родился, присох бездожием…»[327]). Естественно, что он испытывал серьезнейшие проблемы с обеспечением нанятых немецких рейтар и ландскнехтов деньгами (полученные под залог замков литовские и прусские субсидии закончились быстро, а новых не предвиделось), провиантом и фуражом. В итоге часть наемников, не получая обещанного, отказалась дальше нести службу и, по словам Хеннинга, «свернув знамена, разбрелась в разные стороны, добавляя несчастий к бедствиям, окружившим отечество (Ливонию. — В. П.)…». К тому же, по словам секретаря Кеттлера, и на оставшихся рейтар и ландскнехтов было мало надежды — они могли взбунтоваться в любой момент (как это случилось, подчеркнул Хеннинг, потом в Феллине)[328]. Одним словом, ни Кеттлер, ни Фюрстенберг, ни Вильгельм, рижский архиепископ, не имели в своем распоряжении сил и средств, достаточных для того, чтобы защитить Ливонию от нового вторжения русских.

Итак, Ливония к продолжению боевых действий была не готова, чего не скажешь о «тираническом заклятом враге всего христианства». После Ильина дня (20 июля), записал псковский летописец, «пришъли воеводы, князь Иванъ Мстиславскои да князь Петръ Шоуискои, и иныя воеводы и шли к Вельяноу (Феллину. — В. П.) с нарядомъ». Поперед себя Мстиславский отправил в «посылкоу» 3-полковую «лехкую» рать под началом князя В.И. Барбашина с наказом «город (Феллин. — В. П.) осадити…». Курбский добавляет к этому летописному известию, что решение Мстиславского было продиктовано тем, что Фюрстенберг решил «выпроводити кортуны великие предреченные (чуть раньше Курбский отмечал, что в Феллине находились «кортуны великие, ихже многою ценою из-за моря з Любка места великого, от германов своих достали было». — В. П.) и другие дела и скарбы свои в град Гупсаль (Гапсаль, Хаапсалу. — В. П.), иже на самом море стоит», и чтобы не допустить этого, вперед и была отправлена «лехкая» рать Барбашина (12 тыс. (sic!) ратных — согласно «баснословным» сведениям Курбского. Согласно разрядным записям, рать вели три воеводы, а значит, в ней вряд ли было больше 600 всадников)[329].

Если верить Рюссову и Ниенштедту, то Барбашин со своими людьми объявился под Феллином в ночь перед днем Марии Магдалины (22 июля)[330]. В принципе в этом нет ничего невозможного — преодолеть верст 70–80 за сутки-полтора, двигаясь налегке, вполне реально. Да и дорога была уже знакома — тот же Курбский и «торонщики» из Пскова и Дерпта-Юрьева проторили путь к Феллину. Реннер, к примеру, писал, что русские жгут и грабят мызы и деревни в окрестностях Феллина 28 июня, сам старый магистр отписывал в Ревель 4 июля, что русские rauben, morden und brennen в окрестностях города. И Фюрстенберг, чувствуя, что тучи над его резиденцией сгущаются, судя по всему, решил покинуть ее, но не успел. Главные же силы русского войска двигались к Феллину не торопясь, согласно сведениям Курбского, участника этой кампании, несколькими дорогами. Пехота и артиллерия на стругах («кгалеях») поднялись вверх по реке Эмбах (современная Эмайыги) до озера Винцерв (нынешнее Выртсъярв), а оттуда вверх по реке Тянассильма почти до самого Феллина («за две мили от Фелина выкладахом их (пушки. — В. П.) на брег»), откуда и начали марш к городу. Главные же силы (конница) во главе с самим Мстиславским двигались другой дорогой (какой — Курбский не уточняет, но, скорее всего, параллельной маршруту судовой рати). «Лехкая» же рать с приближением главных сил выдвинулась южнее, прикрывая феллинское направление от появления неприятельских сил с южного и юго-западного направлений[331].

2 августа именно князь Барбашин и его ратники стали героями последнего более или менее крупного полевого сражения Ливонской войны, в котором были разгромлены остатки орденского воинства (Реннер так и называет это событие — groter nedderlage des Ordens). Орденский ландмаршал (псковский «ламошка», «ламмакшалка» Лебедевской летописи) Ф. Шалль фон Белль, «благородный и набожный человек» (по выражению С. Хеннинга), во главе небольшого отряда орденских и рижских войск (согласно Курбскому, 500 всадников-рейтар и 400–500 пехотинцев, Реннер же сообщает, что у Белля было 300 «коней» и 2 фенлейна пехоты)[332], не дождавшись обещанной помощи от Империи и Сигизмунда II, 1 августа выдвинулся под небольшой замок Эрмес, получив известие о том, что в его окрестностях объявились русские. В утренней стычке 2 августа немецкому дозору удалось взять нескольких пленных, которые показали, что им, немцам, противостоит небольшой, всего лишь в 500 человек, русский отряд (кстати, если рать Барбашина не была усилена, то эти сведения довольно точно отражают ее реальную численность, хотя, судя по всему, князь Василий пошел на Эрмес, получив от Мстиславского подкрепление). Ландмаршал решил атаковать неприятеля, и, как вспоминал потом Курбский, «пред полуднем, на опочивании, ударили на едину часть смешавшися со стражею наших, потом пришли до конеи наших, и битва сточися…». Ратники Барбашина, привыкшие к легким победам, недооценили решимость фон Белля, и за это едва не были сурово наказаны. К счастью для русских, под удар попался лишь один из полков «лехкой» рати, и, пока немцы добивали его и хватали «животы», ратники других полков, «имеющее вожеи добрых, ведомых о месцех, обыдоша чрез лесы вкось, и поразиша их (немцев. — В. П.), иже едва колько их убеже з битвы…»[333].

Разгром ландмаршала был полный. 261 (согласно Реннеру, у Рюссова и Ниештедта — 500) немец был убит или взят в плен (по счету Курбского — «единнатцать кунтуров живых взято и сто двадесять шляхтичеи немецких, кроме других»). Среди убитых были фогт и комтур замка Кандау, 2-й комтур замка Голдинген и 2 гауптмана ландскнехтов. В плен попали сам ландмаршал (Курбский писал, что его взял послужилец Алексея Адашева), его брат, гольдингенский комтур, и комтур Руена, не считая прочих (у Реннера приведен список из 32 знатных ливонцев, убитых и взятых в плен русскими в этом бою)[334]. Впечатление, которое произвело известие о поражении фон Белля под Эрмесом, на ливонцев, было гнетущим. Фактически, конфедерация лишилась не столько последних боеспособных сил (в конце концов, в последний бой с ландмаршалом пошли отнюдь не все фенлейны, были и другие. Да и в той же Риге и том же Ревеле были и деньги, пусть и немногие, на которые можно было нанять новых наемников), сколько воли к борьбе. Казненный в Москве по обвинению в нарушении перемирия фон Белль, судя по всему, был душой сопротивления конфедерации (чего не скажешь о самом магистре), и теперь ее, этой души, не стало. Неудача следовала за неудачей — Господь явно отвернулся от ливонцев! И вслед за печальной новостью о эрмесском разгроме пришла другая — русские взяли Феллин и пленили старого магистра.

Осада Феллина, которая, как уже было отмечено выше, началась в ночь на 22 июля, полторы недели шла ни шатко ни валко. Лишь после того, как в лагерь Мстиславского прискакал гонец от Барбашина, а затем под охраной были доставлены пленники и трофеи эрмесской победы, осадные работы активизировались. По словам Курбского, «тогда под Филином стояхом, памятамись, три недели и вящее, заточя шанцы и биюще по граду из дел великих («день и ночь», tagk und nacht[335] — добавлял к этому Кеттлер в своем письме своим дворянам. — В. П.)…». Пока пушкари, стрельцы и казаки осаждали город и замок, русская конница продолжала опустошать прилегающие к Феллину местности — сидючи в Риге, магистр жаловался, что московиты mordt, raub und brandt не только окрестности самого Феллина, но их отряды действовали в Йервенском фогстве, под Каркусом, Руеном, Буртнеком, Венденом и Зегевольдом. Об этом же писала и Псковская летопись: «А как стояли воеводу оу Вельяна, и в то время посылали воеводы князя Андрея Коурбского и иных воевод по Рижской стороне воевати…»[336]

Сам Курбский по своему обыкновению похвалялся (приписывая себе чужие успехи), что он-де ходил к Кеси (Вендену) и там имел три сражения с ливонцами, в которых побил неприятелей, а под Вольмаром разгромил нового орденского ландмаршала, сменившего плененного фон Белля (а вот Псковская летопись полагает, что под Вольмаром-Володимерцем немцев побила «посылка князь Дмитрея Овчинин сын…»). Более того, князь разбил под Кесью, по его словам, еще и литовских ротмистров, посланных виленским каштеляном и старостой жемайтским И. Ходкевичем, после чего испуганный Ходкевич «поиде скоро из земли Лифлянские, аж за Двину реку великую от нас…»[337].

Факт столкновений между русскими и литовцами под Венденом подтверждают и другие источники. Так, Сигизмунд II в послании Ивану Грозному писал в августе 1560 г., что-де «некоторые охочие люди (литовские. — В. П.) и под войско твое (Ивана. — В. П.) приходили, поторжки с тобою мели…». Об этом же наказывал говорить в речи пред Сигизмундом своему посланнику и Иван Грозный, называя и место «поторжки» («под Кесью»), и имя «ротмистра» («князь Александр Полубенской с товарыщи», а Реннер говорит, что это были «польские татары»), и Псковская летопись (согласно которой князь А. Полубенский пришел-де изгоном на князя Андрея, да князь Андрей-де «литву побил под Кесью»). Правда, М. Стрыйковский сообщал, что князь Полубенский поразил под Кесью московскую «стражу» в 400 человек и взял в плен воеводу князя Ивана Мещерского (похоже, что это кто-то из Мещерских, кто был испомещен в Новгородской земле. В «Тысячной книге» есть два Ивана Мещерских с Новгорода — княж Федоров и княж Васильев сыны. — В. П.) и нескольких других знатных русских. Но и польскому хронисту доверять тоже не стоит, поскольку Иван Грозный отмечал, что в той стычке с Полубенским были «поиманы» и присланы к нему в Москву несколько литовских пленников — так что, скорее всего, состоялся обмен ударами[338].

Вне зависимости от того, насколько успешно действовали русские загоны и кто кого побил под Кесью, русские ли литвинов или же литвины русских, осада Феллина продолжалась. По словам Курбского, многодневная (невиданная — по словам Кеттлера) бомбардировка города и замка дала свои результаты — русские пушкари «разбихом стены меские». В ночь на 18 августа в городе начался сильный пожар. «В нощи стреляющее огненными кулями, — писал русский летописец, — и едина куля упаде в самое яблоко церковное, яже в верху великие церкви их бе, и другие кули инде и инде, и абие загорелося место». Псковская летопись связывала начало пожара в Феллине с прибытием в лагерь осаждающих по случаю празднования дня Успения Богородицы бывшего игумена псковского Печерского монастыря Феоктиста «с проскоурами и со святою водою», и, выходит, что молитвами игумена Печерского монастыря Корнилия и братьи «в неделю вечере», то есть 18 августа, случилось чудо, описанное Курбским, и «град Вельян загорелся ото огненных ядер и выгорел весь, ни хлеба не осталось»[339]. Пожары в Феллинском форштадте никто не тушил, и к утру от него остались лишь тлеющие головешки — уцелело всего лишь 5 (Ниенштедт) или 6 (Реннер) домов.

В ливонской хроникальной традиции впоследствии общим местом стало мнение, что Феллин представлял собой прекрасную крепость, укрепленную не только людьми, но и самой природой, и что в замке было достаточно провианта и пороха для продолжения обороны. Однако в падении замка виноваты были ландскнехты, которые под предлогом неполучения обещанного жалованья отказались повиноваться старому магистру (хотя тот и предлагал им взять под залог, по словам Ниенштедта, «золотые и серебряные цепи, клейноды и драгоценности стоимостью вдвое против следуемого им жалованья»). Вступив в переговоры с русскими, они сдали им замок, выговорив себе свободный выход со всем своим имуществом. Перед тем как покинуть Феллин, ландскнехты «разграбили сокровища магистра, взломали и разграбили сундуки и ящики (снесенные в замок для хранения) многих знатных дворян, сановников ордена и бюргеров, и забрали себе столько, сколько мог каждый, а забранное составило бы жалованье не только за один год, но и за пять или десять лет». Однако добро восторжествовало, и предатели получили по заслугам — во всяком случае, так полагали Хеннинг, Рюссов и Ниенштедт. Московиты ограбили ландскнехтов, «оставив нагими и босыми», а в довершение всех бед сам магистр покарал изменников — главарей мятежа колесовал, а прочих, которые попались ему в руки, — перевешал[340].

Так это было или не так — не суть важно. Даже если исходить из того, что ландскнехты и в самом деле взбунтовались, то их мотивы понять можно — на верную смерть, тем более задаром, они не подписывались, а в том, что она, смерть, уже здесь, ante portas, сомнений не было. После взятия русскими форштадта судьба самого феллинского замка была немного предсказуема, тем более что помощи извне ожидать не стоило. Ландмаршал и его воинство разгромлены, великий князь Литовский и император не торопятся слать людей и деньги для спасения Ливонии — стоит ли в таком случае биться до последнего за проигранное дело? Одним словом, 20 августа (21-го — по псковским известиям, 22-го — согласно Хеннингу) Феллин капитулировал и русские вошли в него, по словам Реннера, «с великой радостью и триумфом»[341]. И было отчего — согласно описанию Курбского, столь мощной крепости в Ливонии русские еще не брали: «Егда же внидохом в место и во град Фелин, тогда узрехом от места стоящи еще три вышеграды, и так крепки от претвердых каменеи сооружении, и рвы глубоки у них, иже вере не подобно, бо и рвы оные, зело глубокие, каменьми гладкими тесаными выведены». В городе были взяты богатые трофеи — согласно Реннеру, «лучшая артиллерия Ордена», 3 kartouwen, 2 halve kartouwen, 2 nothschlangen, 2 fuirmorser и 6 feltgeschutte — словом, весь орденский «наряд» (Курбский исчислил его в 18 осадных орудий и прочих «великих и малых всех полпятаста на граде и месте»), а также «запасов и всех достатков множество»[342]. Но главным трофеем был сам старый магистр — В. фон Фюрстенберг, отправленный в Москву как знак великой победы.

30 августа к Ивану Грозному прибыли сеунщики с «Ливонского фронта», сын боярский Василий Сабуров и стрелецкий голова Григорий Кафтырев с грамотой от Мстиславского со товарищи, а в грамоте той «писали, что божим милосердием великим приступом и пушечным боем и огнем город Велиан и со всем пушечным нарядом и в городе маистра Велим Ферштенберга взяли и ко царю и великому князю послали с Неклюдом Дмитреевым сыном Бутурлина».

Плененный старый магистр был привезен в Москву Неклюдом Бутурлиным 9 сентября 1560 г. Он стал вторым высокопоставленным орденским должностным лицом (после фон Белля), оказавшимся в русской столице. Была ли уже тогда у Ивана Грозного идея создать некое вассальное государство в Ливонии или нет, неясно, но плененный старый магистр (которого многие и в Ливонии, и в Москве по-прежнему полагали законным магистром ордена, отказывая в этом праве Кеттлеру. — В. П.) был неплохой картой в игре за дипломатическим столом вокруг ливонского наследства. Во всяком случае, в конце 1560 г. какие-то переговоры с Фюрстенбергом и Беллем в Москве велись и закончились неудачей, после чего Фюрстенберг отправился в почетную ссылку как опальный удельный князь в назначенный ему в кормление городок Любим. Ландмаршал же, как уже было сказано выше, был казнен «за противное слово и за то, што он воевал, ходил к городом по осени (1559 г. — В. П.) к Юрьеву и к Лаисоу, и нашим воеводам и воиску зла много соделал…»[343]. В вину ландмаршалу было поставлено сознательное нарушение им перемирия и вероломное нападение на русских осенью 1559 г. под Дерптом.

Тем временем, пока в Москве справляли очередной триумф, в Ливонии царские воеводы ковали железо, пока оно горячо. 29 августа И.Ф. Мстиславский и П.И. Шуйский отправили в Ревель грамоту с «приятельным словом», в которой предложили добрым жителям Ревеля бить челом Ивану Грозному о переходе в его подданство с тем, «чтоб досталных немецких людей неповинных с повенными кров не лилася, и конечного б себе разоренея не дождали…». Аналогичного содержания грамоты были отправлены в Каркус и Гельмет. Ну а чтобы у «германов» не возникло сомнений в серьезности намерений воевод, после взятия Феллина царская рать продолжила опустошение Ливонии. Еще после эрмесской победы два больших русских отряда (geweldigen hopen) двинулись на Оберпален и Тарваст. Еще один большой отряд (etliche hundert, несколько сотен) приступил тогда же к разорению местности между Каркусом, Перновом и Руеном[344]. Теперь же, когда со взятием Феллина руки у Мстиславского были развязаны, следовало ожидать новых бедствий.

И они не замедлили воспоследовать. 3 сентября князем Федором Троекуровым был сожжен замок Руен, перед этим головы князья Петр и Василий Ростовский взяли Тарваст, а «лехкая» рать под водительством боярина И.П. Яковлева-Хирона и князя Г.Ф. Мещерского подвергла тотальному опустошению окрестности Пернова. Отдельные отряды русских появились под Гапсалем, и тамошний герцог Магнус (будущий милостью Ивана Грозного ливонский «король») поспешил перебраться на остров Эзель. После того как область Вик была разорена, русские повернули на восток и вторглись (уже в который раз) в Гаррию. 11 сентября их передовой отряд разбил лагерь в полутора милях (примерно в 10 верстах. — В. П.) от Ревеля. Ревельские гарнизон (конница и пехота) и охотники из числа ревельских жителей ранним утром атаковали русских и захватили их добычу, взятую в Вике, — скот и пленников. При этом, по сообщению Реннера, было побито аж 600 московитов (Псковская летопись пишет о 15 детях боярских, погибших в этой стычке).

Однако добрые ревельцы недолго праздновали победу. «Приспел тоуто» на помощь своей «посылке» воевода И.П. Яковлев «со всеми людьми, и немець побили… и мало их оушло немецких людеи». А и было тех немцев, по сообщению псковского книжника, 300 конных и 400 пеших. Ливонские же хронисты добавляют к этому, что при этом разгроме ревельцы потеряли 2 взятых с собой falkeneten, 60 убитыми, в том числе благородных господ Й. фон Галена, Ю. фон Унгерна, Л. Эрмиса, ревельского ратмана Л. фон Ойте, бюргера Б. Хогреве и «много еще других бюргеров и купеческих прикащиков». Рюссов, любитель нравоучений, сопроводил эту печальную историю такой ремаркой, якобы принадлежавшей русским: «Ревельцы или безумны, или совершенно пьяны, если с такой малостью народа сопротивляются большому войску и осмеливаются отнимать добычу». Ниенштедт и Рюссов сообщают также о подобной же стычке с аналогичным исходом под Вольмаром, где горожане и три роты-фенлейна кнехтов точно так же попытались отстоять свои «животы», попали в засаду (слишком далеко отойдя от замка) и были разгромлены наголову. И снова Рюссов не смог удержаться от патетического восклицания: «Сколько горя и печали были тогда между женами и детьми вольмарскими, может сам себе представить всякий разумный человек…»! И в довершение всех несчастий в Гаррии и Вике вспыхнуло крестьянское восстание. «Упомянутые крестьяне восстали против дворян из-за того, — писал позднее Рюссов, — что должны были давать дворянам большие подати и налоги и исполнять трудные службы, но в нужде не имеют от них никакой защиты, а московит без всякого сопротивления нападает на них». Потому-то крестьяне и решили «более не подчиняться дворянам или справлять им какие-либо службы», возжелав свободы, угрожая в противном случае перебить всех благородных господ (в чем они и немало преуспели)[345].

Однако все эти мелкие стычки и набеги не решали главной задачи кампании — захвата ключевых позиций в Ливонии, и прежде всего Ревеля. Если верить Псковской летописи, то Мстиславский, взяв Феллин и отрапортовав об этом Ивану, получил от него «наказ ити к Колываню из Вельяна». Надо полагать, что взятие Ревеля стало бы прекрасным завершающим аккордом к летней кампании 1560 г. и позволило бы решить массу проблем (да хотя бы и обеспечить более выгодные позиции для дипломатического торга вокруг ливонского наследства, не говоря уже о перспективах дальнейшего развития не только нарвского, но еще и ревельского «плавания»). Однако воеводы, судя по всему, после взятия Феллина испытали, словами классика, «головокружение от успехов», и «не царевоу великого князя наказоу», «на похвал и наряд с собою взяли меншеи», отправились под злосчастную Пайду-Вейссенштейн, которая и без того уже не раз становилась объектом русских атак в эту кампанию. «Хотели взяти мимоходом своим хотением вскоре, — подытожил псковский летописец, — без божиа воли»[346].

Передовые отряды рати Мстиславского объявились под Вейссенштайном в первых числах сентября 1560 г., а главные силы (по сообщению «летучего листка» из Данцига — 9 тыс. чел.) подступили к замку 7 (или 8) сентября. Увы, к несчастью для «столпа царства», комендант Пайды, К. фон Ольденбокум, оказался человеком, сделанным из того же материала, что Й. фон Икскюль и Р. Игнатьев, к тому же, как с горечью писал псковский летописец, «Паида городок крепок, а стоит на ржавцах (болотах. — В. П.), с однои стороны мал пристоуп». Несмотря на то что огнем русского «наряда» было разрушено 60 футов (vaden, около 18 метров. — В. П.) крепостной стены, Ольденбокум и его люди «билися добре жестоко и сидели насмерть», восстанавливая по ночам то, что русские разрушали днем. Ну а дальнейшее предугадать было нетрудно. Окрестности Пайды и без того уже были порядком опустошены предыдущими набегами, и очень скоро осаждающие стали испытывать нехватку провианта и фуража. Доставить же все необходимое в лагерь Мстиславского с началом распутицы стало чрезвычайно сложно. «Людеи потеряли много посохи, а иная разбеглася, ано нечево ясть», — писал псковский летописец. Набрать новую посоху во Пскове было невозможно — и без того «Псковоу и пригородам и селским людем, всеи земли Псковъскои проторы стало в посохи много», почему пришлось срочно «в розбеглои место посохи» «наймовать» посошных людей в Новгороде «с сохи по 22 человека», и вышла та посоха казне в немалую копеечку — «на месяц давали человекоу по 3 роубли, а иныя и по пол четверта роубли и с лошадьми и с телегами под наряд». 15 октября в полночь началась новая бомбардировка замка, продолжавшаяся до 10 часов утра следующего дня, после чего русские пошли на штурм. Однако, как пишет Реннер, Ольденбокум применил стратагему — накануне он отвел своих людей и пушки из форштадта и заманил неприятеля в огневой мешок. Как только московиты ворвались в оставленный форштадт, они наткнулись на прицельный огонь гарнизона, понесли большие потери (несколько сотен, etliche hundert) и откатились назад. 18 октября Мстиславский был вынужден отдать приказ отступить, с трудом вывезя наряд из-под Вейссенштайна в Юрьев, откуда он был водою доставлен в Псков[347].

Так на минорной ноте заканчивалась кампания 1560 г. Мелкие стычки еще продолжались, но главные события были уже позади. И хотя русским не удалось полностью добиться желаемого, тем не менее конфедерации был нанесен в ходе боевых действий летом-осенью 1560 г. смертельный удар. И ее соседи это почувствовали — осуждая на словах действия Tyranne der Musscowiter, этого Tyrannischer Bluthundt und Erbfeind gantzer Christenheit, обещая всяческую поддержку несчастной Ливонии, по словам Г.В. Форстена, «соседние государи вместо помощи выжидали только наиболее удобного момента, чтобы присвоить себе часть беззащитной области. Они следили не за успехами русских, а за дипломатией своих соперников, искавших власти над восточно-балтийским побережьем»[348].

К сожалению, если говорить о литературе именно по истории Ливонской войны 1558–1561 гг., то приходится констатировать, что доступной (более или менее) и вместе с тем современной таковой в наличии практически нет (если вести речь о действительно серьезных и более или менее научных изданиях). Очерки боевых действий на ливонском ТВД в эти годы есть, конечно, в работе В.А. Волкова «Войны и войска Московского государства», вышедшей в свет в 2004 г., но эта работа и концептуально, и текстуально устарела еще в момент своего рождения (поскольку историк основывался, судя по всему, лишь на русских источниках и переведенных на русский же язык ливонских хрониках, оставив за бортом значительный массив ливонских документов и материалов на языке оригинала, не говоря уже об остальных). Внешнеполитические аспекты борьбы за ливонское наследство отражены, к примеру, в обширной монографии А.Л. Хорошкевич «Россия в системе международных отношений середины XVI в.» (М., 2003). Сильной стороной ее является обширная источниковая база (в том числе и иностранная), но собственно военных действий в этой книге немного (да и описание их страдает неточностями и ошибками). Не так давно (в 2013 г.) в переводе на русский язык вышло исследование белорусского историка А.Н. Янушкевича «Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570». Но, как следует из названия, автор сосредоточил свое внимание на участии Великого княжества Литовского в «Инфлянтской войне», начавшейся де-факто с «тарвастского казуса», и характеристика военного конфликта между Москвой и Ливонской конфедерацией для него была второстепенна. То же самое можно сказать и о классических работах российских и советских историков, изучавших эпоху Ивана Грозного (несть им числа — от Н.М. Карамзина и С.М. Соловьева до недавно ушедшего от нас Р.Г. Скрынникова). Война за ливонское наследство и Ливонская война у них, как правило, служат лишь общим фоном, на котором разворачивается картина деяний Ивана Грозного (военная история и история военного дела в нашей историографии вообще никогда не пользовалась большой популярностью, будучи отдана почти что целиком и полностью на откуп историкам в погонах. Последних же в этих событиях интересовали лишь громкие события, по преимуществу связанные с большими победами русского оружия). Фундаментальное (безо всякого преувеличения!) исследование А.И. Филюшкина (давно и плодотворно разрабатывающего проблемы, связанные с борьбой вокруг Ливонии) «Изобретая первую войну России и Европы. Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков (Санкт-Петербург, 2013), как следует из ее названия, посвящена в большей степени образу Ливонской войны и тому, как он менялся в глазах современников и потомков[365]. Единственными исключениями могут служить лишь краткий очерк, носящий в большей степени научно-популярный характер, В.Д. Королюка «Ливонская война», также вышедший в свет в далеком 1954 г., и 1-я часть объемистого исследования Г.В. Форстена «Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648)» (хотя она вышла из печати еще в 1893 г., но не утратила своей научной значимости и по сей день. Главный ее недостаток с точки зрения интересующей нас проблемы — собственно война для исследователя была второстепенна). Но и эти работы не дают нам более или менее полного впечатления о том, как разворачивались события на полях сражений в Лифляндии и Эстляндии в 1558–1561 гг.

Вот и выходит, что по большому счету история Ливонской войны, рассматривай ее что под углом зрения традиционной «истории битв и сражений», что с точки зрения истории военного дела, равно как и с военно-антропологической точки зрения, в нашей современной исторической науке практически не разработана и здесь есть широчайшее поле деятельности для историков. И если это небольшое исследование будет способствовать росту интереса к этой страинце истории России, автор будет считать свою задачу выполненной.

Работая над этой книгой, мы пришли к выводу, как уже было показано выше, о второстепенности Ливонской войны для Ивана Грозного, который вел ее даже не вполсилы. Но что было бы, если бы Иван действительно всерьез занялся бы разрешением ливонского вопроса, совершив то, что ему приписывают вот уже на протяжении многих столетий? Поупражняемся немного в альтернативной истории. Представим себе, что, узнав в начале октября 1557 г. об условиях Позвольского мира между ливонцами и Сигизмундом II, Иван Грозный, внимательно наблюдавший за ходом переговоров, решил бросить все на юге и оборотиться лицом к западу (точнее, северо-западу), стремясь не дать своему заклятому другу и брату Сигизмунду первым приступить к разделу ливонского наследства:

«Лета 7066-го, сенътебря, царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси приговорил з братом своим со князем Юрьем Васильевичем, и со князем Володимером Андреевичем, и з своими бояры, как ему, ож даст Бог, самому идти для своего дела и земского воевать неметцкие Ливонские земли для маистрова неизправления и орцы-бискупля и всея Ливонские земли неисправления». Главной целью государева похода, предположим, была выбрана Рига — жемчужина Ливонии, важный торговый и портовый город, ворота (наряду с Ревелем) Прибалтики (и не только). Взятие Риги к тому же позволяло взять за горло и Сигизмунда, поскольку тот, кто владел этим городом, держал под контролем и важнейшую коммуникацию по Западной Двине. В преддверии окончания перемирия с Великим княжеством Литовским это было совсем не лишним.

Разрядный приказ (заранее подготовленный к такому повороту событий) немедленно приступил рассылать по «городам» грамоты с наказом детям боярским «запас себе пасти» и «лошадей кормить», «и запасы свои и конские повеле всему воиньству с собою имати доволно на всю зиму и до весны», а жить им «по домом наготове, а как весть придет, где им царь и великий князь велит быти», то немедля сесть в седло и явиться в назначенное место «в три дни». Мобилизации подлежали прежде всего служилые люди Северо-Запада («сила новгородская и тверская» и дети боярские «московских городов», тогда как с «крымской украйны», с заоцких городов решено было в поход людей не брать — на всякий случай, кто знает, как поведет себя Девлет-Гирей. Местом сосредоточения был выбран Псков и его окрестности, где и надлежало собраться рати на Филиппов (предположим) день (т. е. на 14 ноября ст. ст.). Составленное разрядными дьяками и подьячими расписание полков могло выглядеть так (возьмем в качестве расписание берегового разряда 1559 г.):

«А воеводам государь велел быть по полком по росписи:

В большом полку воеводы князь Иван Дмитреевич Бельской, да слуга и воевода князь Михайло Иванович Воротынской, да боярин Семен Васильевичь Яковлев, да окольничей и резанской дворецкой князь Василей Ондреевич Сицкой. В передовом полку бояре и воеводы князь Михайло Васильевичь Глинской, да Иван Петровичь Яковлев Хирон, да Олексей Даниловичь Басманов Плещеев.

В правой руке бояре и воеводы князь Иван Федоровичь Мстисловской, да князь Ондрей Михайловичь Курпской, да дворецкой казанской и нижегороцкой Михайло Ивановичь Воронова Волынской.

А в левой руке воеводы боярин князь Петр Ондреевич Булгаков Куракин да воеводы князь Федор Ивановичь Троекуров да князь Григорей Федорович Мещерской.

В сторожевом полку бояре и воеводы князь Иван Ивановичь Пронской Турунтай, да Петр Васильевич Морозов, да окольничей Долмат Федорович Карпов.

Вь ертоульском полку воеводы князь Василей Михайлович Глинской да князь Иван Ивановичь Кашин».

Само собой, раз уж речь шла о государевом походе, то Иван Васильевич выступал в него со своим «царя и великого князя полком», и, помимо русских ратных людей, с ним на «ливонских немец, на маистра и орцыбискупля» отправились «царь Александр, да царь Семион, да царевич Ибак, да царевич Тахтамыш, царевич Бекбулат, царевич Кайбула да мырзы нагайские, Тахтар мурза с товарищы».

Естественно, раз речь шла о походе на «ливонских немец», в земле которых замков и укрепленных городов и городков было видимо-невидимо, нельзя было обойтись без наряда: «Да в большом же полку с нарядом боярин Михайло Яковлевичь Морозов (ветеран Казанского взятья. — В. П.)…» Сам же наряд был разделен на «середней и лехкой», которые должны были двигаться вместе с основной массой войск «для того, чтоб в том походе за болшим нарядом людем истомы и мотчяния не было». Ну а «болшой наряд» Иван, скорее всего, приказал бы отправить вслед за полками, «после своего походу».

Столь немалые силы были необходимы хотя бы по той простой причине, что, если в случае с Полоцким походом, на пути к конечной цели русским полкам ничего, кроме тех самых дорог, не мешало, то с Ливонией дело обстояло совсем иначе. На пути к Риге русским предстояло взять немало укрепленных городков и замков, в том числе такие достаточно сильные крепости, как Вольмар и Венден, Нойхауз и Мариенбург. Сама Рига также представляла собой достаточно хорошо укрепленный город. Обнесенный стеной периметр старой рижской крепости составлял 2,2 км с 25 (28?) башнями. Правда, отметим, что возведены они были из известняка и обложены кирпичом, и при толщине до 1,5 м (стены) и от 1,7 до 4,6 м (башни) вряд ли стали бы большой проблемой для русской артиллерии. Однако в 1537 г. по проекту инженера Г. Рисса началось возведение рва и земляного вала высотой до 11–12 м. Эти работы были завершены в 1554 г. Новые ров и вал должны были стать более серьезным препятствием, нежели старые стены и башни, и осада могла затянуться сверх меры, и если бы Рига сумела продержаться до приближения весенней распутицы, то Ивану пришлось бы отдать приказ об отходе, ибо снабжать осаждающую армию стало бы невозможно, а местность вокруг города за время долгого стояния русских под ним была бы полностью опустошена. Оставалось рассчитывать только на мощь русского «большого наряда» и искусство пушкарей и знатоков осадного дела, как дьяк Иван Выродков и Шестак Воронин (не говоря о «розмыслах» немчинах и фрязах, присутствие которых в русском лагере было более чем вероятно).

Можно попытаться прикинуть, сколько ратных людей мог взять с собой Иван в этот поход. Поскольку, как уже было отмечено выше, дети боярские и казаки с крымской украйны остались охранять южную границу, то в Ливонию могли отправиться до 15 тыс. детей боярских, примерно столько же их послужильцев (как минимум — до великого разорения было еще далеко), порядка 3 тыс. стрельцов и по меньшей мере столько же казаков, 4–5 тыс. татар и прочих инородцев, Новгород и Псков могли выставить до 2–2,5 конных и пеших пищальников и охочих людей-«торонщиков» и еще до 2 тыс. даточных людей с северных городов (Устюжны, Балахны и др.) — в сумме можно полагать, что 40–45 тыс. «сабель и пищалей» в распоряжении Ивана, его двоюродного брата и их воевод собраться могло без особых проблем. Естественно, что эту рать сопровождало немалое число «кошовых» (по меньшей мере хотя бы тыс. 15), не считая собранной с северо-западных городов с пригородами посохи «с сохи по 22 человека и с лошадьми и с телегами под наряд», «а посошанам во Пскове давали коневником по пяти роублев, а пешим по два рубля».

Правда, стоит отметить, что из этих 40–45 тыс. ратных людей непосредственно на главном направлении действовать могли не все. Часть сил, и достаточно немалую, нужно было выделить для того, чтобы воспрепятствовать попыткам дерптского епископа Германа (буде таковые воспоследуют) поддержать своего рижского коллегу. Тем более нужно было связать по рукам и ногам самого магистра Фюрстенберга. Поэтому естественным было бы предположить, что в направлении Дерпта и Феллина должны были быть посланы «лехкие» рати с наказом «все те места повоевать и повыжечь». Точно так же необходимо бы усилить гарнизон Ивангорода на тот случай, если вдруг Нарва захочет проявить излишнюю активность. Одним словом, непосредственно на главном, рижском, направлении в распоряжении Ивана Грозного могло оказаться примерно 30 тыс. «сабель и пищалей». И если Сигизмунд в августе-сентябре 1557 г., имея менее 10 тыс. конницы и пехоты, сумел заставить ливонцев принять его условия мира, то Иван, располагая втрое большими силами и несравненно более мощной артиллерией, мог рассчитывать на гораздо большее.

Итак, подготовка к походу завершилась, к середине ноября ратные люди и посоха собрались, обозы и наряд подтянулись, сам государь со своим полком и блестящей свитой прибыл на фронт. Воеводы, заблаговременно выехавшие в назначенные им места, получили наказ — прибыв на место, «про свой приход отписать, что пришел в Псков и во иные места, и они б з детми боярскими збирались; да списки детей боярских ко всем бояром и воеводам по городом посланы. И которые дети боярские к ним приедут, и они б приезды их писали, хто в которой день приедет, и о людцкой даче выпрашивали да отписывали ко царю и великому князю, а сами б и дети боярские со всеми людми были готовы».

Во исполнение царского приказа воеводы (учет и контроль превыше всего, доверяй, но проверяй. — В. П.) тщательнейшим образом (не желая быть от царя и великого князя в опале и великой казни и разорении. — В. П.) записывали в смотренные списки прибывших «конно, людно и оружно» детей боярских, «поимали по полком памяти: сколько с кем будет людей полковых в доспесех и в тегиляех, и без тигиляев и сколько кошевых. Да розписав, выбрали, головы добрые и розписав детей боярских и их людей по головам по всем полком». Разрядные дьяки (а ими в это время были, по данным Н.П. Лихачева, И.Е Цыплетев, И.Г. Выродков и, возможно, Д. Вылузга) составили сметный список, который и представили государю. Иван же на основании этого списка провел еще одно, окончательное «устроение полков», обратившись к ратникам с воззванием «ему, великому князю и государю, послужити и за крестияньство крепко пострадати», а он, Иван, в долгу не останется, «вас будет жаловати и детей ваших великым жалованьем». «Князи же и дети боярские, — писал потом летописец, — двор великого князя и все войско, аки единеми усты глаголааху: «Слышали есмя, государь, твое слово. Ради есмя тебе, государь, служити и за крестияньство голову сложити; а и готовы есмя, въоружены, хотим с Немцы смертную чашу пити», после чего «божиим милосердием и пречистые его богоматери милостию и всех росийских чюдотворцов помощию и царьских его родителей молитвами и отца своего и богомолца Макария митрополита всеа Русии благословением поиде на свое государево дело». Рижский поход начался — пускай это будет 20 ноября 1558 г. (пусть читатели не удивляются — зимние походы, вопреки бытующему мнению, были совсем не в диковинку русскому войску. Две первые Казани, к примеру, проходили именно зимой. — В. П.).

С самого начала поход столкнулся с определенными проблемами. Зима наступила рано, но снега было мало. По словам псковского книжника, «зима была тогды гола без снегоу с Рожества христова, и ход был конем ноужно грудовато». Бесснежье сразу создало определенные проблемы. Посланной вперед отборной коннице «лехких ратей», шедшей одвуконь, было проще — не имея обоза, она двинулась на запад, делая переходы по 25–30 верст в день. Противник не пытался противостоять им — не имея средств, магистр и рижский архиепископ были вынуждены распустить после заключения Позвольских соглашений набранных наемников, а теперь на мобилизацию им просто не хватало времени, не говоря уже обо всем прочем. Как с иронией писал ливонец Ф. Ниенштедт в своей хронике, «золото было уже истрачено и наемники были недовольны, потому что нечем было платить им. Таким образом они разошлись во все стороны, и зима окончательно разложила войско. Так всегда бывает, когда хочешь искать роз в снегу: Ганс Гау не может сносить лифляндской зимы с ее сильными холодами и, таким образом, пиво, как говорится, утекло». Те же силы, которыми они располагали, не отличались высокой боеспособностью. В панике магистр Фюрстенберг и архиепископ Вильгельм, как писал ливонский хронист, «посылали письма за письмами, день и ночь, к дворянам-помещикам, чтобы они немедленно по прочтении писем вооружали по числу своих имений ратников и отправлялись бы навстречу московитам, чтобы помешать вторжению неприятеля. В то время у многих неопытных ливонцев, не думавших о войне, не было ни ратников, ни оружия по числу их имений; поэтому должны были наскоро отправиться в поход ненемецкие подконюшие и старые шестифердинговые кнехты, которые уже почти до полусмерти спились и обабились и, наверное, во всю жизнь ни разу не выстрелили. Когда же они напялили на себя старую заржавевшую броню и должны были двинуться в путь, то сначала крепко перепились и клятвенно обещали вместе жить и умереть. Затем многие из них полумертвые сидели на конях и, наконец, двинулись в поле. Тогда жены, девушки, служанки и дети так выли и плакали, будто эти воины никогда более не могут вернуться. Такова в то время была большая беспечность в стране и неопытность в войне».

Понятно, что с таким воинством противостоять закаленным царским «воинникам» было невозможно, что и показали стычки (scharmutzell) между мелкими отрядами русских и ливонцев. Единственный крупный бой под замком Пебалг 27 ноября 1557 г. между «лехкой ратью» под началом А.Д. Басманова и отрядом в 400 (по сообщению псковского летописца) архиепископских ландзассов и кнехтов под началом рижского же домпробста Ф. Фелькерзама закончился не в пользу ливонцев. «И от Чествина пришли немецкие люди на твоих, государь, ратных людей, — писал Басманов царю, — и люди твои, государь, побили их наголову и воевод немецких Гедерта и Гануса побили, а третьего Янатува взяли, печатника арцыбискупова, и всех мызников лутчих взяли живых тритцать четыре человеки». Потери же русских были минимальны. В этих условиях, имея под рукой мизерные силы (по свидетельству датчан — 2 сотни «коней» и несколько сот кнехтов, стоявших гарнизонами в отдельных замках, отстоящих друг от друга на 10, 20, 30 миль), Фюрстенберг и Вильгельм были вынуждены отказаться от активных действий, положившись на волю Всевышнего да на мощь укреплений немногочисленных самых сильных замков и городов, эвакуировав или бросив на произвол судьбы остальные.

Одним словом, прошло всего две недели с начала похода, а передовые русские отряды 5 декабря объявились под Ригой (кстати, в реальности в аналогичной ситуации 300–350 верст от границы до Риги русская конница зимой 1559 г. преодолела за 2 недели. — В. П.). Конечно, несколько тысяч всадников, даже усиленные посаженными на конь немногочисленными стрельцами и казаками с небольшим числом поставленных на санки легких пушек-фальконетов, ничего не могли сделать с укреплениями Риги. Да и не стояла перед ними такая задача — царский наказ гласил, что они должны «заставы учинити для береженья от маистровых людей верст за десят и за петнатцать» от города, в том числе и за Двиной. Во исполнение приказа они пока ограничились тем, что блокировали основные дороги, ведущие к Риге, да совершили набег на Динамюнде, спалив несколько вмерзших в лед «купцов». Тем не менее шороху действия русских навели изрядного. Рижане в панике сожгли городские форштадты и заперлись за валом и стенами. Басманов, возглавивший собравшиеся под рижскими валами русские отряды, отправил рижанам и архиепископу царское послание.

В этом послании было сказано следующее (в вольном немецком переводе): «Божиею милостию, царь, господин и великий князь Иван Васильевич всея Руси, Володимерский, Московский, Новгородский, Казанский, Астраханский, Псковский и других земель. От Великаго князя бояр и главных мужей и Псковскаго наместника князя Юрия Михайловича Булгакова и от всех бояр и главных людей в Ригу архиепископу, фохтам, бургомистрам, и ратманам, и гражданам и всей земли людям от Бога милость и нашего государя справедливость! По воле моего государя объявляю вам, архиепископ, и рижские люди, фохты, бургомистры и ратманы, и граждане, и заморские люди, и ланцкнехты, как называются наемщики, чтобы вы пришли к нам в город Псков бить челом моему государю и чтобы вы предались на всю его волю и город Ригу сдали. Приняв его подданство, вы будете пожалованы от великого князя и государя всея Руси большою свободою и лучшими привилегиями, каких еще вы никогда не имели. Мой государь обещает также, что вы можете и не принимать его великокняжеских ратных людей, великий князь лишь назначит в замок ваш своего наместника. И которые заморские купцы захотят прийти торговать в Ригу и ко Пскову и во всей Московской земле, и тех вы пропускали бы без всякаго препятствия и дозволяли бы сводный путь идти и ехать. Но если вы этого не сделаете, и не будете бить челом моему государю и города не сдадите, и делать по воле моего государя не будете, то должны заранее знать, что вас постигнет гнев великого князя и подлинно государь пойдет к вам со всей своею величайшею силою и нарядом. Что вам будет угодно, это вы нам объявите чрез этого нашего посланника. Писано в Пскове 1557 года 14 ноября».

На это предложение Басманов, согласно ливонской хронике, получил такой ответ: «Рижане будут верны присяге и обязанности архиепископу, за которого стоят и жизнию своею и своим имуществом, и что они не уподобятся тем легкомысленным, которые готовы поступить вероломно и сдать свой город. Пусть он (боярин) передаст этот ответ своему господину, а они же полагаются на помощь Всевышнего». И к этому ливонский хронист добавил, что «у многих в Риге от этих слов сжалось сердце в предчувствии недоброго». И было отчего — с запада приближались главные русские силы во главе с царем, и известия, поступавшие оттуда, не предвещали ничего хорошего.

Главные силы русского войска двинулись вперед несколькими днями после того, как в дальний рейд отправились «лехкие рати». Прежде чем отдать приказ перейти границу, «приговорил царь и великий князь мосты зделати дубовые, с которыми мосты итти пешим людем к приступу к Риге. Да посмотря по месту, где будет не и станут, туры поставить около Риги», почему и было предписано воеводам и головам «в всей рати приготовити на 10 человек туру да всяк человек бревно на тын уготовити» («тын розчетчи повытно по полком, по колку кому доведетца») с тем, чтобы быстро и без промедления возвести вокруг Риги контр- и циркумвалационные линии и укрепить лагерь осаждающих. Кроме того, взятым в поход иностранным инженерам-«розмыслам» было приказано изготовить «щиты, с которыми идти перед туры и туры за ними ставити». И наконец, полковым воеводам было наказано «пришед к городу к Риге, усеем полком явився у города, как бы пушки до полков не долетали, а явясь, идти всем полком по своим местом, которому полку в котором месте стояти». И, «росписав» окончательно «бояр и воевод и детей боярских по полком, и головы с людми и сторожи и дозорщики и все чины полковые служебные» устроив и отдав последние приказы, царь выступил на запад, к морю, на дело на свое и на земское, строго-настрого наказал воеводам следить за тем, чтобы дети боярские по дороге не учиняли грабежей и от полков не отлучались — «заповедь великую положил, перешед за рубеж, изо всех полков никакова человека по корм, ни на иную ни на какую добычу отпущати не велел, чтоб теми малыми делы большого дела не теряли» (судя по всему, Иван и его воеводы понимали, что, с одной стороны, успешный исход задуманного во многом будет определяться той скоростью, с которой будет разворачиваться операция по овладению Ригой, а с другой — несмотря на то, что изначально Иван «повеле воиньству с собою имати запасы свои и конские имати доволно на всю зиму и до весны», тем не менее стоять в дотла опустошенной местности и поддерживать связь через обезлюженные и разоренные области Леттландии с собственно русскими землями и тыловой базой во Пскове было бы затруднительно).

Для того чтобы «воинским людем истомы и затору не было, и полковые бы люди шли во всех полкех, в которых им велено бытии, а коши бы их шли за ними, а не в своих полкех не оставали бы ся», царские рати двинулись на Ригу тремя маршрутами — «врозь идти, вместе драться». Северная колонна, составленная из Ертаула, Государева и Большого полков с основной частью большого наряда, двинулась на Нойхаузен с тем, чтобы после его взятия выступить на запад в направлении на замок Адзель, а от него вдоль левого берега Гауи-Аа на Вольмар, Венден и далее на Ригу. Средняя колонна, состоявшая из полков Передового и Правой руки, усиленных частью большого наряда, должна была, взяв замок Мариенбург, оттуда устремиться в юго-западном направлении на Тирзен, оттуда в Пебалгу и оттуда на соединение с северной колонной под Ригой. Наконец, 3-я колонна, полки Сторожевой и Левой руки, заранее выступив из района Опочки, получили приказ, взяв замок Мариенхаус, миновать озеро Лубан и, выйдя к Двине в районе Кройцбурга, оттуда вдоль правого берега реки выдвинуться к Риге на соединение с остальными силами.

Как разворачивались события дальше? Северная колонна спустя три дня после начала похода (26 ноября) подступила к Нойхаузену, «имяше стражу с обоих боков зело прилежную и подъезды под шляхи…» (в точности следуя «науке побеждать» по-московски, изложенной позднее разрядными дьяками в «наставлении» королевичу Владиславу, чуть-чуть подредактированному нами, под эту историю — «а как Государев поход бывает… да Государев полк великой избранных людей, где Государь сам идет; а прикажет полк держать ближнему своему боярину или двум, да с ним с Государем дела болшие и полковые; а у них бояринъ да дияк имянуются у наряду. А стрелцов в Государевом полку бывает пять приказов и болши, по пяти сот человек. А яртаул идет перед всеми полками вперед, изо всех полков сотни посылают; а за ертаулом идет… сам Государь в своем полку идет; а за Государем полк большой,… а покрыленя по обе в стороны ото всех полков»).

Командовавший гарнизоном Нойхаузена Йорг фон Икскюль отказался сложить оружие, сдать замок русским и сел в осаду. Русский летописец отмечал, что «билися немцы добре жестоко и сидели насмерть». Однако сила и солому ломит. Когда стало ясно, что ливонцы не намерены сдаваться, «воеводы велели головам стрелецким Тимофею Тетерину да Андрею Кашкарову со товарищи туры поставити блиско города и наряд подвинути к городу». Под прикрытием мощного артиллерийского огня большого наряда (ливонский летописец писал, что звуки канонады под Нойхаузеном были слышны в окрестностях замка Кирумпе, в 30 верстах от Нойхаузена), установленного на позициях 28 ноября, стрельцы Тетерина и Кашкарова и других приказов «туры поставили у города у самово». После того как русские пушкари «из норяду збили стрелню, а города розбили много», добавив к ядрам весом с теленка еще и зажигательные снаряды (те самые, о которых казанский книжник Шериф Хаджи Тархани, повествуя о неудачной казанской экспедиции Ивана Грозного в 1549/50 г., писал: «Эти снаряды снаружи опоясаны железом, внутри кованой меди положены белая нефть и сера, соединены и укреплены малюсенькие ружья, приведенные в готовность положенной дробью из 4–5 свинцов, и ими стреляли темной ночью словно «как дождевая туча с неба. В ней — мрак, гром и молния». И искры в воздухе, что вылетали по ночам из огненного снаряда, можно было бы сравнить с упавшими разом звездами и планетами»), Икскюль отступил с остатками своих людей, которых немало побили до этого московские стрельцы да казаки «ис закопей ис пищалей», в цитадель. 2 декабря он, не дожидаясь, пока московиты пойдут на приступ, «бил челом государю царю и великому князю, чтоб государь милость показал, стреляти бы по городу не велел, а вотчина, государь, Новый городок Божия да ево государева, и знамя городцкое со стены сняли».

По условиям капитуляции Икскюль со своими людьми (кроме тех, кто решился перейти на службу к Ивану) был отпущен восвояси, а царь с воеводами, «устроя Новгородок и людеи в нем оставя», снялись с позиций и 5 декабря двинулись дальше. Часть сил под началом князя В.А. Сицкого при этом была отделена и 6 декабря отправилась в набег на север, по направлению к Дерпту (на соединение с ними выступили со своими людьми из Пскова воеводы князь Ю.М. Булгаков и князь П.И. Шуйской). Перед «лехкой ратью» Сицкого была поставлена задача «воевать» «Юрьевскую область» и, положив ее впусте», не дать епископу Герману возможности вмешаться в события, что будут происходить южнее. Забегая вперед, отметим, что воеводы отлично справились с поставленной задачей. Держа главные силы в кулаке, Сицкий медленно катился огненным валом в северном направлении, рассылая во все стороны мобильные отряды. «И князь Василей и царевич Кайбула да мырзы нагайские, Тахтар мурза с товарищы, воевали девят ден, и у городка Керекепи и у городка Рындех и у городка Лис да Рянден посады пожгли, и людей многих побили, и полону безчисленно множество поимали, и где ни приходили, везде немец побивали, и Немецкую землю повъевали и выжгли и людей побили в многих местех и полону и богатества множество поимали». 15 декабря легкая рать Сицкого соединились с псковской ратью, и вместе они на следующий день подошли к Дерпту. «И тут вылезли из города и встретили воевод Немцы пешие и конные, с пятьсот человек, — писал летописец, — и пришли на ертоул, а в ертоуле было голов князь Микита Приимков да Дмитрей Пушкин сын Шафериков, да послал князь Василей Андревич Сицкой да Юрий Михайлович Булгаков да Петр Иванович Шуйской голову Василиа Вешнякова, а с ним детей боярских, да стрелцов с казаками, и татар многих и ногаев. И дети боярские и стрелцы и казаки и татары поспели, да Немец побили на голову и побивали их по самой город, а к воеводам привели пятьдесят четыре человекы». Простояв под Дерптом три дня, 19 декабря русская рать снялась и медленно, отягощенная полоном и добычей, отошла назад. Дерптцы не осмелились их преследовать, тем более что в это же время к северу, южнее Нарвы и в ее окрестностях, «из Ыванягорода Шастунов князь Дмитрей все те места повоевал и повыжег», а по сообщению псковского летописца, «иное торонщики воевали по всему рубежу охочие, и полоноу много вывели; а сами божиею милостию все здравии вышли». Одним словом, Герману было не до помощи ни магистру Фюрстенбергу, ни тем более рижскому архиепископу — дай бог самому благополучно отсидеться.

Тем временем, пока Сицкий, Булгаков и Шуйской пустошили владения дерптского епископа, главные силы русского войска во главе с самим царем медленно двигались к западу. 2 декабря передовые отряды русских вышли к замку Адсель. О том, что случилось дальше, 1-й воевода Ертаула князь В.М. Глинский со товарищи отписывал царю: «Идучи от Новагородка, посылали голов Борисы Калычева с товарыщи к Говью городку, а стояли тут арцыбискуповы люди в заставе, и Борис, не дошед до Говья, со всеми людми укрылся, а послал в городу Богдана Ржаникова в головах не со многими людми. И Богдан пришол на посад, и Немцы многие люди учали Богдана гоняти; и мчали полком Немцы Богдана до Бориса Колычова». Раззадоренные, как им казалось, легкой победой над русскими варварами, архиепископовы ландзассы и кнехты увлеклись погоней и неожиданно для себя напоролись на изготовившиеся к бою главные силы Колычева. Укрытые в засаде две с половиной сотни стрельцов Тимофея Тетерина встретили горячих ливонских парней залпом в упор, а затем ошеломленных и смешавшихся неприятельских всадников взяли в сабли дети боярские Колычова. «И побили многых Немец, — продолжал Глинский, — и гоняли под самый Говью-городок, и в посаде побили многых, и взяли живых 34 лутчих Немец, и Говью-город взяли и повоевали и многих Немец побили и в полон побрали…»

Итак, Адсель не стал препятствием для ратей Ивана Грозного, и отсюда они двинулись дальше, к Вольмару, неофициальной столице Ливонской конфедерации. Но, прежде чем продолжить марш на запад вдоль левого берега Аа, Иван и его воеводы отделили «лехкую рать» во главе со все тем же князем В.М. Глинским и отправили ее в набег в направлении орденской столицы Феллина с тем, чтобы связать по рукам и ногам магистра и не дать ему возможности оказать помощи рижанам и Вильгельму. 4 декабря «лехкая рать» двинулась на северо-запад, и главные силы во главе с самим царем направились к Вольмару-Владимирцу-Ливонскому. Но, как и в предыдущей части, прежде чем вернуться к действиям главных сил, посмотрим, как могли бы развиваться события на феллинском направлении.

Отделившись от главных сил, В.М. Глинский, как тогда говорили, «роспустил войну» и принялся опустошать орденские владения. Отправляя во все стороны небольшие, по 50–60, редко до сотни, отряды всадников «в зажитье» («посылали воеводы голов з детми боярскыми и атаманов с казакы и головы с Татары и сотники от голов с стрельцы»), он теперь не сдерживал их хищнические настроения, разрешив добывать провиант и фураж, брать пленников, жечь и грабить все и вся без каких-либо ограничений. И картина, уже знакомая по описанию набега князя Сицкого на земли дерптского епископа, снова повторилась. Магистр, не имея под рукой значительных сил, не мог ничего противопоставить русской и татарской коннице, наводнившей его владения, и беспощадно ее «brennen, morden und rauben» (как показал один взятый в плен boyarenn, именно такой приказ они получили от своих воевод). За 7 дней «лехкая» рать Глинского «положила впусте» местность к северу от Аа «вдоль на семдесят верст, а поперег на шестдесят верст». Сам воевода отписывал потом царю, что он и его люде де «пришли на маистровы места безвестно и взяша в полон множество людей и всякого живота и скоту и побиша многих. И купили полон в гривну немчин, а девка в пять алтын. А воевал промеж Буртника городка и Руина городка и Елмана городка и до самого Велиада города и иных многих мест, и те места преже сего воеваны не были». Действительно, до этих мест война давно уже не доходила, и что это такое, ливонцы прочно забыли. Поднаторевшим же в искусстве войны и грабежа русским и татарским ратникам это было только на руку. Когда взятые пленники показали после допроса с пристрастием, что под замком Гельмет «большая збеж», воеводы «под Елман город посылали князя Ивана Ивановичя Кашина да голов стрелецких Федора Булгакова да Будая Болтина, а с ними их сотцкие с стрельцы, да голов с детми боярскими Михаила Чеглокова да Семенку Вешнякова да Федора Ускова да Василея Розладина и Татар и Черкас и Мордву» (общим числом до 1,5 тыс. сабель и пищалей, причем стрельцы Булгакова и Болтина были частью посажены на конь, а частью, вместе с легким нарядом, — на сани, чтобы не отставать от легкой русско-татарской конницы).

Как это уже было неоднократно до этого, стрельцы шли в авангарде «лехкой» рати с тем, чтобы поддержать огнем конницу, если вдруг она наткнется на противодействие ливонцев. Эта предосторожность оказалась не лишней. Когда 8 декабря «князь Иван со товарыщи х Елману городку на посад пришли», то из города «Немцы конные и пешие многие вылазили, и пришли на Михаила Чеглокова, и Михаила с коня збили и ранили добре, а сторожи потоптали ж. И послал князь Иван Кашин Федора Булгакова да Будая Болтина со стрельцы их и голову Василея Розладина и Татар», и они, по словам летописца, «напустив на тех Немец, их побили и гонили их с версту по гору; а тут у них конные и пешие многие с пищалми стоят в каменье, и приезд к ним тесен». Видя, что противник не поддается и может вот-вот, оправившись от первого шока, контратаковать, Кашин отправил на помощь своим ратникам царевича Бекбулата «с полком его». И, продолжал летописец, пересказывая воеводскую отписку, «пришел к ним (Болтину и Булгакову) Бекбулат царевич с полком своим и учали они с ними (немцами. — В. П.) битися», и пока они фронтальными атаками отвлекали внимание неприятеля, сам Кашин с отборными детьми боярскими «обшел их около и пришел на них от города от Елмета». Ну и итог хитроумного маневра Кашина — «и побили тут Немец на голову и гоняли под самый Елмет и многых живых поимали маистровых людей». Бегущий неприятель был «в посад втоптан, после чего русские «посад у Елмана пожгли, день у посаду стояли, а воевали три дни, и побили многих людеи, убили болши трех тысяч, а поимали множество полону и жеребцов и всякие рухледи».

12 декабря, вдоволь ополонившись и перегруженные сверх меры «жывотами», «лехкая рать» повернула обратно. Тем временем, пока люди Кашина разоряли, жгли и грабили орденские владения, главные силы русского войска 6 декабря 1558 г. подступили к Вольмару-Владимирцу-Ливонскому и начали готовиться к его осаде.

Вольмар, возведенный еще в конце XIII в., позднее неоднократно перестраивался, однако к середине XVI в. его фортификации можно было считать безнадежно устаревшими. Хотя замок и стоял на возвышенности и с трех сторон был окружен водой, однако небольшие его размеры (с форштадтами — 70 м в самом широком месте и в длину около 120 м) вкупе с небольшой же толщиной стен (максимум до 3,5 м) не могли служить надежной защитой для укрывшихся в нем людей. Небольшим отрядам, не имеющим хорошей артиллерии, Вольмар, конечно, был не по зубам, но никак не «большому» царскому наряду с его мощными «верховыми пушками» и «стеноломными» пищалями, способными выпускать ядра размером с теленка.

Итак, передовые отряды русских вышли к Вольмару. На следующий день к городу подтянулись главные силы во главе с самим царем, а 8 декабря — и «большой» наряд. Технология ведения осады была к тому времени русскими градоимцами и их западноевропейскими коллегами на русской же службе отработана в деталях, и каждый знал, что ему делать. Пока мелкие отряды татар и детей боярских, рассыпавшись по округе Вольмара, занялись привычным делом, а отдельный отряд под началом головы Русина Игнатьева (несколько «полуторных» пищалей, пара «сотен» детей боярских, приказ стрельцов и несколько сот казаков) «с изгону» 5 декабря взял замок Трикатен, а оттуда направился к Шмилтену (взят штурмом 6 декабря — «пришли к городку к Смелтину и на посаде Немец побили и к городку приступали и билися с ними (с немцами. — В. П.) до половины дня. И казаки стену каменную розломили ломы в двух местех и в город влезли и Немец побили и город взяли со всем нарядом, а Немец взяли живых дватцать человек д двесте Латышей со всеми животы»), главные силы начали обложение Вольмара. «Став воеводы круг города и стрелцов всех у города поставя и туры поделав, — писал, основываясь на воеводской отписке в Разряд, летописец, — наряд прикати, и учали бити из норяду по городу с утра и до вечеру…»

Под рев царской артиллерии стрельцы и казаки, придвинув туры к самому рву, прикрывавшему подступы к Вольмару с западной стороны, меткой и частой пальбой из пищалей не давали высунуться защитникам замка из-за стен, сбивая отдельных храбрецов. О вылазке и думать было нечего — наблюдателям, стоявшим на стенах и башнях Вольмара утром 7 декабря, открылась величественная и ужасающая одновременно картина наступления воинства московитов: «Широким фронтом неприятель тремя большими густыми колоннами, прикрываясь несколькими сотнями гарцующих врассыпную всадников, наступал на нас». Оставалось надеяться только на Божью помощь, ибо известия, поступившие накануне, перед тем как русская и татарская конница перерезала сообщение Вольмара с другими городами и замками Ливонии, были неутешительны — на десятки миль вокруг все горело. Да, собственно, в этих известиях нужды не было — зарево пожаров было хорошо видно в зимних сумерках и морозной ночью, а порывы ветра доносили запах гари.

Спустя два дня непрерывной работы наряда западная замковая стена была срыта до основания, сильно пострадали обе башни форштадта. Бомбы и зажигательные снаряды, падавшие в город, уже устроили в нем несколько пожаров, одни из них, в замковой церкви, потушить не удалось, и она сгорела дотла. К утру 11 декабря в русском лагере начали готовиться к решающему приступу — дело было за малым, нужно было завалить полуосыпавшийся ров фашинами и, перебив немногих оставшихся боеспособными защитников, ворваться через пробитую брешь в город, предав его огню и мечу. Однако вольмарцы не стали дожидаться, когда дело дойдет до финальной схватки, исход которой был совершенно ясен, и выкинули белый флаг. «Князец Владимирской воеводам добил челом, — писал русский летописец, — из города выпросился не со многими людми, а животы ево и доспехи и наряд весь городовой воеводы поимали, а князца выпустили обыскав, безо всякого живота».

Итак, 11 декабря Вольмар-Владимирец был взят. Кстати, 10 декабря к Ивану Грозному пригнал от Русина Игнать ева сын боярский с сеунчем о том, что 8 декабря голова и его люди взяли еще один замок — Ромнеборих (Роннебург) к западу от Шмилтена. «И государь о сем Богу благодарение воздаша, а Русина государь за его прямую и добрую службу пожаловал, послал со своим жалованием з золотым сына боярского Неклюда Дмитреева сына Бутурлина». Теперь дорога главным силам русского войска лежала на Венден-Кесь, лежавший в 25 верстах вниз по течению Аа от Вольмара. Кесь, в окрестностях которой русские авангарды объявились еще 8 декабря, блокировав город и занявшись опустошением его окрестностей.

Осада Вендена-Кеси началась 13 декабря 1557 г., когда к городу подошли главные силы русского войска. Выступая из Вольмара, Иван приказал «в болшой полк и по все полки бояром и воеводам, штобы, прося у Бога помочи, а шли бы к городу Кеси, и пришед, у города у Кеси знамена розверстали, и пели бы молебны, и молили Бога и пречистую Богородицу и великих чюдотворев», после чего полки должны были окружить Венден, «в сурны играти, и в трубы трубити, и по накрам, и по литавром, и по набатом бити», «установить» обоз-кош и начать осадные работы.

Несколько слов о самом Вендене. Как и Вольмар, Венден был старой крепостью, неоднократно перестраивавшейся. К началу XV в. замок был отстроен в виде ставшей к тому времени стандартной для орденских укреплений в Пруссии кастеллы, а с появлением и усовершенствованием артиллерии кастелла стала дополняться башнями, приспособленными для установки в них огнестрельного оружия — как тяжелого, так и легкого. При магистре В. фон Плеттенберге (современнике Ивана III и его сына Василия) были возведены две мощные по тем временам башни с толщиной стен более 4 м — Северная и Южная (она же «Длинный Герман»), а также две схожих по конструкции и назначению башни в форбурге — Западная и Ладемаера. Прилегавший к замку город был окружен стеной, возведенной из доломита, с 8 башнями.

Для своего времени Венден был мощной крепостью, взять которую штурмом было крайне затруднительно и сопряжено с большими потерями, но к середине XVI в. она, безусловно, устарела. И снова, как и в ситуации с Вольмаром, Венден мог успешно и долго держаться против небольших армий, плохо оснащенных осадной артиллерией. А в том, что сам Иван, лично явившись под стены Вендена, имел бы с собой и артиллерию, и боезапас к ней, такой, что ему не пришлось бы стыдиться своей бедности и темноты, сомневаться не стоило. Если экспедиция 1577 г. под Ревель имела, по сообщению пленников, «три орудия, из которых стреляли ядрами в 52 и 55 фунтов. Затем было 6 орудий, из которых пускали 30 фунтовые, 25 и 20 фунтовые ядра. Кроме того, там было 4 тарана («ломовые пищали»? — В. П.), которыми бросали каменные массы в 225 фунтов. Эти тараны мало употреблялись, потому что из-за высоких валов и ронделей нельзя было прицеливаться из них по городу. Еще было 15 орудий, из которых стреляли ядрами в 6, 7 и 12 фунтов. Для каждого орудия было приготовлено по 700 ядер… Было там еще пять орудий, стрелявших еще меньшими ядрами. Кроме того, там еще были: во-первых, две большие мортиры, из которых, подобно таранам, стреляли каменными массами, весом в 225 фунтов; для этих двух мортир и 4 таранов было приготовлено 2000 каменных ядер; из двух мортир одна при выстреле разорвалась на куски перед замком, точно так же разрывались и многия другия орудия. Кроме того было еще пять мортир, из которых стреляли меньшими каменными ядрами; для них было приготовлено 1500 ядер… Наконец, было там также 6 мортир, из которых стреляли раскаленными ядрами, таких ядер было 2500…», то понятно, что большой наряд, доставленный под Венден 13 декабря 1557 г., был еще внушительнее. И опять же, в качестве примера, приведу разрядную запись о «наряде», который взял с собой в Ливонский поход 1577 г. Иван Грозный (кстати, и действовал тогда Иван как раз в этих местах): «пищаль «Орел» — ядро полтретья (2,5 пуда, то есть 40 кг. — В. П.) пуда и пищаль «Индрог» — ядро семьдесят гривенок (гривенка — то есть фунт, грубо, 0,4 кг. — В. П.), пищаль «Медведь» — ядро пуд, пищаль «Волк» — ядро пуд, пищаль «Соловей московской» — ядро пуд, пищаль «Аспид» — ядро 30 гривенок, две пищали «Девки» — ядро по 20 гривенок, две пищали «Чеглик» да «Ястробец» ядро по 15 гривенок, две пищали «Кобец» да «Дермблик» — ядро по 12 гривенок, две пищали «Собака» да «Лисица» — ядро по 10 гривенок, деветнатцеть пищалей полуторных — ядро по 6 гривенок, две пищали скорострелных с медеными ядры по гривенке, пушка «Павлин» — ядро 13 пуд, пушка «Кольчатая» — ядро 7 пуд, пушка «Ушатая», которая цела, ядро 6 пуд, пушка «Кольчатая» новая — ядро 6 пуд, пушка «Кольчатая» старая — ядро 6 пуд, пушка «Кольчатая» другая старая — ядро 6 пуд, четыре пушки верхние «Якобовых» — ядро по 6 пуд, пушка «Вильянская» — ядро 4 пуда, восмь пушок «Олександровских» — ядро по пуду с четью; и всех — 36 пищалей да 21 пушка…» И теперь поставим эти пушки и мортиры на позиции под Венденом и представим, что они могут сделать ядрами и бомбами весом в 200 кг с его стенами и башнями, сложенными из доломита и дикого камня…

«На этот день, 13 декабря, во вторник перед обедом, видно было, как московит шел со своим войском, — писал ливонский хронист, — и шествие его продолжалось весь день до темной ночи. В этот день русские не захотели биться, да и венденцам весь день было также некогда затрагивать их». Вид марширующих вдоль крепости полков, развевающиеся многочисленные знамена, звуки военной музыки, приветственные крики, которыми ратники встречали царя, скакавшего в окружении блестящей свиты вдоль идущих колонн, столбы дыма и запах гари, заносимый ветром в крепость, не могли не наводить ужаса на жителей Вендена и его гарнизон. Однако они решили не сдаваться, а, как тогда говорили на Руси, «сели в осаду».

События тем временем шли своим чередом. Пока царские полки обустраивались на намеченных местах и разбивали лагерь, пока посоха конная и пешая тянула по зимнику «наряд», посланные Иваном дьяк Шестак Воронин и стрелецкий голова Иван Черемисинов отправились поближе к крепости, где «розсмотривали мест, которые б поплошая». Стрельцы и боярские люди тем временем начали «делати лесницы и щиты и примет», ставить туры и готовить позиции под наряд. Наблюдавшие со стен Вендена за происходившим маршал Генрих фон Эльспе и венденский хаускомтур Вольтер Квад попытались оттянуть хоть на немного неизбежное и приняли решение сделать вылазку. И, как записано было потом в русских разрядных записях, «немцы, поблюдясь тово (приготовлений осаждающих. — В. П.), за полчаса до вечера (14 декабря. — В. П.) полезли вон из города в нижние ворота, конные и пешие, со всем боем, с самопалы долгими и с короткими и со всеми животы да из города по государевым людем учали стрелять».

От неожиданности стрельцы и люди боярские смешались, но тут к месту схватки со своей свитой подскакал сам Иван, за ним подоспели «головы з детми боярскими», «немец потоптали и в город вбили». Разозленный большими потерями («стрелцов государевых убили с полтораста человек») и тем, что он сам едва избежал гибели (пушечное ядро, выпущенное из замка, просвистело рядом с самим государем), Иван пообещал, что не оставит в Вендене в живых ни одного немца.

О том, что было дальше, ливонский летописец сообщал: «14 декабря великий князь в четырех местах построил шанцы у замка Вендена и пять суток обстреливал его. Когда замку угрожала неминуемая гибель (еще бы — неумолчная канонада дала свои результаты — согласно разрядной записи, русские ядра, бомбы и зажигательные снаряды «город весь розбили, а у Вышегорода все стены розбили». Ну дальше все было вполне предсказуемо, ибо в те времена подобные случаи имели одну и ту же концовку — штурм, резня, грабеж, и оставшиеся в живых защитники города и его жители позавидуют участи умерших. — В. П.), то мужчины, женщины и девушки, большею частью из дворян, единодушно решились взорвать себя на воздух порохом, на что согласились пасторы и проповедники. Тогда триста человек, молодых и старых, отправились в одну комнату, под которую подкатили четыре бочки с порохом. Когда все собрались, то все причастились. Затем маршал Генрих фон Эльспе взял горящий уголь, стал на колени; все прочие с проповедниками окружили его, простились друг с другом, и таким образом взорвали себя на воздух. Комтур Вольтер Квад добровольно велел слуге застрелить себя; слуга после этого сам застрелился. Генрих фон Эльспе был еще немного жив; русские нашли его лежащим в развалинах, принесли к великому князю, но он тотчас же умер; на другой день его тело посадили на кол. После этого великий князь производил в Вендене такое тиранство и поругание над женщинами и девушками, о каком не было даже слыхано у турок и других тиранов. Многих мужчин он велел сечь, затем избитых и окровавленных живьем жарить на огне; одному шефферу он велел живому вынуть сердце, одному священнику велел вырвать язык из гортани; прочих велел убивать с неслыханными пытками и муками, а потом велел бросить мертвые тела в кучу на съедение птицам, собакам и диким зверям, запретив под страхом смерти своим людям хоронить их как теперь, так и впредь…»

Итак, 19 декабря последняя крупная и серьезная преграда на пути к Риге перед главными силами русского войска пала. Дорога к морю была открыта. Примерно 80 верст, оставшихся до цели, русские полки преодолели бы самое большее за 4–5 дней (двигаясь не торопясь), а наряд — за неделю (с запасом). И Ивана уже заждались под Ригой Басманов, уже две недели блокировавший город, и подошедшие туда центральная и южная колонны.

Центральная колонна, состоявшая, как уже мы писали выше, из полков Передового и Правой руки (еще раз о воеводах, ими командовавших, — в первом князь М.В. Глинский и боярин И.П. Яковлев Хирон, во втором — князья И.Ф. Мстиславский и А.М. Курбский, да-да-да, тот самый Курбский, и дворецкий казанской и нижегородский М.И. Воронова Волынской) начала марш на запад 24 ноября. Вскоре после перехода границы князь Мстиславский, «большой» воевода этой колонны, отделил часть сил под началом князя М.В. Глинского (примерно 1 тыс. детей боярских с послужильцами, с полтысячи татар и примерно столько же стрельцов и казаков) и отправил их в юго-западном направлении на Шваненбург и Зессвеген с приказом если и не взять эти замки, то уж, во всяком случае, не дать их гарнизонам создать проблемы главным силам колонны в их движении к конечной цели.

К Шваненбургу Глинский и его люди подошли вечером 27 ноября 1557 г., и, как было записано в разрядной книге Государева похода 7066 г., «воеводы пришед государеву грамоту послали к немцом в город, чтоб немцы город отдали». Отправка грамоты была подкреплена парой залпов по замку из бывших при рати нескольких легких пушек-фальконетов, установленных на салазки. Намек был более чем толстый, и вскоре к Глинскому «привел сотник стрелецкой Федька Рожеин немчина Вольфа Амоса». Оный немчин на допросе показал, что-де «вышол он из города, а прошаетца к государеву воеводе». И дальше в разрядной книге было записано (в кратком пересказе протокол допроса): «И государев воевод князь Михайло Васильевичь Глинской немчина тово Вольфа Амоса розспрашивал, хто в городе большой человек и сколько немец в городе и что ево прошенье к нему, государеву воеводе», на что немчин Вольф Амос «в роспросе сказал», что-де «в городе большой человек немчин Ернист Фалмыкин да мызников 12 человек, а Ернист ранен, застрелен из лука, и с тое раны умирает, «чаю, и умрет»; а ево, Вольфа Амоса, Ернист и все мызники к нему, князю, послали бити челом, чтоб он их пожаловал, от смерти им живот дал и из города выпустить велел, а оне ему, князю и воеводе город отворяют и во всей воли государской учинитца готовы». Одним словом, наутро договор был заключен, желающие покинуть Шваненбург отправились восвояси, а в городе был оставлен головой сын боярский Михайло Ржевский, да с ним «детей боярских Вотцкие пятины 70 человек», да с тем самым стрелецким сотником Федькой Рожеиным «стрельцов ямогороцких 50 человек, да копорских стрельцов 50 человек, а впредь им тут жить». А еще «наряду в городе оставил воевода 4 пищали меденых, 30 пищалей затинных, да пушка железная верховая, да тюфяк, да на городе часы боевые».

Разобравшись по-быстрому с Шваненбургом, Глинский поспешил к Зессвегену. К вечеру 29 ноября он и его люди уже разбивали свои шатры под стенами замка. Тамошние немцы, немало к тому времени наслышанные о том, что сам московит с превеликой ратью вступил к ливонские пределы, brennen, morden und rauben все и вся на своем пути. Они не стали дожидаться, когда до них дойдет очередь, и, бросив замок, бежали на запад. И когда передовые русские отряды подступили к Чествину (так русские прозывали Зессвеген), то оказалось, что (как было отмечено в воеводской отписке) «город горит, а ворота-де городовые, выгорев, завалились». И дальше Глинский доносил государю, что, прознав о том, что случилось в замке, он отправил сына боярского Ивана Лобанова «всево досмотреть и переписать, что в городе испорчено, и что утло, и что от огня розвалилось, и что в нем надобно поделатъ», после чего, «досмотря тово всево и переписав», ему, воеводе, «тот час отписатъ», что и было Иваном сделано.

Ознакомившись с докладом сына боярского, Глинский решил оставить в нем Лобанова головой, а с ним, чтобы воеводе было нескучно, оставить «детей боярских Вотцкие пятины 30 человек да новагородцких стрельцов 50 человек. А наряду в Чествине оставить пищалей затинных 18 пищалей; да пищаль полуторная, да пищаль меденую, ядро 3 гривенки, а зелья оставить по наряду, да 6 человек пушкарей; да для поделки городовой плотников 50 человек да каменщиков 30 человек». Выполнив поставленную пред ним задачу, отряд Глинского пошел на замок Берзон (по-русски — Борзун), предварительно отправив туда грамоту с сыном боярским Григорием Ростопчиным. В грамоте сей говорилось: «Милосердия ради милости бога нашего, в них же посети нас восток свыше, во еже направити ноги наша на путь мирен, сего убо в троицы славимого бога нашего милостию удержахом скифетр Росийского царствия, мы, великий государь царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русии, владимерский, московский, новгородцкий, царь казанский, царь астораханский и великий князь смоленский, государь псковский, тверский, югорский, пермский, вятцкий, болгарский и иных, великий князь Новагорода Низовские земли, черниговский, резанский, ростовский, полоцкий, ярославский, белозерский, удорский, обдорский, кондиский, и всея Сибирския земли и Северныя страны повелитель и иных. В нашу отчину в город Борзун Индрикту Фантизу Бузену (надо полагать, речь шла о Генрихе фон Тизенгаузене. — В. П.). Здесь наше царское величество пришли з божиею волею своей отчины Лифлянские земли созрить и очистить. И вы б из нашие отчины из Борзуна вышли вон, а город бы есте нам отворили, а мы вас пожалуем, живот велим дать…»

Тизенгаузен, как и его предшественники, также решил не геройствовать, и, побросав все и вся, бежал из замка, оставив в нем немалый арсенал («11 пищалей скорострелных, да 13 пищалей затинных, да тюфяк, да зелья в полатке в трех бочках пудов с пять, да 400 ядер железных и свинцовых, да к затинным пищалям 170 ядер»). 2 декабря 1557 г. Глинский и его люди вступили в брошенный замок. Оставив в нем небольшой гарнизон, князь покинул 5 декабря городок (предварительно взяв «изгоном» «Канцле мызу», где также был взят немалый арсенал — «5 пищалей скорострелных со въкладни, да 5 пищалей затинных гладких, да 5 самопаловсвицких, да 4 пищали з змейками, да две пары самопалов малых, да 3 лукошка зелья, да 200 ядер свинцовых»), после чего отправился на соединение с главными силами Мстиславского, которые к тому времени двигались севернее. Поставленную перед ним задачу Глинский более чем перевыполнил и теперь мог рассчитывать, что он и его люди если и будут «застроены» Иваном Грозным за их «художества» на Псковщине перед походом, то не слишком сильно…

Пока Глинский искупал кровью свои грехи, Мстиславский с главными силами центральной колонны медленно продвигался к Мариенбургу (совр. Алуксне). Татары, шедшие в поход налегке, подлетели к замку к середине дня 26 ноября, а главные силы вышли к нему на следующий день. У страха глаза велики, и ливонский хронист И. Реннер насчитал в рати Мстиславского 20 тыс. чел., которых сопровождал наряд в количестве 7 kartouwen (картаун), 5 halve kartouwen (полукартаун), 2 scharpe metzen, 4 slangen, 6 fuirmorsers (огнеметательных мортир) и 5 grote steinbussen (больших камнеметов), не считая более мелких орудий (и в самом деле весьма и весьма приличный «наряд». — В. П.). Ответа на предложение бить челом государю и открыть ворота из Мариенбурга не последовало, и Мстиславский приказал готовиться к осаде. По словам летописца, «князь Андрей княж Михайлов сын Курпский наряд за озеро перевез на то же место, где город стоит, а стоит на острову середи великого озера… и стрелцов и казаков всех у города поставя и туры поделав, наряд прикатя».

Подготовка к бомбардировке заняла весь день 27 ноября и была завершена к вечеру следующего, а наутро 29 ноября пушки наряда «учали бити с утра до обеда и стену до основания розбили». Комтур Мариенбурга, Каспар фон Зиберг, не стал дожидаться, когда московиты пойдут на штурм, прекрасно понимая, что отбить приступ шансов у него и его людей мало, а вот потерять головы — напротив, очень и очень много. Потому он не стал проявлять излишний героизм и служебное рвение и выкинул белый флаг вечером того же дня. Устроив дела во взятом городке и оставив в замке гарнизон, Мстиславский утром 1 декабря пошел дальше, по направлению к замку Тирзен.

К нему главные силы колонны вышли к вечеру 3 декабря 1557 г. Оказалось, что замок и городок брошены гарнизоном и его жителями, ворота стоят открытыми нараспашку — заходи, бери что хочешь. Мстиславский немедля отправил занять брошенный городок стрельцов, а сыну боярскому рязанцу Якову Микитину сыну Измайлову наказал «в городе всево досмотреть и переписать, что в городе испорчено, и что утло, и что от огня розвалилось, и что в нем надобно поделатъ». «А досмотря тово всево и переписав, велел воевода Якову тот час ему отписатъ».

На обустройство брошенного замка и расставление в нем гарнизона ушли сутки, и только наутро 4 декабря полки Мстиславского смогли свернуть свои шатры и продолжить марш в юго-западном направлении, к Пебалгу, где, как они уже знали, «лехкая» рать А.Д. Басманова неделей раньше побила «немцев» (почему Тирзен и оказался брошенным — большая часть его гарнизона полегла в том бою, и замок некому было оборонять от подступивших к нему русских).

К Пебалгу Мстиславский подступил спустя два дня, 6 декабря. И снова, как и в предыдущий раз, замок и городок были покинуты. После того как рать Басманова разбила под стенами замка немногих рискнувших попытать счастья в «прямом деле» «немцев» из Тирзена и Пебалга, защищать замок было некому, а жители форштадта не рискнули дожидаться прихода главных сил русской рати, и, наскоро собрав свой скарб, разбежались куда глаза глядят. Не желая ослаблять себя необходимостью оставлять пусть и маленький, но все же гарнизон в Пебалге, Мстиславский приказал сжечь его и уничтожить все, что не могло быть забрано с собой или отправлено назад. Дождавшись, когда к нему присоединятся Глинский со своими людьми, воевода утром 7 декабря направился к замку Эрлаа.

Прежде чем выступить, Мстиславский направил в Эрлаа гонца с государевой грамотой с предложением бить челом государю и великому князю и быть принятыми под его руку. Ответа на эта грамоту он не получил, и потому, когда 9 декабря его полки подошли к замку, воевода «велел полком своим пройти — передовому полку и правой руке — мимо города. И, прошед город, воевода велел полкомстать против города по Шкулинской дороге». Внушительный вид государевых полков, в правильном порядке обтекших город и разбивших бивуаки под его стенами, зарево пожаров и дым от горящих мыз и деревень внушили местным «немцам» должное уважение к новой грамоте Мстиславского, которую он послал в город с сыном боярским Посником Семеновым сыном Соловцовым. «И немцы, видя государские многие люди, — отписывал потом в Разряд из воеводского шатра, — и дались на государеву волю и Посника Соловцова в город пустили». В открытые ворота Эрлаа вступили дети боярские и стрельцы, и, как писал Мстиславский, «тово же дни (9 декабря 1557 г. — В. П.) поручил Бог государю царю и великому князю город Ерль». И дальше воевода продолжил, что-де «велел я, государь, немец тех орликовских за их вину роспродать за то, что они не послушали первой твоей, государь, грамоты» и добавил к этому, что «указал я, по твоему государеву веленью, в городе Орлике строенью быть: поставить храм Положение честнаго пояса пречистые богородицы да в пределе Александра Свирского чюдотворца», а чтобы люторы да латины не попортили новопоставленный храм, «в городе же да в Орлике велел я, государь, быть в головах князю Ивану княж Дмитрееву сыну Шастунову да Дмитрею Иванову сыну Темиреву, а с ними ростовцев детей боярских 40 человек да с Изборску стрельцов 60 человек; и жити им тут. А наряду быти тутошнему же: 3 пушки медяные, 20 пищалей затинных, 30 гривенок зелья, да оставлено 30 пуд зелья, да 3 человека пушкарей, да 2 человека воротников, да казенной сторож, да плотник, да кузнец с Изборску ж».

После взятия Эрлаа на пути центральной колонны оставался всего лишь один замок, Сунцель (Сундеж, нынешние Сунтажи латвийские), в полутора днях пути от «города Эрля». От «Сундежа города» до конечной цели похода, Риги, оставалось еще полтора дня пути. Сам Сунцель не представлял серьезной преграды, и его жители, отсидевшись, пока мимо них проходили к Риге люди Басманова, бежали из городка. И когда полки Мстиславского вышли к вечеру 11 декабря к замку, они уже в который раз увидели перед собой опустевший форштадт и брошенный замок. Переночевав в Сунцеле, наутро Мстиславский приказал сжечь его и продолжить марш к Риге, на соединение с Басмановым, который уже неделю стоял под городом в ожидании подхода главных сил русской армии.

Южная колонна (полки Сторожевой, воеводы князь И.И. Пронской Турунтай, боярин П.В. Морозов и окольничий Д.Ф. Карпов, и Левой руки, воеводы князья П.А. Булгаков Куракин, Ф.И. Троекуров и Г.Ф. Мещерской) выступила раньше остальных, поскольку ей предстояло преодолеть самый большой путь до Риги, конечной цели «путешествия», — уже 18 ноября она пересекла границу и пошла к Двине. 20 ноября главные силы Пронского вышли к Мариенхаузу (ныне латвийское местечко Виляка) и обложили его со всех сторон. Стремясь не тратить времени и избежать лишнего кровопролития и расхода боезапасу, князь, посоветовавшись со своими воеводами и головами, «приговорил князь и воевода послать во Влех ко влешскому старосте от себя, воеводы, грамоту, чтоб оне (немцы. — В. П.) из государевы вотчины вышли вон из города, а город бы ему, государеву воеводу, отворили». Князь сказал — князь сделал, «и тово же часу грамота от воеводы во Влех послана с тутошним же со влешским латышем, а проводить тово латыша до берегу посылан Иван Матвеев сын Товарыщев Аксаков». А чтобы слова воеводские лучше были прочувствованы мариенхаузсцами, Пронский велел подкрепить грамоту пальбой из «наряда».

Намек воеводы был понят, хотя и не сразу. Посланный с грамотой во «Влех» латыш вскоре вернулся, но с отрицательным ответом — тамошний фогт Фабриций Эйерт заявил посланцу Пронского, что-де грамота сия написана русским письмом, а у них в замку нет толмача, а потому прислал бы воевода сына боярского переговорить. Пришлось князю сыскать толмача-немчина, который по-быстрому перевел грамоту на немецкий. На этот раз дело пошло быстрее, и вскоре новый посланец от фогта прибыл в воеводский шатер с посланием от Эйерта. Последний бил челом и согласился сдать город русским, предал воеводским посланцам ключи от города и впустил в Мариенхауз русских детей боярских, стрельцов и казаков, которые заняли стены и башни замка, а подьячий, присланный из русского лагеря, переписал «на стенах пушки и пушечной наряд, зелье и ядра, и ратное ружье, и самопалы, и корды, и запас всякой и съестной». По описи оказалось, что в Мариенхаузе «на городе колокол осадной невелик. На городе же две пищали полуторных в станкех на колесех, две пищали полковых грановитых невеликих, три пищали скорострелных со въскладинами, одна попорчена, да деветь ядер свинцовых (в общем-то понятно, почему фогт оказался столь сговорчивым — имея 9 выстрелов, рассчитывать на успешное отражение штурма было нельзя. — В. П.). Да на городе же на деревяной стене пищаль невелика полковая грановитая на колесех».

Оставив во Влехе головой Заныку Васильева сына Поливанова, «а с ним детей боярских борович 30 человек, да съ Ямы города сотнику Васьяну Чиркину, а с ним 40 человек стрельцов да три человека пушкарей московских да два человека пушкарей псковских», Пронский со всеми остальными своими людьми 21 ноября двинулся дальше. 23 ноября посланный к замку Лубан отряд занял брошенный тамошними обитателями городок и, спалив его дотла, предварительно вывезя из него «пушки и пушечной наряд, зелье и ядра, и ратное ружье, и запас всякой и съестной (коего, впрочем, оказалось немного. — В. П.)…», поспешил догонять главные силы, которые тем временем по льду р. Айвиексте (Эвост) двигались к замку Лаудон.

25 ноября русские полки появились под Лаудоном-Левдуном, и тут к князю Пронскому «из Левдуна приехали левдунские немцы все, чтоб их воевода пожаловал, велел им дать волю». Пронский, обрадованный таким раскладом, согласился и «левдунских немец пожаловал, велел их отпустить за Двину в Курлянскую землю», сам же, приказав сжечь замок и городок, двинулся дальше, к Двине.

27 ноября рать Пронского вышла к Двине и направилась к Кокенгаузену, под стенами которого передовые отряды ее появились на следующий день. Главные силы подтянулись днем позже, 29 ноября. Кокенгаузен тоже не стал «стоять» против государевой рати и капитулировал. Оставив в городе на воеводствование князя Ивана княж Иванова сына Мезецкого и окольничего Василия Дмитриева сын Данилова, а на «выласку» Михайлу Рудакова сына Еропкина, Пронский приказал оставить им в качестве гарнизона «детей боярских нижегородцов 107 человек, да можаич 52 человека, да костромич 152 человека, да стрельцов псковских с Васильем Левашовым 100 человек, да казаков с Опочки 196 человек, пушкарей оставлено 5 человек, да изо Пскова велено прислать 15 человек, и обоево пушкарей 20 человек. Да воротников 15 человек, да казенных сторожей 5 человек, да плотников 8 человек», да «наряду в Кукокосе во всех городех оставлено 8 пищалей больших и середних медных, по 4 гривенки ядро, да 2 пищали скорострелных, да 5 тюфяков, да 57 пищалей затинных долгих, да 12 пищалей затинных коротких, да 12 ручниц; да в прибавку оставлено 5 пищалей полуторных», а к ним «зелья в городе 60 бочок, а в них 400 пуд, да 10 бочок серы горячее, а в них 30 пуд, да к тому в прибавку, оставлено 100 пуд зелья; и всево в Куконосе зелья 500 пуд». Сам же князь свернул лагерь и с остальными силами двинулся на следующий день на запад по замерзшей Двине по направлению к Риге. 2 декабря 1557 г. его полки вышли к Ашерадену (Скровному), который также не стал оказывать сопротивление и открыл ворота перед русскими. Приняв челобитье тамошних «немцев», воевода оставил в нем небольшой гарнизон из сотни детей боярских-углечан и полсотни казаков с Острова, головой же в замке Пронский назначил углицкого сына боярского Ивана Федорова сына Алексеева.

4 декабря, на подходе к замку Ленневарден, к Пронскому доставили гонца из замка с грамотой от тамошнего фогта, в которой тот писал Пронскому, что-де «бью челом того для в покорности вашему велеможнейству, чтоб повелел ко мне прислать детей боярских и велел у меня тот город взяти, а до того города никому дела нет, опроче Бога да его пресветлейшего и великоможнейшего и напресильнейшего царя всеа Русии или воеводам, кому его царское величество велит взяти. И бью челом, чтоб мне на то и надежной ответ был, и яз того надеюся на твое велеможнейшество в покорности. Писан в Леневарде декабря в 3 лета 57-го». Обрадованный тем, что и с этим замком не придется возиться и тратить время, воевода немедля отрядил в Леневард костромского сына боярского Василия Петрова сына Мухина Карпова, а с ним «костромичан детей боярских по списку 52 человека да можаич 20 человек, да казаков с Воронача с пятидесятником 50 человек, да опочецких стрелцов 50 человек; и жити им тут», а наряду им быть, согласно составленной описи по факту сдачи города, «полуторная да скорострельная со всеми запасы, да в Леневарде же готова 2 пищали медные да 12 пищалей затинных, да пушкарей 7 человек, да воротников 2 человека, да сторожей казенных 2 человека, да кузнец, да плотник; а зелья 100 пуд». От Леневарда до Риги оставалось три перехода, и никакой серьезной преграды, способной надого остановить их наступление — не считать же таковым замок Юкскюль в одном переходе от Леневарда!

Подведем предварительный итог — если действуя немногочисленными и не самыми лучшими своми войсками, Иван Грозный и его воеводы в 1558–1577 гг. неоднократно вдоль и поперек прошлись огнем и мечом по Ливонии, и не было силы, способной остановить их на этом пути (если только сами воеводы не делали ошибок и глупостей), то что случилось бы, если бы русский царь нанес бы удар со всей силы в первые же недели войны? По всему выходит, что его полки прошли бы через Ливонию как нож сквозь масло и в предложенном нами сценарии к середине 3-й декады декабря 1557 г. главные силы отборной русской армии под водительством знаменитейших и опытнейших воевод во главе с самим царем осадили бы Ригу. Смогла бы Рига устоять перед этой ратью? И тут, на наш взгляд, все зависело от моральной готовности рижских бюргеров стоять до конца. Для того чтобы покорить Казань или Смоленск, русским пришлось организовывать несколько походов. И если рижане проявили бы твердость духа, то, видимо, русским пришлось с приближением весны 1558 г. отступить от рижских валов с тем, чтобы вернуться под них спустя несколько месяцев. Но если бы рижане дали слабину (как полочане в 1563 г.), то тогда в конце января 1558 г. Рига открыла бы ворота Ивану Грозному, который после этого мог бы включить в свою титулатуру еще одно титулование, а Рига стала бы драгоценной жемчужиной в его венце! И в переговорах относительно дальнейшей судьбы Ливонии позиции Ивана были бы, несомненно, предпочтительнее, чем у его «партнеров», поставленных перед фактом.