Серия «Книга-игра»

– Хи-хи, – тут же рассыпался серебристый смешок. И большая мохнатая гусеница, деловито мастеря на ходу веревочку, спустилась с потолка.

Я слегка удивился – никогда не видел смеющихся гусениц. А ты? Гусеница же теперь раскачивалась перед самым моим носом и извивалась. То ли от смеха, то ли от неудобного положения: попробуй-ка повисеть вниз головой! Тень раскачивалась вместе с ней и подхихикивала, вторя владелице:

– Плачет?! Да кто же плачет в день рождения дочери морского царя?!

– И здоровенький ребенок? – только и нашелся я.

По правде говоря, привычнее, когда гусеницы объедают листья лопуха, а тень, как ей и положено, помалкивает. Но я начинаю привыкать к ситуации, и она мне даже начинает нравиться.

А гостья неуловимым движением рассыпает в воздухе несколько розовых лепестков.

– Приглашения на праздник! Приглашения на праздник! – пищат гусеница и тень.

Ну, кто же откажется? Дай руку, держись крепче, дружок! Подкинем напоследок дровишек в камин. Прихватим зонтик и плащ – мало ли что случится в пути?

– Готовы? – деловито осведомляется гусеница. Или тень? Я все время путаю их голоса.

– Но где же владения морского царя?

И тут комната начинает стремительно уменьшаться, а раковина на столе – увеличиваться. И через минуту не понять: это раковина так выросла или мы с тобой так малы. Однако раздумывать некогда – впереди за поворотом призывно трубят трубадуры и все громче звучат голоса.

Идем же! Будет досадно, если самое интересное произойдет без нас. Так не бывает? Правильно. Но честно говоря, обидно: в сказке, точно в промтоварном магазине, все разложено по полочкам, все известно до мелочей. Разве тебе никогда не хотелось, чтобы в доброй и умной книжке везло отличным парням, а синяки и шишки доставались негодяям? А разве, ворочаясь без сна в постели, ты ни разу не придумывал для сказки иной, совсем не похожий на книжку конец?

Идем же! Авось пригодимся.

В глубине океана, куда не пробраться самому любопытному солнечному лучу, а темнота похожа на разлитое море чернил, день-деньской кораллы трудились, торопясь закончить к сроку дворец. Издали дворец походил на праздничный торт, украшенный орешками и цукатами. А внутри сиял розовым мрамором, в котором отражались мириады светильников.

Лепные стены и сводчатые потолки еще пахли известкой и масляной краской, а стражники-крабы алебардами и клешнями уже сгоняли к дворцу розовые, голубые и бледно-желтые морские анемоны. Барышни ворчали, упирались ложноножкой:

– Ах, право, что за глупая мода разводить палисадники?

Но тут же замерли ровными рядами – к парадному подъезду дворца спешила кавалькада морских коньков. Сановитые гости спешивались. Прислужники тут же отводили коньков в сторону, чтобы кинуться навстречу вновь прибывшим. А веренице всадников и экипажей не видно было конца.

За оградой толпились пескари. Любопытные, как все простонародье, они норовили пробраться сквозь решетки. Юркий пескаришка, пристроившись возле иностранной гостьи – акулы, хотел было миновать стражу.

– Вот я тебя! – клацнули щучьи зубы.

И наглец юркнул прочь, смешавшись с толпой.

– Повелитель морей! Сам Нептун! – прошелестел и смолк шепоток.

Издали донесся грохот. Прочь с дороги брызнули опоздавшие. Взревели трубы, приветствуя Нептуна.

Жемчужно-белый скакун с клубящейся гривой коротко заржал и встал на дыбы.

Морской народец зашелся от восторга. То-то потеха детишкам! Орали, пищали. Да и взрослые точно сошли с ума.

– Караул! – пискнула толстая сомиха. – У меня кошелек украли!

На нее зашикали. Затерли.

– Качать! Качать новоявленного папочку! – нашелся кто-то.

Десятки рук потянулись к морскому владыке. Скакун захрипел, испуганно косясь. Нептуна стащили, с ревом подбросили вверх.

– Спасибо! Спасибо! – прослезившись, умиленно кивал головой Нептун.

Как и откуда вынырнула сухонькая старушонка, никто не приметил. Как допустила это стража? Старуха дернула Нептуна за бороду и укоризненно затрясла головой.

Нептун смутился, высвободился из восторженных рук, оправляя одежды, на которых кое-где виднелись прорехи.

Могуч и велик морской повелитель. И единственным человеком, которого он боялся, была эта сморщенная старуха. Когда-то она шлепала самого владыку, а теперь ходила за его дочерьми. Была старушонка сурова и безобразна. Особенно уродливой казалась толстая бородавка у самого носа: темно- коричневая, да еще поросшая то ли волосом, то ли шерстью. Поговаривали, старуха знала колдовство и могла иссушить взглядом. Но Нептун в няньке Секлесте души не чаял.

– Эх! – сказала старуха. – Уже тринадцатую дочь я у матушки морской владычицы приняла. И всякий раз, ты, государь, устраиваешь невесть какой тарарам. Точно война! А ведь самое обычное дело – дитя родилось. Из-за этого шума никак не укачать.

– Молчи, старая, – беззлобно отмахнулся Нептун. – Дочка у меня родилась. Понимаешь? – и блеснул молодыми зубами.

Старуха вильнула хвостом!

– Ладно уж, баламут! Иди глянь на свое сокровище. А праздновать – это в парк, в парк, от дворцовых окон подальше! – и засеменила к дворцовой пристройке.

Нептун подмигнул приближенным, уморительно копируя неуклюжую няньку:

– Айда, ребята!

Но тут же окликнул ее:

– Эй, старуха, куда ты нас тащишь?

И в самом деле, миновав палаты, Секлеста приоткрыла дверцу в половину роста взрослого сома в деревянную резную беседку.

Гости неловко топтались за спиной Нептуна, начинали шушукаться. Начало празднеств вышло сумбурным, и многие из рыб поноровистей уже воротили морды. Того ли ожидали от морского покровителя. В прошлые годы океан разливался, затопив берега, когда буянил Нептун. А тут не стукни, не крикни. Да старая ведьма шипит:

– Куда? Куда? Тут и так тесно! – и раскидывает руки, загораживая вход в беседку.

Гости заходили по двое, по трое. Заглядывали в жемчужную колыбельку, где ворочалось розовое существо. Проговаривали положенное и, оставив подарки, тихонько уступали место другим.

Нептун, пристроившись на низком мраморном табурете, умиленно кивал гостям головой, не сводя глаз с новорожденной.

– Ручки мои и глазки мои, – растроганно шептал морской повелитель. – И носик точь в точь, как у меня!

Секлеста не выдержала:

– Что ты, ирод! Куда это на девичье личико эдакую картофелину?!

Но даже спорить у Нептуна не было охоты.

Поток желающих втиснуться в маленькую беседку измельчал, потом и вовсе иссяк.

Музыканты умолкли. Морской народец разочарованно расплывался по домам.

Младенец поморщился и пискнул.

– А что так тихо? – оторвался Нептун от умиленного созерцания дочери.

Маленькая Русалочка перекочевала на руки к бабке и блаженно умолкла.

– Ступай! Ступай! – Секлеста кивнула на дверь.

Нептун, чуть перебирая хвостом, выскользнул из беседки. Точно так же миновал двор. Встряхнулся. Кликнул грума. Приближенные зашевелились, повинуясь знакам Нептуна.

И лишь достаточно удалившись от дворца, морской владыка с облегчением выдохнул:

– Ну их к черту, бабье царство! Давай, ребята, ко мне. Хоть по-холостяцки, да ни одной старухи!

Морской народец, кто пеший, кто верхом, тронулся следом за Нептуном и свитой взбодренный. И по ту сторону морей, и по эту славился Нептун щедрым и веселым нравом.

Дворец Нептуна отделяло от палат жены и дочерей полдня пути. Так настоял сам повелитель еще в пору жениховства, а царица ему не противилась. Буйство мужа, кровавые охоты и пиры приводили царицу в трепет, и когда одна за другой пошли дочки, каждой из них царь возводил дворец – коралловый, мраморный или жемчужный, смотря по тому, в какую пору года дочь родилась. Мечтал царь когда-нибудь построить янтарный дворец, точную копию своего. Но сына морскому владыке боги пока не даровали.

Нептун приглушил вздох, исподлобья окинул взглядом спутников не угадал ли кто-то его мысли. И нарочито весело рявкнул:

– Что примолкли, холодные души? А ну, запевай!

Запели, кто в охотку, кто поневоле. Грянул нестройный хор голосов. Дружней заработали плавниками морские кони – впереди медово светился дворец Нептуна.

До дворца, где жила царица с младенцем, еще целых два дня доносились выстрелы пушек, а вода над головой окрашивалась радугой фейерверков. Русалочка от грохота вздрагивала, но не просыпалась.

Праздник гулял по морскому царству, волнами накатываясь на Голубой замок фей. Брызги веселья доносились и до черной изгороди логова морской ведьмы, разбиваясь о неприступные стены. И если в Голубом замке две старшие сестры терпеливо ждали, пока нарядится и прихорошится молоденькая фея, то кто знает, о чем думает ведьма в своем приземистом, точно прижатом к морскому дну жилище?

Феи, получившие приглашение Нептуна, могли не торопиться – праздник будет длиться неделю. А о ведьме Нептун забыл. Кто в радостный день хочет помнить о неприятном? К феям же каждую четверть часа посылали с напоминанием гонцов.

Голубой замок фей с любопытством наблюдал за своими обитательницами. Замок любил всех трех сестер, но особенно благоволил к младшей, Айе. Правда, заботу проявлял по-своему, любил подшучивать и дразнить. То запрячет заколку для волос, так что Айя и прислужницы сбиваются с ног, отыскивая ее. То, когда Айя, нагруженная подносом с кофе и сухариками, проходит в дверь, шевельнет паркетиной – и споткнувшаяся фея оказывается на полу, вся в крошках и кофейных потеках.

Айя, впрочем, платила замку тем же: в самую слякоть затеет красить стены – смотришь, стена пузырится, краска отслаивается. Замок бушует, хлопая ставнями. Или за завтраком, катая хлебный мякиш и поглядывая по сторонам, начнет рассуждать, что вовсе ни к чему на троих такие хоромы: и сыро, и не протопишь, как следует.

– Заведем себе домик, – мечтала Айя. – Три комнаты, кухонька. Вишни в палисаднике.

– Будем сидеть у самовара и пить чай из блюдец! – подхватывали, хихикая, сестры, но в открытую пикировку Айи и замка не вмешивались – себе дороже.

Вот и в день рождения царской дочери в Голубом замке стоял ужасающий грохот и тарарам. Айя во всеуслышание уже в двадцатый раз объявляла, что, если ее муфта с голубой шелковой каймой не отыщется, она подожжет замок с четырех углов.

– Хоть погреемся, – согласно кивали сестры. Наряженные, они уже второй день сидели в гостиной. Да-да, тут нет ничего удивительного. Феи существа особые, и время для них мало что значит. Рассказывают, жила фея, которая сто лет ждала, пока ее принц разбудит поцелуем. Так и состарилась, но с постели не встала. Поэтому ничего странного, что Лона и Флоринда лишь вздрагивали, когда Айя роняла фарфоровое блюда, разыскивая муфту на кухонной полке или грохотала в чулане, разбрасывая щетки и веники.

Когда Айя влетела в гостиную в очередной раз, у нее было отчаянно-счастливое лицо. В руке она победно сжимала муфту:

– Вот, но только мы никуда не едем! Я только сейчас вспомнила, что муфту носят зимой в мороз. А сейчас середина весны. И я вовсе не хочу на балу у царя выглядеть дурочкой!

Всякий другой убил бы сумасбродку на месте. Но сестры Айи были феями самой высокой пробы, а потому лишь кивнули:

– Хорошо, но мы все же поедем!

И разом взмахнули доставшейся им от прабабки кисейной шалью, чуть побитой молью, но вполне годной для праздников. Тотчас поднялся ледяной ветер. Стекла затянуло льдом, а сквозь приоткрытую дверь вихрь намел горку сухого снега. Замок закряхтел. Становилось все холоднее. Носы и уши фей покраснели, и Айя сдалась:

– Будь по-вашему, весна так весна, – и отложила в сторону злополучную муфту. Однако ворчать не переставала:

– Вот что значит родиться младшей сестрой – всегда старшие берут верх! Бедная Русалочка, одно у нас с ней несчастье. Чем бы порадовать бедняжку? Ведь у нее целых двенадцать старших сестер!

Лона и Флоринда, забывчивые, как все эфирные создания, вдруг охнули и, паря, точно лепестки, опустились в кресла.

– Как? – догадалась Айя. – Вы не подумали о подарке?

От огорчения феи на глазах усыхали, становясь все меньше. Замок забеспокоился – если они тотчас ничего не придумают, им придется переселяться в скорлупку грецкого ореха. А феи таяли и были уже почти невидимы. В голову сестрам приходили лишь мысли о банальных подарках, преподнести которые мог всякий. Стоило ли тогда столько лет учиться на фею?

– Послушайте! – сказала Айя, и ее голос больше походил на писк комара, а саму было трудно различить между шерстинок обивки кресла. – Ведьма Грубэ!

Феи воспрянули духом и чуть подросли. Мысль была опасной, зато привлекательной.

– И в самом деле, – протянула Флоринда, досадуя, что не ей первой пришла в голову эта замечательная мысль. – Старуха богата, как Крез. Быть не может, чтобы в закромах старой скряги не отыскалось диковинки!

– И к тому же, – подхватила Лона, – мы как- никак с ней родственницы. Просто стыд, что мы за столько лет не удосужились навестить престарелую тетушку!

– Ограбим? – деловито осведомилась Айя, вспоминая, что она в последнее время читала из жизни взломщиков.

– Фи! – одернула сестрицу Флоринда. – Попросим!

Лона лихорадочно рылась в ящиках секретера, выбирая что-нибудь на обмен: ни воровать, ни выпрашивать Лона не собиралась. Другое дело – поменяться. Но под руку попадались или совсем уж бросовые вещи, или те, с которыми фее было бы жаль расстаться. Наконец, она выудила из недр секретера серебряную брошку в виде земляничного листа с ягодой-рубином. С украшением у Лоны были связаны воспоминания о лихом рыжеусом гусаре, гнусном обманщике, у которого оказались целый выводок детей и жена камбала.

Феи отправили к ведьме гонца с вестью, что желают явиться с визитом. Отдали распоряжения замку присматривать за хозяйством и велели заложить экипаж. Нарядились в мантильи из отлично выделанных мышиных шкурок и выскользнули через боковой ход незамеченными – сталкиваться с соседями не хотелось. Им и так порой кололи глаза родством с морской ведьмой, и теперь бы всласть посудачили, дознавшись, к кому феи собрались в гости.

Ведьма Грубэ и в самом деле приходилась феям Голубого замка то ли троюродной теткой, то ли бабушкой со стороны прадедушки, но этих родственниц в глаза некогда не видала. Тем удивительней, что экипаж фей на полпути встретил верховой и, рассыпаясь в любезностях доложил, что госпожа Грубэ будет им рада.

– Подозрительно, – рассудительная Лона чувствовала подвох. – Что это на нас нашло, сестрицы, что мы сами лезем в логово к ведьме?

Айя сверкнула голубыми глазами:

– Не будь занудой и не хмурься, а то, глядя на твое скукоженное лицо, можно подумать, что ты и сама ведьма!

Экипаж, следуя за верховым, свернул с центральной дороги. Кончился пригород с редкими фермами. Редкий перелесок сплелся над каретой кронами. Лиственный лес сменился сумрачными елями.

– Что это мне напоминает? – морщила лоб Лона.

В окружающей чаще было что-то необычное, пугающее. Так бывает, когда кто-то стоит за спиной, а ты не можешь обернуться и проверить, не держит ли он кинжал.

– Брось, Лона! – легкомысленно отозвалась Айя и, высунув руку, на ходу сорвала неспелую шишку, серо-зеленую, с плотно сжатыми чешуйками. – То-то намучишься чистить такую рыбешку!

Айя попыталась расковырять чешуйки у самого основания, но лишь перемазала смолой пальцы.

Лона уставилась на шишку, как на невиданное диво, толкнула задремавшую Флоринду в бок:

– Сестрицы!..

И словно пелена спала с глаз фей. Ни свежий смолистый воздух, ни быстрая езда не радовали. Феи уменьшались и прижимались друг к другу. Сомнений не оставалось – каким-то чудом из подводного царства злая сила перенесла сестер в верхний мир, мир злобных двуногих людей.

Лона в панике рванула на себя дверцу экипажа. Флоринда выпрыгнула на дорогу. Айя, вцепившись в атласную обивку кареты, расширенными от ужаса зрачками смотрела, как без дороги несутся по земному лесу кони.

О верхнем мире ходили жуткие слухи. Люди не верили в фей, не верили, что в море живут не только рыбы. Люди не умели собирать в лукошки ни лунный, ни солнечный свет. Но хуже всего, что они не верили в свои силы. Говорят, когда-то, давным-давно, и верхний, и морской миры были одним целым. И не было различий между людьми и подданными Нептуна. И правила миром фея Фантазия, юная и всемогущая повелительница с одним-единственным недостатком: фея больше любила лежать в зарослях одуванчиков и дремать между створок раковины-жемчужницы, чем управлять своими владениями. Да и как ее осудить? Стоило ей подумать: «Хорошо бы, чтобы начался дождь» – и небо тут же затягивало тучами. Вообрази она стайку дельфинов на морском побережье – и десятки дельфинов с отливающей атласом кожей выбрасывались на берег и гибли. Поэтому Фантазия обленилась и совсем отошла от дел. Однажды, устроив случайно извержение вулкана, сожравшее целый земной континент, Фантазия нырнула в раковину, пожелав напоследок:

– Пусть я буду в каждой капле росы и в отбитом бутылочном горлышке, в перистом облаке и в виноградной улитке. Только сумей меня разглядеть, и ты узнаешь мое могущество!

Морской народец, поэтичный от природы, и впрямь оживил Фантазию, прибегая к ее помощи всякий раз, когда не хватало силенок. Вообрази себя могучим – и своротишь скалы.

Мир людей принял слова повелительницы буквально – десятки мужчин и женщин часами глядят на облака. Ребенок, по колено замочив ноги, лезет в лужу за блестящей на солнце стекляшкой. И всякий раз надеется, что придуманный мир станет реальным. Это как бы игра в поддавки – каждый хочет попасть в такое место, где до сих пор не был. Но стоит Фантазии проснуться – и человек поспешит поглядеть через плечо: на дом, работу, семью. И Фантазия в бессилии опускает крылья.

Более того, стоит выйти за рамки дозволенного, попробовать быть не таким, как все, и имя былой повелительницы мира становится злобным ругательством.

– Бредни! Пустые фантазии! – самое мягкое, чем наградят чудака.

Разве что художники да поэты не боятся Фантазии, но какой солидный банкир или уважаемый всем селом кузнец пожелает, чтобы его сын стал поэтом?

И еще в царстве Нептуна говорили, будто каждый подводный житель может утратить способность оживлять собственные фантазии, как только попадется на глаза человеку.

Люди верхнего мира только и могли, что есть, пить, говорить да работать, чтобы снова есть и пить. Феи чуть ли не плакали от ужаса, сидя на усыпанной хвоей лесной дороге.

– Как вы думаете, – сквозь всхлипывания спросила Айя, – нас кто-нибудь видел? Или... – договорить она побоялась, опасаясь вспугнуть надежду.

Если никто из людей их не заметил, то можно попробовать попросить заступничества у Фантазии.

Сестры давно бы рискнули, но всех троих останавливала мысль: в если вдруг не получится? Мир подводный, родной, отделенный лишь тонкой пленкой между мечтой и явью, исчезнет навсегда, если какой-нибудь фермер или ленивый пастух бросит взгляд на экипаж и возницу.

– Попробуем, если не отыщем другой выход, – Флоринда отряхнула с платья иголки.

Сестры пошли по лесной дороге. Заслышав стук топоров, свернули на звериную тропу. Лапы елей сомкнулись у них за спиной.

Вначале идти было просто. Но солнце все припекало, особенно на опушках. Над травой курилось плотное марево. Феи помалкивали, боясь высказать вслух что-нибудь лишнее, что тут же лишит надежды.

Айя, точно пробуя силы, время от времени подпрыгивала, но воздух не удерживал тело.

– Пахнет йодом, – осторожно заметила Флоринда.

– И прибоем, – как можно равнодушнее подхватила Айя.

Лона бросилась вперед и поскользнулась.

– Прибои не пахнут, – Лона пыталась отцепить острый сучок, порвавший край платья, но тут же привстала на цыпочки – ей показалось, что синим лоскутом мелькнул залив Русалок.

Феи бегом бросились вниз с холма. Печали как не бывало. И даже весь верхний мир не казался таким уж кошмаром.

Айя сосредоточилась и попыталась подтянуть к побережью край леса. Через минуту морские волны лизали стволы сосен.

– Получилось! Все получилось! – ликовали феи.

Флоринда забавлялась тем, что рассаживала на песке у самой воды семейки грибов. Лона хотела скорее домой, но сестер не торопила. Неизвестно, когда доведется снова увидеть грань двух миров.

Будь феи не столь беспечны, они бы так легко не успокоились. Самая безумная фантазия подчиняется ее величеству Логике. Боровики не растут на песке, а рыбешки не парят в воздухе. Ведьма Грубэ задержала волшебниц в пути, подманив миражом – колдунья заканчивала последние приготовления.

Темно-зеленый краб по имени Крабс, гордый тем, что он единственный в царстве Нептуна посвящен в тайну ведьмы, наблюдал. Правда, Крабсу было непонятно, на кой черт воровать чужого младенца. Соперничая в богатстве с Нептуном, в выкупе Грубэ не нуждалась, любви к детям в грузном теле колдуньи не найти и под микроскопом.

«Женское сердце – загадка», – решил Крабс да на том и успокоился. Его куда больше интересовали диковинные приготовления колдуньи. Ведьма притащила откуда-то проржавевший до дна медный таз и водрузила над сложенным из грубо отесанных камней очагом. Кривым кинжалом ведьма вскрыла себе вену на левой руке. Густая жидкость стекала и капала в таз, тут же выкипая и наполняя помещение зловонным запахом и зеленым светом. Ведьма внимательно следила, чтобы капли падали точно на оставленные ржавчиной пятна. Потом подула на рану. Края надреза сошлись и сомкнулись, не оставив и следа.

Крабс зашмыгал носом. Ему бы такую живучесть! Долог ли век у краба, да и отпущенную малость тебя подстерегают то котелок с кипящей водой, то банка с уксусом.

Ведьма пошарила за пазухой и извлекла золоченый ключ. Затем откинула сложенный в углу хворост. Под ним оказалась плетеная из ивовых прутьев корзинка. В такие корзинки осенью укладывают виноградные гроздья. Из корзины явственно доносилось шипение. Ведьма отперла замок, и тотчас высунулась плоская голова с немигающими глазами.

«Кобра!»

Крабс в панике искал пятый угол – вряд ли змеи питаются крабами, но, в сущности, кто толком знает повадки змеи?

«Может, это какая-нибудь неправильная змея, – пытался оправдать свой страх Крабс, прижимаясь к стене и стараясь казаться совсем неаппетитным. – Может, ее не учили, что у змей рацион особый?»

Старуха сжала голову кобры. Узорчатый хвост тотчас обернулся вокруг руки колдуньи. Крабс с омерзением следил, как змея распахнула пасть и с единственного кривого зуба в чан закапала желтая прозрачная слюна.

Крабс содрогнулся – по покоям клубился ядовито-зеленый туман, смешиваясь с бледно-голубым свечением стен. Черные каменные плиты пола заметно накалялись. Бормотание ведьмы переросло в дикий вой. Чан раскалился докрасна, изнутри взметывались язычки пламени. Кобра в руке колдуньи шипела и раздувала зловещий капюшон.

Из всех щелей хлынули мыши, взбаламутив воду у самого пола. Комната казалась покрытой шевелящимся живым ковром. Мыши то метались в беспорядке, то, словно притягиваемые испарениями из чана, устремлялись к самому центру.

Ведьма отбросила кобру. Змея поспешила вернуться в безопасную корзинку. Мыши все прибывали, громоздились одна на другую, давили слабейших. На полу оставались кровавые сгустки и раздавленные сородичами песчанки. Колдунья поднимала горстями столько серых разбойниц, сколько могла уместить, и бросала в чан. Запахло паленой шерстью.

Визг стоял непереносимый.

Крабс, если бы у него были уши, давно бы оглох, а так приходилось терпеть. Крабс сглотнул, – его мутило от отвращения. Но спрашивать ни о чем не решался: не приведи господь, сам попадешь в чан. Приоткрыл один глаз, чтобы тут же зажмуриться. Ведьма, облюбовав самую жирную песчанку с обвисшим брюшком и кавалерийскими усами, предварительно облизав, запихнула в рот. Голова и передняя часть туловища песчанки скрылись между зубами ведьмы, а задние лапки и хвост все еще трепетали в воздухе.

Крабс долез уже до потолка и отпрянул, натолкнувшись на вязку сушеных тараканов. Тараканы, связанные по дюжинам, так походили на живых, что Крабс посторонился, все больше и больше сожалея о договоре, заключенном с ведьмой.

Но вдруг сияние померкло. Мыши пропали невесть куда. А ведьма, отирая руки о фартук, поманила кивком Крабса.

Не первый год Крабс был знаком с Грубэ, но не переставал удивляться, с какой легкостью подчиняет она себе черные силы. Щелчок пальцами – и тут же у входных ворот загремело медное кольцо, возвещая о прибытии гостей.

Феи пугливо вздрагивали и озирались, невесть как с морского побережья попав во владения ведьмы. На пороге дворца стояла сама хозяйка и льстиво улыбалась:

– Вот и мои деточки! Мои касаточки!

– Лучше бы обругала, – в сердцах процедила Лона, прячась за спинами сестер.

То ли она слишком громко заговорила, то ли у колдуньи был поистине волшебный слух, но Грубэ услышала и деланно возмутилась:

– Да кто же гостям не рад? Да неужто вы не соскучились по своей тетушке? – и уже шершавые руки обнимают фей, а безобразные губы слюнявят щеку поцелуями.

– Знаю-знаю, – шелестела хозяйка дворца, шествуя впереди гостей. – Вам рассиживаться недосуг. Но чур! Каждой скажу отдельно, какой подарок для Русалочки – лучший.

Феи переглянулись: ведьма знала и это?

Айя, как ни злила ее старуха, от воровства отказалась, поймав на себе насмешливый взгляд ведьмы. Глаза Грубэ смотрели зорко и цепко, и странно было их видеть на этом обрюзгшем лице.

«Такие бы глаза – юной маркитантке, сопровождающей войско в походе» – подумалось Айе.

Казалось, глаза жили на лице старухи отдельной, своей собственной жизнью, и безобразные черты к глазам не имели отношения.

Старуха усадила сестер за богато накрытый стол. Феи мялись, брезгуя угощением.

– Знаю, – хихикнула ведьма, – обо мне говорят, что я живых мух ем. Да только не всему верьте – разве мухой наешься?

Феи смущенно притронулись к лимонному пирогу. Айя рискнула положить себе варенья, но серебряная ложечка так и замерла в воздухе на полпути ко рту феи: клубника внезапно ожила и уставилась на Айю человеческими глазами с моргающими ресницами. Фея поспешно швырнула ложечку, обдав собравшихся за столом брызгами клубничного сиропа.

Ведьма откровенно забавлялась испугом сестер.

Молчание затягивалось. Лона так и не решилась предложить свою брошь. У нее возникла мысль, что даже дар предавшего ее возлюбленного нуждается в лучшем пристанище, нежели дворец ведьмы. Лучше отправить прощальный подарок гусара в мусорную яму, чем оставить в этих чертогах.

Так же чувствовали себя и сестры. Сославшись на дела, феи поспешили распрощаться.

Целуя их на пороге, ведьма каждой из них что-то шепнула. Все три сестры получили из рук ведьмы подарки для младшей дочери морского царя.

Их экипаж, который как феи думали, разбился в лесу о стволы и коряги, целый и невредимый стоял у ворот.

– Да она в общем неплохая старушка, – начала Айя и умолкла.

Больше о ведьме феи не говорили, молчаливо условившись ни вслух, ни в мыслях не вспоминать неприятное посещение.

– О, как поздно, – удивилась Флоринда, сверив ручные часы с солнечным маятником на главной городской площади. – Пожалуй, лучше немножко повернуть время!

Феи разом подкрутили стрелки часов на три дня и вернули время назад, в самое утро дня рождения Русалочки.

– Ну вот, – Айя удовлетворенно откинулась на подушки, – теперь мы не только попадем к началу праздника, но даже успеем заехать домой переодеться.

Все приключения и неприятности последних часов казались миражом в пустыне: были и нет. Айя размышляла о том, как обрадуется Русалочка ее подарку. Ревниво глянула на сестер – что посоветовала ведьма им?

Сестры думали о том же, и ни одна из них не проговорилась. Снедаемые любопытством, феи на удивление скоро – не прошло и суток – были готовы отправиться в путь.

Даже замок, следивший за своими хозяйками с ревнивой любовью, так и не догадался, чем кончился их визит к тетушке. Впрочем, кое-что все же случилось: феи, не сговариваясь, отправились на второй этаж, где разместилась фамильная галерея. И содрав кусок холста с безобразной старухой, скрутили его и отнесли на чердак.

– Тараканы и пауки –вот уж, право, лучшие для тебя соседи, – напутствовала Айя сверток.

Феи выехали ко дворцу новорожденной под вечер и уже не застали толпу у ворот. Застали лишь няньку Секлесту. Настояли перенести новорожденную во дворец, как ни ворчала старуха.

– Не пристало царской дочери жить в неказистой беседке! – уверяла Флоринда.

А Айя с простительной юности дерзостью прижала Русалочку к себе и не отпускала, пока не опустила в серебряную колыбельку во дворце.

Детская дышала теплом и уютом. Мягкие кремовые краски и море живых цветов. Богатство обитых гобеленами стен с причудливыми сценами. Голубое и золотое – сочетание, достойное королей и поэтов. Тут и там мягкие ковры манили прилечь и отдохнуть. Резное бюро красного дерева скромно дожидалось той поры, когда Русалочка вырастет и на пергаменте с вензелем принцессы напишет первую любовную записку.

Колонны поддерживали мраморный свод. Над колыбелью, расписанной лучшими художниками морского царства, летели амуры в кайме из розовых гирлянд. Охотники, натянув тетиву, подстерегали осторожного оленя. Но лучше всех был триптих на стене, выписанный черной тушью. Штриховка позволяла угадывать, но никак не рассмотреть рисунок. В первой части у мозаичного окна с красным яблоком в руке стоял ребенок – девочка лет десяти-двенадцати. За окном простирался туманный осенний сад. А нежно-желтые тени твердили, что в доме тепло и ребенок любим. В середине триптиха – тот же ребенок, но уже девушка-подросток, сидит на берегу пруда. И снова осень, точно художник, снедаемый смутной тоской, предпочел всем другим пору тлена и увядания. Хоть девушка и грустна, во всем ее облике – страстное стремление к счастью.

Глаза ее устремлены вдаль, на губах, кажется, застыли слова: «Пора! Пора! Время лететь!»

Завершал триптих портрет: бледный овал и белокурые коконы, безвольно опущенные руки, белые на фоне синего бархата платья. Раскрытая книга и оплывшая свеча. Молодая женщина на минутку оторвалась от чтения, чтобы улыбнуться кому-то.

– Верхний мир? – удивилась Лона.

Секлеста, поджала губы. Она ни за что не хотела признаться, что именно триптих заставил ее унести из детской принцессу. Что за блажь взбрела в голову морскому владыке? Разве может жить ребенок в окружении врагов подводного мира?!

Русалочку куда больше привлекала бутылочка с теплым молоком, нежели живопись неизвестного мастера. Люди на картине пугали саму старуху. Что-то опасно-привлекательное таилось в этой женщине, в ее неведомом пути от детства к зрелости.

Небо расцветила шипящая и стреляющая искрами шутиха. Презрев запреты Нептуна, в парке у дворца Русалочки вовсю веселились те, кого Нептун не взял с собой в янтарный дворец.

Феи разрывались между двумя желаниями: получше рассмотреть новорожденную и потанцевать. Поминутно то одна, то другая вылетали в окно детской, парили над праздником в парке и тут же возвращались.

Никто не приметил, как ко входу подлетела тройка черных коней, и огромная женщина, закутанная в иссиня-черное кимоно, выскользнула из экипажа и спряталась у стены, где кустарник и тени были гуще всего.

В детской что-то неуловимо изменилось. Феи зябко поежились.

– Кажется, погода портится, – заметила Айя, – море потемнело, стало совсем свинцовым.

Секлеста выжидала, когда гостьи уйдут. Ей нелегко пришлось во всей этой суматохе. Заломило поясницу. Подводное царство, конечно, благословенное место, однако за вечную сырость приходится расплачиваться.

Флоринда приподняла кисею. Мерцающая ткань, пологом прикрывавшего колыбель, заискрилась. Феи обступили Русалочку раскрасневшиеся и торжественные. В тринадцатый раз феи Голубого замка стояли вокруг колыбели дочери морского царя. И всякий раз волновались.

Русалочка проснулась. Феи улыбкой осветили лицо малышки. В детской сразу стало светлей. Секлеста успокоилась. Где-то там, за окнами, стонали ветры, хмурилось небо. Но феи окружили Русалочку покоем.

Первой по старшинству выступила Флоринда.

– Я подарю тебе счастливый подарок, – сказала фея, положив рядом с Русалочкой неказистый живой цветок с бледно-лиловыми лепестками. Сестры, переглянувшись, усмехнулись. Точно такие цветы росли на дорожках дворцового парка и даже просочились через решетку ограды, где их мог рвать всякий, кому не лень наклониться. Но цветок, подаренный феей, обладал удивительным свойством. Он умел петь и рассказывать сказки, каких не прочтешь ни в одной, даже самой толстой книге. Голос у цветка был чистый и искренний, хоть чуть слышный.

Лона снисходительно улыбнулась подарку сестры. Ей давно не терпелось достать свой подарок. Из сумочки, расшитой жемчугом, фея торжественно вытащила маленького грозного краба в красном камзоле. Встряхнув подарочек, который недовольно шевелил клешнями, Лона объявила:

– Самый нахальный краб в океане – мистер Крабс. Он научит Русалочку выжить. Научит щипаться, когда нужно постоять за себя. И даже вывернется для нее из панциря.

Крабс, насупившись, выслушал тираду, перебрался к изголовью младенца и притих.

– Я подарю моей девочке имя, – мечтательно прижмурилась младшая фея. – А остальное она получит сполна...

– Майя! – позвала волшебница, и Русалочка, точно поняв, беззубо зевнула и открыла глаза, темно-карие вишенки бессмысленно таращились на сияние, исходившее от феи.

– Майя! – с нежностью повторила фея.

Дитя вильнуло хвостиком и выпуталось из пеленок.

Феи умиленно рассмеялись – по полу раскатисто просыпалось цветное драже смешинок. Крабс сцапал конфетку и засунул за щеку.

Феи, довольные собой, покружились над колыбелью, и, вылетев в окно, присоединились к пляшущим гостям.

Только тогда старуха-нянька отлепилась от стены, и, мертвея, наклонилась над колыбелью.

– Бедная моя, бедная, – раскачивала старуха кроватку.

Слезы няньки скатывались из уголков глаз и терялись в морщинах.

Долго плакала-причитала старуха, проклиная непрошеный дар феи.

Лона, Флоринда и Айя порхали от цветка к цветку и веселились до упаду.

Русалочка протянула руку к цветку. Нежные лепестки дрогнули, точно прикрытый ресницами глаз. Цветок задумался, припоминая десятки песенок и рассказов. Рассказывать сказки – только это он и умел, зато знал их несчетное количество.

Для начала ему хотелось рассказывать что-нибудь необычное.

– Жила-была... – цветок запнулся и неожиданно для себя выпалил: – Русалочка. Долго и счастливо! – и, пристыженный, надолго умолк.

– Да-да, все так и было, – Русалочка так и эдак изучала свое Отражение в зеркале. – «Долго и счастливо!»

Цветок попробовал забиться в ближайшую щель, но ловкие пальцы ухватили стебель.

– Глупый, – назидательно протянула Майя. – Это самая лучшая сказка на свете!

И снова повернулась к зеркалу:

– А скажи, я и в самом деле буду счастливой?

Из резной рамы темного мореного дуба на Русалочку глядело сосредоточенное лицо, карие глаза, упрямо изогнутые губы, отцовские изломанные брови – смесь гнева и удивления.

Сегодня во дворце празднуют ее пятнадцатый день рождения. Натанцевавшись, собрав гостей в причудливый хоровод, Русалочка украдкой выскользнула из бального зала, чтобы побыть одной. Ее комната, по привычке называвшаяся детской, казалась ей в тысячу раз милее и лучше, чем вчера: сегодня Русалочка ночует в ней последний раз.

– Ру-са-лоч-ка! Русалочка! – неплотно прикрытая дверь пропустила голоса.

И тотчас в дверь скользнула Лорита, любимая сестра Майи. Яркий румянец и выбившийся из прически локон. Цветы в короне измялись.

Сестры, похожие, точно две жемчужины, одновременно коснулись своих венков. Но мелкие пурпурные цветы, собранные в кисти-соцветия, как и утром, благоухали в венке Майи.

Лорита сдернула васильковый венок.

– Бедные мои цветочки, – вздохнула она с сожалением.

– Что ты? – Майя попробовала удержать руку сестры, но венок Лориты уже уплывал в раскрытое окно, подхваченный неприметным морским течением.

– Ты разве забыла?

Майя охнула: она и вправду забыла, хотя в последние месяцы, даже годы не раз представляла эти минуты перед полуночью.

Сегодняшний день с утра был счастьем. Казалось, он никогда не наступит, а промелькнул мигом в суматохе приготовлений, подарков и шутливых напутствий.

В царстве Нептуна был древний священный обычай: в полночь своего шестнадцатилетия принцесса танцует с гроте Безмолвия со своим избранником. Жуткое это место! Рискнувшие порыскать по гроту Безмолвия, если посчастливилось вернуться, рассказывали, что грот кишит морскими драконами, подстерегает бездонными ущельями. С грохотом и яростью извергаются подводные вулканы, выплевывая потоки рыжей лавы. Или вором из-за плеча тебя настигает застилающий глаза ужас. Испугавшийся в панике несется неведомо куда – и тогда грот молча выплевывает кровавые ошметки. Впрочем, о гроте Безмолвия больше легенд, чем правды: мало кто в нем побывал.

Правда или нет, но рассказывают, что в самом сердце грота есть Долина Белых Цветов. Грациозно клонят к траве белоснежки жемчужные венчики. Счастливец тот, кому приведется собрать белоснежки в букет: мир и покой опустятся на обитателей океана. Канут в небытие болезни и мор. Войны станут легендой.

Океанские вихри, в мгновение ока сметающие на своем пути целые города, обернутся ласкающим ветром. А холодная кровь морских обитателей согреется, и они узнают Любовь. Богат и могуществен царь Нептун. Бессчетны его сокровища, непокоримо войско, дочери одна краше другой. Но тайная боль и страсть сушат душу морского царя и толкают на безумный приказ: танец невесты в гроте Безмолвия.

Ровно в полночь в бальном зале и во всем дворце гаснут светильники. Усталые музыканты откладывают в сторону нагретые инструменты, чтобы украдкой пропустить стаканчик-другой. Гости умолкают. Ровно десять минут тишины – ровно столько на танец влюбленных.

Десять минут, четверть часа проходит – и Нептун подает знак. Расхохотался оркестр. Окружающие, щурясь от света, поздравляют виновницу торжества. И громче всех веселится и хохочет Нептун: он знает – в руках у дочери не будет букета белых цветов. Так было не раз, так будет. Нужно быть безумцем, чтобы в свой праздник искать смерти. Принцесса и принц, пока темнота, просто стоят у входа в грот Безмолвия, и ни одна из двенадцати дочерей не переступила оскалившийся валунами чертог грота.

Торжествует Нептун. Гордится дочерью, ставшей взрослой. И снова целый год до следующего дня рождения следующей дочери сжимается сердце в тоске о любви.

Сегодня последний, тринадцатый день рождения. Весь день Нептун ловил себя на том, что ищет глазами младшую дочь – безумная надежда, что Майя угадает, прочтет его мысли. Может, потому, что Майя росла странным ребенком, мало похожим на русалочий народ. Не в меру горда, своенравна. Упряма так, что еще совсем крошкой, обидевшись на что-то, целые сутки сидела в раковине у тетки улитки и ничего не отвечала на все уговоры, угрозы и просьбы.

Майя единственная из дочерей скакала верхом. Метко бросала гарпун на охоте. Забросив наряды и украшения, с изощренной жестокостью сыщика выспрашивала отца о тонкостях военной науки.

У морского владыки не было сыновей – Русалочка же, оседлав морского коня, собранная и стремительная, точно пружина, отчасти примиряла Нептуна с отсутствием наследника.

Во дворце один за другим гасли огни – время неуклонно подползало к заветной полуночи. Нептун, восседая на троне, хмурился, незаметно измочалив зубами ус. Знай царь младшую дочь получше, вряд ли он сумел бы усидеть.

Диковинный звон прозвучал в залах дворца. Ледяным дыханием захлопнул все двери. Сами собой сжали створки раковины-ставни на окнах. Смолкли разговоры и смешки.

– Тихо, как под водой, – пошутила Майя, приспособив на новый лад пословицу Верхнего мира.

В подводном же царстве Нептуна тишины и вовсе никогда не бывало. Суетливый и неуемный мирок морских обитателей не затихал никогда, за исключением десяти минут каждый год с тех пор, как Русалочка начала помнить себя. Было ей в ту пору около трех, а детям не место на балу. Майя спала под негромкую воркотню цветка. Это потом уже, когда Майя научилась не путать буквы в словах, она объяснила цветку, что спящая русалка вовсе не обидится, если цветок хоть на пару часов умолкнет.

В тот раз перезвон цветка не мешал – Майя проснулась от внезапной тишины. Не понимая причины своего испуга, собралась заплакать. И почему-то сдержалась, напряженно вслушиваясь в тишину и судорожно вцепившись в край простыни. Так продолжалось бесконечно долго, пока Майя не почувствовала, будто она – одна-одинешенька на свете, а весь мир превратился в мертвящую, навалившуюся тяжестью тишину.

Все прошло так же внезапно, словно и не бывало. Вернулись шорохи и звуки. Забубнил сказку цветок. У кроватки всхрапывала Секлеста. Страх ушел, превратился в крошечную булавку и затаился в самой глубине сердца. Майя не помнила свой детский ужас перед неведомым. И лишь в глубине души остался хрупкий, никогда не лающий до конца осколок льда.

Потом, становясь взрослее, Майя узнала и причину тишины, и легенду грота Безмолвия. Но напуганный ребенок, когда-то разбуженный тишиной, так и не простил обиду. Майя, внутренне обмирая, твердо решилась танцевать в Долине Белых Цветов.

Русалочка наспех выпроводила Лориту. По дворцу прошла вторая волна хрустального звона, а Майя все еще колебалась в выборе принца. Всякий раз, когда Нептун праздновал день рождения дочери, на праздник собирались знатные вельможи и принцы из дальних морей.

Весь день Русалочка перешучивалась с гостями. Много танцевала. Чаще всего лица сливалась в одно: жадное, алчное, тянущее лапы к богатствам отца. Старшие сестры Русалочки все были замужем и, кажется, несчастливо.

Принцы, вельможи, суровые воины, украшенные шрамами, и юноши, почти мальчики с пушком на щеках – их объединяло одно: все они были чужими. Майя куда охотнее пригласила бы Ханса, своего старинного приятеля, с которым они в детстве грабили икринки и разоряли убежища раков-отшельников.

– Детские шалости, – вздохнула Майя, представляя, как вытянулись бы лица собравшихся, как сжал бы огненный трезубец отец, рискни она объявить своим женихом младшего садовника.

Третья, последняя волна звуков накрыла Русалочку. Минута отделяла ее от полуночи.

За полминуты Русалочка очутилась в центре зала. Сердце колотилось. Море лиц. В первых рядах толпились будущие женихи. Русалочка, так ничего и не решив, потерянно опустила ресницы.

– Жила-была Русалочка, – кто-то совсем рядом нарушил шепотом тишину.

Майя вскинула подбородок. Напротив стоял Ханс с цветком. В суматохе Майя забыла: принцесса обязана отдать избраннику цветок. А приготовленный для жениха букет так и остался сиротливо лежать на подоконнике.

Ханс поторопил принцессу. Знакомо шевельнулась темнеющая над верхней губой полоска усов. Майя больше не колебалась: при последнем всплеске огней Майя секунду придержала стебель между пальцами и отдала Хансу.

Наступила полночь.

Бальный зал и весь мир исчезли.

Светлый мир Нептуна сменился мраком. Лишь кое-где глаз различал фосфоресцирующие блики и бледно-лиловые точки. Майя нащупала и сжала теплую ладонь Ханса.

Как ни странно, ни страха, ни одиночества Русалочка не чувствовала.

Ханс зябко поежился:

– Пренеприятное, однако, местечко!

Майя попыталась хоть что-нибудь разглядеть. Столько разговоров об этом гроте, а оказывается, тут же опасно, как перышку в подушке. От стен и потолка шли теплые испарения, обдавая запахом мокрых листьев. Ханс напряженно вслушивался в тишину, ожидая, то ли встречи с чудовищем, то ли еще каких напастей.

Майя совсем успокоилась. Грот Безмолвия оказался лишь выдумкой, то-то сестры всякий раз опускали глаза, когда Русалочка выспрашивала подробности. Простодушной принцессе и в голову не приходило – сестры молчат потому, что ни одна из них не ступала в грот.

– Идем! – потянула Русалочка Ханса. – Нам еще нужно нарвать цветов для отца! – и осторожно двинулась вперед.

Направление, в общем-то, не имело большого значения, раз не знаешь, куда нужно идти.

Ханс медлил. Решился.

– Погоди, Майя, – попросил юноша, – я знаю, что это наш последний разговор. Знаю, что твой выбор – это всего лишь шутка...

Майя хотела поспорить, но прикусила губу. Всерьез ли она хотела из принцессы превратиться в садовницу? Ковыряться на грядках и возиться с рассадой? Наплодить ребятишек и вечерами, сплевшись хвостами, обсуждать с Хансом цены на фрукты?

Майя чувствовала легкую тоску, словно из позвонков кто-то невидимый тянет бесконечную нить: щекотно и неприятно.

Ханс, всегда веселый и гораздый на выдумки, что-то мямлил. Майя резко выдернула руку:

– Да, – холодно отрезала она, – это, конечно, была шутка. Или ты всерьез решил, что я мечтаю стать твоей женой?

Что-то похожее на брезгливый интерес мелькнуло в глазах юноши:

– А ты стала другой, Майя!

– Взрослой, – уточнил невидимый голос.

Оба вздрогнули и отпрянули друг от друга. Первой опомнилась Майя.

– Да это же цветок! Всего-навсего мой говорящий цветок! – и потрясла своего говорливого Друга.

– Молчу я, – заперечил лиловый венчик, сворачивая и раскрывая лепестки.

Вдруг прямо перед ними, треснув посередине, расползалась, грохоча камнями, скала. Из трещины струился бледный жемчужный свет. И, разгораясь, обдавал нестерпимым жаром.

Майя, прикрываясь кистью от света, шагнула в проем. Ладони мгновенно вспотели.

– Ты меня задушишь! – возмутился цветок, но Русалочка не слышала, околдованная.

Не услышала, как, закрученный омутом, вскрикнул и бесследно пропал Ханс, как сомкнулась скала у нее за спиной. Впереди, клубясь туманами и облаками, простиралась Долина Белых Цветов. Майя очутилась на густо поросшем кустарником холме, к подножию которого уводила извилистая дорожка. Облака и туманы оказались над головой, стоило Русалочке переступить невидимую черту.

Шелковистые травы с гребнями белопенных соцветий походили на тихое лесное озеро в сентябрьский полдень. Равнина то разливалась гладью, то холмилась на горизонте. И от края до края полнилась звуками.

Майя прилегла на траву. Запахи убаюкивали. Ресницы слипались. В этом мире царил покой. А белоснежки, подступая к принцессе, нашептывали о вечном лете и сладкой истоме. Майя вслушивалась и засыпала.

Она забыла дворец, отца и весь морской народец. Забыла сестер и имя Секлесты. Лишь белые цветки с четырьмя лепестками кружились перед глазами. И самой захотелось стать одной из многих, расти на приволье, наслаждаясь светом и солнцем. Одна из сказок грота Безмолвия оказалась правдой.

И вот уже хвост Русалочки отрастил корешок. Корень крепко ввинтился в почву. Тело обернулось зеленым стеблем, а руки сомкнулись в соцветье. Майя отдалась тихому течению. Стебель раскачивался в такт с другими. Ее голос слился с миллионами голосов Долины Белых Цветов. Но что-то скрипучее мешало полному растворению. Русалочка поморщилась, стараясь избавиться от помехи. А верещавший голосок назойливо теребил, сверлил мозг:

– Майя! Да Майя же!

Русалочка недовольно открыла глаза, желая раз и навсегда покончить с надоедой. Веки, точно свинцовые.

– Да проснись же ты, наконец! – теребил Майю цветок.

Русалочка разозлилась, твердо решив измочалить ему стебель. И тут же рванулась бежать: вокруг нее, алчно облизывая окровавленные клыки, толпились уродливые монстры. Свиные рыла и морды с ослиными ушами отступили. Пасти разверзлись в яростном реве при виде ускользавшей добычи, и некоторые наспех попытались запрятать истинное обличье, превращаясь в цветы.

Русалочка в ужасе озиралась, отбиваясь от наседавших тварей. Хотела всплыть на поверхность и только тут заметила, что и в самом деле она проросла корешками, точь-в-точь как во сне. Майя с силой дернулась, оставив на траве крупные капли крови.

Орда, рыча, расползалась. Превращалась в цветы-белоснежки. Долина снова казалась заманчиво спокойной. Но теперь Русалочка знала, что в каждом цветке притаилось чудовище, а каждый стебель – безжалостный жгут, готовый захлестнуться у нее на шее.

– Цветы счастья, – с безопасного расстояния погрозила Русалочка белоснежкам. – Уж куда милее мой невзрачный цветок, хоть всего и умеет, что рассказывать сказки, – и Майя улыбнулась своему лиловому другу, – ты тоже перетрусил?

Лепестки из нежно-сиреневых стали бледно-небесными, почти белыми. Цветок попытался расправить венчик, но тут же лепестки бессильно опали. Цветок хрипло дышал. Только тут Майя увидела, в каком плачевном состоянии ее маленький друг. Лепесток хранил отпечаток клыков, стебель был до сердцевины надорван когтями. Бледный сок вытекал из раны, и цветок с каждым мгновением терял силы. Русалочка боялась поверить, что цветок умирал.

– Не смотри на меня, я такой безобразный, – из последних сил цветок постарался отвернуться.

– Ты прекрасен, мой друг. Вот увидишь, ты поправишься, ты еще столько придумаешь песен и сказок! – бормотала Русалочка, всхлипывая, и ее слезы смешивались с кровью цветка.

А тот, теряя последние краски, шептал почти неслышно:

– Живи долго и счастливо, Майя!

И Русалочка сделала единственное, что могла сделать. Она обещала:

– Клянусь, так и будет!

До нее донесся знакомый звон – четверть часа прошли. А скала, запиравшая грот Безмолвия, отвалилась. Вспыхнул свет. Нептун привстал с трона и огорченно крякнул: его младшая дочка не тронулась за все это время с места. Гости, окружив Майю, как обычно, поздравляли.

Русалочка искала глазами отца. Трон опустел в тот миг, когда она появилась в зале. Расталкивая гостей и не отвечая на поздравления, Майя нашла отца на балконе.

Нептун смотрел на толпу простолюдинов, для которых прямо на улице были накрыты столы. Он слышал, как сзади подплывает Майя, но не обернулся.

Русалочка положила ладонь на плечо отцу, повернула Нептуна к себе. Протянула белый цветок, вялый и измятый:

– Возьми – это то, что ты ищешь.

Нептун осторожно принял подарок. Цветок был скорее грязно-белый, чем жемчужный. Морской повелитель поморщился: неудачное время для шуток выбрала младшая дочь.

– Я была в Долине Белых Цветов, – равнодушно уточнила Русалочка. – И мир, и любовь, и покой – в нас самих и в тех, кто всегда рядом с нами. Люди выдумали, что у нас холодная кровь, и мы не узнаем любви. У цветка вовсе не было крови, а он отдал за меня жизнь. Так получилось, что и за тебя, за твою прихоть он тоже отдал жизнь.

Русалочка скользнула прочь. Нептун повертел бесполезный цветок. Проводил худенькие плечи дочери взглядом. На фоне дворца фигурка уплывающей вверх Русалочки казалась крошечной и беззащитной. И еще – одинокой. Нептун в бессилии скрипнул зубами. Да он горы свернет, вывернет океан наизнанку, если кто-то посмеет обидеть принцессу.

– Жила-была Русалочка... – почудилось, шепнул океан.

– Долго и счастливо, – и Нептун так припечатал кулаком балконную ограду, что металл задрожал.

...Крабс дождался, пока старуха уснула. Вывернулся из железной сетки, в которую его засадили, и, перебравшись по стене к подоконнику, свесился вниз и тихо свистнул. Тотчас в кустах зашевелилась темная масса, и морская ведьма уцепилась за сброшенную Крабсом веревку.

Тяжело перевалившись через подоконник, хищно улыбаясь, склонилась над колыбелью.

– Хороша, – прошипела ведьма, разглядывая младенца.

Русалочка не спала, забавляясь собственным хвостом. Когда грубая ручища ведьмы коснулась Майи, принцесса недовольно чмыхнула, но Крабс клешней прикрыл Русалочке рот.

Секлеста перестала храпеть. Похитители замерли. Но оказалось, старуха лишь перевернулась.

– Пошевеливайся, безмозглый, – тряхнула ведьма краба за камзол.

Крабс суетился, запихивая в мешок детские распашонки. Ведьма с Русалочкой на руках уже спускалась. Крабс лихорадочно разыскивал пластмассового попугая – любимую погремушку Русалочки. Погремушка закатилась между ножкой кровати и стеной да там и застряла. Крабс тянул изо всех сил, отдуваясь и поминая морского дракона. Попугай, наполненный сухим горохом, трещал, но застрял прочно.

– Ах, мошенник! – Секлеста двумя пальцами подхватила краба. Крабс приготовился к смерти и зажмурился. Но нянька, кряхтя, чуть сдвинула кроватку, поднимая игрушку. Отерла рукавом. Подышала, собираясь сунуть погремушку младенцу. Мига было достаточно, чтобы Крабс бросился вниз головой с подоконника. Удар был так силен, что краб, взмутив воду и распугав пескарей, на полметра зарылся в песок. Но тут же отряхнулся, улепетывая вслед за черными задниками ведьмы Грубэ.

Неслись истошные вопли старухи, и уже слышался топот стражи. Стража настигала Крабса, он на ходу стягивал с себя слишком яркий, ядовито-красный камзол, но шансов уйти от стремительной погони было немного.

Дорога раздваивалась. Крабс нырнул за камень и зарылся в ил. Стража на развилке разделилась. Когда шум стих, Крабс выбрался из убежища и поковылял целиной. Кони ведьмы в дороге не нуждались, мчась напролом.

Погоня царской охраны сбилась со следа. Теперь можно было не торопиться. Крабс завернул в таверну. Медленно выцедил кружечку осеннего эля. Поболтал о погоде с подвернувшимся приятелем и неторопливо, точно краб, у которого все и всегда благополучно, тронулся в сторону Мертвого ущелья. Там, в самой чащобе из вереска и бузины, прятался замок ведьмы Грубэ. Верноподданные Нептуна опасливо шутили, что, если хочешь хорошо чувствовать себя днем, то не поминай Грубэ к ночи. Само зло поселилось в черных гранитных махинах дворца колдуньи.

Никто не помнил, когда и откуда появилась ведьма в этих краях. Поселилась она в глуши, в тростниковой хижине. По утрам приносила на базар на продажу молоко и сливки. Была старушонка тихая, неприметная, благообразная. Разговорами не докучала, помощи не просила. Жила бы себе да жила, если бы однажды под вечер в местный трактир не ввалился потрепанный осьминог Федь и, жестикулируя всеми щупальцами, не принялся нести несусветное. Мол, охотился он в лесу на морских песчанок. Почти насытился, но тут перед самым его носом одна из этих прожорливых тварей принялась вылизывать шкурку: только чешуя во все стороны.

– Не стерпел я такой обиды, – рассказывал Федь, – как положено, ухватил мышь, а она и говорит...

– Кто говорит? – оторопели слушатели. Осьминог разом осушил бочонок. Утерся.

– Мышь говорит! – огрызнулся он.

Присоски на щупальцах Федя недвусмысленно сокращались – пришлось верить.

– Отпусти, мол, образина! Я и отпустил.

Трактирщику заказали еще пива на всех. Говорящие мыши – предмет, достойный обсуждения. В царстве морском и так все запутано и перепутано. Кто жертва, а кто охотник? Кого есть можно, а кто там по образу и подобию его морского владычества? Словом, шуму было много до тех пор, пока не условились: всякая тварь, умеющая складно выражать мысли, считается разумной. Сожрать такую – и думать не смей. Немало пескарей и карасей уцелели от щучьих зубов только оттого, что вовремя крикнули хищнице:

– Ha-ка выкуси! Я – говорящий!

Морские мыши были чуть ли не единственной добычей, которая в зубах лишь попискивала.

– Но и не это самое главное, – подогрел любопытство Федь, – а дело-то было у самой хижины старухи Грубэ. И мышь, клянусь присосками, деловито так прошествовала к самой двери и скрылась в логове этой чертовки.

– Ведьма! – ахнул морской народец.

– Сжечь ведьму! – тут же решили.

Разогретые пивом, гурьбой вывалили из трактира. Кое-кто по дороге отстал. Но когда приблизились с чадящими факелами к хижине Грубэ, орда насчитывала самое меньшее три десятка орущих глоток.

– Эй, ведьма, выходи!

Окружили подворье, разломав изгородь, просочились во двор.

Старуха точно ждала. Тотчас дверь хижины отворилась перед непрошеными визитерами. За спиной старухи маячили хищные морды акул-людоедов.

Праведный гнев собутыльников приутих. Народец попятился. Ведьма оскалилась:

– Так и знала, что рано или поздно заявитесь! Только вы чересчур глупы, чтобы сражаться со мной голыми руками. Возьмите на бедность!

И тотчас откуда-то сверху, сверкнув пламенем, посыпались копья. Попадали раненые. Остальные бросились наутек, преследуемые хохотом ведьмы.

Когда наутро Нептун, возмущенный дерзостью морской ведьмы, со свитой прискакал к хижине старухи, путь им преградила непролазная чащоба, скрывавшая высоченный крепостной вал. Всадники попробовали вломиться в чащу. Но кони застонали, потому что им в бока, разрывая шкуру, впились колючки. Нептун повернул назад, когда из леса, шипя и брызгая ядом, поползли двухметровые змеи.

Пришлось смириться как с неизбежным, что не все в государстве Нептуна принадлежит ему. В стороне от городов и селений, окруженное лесом и стражей, было царство морской колдуньи.

Знай Нептун, что не случайно ведьма обосновалась в его владениях, днем и ночью сторожил бы лесную чащу. Окружил бы тройной цепью воинов. Не постыдился бы просить у соседних царей подмогу.

Но ведьма после визита Федя с товарищами притихла, о себе не напоминала, то ли была она, то ли ее выдумали. К примеру, все слышали о морском драконе. А кто-нибудь видел?

Морская ведьма выжидала. Варила в змеином яде сушеных летучих мышей, бросала в воду жемчужины, следила за движением звезд на небе. Все подтверждало, что ее час еще не пришел. Морские ведьмы живут почти вечно, рождаясь такими же старыми и безобразными, какими им суждено прожить многие, многие годы. То ли три, то ли четыре сотни лет (Грубэ не помнила) она видела восходы и закаты. Но никогда в жизни не смотрелась в зеркало. Она и без зеркала представляла, как выглядит ее крючковатый, упирающийся в подбородок нос, лысая голова, покрытая безобразными ядовитыми пятнами наростов. Старалась молчать – от звука ее голоса жабы корчились в судорогах и дохли, опрокинувшись на спину и растопырив лапки. С грустью смотрела колдунья на свои руки: железные когти украшали не менее безобразные пальцы, а бородавки сидели так часто, что наплывали одна на другую. Иногда во сне Грубэ видела себя другой: с нежной кожей и упругой грудью – и просыпалась в слезах. Но и слезы ведьмы были ядовиты и прожигали на щеках кожу. Вспухали долго не заживающие волдыри. И злоба ведьмы на весь мир становилась лишь яростнее.

Если бы не надежда, Грубэ давно бы выпила содержимое одной из трех бутылочек, которым она приторговывала в молодости, помогая отправлять в мир иной опостылевших мужей нежным женушкам, мечтающим поскорее обрядиться во вдовьи одежды.

Но когда-то, когда Грубэ была еще молодой, хоть и выглядела ничуть не краше, чем теперь, бродячий музыкант ей предсказал, что скоро родится на свет существо, которое согласится отдать свою красоту.

Тогда от радости Грубэ чуть не летала. Оставила нищего ночевать, на славу угостила хмельным вином. А когда старик уснул, заколола кривым кинжалом: музыкант мог рассказать еще кому-нибудь о близком чуде. Грубэ рисковать не хотела. Она будет той, кому младшая дочь Нептуна отдаст свою красоту.

В тот же день ведьма собрала котомку и много лет блуждала по свету, пока не прибыла в царство Нептуна.

Год за годом ведьма украдкой – тенью, туманом, змеей – навещала детскую. Царевны были хороши как день. Но лишь тринадцатая оказалась той, 6 которой пророчествовал старый музыкант.

Ночному туману младенца не унести. Змея задушит ребенка в объятьях. Нужен был кто-то, кто помог бы колдунье проникнуть в спальню малышки. А что фея подарит смышленого Крабса крестнице, Грубэ не сомневалась.

Теперь, склонившись над колыбелью, старуха шептала, изучая черты юной принцессы, как свою собственность.

– Чуть заметный пушок и темные глаза. Это хорошо, я буду блондинкой с карими глазами!

На пороге, помахивая тросточкой, появился проныра Крабс, бесцеремонно заглянул в колыбель:

– Ну-с, ай да я! Отличнейшая работа, не правда ли, сударыня? – и пощекотал Русалочку под подбородком клешней.

Майя улыбнулась, пуская пузыри.

– А теперь не грех и расплатиться.

Ведьма мрачно усмехнулась. В соседних покоях день и ночь кипел котел с соленой водой – Крабс много знал. А Грубэ не собиралась рисковать своим сокровищем. Ведьма подцепила Крабса, цедя сквозь зубы:

– Будет, будет тебе награда!

Увидев чан, из которого курился пар, Крабс почуял неладное. Но было уже поздно: ведьма подержала его над кипятком:

– А вот поглядим, как ты смотришься в вареном виде да на блюде с хрустящей картошкой!

Перезвон бубенцов сливался с шепотом колеблющихся водорослей. В самом центре парка, окружавшего дворец Русалочки там, где шума, балаганчиков и бродячих фокусников больше всего, была танцевальная площадка фей. В зелени мерцали махровые маргаритки. А пунцовые морские звезды служили подушками зрителям. Айя, танцуя, отдавалась мелодии, которую выводили невидимые музыканты. Ей казалось, все взоры, все восторженные крики толпы принадлежат только ей.

– Майя, Майя, – время от времени шептала фея, привыкая к звучанию имени крестницы и чуть грустя, что у Русалочки все впереди.

А Айя уже пожила на свете. Фее взгрустнулось. Она опустила прозрачные крылья, незаметно выбираясь из круга, и в одиночестве побрела по аллеям. Сквозь спутанные водоросли мелькнул огонек. Повинуясь внезапному желанию, Айя свернула с тропинки и оказалась в зарослях колючих розовых кустов.

В который раз удивлялась фея, как Нептун сумел собрать в саду дочери самое лучшее, что росло, цвело, жужжало и пело. И право же, стайка блестящих чешуей рыбешек смотрелась ничуть не хуже, чем стайка снегирей.

Эта часть парка казалась Айе смутно знакомой, словно бы раньше, может, во сне, она видела белую беседку, увитую плющом и виноградными лозами. Ручей нетерпеливо перепрыгивал через пестрые камешки. Айя закрыла лицо руками. Вспомнилась прежняя жизнь.

Феей Айя стала недавно, каких-то полторы сотни лет назад. А раньше была дочкой художника. Помнила время, когда они с отцом жили в мансарде под самой крышей. Отец порой ворчал, что соседние крыши заслоняют свет и мешают работать. Но Айя любила просыпаться, слушая, как совсем рядом воркуют голуби, а по жестяному настилу крыши грохочут деревянные башмаки соседнего мальчишки. Так, наверное, и прошла бы ее жизнь, спокойная, точно гладь на озере, если бы не привычка Айи подолгу смотреть на полосы солнечного света на соседней крыше. Иначе ей никак бы не удалось заметить солнечную девочку, появившуюся однажды перед закатом. Айя опасливо глянула вниз. Окно мансарды от края крыши отделяла полоса пустого пространства. Сверху люди и экипажи казались не больше муравьев. А солнечная девочка, свесив ноги с карниза, лукаво улыбалась и манила Айю. Айя встала на подоконник, протягивая руки к новой подруге, и сделала один короткий шаг. Ступня не удержалась на скользкой жести, но солнечная девочка крепко схватила Айю за руку и увлекла за собой. Айя почувствовала, как и сама становится легкой. Легче пуха, легче воздуха. Дети, кружась, поднимались к солнцу. Они не слышали, как истошно закричала молочница. Не видели, как вокруг тела разбившегося ребенка собралась толпа, как художник, упав на колени, со стоном прижимал к себе слипшиеся от крови волосы Айи.

А для Айи открылся новый чудеснейший мир. Правда, в первое время она все еще навещала отца. Художник, обхватив голову руками, сидел и часами смотрел на соседнюю крышу. Айя тормошила его – художник не замечал. А однажды увидела, что ее портрет, начатый отцом несколько месяцев назад, украшает черная ленточка крепа. И тогда Айя поняла, что умерла, разбилась упав с нагретой солнцем крыши. Но ее новое естество противилось самой мысли о смерти. Смерть представлялась чем-то вроде бесцветного мучного червя, грызущего желтые кости скелета.

Она рассердилась. Кричала на отца, дергала его за одежду. Грохнула вазу. Но художник лишь равнодушно взглянул на осколки. Айя смирилась, лишь поделилась печалью с солнечной девочкой. Рыжая веснушчатая подружка сразу присмирела. Взглянула серьезно:

– Да, люди и даже отец не смогут видеть тебя. Я тоже прошла через это.

– И что же теперь? – Айя чертила носком башмака на песке узоры.

– Как хочешь: если будешь учиться, то сможешь стать феей. Захочешь остаться со мной – и мы, как солнечные лучи, все увидим и поспеем.

– Значит, все феи?..

– Да-да, – кивнула солнечная подружка. – И феи, и цветы, и свет – все, что есть радостного в мире, было когда-то детьми на земле.

А теперь выбери себе занятие и имя. И помни: феи почти бессмертны, тебе придется быть феей долгие годы.

– Как хорошо! – воскликнула Айя.

Солнечная девочка погрустнела:

– Жаль, теперь мы редко будем видеться.

– Но я полюбила тебя! – возразила Айя. – Я вовсе не хочу с тобой расставаться.

Оказалось, что у фей, как и у людей, существует свой порядок. У каждой волшебницы есть дворец и мир, о котором фея заботится. То-то был бы разлад, если бы все, к примеру, стали феями цветов? У самого неказистого репейника толпились бы десятки и даже сотни хозяек.

Айе предстояло стать морской феей и поселиться в Голубом замке.

Айя подняла голову, сквозь толщу воды пытаясь отгадать, чем сейчас занята ее солнечная подружка. О своем выборе Айя никогда не жалела: подводный мир и морской народец пришлись фее по душе.

Но рассмотреть не удалось ничего, кроме темной громады океана. Еще где-то точками скользили светящиеся рыбы, а дальше, как ни напрягала глаза Айя, было царство ночи.

– А имя? Скажи свое имя? – спохватилась подруга при расставании.

– Феи всегда так похожи – я боюсь тебя не узнать или с кем-то спутать.

– Ммм... – задумалась фея. И решила оставить свое имя. – Ммм... Айя! – выпалила она, пока не успела передумать.

В голове кружились десятки имен, и при земной жизни она не раз думала о том, как было бы славно, если бы ее звали пышно: Анна-Мария-Ровена или хотя бы Гортензия.

– Что с тобой? – Айя едва успела подхватить пошатнувшуюся подружку. – Что ты?!

– Нет-нет! – жалобно попросила та. – Только не Майя! Всякий знает, что Майя – мираж, пена, морская быль, растаявшая туманом. Фея, назвавшаяся Майей, непременно погибнет. Обернется звездой – и погаснет!

Айя шагнула в беседку, улыбнувшись испугу подруги. Передразнила себя:

– Ммм... Айя! А в самом деле, похоже.

«Глупые страхи! Русалочка Майя – что может грозить принцессе? Пустое» – отмахнулась фея от тревожной мысли и вернулась в центр парка.

Среди танцев и шума морского народца страхи отступили. И Айя успокоилась. Но праздник подходил к концу. Не так азартно играли усталые музыканты. Одна за другой закрывали окна лавки со сладостями. Гости потянулись по домам.

Айя разыскала сестер в шатре предсказательницы. Феи искренне веселились, слушая, как молодая белозубая цыганка, прося позолотить ручку, обещала сестрам женихов и богатство, словно феи в этом нуждались.

Повинуясь внезапному порыву, Айя протянула цыганке повернутую ладонью вверх кисть:

– А мне что предскажешь?

Девушка с прибаутками взяла кисть в обе руки, но внезапно помрачнела и откинула руку Айи:

– Я не буду тебе гадать!

– Почему? – Айя спрятала руку за спину, еще чувствуя прикосновение цыганки. Потребовала: – говори, что ты увидела! Что может случиться?

Цыганка завернулась в цветастый платок, подобрав локоны. Лицо ее было так бледно, что Айя почувствовала дрожь.

– Говори же! – бросила она нетерпеливо.

Медленно, точно читая, цыганка проговорила:

– Все, что случится, уже случилось. Вина твоя – чужая судьба! А об остальном дознаешься после! – и заторопила: – Идите-идите, пора!

Феи, раздосадованные странностями предсказательницы, всю дорогу до Голубого замка гадали, что пророчила цыганка.

– Разозлилась, что не заплатили, – предположила Лона.

– Да все эти ведуны – шарлатаны, – согласно кивнула Флоринда.

– Русалочка! Русалочка! – Крабс, отдуваясь, вскарабкался на валун. Лапки соскальзывали и разъезжались.

Русалочка выглянула из-за скалы и, поднырнув, сдернула Крабса.

– Чур, осалила! – крикнула принцесса, удирая стремительным брассом.

Игру Майя придумал сама, а плавать училась у дельфинов. У краба не было ни малейших шансов выиграть. Но Русалочке нравилось, когда Крабс, вконец обозлясь, обиженно зарывался в ил, взметывая целые груды песка. Крабс неловко сполз с валуна, с которого намеревался отыскать Русалочку. Еще в детстве он заучил поговорку: «Даже карлик на плечах великана кажется себе гигантом».

Русалочка обернулась. Крабс обиделся – из ила виднелся лишь небольшой треугольник камзола.

Старая нянька Секлеста не раз грозила:

– Не радуйся чужим слезам, Майя, как бы самой не пришлось плакать!

Дразнить Крабса было одной из любимейших забав принцессы. Но сегодня отчего-то вид удрученного краба не веселил. Русалочка еще не догадывалась, что детские игры, словно предрассветные сны, уходят от нее. Детство принцессы, овеянное любовью родителей и сестер, еще предлагало свои нехитрые развлечения, но все чаще и чаще Русалочке мечталось о времени смутном, неопределенном, притягательном, когда она будет танцевать не на утреннике для мальчиков, а на первом взрослом балу.

– Опять размечталась, – Крабс напрасно ждал, что Майя приплывет, начнет его уговаривать.

Хоть было и досадно, пришлось вылезать без всяких уговоров. Отсопевшись и отплевавшись от ила, Крабс подполз к Майе. Легко ущипнул:

– Чур, осалил!

Но принцесса задумчиво перебирала бусины жемчужного ожерелья. Игра впервые показалась глупой и с тех пор, как Русалочка начала помнить себя. И наставник Крабс в дурацком камзоле, и вечная тишина подводного мира, и приставания несносной Секлесты показались Русалочке недостойными морской принцессы. Майя не знала, откуда берутся недобрые мысли, от которых сквозь ресницы проступают злые слезы. Ее настроение походило на погоду в апреле: буйная резвость сменялась хандрой, а от веселья было полшага до слез.

То, что ее окружало, было хорошо, но хотелось иного. Чего? Кто может знать, о чем грезит девочка на пороге взросления?

Тайные желания и мысли, навещавшие Русалочку вечерами, днем оборачивались агрессивностью и открытой злобой.

Крабс вздохнул и бочком-бочком отполз прочь. День, начавшийся так удачно, грозил кончиться одним из тех непредсказуемых взрывов, когда Секлеста лишь хмуро подбирала губы, а Нептун хмыкал:

– Хороша лошадка! Горячих кровей!

Дочери он не перечил, будь то охота в весеннюю пору, когда самый никчемный егерь не позарится на облезлую лисицу, или возведение лесов для какой-нибудь постройки – очередная недолгая блажь, пришедшая Русалочке в голову. Нептун лишь усмехался, остальные укорять дочь морского владыки опасались. Секлеста пыталась утихомирить буйства Майи, но слова няньки так же действовали на принцессу, как роса на лесной пожар.

Отца Майя старалась щадить. Секлесту терпела. Приятель по детским проказам Крабс из панциря лез, чтобы развеселить Русалочку. Но и он порой получал щелчок:

– Отстань! До тебя ли?!

Крабс изощрялся в выдумках, тоскуя по тем временам, когда Русалочка поверяла ему все мысли. Крабс, взгромоздив на голову подобие короны и смастерив бороду из мочала, представлял в лицах Нептуна и Секлесту, ковыляя вокруг принцессы и противным голосом передразнивая великих.

Крабс потихоньку стащил коралловые серьги старшей сестры Русалочки, на которые Майя как-то кинула хищный взгляд. Он отыскал принцессу в самом глубоком омуте, куда Русалочка иногда забивалась на целый час. Выхода не было: краб решился поведать Майе об Алом гроте, сладком кошмаре подводного царства.

Любое государство, если, конечно, это настоящее государство, гордится своим войском, своим правителем и свято оберегает свою государственную тайну. Тайна Алого грота в царстве Нептуна была тем секретом, о котором не принято говорить вслух, пожалуй, лишь самый глупый малек, только-только вылупившийся из икринки, не знал о ней.

В Алом коралловом гроте жила испокон веков раковина, которая всегда и всем говорила правду в глаза. Грот день и ночь охраняла стража Нептуна. Но не столько воинов опасался морской народец, он боялся услышать о себе эту самую правду.

Слухи об Алом гроте, конечно, не могли не дойти до принцессы. Любопытство заставляло Русалочку в поисках грота неделями обшаривать, дальние пещеры и нырять в самые глубокие морские ущелья.

Крабс, пытаясь вернуть дружбу принцессы, рискнул рассказать, что вход в Алый грот скрывает пестрая цветочная клумба.

Нептун был тысячу раз прав, упрятав грот за аляповатой мозаикой цветов. Для этого он из-за тридевяти морей пригласил иностранного садовника и ухлопал уйму жемчугов и рубинов, пока маэстро хлопотал над обустройством оранжерей. Лишь купец да трактирщик могли бы прельститься смесью уродливо ярких красок и сочетаний, которых никогда не касалась фея Гармония.

В любом царстве найдется любопытный, которому невтерпеж. Не один, и не двое искали Алый грот, но Нептуну удалась его хитрость. Грот никто не сумел найти.

Крабс наткнулся на Алый грот случайно и решил придержать тайну для себя одного. Советы розовой жемчужницы порой кололи глаза, но Крабс отличался бесстыдством. Правду о себе – отбрасывал, правдой о других ловко пользовался. Правда не была однобокой и, если правильно извернуться, отлично служила прикрытием лжи и мелкому подхалимству.

Майя все чаще старалась отделаться от своего маленького приятеля. Пришло время для новой приманки.

– Раз надоели салки, может, сыграем в Шахматы?

– Отвяжись, ты шельмуешь!

– А может, навестим крестных в Голубом замке?

Русалочка встрепенулась. Но и общество фей ей показалось скучным. Она вяло шевельнула хвостом.

– Ну, тогда поплыли к Алому гроту!

Майя разом ожила.

– Алому гроту? Тому самому, о котором никто не знает?

Крабс презрительно выпятил брюшко.

– Кто-то, может, и не знает, а я говорю: поплыли!

И свистнул морскому коньку:

– Приятель, есть дело!

Пошептались. Майя искоса поглядывала на заговорщиков. Не очень-то верилось, что Крабс знал тайну и до сих пор не проболтался.

Майя плыла рядом с наездником Крабсом, время от времени заплывая вперед и раздвигая водоросли. Хотелось первой увидеть Алый коралловый грот. Показался дворец принцессы.

– Обманщик! – вскинулась Русалочка. – Так и знала, опять подвох!

Крабс, кряхтя, сполз с седла.

– Раз мне не доверяешь, ищи грот сама. Но, боюсь, так и состаришься, не узнав все о себе!

Майя могла закусить удила, но краб знал, любопытство сильнее. И в самом деле, Майя спокойно кивнула:

– Ну, ладно, поверю в последний раз!

В саду перед клумбой Русалочка все еще колебалась, верить ли обманщику в панцире. Но Крабс деловито выдергивал с корнями цветы. И Майя принялась помогать. Вскоре оранжерея напоминала поле битвы. Обнажился дерн. Теперь Русалочкой овладел азарт. Не хуже краба она зарывалась в чернозем, перемазавшись по уши в земле.

– Ну, а дальше что? – Майя оглядывала разгромленную оранжерею, представляя, что скажет Нептун.

Отец терпеть не мог растений, но дрожал над самым чахлым ростком из оранжереи и трясся и зверел, если кто-то приминал хоть травинку.

Крабс весь в песке и земле, ехидно перебирал клешнями. Майя кипела. Крабс понял, что терпения принцессы хватит ненадолго. Тогда, поднатужившись, он перевернул полку, на которой стояли ящики с рассадой. Полка грохнулась, открывая панель стены из темного стекла.

– Вот! – ткнул победно клешней.

Майя не видела ничего, кроме стены.

– Издеваешься? – Русалочка потихоньку подбиралась к приятелю.

– Все разжуй! – взвился краб, когда Майя сцапала его за камзол. – А что панель можно сдвинуть, глупым русалкам в голову не приходит?!

Майя притронулась к стеклу. Панель тут же дрогнула и вползла в неприметную щель в настиле.

В глаза брызнул ярко-розовый свет.

– Алый грот, – прошептала Русалочка, от удивления приоткрыв рот.

Грот светился, переливаясь всеми оттенками красного: от бледно-розового, до пунцового. Но ярче всего сияла раковина в центре пещерки.

– Спасибо! – Майя вспомнила о приятеле.

– Да чего уж там, – смутился Крабс, торжествуя: давно он не видел Майю такой счастливой.

Окружающие дивились: Майю как подменили. Прекратились безумства. Русалочка, притихшая, умиротворенная, казалось, все время прислушивается к чему-то. Часто улыбалась без повода. Ласкалась к отцу. Раздарила украшения сестрам. Но всякий день на несколько часов пропадала.

Никто не знал, что Майя готова неделями сидеть в Алом гроте, слушая розовую раковину. Раковина знала все, о чем ни спроси. Но чаще всего она рассказывала Русалочке о верхнем мире. И это было самым чудесным, что слышала Русалочка за всю жизнь. Как хорошо было, закрыв глаза, видеть снежную зиму, слушать, как звенят бубенцы санной тройки. Хотелось самой надкусить тронутое ноябрьскими заморозками упавшее яблоко. Ждать, когда весной зацветет подснежник. Каждый день навещать проталину в лесу и смотреть, как сходит снег. Майя могла приказать, и весь океан усыпали бы яблоки и цветы. Но волшебство прискучило. Всемогущество надоело. Русалочке хотелось стать земной девушкой, не умеющей творить чудеса. В верхнем мире, казалось Майе, чудеса ни к чему. Земля сама была чудом.

Все дольше и дольше оставалась Русалочка в Алом гроте, слушая рассказы раковины, пока как- то, забывшись совсем, перепутала день с ночью.

Во дворце всполошились. Бросились искать. Крабс дипломатично прятался по углам, вздрагивая всякий раз, когда слышал голос Нептуна:

– Майя! Русалочка!

В окрестностях Атлантики бродили разбойники-акулийцы. Русалочка могла застрять в расщелине и звать на помощь. Ужасы рисовались Нептуну. Поиски принцессы затягивались. Нептун бесновался, сжимая трезубец. Один за другим возвращались гонцы, докладывая:

– Ее нигде нет!

Когда прискакал самый поздний, посланный к самой границе царства Нептуна, сердце морского владыки подсказало: Алый грот! Это было единственное место, которое не обыскали.

Нептун сам приплыл в оранжерею, которую не посещал несколько лет. Дочь неотрывно смотрела на раковину. Губы неслышно шептали.

– Майя! – грохнул Нептун.

Русалочка отрешенно улыбнулась отцу.

– А ты знаешь, что принц Ариэль родился в один день со мной?

– Ошалела? – попятился царь, но почувствовал, что история повторится.

Когда-то, когда Нептун был лишь принцем, Алый грот тоже был его излюбленным местом. А рассказы розовой раковины он принимал с трепетной верой, каждое слово считая правдой. Раковина рассказала морскому принцу о рыбачке, живущей на берегу: как девушка выходит с рассветом в море, потом чистит на песке рыбу, ужинает в одиночестве. И принцу хотелось помочь ей тащить сети, от которых у девушки вспухли на ладонях белые волдыри, а потом обжигаясь, черпать из котелка уху.

Отец Нептуна перехватил принца на самой границе воздуха и воды. Тут же женил. Невеста была из знатнейшего морского рода. Историю с трудом, но замяли. Но временами Нептун тосковал о девушке-рыбачке, которую никогда не видел. Тогда-то он и решил спрятать Алый грот от всех. Теперь Майя его разыскала.

– Ты знаешь, Ариэль боится медуз! – доверительно продолжала Майя. – Он считает их омерзительными сгустками слизи. То-то бы разобиделась тетушка Медуза, узнай она об этом. Она так гордится своими щупальцами!

Нептун прикрыл глаза. Голова раскалывалась от боли. Раковина рассказывала правду о верхнем мире. Его дочь полюбила людей и землю. Нептун ударил в настил оранжереи трезубцем:

– Майя, выйди к отцу!

Русалочка безмятежно подплыла и встала напротив Нептуна. Мысли ее витали далеко от дворца и подводного мира.

Слова Нептуна точно окатили ее ледяной водой:

– Русалочка, Алый грот для всех под запретом! Другому грозила бы смерть. Но ты моя дочь, и поэтому выбирай: смерть – или ты разобьешь розовую раковину своими руками!

Майя страшно побледнела.

– Но впрочем, – испугался Нептун, – можно просто спрятать розовую раковину. Я положу ее в железный ларец, закрою его и закую цепями. И тогда больше никто не услышит ее болтовни.

– Соглашайся! – толкнул Крабс Майю.

Он подозревал, что поскольку уж он-то точно не царская дочка, ему так легко не отделаться, если Нептун узнает, кто открыл Русалочке тайну.

Секлеста накинула на плечи Русалочке шаль, обняла девушку. Нептун кусал губы. Нянька гладила волосы Майи, приговаривала:

– Да ну его совсем, этот грот. Забыть – и все дела. А то сколько беспокойства ребенку. Дай слово отцу, что ты, как и прочий морской народец, будешь обходить Алый грот стороной, да пойдем пить чай. Я и плюшек напекла с маком, как ты любишь.

Майя высвободилась из объятий старухи. Взяла розовую раковину. Прищурилась. Кивнула Нептуну.

– Хорошо, я согласна!

Отец и дочь стояли напротив друг друга, поразительно похожие: одинаково разгневанные, одинаково гордо вскинувшие брови.

– С чем согласна? – пробормотал Крабс, отползая. – «Уж не умирать ли собралась Русалочка? Или она согласна чайку попить?»

Крабс заполз под край перевернутой раковины и зыркал на троицу.

Русалочка подняла раковину на высоко поднятых руках и с размаху грохнула о каменистое дно. Брызнули перламутровые осколки. Крабс измельчал осколки в мел, пока раковина не превратилась в труху и не смешалась с морским илом. Тотчас океан почернел.

– Морская ведьма? – поднял трезубец Нептун.

Но чернильное пятно зловеще надвигалось с другой стороны, оттуда, где царство Нептуна граничило с империей акулийцев.

Призрак войны несся на царство Нептуна, черной каймой окружая границы. Акулийцы много лет выжидали. Они не боялись никого в океане, кроме розовой жемчужницы. Силой акулийцев была их лживость и хитрость, и они пуще огня боялись правды. Они много лет строили планы, как бы захватить все подводные миры.

День и ночь ворожеи стояли над волшебным чаном, в котором отражалось и прошлое, и настоящее. И вот час пробил: Майя разбила раковину правды, и у акулийцев были развязаны руки.

– Нет, это не ведьма! – прислушался Нептун к идущему с севера гулу. – Это вестники войны! Майя, – попросил повелитель дочь, – иди и предупреди сестер. Сейчас мне будет не до тебя. Соберите, что нужно, и отправляйтесь в Голубой замок к крестным.

Нептун торопился в янтарный дворец. Тотчас по всему царству объявили военную повинность. Ко двору Нептуна потянулись дружины. Спешно распечатывались подвалы и доставлялись сабли, мечи и копья. Сотни отборных лучников сторожили бойницы на крепостной стене, отделявшей царство Нептуна от империи акулийцев.

Майя оплыла замки сестер. Выправила со двора Секлесту. А сама, как ни упиралась нянька, объявила:

– Я нужней буду тут!

– А если акулийцы одержат верх? – спросила Секлеста.

– Тем более, – Русалочка закрыла дверцу экипажа и махнула вознице, – трогай!

– Давай, давай! – пискнул Крабс.

– А ты что тут делаешь? – Русалочка помнила, что в один из узелков она затолкала своего наставника и положила на самое дно сундука Секлесты.

– Живу я тут, – буркнул краб, с независимым видом изучая облака и внезапно взъелся, – думаешь, ты одна такая патриотка? А если я краб, то уже ни на какие гражданские чувства не способен?

Русалочка, хоть и тревожилась, улыбнулась: уж больно потешный был у новоявленного патриота Океании вид. Видимо, впопыхах Майя засунула наставника в один узелок с бисквитом, и теперь весь панцирь Крабса был покрыт сладкими крошками, а усы побелели от сахарной пудры.

– Ну что с тобой поделаешь? – Русалочка подхватила Крабса, чтобы не тратить времени, пока он доковыляет, и тихонько подплыла к окну янтарного дворца.

Военный совет был в самом разгаре. В центре зала на возвышении, так, что борода стелилась по ступеням, ведущим к трону, восседал Нептун. От трона тянулась красная вытертая бархатная дорожка, вдоль которой выстроились шеренги военачальников. Ближе всего к трону, по старшинству, оскалили зубы киты-генералы. Следом пристроились седоусые моржи-советники. Ближе к двери толпились те, кому военные чины достались за заслуги, да рыбешка помельче: караси-гвардейцы и безусые сомы-лейтенанты.

Тритон-глашатай пытался расправить скрученный в свиток пергамент. Наконец, отчаялся и по обыкновению провозгласил:

– Первый пункт повестки царского дня: чистка короны!

Нептун привстал на троне. Тритон ужался и выпалил:

– Пункт второй: полировка трезубца!

– Вот балбес-то! – Крабс, чтобы получше слышать, перебрался на самый край подоконника и, не удержавшись, свалился прямо на лысину кита- генерала. Ряды воинов зашевелились, но привычка к дисциплине у генерала оказалась отменной. Он даже не дрогнул, пока сконфуженный Крабс елозил по лысине.

– Ты хочешь что-то сказать? – Нептун снял краба с головы несчастного генерала.

– Да, конечно! – заюлил краб. – Иначе зачем бы я стал мешать высокому собранию!

Тритону бы молчать, но сработал инстинкт: вот уже десять лет он ежедневно докладывал, что полагается делать Нептуну. Вот и теперь, точно взбесившись, он продолжал:

– А третий пункт распорядка дня – война с акулийцами! – и тут же испугано прикрыл рот лапкой.

Изо дня в день тритон объявлял акулийцам войну, но дело всегда этим и кончалось. Тритон вслух от имени Нептуна бросал Акулии вызов, но никто всерьез не верил, что акулийцы и в самом деле вызов примут.

И тут же из ряда иностранных соглядатаев выступил посол Акулии. Народ Нептуна чтил дипломатическую неприкосновенность, и никто не рискнул выставить противника даже в момент, когда обсуждалось начало войны.

Акулиец презрительно поклонился Нептуну.

– Акулия принимает вызов Атлантики! – и, не оглядываясь, выплыл из зала собраний.

Тритон из фиолетового превратился в нежно-изумрудного от страха. Но Нептун о нем и не вспомнил. Атлантика была не готова к войне. Войска были расслаблены довольством и постоянным миром. Акулийцы же ни на день не прекращали военных учений.

Рассчитывать на соседей не приходилось. Воспользовавшись оплошностью тритона, акулийцы почти заранее выиграли войну. Официально выходило, что Атлантика первой развязала ее – соседние моря не станут поддерживать зачинщика. Это-то Нептун понимал. На это же рассчитывали и акулийцы.

– Короче, любой ценой добиться мира! – заявил Нептун.

– О, как вы мудры, ваше величество! –раздался нестройный почтительный хор голосов.

Нептун, расчувствовавшись, выудил огромный носовой платок в крупную ярко-желтую клетку с царским вензелем. Промокнул глаза:

– Спасибо! – Нептун выплыл с трона и пожимал протянутые лапы, ласты и клешни военачальников. – Спасибо, что вы все согласны со мной.

Крабс вцепился в мантию Нептуна и ехал с комфортом по ковровой дорожке. Майя из-под купола зала дивилась крабьему нахальству и терялась в догадках, чему так обрадовался отец.

Нептун по кругу обошел зал и вернулся к подножию трона. Поднял трезубец, но военачальники и так помалкивали. Дежурный тритон решил, что мир ли, война ли, а порядок превыше всего, и заорал во всю глотку:

– Пункт четвертый распорядка царского дня: завтрак!

– Молчи, негодяй! – миролюбиво кольнул Нептун тритона трезубцем.

Собравшиеся вытянулись по стойке смирно. Нептун, очевидно, выжидал.

– Итак, раз мы все решили, – Нептун решил чуть ускорить события, – что нам нужен мир с акулийцами, то я хочу знать, кто будет моим советником.

Крабс навострил ушки, жалея, что в свое время родители не отдали его в академию лейтенантов.

– Подумать только, – шипел Крабс, разглядывая воинов, – советник Нептуна! А тут как и уйдешь на пенсию просто маленьким крабом! – и на всякий случай заполз за трон. – Сейчас к Нептуну ринутся желающие и как пить дать отдавят клешни.

Но песочные часы отсыпали минуту за минутой, а военачальники словно окаменели. Никогда Нептун не видел такой выправки и стати. Тишину нарушал лишь негромкий стук, словно серебряной ложкой помешивали в фарфоровой чашке. Добровольцы не объявлялись.

Нептун рухнул на трон – его военачальники стучали зубами.

Друзья познаются в беде? Но у Нептуна не было друзей, были прихлебатели и подхалимы. Одни окружали царя в надежде на почести. Другие гордились сановитостью и положением при дворе. И теперь он остался один. Одно дело расточать похвалы морскому владыке, а другое – спасать собственную шкуру и плавники.

Крабс в политике мало что понимал. Но полюбовавшись на кислые рожи собравшихся, подполз к Нептуну и куснул.

– Что, старый, приуныл?

– А, Крабс! – рассеянно подцепил Нептун краба за камзол.

– Не Крабс, а советник его величества Нептуна блистательный Крабс!

Нептун горько покривился:

– Ну что ж, я, наверное, это заслужил: краб – посланец Нептуна!

Иронии краб не замечал, главное – царь согласен! И тут же вцепился в успех всеми лапками:

– О, теперь ваше величество может спать спокойно: я знаю об акулийцах больше, чем вы о своей бабушке! Я вижу насквозь эти наглые создания. И еще – я самый хитрый краб в океане!

– Ну что ж, – сказал Нептун. – Ты и будешь посланником мира в Акулию, – и подал знак, – готовьтесь к войне!

Крабса нарядили в черную мантию с белым отложным воротником. Вооружили пергаментом с царской печатью – Крабс объявлялся советником Нептуна. Морские коньки мигом домчали советника Крабса к границам Атлантики и, высадив его, тут же умчались.

Крабс опомнился у самых крепостных стен, охранявших империю акулийцев. Охранная грамота Крабса мало утешала.

– И что на меня нашло? И надо же было мне стать советником! – ворчал Крабс, размышляя, не отсидеться ли в иле, прежде чем вернуться к Нептуну.

А прямо перед маленьким крабом, ощетинившись колючей проволокой и глядя черными провалами бойниц, нависала первая стена боевых укреплений акулийцев.

Империя акулийцев, расползшаяся по всему Северному океану, острым клином врезалась в Атлантику.

Правил державой герцог Акулий Двенадцатый, о котором говорили, что он родился с двумя рядами клыков, всегда готовых для дела. Поговаривали еще, что как только акуленыш научился приказывать, он упрятал родителей в Дом скорби и единолично утвердился на троне. А феи Голубого замка, которые с присущей волшебницам беспечностью летали, где вздумается, с негодованием утверждали, что Акулий Двенадцатый держит в спальне клетку с живыми попугайчиками и ночью, если проголодается, глотает их вместе с перьями, клювом и коготками.

– И к этакому господину я должен отправиться с предложением мира? – Крабс примеривался к глухой отвесной стене.

По краю на островерхих зубцах щерились черепа неведомых чудищ, пустыми глазницами следящие за перемещениями храброго Крабса.

Краб развернул охранную грамоту, со вздохом шепнув:

– Боюсь, тут любят и грамоты, и крабов живьем!

Печати Нептуна, царская роспись и тонко выделанная телячья кожа казались защитой лишь во владениях морского царя.

Крабс напыжился, стараясь разозлиться на весь белый свет. По слухам, ярость застилает глаза – а Крабс отчаянно боялся. Но разъяриться не удавалось. Тогда краб просто зажмурился, царапнул клешней каменные ворота и тут же отскочил. Акулийцы, если и слышали, не отозвались.

Тогда Крабс царапнул решительнее и продекламировал шепотом:

– Эй, акулийцы, к вам явился советник Нептуна!

И присел, озираясь. Где-то вверху заухал колокол.

– Русалочка? – ахнул краб.

– Да, – рядом с Крабсом на песок опустилась фея Айя. – Мы решили тебя сопровождать. Какой же ты советник царя без экскорта?

Русалочка раскачивала язык колокола. По Акулин прошел протяжный звон. Стена рядом с воротами заскрежетала и разошлась. В проем высунулась тупорылая морда акулы.

Русалочка попыталась нырнуть в проем. Стражник извернулся и прижал принцессу жестким боком.

– Кто такие? – утробно рыкнула акула, ее пристальный взгляд показался Крабсу чересчур заинтересованным.

Крабс залепетал:

– Да это мы тут случайно проходили мимо... Но мы уже уходим!

Акула сдвинулась, высвободив русалку. В волосах девушки сиял пурпурный венец принцессы.

– Идем, идем! – краб тянул Майю, но Русалочка высвободила руку.

– Господин советник, тебе не стыдно?

– Стыд не дым, глаза не выест, – буркнул краб. – А видишь, какие у него зубы?

Страж расплылся в ухмылке, глядя куда-то в сторону. Сверху внезапно упала металлическая сеть и накрыла Русалочку и краба. Русалочка рванула ячейки сети, но та, как живая, сжалась и опутала принцессу. Крабс вжал голову в плечи ткнул грамотой прямо в подплывшую к ловушке морду акулы:

– Грамота! Охранная грамота!

Акула, точно авоську, встряхнула сеть. Русалочка и краб упали на дно. Страж закинул добычу за плечо.

– Это хорошо, что у тебя грамота! Как раз сохранишься свежим до завтрака!

– Что он имеет в виду? – намек на завтрак советнику не понравился.

Русалочка не отвечала. Оставалась надежда: раз фея уцелела, то помощь может еще поспеть.

Меж тем акула вплыла в темный тоннель, и пленники оказались в кромешной тьме. Время от времени сеть задевала узкие стены, и тело Русалочки саднило от ушибов. Крабс заунывно икал от страха.

По-прежнему было темно, но в черноту точно капнули молока. Теперь можно было различить очертания каких-то серых кубов, выстроенных в беспорядке. От блестящего настила тянуло холодом Крабс уже опасался, что обморозит клешни. Русалочка тоже стучала зубами от холода. У одного из кубов акула остановилась.

– Кто идет? – отозвалась стена.

– Завтрак его светлости Акулия Двенадцатого!

Стена опрокинулась, и Русалочка зажмурилась от внезапного света. Сеть развязали и вытряхнули принцессу. Следом, кувыркаясь, шлепнулся краб.

– Хорошо, – рявкнул знакомый голос, – никогда не пробовал свеженьких принцесс!

И пленники увидели наконец-то властелина Акулин. В огромном бассейне, от поверхности которого поднимался зловонный пар, восседала расплывшаяся туша. Герцог Акулий был так жирен, что складки сала наплывали одна на другую, а плавников и вовсе не было видно.

Русалочка брезгливо отвернулась. Крабс решил, что есть его будут прямо сейчас. Краб и сам время от времени глотал мальков – он вовсе не был вегетарианцем. Если бы герцог был не такой противный на вид, краб, пожалуй, признал бы полное право перехитрившего слопать глупого краба и увязавшуюся за ним русалку. Но Акулий зевнул, обнажив стершиеся зубы, и Крабсу стало обидно, что он достанется такой образине.

Крабс, наконец-то узнал, как ярость застилает глаза.

– Слушай меня, акула! – краб подобрался к самому краю бассейна. – Ты – всего лишь жирная жаба, а империя акулийцев – мутная соленая лужа, кишащая головастиками! И я тебе советую сидеть в своей луже и парить бока, пока я не отхватил кусок твоих жирных ребер! – и краб изо всех сил впился в герцога.

Акулий взвыл и выпрыгнул из воды, расплескав половину бассейна.

Краб держался, как бультерьер, шипя сквозь сжатые челюсти:

– И надолго забудь о принцессе на завтрак!

– Я на диете! – заорал герцог.

Стража Акулия в страхе разбежалась, зыркая из-за углов. Акулий метался, стараясь стряхнуть цепкое чудище.

Русалочка опомнилась. Выхватила у оторопевшего банщика таз с кипятком и окатила Акулия. У герцога перехватило дыхание. С минуту он висел неподвижно, а потом шлепнулся точнехонько в бассейн. Да там и замер, тяжко отдуваясь.

– То-то же, – проворчал Крабс, перебираясь с высочайшего бока на кафельное покрытие пола.

Акулий приоткрыл глаза.

– Ну, ты! – краб замахнулся клешней.

Акулий тут же присмирел и замер, выпятив брюхо.

Крабс отряхнул лапки.

– Значит, так, жаба!

Акулий с готовностью высунул морду.

– Я от имени Нептуна предлагаю тебе мир!

– Да-да, конечно! – Акулий благодарил судьбу, что так легко отвязался, а вдруг в царстве Нептуна все крабы бешеные?

Сила империи держалась на страхе. Акулий лишь разевал пасть – и прямо на язык послушно шли обреченные. Первый же завтрак, который не пожелал быть съеденным, оказался Акулию не по зубам.

– Значит, мир? – высокомерно вскинула брови Русалочка.

– Мир! Мир! – заскулил герцог.

– Временно, – плотоядно облизнулся краб, глядя на герцогский ошпаренный бок.

У добрых вестей скорые ноги. Майю и Крабса в царстве Нептуна встретили с восторгом.

Тени войны злобно зашипели и уползли обратно в Акулию. Крабс неделю ходил героем. А Нептун недоумевал:

– Как мог Крабс так запугать империю акулийцев, если я и сам их боюсь?

Но поющая раковина Алого грота была разбита – и Нептун так никогда и не узнал правды. Советник помалкивал, а мысли Русалочки были заняты совсем иным: пропала Айя – Фея Голубого замка.

Майя сдержала слово. В первые дни она еще не плавала возле черной каменной башни, в которую заключил поющую раковину Нептун. Но Крабс каждый день придумывал новую забаву. Нептун подарил Русалочке Южное море, самое теплое и светлое в его владениях. И постепенно Майя забывала и Алый грот, и рассказы розовой раковины.

В Южном море, поближе к поверхности, Майя как-то встретила семью дельфинов: отца-дельфина, его рассудительную супругу и дельфиненка Китти. Дельфины учили Русалочку плавать. А Китти серьезно объяснял, как нужно держать себя под водой. Он родился совсем недавно. Отличался небесно-голубой шкуркой и, сияя, выкладывал Русалочке все, чему научился за неделю жизни.

–    Ты, когда выныриваешь, побольше воздуха глотай! – дельфиненок раскрывал пасть. – Ам! Вот так, как я!

И Майя, искренне потешаясь, надувала щеки.

– А теперь ныряем! – звал Китти, уходя на глубину.

Он сидел под водой, сколько мог вытерпеть, и вылетал, отфыркиваясь, на поверхность. Следом, спустя несколько минут, появлялась Майя. Китти, округляя и без того круглые глаза, недоумевал:

– И как это ты всегда выныриваешь позже меня? Ведь щеки у тебя меньше, значит, и воздуха в тебе меньше!

– Ну, видишь ли, я долго училась! – подтрунивала Майя над дельфиненком.

Китти, проиграв, всегда разыскивал мать и устраивал допросы с пристрастием.

Но сегодня дельфинов не было видно. Пришлось играть с Крабсом. Русалочка осалила зазевавшегося приятеля.

Краб огляделся: ни единого морского конька поблизости. Пришлось пуститься на хитрость.

– Русалочка! Русалочка! – заканючил краб как мог жалобнее, и пополз, приволакивая клешню.

Майя попалась, бросившись на помощь.

Крабс тут же выздоровел, но не рассчитал и промазал, так и не коснувшись принцессы.

– Мошенник! – Майя вильнула хвостом, устремляясь к поверхности.

Крабс изловчился и вцепился в гребень морского петушка. Перепуганные клуши с квохтаньем разлетелись. А сановитый отец семейства, испуганно заорал:

– Средь бела дня! Разбойники! Грабят!

Пришлось щипнуть.

Петух тут же поумнел.

– Так бы и сказал сразу!

Наездник и морской петушок запрыгали вслед Русалочке.

Майя, осалив Крабса, пробкой вынырнула на поверхность, хотя законы не позволяли русалкам появляться в верхнем мире до совершеннолетия.

Крабс объяснил Майе:

– Законы пишутся для того, чтобы их нарушать. А то какой бы от них был толк?

Майя давно облюбовала испытанный прием: стоит вынырнуть, и приятелю, который с трудом удерживался без опоры для лап, приходилось признаваться:

– Чур, сдаюсь! Я проиграл!

Майя, запрокинув руки, покачивалась на спине. Оранжево-красное небо тонуло в серой полосе океана на горизонте. Внезапно Майя села и прислушалась. Откуда-то донесся глухой и протяжный вой.

– Ага, поймал! – Крабс вцепился Майе в волосы, плывущие по воде, пнул в бок морского петушка. – Кыш!

– Погоди! – Майя подняла вверх палец.

Вой повторился.

– Киты-убийцы! – Крабс чуть не свалился с Майиных волос.

Надменные киты-убийцы мало общались с морским народцем Нептуна. Они жили стаями, повинуясь только течениям и своей прихоти. Русалочка и Крабс, заметив огромные тени, даже не сразу поверили, что обитатели океана могут быть такими громадными.

Русалочка коснулась венца на волосах, и этот признак принадлежности к царскому роду придал ей храбрости.

– Мне кажется, – сказал Крабс, – киты чем-то страшно напуганы!

Майя теперь и сама в их грозном вое различала страх и боль.

– Вот они! – краб перебрался на плечо к Русалочке.

Следом за стаей шло китобойное судно. Майя могла рассмотреть людей на палубе и гарпунщиков у самого борта, грозные стражи океана позорно бежали.

Русалочка нырнула, уходя в глубину.

– Скажи, – потребовала она у Крабса, – почему киты боятся людей? Ведь они в десятки, в сотни раз сильнее человека?

– Но у обитателей моря нет людской хитрости. Нет металлических крючьев, которые вспарывают кожу и раздирают внутренности.

– Люди едят их?

– Нет, хотя они и неразборчивы в еде. Ловля китов и акулья охота – для людей просто забава.

Русалочка рванула к себе стебель водяной лилии, машинально измочалив его, и решила, что никогда не будет иметь дело с жителями верхнего надводного мира. Люди оказались страшнее и бессовестнее акулийцев. Акулийцы – те хоть понятно, зачем воюют. Многие поколения акулийцев объявляли войну то одному, то другому государству. И всегда с позором убирались в собственное море.

Люди же убивали ради забавы. Русалочка не могла понять, как могли появиться на свет такие злобные создания.

– Кто-то плачет? – Майе показалось, что звук шел из трещины в скале.

Крабс замельтешил следом:

– Майя, не смей!

Но Русалочка уже заглядывала в пещеру. Крабс принюхивался.

– Теперь плач прекратился!

Крабс отвел глаза в сторону. Пахло китом.

– Ну, – заюлил хитрец, – может, это был просто звук. Так бывает: тебе кажется, кто-то есть, на самом деле у тебя слуховая гал-лю-ци-нация, – запнулся на малознакомом слове Крабс.

– Нет, – Русалочка обшаривала пещеру, переворачивая камни и пытаясь заглянуть в трещины в стенах, – я же слышала, кто-то звал на помощь!

– А может, – ехидно хмыкнул Крабс, – он звал свой обед?

Но Майя не стала его слушать.

– Я посмотрю за тем рифом, а ты поищи здесь.

Майя завернула за гребень скалы, похожей на пористую пемзу. Крабс принюхивался все с большей опаской: утешало то, что кит-убийца вряд ли тут поместился бы.

– Подумаешь, кит. И вовсе я не боюсь, – храбрился Крабс, притаившись у самого входа в пещеру.

Печальный вой накрыл Крабса с головой, и он тут же зарылся в песок. Крабс работал лапками изо всех сил, когда рука Майи подхватила его за край камзола.

– Что это значит? – и тут же выпустила – на них из бокового тоннеля смотрел глаз.

Глаз был огромный, лиловый и испуганно моргал.

– Ай, – пискнула Майя, подхватывая краба и повернувшись, чтобы удрать.

Китенок обиженно хрюкнул и забился в тоннель.

Майя опустила Крабса, как он ни цеплялся за нее. Подплыла ко входу, поманила китенка:

– Иди сюда! Ну, иди же! Все в порядке, малыш!

– Малыш? – ахнул Крабс. – Да из него можно наделать три тысячи отборных крабов, и еще останется на одну глупую девчонку!

Морда китенка высунулась на полметра и тут же спряталась.

Майя попыталась втиснуться между китенком и сводом тоннеля, чтобы толкнуть детеныша. Но китенок сидел прочно, как пробка в бутылке.

Майя махнула крабу.

– Уйди отсюда! Не видишь, он тебя испугался?

Если бы Крабсу сказали, что у него панцирь зацвел незабудками, он поразился бы меньше.

– Эта зверюшка – боится? – краб сложил клешни на груди, всем своим видом показывая: будь, что будет, а я умываю лапы!

Но Майя в его сторону не смотрела, и Крабс придвинулся поближе. Китенок тут же заерзал, еще прочнее застревая в проеме.

– Брось его, и поплыли! – посоветовал Крабс.

Китенок дрожал.

Майя досадливо отмахнулась:

– Какой же ты бессовестный, Крабс! – и нежно сюсюкала что-то, прижавшись к самой морде кита.

Крабс засопел, прислушиваясь. Его-то, небось, Майя никогда не называла бедным маленьким и одиноким ребенком.

– Никто его не любит! Родители сбежали! Бродит один-одинешенек! – напевала-приговаривала Майя, и китенок потихоньку, сантиметр за сантиметром, выбирался из тоннеля.

Майя старалась говорить шепотом, подманивая найденыша. Она твердо решила взять малыша с собой и окликнула краба:

– У китенка должна быть семья. Он будет моим китом!

У Крабса щелкнули челюсти: в жизни он не слышал подобной чепухи.

– А твой папочка обрадуется такому сыночку? – хихикнул Крабс, представив, как Нептун пытается оплыть этакую махину, чтобы поцеловать сынка перед сном.

– Значит, мы никому о нем не скажем! – не унывала Майя и погладила китенка по морде.

Детеныш, и точно перепуганный до смерти, прижался к Русалочке.

– Вот видишь! – победно глянула на краба Майя. – Он меня признал.

– Майя, – Крабс попытался в последний раз, – как ты себе это представляешь? В царском дворце бродит кит-убийца и убивает всех подряд?

Русалочка блаженно поглаживала детеныша.

– О, – легкомысленно отмахнулась она от Крабса, – он будет таким, каким мы его воспитаем.

– Мы? – краб потряс головой. – Ты говоришь «мы» так, как будто я нанимался его воспитывать?! Да я лучше поселюсь с морским змеем!

Майе удалось-таки выманить китенка. Но при первом же вскрике Крабса кит нырнул в безопасную норку.

– Ну, вот что, дружок, – пригрозила Русалочка. – Тебе, может, и впрямь доведется просить уголок в жилище морского змея, потому что в моем дворце злобным интриганам – не место!

Краб тут же пошел на попятную.

– Ладно-ладно, должен же уважающий себя краб все взвесить в такой ситуации и решить.

– Ты решил? – спросила Русалочка.

Китенок довольно хихикнул. Но Крабс и так уже объявил безоговорочную капитуляцию.

– Идем, – позвала китенка Майя. – Идем же, любовь творит чудеса. Идем же, Пятнышко!

Китенок неуклюже выплывал из пещеры следом за Майей. Крабс трепыхался поодаль, ворча про себя:

– Вот подарочек, так подарочек! И с чего это Майе нужно кого-то любить, если под боком такой одинокий краб?

Но Русалочка услышала:

– Не ворчи! Лучше проследи, чтобы нас никто не увидел.

Фея Лона привстала с чашечки цветка, где по обыкновению мечтала.

«Интересно, – фея проводила троицу взглядом, – что же такое никто не должен видеть?» – и вылетела следом, полыхая любопытством.

У зеркального карпа фея замешкалась – ведь нужно было на себя полюбоваться. Зеркальные карпы, обитавшие в озерах, на морской глубине были редкостью, и Лона не могла не воспользоваться такой удачей. Она вертелась и прихорашивалась, восхищаясь тем, какие у нее прелестные рюшечки на платье и как удачно сочетаются цвета зонтика и сумочки. Но больше всего Лоне понравилась она сама.

– Как жаль, что нет никого поблизости. То-то бы он обрадовался, увидев такую прекрасную фею! – Лона привстала на цыпочки, стараясь целиком поместиться в отражении.

Но карпу наконец наскучило висеть на одном месте, и он уплыл, быстро работая плавниками. Только тут фея вспомнила, что хотела разнюхать, о чем так таинственно шептались Крабс и ее крестница.

Впереди показалась царская стража. Нептун повелел, чтобы отряд воинов время от времени обозревал окрестности. Лона присела в реверансе:

– Не видели ли храбрые воины Майю с китом?

Старший стражник расхохотался, перевешиваясь с седла, чтобы получше рассмотреть шутницу.

– Да-да, конечно! Их еще сопровождал экскорт из акул! – подхватил он шутку.

К феям в царстве Нептуна относились снисходительно, уж больно маленькими и бесполезными выглядели эти создания. Стражнику даже захотелось дотронуться до Лоны, чтобы проверить, настоящая ли она, но он вовремя отдернул плавник.

– Так что, если поторопитесь, в самый раз арьергард акул и нагоните!

Лона прикусила мизинец. Акул вроде она не видела, но приписала это собственной рассеянности. Главное, она знает, где Майя.

Майя и ее приятели удачно минули стражников: китенок притворился скалой, а Русалочка и Крабс за скалой и спрятались. Всадники подивились, что вчера скала на этом месте казалась поменьше и была другого оттенка. Но военачальник прекратил разговоры.

– Значит, выросла! После доложим!

День-деньской проводила Русалочка с сестрами. То затевала игру в догонялки, то устраивала скачки на стульях по паркетным залам. И весь день, точно колокольчик, звенел смех Русалочки под высокими стенами дворца.

И самая юная из сестер верховодила, потому что была неистощима в выдумках и забавах.

Иногда навестить крестницу приезжали феи Голубого замка. Русалочка бурно радовалась гостьям. Целовала за подарки, угощала морскими водорослями, сваренными в сахарном сиропе. Рецепт этого угощения передавался в царской семье от поколения к поколению, и еще никому из соседей не удалось выведать тайну.

У каждой принцессы в саду была своя грядка. Нептун считал, что дочери не должны стыдиться черной работы, и выделил каждой из дочек по целому гектару земли. Конечно, вскапывали и удобряли грядки садовники и огородники. Но принцессы сами сажали ростки и сыпали семена в заранее приготовленные для них лунки.

Лишь Русалочка никого и близко не подпускала к своему огороду. Впрочем, и огородом это было трудно назвать. На грядках Майи в полном беспорядке росли мышиный горошек и незабудки. Вьюнок цеплялся за стебли крапивы. Но больше всего Майя гордилась подсолнухами. Говорят, на земле этот цветок, ростом с русалочку, умеет даже в пасмурную погоду определять, в какой стороне солнце. Майя никогда не видела солнца, но ей казалось, что оно похоже на ее цветок – такое же огромное и яркое.

Майя искренне уверяла, что в ее саду живет фея подсолнуха, и говорила, что видела ее.

– Не выдумывай! – фыркали сестры, – кроме трех фей Голубого замка, в нашем царстве есть только ведьма! А никаких фей подсолнуха не бывает!

Русалочка редко бывала откровенной с сестрами. Старшие уже успели отпраздновать свое пятнадцатилетие, а Майе все еще не позволяли бывать в верхнем мире.

Но Майя и не стремилась туда. Рассказы раковины о мире людей вроде бы и забылись, но всякий раз, когда в подводном мире заходила речь о нем, Русалочка чувствовала боль в сердце. Она вставала и уплывала, чтобы повозиться на грядках. Сестры даже сердились:

– Майя! – упрекали они Русалочку. – Ведь к нам ездят знатные женихи! Что о нас подумают, увидев, что наша сестра – замарашка?

– А разве эти напыщенные индюки умеют думать? – парировала Русалочка и нарочно являлась иногда в бальный зал перемазанная землей и с закатанными рукавами.

Но и в затрапезном виде Майя была милее и краше сестер. И даже «индюки» не могли не заметить, какая нежная у Майи кожа и яркие глаза. Сестры злились: стоило Майе появиться в гостиной, как любезные кавалеры бросали разговор на полуслове, чтобы окружить Русалочку.

Секлеста стыдила:

– Майя, ведь девушкам пора замуж! А ты лишь дразнишь сестер!

И Майя больше не появлялась, если у сестер были гости. По-прежнему она охотно танцевала с гостями и пела, но всегда ждала, когда ее позовут.

Вскоре выяснилось – женихи, стоило раз и другой не появиться среди гостей Майе, во дворец к русалкам и носа не казали. Старшие сестры поняли: свет, которым сияет младшая сестра, – выгодный фон для их приемов. Кавалеры приходили полюбоваться на Майю, но она со всеми одинаково была насмешлива и холодна. И тогда, чувствуя, что их без слов оскорбили, принцы и вельможи обращали взоры на менее неприступных сестер Русалочки. И объявив об очередной помолвке с одной из дочерей Нептуна, позволяли изливать досаду:

– А младшая-то принцесса – не в себе!

О, как часто мы несправедливы к тем, кто нас лучше! Даже сестры охотно подтверждали:

– Да, Майя у нас со странностями.

Разговоры доходили до Русалочки. Тогда она плакала, прижавшись лицом к чашечке подсолнуха. Цветок наклонял головку к принцессе и ярко- оранжевыми лепестками слизывал слезы.

Тогда Майя утешалась и ни словом, ни жестом не выдавала обиды.

Однако и долготерпение Майи сестры считали признаком недалекости и простоты. Набегавшись до одури, русалочки, пока Майя с завязанными глазами водила, успевали перешептываться:

– Да она, пожалуй, из тех, о которых говорят: «Плюй в глаза – все божья роса!»

Бедная маленькая Русалочка, пожалуй, чувствовала бы себя совсем несчастной, если бы не Секлеста. Всякий раз, когда Майя собиралась взорваться и пожаловаться отцу, нянька ее убеждала:

– Лишь в терпении мужество!

– К чему мне такое мужество, когда в собственном дворце я чувствую себя приживалкой!

И тогда Секлеста рассказывала девочке сказки. Русалочка увлекалась. Старуха знала неисчислимое множество историй, и Майя порой удивлялась:

– Ты сама придумала все это? Да ты просто кудесница!

Сказки и в самом деле были чудесны. Майя узнавала, как одна из ее сверстниц стала счастливой потому, что на балу потеряла хрустальную туфельку, но до этого ей пришлось много натерпеться от злых родичей. Рассказала старуха историю и о принцессе, которая во сне сто лет ждала свое счастье.

– И не проснулась? – ахала Майя, в который раз слушая о спящей царевне. И снова цеплялась: – Откуда ты все это знаешь?

Секлеста крепилась, но однажды призналась, что все ее сказки из верхнего мира.

– Ведь люди – это не то, что мы, морской народ, – пояснила Секлеста. – Они не умеют ни колдовать, ни ворожить. Вот и выдумывают небылицы.

– Верхний мир, – Русалочка задумчиво чертила узоры на столе – лепестки, птичек, рыбку с пышным хвостом. Ее творения тут же оживали и уплывали. Майя прижала шершавую ладонь старухи к своей щеке.

– Как бы я хотела увидеть этих людей!

– Зачем? – забеспокоилась Секлеста. – У русалок своя судьба, и горе той, которая захочет жить среди людей.

– Но почему?

Существа, у которых такие чудесные сказки, казалось Майе, не могут быть плохими. Секлеста и сама толком не знала, чем опасны люди, говорила что-то невнятное. Русалочка не отставала.

– Потерпи! – сказала Секлеста. – Через год тебе позволят бывать в верхнем мире, тогда узнаешь все, что хочешь.

– А ты, – не унималась Русалочка, – хотела бы побывать в мире людей?

Но нянька явно уходила от разговора, и Русалочка огорченно отступила. До дня ее рождения было целых триста шестьдесят пять дней.

Русалочка не поленилась нарисовать календарь и всякий вечер вычеркивала из него квадратик. А если день тянулся уж чересчур долго, то вычеркивала и два.

Но так откровенно Майя разговаривала лишь с Секлестой. Все были уверены, что Майя никогда не поднимается на поверхность. Если сестры, пользуясь правом Праздника пятнадцатилетних, любили провожать пением тонущие в бурю корабли, а потом грабить затонувшее судно, то Майя никогда не брала оттуда и безделушки. На вопросы сестер отвечала с досадой:

– Ведь людей не интересует моя коллекция крабов!

Старый звездочет, кряхтя, запахнул халат, расшитый морскими звездами, и задул свечу. Пламя побагровело и превратилось в дымный завиток.

Скрипнула дверь. Дым тут же скользнул в щель.

В келью протискивался Нептун, пряча что-то, завернутое в кусок китайского шелка. Всякий год, когда одна из дочерей морского царя праздновала свое пятнадцатилетие, Нептун и звездочет уединялись в келье предсказателя. Предполагалось, что в эти часы кудесник по звездам разгадывает будущее принцессы.

Нептун вынул из шелка пузатую бутылку, звездочет нарезал тонкими пластинами семгу.

– Выпьем, старик? – Нептун распечатал бутылку и разлил по стопкам прозрачную жидкость, приговаривая: – В этот раз – чистая слеза!

Чокнувшись, царь и вещун выпили. Нептун подмигнул:

– Еще?

Кудесник, быстро опьяневший, как все старые люди, благодушно кивнул:

– Чтоб легче предсказывалось!

Русалочка, ускользнула от няньки и гостей и, обмирая, подслушивала за порогом кельи. Но кроме звяканья хрусталя, ничего не слышала. Майя в досаде потерла подбородок. Хотя всякий год кудесник предсказывал сестрам счастье, много детей и богатство в замке, Русалочка волновалась. Ей казалось, что на ее долю счастья может и не хватить. Звезды капризны – вдруг отвернутся?

Принаряженная к балу, Русалочка чуть дышала в туго зашнурованном корсаже. Хвост оттягивали жирные устрицы – последний крик моды в этом сезоне.

Майя замерла. Ей показалось, что отец застонал.

Стон повторился.

– Ох, хороша водочка! Ох и крепка! – стонал Нептун, вожделенно поглядывая на полупустую бутылку.

– Да под ры-ыбку – вторил мудрец, накалывая на вилку лоснящийся от жира ломоть семги.

Русалочка зябла на сквозняке. Вдруг из-за огромного сундука, вращаясь, выкатилась юла. Остановилась поодаль, расправляя складки деревянной юбочки. Русалочка подплыла поближе. Юла вильнула, точно подманивая, и снова остановилась.

– Никогда не видала, чтобы юла юлила сама! – Русалочка протянула руку, но юла, теперь уже просто подскакивая, свернула за угол. Русалочке всегда казалось, что за поворотом – глухая стена, однако она поплыла следом.

Юла на минуту остановилась. Стена повернулась. Юла уверенно запрыгала по ступенькам, Русалочка нырнула за ней.

– Ты хотела подслушать судьбу? – юла глазами-бусинами уставилась на Майю.

Русалочка смутилась. Она и не подумала, что кто-то может застать принцессу за таким неблагородным занятием.

Юла успокоила:

– Я тоже всегда подслушиваю и подсматриваю! Это может оказаться полезным! – и задребезжала хихикая.

Майя поежилась. Стало страшно. Вокруг нее, почти смыкаясь, уходили вниз скользкие стены, покрытые пятнами плесени. По ступеням ползали жирные черные слизняки. Лишь свет, лившийся из-за спины, утешал. Юла чувствовала себя превосходно.

– Я вернусь! – рванулась Майя, ругая себя за любопытство и опрометчивость.

– Вернешься? – угрожающе качнулась юла.

Стена, через которую вплыла Майя, провернулась и встала на место. Сколько ни стучала Русалочка, как ни царапала камень, стена не шевельнулась. Пришлось искать другой выход. Юла исчезла, точно ее и вовсе не бывало.

Ступени упирались в площадку, расходившуюся тремя коридорами. Русалочка никогда не слыхала, чтобы под дворцом Нептуна были тайные подземелья. Где-то впереди хохотала юла:

– Все еще хочешь вернуться?

– А как же я? – из правого коридора Русалочке почудился голос ведьмы.

– Вернешься? Но тогда мы не встретимся, – прошелестел незнакомый голос слева.

– Вернешься? Ах, Русалочка, Русалочка, вот что бывает с любопытными рыбками, – и Майя прямо перед собой увидела припадающую на плавник старуху Секлесту.

Майя колебалась одну секунду. А в следующую течение подхватило Русалочку и, закружив, унесло.

– Ой, няня! – Русалочка прижалась к старухе.

Никто не догадывался, какое любопытство испытывала Русалочка к верхнему миру. Он притягивал Майю, как магнит железные крошки. Мир Нептуна, когда заходило солнце, погружался в сонную тишину. В верхнем же мире по-прежнему кипела жизнь. Тенями на голубом песке отражались проплывавшие по морю судна. Звезды из морской глубины казались большими фонарями. И даже в бурю, когда морские вихри заливали покои русалок, на далеком берегу светился на башне маяк. Майя любила свет маяка. Казалось, кто-то большой и добрый зажигает огромную свечу, чтобы путник не заблудился в ночи.

В царстве Нептуна шли дни за днями, неторопливо и однообразно. А в верхнем мире по морю то и дело проходили корабли. Каждое утро отплывали от берега рыбацкие лодки. Ловцы жемчуга собирали раковины чуть ли не у стен дворца. Правда, никто из людей не догадывался, как жадно всматривается в них Русалочка. Никто из них не подозревал и о существовании царства Нептуна. Дворец Русалочки казался ныряльщикам лишь темным нагромождением скал. А Майя гадала:

– Кто все эти люди? Куда проплывают суда, чтобы тут же разминуться с кораблями, плывущими навстречу? Отчего люди так неугомонны? И что они ищут в море?

Сестры могли бы рассказать о верхнем мире многое, но Майя не спрашивала. Обрывки разговоров, которые долетали до ее ушей, были неинтересны. Русалочки относились к верхнему миру со снисходительным равнодушием. Впервые поднявшись на поверхность, они возвращались удивленные. Но проходил месяц-другой – и в один голос уверяли, что нет ничего лучше морского царства.

По обычаю, каждая из старших сестер впервые побывав на поверхности, должна была рассказать об увиденном. Майя с рукоделием присоединялась к кружку, обступившему рассказчицу, и почти слово в слово помнила рассказы каждой из сестер.

Старшая из сестер, первой побывавшая на поверхности, рассказала, что больше всего ей нравится, лежа в песке на отмели, сматывать клубок из лучей лунного света.

– Нить медленно сматывается, – рассказывала русалочка, – а рядом в воде раскачивается отражение города. Город ночами не спит – и время проходит с пользой, – практичная русалочка показала сестрам лимонное полотнище.

Сестры завистливо щупали нежное полотно, в котором ярко поблескивали нити огней города.

Майя тоже коснулась ткани. Сотканная из отражений, на вкус младшей Русалочки, она была чересчур яркой. Но как ей хотелось самой увидеть и луну, и отмель, и город, полный огней!

Другая сестра вынырнула на закате. Огромное красное солнце, точно зрелый персик, краем касалось воды – и океан окрасился в мерцающий пурпур.

– Я словно ныряла в море из розовых лепестков, – восторженно говорила вторая русалочка, – ревниво следя, внимательно ли слушают сестры ее рассказ. – А небо, раскрашенное освещенными солнцем облаками, походило на цветущий сад.

– Облака? На что они похожи? – не удержалась Русалочка.

Сестра смешалась:

– Ну, больше всего они похожи на морские анемоны.

Майя больше не стала расспрашивать. Все сравнения, которые приходили на ум сестрам, казались Русалочке бледными и не передавали красоту верхнего мира. Трепыхающиеся в пустоте анемоны – вот, должно быть, мерзкое зрелище!

Третья сестра выбрала в день рождения Южное море. На самом берегу, пирсами выходя в море, привольно раскинулся небольшой городок из белого камня. Русалочка притворилась пеной и жадно рассматривала землю. Темнокожие жители этой страны целыми семьями сидели у моря под разлапистыми пальмами. Они казались веселыми: чуть что – смеялись. Русалочка совсем уж было решилась выйти на сушу, но тут из канализационного люка выползла жирная крыса, и русалочку передернуло от брезгливости.

– Оказалось, – делилась русалка с сестрами, – что в этой беззаботной стране живут не только веселые люди, добродушные псы и птицы. Я по- новому взглянула на город. Только теперь сквозь зеленые заросли я рассмотрела кучи отбросов на задворках, отвратительных мух с блестящими брюшками. Люди в семьях часто ругались друг с другом. А дети, так понравившиеся мне вначале, пытались забросать меня камнями, крича: «Чудовище! Морское чудовище!»

Четвертая русалочка поддержала:

– Всем известно, что прекраснее всего – открытое море.

Эта русалочка была самой робкой из всех. Вынырнув на поверхность, она так и не решилась приблизиться к побережью. А как известно, решительнее всего судим о том, о чем знаем лишь понаслышке.

– Человеческие стада еще бродили, завернувшись в шкуры, а мы, морской народец, уже кувыркались в волнах с дельфинами и умели усмирять бури. – И заносчиво добавила: – И как можно жить без хвоста? Ведь даже люди утверждают, что океан – колыбель всего сущего!

Словом, разговоров о верхнем мире было много. Но Русалочке казалось, что сестры скрывают самое главное. Что отличает морской народец от людей? Рассказы сестер будили смятение. Тогда она бросалась с расспросами к няньке.

Замирая, Русалочка воображала людей, их города, их собак и даже серую крысу, так напугавшую ее сестру. Верхний мир казался Русалочке знакомым, порой Майе казалось, что она давно побывала там. Одного она не могла понять и ни от кого не могла добиться толку. Все сестры хвалили подводное царство, но единодушно вздыхали:

– Вот нам бы еще людские души!

Но все знали, что это невозможно и тут же утешались. Русалочка же теребила старуху Секлесту.

– Душа? – вогнутые брови старухи напоминали гусениц. – К чему забивать голову пустяками? Русалки живут три человеческих века. Я помню время, когда на побережье не было ни замка, ни самого города. Как видишь, прожила и без души.

– И была счастлива? – докучала расспросами Русалочка.

Старуха отерла уголки рта краем платка. Седые пряди качнулись.

– Русалочка, с чего ты взяла, что люди счастливы? Нет более неутоленных и страждущих существ, чем люди. Счастье – у нас тут, в подводном мире – тишина, покой и размеренность. А человек всю жизнь ищет приют своей душе, да так и не может найти.

– Это оттого, что у людей горячая кровь? – уточняла Русалочка.

– Нет, у людей – горячие головы! – в сердцах бросала старуха.

Русалочка надолго задумывалась. Стайки рыб, обманутые ее неподвижностью, подплывали к самому лицу и путались в волосах.

– Тишина, размеренность... – сердилась Майя, – разве скука может быть счастьем?

И тем нетерпеливее ждала она свое совершеннолетие. Она угадывала, что ее смущает в рассказах сестер: они ничего-ничегошеньки не знали о людях и их горячих сердцах.

В последний год перед пятнадцатилетием дни тянулись для Русалочки как никогда' медленно. Иногда ей казалось, что день нарочно еле плетется.

– Русалочка, ты бы хоть причесалась, – укоряла старуха.

Но Майя вяло виляла хвостом, по кругу оплывая покои дворца. Смутные мечты, неясные ей самой, заставляли Русалочку брать в руки то один, то другой предмет. Русалочка жила, точно во сне, и словно каждый день расставалась с подводным миром. В мыслях она раздаривала украшения. А море, казалось пело:

– Прощай! – и Майя могла вдруг без причины заплакать.

Но проходит все. Хрустальный ледяной покров лопнул. По морю носились бело-серые ледяные глыбы. Небо поднялось выше. А с юга в город на побережье вернулись ласточки.

– Вот ты и выросла, – вздохнула Секлеста, убирая голову Майи царским венцом из коралловых веточек. – Плыви, дитя!

Проводить Русалочку в первое путешествие на поверхность собралась вся семья русалок. Сам Нептун прискакал на гнедом жеребце и подарил Русалочке трезубец – точную копию своего. С той лишь разницей, что трезубец Нептуна повелевал океаном. А трезубец Русалочки лишь будил рябь на воде.

– А побережье? – Майя проговорилась.

Но казалось, никто не заметил.

– Ишь, жадина! –хмыкнул Нептун.

Майя покраснела. Вырулила Секлеста. Она подтолкнула Русалочку:

– Плыви же! И до свидания!

Легко, точно водяная лилия, Майя скользнула к поверхности. Сестры махали ей вслед и пели чудесными голосами о всех радостях, которые теперь доступны и младшей сестре. Их пение было нежным и сладким. Голоса обещали прекрасную жизнь и звали вернуться. Но Майя не слышала их. Зажмурившись, она вынырнула и закачалась на волнах.

На шпилях приспущены флаги. Окна дворцов в царстве Нептуна плотно затянуты черной тканью. Течения колеблют ленточки черного крепа, привязанные к флюгерам и оградам.

Нептун с утра не покидал покоев. А глаза его дочерей-русалочек опухли от слез.

Каждый год в день весеннего бала в царстве Нептуна объявлялся траур. Ровно пятнадцать лет минуло, как ведьма похитила младшую дочь царя – в пятнадцатый раз над столицей жалобно звенели колокола.

Нептун, сидя за задернутыми шторами, перебирал жалкие реликвии: поблекшего попугая-погремушку и выцветший сухой цветок – подарок одной из фей.

Колокола зазвучали еще жалобнее. Звон оборвался на самой высокой ноте.

Принц на каравелле проснулся. Лунная ночь звала на палубу. Сон сбежал. Юноша поднялся по лесенке и облокотился о борт. Ему чудилось – море пело. Казалось, еще чуть-чуть – и сумеешь уловить мелодию.

– Фантазер!

Принц и в самом деле любил придумывать небылицы, а потом сам же подтрунивал над собственными выдумками.

– Вот напасть! – принц тряхнул локонами. – Нужно будет рассказать матушке-королеве, что по ночам, когда она спит, море напевает чудесные мелодии. Может, хоть это заставит ее величество прокатиться на моей каравелле.

И принц по-хозяйски оглядел судно. Корабль ему подарили совсем недавно, и принц еще не успел натешиться новой игрушкой.

Потянуло предрассветной сыростью. Принц, бросив последний взгляд на море, вернулся в кубрик и скоро заснул.

Крабс заскрипел челюстями, погрозив вслед принцу клешней. На палубе затопали. Пришлось сигать за борт.

Крабс вцепился в якорную цепь и застыл, раскачиваясь. Цепь позвякивала, ударяясь о борт каравеллы. Ночь, безветренная, прохладная, бросила лунную дорожку, упиравшуюся в борт судна.

Иллюминатор был открыт. В кубрик время от времени залетали соленые брызги и хлопья морской пены. Крабс промок до нитки, но не решался вернуться на дно, в теплый домик, вырытый прямо в иле и отгороженный от соседей частоколом. Крабс мерз, мок и злился. Юноша, спавший в подвешенном гамаке, что-то бормотал во сне и часто выкрикивал, точно его мучили кошмары. Когда цепь качнулась в очередной раз, краб решился. Самое страшное, что ему грозило, – это отправиться прямо в булькающий кипяток, а краб так замерз, что мысль о горячей ванне сейчас его не пугала.

– И почему это морская ведьма решила, что Русалочка обязательно влюбится в принца?

По мнению краба, безволосое тело с гладкой кожей, на которой ни панциря, ни чешуи, и две безобразные подпорки вместо хвоста могли бы понравиться лишь существу примитивному. А Русалочка, хоть и прожила пятнадцать лет в Черном замке колдуньи Грубэ, сохранила благородство и тонкий вкус. Задумчивая и мечтательная, она так и не привыкла к сушеным тараканам и не полюбила жабью икру, поджаренную в сухарях. Редко бывала дома, предпочитая часами сидеть в лесу и грезить о чем-то. Если краб не притащит ей немного сухих водорослей, и поесть позабудет. Сядет на песок и пересыпает его из руки в руку или водит палочкой по земле, рисуя узоры. Впрочем, Крабс относился к Русалочке снисходительно, помня, что давным-давно она спасла ему жизнь. И теперь Крабс не мог вспомнить без дрожи, как ведьма собиралась окунуть его в кипяток. Но Майя расплакалась, ведьма поковыляла укачивать младенца – и краб уцелел. И всякий раз, как Грубэ собиралась избавиться от краба, как от ненужного свидетеля, Майя начинала плакать. Грубэ смирилась – от плача красота Майи могла поблекнуть. Ведьма обращала мало внимания на ребенка, но лицо и руки Русалочки оберегала, надеясь, что когда-нибудь они будут принадлежать ей.

Майя росла, как сорняк. Никто не интересовался, чем заняты мысли девочки. Лишь Крабс старался время от времени порадовать маленькую Русалочку, но Майя больше любила бывать одна. С каждым годом она становилась все прекраснее. Колдунья радовалась: когда Майя согласится поменяться с ней лицом и телом, Грубэ станет самым красивым существом в подводном царстве. Как жаль, что непременным условием такого обмена было согласие самой Русалочки!

«Майя, конечно, странная, – размышлял краб, – но, надеюсь, ничто не заставит ее сделать подобную глупость».

За многие годы Крабс привык к облику ведьмы, но нет-нет, а и его иногда передергивало от отвращения.

С приближением весеннего бала, во дворце Нептуна, ведьма все пристальнее наблюдала за Русалочкой. Не замечавшая годами, одаривавшая лишь обносками, Грубэ вдруг принялась наряжать Русалочку, всякий день меняя наряды. Запретила полоть грядки и приказала не снимать ночью перчатки из тюленьей кожи, чтобы на руках не загрубела кожа.

Краб чувствовал, либо на балу, либо после него с Русалочкой случится несчастье. Крабс был, конечно, интриганом и пройдохой, но крохи совести у него оставались. Он узнал – ведьма хочет, чтобы Майя полюбила земного принца. А что может быть печальнее безответной любви?

– И тогда она станет послушной мне, – шипела ведьма, следя, как в залив входит каравелла принца. – Принц не полюбит девушку-рыбу. Сердце Русалочки разобьется от горя, и тогда зачем ей красота?

Крабс долго трусил и колебался, но все же решил поговорить с принцем начистоту – потребовать, чтобы в день, когда Русалочка впервые в жизни поднимется на поверхность моря, судно принца не покидало гавань.

Но принц то ли не слышал, то ли не понимал речь морского народца.

Майя по пояс высунулась из окна верхней башни и уже собиралась окликнуть Крабса. Ее приятель в последнее время вел себя все таинственнее. Всякий раз, когда Майя ловила на себе взгляд краба, ей казалось, что служка ведьмы хочет ей открыть какую-то тайну.

– Майя, ты опять заперлась?

Русалочка, услышав голос колдуньи, отпрянула от окна. Грубэ боком вплыла в светлицу. Майя покраснела, теребя локон. Ведьма принюхалась, но ничего подозрительного не заметила.

– Я, пожалуй, замурую вход в верхнюю башню, – буркнула Грубэ на всякий случай.

– О, не надо, тетушка, – Русалочка с мокрыми от слез глазами прижалась губами к безобразной руке старухи. – Пожалуйста!

Ведьма подобрела, победно глядя на сжавшуюся в комок Русалочку.

– Ну, так уж и быть! Не бойся – я пошутила! – и расхохоталась, довольная собой.

Точно прогрохотала лавина, так оглушил смех колдуньи. Русалочка с ненавистью глянула на нее. Ведьма скрипнула клыками:

– Сколько волка не корми..! – и добавила: – Я хотела тебе сказать, чтобы ты сегодня не входила на мою половину. У меня будут гости!

Когда за Грубэ закрылась дверь, Русалочка бессильно опустила руки. Светелка в верхней башне была единственным местом в Черном замке, которое любила Майя. Дело в том, что из крошечного окошка под потолком виднелась граница владений колдуньи – зеленая кайма леса вокруг черного моря, окружавшего дворец Грубэ.

Во дворце колдуньи и постройки, и деревья были черны. Чернота затопила покои. Русалочке порой казалось, что и она сама скоро покроется черными наростами. Когда становилось невмоготу, Русалочка с тоской и надеждой вглядывалась в изумрудную полоску.

Русалочка боялась признаться в этом себе, но тетушку Грубэ она не любила. Напрасно Русалочка уговаривала себя, что они с Грубэ – единственные близкие существа в целом мире. Упрямое сердечко Русалочки сжималось от отчаяния при мысли о ведьме.

И роскошь дворца, и чудеса, которые совершались под черными сводами, были Майе противны. Хотелось в другое место, к другим существам. Русалочке казалось: стоит лишь добраться до изумрудной границы, и все в ее жизни изменится.

Сколько раз Майя пробовала проплыть через мертвый лес, окружающий владения колдуньи, но всякий раз приходилось возвращаться. Ни рыбе, ни зверю не было пути через черную чащу.

Крабс, видимо, знал дорогу, но Русалочке не пролезть через крабьи норы. Приходилось довольствоваться мечтами. Грубэ сильно задела Майю своей угрозой.

Русалочка прошептала:

– Ну, уж нет! Светелку я не уступлю!

У крепостных ворот раздался вой морского дракона – прибыли первые гости. Русалочка провела вдоль оконного проема рукой, отгораживаясь от звуков. Ведьма научила Русалочку маленьким хитростям, и Майя немного умела колдовать. По опыту Русалочка знала, что шабаш у Грубэ затянется до утра. Уснуть не придется. Гости и ведьма, напившись горячего грога, буянили, ломали столы, скакали верхом на морских коньках по коридорам, ломились в спальню к Русалочке:

– Детка, присоединяйся!

Тогда Русалочка заворачивалась в одеяло, сунув голову под подушку. Дубовая дверь дрожала под ударами бражников, и, казалось, медные засовы вот-вот не выдержат.

Пришлось пожаловаться тетушке.

Грубэ пристально вгляделась в покрасневшие глаза Русалочки и тотчас же научила простому чуду.

Жест руки – и на светелку опустилась плотная душная тишина. Русалочка оказалась точно в коконе.

...К воротам беззвучно летела кавалькада запоздавших водяных кикимор. Последней скакала гигантская морская лошадь. Плащ с капюшоном скрывал лицо седока. Ворота проглотили последнего гостя и ухнули вниз. Лошадь испугалась, встала на дыбы и заржала. Всадник едва осадил морского жеребца.

Русалочка скользнула по винтовой лестнице во двор. Замок онемел и оглох, но на странного всадника и его лошадь колдовство не действовало. Русалочка слышала, как лошадь хлещет себя хвостом по бокам, а хозяин уговаривает ее тоненьким голосом:

– Слушай, Гром, у тебя совесть есть? – жеребец вырывал поводья и не давал себя привязать. – Хочешь, чтобы нас разоблачили?!

Лошадь вздернула верхнюю губу. Русалочке показалось, что Гром смеется.

– Ты уже проговорилась. Кто же из ведьминых гостей знает слово «совесть»?

Всадник с досадой тряхнул головой. Капюшон упал. И точно таинственная дверца приоткрылась в воспоминаниях Майи.

– Крестная! Фея!

– Майя! Русалочка! – ив следующую секунду Русалочка оказалась в объятиях феи.

Конь деликатно отвернул морду. А еще спустя минуту фея усаживала Русалочку в седло.

– Погоди, – опомнилась Майя, – а ты как же?

– О, как-нибудь, – беззаботно махнула рукой фея.

Они не заметили, как студенистый осьминог выглянул из дворца и потопал к ведьме с доносом.

А когда беглянки оглянулись, было поздно. На них неслась свора монстров. Впереди, потягивая когти, плыла ведьма.

Фея хлестнула лошадь. Гром взвился. Фея выхватила шкатулку с нюхательным табаком и швырнула в пасть ведьмы. Грубэ чихнула и не успела схватить за хвост морского коня, когда он был в каком-то дюйме от нее.

– Прощай, Русалочка! – еще услыхала Майя голос феи, но повернуть лошадь не сумела: Гром мчался без дороги и не слушался поводьев. Внизу, протягивая корявые сучья, стонал черный лес. Змеи выскакивали из кустов, вставали на хвост и бессильно опадали. Акулы клацали челюстями у самого брюха коня, но Гром не свернул и не дрогнул, пока чаща не расступилась. Лишь тогда он спустился на ил, поросший редкой и чахлой травой.

– Тут мы простимся, Русалочка! Я – дикая лошадь, и мне нет пути в царство Нептуна.

Русалочка прижалась к морде коня, потрепала по холке. Гром вильнул плавниками.

– А фея? – вспомнила Майя.

– Ступай! – толкнул Русалочку Гром. – С феей все будет в порядке.

Майя поверила. Морской жеребец дождался, пока Русалочка не пересечет границу царства Нептуна. Он знал, но не хотел рассказывать, что фее лучше погибнуть. Много лет фея, подарившая краба-предателя, разыскивала пути во владения Грубэ. И в старинном фолианте прочла, что лишь колдунья сможет пройти через черную чащу. И фея стала колдуньей. Вначале изменения были едва заметными: частые вспышки гнева да желчное ехидство по отношению к сестрам. Потом изменился цвет глаз. Зрачки в темноте светились расплавленным золотом. А когда отросли железные когти, фея оседлала морского коня и бросилась через лес. Это было самое страшное путешествие в ее жизни. Иногда она забывала, зачем так спешит в Черный замок, но Гром упрямо несся через чащу.

Последним усилием фея посадила Русалочку в седло. И сразу же превратилась в настоящую ведьму. Даже Грубэ и ее свора попятились и отступили. У бывшей феи стали быстро расти когти, она превращалась в волчицу с человеческими руками.

– Прощай, Русалочка! – и выплеснув всю свою оставшуюся в нем любовь и нежность, сердце феи не выдержало и разорвалось.

Колдуны и колдуньи окружили распростертое на черных камнях тело. Плоть, наполовину обезображенная, еще сохраняла черты феи Голубого замка.

Гром почувствовал гибель хозяйки и, запрокинув морду, тоскливо заржал. На его голос жеребца коротко отозвалась кобылица.

Ржание морских лошадей напомнило Крабсу, что скоро рассвет. Крабс еще немного поползал вокруг принца и убрался восвояси.

Колдунья гадала и на Крабса не обратила внимания. Он меланхолично разгуливал по Черному дворцу, потом забегал быстрее. Наконец, испугавшись, ворвался к ведьме.

– Майя пропала!

– Знаю! – огрызнулась Грубэ. – Девчонка сбежала. Ей уже сказали, что она дочь Нептуна, а вовсе не моя племянница! – и прикрикнула на краба. – Убирайся!

Снова повернулась к чану, в котором отражалось царство Нептуна. Прошипела:

– Ну, ничего, я еще успею ее поймать. Слишком долго я мучилась, чтобы так легко упустить добычу.

Крабс подумал: если Майя удрала, он будет жить, как прежде. Крохи совести можно стряхнуть в мусорную корзинку для бумаг.

Краб уполз из покоев колдуньи, добрался до половины Майи и запер все двери, припрятав ключи в жилетный карман.

– На случай, если Майя вернется, все будет цело, – краб прихлопнул карман и застегнул пуговку.

А Майя была далеко от чертогов колдуньи. По янтарному сиянию и шпилям дворцов узнала столицу царства Нептуна. Русалочка медленно плыла по морскому городу, дивясь, сколько вокруг народа. В замке ведьмы они обитали втроем, и порой Майе казалось, что на всем белом свете есть только Грубэ, она и краб в камзоле.

Столичные жители стайками проплывали мимо Русалочки, о чем-то переговариваясь. Подскочил галантный карась:

– Вас проводить?

Майя улыбнулась:

– Нет, спасибо. Я ведь сама не знаю, куда иду!

И карась уплыл, пожав плечами.

Майя плыла по улицам столицы, останавливаясь на площадях. Русалочка не торопилась и не расспрашивала. Ей нравилось подплывать к открытым окнам и заглядывать в комнаты. Она пожалела, что у нее не было крошек для плывущего за ней любопытного малька.

Русалочка вздохнула и улыбнулась. Никогда она еще не была так счастлива!

Там, где проплывала Русалочка, сами собой падали шторы. Ленточки траура трепетали и меняли цвет на зеленый, красный и желтый. И чем дольше блуждала Русалочка по городу, тем все меньше и меньше оставалось печальных улиц и запертых наглухо слепых домов.

Внезапно улица разлилась площадью. Майя невольно пригладила волосы. Перед ней, медово сияя, стоял янтарный дворец. С треском распахивали створки раковины-ставни. Двери хлопали. Плеск множества плавников наполнял дворец правителя.

Нептун поднял голову, сощурившись от внезапного света. Гневный окрик застрял в горле – на пороге стояла Майя.

– Майя! Русалочка! – Нептун подхватил дочку на руки и закружился по покоям с драгоценным грузом.

Весть быстрее ветра разнеслась по столице, захватив предместья. Под балконом собиралась толпа.

– Майя! Майя!

– Идем? – Нептун кивнул на открытый балкон и, взяв дочь за руку, выплыл первым.

Поздно вечером Нептун и Майя сидели у аквариума. До залы доносились отголоски праздника – столица гуляла. Грохнули литавры спешно собранного феями оркестра. Простолюдины, хмельные от вина и радости за правителя, поднимали чаши за здоровье Русалочки.

Ведьма нависла над чаном и скрипела зубами от ярости: столько лет – и все впустую?

Вокруг владений ведьмы гарцевали вооруженные всадники. День и ночь над черным лесом, сторожа колдунью, висели осьминоги. Во владения Грубэ не проскочить было морскому мышонку. Колдуны и колдуньи разбежались из Атлантики, спасаясь от гнева Нептуна. Горько было для колдуньи видеть тех двоих, отраженных в волшебном чане.

Ведьма в бессильной ярости ударила кулаком по воде. Изображение пошло рябью, потеряло очертания и пропало.

Напуганный Крабс зашился в щель под притолокой, поглядывая сверху на словно бы окаменевшую ведьму. Грубэ шевельнулась. Рука колдуньи, отделившись от тела, всплыла к потолку. Зашарила.

– Чур, не меня, – зажмурившись, бормотал краб.

Но напрасно: пальцы схватили краба за шиворот и швырнули в чан.

Майя подняла голову. Нептун сжал трезубец. Им почудился всплеск.

Крабс скорчился на дне аквариума, шипя на окруживших его рыбок:

– Кыш! Кыш отсюда!

– Показалось, – с облегчением сказал Нептун, обыскав углы.

Краб, подобрав лапки, притворился зеленым обомшелым камнем. С одной стороны, в аквариуме было тепло, а вокруг плавало еды предостаточно. С другой, Крабса поразила способность ведьмы проникать в царство Нептуна.

«В чан ей не залезть, – размышлял краб. – Но как знать, старушка трудолюбива и совершенствуется в колдовстве с каждым веком!»

Служба у ведьмы давно стояла Крабсу поперек горла. Почему ведьма предоставила ему возможность улизнуть? Крабс чуял подвох, но никак не мог понять, в чем он состоит.

Нептун и Русалочка уплыли. Крабс выжидал. Дрожа, вылез из аквариума. Сполз на пол и заковылял, выискивая норку на ночь.

Алан родился и рос у моря. В раннем детстве шум прибоя был его колыбельной, а приливы лизали стены королевского замка. Замок возвышался на ровном каменистом плато, уступом выходившем в море. В верхней башне по ночам зажигали маяк – и немало рыбацких и торговых судов возносили хвалу богу и принцу, указавших путь среди рифов.

Ходить и плавать Алан научился одновременно. Нырять мог в любую погоду, даже тогда, когда волны накидывались сверху, норовя утащить на глубину. Алан обожал дразнить море в бурю. Выждать обозлившуюся волну, разевающую страшную пасть, и поднырнуть под нее, пока громада не успела тебя опрокинуть.

Алан мог бы поклясться, что море умеет слушать, понимать и чувствовать. Часами принц мог прислушиваться к неведомой жизни, отделенной границей воздуха и воды от людских взоров.

Море представлялось принцу соседней державой, населенной неведомыми существами с добрым и кротким нравом. А в мутном заливе шевелил усами правитель морской страны – старый, подслеповатый и глухой сом. Алан много раз нырял, чтобы познакомиться поближе. Даже как-то раз удалось дотронуться до осклизлой спины рыбины.

Мудрый толстый сом всякий раз ускользал – и принц уважал правителя за хитрость.

Чудеснее всего было море на рассвете. Распластавшись на влажном песке и придвинувшись к полосе прибрежного камыша, Алан выжидал, когда первые лучи солнца начнут рассеивать тьму. Тогда казалось, что в переливах света и тени можно различить чьи-то стремительные тела и распущенные волосы. Мелькнет девичье лицо, тихим колокольчиком зазвенит смех. Алан тосковал, что не может нырять и плавать так же легко, как неведомые обитательницы глубин. Ему хотелось подплыть ближе и вклиниться в девичий хоровод.

Мечта захватила его. И вскоре Алан уверял придворных, что знает морских красавиц по именам, раздражался, когда его отрывали от моря. Выходя из воды, принц вдруг оборачивался. Так бывает, когда ты чувствуешь чей-то взгляд. Но ни разу ему не удавалось столкнуться с морским народцем.

Алан мрачнел. Часами валялся на нагретом песке, запрокинув за голову руки.

– Алан! Алан! – звало море.

Принц вздрагивал, но знал, что снова никого не встретит.

– Алан! Алан! – русалочки нырнули в покои Майи и дружно повалились на диванные подушки. – Представь себе, принца можно дразнить целый день, заманивать в открытое море. Ой, – смеялись русалочки, припоминая забаву, – он как-нибудь утонет, пытаясь нас поймать!

– Да? – рассеянно переспросила Майя. – Но что вам за дело до жителей верхнего мира?

И сестры, торопясь и глотая слова, перебивая друг дружку, объясняли:

– Он очень забавный, когда злится! Если бы он не обращал на нас внимания, мы бы, конечно, оставили его в покое. А что может быть лучше живой игрушки? Ты же держишь в клетке золотых рыб! А мы держим принца на цепях любопытства, и он куда забавней, чем рыбки! – и сестры, болтая, уплыли к поверхности.

Майя снова осталась одна. Ей, самой младшей, запрещалось покидать границы владений Нептуна. Русалочка подсыпала корм рыбкам. Проплывая мимо зеркала, показала себе язык. На нее глядела кареглазая девушка с изумрудно-золотистым хвостом. И крикнула, пока не успела струсить:

– Нянюшка, дорожное платье!

Секлеста принесла накидку. Прикрепила к волосам корону из жемчужных лилий. К хвосту, как знак высочайшего отличия, прицепились шесть устриц.

– Я плыву навестить крестных, – Русалочка искоса следила за нянькой, но Секлеста поправила косо прицепившуюся устрицу.

Русалочка смиренно дала старухе себя поцеловать.

– Свободна! Свободна! – лишь скрылись из виду шпили дворца, Майя стряхнула устриц.

Она сдернула и привалила камнем корону. Русалочки в море похожи как две капли воды, и теперь никто не признал бы в беглянке царскую дочь.

Майя, раскинув руки, поднималась прямо к солнцу. Солнце в океане не такое жаркое, как на земле – ведь морской народец видит его сквозь толщу воды.

Вдалеке виднелась полоска берега и город за крепостными стенами. Майя привстала в воде, пытаясь угадать, где живет глупый принц Алан.

Мир людей был для русалок миром, вызывавшим удивление, смешанное с брезгливостью. Их суетливость, каждодневная забота о пропитании, их жены и дети – русалочки видели в людях пародию на жителей морского царства.

В стороне, где море вклинивалось в сушу тихой заводью, вода была густо покрыта ряской. Даже внимательный взгляд не сумел бы увидеть Русалочку в темно-зеленой пене. Нагромождение облизанных морем серых камней походило на лежбище тюленей. В воде плавали сор, грязно-бурые стебли водорослей и мертвые личинки. Если верхний мир таков, то не стоило убегать из дому. Майя совсем было решилась вернуться на глубину, где вода светлая и прозрачная, а море пахнет йодом и солью, но неприметное течение подтащило Русалочку к полу обвалившейся пещере в скале. Время растрескало камень. Кусок скалы отвалился, загородив вход в пещеру.

Русалочка заглянула в чернеющий зев грота. Осторожно перебирая плавниками, протиснулась через порог из камней.

Один из валунов вода подточила так, что камень еле держался, как будто раздумывая, куда бы упасть. Русалочка случайно задела его. Валун качнулся раз, другой и рухнул, придавив Русалочке хвост. Майя вскрикнула, теряя сознание от боли.

Принц сел на песке. Ему почудился крик чайки. Алан любил смотреть, как эти легкие и величественные птицы парят над водой. И всегда сердился, когда ему объясняли:

– Чайки летают так низко потому, что стараются увидеть рыбу.

Куда приятнее было думать, что чайки вместе с принцем любуются морем. Алан, бороздя песок, шел по отмели.

Внезапно Алан прикрыл рукой глаза от солнца – у одной из скал что-то белело.

Принц мигом очутился у грота. Опустился на колени. Девушка, вероятно, была мертва. Вода заливала лицо, а нижнюю часть туловища придавил валун. Алан поразился ее неземной красоте. Попытался откатить камень. Но это было для него непосильно.

Вдруг Алану почудилось: ресницы девушки дрогнули, а губы порозовели. Он приподнял ее лицо из воды, впервые в жизни проклиная пустынное побережье.

– Э-ге-гей! – изо всех сил закричал принц.

Русалочка открыла глаза. Лицо, склонившееся над ней, она видела смутно.

Принц шептал:

– Ну, потерпи еще немного!

На его крик от замка бежали люди. Майя благодарно прикрывала веки.

Алан до крови прикусил губу. Девушка снова была без сознания. Валун подняли со всеми предосторожностями. Принц сам вытащил из-под него тело незнакомки. И тут же с отвращением отвернулся. Толпа недовольно загудела. На песке извивалось морское чудовище с раздробленным рыбьим хвостом.

Русалочка задыхалась без воды.

– Уберите это! – принц отвернулся, чтобы не видеть, как шевелятся жабры на ее шее.

Слуги набросили на чудовище сеть, потом подцепили тело баграми.

Принц быстро шагал прочь. На пороге дворца оглянулся: никогда теперь море не будет казаться ему чудесной страной. Всякий раз, кидая взгляд в сторону залива, принц будет вспоминать это страшилище. Он приказал продать каравеллу и путешествовал только по суше.

Тело русалки бросили в горный разлом.

И напрасно Нептун ярился, переворачивая морские суда и требуя у людей ответа – Майю никто не видел.

Ну что ж, давай опять вернемся немножко назад.

Крабс выбрался из аквариума в тот миг, когда мимо окон зимнего сада пронеслась Русалочка, окруженная стайкой рыб. Диковинный шлейф багрово-красного света тянулся за кавалькадой. Краб одернул камзол. Стайка рыб неслась к черному лесу.

Краб зашевелил клешнями. Прошла ночь, а ведьма не напоминала о себе. Крабс подманил вуалехвоста и хладнокровно сжевал, жалея, что рыбешка оказалась так себе. Когда краб волновался, у него появлялся зверский аппетит. Вот и сейчас пришлось умять половину обитателей аквариума. Краб доел бы и вторую половину, если бы знал, куда направилась Майя и стайка светящихся рыбок.

А Майя, затерявшись в толпе рыбешек, от души веселилась. На минутку кольнула жалость к принцу. Но рыбки окружили и затормошили ее.

– Давайте в салки! – пискнула одна из подружек.

– Салки! Салки! – захлопала стайка плавниками.

Майя завязала глаза сложенной в жгут косынкой. Честно покружилась. Рыбки бросились во все стороны. Звенели где-то рядом, но стоило протянуть руку, как пальцы повисали в пустоте. Майя сдернула повязку.

Вокруг лишь шевелились водоросли да, обхватив щупальцами валун, дремал осьминог. Красноватый шлейф расплылся мутным пятном.

Внезапно Русалочке почудился силуэт рыбки в гроте из бело-голубых камней.

– Вот ты и попалась! – Майя вплыла в пещерку.

Но там светился старинный металлический кувшин, погруженный почти по горлышко в песок. Кувшин, видно, провалился сквозь прогнившие доски затонувшей шхуны. Тут и там валялись обломки, придавленные многолетними наносами песка.

Майя забыла об игре. Быстро раскопав песок, только брызги летели, двумя руками встряхнула находку. Плотная пробка, как ни дергала Майя, не поддавалась. Русалочка выплыла из грота. Осьминог лениво зевнул беззубой пастью. Майя подобралась поближе. Осторожно, стараясь не дышать, обмотала щупалец вокруг горлышка кувшина.

– Акулийцы! – рявкнула Майя, изо всех сил вцепившись в находку.

Осьминог рванул, точно торпеда, оставляя за собой черный след. Майя дождалась, пока облако рассеется. Внутри кувшина что-то белело. Майя перевернула кувшин, посыпалась черная труха. Следом неохотно поползла скрученная трубочкой бумага. Листок был так стар, что тут же крошился под пальцами.

Крабс разыскал Русалочку в тот момент, когда принцесса, морщась и щурясь, пыталась разобрать изящную вязь.

– Отдай немедленно! – Майя ничуть не удивилась появлению своего приятеля.

Крабс тоже не стал пускаться в объяснения – он узнал руку ведьмы, ее причудливые росчерки и завитушки.

Майя мигом догнала похитителя, подняв его за камзол.

– Да ты наглец, братец!

Клешни краба прорвали бумагу во многих местах, а челюсти почти уничтожили остальное. Русалочка так и этак вертела листок.

– Ну что ты наделал? Ведь кто-то просил о помощи!

– Вот-вот, ты ей и помоги! – хмыкнул краб.

– Мертвое ущелье – это где? – на обрывке сохранилось несколько слов.

Краб насупился и махнул клешней в сторону Черной чащи.

– Да вон же оно! – и виновато отполз.

Ему и в голову не приходило, что ведьма так легко поманит легковерную русалочку. Перечить или останавливать Майю Крабсу было не с руки. Вверху сквозь багровый туман ехидно светился злобный глаз ведьмы Грубэ.

– Да, – вспомнила Русалочка, – а ты-то как оказался в царстве Нептуна, ведьмин прихлебатель?

Но глядела Майя добродушно, и краб лишь прошипел:

– Мы разве с тобой не из одной плошки ели?

Майя смутилась. И в самом деле, только Крабс скрашивал ее детство в Черном замке. Подгоняла тревога, и Майя оставила расспросы на потом.

Краб прицепился к хвосту принцессы.

Мертвое ущелье – бездонная пропасть, камень, упавший с края откоса будет лететь весь день, и лишь эхо донесет глухой рокот. Ущелье разделяло царство Нептуна и владения ведьмы непреодолимой преградой, и воины не сторожили эту часть границы. Майя и краб без помех достигли белых скал, сомкнувшихся пиками над провалом. Красное зарево окрашивало скалы в тревожный цвет, точно ущелье покрывал кровавый купол.

– Пленники здесь, – прошептала Майя, оплывая гряду.

Но в скалах не было ни трещин, ни прохода.

– Какие пленники? – не сдержался краб.

И тут же прикусил клешню. Глаз над ними подмигнул. Крабс испуганно зарылся в песок, удивляясь, как это девчонка не видит дальше собственного носа.

А Русалочка попросту не боялась. Привыкнуть можно и к пожару, если горит и день, и два, и неделю. Сколько раз вездесущий глаз Грубэ следил за Русалочкой!

Ущелье, если смотреть сверху, походило на изогнутый хвост дракона. Давным-давно, еще когда пики скал, окружающих ущелье, поднимались над морем, в нем обитали ледяные драконы. Сотни лет, когда морской народец только лишь отращивал плавники, а о русалках не было и речи, драконы дремали здесь, среди обломков скал.

Драконы дремали и видели сны. Ведь даже чудовища мечтают! Драконы походили на длинные белесые ленты, если бы не их усеянные двумя рядами зубов пасти, жадные и вечно голодные. Ведьма Грубэ сумела подкупить морские чудища. Она обещала им свет. Драконы, гнездясь на краю преисподней, томились жаждой тепла и света.

Майя заглянула в проем. Красное свечение не тревожило Русалочку – в царстве ведьмы царила вечная ночь, и любой луч света казался Русалочке солнечным.

Крабс не отставал ни на пядь. Майя нырнула вниз, в темноту. Бездонное Мертвое ущелье выходило к царству Нептуна каменистыми платформами. Не хватило бы и сотни лет, чтобы проверить каждую. Майя позвала:

– Пленники Мертвого ущелья! Отзовитесь!

Ледовый дракон не услышал голос, но учуял добычу. Чудовища могли ждать сотни лет, довольствуясь планктоном и провалившимся в неприметную щель моллюском. Дракон развернулся, расправляя плавники и щупальца – еда сама звала охотника. Из сгустка плазмы отрастали хвосты, пасти и зубы.

Майя очутилась прямо против ощерившейся клыками пасти. Дракон лениво зевнул, пролом в скале сомкнулся сам по себе. Скалы нависали каменными сводами над ущельем. Жертве не было другого пути, как прямо в пасть. Русалочка опомнилась слишком поздно.

– Ловушка!

Крабс обеспокоенно ползал по илу. Все же это очень противно, если тебя сожрет какая-то ледяная глыба.

Сколько Крабс себя помнил, кто-то всегда стремился устроить себе ужин из сваренного краба. Крабс злился на Майю, на Грубэ и ненавидел весь белый свет.

«Всю жизнь мечтал стать твоим завтраком, – шипел краб, глядя, как клыки ледового дракона медленно приближаются к хвосту русалки.

Мертвое ущелье, молчавшее сотню лет, оживало. Тут и там начинали шевелиться призрачные тени. Змеиное шипение будило обвалы. Русалочка с трудом увернулась от несущейся на нее лавины. Краб даже шипеть перестал. Прямо под ним, распускаясь пятью головами, просыпался ледовый дракон.

Чудовище сливалось с камнями на дне ущелья. Мимолетный взгляд отметил бы лишь странное расположение валунов. Но Крабс сторонним наблюдателем не был. Один из валунов перевернулся, подвинулся. Тут же на освободившемся пятачке выросла треугольная голова без глаз. На голове трепетал мертвенно-белый гребень.

– Хороши же пленники ущелья, – обреченно подумал краб, – но интересно, как Майя собралась их освобождать?!

Однако драконы, прорастая сквозь ил головами, в освобождении не нуждались. Привлеченные жизнью, они оживали.

Десяток. Другой.

Казалось, все ущелье полнится извивающимися телами.

– Вот влип! – ругал себя Крабс. – Ну, не послушался бы разок ведьму, остался в зимнем саду – по крайней мере, знал бы, за что пропадаю!

Между тем одна из голов дракона, уловив движение воды, повернулась и ухватила Русалочку. Краб достался другой голове.

Майя поздно почувствовала укус, рванулась, но ледовый дракон крепко держал добычу.

– Нет! – вскрикнула Майя,- тщетно пытаясь вырваться из намертво сомкнувшихся челюстей ледового дракона.

И тут же возник глаз ведьмы. Майя услышала голос:

– Вот видишь, как отец заботится о тебе, Майя? Ты сбежала от тетки и осталась одна. Родители лишь на словах готовы жизнь отдать за своих детей!

– Я вернусь! – беспомощно обещала Майя.

Зубы дракона ледяными иголками впивались в кожу. Вторая из пяти голов дракона занималась крабом. Крабс отчаянно шипел и щипался, но неотвратимо погружался в бездонную глотку дракона.

До пленников донеслись раскаты зловещего хохота ведьмы.

– Посмотрим, какую цену ты заплатишь за жизнь, – ведьма витающим над Мертвым ущельем глазом наблюдала, как глухой и слепой ледовый дракон смакует хвост русалки.

– Все, что захочешь, – в тщетном усилии вырваться Майя чуть не осталась без хвоста и тут же смирилась. Боли не было: ледовые драконы замораживают добычу. Остался лишь страх и обида. Нептун был далеко, а ведьма предлагала помощь тотчас.

– Нет, – грохнул голос, подхваченный эхом.

Камни угрожающе заскрежетали. Местами ущелье пошло трещинами, грозя накрыть обвалом и ледового дракона, и его добычу – Русалочку. Крабс вцепился в язык глотавшей его головы и решил дорого продать свою жизнь.

– Нет, – повторила ведьма, – сама скажи, чего стоит жизнь!

– Счастья! – Русалочка извивалась, стараясь вырвать хвост из зубов дракона.

– Зачем мне твое русалочье счастье? – усмехнулась ведьма.

Теперь она проявилась над пленниками целиком, вырастая на глазах.

– Любовь! – Русалочка погрузилась в пасть дракона по пояс.

– Что ты знаешь о любви? – возразила ведьма. – Нет хуже наказания, чем любовь!

– Так что? – выкрикнула Майя.

Из ледовой пасти виднелась лишь голова русалки.

Крабс пискнул, на секунду отпустив язык дракона:

– Красота! Твоя красота! – и тут же скользнул в желудок дракона.

Желудок походил на морозильную камеру. Иней и сосульки покрывали все его стенки. Крабс дрожал от холода и страха.

«Лучше бы сварили!» – подумал краб.

Но сама мысль об огне отозвалась спазмами в желудке дракона. Сосульки подтаяли, окатив краба холодной водой. Крабс воспрянул духом. Теперь зажмурившись, он воображал горящий на берегу костер и булькающий котелок на рогулине. Вокруг таяло и плыло. Краб стоял по горло в воде.

«О чем бы еще подумать?» – Крабс на минутку отвлекся.

И вода сразу начала замерзать. Краб, точно по катку, скользнул еще глубже, зарываясь в сугроб. Тогда он вообразил, как горит дворец ведьмы. Грубэ почему-то любила дерево – пламя занялось быстро и жарко. Горели наличники на окнах. Занялись обшитые досками стены. Полыхали деревянные столы и скамьи.

Ледовый дракон шипел паром и таял.

А Крабс отчаянно представлял себе извержения вулканов и текущие потоки лавы, слепящее солнце и взрывающиеся звезды...

Дракон охотился, чуя добычу по мыслям. Но на этот раз добыча попалась упрямая. Мысли краба почти иссякали, когда ему вдруг представилось озеро плазмы. Над озером вихрились живые язычки пламени.

Шкура чудовища оплавлялась. Его бледная кровь смешивалась с водой. Подтаявший хвост, украшенный шипами, треснул и отвалился. От Мертвого ущелья шли, клубясь, облака горячего пара.

– Пожалуй, хватит! – краб протиснулся через растаявшую в шкуре дыру и помахал клешней плавящемуся дракону.

– Ну, разве можно быть таким легковерным?

А дракон, блаженствуя, видел солнце. Волна блаженства разошлась по Мертвому ущелью, захватывая все новых и новых драконов. Ущелье наполнилось паром, идущим от тающего льда.

Ведьма в ярости заскрежетала зубами, сломав правый верхний резец.

Майя и Крабс поднимались все выше и выше. Следом клубился пар, а впереди синел выход из Мертвого ущелья.

– Ай да я! – торжествовал Крабс, как только они с Русалочкой очутились в царстве Нептуна.

– Негодяй! – накинулась на него Майя. – Ты же знал, что записка в кувшине была ловушкой!

Крабс обиженно шевельнул клешней. Вот она, благодарность, что людская, что русалочья. От ведьмы хоть знаешь, чего ждать – неприятностей!

Крабс мрачно покосился на Майю и, повернувшись спиной, заковылял в сторону Черного леса.

Грубэ досадуя, мысленно подтягивала Крабса к невидимой черте. Стоило переступить ее – и краба можно было голыми руками брать.

Но и для колдунов, и для колдуний существует предел. Ведь нечисти развелось бы и на земле, и под водой куда больше, будь зло всемогуще.

Ведьма, прячась за каменной грядой по ту сторону ущелья, окликнула свой глаз. Тот заскакал, как собачонка на свист хозяина. Отыскал колдунью и нырнул под веко.

– Иди-иди сюда, – шипела ведьма, уставившись на вяло перебирающего лапками краба, – ты мне еще пригодишься!

И когда до Крабса оставалась какая-нибудь пядь, ведьма сцапала добычу. Заталкивая Крабса в карман передника, ведьма все еще боролась с желанием его сварить. Ведь необходимо иметь под рукой кого-то, кто без помех и не вызывая подозрений, мог бы шпионить в царстве Нептуна.

Русалочка выплывала из красного тумана почти наощупь. Наконец, показалась полоска чистой воды.

– Выбрались, Крабс! –окликнула она приятеля.

И только тут заметила, что Крабс сбежал.

– Вот несносный! – рассердилась Русалочка.

Но впрочем, ненадолго. Крабс всегда был себе на уме.

Однако Крабс не вернулся ни в тот день, ни через неделю. Майя немного без него поскучала, но у нее было слишком много новых забот.

Русалочка растолкала толпу рыб и подружек. Принц неподвижно лежал на дне.

Майя помнила, как последняя, самая черная волна слизнула с палубы принца перед тем, как каравелла развалилась. При вспышке молнии Майя успела различить отчаянный жест тонущего и сначала даже обрадовалась. Было бы славно, если бы принц смог стать ей другом! Но вспомнила и другое. Люди, которые попадали в царство Нептуна, были неподвижны, со страшными слепыми глазами. Потом тела их разбухали, и хищные рыбы отхватывали от мертвецов клочья плоти.

Майя вздрогнула, представив, что юный принц будет похож на одного из виденных ею людей, попавших на дно морское.

Тогда Русалочка схватила принца за волосы и потянула. Течения помогали ей. Буря угомонилась. Нептун пнул смерч трезубцем, и морской дракон убрался восвояси.

Когда до берега оставалось пару сот метров, Русалочка нырнула под воду. На побережье толпились люди, поднимая горящие факелы. Слух о гибели каравеллы выгнал жителей из хижин. Спустили лодки, шарили баграми, освещали темноту фонарями.

Русалочка взяла влево, далеко оплывая людей. Тут берег вклинивался в море грядой камней. Русалочка устала. Из последних сил она подтолкнула принца на узкую полоску песка между скалами. Волна чуть помогла Русалочке – теперь вода не доставала до головы принца. Майя волосами отерла мокрое лицо юноши.

Принц было чудо как хорош! Русалочка дотронулась до слипшихся темно-каштановых волос. Мизинцем обрисовала контур его губ. И сама не понимая, как это получилось, вдруг наклонилась к самому лицу принца и коснулась его губ поцелуем.

Судорога прошла по телу юноши. Он закашлялся, изо рта хлынула вода. Принц корчился на песке. Рядом, мучаясь от бессилия, была Майя. И снова принц потерял сознание. Русалочка мерзла на холодном ветру. Жабры сводило от мутной прибрежной тины. Но Майя не смела и на несколько минут оставить принца. И хоть по-прежнему, губы принца отливали синевой, а дыхание было судорожным и неровным, Майе казалось, пока она рядом – юноша в безопасности.

Чисто и резко прорезал воздух охотничий рог. Черная с рыжими подпалинами борзая вырвалась из перелеска, вбирая ноздрями запахи. Шелковистая шерсть была сбита, а лапы и брюхо – в комьях присохшей грязи. Из-за леса показалась всадница. Русалочка впервые так близко видела девушку верхнего мира и неосторожно высунулась. Борзая учуяла незнакомый запах. Бросилась под ноги лошади, заскулив и поджав хвост. Наездница спешилась и одной рукой погладила пса, а другой поднесла к губам охотничий рожок, прикрепленный цепочкой к поясу. Майя подплыла совсем близко. Стоило незнакомке посмотреть в ее сторону, и их взгляды встретились бы. Но охотница нетерпеливо кого-то звала. Издалека откликнулись чьи-то рожки.

Майя узнавала свою манеру недовольно хмурить брови, кривить уголки губ. Русалочка словно видела свое отражение. Только волосы у девушки были глянцевые, почти черные, а глаза – ярко- голубые. Майя впервые пожалела, что у нее вместо двух изящных ножек – рыбий хвост. Ей хотелось подойти к незнакомке и заговорить... Майе казалось, что и голос у девушки в амазоне должен быть необыкновенно красивым. Она даже забыла о принце. Но юноша стоном напомнил о себе. Майя отползла в море.

Борзая, рыская по побережью, то убегала вперед, то снова возвращалась к хозяйке. Собаку злила людская непонятливость. Вот борзая подбежала, лизнула хозяйке сапог и тут же с лаем умчалась.

– Что ты, Бамбино? Вернись!

Но борзая мчалась вдоль каменистой гряды, отрывисто лая. Охотница заметила: между камней что-то белело. Она быстро пошла за собакой. Русалочка, как только между валунов показалась собачья морда, отплыла подальше. Охотница увидела лежащего принца и отогнала собаку, которая норовила лизнуть его в лицо.

Принц открыл глаза. Над ним склонилось чье-то лицо.

– Слава богу, вы живы! – девушка глядела ласково и пыталась поднять его голову.

Черная ревность обвила и сжала сердце Русалочки. Лай и топот копыт заставили Майю отступить еще дальше. К принцу и незнакомке подъезжала отставшая охота.

К девушке спешил седовласый почтенный мужчина. Увидев принца, он поднял юношу на руки. Девушка подошла сзади, заглядывая мужчине через плечо.

Никем не замеченная Майя видела, как принца подняли и привязали к седлу. Седовласый шел рядом, держа поводья. Охотница тоже ехала шагом. Псы, недовольные, что охота закончилась так быстро, тянулись следом за всадниками.

Майя провожала взглядом кавалькаду, пока она не скрылась за стволами деревьев.

Отчего-то накатила тоска. Ударив хвостом, Майя стремительно поплыла по направлению к дому.

А душа страстно рвалась на берег.

– Еще только раз увидеть принца! Еще раз! – шептала Майя.

Ее губы помнили солоноватый налет на губах юноши. Руки словно касались шелковистых волос, темно-каштановых в воде и посветлевших, когда ветер подсушил их. На носу и возле глаз Майя увидела несколько веснушек и обрадовалась, что и у нее есть веснушки.

На расспросы отца и придворных, что с ней, Майя не отвечала. А взор Русалочки все чаще обращался к Черному лесу. О ведьме Грубэ ходили всякие слухи. Кто, кроме колдуньи, мог помочь Русалочке?

Русалочка кинулась вслед за сестрами. Как часто она мечтала о бешеной скачке наперегонки с ветром, когда буря сечет лицо упругим дождем, а волны поднимают тебя к самому небу, к холодным невидимым звездам.

Русалки то взмывали на гребне огромной волны, то ухали вниз. У Майи дух захватывало то ли от страха, то ли от восторга.

А сестры, поворачивая бледные лица к отставшей сестре, кричали:

– Скорее, Майя! Торопись жить! Спеши наслаждаться!

Русалки плыли к острову среди океана. Слышали о нем немногие, а видели лишь те, кто уже никому не расскажет. Остров, выступающий над водой, был окружен грядой подводных рифов. Не один корабль, получив пробоину, шел здесь ко дну. Лишь обломки выбрасывало на берег. Дремучие леса покрывали остров. А в самом центре вихрилось языками пламени Огненное озеро. Искупавшийся в нем жил три века. Но только русалки знали к нему дорогу.

Майя и сестры выбрались на берег. В лесу стояла тишина, лишь кроны деревьев чуть-чуть шумели над головой. По руслу лесного ручья русалочки добрались до Огненного озера.

Старшая сестра подтолкнула Майю:

– Иди же! Ты получишь три века – почти бессмертие!

Старые русалки могли бы рассказать молодежи, что жизнь – как пламя свечи, ее никогда не бывает много. Но юным русалочкам триста лет казались очень-очень долгим сроком.

Майя заслонилась от жара. Было весело и немного страшно. В центре озера, где языки пламени почти достигали облаков, била струя огненного родника. Вокруг него плясали искры. Майя зажмурилась и нырнула. Жар вмиг добрался до самого сердца. Холодная кровь побежала быстрее. Но на глубине не было ни огня, ни жара, лишь развалины какого-то монастыря.

Рассказывают, что когда-то, может сто, а может пятьсот лет назад Огненный остров был частью материка. Горделиво стоял монастырь, а белокаменные стены окружал уютный монастырский сад. В саду росли смородина, малина, шиповник. Над розовыми кустами вился рой пчел. Монахини неторопливо проводили свои дни в молитвах. Местные жители снабжали монастырь пищей. Садовник день-деньской копался в грядах. И за всем этим зорко следила мать-настоятельница, женщина властная, которую монахини побаивались.

И вот как-то раз нищенка с дочерью в ненастную ночь постучались в ворота. Их впустили. Пристроили на кухне, позволив соскрести со стенок чана остатки каши и остаться до утра. Нищенка, изможденная не годами, а нуждой, тут же уснула, накрыв тряпьем себя и дочь. А когда утром она проснулась, девочки рядом не было.

Бросились искать. И на беду первой ребенка увидела настоятельница. Девочка стояла в малиннике, срывая с куста и отправляя в рот ягоды. Где не хватало роста, там лозу подтягивала к себе. Разъяренная настоятельница, без разрешения которой никто не смел шагу ступить, за волосы вытащила девочку. Ребенок заплакал, пытаясь вырваться.

Настоятельница швырнула девочку на землю.

– Мы приютили на ночь воровку! А господь не прощает воровства! Принесите розги!

Нищенка бросилась на колени, умоляя за дочь. Монахини отворачивались.

Тогда настоятельница сама сломала березовую ветку и хлестнула ребенка раз и другой. Девочка, пытаясь убежать, неловко подставилась под удар. Ветка с острым сучком проткнула ей глаз. Ребенок закричал, закрывая рукой окровавленную глазницу. Аббатисса отбросила прут. Нищенка подняла девочку. Глаз, смешиваясь со слезами и кровью, вытек.

– Несправедливо! – воскликнула нищенка. – Голодный ребенок сорвал пару ягод...

– Несправедливо! – шепнула ветка.

– Несправедливо! – возмутились святые стены.

И в тот же миг поднялся огненный ветер. Прокатился по траве, пополз по стволам. Материк раскололся и часть суши утянуло в открытое море. Плывущий остров горел. Столбы пламени и дыма тянулись к небу. Люди попытались подплыть к гибнущему в пожаре монастырю, но тут же выросла стена воды, обдавая их горячим паром.

Земля раскололась, и чудовищная пропасть проглотила монастырь, тут же наполнившись огнем вместо воды.

Лишь русалки знали об острове и его мрачном предании.

Майя шарахнулась от развалин. В проломе стены ей почудился голос.

– Возмездия! Возмездия! – стонали развалины.

О том, что в завалах плачет ребенок, Майя слышала от сестер. Но ни одна из русалочек, боясь быть придавленной обрушившимся камнем или запутаться в водорослях, в завалы не совала и кончик хвоста.

– Возмездия! Несправедливо!

Майя проскользнула между двух камней.

Развалины монастыря покрывал зеленоватый мох. Лишь в одной из чудом уцелевших келий решетка на окне казалась свежеокрашенной. Майя прижалась к прутьям лицом.

Раскачивая на коленях девочку лет пяти, сидела женщина, седая и простоволосая. Перед ней стоял кувшин и лежал кусок лепешки на тряпице. Обшитые деревом стены старой кельи почернели от пожара.

Майя толкнула дверь кельи. Женщина ничуть не удивилась. Губы нищенки шевелились. Судя по всему, она о чем-то просила, но Майя не понимала людской речи.

А женщина продолжала:

– Когда пучина проглотила горящий монастырь, и монахини, и настоятельница превратились в стаю рыб. Так настоятельница избежала возмездия. И моя душа, и душа моего ребенка до тех пор не найдут покоя, пока кто-нибудь не поймает черную рыбу с крестом на хвосте.

Но Русалочка не понимала ни слова. Рана на лице ребенка еще кровоточила. Майя хотела приласкать девочку. Но пальцы прошли насквозь. Привидение застонало и растаяло. Келья тут же наполнилась зеленоватой прогнившей водой. Стены провалились.

Русалочка поплыла вверх.

– Быстрее! Торопимся жить! – ее сестры напевали вечную песню русалок, кувыркаясь в огненной купели.

А Майя никак не могла забыть - голос, требовавший возмездия. И вдруг она опять услышала его. Он шел из бездны:

– Если хочешь помочь неотомщенным душам, вернись ровно в полночь!

Майя украдкой взглянула на сестер. Русалочки затеяли хоровод на волнах Огненного озера и ничего не заметили. Вечно беспечные, русалки пели, играли, ныряли. Потом, разомлев, покачивались на пламенеющих волнах. Их тела в свете огненных бликов отливали медью. Глаза блестели.

Никто не заметил, как за несколько минут до полуночи Майя нырнула, направляясь к развалинам. Знакомое место выглядело по-другому: воды алели, мох покраснел и стал шелковистей. А из развалин просовывалась тупорылая морда акулы с оскаленной пастью.

– Ведьма Грубэ!

Пасть клацнула у самого хвоста.

– Куда же ты, Майя? – акула отрастила две лапы и, забавляясь, перебросила русалочку из левой в правую.

Майя еле дышала, так сжали ее когти колдуньи.

Колдунья знала, что раз в году, в день рождения одной из сестер, русалки будут нырять в Огненном озере. Майя спустилась в развалины, ведьма же ждала ее у самой границы пламени и воды и, замешкавшись, чуть не упустила. Зато в полночь, наконец, Майя попалась в ловушку. Русалочка хотела закричать, позвать сестер. Но ведьма быстро сунула ей в рот ком водорослей. Потом затолкала добычу в мешок и вскинула его на плечо.

– Доброго праздника, красавицы! – поклонилась русалкам старуха, семеня к берегу по огненному мелководью.

Русалочки от неожиданности не удержались на поверхности и хлебнули огня. А когда вынырнули, старуха уже скрылась в лесной чаще. Только тут спохватились, что Майя пропала. Ее венок волны выбросили на берег. Кинулись искать.

До ведьмы донеслись их голоса.

– Орите, орите, – хмыкнула ведьма, – вам теперь ее не дозваться, – и ткнула кулаком в мешок. – Смотри, не умри от страха.

Майя молчала, выплевывая клочья водорослей. Потом, изловчившись, зажала зубами кусок мешковины, начала перегрызать ткань.

Ведьма спустилась к морю. Там, привязанный к камышам, покачивался челнок. Кряхтя, колдунья положила мешок. Замешкалась, развязывая узел и прилаживая к челноку весло, и пошла за мешком с добычей.

Над Огненным озером раздался вой. Мешок был пуст. Майя прогрызла в мешковине дыру, достаточную, чтобы просунуть руки. А когда ведьма спустилась к берегу, Русалочка развязала веревку и удрала. На песке отчетливо был виден след ее хвоста. Дорожка тянулась в море.

Ведьма чертыхнулась. Остров лежал во владениях Нептуна, и соваться в воду к разъяренному морскому царю, которому дочурка уже, конечно, наябедничала, колдунья не решилась. А каким же путем, кроме морского, уйдешь с острова?

Пришлось остаться. Ведьма питалась кореньями и запивала их водой из ручья. Нептун окружил Огненный остров цепью воинов, и стоило Грубэ ступить на берег, как в нее летело копье или рядом звенела стрела. Ведьма смирилась. Одичала, жила в лесу, покрывалась шерстью. Разучилась говорить, только шипела.

Царство Нептуна ведьма Грубэ не беспокоила. Зато среди обитателей Огненного острова – птиц и лесного зверья, разнесся слух, что откуда-то появилась в чаще чудовищная рысь, единственный из хищников, убивавший ради удовольствия, даже не будучи голодным. Беспокойство и страх поселились среди обитателей острова.

Хорошо бы. Но пока не увидишь, ведь не узнаешь. Верно, дружок?

Если ты верно угадал, что сказочная тропка – 5с, читай Главу 6а. Впрочем, Крабс тоже там, к Главе 6а привели две дорожки. В нашей сказке бывает и так.

Крабс корчил рожи. Майя не казалась ни запуганной, ни сердитой. Судя по всему, она пришла в Черный замок по доброй воле.

«Нет, – размышлял краб, – никогда не пойму женщин: сбежать от отца, чтобы неподвижной статуей сидеть у окна в замке ведьмы?»

А Майя, решившись, ждала полнолуния. Ведьма повторяла, вряд ли Русалочка, обрадуется, когда колдовство свершится. Но для Русалочки было важно одно – она сможет ходить и бегать. Что такое красота? Лишь внешняя оболочка. Майя любила сердцем, и ей казалось, что сквозь безобразную внешность принц разглядит ее любовь и ответит любовью. Наивно? Но русалки не-искушены в людских делах и не знают человеческого сердца.

Будь краб понастойчивее, а Осип не так простоват, Крабс уже узнал бы, отчего Майя приплыла к колдунье.

С того дня, как Русалочка поцеловала принца, она все время думала о верхнем мире, то с грустью, то с ненавистью разглядывая русалочий хвост. Но может быть, сама она ни на что и не решилась бы, если бы колдунья не напомнила о себе.

Как-то раз перед сном Майя вышла, как обычно, на балкон. Под ней колыхался дворцовый сад. Над ней струились течения, похожие на облака. И тут последний луч солнца пробился сквозь толщу воды и тепло коснулось Майи. Русалочке показалось, что это принц тоскует по ней и посылает привет.

Грубэ в своем дворце потирала руки над чаном. Это она послала теплый луч. Ведь отраженный в море солнечный свет всегда ровен и холоден. А Майя в тот же вечер, едва все уснули, собрала узелок и бежала из дворца.

Грубэ приготовилась: чаща беспрепятственно пропустила морскую принцессу, смыкаясь непролазными дебрями у нее за спиной. Хищные звери попрятались. Змеи лишь шипели в своих логовах. Майе казалось, она не плывет, а летит. С таким отчаянием бросаются в пропасть. Грубэ была ее последней надеждой. Муки любви стали для Майи непереносимыми, она вбежала в ворота, чуть не споткнувшись об осьминога.

Грубэ всегда считала Осипа недалеким. А потому сказала при нем:

– Знаю, знаю, зачем пожаловала! В верхний мир захотела?

Пропустила Майю вперед. Осип расслышал шипение колдуньи:

– А ведь все равно по-моему, хоть и без меня! Влюбилась Русалочка в принца – и уже близок конец ее жизни!

Осип неплохо разбирался в сушеных мухах. Любовь его не интересовала, поэтому он дальше и не слушал.

Русалочка, только вошли в покои, тут же повернулась к Грубэ:

– Помоги, колдунья!

– Отчего не помочь? Однако у всякого колдовства свой срок. Потерпи неделю, и когда полная луна поднимется на небе, тогда ты получишь то, что хочешь. А мне достанется остальное!

Как во сне, выслушала Русалочка условие ведьмы: ее молодость и красоту требовала ведьма за две человеческие подпорки. Майя кивнула с такой готовностью, что волосы рассыпались до пола.

– А пока погости, помечтай, – ворковала ведьма, препроводив Майю в светелку.

А чтобы быть уверенной, что та не сбежит, наложила заклятие: весь день Русалочка, точно неживая, неподвижно сидела у окна. Плотные шторы скрывали ее от любопытных глаз.

Лишь вечерами ведьма приходила накормить Русалочку, боясь, как бы та не похудела. Все в Русалочке привлекало Грубэ, кроме ее хрупкости, почти худобы. Ведьме казалось, что настоящая красота – в дородности. И потчуя Майю пирожками с повидлом, ведьма ревниво поглядывала, не округлились ли щеки.

– Ничего, – утешалась она, – когда тело русалки станет моим, я уж о нем позабочусь, откормлю как следует!

Краб и сотой доли замыслов Грубэ не знал. Но зато успел изучить ее характер и ждал неприятностей. Пока ведьма кроила хлеб и ломала сыр, он подступился к Русалочке.

– Быстро выкладывай, чем тебя купили!

Майя была безмятежна.

– Ах, оставь, – отмахнулась она от Крабса, – это такое чудо – ходить!

«Спятила», – решил Крабс, глядя на блуждающую на устах Майи улыбку.

И попытался воззвать к разуму девицы в последний раз, театрально поводя вокруг клешнями:

– Интересно, где это ты тут ходить собираешься?!

Но только лапой махнул: глаза Майи были устремлены вдаль. Было ясно, что она не послушается никаких уговоров.

– Вот и остались ночь да день, – ведьма насильно вложила в руку Русалочке хлеб, намазанный медом.

Майя рассеянно крошила кусок в пальцах. Ведьма исподлобья взглянула на Майю.

– А может, ты передумаешь? Если принц не полюбит тебя, ты умрешь!

– Умру, – как эхо повторила Русалочка, по-прежнему улыбаясь.

Крабс только сплюнул: зато теперь он знал куда больше, чем раньше.

Оставалось испробовать последнее средство. Краб и сам не понимал, почему его так заботит судьба глупой русалки. Он скатился по лестницам. Услыхал еще, как колдунья запирала заклинанием светлицу.

Чтобы не забыть, краб шептал:

– Полнолуние... полнолуние...

Поодаль от дворца ведьмы стоял бревенчатый флигель с разбитыми стеклами и грудами мусора на полу. Эхо гуляло под сводами, стены были украшены черепами животных и скелетами рыб. В молодости Грубэ любила собирать подобные игрушки. Крабса передергивало, когда в сумраке он вдруг сталкивался с ощерившейся щучьей пастью или натыкался на огромного, каких и не бывает, засушенного рака. Потом забава колдунье приелась, с того времени флигель стоял заброшенный. По ночам там завывали разные голоса. Только Крабс знал, кто это скулит и подвывает.

Как-то, после очередной трепки, краб обиженно заполз во флигель. И тут же забыл, какие кары придумал для ведьмы. Среди серого хаоса и оскаленных морд светилось единственное уцелевшее окно.

Крабс вполз на подоконник. Вначале показалось, что это одно из своенравных морских течений ломится в окно и стучит в раму. За окном, густея, клубился туман и налетал на флигель со свистом и ревом. Так краб случайно узнал тайну земных ветров. Когда на земле, в верхнем мире, не шелохнется лист, не дрогнет тень, где спит ветер? Краб отодвинул шпингалет, раскрыл оконные створки. Ветер ввинтился во флигель, потирая замерзшие руки. Краб и ветер не то чтобы подружились. Но ветер был благодарен за приют. А краб любил послушать, что и где творится на свете. Оказалось, ветры спят на дне океана, там, куда не достигнет свет. В кратерах подводных вулканов. В бездонных разломах. В ущельях без дна. Но новый приятель краба, живущий у самой ледовой шапки мира, вспоминал свой ночлег с ужасом. От одной мысли о Ледовитом океане покрывался ледяными иголками.

Беспорядок во флигеле его не смущал. Крабу приходилось каждый вечер отпирать окно. Ветер, способный вырвать с корнями дуб, унести в море рыбацкую шаланду, не мог сам попасть в жилище. На ветрах лежало давнее заклятие.

– Было время – и ветры могли входить в любой дом, играть с детьми и трепать шерсть у комнатных собачонок. Ветры, если их не дразнить, существа воспитанные – особых беспокойств людям не доставляли. Ну, ненароком разве что опрокинут вазу или чашку с молоком, – рассказывал ветер.

Краб в рассказ не очень-то поверил. Когда его приятель нырял, вода стремительно закручивалась воронкой, рев ветра был слышен на многие километры.

Но Крабс и сам был великим любителем приврать: по рассказам выходило, что когда-то крабы были чуть ли не знатнее и могущественнее Нептуна, а ростом – с гору. Так они и коротали вечера, рассказывая друг другу сказки.

Впрочем, забывшись, ветер восторженно вспоминал горные обвалы и бури в открытом море, рассказывал, как мчится лава, а ветер разносит клочки огня и смерти. Рассказывал о просторах неба, которые оказались куда больше, чем океан.

Крабс умел запоминать то, что когда-нибудь пригодится. О древнем заклятии, лежавшем на ветрах, приятель Крабса рассказал неохотно. Краб больше о нем и не вспоминал. До поры, до времени. Теперь время пришло.

Краб только-только раскрыл окно, как ветер закружил по флигелю, неодобрительно свистя:

– Долговато заставил себя ждать сегодня! Я уж думал, что буду ночевать на дворе.

Краб выждал, пока ветер угомонится. Приятель шлепнулся на пол, разогнав дыханием пылинки. Вообще-то ветер невидим. Но если сыплет снег или дождь, то у ветра появляются очертания.

Пылинки густо облепили приятеля, и эта пуховая подушка носилась взад-вперед.

– Короче, – краб собрался с духом и выпалил, – надо украсть луну!

Ветер поднял голову. Ему показалось, что он ослышался. Как-то в порыве признательности ветер рассказал крабу, почему ветрам запрещено входить в дома, был благодарен, что краб больше никогда не заговаривал о древнем проклятии.

Было это давным-давно. Так давно, что подробности изгладились из памяти. Один из ветров привязался к земному мальчишке. Ребенок был смешлив и весел, ветер – доверчив и скор. Когда парочка взапуски мчалась с холма, только свист стоял. Приятели кувырком неслись к подножию – где бежали, где катились. Потом раскрасневшийся мальчишка садился отдышаться, а ветер обдувал его лицо.

Из привязанности выросла такая дружба, что им тяжело было расстаться хотя бы на час. И все было бы хорошо, но как-то, напившись холодной воды, ребенок заболел. Ветер терпеливо сторожил под окнами его спальни, выжидая, когда умолкнут тревожные голоса и убавят фитиль в светильнике. Тогда он пробирался через закрытые ставни и овевал пылающий лоб друга.

В ту ночь мальчишка не спал. Ветер поцеловал его потресканные губы, пристроился в изголовье. Но мальчик неотрывно глядел в приоткрытое окно. Стояло лето. Душная жара, казалось, плавала по комнатам.

– Что ты? Спи! – уговаривал ветер.

– Я не могу, – проговорил ребенок, – мне кажется, это она! Она смотрит на меня и мешает уснуть.

– Кто? Здесь ведь никого нет!

Мирно горела коптилка. Нянька в кресле клевала носом.

Но ребенок неотрывно смотрел в окно:

– Я говорю о луне. Каждую ночь она подстерегает меня. Ждет, когда я усну! – и такая тоска была в его голосе, что у ветра сжалось сердце.

В спальню и в самом деле заглядывал желтый мстительный диск. Луна висела так низко, что казалась ближе, чем яблоко на дереве у стены дома.

– Знаешь, – ребенок смотрел, как зачарованный, – мне кажется, что сегодня луна опустится так низко, что попадет в комнату и будет в ней жить вместо меня. Я вынужден буду жить там, далеко-далеко отсюда, – и мальчишка, вынув из-под простыни ручку, указал на небо.

Ветер никогда не видел друга таким грустным, никогда не слышал в его голосе отчаяния. И тогда ветер решился.

Он вырвался из спаленки, смерчем ввинтился в небо. Драконом с огненным хвостом пронесся по небу, схватил луну и помчался дальше, ощущая ее ледяное дыхание.

Ребенок где-то там, далеко на земле, благодарно уснул. А утром у него наконец-то спал жар. Через неделю он снова бегал по двору и свистел в свисток, сделанный из березовой веточки.

Он больше не боялся полной луны и сам смеялся над ночными страхами. А ветер, закованный в цепи на далеком острове в океане, ни секунды не пожалел о своем преступлении. Луну отобрали и вернули на место. Похитителя приковали. А чтобы впредь такого не случилось, боги наложили на ветры заклятие. Люди больше не понимали, о чем они шепчут. Ветры еще по привычке стучатся в окна, но не смеют войти. И правильно: что-то будет, если выполнять все капризы мальчишек?

– Надо, приятель, надо! – краб посмотрел на пыльную подушку требовательно и объяснил, чем грозит полнолуние одной глупой русалке.

Ветер медлил, представляя себя закованным, жалким, бессильным.

– Обязательно красть? – спросил он несмело.

Крабс пошел на уступки. Он был мастером по компромиссам.

– Да не трусь! Ведь тут, в море, луна – лишь отражение! Ты только нагони на небо побольше туч. Ведьма не увидит луну – и колдовство не свершится!

Ветер оживился. Сонливость как рукой сняло.

– Ну, это-то – пустяки!

И через минуту краб увидел лишь хвост ветра. На самой границе моря и неба ветер чуть не попался в раскинутые рыбаками сети, но счастливо увернулся. Кликнул приятелей. Рыбаки заспешили к берегу. Над морем собирались тучи. Солнце, скрытое пеленой, в это утро лениво выглянуло из светелки. На улице было сыро, ветрено и моросил дождь – и солнце осталось дома. К вечеру погода взбесилась. Южные, северные и восточные ветры сгоняли над морем тучи со всех сторон света. Нежные розовые облака южного неба смешивались с серыми низкими тучами северных морей. Бархатно-черные небеса пустынь, украшенные звездами, мешались со свинцовым небом западных морских побережий.

Ведьма с утра с беспокойством поглядывала на море, не поленилась всплыть на поверхность, скрипела зубами от злости.

Когда пришла ночь, она так и не увидела полной луны. Великое злодейство, которое может произойти лишь в полнолуние, не удалось.

Русалочка, поникнув, выслушала приговор Грубэ:

– Тут даже я бессильна!

Ведьма вытолкала Русалочку за порог:

– Ступай! Мне режет глаза твоя красота! – и крикнула в спину. – Приходи через год в этот же день. Может, мне тогда повезет больше!

«Год!» – вздохнула про себя Майя, срок казался бесконечным.

 «Целый год! – обрадовался краб. Девичья любовь – вещь капризная. За год Майя забудет принца» – и Крабс отправился во флигель – ветру не терпелось рассказать подробности.

– Ты бледна и дрожишь, – ведьма, сняв заклятие, коснулась Русалочки.

Рука девушки была ледяной. Нервы походили на натянутые струны. Лишь теперь тревога и страх пробудились в душе Майи.

– Не томи, я готова! – непослушными губами прошептала Майя.

Ведьма всплыла первой, ощупав карман фартука. Крабс, связанный, с кляпом в пасти, был упрятан надежно.

Майя еле шевелила хвостом. Казалось, к ней привязали свинцовое грузило. Ведьма повернулась, не слыша движения за спиной. Нахмурилась: Майя, казалось, сейчас потеряет сознание.

Кликнула осьминога. Осип подхватил Русалочку, сжав двумя щупальцами. Дворец проводил уплывавших сумрачными неосвещенными окнами.

В самой глубине черного леса ведьма остановилась. Одной рукой ведьма тянула за щупальце осьминога. В другой сжимала кинжал. Лицо Майи, наполовину скрытое волосами, белело, как маска.

– Я не думала, что будет так страшно! – шептала Русалочка.

Вокруг чернели искривленные кусты. Омерзительные полипы проплывали мимо, время от времени задевали Русалочку щупальцами. От осьминога несло сырой рыбой. Чаща расступилась небольшой поляной. Вернее, когда-то тут было болото, потом высохшее и оставившее после себя чашеобразную впадину с обвалившимися торфяными краями. Над впадиной клубился бело-молочный туман – из-под земли бил горячий источник. Воздух был теплый. Но Майю била дрожь. Ведьма спускалась. Осип полз следом. Туман накрыл их плотной пеной.

– А теперь убирайся! – ведьма пнула Осипа, принуждая разжать щупальца.

Осьминог, хрюкнув, пополз прочь, тут же проглоченный туманом.

Ведьма склонилась над чем-то, что, на первый взгляд, походило на каменный куб, покрытый мхом и грязью. Лезвием кинжала ведьма, что-то бормоча, счищала белесый налет. И Майя узнала жертвенник. Уже давно в царстве Нептуна морской народец поклонялся лишь солнцу. Жертвенник остался с тех давних времен, когда верили: мир жесток и безжалостен. Тогда-то на жертвенном камне задабривали зло кровавыми подношениями.

Жертвенник, в половину роста русалки, был сложен из каменных обломков, ловко склеенных так, что в центре образовалась чаша. Ведьма ссыпала в углубление труху из замшевого мешочка, всегда висевшего у нее на шее. Тотчас все заполнил едкий чад. Русалочка, не сдержавшись, чихнула. Ведьма зашикала. Болото насмешливо завыло на разные голоса:

– Будь здорова!

Колдунья погрозила Майе кинжалом:

– Осторожнее в этом месте – не буди тени спящих!

А голоса подступили ближе. Колдунья торопливо очертила вокруг жертвенника круг. При этом кинжал засветился, разбрасывая фосфоресцирующие искры. Майя прижалась к жирному боку ведьмы – земля вдруг зашевелилась. По очерченной линии проступили железные наконечники и, вырастая, тут же сомкнулись частоколом копий. Копья изогнулись и сошлись куполом, накрыв женщин и жертвенник. И вовремя: в едва-едва успевший сойтись проем уже глядело мертвое лицо с пустыми глазницами.

– Это – спящие! – пояснила ведьма. – Все погибшие в море или утонувшие не умирают, если ушли из верхнего мира без молитвы и покаяния. Они спят на дне океана, дожидаясь Судного дня.

Ведьма показалась Русалочке близкой подругой. К щели между копий со всех сторон прижимались рожи, облизывая клыки длинными тонкими языками.

– Не бойся, – подбодрила Русалочку ведьма, опасаясь, как бы та не умерла от ужаса до того, как свершится колдовство. – Тени спящих не смогут проникнуть в круг!

Но непрошеные души, тени морских разбойников, чьи суда проглотило море, так не считали. Они лезли между копий, громоздясь и давя друг друга. Грызли железо клыками. Под ударами чьей-то босой ступни ограда звенела. Между прутьев просунулся желтый палец, украшенный кривым ногтем, скорее похожим на коготь. Ведьма рубанула кинжалом. Монстр взвыл, облизывая обрубок.

Даже колдунья с тревогой посматривала на частокол: копья едва выдерживали осаду.

От чудовищ веяло холодом. Майя дрожала. Лысина ведьмы покрылась инеем.

– Крови! Горячей крови! Согрей нас! – орало визжало и пело болото.

И внезапно все смолкло. Железные копья исчезли. По-прежнему жертвенник окружал белый туман и стеной стояла полная тишина. Лишь где-то аукал заблудившийся осьминог Осип. Он потерял ориентиры, и теперь завывал от страха'. Но Грубэ было не до него. Она услышала хрустальный звон, разогнавший свору мертвецов. Звук был чуть слышен – в верхнем мире наступила полночь.

Жертвенник засветился.

– Пора, – сурово буркнула ведьма, указывая Русалочке на каменную чашу и поднимая волшебный кинжал.

Русалочка наклонилась. Коснулась щекой края жертвенника. Грубэ едва успела отдернуть кинжал.

– Сумасшедшая! – закричала ведьма, покрываясь холодным потом.

Русалочка недоуменно глядела на колдунью. Грубэ держалась за сердце.

– Ты хоть что-нибудь соображаешь?

Но поскольку непоправимое не свершилось, злость колдуньи прошла. По указанию ведьмы Майя улеглась на жертвенник, накрыв камень хвостом. Острая боль пронизала русалку, когда колдунья резанула ее вдоль хвоста. Брызнула кровь. Ведьма зашептала, посыпая рану целебными травами. Края раны сошлись. Рыбья чешуя разгладилась. Она становилась все белее, пока не превратилась в кожу. Разрубленный хвост обернулся двумя прелестными стройными ножками. Грубэ поднесла близко к глазам собственные уродливые руки. На секунду показалось, что сквозь оболочку ведьмы проступил облик Майи. Но тут же ведьма обнаружила, что по-прежнему безобразна.

А перед ней на жертвеннике лежало самое прелестное существо, которое когда-либо видел и лунный, и солнечный свет.

Колдовство Грубэ исполнилось наполовину. Красота Майи осталась при ней. От боли Майя потеряла сознание, но уже приходила в себя, часто дыша.

Ведьма надеялась, притворившись Майей, поселиться на века в царстве Нептуна. Но теперь придется вернуться в Черный дворец, оставаясь в уродливом, ненавистном теле.

«А если девчонка проболтается, что это я сделала ее человеком, то, пожалуй, Нептун не даст мне прожить и трех дней!»

И тогда ведьма, оглянувшись украдкой, склонилась над Русалочкой с кинжалом в руках. Майя хотела закричать, но из горла не вырвалось ни звука. А ведьма уже уплывала, зажав в кулаке розовый язычок Майи.

Русалочка беззвучно заплакала. Но тут ее взгляд упал туда, где глаза всегда видели хвост. Майя попробовала шевельнуть ступней – ноги слушались. С остальным Русалочка готова была смириться.

А колдовство, начавшееся в полночь, с рассветом подходило к завершению. Внезапно Майе стало трудно дышать. Жабры на шее слиплись, не пропуская ни капли воздуха. Русалочка провела по жабрам ладонью и обнаружила гладкую кожу.

Море само подхватило русалку и вынесло на мелководье. Язычок Майи колдунья поместила в хрустальный бокал, прикрыв сверху блюдцем. Крабс иногда его навещал. Язычок русалки любил поболтать и хирел, если долго обходился без собеседника.

– Глупая, доверчивая русалка! – ругался сквозь челюсти Крабс, помахивая клешней в сторону запертой двери.

Но любопытство пересилило. После того, как Грубэ вышвырнула его из светелки, краб дал себе слово ни во что не вмешиваться.

– И никогда не лезть никуда без спросу! – клялся Крабс, считая головой ступеньки.

На нижней площадке лестницы дремал Осип. Осьминог, пользуясь суматохой во дворце ведьмы, пробрался поближе к теплу, в покои. В другой раз Крабс подразнил бы приятеля, но теперь был рад, что Осип так любил, свернувшись клубком, дремать на коврике. Свалившись с лестницы, Крабс влетел прямо в осьминога и не расшибся.

Ведьма не появлялась. Краб повертел шеей – голова вроде не оторвалась.

– Чего сопишь? – Осип хотел предложить крабу перекинуться в картишки, но приятель не сводил глаз с лестницы.

Буркнул непонятно:

– Себе слово дал – у себя его и забрал! – и пополз вверх.

Мысль поразвлечься пришлось отложить. Осип накрылся щупальцами, пробормотав:

– И любят же некоторые, чтобы их выбрасывали! – и на всякий случай уполз на лестницу черного хода, которым никто не пользовался.

Но не успел и задремать, как к нему, потрясая уздечкой, влетел Крабс.

Осип попятился, размазываясь по стенке.

– Быстро! Иди сюда – хуже будет! – краб подступал к осьминогу.

Осип отбивался. Краб изловчился и обуздал Осипа.

– А теперь ползем! – Крабс устроился на спине осьминога, понукая:

– Давай-давай!

– Я же тебе не верховая лошадь, – попробовал возмутиться Осип.

– Поэтому я тебя и заарканил, – меланхолично пояснил Крабс. – У лошади четыре ноги, а у тебя восемь щупалец. Значит, ты двигаешься вдвое быстрее!

Осип почесал затылок: какая-то логика в рассуждениях Крабса была. Спросил только:

– А куда нас несет на ночь глядя?

– Ты давай, трогай! Я тебе потом расскажу! – и для убедительности Крабс ущипнул Осипа.

Никто не видел, как парочка прохиндеев свернула от дворца ведьмы к черному лесу и медленно потащилась в сторону янтарного дворца Нептуна.

К рассвету доползли до зеленой границы. Черный лес и его обитатели Крабса не тронули. Знали, что фаворит колдуньи постоянно шляется туда и обратно, шпионит для Грубэ.

Столица еще дремала, когда в ворота янтарного дворца постучали. Нептун выглянул. Его стража наконечниками копий выталкивала оседланного осьминога и краба в камзоле.

– Что за шум в такую рань? – окликнул Нептун.

– Смотри, как бы не было поздно! – буркнул Крабс.

Стражники, услышав голос правителя, тут же стали по стойке смирно, упустив добычу. Осип расправил малость помятые в потасовке щупальца.

А дерзкий краб продолжал орать, будя округу:

– Эй, ты там выплывешь или мне подниматься?

Нептун глаза выпучил от такой наглости.

– А-ну, – крикнул он страже, – волоките эту мелюзгу сюда!

Краба дружно, но без почестей подхватили и втолкнули в спальню Нептуна.

Крабс, когда стражники бросили его к хвосту Нептуна, лишь бросил воинам:

– Ступайте прочь! И позаботьтесь о моем осьминоге – он злой, когда голоден.

– А я, – Нептун успел облачиться в мантию и нацепить кое-как корону, – злюсь, когда вижу наглецов-крабов!

Крабс присмирел. Но дело и впрямь было спешным. Подглядывая и подслушивая, краб узнал, что Русалочке грозит опасность превратиться в человека.

– И подумать только, она сама явилась к колдунье! – выкладывал тайну Крабс.

Лицо Нептуна потемнело. Выслушав до конца, он взял Крабса в горсть:

– Так ты знаешь путь через Черный лес? Проведешь меня и мое войско к колдунье!

Крабс отчаянно затрепыхался, отбиваясь.

– Так мы не договаривались! Да Грубэ меня сырым проглотит, если узнает, что это я ее продал!

– А я тебя есть не буду, – многозначительно прищурился Нептун.

Крабс на всякий случай зажмурился, когда рука правителя взяла его за шиворот. Нептун отдернул штору, отгораживавшую стенку хрустального аквариума.

– Но вот мои красавицы...

Крабс вытянул шею, чтобы полюбоваться на красавиц морского царя. И тут же вжался в панцирь. К толстому стеклу липли морды рыб-крабоедов!

– Ладно, ладно, – заторопился согласиться краб.

Через четверть часа от янтарного дворца Нептуна летел вооруженный отряд воинов. Краб примостился на плече Нептуна, вопя во всю глотку:

– По повелению колдуньи Грубэ! Гости ведьмы!

Черная чаща прислужнику ведьмы Крабсу поверила, пропуская отряд. А когда стража Грубэ опомнилась, было поздно: воины царя ломали ворота.

Грубэ потеряла дар речи, воочию увидев перед собой морского царя. Нептун замахнулся, нацелив мечущий молнии золотой трезубец в грудь ведьмы.

– Постой, отец! – Майя успела перехватить удар, повиснув всем телом на руке Нептуна.

– Русалочка, с тобой все в порядке? – Нептун торопливо ощупывал Майю. – Ведьма не причинила тебе вреда?

Ведьма сухо поджала губы.

– Царь! – молвила. – Я чиню много бед. Но твоя дочь пришла сама. Пришла просительницей! А ты вломился в мое жилище, незваный-нежданный. Теперь можешь забирать Русалочку – надеюсь, тебя есть кому проводить?

Крабс намертво вцепился в бороду Нептуна. Отодрать его можно было бы разве что вместе с бородой царя.

– У, предатель! – прошипела ведьма, наградив своего шпиона выразительным взглядом.

– Я согласен за половину зарплаты, – быстро зашептал Крабс Нептуну, – буду служить верой и правдой!

Но Нептуну мало было дела до краба. Убедившись, что с дочерью ничего не случилось, он кликнул воинов и велел отправляться. Хотел посадить Майю к себе в седло, но Русалочка вырвала руку.

– Что ты? – удивился Нептун.

– Прости, отец! – прошептала Майя. – Я не пойду с тобой!

Нептун нахмурился. Черный лес стал еще сумрачней. Но гнев отца лишь придал Русалочке твердости.

Ведьма не вмешивалась.

– Да, отец, я не вернусь! Я не могу больше жить в море, на земле живет мое сердце, там, рядом с принцем, моя душа! Я умру, если будет иначе! Ты всегда говорил, отец, что ничего нет прекраснее любви. Так вот: я люблю! И готова заплатить за любовь цену, какую потребует ведьма.

Нептун приподнял подбородок Майи. Русалочка, выдержав его взгляд, не опустила глаз. Нептун прочел в глазах дочери такую решимость, противостоять которой может лишь смерть.

– Хорошо, ведьма! – отрывисто бросил Нептун. – Я собирался загнать тебя в страшное ущелье, где бы ты пожалела, что родилась на свет. Теперь же иное – ты поможешь Русалочке, раз она хочет.

Хорошо, что в воде не видно слез, но уж чересчур подозрительно блестели глаза Нептуна.

А Крабс уже волок флягу с зеленым зельем.

– Наш договор! – заикалась ведьма.

Она-то уверяла русалку, что лишь отдав красоту, Майя получит ноги вместо хвоста. Крабс был не такой наивный. Он не раз видел, как ведьма, отхлебнув из фляги, отращивала ноги и отправлялась на берег. А вернувшись, другим глотком возвращала рыбий хвост.

– Но тут один пустяк, морская принцесса, – злоба клокотала в глотке Грубэ, когда подлый Крабс протянул волшебную флягу с зельем Русалочке.

Фляга застыла у ее губ. Нептун сжал трезубец.

– Нет, зелье надежное, – хихикнула ведьма, – но как же быть с жизнью принца?

Майя отдернула руку. Из фляги брызнуло несколько капель. Крабс едва успел утереться, шипя:

– Э, я не красавица, мне человеческие ноги ни к чему!

Русалочка, знала поверье людей верхнего мира: стоит человеку услышать голос русалки – и тут же явится смерть. Попавшие в бурю еще могут надеяться, что их прибьет к берегу. Услышавший песню русалок погибнет даже в спокойной воде.

Но Русалочка колебалась лишь миг. В ее руке оказался нож, всегда висевший на поясе.

– Раз мой голос – погибель принца...

Никто не успел ни понять, ни остановить ее. Майя резанула ножом по языку. Рот наполнился кровью.

– Майя! Русалочка! – опомнился Нептун.

Но теперь Майя могла лишь улыбаться. Сквозь слезы она неуверенно усмехалась. Глотнула ведьминого зелья, и оно расплавленной лавой затопило горло.

– Постой! – возмутилась колдунья. – Достаточно и глотка!

И подхватив отброшенную Русалочкой флягу, потрясла и перевернула ее. Фляга была пуста.

Ведьма набросилась на русалку с бранью:

– Как теперь ты превратишься в русалку, когда принц тебе надоест? Ведь это зелье я настаивала триста лет и три года!

Но Майя знала: ее жизнь пройдет на земле и ей. не за чем возвращаться.

– С нами, мой юный приятель?

Королева о чем-то задумалась. Потом засмеялась. Прислужница украдкой подняла голову от книги, которую читала вслух.

– Довольно! – остановила ее королева вставая.

Королева не была злой женщиной. Но, как любую мать, ее больше всего пугала судьба ее единственного сына. Поэтому теперь королева любой ценой решила избавиться от найденыша. В Русалочке ее раздражало все: ее слишком наполненные жизнью движения, привычка задумываться, ее глаза, неотрывно ловящие любой жест принца.

Королева ни за что бы не призналась, что ее просто мучит ревность. С тех пор как Русалочка поселилась во дворце, принц не так часто заглядывал на половину королевы.

А надо сказать, что королева не всегда жила во дворцах. Было время, когда ее дни проходили в лесной избушке. Жила она с отцом-лесником и старой-престарой старушкой, то ли бабкой, то ли прабабкой. От нее-то королева Анна-Мария, а тогда просто Анни, и научилась кое-каким колдовским хитростям.

Король никогда так и не узнал, что его лошадь на охоте не просто испугалась вылетевшей из-под копыт мыши и не случайно пришлось провести ночь в лесной избушке.

Анна-Мария была женщиной разумной. Сразу после свадьбы колдовство забросила. Но теперь был тот случай, когда тайная наука колдуньи должна была послужить на благо принца.

Королева не стала ждать, когда принц решится послушать ее советов.

И теперь, разыскивая по покоям найденыша, королева не могла сдержать злого смеха. Челядь немую девушку не видела.

Королева, подобрав юбки, спустилась во двор.

– Найденыш, где ты? – услыхала Майя и тотчас побежала на зов королевы.

Русалочка побаивалась эту полноватую женщину с двойным подбородком и маленькими властными руками.

– Вот ты где, – королева огляделась.

Двор был пуст. Лишь мухи жужжали над птичьей кормушкой. Солнце стояло высоко. А колдовать можно лишь ночью. Однако нетерпение королевы было слишком велико. Она жестом поманила за собой Русалочку.

– Мне нужно поговорить с тобой о важном деле! Меня волнует настроение сына, – королева неплохо разбиралась в людях.

Русалочка послушно пошла, следом.

За клумбами, пестрым ковром окружавшими замок принца, простирался огромный парк. Даже садовник не знал, где он сливается с лесом. Женщины по липовой аллее дошли до развилки.

Королева уверенно повернула направо. Дорожка превратилась в нехоженую тропинку. Но, было видно, когда-то эта часть парка была любимой. Об этом говорили и одичавшие кусты роз, и бесценный розовый мрамор потрескавшихся цветочных чаш и ваз. Червонным золотом блеснул купол старой беседки.

– Подожди меня здесь, – королева раздвинула ветки вьющегося кустарника, загораживавшего вход в беседку, – я вернусь, и мы поговорим.

Русалочка присела на край длинной скамьи, полукругом бежавшей вдоль стены. Ветер намел в беседку осыпавшиеся лепестки. Мраморные колонны, кое-где треснувшие, обвивал хмель с темно-зелеными резными листьями. Пробравшись сквозь щель, тянул стебель вьюнок с раструбами крупных белых цветов.

Тем временем, королева вернулась в свои покои и приказала прислать к ней принца.

Принца нашли на морском побережье. Рядом с юношей, положив морду на вытянутые лапы, дремала собака. Принц слушал море, слушал свое сердце. Когда слуга вскарабкался на скалу, принц как раз направлялся объявить королеве, что женится на найденыше.

– Лучшей невесты и впрямь не сыскать, – согласилась Анна-Мария.

Но отцу говорить пока отсоветовала.

Принц бросился на колени, покрывая руки матери поцелуями и мысленно прося прощения за все злые мысли о ней.

– Ну полно, мой друг! – королева ласково провела по вихрам принца. – Лучше глянь, на кого похож будущий властелин королевства!

Она звонко щелкнула пальцами. Служанка протянула круглое зеркало с длинной серебряной ручкой. В зеркале отражалось лицо принца с припудренными песком волосами и длинной подсохшей царапиной на щеке.

– Дай-ка я хоть причешу тебя, – сказала королева.

Порывшись на полках секретера, она достала старенький черепаховый гребень, совсем простенький с поломанными зубьями.

Как такая древность могла заваляться в королевских покоях?

Королева, привстав на цыпочки, стала приглаживать гребешком упрямые вихры принца. Сначала принц заморгал, потом опустился в кресло. А Анна-Мария прядь за прядью распутывала локоны сына.

Прислужница испуганно хлопала глазами: не прошло и минуты, как принц спал. Но сон его был беспокоен – черепаховый гребень сполз. Королева поправила его, и принц успокоился. Анна-Мария оставила прислужницу у запертых дверей, а сама взобралась на чердак.

Там, среди старой мебели и голубиного помету, разыскала древний, рассохшийся сундук, доставшийся когда-то дочери лесника в приданое. Между прочим, никто никогда не видел его открытым. Но Анна-Мария помнила о нем столько лет. Ключом, с которым не расставалась даже во сне, отперла навесной замок. Вздохнула, опасаясь, как бы с годами колдовство не потеряло силы. Откинула крышку.

На дне сундука, надувшись таращила глаза пучеглазая жаба. Королева сунула ее за пазуху. Заперла сундук, навалила на него старые тряпки и поспешила вернуться в сад.

Майя сплела из вьюнка и хмеля венок, связав концы травинкой. Венок походил на один из тех, которые любила носить Майя дома, в подводном царстве Нептуна. Но и листья, и цветы выглядели грубее, чем растения подводного мира.

– Красиво!

От неожиданности Майя уронила венок. Королева успела подхватить его и снова похвалила:

– У тебя, детка, отменный вкус.

Но тут же одернула себя.

– Однако не пристало моей будущей невестке носить дешевые украшения.

И королева впилась в Русалочку взглядом. Если бы Майя не просияла так отчаянно, если бы Анна-Мария уловила хоть тень смущения, королева бы отказалась от задуманного.

Но Майя не умела скрывать свои мысли и чувства. Потянувшись к королеве всем телом, Русалочка благодарно прижалась губами к руке вестницы.

– Ну вот и славно, – королева подняла Русалочку.

Трижды коснулась щек поцелуем.

– Нет-нет, – угадала королева движение губ Майи, – мы увидимся с принцем позднее. А теперь я хочу показать подарок, который приготовила к вашей свадьбе!

Эти слова заворожили. Майя не расслышала в тоне королевы злобы, переполняющей ее.

– Идем же! – чем скорее темнело, тем больше тревожилась королева.

Творить злодейство ей не хотелось, но обстоятельства заставляли. Если бы можно было договориться!.. Убедить, заплатить... Королева только бы порадовалась за найденыша.

Но лицо девушки светилось такой ангельской чистотой, что о сделке Анна-Мария и не заикнулась.

«Такая не поступится своей любовью... Тем более жаль», – подытожила королева, увлекая Русалочку в глубь парка.

– Королева! И тебе не стыдно? – возмущенная совесть слетела с венчика цветка и села на плечо королевы.

Анна-Мария искоса взглянула на найденыша – та ничего не заметила. Щеки девушки горели, губы цвели в улыбке. Королева успокоилась и легким щелчком сбила с плеча совесть.

Да ведь и то верно: только мы сами слышим голос своей совести и то очень тихо.

От щелчка совесть королевы отлетела, упав в траву. Но тут же расправила крылышки и кинулась следом за Русалочкой и Анной-Марией, грозя кулачком:

– Ну нет, так просто от меня не отделаешься!

Между тем парк стал почти непролазной чащей. Деревья здесь росли так густо, что под их кронами почти не росла трава.

Королева удовлетворенно проговорила:

– Здесь и поговорим, найденыш.

Она уже не скрывала злобы.

– Неужели ты и в самом деле думала, что я отдам тебе, нищенке, своего сына? Приблуде? Бродяжке?

Майя вздрагивала от каждого слова, точно в нее бросали камнями.

– Ты-то сама – что, голубых кровей?! – взвилась совесть, вцепившись королеве в прическу. – Давно ли нос рукавом утирала?

Русалочка растерянно спрятала лицо в ладонях, беспомощно отступила. Бросилась бежать.

Но королеве было мало, чтобы нищенка попросту убралась. Она знала, принц, проснувшись, бросится ее искать, перетряхнет королевство в поисках девчонки.

Кустарники мешали Русалочке бежать, стволы загораживали дорогу. Королева догнала, схватила Русалочку и развернула к себе. И тотчас зеленая жаба, пригревшаяся на груди королевы, прыгнула на голову Майи.

– Будь же такой безобразной, как жаба! Злой, как жаба! И пусть тебя любят, как любят жабу! – выкрикнула Анна-Мария заклинание.

И тотчас лицо Майи вытянулось. Глаза потеряли блеск. Кожа покрылась коростой, как бугрится шкурка жабы. Талия раздулась. Ноги потеряли стройность. А вместо рук у Русалочки отрасли трехпалые лапы.

Жаба вернулась королеве за пазуху, довольная. Теперь покойна была и Анна-Мария.

– Вот теперь иди и попробуй очаровать принца, – насмешливо процедила королева-колдунья.

И ткнула в лицо Русалочке то самое зеркало, в которое недавно смотрелся принц.

Русалочка в отчаянии побрела прочь. Она теперь была так безобразна, что даже растения отворачивались от нее.

А королева вернулась в замок. Вынула из волос принца гребень.

– Я задремал, – потер глаза принц. – Девушка, наверное, вся извелась!

– Не извелась, а ее извела твоя мать! – совесть была вне себя, но принц ее не слышал.

В ту же ночь совесть королевы собрала узелок и сбежала от королевы, показав ей на прощание язык.

– Поглядим, как ты сумеешь без меня обойтись!

И в самом деле, не прошло и недели, как по ближним и дальним царствам и королевствам пронесся слух, что нет женщины злей и бессовестней, чем королева Анна-Мария.

В замок перестали заглядывать гости. Знатные вельможи распродавали свои земли и богатства, предпочитая чужие страны. Королева была в ярости. И чем больше она злилась, тем хуже и сварливей становился ее характер.

А больная совесть королевы слегла в горячке, она лежала с мокрой тряпкой на лбу и надрывно кашляла. Но во дворец обиженная совесть не вернулась.

Принц так и не дозвался найденыша: никто ее не видел, никто не слышал.

Да и не мудрено: Майя в ту же ночь покинула королевство, напросившись прачкой на судно.

Капитан был весельчак, вначале внешность девушки его рассмешила: редко встретишь такую уродину. Но Майя оказалась послушна и трудолюбива. Капитан и команда полюбили ее за честную искреннюю душу, и уже не замечали безобразную внешность. Тем более что, отогревшись, душа Русалочки осветила лицо таким ясным и сильным светом, что он затмил безобразие черт.

Прошел год. И веселый капитан, крякнув от смущения, предложил Майе стать его женой. И очень удивился, когда немая безобразная прачка ему отказала. Но не обиделся – он и впрямь был славным человеком.

– Я женюсь на ней, даже если весь свет будет против! – принц так ударил по жерди конского стойла, что дерево загудело. Лошадь дрогнула и попятилась.

Принца искали везде. Алан, зарывшись с головой в солому, представлял, каково ему станет, если найденыша не будет во дворце. Он пытался припомнить, как жил до того, как судьба забросила Майю на дорогу, ведущую к замку. Но уже не мог.

Майя была везде. Ее белокурые волосы чудились принцу среди листьев. Стоило поднять голову – солнечный свет был тоже ею. И чем больше принц вспоминал, тем горячее становилась его любовь.

Наконец, принц вскочил и быстрым шагом пересек конюшню. Соломинки пристали к одежде. На щеке отпечатались красные рубцы от сухих стеблей. Таким он и предстал перед Русалочкой.

Майя все эти часы так и просидела на заднем дворе. Принц притянул Майю к себе.

– Не плачь, найденыш, – нежно попросил принц, – я никому не позволю больше тебя обидеть.

Он поцелуями высушил мокрую соль на ресницах.

– Ты веришь мне? – принц заглянул ей в глаза. – Веришь во всем?

Но ответа и не требовалось...

В ту же ночь при свете факелов от крепостной стены отделились два всадника. В одном стража узнала принца. Его спутница ловко держалась в седле и не отставала. Помчались доложить королеве. Но пока добудились, пока снарядили погоню, два всадника исчезли из виду и потерялись на дорогах королевства.

В деревенской церквушке принц Алан и Майя, сменив имя и платье, обвенчались.

Погоня доскакала до деревни на третий день. Капрал тумаками выгнал священника из постели. Тот хлопал опухшими ото сна глазами:

– Да, видел...

– Да, венчал...

– Что тут дурного, если юноша и девушка любят друг друга?

Капрал перевернул округу, но никого не нашел. Погоня тронулась дальше, рассыпавшись по дорогам, городам и весям королевства.

Трактир «У дороги» – невзрачное строение из некрашеных бревен – стоял прямо на перекрестке. Четыре пути сходились тут и, посплетничав, разбегались на четыре стороны света.

Место было открыто всем ветрам. По дорогам шалили разбойники. Окрестные жители косились на трактир:

– Видно молодой хозяин не в себе, раз решился построить доходное место в такой-то глуши!

Но трактирщик, юноша лет шестнадцати, на эти разговоры посмеивался:

– Всех денег не соберешь, зато никто не похвалится, что ушел от меня пьяным.

Его слуга, подросток, немой от рождения, согласно кивал.

Крестьяне, возившие мимо трактира пшеницу на ближайшую ярмарку в приморский город, опрокинув стаканчик, не задерживались в заведении: к ночи трактир наполнялся скрежетом, где-то на чердаке завывала неприкаянная душа. Подвыпивший гость крестился и – шапку в охапку.

Хоть и страшно было на ночной дороге, а в трактире– еще страшнее, он явно был пристанищем чертовщины. Видели по ночам в чердачном окошке огонь. Слышали девичий смех, хотя кроме хозяина и слуги в трактире вроде не было никого другого.

А принц Алан, выпроводив последнего гостя и заперев дверь на засов, снимал жилет, сдергивал шелковый галстук. Степенно собирал снедь: творог, мед, молоко, иногда, если удавалось сторговать, дичь.

Майя тем временем снимала мужское платье. Распускала волосы, причесываясь перед осколком стекла. Русалочка улыбалась. Зеркала были слишком правдивы, а ее жизнь походила на сказку. И в трактире «У дороги» не было ни одного зеркала.

Алан же, подбросив дров в камин, поднимался на чердак. Он, доставал отбитое бутылочное горлышко– оно-то, вставленное в щель, и завывало по вечерам, когда ветер дул с моря. Лишние глаза были принцу и найденышу ни к чему. Нехитрая уловка разгоняла загулявших и наводила страх на окрестности.

А молодые были счастливы, довольствуясь друг другом. Майя научилась читать мысли принца. Он угадывал ее желания по движению губ.

В тот злополучный вечер поужинали рано. Последний гость убрался восвояси еще засветло. За окнами шумела гроза. Дорогу размыло, превратив в месиво воды и грязи.

Русалочка, подобрав юбку, поднималась по лесенке на сеновал. Она больше любила спать на открытом воздухе. Во дворе стоял сколоченный из жердей сарай, точнее навес, набитый сеном. Когда принц прилег рядом, приминая колючие стебли. Русалочка еще не спала. Под навесом было тепло. Трава сладко пахла. Под пальцы попалась засушенная ромашка.

– Любит, не любит, – ломкие лепестки рассыпались трухой.

– Перестань, – отчего-то Алан почувствовал раздражение.

Честно говоря, идиллия ему немного приелась. Стоило ли столько знать и уметь, стоило годы изучать языки, путешествовать по разным странам, чтобы лучше управлять королевством, когда настанет время, – и все это для того, чтобы весь день прислуживать другим.

Он любил найденыша, но всегда относился к ней, как взрослый к ребенку: с долей иронии и покровительства.

Майя догадывалась. Ее сердцу нужна была только любовь. А принц начинал тосковать по собеседникам. Привычка приказывать порой оборачивалась дракой с пьяноватым гостем. Причем не всегда гость уходил в синяках.

Как-то в трактир завалила ватага моряков. То ли от долголетней привычки жить на борту, то ли от горячительных напитков, до которых команда дорвалась, а только один из них, красноносый боцман, мимоходом грубо окликнул Русалочку. Не услышав ответа, схватил слугу за кисть.

Алан бросился на помощь и замахнулся на обидчика...

И тут же кулак, испещренный наколками, врезался в челюсть принца.

Майя попыталась вклиниться между сцепившимися.

Из-за стола поднялись приятели боцмана. Матросу объяснили, что мальчик немой. Усадили. Плеснули в кружку вина. Все еще угрожая и косясь на Алана, которого сдерживала Майя, боцман угомонился. А принц недели две ходил с синяком на щеке.

После того случая в навесном шкафчике, в котором обычно хранят ложки-плошки на каждый день, появилась коробка. Коробка и коробка. Но как-то раз Алан при найденыше открыл замочек, ключ от которого носил на шее. Достав один из двух револьверов, взвел курок и протянул оружие Майе:

– Вот смотри, справиться совсем просто! А на случай нужды...

Майя ладонью прикрыла губы принца. Замотала головой.

Правда, с тех пор пустить револьверы в ход не было случая. Но Майя хорошо запомнила тяжесть металла в руке и глянувшее пустотой дуло.

Алан каждый день по часу упражнялся в стрельбе. Во-первых, может пригодиться, а, во-вторых, на пустынной равнине не много развлечений.

День проходил. Наступал новый. Легкое облачко скуки нависло над одиноким трактиром «У дороги».

Однажды Майя, стирая белье, увидела курящуюся по дороге пыль.

Вскоре можно было рассмотреть двух мужчин и всадницу, ехавших шагом.

Майя прислушалась. Алан в сарае колол деревянные чурки для растопки.

Скрипнула дверь сарая. Принц отложил топор, воткнув его лезвием в чурбан. Он не переставал удивляться найденышу. Окрепшая, загоревшая на воздухе, в мужском платье, с брызгами мыльной пены на обнаженных до локтя руках, девушка с каждым днем становилась прекрасней.

– Как я тебя люблю, найденыш! – Алан подхватил девушку на руки. Закружил, целуя. Майя поджала губы, махнув в сторону дороги.

– Что? – угадал принц. – Гости?

Принц застегнул ворот рубахи. Мимоходом тыльной стороной ладони утер пот.

Всадники тем временем спешились. Старший из них, кругленький человечек лет сорока-сорока пяти, привязывал лошадей. Мужчина помоложе и его спутница поднимались по ступенькам, ведущим в трактир.

– Добрый день! – приветствовал их Алан.

В незнакомце он узнал графа Кромна. А его спутницей была танцовщица Ирэна, существо безмозглое, но добродушное.

Граф Кромн владел огромными поместьями. Но земля его, увы, была совершенно бесполезной: пустыри да выжженная равнина. Однако каким-то чудом граф умудрялся держать великолепную охоту, давать в долг и тратить на танцовщицу столько, сколько хватило бы на целый год семье из пяти человек. Причем не пришлось бы экономить.

Сопровождал графа и Ирэну барон Свит, дальний родственник графа и величайший проныра.

Алан разлил по кружкам легкий эль. Поставил на стол. Часть жидкости выплеснулась – гости принцу не нравились. Ему казалось, что само их дыхание оскорбляет его жену.

Русалочка видела, как хмурится принц. Поспешно затерла лужицы пива. Ирэна скользнула по мальчику-прислуге взглядом.

– Бедный калека, – не понижая голоса, протянула танцовщица, – я, наверное, умерла бы, будь я немой! Я думаю, – лепетала она, глядя на графа лисицей, – что куда милосерднее убивать младенцев-убогих, чем заставлять их мучиться всю жизнь.

– Какая вы жестокая, любовь моя, – лениво откликнулся граф Кромн и добавил, – но, впрочем, я согласен: в мире и без того и так мало совершенства! А калеки так портят картину гармонии!

Русалочка побледнела так, что лицо казалось присыпанным мукой.

Алан, хоть его и не просили, принес к столу кувшин с элем. И разливая его, прошипел прямо в лицо графу:

– Ты, мерзавец! Мой слуга немой, но не глухой! И лучше тебе придержать язык за зубами да поскорее убраться!

Граф окаменел.

С секунду переваривал услышанное. Если бы трактирщик плюнул в кувшин, это не так, как дерзость, поразило бы графа Кромна. Граф медленно, точно в воде, поднялся. Кисть сжимала перчатки. Граф размахнулся и ударил перчатками Алана по щеке.

Но в ту же секунду едва сдержал стон боли – Алан перехватил его руку. Сказал почти спокойно:

– Дуэль, сударь! Я готов выслушать ваших секундантов!

Русалочка повисла на руке принца, но он лишь мимоходом кивнул на комнату за стойкой бара:

– Ты, пожалуйста, побудь там!

Ирэна нервно постукивала по столешнице перстнем. Барон стал между молодыми людьми, одновременно выуживая из жилетного кармана золотой и пытаясь вложить в руку Алана:

– Господа, господа! Что это вы затеяли? Вот, милейший, вам, если мы вас побеспокоили!

Но монета, звякнув о каменный пол, упала.

– Я готов драться – напомнил Алан.

Граф равнодушно отвернулся:

– Мне драться с трактирщиком? Слишком велика для тебя честь!

– И все же ты будешь драться! – Алан размахнулся.

Пощечина прозвучала хлестко, словно лопнул канат.

Барон едва успел удержать графа, готового ринуться в рукопашную. Танцовщица вскочила из-за стола.

– Хорошо, – еле сдерживаясь, процедил граф. – Завтра в пять! Вам сообщат где.

У двери, пропустив спутников, он воскликнул:

– Ах да! Чуть не забыл! – на пол полетела мелочь. – Это за эль.

Когда Майя, обеспокоенная тишиной, вернулась, принц сидел за столом, обхватив ладонями лоб. Одна из недопитых кружек была перевернута. Эль замочил рукав Алана, но принц точно окаменел. Дуэли он не боялся, почувствовав присутствие Русалочки, принц поднял на нее глаза:

– Бедный мой найденыш, что с тобой станет, если меня...

Майя успела закрыть губы принца пальцами, пока слово не успело слететь. Но что-то тревожное и сумрачное нависло над трактиром.

В эту ночь принц отказался ночевать, как обычно, на сеновале. Время от времени Майя на цыпочках подходила к дверям его спальни, откуда до утра сочился свет.

А Алан метался, сочиняя и тут же разрывая в клочья письмо королеве. Судьба – особа ехидная, и нужно было найти слова, которые убедят королеву. позаботиться о жене принца.

Но то, что оставляло перо на бумаге, было вяло, неубедительно. Измаявшись, да так ничего и не придумав, принц уснул на рассвете. Ему показалось, что он проспал лишь пять минут, и проснулся от грохота. В двери трактира колотили.

Умывшись холодной водой, принц спустился.

Мы часто приписываем другим именно те качества, которые определяют наш собственный характер. Алан ни минуты не сомневался, что граф пришлет секундантов.

А граф Кромн вовсе не собирался стреляться с трактирщиком. Они с бароном тоже не спали всю ночь. Граф курил длинные тонкие сигаретки’ запивая кларетом. Сладкое вино липло к гортани.

Барон мельтешил, поминутно вскакивая. Но все, что предлагал барон Свит, не казалось графу дельным.

– Неужели придется драться? – в сердцах бросил граф. – Дуэль?

– Дуэль, если не хотите, чтобы о пощечине узнало все графство, – барон хитро сверкал глубоко посаженными глазками.

Приживала и нахлебник, барон Свит чувствовал, что настал его звездный час. Граф Кромн был в том положении, когда любая услуга примется как благодеяние.

– Десять тысяч – и дуэли не будет! – брякнул барон.

– Что – шантаж? – взвился граф.

Барон вжался в кресло, чувствуя, что переборщил. Но в следующий миг расправил плечи.

– Десять тысяч, – сказал граф, – зачем же так много?

– О-о, мне и вовсе ничего не надо, – зачастил барон, – но вот те люди, с которыми я буду говорить – настоящие акулы...

Когда принц понял, что ломящиеся в трактир люди не похожи на посланцев графа Кромна, бежать было поздно.

Увидав между створок двери бородатую личность, украшенную черной повязкой на глазу, Алан навалился на дверь с другой стороны и успел задвинуть засов. Пока дверь ломали, принц втолкнул Майю в чулан, забросив ключ от замка под притолоку.

Дверь трещала, ее рубили топором. Дерево пошло трещинами. От него откалывались куски.

Принц взвел курки револьверов. Первый же выстрел снес бородатому поллица. Вторым принц ранил рыжеволосого. Но времени перезарядить револьверы уже не было.

Сверкнула вспышка и что-то горячее толкнуло Алана в грудь. Кто-то из нападавших попал в лампу – стало темно.

Русалочка в ужасе прислушивалась, как, чертыхаясь, разбойники натыкаются на мебель. Падают столы и стулья. Потом кто-то чиркнул огнивом, высекая искры. Дверь чуланчика дрогнула. Обухом топора сбивали замок.

– Что делать с мальчишкой? – коренастый мужчина вытащил царапающуюся и визжащую Майю. На свету рассмотрели.

– Ну этот трактирщик и хват: оказывается, он уютно устроился! Ты гляди, как принцесса.

Русалочку, заломив руки за спину, держали двое. Старший, судя по всему атаман бандитов, на что-то решался.

– Да дьявол с ней! Нам ведь платили за одного!

И разбойники, прихватив из подвалов пару бутылок, съехали со двора.

Майя беспомощно опустилась на пол. Принц точно спал, неловко подложив под голову руку. Майя не стала будить.

На рассвете телега, раскачиваясь на ухабистой дороге, неторопливо катилась в сторону городской ярмарки. Крестьянин, нестарый мужичок с проседью, обеими руками придерживал крынки с маслом и сметаной.

Трактир «У дороги» хлопал раскрытыми дверями. Ворота были распахнуты. Любопытство подтолкнуло крестьянина. Он дернул поводья. Смирная лошаденка по инерции прошла два шага и остановилась.

Крестьянин подивился на разбитую в щепы дверь. Открыв рот, он постоял на пороге. А потом ринулся прочь, беззвучно разевая рот и размахивая руками. Упал в телегу.

– Н-но, пошла! – заорал, разворачивая лошадь.

Когда конные стражники ворвались во двор, немая девушка по-прежнему обнимала мертвое тело трактирщика. Ее глаза незряче глядели на вошедших. Пытались добиться толку, тормошили, осыпая вопросами. Напрасно.

Тело, накрыв покрывалом, унесли. Хотели забрать девушку в город. Но она кошкой вцепилась в ножку стола. Кого-то укусила.

– Не силой же тащить, – почесал в затылке капрал и приказал:

– Сгоняйте в деревню, пусть какая-нибудь женщина с ней побудет!

Но Майя вдруг поднялась. Сдернула с гвоздя плащ. Завернулась, вышла из ворот. Ее не останавливали.

Принца Алана похоронили на деревенском погосте. Какая-то добрая душа прореживает траву на могиле и оставляет пучок луговых цветов.

Немую в этих краях не видели. Как водится, посудачили о грабеже и убийстве и забыли. Трактир «У дороги» стоял заколоченный. Понемногу старел, рассыхался. Под чердачной крышей поселились совы. В подполье пищали крысы.

Русалочка сгинула без следа. Мало ли немых нищих бродит по дорогам?

– Я женюсь на найденыше, ваше величество! – принц поклонился матери. – Я уже взрослый и сам знаю, что лучше для меня!

Королева пробовала возразить:

– Ты не только взрослый юноша, но и будущий король. Государственные интересы...

– Мне все равно, какие у государства интересы! – разозлился принц. – И каким образом найденыш мешает государству?!

Королева знала сына: сейчас его не переупрямить.

– Хорошо, – пошла она на уступку, – подожди с объявлением помолвки хотя бы до моего дня рождения. Я надеюсь, ты не забыл, что завтра во дворце праздник?

Принц смутился, прикусил нижнюю губу. Он и в самом деле, совсем упустил это из виду. Тут же согласно кивнул:

– Да, ваше величество! Но ни на день позднее!

Русалочку принц разыскал на заднем дворе. Но, держа слово, о своем решении не обмолвился.

Майя, набрав в горсти птичьего корма, подзывала цыплят. Сыпала крошки прямо на пушистые спинки. Самый резвый цыпленок с пятнышком на крылышке – у него уже сквозь пух пробивалось перо – изловчился и клюнул корм прямо со спинки братца.

Птичница, согнувшись над корытом, размешивала рукой мешанину из круп и травы. На Русалочку не смотрела. Майя взяла в пригоршню пару цыплят. Беззвучно шептала. Дула в раскрытые клювики.

Принц брезгливо поморщился. Две женщины были чем-то, может, выражением лиц, похожи.

«Вот такой станет найденыш, когда пройдет не так много лет!» – мысль была точно удар плетью.

Принц давно заметил, что его возлюбленная простовата. Майя почти ничем не интересовалась. Не читала книг. Не умела ездить верхом. Немота закрыла ей дорогу в салоны. Но даже когда она бывала там, мысли девушки витали где-то далеко.

Принц не догадывался, а Майя не могла рассказать, что все в верхнем мире поражает ее. Все, кроме дворца и дворцовых интриг. Жизнь во дворце так походила на жизнь в замке принцесс-русалок, что Майе она сразу же приелась до оскомы.

Зато люди, птицы, животные – все в диковинку, все потрясало.

В подводном мире и леса, и луга, и подводные обитатели были лишь бледной копией многообразия земной жизни.

И теперь Майя, как на чудо, глядела на цыпленка. Птичница объяснила, что цыпленок раньше был яйцом. И, достав из лукошка бледно-коричневое яйцо в веснушках-крапинках, повертела в пальцах. Майя так бережно его приняла, точно цыпленок вот-вот собирается появиться.

Принц чертыхнулся:

– Она ведь куда меньше радовалась подаренному мной рубину, а на яйцо глядит, точно какое сокровище в руках держит! И какой дьявол ее тянет то в хлев, то в курятник!

Принцу внезапно представилось, будто он и найденыш в тронном зале принимают гостей. То-то вытянутся лица, когда найденыш предстанет перед ними с цыплятами в подоле. Поэтому он резче, чем хотел, окликнул Русалочку:

– Найденыш!

Майя давно научилась понимать интонации принца. Отпустила цыплят. Виновато отряхнула руки.

А тем временем ко дворцу на праздник королевы съезжались гости. Принц и Русалочка поднимались по лестнице в тот момент, когда во двор въезжала карета, запряженная цугом. Карета, вычурная, с кисейными шторами на окошках, была похожа на половину ореховой скорлупки. Шторка приподнялась. Принц поймал на себе взгляд синих глаз из-под шляпки.

– Герцогиня фон Роузен! – прокричал дворецкий.

Грум соскочил с запяток кареты. Слуга с поклоном открыл дверцу. Показалась обтянутая белым шелком и обутая в черный башмачок ножка.

Русалочка попыталась отвернуть лицо принца.

– Что ты? – юноша удивленно взглянул в пунцовое лицо Русалочки. – Да ты, пожалуй, ревнуешь! – рассмеялся, но послушался.

И пошел дальше, не дождавшись, пока владелица очаровательной ножки выберется из кареты.

Весь следующий день дворец казался растревоженным ульем. Хлопали двери. Слуги бегали, как угорелые, поминутно влетая и вылетая из покоев, приготовленных для гостей. Повар в кухне поклялся прибить поваренка, испортившего соус.

Королева в тронном зале принимала визитеров и поздравления. О Русалочке забыли. Даже принц не заглянул в ее комнаты ни разу. Но по другой причине. День рождения матери был и испытанием для принца. Дело в том, что принц увлекся театром совсем недавно. И надо признать, королевская труппа блистала талантами.

Принц собрался поразить гостей пьесой, которую сам сочинил. Нервничал, поминутно врывался в гримерную, то что-то втолковывал актерам, то ругая костюмеров. И так всех затормошил, что чуть вконец не запутал артистов. Но актеры покорно кивали, шутливо вытягиваясь перед принцем, а потом перешептывались:

– Понятное дело – первый опыт! Ишь как позеленел от страха!

А Русалочка? Русалочка ничего не знала. Королева не сочла нужным представить бродяжку гостям. Принц хранил свой секрет в тайне, надеясь поразить найденыша тогда, когда в театральном зале сотнями свечей вспыхнут канделябры. Но так замотался, что вспомнил о Майе лишь после праздничного ужина. Он битый час уговаривал королеву, что спектакль важнее ужина. Гости смогут поесть и потом.

Но королева снисходительно улыбалась.

– Ничего-ничего, после еды люди добреют! Вот и угостишь нас своей премьерой. Так сказать, на сладкое!

Гастрономические экзерсисы матери лишь подлили в огонь масла. Принц на ужин не явился, вызвав недоуменный шепот гостей.

Он зашел за кулисы. Актеры, одетые и в гриме, ждали команды. И только тут он вспомнил, что со вчерашнего дня не видел найденыша.

Русалочка в легком сиреневом платье и с распущенными волосами сидела, как обычно, у окна.

– Как? Ты еще не одета? – нахмурился принц. Русалочка ладонями коснулась своего платья.

Глянула недоуменно.

– Не то, найденыш! Нужно вечернее платье для театра!

Русалочка наклонила голову к плечу. О театре она никогда не слышала.

Принц встряхнул песочные часы – времени было мало. Он кликнул одну из пробегавших по коридору горничных королевы.

Девушка присела в реверансе.

– Подбери ей что-нибудь! – приказал принц, кивнув на Майю. – И пусть кто-нибудь проводит ее в мою ложу – я сам буду за кулисами.

Горничная хмыкнула вслед господину. По- хозяйски оглядела Русалочку. Кора выросла во дворце и лучше многих научилась лавировать во всех его дрязгах. Кора знала: королеве не по Душе новая забава принца. Но внешне смиренно горничная проговорила:

– Будьте любезны, сударыня, пройти в будуар королевы – ваши наряды слишком просты. Что подумают гости? Они решат, что принц жалеет денег на уборы своей фаворитки! – так щебеча и ухмыляясь, она провела Русалочку по коридорам и подтолкнула к отделенной тремя ступенями комнате.

Русалочку немного смущала суетливость Коры, но так приказал принц.

Комната небольшая, но с широким, на всю стену окном, никак не могла быть будуаром королевы. А тонкий слой пыли на ручках кресел, туалетном столике зеркале – все говорило о том, что тут редко бывают.

Но горничная мало чем рисковала, она знала, как непрактична, а порой и попросту глупа эта нищенка, пробравшаяся хитростью во дворец.

– Сюда! Садитесь сюда, сударыня! – ворковала Кора, усаживая Русалочку в кресло перед огромным зеркалом в раме из резных фавнов и виноградных лоз. Казалось, из рамы глядят, хмыкают и строят рожи чудовища с козлиными копытцами. Стоит отвернуться – и маленькие фавны выпрыгнут из зеркала и запляшут, стуча копытцами, на туалетном столике.

– Сначала ваши волосы! – Кора выдернула черепаховые гребни, поддерживавшие с обеих сторон головы прическу. Волосы Майи рассыпались, коснувшись пола. Горничная взвесила тяжелую массу волос в руке, проговорив с досадой:

– Ну что тут можно придумать? И где это вы так обросли?

Кора аккуратно выстроила баночки с кремом, румяна, лосьоны. Развела огонь в камине и пристроила между прутьями решетки щипцы для завивки волос.

Раскрыла старый платяной шкаф и вывернула ворох нарядов из сундуков, прячущихся за покрывалами. Комната стала походить на розовый бутон, в самой сердцевине которого сидела ошарашенная Русалочка. Кора летала за ее спиной. Завивала спиралями локоны Майи, красила девушке ресницы и накладывала румяна.

Долго возилась с одеждой, один за другим отбрасывая тяжелый бархат и простенький нежный батист.

Русалочка совсем ничего не понимала. Откуда ей было знать, что в шкафу и сундуках хранились карнавальные костюмы, вынесенные сюда за ненадобностью, да так и забытые.

Наконец, Кора вытащила из груды нечто, что сорвало с губ Русалочки крик восхищения.

– Вот это, пожалуй, лучше! – прищурилась горничная, рассматривая на вытянутых руках нежно-голубое прозрачное одеяние.

Ткань мерцала, переливаясь и казалась воздушной. Белопенные кружева по подолу и по воротнику походили на цветущую вишневую ветку.

Русалочка просунула в рукава руки. Ткань взлетала и тут же опала аккуратными складками, облегая линии тела.

– А не коротко? – смущенно через плечо усомнилась Русалочка.

Одеяние открывало колени.

Кора сдерживалась изо всех сил:

– Нет-нет! Это такая теперь мода!

Когда Русалочка появилась в ложе принца', спектакль начался. Гости, разгоряченные ужином, вином и цветником хорошеньких женщин, благодушно переговаривались, чаще наводя лорнеты в зал, чем на сцену.

Незнакомка в ложе наследного принца заставила повернуться одну голову. Вельможа толкнул соседа. Сосед в кресле рядом навел лорнет. Не поверив глазам, протер стекло платком. Старая графиня подслеповато прищурилась и тут же встала, пробормотав:

– Какое оскорбление!

Театр зашевелился. Русалочка смущенно потупилась под прицелом нескольких сотен глаз.

Когда солнце коснулось края океана на горизонте, сестры-русалочки, взявшись за руки, тронулись вереницей к Черному лесу. Сегодня вечером они видели, как на воде гасли отражения фейерверка, слышали, как гости принца и принцессы поздравляли молодых. Видели бледную тень Майи – принц выбрал ее подружкой невесты. Майя несла за черноволосой герцогиней белый шлейф.

Русалки плыли под кроны Черного леса. Точно по приказу, деревья расступились. Ровная просека, по обе стороны которой теснилась чаща, подвела русалочек прямо к чертогам колдуньи. Ворота и дверь замка были гостеприимно распахнуты. Но русалки медлили. Какое-то странное чувство останавливало их на пороге, мешало войти. Сестры знали, что ведьма их видит – в одном из верхних покоев дрогнула и тут же опустилась занавеска.

Ведьма же не только позволяла войти – она догадывалась, зачем явились русалки. И теперь прикидывала, чем они заплатят за дерзость. Осьминог отполз, освобождая проход. Русалочки миновали его скользкую тушу.

Краб следил за вереницей в круглое зеркальце, делая вид, что происходящее его мало касается. Однако вздохнул с облегчением, когда, пошептавшись, русалочки переплыли порог.

Стоило им очутиться в передней, как железная дверь с грохотом лязгнула. Осьминог развернулся. Краб, досадуя, полез по стене дворца, выискивая забытое окошко.

Тишина в крепости ведьмы была мертвящей. Сестры невольно дрожали. Этот мир так не походил на синий и светлый мир их дворцов, что одна из сестер не сдержалась:

– Теперь я понимаю, отчего колдунья такая злая! Поживи в этом кошмаре хоть год, тоже станешь злой и жестокой!

Сестры с ней согласились.

Краб, подслушав их, хмыкнул себе под нос:

– Вот наивность! Да будь ведьма доброй, она, во-первых, не была бы ведьмой. А во-вторых, это дом похож на хозяина, а не хозяин на дом!

Однако его не услышали. Русалочки столпились серебристой стайкой. Ведьма не объявлялась, справедливо считая, что чем дольше пробудут русалочки в неизвестности, тем сговорчивее будут после. Зато у каждой двери появились акульи морды. Акулы, обитавшие в Черном дворце, были прожорливы и безобразны. Лишь страх перед колдуньей удерживал их от желания разорвать русалок. Они позволяли себе только устрашающе облизываться.

Их налитые кровью глаза следили за каждым движением сестер. Русалочки старались не шевелиться, чтобы не дразнить хищниц. Рассказы о ведьме оказывались безобидной детской сказочкой по сравнению с хищным осьминогом у двери и ручными акулами, вольготно плавающими по покоям колдуньи.

Слабый свет придавал очертаниям и без того громоздких тел еще более ужасающие размеры. А возбужденное воображение русалок рисовало ужасы, которые могли таиться за приоткрытыми дверями, ведущими в темные покои.

Ведьма довольно потирала руки. Ее незваные гостьи позеленели от страха, разве что зубами не стучали. Но все испортил нахальный краб. Крабс опасался, как бы девушки не сбежали, отбросив мысль просить о помощи. Он вполз в толпу русалочек, направо и налево раскланиваясь и представляясь:

– Блистательный Крабс! Будем знакомы, самый хитрый краб!

В клешне краб сжимал батистовый платочек, который утянул по случаю у какой-то заморской модницы, и время от времени театрально им обмахивался. Русалочки, глядя на нелепую фигуру краба в камзоле, повеселели. Только тут девушки заметили: они так сжимали ладони друг дружки, что пальцы онемели. Русалочки дружно подули на ладошки. Их теплое дыхание разогнало темноту и вспугнуло акул. Хищницы ринулись прочь.

Час проходил за часом. Уставшие девушки опустились на пол, прислонившись к стене. У Русалочки оставалась последняя ночь жизни. А ничто не говорило о том, что ведьма собирается явиться. Попытались искать. Но стоило одной из сестер ступить на шаг дальше остальных, она бесследно исчезла. Пришлось смириться.

Краб объяснил, что дворец ведьмы тянется бесконечно, расходясь спиральными коридорами. Русалочки, оплыв дворец по витку, вернутся, кто раньше, кто позже. И в самом деле, когда у всех глаза стали слипаться от усталости, потерявшиеся русалочки вынырнули из темноты.

Резко звякнул засов. Русалочки одновременно повернули головы. На балкончике стояла закутанная в черный атлас фигура.

Ткань упала.

– Майя! Русалочка! – вскрикнули сестры, подплывая к балкону и тут же отпрянули.

– Ловко я вас провела? – хмыкнула ведьма.

Немного пользы извлекла она из договора с Русалочкой. Красота Майи не ушла от своей законной владелицы. И колдунья лишь на короткое время могла стать похожей на прекрасную русалку, но приходилось так напрягаться, что на лбу вздувались и чуть не лопались синие жилы. Теперь сестры должны были расплатиться за обманщицу, Ведьма скрипнула зубами. Сестры, точно жемчужины, походили на Майю: те же полупрозрачные пряди волос, те же очертания, те же сияющие живые глаза. Особенно хороши были руки русалок с длинными нежными пальцами и бархатистой кожей. Ведьма в их красоте видела вызов собственному уродству.

Русалочки очевидно боялись. Это немного примирило ведьму с их присутствием. Колдунья прикидывала: если не получилось с одной, то, может, удастся ограбить остальных? Особенно ей приглянулись волосы одной из сестер, серебристо-пепельные, почти по пояс. Девушка, увидев, что ведьма уставилась на нее, смутилась и отвернулась. Тут же грубая рука схватила нежнейшую прядь:

– Ты нравишься мне! Вот с тебя и начнем! – она была уверена, что русалочки на все готовы ради сестры.

Но девушки пришли не просить, а требовать.

– Верни Майе хвост! – русалочка с пепельными волосами шлепнула ведьму по лапе. – Законы Нептуна запрещают колдовство!

Ведьма ухмыльнулась:

– Да? Отчего же вы тогда заявились к колдунье? Вот и потребовали бы у своего отца, чтобы он лучше присматривал за дочерьми, которые готовы бросить семью ради земного мальчишки- сумасброда!

Удар попал в цель. Русалочки зашикали на сестру. Вперед выплыла старшая:

– Не дело раздавать хозяину советы в его доме. Мы пришли купить счастье Майи!

– Извольте, – ведьма нырнула с балкона.

Русалочкам пришлось смотреть на нее снизу вверх, так огромна была колдунья. Самая высокая из русалок едва достигала макушкой ее талии. А Грубэ ворковала, насколько ей позволял низкий и грубый голос:

– Все в этом мире можно купить. Вот только устроит ли вас цена?

– Мы думаем, что половины сокровищницы Нептуна будет достаточно, – заносчиво отвечали принцессы.

Ведьму забавляла их наивность. Во-первых, сокровища Нептуна, разбросанные по всем морям и океанам, вовек не собрать. Как же тогда выделить половину? А во-вторых, сокровища только тогда имеют цену, если есть возможность их потратить.

Ведьма молчала. Казалось, к чему-то прислушивалась. Притихли и сестры. И тотчас-же где-то наверху часы пробили два часа ночи.

Движения ведьмы приобрели кошачью мягкость. Так хищница играет с добычей, у которой оторваны плавники.

– Летний рассвет ранний, – мурлыкала колдунья, прищуриваясь и оглядывая каждую из сестер. – Мы можем и поторговаться. Но боюсь, морская пена не стоит и кораллового обломка. Подхватит пену ветер – и тогда даже мое колдовство будет бессильно.

Ведьма глядела почти ласково. Так же нежно и осторожно входит кинжал убийцы в спящую жертву.

– Конечно, – продолжала ведьма, – если вам хочется тянуть время, я могу еще подождать, – и тут же провалилась сквозь пол.

– Нет! – закричали русалки. – Мы сделаем все, что ты скажешь!

Ведьма вернулась. По правде говоря, она и сама опасалась, как бы не переборщить. Ее голос утратил вкрадчивость. Теперь он звучал почти жизнерадостно:

– Да требуется от вас пустяк! Мелочь, которую сразу и не заметишь!

– Не мучь нас, скажи! – взмолились русалочки.

Песочные часы ведьмы показывали четвертый час. Целую четверть четвертого! До рассвета оставалось чуть более получаса.

– Вы прелестны, – из утробы колдуньи послышался вздох. – Ничего страшного не случится, если каждая из вас станет не так хороша, как теперь. – И тут же по-хозяйски выстроила русалочек в ряд.

Их тела серебристо светились. Их глаза ждали. Никогда еще своды Черного замка не видали такого парада юности и красоты.

– Вот ты, – указала пальцем ведьма, – ты отдашь мне свои волосы! Ты, – подступила ко второй, – у тебя красивая шея, а моя, как видишь, покрыта наростами! У тебя, – продолжала ведьма осмотр товара, выставленного на продажу, – я возьму взамен своих рук твои. Ах, какой нежно-розовый цвет твоих пальцев, какой ровный овал ногтей!

Русалочки с трепетом выслушивали приговоры. Кто-то заплакал, размазывая слезы.

– Ах, да, – вспомнила ведьма, – слезы и смех я тоже, пожалуй, куплю!

Русалочки сжались. Ведь слезы русалок превращаются в жемчуг, от улыбок расцветают прекрасные цветы.

Крабс давно уже сжимал клешнями пылающую голову. Ведьма полагала, что весь морской народец похож на Майю, но краб знал, что девушка скорее согласится быть опозоренной, чем стать хоть чуточку менее красивой.

Как сквозь вату, Крабс услышал смех ведьмы:

– Но я никого не принуждаю. Торг у нас честный! Вы можете согласиться, а можете мирно уплыть. Как раз успеете на поверхность к рассвету, чтобы оплакать любимую сестренку!

Краб попытался зарыться, забыв, что пол выложен каменными плитами. Он-то ничего уже больше не ждал и ни на что не надеялся.

Краб уныло подползал к порогу, когда лапа ведьмы схватила его и засунула в карман фартука.

Русалочки совещались, собравшись в кружок.

– В конце концов, – первой решилась та, у которой ведьма хотела забрать глаза, – Майя сама виновата! Почему мы должны платить за ее безрассудство?

Другие медлили. Русалка с серебристыми волосами разглядывала лысину ведьмы. В конце концов, из конского волоса можно смастерить парик. Мысль придала отваги.

– А почему бы не отнять у ведьмы колдовство силой?

Русалочки, которые разрывались между желанием помочь сестре и непомерностью платы, которую требовала колдунья, оживились.

Ведьма из-под ресниц наблюдала за девушками. Русалочки решили рискнуть. Их фигурки, окружившие огромную ведьму, на ее фоне казались еще более хрупкими, чем были в самом деле.

– Хватаем! – крикнула русалка с пепельными волосами.

Глаза колдуньи налились злобой. Огромные черные глаза ведьмы уставились на русалок, меняя цвет. Русалочки приостановились. Движения рук и хвостов становились все медленнее и постепенно замерли.

– Начинается потеха, – пробурчал Крабс, выбираясь из кармана.

По опыту он знал, что ведьма, занятая колдовством, ничего не видит и не слышит. Ее можно было брать голыми руками. Но руки русалок стали бессильными. Русалочки, словно грезя, опускались одна за другой на пол.

– Значит, моя цена вас не устроила? – шипела колдунья, глядя на спящих красавиц и досадуя, что силой нельзя получить то, что они должны отдать добровольно. – Все вы прекрасны, – шептала ведьма, оплывая беспомощных русалок.

Глаза девушек были открыты, но они спали и видели сны наяву. Им казалось, что они слышат голос колдуньи, потом голос сестры и принца. И снова колдунья, касающаяся то волос, то щеки.

– Спите! Спите! – колдунья поводила над русалками руками.

Краб встряхнулся, отгоняя зевоту, и отполз подальше. Краб уже давно научился отгонять колдовство ведьмы.

– Спите! – колдунья позвала Осипа и приказала. – Свяжи их!

Озадаченный осьминог так и этак подступал к русалкам. Трудновато выполнить приказ, когда у тебя восемь щупалец, а девушек двенадцать.

– Ну, как получится, – вздохнул сторож, – свяжу, сколько смогу.

Обвешанный русалками, Осип походил на новогоднюю елку, украшенную рыбками. Ведьма не заметила, что руки четверых сестер оставались свободными.

– Тащи их сюда! – ведьма открыла потайную дверцу в стене.

Ей с ее жирным брюхом в дверцу было не протиснуться. Краб опередил осьминога. Осип втащил добычу, сваливая ее на пол каморки как попало.

– Все?

Осьминог оглядел щупальца. Почесал в затылке:

– Да вроде никого не осталось. Разве что которая так в меня влюбилась, что прицепилась у меня на спине.

– Шутник, – клацнула зубами ведьма.

Осип поспешил убраться. Ведьма оглядела стены темницы, проверяя, нет ли щелки. Русалочки, очнувшись, могли обернуться мальками – и тогда ищи ветра в поле.

Краб расталкивал спящих. Четыре сестры нехотя пробуждались от волшебного сна.

– Да быстрей вы, копуши! –злился краб, молясь, чтобы Грубэ не обернулась.

Затолкал еще не пришедших в себя русалок в одну из боковых комнат. Прошептал:

– Сидите, как мыши! – но потом вспомнил, что мыши порой поднимают невероятный писк и поправился: – Сидите, как рыбы!

Когда колдунья, уверившись, что пленницам никуда не деться, заперла каморку, краб с независимым видом рассматривал потолок.

– Вылез-таки? – почти благодушно удивилась ведьма.

Победа над русалками подняла настроение.

Ведьма для порядка пнула ногой Осипа:

– Сторожи тут! – и уплыла.

Краб дождался, пока плеск хвоста ведьмы не затих в коридоре. Тогда вернулся к спасенным русалкам.

– Выходите! – выпустил он девушек. – Что бы вы без меня делали?!

И тут же попался. Ведьма была не так глупа, чтобы поверить крабу. Уж больно независимо маленький наглец глядел в потолок.

– Значит, шпион в моем собственном дворце? – рявкнула ведьма, встряхивая краба.

Русалочки бросились врассыпную. Ведьма кликнула акул. Как торпеды, хищницы бросились за беглянками. Краб сложил на груди лапки. Потом, решив, что все равно пропадать, он зашмыгал носом и с ненавистью уставился на Грубэ.

– Ведьма! Безобразная ведьма! – крикнул он прямо в лицо колдунье. – И еще безобразнее, когда злишься!

Удар пришелся в цель. Грубэ за такую наглость подбросила Крабса и любовалась, как тот летит на пол, растопырив лапки.

– Все равно ты безобразная! – упрямо огрызнулся Крабс, потирая бока. – Но я знаю, как ты могла бы получить то, о чем мечтаешь!

– Говори! – ведьма уцепилась за наживку.

Краб дружески ухмыльнулся:

– Да? И что мне за это будет?

– Вымогатель! – в сердцах бросила ведьма.

Но крючок вошел точно под жабры. Ведьма сменила тон.

– Ну, Крабсик, скажи – я для тебя... я для тебя... – колдунья никогда не задумывалась, за что можно купить тайну глупого краба.

– Ты отпустишь меня на свободу, – уточнил краб.

Как-то, когда он был молодым и тщеславным, он подписал с ведьмой договор. И теперь, где бы он ни ползал, куда бы он ни забирался, вездесущий глаз Грубэ вмиг его отыскивал, а лапища колдуньи притаскивала обратно.

– Хорошо! – ведьма была рада, что Крабс просит так мало, она-то считала, что за свою тайну краб мог бы получить куда больше.

Краб пополз к самому уху ведьмы и что-то чуть слышно прошептал. Грубэ усмехнулась. Потом из бездонного кармана извлекла ключ от каморки, отперла дверцу и крикнула перепуганным русалочкам:

– Выходите!

Девушки, точно под прицелом ружья, выбирались наружу. Акулы разыскали убежавших. Снова двенадцать сестер стояли у двери. Но теперь девушек мучило опасение не только за Майину, но и за свою собственную жизнь.

– Я только старая усталая ведьма, – Грубэ, следуя совету Крабса, смотрела мимо русалочек, точно видя дальние дали.

Повинуясь тихому свисту колдуньи, к замку из всего Черного леса сплывались акулы, сползались осьминоги и ядовитые гады. Казалось, дворец колдуньи окружен клыками, когтями и жалами. Русалочки слышали шум за порогом, но не могли угадать причину шипения и скрежета.

– Вы сейчас молоды, – говорила ведьма. – Но пройдет много лет, ваша кожа обвиснет, а чешуя потускнеет. Для русалок триста лет – вечность. Для меня – только миг. Но даже в старости вы не станете такими безобразными, как я. Я подарю вам жизнь Майи, если вы согласитесь отдать мне свою красоту тогда, когда вас станут считать уродливыми и безобразными.

Русалочкам их век казался бесконечным. Они, пошептавшись, с радостью согласились. Когда еще это будет!

– Согласны! Согласны! – поспешно пропели русалки.

И тотчас свод раскрылся. Откуда-то сверху спускался серебристый шар, который вскоре распался на две половинки, точно разломанный апельсин. Внутри находился ларец. Ведьма осторожно взяла ларец в руки, прижала к необъятной груди. Ларец, открываясь, засиял. Русалочки попятились.

В ларце на бархатной подушке лежал кинжал с бесценной рукояткой. Но сила кинжала была не в рукоятке, инкрустированной драгоценными камнями, волшебным было лезвие, сверкавшее, точно звезда.

– Вот жизнь Майи и моя будущая красота! – ведьма высоко подняла оружие.

Тотчас в окна, двери, щели полезли морские гады. Брызжа ядовитой слюной, извивались полипы. Омерзительные скаты распускали чернильные облака.

Акулы, толкаясь, норовили отхватить кусок с ребер своей хозяйки.

– Цыц! – прикрикивала ведьма.

Сестры-русалочки были ни живы, ни мертвы от страха. А ведьма вначале проткнула острием кинжала свою вену и смочила лезвие кровью. Потом позвала по очереди чудовищ морских глубин – и их черная кровь покрывала лезвие кинжала все новыми и новыми слоями. Кровь тут же впитывалась в металл. Когда ведьма потянулась к ближайшей русалочке, металл по-прежнему сверкал.

– Дай руку, – объяснила перепуганной девушке ведьма. – Лишь тогда кинжал обретет свою настоящую силу, когда хорошенько оросится кровью!

– И что дальше? – одна из русалочек несмело взяла кинжал из рук колдуньи.

Ведьма шикнула на подслушивающих гадов. Зал тут же опустел. Грубэ собрала сестер в круг. Русалочки, сблизившись головами, нависли над ведьмой. Колдунья что-то зашептала, жестикулируя.

Крабс так и эдак протискивался мимо хвостов и тел русалок, но подслушать успел только половину.

– Вот и все! – выдохнула Грубэ. – Я больше ничего не могу для вас сделать! Так помните: через триста лет вы вернетесь и отдадите мне то, что обещали!

Русалочки шарахнулись от ведьмы раньше, чем она успела договорить.

– Я так и думал! – краб смотрел вслед уплывавшим сестрам Майи.

Ни одна из них не захотела пожертвовать для сестры и крупицей своей молодости и красоты.

– Вот она, сестринская привязанность! – шипела ведьма вслед морским принцессам. – Я всю жизнь обходилась без привязанностей и любви. И выходит, что я права.

Русалочки в панике выплывали из дворца колдуньи. Морские гады насмешливо шипели им вслед. Черная чаща хватала сучьями и царапала их нежную кожу. Даже полипы отворачивались от предавших сестру русалок.

– Ну что, довольна? – сумрачный краб разыскал ведьму, как обычно колдовавшую над волшебным чаном.

В его глади отражался берег и кусочек моря. От пристани отплывала каравелла. И Крабс даже различал фигурки людей, крошечные, но отчетливые. Волшебный чан не пропускал голоса из верхнего мира, но люди казались такими счастливыми в этот тихий вечер! Радость освещала лица герцогини и принца.

– Я всего-навсего ведьма, – огрызнулась Грубэ. – Что я могу поделать, если я обязана служить злу?

– Вот как, – протянул краб.

Что-то в тоне ведьмы его удивило. Краб не мог поверить своим глазам, но Грубэ плакала.

– Слушай, старушка, тут и так слишком солоно, – утешал ее краб, вползая на плечо.

– Жалко маленькую глупую русалку, – всхлипнула ведьма, и ее ядовитая слеза, упав, прожгла стенку чана.

Крабс оторопел. С ведьмой творилось неладное. Он еще ни разу не слышал, чтобы колдунья кого- то жалела. А Грубэ рыдала все горше.

– Знаешь, – вдруг решилась она, – что-то в этом мире не в порядке, если сестры не пожертвовали для Майи и пустяком.

– Хорош пустяк, из-за которого ты готова губить морской народец налево и направо, – по привычке заперечил краб, но он и сам понимал, что сестры поступили недостойно.

– Да, – согласилась ведьма, – красота казалась мне счастьем. Казалось, стань я прекрасней – и всем буду нужна, все станут меня жалеть и любить.

«Жалеть ведьму? – краб чуть не выскочил из панциря. – Любить колдунью?»

– Но, оказывается, – продолжала Грубэ, – что и красота не делает мир добрее!

Вода в чане быстро темнела – в верхнем мире зашло солнце. Ведьма оттолкнула чан и встала, придерживая на плече краба.

Крабс сопел, поглядывая вниз: если упадешь с такой высоты, переломаешь все лапы.

Ведьма по узкому коридору протиснулась к двери, ведущей в подвалы Черного замка. Подвалы, всегда запертые и запечатанные заклятием, были той частью замка, которую даже сама ведьма не знала толком.

Вращающиеся стены грозили прижать и задавить неосторожного. Лестницы обрывались пустотами без дна. Но Грубэ, отпирая замок за замком, как-то умудрялась ориентироваться в тенетах лабиринта.

Лестница упиралась в железную, раскаленную докрасна решетку. От прутьев веяло жаром. У Крабса жар и огонь всегда ассоциировались с котелком и похлебкой из крабов.

Ведьма дотронулась до прутьев и тут же отдернула руку. Запахло паленой кожей. Ведьма стряхнула краба, и он тотчас же начал отползать подальше.

– Куда? – ведьма схватила его за край камзола. – Лучше слушай, что мне от тебя нужно!

Крабс всегда был готов на мелкие услуги. Но сейчас, пожалуй, ведьма зарывалась: она потребовала, чтобы краб лез через раскаленное железо!

– Пусти! – пищал Крабс, отчаянно отбиваясь. – Не имеешь права жарить живьем!

Но ведьма держала краба крепко, протягивая его на вытянутой руке к решетке.

Прикинув, что краб, хоть и похудевший от страха, все-таки панцирем к прутьям приложится, отпустила:

– Видит морской бог, хотела сделать хоть одно доброе дело за всю жизнь. Но, видимо, не судьба.

Краб слегка отодвинулся, спросил несмело:

– Да скажи толком, для чего мне лезть через эту решетку?

– А вон видишь – ларец?

Крабс присмотрелся: в самом центре, где жар был ярче всего, золотом светился небольшой ларчик. Окруженный кольцом огня, ларец, тем не менее, был покрыт густым слоем снега и инея. Днище ларца даже заледенело и отражало пылающие камни вокруг.

– Удивительно, конечно, – признался краб. – Но обледеневший Сундук в центре костра – еще не причина, чтобы меня жарить!

– В этом ларце средство спасти Русалочке жизнь, – неохотно сказала ведьма. – Но что уж теперь – до ларца не добраться.

И ведьма опустилась на пол рядом с решеткой.

Крабс размышлял. Ползал кругами, зачем-то похлопывая себя по камзолу.

– Не мельтеши! – прикрикнула ведьма. – И без тебя тошно.

– Да пропади оно все пропадом! – в сердцах прошипел Крабс, расстегивая камзол и протягивая одежду ведьме. – Ну-ка, посторожи!

– Очумел? – удивилась Грубэ.

Крабс не отзывался. Под красным камзолом оказался жилет. Под жилетом рубаха, стянутая веревкой. Ведьма уже набрала целую горсть одежек, а краб на глазах худел, точно кочан капусты, если с него снимать листья. И из-под каждой одежки сыпались бисер, жемчуг, изумруды, рубины, золотые монеты и платиновые цепочки.

– Жулик! – потрясенная ведьма смотрела на маленького и худенького краба, не узнавая собственного шпиона.

Голый краб буркнул:

– Жить всем надо!

Ведьма восхищенно повторила:

– Нет, ты просто фантастический жулик! – и добавила. – Как же ты это таскал на себе столько дребедени? Шкура не чесалась?

– Язык у тебя чешется, – краб с тоской глянул на сокровища и решительно двинулся к прутьям, стараясь не дышать.

Пролез, лишь чуть подпалив панцирь. В каморке играли бегущие огоньки, от которых шло приятное тепло. Крабсу вдруг показалось, что огоньки немного придвинулись. Сделал шаг, глядя в упор на один из красных угольков – тот безмятежно горел. Но боковым зрением краб заметил движение за спиной.

Ведьма поторапливала:

– Да шевелись ты, маленький негодяй! Не тяни душу, а то как бы я не передумала!

Крабс сглотнул – в глотке мгновенно пересохло. Теперь не оставалось сомнений: горящие куски каменного угля, разбросанные по полу каморки, двигались, незаметно окружая Крабса. Они следили за ним красными, рыжими, фиолетовыми глазами. Их было море – сотни, тысячи. Краб замер – угольки остановились. Ближайшему оставалось до краба совсем немного. Угольки плевались искрами, угрожающе шипели.

«Тут и смерть моя» – обреченно подумал краб, стараясь убедить себя в том, что камни, пусть и горящие, не бегают.

Отвел глаза от следящих глаз – ведьма за решеткой стучала по лбу и ругалась, как обычно. От привычного зрелища краб немного успокоился. Но не шевелился. В каморке повисла настороженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящих угольев.

– А чего вы тут делаете?

Крабс вздрогнул от неожиданности. Уголек почти подкатился к задней лапе. В долю секунды краб сжался и подскочил – огонек промахнулся, тут же прикинувшись неподвижным.

Осьминог Осип непонимающе смотрел на дико-винный танец приятеля.

Ведьма толкнула своего сторожа:

– Только тебя тут и не хватало! – ведьма видела, как оживают камни, видела, что крабу к ларцу не подобраться, и всю злость обрушила на Осипа. – Зачем притащился? Зачем ворота бросил? На консервы пущу!

Осип очумело шевелил щупальцами. Краб издали любовался, как извивается приятель. Краб потом не мог вспомнить, как ему в голову пришла гениальная мысль. Он попятился к решетке. Уголья шипели, но не двигались. Видно, они сторожили ларец и презрительно зашипели вслед трусу-крабу:

– Ушшел! Ушшел! Зажжарить!

Краб пятился, не отрывая от угольев глаз, пока в панцирь не ударила волна жара. Изловчившись, выскочил.

Ведьма оставила осьминога в покое. Но краб подполз прямо к Осипу, подманивая, точно лошадь:

– Кось-кось-кось! – и прыгнул, вцепившись в щупальце осьминога.

– Чего щиплешься? – возмутился Осип, пытаясь стряхнуть краба.

Щупальце, точно живое, извивалось, то утолщаясь, то становясь совсем тонким.

– Порядок! – воспрянул духом краб. – Это, так сказать, проверка перед стартом.

Почудилось, что угольки тревожно зашептались, зашевелились. Смотрели своими разноцветными глазами.

Крабс придвинулся к Осипу вплотную и зашептал, поглядывая на голодные огоньки.

– Отчего ж, – почесался Осип.

Приноровившись, ухватил краба поперек туловища. Размахнулся – и Крабс взлетел вверх. Щупальце разжалось. Краб спикировал прямо на снеговую шапку.

Огоньки ринулись на похитителя. И тут же от ледяного холода, идущего от ларца, гасли и остывали, чернея.

Это было началом конца.

За решеткой, завопив от восторга, ведьма пустилась в пляс.

А уголья упорно лезли и лезли в ледовую ловушку. Краб в сугробе стучал челюстями и пританцовывал, чтобы не замерзнуть.

– Из огня да в полымя – про меня поговорка!

Чем больше мертвых камней громоздилось вокруг ларца, тем холоднее становилось. Крабс в который раз пожалел о снятых одежках.

Снег на ларце подтаивал. Каморка наполнилась дымом и паром. Крабс чихал от едкого дыма, вытирая слезящиеся глаза.

Внезапно туман рассеялся. Вокруг чернели головешки. Ледовый панцирь на ларце растаял, и лишь лужица осталась от сугроба на крышке.

Прутья оказались воротами. Они распахнулись, пропуская ведьму и увязавшегося следом Осипа. Ворота поскрипывали несмазанными петлями. Краб скакал между головешками.

– Ты хотел меня зажарить, да? И ты? – и краб яростно пинал ногами остывшие угольки.

– Будет тебе, – снисходительно хмыкнула ведьма, поднимая ларец.

Краб тут же вполз на плечо колдуньи, умирая от любопытства.

Ведьма подняла резную крышку.

– Это и есть жизнь для Майи? – краб свалился бы, если бы Осип не успел подхватить его.

В ларце, сияя красноватым светом, лежал остро отточенный кинжал.

Троица не могла оторвать взгляда от чарующего холодного блеска. Кинжал был символом смерти – и он давал жизнь?

Краб застонал:

– Это – чудовище! Мы выпустили из ларца чудовище!

Ведьма выпрямилась. Ее смех звучал почти ласково:

– Нет, приятель, это кинжал возмездия! Он мстит за растоптанную любовь. Он – как вечный урок и всегдашний укор.

Краб не понимал и половины из бормотания ведьмы. Осип давно раскрыл пасть. Лицо ведьмы, освещенное блеском кинжала, менялось. Смягчались угловатые черты. Наросты на коже разгладились. Она стала меньше ростом. Теперь ларец, стоявший на возвышении, был почти напротив лица ведьмы. И вдруг лезвие вспыхнуло небывалым, невозможным светом. От него расходились лучи, покалывая панцирь краба и заставляя Осипа корчиться. Ведьма грелась в этом свете.

И уродливое тело растаяло. Тело колдуньи вдруг обернулось телом крепкой, нестарой еще русалки, полной жизни. Но лучше всего были глаза: в зрачках застыл зеленоватый причудливый отсчет лезвия.

Грубэ рассмеялась. Потом заплакала. Краб с осьминогом были единственными свидетелями чуда. На губах ведьмы расцвела роза, а слезы рассыпались жемчужинами.

– Возьми, – голос ведьмы мягко шелестел. – К несчастью, у меня нет зелья, которое превращает хвост в ноги – я расплатилась бы с принцем сама. Но крабы время от времени выходят на сушу. Ты, Крабс, поднимешься на каравеллу и убьешь принца и герцогиню. Как только их кровь брызнет на Русалочку, Майя вернется в подводное царство! И я сама буду ее опекать. Я верила в силу любви – и обманулась. Я верила в силу красоты – но опять оказалась неправой. Я воспитаю Русалочку так, что она не будет мучиться от любви и не поверит красоте. А потом я выдам ее замуж за порядочного юношу из приличного семейства морского народа.

Краб с опаской посмотрел на кинжал. Троица выплыла из подземелья. Была глухая ночь, когда Грубэ подплывала к каравелле с крабом на плече. Кинжал был надежно привязан к панцирю Крабса.

– Счастливо – и я буду ждать вас с Майей! – напутствовала колдунья, которая теперь, после превращения, походила на старшую сестру Русалочки.

Краб перевалился через борт каравеллы. Кинжал засветился рубиновым цветом. Краб принюхался – Русалочка была где-то совсем рядом.

Майя, облокотившись о борт, смотрела в воду – ей почудился голос, который звал из моря.

– Да Майя же! – нетерпеливо позвал язычок Русалочки, трепыхаясь в клешне у Крабса.

Майя увидела визитеров. Язычок гусеницей вскарабкался вдоль ноги, вполз на грудь, взобрался на подбородок русалки. Устроившись во рту, блаженно сказал:

– Ну, наконец-то я дома!

Как только каравелла отчалила от берега, в воздух взметнулись факелы, загораясь маленькими солнцами. Паруса упруго натянулись под идущим с побережья ветром. Судно выплыло из залива, взяв курс в открытое море.

Стемнело. Гирлянды фонариков расцветили ночную палубу. И Русалочка вспомнила другую, давнюю ночь, когда она впервые поднялась на поверхность моря. Ей казалось: это было вчера. Она вспомнила, как хотела присоединиться к празднику принца.

И теперь Майя танцевала, повинуясь никому кроме нее не слышной музыке. Ах, как прекрасен был ее танец! Едва касаясь надраенных досок палубы, Майя летала, точно перышко.

– Прощайте! Прощайте, жизнь и любовь! – выражало каждое ее движение. – Это моя последняя ночь! Я не увижу больше ни земли, ни неба, ни принца!..

– Браво, Найденыш!

Русалочка, точно споткнувшись, остановилась. Принц незаметно поднялся на палубу. Он видел чарующий танец девушки и был в восторге. Никогда Русалочка не была так хороша.

Майя, разрумянившись, старалась отдышаться. Сердце сжалось, точно стриж в когтях хищной птицы.

– Последняя моя ночь, – хотела сказать Майя, но слова замерли на губах.

Принц был так счастлив, так очарован молодой герцогиней. Было бы жестоко перекладывать свою боль на чужие плечи.

– Ты простудишься, – Русалочка дрожала, и принц принес ей пушистую шаль. – Не сиди долго, я буду волноваться – ночь сырая!

Майя согласно кивнула, жестами прогоняя принца: его ждала герцогиня.

– Что смерть, если принц любит другую? – на ресницах собирались и стекали по щекам слезы. – Для чего мне жизнь без любви?

Но юность Майи сопротивлялась этим мыслям. Тело, наполненное силой, хотело жить. Смерть – это ночь без чувств, без мыслей, без сновидений.

Перед Майей проносились воспоминания ее коротенькой жизни. Удивительно много хранила память – и как жаль было со всем этим расставаться. Русалочке виделись сестры. Она даже слышала голоса русалок, когда они, набившись в детскую, одаривали младшую сестренку золотыми яблоками и пряниками. Пряники были хороши и сами по себе. Но к каждому была прилеплена жженым сахаром бумажная серебряная звезда. И это было еще чудесней.

Майя видела себя подростком с раскрытой книгой в руках. Ах, какие чудесные сказки жили на ее страницах! Нарисованные люди выглядывали из кукольных замков и кланялись Майе, размахивая шляпами.

Юность была еще чудесней.

– Я умру? – спросила Майя холодные звезды. Звезды побледнели.

– Я погибну с рассветом? – спросила Русалочка море.

Волны сильнее качнули судно, и Русалочка ухватилась руками за борт.

– Я – это пена? – спросила Майя еле различимый в темноте берег.

Он и виден-то был лишь потому, что был темнее, чем море. И скалы, и берег, и мокрый песок молчали.

Ночь ничем не могла помочь Майе и закуталась в черный плащ. Тотчас стало совсем темно. Лишь где-то далеко-далеко в разрывах туч виднелась звезда.

Первый солнечный луч – и Майя погибнет. Звезда была маленькая и тусклая, закутанная в полупрозрачную вуаль. Ее свет шел к земле миллионы лет. И наконец путешествие было закончено. Звезда от радости протянула к Майе нежный голубой луч и поцеловала девушку.

– Привет! – шепнула звезда.

– Привет! – помахала рукой Майя. Теперь она не чувствовала себя такой одинокой.

Конечно, Русалочка не могла говорить, но звезды читают мысли. И они поболтали, как две подружки-школьницы, которые после уроков дошли до угла, но никак не могут разойтись в разные стороны.

Звезда была любопытной и выспрашивала все- все-все. Ее вопросы, порой уж совсем наивные, забавляли Майю. Ее новая знакомая напомнила Майе те дни, когда она впервые ступила на песок верхнего мира.

Над морем стояла тишина. Воздух был не по- осеннему теплый. Луна подкатилась к самому краю неба.

– Как я рада тебе, – вздохнула Майя, почувствовав легкий укол – до первого солнечного луча оставалось недолго.

– Да, – угадала звезда, – скоро рассвет, а я не видна при солнечном свете! – и снова лучом поцеловала девушку. – Так до завтра? Встретимся тут же?

Не хотелось огорчать подружку. Но обманывать – это ведь жестоко?

И Майя призналась:

– Прости, но я, наверное, не смогу!

Звезда отвернулась, обидевшись.

– Нет-нет, – заторопилась Русалочка, – ты – славная, а твой свет такой чистый.

И Русалочка рассказала, почему их дружба будет такой короткой.

– Умрешь? – звезда помолчала, представляя, каково это – не быть. Ведь звезды не знают смерти. Когда приходит их срок, они вспыхивают огромной хризантемой – и только.

– Я не согласна! – категорически сказала звезда.

Русалочка улыбнулась ее наивности.

– Я тоже не очень согласна. Но так уж суждено.

– А я сказала – держи мой луч! – и звезда прошила пространство голубой стрелой.

Русалочка потянула звезду за лучик. И волосы, и плечи, и руки девушки осыпало звездной пыльцой.

– Ой, какая ты красивая, Майя!'

Русалочка увидела, что из воды на нее смотрят сестры.

Крабс, брезгливо отряхивая звездную пыль с лапок, прошипел:

– Кто будет чистить мой камзол от этой дряни?

Майя прислушалась. На судне было тихо. В рубке похрапывал рулевой. Каравелла давно бы наткнулась на рифы, но Нептун оберегал морскую принцессу, и волны послушно несли на себе судно.

Вновь послышались голоса:

– Майя! Русалочка! – звенели серебристые колокольчики.

Русалочка оперлась о борт, вглядываясь в воду. И вдруг она увидела, как из глубины, точно цветы, поднимаются к поверхности ее сестры.

Майя по якорной цепи спустилась к воде. Сестры тормошили, рассматривали, пытались шутить, пряча глаза.

– Сейчас не время, – остановила их старшая из русалок. – Мы были у ведьмы Грубэ! Мы принесли тебе избавление от смерти!

И только тут Майя поняла, как ей хочется жить. Пусть страдать, пусть мучиться от безответной любви. Но дышать, ходить, плакать – и чувствовать, какие слезы соленые. Она с надеждой глядела на говорящую.

Сестра предложила:

– Мы поменяли нашу красоту на волшебный кинжал! – и русалка подняла кинжал, чтобы Майя могла его получше разглядеть.

Русалочка еще не понимала, что от нее потребуется. Но сердце сжала тревога.

– Ты угадала, – сурово сказала русалка, – еще до того, как настанет рассвет, этим кинжалом ты убьешь принца.

– Нет-нет! – отчаянным жестом Майя вцепилась в якорную цепь.

Она не узнавала сестер. Их лица исказила жестокость. Майе даже на минуту показалось, что сквозь черты старшей сестры проступило огромное лицо ведьмы с лошадиным подбородком.

– Ты сделаешь это! – сестра оторвала руки Русалочки от цепи. – И когда кровь принца брызнет на тебя, твои ноги срастутся. Ты станешь русалкой и счастливо проживешь триста лет в царстве Нептуна.

«Триста лет жить убийцей?» – мысли Майи метались, точно вспугнутые рыбки.

А голос сестры зудел, путая мысли:

– Убей! Убей принца и его жену! Мы не хотим страдать за тебя напрасно!

И Майя почувствовала, как рукоятка кинжала коснулась ее руки. Старшая сестра силой разжала кулак Майи и вложила в него холодный металл.

Русалочки махнули Майе на прощанье и погрузились в глубины моря.

– Убей! Убей! – слышалось Майе в их прощальном крике.

Рулевой в рубке проснулся, потирая кулаком глаза.

Зевнул: – «Ишь, как чайки разыгрались среди ночи!» – и снова задремал, опираясь на штурвал грудью.

Кинжал сверкал в руке Русалочки. На острие горела рубиновая звезда, точно глаз хищника, направляя шаги Майи к каюте принца и герцогини.

Как в полусне, Майя отдернула пурпурный с золотом балдахин.

На пуховой перине, укрытые легким узорчатым одеялом, спали принц и его жена. Юная герцогиня положила голову на грудь мужа. Ее черные волосы сплелись с локонами принца. Один удачный удар убил бы двоих.

Русалочка размахнулась.

– Найденыш? – принц улыбнулся, просыпаясь. – Найденыш, ты что тут делаешь?

Пальцы Майи разжались, и кинжал без стука, упал на пушистый ковер.

– Странный сон, – пробормотал принц, опуская голову на подушки. – Не забыть бы рассказать утром жене!

Русалочка с минуту смотрела в родное лицо. Потом наклонилась и поцеловала его. Щека была гладкой и теплой.

Русалочка подобрала кинжал. На цыпочках пробралась на палубу и швырнула оружие подальше от судна. Вода в том месте тотчас же забурлила и покраснела.

Русалочка подняла голову – это солнце вставало, окрашивая море в розовый цвет.

– Прощай, океан! – беззвучно крикнула Майя, прощаясь с жизнью теми же словами, с которыми шла в верхний мир навстречу любви, и бросилась за борт.

Рулевому послышался всплеск. Он выглянул из рубки, но ничего не заметил.

Лучи солнца согрели берег и море. Русалочка не почувствовала, как ее тело становится все невесомей и тает. Сотни чудесных видений пронеслись перед угасающим взором. Майя видела белые паруса, облака, окрашенные золотом. Она видела, как стучит дождь по листьям каштана. Она была в каждой снежинке – и в каждой горной лавине. Майя грезила, расплываясь пеной. А над морем реяли сотни невидимых созданий, призывая:

– Скорее! Скорее! Торопимся жить!

Их голоса, нежные, неслышные для человеческого уха, звали, манили. И Русалочка не смогла им отказать. Она вдруг почувствовала, что отделяется от воды сотней невидимых светлячков и поднимается в воздух.

– Кто вы? Кто я? – голос Русалочки влился в звенящий хор голосов.

Кто мы все? И куда идем? И вовсе не худшая участь – стать светящейся точкой, разгоняющей мрак там, куда не проникнуть солнечному свету. Радовать и утешать того, кто потерял надежду. Коснувшись холодного сердца, зажечь в человеке тепло.

И Русалочка протянула к новым подругам прозрачные руки. Ее закружил хоровод светляков. И уже в каскаде искр не узнать ту, что когда-то была маленькой глупой русалкой.

Тем временем на корабле спохватились. Герцогиня плакала, прикладывая к глазам платок. Принц грозил заковать в кандалы и продать работорговцам всю команду судна. Рулевой вспомнил подозрительный всплеск. Но он был себе на уме и промолчал. Тело Русалочки искали до вечера. Путешествие молодоженов за границу принц отложил.

А Майя, невидимая, уговаривала принца и герцогиню не беспокоиться: ей было так хорошо в светлой небесной выси.

Но люди не поняли этого. И долго принц и его жена были безутешны. Однако горе утихает.

Неделю принц не мог думать о Найденыше без слез. Прошел месяц – и молодая чета лишь мрачнела, если что-нибудь напоминало о девушке. Через год у принца и герцогини родился сын. У него ярко-голубые, как у матери, глаза и каштановые отцовские кудряшки, еще редкие и слипающиеся после сна безобразными сосульками. Но для родителей нет никого милее и лучше на свете.

Иногда, невидимая, Майя навещает детскую. Целует юного принца – и тогда ребенок улыбается, к восторгу родителей. Принц и герцогиня ссорятся из-за того, что никак не могут решить, кому так обрадовался сын.

– Маме, – сюсюкает герцогиня, маня ребенка звонкой погремушкой.

– Отца приветствует, – принц изо всех сил старается выглядеть солидным – и слава богу, что у него пока это плохо получается.

Он подбрасывает сынишку чуть не до потолка. Герцогиня отнимает. Троица падает на постель, и все вместе хохочут.

Майя тихо вылетает из детской. Она побывала во многих землях. Видела, как по пустыне тянутся караваны и согревала горный подснежник, обманутый февральской оттепелью. А впереди было так много всего! Ее светящиеся подружки подхватывали Майю, маленькие звездочки рассыпались по свету и звенели:

– Скорее! Скорее!

– Ведь жизнь так чудесна!

– Да, – соглашалась Майя, – но все же самое чудесное – это любовь.

Светлячки с ней охотно соглашались: ведь Майя сверкала ярче подружек и, значит, была умнее.

– Русалочка! – сказала звезда. – Возьми эту нить. До рассвета ты должна сплести сеть из звездного света. – И луч звезды истончился невесомой ниткой. – Набрось сеть на себя. Ты не будешь больше Русалочкой, но не погибнешь, а станешь звездой. Посмотри на небо – видишь, сколько у тебя будет подруг? Ты станешь звездой – и мы будем купаться в бархате ночного неба. Твой свет направит заблудившегося в ночи. Ты будешь навевать чудесные стихи поэтам. А как будут рады тебе влюбленные! Вот что такое звезда!

– Я растаю, как снег в марте, – подумала Русалочка.

Использовать кинжал ей и в голову не пришло. Но было грустно знать, что тебя не будет.

– Я растворюсь пеной, точно забытый детьми снеговик. Но придет зима – снег выпадет снова и снова. А меня не будет?.. Подводное царство – беспечальная тьма. Любовь отогнала тьму, в которой я жила. А теперь тьма будет всегда?

И Майя согласилась. Чайки проснулись и подтягивали звездные нити клювами. Крысы выползли из трюмов и сматывали нить в клубочек.

Море натянуло волны ткацким станом. И к утру чудесная ткань была готова. Майя накинула сеть. И тотчас ее тело засверкало. Руки и ноги превратились в лучи звезды. Она поднималась все выше и выше. И скоро затерялась среди подруг.

– Смотрите, новая звезда! – говорили люди.

– Добрый знак! – соглашались другие.

Свет звезды над утесом всегда был светел и ровен.

Но в общем-то, людям некогда было любоваться небом. Жизнь в северной стране была сурова и нелегка. Людей – рыбаков, лесорубов, охотников – больше заботило, чем сегодня накормить семью.

Северный полуостров, который облюбовала Майя, каменистой грядой уходил в море.

Жители кормились тем, что пошлет холодное море, да время от времени то один, то другой уходил на промысел.

Майя жалела обветренные лица и растресканные руки крестьян. Но чем тут поможешь?

Но чаще всего звезда над утесом заглядывала к Хане. Может, потому, что ее утлый домишко стоял у самого края обрыва,- песком сползавшего в море. А, может, из-за Акселя – шестилетнего сына вдовы Ханы. Беднее, пожалуй, не было никого в селении. Редко хлеб бывал на столе. Одежка – заплата на заплате. А в избе смех с утра до вечера.

Долга северная ночь – много месяцев Майя подглядывала в подслеповатое оконце избы. Но раз перед Рождеством Хана и Аксель поссорились. Мальчик был серьезным маленьким мужичком, слишком степенным для своих лет и рассудительным. Но мать, подхватив молчуна, подкинет, зацелует. А тут сидят по обе стороны стола. Аксель подпер кулачками щеки, щурился на коптилку с тюленьим жиром. Хана тоже за вечер ни слова. Горбится над шитьем, прокалывая костяной иглой медвежью шкуру.

– Ну это вы слишком легко отделаться решили! – шипел Крабс, карабкаясь по перилам.

Ухватиться было не за что, и краб, скользнув по отполированному дереву, грохнулся на пол, чуть не въехав в дверь каюты принца.

Русалочка была на воде, недалеко от каравеллы. Ее все дальше и дальше сносило волной. Майя отплывала от судна так осторожно, точно боялась разбудить спящих. Хоровод нестройных мыслей проносился в ее голове. Майя улыбнулась, припомнив, с какой убежденностью Крабс совал ей в руку волшебный кинжал. Шипел:

– Прирежь его, пока он спит. Раз – и готово! – и неловко взмахивал оружием, которое еле-еле мог удерживать в клешнях.

Майя вздохнула. Смешной маленький краб, ее добрый приятель, который так хотел ей помочь.

Океан изменился. Светлело. Солнце еще не встало, но его лучи уже тянулись к земле, подкрашивая облака на востоке.

– Крабс! Как красиво!

Призрачный предрассветный мир походил на заколдованное царство.

– Это хорошо, что я умираю в такое чудесное утро. Мне кажется, в непогоду мне было бы чересчур грустно погибать, не увидав в последний раз солнце, – Русалочка огляделась, хлопая руками по воде, краб не отзывался.

Она точно помнила, что, когда она нырнула с борта каравеллы, чтобы никто не видел, как она станет пеной, краб сидел на ее плече, не выпуская из лапок кинжал.

– Ведьмино имущество, – объяснил он, – да и вещь полезная.

Краб содрогнулся, припомнив, как чуть не зажарился в клетке с пляшущими угольками.

– Крабс! Да Крабс же! – Майя встревожилась.

Каравелла отплыла на расстояние громкого крика. Крабс слыхал, как его звала Майя. Пробурчал:

– Кричи себе, сколько влезет, а у меня своих забот по горло!