По старой доброй, устоявшейся в веках традиции исторические сочинения принято начинать с историографического обзора и характеристики использованных источников. Не будем и мы отставлять в сторону эту традицию, почему наше разыскание о стрельцах мы также начнем с обзора существующей исторической литературы с последующей характеристикой основных использованных нами источников.

В русской исторической литературе история стрельцов была, есть и, очевидно, еще долго будет теснейшим образом связана с покорением Иваном IV Казани и реформами конца 40–50-х гг. XVI в., обычно именуемыми (не без помощи со стороны князя А.М. Курбского) «реформами Избранной рады». Это и немудрено, ибо учреждение стрелецкого войска и его боевое крещение было связано с русско-казанской войной 1545–1552 гг. и с тем «устроением» Русского государства, которое происходило в начале правления Ивана IV (и которое в известном смысле было продолжением политики, начатой еще в правление вдовствующей великой княгини Елены Глинской в малолетство Ивана). Именно так, к примеру, в связи с «казанской историей», и появляются стрельцы на страницах «Истории Российской от древнейших времен» князя М.М. Щербатова[6], который, кстати, делает любопытное замечание, предваряя свой рассказ о взятии Казани. «Должность историка понуждает меня, — писал он, — прервав на малое время продолжение повествования (о 2-й осаде Казани Иваном IV. — В.П.), учинить некоторый размышления о тогдашнем воинском искусстве, а паче в разсуждении брания градов». До того, как «сила селитры, смешанной с серою и с углем, что порохом называем, позната была», продолжал он свое рассуждение, «единыя рукопашныя оружия и стрелы употреблялися во бранех», и «превосходство силы и проворства в воинах решало часто победу», почему и брались города «взлажением по лестницам, или привалами учиненными к стенам; а редко в наших северных странах доходили до сего искусства, знаемого уже римлянами, чтобы стены подрывать и падением оны отверсть себе проход во град». Изобретением же огнестрельного оружия правила осады и взятия городов, продолжал свою мысль Щербатов, переменились. «Великия громады пушек приволакивали к стенам градским, и ими поражали оных; а тогда же по приличности между туров разставленые пищальники избивали людей, стоящих на стенах». И хотя первые пищали, замечал князь-историк, были «непомерныя длины тихо заряжаемы» и «с великою мешкотою огонь производили», однако ж «как всякой выстрел старалися прицелившись делать, и длинность орудий учиняла, что в великом разстоянии могло убивати», тем самым создавая штурмующим колоннам возможность взобраться на стены неприятельской крепости[7].

Любопытны рассуждения, показывающие ход мыслей автора и его попытку разобраться в сущности изменений в способах ведения осад с изобретением огнестрельного оружия (и как он представлял себе тактику стрельцов и пищальников во время осады крепости). Однако, констатировав на страницах своего сочинения появление стрельцов в 1551 г., Щербатов не стал продолжать свои изыскания в этом вопросе дальше. Впрочем, собственно говоря, такую задачу перед собой он и не ставил. Напротив, «Колумб российских древностей» и «последний летописец» Н.М. Карамзин в своей «Истории государства Российского», в отличие от Щербатова, говоря о стрельцах, попробовал сделать исторический экскурс относительно их появления. Он отмечал, что Иван Грозный вскоре после взятия Казани мог вывести в поле до 300 тыс. рати, конной и пешей. Пехотинцы, «именуемые стрельцами и вооруженные пищалями, избирались из волостных сельских людей, составляли безсменную рать, жили обыкновенно в городах и были преимущественно употребляемы для осады крепостей». И далее он указывал, что это «учреждение приписываемое Иоанну, по крайней мере им усовершенное» и в сноске дописывал: «Уже при отце его, В.К. Василии, брали с городов пищальников, которые были то же, что и стрельцы»[8]. Т. о., Н.М. Карамзин выводил стрельцов из пищальников времен Василия III. Критик Карамзина, талантливый и въедливый историк Н.С. Арцыбышев, ныне, к сожалению, забытый, также склонялся к тому, чтобы полагать стрельцов преемниками пищальников [9].

В 1-м томе известного труда «Историческое описание одежды и вооружения российских войск», составленном А.В. Висковатовым и увидевшем свет в 1841 г., была предпринята первая попытка реконструировать внешний облик стрельца и его вооружения. Правда, реконструкция эта была не слишком удачна, ибо за основу ее были взяты свидетельства иностранцев (в первую очередь шведа Э. Пальмквиста) и рисунки преподнесенного Алексею Михайловичу коронационного альбома его отца Михаила Федоровича, отражавшие реалии начала 70-х гг. XVII в. и потому мало соотносимые с серединой предыдущего столетия. При этом стрельцы были поименованы составителем труда «старейшим непременным войском», созданным в эпоху Ивана Грозного (с уточнением, что созданы они были около 1550 г.)[10]. Историк И.Д. Беляев спустя 5 лет уже совершенно определенно писал о том, что стрельцы были созданы в 1550 г. (правда, без ссылки на источник, откуда он почерпнул эти сведения). При этом он также предпринял попытку в общих чертах обрисовать характер стрелецкой службы и стрелецкой «повседневности», затронув такие ее аспекты, как порядок «прибора» в стрельцы, размер и структуру жалования и т. п.[11] Но, как и в предыдущем случае, большая часть сведений, приводимых историком, относилась к XVII в., преимущественно ко 2-й его половине. Впрочем, это было вполне ожидаемо, ибо от этого времени сохранилось намного больше документов, чем от 1-й половины и тем более от XVI столетия.

Проходит еще год, и в 12-м томе «Военного энциклопедического лексикона» была опубликована большая обзорная статья, посвященная стрелецкому войску[12]. По большому счету, ее можно считать (вслед за разделом в работе И.Д. Беляева) попыткой дать более или менее целостное представление о том, что представляло собой стрелецкое войско — когда оно возникло, как комплектовалось, чем вооружалось, какими были его структура, содержание и целый ряд других вопросов, в т. ч. и связанных с участием стрельцов во внутриполитических конфликтах конца XVII в. Заметим, что и в этом случае большая часть информации о стрельцах касалась XVII в., тогда как более ранний период их истории практически не затрагивался автором статьи, скрывшимся под инициалами Н.В.С-Р.

Вообще, для работ справочного характера, затрагивавших историю стрелецкого войска в старой России, характерна именно эта черта — практически все они так или иначе концентрируются на описании состояния стрелецкого войска при первых Романовых, но не при последних Рюриковичах на московском троне[13]. Исключением из этого правила выглядит большая статья в «Журнале Министерства народного просвещения» за авторством Н. Шпаковского[14]. Хотя много позднее С.Л. Марголин и назвал ее небольшой[15], но на фоне предыдущих работ о стрельцах она выглядит просто огромной и выгодно от них отличается и объемом, и обоснованностью суждений, и количеством привлеченных к написанию статьи первоисточников. Главным ее недостатком можно было бы считать чрезмерную порой обобщенность, но, однако, это не вина автора — перед ним стояла сверхзадача втиснуть значительное количество материала, которым он обладал, в узкие рамки журнальной статьи.

Впрочем, на наш взгляд, Н. Шпаковский с этим вполне справился, и его «Стрельцы», пожалуй, самое лучшее, что было написано о стрельцах в дореволюционной русской историографии. По своей значимости она превосходит не только предыдущие обзорные статьи, но и соответствующие разделы в специальных военно-исторических работах. Возьмем, к примеру, 2-й том «Русской военной истории» князя Н.С. Голицына — солидная работа, претендующая на всеохватность и всеобщность[16]. Уже при первом же взгляде на структуру его сочинения видно, что перед нами не столько история русского военного дела (того, что в западной военно-исторической литературе именуют warfare), сколько классическая «история битв и сражений», в которой анализу особенностей устройства военной машины и ее отдельных составляющих отводится совсем немного места.

Касаясь стрельцов, Голицын писал, что «до учреждения стрельцов пешими служили только иноземные наемные ратники, число которых было незначительным (глухая отсылка к имперскому дипломату С. Герберштейну и его «Запискам о Московии», о которых речь еще впереди. — В.П.), и беднейшие из русских ратников, которые были не в состоянии иметь коней и которых назначали большею частию в городовую службу. Потому пехоту составляли плохо вооруженная и устроенная чернь, содержавшая стражу в городах»[17]. «Учреждением (около 1550 г.) пеших стрельцов Иоанн IV положил в русском временном и почти исключительно конном войске первые начала постоянной пехоты на жаловании (выделено нами. — В.П.)», — продолжал дальше автор «Русской военной истории»[18]. Стоит заметить, что, во-первых, Голицын дает точную дату образования стрелецкого войска (притом что в характеристике стрельцов он опирается преимущественно на описание Карамзина); а во-вторых, подчеркивает постоянный характер их службы в отличие от прежних временных конных и пеших ополчений. Правда, подчеркивал Голицын, «число стрельцов, казаков и особенно иностранных наемных ратников было, в сравнении с числом конницы, довольно незначительно, а в конце XVI и в начале XVII столетий уменьшилось еще более», в т. ч. и из-за сокращения численности стрельцов, которые, по мнению князя, по смерти Ивана Грозного и в особенности в годы Смуты предались беспорядкам[19].

Любопытная деталь — касаясь причин, обусловивших создание постоянного стрелецкого войска, Н.С. Голицын отмечал, что «вооружаясь только на время войны или похода, дворяне и боярские дети, при внезапных вторжениях неприятеля, не всегда поспевали собраться вовремя и не могли успешно действовать пешими против шведской и польской пехоты», почему и потребовалось «учредить постоянную пехоту — стрельцов»[20].

Стоит заметить, что все эти суждения Голицына, в отличие, к примеру, от тезисов Н. Шпаковского, носят сугубо умозрительный характер и не подтверждаются отсылками к соответствующим документам или нарративным памятникам. Читателю де-факто предлагается принять мнение автора на веру без возможности проверить, на основании чего им были сделаны такие выводы.

Обратимся к другому представителю русской военно-исторической мысли конца XIX в. — Д.Ф. Масловскому, считающемуся одним из отцов-основателей «русского» направления в изучении истории русского военного дела и военной истории (кстати, он довольно высоко оценил труд Н.С. Голицына как первопроходческий, не преминув при этом отметить и его существенные недостатки). В своих «Записках по истории военного искусства в России», характеризуя общее состояние военного дела в допетровскую эпоху, он касается и интересующего нас вопроса — и снова в форме самого общего очерка. «Стрельцы, — писал Масловский, — были первым видом русской пехоты регулярного устройства». Что же касается их происхождения, то по этому поводу историк отмечал (со ссылкой на мнение видного русского историка конца XIX в. Д.И. Иловайского), что «люди, вооруженные «ручницами», появились еще при Василии Ивановиче, в Новгороде, и при Иване IV Грозном переименованы в стрельцы»[21]. Т. о., для Масловского генетическая связь и непосредственная преемственность между пищальниками и стрельцами была вполне очевидной.

Кстати, а что писал Д.И. Иловайский о стрельцах? А вот что: «Военная несостоятельность подобного народного ополчения (имеется в виду посоха. — В.П.), рядом с появлением у наших западных соседей постоянного войска, снабженного огнестрельным оружием, побудила московское правительство завести у себя настоящую пехоту, вооруженную ручницами, т. е. ручными пищалями или ружьями». Т. е., говоря о причинах, побудивших «правительство» Ивана IV учредить корпус «стрелецкой пехоты», Иловайский также склонялся к тому, чтобы считать его появление ответом на «вызов» со стороны соседей — Запада, конечно, но не Турции (и не Крыма). Продолжая дальше свой рассказ, историк указывал, что «первоначально такая пехота по-видимому появилась в Новгороде и Пскове; ибо при Василии Ивановиче и в малолетство Грозного упоминаются новгородские и псковские «пищальники» (а здесь глухая отсылка к псковским летописям и документам новгородской администрации. — В.П.)…». От пищальников псковских и новгородских Иловайский перекидывает мостик к московским стрельцам: «В царствование Ивана IV такое войско стало называться «стрельцами» и было значительно умножено», в том числе и за счет того, что наряду со стрельцами московскими отдельные «команды» стрельцов появились и в иных городах, прежде всего пограничных, «украинных». Набиралось это «новое войско», по словам историка, «из вольных охочих людей, и содержалось за счет казны; сверх денежного и хлебного жалования, стрельцы наделялись также землею, имели право заниматься мелкою торговлею и промыслами».

Что касается стрелецкой службы, то ее Иловайский характеризовал следующим образом: «Кроме гарнизонной службы, в мирное время они (стрельцы. — В.П.) вообще отправляли полицейскую службу и держали караулы в столице». И, наконец, пару слов историк сказал и о вооружении и структуре стрелецкого войска. «Они (т. е. стрельцы. — В.П.) вооружены были тяжелым неуклюжим ружьем или самопалом с пулею очень малого калибра, — писал Иловайский, — саблею и бердышом или секирою на длинной рукояти (а здесь опять же глухая отсылка к описанию московского стрельца конца 80-х гг. XVI в., которое дал английский дипломат Дж. Флетчер, посетивший Россию в начале правления царя Федора Иоанновича. — В.П.)…». Что же касается численности, то, по мнению историка, в конце XVI в. стрельцов насчитывалось около 15 тыс., разделенных на пятисотенные приказы во главе с головами, а под ними «ходили» сотники, пятидесятники и десятники[22].

Нельзя не вспомнить и о той роли, которую, по мнению П.Н. Милюкова, талантливого историка, но, увы, ушедшего в политику, сыграли стрельцы в истории Русского государства и его административных и финансовых институтов. По его мнению, в истории России в этот период можно выделить пять основных этапов военных преобразований. На первом этапе, в 1490-е гг., была создана поместная конница и в дополнение к ней отряды пищальников, на втором, в 1550-е гг., возникло стрелецкое войско (которое Милюков полагал результатом простого переименования прежних пищальников) и, как результат этого нововведения, заводится более или менее постоянное налогообложение и усложняется вслед за этим аппарат центральной власти. В 1620-е гг. началось создание полков нового строя и, как следствие, дальнейшее совершенствование государственного аппарата и налоговой системы). В 1680-х гг. были созданы военноадминистративные округа — разряды и, наконец, военные реформы 1-й четверти XVIII в. завершились созданием постоянной, регулярной армии[23]. Любопытная конструкция — задолго до рождения концепции fiscal-military state основные его черты были верно подмечены Милюковым, и стрельцам в поступательном движении Русского государства по этому пути отводилась одна из ключевых ролей.

Итак, подведем предварительный итог. Старая русская историография нельзя сказать, чтобы совсем уж не заметила появление стрельцов, однако, образно говоря, глубоко борозды и не вспахала. Быть может, ей просто не хватило времени для того, чтобы от монументальных «российских историй», рассказывающих обо всем понемногу, перейти к более глубоким, развивающим одну частную проблему, исследованиям? Или же она не слишком интересовалась столь специфическими проблемами, полагая их сферой интересов историков в погонах (а над теми последними, впрочем, как и над историками университетскими, довлела «петровская легенда» с ее образом Петра Великого как «культурного героя», этакого Прометея, выведшего русский народ на торную дорогу цивилизации)? Или же были иные другие причины, по которым в дореволюционное время не появилось большой обобщающей работы о стрельцах? Об этом мы уже не узнаем. Остается лишь констатировать, что наивысшим достижением старой русской историографии в «стрелецком вопросе» осталась статья Н. Шпаковского в «Журнале Министерства народного просвещения». Никто другой не сумел вместить так много в такой небольшой по объему текст, вложив в него целый ряд любопытных наблюдений и выводов относительно происхождения стрельцов и их последующей судьбы.

Наиболее важными положениями, на наш взгляд, в дореволюционной «стрелецкой истории» можно считать следующие. Во-первых, это установление связи между пищальниками начала XVI в. и стрельцами середины того же столетия. Во-вторых, точное определение времени создания корпуса стрелецкой пехоты. В-третьих, сформулированы основные положения, определяющие характер стрелецкой службы и порядок «прибора» во стрельцы. Любопытные замечания по этому поводу сделал В.О. Ключевский. Он писал, что «чин» служилых людей по прибору, к которым относились стрельцы, «был соединительным между служилыми людьми по отечеству и тяглым населением», но отличался от первых тем, что «служба приборных людей была временная и личная, а не наследственная, как служба служилых людей по отечеству», а также и тем, что «стрельцы, казаки, пушкари вербовались из различных классов общества». Итак, по мнению Ключевского, на первых порах в стрельцы вербовалась всякого рода вольница, которая брала на себя временную службу, и лишь с течением времени она переросла в наследственную и потомственную. Кроме того, по мнению Ключевского, «приборные люди содержались не поместными дачами, которые отводились в личное владение каждому, а либо денежным жалованьем, либо землевладением, но на особом праве, которое совмещало в себе черты поместного и крестьянского землевладения, — казенная земля отводилась целым обществам таких пограничных военных поселенцев, как и крестьянам, но она отводилась на условиях поместного владения»[24].

Наконец, так или иначе, но был создан общий очерк истории стрелецкого войска, своего рода эскиз карандашом или углем, который предстояло наполнить красками новым поколениям историков. И можно было бы предположить, что вслед за «Государевыми служилыми людьми» Н.П. Павлова-Сильванского последует подобное же исследование, но посвященное исключительно стрельцам.

Увы, этого не произошло. После бурных событий начала XX в., трех революций и двух войн, Первой мировой и Гражданской (не считая Русско-японской), в отечественной исторической науке произошли серьезнейшие перемены. Пожалуй, наиболее значимой по последствиям переменой стала своеобразная «индоктринация» ее марксизмом с его особенным вниманием к истории социально-политической и экономической. И хотя в старой русской историографии проблемы, связанные с этими разделами большой истории, никогда не сходили с повестки дня, тем не менее в известном смысле все нужно было начинать с начала, чуть ли не с «чистого листа», осваивать новую методологию и создавать на ее основе новые работы, отвечающие новому социальному заказу. Конечно, тут было не до стрельцов — нужно было время, чтобы от общих работ перейти к узкоспециальным, тем более таким, которые касались вопросов военной истории Русского государства позднего Средневековья — раннего Нового времени. Однако рано или поздно, но возврат к этой теме должен был произойти, и он наметился в последние предвоенные годы (и связан он был, очевидно, с тем поворотом, который наметился в идеологической работе ВКП(б) в канун Второй мировой войны).

Чуть ли не первой «ласточкой» стала работа С.К. Богоявленского об оружии русских войск в XVI–XVII вв., увидевшая свет в 1938 г. в «Исторических записках» (и которая очень скоро стала классической)[25]. В ней автор, используя самые разнообразные источники, подробно характеризует стрелецкое вооружение, как огнестрельное, так и иное, сделав при этом ряд любопытных, не потерявших значения и до наших дней, наблюдений. Увы, если не считать разобранного им казуса с железными шапками стрельцов в начале XVII в., все эти наблюдения относятся ко временам Алексея Михайловича и его преемников, а потому нам, за редким исключением, малоинтересны.

В самый канун Второй мировой войны, в 1939 г., вышла первая в отечественной исторической науке статья, посвященная именно созданию стрелецкого войска, — статья чрезвычайно важная и в каком-то смысле эпохальная[26]. Ее автор, С.Л. Марголин, приведя краткую сводку мнений относительно времени формирования корпуса стрелецкой пехоты, подивился тому разнобою, который существовал в отечественной историографии к тому времени по поводу ответа на вопрос: «Так когда ж возникло стрелецкое войско?», и это притом, как указывал он, что в летописях есть несомненно точное указание на время создания стрельцов[27]. Далее он коснулся проблемы взаимосвязи пищальников времен Василия III и стрельцов Ивана Грозного. Его вердикт гласил: «Пищальники — несомненные предшественники стрельцов, как более ранняя форма вооруженной огнестрельным оружием пехоты». Вместе с тем, по мнению исследователя, «появление термина «стрельцы» было переменой не одного только названия», поскольку «пищальники вряд ли даже в какой-нибудь своей части были устроены подобно стрельцам»[28].

Что же до времени появления стрельцов, то С.Л. Марголин отмечал, что «в самом обширном и важном для XVI в. памятнике этого типа, Никоновском своде, стрельцы появляются с Казанского похода 1551 г. и начиная с этого момента встречаются очень часто, сразу занимая очень видное место в повествованиях летописца»[29]. Однако ни Никоновский свод, ни другие связанные с ним летописи ничего не говорят о стрельцах до 1551 г., продолжал историк, но в т. н. Русском хронографе 2-й редакции под 5058 г. (т. е. 1549/50) помещено краткое известие (которое автор статьи цитирует полностью) как раз о времени создания стрелецкого корпуса, его структуре, первых головах — начальниках стрельцов и жаловании, которое было определено царем для них (и называется место, где были поселены первые стрельцы). «Удивительно, — продолжал далее С.Л. Марголин, — что это сообщение не привлекло до сих пор внимания никого из писавших о стрельцах (и это при том, что сам по себе этот значимый памятник русского летописания был хорошо известен еще в XIX в. и издан в 1911 г. в составе «Полного собрания русских летописей». — В.П.)…»[30].

Определившись с датой появления стрелецкого войска и с их связью с пищальниками, С.Л. Марголин сделал еще одно интересное наблюдение. Согласно ему, «пищальники не исчезли тотчас же после этого (учреждения стрелецкого войска. Впрочем, а стоило ли ожидать иного — ведь поначалу стрельцов было всего лишь 3 тыс., что явно мало для такой страны, как Россия, да еще и с претензиями на имперский статус. — В.П.). В течение некоторого времени они, видимо, еще существовали параллельно со стрельцами и лишь затем, впрочем, довольно скоро, были совершенно поглощены или вытеснены ими»[31].

Итак, несмотря на свой небольшой размер, статья С.Л. Марголина оказалась чрезвычайно важной, поскольку в ней впервые было точно и со ссылкой на источник обозначено время создания стрелецкого войска и сделан ряд полезных наблюдений относительно их предыстории. Благодаря этому «Начало стрелецкого войска» не утратило своего значения и по сей день и является, образно говоря, той печкой, от которой нужно начинать плясать, приступая к изучению истории стрельцов во 2-й половине XVI — начале XVII в.

В 1946 г. в 53-м томе Большой советской энциклопедии вышла большая обзорная статья известного отечественного историка Ю.В. Готье «Стрельцы»[32]. В ней в краткой, но вместе с тем достаточно информативной форме обрисованы были в общих чертах в равной степени как зарождение самого стрелецкого войска, так и его последующая эволюция и история. Конечно, сам жанр энциклопедической статьи, носящей справочный характер, не предполагал ни солидного историографического обзора, ни анализа источников, ни обширного научного аппарата в виде сносок и т. п., однако, если сравнивать эту статью с аналогичными статьями в дореволюционных словарях и энциклопедиях, то налицо был серьезный шаг вперед.

Еще более значимый шаг был сделан видным советским военным историком А.В. Черновым. В «Исторических записках» в 1951 г. вышла его небольшая, но емкая и насыщенная фактами и наблюдениями статья об образовании стрелецкого войска[33]. Сразу стоит заметить, что историк не поддержал мнение о том, что пищальники были прямыми предшественниками стрельцов. По его мнению, «пищальников можно назвать предшественниками стрельцов, и то лишь в части характера службы (рода войск) и вооружения». «И те и другие были (пищальники по преимуществу) пешими воинами, — продолжал исследователь, — и те и другие были вооружены огнестрельным оружием. Именно в этом отношении можно говорить о преемственности стрельцов от пищальников», тогда как «во всем остальном (способ комплектования, внутренняя войсковая организация, служебное и материальное положение и др.) стрельцы ничего общего не имели с пищальниками». Отсюда и общий вывод автора — «постоянное стрелецкое войско по своему военному и политическому положению и своей внутренней организации стояло несравненно выше отрядов временно созываемых пищальников-ополченцев»[34].

Вместе с тем А.В. Чернов, опираясь в первую очередь на сведения, сообщаемые «Казанским летописцем»[35], выдвинул несколько неожиданную для начала 50-х гг. минувшего столетия версию о том, что время образования стрелецкого войска нужно отнести к 1546 или 1547 г., хотя далее по тексту своей статьи он ссылается на свидетельство «Хронографа» относительно создания «выборного» стрелецкого войска в 1550 г.[36] Почему так было сделано, можно только догадываться, хотя можно предположить, что здесь сработало стремление автора статьи опереться на авторитет классика, а классик в своих «Хронологических выписках» указывал на то, что в 1545 г. Иван IV учредил личную охрану, вооруженную огнестрельным оружием. И поскольку К. Маркс не мог ошибаться, то нужно было найти в источниках подтверждение приведенному мнению, и благодаря неизвестному автору «Казанского летописца» это оказалось возможным.

Возвращаясь к 1550 г. как времени создания корпуса стрелецкого корпуса, А.В. Чернов указывал, что это событие отнюдь не случайно, поскольку явилось частью большой военной «реформы» (термин «реформа» применительно к действиям «правительства» Ивана IV взят в кавычки не случайно, ибо есть определенные сомнения в том, что эти мероприятия являлись именно реформами в том смысле, который вкладывается в это слово сегодня). Историк отмечал, что в этом же году была предпринята попытка создания т. н. «Избранной тысячи», и в таком случае «в виде «тысячи» был создан отряд избранной конницы, а под именем выборных стрельцов — трехтысячный отряд избранной пехоты». И те и другие, отмечал Чернов, «составляли личную вооруженную охрану царя, оберегавшую его дворец снаружи (стрельцы) и внутри (жильцы), выполнявшие различные поручения военного и гражданского характера, сопровождавшие царя в походах». На наш взгляд, это наблюдение мало того что проливает свет на причины создания стрельцов именно как «выборного» корпуса пехоты, но еще и позволяет провести параллели между, к примеру, первыми стрельцами и «потешными» Петра I и той ролью, которую они играли в политической жизни двора (впрочем, Чернов так прямо и называет стрельцов «предшественниками русской гвардии»)[37].

Еще один важный момент, на который обращает внимание А.В. Чернов. «Стрельцы были поселены в особой слободе и обеспечены денежным жалованием. Таким образом, стрельцы являлись постоянным войском, были всегда готовы к выполнению служебных обязанностей и по своей организации приближались к регулярному войску (выделено нами. — В.П.)…»[38]. Стоит заметить, что отечественный военный историк А.В. Малов отмечал спустя полсотни лет, что формирование регулярной армии в Новое время — процесс длительный, связанный с серьезными переменами в политической, юридической и иных сферах деятельности государства.[39]И при таком подходе (с которым трудно не согласиться) можно вести речь о том, что создание стрелецкого войска — один из первых шагов на этом долгом пути.

Подчеркивая важность осуществленной «реформы», А.В. Чернов в качестве примера сослался на участие стрельцов в двух важнейших военных походах Ивана Грозного — Казанском 1552 г. и Полоцком 1562–1563 гг., где исход дела во многом был предопределен успешными действиями русского наряда и пехоты, вооруженной огнестрельным оружием (среди которой выделялись именно стрельцы и их более дешевый аналог казаки). Подытоживая написанное, свою статью историк завершал таким пассажем: «Стрелецкое войско сыграло крупнейшую роль в военной истории Русского государства в XVI–XVII вв. и заслуживает глубокого и всестороннего изучения»[40]. И с этим тезисом трудно не согласиться.

Вслед за выходом статьи А.В. Чернов опубликовал спустя три года, в 1954 г., монографию «Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв.»[41]. Это ставшее классическим исследование представляло собой сокращенный вариант защищенной перед этим историком диссертации на соискание научной степени доктора исторических наук. И хотя основное внимание А.В. Чернов и в диссертации, и в книге уделил русскому войску и военному делу XVII в., тем не менее он не оставил без внимания и более ранний период – 2-ю половину XV и XVI в. Естественно, что, анализируя особенности развития русского военного искусства и военного дела в эти полтора столетия, историк не мог пройти мимо пищальников и стрельцов, посвятив им соответствующие разделы (в которых он продолжил развивать те тезисы, которые были озвучены в статье 1951 г.). Так, характеризуя пищальников, исследователь, подытожив результаты анализа немногочисленных доступных свидетельств о них, писал: «Пищальники набирались преимущественно из городского населения и в отличие от «посохи» выставлялись на службу не с сохи, а с двора. Население должно было снабжать пищальников оружием, боевыми запасами, одеждой и продовольствием». При этом им было сделано важное наблюдение о том, что «существовали и «казенные» пищальники, которые получали огнестрельное оружие от правительства (из казны)». Далее, сравнивая пищальников и посоху, А.В. Чернов пришел к выводу, что «пищальники предназначались для непосредственного участия в боевых действиях войска и этим также отличались от посошной рати, выполнявшей главным образом подсобную роль в бою». И, наконец, он указал также и на то, что «в боевых действиях пищальники участвовали в пешем строю (осада Смоленска), хотя некоторые из них в походы выступали на конях»[42].

Что же касается значения пищальников, то ученый отмечал, что «в лице пищальников русское войско впервые получило отряды пехоты, поголовно вооруженной огнестрельным оружием. Пищальники позволили правительству впервые широко применить ручное огнестрельное оружие, усилив тем самым конницу, вооруженную луками со стрелами (выделено нами. — В.П. Вывод любопытный и, на наш взгляд, правильно расставляющий акценты — действительно, по отношению к коннице пищальники играли вспомогательную роль). В этом и состояло значение пищальников на данном этапе развития русского войска»[43].

В «стрелецком» разделе своей монографии А.В. Чернов продолжал настаивать на том, что стрелецкое войско появилось ранее 1550 г. и существовало уже во 2-й половине 40-х гг. XVI в., из его построений логично вытекало (но не было прямо сформулировано) предположение, что «выборные» московские стрельцы 1550 г. были «выбраны» из тех самых стрельцов конца 40-х гг. XVI в.[44] Кроме того, Чернов отказывал пищальникам в праве считаться прямыми и непосредственными предшественниками стрельцов, что, в общем, также было вполне логичным, исходя из его взглядов на пищальников. В самом деле, если Чернов исходил из того, что пищальники — это временно набираемое из тяглых людей по разнарядке ополчение, то, кроме внешнего сходства (вооружение огнестрельным оружием и привычка биться в пешем строю), действительно, стрельцов и пищальников ничто больше не объединяет[45]. Правда, здесь возникает вопрос с «казенными» пищальниками, о которых писал, к примеру, С.Л. Марголин в своем «Начале стрелецкого войска»[46], но о них А.В. Чернов умалчивает (не потому ли, что их существование нарушало стройную картину генезиса стрелецкого войска в его изложении?). Тем не менее исследование А.В. Чернова, несмотря на определенную конспективность и обзорность в той его части, что касалась XVI в., и ряд спорных утверждений, по праву может полагаться классическим.

Выход в свет монографии А.В. Чернова обусловил и появление двух работ, также касавшихся стрелецкого войска. Одна из них — рецензия С.Л. Марголина, в которой он, высоко оценив вклад А.В. Чернова в развитие отечественной военно-исторической науки, высказал, однако, и ряд серьезных критических замечаний в адрес автора[47]. В частности, он подверг критике точку зрения А.В. Чернова относительно учреждения стрельцов до 1550 г., настаивая на том, что это произошло именно в 1550 г. и что летописная запись в «Хронографе», позволяющая датировать именно этим годом создание стрелецкого войска, пересказывает подлинный указ об организации первых стрелецких «статей»[48].

Другой работой стала большая статья А.А. Зимина в «Исторических записках», посвященная военным «реформам» 50-х гг. XVI в., немалое место в которой было отведено стрельцам и пищальникам[49]. Чем важна и интересна эта статья? Прежде всего тем, что А.А. Зимин со свойственной ему скрупулезностью и тщательностью собрал и выложил наиболее полную (и по сей день) сводку сведений о пищальниках в актовых материалах, летописях и иных источниках[50]. Анализ этих сведений позволил А.А. Зимину однозначно и недвусмысленно заявить: «связь пищальников с позднейшими стрельцами несомненна. Что это так, видно хотя бы из документа 1598 г., в котором упоминается о службе новгородцев (справедливости ради отметим, что в документе речь идет все же не о новгородцах, а об отставных ладожских стрельцах. — В.П.) в стрельцах лет 50 и больше (т. е. во всяком случае с 40-х гг. XVI в.)»[51]. Что же касается упоминания стрельцов до 1550 г., то А.А. Зимин полагал, что это связано с использованием термина «стрельцы» для обозначения стрелков — из лука ли, из пищали, неважно. «Стрельцы были другим наименованием (бытовым) пищальников», — полагал исследователь[52]. Создание же корпуса стрелецкой пехоты летом 1550 г., полагал исследователь, представляло не что иное, как реорганизацию старых отрядов пищальников[53]. Общий же вывод автора относительно роли пищальников и стрельцов заключался в том, что «пищальники-стрельцы в XVI в. и войска «нового» строя в XVII в. были этапами становления постоянного войска в России»[54].

Подведем некий предварительный итог заочной дискуссии С.Л. Марголина, А.В. Чернова и А.А. Зимина, оказавшей значительное влияние на весь последующий стрелецкий «дискурс» в отечественной военно-исторической науке. Мы преднамеренно не касаемся работ историков, так или иначе затрагивающих «реформы эпохи т. н. «Избранной Рады» конца 40-х–50-х гг. XVI в. и внешнеполитических деяний Ивана Грозного, — многие из них затрагивали вопрос о стрельцах, особенно тогда, когда речь заходила о «реформах» Ивана IV или его войнах[55]. Стрельцы, стрелецкое войско и проблемы, связанные с их историей, не были предметом первостепенной важности для них и упоминались мимоходом, в контексте реформаторской деятельности «правительства» А. Адашева, казанского или полоцкого «взятья» и событий Ливонской войны. Можно, правда, вспомнить, но исключительно как историографический курьез, «концепцию» А.Л. Янова, который, развивая идею о «самодержавной революции» Ивана Грозного, которая якобы своротила Россию со столбового пути развития европейской цивилизации, нашел в ней место и для стрельцов. Последние, по его словам, точно так же, как местное самоуправление, являлись конкурентами воевод, являлись успешными конкурентами помещиков на военном поприще. Как следствие, «введение постоянной профессиональной армии с нормальным европейским балансом между кавалерией и пехотой» лишило бы «помещиков той военной монополии, на которой все в их жизни держалось». И поскольку этого не случилось, то, «выбрав помещичью кавалерию, правительство, по сути, пожертвовало военной реформой»[56], а вместе с нею — и европейской перспективой. Стоит ли разбирать эту «концепцию», целиком и полностью относящуюся к «миру идей», но никак не к суровой реальности середины XVI в.? Ответ напрашивается сам собой — не стоит, ибо были и есть и другие историки, мнение которых представляет больший, даже пускай и сугубо (на сегодняшний момент) историографический интерес.

К числу таких работ, безусловно, относится «История военного искусства» полковника Е.А. Разина, работа над которой началась еще до Великой Отечественной войны. Интересующий нас 2-й ее том, дополненный и переработанный, увидел свет в 1957 г.[57], после дискуссии А.В. Чернова, А.А. Зимина и С.Л. Марголина.

Что писал Е.А. Разин о стрельцах и стрелецком войске? В соответствующем разделе своего труда он встал на точку зрения А.В. Чернова, согласившись с тем, что, во-первых, первые упоминания о стрельцах встречаются прежде 1550 г., а во-вторых, что не стоит отождествлять стрельцов и пищальников, поскольку они различались по характеру устройства и способам комплектования. Любопытно, но Е.А. Разин, характеризуя комплекс вооружения стрельцов, писал, что «на вооружении стрельцы имели пищаль, бердыш и саблю», причем бердыш использовался как подставка при стрельбе из пищали, поскольку стрелять из нее без опоры было нельзя из-за большого веса[58]. Этот пассаж как нельзя более ярко показывает несамостоятельность и компилятивность «стрелецкого» раздела этой части «Истории военного искусства» Е.А. Разина — реалии XVII в. он перенес на XVI в. по той простой причине, что скрупулезная работа с первоисточниками явно не входила в число его исследовательских методов. Все это не могло не привести к тому, что его работа довольно быстро устарела, но продолжает оставаться востребованной и оказывать воздействие на формирование взглядов на развитие русского военного дела раннего Нового времени (и не только его) лишь в силу своей доступности (ее без особого труда можно найти в Сети) и отсутствия более качественных и современных конкурентов.

Краткий обзор истории стрелецкого войска в XVI в. был составлен с опорой на опубликованные документы, летописные заметки и свидетельства иностранных наблюдателей П.П. Епифановым, оппонентом А.В. Чернова[59]. Его очерк увидел свет в 1976 г. как часть коллективных «Очерков русской культуры XVI века» и вплоть до наших дней остается самым полным и точным описанием стрельцов и их «повседневности». В этом отношении исследование П.П. Епифанова может быть сравнимо со статьей Н. Шпаковского — подобно тому, как исследование Шпаковского было вершиной дореволюционного стрелецкого «дискурса», так и очерк Епифанова может полагаться наивысшей точкой в изучении ранней истории стрелецкого войска в советской историографии.

Какие вопросы рассматриваются в этом очерке? В начале очерка речь идет о пищальниках, затем, упомянув о столкновении новгородских пищальников с дворянами Ивана IV под Коломной в 1546 г., автор переходит к стрельцам, подчеркнув, что этот неприятный казус послужил одной из причин создания корпуса стрельцов — пехоты более дисциплинированной и надежной. Продолжая дальше, П.П. Епифанов остановился подробно на характеристике роста численности стрелецкого войска и расширении его «географии», содержания стрельцов (здесь он отметил, что проблемы с выдачей денежного и хлебного жалованья обусловили принятие решения разрешить стрельцам заниматься ремеслами и торговлей), сроков их службы, а также вопросов боевого применения стрельцов. В целом получился добротный, не претендующий на абсолютную новизну, но вместе с тем позволяющий составить достаточно полное впечатление о стрельцах XVI в., очерк. Его вполне можно и сегодня рекомендовать в качестве исходной работы для тех, кто желает узнать о стрельцах времен последних Рюриковичей побольше и сразу, не собирая по крупицам сведения, разбросанные в литературе и источниках.

В постсоветской историографии изучение стрелецкой темы продолжилось, причем стоит отметить, что к традиционным проблемам истории стрелецкого корпуса добавились и новые — в первую очередь это касается стрелецкой униформологии и вексиллологии. «Пионерной» публикацией в этом направлении стала богато иллюстрированная статья Р. Паласиос-Фернандеса в пилотном выпуске военно-исторического журнала «Цейхгауз»[60]. В настоящее время над этой темой применительно к XVI — началу XVII в. (статья Р. Паласиос-Фернандеса касается 2-й половины XVII в.) плотно работают художник О.В. Федоров и историк О.А. Курбатов, автор ряда работ по русской военной истории и истории русского военного дела раннего Нового времени и активный участник реконструкторского движения в России[61].

Если же вести речь о традиционных по структуре и содержанию военно-исторических исследованиях, касающихся стрелецкой тематики, тем более применительно к XVI в., то их в конце минувшего — начале нынешнего столетия вышло не так уж и много. Так, в 2004 г. вышла книга В.А. Волкова «Войны и войска Московского государства», включающая в себя раздел, в котором дается краткий обзор истории пищальников и стрелецкого войска в XVI — 1-й половине XVII в. и отдельных аспектов их «повседневности»[62]. Впрочем, ничего нового по сравнению с предыдущими работами на эту же тему этот очерк в изучение истории стрельцов не внес — перед нами более или менее добросовестная компиляция.

В том же 2004 г. вышла книга М.Ю. Романова «Стрельцы московские», которая на сегодняшний день может считаться наиболее полным исследованием по истории стрелецкого войска — но применительно к XVII столетию[63]. Увы, XVI в. и начало следующего занимают в этой книге совсем немного места (по сравнению с числом страниц, отведенных под описание стрельцов и их жизни в XVII столетии).

В начале нынешнего века вышло еще несколько исследований, касающихся так или иначе истории стрельцов и их предшественников пищальников. Прежде всего это небольшой цикл статей о пищальниках за авторством И. Пахомова (к, сожалению, незавершенный), опубликованных в уже упоминавшемся нами журнале «Цейхгауз»[64]. По времени это самая свежая и наиболее полная работа, касающаяся истории пищальников как пехоты, вооруженной огнестрельным оружием. В рамках проекта, посвященного 455-летию начала Ливонской войны, на страницах сетевого электронного военно-исторического журнала «История военного дела: исследования и источники»[65]был подготовлен специальный выпуск «Русская армия в эпоху царя Ивана IV Грозного: материалы научной дискуссии к 455-летию начала Ливонской войны»[66]. Как следует из его названия, этот выпуск журнала целиком и полностью был посвящен войску Ивана Грозного и русскому военному делу 2-й половины XVI в. Естественно, в нем была и статья, посвященная стрелецкому войску, за авторством воронежского историка В.Н. Глазьева[67]. В 2017 г. вышла книга автора этих строк, посвященная «центурионам» Ивана Грозного — среднему командному составу русского войска 50-х — начала 80-х гг. XVI в.[68] Четыре из пяти помещенных в ней биографических очерков о начальных людях русского войска как раз о тех, которые начинали свою служилую карьеру как стрелецкие головы. Естественно, что на ее страницах нашли отражение отдельные эпизоды боевой деятельности стрельцов в войнах Русского государства в эпоху Ивана Грозного. Из другого исследования, «Очерки истории Ливонской войны», можно узнать об участии стрельцов в походах русского войска в Ливонию в 1558–1560 гг.[69]

В общем, подводя общий итог изучения истории стрелецкого войска и его предшественников пищальников в XVI — начале XVII вв., отметим, что предыдущими поколениями историков была проделана большая работа по сбору и анализу первичной информации и выстраиванию более или менее непротиворечивой картины ранней истории стрелецкого войска и вообще русской пехоты на заре раннего Нового времени. Однако сведения эти и отдельные сюжеты разбросаны во множестве изданий, а имеющиеся очерки дают лишь самый общий абрис истории стрельцов в это время. Между тем имеющиеся в нашем распоряжении первоисточники позволяют составить более полное представление о генезисе стрельцов и основных проблемах их истории, военной, социальной и пр. Отсутствие такого исследования применительно к этому периоду и наличие определенного общественного интереса к той странице истории русского военного дела и обусловили наше обращение к данной теме.

Сведения о ранней истории стрельцов, к сожалению, не так обильны, как о стрельцах 2-й четверти и 2-й половины XVII в. (почему и получилось так, что, как уже было отмечено выше, мы судим о стрельцах XVI в. на основании данных следующего столетия). Они разбросаны отдельными блоками по нарративным памятникам XVI — начала XVII в., включающим в себя, с одной стороны, русские летописи, а с другой — сочинения иностранцев, лично побывавших в России и лицезревших стрельцов и пищальников воочию либо добросовестно (или не очень) собравших и переложивших на бумагу сведения, собранные из вторых-третьих рук. Другую группу памятников составляют актовые материалы, пусть и немногочисленные, но тем не менее позволяющие добавить красок в картину, которая вырисовывается при сопоставлении сведений из нарративных памятников. Особняком стоят разрядные записи, которые также содержат в себе сведения о численности стрелецкого войска и его тактике. В целом имеющиеся в нашем распоряжении материалы, на наш взгляд, могут считаться достаточными, чтобы составить более или менее целостную картину истории стрелецкого войска, но требуют тщательного и аккуратного, с учетом их, источников, своеобразия, анализа.

Краткий обзор и характеристику источников мы начнем, пожалуй, со свидетельств, что оставили нам иностранные дипломаты, купцы, авантюристы и искатели приключений, поток которых, начавшись в конце XV в., в последующие десятилетия и столетия только нарастал. В результате сформировался обширный пласт исторического нарратива, Rossica. Она включила в себя все то, что было написано иностранцами о России — как теми, кто побывал в ней, так и теми, кто составил свое сочинение, не посетив лично загадочную Московию, но прилежно скомпилировав сведения, полученные из разных источников — как от очевидцев, так и из других книг[70].

Сами по себе эти тексты на первый взгляд представляются достаточно простыми и доступными для восприятия. Зная биографию автора текста, имея представление о том, где и при каких обстоятельствах был составлен им его опус и кто (или что) являлся его источником, можно сделать вывод о том, насколько пригодны сведения, содержащиеся в этом тексте, для наших целей. Однако все не так просто, как может показаться на первый взгляд. И дело даже не только и не столько в том, что переводы, сделанные в массе своей еще в XIX в. людьми, порой весьма далекими от исторических реалий того далекого времени (не говоря уже о специфике переводов текстов, насыщенных военно-технической терминологией раннего Нового времени), иногда не просто весьма несовершенны. Нет, порой они очень даже могут ввести в заблуждение исследователя и способствовать формированию и закреплению в историческом сознании определенных стереотипов.

Однако эта проблема отнюдь не относится к числу неразрешимых, поскольку к настоящему времени, потратив определенное количество времени, в Сети можно разыскать те же самые тексты, но на языке оригинала, и заново перевести интересующее место с учетом всех допущенных ранее погрешностей и неточностей. Намного более серьезной представляется другая проблема, связанная с преодолением определенной преграды, которая существовала между иностранным наблюдателем и описываемыми им реалиями страны, в которую он прибыл (в нашем случае — России). Разность менталитетов, разность культурных и этических установок, да мало ли что еще — все это не могло не наложить определенного отпечатка на восприятие иноземцем Московии и ее нравов, особенно если принять во внимание определенную (и порой весьма заметную) «закрытость» московского общества раннего Нового времени. «Чужие здесь не ходят» — так образно можно охарактеризовать отношение московитов к «латинянам» и «люторам», всяким «свейским», «шкоцким» и иным «немцам», которым зачастую дозволялось увидеть только то, что сами московиты считали возможным показать и о чем желали рассказать (в особенности это касалось такой важной сферы, как военное дело).

На эти проблемы накладывалась и другая. Европейцами, приехавшими в Россию раннего Нового времени, она воспринималась как весьма экзотическая страна, этакий Новый Свет (только расположенный на другом конце света от открытых Колумбом Индий). И здесь как нельзя более кстати будет тезис, сформулированный российским историком-антиковедом В.М.Тюленевым. Он указывал на необходимость «преодолеть традиционный функциональный подход современных историков к произведениям исторической прозы, перестать видеть в них исключительно поставщиков информации и оценивать античного или средневекового историка (в нашем случае — писателя эпохи Ренессанса и раннего Нового времени. — В.П.) только по его «честности», «непредвзятости», «аккуратности в отборе информации». «Представляется более важным, — продолжал далее исследователь, — что каждый писатель, бравшийся за перо историка, обладал некоторой суммой взглядов на прошлое и настоящее, философией истории, исходя из которой, он и организовывал исторический материал (выделено нами. — В.П.)…». Более того, «замалчивание» какой-либо информации, событийная путаница, «сгущение красок» оказываются в этой связи не столько проявлением «непрофессионализма» историка (в нашем случае мемуариста, автора записок о Московии. — В.П.), сколько суммой его методов, с помощью которых он конструировал собственный исторический мир (в нашем случае свой собственный образ России. — В.П.)…»[71].

Говоря о «конструировании» образов, другой отечественный исследователь, А.И. Миллер, касаясь создаваемых в сознании книжников-интеллектуалов картин окружающего мира, «ментальных карт», отмечал, что «мы знаем, что они (ментальные карты. — В.П.) тенденциозны, знаем, что оптика наблюдателей во многом предопределена господствующими дискурсами (той самой «философией истории, которой как основным критерием для отбора первичного материала при написании своего труда руководствовался его автор и о которой писал В.М. Тюленев. — В.П.)…» [72].

Таким образом, говоря об образе России, который создавали в своих сочинениях европейские путешественники, купцы и дипломаты XVI в. (и тем более интеллектуалы, работавшие с текстами очевидцев и никогда не бывавшие в Московии), мы должны учитывать, во-первых, тот факт, что их описания в большей или меньшей степени тенденциозны и носят ярко выраженный субъективный характер. Во-вторых же, не стоит забывать о том, что степень и характер тенденциозности их, этих описаний, определялись господствующим в европейском сознании на момент создания последних «дискурсов» идеями (той самой «философией истории»). Одним словом, европеец, приезжая в Россию, уже имел в своем сознании определенную ментальную «матрицу», некие ожидания, которые предстояло соотнести с тем, что он увидит на самом деле. Механика же этого процесса соотнесения ожиданий и реальности определялась соотношением массы факторов, объективных и субъективных (вплоть до того, что отношение европейца к московитам могло определяться успехом или неуспехом его миссии — при благоприятном исходе отношение могло быть положительным, при неблагоприятном — негативным).

Пожалуй, едва ли не главным создателем пресловутой «философии истории» по отношению к Московии можно считать имперского дипломата С. Герберштейна, дважды, в 1517 и 1526 гг., побывавшего в Москве с дипломатическими поручениями от дома Габсбургов и написавшего под впечатлением от увиденного знаменитые «Записки о Московии»[73]. Как писала отечественный историк А.Л. Хорошкевич, «его (Герберштейна. — В.П.) «Записки» содержат разнообразную информацию о внутренней и внешней политике Великого княжества всея Руси, экономическом развитии и быте окружавших или входивших в него народов, общественной мысли и культуре»[74]. «Записки» имперского дипломата, впервые увидев свет на латинском языке в 1549 г. (sic!), быстро стали тем, что сегодня называют «бестселлером», и в последующем неоднократно переиздавались как на латинском (в 1551, 1556 и 1557 гг.), так и на других языках — немецком (первое, авторизованное издание вышло в 1557 г.), итальянском (впервые в 1550 г.), английском (частичный перевод был сделан в 1555 г.). Хороший слог, обилие самой разнообразный информации, претензии на объективность ее передачи — все это сослужило «Запискам» хорошую службу. Они не были первым сочинением о России раннего Нового времени, но именно они задали тон последующим описаниям Московии европейцами, заложив основы той самой «матрицы», о которой шла речь прежде.

Впрочем, не вдаваясь в подробный критический анализ сочинения Герберштейна, отметим, что, несмотря на довольно обширный блок информации относительно особенностей русского военного дела, имперский дипломат не слишком много говорит о русской пехоте времен Василия III и ее месте в военной машине Русского государства. Да и то, что было им сказано, выдержано в негативной, пренебрежительной тональности, не говоря уже о том, что описанная им картина не совсем соответствует действительности. По большому счету для целей нашей работы Герберштейн не слишком полезен.

Столь же малополезны (хотя порой и несут в себе крупицы информации[75]) записки и сочинения других иностранцев, датируемые временами правления Ивана III и Василия III XVI в.[76] Но начиная с 50-х гг. XVI столетия ситуация вдруг резко переменяется, и чем дальше, тем в большей степени. Московские стрельцы становятся постоянными «гостями» на страницах записок иноземцев, да и сама информация об этом «неприменном войске» русских государей становится все более и более разнообразна. Здесь и характеристика численного состава и структуры стрелецкого войска, и сведения о «географии» его размещения, и информация о порядке содержания стрельцов и самых порой мельчайших деталях их «повседневности» — вплоть до расцветки кафтанов и характера вооружения. Особенно интересны в этом плане записки, дневники и сочинения англичан, дипломатов и купцов Московской компании (в особенности Дж. Флетчера и Дж. Горсея)[77], и польских шляхтичей, участников русской Смуты[78]. Небезынтересные сведения о стрельцах в начале XVII в. сообщает также и французский авантюрист Ж. Маржерет, служивший Борису Годунову, Лжедмитриям I и II, а потом и полякам[79], а также ряд других иностранных участников Смуты[80].

В целом, если подвести предварительный итог, то сведения, сообщаемые иностранными наблюдателями 2-й половины XVI — начала XVII в., образуют весьма ценный пласт информации о стрелецком войске, причем порой такой, которой нет в современных русских источниках. Ценность этих сведений тем больше, что они происходят из первых рук, принадлежат очевидцам и участникам описываемых событий. К тому же сведения, которые европейские наблюдатели сообщают о стрельцах, преимущественно носят, скажем так, сугубо «технический» характер. По этой причине они в меньшей степени подвержены воздействию той самой «матрицы», о которой шла речь прежде (хотя, конечно, определенная осторожность при обращении с ними все же не помешает, в особенности когда речь заходит о цифровых выкладках, касающихся общей численности стрелецкого войска, — где гарантия, что иностранцы четко отделяли стрельцов от, предположим, городовых казаков?).

От иностранных свидетельств о стрельцах московских перейдем к русским и начнем с характеристики летописей. На первый взгляд летопись — «прозрачный» и простой для понимания источник. Ведь написан он на русском языке (пусть и довольно старомодном, но это только на первый взгляд, с непривычки) русским книжником для русских же читателей и любителей книжной премудрости. Однако это первое впечатление довольно обманчивое, и к летописям вполне приложимы слова В.М. Тюленева, которые мы приводили несколькими абзацами выше. Русский книжник эпохи позднего Средневековья и раннего Нового времени жил в ином мире, чем мы, его далекие потомки, и этот иной мир был выстроен вокруг другой, существенно отличавшейся от современной, системы координат. Как результат, писал отечественный историк И.Н. Данилевский, «не только наш образ мира принципиально отличается от образа мира летописца, но и способы его описания»[81]. К этому стоит добавить и другое, не менее важное, обстоятельство, на которое указывает историк и которое также отнюдь не способствует адекватной интерпретации летописного теста. «На Руси не существовало богословской схоластической традиции (в западном понимании сути этой традиции. — В.П.), — писал он, — поэтому большинство понятий, скрывающихся за терминами и фразеологизмами русских источников, остались невербализованными современниками (и ярким примером тому может служить история с «огненными стрельцами» на страницах «Казанского летописца», о которой речь еще впереди. — В.П.)…»[82].

Одним словом, между русским книжником и нами, его современными читателями, стоит некая преграда, стена непонимания, обусловленная разностью эпох, ментальных установок, мышления, языка и пр. А если к этому добавить еще и определенную «неисторичность» мышления книжника, который без особых проблем мог «осовременить» минувшую действительность, а также пренебрежение им тем, что сегодня назвали бы «авторским правом» (когда мы говорим о том, что такой-то имярек был автором летописи, то мы несколько лукавим — как правило, имеет смысл вести речь о редакторе-составителе, «справщике», но не об именно авторе текста)? Не секрет, что значительная часть летописей дошла до нас не в оригинале, но в позднейших списках, и каждый раз перед исследователем стоит сложнейшая задача разобраться с тем, что в тексте принадлежит исходному его варианту (т. н. протографу), а что появилось позднее, при редактировании другими книжниками.

Но так ли уж все безнадежно плохо и летописи стоит отбросить в сторону как заведомо «темный» и, следовательно, не несущий полезной информации источник? Нет, конечно, даже самый «мутный» и загадочный текст при правильном подходе может дать исследователю то, что ему нужно. Для этого необходимо лишь правильно составить «вопросник» (правильно заданный вопрос — половина верного ответа), с которым исследователь намерен подойти к старинному тексту, а этот «вопросник», его структура и перечень вопросов, определяется, с одной стороны, той целью и теми задачами, которые пытается решить исследователь, изучая интересующую его проблему; а с другой стороны — раскрытием замысла, положенного в основу летописного текста, ответа на вопрос: «С какой целью, зачем книжник сел за свой труд?». И снова обратимся к мнению И.Н. Данилевского. Он указывал, что «найденный замысел должен позволить непротиворечиво объяснить: 1) причины, побуждающие создавать новые своды и продолжать начатое когда-то изложение; 2) структуру летописного повествования; 3) отбор материала, подлежащего изложению (очень важный, кстати, момент. — В.П.). Сопоставляя и сличая одновременные летописные тексты и тексты иностранных наблюдателей, нетрудно заметить существенную разницу между ними именно по этому параметру. Чем этот феномен можно объяснить — тем, что, быть может, летописец считал излишним говорить о том, что так очевидно и понятно для тех, к кому он обращается?; 4) форму его подачи; 5) подбор источников, на которые опирался летописец»[83].

И, само собой, не стоит забывать и о том, что летопись — отнюдь не статичный жанр историописания (хотя свести летописание только лишь и исключительно к историописанию было бы все же неверно — летопись намного шире и богаче). С течением времени она меняется и по целям, и по замыслу, и по структуре, и по языку, и по многим другим параметрам, не говоря уже о том, что разные вопросы и разные проблемы будут волновать летописца московского и провинциального книжника (например, псковского или новгородского, у которых к тому же была своя собственная «гордость»), великокняжеского дьяка, который по поручению-«приказу» своего господина сел за составление официальной истории династии и правления самого заказчика, и дьяка митрополичьего, который делает то же самое, но отражая мнение Церкви в лице митрополита, монаха обители где-нибудь на Русском Севере или астраханского подьячего, любителя книжной премудрости и плетения словес. Все это налагает свой, вполне определенный отпечаток на тексты, а параллельное их использование создает эффект мозаики, составленной из «кусков драгоценной смальты» (выражение, использованное академиком Д.С. Лихачевым для характеристики древнерусских литературных текстов).

Исходя из этих соображений, мы и подошли к анализу летописных текстов, которые были использованы при написании этого исследования. Правда, наша задача облегчалась в известной степени тем, что при всем консерватизме и традиционности московского общества позднего Средневековья — раннего Нового времени, новые веяния, пусть и окольными путями, проникают и в него, и это не могло не сказаться и на выходивших из-под пера книжников текстах, в т. ч. и летописных.

Для решения задач нашего исследования наиболее ценными оказались летописи, которые можно разбить на несколько групп. Если вести речь о предшественниках стрельцов пищальниках, то наиболее информативны в этом плане оказываются псковские летописи[84]. Для псковских книжников характерна определенная, давно подмеченная исследователями, «приземленность» «философии истории», положениями которой они руководствовались при составлении своих летописных сводов. В псковских летописях «наибольший интерес представляет обильнейший материал, — отмечал в предисловии к изданию псковских летописей отечественный историк А.Н. Насонов, — почерпнутый из местных источников (выделено нами. — В.П.)…»[85]. Именно эта местная информация, которую псковские книжники-составители летописных сводов (1, 2 и 3-й Псковских летописей во всех их списках) заимствовали, судя по всему, и из материалов псковского «архива», хранившегося в «ларе» в церкви Св. Троицы, и представляет наибольший интерес, так как здесь содержатся сведения относительно порядка набора псковского войска, в т. ч. и пищальников. Отдельные же сюжеты позволяют утверждать, что книжник пользовался сведениями, полученными из первых рук — от участника и очевидца события. Таков, к примеру, рассказ о неудачной попытке штурма Смоленска во время первой его осады Василием III псковскими пищальниками-добровольцами (подробнее об этой истории мы расскажем дальше).

Если же вести речь об официальном великокняжеском летописании, то, несомненно, больше всего сведений о московских стрельцах содержат в первую очередь т. н. «Летописец начала царства»[86], разные редакции которого нашли свое отражение затем в Львовской и знаменитой Никоновской летописи (Патриарший список)[87], а также в не менее знаменитом Лицевом летописном своде (в соответствующих его томах и связанных с ними Александро-Невской и Лебедевской летописях)[88]. Ценность летописей этого круга заключается прежде всего в том, что, излагая официальную версию событий, они составлялись с активным использованием архивных и делопроизводственных документов того времени. Так, характеризуя Никоновскую летопись, отечественный историк В.К. Зиборов писал, что она «является уникальным памятником русского летописания; в его состав были включены разнообразные произведения: летописи, сказания, повести, жития святых, архивные документы (выделено нами. — В.П.)», причем, по словам исследователя, «при составлении памятника все составляющие материалы подверглись единовременной литературной и идеологической обработке»[89]. Документальные вставки в летописный текст (прямой, порой чуть ли не дословный пересказ воеводских «отписок» в Москву и воеводских же победных реляций-сеунчей, переложение, также весьма близкое к тексту, разрядных записей, «конспекты» «розыскных дел», походные «дневники» и т. п.) хорошо заметны (к примеру, когда речь заходит о событиях Ливонской войны 1558–1561 гг.). И, поскольку стрельцы играли в этих событиях (в осаде той же Казани в 1552 г. и Полоцка десятью годами позже) немаловажную роль, то встретить упоминания о них, об их действиях в ходе той или иной кампании или похода, о начальных людях стрелецкого войска немудрено.

Правда, стоит заметить, что летописные заметки о стрельцах касаются прежде всего внешней, событийной стороны их истории и практически ничего не говорят о «внутренней» стороне, т. е. о том, что мы называем для удобства стрелецкой «повседневностью», что может быть отнесено к стрелецкому быту, внутреннему устройству стрелецкого войска — ив мирной жизни, и на войне. Но немалый пласт такой информации содержат разного рода сохранившиеся актовые материалы. Увы, к нашему глубочайшему сожалению, архив Стрелецкого приказа, в котором хранились документы, касающиеся ранней истории стрелецкого войска, погиб в великом московском пожаре 1626 г. (точнее, то, что в нем оставалось после грандиозных пожаров 1571 и 1611 гг.), и те акты, которые мы имеем, как правило, не связаны напрямую с деятельностью Стрелецкого приказа и тех административных структур в бюрократическом аппарате Русского государства, которые ему предшествовали. Тем не менее отдельные документы или их серии из приказного делопроизводства[90], частных и монастырских (в особенности, поскольку они сохранились намного лучше) архивов[91], опубликованные в разное время, позволяют нам взглянуть на стрелецкую «повседневность», на которую официальное летописание не обращало внимания. Весьма полезными источниками сведений, хотя и не дающими обычно прямой информации, непосредственно относящейся к стрельцам, выступают всевозможные хозяйственные монастырские книги. Из них можно узнать о ценах на провиант и фураж, одежду, обувь, предметы обихода, оружие и пр. — даже о размерах стрелецкого жалованья в провинции и о сроках его выплаты[92].

Наконец, характеризуя источники, которые прямо или косвенно касаются истории стрелецкого войска, нельзя не упомянуть разрядные книги. К настоящему времени издан целый ряд разрядных книг как официального, так и частного происхождения[93], из которых можно почерпнуть информацию, касающуюся самых разных сторон русского военного дела. Более того, их оцифровка усилиями энтузиастов и размещение в Сети сделали их доступными не только узкому кругу специалистов, имевших возможность работать с ними в древлехранилищах, и тем самым открыли новые перспективы в изучении русской военной истории.

Разрядные книги — непростой источник. Появившись в середине XVI в. в ходе упорядочивания делопроизводственной практики в московских приказах и вообще «службы» служилых людей «по отечеству», разрядные книги изначально, как отмечал их исследователь Ю.В. Анхимюк, играли роль своего рода «местнических справочников». «В Московской Руси служилый человек по отечеству был кровно заинтересован не только в сохранении свидетельств своей феодальной собственности, — писал он, — но и свидетельств личной и родовой чести — заслуг пред государством, от которых в конечном счете зависело и его материальное обеспечение». Как результат, продолжал он свою мысль далее, «регулятором служебных отношений, определявшим место отдельных знатных родов и их представителей на иерархической лестнице чинов, являлся своеобразный институт местничества, действовавший во всех сферах служебной деятельности». Местническая же «честь» служилого человека по отечеству, отмечал исследователь, «определялась главным образом двумя факторами: служебным значением рода, к которому он принадлежал, и его генеалогическим положением в своем роду». Поэтому, назначая на службу и разбирая споры служилых людей, власти ориентировались на генеалогические записи и записи о прежних служебных назначениях. Эти записи и выступали в роли своеобразных «местнических справочников», причем, поскольку доступ к «Государеву разряду» и «Государеву родословцу» для частных лиц порой был затруднен, то служилые люди, остро нуждаясь, по словам Ю.В. Анхимюка, в собственных списках разрядных и родословных книг, обзаводятся всеми правдами и неправдами собственными родословцами и разрядами. Одним словом, что «Государев разряд», что частные разрядные книги — все они так или иначе играли роль в первую очередь своего рода «местнических справочников»[94].

«Справочный» характер разрядных книг на первый взгляд как будто должен сделать их непригодными для изучения истории стрелецкого войска уже хотя бы потому, что стрелецкая «служба» считалась для детей боярских непрестижной и «нечестной». Отнюдь не редки были случаи, когда в местнических спорах тяжущиеся попрекали оппонентов в том, что их предки-де служили стрелецкими головами. Понятно, что при таких раскладах можно предположить, что вряд ли в разрядных книгах будут сообщаться подробные сведения о стрельцах и их службе. Однако на самом деле все не так просто, как может показаться на первый взгляд. Любопытный нюанс — частные разрядные книги по содержанию обычно богаче, чем официальный «Государев разряд». И снова сошлемся на мнение Ю.В Анхимюка. Характеризуя содержание частных разрядных книг, он писал, что «в эпоху, когда угасало официальное летописание, эти книги вобрали в себя многие записи, не имеющие разрядно-местнического значения, например, о рождении и смерти правящих особ, стихийных бедствиях и загадочных явлениях природы, социальных потрясениях и т. п. Историко-летописная сторона частных разрядных книг проявилась и в описаниях крупных военных походов и битв, имеющих здесь нередко черты литературных памятников»[95]. Примером тому может служить описание Полоцкого похода Ивана Грозного в 1562–1563 гг. в некоторых частных разрядных книгах[96]. В отличие от официального «походного» дневника Полоцкой кампании и «Государева разряда», разрядные «повести» о «полоцком взятьи» в частных разрядных книгах намного более подробны. В частности, они сообщают нам имена стрелецких голов, участвовавших в этом крупнейшем военном предприятии Ивана Грозного, что позволяет реконструировать список стрелецких приказов, участвовавших в осаде и взятии Полоцка. Другой, не менее наглядный, пример — сохранившаяся роспись Ливонского 1577 г. похода Ивана Грозного, в которой приводится подробный список всех стрелецких отрядов, принявших участие в этой военной экспедиции.

И раз уж зашел разговор о «ратных повестях», то, говоря об источниках по истории стрелецкого войска, нельзя не упомянуть и об этих историко-литературных произведениях русской книжности того времени. В нашем распоряжении есть несколько таких произведений, из которых можно почерпнуть некоторые сведения о русских стрельцах. Прежде всего это «История о Казанском царстве», повествующая об истории Казанского ханства и о его гибели в 1552 г.[97] Именно отсюда те из историков, кто полагал, что стрелецкое войско появилось до 1550 г., черпали доказательства его более раннего учреждения. Однако в данном случае перед нами именно повесть, историческая «беллетристика» (если так можно выразиться по отношению к произведению русской книжности XVI в.), которая отражает действительно происходившие события в весьма и весьма субъективной форме. Автора «Казанского летописца» отнюдь не волновала абсолютная точность передаваемых сведений, но вот эффект, производимый «плетением словес», — как раз наоборот, отсюда и публицистичность стиля, изрядная доля художественного вымысла, и ряд других особенностей, обуславливающих осторожное отношение к сведениям, которые приводит автор повести.

Другое произведение подобного рода — это «Повесть о бою воевод московских с неверным ханом», повествующая о сражении при Молодях летом 1572 г., главном событии «Войны двух царей», Ивана Грозного и крымского хана Девлет-Гирея I[98]. Как отмечал В.И. Буганов, опубликовавший тексты этой «Повести», она является наиболее полным источником, день за днем описывающим события конца июля — начала августа 1572 г., и к тому же была составлена, судя по всему, человеком, или непосредственно участвовавшим в боях с татарами, или же пользовавшимся сведениями, полученными, что называется, «из первых рук». И хотя, как указывал, историк, «Повесть» стала «своеобразным историко-литературным откликом на события 1572 г.», тем не менее ее, по мнению историка, можно считать «доброкачественным историческим источником» (с поправкой, конечно, на особенности жанра. — В.П.)[99].

Любопытные детали относительно участия стрельцов в обороне Пскова от войск короля Речи Посполитой Стефана Батория в 1581–1582 гг. содержатся в «Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков»[100]. Конечно, ее нельзя сравнить с повестью о битве при Молодях, однако же сведения, которые сообщает автор «Повести о прихожении…», позволяют сделать любопытные умозаключения относительно времени начала перевооружения стрелецкого войска с фитильных пищалей на пищали с ударно-кремневыми замками (которые назывались тогда в России самопалами).

В общем, кратко охарактеризовав основные группы источников, которые были использованы нами при подготовке этого исследования, можно сказать, что при комплексном их использовании и тщательном анализе реально реконструировать более или менее точно (естественно, понимая при этом, что эта реконструкция носит авторский, субъективный характер) равно как «внешнюю» историю стрелецкого войска, так и «внутреннюю», понимая под первой прежде всего участие стрельцов в войнах, а под второй — историю их «повседневности». На этом будем полагать введение законченным и перейдем теперь к «внешней» истории стрелецкого войска.

Учрежденное в 1550 г., стрелецкое войско недолго оставалось неизменным. Успешное боевое крещение «огненных стрелцов» во время 3-й Казанской экспедиции очень скоро запустило механизмы их изменения и трансформации. Долговременные «командировки» московских стрельцов в «горячие точки», прерывавшие, и порой навсегда, личную связь отосланных в «дальконные грады» воинников с государем, необходимость содержать гарнизоны в многочисленных пограничных «украинных» городах, желание иметь в своем распоряжении побольше зарекомендовавших себя с лучшей стороны ратников (вкупе с политикой на разграничение обязанностей служилых и тяглых «чинов», о чем уже говорилось прежде), совершенствование тактики использования стрельцов на поле боя, да мало ли что еще — все это способствовало тому, что стрелецкое войско меняется. Меняется его численность, его предназначение, структура, характер содержания, подчиненность, да что там говорить — размывается постепенно и сам элитарный характер стрелецкой пехоты (впрочем, справедливости ради стоит отметь, что попытки восстановить особый статус если не всех, то хотя бы части стрельцов, предпринимались позднее). К Смутному времени стрельцы подошли уже иными — при всей внешней схожести со стрельцами образца 1550 г. они к тому времени стали несколько другими. Об этой эволюции, которая проявлялась в деталях стрелецкой «повседневности», и пойдет речь в этой главе.

Характеристику устройства стрелецкого войска во 2-й половине XVI — начале XVII в. начнем, пожалуй, с его численности. Согласно той самой записи из Русского Хронографа, в момент своего учреждения стрелецкое войско насчитывало 3 тыс. бойцов, сведенных в 6 пятисотенных статей. Однако в таком составе «выборные» московские стрельцы пребывали недолго. Отлично зарекомендовав себя во время казанского кризиса 1551–1552 гг. и 3-й Казани осенью 1552 г., стрелецкая пехота полностью оправдала возложенные на нее на первых порах надежды, и, очевидно, в Москве решили нарастить ее состав. Этому же, очевидно, в немалой степени поспособствовала и установившаяся тогда же практика длительных командировок стрелецких приказов целиком или их «вексилляций» (если Москва Третий Рим, то почему не может быть ее легионов и их вексилляций?) в «дальноконные грады» — уже в 1551 г. одна из статей отправилась в Казань охранять особу нового казанского царя Шах-Али (ну и одновременно присматривать за ним — но об этом поподробнее потом), а некоторое количество — в новопостроенный Свияжск.

И когда некий англичанин из посольства Энтони Дженкинсона описывал обычный, проводившийся ежегодно в декабре строевой смотр 1557 г. в Москве, во время которого перед ликом государя продефилировали стройными рядами 5 тыс. стрельцов — «arquebusiers»[237], то это далеко не все стрелецкое войско. По меньшей мере около 1 тыс. стрельцов находились к тому времени в Астрахани (в 1556 г. в составе экспедиции стрелецкого головы И.С. Черемисинова в Астрахань устанавливать прямое московское правление были отправлены два московских стрелецких приказа или, во всяком случае, их «вексилляции») и никак не меньше — в Казани (во всяком случае, так можно предположить из сведений, что сохранились в писцовой книге Казани с уездом, датированной 1566–1568 гг.[238]). При этом еще по меньшей мере два приказа (или «вексилляции») были отправлены поздней осенью во Псков в составе рати, которая готовилась вторгнуться в Ливонию выбивать из неразумных ливонцев долги по «юрьевской дани»[239].

Таким образом, выходит, что к концу 50-х гг. XVI в. численность корпуса стрелецкой пехоты выросла уже по меньшей мере до 8 тыс. человек — более чем вдвое, а то и втрое против первоначального. И на этом рост не остановился. По мере того, как русское государство все глубже и глубже втягивалось в войну сразу на нескольких фронтах — на северо-западном, в Ливонии и Литве, на южном, крымском и в Поволжье, где время от времени вспыхивали мятежи, ратных людей требовалось все больше и больше. И простым способом решить эту проблему представлялось заведение в «украинных» городах все новых и новых стрельцов.

Когда стали появляться городовые стрельцы? Если не считать Казани и Астрахани, где начало тамошним стрелецким гарнизонам положили откомандированные туда после перехода этих городов под власть московского государя московские стрельцы, то можно осторожно предположить, что этот процесс был запущен после взятия Полоцка в феврале 1563 г.[240] Стрелецкие гарнизоны в поволжских городах (к примеру, Лаишеве и Свияжске — впрочем, в последнем он мог быть давно) отмечаются уже в 1565–1568 гг. Так, к примеру, в Лаишеве, согласно сведениям писцовой книги 7076 г. (т. е. 1567/68), было «двадцать пять дворов стрелецких, а людей тож» (и это только в самом городе, а были ли стрельцы на посаде, отдельной слободой — неизвестно, поскольку полностью книга не сохранилась)[241]. В Свияжске в «городе» (т. е. крепости) находились дворы стрелецкого головы, 3 сотников и 196 рядовых стрельцов и младших командиров, а на посаде, в остроге — еще двор головы, 5 дворов сотников, 3 двора пятидесятников и 389 дворов (с 391 человеком). Всего, выходит, в Свияжске были расквартированы 2 стрелецких приказа (неполной, правда, численности — почти 600 рядовых стрельцов и младших командиров[242]. Любопытная деталь — после того, как в 7074 г. (т. е. в 1565/66) стрелецкий прибор головы Третьяка Мертвого был переведен «на государеву службу на житье» в Астрахань, в Казани остались два прибора, голов Данилы Хохлова и Субботы Чаадаева, общей численностью 21 начальный человек и 557 рядовых стрельцов, не считая оставшихся на житье в Казани сотника и 51 стрельца отправленного в Астрахань прибора[243]. При этом на содержание стрельцов было выделено земли и покосов в казанской округе из расчета 1000 рядовых стрельцов и 12 начальных людей (2 головы и 10 сотников)[244].

Множество стрелецких гарнизонов появляется в эти годы в городах на крымской «украине». Так, в росписи войска, которое готовилось к встрече хана Девлет-Гирея I и его воинства в летнюю кампанию 1572 г., упоминаются стрельцы «из Чернигова з головою 300 чел., из Стародуба с сотцким 50 чел., из Рославля с сотцким 50 чел., из Новагородка Северского с сотцким 50 чел., из Почапа с сотцким 30 чел., из Веневы с сотцким 20 чел., <…> с Резани с соцким 100 чел., из Епифани с соцким 35 чел.»[245]. Всего на круг выходит 635 стрельцов и 10 их начальных людей.

По литовской «украине» и в особенности в Ливонии городовые стрельцы также появляются примерно в это же время. Так, например, когда во 2-й половине 60-х гг. начал шаг за шагом, постепенно возводиться полоцкий «укрепленный район», тамошние крепости населяются детьми боярскими, пушкарями, воротниками, затинщиками и, само собой, стрельцами и казаками. Стрелецкие гарнизоны упоминаются, в частности, в крепостях Копье, Сокол, Туровля, Нещерда, Красный[246].

Этот список с включением в него стрелецких гарнизонов с «немецкой» «украины» можно существенно расширить, если привлечь материалы разрядных книг. К примеру, для участия в Ливонском походе Ивана Грозного в 1577 г. были откомандированы отряды стрельцов из следующих городов на западной и северо-западной границах — «с Невля 60 человек стрельцов, с Лук Великих стрельцов 40 человек, из Зеволочья стрельцов 15 человек[247], из Юрьева Ливонсково старых и новово прибору стрельцов 69 человек, из Вильяна старых и новых 156 человек стрельцов, из Алыста старых и новых стрельцов 90 человек, ис Пернова стрельцов 89 человек[248], из Новагородка Ливонсково 45 человек стрельцов, из Ругодева стрельцов 300 человек[249], из Ыванягорода стрельцов 200 человек, с Ямы города стрельцов 40 человек, ис Копорья стрельцов 80 человек, из Орешка стрельцов 170 человек, ис Корелы стрельцов 170 человек, ис Солачи стрельцов 200 человек, ис Перколи стрельцов 100 человек, ис Полоцка стрельцов 700 человек, ис Сокола 150 человек стрельцов, с Усвята стрельцов 100 человек, из Озерищ стрельцов 60 человек, с Нещедры стрельцов 70 человек»[250]. Согласимся — список более чем впечатляющий, и у псковского летописца были все основания покритиковать Ивана Грозного за то, что он «наполни грады чюжие русскими людми, а свои пусты сотвори»[251].

Итак, с появлением в 60-х гг. XVI в. «городовых» стрельцов численность стрелецкого войска существенно выросла. Но и это еще не все — с учреждением в 1565 г. опричнины в ее составе был создан и отдельный корпус опричных стрельцов. Пойдя на этот шаг, Иван Грозный решил повторить опыт 1550 г. с «перебором людишек» и созданием нового Государева двора. Новый двор на этот раз в еще большей степени, чем два предыдущих (унаследованный от Василия III и измененный в 1550 г.), должен был быть действительно личным двором государя, связанным с ним теснейшими личными служебными отношениями. Сколько было опричных стрельцов — сказать сложно. Во всяком случае, когда в декабре 1571 г. Иван Грозный приехал в Новгород, собираясь на свое «на дело государево и на земское» против «свийских немцев», то его казну, согласно сведениям новгородского книжника, охранял конвой из 500 стрельцов — очевидно, что опричных государевых стрельцов[252]. Другой же новгородский летописец писал, что в знаменитом походе Ивана Грозного на Новгород вместе с царем и его опричниками сыскивать новгородскую измену прибыли и полторы тысячи «стрелцов московских», опять же, совершенно очевидно, речь идет об опричных стрельцах[253]. Следовательно, мы не слишком ошибемся, если предположим, что опричное стрелецкое войско насчитывало порядка двух тысяч стрельцов, а возможно, и того больше.

С ликвидацией (или ее переименованием) опричнины «особный» двор Ивана Грозного отнюдь не исчез, но сохранился. Вместе с ним, судя по всему, сохранился и отдельный корпус государевых стрельцов. Это предположение подтверждает роспись Ливонского похода Ивана Грозного в 1577 г., в которой государевы стрельцы и стрельцы «земские» расписаны отдельно друг от друга, причем, что любопытно, и сами государевы стрельцы разделены. Соответствующая запись в разрядной книге гласит: «Да з государем же стрельцов государевых 1000 человек, да из дворцовых городов с Себежа стрельцов 90 человек, ис Красново стрельцов 40 человек, с Опочки стрельцов 60 человек, ис Козельска стрельцов 20 человек, из Белева стрельцов 20 человек, ис Перемышля стрельцов 20 человек, из Лихвина стрельцов 30 человек; и всего стрельцов ево государева двора и дворовых городов 1280 человек»[254]. Логичным было бы предположить, исходя из этой записи, что и опричные дворовые стрельцы вскоре после своего появления также разделились на собственно опричных, несших службу при государе, и опричных городовых, расквартированных в городах, находившихся в дворцовых землях. Уже после смерти Ивана Грозного «государевы» стрельцы, судя по всему, были переименованы в «стремянных», составив особенную, привилегированную часть московского стрелецкого корпуса.

Своими собственными «личными» стрельцами, конными и пешими, обзавелся не только Иван Грозный. Могущественнейший и влиятельнейший князь И.Ф. Мстиславский, «столп царства», как именовал его Иван Грозный, в своей вотчине городке Веневе на крымской «украине» на свои средства во 2-й половине 60-х гг. XVI в. содержал сотню стрельцов–3 затинщиков, 9 десятников и 88 рядовых стрельцов, расписанных на три статьи в зависимости от выплачиваемого жалования. За свой счет содержал князь Мстиславский стрелецкий гарнизон и в другой пограничной крепости, Епифани. Здесь также стояла сотня пеших стрельцов — сотник, 10 десятников и 84 рядовых стрельца, которым из княжеской казны выплачивалось хлебное и денежное жалование. Кроме того, Мстиславский содержал в Епифани еще и полусотню конных стрельцов в составе пятидесятника, 5 десятников и 45 рядовых стрельцов[255]. Возможно, были и другие аналогичные случаи — например, почему не могло быть своих стрельцов у удельного князя Владимира Андреевича Старицкого или, предположим, у знатнейших и богатейших аристократов князей М.И. Воротынского и И.Д. Бельского, которые занимали соответственно третье и первое места в военной иерархии Русского государства того времени? Они имели достаточно средств для того, чтобы нанять отряды стрельцов и выплачивать им «алафу» из своей казны (отметим к тому же, что владения князей Воротынских находились на крымской «украине», как и веневская «отчина» Мстиславского).

К сожалению, дошедшие до нас источники молчат на этот счет. Зато мы можем совершенно определенно говорить о том, что, во всяком случае, один монастырь в 70-х гг. XVI в. обзавелся собственными стрельцами (естественно, с разрешения верховной власти). Речь идет о знаменитом Соловецком монастыре. Сохранилась любопытная грамота Ивана Грозного, датированная 2 августа 1578 г. В ней царь, обеспокоенный дошедшими до него слухами о том, «что хотят приходить к Соловецкому монастырю войною и на все Поморье свицкие немцы и амбурцы (т. е. шведы и гамбурщы. — В.П.)», решил усилить оборону монастыря и его владений. Далее в грамоте игумену монастыря Варлааму сообщалось, что на Соловки послан голова Михаил Озеров, «а с ним четыре человека пушкарей, десять человек стрельцов, да сто ручниц, да пять затинных пищалей, да с Вологды две пищали полуторных да две девятипядных, а к ним по двесте ядер да четыре человека пушкарей, а зелья ко всему наряду и к пищалем и к ручницам сто пятнадцать пуд». И поскольку 18 служилых людей, посланных с головой, было явно недостаточно для обороны и самого монастыря, и его обширных владений, то Варлааму и Озерову предписывалось на месте «прибрать девяносто человек в стрельцы да пять человек в затинщики, а ручницы и затинные готовы…»[256]. С этого момента в приходно-расходных книгах монастыря регулярно появляются записи о найме стрельцов (от полусотни и, возможно, больше) и о выплате им из монастырской казны денежного и иного жалования[257].

К концу правления Ивана Грозного численность стрелецкого войска в результате всех описанных прежде мероприятий верховной власти выросла, по сравнению с концом 50-х гг., примерно в полтора раза. Дж. Флетчер, английский дипломат, посетивший Россию в начале правления сына Ивана Грозного Федора, писал о том, что «пехоты, получающей постоянное жалованье, царь содержит до 12 000 человек, называемых стрельцами, из них 5000 должны находиться в Москве или в ином месте, где бы ни находился царь, и 2000, называемых стремянными стрельцами, при самой его особе, принадлежа дворцу или дому, где он живет. Прочие (под ними Флетчер имел в виду, конечно же, городовых стрельцов. — В.П.) размещены в укрепленных городах, где остаются до тех пор, пока не понадобится отправить их в поход»[258]. Эта запись представляется особо ценной по той причине, что, на наш взгляд, она является пересказом фрагмента подлинной сметы, касающейся стрелецкого войска и составленной в Разрядном приказе в начале 80-х гг. XVI в. И если Флетчер правильно передает порядок цифр, в Москве были расквартированы 7 тыс. стрельцов и еще 5 тыс. находились гарнизонами в пограничных городах.

Любопытно, но в т. н. Московском летописце, составленном в конце правления Михаила Федоровича с опорой не только на летописи, но и на некоторые официальные документа, в т. ч. и разрядные записи, также называется цифра в 12 тыс. стрельцов, которые были на службе во 2-й половине правления Ивана Грозного[259]. Таким образом, можно утверждать, что за три с половиною десятилетия численность стрелецкого войска выросла с 3 тыс. до 12 тыс., при этом сам корпус стрелецкой пехоты делился на три «статьи» — «стремянные» стрельцы, элита элит стрелецкого войска, подлинная царская «лейб-гвардия»[260], стрельцы московские, отборные подразделения, и гарнизонные части — стрельцы городовые или жилецкие, расквартированные по городам и крепостям русского государства. Этот порядок, судя по всему, стал традицией и на последующие десятилетия.

К концу XVI в. и в самом начале следующего, XVII столетия, численность стрелецкого войска снова возросла. Не в последнюю очередь это было связано с тем, что в самом конце XVI в. в Поле был выстроен целый ряд новых городов-крепостей, которые, по словам летописца, царь Федор Иоаннович «насади ратными людми, казаками, и стрелцами и жилецкими людми»[261]. Любопытно сравнить перечень высланных из этих украинных городов стрельцов в поход против самозванца в 1604 г. со списком стрельцов из украинных же городов в 1572 г. В походе 1604 г., согласно сохранившейся разрядной росписи, должны были принять участие, помимо стрельцов московских, стрельцы из следующих «украинных» городов: Рязани (200 человек), Воронежа (100), Ельца (еще 100), Крапивны (63), Михайлова (100), Пронска (50)[262], Дедилова (42), Тулы (40), Зарайска (50), Венева (30), Ряжска (50), Белева (20), Козельска (50), Епифани (50), Данкова (50), Темникова (20), Новосиля (30), Мценска (30), Орла (20), Арзамаса (50), Павлова (25), Перемышля (20), Одоева (30), Черни (30) и Алексина (50), всего 1300 пеших стрельцов[263]. Естественно, что в поле и в 1572-м, и в 1604 гг. были высланы далеко не все стрельцы (как это показывает пример Пронска), стоявшие гарнизоном в названных городах, а лишь часть их, так что общая численность стрельцов на крымской «украине» была, конечно же, намного больше. Так, например, в одном только новопостроенном городе Царевборисов в 1600 г. было пеших стрельцов 500 человек и еще несколько сотен стрельцов конных, а на зиму осталось годовать 500 жилецких стрельцов и еще 100 стрельцов из украинных городов[264].

Если же попытаться подвести общий итог на начало XVII в., то, если принять на веру свидетельство французского авантюриста и наемника Ж. Маржерета, накануне начала Смуты в московских стрелецких слободах проживало 10 тыс. стрельцов «императорской гвардии», разбитых на пятисотенные приказы. Кроме этих 10 тыс. аркебузиров, продолжал дальше Маржерет, «они (т. е. стрельцы. — В.П.) есть в каждом городе, приближенном на сто верст к татарским границам, смотря по величине имеющихся там замков, по шестьдесят, восемьдесят, более или менее, и до ста пятидесяти, не считая пограничных городов, где их вполне достаточно»[265]. Заметим применительно к этой цитате, что фраза А.А. Зимина о своего рода «защитном поясе», который образовывали гарнизоны пищальников при Василии III и в начале правления Ивана IV, как нельзя более подходит к городовым стрельцам конца XVI — начала XVII в. И, кстати, если продолжить и дальше проводить параллели с Римской империей, то без особого труда можно провести параллели между городовыми и московскими стрельцами с одной стороны, а с другой стороны — императорской «гвардией» (comitatenses) и провинциальными войсками (limitanei) времен поздней Римской империи.

Польский шляхтич Станислав Немоевский, приехавший в Москву на бракосочетание Лжедмитрия I и Марины Мнишек с коммерческим поручением от сестры короля Речи Посполитой Сигизмунда III Анны, сообщал несколько иные сведения о численности стрелецкого войска в начале XVII в. По его словам, «в пограничных городах, т. е. посадах, число стрельцов зависит от того, как велико число жителей. В Москве более всего — их 9 приказов (перед этим Немоевский отмечал, что обычный стрелецкий приказ насчитывает 500 человек. — В.П.). Они имеют за рекою свою особую слободу, которую и называют Стрелецкою слободою… В Смоленске, Пскове и Великом Новгороде… их может быть по 600 человек[266]. В Орешке 100…в пограничных северских городах их также по 100 человек, а может быть и несколько больше этих богатырей»[267]. Видимое несовпадение сведений Маржерета и Немоевского о численности московских стрельцов, возможно, объясняется тем, что француз описывал состояние московского стрелецкого корпуса на самое начало XVI в., а Немоевский — после бурных событий начала Смуты.

Отечественный исследователь М.Ю. Романов, касаясь численности московских стрельцов в самом начале Смуты, основываясь на анализе составленного в 7151 г. (1642/43) списка стрелецких голов и сотников конца XVI — начала XVII в., пришел к выводу, что летом 1606 г., незадолго до переворота в Москве и убийства Лжедмитрия I, столичный гарнизон составляли 8 стрелецких приказов — голов Посника Огарева, Леонтия Скобельцына, Пимена Гурьева, Казарина Бегичева, Ратмана Дурова, Федора Брянченинова, Федора Челюсткина и Михайлы Косицкого. Еще два приказа, голов Андрея Микулина и Юрия Петровского, были посланы в Астрахань (и посылка эта была связана, очевидно, с необходимостью пополнить астраханский гарнизон, который понес большие потери в результате неудачной экспедиции воеводы И.М. Бутурлина против северокавказского таркинского шамхала)[268]. Итого выходит 10 приказов[269], что совпадает с оценкой численности московского стрелецкого гарнизона, которую дал Станислав Немоевский, особенно если учесть, что из этих 10 приказов 9 были пятисотенными (под началом голов «ходил» по пяти сотников), а один, Посника Огарева, состоял как минимум из 6 сотен (очевидно, речь в «Списке» шла о том самом Стремянном приказе).

Если отталкиваться от цифр, приведенных Маржеретом, и принять во внимание, что наиболее многочисленные стрелецкие гарнизоны стояли во Пскове, Новгороде Великом, Смоленске, Казани и Астрахани (под тысячу или даже больше[270]), а также в ряде городов на крымской «украине», в составе Украинного разряда (военно-административного округа) — в том же Чернигове, например, то цифра в 20 тыс. стрельцов, стремянных, московских и городовых, находившихся на государевой службе накануне Смуты, вовсе не выглядит завышенной. Для сравнения можно привести данные сметного списка 7139 г. (1630/31). Согласно этой смете, в ведении Стрелецкого приказа находилось 19 540 стрельцов и их начальных людей, в т. ч. московских 4 тыс. (8 приказов), новгородских 1 тыс. (2 приказа), в Пскове 1 тыс. (2 приказа). Кроме того, в ведении Казанского двора находилось еще 11 182 стрельца, разбросанных на огромном пространстве от Поволжья и Северного Кавказа до Восточной Сибири.

Крупнейшие стрелецкие гарнизоны здесь были в Казани (4 приказа пеших стрельцов), Свияжске (1 приказ), Астрахани (2 приказа конных и 4 приказа пеших стрельцов) и Терках (1 приказ конных и 2 приказа пеших стрельцов)[271]. Всего выходит на круг чуть больше 30,5 тыс. стрельцов (по штатному расписанию, на самом деле было, конечно, несколько меньше — так, в той же Казани при «штате» в 2 тыс. стрельцов налицо было 1760, а прочие выбыли из списков по разным причинам[272]). Принимая во внимание, что к началу 30-х гг. XVII в. Русское государство только-только оправилось от последствий Смуты, но еще не достигло прежнего своего предсмутного состояния, то наличие 20 тыс., если не больше, стрелецкого войска в начале XVII в. представляется вполне возможным. Эту цифру, около 20 тыс. стрельцов всех «статей», мы и будем считать тем нижним пределом численности стрелецкого войска перед Смутой.

В событиях Смуты стрельцы приняли самое активное и непосредственное участие (подробнее об этом будет сказано дальше), и это не преминуло сказаться на стрелецком войске самым негативным образом. Как и русское общество того времени, оно оказалось разорванным — стрельцы сражались на стороне всех главных участников этой воистину гражданской войны начала XVII в. и, само собой, понесли немалые потери. Неоднократно упоминавшийся нами прежде польский шляхтич Станислав Немоевский писал о московских стрельцах, что «теперь их осталось мало: они перебиты в нынешнею войну после смерти Димитрия» («ale juź ich taraz malo zostalo; na wojne taraźniejszej po śmierci Dymitrowej wybici»)[273].

Естественно, что с воцарением новой династии и постепенным наведением порядка в стране «правительство» юного Михаила Федоровича не могло не заняться всерьез восстановлением численности и боеспособности стрелецкого войска — прежде всего московских стрельцов, этой надежды и упования всех московитов. Гибель архива Стрелецкого приказа в московском пожаре 1626 г. не позволяет в полной мере оценить усилий новой власти по возвращению стрелецкому войску прежнего значения, но отдельные сохранившиеся свидетельства позволяют обрисовать общую картину. По мнению М.Ю. Романова, уже в 1613 г., вскоре после избрания Михаила Романова новым русским царем, московский стрелецкий гарнизон насчитывал 8 (против 10 семью годами ранее) приказов — голов Ивана Козлова (который командовал Стремянным приказом), Бориса Полтева, Михаила Рчинова, Михаила Тихонова, Михаила Темкина, Данилы Пузикова, Богдана Шестакова и Константина Чернышова[274]. О численности московских стрельцов некоторые представления дает разряд 7124 г. (1615/16). Согласно данным разряда, в этом году «в посылках» (под Смоленском, на посольских съездах и в иных командировках) было 2 полных пятисотенных приказа московских стрельцов, видимо, 3 неполных (в разряде сказано о 800 стрельцах в осадном лагере под Смоленском, к которым нужно было прибрать еще 700 стрельцов, но налицо летом 1616 г. оказалась всего лишь 1 тыс.) и «россыпью» еще 500 стрельцов. В самой же Москве для несения гарнизонной службы, согласно осадной росписи «по нагайским вестем» оставалось 1894 стрельца[275]. Итого выходит примерно 4,3 тыс. стрельцов (или того меньше — с учетом неполной укомплектованности приказов). Это, конечно, не 10 и даже не 5 тыс. стрельцов, что были в Москве в начале столетия, до Смуты, но сила все равно серьезная.

Удивляться таким темпам восстановления из небытия московского стрелецкого войска не стоит — новая династия остро нуждалась в надежной военной силе, которую можно было противопоставить тем же казакам, вольготно чувствовавшим себя в условиях всеобщего хаоса и анархии. И это не говоря уже о врагах внешних — королевич Владислав вовсе не собирался отказываться от преподнесенного ему титула московского царя, и надо было ожидать новой его попытки воссесть на московском престоле (и, забегая вперед, отметим, что долго ждать этого не пришлось).

Правда, как видно из списка московских стрелецких приказов 1613 г., численность московских стрельцов после Смуты полностью не восстановилась — с уходом 2 приказов в 1606 г. в Астрахань на их место не были «прибраны» новые стрелецкие приборы, и это положение сохранилось, согласно сметной росписи 7139 г., до самого начала 30-х гг. XVII в.[276] Лишь весной 1631 г. были сформированы новые приказы, и число несущих службу в столице Русского государства стрелецких приказов выросло до II[277]. Очевидно, что увеличение численности московского стрелецкого войска в 1631 г. было обусловлено подготовкой Москвы ко 2-й Смоленской войне, в которой она намеревалась взять реванш за потерю Смоленска и унижения, перенесенные от поляков в годы Смуты. Собственно говоря, со Смоленской войны, 2-й по счету (первая была во времена Василия III в 1512–1522 гг.), в истории стрелецкого войска начинается новая страница, которая давно заслуживает отдельного исследования.

Но вернемся обратно к стрельцам, на этот раз к городовым. О городовых стрельцах сведений в первых послесмутных временах сохранилось и того меньше. В принципе не подлежит сомнению, что и они были сильно потрепаны Смутой, в особенности стрельцы в городах на «польской» и «литовской» «украинах». Один характерный пример из воеводской «сказки» — «брянских и рословских стрельцов было во Брянску з головою и с сотники 300 ч[еловек], а в нынешнем 124 году в генваре по сказке брянского воеводы Петра Воейкова во Брянску тех стрельцов ныне 177 ч[еловек], а достальные побиты в Лисовского приход, а иные от бедности розбрелися (выделено нами. — В.П.)…»[278]. Впрочем, и «жилецким» стрельцам на «немецкой» «украине», которым пришлось сражаться с возжелавшими наложить свою тяжелую руку на русский Северо-Запад шведами, досталось — если в конце XVI в. во Пскове было как минимум 1000 стрельцов, то в 1616 г. их осталось только 400[279].

Любопытные сведения о городовых «жилецких» стрельцах сообщает Разряд 7124 г. (1615/16). На его страницах упоминаются городовые стрельцы переяславль-рязанские, михайловские, калужские, тульские, дедиловские, епифанские и мценские общим числом 945, посланные в составе государевой рати осаждать захваченный поляками Смоленск. В разряде упомянуты также и ярославские стрельцы (50 человек). В «полках» в этом году также были оставшиеся за смоленской службой (т. е. не посланные под Смоленск) 150 новосильских стрельцов, 90 рязанских, 25 конных и 124 пеших михайловских стрельца, 30 шацких и 19 брянских. Из Зарайска в «полк» были отправлены 70 зарайских стрельцов, а из Данкова–161 пеший стрелец, а 200 конных астраханских стрельцов вместе с другими ратными людьми отправились «воевать» Литву[280]. Всего выходит 1864 городовых стрельца, которые отправились в поход в составе полевых ратей. А дальше в разряде следует длинный список городов (приведем его полностью — интересна «география» стрелецких гарнизонов), в которых «живут» стрельцы.

В этот перечень входили Вязьма (с 200 стрельцами по «штату»), Дорогобуж (согласно разряду, в этот город, ставший, как и сто лет назад, пограничным, надлежало прибрать 100 стрельцов), Белая (200), Торопец (260), Невель (300), Псков (400 старых и 220 новоприборных), Изборск (56), Остров (50), Опочка (80), Себеж (270), Тихвин (300), Ржев (прибрать 100), Торжок (прибрать 100), Тверь (прибрать 50), Кирилло-Белозерский монастырь (100), Белоозеро (140), Вологда (300), Кострома (100), Романов (40), Ярославль (150), Переяславль-Залесский (80), Арзамас (48), Нижний Новгород (200), Муром (в разряде указано, что «по Лисовского вестем велено прибрать 100 ч[еловек] стрельцов (выделено нами. — В.П.)…»), Суздаль (14), Владимир (35), Коломна (100), Кашира (80), Гремячий (20), Алексин (25), Тула (100 стрельцов, оставшихся от смоленской службы), Дедилов (50), Епифань (25 конных), Переяславль-Рязанский (остаток от смоленской службы 200 стрельцов), Михайлов (остаток 124 пеших стрельца), Пронск (также остаток–19 стрельцов), Зарайск (70), Венев (50), Одоев (100), Шацк (остаток 30 стрельцов), Волхов (30), Козельск (50), Мещовск (13), Перемышль (70), Лихвин (38), Мценск (50), Новосиль (остаток 40), Брянск (177), Стародуб (200), Рыльск (100), Новгород-Северский (150), Путивль (100 и еще 200 черниговских стрельцов), Воронеж (200), Ливны (200), Елец (200), Лебедянь (100), Оскол (100), Валуйки (1500 конных и 100 пеших), Белгород (243) и Курск (200)[281]. Всего выходит вместе с теми стрельцами, которых велено прибрать, 6959 стрельцов, конных и пеших. Стоит заметить, что список этот далеко не полный — так, в нем нет сведений о стрельцах «понизовых» городов, где гарнизоны были достаточно многочисленны (в одной Астрахани «жило» несколько приказов), а также не упомянуты стрельцы городов Поморья и Сибири.

Если свести баланс воедино, то выходит, что непосредственно после Смуты численность стрелецкого войска (московские и городовые стрельцы) составила около 11–12 тыс., с добавкой же стрельцов понизовых, сибирских и поморских городов списочный состав стрелецкого войск составит 14–15 тыс., что, конечно же, существенно меньше, чем до начала великих потрясений. Не только восстановить, но и превзойти показатели досмутного времени стрелецкого войска можно, как показывают данные сметного списка 7139 г., только в начале 30-х гг. XVII в.

Оценив примерную численность стрелецкого войска в начале его истории, спустя полстолетия, сразу после Смуты и накануне 2-й Смоленской войны, перейдем к характеристике его внутреннего устройства и структуры.

Первые шесть стрелецких подразделений, статей, насчитывали, если принять на веру сведения, сообщаемые Русским Хронографом, 3 тыс. стрельцов — по пятисот бойцов в каждой статье. Последние же делились на сотни. При этом, во всяком случае на первых порах, стрелецкие сотни действительно являлись сотнями, имея близкое к ста число бойцов (чего не скажешь об учрежденных вскоре после этого «сотнях» детей боярских, которые сильно различались по численности).

Царский приговор, пересказанный составителем Русского Хронографа, не содержит сведений относительно разбивки стрелецких сотен на более мелкие подразделения. Но само по себе деление первых «статей» на сотни позволяет предположить, что внутренняя организация их строилась на строгом следовании децимальному принципу (который был заимствован, видимо, от пищальников, а эти последние, как мы уже отмечали, взяли его у посадских людей). Следовательно, можно с уверенностью предположить, что уже на самых ранних этапах стрелецкие сотни делились на полусотни и десятки.

Это предположение подтверждают несколько более поздние источники. Так, стрелецкие десятники встречаются на страницах писцовой казанской книги 1566–1568 гг.[282] В «Обидном списке», приложенном к грамоте полоцкого воеводы князя А.И. Ногтева-Суздальского, сообщающей о бесчинствах литовских ратных людей на руско-литовском порубежье и датированной летом 1571 г., неоднократно упоминаются стрелецкие и казачьи пятидесятники[283], равно как и в приходно-расходных книгах Соловецкого монастыря — например, в мае 1581 г.[284] О развитой иерархии начальных людей недвусмысленно говорит т. н. «Записка о царском дворе», составленная, по мнению отечественного исследователя Д.В. Лисейцева, во время короткого правления Лжедмитрия I[285]. Эта записка среди прочих любопытных подробностей о стрелецкой «повседневности» (потому к ней мы еще не раз будем возвращаться) сообщает, что «на Москве безотступно живут пять приказов стрелцов, а в приказе по пятисот человек; у них головы стрелетцкие, сотники, пятидесятники, десятники»[286].

О многоуровневой иерархии начальных людей в стрелецких приказах говорят и другие источники, как более ранние, так и современные «Записке». Ж. Маржерет, служивший Борису Годунову, Лжедмитрию I, упоминает стрелецких голов, сотников и десятников — стрельцы, писал он, разделены на приказы, «т. е. отряды по пятьсот человек, над которыми стоит голова, по-нашему — капитан; каждая сотня человек имеет сотника и каждые десять человек — десятника» (в оригинале фраза звучит следующим образом: «Qui est une compagnie de cinq cens, sur lesquels ils ont un Golova que nous nommerons Capitaine, chscune centaine d’hommes a un Centenier, et cahque dix homes un Decetnic»). Любопытно, но, подробно перечисляя звания начальных людей стрелецкого войска и приводя им примерные французские аналоги, Маржерет не упоминает пятидесятников)[287].

Подчиненность и «штатное расписание» начальных людей в стрелецком приказе конца XVI — начала XVII в. хорошо видны из сведений, которые сообщает смоленская «Крестоприводная книга» 1598 г., о которой мы уже упоминали прежде. Согласно ее сведениям, пятисотенный приказ под началом стрелецкого головы делился на пять сотен во главе с сотниками. Каждая сотня, в свою очередь, делилась на две полусотни, а полусотни, которыми командовали пятидесятники, — на десятки во главе с десятниками, причем пятидесятник сам командовал одним из десятков своей полусотни, и, таким образом, в его подчинении находились четверо десятников. Так, в приказе головы Лукьяна Корсакова числились сотниками Григорий Микулин, Михаил Битяговский, Пороша Кудрявый, Тимофей Доводчиков и Артемий Кушелев, пятидесятниками — Иван Гаврилов, Иван Андронов, Семен Картавый, Тит Павлов, Василий Шмыр, Иван Алексеев, Истома Леонов, Василий Дернов и Софрон Сидоров; десятниками — Афоня Зиновьев, Мокей Леонтьев, Ждан Константинов, Ермола Колоколов, Федор Шеста, Андрей Микулин, Василий Кошкодав, Иван Васильев, Осип Булатов, Афоня Григорьев, Моисей Васильев. Яким Мыльников, Афоня Понютин, Иван Матвеев, Давыд Клементьев, Яким Капкин, Гриша Босин, Гриша Серков, Костя Лукин, Истома Павлов, Федча Степанов, Гаврилко Васильев, Игнашко Иванов, Иван Свиридов, Лукьян Шемет, Деменя Федоров, Василий Гаврилов, Денис Кудрин, Давыд Пересветов, Иван Решето, Аксен Овсяников, Федот Иванов, Михайло Улянеев, Кузьма Григорьев, Федор Григорьев, Андрей Денисов, Омена Семенов, Селиверст Теляшов и Василий Прокофьев[288]. Та же структура просматривается и из елецкой Отдельной книги датированной началом 90-х гг. XVI в., об отводе земельного жалования елецким служилым людям, в т. ч. и стрельцам. И здесь также сотня во главе с сотником делилась на две полусотни во главе с пятидесятниками, а каждая полусотня, в свою очередь — на 5 десятков, которыми командовали сам пятидесятник и 4 десятника[289].

Смоленские документы начала XVII в. позволяют сделать предположение и о том, что при стрелецком голове был и свой «штаб» из нескольких дьячков/подьячих и их помощников, которые вели всю приказную внешнюю и внутреннюю документацию. Так, в смоленском стрелецком приказе головы Василия Чихачева в 1611 г. роль подьячих исполняли стрелец Борис Чемесов и пятидесятник Семен Игумнов[290]. Стоит согласиться с мнением историка А.М. Молочникова, что в обычном стрелецком приказе было как минимум не меньше двух подьячих (скорее всего, один подьячий и его помощник-доброволец из числа грамотных и уважаемых рядовых стрельцов или младших начальных людей), а возможно, и больше — в каждой сотне (во всяком случае, это можно предположить, исходя из текста поручных грамот, что давали смоленские стрельцы в годы Смуты)[291]. Впрочем, учитывая, что в наказе сыну боярскому Дмитрию Дернову, назначенному в 1614 г. стрелецким головой в Кирилло-Белозерский монастырь, упоминаются некие пятисотенный и сотенные дьяки, то выходит, что в грамоте речь идет о «болшом» дьяке, ведавшем делами всего приказа, и о «менших» дьяках, отвечавших за делопроизводство в стрелецких сотнях. Следовательно, дьяки и подьячие общим числом, соответствующим количеству сотен, входили в «штат» стрелецкого приказа/прибора[292].

Еще один любопытный факт, который проливает свет на устройство стрелецкого прибора/приказа. Ж. Маржерет, характеризуя московских стрельцов, писал о том, что в стрелецких приказах «каждые десять человек имеют телегу, чтобы перевозить припасы» и на тот случай, если стрельцам выдавались от казны лошади для ускорения передвижений, то кормить, чистить и ухаживать за лошадьми должны были слуги[293]. Следовательно, можно с уверенностью предположить, что в стрелецких подразделениях наряду со «строевым» присутствовал еще и некоторый «нестроевой» элемент. Неясно, правда, насколько последний носил «штатный» характер, но можно предположить, что по меньшей мере часть его составляли родственники «строевых» стрельцов, стрелецкие недоросли и/или старые стрельцы, отставленные от службы, но не желавшие сидеть дома[294].

Одним словом, в источниках содержится достаточно упоминаний и о структуре стрелецкого войска, и о его начальных людях. Сведений о последних достаточно, чтобы восстановить служебную иерархию обычных пятисотенных приказов. Интересную характеристику московской командной иерархии оставил швед Петр Петрей. «Все войско (московитов. — В.П.) разделено на десятки, — писал он, — полусотни, сотни и тысячи, так что один капитан имеет под своим начальством 10, 50, 100 и 1000 человек, а воевода несколько полков в 10 или более тысяч. Каждый десятник знает своего полусотеннного начальника, полусотенный сотенного, сотенный тысячного, тысячный десяти- и более тысячного. Таким образом, каждому военному человеку или капитану легко смотреть не больше как за десятью людьми. Если теперь воевода всего войска хочет послать отряд для разведывания, или для схватки с неприятелем, или за каким-нибудь другим делом, он приказывает начальнику над многими тысячами прислать несколько тысяч воинов, а этот начальник над тысячью, тот сотейнику, наконец, этот десятнику, Тогда каждый из них знает, что ему делать, и приказание исполняется в один час»[295]. Конечно, насчет численности московского войска швед несколько преувеличил, однако в целом, представляется, он уловил саму суть системы управления московскими полками и, естественно, стрелецкими приказами.

Но существовали ли более высокие, чем голова и сотники, ранги начальных людей в стрелецком войске? Ж. Маржерет упоминает о некоем «генерале» (un Generale), который стоял во главе всего московского стрелецкого войска[296]. Очевидно, что под ним надо понимать в первую очередь боярина — судью Стрелецкого приказа («любая административная должность в средневековом обществе предполагала осуществление судебных функций», — отмечал историк М.М. Кром[297], а московское общество середины XVI в. во многом оставалось еще средневековым), «ведавшего» стрелецкое войско. Первым таким «генералом»-начальником и судьей Стрелецкого приказа (избы), известным из источников, был Г.Г. Колычев (1571 г.), а самыми известными и влиятельными в конце XVI — начале XVII в., пожалуй, были троюродный брат «правителя государства» и будущего царя Бориса Годунова боярин И.В. Годунов, занимавший этот пост с октября 1586 по октябрь 1593 г., и боярин П.Ф. Басманов, поднявшийся при первом самозванце и погибший вместе с ним в ходе дворцового переворота и волнений в Москве в 1606 г.[298] В первые послесмутные годы судьей Стрелецкого приказа был князь А.В. Лобанов-Ростовский (1613–1619 гг.), а затем боярин князь И.Б. Черкасский (с 1622 г. и почти до самого конца правления Михаила Федоровича).

Наряду со стрелецким «генералом» в источниках встречается и упоминание о стрелецком «тысячнике». Некий Семейко Федорович Хохолин[299], поименованный этим самым стрелецким тысячником, упоминается среди пленных «воевод и инших людей зацных», которые были взяты в полон торжествующими литвинами после их победы над ратью князя П.И. Шереметева в 1564 г. на р. Ула[300]. Логично было бы предположить, что С.Ф. Хохолин командовал тысячным приказом полоцких стрельцов. Это предположение можно подвергнуть сомнению, ибо, как уже не раз было сказано, обычный стрелецкий приказ насчитывал по «щтату» 500 человек (реально, конечно, меньше). Однако в уже упоминавшейся нами «Записке о царском дворе» наряду с обычными пятисотенными стрелецкими приказами упоминается «приказ болшой», который «всегды с государем, куды государь пойдет»[301]. О двух тысячах стремянных стрельцов («gunners at stirrop») упоминает английский дипломат Дж. Флетчер[302]. О тысячных подразделениях стрельцов, которые встречали иностранных послов, писали в своих мемуарах Дж. Горсей, еще один англичанин, купец и дипломат, и немецкий торговец и авантюрист Г. Паерле (он же говорил и о двух тысячах конных стрельцов, под которыми явно скрывались стремянные стрельцы), и ряд других иностранцев[303]. В общем, мы не видим особых причин не доверять свидетельству неизвестного литвина и полагаем, что нет ничего невозможного в существовании одно время сводного (?) тысячного стрелецкого приказа в Полоцке вскоре после его взятия русскими войсками в феврале 1563 г., равно как и позднее в Москве и, возможно, других городах.

Любопытная деталь — судя по всему, 1000 государевых стрельцов, упомянутых в росписи Ливонского похода 1577 г., составляли один тысячный приказ под началом головы Сулеша Артакова, упоминаемого как в разрядных записях этого похода, так и в списке Государева двора 1573 г.[304] В таком случае Сулеш Артаков также мог быть «тысячником», хотя бы и временно.

Кому подчинялось стрелецкое войско и кто им управлял? Выше мы уже говорили о Стрелецком приказе и его судье («генерале», по терминологии Ж. Маржерета), которому были подведомственны стрельцы — их служба, управление, судопроизводство и отчасти (почему отчасти — об этом чуть ниже) содержание. Когда же появился Стрелецкий приказ, на первых порах именовавшийся Стрелецкой избой?[305]

История возникновения административного учреждения, которое отвечало за стрельцов, запутанна и неясна. Исследователь московской приказной системы Д.В. Лисейцев отмечал, говоря о Стрелецком приказе, что в отечественной «историографии господствует мнение, согласно которому они (т. е. Стрелецкий и Холопий приказы. — В.П.) возникли в 50-е гг. XVI в. и были, т. о., одним из результатов деятельности «Избранной рады». Однако, продолжал далее историк, «подобная версия основывается лишь на умозрительных аргументах», поскольку первые упоминания о Стрелецком приказе относятся к началу 70-х гг. XVI в., и тогда выходит, что приказ просуществовал, почитай, два десятилетия и при этом не оставил после себя «абсолютно никаких документальных следов или случайных упоминаний»[306].

Действительно, трудно представить, учитывая тот огромный объем делопроизводственной документации[307], который порождала приказная бюрократия, не говоря уже о том, чтобы нигде и никак, ни в сохранившихся актах, ни в разрядных записях, не была отражена служба в Стрелецком приказе равно бояр и дьяков на протяжении пары десятков лет. Молчат о Стрелецком приказе и иностранные наблюдатели, побывавшие в Москве в первую половину правления Ивана Грозного. Тот же немецкий авантюрист г. Штаден, описывая московскую приказную систему середины 60-х гг. XVI в., упоминает Разрядный, Ямской, Разбойный, Земский, Посольский приказы, приказ Казанского дворца и ряд других, но Стрелецкого приказа в его списке не было[308]. Одним словом, все сходится на том, что Стрелецкая изба, упомянутая в разряде государева похода на шведов зимой 1571/72 г., и возникла на рубеже 60–70-х или в самом начале 70-х гг. XVI в. С этого момента Стрелецкая изба (к концу XVI в. она именуется уже приказом[309]) уже не исчезает из источников, следовательно, нет оснований полагать, что она существовала до этого времени, не оставив никаких следов ни в актах, ни в летописях, ни в разрядных записях, ни в записках иностранцев.

Но если Стрелецкая изба появляется на рубеже 1560–1570-х гг., то вполне закономерен вопрос — а кто управлял стрельцами до этого на протяжении почитай двух десятков лет? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно провести целое историческое изыскание. Начнем с того, что в уже цитировавшейся нами «Записке о царском дворе» начала XVII в. есть любопытный пассаж. Царский дворецкий, согласно этой «Записке», глава дворцового ведомства и управитель государева домена, вместе с двумя дьяками, заседавшими во Дворце и подчинявшимися ему, отвечали, помимо прочего, и за снабжение стрельцов государевым хлебным жалованием (за сбор стрелецкого хлеба отвечал Хлебенной или, позднее, Житный двор приказа Большого дворца)[310]. Напрашивается предположение, что, поскольку именно из Дворца со временем «отпочковывались» все новые и новые приказы[311], то и Стрелецкий приказ оформился из некоего учреждения, возникшего внутри Дворца и «ведавшего» стрельцами.

Что это было за учреждение? Ответ на этот вопрос дает чудом сохранившая грамота, датированная ноябрем 1560 г. (стоит обратить внимание на дату — это самый ранний этап существования стрелецкого войска, заря его истории, прошло десять лет с момента учреждения стрелецкого войска, и еще 10 лет должно пройти, прежде чем появится первое упоминание о Стрелецкой избе). Тогда казанскому стрелецкому голову Даниле Хохлову была вручена жалованная несудимая двусрочная царская грамота на его поместья в Гороховском, Нижегородском и Костромском уездах. И в этой грамоте, среди прочего, отмечалось, что ежели кто будет искать на Даниле и его людях, которые вместе с ним находятся на службе, по прибытии их в Москву, или в его поместьях, или на его крестьянах там, где они проживают, «ино их сужу яз, царь и великий князь, или мой боярин введенной безпошлинно, у которого будут в приказе стрелетцкие дела (выделено нами. — В.П.)…»[312].

Из текста грамоты следует, что нашего голову в том случае, если он будет пребывать в Москве, будет судить либо сам государь, либо его доверенный «введенный», боярин, а там, куда его закинет государева служба, — тамошний воевода. Сопоставив данные этой грамоты и сведений «Записки», легко прийти к выводу, что за снабжение стрельцов хлебным жалованием отвечал Дворец (приказ Большого дворца), денежное жалование выдавалось, вероятно, из Казны (Казенного двора) или приказа Большого прихода (куда поступали пищальные деньги). В административном же и судебном отношении стрельцы поначалу, как следует из грамоты, подчинялись («ведались») доверенному царскому боярину. В общем, выходит, что по всем важнейшим вопросам стрелецкой «повседневности» ответы нужно было искать во Дворце — центральном учреждении великокняжеской администрации. Впрочем, это и немудрено — стоило ожидать, что царская «лейб-гвардия» будет ведаться именно в дворцовом ведомстве, а не где-либо еще.

Большим дворецким в 1550 г. был боярин Д.Р. Юрьев, брат жены Ивана Грозного Анастасии. Возможно, именно он поначалу и был тем «введенным» боярином, которому были «приказаны» на первых порах стрельцы. Впрочем, нельзя исключить и такого варианта, когда в самом начале своей истории стрельцы и их начальные люди в административном и судебном отношениях были подведомственны прежде всего государевым казначеям (а в 1550 г. первым, старшим казначеем был И.П. Головин, а его «товарищем» — Ф.И. Сукин), а уж затем — дворецкому (поскольку казначеи не были боярами и окольничими, а всего лишь «техническими» специалистами). Такое предположение тем более вероятно, если принять во внимание тот факт, что, видимо, еще при Василии III установилась практика, когда пищальники были подсудны казначеям[313].

Остается еще один важный вопрос — кому подчинялись стрельцы на раннем этапе своей истории в военно-административном отношении, в ходе военных кампаний? Центральным военно-административным учреждением московской приказной системы был, несомненно, Разрядный приказ — в некотором роде аналог современного военного министерства с весьма широкими полномочиями и сферой деятельности. «Разрядного болшого диака повинность: всем розряжать, бояры, и дворяны, и диаки, и детми боярскими, где куды государь роскажет, и вех городо дворян и детей боярских держати в ведомости, и смотрети, чтоб все были в целости», — писал неизвестный автор «Записки о царском дворе»[314]. Нетрудно заметить, что в этом перечне обязанностей разрядного дьяка нет ничего, что указывало бы на его отношение к стрельцам. И вот что любопытно — Государев разряд, составленный вскоре после взятия Казани, молчит об участии стрельцов в казанской эпопее[315], тогда как в частных разрядных книгах, составленных намного позднее, упоминаются стрелецкие головы со своими людьми, которые были под Казанью, не говоря уже о том, что участие стрельцов в осаде Казани подробно излагается в летописных повестях об этом важном событии[316]. Точно так же в «Записной книге Полоцкого похода», содержащей подробную (на первый взгляд) роспись принявших участие в этом походе сил[317], о стрельцах ничего не сказано, тогда как в тех же летописных повестях и в частных разрядных книгах, там, где речь идет об этой крупнейшей военной экспедиции Ивана Грозного, они есть[318]. Почему? Связано ли это с тем, что эта «Записная книга», по словам отечественного исследователя К.В. Петрова, лишь фиксировала фактическую сторону события?[319] Но в таком случае участие стрельцов государева Двора должно было быть в ней отражено — ведь Двор составлял ядро Государева полка в этом походе. Или на то есть иная причина?

Выскажем осторожное предположение — в эти первые годы своего существования стрельцы как составная часть государева Двора в военно-административном отношении еще не были подведомственны Разрядному приказу, а подчинялись (возможно) одному из дворцовых чинов — оружничему[320], опять же по старой традиции еще времен Василия III, когда государевым «нарядом» (т. е. артиллерией) «ведал» именно этот дворцовый чин. И, возможно, на то время Разрядный приказ еще не имел права распоряжаться государевыми стрельцами[321].

Вероятно (исходя, в частности, из записей все той же «Записной книги» и летописных повестей о взятии Полоцка), что в походе стрельцами его Государева полка командовал прежде всего сам государь, затем оружничий и нарядный воевода, государевы дворовые воеводы и в последнюю очередь — полковые воеводы, которым в помощь были приданы «царевы и великого князя» стрельцы.

Такое положение сохранялось до тех пор, пока стрельцы являлись своего рода государевой «лейб-гвардией». Однако, как уже было отмечено выше, в 60-х гг. структура стрелецкого войска с появлением сперва городовых, а затем опричных стрельцов усложнилась, к тому же и статус отдельных составных частей стрелецкого войска стал существенно различаться. Наконец, выросла и численность стрелецкого войска. Естественно, что это не могло не привести к переменам и в вопросах подчинения стрельцов тем или иным административным структурам Русского государства. В порядке рабочей гипотезы предположим, что опричное стрелецкое войско, как прежде «выборные» московские стрельцы, находилось в ведении опричного дворцового ведомства, снабжалось и финансировалось из средств, получаемых с опричных владений, равно как и в правовом отношении было подсудно главе опричного Дворца или опричному введенному боярину. Ратная же служба опричных стрельцов фиксировалась, видимо, в отдельном «опришнинском разряде»[322].

Что же касается оказавшихся после 1565 г., когда была учреждена опричнина, в составе «земщины» московских стрельцов и тем более стрельцов городовых, то для управления ими нужна была новая административная структура, и ей стал, видимо, тот самый Стрелецкий приказ, который и возникает на рубеже 60–70-х гг. XVI в.

Характеризуя сферу компетенции Стрелецкого приказа во времена царя Алексея Михайловича, беглый московский подьячий Григорий Котошихин писал, что «в том приказе ведомы стрелетцкие приказы, московские и городовые; и собирают тем стрелцом жалованье со всего Московского Государства, с вотчинниковых крестьян, кроме царских дворцовых сел и волостей крестьян и Новгородцкого и Псковского государства, и Казани, и Астрахани, и Сибири, против того, как и крымской окуп». Кроме денежного жалования, по словам Котошихина, «с крестьян же емлют стрелецкие хлебные запасы, по указу, и велят им те запасы на всякий год ставити на Москве; а как бывает им, стрелцом, служба, и те стрелецкие запасы велят им ставити на службе, в котором городе доведется». А сидят в приказе том, продолжал подьячий, боярин и два дьяка[323].

Конечно, можно возразить, что характеристика, данная г. Котошихиным, относится ко временам, отстоящим от эпохи Ивана Грозного, когда складывалась система управления стрелецким войском, больше чем на полстолетия, и за это время многое могло перемениться. Но практически в тех же выражениях, что использованы были Котошихиным, пишет о Стрелецком приказе англичанин Дж. Флетчер, а время составления его сочинения отстоит от «мемуара» беглого подьячего почти на 8 десятилетий. О том, что в Стрелецком приказе боярин и два дьяка «ведают во всей земле Московского Государства, по всем городом, стрелцов», писал и анонимный составитель «Записки о царском дворе»[324]. По всему выходит, что и состав Стрелецкого приказа, и сфера его компетенции — все это в общих чертах сложилось в 70-х гг. XVI в.

Подведем предварительный итог. Стрелецкое войско, будучи учреждено как составная часть Государева двора, на первых порах своего существования в административном, хозяйственном и правовом отношении подчинялось дворцовому ведомству и находилось в ведении дворецкого и, вероятно, казначеев. Содержалось оно на доходы, получаемые с дворцовых земель и городов. В военно-административном отношении стрелецкое войско как часть Государева полка в больших походах сопровождало особу государя и подчинялось непосредственно ему, оружничему и дворовым воеводам. Если же по государеву наказу один или несколько стрелецких приказов передавались в «оперативное» подчинение полковым или городовым воеводам, то в таком случае уже они «ведали» стрельцов по всем вопросам, которые касались стрельцов и их начальных людей в ходе кампании или гарнизонного «годования». Разрядный приказ отношения к стрелецкому войску не имел (во всяком случае, на первых порах) и никак не вмешивался во внутреннюю жизнь стрельцов ни в мирное, ни в военное время.

Впоследствии, с ростом численности стрелецкого войска и усложнением его структуры, изменяется и его подчиненность. С выделением из общей массы московских стрельцов стрельцов опричных (позднее государевых, а еще позднее — стремянных) они по-прежнему остались в ведении Дворца и «отпочковавшихся» от него приказов. То же может быть сказано и в отношении стрельцов, расквартированных в дворцовых городах. Что же касается «земских» московских стрельцов и стрельцов городовых, то они сперва находились в ведении земского дворецкого и «Большого земского дворца», а затем, с выделением из Дворца Стрелецкой избы, перешли под ее начало. В 70-х же годах XVI в., судя по всему, складывается и практика, когда стрелецкие («земские»?) подразделения учитываются Разрядным приказом при составлении разрядов на ту или иную военную кампанию. Первым примером такого разряда, в который вписаны были стрельцы, может служить разряд кампании 1572 г., составленный в преддверии нашествия крымского «царя» Девлет-Гирея I[325]. Разряд же Ливонского похода 1577 г. Ивана Грозного, сохранившийся в переложении в частных разрядных книгах (кстати, он больше похож не столько на собственно разряд, сколько на «записную книгу» или «походный дневник»), содержит в себе любопытное новшество — и государевы стрельцы обеих категорий, и стрельцы «земские» одинаково расписаны по полкам. Правда, стоит отметить, что в разрядной записи указано, что «государь царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русии велел по воеводцким и по дворянским смотрам выложить дворян, и детей боярских, и стрельцов, и казаков, и тотар, которые с государем на перечень, да по тем перечням розрядил свой государев полк и по полком воевод, а с ними детей боярских, и тотар и стрельцов, и казаков (выделено нами. — В.П.)…»[326]. Надо ли это понимать как особый случай непосредственного царского вмешательства в «уряжение полков» в ходе самой кампании (как это было во времена Ивана III и Василия III) «мимо» Разрядного приказа в нарушение устоявшейся к тому времени практики предварительного, перед началом кампании, составления полковой росписи? Ответить утвердительно или отрицательно на этот вопрос пока не представляется возможным.

Теперь, когда нам удалось составить более или менее полную и ясную картину перемен в численности, организации и структуре стрелецкого войска во 2-й половине XVI — начале XVII в., стоит, пожалуй, остановиться подробнее на том, кого и как «прибирали» во стрельцы в эти десятилетия.

Предварительно стоит заметить, что термин «статья» применительно к пятисотенному подразделению стрельцов используется для названия стрелецких подразделений только в Русском Хронографе и впоследствии больше не встречается. Его вытесняют термины «приказ» и «прибор», которые использовались в делопроизводственной переписке на равных. Можно предположить, что разница между ними заключалась в порядке комплектования. Под «приказом» понималось уже набранное, обученное и сколоченное подразделение, которое «приказывалось» новому командиру, пришедшему на смену старому. «Прибор» же нужно было еще «прибрать», и будущий командир подразделения, голова, получал соответствующую грамоту, дающую ему такое право и расписывающую его права и обязанности. В этом отношении характерным является пример с конным приказом астраханских стрельцов, который, согласно царскому приказу, должен был покинуть Астрахань и спешно двигаться к Москве с тем, чтобы потом отправиться в поход на «свейских немцев» вместе со всей государевой ратью. В первых строках грамоты, датированной августом 1591 г., царь Федор Иоаннович предписывал голове И.А. Кашкарову «твоего приказу сотником и стрелцов конным сказати нашу службу в зимней немецкой поход». Но, поскольку приказ из-за отсылок стрельцов и начальных людей в разные «посылки» был неполон, то голове предписывалось в «убылые места» «выбрати стрелцов и казаков изо всех приказов лутчих» и с «прибором твоим» идти к Москве[327].

«Выбрати» «лутчих» людей — в этой фразе из царской грамоты 1591 г., как, впрочем, и в выдержке из царского же приговора 1550 г. об учреждении стрелецкого войска, как нельзя более полно отражаются основные требования к новобранцам-стрельцам. А кто считался «лутчим» — так и на этот вопрос в сохранившихся грамотах о наборе ратных людей сказано более чем достаточно. Так, к примеру, осенью 1562 г. дети боярские, посланные головами в северные города «прибирать» ратных людей для участия в Полоцком походе, должны были выбрать таковых людей, чтобы те «были собою добры и молоды и резвы, из луков и из пищалей стреляти горазды»[328]. Точно так же в 1607 г. в уже упоминавшемся нами указе пермскому воеводе князю С.Ю. Вяземскому предписывалось выбрать ратников на государеву службу, «которые б были собою добры, и молоды, и резвы, и из луков или из пищалей стреляти были горазды»[329]. За сорок с лишком лет формулировки, как видно из сравнения выдержек из этих двух документов, совершенно не изменились.

«Молодость», «резвость», «доброта» и «гораздость» в стрельбе из пищалей — это еще не все требования, которые власть предъявляла к кандидатам в стрельцы. Из челобитных елецких стрельцов начала 90-х гг. XVI в. и связанных с ними других документов хорошо видно, кто мог записываться во стрельцы. Так, в 1593 г. елецкий новоприборный стрелец Милейко Семенов бил челом государю, жалуясь на кропивенского сына боярского Иван Болотникова, что он, Милейко, писался в стрельцы с Крапивны от дяди. Елецкие же стрельцы Богдашка да Васька Семеновы дети Месищева, да Ивашка Васильев сын Долгой, да Сенька Алексеев сын Лазарев, Данилка Алексеев сын Ерохин, Найденка Иванов сын Козлов писались во стрельцы «сын от отца, брат от брата, племянник от дяди». Третий елецкий стрелец, Кирейка Гаврилов сын Чукардин «прибрался» во стрельцы «от матки от своей и от братьи». Афонька же Степанов сын Шорстов поступил во стрельцы от своего тестя[330].

И в последующем требования властей к новоприборным стрельцам оставались все те же. Так, в уже упоминавшемся прежде наказе сыну боярскому Дмитрию Дернову указывалось, что он должен «прибрать» во стрельцы «волных охочих людей, от отцов детей, и от братьи братью, и от дядь племянников, добрых и резвых, из пищалей бы стрелять горазди», а вот «худых, и молодых недорослей, и крепостных всяких людей, и посадских черных людей, и с пашни крестьян, в стрелцы не имать»[331]. Точно так же Михаилу Кольцову, получившему назначение стрелецким головой в Чебоксары, царской грамотой, датированной январем 1626 г., предписывалось «прибирать» во стрельцы «от отцов детей, и от братьи братью, и от дядь племянников, из гулящих людей, в которых бы воровства не чаять», а кого не прибирать, так это «крепостных боярских и тяглых посадских людей и с пашни крестьян»[332].

Впрочем, при необходимости власть могла закрыть глаза на уход во стрельцы тяглецов — лишь бы соблюдалось требование прибирать во стрельцы «от отцов детей, и от братьи братью, и от дядь племянников, добрых и резвых» и тем самым не нарушался фискальный государственный интерес. К примеру, сын боярский Епсихий Рептюхов в 1592 г. бил челом государю на своих крестьян — на Сеньку и Кондрашко Ивановых детей и на Ивашку Васильева сына Должикова, которые, по словам сына боярского, «били, государь, челом тебе, государю, те крестьяне ложна о вывознай грамоте, чтоб их из-за меня вывесть совсем, а скозали, государь, что буттось у них оставаютца на тех вытех братье, а жили буттося с ними на одной пашни». Получив же обманом царскую вывозную грамоту, Сенька и Кондрашко записались в казаки, а Ивашко Должиков — во стрельцы. В ответе же на челобитную сына боярского государь приказал «сыскать накрепко» «про Сеньку да Кондрашка, из казаков отдати Епсихею назад со всем их животом, а буде им дано наше жалованье хлебное и деньги, и все б то наше жалованье хлеб и деньги на них доправили, а в тех бы ельчан в место прибрали иных», а вот про Ивана Должикова решение было иным — «Иванка Васильева из стрельцов» не выдавать[333].

Почему Ивану Должикову была оказана такая честь против его «компаньонов», сделавших, как оказалось, неправильный выбор, — неясно, хотя можно предположить, что связано это все же с более высоким служилым статусом стрельцов, нежели городовых казаков («из стрельцов выдачи нет?»). И еще одно интересное дополнение к перечню требований к кандидатам во стрельцы. В уже упоминавшейся грамоте князю С.Ю. Вяземскому предписывалось, чтобы он в отсылаемый отряд ратных людей «наймитов и прихожих людей и зерныциков не имал». В другом подобном случае прибирать велено было «волных охочих людей добрых, а воров бы, и бражников, и зернщиков» не брать, «чтоб от стрелцов никакого дурна не было»[334]. Очевидно, что если в «зборные» люди не годились наймиты, гулящие люди, пьяницы и любители азартных игр, то и в стрельцы они не годились ни в коем разе.

Из этих документов, датированных концом XVI века и началом следующего столетия, характер и состав прибираемого во стрельцы контингента более чем очевиден. Преследуя свой интерес, государство отнюдь не стремилось к тому, чтобы в стрелецкую службу уходили домохозяева-налогоплательщики, в особенности из числа тяглецов, а вот всякого рода вольница, «казаки» и всякие «младшие сыновья», короче, всевозможные «захребетники» и «подсуседки», лишь бы они были «молодые», «добрые» и «резвые». В царской грамоте в Елец И.Н. Мясному и стрелецкому голове И. Михневу так прямо и говорилось — «прибирали бы есте на Елец в стрельцы и в казаки захребетников: от отцов — детей, и дядь — племянников, чтоб в их место на дворах и на пашне люди оставались (выделено нами. — В.П.), чтоб в том вперед смуты не было»[335]. Фискальный и полицейский интересы государства, которые должны были соблюдаться при наборе стрельцов (и казаков, которые к тому времени также ведались в Стрелецком приказе), в этой выдержке из царской грамоты просматриваются весьма и весьма отчетливо!

Впрочем, и про стрелецкий интерес власть тоже не забывала, И вот, к примеру, бежавший из крымского плена курский стрелец Васька Степанов сын Розинин бил в 1622 г. челом царю Михаилу Федоровичу, что-де был он, «холоп твой в полону — пятнадцать лет, у крымских людей живот свой мучил за тебя государя» и вышел из полона и вернулся домой, в Курский уезд, «к своему родимцу пожить на время, в поместье сына боярского Потапа Васильевича сына Овдеева», а этот сын боярский «у меня холопа твоего лошади и рухлядь отнял, и в железа меня сажал и на цепь сажал, а велит государь мне жить за собою в крестьянах потому, что нехотя моей рухляди мне отдати», тогда как ни он сам, ни «деды государь мои, и прадеды служили тебе государь в стрельцах с Курска, а в крестьянех ни за кем не бывали». В ответной царской грамоте, адресованной курскому воеводе С.М. Ушакову, предписывалось: «как к тебе ся наша грамота придет, и ты курченина Потапа Овдеива сыскав поставил перед собою с полонянником Ваською с очей на очи, — ив том в Васькине иску в двадцати рублях с полтиною их судил и сыски всякие сыскивал накрепко. Да [по] суду своему и по сыску меж ними управу учинил по-нашему указу безволокитно, а без сыску его во крестьяне Потапу не выдавал»[336]. Таким образом, воеводе наказывалось безволокитно (sic!) разобраться в деле и «учинить управу» Ваське Розинину, исходя из его реального социального статуса.

Если речь не шла о наборе стрельцов в новый «прибор» (как писано было в майском 1580 г. разряде рати, которую должен был возглавить Симеон Бекбулатович на случай возобновления военных действий с королем Речи Посполитой Стефаном Баторием, «а стрелцов во Пскове, которых велено прибрать во Пскове, 1000 человек»[337]), то стрелецкий голова (или сотник — смотря кому было поручено это дело) должен был «прибрать» столько новобранцев, сколько не хватало до полного штата, и заполнить «убылые места» в своем приказе и сотне. О такой практике набора в рядовые стрельцы упоминавшийся нами не раз прежде г. Котошихин писал, что «как их (стрельцов. — В.П.) убудет на Москве или на службе, и вновь, вместо тех убылых, прибирают из волных людей»[338], и сложился такой обычай задолго до середины XVII в. Об этом свидетельствует, к примеру, уже упоминавшаяся нами прежде грамота стрелецкому голове И.А. Кашкарову, предписывавшая дополнить недостающихдо «штата» в 500 рядовых стрельцов «вакансии» в его приборе за счет «выбора» «лутчих» стрельцов и казаков из других астраханских приказов[339].

Стоит заметить, что применительно к городовым стрельцам, согласно приказной документации, действовал и такой еще механизм прибора, связанный с заменой присланных на годование стрельцов из других городов новоприбранными. Вот характерный пример. Из Разрядного приказа в приказ Городовой в январе 1578 г. была отправлена «память», а в памяти той, среди прочего, упоминались детали появления на свет городовых стрельцов. «По государеву цареву и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии указу посланы в новые неметцкие городы стрельцы с Москвы на время в Куконос двесте человек стрельцов, а в Володимерец сто человек стрельцов, в Резицу сто человек стрельцов, в Ровной пятьдесят человек стрельцов, в Скровной пятьдесят человек стрельцов, в Круцборх пятьдесят человек стрельцов, в Трекат пятьдесят человек стрельцов, в Леневард пятьдесят человек стрельцов. И всего в те городы по государеву указу послано на время с Москвы шестьсот пятьдесят человек стрельцов… А побыти им в тех городех на время, докуды в те городы жилетцкие стрельцы приберутся»[340]. Т. е. откомандированные в новые города стрельцы из Москвы ли, из других крупных городов обычно оставались там временно — пока на месте не будут «прибранные» стрельцы городовые. Правда, бывали и случаи, когда приборы отправляли на новое место надолго, если не навсегда. Так, например, в 7074 г. (1565/66) казанский прибор головы Третьяка Мертвого был отправлен «на государеву службу на житье в Астрахань»[341].

Если же продолжить разговор о заполнении освободившихся «вакансий» в стрелецких приказах, то можно привести показательный пример — оборот из поручной записи смоленских стрельцов, датированной январем 1611 г. Старослужащие ручались «по новоприборных стрелцех по Афонке Иванове сыне Попове, что он стал в болнова стрелца у Федоткова места Тимохина да по Федке Иванове сыне Попове, что он стал убитова стрелца у Добрынкина места Месникова к государеву хлебному жалованью»[342]. Можно привести и подобный же случай из цитировавшегося выше наказа Михаилу Кольцову, в котором, помимо всего прочего, также говорилось и то, что «которые стрелцы будут у него (у М. Кольцова. — В.П.) стары и болны, и худы, или воры», то на их место голова должен был «прибирати добрых стрелцов, из волных людей, которые б были не воры, и сами б были молоди и наличны, и из пищали бы стрелять были горазды…»[343].

Одним словом, если в приказе/приборе образовались «убылые места» (убит, болен или одряхлел, дезертировал или изменил-своровал, да мало ли каким иным способом выбыл из строя прежний стрелец), то на его пустое место «прибирался» новый — до полного счета. При этом головам, судя по наказу Михайле Кольцову, строго-настрого предписывалось «наймитов стрелецких с собою не имати и с сотники на службу никуды не посылати; а будет которые стрелцы в то время будут болны и на службе быть им будет не мочно, и тем стрелцам велети на государеву службу в свое место наймовать стрелцов же, а не гулящих людей» во избежание дезертирства, «воровства» и прочих нарушений дисциплины[344]. Выходит, что среди стрельцов бытовала практика, когда стрелец мог выставить вместо себя на службу «наймита», что категорически не устраивало власти — государево хлебное, денежное жалование должно было отрабатывать сполна, и раз уж ты сам не способен «подняться» на службу, значит, договаривайся с товарищами, кто сможет тебя заменить.

Новоприбранных стрельцов приводили к своего рода «присяге», собирая с них и их поручителей поручные грамоты (как говорилось в наказе голове Михайле Кольцову, «имати ему по тех новоприборных стрелцех поручныя записи по прежнему обычею, как имываны поручные записи по чебоксарским стрелцех наперед сего»[345]). Что представлял собой этот документ, можно судить по поручной грамоте, которую дали некий Федька Фадеев сын Конев и его поручители в 1593 г., нанимаясь в стрелецкую службу при Соловецком монастыре, два стрелецких пятидесятника и сотня рядовых стрельцов. Новобранец обязывался, а его поручители подтверждали его добрые намерения, «служба ему ратная служити, на караулах ближних и отъежжих стояти, и в осадное время в Соловецком монастыре и в Сумском остроге рвы копати и тарасы рубити, и туры плести и чеснок ставити, и всякие градския крепости делати». Кроме того, он должен был еще «запасы из-за города всякие в город носить и на Немецкий рубеж для вестей ходить, и с вестьми к государю к Москве и по городом к государевым воеводам ездить и ходить». Кроме того, Федька должен был летом служить при монастыре на полном монастырском содержании («пити и есть монастырское»), а зимой «служити в Сумском остроге на караулах ближних и отъежжих, пити и есть жалованье годовое, что к сей записи писано (т. е. на выездной службе стрелец должен был кормить и поить себя сам. — В.П.).

Кроме того, Федька обещал, а поручители гарантировали, что он, Федька, не будет «из службы стрелецкой» дезертировать «ни в Литву, ни в Немцы, и в Крым не отъехати, и города государевым изменникам не здати, и ни в чем государю не изменити». Будучи же на государевой ратной службе, «пищаль, и зелье, и свинец ему (Федьке. — В.П.) держати государево и монастырское», и если вдруг «испортитца у него пищаль или коя поруха учинитца над пищалью на государя службе безхитростно, и нам (поручителям. — В.П.) за то цены не платити». Ну а если Федька дурованием своим испортит пищаль или потеряет ее, то поручители обязывались возместить ущерб. Помимо этого, он обязывался «не красть, и ни каким воровством не промышляти, и зернью не играть, и убивство не чинить». А ежели вдруг «учнет он Федька за нашею порукою красть, или иным каким воровством ни есть промышляти, или службы збежит», то за его «художества» отвечали поручители по полной — «а пени что великий государь укажет, и монастырские убытки, что в его воровстве монастырю учитнитца».

Ну а за надлежащее исполнение своих обязанностей наниматели гарантировали «жалованье годовое государево имати ему на год по три рубли, да ржи по три четверти, да овса по три ж четверти; а то ему жалованье имати годом на два срока (т. е. раз в полгода половину обещанного. — В.П.), своею братьею стрельцам вместе»[346].

Как видно из этой поручной грамоты, она представляла собой своего рода «контракт» между стрельцом и его нанимателем, в котором подробно расписывались обязательства с обеих сторон и соответствующие санкции, которые могли быть наложены на подписанта и его поручителей в том случае, если новобранец нарушит условия «контракта». Стоит заметить, что, судя по всему, сама по себе форма поручной записи в те времена еще не устоялась и могла серьезно варьироваться, причем от места к месту, и соответствовать тем образцам, которые хранились в местной воеводской избе и в «архиве» стрелецкого приказа. Об этом прямо говорилось, к примеру, в наказе Михайле Кольцову[347].

Что же касается конкретных примеров поручных грамот начала XVII в., то вот несколько выдержек из поручной грамоты 45 смоленских стрельцов приказа Василия Чихачева, ручавшихся в 7119 г. (1610/11) «Московского государьства у бояр и все земли сыну боярскому сотнику стрелецкому Степану Шатохину таго приказу» по новоприборным стрельцам братьях Афоньке и Федьке Поповым в том, что они «служба Московского государьства бояр и всея земли служит летнея и зимнея и годовая и полугодовая и посылочная и где ни пошлют и службы им за нашею порукою не збежат, государева денежнова и хлебнова жалованья не снесть, козны государевой, пищали и зелья и свинцу не снесть же и подвод государевых не потерят».

Новоприборные стрельцы обещали, а их поручители ручались, что новобранцы согласны с требованием «не красть и не розбивать, татиною и розбойною рухледю не промышлят и зернью не играт, корчмы и блядни у себя не держат, государева денежнова и хлебнова жалованья не провороват, татем и розбойником приезду и приходу не держат». Отдельно прописывались гарантии политической благонадежности — «Московского государьства бояром всей земле лиха никакова не учинит, за рубеж в Литву и в Немцы и в Крым и в ыные государьства не отьехат и не изменити».

Ну а если Афонька и Федька Поповы нарушат свои обещания, продолжали поручители, и «не учнут за нашею порукою службы Московского государьства бояр и всей земли служит летне и зимней и годовой и полугодовой и посылачной и где нас ни пошлют, или службы збегут, государева жалованья деняжноя и хлебноя снесут или козну, пищал и зелье и свинец снесут жя или государеву подводу потеряют или учнут красть или розбиват, татиною и розбойною рухледю промышлят или зернью играт или корчму и блядню держат или Московского государства бояром и всей земли лихо какоя учинит, изменит, за рубеж в Литву и в Немцы и в Крым или в ыное государьство отъедут или голову стрелецкова и сотников и свою братью стрелцов искрадут да збегут», то на поручителях будет пеня, какую укажут «Московского государьства бояре и всей земли»[348].

И, чтобы закончить с поручными записями, приведем еще один пример из того же 7119 г., только из Воронежа, с другого края Русского государства. Воронежские стрельцы Борис Кондратьев со товарищи (всего 9 человек) ручались стрелецкому голове И. Пахомову по стрельцу Ермолаю Максимову в том, «што служити ему за нашею порукою стрелецкия служба стрельцами в ряд с пишщалью и, живучи ему за нашею порукою на Воронеже, не красть, не розбивать и лихих людей татей и разбойников к себе приезду и отъезду не держать, не бледни ни корчмы у себя не держать, ни зернью ни играть, ни в Крым, ни в Ногаи, не в Литву и ни в иные кое государства не отъехать и господаревых недругов под город не подвесть не откуду, з государевой службы не сбежать».

Если же Ермолай преступит поручную, продолжали поручители, и не станет «государевой службы стрельцами в ряд с пишщалью служить, и станет за нашею порукою на Воронеже красть и разбивать, и лихих людей тотей и разбойников приезд и отъезд станет держать, и бледню или корчму станет у себя держать, и зернью играть или в Крым и в Ногаи и в Литву и в иное кое государство отьедет и государственных недругов под город подведет и откуду с государевой службы збежит», то на поручиках будет «пеня. А пени што государь укажет. А наши поручиковы головы в его голову места. А кой у нас поручик в лицах, на том и пеня и порука»[349].

Эта поручная грамота, как видно из ее содержания, намного короче всех предыдущих, хотя общий набор основных требований к новонаборному стрельцу в принципе остался тем же, что в конце XVI в., что во время Смуты, что уже в послесмутное время. Так что можно с уверенностью предположить, что и прежде за прибираемых во стрельцы новобранцев ручались их будущие «односумы», подписываясь под бумагой, содержавшей похожие требования.

Осталось решить вопрос о том, как набирался командный состав в стрелецкие подразделения. На это также есть прямые указания. Так, например, упоминавшийся нами прежде Григорий Котошихин отмечал, касаясь начальных стрелецких людей, что «выбирают в те (стрелецкие т. е. — В.П.) головы и полуголовы, и в сотники из дворян и из детей боярских, а в пятидесятники и в десятники из стрелцов»[350]. И поскольку сведения подьячего о том, кого выбирают в головы и сотники стрелецкого войска, совпадают со сведениями, что сообщает нам Русский Хронограф, то можно предположить, что тогда же был установлен и порядок замещения «вакансий» младшего командного состава стрелецких приказов — из числа наиболее опытных и заслуженных рядовых стрельцов «выбором».

С какого возраста можно было служить во стрельцах? Как решался этот вопрос применительно к XVI в. — точных указаний в сохранившихся источниках по этому поводу нет. Однако можно предположить, по аналогии с детьми боярскими, которых записывали на службу с 15 лет, что и в случае со стрельцами действовало это правило, хотя, конечно, при приборе отдавали предпочтение кандидатам старших возрастов.

Более определенно можно говорить о сроках службы стрельцов. Судя по всему, явочным порядком стрелецкая служба стала пожизненной — записавшись в приказ, стрелец служил в нем так долго, насколько у него хватало сил стрелять из пищали и держать в руках топор (или иное какое другое оружие, белое или древковое). Выше уже цитировалась грамота Бориса Годунова отставным ладожским стрельцам 1598 г., которые жаловались государю на то, что они, прослужив по «лет по двадцати и по тридцати, а иные по сороку и по пятидесят и болши» и будучи отставлены от активной службы, от стрелечества», «за худобу и за старость и за увечье (выделено нами. — В.П.)…»[351], не выслужили себе ничего, кроме «великих долгов». Сроки службы и причины, по которым стрелец мог быть отставлен от службы, из этой грамоты более чем очевидны–20, 30, 40 и уж тем более 50 лет и больше (при тогдашней отнюдь не великой средней продолжительности жизни) явно «тянут» на пожизненную службу и никак не меньше!

Однако отставка вовсе не означала, что отставленный стрелец стал вольным человеком и мог делать все, что ему пожелается, и жить там, где вздумает. В челобитной ладожских стрельцов было сказано, что им объявили, что «роспущати их не велено, а велено им жити в старых своих дворах, в стрелецкой слободе»[352]. Зачем? Ответ на это дают несколько документов времен Смуты из Смоленска. В 1608 г. велено было в осаду собрать «Федорова приказу Зубова отставленных стрелцов 6 человек с пищалми да 47 человек с копьи и с топоры», а в подмогу им «стрелецких детей 12 человек, бою у них никакова нет». Из другого приказа, Василия Чихачева, мобилизованы должны были быть 44 отставленных стрельца «с копья и с топорки… да без ружа». В другом документе, датированном тоже августом 1608 г., но несколькими днями позднее, эти цифры были повторены с добавкой по второму приказу 27 детей стрелецких без «бою»[353]. Можно сказать, что стрелец мог быть отставлен от службы, но не служба от него, и бывших стрельцов не бывало. Даже после отставки, оставаясь на прежнем месте жительства, в своей слободе на своем дворе, стрелец-ветеран в случае необходимости мог быть снова призван под знамена и встать (точнее «сесть» в осаду) на городовую службу.

Рассказывая о турецком Магмет-салтане, сын боярский Иван Пересветов писал, что «турский царь» «воинником своим всегда сердце веселит своим царским жалованием и алафою да речью своею царскою», а в другом месте этого своего сочинения он сообщал своим читателям, заведя у себя 40 тыс. «янычан», «гораздых стрелцов огненыя стрелбы», «салтан» и их «веселил», выдавая им свое жалование, «алафу по всяк день». «Мудр царь, — восклицал Пересветов, — что воином сердце веселит, — воинниками он силен и славен»[354]. Читал ли Иван IV Пересветова (или он сам и есть Пересветов — есть и такая оригинальная гипотеза) — неизвестно, но то, что грозный царь стремился «веселить» своих воинников и стратилатов-воевод и голов царским своим жалованием, денежным и кормовым и всяким разным прочим — это несомненно. Так на какую же царскую «алафу» могли рассчитывать «выборные» «огненные стрелцы»?

Подробные сведения о выплатах жалования стрельцам и их начальным людям в середине XVII в. можно найти у Г. Котошихина. Он писал, что «денежного жалованья идет тем началным людем (стрелецким. — В.П.): полковником — рублев по 200; полуполковником Рублев по сту или по 80 рублев; сотником по сороку или по 50 рублев, а за которыми есть поместья и вотчины многие, и у них из денежного жалованья бывает вычет, сметя против крестьянских дворов; десятником и пятидесятником, и стрелцом идет жалованье по 15 и по 13, и по 12, и по 10 рублев человеку на год. Да им же хлебного жалованья: десятником и пятидесятником по 18 и по 20 чети человеку, стрелцом по 15 четвертей человеку на год, от малого до великого всем ровно (т. е. вне зависимости от возраста стрельца. — В.П.). Да им же соли: пятидесятником по 5 пуд, десятником по 3, стрелцом по 2 пуда на год. Да им же всем дается на платье ис царские казны сукна ежегодь»[355].

Из этой обширной выдержки видно, что государево жалование-«алафа» московским рядовым стрельцам и их младшим начальным людям включало в себя денежные выплаты в зависимости от чина, хлебную и соляную раздачу, а также выдачу сукна на служебное платье. Начальные люди (сотники и головы) получали денежное жалование и могли рассчитывать на поместные дачи (не говоря уже об имевшихся у них родовых вотчинах). Примерно такая же картина, согласно Котошихину, была и у городовых стрельцов, с той лишь поправкой, что они получали меньше, а сукно выдавалось им раз в три или четыре года[356].

Сравним теперь сведения, которые сообщали нам подьячий, с выпиской из царского приговора 1550 г. об учреждении стрелецкого войска. Из нее следует, что на первых порах царская «алафа» составляла 4 рубля в год («да и жалованье стрелцом велел давати по четыре рубли на год»[357]). Много это или мало? В XVIII в. считалось, что для прокормления взрослого мужчины в год достаточно 24 пуда зерна, и, судя по встречающимся тут и там цифрам применительно к XVII и XVI вв., эта норма потребления действовала и в то время. При ценах на рожь в начале 50-х гг. XVI в. в окрестностях Москвы 48 денег (или 24 копейки, или 8 алтын за четверть, а в четверти 4 пуда ржи) на 4 рубля рядовой стрелец мог купить 16 и ⅔ четверти ржи. Если перевести этот объем хлеба в пуды, то получается ни много ни мало 66 и ⅔ пуда ржи, или почти втрое (в 2,8 раза) больше, чем нужно для пропитания здорового мужика[358]. Можно сказать, что для своей «лейб-гвардии» Иван Васильевич не поскупился и щедро одарил ее своей «алафой»!

Стоит заметить при этом, что в выписке из царского приговора не идет речи о государевом кормовом или хлебном жаловании — лишь о денежном. Ни о хлебном, ни о соляном, ни тем более о выдаче сукна речи в нем не идет. Следовательно, за сто с небольшим лет расходы на содержание «неприменного» царского войска существенно выросли и «диверсифицировались». Можно предположить, что эти процессы были связаны, с одной стороны, с ростом численности стрелецкого войска, а с другой — с экономическими и финансовыми проблемами, которые переживало Русское государство в эти десятилетия. Следует ли, исходя из этого, предположить, что на первых порах стрельцы получали лишь государево денежное жалование, а хлебное (или кормовое) появилось позднее, когда стрельцов стало больше, намного больше, и потому для того, чтобы «рать вконец не заедала казну», решено было снизить нагрузку на финансы посредством выдачи стрельцам дополнительно хлебного и иного жалования? Оказали ли влияние на «диверсификацию» раздачи государевой «алафы» пресловутая «революция цен» и инфляция, выразившиеся в падении курса рубля и росте цен?[359] Или сработал целый комплекс причин?

Дать однозначный ответ на эти вопросы сейчас не представляется возможным, остается лишь констатировать факт — уже в 60-х гг. XVI в. выплаты стрельцам не ограничивались только лишь деньгами. Так, стрелецкие начальные люди, сотники и головы, могли рассчитывать на поместные дачи уже в самом начале истории стрелецкого войска. В уже упоминавшейся нами царской жалованной несудимой грамоте казанскому стрелецкому голове Даниле Хохлову, датированной ноябрем 1560 г., упоминаются его поместья в Гороховском, Нижегородском и Костромском уездах («в Гороховетцком уезде селцо Морозовка з деревнями, да в Нижегородцком узде треть селца Дедкова з деревнями, да в Костромском уезде селцо Перемилово з деревнями»)[360]. И это не говоря о том, что стрелецкие сотники и головы — дети боярские могли владеть и отцовскими вотчинами — как, к примеру, один из первых стрелецких начальников Иван Черемисинов, подписавший данную грамоту на свою вотчину, село Адамцево в Юрьевском уезде, Спасо-Евфимьеву монастырю «по своих родителех по Семене Васильевиче Черемисинове, во иноцех Серапионе, и по своей матери Олене, и по брате по своем Василье, и по себе, по Иване… по себе и по своих родителех впрок без выкупа в вечное поминанье безконечных ради благ наслажения». При этом наш герой оговорился, что «дал есми ту вотчину в Спасов монастырь после своего живота. Адокуде яз жив, и жити, и пахати то сельце мне, Ивану»[361]. Казанский стрелецкий голова Третьяк Мертвый владел вотчиной в Ярославском уезде из двух селец, Верхозерье и Косиково, и одной деревеньки, Кононово[362].

При этом, судя по всему, с течением времени была установлена определенная норма поместного оклада, на которую изначально мог рассчитывать начальный человек. И когда назначенный сотником в Пернов в расквартированный там приказ головы И. Тыртова Осип Крапивин бил челом государю об испомещении его в Пернове, то в грамоте дьяку Городового приказа Василию Колударову велено было испоместить сотника «в Пернове, где себе приищет», при этом было подчеркнуто, что «по государеву указу велено за жилецкими сотниками поместья учинити по двесте чети (выделено нами. — В.П.)»[363]. И в грамоте из Городового приказа перновским воеводам князю Михайле Лыкову и Поснику Кутузову велено было испоместить Осипа Крапивина в Перновском уезде, выделив ему, «потому ж, как иным перновским сотником, в его оклад, двесте чети, на сто на десять четей в поле, а в дву потому ж, а мыз и деревень, и починков, и сена, и лесу и всяких угодий велели ему дать по пашне». Естественно, что выделенное поместье должно было быть описано и список немедля выслан в Москву[364]. За отличную же, честную и беспорочную службу, пролитую кровь и полонное терпение стрелецкий начальный человек мог бить челом государю о прибавке к его поместному окладу. Так, к примеру, перновский стрелецкий голова Рогач Обольянинов в январе 1579 г. бил челом государю о перемене поместья, ибо, как сказано было в челобитной, «за мною, государь, за холопом твоим, поместья в Ракоборе на четыреста чети. И то все пусто, вывоевано от неметцких людей… А от Пернова, государь, то мое поместье удалело двесте верст». В ответной грамоте от имени царя перновским воеводам было указано стрелецкому голове «за прежние его службы и за кровь к старому его окладу к четыремсот четвертям» придать еще 100 четвертей «для стрелецкого дела»[365].

Младшие начальные люди стрелецких приказов и уж тем более рядовые стрельцы не могли рассчитывать на поместные оклады, и им оставалось довольствоваться государевым жалованием. Изначально оно включало в себя, как видно из царского приговора, не только денежную «алафу», но земельный участок-«двор» в стрелецкой слободе (который, вероятно, включал в себя не только землю под жилые и хозяйственные постройки, но еще и огородный надел), но также покосы и лесные угодья (для заготовки сена и дров)[366]. Позднее к денежному жалованию добавилось жалование хлебное и иное. Так, уже неоднократно упоминавшийся нами Дж. Флетчер писал, что московские «аркебузиры» получают от своего государя не только денежное жалование в размере 7 рублей в год[367], но еще дополнительно 12 мер ржи и столько же овса. Ж. Маржерет, в свою очередь, отмечал, что «каждый капитан (голова. — В.П.) получает, смотря по заслугам, тридцать, сорок, до шестидесяти рублей годового жалованья и на тех же основаниях землю — до трехсот, четырехсот или пятисот четвертей; четверть равна арпану земли, что постоянно подразумевается в этом сочинении. Большинство сотников получают землю и от двенадцати до двадцати рублей, капралы — до десяти рублей, а стрельцы — четыре-пять рублей в год; помимо этого каждый ежегодно получает двенадцать четвертей ржи и столько же ячменя»[368]. У Станислава Немоевского мы находим указание на то, что «жалованье стрельцам идет теперь (т. е. в начале XVII в. — В.П.) во время войны и мира. В год по 6 золотых и 70 грошей, да ржи и овса по 2 бочки», при этом стремянные стрельцы, по словам шляхтича, получают удвоенное жалование против обычных стрельцов. Правда, отмечал Немоевский, за это стремянные стрельцы обязаны на свои средства «построить» «опрятный червленый жупан с петлицами до пояса, прожить целый год, сделать ложе для ружья и пороховницы». Если нет войны, дополнял он свою характеристику царской «алафы», тогда их (стрельцов т. е. — В.П.) жалованье и до третьего лета не доходит»[369].

Флетчер, Маржерет и Немоевский, очевидно, писали о московских стрельцах, епифанские же стрельцы получили от князя И.Ф. Мстиславского не только денежное и хлебное жалование (в год «десятником десяти человеком по рублю денег человеку, а рядовым стрельцом осмидесяти четырем человеком по двадцати алтын человеку, да хлеба десятником и рядовым стрельцом по десяти четвертей ржи, да по десяти четвертей овса»), но еще и соляную выдачу (пуд соли на год). Примечательно, что конные епифанские стрельцы также получали денежное, хлебное и соляное жалование (пятидесятник 2 рубля, десятники по рублю, рядовые стрельцы 25 алтын, десятникам и рядовым стрельцам по 10 четвертей ржи и овса и по пуду соли), но еще и земельные наделы. «К тому их к денежному и к хлебному оброку дал им князь Иван Мстиславский дикого поля по осми чети человеку в поле, — отмечено было в писцовой книге, — а в дву по тому ж» с условием, что «хлебной оброк имати им (стрельцам. — В.П.) было четыре года, от лета 7070 девятого (т. е. 1570/71. — В.П.) до тех мест, как они роспашут дикое поле». После же выплата хлебного оброка прекращалась, и стрельцы могли полагаться лишь на денежную выплату и на доход со своего хозяйства[370].

Точно так же в Веневе сотня стрельцов получали жалование от князя Мстиславского в размере по 1 рублю десятники (9 человек), 10 рядовых стрельцов получали по 25 алтын, 48 по 20 алтын и 30 — по полтине в год. Сверх того, все они получали от князя из его запасов в год по 8 четвертей ржи, по 10 четвертей овса и по пуду соли. Любопытно, но когда по государевой грамоте было решено нарезать веневским стрельцам землю (десятникам по пяти четвертей, рядовым стрельцам — по 4 четверти на человека), то стрельцы отказались ее брать[371]. Позднее, в конце века, практика раздачи земельных «дач» была возобновлена — так, в 7101 г. (1592/93) елецким служилым людям, детям боярским, пушкарям и затинщикам, воротникам и стрельцам, были нарезаны земельные участки в елецкой округе. «А дано им (стрельцам т. е. — В.П.) земли по государеве грамоте по десяти четвертей человеку в поле, — отмечено было в книге, — а в дву по тому ж». Для сравнения — дети боярские получили в ходе той раздачи «полтораста чети в поле, а в дву потому ж»[372].

В самом конце XVI в., с началом правления Бориса Годунова, в Москве решили, что неплохо бы перевести «польских» служилых людей на самообеспечение хлебом, а для этого решено было завести в «польских» городах т. н. «десятинную пашню», пахать которую и собирать выращенный урожай должны были «всякие служилые и жилецкие люди» на своих лошадях[373]. Но поскольку эта пахота рассматривалась де-факто как государева повинность, то более подробно о ней будет сказано дальше, в главе о стрелецкой службе.

На этом варианты выплаты жалованья не заканчивались. Посмотрим, как расплачивались со своими стрельцами соловецкие старцы. Под 7087 г. (1578/79), ближе к концу лета, в приходно-расходной книге старца Созонта было записано, что «нанято десять человек в стрельцы, Онанью Федорова, да Иякова Колтовского, да Петра Прозоровского со товарищи, найму дано им на десять человек пятнадцать рублев на лето»[374]. В 1577 г. на Соловках четверть ржи стоила 43 московских деньги, и, значит, на стрелецкое жалование можно было купить почти 28 пудов ржи — при годовой норме потребления в 24 пуда ржи можно сказать, что и достаточно. Надо полагать, что старцы решили примерно так же, почему другой партии нанятых в стрельцы (местных жителей, в отличие от первой группы, «москвитинов»?) жалованье было урезано в полтора раза: «Да в стрельцы же нанято 14 человек, Бухарю сумлянина, да Мурзу из Бирмы, да Игнашу пермитина с товарищи, найму дано им на четырнадцать человек одиннатцать рублев дватцать алтын десять денег на лето»[375]. Годом позже в расходных книгах монастыря было записано, что «нанято десять человек в стрелцы, Онанью Федорова да Петра Прозоровского с товарищи, от Покрова Святей Богородицы лета 7088-го на год до Покрова же Святей Богородицы лета 7089-го, а найму дано им дватцать рублев семь рублев с полтиною. Да в стрельцы же нанят Иванко Кондратов из Бирмы, найму дано на год два рубля»[376], т. е. жалование было решено повысить. В следующем году оно было еще раз увеличено. «По памяти за приписью Киприяна Оничкова наняты стрелцы Онанья со товарищи, — вписал в расходную часть книги старец Иосиф Рыкунов 28 мая 1581 г., — и всего пятьдесят человек, от Петрова заговейна да до Петрова же заговейна на год. И на полгоду на те стрелцы послано х Киприяну к Оничкову сто рублев денег, а стрелцом имена писаны в памяти, и та память в казне»[377]. Связано это было, очевидно, с существенным подорожанием хлеба на Соловках. В Холмогорах в 1578 г. четверть ржи стоила 30 «московок», а в 1581 г. — уже 52, рост больше чем в полтора раза[378]. Ни хлебного, ни соляного жалованья из монастырской казны стрельцы на первых порах не получали, но могли рассчитывать, что во время несения караульной службы при монастыре они могли харчеваться в монастырской поварне. Лишь позднее, уже в 90-х гг., соловецкие старцы стали выдавать своим стрельцам и денежное, и хлебное жалование — как уже было отмечено выше, «на год по три рубли, да ржи по три четверти, да овса по три ж четверти»[379].

Говоря о стрелецком денежном и хлебном жаловании, нельзя не упомянуть о практике, установившейся в конце Смутного времени, когда из-за разложения государственного аппарата и его недееспособности (что коснулось, естественно, и Стрелецкого приказа) содержание стрельцов на местах берет на себя «земля» — земское самоуправление. Вот, к примеру, выдержка из боярской грамоты в Устюжну Железнопольскую, датированной октябрем 1612 г. В грамоте этой говорилось о том, что разоренным войной от литовских людей устюжанам более держать караулы по острогу и на воротах невмочь, и они «прибрали на Устюжне 100 человек стрельцов, которые на Устюжне были на земской службе московского приказу». При этом годового жалования им посадские люди Устюжны положили «сотнику 10 Рублев, пятидесятникам по 3 рубля с полтиною, десятником по 3 рубля с четью, рядовым стрельцам по 3 рубля», а также договорились выдавать еще и хлебное жалование в размере «пятидесятником и десятником по шти чети ржи, овса то-ж»[380].

В том, что устюжский случай был отнюдь не единичен, говорит и поручная запись, которую дали Харитон Пилигин, Никита Денисов, Онуфрий Клементьев, белозерские посадские люди, да пятидесятники белозерских новоприбранных стрельцов Ждан Ильин и Савва Иванов, по новоприбранному же стрельцу Орефью Москвитину в том, что Орефья «приговорился на мирское земское жалованье (выделено нами. — В.П.), со своим самопалом» «быти в стрелцах в приказе у головы и у сотников стрелецких»[381]. Жалования же ему, Орефью, «имати, по земскому приговору, денежного на платье (выделено нами. — В.П. Любопытное уточнение — для чего выплачивалось денежное жалованье!) по четыре рубли по осми алтын по две денги, да по шти четьи ржи да по шти четвертей овса (напомним, что в четверти ржи в то время было 4 пуда зерна, а в четверти овса — в полтора раза больше. — В.П.)…»[382].

Каким образом выдавалось стрельцам государево жалованье, денежное и хлебное? В сохранившихся документах конца XVI в. есть сведения о сроках выдачи государевой «алафы» стрельцам. Так, в уже не раз упоминавшейся епифанской писцовой книге отмечалось, что от князя Мстиславского конные стрельцы получали жалованье дважды в год — «срок их денежного оброку Петров день, а хлебному оброку срок Покров Святые Богородицы». Пешие же стрельцы получили и денежное, и хлебное жалование на Покров Святой Богородицы[383]. Петров день, очевидно, это день Петра и Павла, окончание Петрова поста, 29 июня по старому стилю, а Покрова Святой Богородицы — это 1 октября. Соловецкие старцы также на первых порах нанимали стрельцов на год, «на лето до Покрова Святей Богородицы», т. е. с 1 октября текущего года до 1 октября года следующего и, само собой, точно так же и расплачивались с «наймитами» — раз в год, при найме на службу[384]. В другом случае стрельцов старцы нанимали «от Петрова заговейна да до Петрова же заговейна», т. е. с 29 июня текущего года по 29 июня следующего — снова на год, и снова с выплатой денежного жалованья сразу[385]. Позднее старцы разнесли выплаты жалованья своим стрельцам «годом на два срока», т. е. раз в полгода[386].

О том, что жалованье выдавалось стрельцу два раза в год, говорится в упоминавшейся нами выше поручной записи Орефьи Москвитина. «И то ему мирское земское жалованье имати у земских людей, — говорилось в записи, — у посадцких и у волостных, в год, пополовинам, на два срока, первая половина марта с 20 числа, а другая половина сентября с 20 числа»[387].

Таким образом, можно с уверенностью предположить, что выдача жалованья, хлебного и денежного, стрельцам производилась как минимум один раз в год[388], однако в отдельных случаях царскую «алафу» (или же положенное по договору содержание от нанимателей) могли выдавать и дважды в год. Если же возникала необходимость, то в экстренных случаях «дачи» могли быть и помесячными — так, например, в январе 1578 г. из Разрядного приказа дьяку приказа Городового Истоме Евскому была отправлена память. В памяти же этой было прописано, что посланным в «новые неметцкие городы» (т. е. в ливонские города, что перешли под управление назначенных из Москвы воевод и голов после Ливонского похода Ивана Грозного 1577 г. — В.П.) московским и полоцким стрельцам велено местным воеводам из «туташнего хлеба» дать «хлеба на месяц по осьмине ржи человеку, покамест они на государевой службе в тех городех побудут, чтоб стрельцы з государевы службы з голоду не розбрелися розно»[389].

Грамота эта примечательна еще и тем, что из нее следует, что стрельцы — и московские, и полоцкие, — получали только денежное жалованье, но купить на выданные им деньги хлеба не могли, так как в тех городах «хлеба купить и добыть немочно». Между тем, как опять же следует из текста памяти, на жилецких стрельцов, коих должно было «прибрать» взамен присланных на время стрельцов из Москвы и Полоцка, хлеб был выделен заранее, и, следовательно, новоприборные жилецкие стрельцы должны были получать как минимум хлебное жалование непременно. Значит ли это, что на этот момент московские стрельцы еще не получали хлебное жалование и практика его выдачи была введена позднее, в начале 80-х гг. (что и было зафиксировано Дж. Флетчером)? Или же, заступая на государеву «годовую» службу в «дальноконных градах», откомандированные стрельцы получали хлебное жалование деньгами? Мы склоняемся все же ко второму варианту, учитывая существование практики замены иногда хлебного жалования денежным в XVII в.

Теперь о порядке выдачи жалования. Понятно, что в те годы, пока стрельцы находились в ведении Дворца и Казны, и жалование они получали оттуда. Позднее же, когда от Дворца отделился в качестве отдельного ведомства Стрелецкий приказ, то и жалование стрельцы — равно московские и городовые получали оттуда (за исключением, быть может, государевых стрельцов Ивана Грозного в конце его правления, которые, как мы уже отмечали выше, скорее всего ведались по-прежнему Дворцом). Однако выше мы приводили свидетельство Григория Котошихина, который указывал, что, хотя в основном стрельцы и получают причитающуюся им «алафу» из Стрелецкого приказа, однако в ряде городов дело обстояло иным образом. На вопрос же, а как содержались стрельцы в оговоренных приказным городах, Котошихин отвечал: «А в Казани и в Астрахани, и в Новегороде, и во Пскове, и в Смоленске, и у Архангельского города, и в ыных местех денги стрелцом собирают, так же и запасы всякие, ежегодь же с тамошних мест, где кто под которым городом живет (выделено нами. — В.П.), против Московского ж»[390]. Как понимать выражение «кто под которым городом живет», выделенное нами в этой цитате? Ответ на этот вопрос дает уже цитировавшаяся нами ранее «Роспись, сколко Новгородцкие Четверти в городех служивых людей и всяких обротчиков, и сколко им государева царева и великого князя Алексея Михайловича всеа Русии жалованья по окладу и кому сколко дают». В этой «Росписи» четко и недвусмысленно сказано, что новгородские стрельцы и стрельцы из новгородских пригородов положенную им «алафу» получают из четвертной казны, но по памяти, которую присылают из Москвы («а в прошлых годех новгородцким стрелцом государево жалованье давано по памятем из Стрелецкого приказу оклады их сполна»)[391].

О том, как проходила выдача денежного жалованья, свидетельствует сохранившаяся любопытная грамота, датированная ноябрем 1587 г. В этой грамоте от имени царя Федора Иоанновича предписывалось воеводе И.В. Кобылину и осадному голове М.А. Зыбину раздать государево денежное жалованье ряжским стрельцам. В тексте ее порядок выдачи жалованья был расписан чрезвычайно подробно и детально — во избежание злоупотреблений и всякого воровства. В грамоте говорилось, что из Москвы в Ряжск послан сын боярский Григорий Новосильцев с «ряскому сотнику да пятидесят человек стрелцом нашего жалованья на 95-й год сто дватцать адин рубль и двадцать пять алтын за его счетом за печатью» и дальше подробно расписывался порядок выдачи стрелецкого жалованья. Воевода и осадный голова должны были взять у стрелецкого сотника Третьяка Протасова «пятидесят человеком стрелцом имянные книги за его рукою да по тем книгам стрелцов пересмотрили всех налицо с ручницами». После же смотра воевода, голова и московский посланец раздали бы жалованье — сотнику 9 руб., 5 десятникам по 2,5 руб., 44 рядовым стрельцам по 2 рубля с четвертью, а одному стрельцу — рубль с четвертью (сам сотник и этот последний стрелец получили ранее по рублю в Москве в счет своего будущего жалованья). «А за очи б естя сотнику на стрелцов денег давати не велели и того берегли накрепко, — говорилось дальше в грамоте, — чтоб стрелцы подставою и переменяясь нашего жалованья вдвое не имали» (выходит, что пассволанты были характерны не только для западноевропейских наемников, но и в наших русских реалиях они также встречались). Сам процесс раздачи должен был быть зафиксирован в отдельной книге, подписанной сотником, которую надлежало отослать в Москву[392].

Еще одну деталь, дополняющую картину раздачи государевой «алафы», можно сыскать в наказах стрелецким головам. Последние должны были «у роздали, как учнут роздавать стрелцом государево денежное и хлебное жалованье или за хлеб денгами» присутствовать лично, «для того, чтоб стрелцы государева жалованья не вылыгали и на новиков сполна не имали, а имали бы в правду, кто с которого числа в стрелцы стал»[393]. Из этого фрагмента также следует, что жалованье выплачивалось в соответствии со сроками пребывания стрельца на службе — т. е., если новоприбранный во стрельцы «новик» еще не отслужил полного года, то и получал он жалованья соответственно меньше, чем старослужащие его товарищи.

Поручная запись по Орефье Москвитину сообщает любопытную подробность — оказывается, при получении жалованья стрелец должен был «в том мирском жалованье давати земским людем отписи»[394]. Выходит, что стрелец (или если он был неграмотен, то его «доверенное лицо») непременно должен был «рукоприкладствовать» в «ведомости» о выдаче денежного и хлебного жалованья — той самой «ведомости», которую, подписанную начальным человеком, сотником или головой, должно было потом отправить для отчетности «наверх» (или в Дворец, или в Стрелецкий приказ, или в нашем случае с Орефьей Москвитиным — в земскую избу).

Но одними лишь денежными и хлебными выплатами не ограничивалась царская «алафа» стрельцам московским и городовым. С течением времени власти решили не ограничиваться только лишь выдачей стрельцам денежного и хлебного жалованья (а также всякого иного прочего). Надо полагать, в 60-х гг., по мере того, как в городах стали появляться городовые стрельцы, в Москве было решено разрешить им заниматься всякого рода предпринимательской деятельностью. Позднее это разрешение было распространено и на московских стрельцов, среди которых, по словам Григория Котошихина, очень скоро объявились «стрелцы люди торговые и ремесленные всякие богатые многие»[395]. Любопытная деталь — в наказе Михаиле Кольцову сказано было, что «торговати стрелцом велети от полтины и от рубля, что носящее (т. е. мелкая розничная торговля вразнос. — В.П.); безтаможенно и безпошлинно, а которые стрелцы учнут торговати болши рубля, или учнут в лавках сидеть, и тем стрелцам тамга и полавочные пошлины всякие давати в государеву казну, как и торговым людям, в таможне таможенным головам». Голове также наказывалось «над стрелцы смотрет и беречи накрепко, чтоб они сверх государева указу безпошлинно не торговали»[396]. В том, что эта практика действовала уже в конце XVI в., можно убедиться, если обратиться к материалам писцовых описаний. Так, в свияжской писцовой книге 1565–1568 гг. отмечено, к примеру, что с лавок стрельцов Якуша Чюшинского, Мити Усова и Богданки Щиряева оброку положено было в царскую казну по гривне (т. е. по 10 копеек) с каждой лавки[397].

Любопытную деталь о стрелецких промыслах сообщают те же поручные записи. Так, среди них сохранилась запись, которую дали летом 1615 г. пятидесятник Никита Гороховленин и Кирило Нижегородец, стрельцы приказа Баима Голчина, расквартированного в Астрахани, по некоему рыбному солильщику Третьяку Муромцу в том, что оный солильщик нанялся на государев учуг солить рыбу под стрелецкую гарантию[398]. В другом случае (лето 1571 г.) перечень утраченного из-за грабежа имущества «торговых людей с товары», «у Филипа у Калюхова да у копейского жилецкого стрельцы Данилова прибору Чихачова у Балахны у Дмитреева, да у казака у Григорьева прибору Бурцова у Федьки у Панкова» включал взятые у них силой литовскими людьми «четыреста куниц, сто дватцать бобров, семь тысяч белок, сто дватцать мехов заечих, да шесть литр шолку цветного, да три литры золота да серебра, да сусального иконново золота два фунта, да двесте сапогов, да два постава сукна, один черн, а другой лазорев, да два охобня изуфреных, один черлен, а другой жолт, оба с пугвицы серебряными, да три шубы бельи, да три однорятки с пугвицы серебряными (явно с ограбленных торговых людей — купца, стрельца и казака! — В.П.), да рукавицы с-ысподки двесте да полторы тысячи аршин полотна, да триста аршин сукна сермяжного, да сто аршин тафты розные, да две шапки мушских под сукном, одна под черленым, а другая под черным, а лисицы под ними обе буры, да тритцать шапок женских камчатых»[399].

Стоит отметить, правда, что далеко не все стрельцы стали искать приработков на стороне. Так, уже в неоднократно упоминавшейся нами казанской писцовой книге отмечалось, что часть стрельцов двух казанских жилецких приказов занималась торговлей и ремеслами. По подсчетам Н.Д. Чечулина, в ремесленной деятельности был задействован 91 стрелец, или 13 % от их общего числа в Казани, а еще 35 были торговцами (лавками владели еще и 12 стрельцов-ремесленников). Всего же стрельцам в Казани принадлежали 33,5 лавки, 5 полков, 10 скамей, 9 шалашей и 3 кузницы, за которые они платили податей 9 рублей, 29 алтын и 1 деньгу. Еще больше «самозанятых» стрельцов было в Свияжске — по 17,5 % ремесленников и торговцев от общего их числа в гарнизоне против 13 и 7 % в Казани[400]. Среди казанских и свияжских стрельцов-ремесленников были бронники, стрельники (изготавливавшие соответственно доспехи и наконечники стрел), лучник (мастер по выделыванию луков?), саадачник (делавшие футляры для луков), серебряных дел мастера, булавочник, чулочник, сапожники, судовщик, кирпичник, свечник, бочарник, портной, ветошник (старьевщик. — В.П.), фонарщик, бумажник (не совсем понятно, делал ли он бумагу или же был ткачом), стригольники (мастера по стрижке овец), рукавичник, сыромятник, ситник, извозчики, котельник, плотник, гусельник, сурначей и домрачей (музыканты)[401].

Не менее интересны сведения о побочных занятиях и промыслах стрельцов, которые можно почерпнуть из других писцовых книг. Так, в Ржеве Пустой (Заволочье) в начале 80-х гг. XVI в. стрельцы, державшие лавки, торговали хлебом и «всяким мелким товаром», а двое стрельцов, Игнашко Раев и Иванко Дигин, поставили мужскую и женскую бани и платили с них в государеву казну оброк[402]. В Туле в конце 80-х гг. среди торговцев были записаны в писцовую книгу стрельцы ножевник, продавец мыла, москательщик, мясники, хлебники и торгующие «всяким мелким товаром»[403]. Веневские стрельцы торговали калачами, солью, сапогами, москательными товаром, мясом, рыбой, сукном и крашениной[404]. Некий же стрелец вязал в 1613–1614 гг. кирилло-белозерскому старцу Трифону Ловцу тагосы (рыболовные сети), получив за каждую сеть по 10 алтын (30 копеек, почти треть рубля, между прочим. — В.П.).[405]

Из всех этих примеров видно, насколько разнообразной была предпринимательская деятельность стрельцов. Конечно, они не могли рассчитывать на то, чтобы стать вровень с именитыми «гостями» — богатейшими купцами-оптовиками, занятыми экспортноимпортными операциями. Однако даже мелочная торговля и занятия ремеслом выступали порой своего рода достаточно надежной «страховкой» на тот случай, если возникали проблемы с выплатой государевой «алафы» (и те стрельцы, которые предпочли не заниматься коммерцией и рукомеслом, могли сильно пожалеть, что не пошли по стопам своих более предусмотрительных односумов). Между тем, судя по всему, практика сокращения или вообще невыплаты жалованья, в особенности денежного, в мирное время в целях сокращения военных расходов и нагрузки на казну к концу XVI — началу XVII вв. становится обычной — стрельцов существенно больше (минимум в два с половиной раза больше, чем в конце 50-х гг. XVI в., а доходы казны отнюдь не выросли в той же мере. Не случайно ладожские стрельцы в своей челобитной Борису Годунову жаловались на то, что «до отставки де служили они без жалованья пять лет, и они деи одолжали великими долги…»[406].

Нельзя не упомянуть и о наделении стрельцов, московских и городовых, земельными участками под дома и усадьбы. Уже в самом начале своего существования стрельцы были поселены в специальной слободе в государевом селе Воробьево, о чем уже говорилось прежде, и эта традиция создания отдельных стрелецких слобод была продолжена и дальше. В той же Казани, согласно писцовой книге 1566–1568 гг., «на посаде в остроге» были отдельные стрелецкие слободы приборов голов Третьяка Мертвого, Данилы Хохлова и Субботы Чаадаева[407].

И, завершая рассказ о стрелецком государевом жалованье, отметим еще одну интересную подробность. Ратные люди, находясь в походе, особо не церемонились с населением расположенных вдоль трактов сел и деревень, «силно имая» у мужиков провиант и фураж. Естественно, что это вызывало у крестьян и посадских людей вполне законное недовольство, и они били челом государю о наказании виновных и возмещении ущерба. Так, в 1557 г., писал псковский летописец, «князь Михайло (Глинский. — В.П.) с людьми своими, едоучи дорогою (направляясь на войну с ливонцами. — В.П.), сильно грабил своих, и на рубежи люди его деревни Псковъские земли грабили и животы секли, да и дворы жгли христианьския»[408]. Хорошо осведомленная о буйном нраве своих воинников, Москва для того, чтобы «крестьянству того для дорогою силы и грабежу кормового не было»[409], вменяла местным властям сбор провианта и фуража и организацию его раздачи на ямах для проходящих войск по заранее прописанным нормам. То, что эта практика сбора и раздачи хлебного жалования находящимся на марше войскам действовала уже в 50-х гг. XVI в., свидетельствует царская грамота, отправленная осенью 1555 г. в Новгород тамошним дьякам Федору Сыркову и Казарину Дубровскому. Новгородским дьякам предписывалось организовать выдачу государева денежного и хлебного жалования в размере «по полтине денег человеку, да хлеба, пятидесятником по три четьи ржи без полуосмины человеку, в новую меру, а десятником и стрелцом по полу-третье четьи ржы человеку, в новую ж меру» посланным на шведский «фронт» стрельцам прибора Тимофея Тетерина[410]. Точно так же и конные астраханские стрельцы головы Андрея Кашкарова, выступая в поход на шведов в 1591 г., получили, сверх обычного годового денежного и хлебного жалования, по полтине на человека. А на время же отдыха в Темникове и Кадоме они должны были встать на довольствие местных воевод, которым предписывалось выдать стрельцам «на десять человек по полуосмине круп, по полуосмине толокна да на лошадь их по осмине овса да по полуастрамка сена человеку»[411].

Подводя общий итог, отметим, что с течением времени структура стрелецкого жалования существенно переменилась, хотя сама процедура его получения, описанная в грамотах, — нет. Во избежание всяческих злоупотреблений раздача денежного и хлебного жалования неизменно фиксировалась в специальных книгах и происходила в присутствии стрелецких начальных людей (стрелецкие головы несли персональную ответственность за своевременную и полную выдачу жалования и недопущение всякого «воровства» при его раздаче). Что же касается царской «алафы», то, судя по всему, очень быстро власти отказались от только лишь выплат денежного содержания, дополнив его выдачей еще и хлеба. При этом ставки жалования различались, во-первых, в зависимости от места служилого человека в стрелецкой служилой иерархии, а во-вторых, от места, которое занимало стрелецкое подразделение в структуре стрелецкого войска. Московские стрельцы получали больше жалования и могли рассчитывать на его более или менее регулярную выплату, тогда как городовые стрельцы находились в худшем положении по сравнению с элитой стрелецкого войска. Судя по всему, ставки жалования постепенно менялись, хотя вряд ли радикально (хорошо, что хоть хлебные цены во 2-й половине XVI в. росли не так быстро, как перед учреждением стрелецкого войска). Однако, похоже, определенные

проблемы с регулярностью выплаты жалования и его адекватностью уровню цен все же были, иначе чем можно объяснить разрешение городовым (а затем, надо полагать, и московским) стрельцам заниматься торговлей и ремеслами. Как бы то ни было, но при соблюдении обещанной регулярности выплат (раз или два раза в год), надо полагать, стрельцы получали в среднем существенно больше, нежели прожиточный минимум в 24 пуда зерна на взрослого мужчину в год. Как результат, власти могли рассчитывать на лояльность и высокую боеспособность стрелецкого войска (о чем и пойдет речь дальше).

Однако, если вести речь о государевом жаловании, нельзя не сказать и о ином «жалованье» — наградах за верную службу, осадное и полонное терпение и пр. В Москве хорошо понимали всю значимость морального фактора в деле повышения боеспособности ратников и их готовности идти на «кровавый пир», почему верная служба не оставалась без наград. Прежде всего стоит отметить такую характерную форму пожалования, как занесение павших на поле брани в «животные книги», т. е. поминальные синодики. Еще в 1541 г., обращаясь к ратникам, собравшимся на «берегу» в ожидании нашествия крымского «царя» Сахиб-Гирея I, юный Иван Васильевич говорил: «А перелезет царь за реку, и вы бы за святые церкви и за крестианьство крепко пострадали, с царем дело делали, сколко вам Бог поможет, а яз не токмо вас рад жаловати, но и детей ваших; а которого вас Бог возмет, и аз того велю в книги животныя написати (выделено нами. — В.П.), а жены и дети жаловати…»[412]. И слово государево не расходилось с делом — в синодике по погибшим при 3-й Казани упоминаются «стрелцы Ивана Черемисинова под Казанию потонули и побиты: Никифора, Павла, Ариста, Артемиа, Владимера, Тарасиа, Ивана, Ивана, Евдокима, Климента, Афонасия, Ивана, Григория, Семиона, Григория»[413].

Внесением в «животные книги» государево жалованье не ограничивалось. Дж. Флетчер писал в своих записках о России, что тому, кто отличится храбростью перед другими или покажет какую-либо особенную услугу, царь посылает золотой с изображением св. Георгия на коне, который носят на рукаве или шапке, и это почитается самой большой почестью, какую только можно получить»[414]. Вот и по случаю «казанского взятья», писал русский книжник, «жяловал государь бояр своих и воевод и дворян и всех детей боярских и всех воинов по достоянию (выделено нами. — В.П.), шюбами многоцветными своих плеч, бархаты з золотом, на соболях, и купки, иным же шубы и ковши, иным шюбы и кони и доспехи иным ис казны денги и платие». О щедрости, с которой царь одарил своих воинников, свидетельствует летопись, согласно которой «роздал государь казны своей, по смете казначеев за все денгами, и платья и судов, доспеху и коней и денег, оприч вотчин и поместей и кормленей, 48 000 рублев»[415]. Рядовые стрельцы могли рассчитывать на получение в качестве награды «московки», десятники и пятидесятники — «новгородки». Стрелецкие же сотники и головы, по «достоанию» своему, могли рассчитывать на «денгу золотоую», а то и на нечто более существенное — и не только на платье, шубу, коня или доспех, но и на прибавку к своему земельному жалованию. Как говорится, за Богом молитва, а за царем служба не пропадет!

Говоря о стрелецкой «повседневности», никак нельзя обойти стороной вопрос о стрелецком носильном «платье», «цветном» и обыденном, повседневном. В московском ратном обычае «цветности» служилых людей вообще придавалось большое значение. Сложно сказать, читали ли на Руси советы византийского стратега Кекавмена, который писал, что «если у стратиота конь, одежда и оружие хороши, а вдобавок стратиот храбр, то он окажется равным двум. Если он робок, то знай, что приободрится и средним будет в деле. А если он неряха, имеет седло большое, стремена неудобные, коня плохого, то знай, что, если он и храбр, то помышляет заранее о собственном спасении посредством бегства…»[416]. Но то, что московские великие князья и их воеводы мыслили теми же категориями, что и византийский стратег, не вызывает сомнений. И вот Василий III в 1514 г. требовал от детей боярских, своих и рязанских, чтобы те, выезжая на встречу турецкого посла, «имали с собою платье лутчее, чтобы там сьехався, видети было их цветно»[417]. Точно так же и Борис Годунов в 1598 г. предписывал, готовясь к встрече крымских послов, чтобы были все «воеводы, и дворяня, и дети боярские нарядные и цветные, и лошади бы у них были лутчие… чтоб их крымские посланники видели»[418]. Да и на поле боя, если верить кардиналу Коммендоне, который писал в 1564 г. из Варшавы своему итальянскому адресату со слов очевидцев, русские имели обычай «перед вступлением в битву надевать сверх оружия драгоценные разноцветные одеяния, так что русское войско имеет вид прекрасного цветущего луга»[419].

Естественно, что, учитывая все это, «цветность» служилого стрелецкого «платья» была непременным элементом их внешнего вида что во время посольской «стойки», что при вступлении в битву. Но что нам известно об этой стороне стрелецкой жизни?

Стоит заметить, что прежде всего есть все основания согласиться с мнением Р. Паласиос-Фернандеса, который еще в 1991 г. отмечал, что ни в XVI, ни в XVII в. еще нельзя говорить о том, что стрельцы имеют некую «униформу», однако в то время они носили «частично регламентированный общегражданский костюм, столь характерный для постоянных воинских формирований в Европе XVII в.»[420]. «Общегражданский костюм» — каким он был и что входило в полный «комплект» стрелецкого платья? Ответ на этот вопрос дает уникальный документ — «Обидный список», что был приложен к грамоте полоцкого воеводы князя А.И. Ногтева-Суздальского.

В этом документе, датированном летом 1571 г., подробно перечисляется ущерб, который понесли русские служилые, посошные и иные люди от действий литовских «партизан» на Полочанщине. В частности, в «Списке» говорится, что «у полотцких жилетцких стрельцов Дмитреева прибору Уварова у Ротки у Игнатьева сна Гудкова с товарыщи у тритцати человек, взяли шеснатцать меринов с седлы и с уздами и с епанчами, да с убитых сняли с четырех человек по однорятке по настрафильной да по кафтану по суконному аглинские земли черны, да по колпаку…». Однорядки настрафильные, суконные яренковые кафтаны и рословские, сермяги и колпаки упоминаются среди утраченного тогда же полоцкими жилецкими казаками имущества. В третьем случае с убитых стрельцов все того же полоцкого жилецкого прибора Дмитрия Уварова сняли однорядки настрафильные суконные «аглинские» кафтаны, а оставшиеся в живых стрельцы лишились не только меринов «с седлы и с узды», но и притороченных к седлам епанчей. Стрелец Третьячко лишился из-за грабежа армяка, двух рубашек и пары портков полотняных[421].

Список утраченной «рухляди» стрелецкого сотника, сына боярского Бориса Назимова, выглядел побогаче. Помимо обычных коня «с седлом и с уздою», он лишился саадака, сабли, пансыря, однорядки, ферязи и кафтана[422].

Т. о., выходит, что в обычный «комплект» стрелецкого платья рядового стрельца, десятника и пятидесятника входили полотняные рубаха и портки, суконная однорядка и кафтан, опушенный мехом колпак и плащ-епанча. Начальные же люди, сотники и головы, одевались побогаче — как и положено сыну боярскому, хотя в принципе набор в основе своей оставался прежним — все тот же кафтан и однорядка с колпаком.

Какого цвета было стрелецкое платье? Собственно русские документы, что нарративные памятники, что актовые материалы, не слишком многословны на этот счет, а вот иностранные наблюдатели, напротив, сообщают немало интересных подробностей о том, как и во что были одеты стрельцы, которых им довелось увидеть в Московии (главным образом в самой Москве). Пожалуй, самое раннее упоминание иноземца о том, что представляло собой стрелецкое парадное платье, это описание встречи английского посла Дж. Бауса, которое оставил Дж. Горсей. «Как было назначено, — писал он, — около 9 часов в этот день (октябрь 1583 г. — В.П.) улицы заполнились народом и тысяча стрельцов, в красных, желтых и голубых одеждах, выстроенные в ряды своими военачальниками, верхом с блестящими самопалами и пищалями в руках, стояли на всем пути от его (Бауса. — В.П.) двери до дворца царя»[423].

Итак, встречавшие Дж. Бауса, посла Ее Королевского Величества, стрельцы были наряжены в красные, желтые и синие кафтаны. Напрашивается предположение, что в посольской «стойке» приняли участие стрельцы, выбранные от трех московских приказов, различавшихся цветом своих кафтанов. Аналогичную цветовую гамму, кстати, имели кафтаны и соловецких стрельцов в начале 80-х гг. XVI в. — так, в июле 1581 г. в расходной книге монастыря была сделана запись о том, что стрельцам Ивану-колпачнику, Игнатию Василью Денисову и Борису Гаврилову со товарищи было продано сукна желтого, «черленого» и темно-синего явно на пошив износившихся старых кафтанов — в среднем по 2,5–3 аршина на человека[424].

Правда, стоит отметить, что сукно различных оттенков красного цвета было, похоже, самым популярным среди стрельцов — московских совершенно точно. Польский шляхтич С. Борша наблюдал в 1605 г. 500 московских стрельцов в красных кафтанах, которые перешли на сторону самозванца[425]. О московских стрельцах «в красных суконных кафтанах, с белой на груди перевязью (под саблю? — В.П.)…», встречавших 11 мая 1606 г. Марину Мнишек и польских послов, писал и немецкий торговец Г. Паерле, лицезревший эту торжественную процессию лично[426]. О том, что московские стрельцы обязаны на полученное ими государево жалование «построить» себе красный (в оригинале «червленый») кафтан, писал и Станислав Немоевский[427]. Не забудем и о Петре Петрее, который, описывая ратный строй московитов, который он явно видел воочию, упоминал про стрельцов в зеленых и опять же красных кафтанах[428]. Наконец, на картине польского художника Ш. Богушевича, сопровождавшего гетмана С. Жолкевского в его походе в Россию в 1610 г. и бывшего очевидцем сражения при Клушино в июне 1610 г., стрельцы одного приказа носят длинные, с подвернутыми полами, красные кафтаны с желтой подкладкой, два других — белые с желтой подкладкой, а четвертые — разных цветов (сборный приказ?). При этом шапки у всех темного цвета, штаны у двух приказов темно-серые, а у одного светлые (красные?). Еще одна любопытная деталь обращает на себя внимание на картине — стрельцы в изображении Богушевича носят не сапоги, но высокие башмаки по меньшей мере двух расцветок — темной и светлой (желтой?). О том, что московиты вместо сапог могут носить башмаки, писал Станислав Немоевский (правда, с оговоркой, что в таком случае они добавляют к башмакам отдельно носимые голенища — нечто вроде краг)[429].

Касаясь цветовой гаммы служилого платья, А.В. Малов писал, что «можно отметить общую популярность в России колеров красного, синего и зеленого спектров (к которым примыкает в некоторых случаях материя белого цвета), но цвета этих спектров практически всегда присутствуют, либо доминируют в одежде. Безусловную устойчивость имеет лишь традиция использования при дворе и в войсках красного цвета как наиболее элитарного»[430]. С этим мнением трудно не согласиться. Действительно, нетрудно заметить, что в актовых материалах XVI — начала XVII в. именно эти цвета наиболее популярны, и сказанное в полной мере относится и к стрельцам. Правда, приведенные выше свидетельства иностранных наблюдателей о красных кафтанах у стрельцов связаны со стрельцами московскими, в первую очередь стремянными. И есть все основания для предположения, что и первые «выборные» стрельцы, и государевы опричные и дворовые стрельцы также носили преимущественно суконные кафтаны и однорядки разных оттенков красного цвета.

«Строились» кафтаны и однорядки, судя по всему, в самих стрелецких приказах. Во всяком случае, это можно предположить, исходя из записи о выдаче денег «портным же мастером, 5 человеком стрелцом Михайлова приказа Рчинова, Фетке Яковлеву с товарыщи, по 10 денег человеку», датированной июлем 1614 г., в приходно-расходной книге Казенного приказа[431]. Точно так же в самих стрелецких приказах тамошние мастера-скорняки изготавливали шубы, шапки и колпаки для своих сослуживцев (и, как и портные, работали на заказ вовне — московские стрельцы-портные и скорняки регулярно привлекались, судя по записям в расходных книгах Казенного приказа первых послесмутных лет, к выполнению казенных заказов)[432].

Расцветка кафтанов городовых, жилецких стрельцов, похоже, была не столь яркой, как у стрельцов московских, да и материал, использовавшийся для их пошива, был попроще и подешевле. Уже упоминавшиеся стрельцы полоцкого жилецкого приказа головы Дмитрия Уварова кафтаны (и однорядки?) носили черного английского сукна. Казаки же жилецкого полоцкого прибору Григория Бурцова носили белые суконные яренковые (судя по всему, дешевое грубое сукно) кафтаны и кафтаны рословского сукна (низкокачественное сукно), белые (выбеленные?) домотканые сермяги и, возможно, белые же однорядки[433]. Впрочем, если верить неоднократно уже упоминавшемуся нами Станиславу Немоевскому, то даже московские стрельцы в целях экономии (когда им задерживали или не выплачивали положенного жалования) вместо «парадных» червонных кафтанов ходили в домотканых, грубого сермяжного сукна кафтанах и однорядках и лаптях («źe miasto cierlonych źupic w samodzialach, a w bociech lyczanych chodzą»)[434]. И если экономия эта касалась «выборных» московских стрельцов, которые в итоге выглядели довольно неприглядно, то что тогда говорить о стрельцах городовых, жилецких, стоявших в неофициальной, но от того не менее явной, стрелецкой иерархии в самом ее нижнем ярусе. Тот же Григорий Котошихин отмечал в своем «мемуаре», что от казны дают «московским стрелцом всех приказов и салдатом, надворной пехоте на платье сукно ежегодь», а вот городовым, «новгородцким, псковским, астараханским, терским и иным городов стрелцом на платье посылаются сукна в три или в четыре года»[435], и практика эта явно зародилась не при Алексее Михайловиче[436].

Исходя из сохранившихся сведений о том, сколько стоили «носильные» вещи во 2-й половине XVI — начале XVII в., можно попробовать прикинуть общую стоимость стрелецкого «гардероба». Простые рубаха и портки стоили в конце XVI в. 6–7 алтын, а если брать их порознь, то рубаха могла обойтись ее покупателю и в 2, и в 4, и в 5,5 алтына, а портки — в 10 денег (5 копеек или алтын и 4 деньги). Простые сапоги стоили от 6 алтын, обычная, рядовая шапка — от 2 гривен (20 копеек) до 5–10 алтын и более. Самая дешевая сермяга стоила никак не меньше 10 алтын, а можно было купить ее и за 14 и больше алтын. Сермяжный кафтан обошелся бы его новому владельцу в 5–8 и больше алтын, а кафтан «цветной» суконный не меньше 20 алтын, а «построенный» из импортного «лунского» (т. е. английского) сукна — и все 1,5–2 рубля и больше. Точно так же однорядка могла стоить от 30–40 алтын до 1,5–2 рубля и выше. Епанчу можно было приобрести, если взять поношенную, и за 2 алтына, а если брать новую, недорогую, то за 10 алтын, колпак — за 5–6 алтын. И шуба — как же на Руси и без шубы — простая овчинная шуба не меньше 13–15 алтын, а то и все 20, заячья «под крашениною»–1 руб., а если взять «шубу белью под зенденью алою, на ней 9 пугвиц серебряны» — то и все 2 руб.[437]! И если все посчитать вместе, то цена простенького, без особых изысков стрелецкого гардероба (пара рубах, пара портков, пара сапог, сермяга, однорядка, пара кафтанов, простой и «теплый», шуба, шапка и епанча) могла составлять не меньше 6,5–7 рублей, и эта сумма легко могла быть превышена и за счет покупки более дорогих кафтана и однорядки, кушака (который, кстати, мы не учли в этой росписи), сапог и много чего еще. При таком раскладе государево жалованье еще и сукном было отнюдь не лишним.

В общем, если подвести итог, то можно сказать, что более или менее регулярная выплата государева жалования, причем в разных формах — от денежного и кормового до «дач» сукном и пр. — являлась непременным, обязательным условием поддержания высокой боеспособности стрелецкого войска и его лояльности правящему монарху. Если дети боярские, получая поместные «дачи» и располагая вотчинами, могли довольствоваться и этим (хотя, конечно, денежное жалованье и для них было существенной подмогой на случай, когда надо было выступать «конно, людно и оружно» на государеву службу), то у стрельцов такой возможности не было. Земельные «дачи» для них не носили обязательного характера (если не считать пожалований стрелецким «началным людям»), и они всецело зависели от выплат из казны. Попытки сэкономить на стрельцах могли дорого обойтись монарху, и похоже, что в Москве это хорошо понимали, почему и стремились заручиться поддержкой стрельцов, идя на всевозможные им уступки, — вплоть до того, что разрешали им обзаводиться собственными промыслами и торговлей (хотя последние и отвлекали стрельцов от их главной обязанности — государевой службы). Но иного выхода не было — в условиях, когда «рать заедала казну», а сократить численность оказавшегося весьма полезным стрелецкого войска не представлялось возможным, и только так можно было поддержать и его численность, и его боеспособность, и лояльность на более или менее приемлемом уровне.

В уже упоминавшейся нами формуле С. Хантингтона техническая компонента военного дела является одной из важнейших, и, естественно, рассказывая о стрельцах, мы не можем не охарактеризовать (по возможности подробно) комплекс вооружения «янычар» Ивана Грозного.

Неизвестный автор «Казанского летописца» отнюдь не случайно именовал стрельцов «огненными». Ручное огнестрельное оружие, пищаль или ручница, а то и тяжелая гаковница — главное оружие стрельцов, их отличительный признак и своего рода «торговая марка», по которой стрельцов можно сразу узнать. В отличие от западноевропейской пехоты раннего Нового времени, вооруженной частью длинной пикой, частью — аркебузами и мушкетами, или польских наемных жолнеров, роты которых также имели смешанное вооружение, включавшее в себя как древковое, так и огнестрельное оружие, московские стрельцы изначально вооружались (насколько позволяют судить сохранившиеся источники) только огнестрельным оружием. На это обстоятельство указывал, в частности, автор классической статьи по вооружению стрелецкого войска С.Л. Марголин, критикуя распространенное одно время мнение, что-де существовали в свое время копейные стрелецкие сотни[438]. Холодное оружие (о составе которого идут споры и по сей день) служило стрельцам только для самообороны. Лишь позднее, в годы Смуты, стрельцы частично вооружаются древковым оружием, но оно служило дополнением к огнестрельному, которое как было, так и продолжало оставаться главным их оружием.

Практически все известные эпизоды участия стрельцов в боевых действиях так или иначе связаны с применением ими в первую очередь огнестрельного оружия — взятие Казани в 1552 г., осада Полоцка в 1563 г., битва при Молодях в 1572 г. и другие. Более того, в наказах-«наставлениях» воеводам, которые они получали из Разрядного приказа, подчеркивалось, чтобы «без крепости наряду и стрельцом не в крепком месте однолично со царем бояром и воеводам не сходитися»[439], ибо для не имевших древкового оружия стрельцов единственной надеждой на поле битвы в случае, если неприятель не повернет назад после сделанного ими залпа из пищалей, оставалась «крепость» да «крепкое место». Не менее любопытна и фраза из наказа воеводе князю Д.М. Пожарскому, назначенному в октябре 1617 г. на службу в Калугу. Ему предписывалось, чтобы головы и сотники стрельцов и казаков его рати смотрели «накрепко, чтобы у стрелцов и у казаков пищали были у всех сполна, да и стрелять бы стрелцы и казаки были горазди». При этом в наказе говорилось, что если «у которых у стрелцов и у казаков пищалей нет, а даваны будет им пищали из Государевы казны, и им на тех стрелцех и на казакех пищали велети доправити, чтоб однолично никаков стрелец или казак без пищалей не были»[440].

И в литературных памятниках того времени русские книжники (такие, как, к примеру, автор-составитель «Казанского летописца», цитату из сочинения которого мы использовали в качестве эпиграфа к этому очерку) подчеркивают искусство и мастерство стрельцов именно как стрелков из огнестрельного оружия. Так, в повести об обороне Пскова от армии короля Речи Посполитой Стефана Батория ее автор противопоставлял стрельцов детям боярским и остальным защитникам города, поскольку во время штурма «государевы же бояре и воеводы, и все воинские люди, и псковичи тако же противу их (королевских воинов. — В.П.) крепко и мужественно стояху: овии под стеною с копьи стояху, стрельцы же из пищалей по них стреляху, дети же боярские из луков стреляху, овии на них камение метаху». В другом месте автор «Повести» пишет о том, как «на тех же скорых литовских гайдуков скорогораздыя псковские стрельцы з долгими самопалы изготовлены, яко ни единому утещи даяху…»[441].

Свидетельствам с русской стороны вторят и иностранцы, видевшие русских (в первую очередь московских) стрельцов воочию. Они дружно именуют московских стрельцов (strelits) аркебузирами (arquebuziers или harqubusers) или стрелками (англ, gonners) [442], подчеркивая тем самым их сугубо «стрелковую» сущность. Одним словом, с самого начала своего существования стрелецкая пехота представляла собой стрелков из ручного огнестрельного оружия. Так что же представлял собой «огненный бой» стрельцов?

Прежде всего небольшое терминологическое изыскание. Наиболее распространенными терминами для обозначения ручного огнестрельного оружия на Руси в XV — начале XVII века были «пищаль» (иногда с оговоркой «ручная) и «ручница» (и ее полонизированный вариант «рушница»). Тяжелая крупнокалиберная пищаль/ручница с под ствольным крюком-гаком, служащим для снижения отдачи при выстреле, именовалась «гаковницей», или «затинной пищалью» (от слова «тын»). Не вызывает сомнения тот факт, что пищаль/ручница оснащалась фитильным замком. Ручное огнестрельное оружие с колесцовыми или ударно-кремневыми замками, начавшее распространяться на Руси в последней четверти XVI в., получило характерное название — «самопалы» (варианты — «санопалы», «сенопалы»). Отечественный оружиевед Л.И. Тарасюк, проанализировав письменные свидетельства русских источников, отмечал в этой связи, что «термин «самопал» возник как обозначение ручного огнестрельного оружия с искровыми механизмами автоматического воспламенения и применялся в XVI–XVII вв. только по отношению к оружию с колесцовыми и кремнево-ударными замками»[443]. Стоит заметить, что в русских источниках различают «самопалы» «долгие» и «короткие», под которыми стоит понимать, очевидно, карабины и пистолеты рейтарского типа. Другим вариантом названия ручного огнестрельного оружия с такого рода замком было «завесная пищаль», а под «съезжей пищалью» понимали в первую очередь оружие всадника (карабин?). Впрочем, в русских источниках пищалью вполне могли назвать и ружье с ударно-кремневым замком, и предположим, что это было связано с тем, что в начале XVII в. ручное огнестрельное оружие с подобными замками если и не оттеснило традиционные фитильные пищали на второй план, то, безусловно, доминировало, и старый термин обрел новое содержание.

Разобравшись с терминологией, углубимся в историю появления на Руси ручного огнестрельного оружия. Как уже отмечалось прежде, с огнестрельным оружием русские впервые познакомились в последней четверти XIV в., причем проникать оно на Русь начало с двух сторон одновременно — с Востока, со стороны Золотой Орды (правда, этот канал действовал недолго — после того, как в 90-х гг. XIV в. хан Тохтамыш начал враждовать с могущественным среднеазиатским эмиром Тимуром и был им разгромлен, золотоордынские города пришли в упадок, а вместе с ними угасла и производственная база для выпуска и совершенствования огнестрельного оружия), и с Запада — в первую очередь через Великое княжество Литовское и Ливонию. Стоит заметить, что в многочисленных конфликтах XV в. между тем же Псковом и Орденом орденское войско активно использовало и огнестрельное оружие, и европейских наемников, которые хорошо были знакомы с ним и активно его применяли на поле боя. Это же можно сказать и о войске великих литовских князей. Белорусский военный историк Ю.М. Бохан отмечал, что литовцы в 1430 г. обороняли Луцк от поляков, используя при этом bombardis et fistules, а в польской военной лексике того времени термин fistula использовался как раз для обозначения ранних образцов ручного огнестрельного оружия[444]. Эти «фистулы», или «кии старосвецкие железные», были в ходу в Литве еще в 50-х гг. XVI в. — так, в описи арсенала Полоцкого замка, датируемой 1552 г., таких «киев» числилось целых 600[445]. И если литовские рати (а от них явно не отставали орденцы) активно применяли примитивные ручницы уже во 2-й четверти XV в., то в Пскове и Новгороде не могли пройти мимо этой новинки, тем более что через Новгород и Псков в Русскую землю ввозились все необходимые для изготовления и применения огнестрельного оружия компоненты — цветные металлы (медь, свинец и олово), а также сера и селитра (не говоря уже и о самих образцах огнестрельного оружия — и купленного, и захваченного в качестве трофеев).

Само собой, в Пскове и в Новгороде не только первыми (или, самое меньшее, одними из первых) приняли на вооружение (если так можно говорить применительно к тем временам) ранние, примитивные образцы ручного огнестрельного оружия — ручные бомбарды, но и первыми же освоили технологию их производства. Об этом свидетельствуют находки, сделанные в ходе работы Новгородской археологической экспедиции в середине прошлого столетия, — в слоях, датированных XV в., были найдены две свинцовых пули. Их вес составлял от 32 до 39 г при диаметре чуть больше 18 мм[446]. Похоже, что эти пули и использовались при стрельбе из ручниц, тех самых «старосвецких железных киев» из описей замковых арсеналов Великого княжества Литовского конца XV–XVI в.

Сохранившиеся изображения и образцы подобных ручниц позволяют составить определенное представление и о них самих, и о способах стрельбы из них. А.Н. Кирпичников, характеризуя ранние образцы ручного огнестрельного оружия, использовавшегося на Руси, приводил в качестве наглядного примера две ручницы. Одна из них, по мнению исследователя, на оригинальном «прикладе», представляла собой короткий кованый железный ствол (длина 23 см) калибром 31 мм. Другой образец — железный ствол длиной 24 см и калибром 22 мм. Найден он был в реке Лух Ивановской области и, по мнению историка, был утерян в ходе боев с татарами во 2-й четверти XV в. (1445 г.?). Еще пара схожих стволов находится в Перми, в местном краеведческом музее[447]. Подобного рода тяжелые устройства обслуживались одним или двумя стрелками и применялись во время осад или при обороне крепостей, а в полевых условиях — при обороне вагенбурга или (как это было, возможно, в 1445 г., судовой ратью), поскольку вес такой ручницы и сильная отдача при выстреле из нее требовали некоей опоры, использование которой позволило бы снизить воздействие отдачи на стрелка[448].

К сожалению, достоверных сведений о месте и времени первого применения русскими ручного огнестрельного оружия у нас нет: русские книжники — составители летописей конца XV — начала XVI в. не делают четкого различия между пищалью как артиллерийским орудием и пищалью как ручным огнестрельным оружием. Однако можно предположить, что упомянутые в описании грабительского похода псковской «доброволной» рати против новгородцев в 1471 г. «пищали» относились к ручному огнестрельному оружию — тем самым ручницам-«киям»[449]. Известное же упоминание пищалей, которые использовались русскими воинами во время знаменитого «стояния на Угре» («и приидоша татарове и начата стреляти москвичь, а москвичи начата на них стреляти и пищали пущати и многих побита татар стрелами и пищалми и отбита их от брега…»[450]), вряд ли может считаться надежным свидетельством в пользу применения на Угре именно ручных пищалей. Впрочем, для нашей истории это не настолько и важно — для нас важнее то, что к концу XV в. в Русской земле ручное огнестрельное оружие уже было в ходу и его уже научились производить, стремясь не отстать от своих «партнеров» и на Западе, и на Востоке. Правда, в силу особенностей восточноевропейского ТВД и характерных черт тактики и стратегии, а также из-за технических характеристик первых ручниц сфера их боевого применения, подчеркнем это еще раз, была существенно ограничена — это осада и оборона крепостей, а в полевых условиях — оборона вагенбурга или стрельба с борта ладьи или струга. И когда С. Герберштейн писал о том, что московиты не используют в полевых сражениях пехоты, он не сильно погрешил против истины — в набеговых операциях или при отражении неприятельских набегов пехота, вооруженная такого рода тяжелыми и неповоротливыми устройствами, была малополезна. Да и примитивность конструкции первых ручниц, сложность и неудобство обращения с ними мало способствовали их широкому распространению и применению.

Перемены начинаются в конце XV в., когда молодое Московское государство активно расширяло свои международные связи. Активные контакты с Римом, итальянскими государствами, затем со Священной Римской империей, Данией и другими политическими субъектами способствовали намного более интенсивному, чем прежде, трансферту технических знаний и технологий с Запада в Русскую землю. Естественно, что едва ли не в первую очередь московитов на Западе интересовали последние новинки в военной сфере. Иван III не жалел средств для того, чтобы переманить на свою службу мастеров и купить самые новейшие образцы оружия с тем, чтобы потом применять их против своих государевых недругов и, само собой, освоить их производство на Руси. По времени все это совпало с серьезными техническими переменами в конструкции огнестрельного оружия — как тяжелого, так и легкого, ручного. Как раз в конце XV — начале XVI в. в Западной Европе завершается отработка основных элементов конструкции ручного огнестрельного оружия, которая стала, по существу, классической и с тех пор в основе своей радикально не изменилась. Речь идет об аркебузе и ее разновидностях.

Аркебуза отличалась от прежних примитивных ручниц прежде всего большей длиной ствола и существенно меньшим (в полтора-два раза) калибром (соответственно, и более легкой пулей), окончательным перемещением затравочного отверстия (и полки для затравочного пороха под ним) на правую сторону ствола (причем полка со временем была снабжена подвижной крышкой, защищавшей затравочный порох от воздействия непогоды, ветра и пр. случайностей), появлением приклада, который со временем обретает привычную нам форму, и рядом других не менее важных усовершенствований. Однако самое главное отличие аркебузы от ручницы заключалось в механизации самого процесса производства выстрела. Еще в 1-й половине XV в. тлеющий фитиль, посредством которого воспламенялся затравочный порох, стали фиксировать в S-образном рычаге-серпентине (на Руси он получил название «жагра»), который крепился к ложу ружья винтом. Стрелок, производя выстрел, нажимал на противоположный от фитиля конец серпентина, тот проворачивался вокруг оси, и фитиль опускался на затравочную полку. В последней четверти столетия этот примитивный замок (если его так можно назвать) был усовершенствован. Теперь мускульная сила стрелка, необходимая для производства выстрела, была заменена механической. При нажатии на спусковую кнопку/рычаг срабатывала стальная пружина замка, и под ее воздействием верхний конец жагры с закрепленным в ней тлеющим фитилем стремительно опускался на затравочную полку, воспламенял находившийся там порох, после чего происходил выстрел. Впоследствии этот замок (называемый еще ударно-фитильным) был дополнительно усовершенствован — теперь пружина служила для того, чтобы вернуть части замка после выстрела в исходное положение, а серпентин-жагра приводился в действие нажатием на спусковой рычаг, усилие с которого передавалось на жагру посредством специальной детали-серьги.

Такой замок отличался простотой конструкции (так, замок подобного типа на ручнице из бывшего арсенала Соловецкого монастыря имеет всего лишь 7 деталей[451]), дешевизной (даже неисправные кремневые замки из имущества боярина Никиты Романова были оценены в 5 алтын, т. е. 15 копеек каждый, тогда как «замок жагра неметцкая» — всего лишь в 6 денег, т. е. в алтын, втрое дешевле[452]), надежностью в работе и ремонтопригодностью и вместе с тем позволял упростить процесс производства стрельбы из ручного огнестрельного оружия. Для того чтобы производить ударно-фитильные замки, не нужно было сложное оборудование и особые навыки — справиться с изготовлением такого замка мог любой квалифицированный мастер-слесарь. Точно так же хорошему кузнецу было под силу изготовить и ствол аркебузы — нужно было сперва отковать из железной крицы несколько пластин, которые затем сворачивали и в нагретом виде проковывались на оправке, после чего их соединяли для получения железной трубки нужной длины. Швы и стыки тщательно проковывали и проваривали, а законцовки будущего ствола, разогретые добела, осаживали о наковальню, в результате чего образовывались характерные утолщения, препятствовавшие разрыву ствола при выстреле. Оставалось теперь отделать ствол, проделать в нем затравочное отверстие и соединить его с замком и деревянным ложем.

К сожалению, в нашем распоряжении практически нет подлинных образцов ручного огнестрельного оружия, которое надежно датировалось бы XVI в., в особенности первой его половиной. Этот печальный факт связан не в последнюю очередь с тем, что, как отмечал отечественный оружиевед Е.В. Мышковский, ружейный ствол при надлежащем уходе и обращении мог прослужить десятки лет, тогда как деревянная ложа и детали ружейного замка изнашивались существенно быстрее. В результате «в целом ряде старинных ружей, — продолжал исследователь, — дошедших до нас, могут быть отдельные части, различающиеся по времени изготовления; наиболее древним по изготовлению стволом и более позднего происхождения замком и прибором»[453]. Одним из таких немногих уцелевших образцов ручного огнестрельного оружия является затинная пищаль-гаковница калибром 20 мм, весом 22,5 кг и общей длиной 170 см, изготовленная неким Никифором Семеновым и хранившаяся в арсенале Кирилло-Белозерского монастыря, или ручница из оружейной палаты Соловецкого монастыря с характерным фитильным замком с кнопочным спуском[454]. Вполне вероятно, что это одна из тех ручниц (или сделанная по их образцу местными мастерами), что были присланы в монастырь летом 1578 г. по приказу Ивана Грозного для организации его защиты от нападений шведов или ганзейцев[455].

Простота и дешевизна изготовления ударно-фитильного замка вкупе с отработанностью технологии изготовления ружейных стволов позволили в достаточно короткие сроки наладить действительно массовое производство ручного огнестрельного оружия. Выше мы уже приводили пример «разнарядки», «спущенной» из Москвы в Новгород в преддверии казанского похода о наборе в Новгородской земле конных и пеших пищальников, которые должны были быть снаряжены в поход и оружием, и амуницией, и боеприпасами полностью за свой счет. И число снаряжаемых пищальников (1000 пеших и столько же конных) свидетельствует само за себя — в середине 40-х гг. XVI в. ручное огнестрельное оружие на Руси действительно стало массовым. Впрочем, псковичи должны были снарядить на государеву службу 1000 пищальников (хотя это и оказалось для них очень тяжело — «тот роубеж не обычен; и бысть им (псковичам. — В.П.) тяжко вельми»[456]) еще в 1512 г. (о чем мы также писали прежде), и псковский пример представляется еще даже более интересным, нежели новгородский. Еще в сентябре 1501 г. при нападении ливонцев на Псков псковичи снарядили против них «коневую рать», «а молодые люди два третьего покрутили щитом да с соулицею (т. е. «стандартным набором» вооружения легкого пехотинца — щит и метательное копье. — В.П.)…», а в следующем году в обороне Пскова от ливонцев участвовали наемные «жолныри с пищалями»[457]. Но проходит 10 лет, и Псков способен (хотя и с немалыми затратами) снарядить в поход 1 тыс. пищальников, т. е., по существу, пешая псковская рать практически полностью перевооружена на ручное огнестрельное оружие. Темп, что и говорить, впечатляющий, и одними закупками огнестрельного оружия за рубежом (в условиях, когда ливонские и ганзейские власти будут блокировать всякие поставки оружия в Русскую землю) эту проблему не решить, тем более что для поддержания такого количества огнестрельного оружия в работоспособном состоянии необходимо наладить еще и его текущий ремонт. Без собственной производственной базы здесь никак не обойтись.

О стоимости оснащенной ударно-фитильным замком пищали русского производства (скорее всего) позволяет судить следующий факт. В августе 1581 г. старец Кирилло-Белозерского монастыря Пахомий купил в Нижнем Новгороде три ручницы общей стоимостью 3 рубля, да к этим ручницам им было куплено (надо полагать, соответственно количеству приобретенных ружей) «зелья пищального на 11 алтын з деньгою (т. е. на 33,5 копейки, примерно, по тогдашним ценам, 2,5 фунта, около 1 кг пороха. — В.П.), снур (т. е. фитиль. — В.П.), да порошницу, да жагры, да свинцу на 5 алтын з деньгою»[458].

Вероятно, на первых порах мастера, изготовлявшие аркебузы-пищали (в кратком французском словаре русского языка, составленном в конце XVI в., французским аналогом русского слова «пищаль» является une harquebuze[459]), и применяли их на поле боя, так что известная фраза московского посланника Георга Перкамоты, сказанная им в 1486 г. при дворе миланского герцога (и упомянутая нами ранее), о том, что-де совсем недавно немцы завезли в Россию мушкеты[460], явно содержит в себе некое лукавство. Дети боярские, элита русского войска, никак не могли в конце XV в. использовать огнестрельное оружие (как будто в пользу этого может быть истолкована миниатюра из Лицевого летописного свода, где русские латники отражают татар, пытающихся переправиться через Угру, стреляя из пищалей. Однако, как показал И. Пахомов, перед нами в данном случае не более чем художественный образ, не имеющий ничего общего с реальностью[461]). Но вот пассаж относительно того, что аркебузы-ручницы (и более тяжелый их вариант — гаковницы) попали в Русскую землю через немцев, представляет интерес уже хотя бы потому, что в конце XV в., когда в отношениях между Москвой, с одной стороны, и Ганзой и Ливонской конфедерацией наступил острый политический кризис (который в конце концов привел к русско-ливонской войне 1501–1503 гг., где русским довелось столкнуться с использованием орденской пехотой ручного огнестрельного оружия в полевых условиях), «партнеры» Москвы попытались запретить ввоз в Россию оружия и военных материалов. И среди прочих попавших под запрет товаров оказалось и ручное огнестрельное оружие. Так, в мае 1498 г. магистраты Данцига вручили своим делегатам на ганзетаг, собиравшийся в Любеке, инструкцию. В этой инструкции среди прочего было сказано, что враждебные действия московского великого князя и просьба магистра Ливонского ордена обусловили решение Данцига запретить торговлю musquitenn в городе до тех пор, пока ситуация не переменится к лучшему (причем было подчеркнуто, что пресловутые musquitenn попадали в Россию как раз через Новгород и ливонские города)[462]. Судя по всему, к концу XV в. именно «балтийский» канал стал основным путем, посредством которого в Россию попадало равно как оружие, так и технологии его производства вместе с мастерами, обладавшими необходимыми навыками и опытом.

Естественно, что осложнения во внешнеполитических отношениях Русского государства с соседями вызывали стремление с их стороны не допустить попадания в Россию новейших технологий и образцов оружия. Те же ганзейцы и в особенности ливонцы неоднократно пытались возобновить блокаду Русского государства, в особенности в годы, предшествовавшие войне за Ливонское наследство (так, по нашему мнению, следует именовать серию военных конфликтов в Прибалтике и на Балтике во 2-й половине 50-х–1-й половине 90-х гг. XVI в.), и в ходе самой этой войны. Однако, несмотря на все попытки ливонских и имперских властей воспретить поставки этих товаров русским, Москва находила обходные пути для получения необходимых ей военных материалов и оружия. Еще при Иване III каналы поставок оружия и военных материалов были «диверсифицированы», а при Иване IV те же английские, голландские и датские негоцианты с радостью заменили ушедших было с русского рынка из-за введения эмбарго на торговлю с Россией ганзейских «гостей» (так, к примеру, магистраты Кельна сообщали английской королеве Елизавете I, что ее купцы, вопреки запрету на продажу оружия русским, продолжают поставлять его в Россию, в т. ч. и handguns[463], под которыми надо понимать в первую очередь аркебузы), так что, опасаясь, что конкуренты окончательно заменят их в торговле с русскими, сами ганзейцы (те же любекцы и даже ревельцы) промышляли контрабандой, в т. ч. и военной.

Одним словом, несмотря ни на что, каналы, по которым в Россию поступали равно как материалы, необходимые для изготовления ручного огнестрельного оружия и боеприпасов к нему, так и сами образцы этого оружия, которые могли быть скопированы (и копировались) русскими мастерами, быстро осваивавшими последние новинки западноевропейской военной техники, продолжали функционировать. Русское государство с конца XV в. постоянно было в курсе последних новшеств в военно-технической сфере, и все попытки каким-либо образом ограничить доступ русских к последним изобретениям и технологиям успеха не имели. Примером тому может служить стремительное распространение в последних десятилетиях XVI — начале XVII в. в России ручного огнестрельного оружия, оснащенного колесцовыми и ударно-кремневыми замками.

Уже упоминавшийся нами ранее Л.И. Тарасюк, основываясь на анализе сведений в письменных источниках, отмечал, что «к 80-м годам XVI в. самопалы были распространены на обширной части территории Московского государства и не являлись к тому же редкостной новинкой, поскольку они уже состояли на вооружении войсковых стрелков, а также использовались в различных по социальному положению слоях населения». Более того, по мнению исследователя, «это оружие и это название появились ранее 80-х годов XVI в. и что к этому времени термин «самопал», по-видимому, уже прочно вошел в языковой обиход»[464]. Во всяком случае, для автора «Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков» «самопал» был обычной вещью, хорошо освоенной псковичами, — в ходе отражения штурма города королевской ратью они захватили немалые трофеи, «оружия литовския, изрядные нарочитых самопалов и ручниц (выделено нами. — В.П. Обращает на себя внимание тот факт, что книжник различает ручницы и самопалы — они для него не одно и то же!) разных всяких безчисленно много внесоша»[465] в город и затем использовали их против бывших хозяев.

Действительно, должно было пройти некоторое время, прежде чем новое оружие из разряда иноземных диковинок стало обыденностью, а это могло произойти только в том случае, если, с одной стороны, его массово ввозили в Русскую землю (и мы бы связали этот ввоз с «нарвским плаванием» 1558–1581 гг., когда Нарва находилась под властью Ивана Грозного и играла роль главного русского торгового «стапеля» на Балтике). С другой же стороны, русские мастера должны были освоить производство основных элементов самопала (прежде всего новых типов замка) и сделать его более доступным для рядовых стрелков. Приходные и расходные книги Кирилло-Белозерского монастыря начала XVII в. сохранили сведения о ценах на самопалы импортные и местного производства. Так, в июле 1611 г. монастырский старец Макарий Облезов купил в Архангельске «у карабельные пристани» «6 самопалов больших свитцких (т. е. шведских. — В.П.) з замки» общей ценой 16 рублей и 15 алтын с 2-мя деньгами, т. е. в среднем один такой импортный самопал (возможно, речь шла о мушкете) обошелся монастырской казне в (округленно) 2 рубля и 25 алтын. «Немецкий самопал», купленный в апреле 1614 г., стоил старцам (округленно) в 1 рубль и 16 алтын, а самопал местной работы, приобретенный для монастырского обихода в сентябре 1615 г., оказался фактически вдвое дешевле–16 алтын и 4 деньги, т. е. в полрубля[466]. Чуть больше, 20 алтын, стоили отданные безденежно новгородским казакам станицы атамана Кирши Федорова, «которые прибираны в Новегороде для воровского приходу», «люцкие самопалы», принадлежавшие прежде казненному по обвинению в измене в 1608 г. в Новгороде Михаиле Татищеву[467]. Выходит, что уже в начале XVII в. самопал уже не роскошь (если мы ведем речь о рядовых, не статусных изделиях) и хорошо освоен равно как и русскими мастерами (в феврале 1611 г. кузнец Олешка получил от кирилло-белозерских старцев за откованные им 100 трещоток к самопалам и пищалям 11 алтын, а уже упоминавшийся нами прежде старец Макарий Облезов купил, помимо всего прочего, еще и 32 самопальных ствола — т. е. остальные детали к ним должны были быть или куплены отдельно, или изготовлены с последующей сборкой монастырскими умельцами[468]), так и ратниками (вряд ли достаточно сложные в обращении и уходе самопалы со свейскими и ливонскими, т. е. колесцовыми, замками были бы отданы людям, которые не умели с ними обращаться).

Подведем предварительный итог. Логично было бы предположить, исходя из анализа имеющихся в нашем распоряжении материалов, что на рубеже XV–XVI вв. с Запада (через Ливонию и ганзейские города прежде всего) в Россию попадают первые образцы аркебуз с ударно-фитильными замками, которые быстро осваиваются в производстве местными мастерами. Простота устройства и дешевизна этих пищалей и гаковниц, а также относительная простота в обращении и подготовке стрелка из такого оружия способствовали тому, что пищали и гаковницы быстро завоевывают популярность и широко распространяются в России как оружие пехоты. В последней четверти XVI в., опять же при посредничестве иностранных купцов, в России распространяются ружья, карабины и пистолеты с ударнокремневыми («свийскими» или «свицкими» и «шкоцкими», вероятно, на первых порах по названию страны, откуда они поступали) и колесцовыми замками (последние получили характерное наименование, очевидно, по месту, где русские ратные люди с ними близко познакомились — «ливонские»).

Оружие с ударно-кремневыми замками пришлось по вкусу русским служилым людям, и похоже, что самопалы существенно потеснили традиционные фитильные пищали-ручницы. Любопытный факт — в 1638 г. вяземским стрельцам попробовали было выдать импортные мушкеты «с жаграми», на что стрельцы заявили, что они-де «из таких мушкетов з жаграми стрелять не умеют, и таких мушкетов преж сево у них с жаграми не бывало, а были де у них и ныне есть пищали старые с замки»[469]. Учитывая, что служба стрелецкая была пожизненная, очевидно, что среди стрельцов были ветераны, прибранные на государеву службу в первые послесмутные годы (если не во время Смуты), и уже тогда они использовали не традиционные как будто фитильные пищали, но самопалы. Стоит заметить, что при раскопках на месте Тушинского лагеря были найдены детали и фрагменты трех ружейных замков, и все они относились к ударно-кремневым., а также деталь колесного замка, а вот фрагментов или деталей, которые однозначно свидетельствовали бы о принадлежности их к фитильным замкам, — нет[470].

Осмелимся также предположить, что в это время несколько меняется и содержание термина «гаковница». Наряду с традиционными гаковницами с подствольным крюком-гаком, видимо, на Руси тогда появляются и начинают постепенно распространяться мушкеты (с форкетом?), отличавшиеся от аркебузы/пищали большим весом и калибром. Во всяком случае, нет ничего невозможного в том, чтобы те же английские или голландские купцы привезли в Нарву или в Архангельск в 60–70-х гг. XVI в. первые образцы западноевропейских мушкетов (или же они были захвачены в качестве трофеев в ходе войн за Ливонское наследство — к примеру, Ливонской войны 1558–1561 гг. или Полоцкой войны 1562–1570 гг.), которые затем были освоены русскими мастерами и стрелками, и эти мушкеты по совокупности своих технических характеристик были отождествлены с хорошо знакомыми гаковницами.

Поскольку, судя по всему, какой-то особой регламентации в вопросах вооружения служилых людей огнестрельным оружием на то время не было, то, как отмечал Е.В. Мышковский, «служилые люди из русских поместных войск вооружались самостоятельно, сообразуясь со своими вкусами (и добавим от себя — финансовыми возможностями. — В.П.), поэтому на вооружении в XVII в. (и, несомненно, в предыдущем столетии тоже. — В.П.) было много самых разнообразных ружей: русского изготовления, трофейных, закупленных правительством за границей»[471]. Это касается в первую очередь, конечно же, даточных и «зборных» людей, которых должны были выставлять по спущенной «сверху», из Москвы, разнарядке «земля» и служилые люди (или члены их семей), которые в силу каких-то причин не могли сами идти в поход. Что же касается стрельцов (и их аналога — казаков), то, видимо, снабжая их огнестрельным орудием, власти стремились (по возможности) более или менее единообразно вооружать отдельные подразделения, выделяя им от казны партии более или менее однотипных пищалей/самопалов — как импортных, так и изготовленных отечественными мастерами. Примером тому могут служить заказ, выданный от казны в январе 1614 г. тульским оружейникам на изготовление 100 затинных пищалей с «свицкими замки», или заказ на «триста самопалов с замки и с ложи, ствол шести пядей, замки на свитцкое дело», выданный устюженским кузнецам в декабре 1616 г.[472]

То, что в начале своей истории стрельцы (московские совершенно точно) были вооружены пищалями с ударно-фитильным замком, не подлежит сомнению, Некий англичанин, прибывший в Россию в 1557 г. вместе с Энтони Дженкинсоном, агентом Московской компании и посланцем королевы Марии, присутствовал на проведенном 12 декабря 1557 г. смотре московских стрельцов и пушкарей. Делясь со своими читателями впечатлениями от этого смотра, он, помимо всего прочего, отметил 5000 стрелков-аркебузиров, которые в правильном порядке прошествовали к месту показательных стрельб. При этом они, согласно описанию, в правой руке держали свое ружье, а в левой — фитиль (в оригинале фраза звучит следующим образом: «5000 arquebusiers, which went by five and five in a rank in very good order, every of them carrying his gun upon his left shoulder and his match in his right hand»)[473].

Проходит полсотни лет, и Станислав Немоевский сообщал, что московские стрельцы получают от казны только ствол своей «рушницы» с замком, подобным тому, какой используется на «шкоцких рушницах» (буквально «jakie bywają u szockich rusznic»)[474]. Вне всякого сомнения, речь идет об ударно-кремневом «шкоцком» замке. Следовательно, можно с уверенностью утверждать, что в начале XVII в. московские стрельцы (до городовых стрельцов, возможно, это новое оружие если и дошло, то не во все гарнизоны — можно предположить, что стрелецкие гарнизоны в новопостроенных городах на крымской «украине» получили такие пищали, а вот другие — нет) были перевооружены на пищали с кремнево-ударными замками[475]. Кстати, пассаж Немоевского о том, что стрельцы получают от государя лишь ствол с замком, а ложу к нему они должны изготовить самостоятельно или заказать на стороне, находит неожиданное подтверждение в приходно-расходных книгах Кирилло-Белозерского монастыря. В марте 1615 г. некий стрелец Еремка делал по заказу монастырских старцев «10 лож к самопалам», за что получил от монастыря 25 алтын[476].

Технические характеристики и внешний вид стрелецких пищалей/ручниц можно попробовать реконструировать, исходя из свидетельств современников (прежде всего иностранных наблюдателей), археологических находок и, само собой, обращаясь к музейным коллекциям Западной Европы, где сохранилось немало образцов ручного огнестрельного оружия, датируемого XVI — началом XVII в. Одно из самых известных описаний стрелецкой пищали оставил английский дипломат Дж. Флетчер, которого мы уже упоминали прежде. По его словам, «ложа их (московских стрельцов, которых Флетчер мог воочию видеть во время своего пребывания в Москве в конце 80-х гг. XVI в. в царствование царя Федора Иоанновича) ружья сделана не так, как у каливера (переходный вариант от легкой аркебузы к более тяжелому и мощному мушкету. — В.П.), но [эта] ложа прямая и ровная (в чем-то схожая с охотничьим ружьем), ствол [ружья] массивный и грубый, очень тяжелый, но стреляющий при этом небольшой пулей» (в оригинале фраза звучит следующим образом: «The stocke of his piece is not made caliever wife, but with a plaine and straite stocke (somewhat like a fowling piece) the barrel is rudely and unartificially made, very heavie, yet shooteth but very small bullett»)[477]. Кстати, о ружейных ложах. Немецкий торговец и авантюрист Георг Паерле, уроженец Аугсбурга, приехавший в Москву, как и Немоевский, накануне бракосочетания Лжедмитрия I и Марины Мнишек, описывая торжественный въезд царской невесты в русскую столицу, упоминал 1000 московских стрельцов, имевших «длинные ружья с красными ложами»[478].

«Неискусность» и «грубость» ствола стрелецкой пищали, очевидно, связаны были с особенностями технологии его массового изготовления русскими кузнецами (о чем мы вкратце уже писали выше). Впрочем, эта «грубость» имела и оборотную положительную сторону — стволы выходили достаточно надежными и служили своим владельцам много лет, неоднократно переделываясь и модернизируясь в соответствии с оружейной «модой» и вкусами хозяина. Любопытное описание испытаний ружейных стволов на прочность оставил архидиакон Павел Алеппский, посетивший Москву при Алексее Михайловиче. «Каждый вечер в это лето мы ходили смотреть на ружейных мастеров, — писал в своих путевых записках архидиакон, — которые, собрав все ружья, ими изготовленные, размещали их рядами друг подле друга по склону кремлевского холма, обращенному к реке, наполняли их порохом, клали затравку на все лежащие рядом и зажигали ее длинным железным прутом, накаленным в огне. Те ружья, которые были прочны, оставались в целости, а непрочные тотчас разлетались в куски от большого количества пороха»[479].

Приклад, очевидно, относился к «немецкому» типу, наиболее раннему и отличавшемуся от более поздних образцов отсутствием ярко выраженной кривизны (любопытно, но именно такого рода ложи и приклады пищалей, из которых стреляют русские воины, присутствуют на миниатюрах Лицевого летописного свода, датируемого концом 60-х–70-ми гг. XVI в.). Малый же калибр и вес пищальной пули, что особо отметил Флетчер, подтверждается в первую очередь данными анализа свинцовых пуль, найденных в ходе археологических раскопок. Пищали 2-й половины XVI — начала XVII в. действительно стреляли небольшими свинцовыми пулями. На это указывают, к примеру, находки, сделанные в ходе раскопок на месте казачьих слобод в округе крепости Епифань и на территории бывшего Тушинского лагеря Лжедмитрия II и его сторонников. Епифанские казаки вооружены были пищалями калибром преимущественно от 10 до 14–15 мм при весе пули от 7 до почти 20 г. О малокалиберности (относительной, конечно) и «легковесности» пуль основной массы ружей, использовавшихся русской (и не только) пехотой начала XVII в., говорит и анализ находок, сделанных на территории Тушинского лагеря. Большую часть найденных здесь свинцовых пуль составляют пули диаметром от 10 до 14 мм при весе до 14 г.[480]

В целом же, проанализировав более полутора сотен находок боеприпасов к русскому ручному огнестрельному оружию, отечественный исследователь О.В. Двуреченский пришел к выводу, что основную массу их составляют пули диаметром от 10 до 14 мм при собственном весе от 8–9 до почти 16 г. Такие боеприпасы составляют до 78 % всех находок. Более крупные пули диаметром от 15 до 27 мм при собственном весе до почти 20 г. (и такие массивные пули явно относились к тем, что применялись при стрельбе из больших затинных пищалей-гаковниц и, возможно, первых мушкетов) составляют всего лишь 7 % находок. Прочие же находки могут быть охарактеризованы или как дробь, или как боеприпасы к малокалиберному (охотничьему?) оружию («звериным пищалям», которые отмечаются в источниках со 2-й половины XVI в.?)[481]. В принципе можно согласиться с мнением исследователя, который отмечал, что преобладание легких пуль над тяжелыми было связано с тем, что поражающего эффекта свинцовой пули, выпущенной из «стандартной» пищали/ручницы, вполне было достаточно для поражения легкобронированного всадника или незащищенного пехотинца, которые составляли основную массу ратных людей в войсках главных противников Русского государства в XVI — начале XVII в., а именно татарских юртов и Великого княжества Литовского[482]. Соответственно, не было и необходимости в массовом перевооружении стрельцов и казаков на более тяжелые и стрелявшие тяжелой пулей мушкеты.

Эти выкладки подтверждаются результатами, полученными другими археологами. Так, Н.А. Кренке и В.С. Курмановский, анализируя материал раскопок Романова двора в Москве, отмечали, что найденные образцы свинцовых пуль конца XVI–1-й половины XVII в. в массе своей укладываются в диапазон от 9 до 15 мм в диаметре[483]. Более крупные и мелкие образцы встречаются реже. Этой информации как будто противоречат сведения, сообщаемые, к примеру, польским хронистом М. Бельским. Согласно его информации, во взятом войсками Стефана Батория в августе 1579 г. Полоцке в качестве трофеев было захвачено, помимо всего остального оружия и амуниции, 300 гаковниц и почти 600 «долгих ручниц» («hakownic 300, rusznic dlugich blisko sześci set»), притом что гарнизон города накануне осады насчитывал порядка 1–1,5 тыс. стрельцов и казаков[484]. Годом позже в крепости Усвят королевскими войсками были взяты в качестве трофеев полсотни гаковниц и 143 пищали («hakownic 50, rusznic hospodarskich 143») на 345 стрельцов[485]. Соотношение гаковниц и ручниц и в том и в другом случае весьма далеко от статистики, приведенной О.В. Двуреченским, хотя, на наш взгляд, этому есть объяснение. Оба нетипичных на первый взгляд случая касаются обороны крепостей, и логично было бы предположить, что в крепостях процент гаковниц был существенно выше, нежели в полевых условиях, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что, как уже было отмечено прежде, стрельцы и казаки обычно перемещались в конном строю. Перевозить же на коне тяжелую и громоздкую ручницу, тем более со станком-козлами, весьма затруднительно. И другой момент — существенное превышение числа стрельцов и казаков над количеством трофейных ружей. Здесь можно предположить, что, с одной стороны, часть оружия при капитуляции и во время обороны была испорчена и уничтожена, а с другой стороны — расчет гаковницы на станке-козлах («собаке») вполне мог составлять пару человек.

Другой, не менее любопытный вывод, сделанный О.В. Двуреченским на основе анализа характера износа свинцовых пуль при их движении по каналу ствола пищали, гласит, что в конце XV–XVII в. не менее 84 % пищалей представляли собой обычные гладкоствольные ружья с круглым в сечении каналом ствола. Еще 4 % для XVI в. составляли пищали с полигональным, 6- или 8-гранным каналом ствола, и еще порядка 2–3 % относились к ружьям с нарезным стволом[486]. Остается под вопросом возможность использования стрельцами нарезных «винтованных» пищалей и самопалов. Если при обучении стрельцов упор делался на выработку искусства вести залповый (как вариант — поддерживать непрерывный) огонь, когда стрелецкий приказ работал подобно многоствольной картечнице, то при таком раскладе места для нарезных ружей не остается. Но при обороне крепостей — почему бы и нет, поскольку здесь искусство прицельной стрельбы ценилось больше. Косвенным указанием на это может служить процитированный нами ранее пассаж из «Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков», где псковские стрельцы, вооруженные самопалами, выбивают одного за другим королевских пехотинцев-гайдуков. Однако это за отсутствием четких и недвусмысленных доказательств остается не более чем предположением.

Осталось вкратце охарактеризовать амуницию стрельца. Знаменитые берендейки-бандольеры (они же «12 апостолов») русскими стрельцами 2-й половины XVI — начала XVII в. не использовались (во всяком случае, в источниках их применение никак не зафиксировано). Начало их широкого использования связано было, судя по всему, с массовыми закупками ручного огнестрельного оружия и амуниции накануне Смоленской войны 1632–1634 гг. (впрочем, нельзя исключить, что в годы Смуты русские могли познакомиться с берендейками, которые могли применять европейские наемники на службе польского короля или на шведской службе)[487]. Следовательно, по аналогии со снаряжением европейского аркебузира амуницию стрельца составляли пороховница (о ней упоминал С. Немоевский, когда писал о том, что стрелец должен не только изготовить ложе для своей пищали, но еще и пороховницу[488]), пороховая натруска (вероятно, во всяком случае, при раскопках на месте Тушинского лагеря была обнаружена деталь от такой натруски), сумка для пуль — лядунка[489] (и, поскольку до появления патронов было еще очень далеко, то каждый стрелок должен был отливать пули для своего ружья сам, — еще и пулелейка, керамическая, металлическая или каменная, находки которых отнюдь не редкость[490]), сумка-вязня для хранения фитиля и разного прочего имущества (вероятно), а также инструменты для ухода за пищалью и ее ремонта в полевых условиях (в т. ч. т. н. трещотка для чистки ствола и различные ключи для сборки-разборки ружейных замков[491]).

Подводя некий общий итог, отметим следующие важные, на наш взгляд, особенности эволюции «огненного боя» русской пехоты вообще и стрелецкой в частности. Ручное огнестрельное оружие попало в Россию, видимо, в 1-й половине XV в. (ориентировочно во 2-й четверти столетия), сперва распространившись на Северо-Западе, а затем проникло и в другие регионы. В конце XV в. (по балтийскому пути, через Ливонию) в Россию попадают аркебузы с простыми фитильными замками (и их тяжелый вариант — гаковницы). Новое оружие быстро (буквально за полтора-два десятка лет) завоевало популярность и было освоено как в производстве, так и в использовании. Ручные пищали и гаковницы с ударно-фитильными замками активно использовались русской пехотой вплоть до последней четверти XVI в., когда их начинают быстро теснить самопалы — аркебузы (и, возможно, в небольших количествах, мушкеты) с ударно-кремневыми и колесцовыми (преимущественно в коннице) замками, также быстро освоенные в производстве русскими мастерами. К началу XVII в. стрельцы (московские в первую очередь) массово перешли на использование самопалов. Лишь в годы Смоленской войны 1632–1634 гг. и после нее в результате массовых закупок огнестрельного оружия ружья с фитильными замками восстанавливают свою репутацию, но так и не вернули себе абсолютное доминирование.

Термин «наряд» в русской военной лексике раннего Нового времени имел несколько значений, одним из которых было артиллерия и артиллерийский же обоз. С конца XV в. развитию артиллерии в Москве придавали (что бы там ни говорил и ни писал С. Герберштейн, весьма скептически относившийся к успехам московитов в артиллерийском деле, — жители Смоленска, кстати, в этом были с ним не согласны) большое значение. К середине XVI в. русские добились в этом чрезвычайно важном деле (еще бы, обладание огнестрельным оружием давало неоспоримые преимущества перед теми, кто его не имеет, — случайно ли ногайский бий Исмаил выпрашивал у Ивана Грозного хоть несколько пушечек и немножко стрельцов?). Ни один мало-мальски значимый поход государевых ратей не обходился без наряда, а иностранные наблюдатели единогласно отмечали, что московский государь обладает отличным артиллерийским парком. И сами хитроумные московиты отнюдь не стремились их в этом разубеждать — напротив, всеми силами старались подчеркнуть, что действительно их государь обладает могущественнейшей артиллерией. Как писал один дипломат, «рассказывали мне также, что на четырех местах своего Государства он имеет до двух тысяч пушек и множество других орудий, из коих некоторые изумительно длинны и столь широки и высоки, что самого высокого роста человек, входя в дуло с надлежащим зарядом, не достает головою до верху» («Mi dissero poi ingenuamente, che haveva in solo quarto luoghi circa due mila cannoni d’artigliaria et altri infiniti pezzi, et chealcuni di quelli erano di stupenda lunghezza, et si larghi о alti, che il maggior huomo non poteta giongere dal fondo all’altezza»)[492].

Возникает закономерный вопрос — а имело ли стрелецкое войско во 2-й половине XVI — начале XVII в. свою собственную артиллерию, придавались ли стрелецким приказам/приборам пушки? Производственные мощности московского пушечного двора и провинциальных литейных мастерских вполне позволяли обеспечить стрелецкие подразделения необходимым количеством стволов, которые, учитывая сделанный при формировании стрелецкой пехоты упор на достижение максимальной огневой производительности и необходимость не только пассивной, но и активной защиты стрельцов от атак неприятеля, были бы совсем не лишними. Малокалиберная артиллерия (стрелявшая ядрами калибром от долей фунта до 6 фунтов) отливалась иноземными мастерами на службе московских государей и их русскими учениками с конца XV в., а с середины XVI в. на московском Пушечном дворе подобные орудия (весьма популярными, судя по всему, были т. н. «полуторные» пищали, которые, судя по «Росписи псковскому пушечному наряду» 1633 г., делились на просто полуторные пищали калибром 6 фунтов, «середние» полуторные по 4 фунта и «малые» 3-фунтовые[493]) изготавливались большими более или менее единообразными сериями. А.Н. Кирпичников, проанализировав сохранившиеся документы, пришел к выводу, что можно говорить «об однотипных экземплярах, изготовлявшихся различными мастерами в течение примерно 100 лет», при этом небольшая разница в габаритах и весе орудий «при совершенно одинаковом калибре не влияла на единство тактического использования этих орудий (выделено нами. — В.П. Важное, на наш взгляд, замечание, поскольку оно косвенно свидетельствует о том, что выработанные в середине. XVI в. приемы использования полевой артиллерии оказались достаточно удовлетворительны и эффективны для того, чтобы не менять конструкцию орудий на протяжении столь долгого времени)…»[494].

Однозначного ответа на этот вопрос нет — документы московских архивов, в т. ч. и Стрелецкого приказа и приказа пушечного, отвечавшего за производство артиллерии, сильно пострадали в событиях конца XVI — начала XVII в., и в нашем распоряжении есть лишь сведения, которые можно почерпнуть главным образом из нарративных памятников. Эти же свидетельства носят, как правило, косвенный характер, позволяя толковать их по-разному — как в пользу наличия у стрельцов собственной «полковой» артиллерии, так и против.

Ведущий отечественный специалист по русской бомбардологии раннего Нового времени А.Н. Лобин, касаясь вопроса о стрелецкой артиллерии в конце XVII в., отмечал, что в годы 13-летней войны с Речью Посполитой стрелецкие приказы не имели постоянной артиллерии. «Стрелецкая артиллерия была сборной, — указывал он, — то есть состояла из нескольких видов орудий — скорострельных, полковых и полуторных пищалей, калибром от ½ до 4 фунтов». При этом, по словам исследователя, «количество пушек зависело от численности приказов, условий боевой обстановки и наличия самой возможности обеспечения материальной частью». Решение вопроса об обеспечении стрельцов нарядом находилось в компетенции большого воеводы, который «сам, по своему усмотрению, из приданного наряда выделял определенное количество орудий на стрелецкий приказ или отряд»[495].

Но вот ведь что любопытно — из сохранившихся до наших дней свидетельств следует, что такая практика (придачи стрелецким подразделениям малокалиберной артиллерии, причем стрельцы если и не обслуживали их сами, то, во всяком случае, выступали помощниками-поддатнями у немногочисленных пушкарей-инструкторов) была в ходу практически с первых же лет существования корпуса стрелецкой пехоты. Так, в ходе последней осады Казани по царскому повелению дьяк Иван Выродков, искусный инженер и вместе с тем отменный взяточник и лихоимец, «поставиша башню шти саженей вверх и вознесли на нее много наряду, полуторные пищали и затинные». Этот наряд вместе со стрельцами, занявшими огневые позиции на башне, приступили к методичному обстрелу Казани «по улицам и стенам градным и побивая многие же люди»[496].

Можно также предположить, что, когда в переписке ливонских должностных лиц в ходе Ливонской войны 1558–1561 гг. между Ливонской «конфедерацией» и Русским государством упоминаются русские легкие орудия (telhakenn, rore, falckenetell или kleine stuklein felttgeschutz, к тому же еще и установленные на салазки), то опять же, эти пушки так или иначе, но действовали совместно со стрельцами[497].

Однако, пожалуй, наиболее отчетливо практика придания стрелецким приказам артиллерии просматривается во время Полоцкого похода Ивана Грозного в 1562/1563 г. и осады Полоцка. Как и во время осады Казани, именно русские пушкари, стрельцы и казаки сыграли главную роль в падении города. Уже 31 января 1563 г. по приказу Ивана «противу острогу и посаду» Полоцка был отправлен стрелецкий голова Иван Голохвастов со своими людьми, которым было приказано «закопатца по берегу Двины реки и стреляти по посаду и по острогу». Выполняя царский приказ, «того же дни из пищалей полуторных Иван Голохвастов и стрелцы пушкарей литовских и с пушками со острогу збили и многих людей литовских побили из пищалей»[498]. Данная фраза из разрядной книги, на наш взгляд, не может быть трактована иначе, как наглядное свидетельство того, что московским стрельцам уже на начальном этапе их истории могли придавать артиллерию. Работая в паре и взаимно усиливая и прикрывая друг друга, стрельцы и наряд добивались, несомненно, существенно большего успеха (как, к примеру, в ходе сражения при Молодях в летней 1572 г. кампании против крымских татар), чем действия порознь. Другое дело, что, очевидно, в «штатное» «расписание» стрелецкого приказа/прибора на то время артиллерия не входила и придавалась лишь на время и для решения конкретной задачи — время настоящей полковой артиллерии еще не наступило.

В пользу того, что московская артиллерия и стрельцы обучались в каком-то смысле совместным действиям, косвенно свидетельствуют и описания смотров, которые, похоже, регулярно проводились в Москве. Мы уже упоминали не раз описание декабрьского 1557 г. смотра, но что любопытно, практически в тех же выражениях описывает аналогичный смотр 1584 г. и Джером Горсей. «Празднество царской коронации завершилось пальбой из пушек, — писал он, — называемой царской пальбой, в двух милях от города [были расставлены] 170 больших орудий всякого калибра, прекрасно сделанных. Эти орудия стреляли разом в специально приготовленные валы. 20 тысяч стрельцов, разодетых в бархат, отделанный шелком и стаметом, были расставлены в 8 рядов на протяжении 2 миль, они выстрелили дважды очень стройно» (в оригинале фраза звучит несколько иначе: «The conclusion of the Emperors coronation was a peale of ordnance, called a peale royall, two miles without the citie, being 170 great pieces of brasse of all sorts, as faire as any can be made. These pieces were all discharged with shot against bulwarks made of purpose. Twenty thousand harqubusers, standing in eight rankes two miles in length, appareled all in velvet, coloured silke and stammels, discharged their shot also twise over in good order»)[499]. Совместное участие стрельцов и наряда отмечено было Горсеем и в описании торжественной встречи английского посла Дж. Бауса[500]. Во всяком случае, на наш взгляд, «bright peeces» из этого писания вернее будет перевести не как «самопалы», но как «артиллерийские орудия», тем более что в предыдущем отрывке термин «pieces» использован именно в значении «артиллерийское орудие».

Подведем предварительный итог. Анализ имеющихся в нашем распоряжении свидетельств позволяет предположить (с высокой степенью уверенности), что практика придания стрелецким приказам/приборам легкой артиллерии (полуторных пищалей, не говоря уже о пищалях затинных) зарождается практически одновременно с созданием корпуса стрелецкой пехоты. Конечно, на то время не может быть и речи о том, что полуторные пищали и их прислуга на постоянной основе «прописались» при стрелецких подразделениях, однако в ходе войн Ивана Грозного была наработана определенная практика взаимодействия легкого наряда и стрельцов, которая проверялась и в ходе учебных смотров, и на поле боя — как это было, к примеру, при Молодях в 1572 г. или при Добрыничах в 1605 г. (по сообщению Г. Паерле, в этом сражении действия московских стрельцов поддержали 14 пушек[501]). Эта схема, показавшая свою эффективность, просуществовала как минимум вплоть до 2-й половины XVII в.

Холодное оружие стрельцов — сплошная загадка, поскольку привычный его образ с пищалью в одной руке и бердышом (топором с характерным лезвием полулунной формы на длинном древке) отражает реалии времен Алексея Михайловича, когда в годы 13-летней войны с Речью Посполитой (1654–1667 гг.) солдатские и стрелецкие полки массово получают на вооружение бердыши как средство ближнего боя и самообороны. И фраза В.А. Волкова, что «холодным оружием пехоты служили бердыш и тяжелая сабля турецкого типа, которые с середины XVI в. являлись уставным (именно так, «уставным». — В.П.) оружием стрельцов»[502], отражает реалии именно этого времени, а не середины — 2-й половины XVI в. Но в таком случае возникает закономерный вопрос — а чем, собственно, «боронились» стрельцы эпохи Ивана Грозного и Бориса Годунова тогда, когда дело доходило до «ручного сечения»?

Для начала вспомним, чем вооружались «зборные» люди. Любопытное свидетельство об этом сохранилось в уже упоминавшейся нами прежде «Записной книге Полоцкого похода». В государевом наказе о сборе ратных людей с «земли» для Полоцкого похода, посланном на места детям боярскими, которые должны были выступать и командирами-головами собранных ратников, говорилось, чтобы они «выбрали людей на конях в саадацех, которые бы люди были собою добры и молоды и резвы из луков и из пищалей стреляти горазди, и на ртах (т. е. на лыжах. — В.П.) ходити умели, и рты у них были у всех, и наряду б у них было саадак или тул с луком и з стрелами, да рогатина или сулица, да топорок (выделено нами. — В.П.)…»[503].

Мы не случайно выделили в цитате из царского наказа именно то место, в котором говорится об оборонительном оружии «зборных людей». Его набор вполне традиционен — рогатина (тяжелое копье с мощным наконечником), топор и сулица (метательное копье, дротик, которое, при необходимости, можно было использовать и в рукопашной схватке) обычное оружие русского пехотинца на протяжении многих веков. И требуя выставить с «земли» ратных людей, власти следовали этой традиции, сохраняя «формуляр» наказной памяти практически неизменным на протяжении многих десятилетий. Для сравнения — в мае 1607 г. от имени царя Василия Шуйского в Пермь была послана грамота с требованием собрать «ратных людей со всяким ратным оружьем, с луки или с пищали, и с топоры, и с рогатинами или с бердыши (пожалуй, это самое раннее упоминание бердыша в актовых материалах Русского государства раннего Нового времени. — В.П.)», а ратные те люди «были собою добры, и молоды, и резвы, и из луков и пищалей стреляти были горазды»[504]. Равно и новый царь, Михаил Федорович, в апреле 1614 г. отправил в Вятку к тамошнему воеводе князю И.Н. Одоевскому дьяка Сергея Москотинцева с «памятью», а в памяти той сказано было, чтобы воевода со товарищи немедля собрал бы на Вятке 300 ратных людей «с вогненным и с лучным боем, и рогатины б у них с прапоры были; а были б ратные люди молоды и резвы, и из пищалей бы стреляти были горазды, а старых и недорослей в них не было…»[505]. Такое положение сохраняется и позднее. Так, согласно данным росписи 1638 г., московские посадские люди были вооружены на 58 % пищалями, 25 % имели рогатины и бердыши, 12 % — пищали и сабли, 5 % — пищали и рогатины[506]. Вспомним и уже процитированный прежде пассаж из «Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков», где главным оружием псковских посадских людей являются копья, тогда как у стрельцов — это пищали, а у детей боярских — луки.

Логично было бы предположить, что набор оборонительного оружия у стрельцов (по крайней мере, на первых порах), как у прямых и непосредственных преемников набираемых с «земли» пищальников, должен был быть примерно таким же — т. е, помимо пищали, рядовой стрелец должен был быть вооружен копьем (рогатиной) и «топорком». Но если проанализировать имеющиеся в нашем распоряжении свидетельства, то такой «преемственности», если вести речь о стрелецком оборонительном вооружении, нет. Уже упоминавшийся нами неизвестный англичанин в своем описании (пожалуй, первое описание стрельца иностранным наблюдателем. — В.П.) московских стрельцов-arqutbusiers ничего не сказал ни о копьях, ни о топорах или иных предметах вооружения. Впрочем, имея в правой руке пищаль, а в левой — тлеющий фитиль, управиться еще и копьем или топорком было несколько проблематично.

Не упоминают никакого иного вооружения у стрельцов и некоторые другие иностранные наблюдатели. Так, Георг Паерле, упомянутый нами ранее, описывая московских стрельцов, выстроенных для встречи Марины Мнишек, упомянул и цвет кафтанов стрельцов, и такую любопытную деталь, как белую перевязь и выкрашенные в красный цвет ложи стрелецких ружей, но не сказал ничего об ином вооружении стрельцов. И Джером Горсей, английский купец, авантюрист и дипломат, описывая встречу посла Елизаветы I в октябре 1583 г., писал о тысяче стрельцов, выстроенных в шеренги своими начальниками и вооруженных пищалями (в оригинале был использован термин «hargubuzes»), и опять же ничего не сказано об ином вооружении стрельцов, как и в описании смотра стрельцов и московских пушкарей, устроенном в честь коронации Федора Иоанновича[507]. Ничего не пишет о саблях, копьях или топорах у стрельцов и француз Жак Маржерет[508]. И вот ведь что любопытно — в дошедшем до наших дней «обидном списке», составленном по указанию полоцкого воеводы князя А.И. Ногтева-Суздальского и содержащем перечень утраченных в результате разбойных нападений литовцев полоцкими служилыми и прочими людьми «животов», дети боярские жалуются на потерю сабли и саадака, посадские и крестьяне — топоров и рогатин, тогда как стрельцы и казаки — пищалей, и только пищалей, ничего больше. Ни сабли, ни топоры не фигурируют в перечнях утраченного стрельцами и казаками имущества[509].

Но, быть может, парадная «стойка» по случаю приезда иноземных гостей высокого ранга или строевой смотр, на котором проверялось искусство владения стрельцами их главным оружием, пищалью, не требовали наличия у них прочего вооружения — «белого» или какого-либо иного? И в загородной поездке сабля и топор вовсе не являются обязательными предметами путника, чего не скажешь о пищали? Быть может, есть иные свидетельства, которые дают нам иную картину? Да, такие свидетельства есть. Например, в приписываемом венецианскому дипломату Франческо Тьеполо сочинении «Рассуждение о Московии» (которое датируется в широком промежутке между 1560 и 1580 гг.) сказано, что московские пехотинцы прежде «все обыкновенно были лучниками, но теперь по большей части владеют аркебузом» и что «они не носят ни копий, ни другого оружия, кроме меча и кинжала» («solevano esser tutti Arcieri, ma ora per la maggiori parte adoprano l’Archibugio. Non portano pica, о altra arme, salvo che la spade, e pugnale»)[510]. Правда, судя по всему, Тьеполо (или тот человек, который написал это «Relazione») сам в Московии не был и скомпилировал свое сочинение на основе записок, донесений и пр., оставленных теми, кто в Москве побывал. Поэтому особый интерес представляют свидетельства очевидцев. Пожалуй, едва ли не самое известное из них, ставшее чуть ли не хрестоматийным и в котором дается подробное описание оружия рядового стрельца, содержится в памфлете уже упоминавшегося нами неоднократно прежде Дж. Флетчера. По его словам, московский стрелец, помимо ружья (его описание в изложении Флетчера мы уже приводили выше), был вооружен также топором, который он носил за спиной, и саблей (в оригинале фраза звучит следующим образом: «The Strelsey or footeman hath nothing but his piece in his hand, his striking hatchet at his backe, and his sword by his side»)[511].

Несколько забегая вперед, отметим, что в классическом русском переводе записок Флетчера стрельца вооружают самопалом (с чем можно согласиться), саблей (аналогично) и бердышом[512]. Однако использованный Флетчером термин «striking hatchet» скорее можно перевести как «секира» или «боевой топор», нежели как «бердыш», поэтому полагать, что в его записках зафиксирован факт вооружения стрельцов бердышами, было бы ошибочным, и ошибка эта основана на неверном переводе оригинального текста.

Любопытную информацию сообщает Станислав Немоевский. Шляхтич, человек наблюдательный и любопытный, писал, что не у каждого стрельца есть сабля, но все они имеют секиры (не бердыши!) с темляками («szabla nie u kazdego, ale siekiera na temlaku drewalna»)[513]. Подчеркнем, что Немоевский писал свой дневник начиная с 1606 г. и дополнил свои записи описанием Московии и обычаев московитов в следующем, 1607, году, т. е. спустя два десятилетия после Флетчера. Его свидетельство особенно важно и интересно для нас тем, что он неоднократно встречал московских стрельцов, и не только во время торжественной «стойки» и иных подобных церемоний. При этом Немоевскому были хорошо знакомы бердыши, и то, что он не называет их в качестве дополнительного вооружения московских (и не только) стрельцов, весьма, на наш взгляд, симптоматично

Итак, главный предмет вооружения московского стрельца — пищаль, а вот что касается остального, то ни сабля, ни топор, ни тем более копье (рогатина или сулица) или пресловутый бердыш вовсе не являются обязательными и отмечаются далеко не всеми очевидцами. С чем это связано? Осмелимся предположить, что, с одной стороны, это связано с особенностями стрелецкой службы, а с другой — с их происхождением. Пищаль (или, как указывал С. Немоевский, ружейный ствол и замок) стрельцы получали от казны, и, как уже было отмечено выше, за ее утрату они несли прямую ответственность. Что же касается холодного и древкового оружия, то оно казной не выдавалось, и стрельцы (в особенности, судя по всему, на первых порах) были вольны приобретать себе такое оружие для самообороны по своему вкусу и привычке.

Судя по всему, поскольку первые стрельцы были «выборными» от пищальников, то и на первых порах топор для них был оружием хорошо знакомым и универсальным, а значит, и более популярным, если так можно выразиться. Сабля же как оружие статусное, оружие, отличающее служилого человека от посадского или крестьянина, появляется на вооружении стрельцов (московских в первую очередь) позднее, когда у стрельцов формируются свой «корпоративный» дух и четкое осознание своего более высокого социального статуса, нежели у тяглых «чинов» Московского государства. Впрочем, сосуществование сабли и топора в составе комплекта вооружения рядового стрельца вполне вероятно, учитывая разность их характеристик и боевой эффективности. В умелых руках боевой топор представлял собой более серьезное и грозное оружие, нежели сабля, в особенности когда речь шла о поражении одоспешенного неприятеля, да и «универсальность» топора, который мог выступать и в роли оружия, и в роли рабочего инструмента (в нашем случае — шанцевого) в отличие от сабли, также могла и должна была способствовать его распространенности. Не стоит забывать и о дешевизне топора по сравнению с другими видами «белого» оружия. Согласно данным приходно-расходных книг Кирилло-Белозерского монастыря, обычный рабочий топор в начале 10-х гг. XVII в. стоил 1–2,5 алтына[514]. Сумма, согласитесь, совсем небольшая, и, даже если предположить, что секироподобный топор был сложнее в изготовлении и требовал большего расхода материалов и труда, все равно его стоимость кратно не отличалась от цены обычного рабочего топора. Так или иначе, но боевой ли, «универсальный» ли — топор явно не относился к предметам роскоши[515].

С характеристики боевых и «универсальных» топоров, которыми могли пользоваться русские стрельцы во 2-й половине XVI — начале XVII в., мы и начнем. Российский археолог О.В. Двуреченский в своем исследовании, посвященном холодному оружию Русского государства позднего Средневековья — раннего Нового времени, попытался обобщить имеющиеся сведения о московских топорах, классифицировать их, определить предназначение каждого выделенного типа. Выделив 10 типов топоров, бытовавших в Русской земле в XV–XVII вв., он пришел к выводу, что к разряду боевых могут быть отнесены прежде всего топоры типов II и III, V и VI, а также тип VII. Развивая дальше свою концепцию эволюции боевых, «универсальных» и рабочих топоров в Русской земле, археолог отмечал, что сами по себе боевые топоры могут быть четко разделены на две основные группы. К первой (типы III и V) относятся топоры «небольших размеров на круглых в сечении топорищах, длина которых, по всей видимости, была от 350 до 550 мм». Эти топоры исследователь полагал кавалерийским, всадническим оружием, отмечая при этом, что к началу XVII в. они постепенно выходят из обихода. Небольшой и относительно легкий (вес топора составлял, судя по находкам, от 290 до 450 г), да еще и на коротком топорище, такой боевой топор, приспособленный для скоротечной конной схватки, был малопригоден для самообороны пехотинца[516]. Поэтому такие топоры явно не были в ходу у стрельцов (если только ими не пользовались стрелецкие головы и сотники).

Намного больший интерес вызывают топоры 2-й группы (VI, который, судя по находкам, имел ограниченное хождение и по времени, и по территории[517] и, если применялся, то пищальниками Северо-Запада, и VII). «Это крупные широколопастные (выделено нами. — В.П.) топоры, — отмечал О.В. Двуреченский в своем исследовании, — аналоги бердыша (выделено нами. — В.П.), которые изготовлялись преимущественно не как оружие наступления, каковым являлся всегда кавалерийский топор, а как преимущественно оружие защиты у стрельцов и иных воинов при «осадном сидении», защищающих гуляй-город, крепость, или у защищаемой огневой позиции во время полевого сражения»[518].

Характеризуя топоры VII типа, исследователь писал, что они «представляют собой широколопастные секиры с намеченной или ярко выраженной бородкой» с лезвием длиной 130–170 мм при ширине 210–250 мм и топорищем от полуметра до более чем метра (1200 мм) у сохранившихся экземпляров. «Перед нами типичное оружие пешего воина на длинной рукояти, аналогичное бердышу по функциональному назначению (выделено нами. — В.П.)…», — подытожил свои наблюдения О.В. Двуреченский[519]. Логично было бы предположить, что именно такие топоры на длинном древке, которые стрельцы носили за спиной (поскольку руки были заняты ручницей и фитилем), и наблюдал Дж. Флетчер, оставивший нам свое ставшее классическим описание московского стрельца.

Стоит заметить, правда, что, по мнению О.В. Двуреченского, подобного рода топоры, вероятно, появились в конце XVI в. (и записки Флетчера также относятся ко 2-й половине 80-х гг. XVI в.). Следовательно, с одной стороны, их появление можно увязать с событиями Баториевой (или Московской) войны 1579–1582 гг., когда русские рати сражались с войском Речи Посполитой, и основным видом боевых действий в ходе этой войны были как раз осады и оборона крепостей русского Северо-Запада от попыток королевской армии взять их (и подобные топоры связываются в первую очередь с Северо-Западом[520]).

С другой же стороны, если подобного рода топоры-секиры, которые со временем эволюционировали в бердыши, появляются в 80-х гг. XVI в., то в предшествовавшие десятилетия на вооружении стрельцов могли оказаться «универсальные» топоры II типа. Эти топоры могли применяться и как оружие, и (на наш взгляд, преимущественно) как шанцевый инструмент (а хотя бы и для быстрого возведения засек и иных подобного рода полевых фортификаций — как в случае со сражением при Судьбищах летом 1555 г., когда терпящие поражение русские дети боярские, их послужильцы и стрельцы «осеклись» в перелеске и сумели отбиться от настойчивых атак крымцев[521]). Подобного рода топоры, согласно приводимым О.В. Двуреченским данным, весьма нередки и составляют примерно 24 % от общего числа проанализированных находок (тогда как самые распространенные чисто рабочие топоры IV типа–47,5 %, прочие — в пределах нескольких процентов)[522]. И раз уж зашел разговор о шанцевом инструменте, то, очевидно, учитывая ту роль, которая отводилась стрельцам во время осад, им полагался неплохой набор всякого рода инструментов для земляных и иных фортификационных работ, без которых не проходила ни одна осада. «Овех с огненным стрелянием, — писал неизвестный русский книжник, сообщая о распоряжениях Ивана Грозного перед штурмом Казани, — овех с копии и мечи, овех с секиры, и с мотыки, и с лествицы, и багры, и со многоразличными хитростми градоемными»[523].

Возвращаясь к предположению о первоначальном бытовании у стрельцов «универсальных» топоров II типа, следует сказать, что в пользу этой версии косвенно «играет» и само происхождение стрельцов (о чем мы уже говорили раньше). Появление же секир стало ответом на необходимость усиления оборонительного вооружения стрельцов, и массивный тяжелый топор с полулунным лезвием на длинной рукояти оказался как нельзя более кстати. Смущает, правда, упоминание С. Немоевским темляка на древке стрелецкой секиры, но если толковать термин «темляк» в данном случае как «тесьма, перевязь для надевания орудия через плечо»[524], то тогда все встает на свои места — свидетельства Флетчера и Немоевского о способе ношения топора стрельца на перевязи за спиной полностью совпадают.

Теперь о бердышах. Происхождение бердыша и время его появления на Руси было и остается предметом жарких дискуссий. Изучение музейных коллекций мало что дает для точной датировки самых ранних образцов бердышей, самое раннее упоминание бердыша в актах датируется, как уже было отмечено выше, 1607 г., т. е. временами Смуты (упоминаемый А.Н. Кирпичниковым факт использования термина «бердышник» в Львовской летописи под 1468 г.[525], на наш взгляд, основан на недоразумении — в летописи речь идет об имени собственном, производном от имени Берды). О.В. Двуреченский в разделе своего сочинения, посвященном бердышам, писал о том, что «поляки и литовцы — участники похода Стефана Батория под Псков в 1581 г. — в своих записках отмечали преимущество стрелецкой пехоты, вооруженной бердышами»[526]. Однако и здесь есть вопросы — о ком и о каком оружии идет речь? Действительно, в описании осады Заволочья в 1580 г., принадлежащем перу королевского секретаря Р. Гейденштейна, сказано, что «они (т. е. русские. — В.П.) вооружены длинными копьями и острым загнутым мечом, который у них называется бердышом, и сражались против людей (венгерских наемников Стефана Батория. — В.П.), снабженных коротким оружием и копьями»[527]. Однако обращение к латинскому оригиналу текста заставляет усомниться в точности и адекватности перевода того места, где речь идет об оружии московитов: «Longissimus hastis, acutoque & falcato ferro armatis, bardeschos ipsi vocant»[528]. Речь идет о «длиннейших» копьях, оснащенных острым и изогнутым железным наконечником (в польском переводе этот фрагмент звучит следующим образом, еще более недвусмысленно: «Dlugiemi dzidami, zaopatrzonemi w grot i kose»). Назвать бердыш «длиннейшим», да еще и снабженным, на манер косы, изогнутым острием, сравнивая его с античной фалькатой?

Оружие, которым защитники Заволочья поражали венгров, в описании Гейденштейна больше напоминает описанные О.В. Двуреченским однолезвийные ножевидные втульчатые наконечники[529], но никак не классический бердыш и тем более топоры-секиры типа VII или переходные формы от них к бердышам. Стоит заметить также, что, во-первых, Р. Гейденштейн не был очевидцем событий, которые он описывал в своей «Истории», а вот польский шляхтич Л. Дзялынский был, и в его дневнике нет ничего такого, о чем писал в своем сочинении королевский секретарь. Во-вторых, бердыши к тому времени были хорошо знакомы полякам (достаточно взглянуть на т. н. «Стокгольмский свиток», изображающий торжественный въезд короля Сигизмунда III в Краков в декабре 1605 г., на котором хорошо виден отряд воинов, вооруженных бердышами), и в таком случае Гейденштейну, объясняя устройство таинственного русского оружия с «acutoque & falcato ferro armatis», достаточно было только назвать его бердышом, и его читателям сразу стало бы понятно, о чем идет речь. Одним словом, на наш взгляд, здесь также присутствует неправильное толкование исходного текста, и это свидетельство не может быть принято как подтверждающее наличие бердышей у русских стрельцов на рубеже 70–80-х гг. XVI в. И, поскольку в нашем распоряжении, как показывает анализ приведенных заимствованных из современных нарративных источников описаний, нет надежных доказательств в пользу предположения, что бердыши появились на вооружении стрельцов (и вообще в России) в последней четверти XVI в., видимо, стоит отказаться от этого предположения.

На наш взгляд, можно лишь предположить, что, познакомившись с бердышами в ходе Баториевой войны, русские посчитали это оружие достаточно эффективным и вместе с тем дешевым и простым в изготовлении для того, чтобы перенять его как своего рода «мобилизационный» вариант древкового ударного оружия, позволявший быстро вооружить массы плохо или малообученных пехотинцев, «зборных» и даточных людей. Стрельцы же если и вооружались бердышами (в их ранних вариациях), то по остаточному принципу из местных арсеналов (например, Троице-Сергиева монастыря, откуда впоследствии большая коллекция бердышей поступила в музейные хранилища — например, в московскую Оружейную палату), будучи на гарнизонной службе и выдерживая «осадное сидение». «Штатным» же оружием стрельца он станет существенно позже, в другую эпоху.

В Смутное время, судя по всему, происходит и «довооружение» стрельцов древковым оружием — копьями, точнее рогатинами. Во всяком случае, готовя экспедицию против засевшего в Астрахани атамана И.М. Заруцкого с «воренком» (сыном Марины Мнишек и Лжедмитрия II), стрельцам из казанских пригородов было предписано собираться в «плавную» рать, имея на вооружении «пищали добрые и рогатины, и прапоры б у рогатин были» (пищали, кстати, у стрельцов были казенные, ценой по 14 алтын за штуку)[530]. Под рогатиной в отечественной оружиеведческой литературе принято понимать, как указывал О.В. Двуреченский, «копья, размер пера которых значительно превосходит диаметр втулки наконечника копья»[531]. Появление рогатины на вооружении стрельцов, судя по всему, отражает опыт боевых действий в годы Смутного времени и столкновений русской пехоты с польско-литовской и казацкой конницей. Необходимость найти более или менее действенное и вместе с тем дешевое оборонительное оружие вместе с успешным опытом применения пехотных пик иностранными наемниками и ратниками князя М.В. Скопина-Шуйского, видимо, стимулировали процесс дополнения комплекта вооружения стрельцов древковым оружием (особенно если принять во внимание, что гуляй-город как полевая крепость оказалась недостаточно эффективной в столкновениях с польско-литовскими войсками)[532]. Правда, насколько длительной оказалась практика вооружения стрельцов бердышами и копьями на завершающем этапе Смуты и в первые послесмутные годы — сказать сложно. Осторожно предположим, что вскоре после «нормализации» жизни в стране стрельцы отказались и от бердышей, и от копий, вернувшись к традиционной связке пищаль (самопал) — сабля.

Что же касается сабель, то здесь стоит отметить, что, как и в случае с бердышами, в нашем распоряжении совсем немного сабель, которые четко и недвусмысленно датируются именно XVI и началом XVII в., и то, как правило, это статусное оружие, богато украшенное и дорогое. Позволить себе такое оружие рядовой стрелец, конечно, же не мог. Однако и полагать, что вооружение стрельцов топорами было связано с тем, что на протяжении большей части XVI в. сабли стоили дорого, как это следует из контекста раздела о саблях классической статьи М.М. Денисовой[533], на наш взгляд, не стоит.

Конечно, импортная сабля или «полоса» (собственно клинок), отделанные русским мастером, стоили порой весьма и весьма недешево (одна из кызылбашских, т. е. иранского происхождения, сабель Михайлы Татищева была оценена в 50 рублей). Однако наряду с такими буквально драгоценнейшими саблями, судя по актовым материалам, бытовало и немало совсем дешевых сабель разной работы и происхождения. У того же Михайлы Татищева в его домашнем арсенале находилось, кроме собственных дорогих импортных сабель, еще и 13 поплоше, «без наводу» (т. е. без украшений), оцененных 11 каждая по полуполтине, а еще — по 4 алтына за штуку[534]. Можно было найти саблю и подороже, но опять же, вполне доступную. Так, к примеру, в августе 1614 г. кирилло-белозерские старцы купили у некоего Лари Куликовского саблю ценою в 20 алтын, а в сентябре 1619 г. «самопал свитцкой, московское дело, да три сабли» из монастырской казны были проданы за 2 рубля и 28 алтын[535]. Можно привести и другой, не менее любопытный, факт. Булатная сабля, привезенная из Персии и предназначенная в дар царю Федору Иоанновичу, оценена была в 4–5 рублей (а булатная персидская полоса и вовсе в 3 рубля)[536]. Само собой, что если предназначенная в дар самому царю сабля была оценена в несколько рублей, то что тогда говорить про сабли «без наводу», да еще и «московской работы», изготовленные русскими мастерами? Каких-либо видимых препятствий, способных помешать покупке стрельцом сабли, простой ли или дорогой, не было. Другое дело, что, как уже было отмечено выше, вопрос о саблях никак не регламентировался, в отличие от пищалей. Все упиралось в желание и возможности самого стрельца, а русский рынок мог представить ему широкий выбор самых разнообразных сабель — от дорогих восточных («кизылбышских», «турских» и «черкасских») до «расхожих» «московского дела» на «литовский» или «угорский быков» или «немецких»[537].

Характерной чертой русских сабель того времени была их неоднородность, связанная, с одной стороны, с массовым импортом как готовых клинков, так и сабельных полос, с другой же — с освоением русскими мастерами производства сабель по ввезенным восточным или европейским образцам. Из-за того, что, как уже было отмечено выше, до наших дней дошло крайне мало сабель XVI в., трудно совершенно определенно сказать, какие именно клинки, восточного происхождения, северокавказского или же восточноевропейского, имели наибольшее хождение среди русских служилых людей того времени. Складывается впечатление, что вплоть до конца XVI в. среди дорогих сабель доминировали восточные (турецкие и персидские, возможно, крымские), а среди дешевых — «черкасские», т. е. имевшие происхождение с Северного Кавказа. С конца XVI в. начали постепенно распространяться сабли восточноевропейского происхождения — польского и венгерского. Эти сабли различались по конструктивным особенностям — так, «турские» имели небольшую елмань (обоюдоострое расширение в противоположной от рукояти части клинка), тогда как «польские» обладали более крупной и выраженной елманью. А вот «черкасские» сабли елмани не имели. При этом, как отмечал отечественный исследователь В.С. Курмановский, «возможно, единственной особенностью, объединяющей большинство клинков, изготовленных в России, являются их сравнительно крупные размеры, в первую очередь длина». Связано это было, по его мнению, в том числе и с иным способом применения сабли — в России «основным назначением сабли могла быть сокрушительная рубка, для чего был нужен более крупный и массивный клинок»[538].

В заключение этого раздела еще раз подчеркнем — по нашему мнению, какой-либо детальной регламентации и «стандартизации» оборонительного вооружения стрельцов во 2-й половине XVI — начале XVII в. не было. Оборонительное оружие, судя по всему, покупалось стрельцами за свой счет или выдавалось за счет казны из местных арсеналов по ситуации, отсюда, видимо, и наблюдаемый разнобой в свидетельствах современников относительного того, чем же, помимо пищали, были вооружены стрельцы. Вместе с тем определенная тенденции все же, на наш взгляд, может быть выделена. Если топор изначально, судя по всему, входил в набор оборонительного вооружения стрельца (причем на первых порах это мог быть «универсальный» топор, который мог использоваться и как оружие, и как шанцевый инструмент), то сабля на вооружении стрельцов появляется позднее. Вероятно, раньше всего она появляется в элитных, «выборных из выборных» столичных стрелецких приказах, тогда как городовые провинциальные стрельцы были вооружены попроще и дольше держались традиции, унаследованной от пищальников. В целом же в начале XVII в. формируется классический комплект стрелецкого оборонительного вооружения из сабли и боевого топора, который позднее был заменен на бердыш. При этом были возможны и всякого рода эксперименты с «довооружением» стрельцов древковым оружием (теми же рогатинами), которые носили временный, обусловленный требованиями конкретного момента, характер.

Остается вопрос о вооружении стрелецких начальных людей. Головы и сотники, которые назначались из числа детей боярских, судя по всему, держались за «стандартный» для служилых из их круга набор оружия — сабля и саадак. Но вот были ли вооружены младшие стрелецкие начальные люди, пятидесятники и десятники, подобно рядовым стрельцам, пищалью и саблей и/или топором, или же, как при Алексее Михайловиче, древковым оружием (и в дополнение саблей) — остается вопросом.

Являлось ли ношение доспеха или его элементов (например, шлема) обычным делом для стрельцов?

На этот вопрос можно сразу ответить отрицательно. Ни имеющиеся в нашем распоряжении источники, ни немногочисленные иллюстративные материалы — ни там, ни там нет никаких сведений о том, что стрельцы во 2-й половине XVI — начале XVII в. имели какое-либо защитное вооружение, доспехи. Можно, конечно, предположить, что на местах, в городах и монастырях, в случае необходимости расквартированные там местные (городовые) стрельцы (или присланные для усиления местной обороны московские стрельцы) могли на время получить из местных арсеналов доспехи (шеломы и пансыри, т. е. разного вида кольчато-пластинчатые и кольчатые доспехи), но за неимением четких и недвусмысленных свидетельств на этот счет все это не более чем предположение, не подкрепленное фактами. Известная же иллюстрация из «Исторического описания одежды и вооружения российских войск», на которой изображены московские стрельцы 10-х гг. XVII в. в железных шлемах, является историческим курьезом. Как отмечал С.К. Богоявленский, «ни в одном документе, касающемся вооружения стрельцов, не удалось встретить какого-либо, хотя бы косвенного, намека на стрелецкие шишаки или железные шапки». Ссылка же составителя «Исторического описания» на коронационную книгу Михаила Федоровича, по мнению Богоявленского, объясняет причину этого курьеза. «Возможно, — продолжал он, — что в 70-х годах (XVII в. — В.П.), когда стрелецкие отряды входили в состав полков иноземного строя, эти отряды получили железные шапки», а составитель (а вместе с ним и рисовальщик) «коронационной книги» не занимался археологическими изысканиями, чтобы воспроизвести предметы вооружения, бывшие в употреблении в 1618 г.»[539].

Однако сказанное в отношении рядовых стрельцов и низшего их командного состава (стрелецких «унтер-офицеров», десятников и пятидесятников), судя по всему, не касается стрелецких «штаб-» и «обер-офицеров». Набираемые из числа детей боярских, они, судя по документам, продолжали держаться за традиционный комплект вооружения — как наступательного, так и оборонительного. Во всяком случае, в неоднократно упоминавшейся нами полоцкой «Обидной грамоте» сообщается о стрелецком сотнике Борисе Назимове, у которого литовские «лихие люди» отняли «саадак да саблю да пансыр». Другой не менее любопытный факт из того же документа — у послужильцев (sic!) казачьего головы (напомним, что и стрельцы, и городовые казаки ведались в одном и том же приказе — Стрелецком) Омены Клокачева литовцами были отняты не пищали, но саадаки![540] Так что, когда, к примеру, в летописной повести о взятии Казани неизвестный русский книжник писал о том, как шли «предо всеми полки головы стрелецкие, а с ними их соцкие с своим стом идет, и атаманы с сотцкими и с казаки, розделяяся по чину», то это надо понимать примерно так — перед строем стрельцов своего приказа на лихом коне, в сияющих на солнце доспехе и в шеломе, при сабле и саадаке в окружении своих послужильцев гарцевал стрелецкий голова, перед своей сотней — стрелецкий сотник, ну а стрельцы шли пешими, держа в правой руке ручницу, а в левой — тлеющий фитиль[541]. И, надо полагать, не обошлось и без традиционного атрибута классической батальной живописи — развевающихся знамен (можно предположить, что стрелецкие приборы, и, вероятно, сотни внутри них, имели собственные знамена и значки — во всяком случае, на известной картине «Битва при Клушино», принадлежащей кисти польского художники Ш. Богушевича, который, кстати, был в тот день на поле боя, стрелецкие приказы имели свои знамена, равно как и конные сотни детей боярских).

Итак, рядовые стрельцы и младший командный состав стрелецких приказов/приборов доспехов или их элементов (шлемы) не имел, тогда как старший командный состав — очевидно, что да, имел. Наличие доспеха, саадака и сабли подчеркивало их более высокий, чем у рядовых стрельцов, социальный статус — статус детей боярских. Но не имея индивидуальных средств защиты, стрельцы получили коллективное — речь идет о знаменитом «гуляй-городе».

В нашем распоряжении есть несколько современных описаний этого любопытного полевого фортификационного сооружения — русское, английское и два польских. Английское было составлено уже упоминавшимся нами неоднократно Дж. Флетчером и относится к 80-м гг. XVI в.[542], а три других относятся к концу XVI — началу XVII в. Первое было оставлено нам дьяком Иваном Тимофеевым, современником и участником событий Смутного времени, второе — польским ротмистром Н. Мархоцким, воевавшим сперва на стороне Лжедмитрия II, а затем — в армии короля Сигизмунда III, и С. Маскевичем, еще одним польским шляхтичем, также участником Смуты.

И. Тимофеев, рассказывая об отражении нашествия крымского хана Гази-Гирея II на Москву в 1591 г., вставил в свое повествование, исполненное всякой замысловатости и витийства, подробнейшее описание гуляй-города: «Наше православное тогда стоянием всего ратнаго земля нашея собрания ополчение бе на месте некоем, близ внешних забрал самого великого града (т. е. Москвы. — В.П.), обонпол соименныя ему реки, по простой речи глаголемый — обоз, древним же званием — гуляй». И далее, описывая его устройство, велеречивый дьяк продолжал: «Его же существо (гуляй-города. — В.П.) зримо, яко град, бяше, подобою древоестествен (т. е. изготовлен из дерева. — В.П.), тончайшими дцками (т. е досками. — В.П.) соделан, щитоподобно име сограждение градозабралным устроением в защищение верным (т. е. православным русским ратникам. — В.П.)…». Касаясь конкретных технических характеристик гуляй-городин, И. Тимофеев указывал, что «меру же долготы каяждо часть забрал тех имяху трилакотну (т. е. три локтя, примерно полтора метра. — В.П.)… широты же в высоту сажень едина (если наш книжник имел в виду 3аршинную сажень, то тогда выходит, что в высоту щит имел 2,16 м. — В.П.)…». Эти щиты, в которых были устроены бойницы, закрываемые крышками, «между себе сосвязаемы бываху железных вериг (цепями. — В.П.) укрепленьми». Общий же размер гуляй-города, по словам дьяка, «и велию рать всю с потребами всеми, вмещая в себе, ему затворяти, и оружества многи, елико довлети». В движение гуляй-город приводился, если верить Тимофееву, мулами. И. наконец, касаясь защитных качеств гуляй-города, наш книжник в столь же витиеватой манере отмечал, что он «токмо лукопущенех стрел устремление в себе удержати весть, вобзраняет суровство тех единех в себе и притупевает удобь». Неплохой защитой является гуляй-город и от огня ручного огнестрельного оружия, но против артиллерии — нет. «Сих к себе яростного приближения летящих невидимо воздухом стенобитвеных железокаменосердец того (гуляй-города. — В.П.) тончашая телеса не стерпевают о всем» и в результате попадания ядра «яко же сткляничное естество, разсыпуют, ли паче рещи, песочное»[543].

Польский шляхтич, будучи человеком не книжным, но солдатом, в описании гуляй-городов (именно так, во множественном числе!), с которыми он и его однополчане столкнулись в сражении на Ходынке 25 июля 1609 г., был краток и лапидарен. По его словам, «гуляй-городы представляют собой поставленные на возы дубовые щиты, крепкие и широкие, наподобие столов; в щитах для стрельцов проделаны дыры, как в ограде» (в оригинале: «Hulajgrody te u nich są na wozach, szczyty miąższe I szerokie naksztalt stolow, dębowe, I w nich dla strzelcow jak w parkanie, dziury poczynione»)[544].

Описание Маскевича, не столь известное, относится к несколько более позднему времени. «В четырех милях от столицы, — писал Маскевич, вспоминая впоследствии о событиях весны 1611 г., — пан Струсь (польский полковник. — В.П.) встретил Просовецкаго (казацкого атамана. — В.П.), шедшего гуляй-городом, то есть подвижною оградою из огромных саней, на которых стояли ворота с несколькими отверстиями, для стреляния из самопалов. При каждых санях находилось по 10 стрельцов: они и сани двигали и останавливаясь стреляли из за них, как из за каменной стены. Окружая войско со всех сторон, спереди, с тыла, со боков, эта ограда препятствовала нашим копейщикам добраться до русских: оставалось сойти с коней и разорвать ее» («Potkał Pan Struś Proszewickiego o mil 4 ot stolicy, ktory hulajhorodami szedl, to jest na saniach wielkich, wrote na kolowrocie stały, mająс dziur kilka w sobie dla strzelania z samopałw. Do tych sańkaźych po 10 strzelcow przystawiono, ci I sanie przed sobąpchną I strzelająstanąszy jak zamurza, a takich sańtak wiele, jako tabor tego potrzeboval, ż wszęzie tak w zadzie, bokach jako I na przedzie taboru, w kolo podle siebie byly prowadzone. Nie mająс nigdzie dziury do taboru, nie lź bylo naszemu kopijnikowi, jeno spieszyćz koni, a rozerwaćtabory, i tak uczynili»)[545].

Эти описания дополняют сведения из писцовой книги города Коломны 1577–1578 гг. Согласно ее сведениям, именно там, в Коломне, хранились «затинных шеснатцать пищалей меденых, да семьдесят четыре пищали железных» к гуляй-городу и он сам — «на берегу реки Коломенки у ямского двора на посаде дворы сторожевские города гуляя…»[546].

Зачем нужны были гуляй-города, не секрет — выше мы уже отмечали, что стрельцы изначально создавались как пехота, вооруженная исключительно огнестрельным оружием, древкового оружия, как то пик, копий, алебард и т. п., не предполагалось, и, если дело доходило до рукопашной схватки, стрельцы могли полагаться лишь на свои топоры и сабли. Для отражения атаки неприятельской пехоты этого могло оказаться достаточно, но для противостояния с конницей, в особенности с нацеленной на ближний бой польско-литовской гусарией, — нет. Да и для борьбы с татарской конницей, способной засыпать бездоспешных стрелков ливнем стрел (французский военный инженер Г. де Боплан, оставивший любопытные записки о своем пребывании на Украине в 30-х гг. XVII в., отмечал, что татары «посылают стрелы дугообразно, вдвое дальше предела досягаемости нашего (т. е. ручниц. — В.П.) оружия»[547]) и нанести им тяжелый урон, нужна была подобного рода передвижная крепость, укрывшись за стенами которой стрельцы могли бы вести бой с неприятелем с высокими шансами на успех.

Надо полагать, что идея гуляй-города возникла не на пустом месте. Вагенбург, или табор из сомкнутых в кольцо возов, издавна использовался кочевниками для обороны против неприятеля. Так это было, к примеру, летом 1501 г., когда крымский «царь» Менгли-Гирей I и «царь ординской» Шейх-Ахмед, сын того самого «царя» Ахмата, что приходил осенью 1480 г. на Угру, во время «стояния» на р. Сосне, «учинили» друг против друга «крепости», из которых их джигиты выезжали на «стравку» с неприятелями (и крепости эти явно были окопанными вагенбургами)[548]. Русские воеводы не только были осведомлены о нем, но сами его применяли с давних пор (и порой не без успеха — как, например, в ходе злосчастной битвы на р. Калка в 1223 г., где киевская рать засела в таком вагенбурге и несколько дней отражала атаки монголов, пока не была вынуждена капитулировать из-за угрозы гибели от жажды). Польза от него была вполне очевидна, а для русской пехоты, не имевшей доспехов и древкового оружия и не обученной действовать в массивных боевых построениях с использованием пик и алебард, — и подавно. С постепенным же переходом русских воевод к новой, оборонительной по своей сути, общевойсковой тактике (характеризуя которую отечественный военный историк О.А. Курбатов писал, что, действуя в ее рамках, государевы воеводы «прятали своих ратников в максимально укрепленных «обозах» и лагерях и оттуда производили разнообразные диверсии»[549]) активное применение укрепленного вагенбурга и гуляй-города как его вариации стало тем более неизбежным. Его использование позволяло достаточно быстро организовать более или менее надежное прикрытие для пехоты и наряда, а вместе с тем — дать возможность коннице перестроиться под прикрытием вагенбурга и атаковать неприятеля снова и снова. В противном случае, как это было, к примеру, 7 сентября 1609 г., когда попытка воеводы Ф.И. Шереметева, имевшего, если верить дневнику гетмана Лжедмитрия II Я. Сапеги, 6 тыс. ратников, в т. ч. 3 тыс. московских и астраханских стрельцов[550], разбить полковника А. Лисовского под Суздалем не имела успеха — потеряв 300 человек[551], Шереметев был вынужден отступить. Причина неудачи воеводы заключалась, по словам составителя «Нового летописца», в том, что «поидоша» Шереметев от Владимира к Суздалю, «а тово не ведаша, что к Суздалю крепково места нет, где пешим людем укрепитися: все пришли поля» (шведский историк Ю. Видекинд к этому добавлял также, что Шереметева погубила его самоуверенность)[552].

Любопытно заметить, что первое упоминание о гуляй-городе практически совпадает по времени с началом активного использования русскими воеводами вооруженной ручным огнестрельным оружием пехоты. В Вологодско-Пермской летописи, составленной, скорее всего, в 50-х гг. XVI в., под 7038 г. (1529/30 г.), помещен краткий рассказ об очередной русской военной экспедиции на Казань, и в этом рассказе впервые упоминается гуляй-город. «А болшие воеводы князь Иван Федорович Бельской да князь Михайло Васильевич Горбатой Кислой, да князь Михайло Лвович Глинской, и иные воеводы под городом под Казанью стали, оплошася, — с горечью писал неизвестный русский книжник, — и обозу города гуляя не сомкнута (выделено нами. — В.П.), а се промеж воеводами пришла брань, а люди в розстрое». Как результат, «в те поры пришла черемиса казанская, город гуляя взяли и наряду пищалей с семдесят, и зелья, и ядер немало взяли»[553]. В этой связи возникает вопрос — откуда могла быть позаимствована идея создания и применения такого средства? Мы склонны полагать, что в данном случае сказалось западноевропейское влияние, но не османское, поскольку при Василии III контакты с Западной Европой у России были более оживленными и эффективными с точки зрения перенимания военных новшеств. Отношения же с Османской империей носили эпизодический характер и явно не сравнимы по своим военно-техническим последствиям с «трансфертом» (посредством приглашения на русскую службу итальянских, немецких и иных мастеров и военных специалистов) военных знаний и технологий из Западной Европы.

Стоит заметить, кстати, что С. Герберштейн в своих «Записках о Московии» ничего не говорит о применении русскими в походах и боях гуляй-города и вагенбурга. Он так и писал, что «они (т. е. русские. — В.П.) не укрепляют их (расставленные в поле палатки и шатры. — В.П.) ни повозками, ни рвом, ни другой какой преградой, разве что от природы это место окажется укреплено лесом, реками или болотом»[554]. А вот швед Пер Перссон (больше известный как Петр Петрей) спустя почти сто лет после того, как имперский дипломат последний раз побывал в России, счел необходимым дополнить это описание Герберштейна следующим пассажем: «Когда все разместятся (на лагерной стоянке. — В.П.) и приедет обоз их с съестными припасами и овсом, они возьмут телеги и сани и загораживаются ими»[555]. Выходит, что в начале XVI в. применение вагенбурга не было в обычае у русских, и в таком случае мы бы связали первые попытки его употребления с началом активного использования пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, в полевых условиях.

Первый известный опыт применения гуляй-города оказался неудачным, показав его уязвимость и слабые места. Не слишком удачным был и второй известный по упоминаниям в источниках опыт применения вагенбурга в мае 1571 г., когда крымский «царь» Девлет-Гирей I со своей ратью неожиданно вышел к московским предместьям. Во время схватки с неприятелем русская конница была опрокинута и попыталась укрыться в вагенбурге, но татары на плечах отступающих сумели ворваться в «табор», решив тем самым исход сражения в свою пользу[556]. Напротив, дважды, в сражении при Молодях летом 1572 г. и в битве под стенами Москвы летом 1591 г., вагенбург и гуляй-город сыграли свою роль подвижной полевой крепости и в немалой степени поспособствовали тому, что на этот раз русские одержали верх над татарами и вынудили их к отступлению. Опираясь на вагенбург и гуляй-город, и в том и в другом случае сотни русской конницы действовали уверенно, переменяясь по ходу «травли», и успешно контратаковали при поддержке огня наряда и стрельцов из-за гуляй-городин. Наспех устроенный «табор» помог воеводе князю Д.М. Пожарскому 20 августа 1615 г. под Орлом отбиться от «полка» полковника А. Лисовского. «Новый летописец» сообщал, что в ходе встречного боя авангард-ертаул рати Пожарского был опрокинут лисовчиками и бежал с поля боя, а вслед за ним обратились в бегство и главные силы Пожарского. Сам же большой воевода с 600 верными людьми (половину из них составили пешие стрельцы, участвовавшие в том походе[557]), «видя свое изнеможение, одернушася телегами и сидеша в обозе», «не с великими людьми с ними (лисовчиками. — В.П.) бияшеся на многие часы, мало руками не имаючися билися». Не сумев с ходу взять русский табор, лисовчики откатились назад, а ночью в вагенбург Пожарского стали возвращаться беглецы с поля сражения, и наутро Лисовский со своими людьми не стал ввязываться в новое сражение, поспешив оторваться от преследователей[558].

Можно провести любопытную аналогию между столкновением князя Пожарского с полковником Лисовским с другим сражением, случившимся шестьюдесятью годами раньше, летом 1555 г. при Судьбищах. Тогда отборная русская конница после серии схваток опрокинула было татарскую конницу, и та бежала. Преследуя ее, русские всадники наткнулись на татарский вагенбург, в котором засела ханская «лейб-гвардия», аркебузиры-тюфенгчи. Залповый огонь ханских аркебузиров и пушкарей, паливших из затинных пищалей и легких орудий, остановил атаку русской конницы, а затем контратаковавшая татарская конница опрокинула ее и обратила в бегство, решив тем самым исход напряженной двухдневной баталии в пользу крымского «царя». В этой битве один в один повторился сценарий сражения между ногайцами и крымцами зимой 1548/49 г. под Перекопом. Тогда точно так же ногайские всадники напоролись на залповый огонь ханских аркебузиров и артиллеристов, после чего были контратакованы с флангов крымской конницей и разгромлены.

Вместе с тем стоит заметить, что, судя по всему, история гуляй-города оказалась достаточно короткой. Похоже, что в последний раз он использовался русскими (и не слишком удачно) в годы Смуты. Так, 25 июля 1609 г. во время сражения на Ходынке между правительственными войсками и полками Лжедмитрия II русская пехота действовала под прикрытием гуляй-городов, и тогда польской коннице удалось взять эти подвижные укрепления, хотя удержать их за собой она не смогла из-за отсутствия поддержки со стороны своей пехоты[559]. Недолгая карьера гуляй-города объясняется, видимо, тем, что, неплохо играя свою роль подвижной полевой крепости в боях с татарами, не имевшими в достаточном количестве тяжелого вооружения, он, как отмечал И. Тимофеев, был весьма уязвим от огня огнестрельного оружия, прежде всего полевой артиллерии. Вряд ли случайным было то, что гуляй-город хранился в Коломне, на «берегу», а не в Смоленске или где-либо в другом городе на «литовской» «украине». Гуляй-город, судя по всему, пал жертвой своей чрезмерно узкой специализации, тогда как подвижная крепость-табор, устроенная из нескольких рядов телег[560], была в этом отношении более практична и продолжила свое существование и в XVII в., и позднее, в XVIII столетии.

Использовались ли русскими стрельцами иные средства индивидуальной защиты — например, те же щиты? И да, и нет. С одной стороны, ни один источник не упоминает о том, что в десятке русских стрельцов (пусть и на ранних этапах их истории) был хотя бы один павезьер (как это было характерно для польских наемных пеших рот). С другой стороны, сама идея изготовления такого рода больших стационарных щитов, действуя под прикрытием которых стрельцы могли эффективно и относительно безопасно применить свои ручницы, в 40-х гг. XVI в. существовала, и даже как будто предпринимались попытки ее практической реализации. Об этом свидетельствует т. н. «Малая челобитная» И. Пересветова, обращенная к Ивану IV (еще не Грозному). «Делати было, государь, мне щиты гусарския добраго мужа косая сажень, — писал в ней прожектер, — с клеем и с кожею сырицею, и с ыскрами, и с рожны железными, — а те, государь, щиты макидонсково оброзца». Для чего нужны были те щиты, предложенные Пересветовым, — а для того, что «те щиты в поле заборона: из ближняго места стрела немет, а пищаль из дальные цели неймет ручныя. А из-за тех щитов в поле с недругом добро битися огненною стрельбою из пищалей и из затинных, з города»[561].

Однако, похоже, эта идея не получила развития — и сам Пересветов жаловался на то, что его прожект не был оценен должным образом, и в источниках нет упоминаний о том, что на поле боя русские стрельцы и казаки стреляли из-за подобного рода «щитов макидонсково оброзца». Однако этого не скажешь об осадах городов и крепостей. С давних пор русские ратники при штурме городов использовали т. н. «примет», посредством которого засыпались рвы, поджигались стены и под прикрытием которого штурмовые колонны шли на приступ — как это было, к примеру, во время упоминавшейся ранее 1-й осады Смоленска Василием III, когда псковские пищальники-охотники и посоха попробовали взобраться на смоленские валы. Вполне возможно, что в состав примета входили разного рода фашины, мешки с шерстью и большие деревянные щиты-мантелеты[562]. Во всяком случае, фраза из разрядной книги, описывающая эпизод из 3-й осады Казани в 1552 г., позволяет это утверждать: «И стрельцы великого князя и пищальники заметали ров у города Казани хворостом з землею (т. е. тем самым приметом. — В.П.) и скоро взошли на стены великою силою и поставили щиты (выделено нами. — В.П.), и билися на стене день и ночь до взятия города»[563]. Снова мантелеты упоминаются в «Записной книге Полоцкого похода». 8 января 1563 г. на военном совете в Великих Луках Иван Грозный «велел зделати размыслу и фрязом щиты, с которыми идти перед туры и туры за ними ставити»[564].

Помимо щитов-мантелетов, стрельцами во время осад использовались заранее заготовленные туры и колья для возведения частоколатына. «И приказал государь дворовым воеводам и в все полкы послати велел, — сообщал русский книжник, составитель официальной истории взятия Казани, — чтобы в всей рати приготовили на 10 человек туру да всяк человек бревно на тын уготовал»[565]. Аналогичное указание было дано и в начале осады Полоцка в 1563 г. («и приказал государь царь и великий князь скозати князем и дворяном, и детем боярским в своем полку и о все полкех по своему царьскому приговору, штоб у них у всех готовы бы ли туры, на десять человек тура», и когда туры были установлены, «у туров стояли дети боярские… и стрелцы и козаки, и голова Василей Пивов да Иван Мячков с стрелцы с своим прибором, и отаманы, и козаки»[566]).

Во время осад стрельцы (и казаки) не только применяли мантелеты и туры, но также активно закапывались в землю, устраивая стрелковые ложементы, из которых прицельным огнем «снимали» со стен неприятельских бойцов. Так, 31 января 1563 г., в самом начале осады Полоцка, «на Двину царь и великий князь послал противу острогу и посаду (полоцких. — В.П.) голову стрелецкова Ивана Голохвастова с его приказом стрелцы со всеми, и велел закопатца по берегу Двины реки и стреляти по посаду и по острогу»[567]. Образ укрывающихся «в закопех» и побивающих казанцев из пищалей и луков стрельцов и казаков не сходит со страниц как официальной истории взятия Казани, так и неофициальной[568].

Остается вопрос о применении стрельцами на поле боя разного рода частоколов, надолоб и т. п. препятствий. В сражении при Добрыничах московские стрельцы, готовясь встретить атакующую конницу самозванца, заранее, как писал голландец Исаак Масса, «сложили шанцы из саней, набитых сеном, и залегли за ними»[569]. Здесь мы видим пример того, как стрельцы «одернулись», используя то, что было у них под рукой, — обозные сани. Выстроив из них оборонительный вал, они спокойно, как на учениях, расстреляли накатывавшуюся на них конную неприятельскую волну. В дневнике Я. Сапеги в описании сражения между его полками и войском князя М.В. Скопина-Шуйского под Калязином в августе 1609 г. отмечается, что «главный полк (Шуйского. — В.П.) стоял за рвом и кобылинами» («walny pulk stal za rowern i kobylinami»)[570]. Что представляли собой эти «кобылины», можно понять, если обратиться к упоминавшейся нами прежде картине польского художника Ш. Богушевича, сопровождавшего гетмана С. Жолкевского и ставшего очевидцем сражения при Клушино в 1610 г.

На этом полотне, на котором художник отобразил свои впечатления от увиденного, русская пехота (стрельцы) стоит в боевом порядке за пределами вагенбурга, имея перед собой нечто вроде частокола, а справа от себя — рогатки. И если частокол можно увязать со старой традицией, то применение рогаток можно связать с теми новшествами, которые благодаря иностранным инструкторам внес в практику обучения и подготовки своих войск князь М.В. Скопин-Шуйский. И не появление ли «испанских рогаток» отодвинуло в прошлое гуляй-город?

Подытоживая все вышесказанное, отметим, что, судя по всему, комплекс вооружения стрелецкого войска сложился не сразу. Его главный компонент, пищаль/ручница изначально играла доминирующую роль в стрелецкой «паноплии», тогда как холодное оружие по отношению к ней имело второстепенный, оборонительный характер. И топор, и сабля нужны были стрельцам для самообороны, «ручного сечения» с неприятелем, который сумел дойти до стрелецкого строя и преодолеть защитные сооружения перед ним. Татары, которые на протяжении первых десятилетий существования стрельцов были главными противниками Русского государства, не стремились испытывать судьбу в «прямом деле» и уклонялись от «ручного сечения», а невысокая, по сравнению с русскими, оснащенность татарского войска огнестрельным оружием делала вполне эффективным против него такой экзотический вид полевой фортификации, как гуляй-город. Не то дело с польско-литовской и шведской армиями, обильно оснащенными как тяжелым, так и ручным огнестрельным оружием. Как результат, мы видим в конце XVI — начале XVII в. постепенное перевооружение стрелецкой пехоты с ручниц с фитильными замками на самопалы с замками ударно-кремневыми. Практически одновременно начинаются эксперименты с довооружением стрельцов иными видами оборонительного вооружения — теми же бердышами (сперва протобердышами, а затем и настоящими) и копьями (рогатинами), а также новыми видами полевой фортификации. В общем, если сказать, что комплекс стрелецкого вооружения был достаточно эффективен, а хорошо обученный и мотивированный стрелец, вооруженный современным на тот момент оружием, был опасным противником, то в этом не будет сильного преувеличения. Грамотное тактическое использование стрелецкого войска с учетом его сильных и слабых сторон определяло исход «прямого дела», в которое оно оказывалось втянуто.

Немалое (по тем временам) государево жалование, денежное, хлебное и иное, особый социальный и правовой статус, определенные льготы, разрешение заниматься торговлей и ремеслами, освобождение от тягла — все это даровалось стрельцам не просто так. За принадлежность к служилому «чину», занимавшему верхние строчки в социальной иерархии московского общества раннего Нового времени, нужно было платить, и платить кровью (впрочем, и не только ею — круг обязанностей стрельцов будет все расширяться по мере роста их численности и географии размещения стрелецких гарнизонов). О стрелецкой государевой «службе» и пойдет речь в этой главе.

Чтобы ответить на вопрос, вынесенный в заголовок этого раздела, обратимся к поручным записям, которые давали старослужащие стрельцы по новобранцам и в которых круг обязанностей рядовых стрельцов расписан чрезвычайно подробно, — здесь и «полковая» служба, и гарнизонная, и дисциплинарные требования, и многое, многое другое. Ну а чтобы разобраться с тем, чем должны были заниматься начальные люди, проанализируем тексты наказов, которые получали из Стрелецкого приказа стрелецкие головы, — эти наказы не менее, а в чем-то даже еще более интересны, чем поручные записи рядовых стрельцов, поскольку показывают не только обязанности голов, но и демонстрируют «изнанку» стрелецкой «службы». Итак, окунемся в мир древних актов.

Начнем, пожалуй, с наказов стрелецким головам. Отправляясь к месту службы, голова получал из Стрелецкого приказа специальную грамоту, в которой самым подробнейшим образом были расписаны его обязанности на новом месте службы. Возьмем, к примеру, уже упоминавшуюся нами прежде грамоту, которую от имени царя Михаила Федоровича получил из Стрелецкого приказа стрелецкий голова Дмитрий Дернов, направляясь в апреле 1614 г. на службу в Кирилло-Белозерский монастырь. Грамота эта интересна прежде всего тем, что она явно была создана по образцу аналогичных наказов, которые выдавались в досмутное время. Вообще, для московской бюрократической практики была характерна своего рода «стабильность» и приверженность старине. «Можно говорить о принципиальном сходстве приемов ведения делопроизводства на протяжении почти двух столетий — конца XV–XVII в.», — отмечал отечественный исследователь К.В. Петров, характеризуя особенности функционирования приказной системы в Русском государстве в раннем Новом времени[571]. И связана эта «стабильность» и консерватизм не в последнюю очередь с тем, что, начиная свою карьеру с должности подьячего, приказные дьяки оттачивали свои умения и навыки ведения дел на практике, работая с и с текущей документацией, и с материалами, что отложились в приказном архиве от предыдущих времен. И зачем в таком случае изобретать велосипед, если все необходимые образцы и формы были под рукой и вбиты (порой буквально) в сознание?

Но вернемся после этого краткого экскурса в московскую приказную практику к наказу Дмитрию Дернову. Что надлежало делать голове, заступая в должность? Перво-наперво, говорилось в грамоте, «приехав в Кирилов монастырь, взяти у воеводы у Нелюба Суколенова кирилловским стрелцом имянные списки, да по тем спискам тех стрелцов пересмотрети перед собою всех на лицо», и по результатам поверки отписать соответствующую «отписку» в Москву, на имя государя, и отдать ту грамоту судье и дьякам Стрелецкого приказа князю А.В. Лобанову-Ростовскому, Д. Радцову и И. Васильеву[572].

Дальше в тексте наказа последовательно и весьма дотошно расписывались служебные обязанности новоиспеченного стрелецкого головы. Прежде всего ему наказывалось «будучи в Кирилове у кирилловских стрелцов», этих самых стрельцов «ведати и судити и от сторон беречи, чтоб им ни от кого напрасно обид и продаж не было». Вместе с тем, в свою очередь, голова должен был смотреть и за тем, чтобы и «от стрелцов было тому ж воровства и дурна никоторого не было», а именно «чтобы стрелцы сторонним всяким людем никому никакого насильства не делали»[573]. Традиции «силного имания» прочно укоренились в среде ратных людей, и при малейшем ослаблении контроля за ними со стороны начальных людей они легко пускались во все тяжкие, от чего страдали и тяглецы, и, что немаловажно, авторитет самого государя, от которого население ожидало правосудия и порядка. Вот, к примеру, характерный случай. В мае 1635 г. двинскому воеводе Г.А. Плещееву была направлена царская грамота, а в ней говорилось следующее — «бил нам челом Николы Чудотворца Корелского монастыря игумен Лазарь с братьей, а сказал: по вашему де указу посылаете вы, для караулу, на Пудоженское и на Лицкое Корелское и на Двинское устье по пятидесяти стрелцов». Эти же стрельцы, пользуясь тем, что и старцы, и монастырские служки, и трудники не имели на руках «печателй и выписей», выданных воеводой, «монастырских старцев и служек и трудников с монастырьскими запасы не пропущают, и их грабят, и всякие монастырские запасы перебивают, и от того де насилства чинятся им (т. е. монастырским старцам. — В.П.) убытки великие» [574].

Естественно, что, памятуя о таких «наклонностях» служивых, Москва строго-настрого наказывала воеводам и головам, чтобы они следили за тем, чтобы «насильств», «воровства» и «дурна» со стороны подчиненных им детей боярских ли, стрельцов ли, казаков и иных служилых людей всяких чинов не было и в помине. И в наказе Д. Дернову, в частности, от имени государя сказано было, что голова должен «пятидесятником и десятником приказать накрепко, чтобы отнюдь его приказу стрелцы в Кирилове и отъезжая по дорогам и в селах не воровали и не розбивали и не грабили, и блядни по двором у себя не держали, и лихим людем, татем и розбойником и всяким воровским людем, приезду к ним не было (а вот, кстати, и об обязанностях младших начальных людей стрелецких подразделений. — В.П.)…»[575].

Ну а если вдруг какой стрелец, говорилось дальше в наказе, «учнет воровать, розбивать или грабить, или зернью играть, и блядню у себя и безъявочное питье держать, или учнет продавать, и голове Дмитрею тех воровских людей велеть имать и, роспрашивая, кто доведется будет до какого государева дела, и его отсылать к воеводам»[576]. Пьянство и азартные игры, судя по тому, что требования пресекать эти «занятия» неотъемлемая составная часть наказов стрелецким головам, были предметом постоянной головной боли властей чуть ли не с самого начала существования стрелецкого войска. Вот, к примеру, какой наказ получил стрелецкий голова Андрей Кашкаров летом 1559 г. «Писал еси к нам, — отвечал Иван Грозный голове, — что на Коломне многие люди и пошлиннии держат корчмы великие, а иные дети боярские, которым велено на Коломне корчмы вымати, и оне де по тем корчмам сами пьют и для де того и корчем не вымают, и стрельцы ваших приказов в тех корчмах пропиваютца, и вам де от тех корчем стрелцов ваших приборов и беречи нелзя». И во избежание дальнейших эксцессов дальше царь писал Кашкарову, чтобы тот, как только к нему в Коломну придет эта грамота, «взяв с собою детей боярских, которым велено на Коломне корчмы вымати, да на тех бы естя корчмах питье повымали, а то б естя питье, которое в корчмах вымете, печатали своими печатями и приказали бы естя то питье до нашего указу беречи детем боярским и целовальникам коломенским, которым велено в корчмах питье вымати»[577].

Проходит почти сто лет, и двинские таможенные и кабацкие головы Матвей Черкасов и Дмитрий Спиридонов прислали в Москву с холмогорским стрельцом Дружиной Шолыхановым грамоту, а в ней жаловались государю, что «Архангельского города и Колмогорского острогу стрельцы на твоих государевых Двинских кабаках кабацкого пится осенью и ныне не покупают и не пьют нисколко, потому что у города и на Колмогорах стрелецкие головы кабацкого питья стрелцом покупать и пить не велят (выделено нами. — В.П.)…». Если кто из стрельцов пытается пить в кабаках в долг, то головы, по словам кабацких голов, «тем стрелцом на кабаках целовальником за кабацкое питье денег платить не велят, а заклады у целовальников велят стрелцом имать безденежно (закладывают ряловые стрельцы, очевидно, государево цветное платье и государево ружье, свинец и зелье. — В.П.)…». «А которые стрелецкие пятидесятники, и десятники, и рядовые стрелцы приходят для вина на праздники и к родинам и ко крестинам и на поминки, — продолжали плакаться кабацкие головы, — и мы холопи твои, без твоего государева указа вина им давать не смеем, и в том твоему государеву кабацкому сбору чинитца недобор болшой»[578]. Плач кабацких голов не был услышан в Москве, и действия стрелецких голов был признаны вполне правомерными — а и то правда, каков боец из вконец испропившегося, заложившего и платье, и шапку, и сапоги, и всю государеву «службу» и «казну» стрельца?

После этого краткого экскурса в историю борьбы с пьянством служилых людей вернемся обратно к наказу Д. Дернову. Особо тяжкие преступления («розбойное, или татиное, или убойственное дело»), совершенные его стрельцами, ему надлежало, предварительно расследовав, как было сказано выше, отсылать татей, душегубцев и разбойников к губным старостам или земским людям с тем, чтобы уже там преступников судили и подвергли справедливому наказанию[579].

Вообще, предотвращению преступления со стороны рядовых стрельцов в наказах стрелецким головам уделялось немалое внимание. В нашем случае голове предписывалось «над стрелцы смотреть беречь накрепко, чтобы у стрелцов воровства и дурна никоторого не было, и заказ им чинить и смотрити перед собою по списку почасту, чтобы отнюдь в стрелцех никоторого воровства и дурна не было и без спросу никуды не ездили (выделено нами. — В.П. «Самоволка» находилась под запретом)…». На тот же случай, если кому-либо из рядовых стрельцов нужно было отлучиться за пределы слободы, где они проживали, «для торгов или ко племяни, куды ехать, и они (стрельцы. — В.П.) б у него у Дмитрея являлись, а ему Дмитрею отпускать их со сроком и велеть записывать в книги, на сколко кто отпущен (судя по тексту этого и других наказов, при стрелецком приказе в съезжей избе должен был со временем накопиться немалый архив. — В.П.), чтобы за сроки никто нисколко не жил»[580].

Для поддержания должного порядка, повиновения и предотвращения преступлений голова наделялся немалыми судебными полномочиями. «А будет лучится стрелцу на стрелце искать, и Дмитрею их судить во всяких управных делех, опричь розбою и татбы и с поличными; а на татбе и в розбое и с поличным судить воеводам, а Дмитрею с воеводами быти на суде туто ж». Нарушителей порядка и дисциплины стрельцов голова имел право своей властью наказывать «смотря по вине, в тюрму сажать и батоги бить, кто чего доведется»[581].

Вообще, порядку судопроизводства, размерам взимаемых судебных пошлин[582] и всему, что связано с отправлением правосудия, в наказах стрелецким головам отводилось немалое место.

Про то, что голова обязан был прибирать в убылые места новых стрельцов «волных охочих людей, от отцов детей, и от братьи братью, и от дядь племянников, добрых и ревых, из пищалей бы стреляти горазди»[583], мы уже писали прежде, когда вели речь о порядке набора и комплектования стрелецких подразделений, поэтому сразу перейдем к концу наказа. А в завершение наказа новоиспеченному голове напоминалось о том, что «где ему Дмитрею государь царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии велит быть на своей государевой службе, и Дмитрею своего приказу с стрелцы государева служба служить, против его государевых неприятелей стоять и битись с ними, сколко Бог помочи подаст; а над стрелцы смотрить и беречь накрепко, чтобы у них в государеве службе везде было неоплошно»[584].

В общем, можно смело сказать, что стрелецкий голова для своих подчиненных был в одном лице и царь, и Бог, и воинский начальник, и рядовые стрельцы всецело находились в его власти, которую он получил от государя, — административной, судебной и военной.

Но и ответственность, которую нес перед государем и его воеводами голова, тоже была весьма и весьма немалой. А список «вин» стрелецкого головы, за которые должны были последовать опала и жестокая казнь от государя, был весьма и весьма длинен. «А не учнет Иван стрелцов от воровства и ото всякого лиха унимать, — говорилось по этому поводу в наказе Ивану Ендогурову, — или кого он из стрелцов без государева указу выпустит или отставит по посулом, или учнет из службы стрелцов на торговли или на добычи где нибудь отпущать, или новоприборных в болшие оклады писати, для своей корысти, по посулом (выделено нами. — В.П.), или учнет на себя и на сотников заставливати каких дел делать без найму, или беглых стрелцов порутчиком в вычетных денгах учнет норовите, или теми денгами сам учнет корыстоваться, или стрелцы учнут каким воровством воровать; или по кабакам и по корчмам ходить его Ивановым и сотничьим небереженьем (значит, в своей сотне сотник должен был выполнять примерно те же обязанности, что голова в своем приказе/приборе. — В.П.) или поноровкою; и Ивану от государя царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Русии за то быти в великой опале и в казни»[585].

Теперь же, когда мы обрисовали в общих чертах круг обязанностей и степень ответственности стрелецкого головы за состояние дел во вверенном его попечению приказе/приборе, опустимся на уровень ниже и обратимся к стрелецким поручным записям. Прежде уже не раз мы цитировали эти любопытные документы (жаль только, что от XVI — начала XVII в. их сохранилось всего ничего), однако и те, что остались и дошли до наших дней, позволяют в полной мере представить себе, что представляла из себя стрелецкая служба и что ожидали от прибранного «новика» государь и его alter ego — стрелецкий голова. Чтобы не повторяться, возьмем поручную запись, которую мы почти не использовали прежде, — ручательство старослужащих белозерских стрельцов по новоприбранному стрельцу Орефье Иванову сыну Москвитину (напомним, что Орефья записался во стрельцы в сложное для Русского государства и общества время — в 7121 г. (1612/13), когда Смута была еще в полном разгаре. Отсюда и некоторое своеобразие поручной записи и отдельных ее формулировок, хотя не стоит сомневаться в том, что за основу ее были взяты более ранние поручные записи).

Итак, на что добровольно подписался Орефья Москвитин, чего ожидали от него его наниматели и за что ручались поручители? Прежде всего Орефья обещал, а его поручители гарантировали, что он будет поставленных над ним голову и сотника «во всем слушати» и «на Белеозере и в Белозерском уезду государевы и мирские земские службы служити (оговорка насчет мирских земских служб отнюдь не случайна — государя в Москве не было, центральная власть переживала глубочайший кризис и, по существу, перестала существовать, и земские органы самоуправления, ставшие при Иване Грозном младшим партнером верховной власти, взяли на себя управление на местах, выступая, выходит, от имени государя. — В.П.)…»[586].

В чем же заключались государева и мирские и земские службы стрельца? А вот в чем — перво-наперво «в походы под городы и по засекам ходити, и с полскими и с литовскими и с немецкими людми и с русскими воры и иных государьств с воинским людми битися до смерти». Затем новоприбранный стрелец обязывался «в Литву и в Немцы и в иные ни в которые государьства и в воровские полки не отъехати и неизменити, и с полскими и с литовскими и с немецкими и с рускими воровскими людми не знатись, писмом и словом не ссылатись и не лазучити (стоит заметить, что в других поручных записях список «государьств», куда обещался стрелец «не отъезжать», расширяется за счет Крыма[587]. Впрочем, это понятно — из Белоозера сложно отъехать в Крым, а вот примкнуть к воровским русским людям и к польско-литовским отрядам — легко и просто. — В.П.)…»[588].

Следующий «блок» обещаний и гарантий имел ярко выраженную дисциплинарную направленность. «Будучи на Белеозере и в Белозерском уезде и во всех походех никаких воровством не вороваты, — обязывался перед поручителями Орефья, — и крестьяном насилств и грабежев не чинить, и платья стрелецкого цветного и рога и вязни (т. е. то, что он, стрелец, получал от нанимателей. — В.П.) не проворовати и зернью не проиграти». Кроме того, Орефья ручался в том, что ему, «будучи в Белеозере корчмы и блядни не держати (т. е. не заниматься самогоноварением и сутенерством. — В.П.)…»[589].

Любопытно сравнить эти дисциплинарные требования с теми вопросами, которые полагалось задавать служилому человеком на исповеди. В начале исповеди духовник должен бы спросить у своего духовного чада, «на рати в войске человека повинувшагосе пред тобою, вернаго или не вернаго, не оубил ли еси?», «во станех оружиа и порт или иново чево не крадывал ли еси?», «в ратном деле женьска полу и младенцев не противящихся ти не оубивал ли?…»[590]. Пара вопросов связана с «воровством» — «не здал еси ли града сопостатом?» и «в чюжею землю отъехати не мыслил еси?»[591].

К этим прегрешениям в списке вопросов примыкал и ряд других, также связанных с боевыми действиями и захватом пленных и всяких «животов» и «рухляди» (что и немудрено, учитывая, что московские ратные люди рассматривали войну как выгодное дело, позволяющее поправить свое материальное положение, обзаведясь «животами» и пленниками — челядью): «Находом нахаживал что чюжее и не отдал еси, ведая погубившаго в печали суща?», «пленницы жены или девицы или рабы своея блудом не осквернил еси?», «вернаго неверным не продавал ли еси в работу?» (продажа единоверцев неверным, под которыми понимались как католики или протестанты, так и мусульмане, воспрещалась), «невернаго продал пленника купленово, прикупа оу нево не имывал ли еси?» (здесь, судя по всему, идет речь о том, что воинник сперва получал у пленника выкуп, а потом, желая получить дополнительный доход, все равно продавал его в рабство), «к себе свободнаго не поработил ли еси?…»[592].

Отдельную группу прегрешений составляли преступления против государя и его близких людей — весьма актуально звучавших как раз в годину Смуты. Вот их перечень: «Государю крест целовав не изменил ли еси в чем?»; «Верою служиши государю своему и государыни своей; и детем их во всем ли безхитростно?»; «Зелием, отравою испорти их не мыслил ли еси?»; «О предании своего государя и государыни и их детей неверным иноземьцем не мыслил еси?»; «Или иного кого ведал еси зломысляща на своего государя, или на государыню, или на их детей, а того не поведал еси государю своему?»; «Или убийства им не сотворил ли своими рукама?»[593].

Нетрудно заметить определенные параллели и аналогии в списке воинских преступлений в «пенитенциарии» и в том перечне, который, к примеру, приводится в поручной записи белозерских стрельцов по своем товарище. Однако вернемся от этого «пенитенциария» к поручной записи. За надлежащее выполнение своих обязательств наниматели обещали Орефье выплачивать жалование, денежное и хлебное (и, судя по требованию не пропивать и не проигрывать цветное платье — еще и «дачу» сукна или готового платья). Орефья же, в свою очередь, обещал «в том мирском земском жалованье давати земским людем отписи, и государева и земского указу куды учнут посылати на земскую службу ходити и ослушанья никоторого не чинити, и с земские службы из острогу и из уезду и взяв земского жаловань со службы не сбежати, и из стрелцов не выписыватись»[594]. Ну а ежели он, Орефья, «государевых и мирских земских служеб служити не учнет, или в походы под городы и по засекам ходити, или с полскими и с литовским и с немецкими и с рускими с воровскими людми битись до смерти не учнет, или в Литву или в Немцы или в иные которые государьства или в воровские полки отъедет, или изменит, или с полскими и с литовскими и с немецкими и с рускими воровскими людми учнет знатись, или писмом или словом ссылатись или лазучити, или будучи на Белеозере и в Белозерском уезде и во всех походех каким воровством воровати учнет, или крестьяном насилства и грабежи чинити учнет, или платье стрелецкое цветное, или рог или вязню, проворует или зернью проиграет», не говоря уже о том, что он, «будучи на Белеозере корчму и блядню держати учнет, или взяв земское жалованье с государевы и с земские службы сбежит, или с земские службы куды учнут на государеву и на земскую службу посылати ходити и из стрелцов выписыватись учнет», то за него, Орефью, его поручители будут в ответе[595].

В целом же, если взять любую поручную запись, то из нее обязанности новоприбранного стрельца и характер его «службы», «летней и зимней и годовой и полугодовой и посылочной», просматриваются более чем наглядно. И это не только походная служба — в поле ли, на засеках ли или где еще — куда пошлет государь своего холопа. В нее входит также и гарнизонная, караульная службы, и «посылочная» (например, в охране обоза, государевой казны, гонцов или же в качестве посыльного и тому подобные «службы»). Естественно, что поручная запись включала в себя и внушительный перечень того, что сегодня назвали бы военными преступлениями — от измены, неповиновения, дезертирства и растраты вверенного имущества, своего и приказного, до мародерства и всякого рода уголовщины. К этому стоит добавить также и ряд требований, связанных с участившимися с конца XVI в. попытками тяглецов поменять свой социальный статус, записавшись во стрельцы (или казаки). Поэтому, к примеру, в поручной записи опочецких стрельцов отдельно оговаривалось, что поручители ручаются за новобранца в том, что он «не холоп ни чей, ни полной, ни докладной, ни кабалной, ни пенной, ни деревенский жылец, ни тяглой человек»[596]. В противном же случае, если окажется, что «новик» «холоп полной или докладной или кабалной или пенной или деревенской жылец или тяглой человек», то «по нас на порутчикех государя и великого князя Михайла Федоровича всеа Русии пеня, что государь пеню укажет, и наши порутчиковы головы в его голову место[597].

Итак, после ознакомления с наказами стрелецким головам и поручными записями рядовых стрельцов конкретизируем теперь стрелецкие «службы» и начнем, как это было сделано уже не раз, с «мемуара» Григория Котошихина. Пусть он и написан был во времена Алексея Михайловича Тишайшего и от времен Ивана Васильевича Грозного его «писаньице» отделяет почитай что сто лет, тем не менее вряд ли стрелецкая «служба» за эти десятилетия радикально переменилась — так, чтобы котошихинская характеристика не могла быть использована в качестве иллюстрации[598].

Итак, что же писал московский подьячий о «службе» московских же стрельцов? Прежде всего он охарактеризовал караульную их службу, что «на вахту ходят те приказы посуточно; и на царском дворе и около казны з головою стрелцов на стороже бывает по 500 человек, а досталные по городом, у ворот, по 20 и по 30 человек, а в ыных местех и по 5 человек; а чего в котором приказе на вахту не достанет, и в дополнок берут из иных приказов». При этом Котошихин отмечал любопытную деталь — когда стрельцы несли караулы при дворе в праздничные дни, то «им с царского двора идет в те дни корм и питье доволное»[599].

Стоит заметить, что, очевидно, караульная служба при царском дворце и охрана особы государя и членов его семьи входила в обязанность стрельцов изначально — «лейб-гвардейский» статус «выборных стрельцов» их к этому обязывал. И когда, к примеру, Г. Штаден писал о том, что «пятьсот стрельцов (немецкий авантюрист именует их постоянно hackenn schiizenn, и аналогичный термин используют для обозначения русских стрельцов ливонские хронисты и официальные лица в переписке друг с другом. — В.П.) еженощно несли караул (wache у Штадена. — В.П.) в покоях и в палате, где великий князь имел обыкновение есть»[600], то он просто зафиксировал установившуюся практику[601].

Помимо караульной службы при царском дворе московские стрельцы непременно участвовали в царских походах и выездах на богомолье. «А как царь или царица ходят в походы, — писал Котошихин, — и которые стрелцы стоят на вахте на дворе царском, провожают царя или царицу и встречают у Земляного города без мушкетов, с прутьем, и идет подле царя или царицы по обе стороны для проезду и тесноты людской»[602].

Помимо всего этого, стрельцы выступали также и в роли огнеборцев — «а как бывает на Москве пожарное время, и они, стрелцы, повинни ходить все на пожар для отниманья с топорами и с ведрами, и с трубами медными водопускными, и з баграми, корми ломают избы», причем, отмечал подьячий, «после пожару бывает им смотр, чтобы кто чего пожарных животов, захвати, не унес». И ежели кого-либо из стрельцов-огнеборцев на том смотре не будет, продолжал Котошихин, «бывает им жестокое наказание батоги»[603].

Но это не все. Стрельцы ведь стояли гарнизонами не только на Москве, но и во многих других городах. И относительно их «служб» наш главный свидетель — составитель энциклопедии московской жизни середины XVII в. — отмечал, «таким же обычаем (против московских стрельцов. — В.П.) в болших городех, где бывают бояре и воеводы з дьяки, стрелцов приказа по два и по три, а в ыных местех по одному»[604]. Т.е, по словам Котошихина, и городовые, жилецкие стрельцы отправляли в местах своего расквартирования ту же повседневную службу, что и стрельцы московские (за исключением сопровождения царя и царицы в их торжественных выездах).

А теперь, когда Григорий Котошихин рассказал подробно о характере стрелецкой «службы в середине XVII в., посмотрим, а что говорят по этому поводу документы 2-й половины XVI — начала XVII в. и что рассказывают иностранные наблюдатели. Возьмем, к примеру, писцовую книгу Свияжска. В конце описания свияжских укреплений и наряду, в них поставленного, в ней была сделана запись о том, каким образом стрельцы и дети боярские свияжского гарнизона несли караульную службы. «У наряду в городовых во всех воротех, и над вороты в башнях, — отмечалось в книге, — и по городу в башнях же, и меж башен по городовой стене на пряслех, где наряд ставлен от боярина и воеводы болшого и ото всех воевод светличные росписи, всегды, в день и в ночь, на сторожах стерегут дети боярьские свияжские, старые и новые жильцы, и годовалыцики, и ноугородцы, да от стрелецкие головы стрельцы с ручницами (выделено нами. — В.П.), да от городничих пушкари…» [605].

Более подробно порядок несения караульной службы в городе описывает писцовая книга Казани с уездом, неоднократно нами прежде цитировавшаяся. В ней, в частности, говорится о том, что «в городе Казани государевы царя и великого князя воеводы боярин и воевода болшой, да четыре воеводы менших, а в дают у города по одним воротам, а на городе наряд городовой сторожи по всему городу, которой воевода которые ворота и сторожи ведает светлишные из городовые росписи». И в той росписи говорится, помимо всего прочего, что «в Казани ж около Казансково всего посаду крепости от городу Казани, от городовые деревянные дубовые стены выше Воскресенских ворот, от нижнева Логанова озерка горою и по Арскому полю мимо старого городища и до Булака до болыпова, да по за большому Булаку до гнилова Булаку ставлен острог по крепостям, по горам и по заразам». И в том остроге «в башнях во всех на воротах и по острогу сторожа в день и ночь, а на сторожах от воеводы дети боярские, да от стрелецких голов стрельцы». И согласно росписи, стрелецкие караулы денно и нощно находились в 11 башнях (10 с воротами и одна без), в которых несла караул полусотня стрельцов. Обычный караул состоял из одного сына боярского и 4 стрельцов на башню (с воротами или без них), например, как в Спасских острожных воротах, а «воротах башня, а в ней на стороже сын боярской, да четыре человека стрельцов, а наряду две пищали затинныхъ, да четыре рушницы стрелецких». В одном же случае караул был удвоенный — «ворота острожные Арские, от Арского поля против Татарскаго заострожного двора, на воротах башня, а в ней на стороже сын боярской да десять человек стрельцов, а наряду пять пищалей затинных, да стрелецких десять рушниц, да у ворот в остроге изба сторожевая».

«А по тем осторожным воротам по всем сторожам, — продолжал дальше писец-составитель росписи, более подробно останавливаясь на характеристике порядка караульной службы, — около всего посаду, всегда на первом часу ночи объезжает воевода, да с ним дети боярские его полку, а после воеводы в туже ночь из светлицы ездят головы и дети боярские по тем же, сторожей досматривают на сторожах людей, а в день от боярина и воеводы болыпова и ото всех воевод по вся дни, по всем острожным сторожам около посаду объезжают дети боярские, пересматривают на сторожах людей»[606]. И поскольку писцовая книга сохранилась не целиком, то, надо полагать, стрелецкие караулы выставлялись также еще и в «городе», т. е. в Казанском кремле.

Не менее интересно и детальное описание порядка несения караульной службы (подлинный устав караульной службы), который сохранился в списке наказа князю П.И. Шуйскому, назначенному Иваном Грозным первым русским воеводой только что открывшего свои ворота перед русским царем Полоцка. В этом наказе воеводе предписывалось «зделати светлицу в городе, в котором месте пригож (подобного рода обороты весьма часто встречаются в грамотах, которые направлялись из Москвы воеводам, и, выходит, они обладали весьма широкими полномочиями и инициативой с одним лишь, но весьма важным условием — чтобы государеву делу не было порухи. — В.П.), а на ночь в светлицу еженочей приезжати бояром и воеводам с своими полки, переменяясь, койждо воевода со своим полком ночь начнет в светлице». «А которая ночь доведетца боярину и воеводе в светлице ночевать, — продолжал дальше дьяк-составитель наказа, — и тому боярину и воеводе ездить возле города и голов от собя посылати, и по городу с фонаря от себя посылати». А дальше речь шла о стрельцах, которых «в светлице ж велети ночевать на всякую ночь по сту человек стрелцов, сотцким стрелецким начевати в светлице, бояром и воеводам голов посылати и по городу с фанарем самим над ними надзирати еженочей, переменяясь». «А с фонарем ходити по городу безпрестанно, — указывалось большому воеводе в наказе, — впервые пойтить голове с фанарем от боярина и воеводы от князя Петра Ивановича Шуйского. А как обойдет голова с фанарем от боярина и воеводы от князь Петра Ивановича Шуйского, и той голове с фанарем от боярина и воеводы, которому ночь доведетца, начевать в светлице. И всем бояром и воеводам держати в городе береженье великое». Отдельно прописаны были в наказе обязанности городничих, которым надлежало «ходити с фонарем по ночем, переменяясь, по всем сторожем и замыкать город городничим, переменяясь, самим». Кроме того, в ведении городничих входили городской «наряд, пушки и пищали, по всему городу и острогу, и зелья и ядра», а также пушкари и воротники, которых они ведали и судили[607].

Совместив вместе полоцкий караульный «устав» и расписание караулов в Казани, можно легко представить себе, каким образом несли караульную и сторожевую службу по городам стрельцы — московские и городовые.

Отдельный вид службы стрельцов, в особенности московских — это встреча и сопровождение иностранных посольств. Эта практика зародилась еще во времена Ивана Грозного. Так, прибывшее в Москву в 1575 г. имперское посольство встречали 2 тыс. московских стрельцов-«аrchibugieri», выстроенных для торжественного въезда послов в добром порядке[608]. В дальнейшем порядок приема иностранных послов совершенствовался в сторону придания ему большей пышности и великолепия с тем, чтобы иноземные послы были поражены величием, могуществом и богатством русского государя и той великой честью, которую им оказали в Москве. Описания участия стрельцов в сопровождении иностранных послов и их последующем приеме в русской столице отнюдь не редки в записках иностранцев, которым довелось побывать в России в последней четверти XVI — начале XVII в. Сопровождая послов, стрельцы охраняли их от разбойников, диких зверей и прочих дорожных неприятностей, заодно не допуская излишних контактов иноземцев с местным населением как по дороге, так и на месте их пребывания. Об этом достаточно красноречиво говорят, к примеру, записки датского посла Я. Ульфельдта, побывавшего в России в 1578 г.[609]

Посольская служба стрельцов далеко не всегда была безобидна, легка и почетна. Одно дело — московские стрельцы, и совсем другое стрельцы в Смоленске или Новгороде, но в особенности это касается стрельцов из гарнизонов городов на крымской «украйне». К примеру, путивльские стрельцы должны были встречать и провожать как русских, так и крымских послов и их свиту в Крым и обратно, оберегая их от нападений бродящих по Дикому Полю татарских загонов и шаек козаков-черкас. При этом был риск попасть в плен и «застрять» в нем надолго, как это было со стрельцами, сопровождавшими князя И. Дашкова[610].

Каким образом было организовано сопровождение послов, позволяет наглядно представить наказ, который был дан Иваном Грозным путивльскому воеводе князю П.И. Татеву. Отправляя в Крым в январе 1571 г. татарского гонца Бора Черкашенина и своего гонца, сына боярского Богдана Шапкина, с грамотами к хану и его окружению, царь писал воеводе, чтобы тот «велел бы еси их (гонцов. — В.П.) проводити для береженья от литовские казаков (выделено нами. — В.П.), до коих мест пригоже (речь шла как минимум «до верх Самара и Орели» на тот случай, если будут вести о литовских казаках, а если не будет, то до Коломака. — В.П.), розпрося и розведав про литовские казаки, чтоб им пройти безстрашно, путивскому стрелетцкому сотнику Якову Прончищеву (родственник одного из первых стрелецких голов Василия Прончищева? — В.П.), а с ним его прибору стрелцом пятидесят человеком (любопытный пассаж — выходит, и сотник может командовать «прибором», если он сам прибирал свою сотню. — В.П.)…». Для того, чтобы не оставить Путивль без стрельцов, но при этом усилить сопровождение гонцов, Иван отправил другую грамоту в Новгород-Северский к тамошнему воеводе, князю Ф.И. Лыкову-Оболенскому, чтобы тот отправил «провожати стрелцов Новагородка-Северского с пятидесятником тритцать человек». Для стрельцов, кстати, велено было также собрать подводы с Путивля, Новгород-Северского, Почепа и Брянска[611].

Характеризуя стрелецкую «службу» в городах — неважно, в Москве ли, в провинции ли, — не стоит забывать и о том, что, как отмечал отечественный исследователь Б.Н. Флоря, «стрелецкие отряды, в которых насчитывалось в отдельных уездных центрах по нескольку сотен человек, являлись опорой представителей власти на местах — воевод», поскольку «это была хорошо организованная военная сила, которую воеводы в случае необходимости могли быстро мобилизовать, не дожидаясь, пока в город соберутся со своих поместий уездные дети боярские»[612]. И эти слова вполне применимы не только к стрельцам городовым, но и к стрельцам московским — тот же Котошихин сообщает о том, как стрельцы подавили московский Медный бунт 1662 г. (и получили за это царское жалованье!)[613]. Можно привести и другие примеры подобного рода службы — так, в сентябре 1607 г. воеводы Ф.И. Шереметев и И.Д. Плещеев вместе со стрелецким головой Б.А. Износковым получили наказную память о совместных действиях против «воров» во Владимирском уезде. В памяти говорилось, что-де тамошние крестьяне ждут «воров» и готовят им провиант и фураж, почему им надлежит идти туда «бережно и усторожливо и перед собою посылать подъезды частные, чтоб на них воры безвесно не пришли и дурна никоторова не учинили». В случае обнаружения «воров» над ними надлежало «промышлять, смотря на тамошнему делу (любопытный, кстати, оборот, регулярно встречающийся в наказах полковым воеводам. Выходит, что воеводам давалась на месте весьма широкая инициатива. — В.П.) и сколко милосердый Бог помочи даст». Ну а если «воры» не обнаружатся, то воеводам и стрелецкому голове следовало заняться приведением к повиновению и к присяге на верность царю Василию Шуйскому тамошних крестьян, проявивших «шатость». Тех, кто принесет повинную и присягнет, надлежало миловать и дать им соответствующие грамоты, а упорствующих велено было воевать, «села и деревни жечь, а их (непокорных крестьян. — В.П.) побивать, а жены их и дети в полон имать, а животы их грабить»[614].

Полицейская служба, поддержание порядка в городах, борьба с преступностью — все это входило в обязанности стрельцов, и все это оплачивалось государевым жалованием. Лояльность стрельцов и их готовность выступить на защиту существующего порядка и власти, выполняя полицейские функции, стоили дорого — ведь «утратив поддержку стрелецкого войска, воеводы, не обладавшие авторитетом в глазах местного населения, не располагавшие связями и каналами влияния в незнакомой им среде, оказывались не в состоянии контролировать положение на местах, тем более если они не могли рассчитывать в полной мере на лояльность местных детей боярских»[615].

То, что справедливо по отношению к стрельцам городовым, точно так же, если не в большей степени, справедливо и в отношении стрельцов московских — достаточно вспомнить их поведение во время переворота и волнений в Москве в 1606 г., положивших конец короткому правлению Лжедмитрия I. С началом волнений в Москве 17 мая 1606 г. «несколько десятков ремесленников, мужиков, — писал Станислав Немоевский, — которых они называют стрельцами… стояли у ворот (Кремля. — В.П.) на страже. Понатыкавши свои топорики в колоду, а ружьишки в чехлах и пороховницы развесив на стене, сами они стояли с палками; из них одни было разошлись, другие сейчас же стали улепетывать, ввиду смятения», увидев вооруженных заговорщиков и толпу москвичей с разного рода дрекольем. Точно так же не встал на защиту Лжедмитрия и внутренний караул из 50 стрельцов, охранявший вход в царский дворец, чем немало поспособствовал успеху дворцового переворота и возведению на престол Василия Шуйского[616]. И здесь нельзя не вспомнить о таком нововведении царя Бориса Годунова, которое немало поспособствовало тому, что служилые люди украинных городов, и стрельцы в том числе, поддержали Самозванца. Речь идет о так называемой «десятинной пашне».

Под «десятинной пашней» в конце XVI и в XVII в. понимали не собственно стрелецкую, пушкарскую и иных служилых людей запашку — обработку земельных наделов, которыми они были пожалованы от государя в качестве дополнения к хлебным, денежным и иным выплатам. Нет, здесь имелось в виду другое. Стремясь снизить давление военных расходов на казну и гарантированно решить проблему снабжения служилых людей на южной украине хлебным жалованьем, Борис Годунов и его «правительство» в самом начале его правления решили, по словам историка М.Ю. Зенченко, «переложить снабжение зерном на само население новых городов (имеются в виду прежде всего новые «польские» города. — В.П.)…»[617].

Как это выглядело на практике, можно продемонстрировать на примере Белгорода — типичного «польского» города, выстроенного на южных рубежах Русского государства в 90-х гг. XVI в. «В Белегороде при царе Борисе пахали десятинныя пашни по 200 десятин в поле, а в дву потомуж, а для тое пашни было в Белегороде государевых 130 лошадей (белгородским стрельцам еще повезло, поскольку им для пахоты выдавались казенные лошади, а вот в других польских городах служилые и жилецкие всякие люди пахали на своих собственных лошадях. — В.П.), а пахали ту пашню стрельцы пешие украйных городов по годом, — говорилось в составленной в 1619/20 г. «Десятне государеве десятинной пашне», — которых посылали на службу, а сошники и серпы государевы». При этом «пашенным» стрельцам выдавался «для тое пашни корм на 5 недель человеку по осмине муки ржаныя, на 10 человек на месяц — по осмине круп да по осмине толокна»[618]. Белгородским стрельцам, можно сказать, еще повезло, поскольку в других «польских» городах служивые пахали десятинную пашню (те же 200 десятин, хлеб с которых шел, как, к примеру, в Воронеже, «на Дон к атаманом и к казаком ежелет, да и на Воронеже даван оброчником и всяким людем» — да хоть и тем же присланным на «годование» московским стрельцам[619]) на своих лошадях.

Причины, по которым правительство решило переложить на плечи служивых южных городов снабжение хлебом, вполне очевидны. Всякого пашенного, тяглого люда здесь, на польской украйне, было раз, два и обчелся, а возводимые города населялись по первости преимущественно ратными людьми всех чинов, которым нужно было давать, и желательно регулярно, хлебное жалование. И идея перевести ратных на самообеспечение напрашивалась сама собой, ибо доставить нужное количество хлеба сюда, на крымскую и ногайскую украйны, было достаточно сложно и проблематично. Кстати, М.Ю. Зенченко обратил внимание на одну важную особенность правительственной политики. По его словам, «к обработке пашни привлекались «жилецкие всякие люди», т. е. государство не делало различий между населением служилых слобод (стрелецких, пушкарских, казачьих) и «дворниками» — жителями дворянских осадных дворов. В данном случае мы видим тот же самый принцип — государственные повинности по необходимости исполняли все сословия (выделено нами. — В.П.)…»[620]. Для стрельцов, даже и московских, исключение, как мы видим, сделано не было.

Естественно, что эта новая тяжелая обязанность не вызывала особого восторга у стрельцов, тем более московских, присланных в украинные города для несения «годовой» службы[621]. Как бы то ни было, но если уже пищальники противопоставляли себя тяглому населению и вели себя по отношению к нему так, как полагается прирожденным воинам, т. е. «имали» «силно» у крестьян и посадских провиант и фураж, а то и нечто более существенное, то что тогда говорить о стрельцах, «выборность» которых, вне всякого сомнения, ставила их на особенную высоту над тяглецами (а иначе с чего бы это, как было показано в предыдущей главе, крестьяне стремились любыми правдами и неправдами записаться в стрельцы или, на худой случай, в казаки?). И как только представилась такая возможность, то служивые, и стрельцы в том числе, с удовольствием позабросили «десятинную пашню» («А со 112 году, как почала быть от расстриги смута и на Ельце с того межусобья по 124 год государевы десятинные пашни не пахали за войною и за смутой, что Елец по многие годы был в смуте и в непослушанье…»[622]).

Однако Москва вовсе не была намерена так просто отказываться от «десятинной пашни», обзаведение которой сулило немалые выгоды, почему, как только ситуация в стране несколько стабилизировалось и взбаламученное Смутой море стало спокойнее, решение о возобновлении «десятинной пашни» не заставило себя долго ждать. И вот, к примеру, «в 124-м году (т. е. 1615/16 г. — В.П.) по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии указу велено на Ельце государеву десятинную пашню, что пахали при царе Борисе по 100 десятин в поле пахати по прежнему детьми боярскими ельчаны и елецкими стрельцы и казаки и пушкари и затинщики и всякими служилыми и жилецкими людьми»[623]. В этой цитате из «Десятни» обращает на себя внимание пассаж о 100 десятинах, которые надлежало вспахать и засеять, а потом собрать и обмолотить урожай украинным служилым людям, в т. ч. и стрельцам, — новая норма вспашки была вдвое меньше, чем при царе Борисе Годунове. Очевидно, что в столице решили пойти на весьма существенное облегчение «службы», памятуя о том, что введенная правительством Бориса Годунова повинность стала одной из причин, почему служилый люд украинных городов массово поддержал самозванца. Однако полностью отказаться от «десятинной пашни» в Москве не могли, ибо в южных уездах остро ощущалась, несмотря на все меры, нехватка пашенных крестьян, которые смогли бы взять на себя снабжение хлебом тамошних служилых людей и сняли бы с них эту тягостную повинность.

При всей важности караульной, полицейской, пожарной и иной «служб», которые несли стрельцы по городам, важнее всего была, конечно, служба «полковая», военная. Для нее, собственно, изначально и предназначались «выборные» стрельцы (наряду с охраной особы государя). Московских стрельцов отправляли, по словам Котошихина, «на службы в полки з бояры и воеводы приказа по два и по 3 и болши, по войне смотря»[624], но эта обязанность возлагалась и на стрельцов городовых[625], которые также не сидели дома сложа руки, пока государевы рати бились с его государевыми ворогами. Так, к примеру, в «молодинском» разряде 1572 г. упоминаются не только московские стрельцы, но и стрельцы из Чернигова, Стародуба, Новгород-Северского, Почепа и Венева, Смоленска, Рязани и Епифани[626], а в разряде государева Ливонского похода 1577 г., помимо государевых и московских стрельцов, участвовали стрелецкие «вексилляции» из Себежа, Красного, Опочки, Козельска, Белева, Перемышля, Лихвина, Невеля, Великих Лук, Заволочья, Юрьева/Дерпта, Вильяна/Феллина, Алыста/Мариенбурга, Пернова, Новгородка Ливонского/Нойхаузена, Ругодива/Нарвы, Ивангорода, Яма, Копорья, Орешка, Корелы, Полоцка, Сокола, Усвята, Озерищ, Нещерды, Перколи/Пюркельна и Солочи/Салиса[627].

Одним словом, начиная с 1552 г. ни одна кампания, ни один мало-мальски серьезный военный поход не обходился без участия стрельцов, сперва московских, а затем и городовых. При этом удельный вес стрельцов в составе русского войска (как общий, так и в отдельных кампаниях и походах) был относительно невелик (хотя и имел заметную тенденцию к постоянному росту). Так, в казанской эпопее 1552 г. в русском войске, насчитывавшем около 40–50 тыс. «сабель и пищалей», стрельцы насчитывали не более 3 тыс. бойцов, а скорее всего, и того меньше (из-за понесенных весной-летом 1552 г. потерь), т. е. 5–6 %. В Полоцкой экспедиции 1562/63 г. удельный вес стрельцов в государевой рати составил около 9 %, в Молодинской кампании — снова примерно 6 %, и только в государевом Ливонском походе 1577 г. стрельцы составляли практически четверть войска. Но данный поход в этом отношении оказался особенным, из ряда вон выходящим — если брать обычные, не государевы, походы конца 50–90-х гг. XVI в., то 2–3 приказа «выборных» московских стрельцов, о которых писал Котошихин, дополненных сборными «вексилляциями» городовых стрельцов, в сумме давали на «стандартную» пятиполковую рать примерно те же 10 % или несколько меньше бойцов, что в годы войны за Ливонское наследство. И когда в 1604 г. Борис Годунов снаряжал войско для борьбы с самозванцем, то доля стрельцов в нем составляла более привычные 10–11 % от общей численности всего войска, нежели почти четверть в 1577 г.

Конечно, за счет привлечения к полковой службе казаков, конных и пеших, в массе своей также вооруженных огнестрельным оружием (если в 50-х гг. и в начале 60-х гг. среди них еще и встречались лучники, и в немалом количестве, как во время осады Казани, то позднее процесс перехода казаков с «лучного боя» на «вогненный» был завершен), доля пехоты, оснащенной огнестрельным оружием, в русских полевых ратях 2-й половины XVI — начала XVII в. будет выше. Однако оттеснить на второй план конную поместную милицию стрелецкое войско и казаки, даже взятые вместе, не смогли. Однако такая задача, судя по всему, и не ставилась. Московские воеводы, воспитанные в традициях «малой войны», отнюдь не стремились к «правильным» полевым сражениям, к «прямому делу». Пехота, вооруженная огнестрельным оружием и укрытая за вагенбургом или гуляй-городом, в их тактических схемах выполняла преимущественно роль огневого щита и поддержки (вместе с нарядом) для конницы. И, само собой, без нее нельзя было обойтись при ведении осад — а ведению осадной войны в Москве придавали особое значение.

При всем при том, однако, хроника боевого пути, пройденного стрелецким войском в эти десятилетия, выглядит весьма и весьма впечатляющей. Пускай стрельцов было и не слишком много (особенно на фоне западноевропейских армий, где пехота в те времена составляла до половины или даже больше от общей численности полевых войск), обойтись без них было никак нельзя. Уже на завершающем этапе Казанской войны 1545–1552 гг. «огненные стрельцы» отличились во время осады и штурма татарской столицы[628], а затем они сыграли важную, если не решающую роль в серии походов вниз по Волге, которые завершились покорением Астрахани в 1556 г.[629]А затем был успешный 1-й Шевкальский поход на Северный Кавказ в 1560 г., одним из предводителей которого был бывший стрелецкий голова И. Черемисинов[630]. Два же других аналогичных похода, предпринятых в конце XVI — начале XVII в., были не столь успешны. Сперва в 1594 г. потерпел неудачу князь А.И. Хворостинин, а затем, в 1605 г., другой такой поход и вовсе окончился катастрофой — русское войско под началом воеводы окольничего И.М. Бутурлина со товарищи, составленное наполовину из стрельцов свияжских, казанских и астраханских, было разбито горцами и почти полностью полегло в сражении[631].

Не обошлось без стрельцов и умиротворение «подрайской» Казанской «землицы» в первые годы после ее завоевания, и это умиротворение стоило стрельцам немалой крови — пожалуй, что и не меньшей, чем взятие самой Казани. Так, в конце февраля 1553 г. «казанские люди луговые изменили», отказались платить ясак, а его сборщиков, прибывших к ним из Казани, убили. Наказать мятежников казанские воеводы отправили стрелецкого голову Ивана Ершова и казачьего атамана Василия Елизарова, но мятежники сумели наголову разгромить оба отряда, воспользовавшись оплошностью голов, шедших порознь. Оба отряда полегли практически полностью — по сообщению летописи, мятежники убили «пол 400 стрелцов да пол 500 казаков (т. е. 350 стрельцов и 450 казаков. — В.П.)…»[632].

Активно задействовали стрельцов государевы воеводы и на другом «фронте», на крымском. С началом в 1552 г. «Войны двух царей», Ивана Грозного и Девлет-Гирея I, стрельцы отметились в неудачном для русских «Польском» походе воеводы И.В. Шереметева Большого — неудаче, которая стоила многих побед. Тогда благодаря стойкости и упорству стрельцов вместе с их меткой стрельбой по атакующим неприятелям остатки царской рати сумели благополучно выйти из казавшейся безвыходной ситуации[633]. В 1556–1560 гг. стрельцы вместе с казаками и детьми боярскими под началом воевод М. Ржевского (еще один бывший стрелецкий голова) и Д. Адашева со товарищи успешно действовали против крымских татар в низовьях Днепра и против западного побережья Крыма, затронув своими набегами собственно крымский юрт, коренные владения крымских Гиреев. Астраханские стрельцы (те самые, о которых английский купец и путешественник X. Бэрроу писал, что из всего астраханского гарнизона только они одни, в числе 1000, «считаются настоящими солдатами; как солдат, всегда охраняющих крепость (Астраханский кремль. — В.П.), их не употребляют ни в какие иные работы, кроме упражнений во владении своим оружием, караулов и т. п.»[634]), вне всякого сомнения, приняли самое непосредственное участие в обороне Астрахани от турок и татар в кампанию 1569 г., ну а московских и «украинных» стрельцов ожидали впереди две знаменитые кампании 1571 и 1572 гг. Первая из них, в ходе которой стрельцы под прикрытием вагенбурга бились с татарами на окраинах Москвы в мае, окончилась неудачей для русских. Крымцам удалось прорвать вагенбург и опрокинуть русское войско, и в последовавшем за этим страшном пожаре Москва выгорела дотла. В следующем году русские полки взяли реванш над воинством крымского «царя» в ходе многодневной битвы на берегах Оки и при Молодях, и стрельцы, оборонявшие деревоземляные укрепления, воздвигнутые на местах «перелазов» через Оку», а затем вагенбург и гуляй-город у Молодей, сыграли в победе воеводы князя М.И. Воротынского со товарищи над бусурманами далеко не последнюю роль. Спустя почти двадцать лет, летом 1591 г., снова на окраинах Москвы, стрельцам, засевшим в укрепленном лагере, уже в который раз пришлось сойтись в схватке с татарами, которых привел за собой «царь» Гази-Гирей II по прозвищу «Бора» («Буря»). И снова, как и два десятилетия назад, огневая мощь стрельцов, помноженная на еще большую мощь русского наряда, обеспечила победу государевых полков над его, государя, недругами.

«Восточной», волжский, и «Южный», «крымский «фронты» отнюдь не были единственными, где отличились стрельцы. Старинным и в каком-то смысле наследственным врагом московских государей были великие литовские князья, с которыми давно, еще со времен Ольгерда литовского и Семена Ивановича московского, установились прочная неприязнь и взаимное недоверие. До поры до времени Москва была вынуждена уступать своему могущественному соседу, находившемуся на подъеме. Однако после смерти великого князя Витовта и смуты, охватившей Литву, ее величие пошло на убыль, а вот сила Москвы только-только начала расти. И вот с конца XV в. Москва и Вильно вступают в пору долгого, растянувшегося на почти 200 лет (впору говорить о «200-летней войне» между Россией, Литвой и ее преемницей, Речью Посполитой) противостояния, в котором «последний довод королей» играл далеко не последнюю роль. И как только Иван Грозный и Боярская дума, разочаровавшись в попытках наладить дружественные взаимоотношения с Вильно и заручиться поддержкой Сигизмунда II и Августа и панов рады в борьбе с Крымом (а то и вообще, заключить взаимовыгодный союз для обуздания агрессивных намерений крымских Гиреев), решили не продолжать перемирие с Литвой, то стрельцам нашлась работа.

Главной целью начавшейся в 1562 г. (а по факту — даже годом ранее) очередной войны с Великим княжеством Литовским стал Полоцк (почему эту войну 1562–1570 гг. и можно назвать Полоцкой, точно так же как и войну 1512–1522 гг. — Смоленской). В конце 1562 г., собрав немалую по тем временам рать (по нашим оценкам, примерно 40–50 тыс. «сабель и пищалей», а с обозными, нестроевыми и посохой — и того больше, до 80 тыс. «едоков», и это не считая не меньшего количества лошадей, боевых и обозных. Естественно, что современники были ошеломлены явлением urbi et orbi столь могущественного и многочисленного войска), Иван Грозный отправился в свой Полоцкий поход, который стал, пожалуй, самым крупным военным предприятием его царствования. В этом походе приняли участие и большая часть московских стрельцов (летописная и разрядные повести об осаде Полоцка сообщают нам имена стрелецких голов — Ивана Голохвастова, Василия и Романа Пивовых, Ивана Мячкова, Федора Булгакова, Григория Кафтырева, Богдана Болтина и Осы Гурьева[635]), и, надо полагать, немалое число стрельцов городовых и казаков. На их плечи (а также и на плечи «зборных» людей с северных городов и, само собой, пушкарей, ибо наряду в этой операции была отведена первостепенная роль) легла основная тяжесть ведения осады. Находясь на передовых позициях, стрельцы метким огнем сбивали со стен защитников Полоцка, не дожидаясь приказа, пытались первыми ворваться в Полоцк 4 и 8 февраля 1563 г., а в ночь на 15 февраля подожгли во многих местах стены полоцкого замка[636], что ускорило капитуляцию полоцкого гарнизона и торжественное вступление Ивана Грозного в свою отчину — город Полоцк.

Падение Полоцка стало высшей точкой, апогеем успехов Ивана Грозного. После «полоцкого взятья» ему уже не столь, как прежде, сопутствовала удача. Как писал русский истории Р.Ю. Виппер, «несчастье Ивана IV в том, что ему пришлось пережить слишком ранние свои успехи; слава его, как завоевателя, померкла, дипломатические и организаторские таланты забылись»[637]. Вялотекущая «война как процесс» (по выражению американского историка Дж. Линна), начавшаяся после взятия Полоцка, давала стрельцам не слишком много шансов отличиться на поле боя.

Этого не скажешь о следующей войне, войне Московской 1579–1582 гг., когда Стефан Баторий, король нового государства, Речи Посполитой, образование которого стало результатом «полоцкого взятья», попробовал взять реванш за предыдущие неудачи Литвы в противостоянии с Россией. Стрельцам, которые составляли ядро гарнизонов русских крепостей на «литовской» и «немецкой» «украинах», пришлось отражать удар превосходящих сил неприятеля без особых шансов на успех — истощенной в многолетних войнах и внутренних неурядицах России противостояли свежие силы неприятеля. Полоцк, Великие Луки (где со своим приказом погиб стрелецкий голова Иван Исленьев[638]) и целый ряд других больших и малых крепостей были взяты неприятелем, и стрельцам не удалось отстоять их. Увы, боевые действия в ходе первых двух лет Московской (или, как ее еще называют, Баториевой) войны показали, что стрелецкое войско уже не то, каким оно было «в начале славных дел». Его боеспособность и готовность выдерживать тяготы осадного сидения и противостоять государевым недругам оказалось явно ниже, чем в предыдущие времена, и связано это было, очевидно, с отказом (во всяком случае, в отношении к городовым, жилецким, стрельцам) от прежнего элитарного, выборного статуса «огненных стрельцов». Только в ходе эпической обороны Пскова в 1581–1582 гг. стрельцы сумели вернуть себе прежнюю славу отчаянных бойцов.

Полоцкая и Московская войны проходили на фоне почти не прекращавшихся с середины 50-х гг. XVI в. боевых действий на северо-западном, «ливонском» и «свейском» «фронтах». Стрельцы поучаствовали сперва в русско-шведской войне 1555–1557 гг., совершив зимой 1555/56 г. в составе большой русской рати поход на Выборг, а затем настал черед и Ливонии. Сперва два стрелецких приказа под началом голов Т. Тетерина и Г. Кафтырева сходили в рейд по восточной Ливонии зимой 1558 г., затем Т. Тетерин и другой голова, А. Кашкаров, со своими людьми отметились в событиях вокруг взятия Нарвы в мае 1558 г. и в летней кампании того же года, когда были взяты Дерпт и еще больше двух десятков городов и замков восточной Ливонии. Осенью того же года полсотни стрельцов вместе с детьми боярскими и их людьми насмерть стояли, обороняя небольшой замок Ринген на подступах к Дерпту/Юрьеву. Замок пал, но месячное героическое «сидение» трехсот рингенцев сорвало планы коадъютора ливонского магистра Г. Кеттлера внезапным ударом овладеть Юрьевом. Зимой 1559 г. Иван Грозный нанес ответный удар, отправив разорять Ливонию новую рать под началом князя С.И. Микулинского, ветерана казанской эпопеи. И в составе этого войска снова были стрельцы.

Осенью и в начале зимы 1559 г. стрельцы Г. Кафтырева, Т. Тетерина и А. Кашкарова отличились во время обороны Дерпта и небольшого замка Лаис от попыток магистра Ордена Г. Кеттлера овладеть ими, а затем ходили вместе с полками воеводы князя И.Ф. Мстиславского опустошать Ливонию зимой 1560 г., а в июле-августе того же года осаждали и брали Феллин, резиденцию бывшего орденского магистра В. фон Фюрстенберга[639].

Падение Ордена и фактический раздел Ливонии между Москвой, Стокгольмом, Краковом и Копенгагеном на время приглушили пламя войны в Ливонии, но лишь на время, ибо, если Иван Грозный полагал, что он достиг здесь желаемых целей, то так отнюдь не думали ни в Стокгольме, ни в Кракове. Борьба за ливонское наследство вступила в новую стадию, и, сражаясь с литовцами в Белоруссии, на Смоленщине и Северщине, русские получили новый фронт в самой Ливонии, но уже со шведами. Русско-шведское противостояние здесь, возобновившись после короткого перерыва в начале 70-х гг., фактически не прекращалось вплоть до 1583 г., когда с потерей Нарвы и ряда приграничных русских городов очередная русско-шведская война закончилась. В ходе боев на этом этапе русско-шведского противостояния стрельцы также приняли активное участие и понесли немалые потери при взятии шведами Корелы в 1580 г. и Нарвы в 1581 г.

Отдельную главу в летописи стрелецкого войска составляет, несомненно, Смутное время. Стрельцы наряду с детьми боярскими и казаками сыграли в Смуте свою, далеко не последнюю роль. Ни одно мало-мальски важное событие Смуты не обошлось без них — начиная с 1603 г., когда Борис Годунов снарядил рать против действовавшего на подступах к Москве разбойничьего атамана Хлопка Косолапа. Затем стрельцы ходили походом на Северщину против объявившегося там самозванца, сидели в осаде в Новгороде-Северском, отбивая приступы со стороны войск Лжедмитрия, бились с его полками в декабре 1604 г. на реке Узруй под Новгородом-Северским и под Добрыничами в январе 1605 г., безуспешно осаждали занятые «ворами» Кромы. После смерти Годунова и прихода к власти самозванца стрельцы присягнули ему на верность, но не слишком усердствовали на его службе, и пассивное поведение стрельцов во время майского 1606 г. дворцового переворота в Москве во многом обеспечило успех предприятия заговорщиков.

Провозглашение новым царем боярина Василия Шуйского раскололо стрелецкое войско. Часть его (гарнизоны городов на южной и юго-западной границе) отказались присягнуть новому царю и поддержали нового самозванца, другая часть (прежде всего стрельцы московские) присягнули на верность Василию IV. В ходе начавшейся гражданской войны 1606–1607 гг. стрельцы бились на обеих сторонах. Активно действовали стрельцы и в ходе последующего противостояния Тушинского вора и Василия Шуйского, обороняя от его полков Москву, Троице-Сергиев монастырь и сражаясь с отрядами второго самозванца и русских «воров» и под Москвой, и на севере, и в других местах (например, в Поволжье, где действовала «низовая» рать воеводы Ф.И. Шереметева, в которую входило несколько приказов московских стрельцов).

Отдельная страница в истории стрелецкого войска во время Смуты — это оборона Смоленска от войск короля Речи Посполитой Сигизмунда III в 1609–1611 гг. Увы, в несчастном для русских сражении при Клушино войско Василия Шуйского (в котором было и несколько приказов московских стрельцов) было разбито в мае 1610 г., после чего судьба осажденного Смоленска, а равно и самого Василия Шуйского, была решена. Однако с падением Василия Шуйского Смута в России не завершилась — она только набрала новые обороты, и стрельцы отметились в событиях и этого нового ее этапа. Бои в Москве с интервентами и русскими «ворами» в самой Москве в марте 1611 г. и на подступах к ней в последующие дни и месяцы, когда к стенам русской столицы подступило сперва 1-е, а затем и 2-е ополчения, освобождение Москвы от неприятеля в 1612 г. После избрания нового царя старые и новоприбранные стрельцы сражались под Смоленском, сопровождали послов, обороняли Москву от войска королевича Владислава, казацкого гетмана П. Сагайдачного и «лисовчиков», а также и русских «воров», ходили на Астрахань против засевшего там атамана Заруцкого с Мариной Мнишек и «воренком», ее сыном от Лжедмитрия II, и это не считая продолжавшейся борьбы со шведами на Северо-Западе, где стрельцы отличились при обороне Тихвина и Пскова от шведов[640].

Все эти ратные подвиги стрельцов во 2-й половине XVI — начале XVII в. заслуживают отдельного, и серьезного, исследования, которое само по себе может составить весьма почтенную по объему книгу. Мы же, вкратце обрисовав ратную летопись стрелецкого войска, обратимся к характеристике их тактики.

Итак, как же сражались стрельцы московские, каким был их ратный обычай? К сожалению, мы не слишком много знаем о тактике стрельцов и ее эволюции во 2-й половине 50-х гг. XVI — начале XVII в. Некоторое представление о ней дают рассказы иностранцев, а также скупые записи в летописях и воеводских наказах. Можно, конечно, попытаться, используя эти немногочисленные свидетельства (и еще аналогии — например, с теми же ханскими аркебузирами-тюфенгчи), попробовать восстановить хотя бы в самых общих чертах стрелецкую тактику (осознавая при этом, что при столь скудной Источниковой базе многие наши выкладки будут носить сугубо гипотетический характер).

Выше мы уже отмечали, что в принципе тактические приемы, использовавшиеся государевыми воеводами и стрелецкими головами, можно разделить на две группы. Первую группу, которая по факту может считаться исходной, составляют приемы, характерные для ведения осадной войны (и, само собой, применявшиеся во время осадного «сидения», на которые столь богата история стрелецкого войска). Ко второй могут быть причислены те из них, что применялись в «прямом деле», во время полевых сражений или в «малой войне», столь излюбленной московскими стратилатами. С характеристики первой группы мы и начнем.

Пожалуй, первое описание действий стрельцов во время осады, и довольно подробное и детальное, осталось во всякого рода повестях, летописных и разрядных, повествующих об осаде Казани в 1552 г. Тогда в составе государева войска, обложившего татарскую столицу, было шесть стрелецких приказов — все, которые на то время имелись в распоряжении Ивана IV. Разрядные записи говорят о четырех статьях — голов Ивана Черемисинова, Григория Жолобова, Федора Дурасова и Матвея Ржевского[641]. В синодиках среди погибших в ходе 3-го похода на Казань ратных людей упоминается сын боярский Василий Прончищев[642], который был в числе первых стрелецких голов, следовательно, и его стрельцы не остались в стороне и бились с казанцами. Наконец, в летописях упоминается и шестая статья головы Якова Бундова[643]. И всем им нашлась работа.

В описании казанской осады обращает на себя прежде всего внимание интересная деталь. Развертывание русских полков и выход их на заранее намеченные позиции вокруг города проходили под прикрытием стрельцов и казаков. «Августа 23 пошел государь с Тереньузека урядя полки к городу, — писал неизвестный русский книжник, составитель летописи, — а велел идти ертоулу полку князю Юрью Шемякину да князю Федору Троекорова, а с ним стрельцы и казаки пеши перед полки. Та же передо въсеми полки головы стрелецкие, а с ними их сотцкие, всякой своим стом идеть и атаманы со сотцкими и казаки, розделяся по чину…»[644]. Такой боевой порядок со стрельцами и казаками в авангарде и основными силами за ними повторяется, кстати, и в описании начала осады Полоцка, и в ряде других случаев (например, в ходе боев в Ливонии). Выходит, что перед нами некий отработанный и ставший традицией «стандартный» тактический прием[645].

Отметим, что аналогичным образом действовали воеводы, высылая стрельцов и казаков вперед главных сил, и во время экспедиции по разрушению возведенного татарами и союзной им черемисой острога на Арском поле. «И пошли воеводы, — писал русский книжник, — наперед полки пошли у воевод пешие стрелцы и казаки»[646]. При этом, что любопытно, стрельцы сами на стены острога не лезли, но прикрывали огнем действия штурмовых колонн, составленных из спешившихся детей боярских и их людей. «Повелеша (воеводы. — В.П.) детем боярским пешим поити к острогу, головы же царева полку и сами с коней соидоша и поидоша к острогу, стрелцы же изо множества пищалей стреляху»[647].

Естественно, что стрельцы и казаки, шедшие впереди всех, подвергались серьезной опасности, — казанцы не преминули воспользоваться шансом и совершили вылазку, «приехав начя стреляти на полк, а стрелцы государя нашего изс пищалей на них стреляют». Но на такой случай у русских воевод был готов ответ — надо полагать, также отработанный заранее. Не имевших пик для защиты от атак неприятельской конницы стрельцов и казаков прикрыли конные сотни детей боярских. «И казанцы конные на пешие стрелцы надвинули и князю Юрью Ивановичю Шемякину и князю Федору (Троекурову. — В.П.) велел (государь. — В.П.) ис полку из своего детем боярским пособити стрельцом», — писал летописец и, продолжая свой рассказ, с удовлетворением отметил, что «сразившимся обоим, Руси и Тотаром, и бог помогающи православным, погнаша казанцов и к самым воротам градцким и татар побиша»[648].

В ходе самой осады стрельцы (и казаки) все время находились на передовых позициях, что называется, на острие атаки. Так, например, в «дневнике» казанской осады отмечено, что уже в ночь на 26 августа 1552 г. «стрелцы по воеводцкому повелению на другой стороне Булака к городу закопалися во рвы и не даде из города тотаром вылазити». На следующий же день они вместе с казаками снова шли в первых рядах, когда русское войско начало выдвигать осадные туры «на урочное место». «Встав» «по рву града» в 50 саженях (около 100 м. — В.П.) от городского вала, стрельцы и казаки по государеву повелению «закопались» во рву и оттуда начали вести стрельбу по казанцам на стенах[649].

Борьба с неприятелем из «закопов» на ближних подступах к городским стенам и рву стала, судя по всему, «фирменным» приемом стрельцов, неоднократно и с успехом повторявшимся ими во время многочисленных осад, которые довелось вести государевым полкам в ходе многочисленных войн раннего Нового времени[650]. При этом, что любопытно, стрельцы, судя по всему, вели одиночную прицельную стрельбу по неприятелю, выбивая одного за другим защитников сперва Казани, а потом и других городов и крепостей — что в Ливонии, что в Литве, — а хоть и того же самого Полоцка, во взятии которого они сыграли вместе с нарядом ведущую роль[651].

Описание осады Казани, детализируя участие в ней стрельцов, сообщает, что они использовали всевозможные прикрытия от неприятельского огня — не только закопы, но и туры (под которыми надо понимать, с одной стороны, и осадные башни, и собственно туры — сплетенные из хвороста цилиндры, набитые землей и камнями), и мантелеты — большие стационарные щиты. Так, 30 сентября, в преддверии генерального штурма, «стрельцы великого князя и пищальники заметали ров у города Казани хворостом з землею и скоро взошли на стены великою силою и поставили щиты, и билися на стене день и ночь до взятия города»[652]. Обращает на себя внимание тот факт, что в официальной «истории» взятия Казани ее составитель постоянно подчеркивает, что царские ратники «мужественнее бравшееся с невернысми и на мостех градных и воротех и такоже и о стенах». При этом «стреляху…изс пищалей стрелцы, воини же бьющееся копьи и саблями, за руки имаяся»[653], т. е. сами стрельцы по возможности в рукопашный бой не ввязывались, но при этом постоянно обстреливали неприятеля из своих пищалей, тогда как рукопашный бой — удел детей боярских и их послужильцев.

Итак, подведем предварительный итог. Осада Казани стала боевым крещением стрельцов, и ее официальная «история» позволяет выявить некоторые характерные тактические приемы их применения, что были в ходу у русских воевод. Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что стрельцы бьются преимущественно «огненным боем», стараясь не вступать в рукопашную схватку, которая остается уделом детей боярских и их людей. Характер действий стрельцов позволяет предположить, что в ходе осады они вели одиночную, прицельную стрельбу по неприятелю с коротких (относительно, конечно) дистанций (50 саженей)[654]. При этом, поражая неприятеля из своих пищалей, стрельцы активно использовали всевозможные укрытия — и «закопы», и мантелеты, и туры, и осадные башни. Это позволяло им действовать относительно безопасно и не неся больших потерь от неприятельского огня. Отражая вылазки противника, ведя огневой бой из-за прикрытий или прикрывая пальбой развертывание русских полков, стрельцы могли полагаться на защиту со стороны своей конницы и поддержку наряда, т. е. можно говорить о том, что русские воеводы сумели наладить более или менее успешное взаимодействие между пехотой, конницей и артиллерией.

Отметим также, что эти описанные тактические приемы, судя по всему, не были в новинку государевым воеводам и были отработаны в ходе предыдущих осад Казани и, надо полагать, использовались еще пищальниками. В противном случае, если вести речь, к примеру, об организации взаимодействия пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, и конницы, объяснить его четкость иначе, как наличием определенной предыдущей полевой практики, когда «каждый воин знал свой маневр», нельзя.

Кстати, о прицельной стрельбе, которую вели стрельцы и казаки из обоза по атакующей неприятельской коннице, писал спустя больше чем полстолетия после казанской осады и ротмистр Н. Мархоцкий, описывая одно из сражений между войсками Василия Шуйского и Лжедмитрия II на подступах к Москве. «Оттуда (из обоза. — В.П.) началась прицельная стрельба, которая нанесла нам серьезный урон, — пули секли в руках древка [копий] (выделено нами. — В.П.), наши были отброшены и свернули к кустарнику», — отмечал польский шляхтич в своих записках[655]. Выходит, что традиция прицельной стрельбы, установившаяся среди стрельцов в самом начале их существования, сохранялась и впоследствии, спустя более чем полстолетия.

Теперь о залповой стрельбе. Логично было бы предположить, что в описанном прежде эпизоде казанской осады, когда татары попытались было атаковать идущих впереди русских полков стрельцов, а те отбивались от них «огненным боем», стрельцы вели именно залповый огонь как наиболее эффективный для отражения атаки неприятельской конницы. Правда, здесь есть одно «но» — не факт, что казанцы стремились атаковать русскую пехоту именно холодным орудием. Летописная «повесть», как уже было отмечено выше, говорит о том, что казанская конница завязала со стрельцами перестрелку, а в таком случае стрельцы могли действовать одиночным огнем[656].

Впрочем, отрицать возможность того, что московские стрельцы могли вести залповую пальбу уже тогда, в 50-х гг. XVI в., мы все же не будем. Во всяком случае, если это могли делать ханские тюфенгчи (как это было, к примеру, зимой 1548 г. в сражении с ногаями на подступах к Перекопу[657]), то почему так не могли действовать тогда же московские стрельцы?

Косвенно в пользу такого предположения свидетельствуют также и наблюдения иностранцев, побывавших в Москве в 50–60-х гг. XVI в., и отдельные боевые эпизоды. Так, в небольшом сочинении, которое приписывается венецианскому дипломату Марко Фоскарини и датируется обычно концом 50-х гг., отмечено, что «в настоящее время император Иван Васильевич много читает из истории римского и других государств, от чего он научился многому. Он также часто советуется с немецкими капитанами и польскими изгнанниками, и для собственной пользы взял себе за образец римлян»[658]. В другом сочинении, написанном примерно в это же время и автором которого считается некий Франческо Тьеполо, говорится о том, что московский государь «дал у себя приют многим иностранным солдатам, и… предоставил им жилища в своем государстве. Теперь во многих местах, а главным образом в Москве, при помощи их и других, московиты по праздникам обучаются аркебузу по германским правилам и, став уже весьма опытны, изо дня в день совершенствуются во множестве»[659].

Не менее любопытно и оставленное неким англичанином описание смотра стрельцов и пушкарей московского гарнизона (о котором мы уже писали прежде), который был в декабре 1557 г., в канун начала Ливонской войны 1558–1561 гг. На этот раз приведем его полностью, ибо оно того заслуживает. «12 декабря (1557 г. — В.П.) Его Императорское Величество (Иван IV. — В.П.) и его двор на резвых малорослых испанских (надо понимать, ногайских или татарских бахматах. — В.П.) и турецких (аргамаках. — В.П.) лошадях, убранство которых было богато изукрашено золотом и серебром, — писал англичанин, — прибыли на поле в добром порядке. На Его Императорском Величестве было богатое платье и алая шапка, унизанная не только жемчугом, но и большим количеством крупных и дорогих драгоценных камней. Его дворяне, ехавшие перед ним по трое в ряд в добром порядке, были все в парчовом платье, и перед ними в добром же порядке по пяти в ряд шли 5 тыс. аркебузиров (дипломат, конечно же, имел в виду стрельцов. — В.П.), неся свою аркебузу в левой руке, а в правой фитиль, и в таком порядке они вышли на поле, где была расставлена вышеупомянутая артиллерия (которой английский дипломат восхищался несколькими строками ранее. — В.П.).

Перед тем, как Его Императорское Величество прибыло на поле, на нем был воздвигнут надежный помост из небольших бревен длиною в четверть мили (примерно 400 м. — В.П.), и примерно в шестидесяти ярдах (несколько больше 50 м. — В.П. Любопытное свидетельство о дистанции, с которой вели стрельбу стрельцы) от бревенчатого помоста были установлены глыбы льда два фута толщиной и шесть футов высотой (примерно 0,6 на 1,8 м. — В.П.) на всю длину помоста. И как только Его Императорское Величество прибыло на поле, аркебузиры вышли на помост, где выстроились в порядке (учитывая, что стрельцы были вооружены фитильными пищалями, для перезаряжания которых и стрельбы нужно было достаточно места, обычные интервалы между стрелками в шеренге составляли тогда порядка 1 м, то 5 тыс. стрельцов должны были быть построены глубиной не менее 10 шеренг. — В.П.). И когда Его Императорское Величество заняло свое место, откуда оно могло видеть заряженную и изготовленную к стрельбе артиллерию, аркебузиры начали палить по линии ледяных мишеней, как будто они были в бою или сражении, и не прекращали огня до тех пор, пока не разрушили ее до основания.

После того, как они (стрельцы. — В.П.) отстрелялись из аркебуз, они (надо полагать, московские пушкари. — В.П.) произвели несколько залпов зажигательными снарядами в воздух, что было очень приятно для глаз. И после этого они начали стрелять из небольших медных орудий, начиная с самых малых и так переходили ко все большим и большим, пока не выпалили из самых больших. Завершив стрельбу, они перезарядили их (пушки. — В.П.) снова и так палили из них три раза подряд в том же порядке, начиная с самых маленьких и завершая самыми большими. И замечу, что прежде чем они закончили стрельбу, два сруба самое меньшее 30 футов (примерно 9 м. — В.П.) толщиной, которые они обстреливали, несмотря на то, что эти срубы были изготовлены из толстых бревен и набиты землей, были разнесены вдребезги. После окончания этого торжества Император покинул поле и отправился домой в том же порядке, в каком он прибыл сюда. Артиллерийские стрельбы устраиваются каждый год в декабре в том порядке, в каком он был описан»[660].

Описание этого смотра можно сравнить с описанием смотра, устроенного в честь коронации Федора Иоанновича в 1584 г. (которое в изложении Дж. Горсея мы приводили ранее, в предыдущей главе). Нетрудно заметить, что и здесь, и там стрельцы и пушкари выступают в связке и стрельцы ведут именно залповую пальбу («discharged their shot also twise over in good order»). И можно предположить, что и на завершающем этапе сражения при Судбищах летом 1555 г., когда стрельцы отбивали атаку татарской конницы из-за засеки, и в августе 1556 г. на каспийском побережье, где стрельцам пришлось отступать в течение целого дня по дороге к морю, отбивая непрерывные атаки нукеров астраханского «царя», и в бою под Нарвой 1 мая 1558 г., когда стрельцы прикрывали отход конных сотен, сделали по меньшей мере один успешный залп по атакующей ливонской коннице, не говоря уже о знаменитом эпизоде сражения при Добрыничах в январе 1605 г.[661], когда одновременный залп выстроенных за возами с сеном нескольких тысяч стрельцов (согласно росписи 1604 г., в составе русского войска их было сперва несколько больше 3 тысяч) и приданной им легкой артиллерии расстроили атаку конницы самозванца — везде стрельцы стреляли залпами (во всяком случае, один, первый, залп первой шеренгой или шеренгами они делали точно). Другое дело, что детали боевого порядка стрельцов нам неизвестны. Можно лишь предположить, что они выстраивались на поле боя в 5, 8 или 10 шеренг, но как происходила перезарядка пищалей, сменялись ли шеренги после выстрела контрмаршем или иным каким способом или же стрельцы из задних рядов передавали уже заряженные пищали тем, кто стоял впереди, — на эти вопросы ответов у нас нет, и можно лишь строить предположения о том, как они действовали в этих и им подобных случаях.

Говоря о «полевой» тактике стрельцов, нельзя не остановиться подробнее на использовании ими всевозможных прикрытий, позволявших им чувствовать себя более или менее безопасно на случай атаки неприятельской конницы. Как уже было отмечено в предыдущей главе, главное оружие стрельцов «классической» эпохи (под которой мы подразумеваем 2-ю половину XVI — начало XVII в.) — это аркебуза-пищаль, относительно легкая и малокалиберная. Носимый за спиной топор на длинной рукояти (на первых порах) и сабля (как дополнение к топору) играли роль оружия самообороны, последнего шанса в рукопашной схватке, если, не дай бог, до нее дойдет дело. Копья (рогатины?) и иное древковое оружие у стрельцов на ранних этапах их истории источниками не фиксируется, а значит, они оставались весьма уязвимы в случае решительной конной атаки врага. Это отнюдь не было секретом для государевых стратилатов, и в наказах воеводам, отправляемым из Разрядного приказа, неизменно подчеркивалось, что стрельцов надо использовать там, где для них есть прикрытие, естественное или искусственное. К примеру, князь М.И. Воротынский, принимая весной 1572 г. командование над развернутой для отражения вторжения крымского «царя» армией, получил соответствующий наказ, и в этом наказе было специально оговорено и несколько раз подчеркнуто, чтобы «без крепости наряду и стрельцом не в крепком месте однолично со царем бояром и воеводам не сходитися»[662]. Отсюда и соответствующее требование к воеводе и его товарищам, чтобы они заблаговременно «высмотря и приговори, полки поставити и как, приговоря, какую крепость учинити у наряду и у стрельцов у пеших людей, да то все заранее иззаписати да потому в приход царев где полком стати, таковы места себе и прибирати и крепость такову по приговору зделати у наряду у пеших людей»[663].

Пренебрежение этим указанием могло дорого стоить войску, а пехоте в особенности. В этом мог воочию убедиться воевода Ф.И. Шереметев в сентябре 1609 г. под Суздалем. Тогда его «полк», немалую часть которого составляли московские и астраханские стрельцы, был разбит полковником Лисовским по той простой причине, что Шереметев и его люди (процитируем еще раз фразу из «Нового летописца») «поидоша к Суждалю, а тово не ведаша, что к Суждалю крепково места нет, где пешим людем укрепитися; все пришли поля». Результат был плачевный — по словам книжника, «бысть бой велий, и московских людей и понизовых многих побиша: едва утекоша в Володимер»[664].

«Крепкое место» далеко не всегда можно было сыскать, да и для того чтобы «учинить» какую-либо «крепость», также нужно было время. Однако и бросать в бой стрельцов без прикрытия было весьма рискованно. Но русским воеводам не нужно было ломать голову и изобретать велосипед — в предыдущей главе мы уже писал о применении ими вагенбурга и его разновидности — знаменитого гуляй-города. Укрывшись за гуляй-городинами, стрельцы получали возможность поражать неприятеля, не слишком опасаясь его ответного огня. Правда, справедливо это прежде всего для тех случаев, когда стрельцам доводилось иметь дело с татарскими лучниками, ибо, как уже было отмечено прежде, от губительного воздействия огнестрельного оружия гуляй-город надежной защиты не давал. Впрочем, Дж. Флетчер писал о том, что гуляй-город использовался прежде всего против татар[665].

Пожалуй, самый известный случай успешного применения гуляй-города в полевом сражении — это Молодинская «операция» в июле-августе 1572 г., и, что самое любопытное, многие детали описания использования гуляй-города в этом многодневном сражении легко находят параллели в флетчеровом описании гуляй-города. Приведем его полностью. Английский дипломат писал в своем сочинении, что «эта походная, или подвижная крепость так устроена, что по надобности может быть растянута в длину на 1, 2, 3, 4, 5, 6 или 7 миль, т. е. насколько ее станет. Она представляет собой двойную деревянную стену, защищающую солдат с обеих сторон, как с тылу, так и спереди, с пространством около трех ярдов между стенами, где они могут не только помещаться, но также заряжать свои огнестрельные орудия и производить из них пальбу, равно как и действовать всяким другим оружием. Стены крепости смыкаются на обоих концах и снабжены с каждой стороны отверстиями, в которые выставляется дуло ружья или какое-либо другое оружие… Внутри крепости ставят даже несколько полевых пушек, из них стреляют, смотря по надобности»[666].

А теперь сравним сказанное Флетчером с тем, что сказано было, к примеру, в одной из частных разрядных книг. Так, в ней отмечено было, что 30 июля «слуга и боярин князь Михайло Иванович Воротынской с товарищи в ту пору гуляй город поставили, и большой полк стоял в гуляе городе, а иные полки стояли за гуляем городом, недалече от города (выделено нами. — В.П.)…»[667], т. е. в то время как Большой полк (в котором было, согласно черновому варианту молодинского разряда, 1000 стрельцов, 1430 «зборных» людей с пищалями, 1000 казаков да 1000 же наемных казаков, предоставленных в распоряжение воевод Ивана Грозного именитыми гостями Строгановыми, — в сумме почти 4,5 тыс. «огненных стрелцов», и это без учета донских казаков атамана Мишки Черкашенина[668]) находился в самом гуляй-городе, остальная часть войска стояла за его деревянными стенами. В той же разрядной «повести» говорится и о наличии в гуляй-городе артиллерии-наряда[669].

В «Повести о победе над крымскими татарами в 1572 г.», которая легла в основу разрядной повести, в описании штурма гуляй-города, предпринятого татарами 2 августа 1572 г., говорится о том, что «как татаровя пришли к гуляю городу и ималися руками за стену у гуляя города, — и нашы стрельцы туто многых татар побили и рук бесчислено татарьскых отсекали (выделено нами. — В.П.)…»[670]. И здесь, в этом эпизоде, нетрудно заметить общие места в описании гуляй-города и его применении в боевых условиях, которое дано было Дж. Флетчером. Заметим, что, по нашему мнению, стрельцы и казаки, действуя из-за гуляй-городин, вряд ли могли вести залповую стрельбу, но вот одиночный прицельный огонь — вполне. Ну а упоминание «бесчисленного» количества отсеченных рук татарских само за себя говорит в пользу применения стрельцами сабель и топоров.

Из повестей о Молодинской битве следует и еще один тактический прием, использовавшийся русскими воеводами (и имевший аналоги в практике крымских военачальников). Речь идет о предумышленном «наведении» атакующего неприятеля под огонь наряда и стрельцов, укрытых в гуляй-городе. Согласно Соловецкому летописцу, Передовой полк под началом воевод князей А.П. Хованского и Д.И. Хворостинина получил от М.И. Воротынского задачу «сесть» на «хвост» татарского войска и отлично выполнил свою задачу. Он «пришел на крымской на сторожевой полк, да с ними учял дело делати с немцы и с стрельцы и со многими дворяны и з детьми боярскими и з бояръскими людми, да мчял крымъской сторожевой полк до царева полку»[671]. Девлет-Гирей I выслал на помощь своему арьергарду подкрепления, и Хованский с Хворостининым начали отход. И когда откатывающиеся сотни передового полка дошли до занявших на подступах к селу Молоди главных сил русской армии, они неожиданно для татар отвернули вправо, подставив торжествующего было неприятеля под сосредоточенный огонь стрельцов, казаков и наряда из гуляй-города. «И в те поры из-за гуляя князь Михаило Воротынской велел стрельцем ис пищалей стреляти по татарским полком, — писал летописец, — а пушкарем из болыпово снаряду изс пушек стреляти. И на том бою многих безчисленно нагайских и крымъских тотар побили…»[672].

Подобный прием, похоже, был «стандартным» в практике русских воевод и неплохо отработан. Так, под Нарвой 1 мая 1558 г. два стрелецких приказа, Т. Тетерина и А. Кашкарова, получили наказ прикрыть отход заставы с ревельской дороги, теснимой ливонской конницей. Заняв позицию в засаде на «перевозе» через Нарову, стрельцы дождались, когда противник попробует атаковать переправлявшиеся через реку русские конные сотни, и внезапным залпом из сотен пищалей смешали ряды неприятеля, после чего русская конница контратаковала и «Бог милосердие свое показал: побили немец многих и гоняли пять верст по самой Ругодив, а взяли у них тритцати трох человек»[673].

Правда, такая игра с огнем могла в случае промашки, допущенной или воеводами, командовавшими конницей, или стрелецкими головами, привести к немалой крови. Нечто подобное случилось, если верить позднейшему Московскому летописцу, в сражении при Молодях в 1572 г. По словам русского книжника, «три тысечи стрельцов поставили от приходу за речкою за Рожаею, чтобы поддержати на пищалех. И царь послал нагаи 40 000 на полки, а велел столкнута. И русские полки одернулися обозом. И столь прутко прилезли, — которые стрельцы поставлены были за речкою, ни одному не дали выстрелить, всех побили»[674]. Книжник, конечно, несколько преувеличил численность побитых стрельцов (согласно молодинскому разряду, в передовом полку было «стрельцов: ис Смоленска з головою 400 чел., с Резани с соцким 100 чел., из Епифани с соцким 35 чел. И всего стрельцов 535 чел.»[675]), но промашка воевод Передового полка (предположим, что нераспорядительность проявил 1-й воевода полка князь А.П. Хованский и, возможно, командовавший стрельцами смоленский голова) привела к тому, что оставшийся без надежного прикрытия сводный стрелецкий прибор был опрокинут и порублен стремительно атаковавшими ногаями.

Уже упоминавшийся нами прежде неоднократно Николай Мархоцкий сообщает нам и еще одну небезынтересную подробность, характеризуя тактические приемы русских стрельцов. Описывая результаты столкновения с русской пехотой, он писал, что по итогам боя «лошадей в каждой хоругви осталось, не считая убитых и подстреленных, — где 70, где 60, а где и того меньше»[676]. Выходит, что в бою стрельцы намеренно стреляли по незащищенным коням, обезноживая неприятельскую конницу и сбивая темп ее атаки. И если это так, то тогда в этом и заключается ответ на вопрос — почему поляки единодушно утверждают, что пальба стрельцов обычно не наносила серьезного урона самим всадникам — их потери были, на фоне числа потерянных коней, минимальны.

Характеризуя стрелецкую тактику, нельзя не упомянуть и о еще одной интересной подробности. С. Герберштейн писал в своих «Записках о Московии», как было уже отмечено в главе о пищальниках, что русские воеводы не используют в своих походах пехоту, которая не поспевала за стремительно маневрировавшей конницей. Но в той же главе нами были приведены свидетельства относительно того, что еще при Василии III были заведены конные пищальники, для которых не было проблемой совершать марши вслед за конницей, не отставая от нее. Эта практика посадки пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, была распространена и на стрельцов, и тому есть немало примеров в источниках. Так, к примеру, осенью 1555 г. стрельцам приказа Т. Тетерина, отправлявшимся на государеву службу против свейских немцев, выдали лошадей, собранных с приказных людей[677].

Наряду с выдачей от казны или сборных, с тяглых людей, лошадей, стрельцам для ускорения их передвижений выдавали также и подводы (зимой — сани). К примеру, в январе 1578 г. лаюсский воевода М.И. Клокачев получил указную грамоту от имени Ивана Грозного, в которой от него требовалось срочно выступить на соединение с юрьевским воеводой князем М.В. Тюфякиным, взяв с собою тамошних лаюсских помещиков и стрельцов, «сколко мошно, на конех верхом, а лошади под них взяли б есте с Лаюского уезду»[678]. В декабре того же года из Стрелецкого приказа от имени государя Невельскому воеводе И.Н. Карамышеву была прислана грамота, в которой ему указывалось срочно выслать сотника и сто человек казаков на годование в Юрьев/Дерпт, а для поспешения воеводе надлежало собрать с Невельского посада и с уезда подводы, «сотнику две подводы, а казаком для [поспешенья] две человеком подводу с санми и с хомуты и з дугам[и]»[679]. В декабре 1586 г. из Стрелецкого приказа рыльскому воеводе И.Ф. Бибикову была прислана царская «слово в слово» грамота, в которой воеводе наказывалось срочно выслать «на нашу службу в Чернигов» стрелецкого сотника и с ним три десятка стрельцов «с ручницами» «на подводах». «А подводы велел им давать по подорожной, — говорилось дальше в грамоте, — трем человеком подводу с санми и с хомуты и з дугами»[680]. При этом и лошади, и подводы, и сани по завершении похода надлежало вернуть их прежним владельцам, отчитавшись об утраченных или потерянных[681].

Наряду с «сухим путем» при переброске стрельцов (и казаков) русские воеводы активно использовали и «плавный» путь, по рекам[682]. Уже в казанской кампании 1552 г. стрельцы перебрасывались к Казани водой, в составе «плавной рати». Вниз по Пслу и Днепру сплавлялись стрельцы и казаки в ходе операций русского войска в низовьях Днепра во 2-й половине 50-х гг. XVI в., и в ходе Ливонской войны 1558–1561 гг. стрельцы вместе с казаками и нарядом водой добирались, к примеру, и до Дерпта, и до Феллина. В грамоте, которую получили в августе 1609 г. головы письменный Я. Соловцов и стрелецкий И. Ротиславский, был подробно расписан порядок движения такой плавной рати. Головам предписывалось идти «с нарядом Окою в судех к Елатме и х Касимову наспех» с тем, чтобы присоединиться там к конной рати воеводы боярина Ф.И. Шереметева. «А идти им Окою и ставится на станех с великим береженьем, — отмечалось дальше в наказе, — едучи, перед собою посылать подъезды в судех и на станех ставить сторожи частые и крепкие и вестей всяких проведывати, чтоб на них государевы изменники безвесно на плаву и на станех не пришли и дурна какова не учинили». При этом головам предписывалось «перевозов им на Оке, идучи, однолично оберегать и сотников и стрелцов посылать, чтоб у воров перевозы отнять» и не допускать сообщения между неприятелями, засевшими по разным берегам реки[683].

Завершая раздел о тактике стрельцов, можно сказать, что, несмотря на то, что в нашем распоряжении не так уж и много источников, из которых можно почерпнуть сведения о стрелецком ратном обычае, тем не менее даже из тех немногочисленных и рассеянных тут и там данных общая картина представляется достаточно полной и ясной. Конечно, ее нельзя назвать детальной, однако все же можно сказать, что тактика применения стрельцов была неплохо проработана и отличалась эффективностью — но при условии, что стрельцы будут действовать в тесном взаимодействии с другими родами войск, нарядом и конницей.