Первый удар пришелся в солнечное сплетение, дыхание перехватило, я согнулся пополам, и в ту же секунду чья-то здоровенная ножища в грязной потрепанной кроссовке впечаталась прямиком мне в нос. Резкая боль отдалась в висках, в глазах потемнело, и я беспомощно завалился набок. Теперь меня пинало уже несколько ног по голове, спине и ногам.

На то, что они не станут меня бить, я надеялся до последнего. Глупо было, конечно, в моей ситуации рассчитывать уболтать их, но раньше мне такое удавалось, поэтому попытаться всё-таки стоило.

Они привязались сразу, как только я вышел из салона сотовой связи. Но, когда заметил их, уже успел прилично углубиться во дворы. Хотелось поскорее рассмотреть новый пятидюймовый мобильник Сяоми — папин запоздалый подарок на моё семнадцатилетие. Достал его из коробки прямо на ходу. Стоило поменять карту памяти ещё в салоне вместе с симкой, но на радостях я слишком торопился. Вытащил Сяоми, коробку в пакет кинул и, выковыряв малюсенькую карточку из своего старого желтенького Самсунга, аккуратно вставил в тонкую щель. Воткнул наушники, открыл плейлист — красота. Всё снова вернулось на свои места. Мои мелодии, мои мысли, озвученные чужими голосами, мой личный, неприкосновенный мир.

В качестве лучшего лекарства от стресса Пилоты советовали сделать ароматизированные свечки с запахом далекого детства. И я подумал, что такие свечки мне бы очень понадобились. Потому что слово "стресс" вот уже который день было моим вторым именем.

Я бы сделал свечи с запахом моря, нагретого песка и прохладных простыней отеля. Ароматом маминых духов "Гуччи", лимонного освежителя из её машины и "Альпийских лугов", которыми пахли все наши вещи, до тех пор, пока Игорь не сказал, что магазинные ополаскиватели могут вызвать аллергию. В общем, всем тем, что ушло и уже больше никогда не повторится. А ещё этим последним днем лета: городской пылью, бензином, разбитым арбузом на асфальте и пластиком нового мобильника. Днем, когда единственное, что у меня осталось своего, — только вот этот мир в наушниках.

Я был слишком поглощен мыслями, чтобы глазеть по сторонам. Очень глупо и легкомысленно, особенно когда ты в новом районе и от метро до дома ходил всего один раз. А как поднял голову, понял, что заплутал.

Незнакомые дома, дворы, маленькие асфальтовые дорожки, детские площадки, припаркованные у подъездов машины. Всё, как везде. Но куда идти, я не имел никакого представления.

А те парни, как шакалы, всё это время шли по пятам. Местная шушера — человек пять или шесть. Когда же я сообразил, что происходит, было поздно. Дорога вела мимо старых зеленых гаражей, глухое место, народу никого, хотя времени всего-то начало шестого, я один, а они чуть ли не в затылок дышат. Идут, гогочут, отпускают мерзкие шуточки.

Сунул телефон в карман шорт, ссутулился и стал прикидывать, получится ли убежать, если неожиданно сорваться с места, или лучше не провоцировать их и попробовать договориться. Но тут как раз противный, гнусавый голос окликнул:

— Слышь, пацан, одолжи телефончик? Всего один звонок сделать.

Ладони мигом вспотели, под ложечкой ощутимо засосало. В голове ни одной отмазки. Я ускорился и приготовился рвануть, бегал я всё-таки лучше, чем базарил, но в этот момент кто-то резко дернул сзади за пакет. Ручки оборвались, и он вместе с коробкой свалился на землю.

От неожиданности я притормозил, и уроды тут же окружили.

— Мобилу давай, — прогнусавил развязный прыщавый парень на вид чуть помладше меня. Во всяком случае, ниже и худее.

Остальные противные морды злорадно оскалились. С радостью бы плюнул в каждую из них, но для такого финта крутости мне явно не хватало, да ещё и в чужом районе.

У него была синяя футболка с надписью "Just do it later". И я вместо того, чтобы ответить что-то достойное, почему-то стал думать о том, как это вышло, что Шая Ла Баф так быстро вырос.

— Накидай ему в рыло, — крикнул кто-то сзади.

И это наконец вывело меня из ступора.

— Да, ладно вам, — сказал я как можно небрежнее. — Нафига вам телефон? Вы знаете, что от них мозги закипают? У нас в школе одному чуваку в прошлом году даже голову из-за трубки оторвало. Вот так взял чужой телефон без спроса, а тот бац, и взорвался. Я сам не видел, но говорят, его голова по всему этажу прокатилась. Это на перемене случилось, и никто не заметил, что это голова. Пацаны даже пнули пару раз, решив, что мячик. Я потом специально узнавал. Оказывается, это новая корейская фишка, антивор, типа. Нелегально, конечно, но офигенно эффективно. Я за это приложение пятьсот рублей выложил. Но не знаю, работает ли. Пока не проверял.

— Чё ты гонишь? — озадаченно протянул прыщавый.

Его стая притихла. Слушали.

Я очень рассчитывал на то, что с минуты на минуту по этой дорожке кто-нибудь пройдет, и шакалы не станут меня трогать на глазах у прохожих.

— У тебя новый телефон, ты бы не успел ничего установить, — заявил высокий кудрявый парень, видимо самый сообразительный из них.

— А то приложение у меня на карте памяти. И как только попадает в устройство, сканер головы тут же активируется.

— Что за сканер? — недоверчиво и злобно прищурился прыщавый.

— Ну как, — я добавил в голос нотки уверенности, потому что внутренне сам потешался над своей выдумкой и, если бы не критичность положения, то, наверное, не удержался от улыбки. — Знаешь же про распознавание лица? А тут сразу определяются очертания головы владельца. Это же корейцы, они по технологиям скоро Китай догонят. Хотя, согласен, отрыв башки — негуманно, лучше бы руку. Как в древности с ворами поступали.

В тот момент я всё ещё надеялся, что обойдется, но, наверное, переоценил их терпение и способность воспринимать информацию, потому что прыщавый ударил резко и неожиданно, так, что я даже закрыться не успел.

И уже после того, как я свалился и меня захлестнула волна боли, я вдруг вспомнил, что на первых Трансформеров мы ходили вместе с папой, когда он ещё жил с нами, а Шае в том фильме было примерно столько же, сколько мне сейчас. Только у него был Оптимус, а у меня только два обычных телефона, которые ни во что не трансформируются. И которые кто-то бесцеремонно вытащил из кармана в ту же минуту, как я о них подумал.

Внезапно послышались новые голоса, удары прекратились, и я ещё толком не понял, что чувствую, как кто-то потряс за плечо:

— Ты как?

Открыл глаза и сначала увидел перед собой голые загорелые коленки, а потом и совсем молоденькую девушку в короткой коричневой юбке, присевшую возле меня. У неё были рыжие волосы и огромные янтарные глаза с длинными черными ресницами. Тогда она показалась мне невероятно красивой.

Осторожно приподнявшись на локте, я вытер разбитый нос. Надо сказать, вид крови меня прилично подкосил, поэтому пришлось откинуться на спину, чтобы не дай бог девушка не заметила, что я совсем раскис.

Тело ныло, во рту скопилась противная кровавая слюна, в голове будто пропеллер крутился, но не отпустивший ещё нерв и обида были гораздо хуже.

— Жив? — темноволосый парень в лёгких песочных брюках и белой лакостовской поло протянул руку.

Я машинально ухватился за неё и в ту же минуту был на ногах.

Девушка достала бумажные носовые платки и дала один мне, а другой парню, чтобы вытер испачканную в моей крови ладонь. У платка был приятный сладковатый аромат персика, и я решил, что этот запах теперь тоже надолго запомню.

— Спасибо, — сказал я, невольно хлюпая носом и чувствуя жуткий стыд из-за своего жалкого положения.

— До дома доберешься? — парень внимательно вглядывался мне в лицо. — Голова не кружится?

У него были низкие густые брови и большие темные с тяжелыми веками глаза, от чего пристальный взгляд тоже казался тяжелым.

— Надеюсь, — неуверенно отозвался я, а потом сразу решил пояснить. — Я в этом районе пока плохо ориентируюсь. Мне кирпичная семнадцатиэтажка нужна. Полукруглая такая, с арками. Там ещё химчистка и парикмахерская.

Парень с девушкой переглянулись.

— Мы бы тебя проводили, — сказал он после некоторого молчания. — Но и так на сеанс едва успеваем.

— Иди вон до тех пятиэтажек, — девушка махнула рукой в сторону, откуда я пришел, — за ними будет длиннющий белый дом, отделанный голубыми панелями. Пройдешь вдоль него до школы. Затем через школьный двор, там с одной стороны детский сад увидишь, а с другой…

Она осеклась. По соседней дорожке медленно, с любопытством уставившись в нашу сторону, проехали двое ребят на большом черном мотоцикле.

Тот, что сидел сзади, в клубной футболке Манчестера, приветственно поднял два пальца вверх. Девушка помахала в ответ.

— После детского сада я уже найду, — прогнусавил я, зажав кровоточащий нос платком. — Спасибо.

Они быстро ушли, а я, подобрав затоптанные наушники, медленно двинулся в сторону пятиэтажек.

Телефон было жалко до невозможности. Я ждал его с июля, со своего дня рождения. Папа обещал подарок, как только я переберусь к нему. И это было единственной причиной, хоть как-то скрашивающей тягостную неизбежность грядущего переезда.

Сначала я категорически не хотел переезжать, и мы довольно сильно поссорились с мамой из-за этого. Целую неделю не разговаривали, а потом я, понадеявшись, что она передумала, попытался помириться, но, как оказалось, всё наоборот.

— У меня тоже есть право на личную жизнь, — раздраженно заявила она. — Наконец всё стало налаживаться, а тут ты со своими капризами. Семнадцать лет — это немалый срок. Семнадцать бестолковых лет. Только представь!

Подобное заявление было слишком даже для неё, но я решил держаться до последнего.

— Всё это время я занималась только тобой, а теперь у меня появился ребенок.

— Получается, я не твой ребенок.

— Ну, конечно мой. Но далеко не ребенок. У тебя рост сто восемьдесят и нога сорок третьего размера.

— Сорок второго.

— Пожалуйста, прекрати со мной препираться. В прежние времена родители выгоняли детей из дома, как только им исполнялось четырнадцать.

— В прежние времена детей и в жертву богам приносили.

— Никита! Не нужно ёрничать. Это не обсуждается. Летом отдохнешь у бабушки Гали, а с первого сентября, как миленький, отправишься к папе. Счастье, что он согласился тебя взять. Впрочем, это справедливо. Не мне же одной отдуваться.

— Мам, я тебя прошу, — я очень старался договориться по-хорошему. — Хочешь, буду помогать с Алёнкой? Могу на молочку ходить и во всей квартире, хоть каждый день убираться.

— Это всего на год. А как закончишь одиннадцать классов, что-нибудь придумаем.

И так это просто получалось: "всего-то на год". Может, для неё год не срок, а как по мне, так целая вечность. Триста шестьдесят пять дней заточения в невыносимых условиях. А ведь я ничего плохого не сделал, ни в чем не провинился, просто у неё "наконец всё стало налаживаться".

Мама познакомилась с Игорем три года назад в Турции, прошлым летом они поженились, а этой весной родилась Алёнка.

В целом, Игорь был нормальный: ни плохой, ни хороший, обычный сорокалетний мужик — тренер в фитнес-центре, разведенный и повернутый на здоровом образе жизни. Вначале он проявлял ко мне некое дружелюбие, даже радиоуправляемый вертолет подарил, но потом, после их свадьбы я стал для него чем-то вроде мебели. Моё внимание ему тоже особо не требовалось. Зато мамино полностью переключилось на него.

— Ладно, спать я могу и у папы, но можно мне хотя бы в школе своей остаться?

— Это на другом конце Москвы. Полтора часа дороги.

— Мне не сложно, а новеньких нигде не любят. Их третируют и гнобят.

— В таком случае, — откликнулась мама довольно равнодушно, — у папы появится отличная возможность восполнить пробелы твоего мужского воспитания.

Сказала она это с такой долей скептицизма, что мне стало немного обидно за папу. Ведь, пока они не развелись, он занимался со мной не меньше, чем она. Дело в том, что у мамы был бзик — сделать из меня какого-то суперчеловека. Супергения и супергероя в одном флаконе.

С двух лет меня ежедневно водили во всевозможные группы развития, кружки и секции: логопед, йога, ритмика, шахматы, английский, акварель, веселый счет, гимнастика, футбол, легкая атлетика, прыжки с трамплина, уроки красивого письма, литературная мастерская, театральная студия и артистическое фехтование. Перечислять можно было бы до бесконечности.

Кажется, в Москве не осталось ни одного направления, которое бы мы не попробовали, включая лепку из соленого теста и бумагопластику. Хорошо хоть не во все спортивные секции меня принимали и в музыкалке сразу завернули.

В будние дни мама возила меня на своей машине по всему городу, умудряясь одновременно ещё и работать. Я вообще плохо помню её без телефона в руке. У них с подругой бизнес свой, туристический. Очень нервное и ответственное дело, поэтому вечером, когда мы, наконец, оказывались дома, а папа приходил со своей работы, то они начинали долго и неприятно ругаться. После чего папа прятался в моей комнате и читал мне книжки. Он говорил, что я действую на него успокаивающе. А в выходные дни на занятия я ездил с ним. И в кино мы вместе ходили, и на Игромир. Папа, в отличие от мамы, никуда не мчался, не паниковал, не раздражался, и, как ни странно, везде успевал. Одним словом, раньше папу я любил и готов был переехать к нему, даже бабушку бы вытерпел, но жить в одной комнате с его недоделанным приемным сынком меня совсем не прикалывало.

— Умоляю, мама, я и дня не вынесу с этим придурком.

— Ваня не придурок. У него оценки лучше твоих. Он просто больной и очень несчастный мальчик.

— Несчастный? Ха! Не несчастнее моего.

— Что ты такое говоришь? Сплюнь и постучи.

— Но у меня здесь друзья и…

— Друзья? — мама закатила глаза, точно я сморозил невероятную чушь. — Вот только не нужно этой высокопарной лирики. Друзья, Никита, это такой атавизм, пережиток прошлого, когда у людей было много свободного времени, и они не могли справиться со своими проблемами в одиночку. А в современном обществе, в условиях жесточайшей конкуренции, дружба — это тебе не детсадовское "один за всех и все за одного", а осознанное взаимовыгодное сотрудничество, где люди приносят друг другу пользу. А от твоего Боряна и Вовки Петухова никакой пользы. Так что тебе вполне хватит соцсетей, которые с переездом на другое место, никуда не денутся.

И тут я понял, что больше уже не могу сдерживаться.

— Ах, так! Ну и ладно! Ты ещё пожалеешь, — я же старался по-хорошему, но она сама не захотела. — Если меня из той школы выгонят, если я сбегу из дома или придушу этого придурка, не удивляйся. Всё, что там со мной случится, будет на твоей совести. Поняла?

Но мама закрыла уши ладонями и ничегошеньки не слышала. А потом всё равно сделала по-своему.

Я прошел мимо пятиэтажек и обнаружил, что никакого длинного белого дома не вижу, а за последним корпусом начинается самый настоящий лес. И пока я растерянно стоял, соображая куда идти, по узкой асфальтовой дорожке, тянущейся вдоль леса, снова проехали те ребята на мотоцикле и, заметив меня, проводили долгим пристальным взглядом.

Почесал обратно очень быстрым шагом, почти побежал. Мало ли что этим взбредет в голову.

Но только дошел до перекрестка, чтобы попробовать другой путь, как из носа хлынула кровь. Платка больше не было, я зажал нос и кое-как доковылял до ближайшей лавочки. Сел и принялся утираться подолом футболки, хорошо, что она была бордовой, и кровь на ней выглядела не так ужасно. И тут я снова услышал звук мотора. Оторвал футболку от лица, и точно. Подкатили и остановились. Пришлось сделать вид, что просто сижу и не замечаю их.

— Голову подними, — сказал один низким хриплым, как говорят, прокуренным голосом.

Я не шелохнулся. Густые темные капли одна за другой появлялись на асфальте прямо между моими красными Конверсами.

— Хочет, чтобы у него мозг через нос вытек, — тот, что в Манчестере, спрыгнул с мотоцикла. Подошел, положил руку мне на плечо и с силой надавил. — Запрокинь голову, тебе говорят. И на, вот, приложи.

Он сунул мне ледяную бутылку пол-литровой Аква Минерале. Я осторожно посмотрел сначала на него, потом на того, что был за рулем. Оба улыбались так, будто увидели что-то смешное.

Манчестер светловолосый невысокий, но крепкий, в узких подвернутых джинсах и полукедах без носков, похоже, мой ровесник. Глаза у него были очень яркие, светло-синие и сияющие, а морда смазливая.

Другой, скуластый, с выбритыми висками и взъерошенной челкой, казался постарше. На нем были спортивные штаны милитари и чёрная футболка с Джокером Леджера, а на шее с правой стороны красовался большой черный дракон, точнее его ощеренная пасть, изогнутая шея и часть острого крыла, тогда как туловище пряталось, где-то на плече под футболкой.

Оба пацана, в отличие от той шпаны, которая меня кинула, выглядели очень спортивно и реально опасно, однако бить, похоже, не собирались.

— Не вытечет, — отозвался я. — Если бы он был, то я бы сейчас здесь не сидел.

Парень с драконом тоже слез с мотоцикла, подошел, достал пачку сигарет, раскрыл и протянул.

— Спасибо. Не курю.

Он пожал плечами, закурил сам и сел рядом со мной на лавку, а Манчестер остался стоять напротив, засунув руки в карманы и тихо посмеиваясь.

— Ты чё тут как щенок, брошенный, по всему району мечешься? Заблудился?

— Немного, — признался я. — Дорогу перепутал.

— Наваляли? — хрипло спросил второй.

— Угу. Телефон забрали.

— Фигово, — сочувственно покачал головой Манчестер. — Хороший?

— Новый совсем. Только купил. И ещё старый прихватили до кучи. Но на него плевать.

— Приезжие что ли?

— Кто их разберет.

— А как выглядели?

— Пацаны. Лет шестнадцать-семнадцать. Человек шесть. Морды гнусные, но на деревню не похожи.

Парни многозначительно переглянулись.

— И чё, сильно отметелили?

— Всё хорошо, — бодро откликнулся я, чтоб не казаться совсем уж жалким.

— Ну, а ты хоть кого-нибудь без зубов оставил? — тот, что с драконом, медленно выпустил изо рта дым.

— Вряд ли, — я вспомнил, как беспомощно валялся.

— А что так? Не хиляк вроде, — он пощупал мои бицепсы, и я почувствовал себя полным дураком.

Лицо у него было гладкое, точеное, с детским румянцем на скулах. Хорошее открытое лицо, только рваный шрам на подбородке, а нос немного длинноват и, похоже, сломан. Особенно это было заметно сбоку, когда он улыбался.

Поймав мой изучающий взгляд, парень вопросительно поднял брови.

— Прикольная тема, — я кивнул на дракона, — меня бы за татуху отец прибил.

Я был уверен, что мой интеллигентный и правильный папа в столь экстремальном случае вполне мог пойти на детоубийство.

— У меня отца нет, так что всё нормально, а матери без разницы, лишь бы не бухал.

— А моя мама сразу бы истерику закатила. Из-за школы, в основном.

— О, да, — кивнул он. — В школе, конечно, вонь начнется. Они ещё не видели. Ладно, отобьюсь как-нибудь.

— Вы из этой школы? — я кивнул в неопределенном направлении, потому что понятия не имел, где вообще нахожусь.

— Из этой? — спросил Манчестер. — Их там две рядом.

Номер я, естественно, не помнил, но кое-как объяснил, что там перед входом в школу стадион, а с другой стороны аллея.

— И в какой класс? — заинтересовался Манчестер.

— В одиннадцатый "А".

— Это к нам, — он тут же протянул руку. — Лёха.

— Никита, — ответил я.

Тогда второй тоже назвался:

— Тифон. По паспорту Андрей. Но вообще Тифон.

— Тифон? Это фамилия?

— Это я, — он рассмеялся с той же низкой хрипотцой, что и в голосе. — Самое сильное существо в мире. Отец всех чудовищ. Монстр такой греческий, типа дракона. Повелитель ветров.

— У тебя какая фамилия? — спросил Лёха.

— Горелов.

— Спорим, в твоей школе тебя звали Горелый?

— Нет. Просто Никитос.

— А откуда ты Ярова знаешь? — Тифон докурил и метко пульнул окурок в урну.

— Когда мы мимо ехали, ты с ними стоял, — добавил Лёха.

— В первый раз видел. Но он круто тех пацанов разогнал. Хотя вроде и пальцем никого не тронул.

И тут в один момент Тифон переменился. Больше он не улыбался, спина выпрямилась, плечи расправились, приветливый прежде взгляд темно-серых, чуть прищуренных глаз стал колючим и недобрым. От него повеяло опасностью и холодом.

Это произошло так неожиданно, что я растерялся, а Лёхина комичная гримаса немого испуга окончательно сбила с толку.

— Да это он просто перед Нинкой выпендривался, — небрежно бросил Лёха. — Яров вечно такой — хлебом не корми, дай попонтоваться. Если бы я с пяти лет всякими там карате и боксами занимался, то от меня не только местная школота бегала, но и вся Москва. Они бы вообще от одного моего вида уже в обморок падали. У них бы обязательно был дозорный, который следил за тем, когда я из дома выхожу, и сразу отзванивал своим, мол, капец, Лёха идет, и вся московская гопота кидалась бы ныкаться по щелям, чтоб не попасться мне на пути.

Я засмеялся, Тифон тоже смягчился. Лёха был из тех, кто отлично мелет языком.

— Ты, кстати, прав, — сказал Тифон. — Раз чуваки сразу стреманулись Ярова, значит кто-то из своих.

Лёха радостно закивал:

— Про то и речь.

— Ладно, — Тифон ткнул меня в плечо и резко поднялся. — Идем, по району прокатимся, пока светло. Заодно и разберемся, кто тут крут.

Пошел, забрался на мотоцикл и завел мотор.

Я озадаченно посмотрел на Лёху, но тот только руками развел и заговорщицки подмигнул.

— Чего застрял? — окликнул Тифон. — Садись. Я без причины не кусаюсь. Просто покатаемся, а как увидишь своих, дай знать.

— Каких ещё своих? — не понял я.

— Тех, что тебя обули.

Мы проехали мимо гаражей, вдоль тех самых пятиэтажек, на которые показывала рыжая девушка, а потом свернули в соседний двор и подрулили к большой футбольной площадке, где с дикими криками гоняли мяч парней десять, не меньше. Тифон притормозил.

— Ну что?

— Нет, не те.

— Это Сетка, — пояснил он. — На будущее, чтоб ты знал, раз жить здесь будешь. Парни, тусующиеся на Сетке, могут навалять, только если подойдешь к ним и скажешь, что Спартак — мясо. Ну, или если станешь играть не по правилам.

— Я правила знаю. Семь лет при Локомотиве занимался, — сказал я без хвастовства. — В позапрошлом году бросил.

— Тогда тем более не суйся. У них есть свои чемпионы, которых обыгрывать не положено.

Затем мы остановились в небольшом сквере меж двух домов, неподалёку от деревянного столика с лавочками. Там сидела большая компания парней и девчонок. Громко играл "Тает лёд", а они пытались его перекричать. Парни курили, матерились и тискали девчонок, девчонки визжали и крыли парней ещё хлеще.

— Оставайся здесь, но смотри внимательно, — велел Тифон. — Тут есть такие, которые не то, что за телефон, за косой взгляд без зубов оставят.

Он слез, подошел к ребятам, поздоровался, постоял там немного, поговорил, потом вернулся.

— Не они, — уверенно сказал я.

— Это Гарики. У них главные два Игоря. Один из соседней школы, а другой в нашей три года назад учился. Потом в колледж ушел. Остальные — шваль со всего района.

После мы доехали до закрытого на ремонт детского садика, там за решеткой на веранде пили пиво пятеро угрюмого вида чуваков в бейсболках и широких майках, явно косящих под рэп-банду. У двоих я даже перстни заметил. Тифон, приветствуя их, поднял вверх кулак, чуваки ответили тем же. Но останавливаться он не стал, и мы просто прокатились мимо.

— Эти торгуют палёными и бэушными гаджетами. Всё, что нужно надо слить, им несут. Правда, сами они обычно ничего не отнимают, хотя подраться могут. Постоянно с кем-нибудь враждуют, то с мигрантами, то с нариками, то гомиков гоняют.

Так мы объехали ещё мест десять разных странных сборищ, даже в лес зарулили, где собирались бомжи, алкоголики и наркоманы, но своих обидчиков я не нашел.

— Ну, что ж, — сказал, наконец, Тифон немного разочарованно. — Значит не судьба. Давай-ка ещё к метро сходим.

Он оставил мотоцикл на площадке у Сбербанка, но никаких замков вешать не стал.

— Самопал никому не нужен, — сразу пояснил он. — С ним геморроев не оберешься. Да и местные знают, что мой. Мужики, бывшие отцовские собутыльники из гаражей, подарили. Сами собирали и оформили через своих, типа движок у него пятьдесят кубов. Типа мопед. Но на самом деле он до двухсот спокойно разгоняется.

Тифон хитро улыбнулся.

— Пока что проблем не возникло. Я по городу в шлеме езжу, а там морды не видно. Всё лето на нем проработал.

— А где ты работал?

— В интернет-магазине. Курьером. За три месяца тридцать тысяч получил, — похвастался он, а потом стал рассказывать, как его дважды пытались кинуть.

Один раз приехал к заказчику, привез телефоны, тот расплатился, а когда Тифон стал уходить, приехал лифт, а там по его душу уже ребята стоят. Хотели деньги забрать. Ну, он моментом дёрнул по лестнице. Повезло, не догнали. А в другой раз пришлось по-настоящему отбиваться, потому что сумку пытались отнять во дворе дома, куда заказ привез.

— Опасное дело, — сказал я. — Никогда бы не подумал. Лучше уж в Маке подрабатывать.

— В Маке? — Тифон недоверчиво покосился на меня. — В Маке? Ты меня представляешь в Маке?

Его брови удивленно поднялись, и вдруг он закатился так, что аж прохожие начали оборачиваться.

— Вам здесь или с собой? Спасибо, что без сдачи. Свободная касса! Нет, ты меня представляешь в Маке?

Прежде с такими, как он, я никогда дела не имел. Мама называла их "улицей". По её мнению, все неблагополучные и тупые дети с утра до вечера шатались по улицам и творили нечто противозаконное. Она очень боялась, что я, не дай бог, свяжусь с какой-нибудь дурной компанией, и это было ещё одной причиной по которой меня пихали в те кружки.

На первый взгляд, Тифон был типичным представителем этой самой "улицы": бесцеремонный и напористый, с нахальными, грубоватыми замашками. Он громко разговаривал, хрипло смеялся и шел через толпу напролом. А когда его кто-то задел плечом, запросто толкнул в ответ, даже не глядя на обидчика.

Вместе с тем от него исходил такой мощный заряд обаяния, уверенности и силы, что мне тоже захотелось понравиться ему.

— Любишь Джокера? — я кивнул на его футболку.

— Леджера — да, но не Лето, — он явно был в теме, и это не могло не радовать.

— А Николсона? Монахэна?

— Леджер — лучший, — безапелляционно заявил Тифон. — Зря он это сделал.

— Веришь в его самоубийство?

— Всё может быть.

— Но зачем это ему? Красивый, молодой, талантливый…

— Из-за бабы, конечно. Всякая там любовь и прочая хрень. Никогда ничего нормального из этого не выходит, — Тифон так поморщился, словно речь шла о чем-то противном, вроде молочных пенок.

— Вряд ли, у него, наверное, много было женщин.

— В том-то и дело, что из-за "много" с собой не кончают, — твердо отрезал он и тут же кивнул на палатку с мороженым, мимо которой мы шли. — Будешь?

Мы взяли три стаканчика шоколадного мороженого, себе и Лёхе, и только отошли от окошка, как прямо напротив, из дверей Пятерочки, вывалился высокий кудрявый лоб с охапкой чипсов, за ним двое мелких с колой под мышкой, а после нарисовалась и синяя футболка "Just do it late".

— Вот они, — я быстро схватил Тифона за локоть. — Вон те.

Он тут же принялся крутить головой во все стороны, а когда сообразил на кого показываю, недоверчиво хмыкнул.

— Чё, Хорёк? Реально? Тебя кинул Хорёк со своими щенятами? Ну, капец!

И я снова увидел, как в долю секунды дружелюбный улыбчивый парень превращается в стрёмного уличного гопника. Сунув мне в руки своё мороженое, он торопливым шагом направился к пацанам.

Подошел, но руку никому не протянул и здороваться не стал. А сразу наставил палец на грудь того Хорька в "Just do it late" и стал что-то агрессивно втирать. Шакалы напряглись. У каждого на роже была написана растерянность, смешанная со страхом. Двое мелких попытались осторожно отойти в сторону, точно они не при делах, но Тифон грубо их окликнул, и они покорно вернулись. Затем Хорек послушно полез в карман своих спортивок и, вытащив оттуда, я не поверил своим глазам, мой новенький мобильник, отдал Тифону. Кудрявый нехотя достал второй телефон — желтый. Тифон отвесил ему лёгкий подзатыльник и, громко предупредив напоследок: "это касается всех", вернулся ко мне.

Забрать трубки я не мог, потому что держал мороженое, и он сунул их мне в карман шорт.

— Спасибо, — я не знал, как его благодарить, — это самое крутое, что я когда-либо видел.

Тифон просиял и, по-детски довольно щурясь, горделиво закинул голову:

— Ну, так!

Больших благодарностей он и не ждал, а пока ели мороженое и шли к мотоциклу, только возмущался:

— Совсем уже! Какой-то жалкий Хорек вздумал беспредельничать. Ладно заезжие. Те постоянно так делают. Прикатят на утреннем автобусе, пошарятся по району, обуют кого-нибудь, а потом на вечернем домой отваливают.

Но когда мы дошли до мотоцикла, позвонил Лёха и стал громко ругаться, что он уже выкурил всю пачку. Тогда Тифон забрал его стаканчик и, услышав, что от метро до дома я дорогу найду сам, просто уехал без каких-либо: "приятно было познакомиться" или "увидимся в школе", так, словно просто мимо проходил.

Я достал спасенные телефоны. Оба в полной целости и сохранности, вот только старый желтый мобильник при ближайшем рассмотрении оказался не моим. На первый взгляд трубка выглядела точно так же: и размер, и цвет, за одним лишь исключением — то была Нокиа, а не Самсунг.

Домой я вернулся около восьми. На пороге в васильковом халате и кухонном фартуке уже стояла разгневанная бабушка, а из комнаты выглядывал любопытный Дятел.

Бабушка начала с пол-оборота:

— Никита, так нельзя! Мы тут все на ушах стоим. Почему у тебя телефон отключен?

— Я уже собирался идти тебя искать, — отец тоже уже в домашнем вышел из гостиной.

— Новый район, ты мог заблудиться.

Но потом бабушка вдруг что-то углядела на моём лице и встревоженно вскрикнула:

— Что это? Тебя кто-то ударил?

А я ведь на радостях совсем позабыл о разбитом носе. Мгновенно прошмыгнул в ванну и попытался прикрыть за собой дверь. Но едва успел стянуть футболку, чтобы они не заметили пятен, как папа широко распахнул дверь.

— Это ещё что такое? Ты почему себя так ведешь? Бабушка задала тебе вопрос!

— Мама всегда велит сначала с улицы руки мыть, а потом уже разговоры, — я спешно включил кран и принялся умывать лицо, шею, руки по локоть.

— Значит так, с мамой у тебя одни правила, со мной будут другие. Ты же знаешь, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят… — многозначительно начал он.

— Нет, подожди, — бабушка отодвинула папу. Схватила меня холодной рукой за голое плечо и развернула к себе, а заметив большущий, немного потемневший синяк на ребрах, ахнула.

— Это давно, — не моргнув и глазом, соврал я. — С велосипеда упал.

Но она уже переключилась на тщательное разглядывание моего лица, обнаружила ссадину на брови и фингал.

— Что случилось? — дрожащим голосом проблеяла она, старательно приглаживая мне волосы, так что я почувствовал ещё и шишку на голове.

Бабушка всегда такая, приставучая очень. Мало того, что ей постоянно всё нужно знать, так она потом ещё нотациями замучает. В первое время, после родительского развода и пока папа не женился на Аллочке, она частенько к нам приезжала, следила за моим воспитанием, но потом, когда появился Дятел, к счастью, переключилась на него.

Я удивленно посмотрел в зеркало, словно понятия не имею о чем речь. Видок и в самом деле был не самый лучший. Бровь прилично разбита и ссадина выглядела вполне свежей. Такую болячку трудно не заметить, так что вранье про велосипед точно не прокатит. Фингал же оказался небольшим, но ярким. Хорошо хоть нос больше не кровил, хотя я чувствовал, что он всё же припух.

— А… это, — протянул я как можно беспечнее. — В витрину случайно врезался, когда из магазина выходил. Думал, дверь открыта. Такие стекла чистые у них в салоне, а я на телефон смотрел.

Отмазка сработала моментально, причем одновременно в двух направлениях. Бабушка сразу завела песню, что мы со своими телефонами скоро без голов останемся, и про идиотов, ловящих покемонов на проезжей части, а потом сразу переключилась на то, что по улицам вообще нечего шастать, так как в наше время ничего, кроме неприятностей не нагуляешь. И уже на кухне, громыхая кастрюлями, продолжила про наркоманов и гопников.

А папа взял у меня новый телефон и ушел к себе на диван — изучать.

И тут, откуда ни возьмись, возле меня нарисовалась Аллочка, сунула в руки какую-то страшную коричневую рубашку и давай сюсюкать:

— Не расстраивайся, малыш. Нам всем нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу.

От этого её "малыша" стало очень неприятно, точно я такой же инфантильный идиот, как её сынок.

— Пойдем я тебе рану обработаю.

— Не нужно, спасибо, — попробовал выкрутиться, но не тут-то было.

— Просто перекись и пластырь. Не упрямься, — она потащила меня на кухню.

Кто бы сомневался, ведь Аллочка — врачиха, и не дать умереть мне от царапины это её гражданский долг.

По правде говоря, внешне она была довольно красивая. Высокая худощавая блондинка с тонкими чертами лица, чем-то смахивающая на Николь Кидман. Это у отца на женщин вкус такой. Потому что у мамы и Аллочки во внешности много общего. Только мама была пониже ростом, носила короткие стрижки, говорила то, что думает, не скромничала и не мялась, как та.

— Вот так, — Аллочка проделала непонятные манипуляции с моими волосами. — Если чёлочку набок зачесать, то пластырь почти не заметно.

В ту же минуту передо мной возникла дымящаяся тарелка с тушеной капустой, от одного запаха которой аппетит совершенно пропал.

— Ешь давай, — распорядилась бабушка.

У бабушки были медные, забранные наверх волосы, тонкие нарисованные черные брови и отличная для семидесяти лет осанка. В детстве она напоминала мне Фрекен Бок из старого мультика про Карлсона, только значительно худее. Бабушка работала в какой-то вузовской библиотеке и считала себя очень современной.

— Не хочу, спасибо, — я отодвинул тарелку.

— Как? — она недоумевающе уставилась на меня.

— Аппетита нет, — не мог же я вот так в первый день сказать, что в принципе терпеть не могу любые тушеные, пареные или жареные овощи. Хотя и понимал, что такую еду мне теперь будут совать каждый день. Они тут все были фанаты рагу, фаршированных перцев, голубцов и прочей гадости.

— Так, — бабушка вытерла руки о фартук и, схватив меня за подбородок, заглянула в глаза. От неё пахло горячим маслом и жидкостью для мытья посуды. — Голова кружится?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет.

Однако мои ответы, похоже, её совершенно не интересовали.

— Алла, ну-ка померь ему давление. Вдруг сотрясение.

Аллочка, сидевшая возле меня и тщетно пытавшаяся запихнуть в забитую до отказа коробку с лекарствами остатки пластыря, тоже пристально уставилась мне в глаза, словно намереваясь сквозь них пробраться в мозг.

— Валентина Анатольевна, если даже и сотрясение, то на давлении это никак не сказывается.

— Всё равно, — настаивала бабушка. — Такими вещами не шутят.

— Не нужно давление, — я отодвинул тарелку ещё дальше и встал. — Лучше полежу.

— Правильно, ложись, — закивала бабушка, и её пучок смешно запрыгал. — А я тебе сейчас пустырник заварю.

Я действительно мечтал поскорее упасть в кровать, чтобы хоть как-то переварить события прошедшего дня, однако впереди меня ждало самое суровое испытание.

Дятел был моим ровесником, даже на три месяца старше, но выглядел мелким, а по поведению тянул в лучшем случае класс на седьмой. Прежде я встречался с ним раза два в год, на днях рождениях отца и бабушки. Папа всегда горел безумной идеей нас подружить. Но как можно подружиться с человеком, который напрочь вываливается из общепринятой системы координат? В первый раз я увидел его в десять лет и сразу же понял — отстой.

Весь бледный и дохлый, как жертва фашизма, он тошнотворно сюсюкался с отцом и был не в состоянии шагу ступить без одобрения взрослых. А меня вечно терроризировал своим малышовым конструктором в большом желтом ящике, машинками и наклейками.

Мама говорила, что Ваня очень несчастный мальчик, потому что в детстве переболел какой-то дурацкой фигней, и после этого у него теперь случаются приступы эпилепсии. И чтобы я никогда не грубил ему, не обижал и не ссорился. Поэтому раньше я вообще не хотел оставаться с ним наедине. Боялся, что он ни с того ни с сего вдруг упадет и начнет биться в судорогах с пеной у рта.

Из-за этой болезни он в школу до четвертого класса не ходил, и когда они с Аллочкой переехали к папе, бабушка с ним сама занималась, чтобы он по программе нужный класс догнал. С тех пор, его просто переклинило на учёбе, со слов бабушки, у него по всем предметам, кроме физры были пятерки, и хотя бабушка всегда всё сильно преувеличивала, в случае с Дятлом я ей безоговорочно верил.

Только одно дело изредка видеться, а другое — спать нос к носу, ходить в одну ванну и делать уроки в общей комнате.

Я прозвал его Дятлом потому, что как-то на дне рождения у бабушки папа шутил, что люди делятся на три категории: на сов — тех, кто встает поздно, жаворонков, которые ложатся рано, и дятлов, из-за которых совы встают рано, а жаворонки ложатся поздно. И что Ваня у них вот такой дятел. Вечером не может угомониться — со всевозможными разговорами пристает, а в выходные по утрам вскакивает раньше бабушки и ходит дверьми хлопает, чтобы все поскорее проснулись и завтракать сели. Этим папа хотел сказать, что Дятел невероятно общительный и компанейский парень, и они все никак не могут понять, отчего это у него в школе с друзьями не складывается, чем насмешил меня так, что я аж куском колбасы подавился. Мне-то как раз было всё ясно. И с возрастом ничего не изменилось.

В свои семнадцать Дятел носил однотонные унылые "сорочки", которые ему бабушка покупала на "Большевичке", и застегивал их на все пуговицы под самое горло, слушал отстойные завывания доисторических персонажей типа Джо Дассена и Демиса Руссоса потому, что их любила Аллочка, и разговаривал папиными фразами: "позвольте не согласиться", "будьте любезны", "моя позиция в этом вопросе" и всё в таком духе.

Он жалко лыбился по любому поводу, а если вдруг огорчался, то только нервно моргал, точно у него в мозгу короткое замыкание случалось.

Дятел был копией Аллочки: златокудрый и ясноглазый, с такой же милой, сладкой улыбочкой и ямочками на щеках. Посмотришь на него, точно банку сгущенки за раз слопал.

У меня тоже светлые глаза, но волосы темные и я, слава богу, похож на отца. А Борян, ну у него всегда воспаленная фантазия, считал, что я похож на внебрачного сына Питера Паркера и молодого Кристиана Слейтера. Я несколько раз пытался выяснить какого Питера Паркера он имеет в виду, но Борян лишь отвечал, что речь не про актеров, а про сам персонаж: Человека-паука.

А ещё у Дятла была мания таскаться повсюду с книжками и заводить заумные беседы. Я тоже любил книжки, быть может, не меньше, чем кино или музыку. Но я читал для того, чтобы окунуться в какую-то другую жизнь, чтобы увидеть то, чего никогда не видел, почувствовать то, что никогда не чувствовал, а Дятел читал для знаний. Пачками поглощал всевозможную научную литературу и всё подряд оттуда запоминал.

Как только я вошел в комнату, которая, после того, как для меня поставили дополнительную кровать, стала узкой и похожей на спальный вагон, Дятел тут же отложил в сторону очередную "энциклопедию".

— Сильно ударился?

— Ты о чем?

— Ну, о стекло в салоне. Больно было?

— Очень. Теперь вот голова кружится, — я обессиленно свалился на свою кровать через узкий проход от него и сразу же отвернулся к стенке.

— Знаешь, я тоже один раз об угол двери стукнулся. Вот такущая шишка была и вздулась за несколько секунд. Так смешно!

Смешно ему. Получил бы кроссовкой по морде, вот тогда бы я посмотрел, как бы он смеялся. Перед глазами одно за другим закрутились недавние события. Как я шел и думал про свечки, как пакет оборвали, и как я наплел на ходу про корейский "антивор". Потом вспомнились коленки той красивой девушки.

— А в прошлом году на меня книжная полка упала. Представляешь? Правда она пустая была, ударила не сильно, но ссадина всё равно ещё долго потом не заживала. Вот здесь, посмотри.

Оборачиваться не собирался. Сиаоми остался у папы, музыку не послушаешь, да и голова реально гудела, а ребра немного ныли.

— Дай спокойно полежать.

— Ладно, — Дятел рьяно зашелестел страницами.

И всё же мама не должна была так поступать. Мы с ней семнадцать лет жили под одной крышей, ругались порой, но редко, даже несмотря на то, что она у меня вспыльчивая. Это её работа такой сделала. Бывало, говорит по телефону, и слышу, как кто-то ей в трубку орет, а она, хоть и злится, грубо отвечать не может, потому что это клиент и с ним нужно вежливо. Зато как закончит, так давай меня прессовать, что, мол, свинарник в комнате развел или что чашку в гостиной оставил. И папу прессовала. За что не помню. Только ругань помню. А стоило им развестись, как отношения у них сразу наладились.

И зачем я тогда сказал, что не против переезда Игоря? Тогда — когда моё мнение её ещё интересовало. Почему сразу не обозначил, что не сдались нам никакие чужие мужики? Маленький был и глупый, представить не мог, к чему идет. Надеялся, что тоже подружусь с ним. Но за три года всё так перевернулось. Игорь, в отличие от папы, не позволял ей на себя кричать. Раз как-то собрал вещи и ушел, а мама так перепугалась, что стала сама бегать за ним и во всем слушаться. Точно это не она, а какой-то совсем другой человек. Мне даже стыдно за неё немного было, ведь раньше никто не указывал ей что делать. Впрочем, с минувшей весны я думал про это так часто, что когда она сказала про семнадцать бестолковых лет, почти не обиделся.

Папе же я тем более не сдался, просто маме он никогда не мог отказать. Мы, конечно, с ним регулярно встречались, но в основном только потому, что так было надо. Он почти перестал говорить со мной обо мне и, чем дальше, тем больше всего забывал: что у меня аллергия на шерсть, что я разговариваю во сне, что переболел ветрянкой в три года, даже что я левша и то забыл. Вместо этого время от времени начинал говорить странные вещи: про то, как ходили за грибами, или про день бега, в котором он якобы участвовал, поддерживая мой класс, или о потерянном айподе. И мог так долго болтать до тех пор, пока не вспоминал, что это было не со мной, а с его ненаглядным Ванечкой.

— Никит, а, Никит, — снова громким шепотом позвал Дятел. — Не спишь?

Я промолчал, и он ещё раза три повторил вопрос.

— Чего тебе?

— Как ты считаешь, параллельные миры существуют?

Он подполз к самому краю своей кровати и так громко сопел, что я понял, если не отвечу, не отстанет.

— Без понятия.

— Понимаешь, — обрадовавшись, затараторил он со скоростью пулемета, — с одной стороны, я признаю, что до тех пор, пока доказать их существование эмпирическим путем невозможно, то и говорить особо нечего. Это как с религией или внеземными цивилизациями. Но с другой стороны, любые научные открытия начинаются с гипотез. А эта — в общем-то, не противоречит ни физике, ни философии… Мне она очень-очень нравится. Ведь всё рождается за счет случайных отклонений от среднего значения физических величин. Таких отклонений может быть сколько угодно много, и из каждого способна появиться своя вселенная. От одной только мысли о подобной многовариантности мурашки по коже…

Звучало нелепо. Чего ему сдались какие-то ещё вселенные, если и в этой проблем хватало? То из дома выгоняют, то морду бьют, то пытаются накормить тушеной капустой.

Я резко развернулся в его сторону, мой взгляд должен был сам говорить за себя, но не в случае с Дятлом.

Он лежал на самом краю подушки и вопрошающе смотрел на меня небесно-голубыми очами, которые в ярком свете горящего над его головой ночника казались неоновыми. А густые кудрявые волосы почти белыми, как у детей-пришельцев из деревни Мидвич.

— Жаль, что ты не веришь, — сказал он.

— Я верю только в естественный отбор. Здесь и сейчас. Знаешь, что такое естественный отбор?

— Это процесс выживания организмов, наиболее приспособленных к окружающей среде, — выпалил он заученный ответ.

— Так вот, запомни сразу, что если не хочешь бороться со мной за выживание, то не лезь со всякой своей фигней. Ты сам по себе, я — сам.

Я постарался сказать это как можно спокойнее, просто по-деловому, без лишних эмоций.

— Извини, — он отодвинулся подальше, — подумал, может, тебе интересно… Чтобы отвлечься.

— От чего ещё отвлечься?

Любой адекватный человек после моих слов про естественный отбор или наехал бы в ответ, или кинул обиду. Но этому было фиолетово.

— От грустных мыслей. Я же понимаю. Я бы тоже скучал по маме.

— Ты чё, дурак? — я аж сел. — Не сравнивай меня с собой.

Дятел пару раз растерянно моргнул, а потом тихо и доверительно произнес:

— Знаешь, а я ведь очень хотел, чтобы ты к нам переехал. Всегда мечтал о брате.

Это прозвучало ужасно. До безобразия наивно и глупо, как в дурных сериалах. Даже мурашки по спине пробежали. Он что думал, я сейчас же брошусь ему на шею? Или пущу слезу и прошепчу "я тоже всю жизнь мечтал о тебе, Дятел"? Ага, сейчас. Разбежался. Только в самых страшных снах мне могло присниться, что в один прекрасный день я буду спать с ним на расстоянии вытянутой руки.

На счастье, в комнату вошла бабушка с двумя чашками в руках, и отвечать не пришлось. Одну чашку она сунула мне, а другую Дятлу. Я осторожно понюхал. Запах был травяной и терпкий.

— Пей, — велела она, заметив мои сомнения.

На вкус пустырник оказался редкостной гадостью, горький до скрежета зубов, так что второй глоток я никак не мог сделать. В то время как Дятел преспокойненько всё выпил и отдал бабушке чашку.

— Никита, я что, должна полночи над тобой стоять?

Пришлось зажать рот рукой, чтобы вонючая коричневая штука не полилась обратно.

Бабушка осуждающе покачала головой, но милостиво забрала остатки своего пойла, а затем велела раздеваться и ложиться в постель. После её ухода Дятел внезапно развеселился:

— Видишь, приспособленность к окружающей среде у меня значительно лучше.

Поразительно смешная шутка. Совершенно в духе Дятла.

— Надо будет, приспособлюсь.

Я снял нелепую Аллочкину рубашку и полез в прикроватную тумбочку за жвачкой.

— Никит, ты из-за школы не переживай. Я тебе про всё расскажу, со всеми познакомлю, втянешься без проблем.

Дурацкий Дятел сидел на своей кровати и теперь пристально наблюдал за каждым моим движением. Пришлось забираться в чистую постель прямо в пыльных шортах. Даже на спортивных сборах мне было проще находиться с другими людьми в одной комнате. При Дятле я вообще не мог быть самим собой.

Тут с громким и демонстративно-продолжительным стуком к нам заглянула Аллочка:

— Ребята, белые рубашки и брюки я погладила, в большой комнате в стенном шкафу справа висят. Предупреждаю сразу, потому что я завтра раньше вас ухожу. Будете собираться сами. Деньги в прихожей на зеркале. Не забудьте купить цветы. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, мам, — Дятел чмокнул воздух, Аллочка ответила тем же.

— Спокойной ночи, — сказал я, а когда дверь за ней закрылась, всё-таки стянул под одеялом шорты, бросил их на ковер возле кровати, и они с тяжелым стуком ударились об пол. Про чужой Нокиа я и забыл совсем. Достал из кармана, включил. Батарея — девяносто процентов, из приложений только Вотсап и Хром, на заставке — фотография двух девушек.

Одна лежала на кровати, подперев ладонью голову и, дурачась, улыбалась в камеру. Из-под её длинных русых волос выглядывали круглые голые плечи, из глубокого выреза белой майки свисала цепочка с маленьким кулоном — половинкой сердечка. Вторая девушка в камеру не смотрела. Она сидела на полу и, запрокинув голову, обнимала обеими руками первую девчонку за шею. У неё были точно такие же длинные прямые волосы, белая майка и короткие джинсовые шорты. Выглядели они как сёстры. Возраст не определишь. От пятнадцати до двадцати.

— И с математикой помогу, папа говорил, что у тебя с ней не очень, — воодушевленно продолжал Дятел.

Папа бы ещё про это на столбе написал.

Сразу вспомнились сегодняшние знакомые: Лёха и Тифон. Как такие парни отнесутся к тому, что их придурочный одноклассник мой сводный брат? Подобного позора в новой школе мне точно не пережить.

— Слушай, — в голову пришла гениальная по своей очевидности идея, — а можешь, в школе никому не рассказывать, что мы это… Того… Типа родственники?

Дятел удивленно вытаращился.

— А почему?

— Потому что мы не родственники.

— Ну, если смотреть с формальной точки зрения…

— Так обещаешь или нет?

— Хорошо, — он тяжело и разочарованно вздохнул.

— Поклянись!

— Клянусь.

— Не вздумай даже намекать на что-то такое. Понял?

— Да.

— И вообще не говори никому, что мы знакомы.

— Почему?

— Не важно. Но если скажешь, пожалеешь! Понял?

— Не понял, — он наклонился вперед и нелепо вытянул шею, тугие колечки рассыпались по лбу. — Объясни, пожалуйста.

Но тут вдруг Нокиа в моей руке ожил и, два раза коротко провибрировав, открылось окошечко сообщений Вотсапа: "Ты уже освободился? Тебя долго нет, и мы волнуемся. Когда пойдешь, купи ещё Чупа-чупс со вкусом колы". Отправитель — Яна.

Мне стало как-то не по себе, словно я украл этот телефон. Подумал, что нужно будет выкинуть симку, чтобы не вводить людей в заблуждение. Ведь теперь-то уже ничего не поделаешь. Сунул телефон под кровать и, не обращая внимания на ожидающего объяснений Дятла, снова отвернулся к стенке и накрылся подушкой. Тишина, темнота и долгожданный покой.

На новом месте спал отвратительно. То и дело просыпался, смотрел на соседнюю кровать, на закутанное в одеяло сопящее тело, вглядывался в таинственные очертания незнакомой комнаты.

Кровать была непривычно высокая и мягкая, подушка перьевая — хрустящая, накрахмаленное белье холодное, а запахи чужие. Но под утро, после того, как уже рассвело, внезапно так вырубился, что не слышал ни подъема Дятла, ни хождения бабушки, ни их разговоров.

А когда Дятел растолкал меня, вскочил весь в поту и, с трудом соображая, где нахожусь, и что происходит, за пятнадцать минут умылся, оделся и вылетел из дома, чтобы, не дай бог, он не вздумал идти со мной.

Даже завтракать не стал, потому что пока я носился по квартире, он бесконечно твердил: "Подожди, пойдем вместе. Нам ещё цветы купить нужно". Вот уж чего мне меньше всего на свете хотелось, так это идти в школу с цветами и Дятлом в сопровождении.

Свой класс нашел сразу. Классная, на удивление молодая и пышногрудая блондинка, столь энергично размахивала табличкой с надписью 11"А", что её только слепой мог не заметить. Возле неё столпилось несколько образцово-показательных учеников типа Дятла с букетами, а сзади, чуть поодаль, стояли мои вчерашние знакомые — Тифон и Лёха.

Белая рубашка Тифона, судя по всему, была лишь формальностью, потому что надета она была поверх длинной серой футболки, а рукава её были по локоть закатаны, на шее же болталась многослойная черная бандана-маска, из таких, которыми мотоциклисты защищают лицо от ветра.

Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на всеобщее оживление так, словно случайно забрел поглазеть. Тогда как Лёха — довольный и сияющий, безукоризненно одетый по форме, но в подвернутых брюках и без носков, увлеченно болтал с девчонкой в короткой расклешенной юбке и на высоких каблуках. Её рыжие, забранные наверх волосы, были такие густые, что казалось, ещё немного, и рассыплются по плечам.

Я как увидел её, тут же остолбенел. Но не только потому, что она была второй рыжей красавицей, встретившейся мне в этом районе, точно я попал в какое-то ирландское гетто, а потому что ужасно походила на Трисс Меригольд — соблазнительную ведьму из третьего "Ведьмака". Королеву моих детских мечтаний. Только лицо у Трисс всегда оставалось строгим и сосредоточенным, эта же девушка светилась, как летнее утреннее солнце. А её длинные загорелые ноги окончательно выкинули меня из реальности, так что я машинально остановился, будто мог упасть, и застыл, как полный придурок.

В новой школе, определенно, есть свои плюсы. Новые девчонки всегда красивее старых. Тех, которых знаешь с первого класса, и которых наблюдал во всех видах их переходного развития: беззубых, прыщавых, вымахавших выше тебя головы на три, а потом резко уменьшившихся. Ни тебе изюминки, ни загадки.

Из эстетического ступора меня вывел телефонный звонок.

— Привет, котик! Ты уже в школе? — голос у мамы был запыхавшийся.

Но я не успел ничего ответить, как она снова затараторила:

— Обживаешься? Нравится?

Зачем она это говорила? Знала же, что не нравится.

— Находишь общий язык с бабушкой?

— Угу, — буркнул я, хотя вчера вечером собирался объявить, что больше не вынесу в этой семейке и дня.

— Ладно, всё. Целую. Бегу с Алёнкой в поликлинику. Вечером созвонимся.

Она сбросила вызов, я огляделся, а весь мой новый класс уже направился разбирать первоклашек.

Школа здесь была типовая, в точности как моя старая. Два узких прямоугольника, соединенные стеклянным переходом. Большой прямоугольник — три этажа с классами, в маленьком — столовая, актовый зал и физкультурный. Только стены бледно-персиковые, а не уныло-зеленые. На первом этаже огороженная раздевалка, большой холл с зеркалами и диванами, довольно чистенько и, если бы речь шла не о школе, я бы сказал уютно.

На первом уроке Наталья Сергеевна — математичка, сразу начала знакомить класс со мной. Вызывала к доске и торжественно представила:

— Ребята, хочу проинформировать вас, что у нас новенький мальчик. Никита Горелов. Правильно я говорю?

— Угу.

— Никита перевелся сюда из другой московской школы. Надеюсь, вам как одиннадцатиклассникам не нужно напоминать о правилах гостеприимства и хорошего тона?

— Конечно, не нужно! — тут же выкрикнул Лёха. — Мы самый гостеприимный класс в мире!

— А что по этому поводу думает Трифонов? — Наталья Сергеевна подошла к третьей в центральном ряду парте, где сидели Лёха и Тифон. — Есть ли у Никиты шансы выжить в этом классе?

— Не волнуйтесь, выживет, — прохрипел в ответ Тифон.

— Смотри, в этом году условия те же. Одно неосторожное движение, и ты пулей вылетаешь из школы.

— Я в курсе.

— И что за вид?

— Горло болит, — он прижал бандану ещё плотнее к шее, чтобы не дай бог не засветить дракона.

— Всё равно приведи себя в порядок. Каникулы закончились.

Голос у Натальи Сергеевны был холодный и немного стервозный.

— Хорошо, — послушно согласился Трифонов.

Она хотела ему ещё что-то сказать, но потом передумала и вернулась ко мне:

— А ты, Никита, садись ближе. Вон, к Поповой на вторую. Им с Емельяновой противопоказано за одной партой сидеть, — с этими словами она рассадила двух громко болтающих подружек.

Мне было всё равно какая парта, но через проход от места рядом с Поповой сидела рыженькая девушка с шикарными ногами, за ней Тифон и Лёха. А на первой парте, передо мной, тот приятный, спокойный парень, что прогнал хорьков. Так что выбором Натальи Сергеевны я остался доволен.

Попова маленькая и щуплая девчонка с длинными перламутровыми ногтями и нарисованными чёрными бровями аля Кара Делевинь оказалась очень раскрепощенной, и, стоило мне опуститься рядом с ней, принялась болтать.

— Это хорошо, что тебя со мной посадили. Я когда в Москву только переехала, в шестой класс сюда пришла. Знаешь, как боялась. Две недели ни с кем разговаривать не могла. Стеснительная была очень. Я и сейчас стеснительная, но уже поменьше…

И она стала что-то трепать про себя, про то, как ей было в школе раньше и как сейчас.

Наталья Сергеевна рассказывала о "Правилах безопасного поведения в информационной среде". Слушать такое было забавно, с таким же успехом я бы мог ей про математику начать заливать и объяснять, какая это полезная штука, когда ей правильно пользуешься, и какая опасная, если не знаешь таблицу умножения. Да любой третьеклассник раскрыл бы эту тему гораздо лучше. Мы как-то с Боряном решили, что для учителей нужно отдельно ввести ЕГЭ по Интернету, чтобы они с нами хоть на одном языке разговаривали.

В основном она, конечно, втирала про "Синих китов", суицидников и прочих придурков у которых всё фигово, так что можно было вообще не слушать.

Не знаю, где такие персонажи водятся, никогда никого похожего не встречал. Скорей всего, это какой-то нелепый миф, наподобие пришельцев или Йети. Человек так устроен, что он всегда борется за своё выживание, даже если не сильно умный, не потрясающе красивый, не особо талантливый и ничем не лучше других.

Хотя, по мнению моей мамы, только самые лучшие могли рассчитывать на прекрасное и благополучное будущее. И вообще хоть на какое-то будущее. Именно поэтому, кстати, она была так одержима всеми теми кружками и секциями. Хотела из меня вундеркинда сделать. Лет до двенадцати всё надеялась, а потом, когда я ничем не отличился и везде показывал обычные, средние результаты, до неё, наконец, дошло, что я не обладаю никакими особыми дарованиями. Один раз в запале она даже высказала, что я "никакой" и "бесперспективный" получился.

Но и тот, кто не умеет плавать, барахтается до последнего, а заблудившийся в лесу идет на свет. Это инстинкт. И чего мне теперь? Под поезд кидаться? Ну, уж нет. Каждый выживает, как может, и раз так сложилось, что в нормальном доме мне было отказано, значит, оставалось только приспосабливаться к новым условиям обитания.

Пусть мама пеняет на себя. Сама виновата. Специально буду тусить с этими уличными ребятами. И курить начну, и пиво пить, и на мотике ездить с Тифоном, а может даже драться стану и сломаю себе что-нибудь. А ещё заведу себе девушку, вот эту рыжую, например, приведу её домой и скажу всем, что женюсь. Я представил лица мамы с бабушкой, и настроение значительно улучшилось.

На литературе русичка Алина Тарасовна неопределенного возраста очкастая тётка с расчесанными на прямой пробор и убранными за уши волосами взялась допытываться, кто и что прочёл за лето по программе. А как услышала про Булгакова, завела о "вечных" темах в "Мастере и Маргарите".

Однако одновременно с ней, на третьей парте по центральному ряду, Лёха с Тифоном во всеуслышание обсуждали другую "вечную" тему: кто круче Роналду или Месси.

— Два мяча в Лиге Чемпионов, Ла Лига и Суперкубок Испании, против жалкой Копы дель Рей. Чемпион Европы. Это тебе о чем-то вообще говорит? — напирал Трифонов, развернувшись к соседу вполоборота.

— А пятьдесят один гол в пятидесяти пяти матчах по сравнению с сорока пятью голами Роналду в пятидесяти одном матче тебе, о чём говорит? — отвечал ему Лёха в том же тоне.

И чем громче становился гнусавый голос Алины Тарасовны, тем яростнее разгорался и их спор.

Ну и естественно, русичка не выдержала:

— Криворотов!

Я вообще сначала не понял, что это фамилия. Показалось, что она выругалась на кого-то, но Лёха тут же вскинулся и засиял ослепительной улыбкой.

— А ну встань, — потребовала она.

Он покорно поднялся.

— Что ты, Криворотов, прочитал за лето?

— Не помню, — признался он весело.

— Как это ты не помнишь? Может быть, и программу десятого класса не помнишь?

— "Грозу" помню, Алина Тарасовна.

— Какая потрясающая память! И что же ты там помнишь?

— Если по правде, то мало. Довольно скучная история.

— Да неужели? — очки русички подпрыгнули. — Наверное, оттого, что там ни слова про футбол?

— Ага, — без тени смущения подтвердил Лёха. — Обычная бабская тема. Любовь, сопли, слюни, самоубийство. Между прочим, та самая пропаганда суицида, которой нас как раз на прошлом уроке пугали. Сначала в школе проходим, а потом на Интернет всё сваливают.

Класс заметно оживился, а девчонки сзади меня захихикали.

— Что ты такое говоришь, Криворотов? — взвилась Алина Тарасовна. — Образ Катерины — не пропаганда! Он, чтоб ты знал, символизирует освобождение от безысходности. Избавление от гнета и терзаний души. Молодая женщина мечтает улететь! Вырваться из зловонного болота темного царства!

Высокопарно размахивая руками, она медленно двигалась по проходу в конец класса.

— Отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь…

Алина Тарасовна готова была продолжать, но Лёха насмешливо перебил:

— Вот-вот. Я про то и говорю. Лететь её тянет. Ага. Камнем на дно.

Народ расшумелся ещё больше. И русичка, сообразив, что процитировала не лучший фрагмент, беспомощно воскликнула:

— Это же классика, как тебе не стыдно?!

— А что в этом стыдного? — парировал Лёха. — Не я же эту унылую депрессуху написал.

— Первый день, Криворотов, а ты меня уже вывел!

— Извините. Я не хотел.

— Про Катерину я уже всё поняла! Может, вспомнишь что-то ещё? Расскажешь о Базарове или Обломове?

— Расскажу, конечно, — охотно согласился Лёха. — И Обломов, и Базаров, два очень мутных персонажа.

— Каких-каких?

— Неоднозначных.

— Та-а-ак, — на миг распаленное лицо Алины Тарасовны посветлело. — Хорошо. И в чем же их неоднозначность?

— Базаров только и делает, что со всеми базарит, а Обломов — всех обламывает, — на одном дыхание весело выпалил Леха, уже окончательно играя на публику.

— Садись, клоун, — с трудом сдерживая гнев, презрительно фыркнула она. — Как был дегенератом, так и остался.

По классу прокатился ропот. Народ явно был на Лёхиной стороне, и тот сел на место с видом победителя.

— Было прикольно, — сказал я ему, как только мы вышли из класса после звонка. — У нас бы за такое к директору потащили.

— А смысл?

Я обернулся — та самая рыжая, похожая на Трисс, девчонка. И всё, что я собирался сказать Лёхе секунду назад, моментально вылетело из головы.

— За одиннадцать лет наш директор насмотрелся на Криворотова во всех видах, — поравнявшись со мной, девушка продолжила идти рядом.

— Вот и нет, — громко откликнулся Лёха. — Далеко не во всех.

— А вдруг она подписана на твою Инсту? — засмеялась рыжая.

— Тогда во всех, — весело признал он, поднимая с пола сделанный как заколка-прищепка белый бант. — Но, не за одиннадцать. Я же с третьего к вам пришел.

— Думаю, ей и последних двух лет вполне достаточно.

Они ускорились и ушли вперед.

Вблизи девушка понравилась мне ещё больше: улыбка широкая и тёплая, глаза светло-серые, дымчатые, как утренний туман, а непослушные волосы такого мягкого оттенка рыжего, вроде осенних листьев или мёда.

На четвертом уроке выяснилось, что у нас физкультура. Формы, естественно, ни у кого не было, но на стадион всё равно погнали.

На улице стояла дикая духота и безветрие, а с правой стороны уверенно ползала густая сине-черная туча, и спокойное ясное небо постепенно приобретало тревожный желтоватый оттенок.

Физрук Василий Викторович, кривоногий коротышка с торчащими в стороны усами и странным прозвищем — Полтинник, с вызовом зыркнул в сторону тучи, презрительно хмыкнул и велел всем построиться. Без восторга оглядел весьма малочисленный ряд, а заметив меня, подошел. Пощупал мышцы, легонько ударил кулаком в живот. Потом резюмировал:

— Ладно, сойдет. Спортом занимаешься?

— В позапрошлом году футбол бросил.

— Ну и дурак.

Он не спеша двинулся дальше, но вдруг, через пару человек от меня, встал, как вкопанный, с полнейшим недоумением на лице. Я высунулся посмотреть, чего там такого интересного. И все тоже посмотрели.

На Дятла. Стоял себе, ровненько, старательно вытянувшись по команде "смирно", и даже не подозревал, что голову его украшал пышный и нарядный белый бант. Тот самый, который Лёха на полу нашел.

Девчонки закатились, парни захрюкали. Удивленное лицо Дятла, взволнованно хлопающего ресницами и крутящего головой в поисках того, что вызывает такое неудержимое веселье, выглядело нереально комично.

— Это что за барышня у нас? — подлил масла в огонь Полтинник. — Тоже новенькая?

— Нет, — совершенно серьёзно ответил Дятел. — Это же я — Ваня Соломин.

— Не может быть! — физрук сделал вид, что страшно удивлен. — Соломин? А как изменился!

— Да, мама тоже говорит, что я вырос.

Дятел вел себя как полный ишак. Мне было смешно и одновременно ужасно неловко за него. Угораздило же заиметь такого родственника.

У всех началась истерика, Лёха аж вывалился из строя, корчась в немых судорогах.

— Ладно, — сказал Полтинник, — ходи, как тебе нравится.

А потом заставил всех парней бежать два круга по стадиону, а девчонкам разрешил "совершить лёгкий моцион", потому что они в юбках и на каблуках.

Но осилить мы успели только один круг, черная туча стремительно заволокла небо над нашими головами и внутри неё послышались глухие раскаты.

— Так, ребята, хорош! Быстро в школу! — крикнул физрук.

Насчет этого упрашивать было не нужно. Помчались наперегонки, но дождь всё равно жестоко настиг возле крыльца. Рубашка промокла в одно мгновение. Залетели толпой под навес и замерли, глядя на плотную, гудящую стену воды.

И вдруг Тифон как засвистит. Девчонки раскричались на него, а я глянул и обалдел. Посреди стадиона, под проливными потоками задрав голову и подняв руки к небу, стояла та рыжая. Странное, немного неправдоподобное зрелище, будто она вдруг вообразила себя могущественной повелительницей стихии.

— Эй… Чё залипла? Иди сюда! — крикнул Леха.

Но с таким же успехом он мог бы звать фонарный столб.

— Миронова! Зоя, чтоб тебя!

Хриплый голос потонул в новом раскате. Тогда Трифонов, громко чертыхаясь, спрыгнул с крыльца и, прикрывая голову руками, бросился к ней. Следом рванул и Лёха. В ту же минуту сверкнула молния, и оглушительный удар накрыл всё вокруг.

— А…а…а! — заорал кто-то сзади. — Ёперный театр!

Одноклассники повалили в школу.

Сквозь мутную серую толщу дождя разглядеть, что происходит на стадионе, было довольно проблематично, но я видел, как Трифонов бесцеремонно подхватил Зою под коленки, перекинул через плечо и потащил к школе.

Принес, поставил под крышу и принялся вытирать ей лицо своей банданой. Зоя взвизгнула, засмеялась и стала отбиваться, точно это какая-то веселая игра. Но Тифон был разозлен и шутить явно не настроен, поэтому, когда она попыталась укусить его за руку, выдал такую тираду относительно её выходки, что остававшиеся на крыльце девчонки быстренько ретировались.

Я же присел на корточки неподалёку от них и сделал вид, что вожусь с кедами.

Мокрая Зоя — зрелище не для слабонервных: плотно облепившая тело белая блузка, блестящие босые ноги, рассыпавшаяся по плечам под тяжестью воды рыжая копна.

В какой-то момент мне показалось, что я сплю и она мне снится, но резкий требовательный голос Трифонова жестоко вырвал из нахлынувших грез. Ему, похоже, на всю эту красоту было до лампочки.

— Совсем с головой поссорилась? Что это было?

— Ничего, забудь, — Зоя попыталась проскользнуть в школу, но на ступени влетел Лёха. Вода катилась с него, как с Ниагарского водопада, а в руках он держал Зоины туфли.

— Надень, — бросил ей их под ноги.

— Только не это, — Зоя поморщилась. Без туфель она была чуть ниже Лёхи, — Хоть босиком домой иди.

— А чего напялила? — неодобрительно проворчал Тифон.

— А то, что я не хуже других, — она утерлась локтем и выжала волосы.

— Хочешь моё мнение? Другим может такое идет, а тебе — нет. И юбка эта тоже.

— Твоё мнение меня интересует меньше всего, — обижено отозвалась она и, придерживаясь за Лёху, нагнулась, чтобы надеть злосчастные туфли.

Я снова невольно залюбовался ею, но Трифонов перехватил мой взгляд:

— Тебе чего? — с наездом бросил он.

Ещё вчера мы с ним катались по району, а сегодня будто и знать меня не хотел.

— Ничего. Просто. Ребра прихватило, — на ходу сочинил я. — Болят ещё. После вчерашнего.

Трифонов сунул мокрую бандану в карман, подошел и протянул мне холодную влажную руку, помогая встать.

— Сделай глубокий вдох и не думай. Любая боль идет от головы, — со знанием дела сказал он. — Если у тебя есть хоть капля силы воли, то ты можешь этим управлять.

— Чем управлять? — не понял я.

— Да, всем. Боль — это знаешь что? Это сигнализация. Она включается тогда, когда твоему телу угрожает какая-то опасность. Но умеючи любую сигналку можно вырубить.

— Слушай его больше, — крикнула Зоя. — Он тебя сейчас плохому научит: как из нормального человека превратиться в Терминатора.

— Ты прощаешься со мной, чао бамбино, сори, — развязно пропел Лёха, обнимая Зою за плечи. — Для меня теперь любовь — это только горе. Две кости и белый череп, вот моя эмблема. Называй меня теперь Терминатор-немо.

Из-за блестящих капель на ресницах его и без того синющие глаза, казались ещё ярче.

Зоя расхохоталась, а Тифон отмахнулся от них, как от дураков, и продолжил:

— А ещё, подкинь организму эндорфинчика. Он, как морфий, снимает любую боль. Перец сожри. Обычный черный. Не обязательно много. Щепотку на кончик языка. И физическая нагрузка очень помогает, не сможешь сейчас отжиматься — приседай. И шоколад, кстати. Только несладкий.

Я тут же вспомнил Игоря. Вот у него такие же зож-разговоры постоянно были.

— Кстати, по поводу эндорфина, — Лёха мигом нарисовался между нами и, понизив голос так, чтобы Зоя не слышала, доверительно проговорил. — Есть один самый верный и надежный способ…

С осуждающим вздохом Тифон закатил глаза:

— Лёх, ты о чем-нибудь другом говорить можешь? У тебя этот способ на все случаи жизни.

— Естественно. Потому что смех, впрочем, как и то, о чем ты подумал, не только продлевает жизнь, но и значительно скрашивает её.

Домой я пришел раньше Дятла. Взял со сковородки холодную котлету, глотнул из чайника воды и ушел в бабушкину комнату.

С работы бабушка должна была вернуться только в шесть, так что до этого времени, я мог наслаждаться долгожданным покоем. Упал на застеленную шерстяным покрывалом кровать и, утопая в огромных пуховых подушках, минут десять лежал, глядя на чуть пожелтевшую штукатурку потолка и прокручивая в голове сегодняшние события.

Для первого дня в новой школе всё прошло довольно прилично, весело даже, но самое прикольное было то, что я, похоже, реально влюбился. Хорошо это или плохо я пока понять не мог, но когда вот так лежал, смотрел в потолок, вспоминал мокрые рыжие волосы и дымчатый взгляд, мне однозначно было хорошо.

И только я успел немного размечтаться, как в коридоре хлопнула дверь, звякнули брошенные на полку ключи и тут же началось:

— Никита! Ни-ки-та!

Послышалось шарканье тапочек и хлопанье дверей. Наконец, он додумался проверить у бабушки.

— Вот ты где. Чего не отзываешься? — белобрысая голова выглянула из-за двери.

— Что тебе надо?

Дятел раздражал невозможно. Одним своим видом раздражал.

— Поболтать хотел. Узнать, понравилось ли тебе в школе.

Ресницы у него были совсем девчачьи, точнее, Аллочкины.

— Тупой вопрос. Это же школа. Чему там нравиться?

— Наталья Сергеевна тебе понравилась? Она хорошая. А ребята?

Он всё-таки просочился в комнату.

— Сегодня первое сентября. Что можно понять по одному дню?

— А я всё понял, — вид у него был чрезвычайно довольный, словно разведал нечто секретное. — Ты хочешь подружиться с Трифоновым, Мироновой и Криворотовым. Я видел. Наблюдал за тобой.

— Делать тебе больше нечего? Наблюдать за мной.

— Просто хотел предупредить, что из этого ничего не выйдет. Они крутые, и к себе никого не принимают.

Слово "крутые" в его исполнении прозвучало смешно.

— Может, я тоже крутой? — с той же многозначительной интонацией передразнил я.

Дурацкий Дятел противно захихикал, будто я что-то смешное сказал. Так и захотелось ему в лоб дать.

— Я раньше тоже с ними дружить хотел, но они меня не приняли.

Тут я уж точно чуть с кровати не упал.

— А, ну раз с тобой не стали, с ними явно что-то не так.

— Но это давно было, когда я ещё не знал, что они проблемные и неблагополучные.

— Что значит проблемные?

— Курят, пьют и с дурными компаниями водятся. Андрей Трифонов с пятого класса на учете в полиции состоит, а Криворотов всё лето двойку по химии исправлял. Их вообще не хотели в десятый класс брать. Но Лёшины мама с папой директора уговорили как-то, а Трифонов сам просился. Но это вообще отдельная история, — Дятел осторожно присел на краешек кровати в ногах. — С учебой у него средне, потому что соображает быстро, но с поведением отвратительно. Прогулы, драки, несколько раз матом учителей прям на уроке посылал, представляешь? Стекло в столовой разбил, из окна с третьего этажа из кабинета истории спрыгнул, хорошо в сугроб попал. Историчка из-за него после этого из школы ушла. А ещё они с Криворотовым петарды в туалете взрывали и…

— Так что за история? — я уже понял, что если Дятлу давать волю, то трепаться он может без остановки.

— Они с Ярославом Яровым поспорили.

— Яров — это темноволосый, молчаливый и серьёзный? На первой парте передо мной?

— Да. Он, как и я, на Золотую медаль идет. Но в прошлом году Олимпиаду по математике я на семь баллов лучше написал. Зато он по физике лучше, не помню насколько.

— Рассказывай уже!

— Так, вот они поспорили, что Трифонова в десятый не возьмут. То есть Яров говорил всем, что даже если тот захочет, то его не возьмут, потому что он тупой и бедный. В смысле денег на репетиторов нет. Всех против него настраивал. Тогда Трифонов разозлился и решил доказать, что возьмут. Говорят, они даже на деньги поспорили. В общем, в прошлом году Трифонов долго ходил к Марии Александровне — директрисе и умолял оставить его, а поскольку ОГЭ у него нормальные были, и Полтинник его очень любит, то она всё же согласилась, взяв клятвенное обещание вести себя нормально. И представляешь, он за прошлый учебный год ещё ни разу ничего не натворил. Теперь вообще ни с кем не конфликтует и слушается учителей. Вот поэтому тебе могло показаться, что они нормальные. Но на самом деле с ними лучше не связываться. Бабушка сказала, что Андрей запущенный и неуправляемый, а Лёша легкомысленный и беспечный.

— Вот и отлично, — я с вызовом посмотрел ему в глаза. — Теперь они мне ещё больше нравятся. Всё, иди отсюда. Я специально в другую комнату ушел. От тебя подальше.

Дятел поднялся, постоял немного и понуро поковылял к двери.

— Эй, погоди, — окликнул я. — А Зоя что?

Этот вопрос волновал меня больше всего, но я никак не решался его задать, чтобы Дятел опять не начал во всё совать свой нос.

— Зоя? — он задумался. — Она добрая и веселая. Только учится нестабильно.

— С кем из них она встречается?

— А, это, — протянул Дятел, будто я спросил что-то очень скучное. — Вроде ни с кем. Про такое я не знаю. Зато она поёт хорошо. В прошлом году, знаешь, как здорово на девятое мая пела.

— Всё-всё, иди.

— А! Вспомнил! — он полез в карман и вытащил желтую Нокиа. — У тебя под кроватью нашел. Ты, наверное, думал, что потерял?

На экране телефона висело несколько непрочитанных сообщений из Вотсапа и пять пропущенных звонков.

"Мы волнуемся. Где ты?".

"Ты пил?".

"Ответь хоть что-нибудь".

"Что-то случилось? Почему не отвечаешь?".

"Если ты пил, не страшно. Мы тебя ждем".

"Пожалуйста, напиши, что нам делать".

"Ночевать без тебя боялись. Эта карга запросто заходит к нам в комнату, и мужик её этот неприятный заглядывает. Пришлось запереться на замок".

"Папочка, мы очень тебя ждем. Приходи даже пьяный".

Очень неприятные сообщения. Мигом представил, что чувствует эта девочка. Я бы тоже перепугался, если бы мне не отвечал кто-то из родителей.

После дождя за окном было пасмурно, но и в теплой светлой бабушкиной комнате я почувствовал себя неуютно.

Что делать? Просто выкинуть симку? Или написать ей и сказать, что я нашел телефон? Тогда она ещё больше начнет волноваться, что с её папой что-то произошло. Пока мучительно перебирал возможные варианты, пришло новое сообщение.

"Папуля! Раз ты прочел, почему молчишь? Ты решил нас бросить? Скажи честно. Ты передумал? Или уехал без нас? Не молчи, пожалуйста!".

С этим она попала в точку. Меня самого бесило, когда читают сообщение и игнорят. Несколько секунд ещё подумал, а потом решился. Написал: "Пока отвечать не смогу" и хотел сразу же отключить телефон, но не успел.

В ответ пришел смайлик с поцелуем, а за ним полная нелепость:

"Ане опять сон про принцессу снился. Только снова плохой. Это потому что тебя с нами нет".

"Я взяла из холодильника сыр, а она чуть не прибила меня за это. Купи какой-нибудь еды".

"А, правда в Крыму растут персики и абрикосы? На деревьях?".

Я сильно пожалел, что прочел всё это. Словно подглядывал в замочную скважину. Пришлось засунуть телефон поглубже в ящик тумбочки. Однако до самого вечера не мог перестать об этом думать. Та девочка, Яна и её папа отчего-то постоянно лезли в голову. Даже про Зою всего один раз вспомнил и то, когда бабушка за ужином, в точности, как Дятел, расспрашивала, что мне понравилось в новой школе. А перед самым сном всё-таки не выдержал и опять достал Нокию. Там оказалось всего одно послание:

"Страдания, горе и унижение. За дверью боли облегчения нет, только белая бессмысленная пустота. Верный путь к безумию. Отражаясь в зеркале, шрамы становятся гладкими, но никуда не исчезают".

То было последней каплей:

"Этот телефон оказался у меня случайно. Я его нашел. Не пишите сюда больше".

Дожидаться ответа не стал. Выключил мобильник полностью.

Тем не менее, чужие сообщения вероломно проникли в мозг и прочно обосновались там, разрастаясь из маленькой темной точки в приличного размера черную дыру.

Врубил музыку — верное средство от дурных мыслей, но не помог ни Ронни Радке, ни Система, ни проверенный Рамштайн. Стало только хуже.

Так бывает, когда вдруг увидел то, на что смотреть не стоило. Ты знал об этом, но всё равно посмотрел, и потом мечтаешь забыть, но уже невозможно.

Как-то раз я нашел в сети ролик, под которым была подпись "Впечатлительным не смотреть. 18+", но впечатлительным я себя не считал, а маркер 18+ только разжигал любопытство.

Ролик был снят на телефон, и дело происходило в каком-то посёлке. На нем четыре подрощенные девчонки-школьницы, три в кадре, а четвертая снимала, пригласили на встречу в деревенский полуразрушенный дом парня, то ли ботана, то ли местного дурачка. Вначале было слышно, как они обсуждают его и говорят, что сейчас устроят настоящий прикол. А потом, когда этот парнишка пришел, стали угрожать, что если он не будет делать то, что они ему велят, то расскажут его отцу, что он курит.

Парень умолял их ничего не рассказывать, потому что отец его убьет. Он сильно заикался и после каждого, едва выговоренного слова, девчонки закатывались мерзким гоготом, а когда им надоело, принялись обзывать и унижать его по-всякому. Заставляли говорить в камеру, что он чмо и педик, целовать им сапоги и ползать на коленях, а когда потребовали снять штаны, он отказался. Стал плакать и просить перестать. Тогда девчонки реально принялись бить его ногами и палками. А потом одна взяла лезвие и пока другие держали, долго выцарапывала у него на лбу матерное слово, так что кровь залила ему всё лицо.

В комментариях люди спорили реальная ли запись или постановочная. Но для меня это не имело никакого значения. Ролик просто был очень мерзкий, хотя я много чего смотрел и не боялся ни скримеров, ни трешаков.

Только самое странное, что я постоянно вспоминал его и хотел пересмотреть. Испытывал отвращение, ругал себя, понимая, что видеть унижения и боль человека стыдно и грязно, но всё равно смотрел.

Нечто похожее у меня возникло и с сообщениями от Яны.

Я прекрасно осознавал, что это чужая жизнь, и что у меня своих проблем хватает, но какое-то нездоровое волнующее любопытство тянуло к тому мобильнику.

Ворочался всю ночь. В комнате было душно и по-прежнему непривычно.

Встал, попил воды и не выдержал.

Новых сообщений было около двадцати.

"Кто вы?".

"Что с папой? Где он?".

"Это из-за нас?".

"Максим Вячеславович, это вы?".

"Кто это?".

"Ответьте хоть что-то!".

"Мы никогда не вернемся. Отпустите папу".

"Где вы взяли телефон?".

"Отвечай!".

"Гореть тебе, тварь, в адовом пламени".

Следом пришла смска о пропущенном вызове.

Я был совершенно растерян. Что ответить? Оправдываться? Но я же ни в чем не виноват. Если только предложить отдать им Нокию.

Открыл список контактов в телефоне. Всего пять номеров: Яна, М.В, мама, Вадим и Маня.

Вступать в переписку смысла не было. Избавиться от телефона — низко, а откуда телефон у хорьков я понятия не имел. Наверняка так же избили кого-то и отняли, но почему тогда тот человек не вернулся домой? А может, он и не собирался возвращаться? Такая версия была вполне правдоподобной. Она мне очень понравилась. Некоторые отцы реально сбегают. Подобных историй я наслушался предостаточно во время кухонных маминых посиделок с подружками. А может, забухал и послал всю свою семейку к черту?

Неприятно, конечно, что эти девочки пожелали мне "гореть в адовом пламени", да ещё и "тварью" обозвали, но понять их можно.

Немного успокоенный я всё же уснул. Однако с утра, проснувшись с тяжелой головой и неприятным осадком, обнаружил новое послание. И не просто сообщение, а целый рассказ.

"В каменной башне высоко в горах жила прекрасная девушка. Она смотрела в небо через крохотное отверстие между камнями, пила дождевую воду и питалась червяками, что приносили ей птицы в клювах. Долгие годы скрывалась она там от огненного существа, которое, согласно предсказаниям, должно было ослепить её своим сиянием.

Так жила она одна одинешенька без тепла, света, без движений. Вокруг только камни, темнота и обреченность. Никто её не любил, потому что о её существовании никто не ведал, и она не любила никого. Ничто не грело её. Руки были холодны, глаза тусклы, губы безжизненно равнодушны.

Но девушка знала, что стоит ей покинуть своё убежище, как встреча с огненным существом будет неизбежна. И она обязательно полюбит его. Страстной, пламенной любовью, такой жаркой, что ей придется лишиться глаз, лишь бы не разорвалось сердце.

И вот однажды сквозь то крохотное отверстие к ней в темницу залетела малюсенькая мушка.

— Зачем тебе глаза, — сказала она девушке, — если ты ничего не видишь? Зачем тебе сердце, если ты ничего не чувствуешь? Для чего нужна твоя жизнь? Пустая, бессмысленная жизнь. Ведь у всего на свете есть смысл, даже у камня, даже у ветра, даже у червяка. Но у тебя его нет. Ты самое глупое и бесполезное создание, которое я когда-либо видела.

Сказав это, мушка улетела, а девушка очень сильно расстроилась и стала грустить.

И с того дня, в каменной башне высоко в горах живет прекрасная, но очень грустная девушка. Она смотрит в небо через крохотное отверстие между камнями, пьёт дождевую воду и питается червяками, что приносят ей птицы в клювах, и постоянно грустит, осознавая свою бессмысленность и обреченность".

"Ну, как тебе? Аня сочинила".

Такой поворот озадачил окончательно. Я перечитал эту сказку раза три, пытаясь найти в ней что-то по теме, но потом, на физике, когда читал в третий раз, училка отобрала телефон, и я решил, что так даже лучше. Поэтому подходить к ней после звонка и забирать его не стал. Было бы здорово от него избавиться. Но радовался я недолго, потому что перед следующим уроком прибежал невероятно любезный Дятел и, со словами "Никита, ты же забыл телефон", сунул мне его обратно.

Ещё вчера утром по дороге в школу, слушая, как Билли Джо из Грин Дэй умоляет разбудить его, когда закончится сентябрь, я мечтал, чтобы меня разбудили, когда закончится весь учебный год. В том, что это будет самый кошмарный год, я не сомневался. Более того, был уверен, что ничего на свете не способно развеять мысли о потерянном доме. Но как я ошибался!

За один день назрело столько вопросов, что голова пухла.

Чем заинтересовать Криворотова и Трифонова, если они хоть и были на виду, но держались обособленно? Как привлечь внимание Зои, если она дружит с ними? Как отделаться от Поповой так, чтобы не обидеть, потому что она проявляла ко мне чересчур много внимания? Как сдержаться и не треснуть Дятла по башке и не нагрубить бабушке, отказываясь причесываться так, как хочет она?

Но больше всего беспокоила Нокиа. Потому что Яна продолжала писать. Иногда полную ахинею, типа той сказки:

"Ане сегодня подсолнухи снились. Целое поле. Высокие, яркие, очень красивые. А потом прилетели какие-то птицы. Много-много черных птиц и стали всё кругом клевать. Она силилась их прогнать, но дотянуться не могла. Стояла внизу и махала руками, а они клевали, и клевали. Так что головы подсолнухов стали падать на неё. Тебе когда-нибудь снились подсолнухи?".

Иногда неприятное и непонятное:

"С каждым днем становится хуже", "Теперь это внутри тебя", "У людей в головах только кровь, боль и секс", "А хочешь, я скажу, о чем ты думаешь?", "Ты не оставишь меня, правда? Ты не оставишь нас? Кругом слишком много зла!".

Иногда страшное:

"Тебе никуда не деться", "Ночью кто-то ломился к нам в дверь", "Если так пойдет дальше, произойдет непоправимое".

А порой совершенно нормальное и адекватное.

"Пожалуйста, ответьте, это очень важно", "С папой что-то случилось?", "У нас продукты, между прочим, все кончились", "Что ты хочешь за помощь?", "Что вы хотите за помощь?".

И всё в таком духе. В конечном счете я догадался, что это попытки хоть как-то достучаться до меня, вынудить отвечать. Психологическая атака. И она работала. А ещё были звонки, и они нервировали ещё больше. На третий день я таки сдался. Отвечать не решился, но придумал другое, как мне показалось, удачное решение.

Я подождал Трифонова на улице у входа в школу. Ночью прошел дождь, и всё вокруг, и школа, и дорожка, и стадион, и даже асфальт под ногами были покрыты серой туманной дымкой, поэтому я чуть было не пропустил его, а когда окликнул, он даже не взглянул в мою сторону. Пришлось самому бежать следом.

— Чего тебе? — он притормозил на ступенях. В черном капюшоне толстовки, ссутуленный, руки в карманах, половина лица под банданой, взгляд недовольный.

— Дело есть.

— Может, потом?

Это его "потом" прозвучало почти, как "отвали".

— Помнишь, тот телефон, что ты у хорьков забрал? Желтый. Так вот он не мой. Очень похож на мой, но не мой.

— И чё?

— Он же чужой.

— Забей. Хорьки своего бы не отдали.

— Но ты бы мог узнать, где они его взяли.

— Делать мне больше нечего, — Трифонов возмущенно фыркнул. — Расслабься. Это круговорот телефонов в природе. Твой старый теперь тоже у кого-то.

И он, как ни в чем не бывало, направился в школу. Пришлось снова бежать за ним.

— Понимаешь, там на него сообщения разные приходят. Странные. Девочки какие-то папу потеряли. Это его телефон был.

Мы прошли мимо охранников и остановились возле вешалок.

— Что за сообщения? — Тифон сердито прищурился, и я почувствовал, что ещё немного, и он пошлёт меня куда подальше.

Но раз уж решился, момент нужно было использовать.

— Сейчас, — я полез в рюкзак за Нокиа, но стоило расстегнуть молнию, как Трифонов нетерпеливо прервал.

— Ты в курсе, что сейчас алгебра? Я вчера полночи домашку долбил. Точнее она меня. В жизни ничего так не опускало, как этот дебильный учебник. Какой нахрен телефон?

— В ГДЗ же ответы есть, — удивился я.

Он медленно стянул бандану на горло. Между бровями пролегли две вертикальные полоски. Взгляд жёсткий и прямой. Мало кого может украсить гнев, но ему это шло.

— Засунь свои ГДЗ, сам знаешь, куда. И телефон туда же.

С этими словами он побежал наверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

— Что случилось? — за моей спиной нарисовался любопытный Криворотов.

Я пребывал в полной растерянности.

— Предложил ему ответы списать, а он наехал.

— Ну, понятно, — засмеялся Лёха. — Больше так не делай. Это всё равно, что зашившемуся алкашу рюмку водки протягивать.

— В каком смысле?

Криворотов закатил глаза как Роберт Дауни на меме:

— Учится он, понимаешь? Не обращай внимания. Второй год заскок. Тифон во всем такой. Если чего в голову вбил, сдохнет, но сделает.

Я решил, что раз Лёха сам подошел, то расскажу ему, хуже не будет.

— Помнишь, когда мы ездили с ним мой телефон искать? Те парни отдали мне вместо моего Самсунга — Нокию.

Но Лёха совершенно не слушал, а смотрел в конец коридора на группку девчонок. Потом немного рассеянно сказал "ну, понятно" и ушел к ним болтать.

Вчера вечером мне казалось, что как только Тифон узнает про эту историю, то сразу оценит её важность. И тогда у меня появится шанс пообщаться с ними. Дома в кровати этот план представлялся идеальным. На деле же не прокатил.

В первую минуту после звонка Наталья Сергеевна велела всем повторять параграф и куда-то свалила.

— Ты чего такой мрачный? — тут же полезла Попова.

Своим чрезмерным вниманием и разговорами она доставала меня каждый урок.

— Ничего. Не выспался, — я всё ещё немного обижался на Трифонова.

— Просто если и дальше с таким лицом ходить будешь, то к тебе никто не подойдет. Все девчонки тебя обсуждают. Говорят, ты симпатичный, но потерянный какой-то, — без стеснения выложила Попова. — Грустишь, что сюда переехал?

— Ничего я не грущу.

— Нет, грустишь, — она чуть ли не лежала на моей стороне парты и с любопытством заглядывала в лицо. — Такие вещи сразу видны. Да, Зой?

Услышав своё имя, Зоя вскинулась и оторвалась от телефона.

— Что?

— Я говорю: Никита симпатичный. Да?

Зоя развернулась в мою сторону и внимательно, на полном серьёзе, посмотрела. Кровь резко прилила к лицу, стало жарко, и я готов был лезть под парту.

— Да, — с лёгкостью подтвердила она. — Наконец-то у нас кроме Криворотова симпатичный парень появился.

Мое сердце подпрыгнуло. Чуть не задохнулся от радости. Значит, я ей тоже понравился.

Криворотов, сидевший на следующей парте за Зоей, одобрительно, но чересчур усердно стал гладить её по голове, и она, фыркнув что-то вроде: "Сто раз просила так не делать", принялась выкручивать ему пальцы.

— Слышь, — сзади подергали за рубашку. — У тебя девушка-то есть?

Я обернулся. Емельянова — синеволосая девчонка с бритым виском с одной стороны и длинной чёлкой с другой. В левой брови пирсинг. Подружка Поповой.

— Нет.

Я опасался, что вот-вот начнется рофл и глум. Подобные разговоры никогда ни к чему хорошему не приводят.

— Ничего, подберем. Тебе какие нравятся? Блондинки или брюнетки?

Она хитро подмигнула Поповой.

— Синие, Емельянова, ему нравятся, не сомневайся, — подал голос Тифон. — На синих парни всегда в первую очередь западают.

— Ты что ли западаешь? — тут же огрызнулась Емельянова.

— Для меня вы все на один цвет.

— А ведь и правда, — на весь класс воскликнула Емельянова, будто открытие сделала.

— Слушай, Никита, ты-то хоть девчонками интересуешься? Или мы для тебя тоже на один цвет?

— Но если даже так, — с лёту подхватила шутку Попова. — С Трифоновым дела не имей. Он, хоть и секси, но психический и злой.

— Твоя глупость, Попова, лишний раз подтверждает мою правоту, — Тифон спокойно и снисходительно улыбнулся.

После этих его слов, они обе, как с цепи сорвались и на весь класс загалдели, перебивая друг друга.

— Эй, Трифонов, когда же камминг-аут?

— Может, в одиннадцатом, наконец, порадуешь?

— Да, ладно, чего стесняешься, весь мир уже так живет.

— Боится, что его друзья-гопники узнают.

— Да все самые брутальные мужики — геи. Стетхем, Люк Эванс, парень из "Побега", даже Гендальф. Ты, Трифонов, в этом списке будешь отлично смотреться.

Они так расшумелись, что все, включая Дятла развесили уши.

Тогда Тифон насмешливо и громко сказал Лёхе:

— Ну, что за несправедливость? Почему бабам нельзя вломить, чтобы они хоть немного базар фильтровали?

— А если ты ещё будешь угрожать, — вредным голосом заявила Емельянова. — То я скажу директрисе, что ты нифига не толерантный.

— И тебя из школы выгонят, — добавила Попова.

— И тогда Ярову проспоришь.

Они специально по-всякому задирали его, зная, что сделать им он ничего не может. Лёха тоже это понимал, поэтому не влезал, просто сидел и молча угорал, похлопывая Тифона по плечу, чтобы тот не нервничал.

Класс оживился. Отовсюду посыпались шутки и смешки.

Вдруг, спокойно сидевший перед нами Яров внезапно поднялся и вышел в проход между партами.

— Вам сказали читать, вот и читайте, а кто ещё рот откроет, вылетит за дверь, Ясно?

У него был уверенный, ровный голос и красивое, но слишком серьёзное лицо. Народ сразу послушно притух.

Одна только Емельянова, непокорно, но негромко тявкнула:

— Ой, как страшно.

— А ты, — Яров резко развернулся к ней, — вылетишь первая, потому что я, в отличие от некоторых, толерантен и гендерных различий не делаю.

Емельянова злобно зыркнула, но промолчала, угроза подействовала. Только стоило ему вернуться на своё место, как она снова намеренно громко зашептала Поповой:

— Меня глючит или сейчас Яров за Трифонова заступился?

В ответ Попова только передернула плечами. После наезда Ярова ей продолжать не хотелось, да и во всем классе повисла какая-то неприятная, выжидающая тишина.

Я посмотрел на Тифона. Он сидел вроде бы глядя в учебник, но желваки играли, румянец разгорелся больше обычного, взгляд уперся в одну точку. Мощная волна негативного напряжения, окатила всех.

Лёха с непривычно серьёзным лицом толкнул Трифонова под локоть. Но тот резко отдернул руку.

По соседнему ряду снова пополз шепоток. Глупая шутка грозила вот-вот перерасти в какой-то серьёзный конфликт.

— Мне рыжие нравятся, — неожиданно сам для себя сказал я. — Как Трисс Меригольд и Эми Адамс.

— Какой шаблон, — моментально откликнулась Емельянова. — Сразу ясно, что с фантазией у тебя слабо.

— А вы знаете, что? — спешно продолжил я. — Говорят, что в будущем, приблизительно лет через сто, рыжеволосые люди совсем исчезнут.

— О, Миронова, через сто лет ты исчезнешь, — подал голос прыщавый парень, сидевший рядом с Емельяновой.

— Через сто лет мы все исчезнем, — сказал я.

— Ну, потомки там какие-нибудь, дети. Выходит у Мироновой дети рыжими не будут уже.

— Дурень, они по-любому не будут у неё рыжими, — Попова снова оживилась. — Они же с Нинкой крашеные.

— Оль, — Зоя посмотрела на неё осуждающе. — Кончайте выпендриваться уже.

— В будущем люди вообще все одинаковые будут, — сказал кто-то из третьего ряда. — С маленькой головой, длинными руками и темнокожие.

— О, походу Малыгин человек будущего, — подхватили другие там же сзади.

Этот Малыгин возмутился, и они все наперебой начали обсуждать его.

И тут Трифонов встал. Тишина воцарилась мгновенно, точно по мановению волшебной палочки. Но он просто достал из рюкзака сигареты и вышел из класса. Лёха вскочил, хотел побежать за ним, но в дверях столкнулся с Натальей Сергеевной:

— А ты куда? Подожди. Сейчас Трифонов придет и сходишь. А то знаю я ваши перекуры.

— Да я не курить, честно, — попытался отмазаться Лёха, но она всё равно заставила его вернуться на место и начала объяснять новую тему.

Минут через семь Трифонов вернулся. Уже улыбающийся и расслабленный. От него повеяло свежестью и туманом. Но Наталья Сергеевна ничего не сказала.

Докапываться же Попова не прекратила. Много болтала и бесконечно кокетничала. Они с Емельяновой, похоже, решили принять меня в свою компанию. Но от таких я всегда шарахался, как от огня. У мамы подруга была — тётя Надя. Очень активная, ничего не стесняющаяся, наглая и язык без костей. Все её стервой называли. Прямо в глаза. Прозвище такое у неё было, которым она страшно гордилась. "А Стерва приедет?", "Мне Стерва звонила", "Стерва сказала"… Когда я был маленький думал, что это фамилия. А теперь понял, что — состояние души.

Поэтому после уроков, чтобы не идти домой с ними, я сказал, что мне нужно сходить в медицинский кабинет, насчет карты из старой школы. Это было почти правдой, просто саму карту из дома я не взял. Так что пришлось немного побродить по школе, чтобы убедиться, что они действительно ушли, и от нечего делать заглянул в столовую.

Там, за длинным дальним столом сидели Лёха, Тифон и Зоя.

Такой шанс упускать нельзя было. Я купил Сникерс и чай, походил, как дурак по полупустому залу, типа выбираю место, и уже собрался сесть за другой столик, как Лёха всё-таки помахал рукой.

Перед парнями стояли пустые тарелки из-под борща и ещё нетронутое второе: пюре с котлетой. Зоя, сидевшая напротив них со стаканом компота, подвинулась на лавке. Я сел, и они в молчаливом ожидании дружно уставились на меня.

Что говорить, никак не придумывалось.

— Так, чего там с этим телефоном? — наконец, спросил Трифонов с той доброжелательной небрежностью, которая меня так подкупила в первый день нашего знакомства.

Всё-таки мне не показалось. Сам по себе, он был дружелюбнее, чем держался.

Я достал Нокию, раскрыл переписку и протянул ему, но он попросил Зою прочесть вслух. Сначала она читала, немного кривляясь, с наигранным ученическим выражением, но потом перестала ёрничать и посерьёзнела. Дочитывала уже совсем негромко и сосредоточенно. А когда закончила, и Лёха, вдоволь наприкаловавшись над прекрасной девушкой в башне, залип с плотоядным интересом разглядывая фотку, Тифон неожиданно сказал:

— Ну, хорошо. Завтра в два у школы. Пойдем, поищем твоего Хорька.

На радостях, что скоро избавлюсь от этого злосчастного телефона, я почесал до дома прямо по лужам. Брюки забрызгал, кеды промочил, но зато добрался минут за семь. Зашел в подъезд, ткнул кнопку лифта, и он загудел, но где-то слишком высоко. Ждать не хотелось, решил — быстрее пешком. Всего-то на восьмой. Однако успел осилить только три этажа, как на лестничном пролете увидел человека.

Он сидел, прислонившись спиной к стене и свесив голову на грудь, в какой-то странной, печальной позе. Одна рука засунута за пазуху, другая свисала вдоль тела. На нем был коричневый спортивный костюм, а из-под расстегнутой куртки виднелась оранжевая футболка. Человек был немолодой, грузный, с белой седой головой и такими же белыми пышными усами. Он мог, конечно, оказаться пьяным и просто спать, но одежда выглядела чистой, а лицо не пропитое. Я осторожно поднялся к нему. Подошел, встал напротив, несколько раз позвал "эй". Никакой реакции. Тихонько потряс за плечо, белая голова безвольно и жутковато мотнулась в сторону.

Я никогда не видел мёртвых. Только по телеку. Опустился на корточки и попытался заглянуть ему в лицо. Нужно было вызывать скорую или полицию, и я принялся шарить по карманам в поисках мобильника, а когда нашел и поднял взгляд, то от ужаса чуть не заорал. Мертвец пристально, исподлобья смотрел на меня очень светлыми, почти такими же белыми, как волосы глазами. Я вскочил.

— Не вздумай никуда звонить, — прошептал он сухими, посиневшими губами.

— Вы потеряли сознание. У вас, наверное, сердце.

— Помоги встать, — он снова пошевелился и, с усилием подняв руку, пальцами поманил меня к себе. — Только не дергай сильно.

Мужчина не был бомжом или алкоголиком, но всё равно прикасаться к тому, кого ещё минуту назад ты считал трупом, довольно неприятно. Пришлось взять его под локоть.

Медленно, опираясь спиной о стену, он поднялся, а затем, ступенька за ступенькой мы осторожно спустились до третьего этажа. Всё это время он держался за бок и иногда охал. Вызвали лифт.

Вероятно, выражение лица у меня было очень перепуганное, потому что пока ждали, он старательно делал вид, что ему лучше. Улыбался и даже подмигнул один раз.

Молча доехали до его пятнадцатого этажа. Он дал мне ключ, и я отпер дверь. А как только вошли, сразу приложил палец к губам, показывая, чтобы я не шумел. Поэтому я, как можно тише, провел его в тёмную, зашторенную комнату и уложил на диван.

— Воды принеси, — попросил он. — И лекарства. Там на кухне на столе оранжевая коробка. Тащи всю.

Я прошел прямо в обуви. Лекарства нашел сразу и воду налил из графина в круглую бирюзовую чашку из висевшего на специальной подставке набора.

Мужчина покопался в коробочке, достал свои таблетки и выпил.

— Может всё-таки врача вызвать? — предложил я.

— Ну, их, — отмахнулся он. — Чем меньше с врачами имеешь дело, тем меньше болеешь. В больницу же сразу потащат, а мне нельзя. У меня жена.

— Ну, тогда я пойду, — я несмело попятился к выходу.

— Нет, погоди, как тебя зовут?

— Никита.

— А меня Вениамин Германович. Большое спасибо, Никита, что помог.

— Да, не за что.

— А ты можешь ещё одну небольшую услугу мне оказать?

Я неопределенно пожал плечами. Соглашаться не хотелось, а отказать — некрасиво.

— Сбегай, пожалуйста, в аптеку. Я как раз туда шёл и вот, видишь, не дошел. Лекарства для жены нужны. Сама она у меня не ходит, а без них совсем туго. Я тебе за помощь заплачу. Там в куртке рецепт и деньги.

Благо аптека была в соседнем доме, и я сбегал очень быстро.

За время моего отсутствия Вениамину Германовичу значительно полегчало, цвет лица приобрел естественный розоватый оттенок, а улыбка была уже не вымученная, а вполне настоящая. Седые усы удовлетворенно топорщились, и он хотел даже сесть, но потом всё-таки передумал.

— Возьми там деньги. Купишь девчонкам конфет, — он весело подмигнул.

— Спасибо, не нужно. Я просто помог.

— А знаешь, что? — он снова попытался сесть. — Приходи к нам как-нибудь вечером. После семи. Джейн как раз к этому времени просыпается. Она будет рада. Ей позарез Ганимед нужен.

На моём лице отразилось непонимание. И он, спохватившись, пояснил:

— Джейн — Жанна. Жена моя — художница. My sweet Lady Jane… Знаешь?

Я кивнул.

— Днем спит, а ночами пишет. У неё вообще проблемы со сном. Это ей ты сейчас снотворное покупал. Она сейчас работает над "Похищением Ганимеда". Картина сложная, стилизация под классицизм, и очень нужна натура. Хотя бы на часок загляни как-нибудь. Мы заплатим, не волнуйся. Тут уже настоящая работа будет, а не помощь.

Когда я вошел в нашу квартиру, повсюду горел свет и орала музыка. И не просто музыка, а ABBA! Дятел же в темных очках и моей красной рубашке кривлялся перед зеркалом в коридоре. "The winner take it's all", — дрожащим голосом блеял он.

Понаблюдав какое-то время за этим беспределом, я ушел на кухню и успел поесть, прежде, чем он заметил моё возвращение. Влетел перепуганный, на ходу стаскивая рубашку:

— Ты давно пришел?

— Давно. По какому случаю праздник?

Он по-дурацки задергался и засмущался.

— Просто. Побесился немного.

— Больше мои вещи не трогай.

— Извини.

— Знаешь седого мужика с пятнадцатого этажа? У него жена ещё художница.

— Вениамина Германовича? Конечно! Он же известный писатель. Бабушке три романа своих подарил. Только она их толком не читала и мне не велела. Сказала, эротики много.

— Ну, и ты, небось, сразу кинулся читать.

— Я не кинулся, — Дятел потупился. — Но проверил… Ерунда. Ничего такого. Пишет, конечно, красиво, но совсем неинформативно.

С ребятами встретились в два часа у школы. Была суббота. На улице опять стояла жара, дышать нечем, солнце нещадно пекло, на небе ни облачка, и совершенно не верилось, что ещё вчера шел дождь.

Трифонов сказал, что вначале просто пройдемся по району, а если сразу Хорька не найдем, то поспрашивает у знакомых, но это в самом крайнем случае, потому что одалживаться не любит.

Криворотов был в белой с длинными черными рукавами футболке и светло-голубых джинсах, а Тифон в своём Джокере и камуфляжных штанах. Бандану в этот раз он надевать не стал, с гордостью выставив дракона на всеобщее обозрение.

Лёха как заправский гид с большим удовольствием показывал местные достопримечательности. Закрытый на ремонт детсадик, в котором на полусгнивших верандах можно было беспалевно пить пиво. Длинную панельную девятиэтажку с люками без замков и свободным проходом на крышу. Ничем не примечательную табачную лавочку, известную тем, что в ней продавали сигареты, хоть пятилетним. Старенький особнячок музыкалки, где Лёха "потерял семь бесценных лет, насилуя аккордеон". Турники, на которых, чтобы не упасть в грязь лицом, мне тоже пришлось подтягиваться, длинный сплошной ряд старых зеленых, ещё не снесенных гаражей.

Болтал в основном Лёха, Тифон лишь посмеивался и время от времени одергивал его, чтобы не слишком увлекался и не придумывал чего не было. Но того просто распирало.

— Люк канализационный видишь? Как-то мы со школы шли, и он открыт был, ну я просто так бросил туда камушек, проверить глубокий ли, а внутри рабочий, оказывается, сидел, и ему этот камень прямо по башке попал. Я ж не знал, что там кто-то есть. А он как вылезет, как со злости погонится за нами. Ну, мы на крышу, — Лёха широко махнул рукой в сторону гаражей. — Все забрались, а Тиф, коряга, прикинь, сорвался и прямиком в помойку. Вон в те мусорные баки. Рабочий естественно сразу к нему. Пришлось драными сапогами, горшками с землей и объедками из помойки в него кидаться, чтоб отстал. Мы так ржали, так ржали, что чуть с гаражей не попадали.

— Хватит гнать, — Тифон хрипло засмеялся. — То ж ты был. Вонял потом как скунс.

— Да, ладно? — по хитрому выражению Лёхиного лица я понял, что он и сам прекрасно знает, что это произошло с ним, но признавать не собирается. — Ты же тогда ещё куртку порвал.

— Куртку я не тогда порвал, — Тифон строго глянул на него исподлобья.

— А, точно. На крыше, да? — резко вспомнил Лёха, разворачиваясь ко мне. — Там у нас два дома есть, со стороны кажется, что это один буковой "Г" построен, а на самом деле их два, просто стоят очень близко друг к другу. Всего около пары метров между ними. Короче, как-то зимой Тиф с одним чуваком на спор прыгали с одного дома на другой.

— Вот про это совсем не обязательно трепать, — поморщился Тифон.

— А чего такого-то? — Лёха попытался изобразить непонимание, но его сияющие синие глаза переполняло лукавство.

— Сказал не надо, — Тифон остановился.

Когда он вот так смотрел прямо в упор, взгляд у него был очень неуютный.

— Хорошо, хорошо, — заверил Лёха, затем выдержал паузу и добавил: — Да я, в общем-то, и не собирался рассказывать, как ты с этой самой крыши чуть не звезданулся. Или это был не ты?

В ту же секунду, я и глазом не успел моргнуть, как они помчались по пешеходной дорожке вдоль детской площадки.

И если бы у Лёхи не вывалился из заднего кармана мобильник, Тифон вряд ли бы его поймал. Но когда Криворотов тормознул и наклонился, чтобы поднять трубку, Трифонов подскочил и, не давая ему разогнуться, придавил сверху коленом. А когда я подошел, как ни в чем не бывало отпустил и пристроился рядом со мной. Лёха же так и остался сидеть на корточках. Однако стоило нам немного пройти вперед, как он вскочил, разбежался и со всей дури запрыгнул Трифонову на спину. Но тот нагнулся и враз сбросил Лёху через голову на землю. Лёха упал навзничь и замер.

Затем нехотя поднялся и стал тщательно отряхивать джинсы.

— Давай помогу, — предложил Трифонов.

— Нет уж, пусть Никитос, — Лёха повернулся ко мне спиной. Футболка вся перепачкалась в пыли и выглядела как тряпка.

Но только я поднял руку, Тифон вдруг как шлепнет ладонью ему между лопатками. Лёха аж подпрыгнул, обернулся, заметил его довольную ухмылку, и они снова стали гоняться, смеясь, и отвешивая друг другу пинки и подзатыльники. Всю дорогу. До тех пор, пока не дошли до Гариков

Сквер, где тусовались Гарики, находился между двумя серыми панельными домами. Подъездов на семь примерно. Узкая пешеходная дорожка с несколькими покорёженными лавочками с обеих сторон была засажена сиреневыми кустами. В одном конце сквера старые металлические качели и массивная черепаха-лазалка. В другом — деревянный столик и самодельные лавки.

В этот раз их было немного, человек десять всего. Музыка не играла. Они просто сидели на лавках, курили и вяло перекидывались обзывательствами. Двое пили пиво из банок, остальные завистливо поглядывали. Неприятные парни, настоящая гопота, с такими я бы даже в отместку маме связываться не стал.

Но пришлось поздороваться со всеми за руку. Высокий чувак в синей клубной куртке с выбритым под ноль затылком и длинными патлами спереди встал.

— Какими судьбами? — спросил он, обращаясь к Трифонову.

— Хорька ищем.

— Что-то ты запропал.

Тифон насмешливо и немного высокомерно прищурился.

— Дела были.

— Лады. А то, мало ли, обиду кинул, — парень смотрел на него настороженно, вероятно пытаясь угадать, что на самом деле скрывается за этой улыбочкой.

— Знаешь, Гарик, — довольно мирно сказал Тифон, — обида — это когда тебя твой друг подставляет, а когда человек никто и звать его никак, то пофиг.

Самоуверенность Тифона впечатляла. Но Гарик не только стерпел, а стал ещё и оправдываться.

— Походу напрягаешься. Слушай, забей. Это случайно получилось. Я тут ни при чём.

— За случайно бьют отчаянно, — полушутя ответил Трифонов и похлопал его по плечу, типа всё нормально.

— Хотите анекдот? — решил разрядить обстановку Лёха. — Короче, приходит в класс географичка практикантка, а там полный беспредел. Все на ушах стоят. Она такая: "Здравствуйте, дети", — Лёха голосом изобразил учительницу. — А дети ей: "Пошла вон". Ну, практикантка со слезами, соплями к директору. А директор, мол, сразу видно, что у вас никакого опыта общения с детьми нет. Нужно ведь сначала их удивить, заинтересовать. Ну и ломанулся сам в класс. Дверь с ноги и такой: "Здорово, мужики!". Дети: "Здорово". Директор им: "А слабо презик на глобус натянуть?". В классе замешательство: "А что такое глобус?". "А вот об этом, — Лёха сделал многозначительную паузу, — вам и расскажет новая учительница".

Когда дикий гогот немного стих, Трифонов спросил:

— Так что насчет Хорька?

— Они в лесу, в беседке, — сказал один из пацанов. — Я их час назад встретил, туда шли.

Лес был густой, смешанный и, по словам Тифона, простирался на многие километры от города, а узкие асфальтные дорожки уводили в настоящую чащу, где водились белки, зайцы и лисицы. Женщина из той крайней пятиэтажки, где я метался, когда заблудился, рассказывала Лёхе, что как-то рано утром под своими окнами она видела пасущегося лося. В самом же лесу лоси были явлением рядовым, и людей почти не боялись.

Пригородная часть леса условно разделялась на три зоны. "Культурно-оздоровительную", как назвал её Тифон, — для прогулок пенсионеров, собачников и семей с маленькими детьми. "Досуговую", с лавками, столиками и беседками, — место всевозможных массовых пьянок и пристанище алкоголиков, а также "жилую" — глухомань, где спали бомжи, наркоманы и водились маньяки.

Мы свернули от центральной аллеи вправо на одну из боковых дорожек. Затем ещё на одну. Но долго петлять не пришлось. Неподалёку от щита "Огонь разводить запрещено" стояла так называемая беседка. Четыре столба и на них крыша. Между столбами толстые поперечные балки, вдоль них доски лавок. Посредине сиротливый одноногий столик. На ближайшем невысоком деревце висело что-то странное. Я сначала подумал — бутылки, но потом пригляделся и понял, что это дохлые голуби. Штук пять или шесть. Омерзительная картина.

На столике сидел кудрявый парень, остальные двое или трое растянулись на лавках. Заметив нас, пацаны встревоженно повскакивали. Среди них я сразу увидел самого Хорька.

— Так, проверка документов. Никому не двигаться. Руки на стол, — издали прохрипел Трифонов строгим голосом.

— Чего это вы тут делаете? Опять клей нюхаете? — Лёха, шутя, отвесил крайнему подзатыльник.

И хотя хорьки Лёху с Тифоном узнали, менее испуганными не стали.

— Ладно, не дергайтесь, — Трифонов примирительно поднял ладонь. — Никакого напряга нет. Один вопрос и мы уходим.

Пацаны не пошевелились. Головы вжаты в плечи, руки в карманах.

— Покажи им телефон, — велел он мне.

Я достал Нокию.

— У кого из вас была эта трубка? — Тифон передал её Хорьку, а тот остальным.

— Ну, у меня, — сказал кудрявый. — Я случайно с Самсунгом перепутал. Но его уже нет, сестре отдал, а она подруге какой-то подарила. В общем, с концами.

— Этот где ты взял? — Трифонов резко развернулся к нему.

— Нашел.

— Ну, начинается. Слышь, ты не в ментовке, давай отвечай нормально, по-хорошему.

— Нет, реально нашел, — забеспокоился парень. — В тот же день. Когда…

Он осторожно покосился на меня.

— Даже симку выкинуть не успел.

— Да где нашел-то? — нетерпеливо встрял Лёха. — Чё ты тупенький такой?

— Возле ТЭЦ. Со стороны, где заброшка.

— Так просто посреди дороги и лежал? — продолжал допрос Лёха.

— Возле лаза в заборе валялся. Он желтый. Заметный.

— Типа, кто-то туда лез и выронил?

— Я хз, — парень пожал плечами. — Мне без разницы.

Мы переглянулись.

— Ладно, — бросил Тифон, с отвращением оглядывая дерево с голубями. — Живите. Если сможете.

— В смысле? — не понял Хорек.

— В том смысле, что торчки долго не живут, — пояснил Лёха, и мы оставили их в покое.

Но сразу в город не пошли. Минут десять петляли по узким тропинкам. Наконец выбрались на поросшую низким кустарником и травой просеку со здоровенными высоковольтными опорами ЛЭП, широконогими, устремленными острыми конусами в небо железными гигантами.

Один конец просеки уходил далеко-далеко, сливаясь с лесом и горизонтом, а другой заканчивался новенькой высоткой.

Здесь было намного свежее, чем в запыленном душном городе, а в воздухе явственно ощущалось наступление осени. То ли из-за запаха залежавшейся хвои, то ли из-за прохлады, время от времени приносимой ветром, то ли из-за неба, выглядевшего отсюда белее и выше, то ли дело было в тонюсеньких паутинках и пушистых, плавно покачивающихся колосках высокой травы. То ли во всем сразу.

А может, просто во мне в этот момент что-то переключилось. Только вышел на просеку и сразу почувствовал это, где-то в области солнечного сплетения. Какую-то необъяснимую тревогу и внезапную грусть, оттого что уже ничего не будет как прежде.

— Дальше не пойдем, — Тифон плюхнулся на бетонное основание вышки.

— Почему? — я опустился рядом.

— Аномальная зона, — таинственным голосом проговорил Лёха. — Там есть чёрная речка, где покойники всплывают, поляна невозврата и тропа самоубийц, все кто по ней проходил, потом через день или два с собой кончают.

— Слушай его больше, — фыркнул Тифон. — Он тебе сейчас ещё и про НЛО расскажет. Просто это наше место.

Они достали сигареты и закурили. Лёха садиться не стал.

— Раньше, когда мы были Командой семь, всегда здесь зависали, — с ностальгической улыбкой сказал Тифон, морщась от дыма. — Техники отрабатывали, ну и просто тусовались.

— Я раньше тоже хотел иметь свою Команду семь, — признался я.

Вспомнил, как лет в десять предлагал Боряну замутить нечто подобное. Но Наруто он предпочитал Спанч Боба.

Тифон продолжал улыбаться своим мыслям, и в такие моменты из-за не проходящего румянца на скулах выглядел по-девичьи смущенным.

— И мы не играли. Просто хотели стать самой непобедимой командой в мире.

— Зачем?

— Затем, чтобы иметь свою силу. В реальном мире — самый крутой скилл. Потому что тут нет магии, и тебя никто не похилит в случае чего.

— А как же мозг? — удивился я.

— А что мозг? — Тифон посмотрел на меня так, будто я с неба свалился. — Мозг никто не отменял. Вот оттого у людей и проблемы, что они вечно делают ставку на что-то одно.

— Да какая разница, на что делать ставку? — вмешался Лёха. — Цель всегда — бабло. А через какое место ты его получишь, вообще не важно. Потом всё равно купишь то, чего тебе недостает.

— Да что ты говоришь? — насмешливо прохрипел Тифон. — И где же взять столько бабла, чтобы не быть говнюком?

— Сам про себя такого никто не признает, а на мнение других, когда у тебя есть деньги, можно забить болт, — логика Лёхи звучала разумно.

— Ну, хорошо, а где их взять-то, эти деньги?

— Если есть сила, можешь отнять, а если мозги, то развести кого-нибудь.

— И на эти деньги купить совесть.

— Не, — Лёха скривился. — Совесть — это баг. Нафига её покупать?

— А что тогда делать человеку, у которого чуток силы и совсем немного мозга? — Тифон хитро прищурившись посмотрел на Лёху.

— Ну, в моём случае, ни то, ни другое не нужно, — Лёха горделиво поднял голову и расправил плечи. — За красоту люди сами всё отдают.

С этими словами он выбросил бычок в траву, ухватился за металлическую перекладину вышки и подтянулся. Закинул ноги, перевернулся и, поднявшись в полный рост, начал карабкаться ещё выше.

Тифон тоже докурил, встал и так же ловко полез следом. Его руки — сплошные мышцы и вены — впечатляли, хотя качком он вовсе не выглядел. Подтянулся на правой, перехватился левой, легко и просто: раз-два, раз-два, будто это не требовало никаких усилий. Немного завороженно я смотрел на них обоих, как на акробатов в цирке.

Лёха помахал мне:

— Давай к нам.

Забраться на вышку я, конечно же, мог, но, само собой, не так красиво. Кроме того, она казалась мне довольно опасной, и не только из-за высоты. На этих столбах крепились провода мощностью сотни киловольт. Шибанет — лишь пепел останется.

Подниматься слишком высоко Криворотов всё же не стал, уселся на горизонтальной планке и, прицелившись, плюнул на Тифона, но не попал, зато через несколько секунд, тот был уже рядом с ним. Я испугался, что они начнут толкаться, но у обоих хватило ума этого не делать.

Высота такая же относительная вещь, как время: снизу мне казалось, что ребята не так уж и высоко, но когда добрался до них и глянул на землю, внутри пробежал холодок.

Зато отсюда были отлично видны полосатые красно-белые трубы с одной стороны, и новенькая многоэтажка с противоположной. Линия электропередач приближалась к высотке чуть ли не вплотную, а затем уходила куда-то дальше, в сторону шумевшего за лесом шоссе.

Изловчившись, Лёха достал свой мобильник и принялся делать селфи.

— Как быть с Нокией? — вспомнил я о неприятном. — Там зарядки десять процентов осталось.

— Никак, — отозвался Тифон. — Выброси симку, а хочешь, и трубку тоже. Если провода нет, то и не нужна она тебе.

— Я про другое. Что делать с этой Яной?

— А что ты сделаешь? Нет, ну можешь, конечно, набрать ей и обрисовать ситуацию. Но реально. Человек просто потерял телефон. Те девки взрослые, пусть сами решают свои проблемы.

— Может, это и не они на фотке.

— Может, и не они, но какая разница?

— А если они, — сказал Лёха. — То пользуйся десятью процентами. Познакомься. Они ничё такие.

— А ТЭЦ это где?

— Вон ту трубу видишь? — Тифон махнул рукой в сторону горизонта. — Это ТЭЦ. Некоторые помещения неработающие. Заброшенные. В последний раз я летом туда залезал. С ребятами из другого района. Был когда-нибудь на заброшке?

— Нет.

— Ну, ты даешь! — воскликнул Лёха потрясенно. — Как можно дожить до семнадцати и не влезть на заброшку? Стоит один раз попробовать, и твоя жизнь уже никогда не будет прежней. Идем завтра?

Он с надеждой посмотрел на Тифона.

— Завтра у Зои день рождения.

— Точно, — Лёха шлепнул себя ладонью по лбу. — Тогда на неделе.

— На неделе можно.

Мы замолчали, и стало слышно, как от ветра шумит листва. Ребра стальной балки больно впивались в ладони и ляжки, но именно из-за этого, из-за этой тупой, медленно разрастающейся боли, из-за чистого глубокого неба, ветра, свежего осеннего воздуха и высоты, я внезапно в полной мере ощутил, что я есть. Открытие, достойное Капитана очевидность. Но никогда прежде у меня не было такого, чтобы хотелось удержать какой-то момент. Странное очень чувство вдруг накатило и подняло к проводам. Ещё вдох, и унесло бы до самого белого дыма из трубы.

И я подумал, что странно устроены люди, стремясь сбиваться в эти тесные городские коробки, чтобы жить друг у друга на головах, когда вокруг природа и полно свободного места. Этот вопрос меня интересовал уже давно. Но сколько я ни гуглил, кроме ответа, что человек существо социальное, ничего вразумительного так и не нашел.

— Интересно, почему люди не могут сами по себе? — я кивнул в сторону дома. — Многие ненавидят друг друга, но всё равно живут вместе. Некоторые вообще всех ненавидят, но никуда не уходят. Вон сколько леса кругом.

— Это ж какой гимор жить в лесу, — сказал Лёха. — А так за тебя уже всё сделано. Условия и удобства.

— Ну, а если представить, что ты попал в город, где и еда, и удобства, и всё работает, как надо, но никого нет?

— Да, он и пяти минут в таком городе не протянет, — хмыкнул Тифон. — Ему же зрители нужны.

— Очень даже протяну. Если там девчонки будут. Желательно красивые.

— Вообще никого. Как после Апокалипсиса, — держаться было неудобно, но парни сидели, и я тоже должен был. — Смотрел "Я — Легенда"? Вот так же, только без зомбаков.

— На самом деле, никто не сможет, — сказал Тифон. — Потому что всем зрители нужны, не только Лёхе. Особенно тем, кто ненавидит других. Кого они тогда будут ненавидеть? Самих себя? Вот от этого сходят с ума.

Он замолчал. Электрические провода над нами громко и назойливо гудели.

— Я ролик смотрел про заключенных в Алькатрассе. У них реально крышак едет. От того, что они перестают понимать, кто они и существуют ли на самом деле. Потому что только через других можно увидеть себя.

— Прикольно, — сказал я. — Но от этого менее странно не становится.

— Хорош грузить, — Лёха съехал с балки и повис на руках. — Лучше идем, пожрем чего-нибудь.

Он потащил нас в палатку с шаурмой, где на большущем вертеле крутился здоровенный обтрёпанный кусок мяса. Я никогда не пробовал шаурму, мама всегда шарахалась от палаточного общепита, как от проказы. Но в этот раз отказываться не стал, парни и так не понимали, почему я не курю.

Взяли по куску пузатого, напичканного всякой всячиной горячего лаваша и, запивая ледяной колой, стали есть прямо там, за палаткой. Неожиданно это оказалось очень вкусно.

— Знаете, что отвратительнее, чем откусить шаурму и обнаружить там червяка? — Лёха с аппетитом уминал свою порцию.

Мы с Тифоном брезгливо скривились и невольно посмотрели внутрь своих кусков.

— Обнаружить там половину червяка, — Лёха радостно засмеялся своей детской шутке.

— Слушай, Лёх, — Тифон иронично прищурился. — А что ты прямо так всё съешь? Даже фоткать для Инсты не будешь?

— Не, я уже сегодня оладьи выкладывал и кофе. Обойдутся.

— Оладьи не считаются, они домашние, а тут — шаурма. Пусть все знают, какой ты рисковый парень.

— После того твоего меда с черносливом мне уже ничего не страшно.

Трифонов довольно усмехнулся:

— А потому что нефига по чужим холодильникам шариться.

— В настоящей дружбе чужих холодильников не бывает.

— Тогда какие претензии?

— Мог бы предупредить, что там эта дрянь. Забыл, как называется.

— Касторка, — подсказал Тифон и, ехидно косясь на Лёху, негромко пояснил, — народное средство от запора.

— А вместо этого спокойно стоял и смотрел, пока я полбанки не съел, — продолжал возмущаться Криворотов.

Плечи Тифона подрагивали от сдерживаемого смеха.

— Мне было интересно, правда ли эта штука так "хорошо действует", как баба Валя, соседка наша, матери втирала.

— Вот и проверил, — фыркнул Лёха. — Я два дня потом в школу не мог ходить. Средство — ураган! Желудок со всех сторон на раз прочищает.

— Мать сказала, что это оттого, что оно четыре года стояло. Выдержка знатная.

— Всё, замолчи. А то я сейчас опять обижусь, — предупредил Лёха.

Внезапно округу взорвали громкие восторженные вопли:

— Лё-ё-ёша! Лё-ё-ёша!

От автобусной остановки прямиком к нам двигалась компания шумных и пёстрых девчонок.

Увидев их, Тифон чуть не подавился и пихнул меня в бок.

— Идем быстрей. Это пострашнее гопоты будет. Девки из восьмого. Они все впятером Лёху любят.

Лёха тоже радостно замахал им в ответ.

— Ты чё дурак? — Тифон дернул его за футболку. — Теперь вообще не отстанут. Валим по-быстрому.

— Куда?

— К Мироновой.

— Так она сказала, что у неё дела сегодня.

— Без нас у неё никаких дел быть не может. Идем.

Мы дошли до той самой девятиэтажки с открытыми люками, поднялись пешком на шестой этаж, и парни тут же принялись остервенело трезвонить и стучать кулаками в дверь: "Открывайте, полиция!".

Зоя в коротеньких желтых шортах и широкой безразмерной футболке выскочила на площадку и, поспешно прикрыв за собой дверь, чмокнула по очереди в щёку Лёху и Тифона, затем коротко кивнула мне и приложила палец к губам.

— Чё такое? — громко зашептал Лёха, сообразив, что шуметь оказывается не стоит.

— У нас ребёнок.

— Какой ещё ребенок? — лицо Тифона вытянулось.

— Девочка. Ей десять дней.

— Да, ладно! — Лёха удивленно присвистнул. — И кого это так угораздило? Тебя или Нинку?

— Маму, — со смехом ответила она. — Вот, сижу, подменяю её, пока по магазинам ходит. Они завтра на дачу.

Лёха тут же заныл:

— Дай позырить. Я такую мелочь никогда не видел.

— Не нужно. Дышать на неё будешь своими микробами.

— Не буду дышать. Издали посмотрю.

— Мама прибьёт, если узнает, — сопротивлялась Зоя.

— А как она узнает, если мы зайдем и сразу выйдем? — Лёха на полусогнутых начал подкрадываться к квартире.

— Туда и обратно, — клятвенно пообещал Тифон.

Тихонько запустив нас в квартиру, Зоя велела снять обувь.

В единственной комнате царил полнейший бедлам, двуспальный диван разобран, на нем и на полу раскиданы вещи.

— У нас тут немного не убрано, — пояснила она без капли смущения и показала на решетчатую деревянную кроватку возле окна. Мы осторожно приблизились к ней, и остановились один за другим, заглядывая внутрь.

— Это Ио, — прошептала Зоя с умилением.

— Так назвали? — удивился Лёха.

— Назвали Соней, но я зову её — Ио.

— Как корову? — спросил Тифон.

— Сам ты корова! — фыркнула она. — Ио — частица божественного света, эфемерный гость в физическом мире, она может призывать духов, а может отправлять их обратно. Наносит серьёзный урон крипту и вражескому герою. Ты что в Доту не играл?

И пока Лёха дразнил Зою глупыми вопросами, про уровни здоровья, ману и скиллы, я завороженно разглядывал её саму через зеркальные дверцы шкафа купе.

— Ты что творишь? — Зоя шлёпнула Трифонова по руке. — Сдурел?

— А чего такого? Я же осторожно, — Тифон убрал руки за спину.

— Всё, валите уже. Вы грязные, с улицы. Обещали только посмотреть, а теперь ещё и лапами своими лезете, — она принялась отпихивать его от кроватки, и он послушно пошел на выход, но в узком проходе коридора затормозил прямо перед ней, уперся обеими руками в стены, и сколько Зоя не пыталась, никак не могла сдвинуть его с места.

— Гулять-то пойдешь?

— Не думаю, Нинка на свидание умотала. Без предупреждения.

Но пронзительный звонок в дверь не дал ей договорить. Такой резкий, что вздрогнули все.

— Странно, — прошептала Зоя. — Вообще-то мама знает, что Соня спит. Если только ключи забыла, а она может. Тогда сейчас всех на месте пришьёт без суда и следствия. Лучше спрячьтесь.

— Где тут спрячешься? — развел руками Тифон. — Твоя мать нас в два счета найдет и будет ещё хуже.

— Я на кухне отвлеку, дверь запирать не буду, и вы быстро выскочите. Давайте, двое под кровать, один в шкаф.

Дребезжащая трель звонка с новой силой прокатилась по квартире, и Тифон с Лёхой, не сговариваясь, метнулись под раскладушку дивана. Зоя молча указала мне на шкаф-купе. Благо место под вешалками было свободно. Звонок раздался в третий раз. Зоя бросилась открывать. Я задвинул дверцу.

Однако пришла не мама. Голос был мужской грубый и требовательный. Я услышал, как Зоя громко со злостью сказала "нет её" и "вали", но человек уходить не собирался. Вместо этого он вошел в квартиру, и уже в комнате, совсем близко, я услышал: "Чё, правда, нет?".

— В магазин ушла.

— Я подожду.

— Нет уж. Смотри, чуть ребенка не разбудил.

— Ладно, сейчас проверю, чтоб наверняка, и уйду.

— Не нужно ничего проверять, — помимо раздражения в голосе Зои послышалась встревоженность. — Просто иди уже. У подъезда, если хочешь, подожди.

— Ага, я буду торчать у подъезда, а она преспокойненько себе из шкафа вылезет, как в прошлый раз, а ещё морду потом сделает, типа: "Не знаю ничего, пришла десять минут назад".

— Да нет её в шкафу, — почти закричала Зоя.

Я понял, что дело начинает принимать дурной оборот, однако особо испугаться не успел, потому что дверь шкафа отодвинулась, и передо мной возникли ноги в темно-синих джинсах и потертых коричневых ботинках. В первый момент, обшаривая взглядом вешалки, мужик меня не заметил, но потом всё же опустил голову. А как только наши глаза встретились, он резко отпрянул, и грузно рухнул на диван. В ту же секунду оттуда донесся едва различимый сдавленный стон. Но мужик его не услышал, поспешно вскакивая на ноги.

— Ты, блин, кто?

Он был русоволосый, невысокий и худощавый, лет сорока пяти с длинным носом и глазами, как у спаниеля.

— Дед Пихто, — Зоя уцепилась за его локоть, пытаясь выставить. — Иди домой уже.

Я молча выбрался из шкафа. В голову ничего путного не приходило.

— Нет, погоди, — мужик грубо отпихнул её и, схватив меня за футболку, легонько встряхнул.

— Мой друг это, — раздраженно пояснила Зоя.

— А чего он в шкафу делает?

— Тебя не касается. Уходи.

От нелепости ситуации мне стало смешно.

— Нет, а чего он ржет? — мужик снова требовательно встряхнул меня. — Чё ты ржешь?

— Думал, Зоина мама пришла и убьет за то, что толчемся возле ребенка. А теперь представил, что она сделает, если сейчас вернется и застанет возле кроватки нас всех. Ещё и в обуви.

Я покосился на его ноги. Он тоже посмотрел на свои стоптанные ботинки.

— Ладно, внизу обожду.

Как только дверь за ним захлопнулась, Лёха с Тифоном выбрались из-под дивана и тут же от смеха на него и повалились.

— Ой, не могу, — всхлипывал Лёха. — Ну ты, Никитос, даешь!

— Даже я бы этого козла так идеально не выпроводил, — признался Тифон.

— Спасибо, Никита, — по-мужски пожимая мне руку, сказала Зоя.

Я кивнул, и кажется, покраснел, глядя на её тонкие сильные пальцы в своей ладони.

— Кто он?

Она поморщилась:

— Материн брат. За деньгами вечно приходит. Как бабушка умерла, так теперь и тянет из матери жилы. Свою долю от квартиры требует. А та квартира в новостройке, её второй год в эксплуатацию сдать не могут. Так бы мы её продали и рассчитались с ним.

— А мужик чего её? Ну, от которого ребёнок, — Тифон нахмурился.

— Приходит иногда. Бывает, дня два-три живет здесь.

— Здесь? — Лёха с удивлением обвел взглядом комнату. — Ну, вы даете.

— Мы с Ниной на кухне спим.

— А чё он на твоей матери не женится? — прицепился Трифонов.

Зоя неопределенно пожала плечами.

— Я в их дела не лезу. Но теперь они до Нового года на даче будут. А может, и всю зиму. Там отопление есть.

— Очередной инфантил, — категорично резюмировал Тифон. — Гоните его в шею.

— Никого мы гнать не собираемся, — возмутилась Зоя. — Толик хороший человек, добрый и мать очень любит.

— Если бы любил, давно с этим вашим Дядей Геной разобрался.

— Слушай, Трифонов, хватит уже всех своими мерками мерить. Есть вещи, которые силой не решаются. Но что делать, если денег пока нет? Я сказала маме, что мы с Ниной работать пойдем, а она только раскричалась, что запрещает нам бросать школу. У неё просто сейчас заказов совсем мало. Последние шторы неделю назад отдала.

Тифон слушал, иронично нахмурившись и как-то полуприкалываясь кивал, словно она какую-то чепуху говорит. Потом ни с того ни с сего разулыбался:

— А ты, Зой, за лето выросла. Разговариваешь почти как взрослая. Я по тебе скучал.

И тут они устроили такие гляделки, что я сразу сник. Похоже, всё-таки зря обнадеживался.

На улице на лавочке сидел этот Дядя Гена и что-то писал в телефоне. На нас даже головы не поднял.

Отошли немного в сторону, и Тифон притормозил.

— Может, пора вломить ему? — спросил он Лёху спокойным будничным тоном. — Второй год покоя им не дает. А то она возьмет из-за него ещё правда школу бросит. Ишь, работать собралась. Хорошо, хоть у матери её голова на плечах.

— А чего такого? — пожал плечами Лёха. — Вообще-то это нормально. Если денег нет, люди работать идут.

— Ты чё дурак? — Тифон застыл. — Куда ей работать? Ей семнадцать.

— И что?

— Что она будет делать? В шашлычной столики протирать?

В первый раз за день выражение Лёхиного лица сделалось скучным и утомленным. Разговор ему явно не нравился.

— Я на Зойкиного дядьку не полезу.

— А я тебе и не предлагал. Только совета спросил.

— Считай, ты его получил.

— Иди в задницу.

— Сам иди.

Последние слова Лёха сказал уже в спину Тифону.

— Они встречаются? — осторожно спросил я, когда Трифонов отошел на приличное расстояние.

— Кто? Зойка с Тифоном? — Криворотов сделал пару затяжек, точно обдумывая вопрос. — Зойка ни с кем не встречается. Она наш друг. Кореш. Но всё равно, если собираешься подкатить, то сразу выбрось это из головы. Тиф к ней и на пушечный выстрел никого не подпустит. Все в округе про это знают, никто не суется. Но ты новенький, так что я просто предупредил.

А когда я уже возвращался домой и слушал музыку, всё думал, что люди, вон, в какой тесноте живут, а я своим, видите ли, в трешке помешал.

Когда мне исполнилось восемь, родители уже развелись. И все вокруг меня жалели: и учительница в школе, и руководители кружков, и мамины с папой друзья, и соседи.

То и дело у себя за спиной я слышал разговоры о том, что мальчику нельзя расти без отца, и что отныне "нормальным мужиком" мне не стать. Звучало, как смертельный диагноз, который тайком от умирающего сообщают его родственникам.

Поначалу подобные темы озадачивали, потому что я не знал, о чем вообще речь. Папа никогда не делал из меня "мужика". Он просто был одним из двух самых важных людей в моей жизни. Читал мне книжки, шутил, смотрел со мной Джетикс, собирал Лего, возил в кружки и, когда мама отворачивалась, забирал из моей тарелки вареную морковь, потому что я не люблю овощи.

Но поскольку все взрослые твердили одно и то же, а оснований, чтобы им не верить у восьмилетнего меня не было, пришлось принять свою потенциальную ущербность по факту, и незамедлительно начать себя жалеть. Впрочем, это оказалось очень удобной фичей. На бабушку действовало безотказно, а маму, стоило ей немного захандрить, моментально выводило из состояния уныния. Я подходил, обнимал и говорил, что мне тоже грустно. Она сразу переставала плакать, целовала меня и, пообещав, что у нас всё будет хорошо, сама начинала в это верить.

Однако папы мне действительно недоставало. Но не так, как все об этом говорили.

Для них я был ребенок "без отца", а мне просто очень сильно хотелось к нему. Подержать за руку, пощекотаться воскресным утром ещё лёжа в постели, почувствовать запах его туалетной воды и просто услышать голос: "Никитка — рогатая улитка".

В то время мама очень старалась, чтобы я как можно меньше думал об этом. Носилась со мной круглосуточно — двадцать четыре на семь. Школа, кружки, секции, вечерний киносеанс, книжки перед сном. Ну и параллельно со всем этим турагентство. Ругалась часто, была нервная, но когда дела по работе удачно складывались, мы с ней отлично развлекались. Пекли фигурное печенье, лепили из светящегося пластилина модель Солнечной системы, играли в крестики-нолики цветной пастелью на белой кухонной плитке, делали из старых носков кукол и устраивали кукольный театр. А ещё она могла ни с того ни с сего взять и заказать нам суши или горячую пиццу. И мы ели и смотрели какой-нибудь классный фильм.

Помню, как-то раз на Новый год под утро, после того, как все гости ушли, я обнаружил её спящую в кресле. Голова откинута, волосы растрепаны, и в них застряли конфетти, тушь под глазами размазалась, рука свесилась с подлокотника. Я посмотрел, посмотрел и вдруг понял, как ужасно сильно я её люблю. Так сильно, что даже словами не выразить. Будить было жалко, но я не сдержался, обнял крепко-крепко, а когда она сонно улыбнулась, сказал, что никогда в жизни её не брошу, и она ответила, что никогда не бросит меня. Тогда я был счастлив.

А потом, я уже был в шестом классе, у неё случилась депрессия. Две недели из дома не выходила, лежала просто в постели и всё. Телефон отключила и комп не открывала. Я перепугался не на шутку и позвонил всем, кому мог: её подругам, папе и бабушке.

Папа пришел, посидел, сказал, что Аллочка договорится насчет врача и уехал. Бабушка отдельно от него приезжала, привезла две трехлитровые банки сливового компота, апельсинов для "радости" и зависла у нас на три дня. Помыла окна, разобрала гардероб и налепила пельменей. А после её отъезда заявились тётя Надя, та, которая Стерва, и тётя Алиса с тётей Ирой. Они всю ночь пили вино на кухне, жаловались друг другу на жизнь и плакали.

Отлично помню, как тётя Надя сказала маме, что она совсем не думает о себе, и что ей нужно устраивать личную жизнь, потому что время уходит, я скоро вырасту, уйду от неё, и она останется одна. Очень хотелось выйти и сказать, что я всё слышал, и что тёте Наде завидно, потому что у мамы хоть сын есть, а у неё никого. Но потом вспомнил, что она недаром Стерва, и ей на мои слова наплевать. Однако тётя Алиса и тётя Ира её поддержали, и стали убеждать маму в том, что она чересчур со мной носится, тогда как я "взрослый парень", и мне самому будет лучше, если она станет реалисткой и поймет, что я никакой не гений, а обычный человек. А ей нужно больше отдыхать и радоваться жизни, иначе, зачем вообще вся эта работа нужна.

Так что через месяц мама взяла путевку в Турцию, и мы поехали на море. Тогда я с благодарностью вспоминал тётю Алису и тётю Иру, потому что мы стали ездить отдыхать по горящим путевкам чуть ли не каждый месяц. И у нас с мамой установился отличный контакт, даже не смотря на то, что она очень сильно обидела меня, сказав, что я "бесперспективный". Это когда я в триместре двойку по геометрии получил. Ну, а что я мог сделать, если мы уезжали постоянно? Да и она была в чем-то права. Никаких суперспособностей у меня не было. Когда я старался что-то делать, получалось неплохо, а стоило расслабиться, летело ко всем чертям. В общем, с кружками и секциями мы завязали, а на следующий год она познакомилась с Игорем, и ей уже совсем не до меня стало.

Я проснулся среди ночи от беспокойной мысли, что должен проверить Нокию. Наверное, приснилось что-то. Долго шарил по ящику, нащупывая телефон, и чуть не разбудил Дятла, потому что он заворочался и застонал. Наконец, нашел.

Всего одно сообщение:

"Если ты ещё здесь, будь человеком, откликнись. Нам очень нужна помощь!".

Зарядки оставалось четыре процента. Если начать переписываться, аккумулятор сдохнет моментом. Не знаю, что на меня нашло. Какой-то невероятный прилив смелости спросонья.

Взял трубку, тихо прокрался на кухню, свет включать не стал, прикрыл дверь, сел на пол за дверью и, глубоко вдохнув, набрал номер.

— Это вы? Это ты? — она так разволновалась, что это волнение мигом передалось мне.

Голос был молодой, но не детский.

— Это я, — сказал я. — У меня телефон вашего папы. Я его нашел на улице. Могу вернуть. Больше не знаю, чем помочь.

— Пожалуйста, не клади, не кладите трубку. Понимаете, так получилось, что мы с сестрой остались совершенно одни. Без денег, еды и одежды. Ради бога, если в вас есть хоть что-то человеческое, помогите, пожалуйста.

— Может, вам в полицию позвонить лучше?

— Нет, ни в коем случае нельзя в полицию. Мы живем… Аня, где мы живем?

— Этот телефон скоро разрядится.

— Мы в Москве сейчас живем. А ты? Вы?

— Телефон-то я здесь нашел.

В трубке послышалось шуршание и спор.

— Мы не знаем адреса, — наконец, сказала она.

— У вас есть какие-нибудь родственники? Я могу связаться с ними, — это было самое лучшее решение. Заниматься проблемами каких-то странных девчонок мне совсем не светило. Главное, чтобы они перестали писать, и я не чувствовал за собой вины.

— Никого, — после задумчивого молчания печально произнесла она.

И мне снова стало не по себе, будто я веду себя, как чёрствая, бездушная скотина.

— Где вы вообще находитесь? Примерно?

— В квартире.

— А район какой?

— Не знаю.

— Тогда как я могу вам помочь?

— Но что нам делать? — девушка едва слышно всхлипнула. — Всё закончится или психушкой, или голодной смертью, если мы конечно сами не съедим кого-нибудь. Тебя как зовут?

— Никита.

— А меня Яна.

— Я уже понял.

— Позвони нам через пару дней, Никита. Пожалуйста. Мы узнаем адрес.

— Аккумулятор не доживет.

— Так позвони с другого, со своего. У тебя же есть свой телефон? Всё, пока. Кто-то стучит. Только обязательно позвони. Иначе будет очень плохо.

Она отключилась, а я так и остался в полной растерянности сидеть на полу. Из огня да в полымя. Хуже не придумаешь. Очень мне надо им звонить, ещё и со своего. И как меня так угораздило вляпаться?

А на следующий день, в воскресенье утром, неожиданно написала Зоя. И не просто написала, а спросила, не занят ли я днем и не хочу ли прийти к ней на день рождения в боулинг. Как только я это прочел, сидел минут пятнадцать, уставившись в экран ноута и не веря своим глазам.

Придумать подарок девушке, которая тебе жутко нравится, ещё то испытание. Проболтался в магазине с женскими побрякушками около получаса. Хорошо, подошла продавщица и помогла. Нашла большую металлическую заколку, сделанную в виде золотого цветка с бирюзовыми камушками по краям, и заверила, что механизм у неё такой надежный, что подойдет даже для конской гривы.

Пока шел в боулинг, сильно волновался: что там будет и кто. Однако, как выяснилось, зря переживал. Кроме Криворотова и Трифонова, Зоя больше никого не приглашала. Только чуть позже должна была подойти её младшая сестра — Нина, которую я ещё ни разу не видел. Знал лишь, что она учится в десятом, и что у них с Зоей не сильно тёплые отношения.

Понятно, что ни одно событие не происходит без причины. Без множества различных причин и стечений обстоятельств, когда тысячи ниточек должны переплестись и связаться вместе. Однако в каждой истории есть место, с которого всё начинается.

Так вот, скорей всего, всё началось не с телефона и не с ТЭЦ, а именно с боулинга.

Боулинг был обычный. Не большой, не маленький, дорожек на восемь, оформленный под космический корабль. Стены серебристо-белые, как стальная обшивка. Вдоль дорожек — иллюминаторы, а в них густое темно-синее бесконечное звёздное пространство, в невесомости которого плавали планеты, туманности и горящие кометы. Дорожки подсвечивались, как взлётные полосы, а серые с черными подлокотниками кресла и металлический столик напоминали места для экипажа.

Народу было немного. Когда я пришел, Зоя с Тифоном уже какое-то время сидели там, и перед ними стояли два полупустых стакана с колой.

Зоя была непривычно ярко накрашена, в свободной тёмно-зеленой кофте с большими вырезами на плечах и узкими рукавами. Красиво, но из-за этой нарядности она показалась мне немного чужой.

Лёха же появился за несколько минут до меня и торжественно презентовал свой подарок — большую завернутую в золотистую подарочную бумагу коробку, где, по его честному признанию, находилось "неизвестно что", поскольку подарок выбирали "его девчонки". Но он был уверен, что там нечто очень классное, потому что "его девчонки" плохого не посоветуют. От коробки за километр пахло парфюмированным мылом, так что догадаться что это, особого труда не составляло. Но Зоя вежливо распечатала её, достала белый с оранжевыми разводами шарик, очень похожий на мороженное, понюхала и попросила передать девчонкам, что подарок ей очень понравился.

— Что это? — Тифон взял у неё из рук этот шарик.

Он тоже, можно сказать, принарядился, надев белую футболку, и сменив традиционные камуфляжные спортивки на черные, драные на коленках, джинсы.

— Бурлящий шар, — сказала Зоя. — Бросаешь в наполненную ванну, и он пенится.

Лицо Трифонова выражало полнейшее недоумение.

— Зачем?

— Ну, валяешься себе в ванной, вокруг тебя гейзеры бьют, а ты лежишь и кайфуешь, — с умным видом пояснил Лёха.

— Хочешь, возьми попробуй, — предложила Зоя.

Трифонов поспешно вернул ей шарик, будто ему предложили что-то стыдное.

— Я в ванной последний раз лет в пять мылся. В кораблики играл.

— Чё, корабликов не осталось? — такое упустить Лёха никак не мог.

На нем была безумно-розовая, но очень шедшая к его глазам рубашка.

— Кораблики-то остались, а вот времени отмокать нет. После тренировки пришел, душ принял и свалился в кровать. Какие ещё нафиг гейзеры?

— Не умеешь ты расслабляться, Тиф, — с осуждающим вздохом покачал головой Лёха.

— Мне нельзя расслабляться.

И он отправился заказывать пиццу, а как только отошел, Зоя с хитрым лицом сунула ему этот шарик в карман висевшей спинке стула толстовки.

Тогда я набрался смелости и тоже поздравил. Зоя достала из пакетика заколку и покрутила в руках.

— Очень классная! Спасибо. Как раз то, что нужно. У меня была похожая, но сломалась. Тиф три раза чинил, а потом я уже и не показывала, чтоб не расстраивался. Мне вообще мало что подходит. Волосы слишком густые и непослушные. Вот, смотри.

Взяла меня за руку, и в ту же минуту мягкие вьющиеся пряди приятной тяжестью легли на ладонь. Отпускать не хотелось, но Зоя встряхнула головой, и волосы выскользнули из пальцев. Даже пожелай я удержать, всё равно бы не смог.

Оказалось, что в боулинг я играю лучше их всех. Трифонов кидал шары с силой, резко и быстро, так что дорожка грозила проломиться, а Лёха и прицелиться не успевал, потому что дурачился постоянно: то ласточку сделает, то стоя спиной к дорожке, между ног шар запустит, то будто бы поскользнется и проедется на пузе. Нам из-за него несколько раз администратор замечание делал.

Зоя же только хохотала над Лёхой и снимала его кривляния на телефон. А Трифонов подначивал:

— Давай-давай, Криворотов, покажи класс!

Ну, в итоге Леха и показал "класс". В очередной раз взяв тяжелый зеленый шар, демонстративно сунул в него пальцы и уже приготовился к броску, как вдруг замешкался, встряхнул рукой раз, другой, но шар словно приклеился.

— У меня реально пальцы не вылазят! — испуганным голосом пожаловался он.

— Всё, хорош, — сказал Тифон. — Я уже устал смеяться.

— Да не, в натуре! Застряли! — Лёха снова тряхнул кистью и попробовал стащить шар, зажав его между коленями.

Тогда Трифонов по-деловому подошел, взялся за шар и дернул. Лёха истошно взвыл, но шар так и остался на руке.

— Держи придурка, а я дёргать буду, — велел Тифон.

Я схватился за Лёху, и Трифонов без особой нежности, принялся стягивать злосчастный шар. Криворотов снова так зверски заорал, что все люди с соседних дорожек замерли, уставившись на нас. Зоя предложила пойти в туалет и попробовать намылить руку, и я как представил Лёху, намыливающего в раковине шар, снова развеселился.

— Может, кого позвать из персонала? — предложил я. — У них тут наверное частенько такое происходит, и они знают что делать?

— Это вряд ли, — сказал Тифон. — Криворотов сюда в лучшем случае пару раз в год заходит, а других таких идиотов в районе больше нет.

Он пошел, взял со столика бутылочку с маслом, которое принесли для пиццы и, сев на корточки, начал обмазывать им отверстия с плотно засевшими в них Лёхиными пальцами. Масло внутрь не проходило, а только стекало по шару и капало на пол. Зоя побежала за салфетками. Тифон снова дернул: резко и без предупреждения. Лёха заорал и стал носиться вдоль дорожки, как петух недорезанный, но шар так и остался у него на руке.

И тут вдруг Трифонов заметил что-то в глубине зала, лицо его вытянулось.

Я оглянулся.

Яров и та самая молоденькая девушка с красивыми коленками. На нем был светлый спортивный пиджак, а в руках большущий букет белых роз.

— Всё, я ухожу, — сказал Трифонов.

— Не нервничай, пожалуйста, — ласково попросила Зоя. — Побудут десять минут и свалят. Куда ты пойдешь?

Лёха их тоже заметил, и с лёгкостью освободившись от шара, запустил его по дорожке.

Яров подошел, вручил Зое цветы, поцеловал в щёку. Поздоровался со мной, кивнул Лёхе, а в сторону Трифонова и не посмотрел.

Зоя представила меня молоденькой девчонке:

— Это Никита, наш новенький, — потом развернулась ко мне. — А это Нина, моя сестра.

Вот так сюрприз.

Я вежливо улыбнулся, но Нина сделала вид, что не узнала меня. Волосы у неё были как у Зои, такого же рыжего оттенка, но не вьющиеся, а прямые и очень блестящие, наверное, кучу геля на них вылила, чтобы так распрямить. Кожа нежная, губы большие, капризные и почти без помады. Но глаза совсем не похожие на Зоины — круглые, как вишни, золотисто-коричневые, томные, густо намазанные чёрной краской.

Зоя усадила их за столик, а Криворотов с Трифоновым остались молча кидать шары. Я с ними. Вскоре к нам подошла Зоя.

— Ну, извини, — тихо сказала она Трифонову. — Она моя сестра.

— А этот, что брат?

— Я не могу указывать ей, куда и с кем ходить.

— Хочешь, я укажу? — у него так пульсировала вена на шее, что казалось, будто дракон пытается взлететь.

— Перестань сейчас же, — попросила Зоя.

— Тогда я сваливаю.

— Только попробуй. Уйдешь, я обижусь.

— У меня на этого козла аллергия.

— А у меня день рождения!

— Да мне пофиг, — бездумно, по-мальчишески, огрызнулся он.

Глаза Зои на миг расширились от удивления, но она ничего не сказала, просто развернулась и ушла.

— Зря ты так, — сказал Лёха.

Но Тифон, видимо, и сам понял, что облажался, однако извиняться не пошел, лишь раздраженно отмахнулся и продолжил кидать шары.

Мне же захотелось как-то приободрить Зою, ведь она не виновата, что её сестра привела сюда Ярова.

Подсел к ним за столик. Но они все молчали. Зоя скрестила руки на животе и явно дулась, а Нина, закинув ногу на ногу, в длинных сапогах на высоком каблуке, с интересом смотрела на продолжающих играть Лёху с Тифоном, лишь время от времени отвлекаясь, чтобы взглянуть на то, что показывал ей Яров в своём телефоне. А когда он по её просьбе пошел за шоколадным коктейлем, неожиданно сказала Зое:

— Андрей так повзрослел за лето.

— Кто? Трифонов? — Зоя точно очнулась. — Да ну, как был недоумком, так и остался.

— Нет, очень сильно повзрослел, — Нина столь оценивающе разглядывала Тифона, что я немного прифигел. Всегда считал, что так только парни на девчонок смотрят.

Затем она медленно повернула подбородок в мою сторону и, не мигая, уставилась из-под длиннющих чёрных ресниц.

— А ты почему не играешь?

— Никита очень хорошо играет, — сказала Зоя.

— Вам нужно командами сыграть, — Нина кокетливо приподняла одну бровь. — Двое на двое.

— Зачем это тебе? — ещё больше рассердилась Зоя. — Не видишь что ли, что из-за твоей глупости и так все напрягаются? У меня день рождения, и всем должно быть весело.

— Вот именно. Должно быть весело, а не как сейчас.

— Нина, пожалуйста, прекрати. Это не шутки, — Зоя строго посмотрела на неё.

Та не ответила, они снова замолчали, и мы прослушали целиком "Shape of you" и "Bonbon". Но когда вернулся Яров, Нина всё равно сообщила, что нашла ему пару и отправилась уговаривать Трифонова и Криворотова сыграть с нами. Минут десять тщетного нытья и кокетства, но Тифон был кремень.

Однако вскоре, Яров то ли заревновал, то ли решил избавить её от дальнейших унижений и, подойдя к Трифонову, громко с вызовом сказал: "Кто проиграет, тот дерьмо".

Удивительно, но эта детская разводка сработала на раз. Трифонов застыл, несколько секунд глядя на Ярова в упор, а потом кивнул: "Хорошо. Играем на дерьмо. Сам напросился".

Лёха же отреагировал совсем иначе.

— Что? На дерьмо? Я на это не подписывался. Идите нафиг. Я не буду играть, — на полном серьёзе расшумелся он, и люди с соседних дорожек опять стали коситься в нашу сторону.

Зоя быстро обернулась ко мне:

— Ты, Никита, не соглашайся. Иди скажи, что не участвуешь. Это отвратительная затея.

Но всё решилось без меня. Лёха отказался наотрез и прибежал к нам раньше, чем я успел подняться. За ним вернулась и Нина.

— Безмозглая курица, — неожиданно зло наехал на неё Лёха. — Чё припёрлась?

— Тебя, Криворотов, забыла спросить, — с неприязнью откликнулась Нина, и я понял, что они не особо симпатизируют друг другу.

Лёха подсел к Зое, взял её руки в свои и принялся что-то энергично шептать на ухо.

Яров играл неспешно, с небрежным пафосом, картинно немного, перед девчонками рисовался и, в отличие от Трифонова, выглядел совершенно спокойным. Тогда как тот нервничал и злился. Часто промахивался, не выбил ни одного страйка и в итоге принялся откровенно задирать Ярова. Типа: "Слышь, ботан, руки береги, тебе ещё училкам подарки носить"; "Слышь, холуй, наклоняйся ниже, тебе пригодится"; "Слышь, чудило, меться точнее, промахнешься, папка ремня даст" и всё в таком духе.

Ярик же с непроницаемым покер-фэйсом какое-то время стойко терпел все эти оскорбительные выпады, но потом вдруг не выдержал и на очередное "слышь" в том же тоне ответил:

— Слышь, не успокоишься, домой на костылях пойдешь.

— Правда что ль? — с лёту подхватился Тифон, только того и ожидая. — Иди-ка успокой меня.

Ничуть не смутившись, Яров подошел. Совсем близко, на расстояние черного шара, который Тифон держал перед собой. Телосложение у них было схожее, Ярик, может, чуток повыше, а в плечах Трифонов шире.

Яров что-то тихо сказал ему в лицо, Тифон — сплошной комок нервов, также тихо ответил и пихнул шаром в грудь.

Дожидаться развязки Зоя не стала, стремительно подлетела, растолкала обоих в стороны и закричала на Ярова, чтобы он уходил. К ней подключился и Лёха, одна только Нина выглядела довольной.

— Зачем ты это затеяла? — не выдержал я, хотя был сторонним человеком и в их конфликте ничего не понимал.

— Так, просто, — Нина небрежно пожала плечами. — Интересно было.

— Что интересно? Как все поругаются?

— Ты когда-нибудь задумывался, кто победит: лев или тигр? Все обычно отвечают, что тигр, потому что он сильнее, быстрее и яростнее. Вообще-то в природе они не встречаются друг с другом, но я недавно прочла, что такие случаи бывали в зоопарке и в цирке. И в них, говорят, львы побеждали, так как в момент опасности невозмутимы, выносливы и мстительны.

Её слова прозвучали так цинично, что я растерялся. Ничего себе развлечение. Может, Игорь был прав, когда говорил, что у женщин в голове каша, которая постоянно пригорает?

— Тебе сколько лет?

— А что? — Нина по-девчоночьи вспыхнула, и маска понтов на мгновение слетела.

Видимо попал в точку.

— Просто это заметно.

— Что заметно?

— Что ты маленькая ещё.

Но играть Яров с Трифоновым упрямо продолжили и почти сравняли счёт. У Трифонова оставался последний бросок, и он вполне мог обогнать Ярова.

Отошел, прицелился, сделал два шага, замахнулся и тут как грохнется вперед пузом вместе с шаром на дорожку. Попытался встать, но рука заскользила по натертой маслом поверхности, и шар, медленно прокатившись по краю, благополучно миновал все кегли.

— Ты проиграл, — насмешливо сказал Яров. — Завтра после школы на ЛЭП.

— Иди на хрен, — зарычал Тифон. — Это нечестно! Это из-за придурка Криворотова.

— Всё с тобой ясно, лузер, — высокомерно бросил Яров и, развернувшись, направился к выходу.

Трифонов порывался кинуться следом, но к нему подскочил Лёха и, сдерживая, с силой уперся в грудь. Тогда тот схватил подвернувшийся под руку шар и со всей дури метнул в устройство, подающее шары. Там что-то стукнуло, заскрежетало, и лента замерла.

Возле нас тут же нарисовался молодой лопоухий администратор с бейджем "Коринский Василий" и, выпучив рыбьи глаза, стал кричать, что мы сломали им оборудование. Тифон ещё в запале, открытым текстом послал его, а Лёха, скосив глаза и выпятив нижнюю губу, принялся корчить из себя умственно отсталого. Из-за чего Василий взбесился ещё сильнее. И чем больше Зоя извинялась, тем сильнее он орал на неё.

Я вытащил оставшиеся пятьсот рублей и отдал ему. Деньги Василий взял, но бухтеть не перестал, тогда Зоя дала ещё пятьсот, и он, убедившись, что шары благополучно доезжают до своего места, наконец оставил нас в покое.

На улице уже совсем стемнело, шел мелкий моросящий дождь, и было очень противно, однако после душной накаленной атмосферы боулинга эта прохлада приятно освежала.

— Зачем ты опять бычку устроил? — в голосе Зои слышались слёзы. — Я же просила. Неужели нельзя было сдержаться?

Рыжие пряди мигом намокли и повисли жалкими сосульками, смотрясь совсем не так красиво, как во время грозы.

— Я сдерживался, — нахохлившись под черным капюшоном, Тифон виновато покусывал нижнюю губу. — Клянусь.

— Шутишь?

— Я не хотел играть. Ты видела, что не хотел. Это твоя Нинка придумала, что мне ещё оставалось делать? Если бы я не сдерживался, то убил бы его ещё до того, как он успел отдать тебе этот веник.

Зоя крепко прижала к себе букет, словно Трифонов собирался его отнять, и тут же вскрикнула, уколовшись о шип.

— Достал уже, — заговорила она яростно, с болью и обидой, — когда ты его видишь, ты уже себя не контролируешь.

— Я всегда себя контролирую, — неожиданно Тифон тоже разозлился. — Всегда. Да я только и делаю, что контролирую себя.

— И не только себя, — попытался разрядить обстановку Лёха, но внимания на него никто не обратил.

— Если бы я себя не контролировал, если бы не сдерживался, — кулаки Тифона машинально сжались, — то я бы вообще уже всех переубивал, нахрен. Если бы я не контролировал… Я бы…

Его захлестнули эмоции, и он тяжело дыша, застыл с упреком глядя на Зою.

Затем вдруг совершенно спокойно сказал:

— Лучше за сестрой своей следи.

Ответить Зое было нечего, и, развернувшись, она почесала в противоположную от дома сторону. По идее, нужно было её догнать, однако Трифонов не сдвинулся с места, а я протормозил, не зная, как парни расценят такой поступок. Зато Лёха особо не размышлял. Припустил за ней бегом, и в ту же секунду я услышал его слёзные мольбы о всеобщем прощении.

— Психованная, — тихо проворчал Тифон им вслед.

— Просто день рождения, а получилось как-то не очень.

Застегнувшись, он сунул руки в карманы, вытащил пенный шарик и улыбнулся:

— Ладно, предположим, я неправ. Хотя я прав. Но в последнее время она постоянно обижается на то, над чем раньше сама бы посмеялась, и психует по любому поводу.

— Может, неприятности какие? — предположил я. — Ты просто не знаешь.

— Я всё про неё знаю. С первого класса. У нас секретов нет, — он натянул на лицо бандану.

— Хочешь пива?

Пиво для меня и две банки энергетика для Трифонова продал нам некий Ахмет. Отдал в непрозрачном пакете с задней двери маленького продуктового магазинчика. И мы полезли в детский садик на едва освещенную желтым уличным фонарем веранду с большой дырой в полу. Там, на деревянной лавке под навесом, сидел полусонный лохматый паренек лет семнадцати со стеклянными глазами. Между коленями у него послушно лежал грустный серо-коричневый пёс.

— Здорово, Смурфик, — Тифон похлопал его по плечу, и тот покачнулся.

Этот Смурфик был явно под кайфом, поэтому ответить толком не смог. Остальные лавки были гнилые и дырявые, так что пришлось пристроиться рядом с ним.

Только сели, как Трифонов продолжил, будто и не прекращали разговор. Видно, всю дорогу про это думал.

— У меня за всю жизнь всего три друга было. И Зоя из них самый проверенный и надежный. У нас с ней — кармическая связь, — он рассмеялся. — Так Нинка говорит, когда в нормальном настроении. Типа встречались в одной из прошлых жизней. Чушь, конечно, но на самом деле, нас с ней как посадили в первом классе за одну парту, так мы до пятого вместе и сидели. У меня тогда шина шейная стояла и нельзя было никакие резкие движения совершать, а перед нами сидел вредный и злобный жирдос, который постоянно смахивал с парты все мои вещи. Прикалывался так. А двинуть я ему не мог, потому что мама предупредила, что если буду бегать или хулиганить, то инвалидом останусь, как парень с третьего этажа. Полный овощ. На кресле-каталке. И его мать постоянно жаловалась моей, что измучилась с ним. Так что я очень боялся стать таким же. Короче, когда тот жирный пацан в очередной раз сбросил мои вещи на пол, Зоя как размахнется и треснет его учебником по голове. Она всегда чуть что, сразу учебником. Тот возмущаться начал, чего, мол, лезет не в своё дело. А она сказала, как сейчас помню: Не видишь, что мальчик калека? Ему помогать нужно и жалеть. Пошла и сама собрала мои тетрадки.

После этого жирдос стал скидывать и её вещи тоже. Только она всё равно терпела и меня опекала. И он стал дразнить меня калекой, а её — Элайзой. Помнишь ту страшную рыжую девчонку из семейки Торнберри? Зоя расстроилась, а я сказал, что Элайза добрая и умная, и это для человека гораздо важнее. А как увидел у неё на пенале наклейки с Наруто, то окончательно понял, что это судьба, — Тифон снова усмехнулся и с громким щелчком открыл энергетик. — Тот жирный с друзьями ещё долго нас доставал. Подлянки всякие устраивали и просто чмырили. Твари. Но мне не столько за себя, сколько за Зою обидно было. Потому что сама она никого обидеть не могла. Заботилась обо всех. А они ей то юбку задерут, то жвачку в волосы засунут, то подножку поставят. Раз на продленке так толкнули, что она о стенку головой стукнулась. Очень плакала. И у меня даже сейчас, когда вспоминаю то ужасное чувство собственного бессилия, комок в горле. Бессилие — самое страшное на свете чувство. Не чувство обиды, потери, сожаления или боли, а понимание того, что ты не в состоянии ничего сделать. Бессилие — самое ужасное, что может произойти с человеком. Если бы не Зоя, я бы наверное, никогда этого и не осознал.

У Зои после того случая сотрясение было, и её мама сказала об этом на родительском собрании. А в ответ услышала, что Зое самой нужно общение с ребятами налаживать.

Он сделал большой глоток и помолчал.

— А потом внезапно выяснилось, что никакого разрыва связок у меня нет и не было. Но это отдельный разговор. Так вот, когда мне сняли шину, я это общение сам наладил. Восемь лет уже ни одна скотина к ней не суется. А те уроды, после пятого класса из школы нашей свалили. Одного из них в прошлом году в поликлинике встретил, поздоровался, поинтересовался как дела у него и всё такое, но он чего-то свою очередь бросил: застремался и сбежал. Правильно, кстати, сделал. Едва успел. Как говорит Криворотов, я ещё та мстительная тварь.

И тут я почувствовал, что самое время спросить про другое.

— А что у вас за напряг с Яровым?

Тифон залпом допил первую банку.

— Да козел он. Урод. И он, и отец его. Думает, что он тут хозяин жизни, что на всё право имеет, потому что у него папаша ФСБшный полковник, который ему и поступление в универ обеспечит, и тачку, и квартиру, и что угодно. А остальные, типа, не люди, — по недоброму прищуру я понял, что Трифонов снова стал заводиться. — У меня, например, ничего нет: ни денег на репетиторов, ни связей, ни даже папаши. Вот такое "право рождения". Сам можешь быть хоть каким чмошником, но если родился наследным принцем, всю жизнь будешь курить бамбук.

Я подумал, что Яров не чмошник, раз он и Олимпиады выигрывает, и хорьков прогоняет, и выглядит, как Райан Рейнольдс на ковровой дорожке, но говорить этого естественно не стал.

— Вообще мне плевать чего он там понтуется. Это всё фигня, потому что каждый человек делает себя сам. Любое дерьмо плывет по течению, а ты попробуй вырулить, если волны тебе прямо в морду.

— Эй, чуваки, — вдруг подал голос Смурфик. — Хотите полечиться? У меня есть. Отдам по закупке. Все заморочки, как рукой снимет. Меня, например, мать из дома выгнала, а я не парюсь.

— А чего выгнала? — заинтересовался я.

Смурфик довольно оскалился:

— Хотел Мохнатого себе взять, а она как разорется. Припадочная. Ну, ничего, без неё справимся. Он же умный, вон, посмотрите, глаза какие, шёл за мной и просил, чтобы я взял его. Ну, что я, не человек? Мне пары котлет в день ради спасения жизни не жалко.

— Где ж ты жить с собакой-то собираешься? — Тифон погладил пса между ушами, и тот застучал хвостом по деревянному полу.

— А у меня квартира есть шикарная, — похвастался Смурфик, скручивая маленькую папироску. — Кухня огромная с эркером, потолки три метра, два балкона, вид на лес и никаких соседей. Хочешь с собакой, хочешь с медведем живи.

Тифон украдкой подмигнул мне.

— Где это у тебя такие хоромы?

В глазах Смурфика вспыхнул проблеск сознания:

— Тебя я знаю, ты не растреплешь. А он?

— Не растреплю, — пообещал я.

— Короче, я договорился с Горбуном, он меня в Башню смерти пустит.

— Да, ладно? — удивился Тифон. — Как же там жить: ни света, ни отопления, ни воды?

— Электричество подведено, можно батарею включать, ну, а для воды он мне бочку даст. У него там так прошлую зиму семь таджиков жили, — Смурф провел языком по краю своей самокрутки и заклеил её.

— Это он о той новостройке возле ЛЭП, — пояснил мне Тифон. — Её три года назад построили. Всё готово к сдаче было, но потом несчастный случай произошел, два чувака-строителя с крыши свалились, и понеслось: суды, разбирательства. Даже технику кинули. Я эту тему хорошо знаю. Та квартира Зоина, из-за которой их дядька достает, там как раз.

— Повезло тебе, — сказал я Смурфу. — Меня мать тоже из дома выгнала. Только квартира дрянь.

Трифонов удивленно приподнял брови и недоверчиво покосился на меня из-под капюшона.

Чувство искренней симпатии к нему и вторая банка пива подтолкнули к ещё большей откровенности:

— У неё мужик новый и ребенок, а я им нахрен не сдался. Пришлось к отцу переехать, но у него тоже семья своя. Жена клуша и её отмороженный сынок от бывшего.

— Обычная история, — Смурфик беспечно махнул рукой. От его курева пошел запах сушеной травы. — Если чё, давай со мной в "нумера". Только оплата в пополаме.

— Это правда? — спросил Тифон очень серьёзно. — Тебя мать из-за левого мужика выгнала?

— Ну, да. Хренова тренера в фитнес-центре.

— Сочувствую, — он посмотрел мне прямо в лицо, сосредоточенно, с интересом, будто впервые увидел. В размытом свете фонаря его скулы и кончик подбородка казались высеченными из камня, а взгляд непривычно потеплел. Две короткие складки между бровями сделались глубже, чем когда он злился.

— Вот, это я понимаю, трабл, — он немного помолчал, и жестяная банка заскрежетала. — А до этого вы с ней ладили?

— Вполне. Довольно дружно жили.

— Я свою мамку не выношу, — опять влез Смурфик. — Она злобная и животных терпеть не может.

— А моя всегда хотела собаку, — сказал я, — но из-за моей аллергии на шерсть мы никого не могли завести. Зато теперь, наверное, заведет, после того, как я свалил. В моём уходе для неё одни плюсы. А я ещё удивляюсь "почему" и за "что". Лучше бы я свою тоже не любил.

— Лучше вообще никого не любить, — Тифон сжал банку ещё сильнее. — Самое разрушительное на свете чувство. Правда, Смурфик?

Смурфик встряхнул патлатой головой.

— Я никого не люблю, и мне нормально. Самая большая любовь человека — это он сам.

— Вот и правильно, — Тифон глубоко вдохнул сырой вечерний воздух. — Так и надо. Любить самого себя, ничем не париться, не унижаться в собственном бессилии и не сходить с ума. А то иногда так подгорает, что реально проще сдохнуть. Почему ещё никаких обезболивающих от этого не придумали? Таблетки, например, или уколы. Сходил, капельницу поставил. Всё. Наутро проснулся новым человеком. Кристально чистым, свежим, безмятежным. Никого нелюбящим.

— Как это не придумали? — Смурфик полез в карман и вытащил пару подозрительных таблеток.

— Не, от этой дряни мозги выключаются.

— Вот от них-то, от мозгов, и все твои неприятности, — поучительно сказал Смурф.

— Если бы от мозгов, — тяжело вздохнул Тифон, морщась от дыма своей сигареты. — Тогда с этим можно было бы что-то сделать.

— Ты это сейчас о чем? — то ли на меня пиво так подействовало, то ли я совсем потерял нить разговора.

— Отвлёкся. Забей. Но с матерью у меня тоже всё непросто. Не так, как у тебя, конечно, но её мужик мне жутко не нравится. Как только вспомню, убить готов.

— А что за мужик?

— Ладно, проехали. Чего там у тебя с тем телефоном-то? Что решил?

Я был рад сменить тему и охотно пересказал ночной разговор с Яной.

Трифонов слушал молча, теребя нитки на драных коленках, потом пожал плечами:

— Давай, выясняй адрес. Вместе скатаемся. А то вдруг разводка какая. Всяко бывает. Ну, а если реально напряг, то поможем по обстоятельствам.

Домой я возвращался с опаской. Прикидывал, что будет, если учуют запах спиртного.

Но всё прошло на удивление спокойно, и запалил меня только Дятел, когда ложились спать.

Сполз на край своей подушки и стал нести полную ерунду, типа того, что с плохой компанией связываться не стоит, и что меня там испортят.

Но я старался не слушать. Всё думал про Трифонова. Увидел вдруг его совершенно с другой стороны. Словно со мной какой-то новый, третий человек разговаривал, не тот угрюмый и колючий, которого я видел в школе, и не наглый, уличный пацан, а обычный нормальный парень со своими проблемами и заморочками. И я был очень благодарен ему за эту открытость.

И уже почти совсем провалившись в сон, сквозь занудное бормотание Дятла услышал приятный мелодичный звук отрубающегося телефона. Нокиа всё же сдох, а номер Яны, я, конечно же, забыл сохранить.

В понедельник в школе Тифон с Зоей общались так, словно ничего не произошло. Будто они и не ссорились вовсе. Про Ярова никто не вспоминал, и в последующие несколько дней, вплоть до похода на ТЭЦ, после которого события закрутились с такой скоростью, что я едва успевал отсчитывать дни, всё вошло в обычный жизненный ритм: домашка, контроши, уроки, тушеная капуста и Дятел под боком. Ничего необычного, за одним лишь исключением: после боулинга Трифонов, Криворотов и Миронова неожиданно приняли меня.

Помню, в детстве я смотрел такой старинный мультик — "Замок лгунов". Там был мальчик, который не слушался маму и всё время обманывал. Однажды он встретил странного человека в высокой голубой шляпе, и тот отвез его в замок, где жили мальчишки-обманщики. Они показывали мальчику разные красивые вещи, оказывавшиеся потом ненастоящими: мороженое из мыла, надутый диван, который лопался, когда на него садились, нарисованные двери, даже сам замок был обычной палаткой. Из-за этого обмана мальчик вечно попадал в глупое положение, а те ребята угорали до слёз, радуясь, что им удалось так хорошо его обмануть.

Так вот, каждый день, затаив дыхание, я ждал такого противного глумливого смеха за спиной. Но прошла почти неделя и никто не засмеялся.

На ТЭЦ мы отправились в субботу, когда стемнело. Впятером. Потому что ищущая острых ощущений Нинка уговорила Зою взять её с собой.

В большинстве дворов, через которые мы шли, было темно и довольно безлюдно. И чем дальше мы удалялись от метро и основных автомобильных дорог, тем мрачнее становились виды. Глухомань глухоманью. Жутковатый район. Ветхие пятиэтажки с балконами, грозящими вот-вот рухнуть вниз от наваленного на них старья, длинные ряды гаражей, глухие заборы промзоны с колючей проволокой наверху.

А ещё, по мере нашего приближения к ТЭЦ, повсюду нарастал низкий равномерный гул, тревожный и угнетающий. Словно огромную турбину запустили. Такой звук бывает в серьёзных психологических триллерах для нагнетания атмосферы.

Один бы я никогда в эти места не сунулся. Но ребятам, похоже, было не привыкать, и Зоя почти всю дорогу весело болтала с Трифоновым о модных бородах, от которых её бросает в дрожь, и татуировках, которые ей нравятся. Лёха переписывался на ходу, а Нина курила одну за одной и помалкивала.

Мы перешли узкий проезд и уперлись в серую бетонную стену. Даже в темноте было видно, какая она грязная и старая. За припаркованным на тротуаре зеленым микроавтобусом, лихо расписанным в стиле стрит-арта, и в который врезался не следящий за дорогой Лёха, обнаружилась большая дыра в заборе, пробитая примерно на уровне колен.

Осторожно, один за другим, мы пролезли через дыру и выбрались на прилегающую к ТЭЦ территорию. Гул многократно усилился. Слева тускло мерцали беловатые фонари. Тифон пояснил, что там сидят охранники. Но в основном они следят за действующими объектами, хотя обход территории всё же делают.

Оказалось, чтобы попасть на заброшку, нужно было ещё перелезть сетку, поэтому мы, пригнувшись, прошли вдоль неё и остановились позади высокого прямоугольного здания из стекол и бетонных блоков. Тифон велел нам с Лёхой лезть, а сам остался подсаживать девчонок. Но Зоя от его помощи отказалась и, вцепившись длинными пальцами в крупные ячейки сетки, с ловкостью кошки перепрыгнула на другую сторону.

Нина же нарочно обождала, пока он не поднимет её и не передаст Лёхе, который без особой нежности, перетащил её, словно тяжелый тюк. Нина недовольно фыркнула, что он не Криворотов, а Криворуков, Лёха ответил, что в следующий раз она полезет сама, и они громким шепотом принялись обзываться. Но где-то в отдалении залаяли собаки, и им пришлось замолчать.

Быстро перемахнув следом за нами сетку, Тифон по-деловому направился к зданию. Дошел до маленького крылечка с узкими ступеньками, ведущими к двум металлическим проржавевшим дверям, подергал за ручку сначала одну, потом вторую. Последняя открылась.

Опасаясь малейшего скрипа, мы просочились внутрь, и первые пару минут толкались на одном месте, тесно прижавшись друг к другу и пытаясь привыкнуть к темноте. Но потом зажгли фонарики на телефонах и стало значительно веселее.

Я схватился за Лёхину джинсовку, сзади пристроилась Нина. И так, цепочкой, как в сказке про Золотого гуся, мы медленно двинулись по коридору. Куда непонятно.

Постепенно шаги стали гулкими, мы оказались в каком-то очень большом помещении. Свет фонариков выхватил из темноты огромные металлические ящики, а за ними, точно свернувшегося кольцами гигантского змея — замысловатую конструкцию из водопроводных труб. За ней лесенки, вентили, серебристые воздуховоды, поблескивающие в падающих на них лучах.

— Здесь такой запах, как у отсыревшего мармелада, — прошептала мне на ухо Нина.

— Кисло-сладкий.

— Тошнотой так воняет, — подсказал Лёха.

Все тут же начали принюхиваться. Нина была права, запах стоял странный и неприятный. Наверное, то было сочетание разных запахов: плесени, ржавчины, хлорки, как будто даже мокрой бумаги.

— А вот теперь, — зловеще проговорил Трифонов своим хрипловатым, грудным голосом.

— В самом дальнем углу станции, просыпается нечто очень темное и злое, которое долгие годы дремало в ожидании своего часа. И вот он настал. Группа легкомысленных подростков забрела в его владения. Ну что, Нина, теперь тебе страшно?

— Неа, — весело откликнулась та.

— А зря, — прохрипел Лёха, передразнивая Трифонова. — Секси девок убивают в первую очередь.

— Дурак, — Нина попыталась достать его, но шлёпнула по мне.

— Дураки выживают до самого финала, — парировал Лёха.

— Ничего подобного, — подключилась Зоя. — В конце всегда остаются парень, девушка и негр.

— Чур, я негр, — вызвался я.

Наши голоса звучным эхом улетали вверх, туда, где царила такая темнота, что хоть глаз выколи.

И тут в глубине прилегающего к залу коридора мы различили тусклое электрическое свечение.

— Тормозните здесь, — скомандовал Тифон, — Проверю, что там. И вырубите фонари.

Медленно обойдя трубы, он пошел к коридору.

— Ничего не видно, — пожаловалась Зоя.

— Темнота — друг молодежи! — Лёха тут же стиснул её в объятьях и прижал к стене.

— Криворотов! — взвизгнула Зоя. — Перестань! Охрана услышит.

— А я тихо, — отозвался Лёха. — Это ты шумишь.

Зоя стала отбиваться и завязалась слепая возня. От нервного напряжения всем хотелось сходить с ума.

Трифонов вернулся и сообщил, что это просто аварийная подсветка и в коридорах охранников нет. Немного расслабившись, мы пошли за ним и вскоре попали в просторное помещение с множеством приоткрытых дверей.

— Кто-то обещал, что будет страшно, — недовольно сказала Нина. — Но кроме грязи, вони и Криворотова, тут ничего пугающего.

— Нет, не зря. Если я обещал, значит, будет.

Тифон крепко схватил её за руку, и потянул обратно в темноту, дальше по коридору. Мы отправились за ними.

Наверху запустение и затхлость чувствовались сильнее, чем на первом этаже, где, казалось, всё находится в почти рабочем состоянии. Стены во многих местах были расписаны граффити, в нескольких помещениях наткнулись на выбитые стёкла и использованные шприцы. Металлическое покрытие пола вибрировало под нашими ногами.

Наконец попали в застекленную мелкими квадратными окошечками просторную залу. После коридорного мрака, от белого света наружных фонарей в ней было почти светло. Кругом завалы железяк и хлама, но по центру доступный проход. Немного огляделись, сделали пару шагов и вдруг одновременно остолбенели.

В блёклом свете, среди темных перекрестий металлических балок у потолка, на длинной толстой веревке безвольно болталось человеческое тело.

Зоя ахнула и схватила меня за руку. Но не успел я и сам сделать глубокий вдох, как Лёха громко, по-женски истошно завизжал и бросился назад в коридор.

— Идиот, что ли? — Трифонов зло поймал его за шкирку и тряхнул. — Забыл про охрану?

— Забыл, — выпучив глаза, усердно закивал Лёха. — Всё забыл. Напрочь. Стрёмно-то как!

— Это человек? — неуверенно спросила Зоя.

— Иди убедись, — кивнул в сторону повешенного Тифон.

— Теперь понятно, чем так воняет, — довольно равнодушно сказала Нина, а может, просто делая вид, что ей безразлично, чтобы перед Трифоновым выпендриться.

Мне стало не по себе. Особенно после того, как она напомнила про запах. Я его тоже почувствовал — тошнотворный, сладковатый, гораздо более острый, нежели прежде.

— Ну что? — усмехнулся Трифонов. — Кто тут смелый?

— Не я, — выпалил Лёха. — Ненавижу такое. Мерзость. Я лучше в коридоре побуду, покурю, чтобы запах забить.

Мироновы осторожно, но довольно решительно двинулись вперед.

Тифон усмехнулся и подтолкнул меня локтем:

— Во, бабы пошли. Я когда в первый раз это увидел, как Лёха орал и пару сигарет выкурить успел, прежде чем сунулся.

Медленно, на негнущихся ногах, я двинулся за ними, не в силах оторвать взгляд от мрачного силуэта.

Он висел к нам спиной, совсем худой, в черном капюшоне, с какими-то чересчур прямыми ногами и руками. А голова, наоборот, была круглая и очень большая. Совсем непропорциональная телу.

Зоя остановилась метрах в двух и принялась его разглядывать, а Нина нагнулась, подняла что-то с пола и кинула в него.

Повешенный закачался и стал постепенно поворачиваться к нам той стороной, где у него лицо. Выглядело это ужасно, и лишь понимание того, что позади стоит Тифон, удерживало меня от позорного бегства. А когда тело всё-таки докрутилось, нашим глазам предстало белое безносое лицо, с большими черными глазницами и нарисованным широким ртом.

Нина непроизвольно вздрогнула, а Зоя, резко отпрянув назад, больно вцепилась мне руку. Чему я был только рад, потому что сам не знал за кого схватиться.

— Боже! — едва слышно прошептала Зоя. — Так это же просто чучело!

— Крантец! — с чувством произнесла Нина.

Тифон довольно хмыкнул.

— Чего смеешься? — бросила ему Зоя. — Это было жестоко, у меня аж ноги подкашиваются.

Она выпустила мою руку и облокотилась об одну из наставленных металлических стоек, какими обычно загораживают проходы в метро.

Вернулся Лёха. Нина насмешливо покосилась на него.

— Что, Криворотов, штаны просушил?

— Ой, Миронова, про этого повешенного вся округа знает. Уже больше полугода тут висит. Жориком зовут. Сам не видел, но сразу догадался, куда вас Тифон повёл.

— Я только не пойму, почему всё равно так воняет, — Зоя покрутилась в разные стороны, будто надеясь отыскать источник вони, стойка под ней накренилась.

Зоя пошатнулась и, не удержавшись, со страшным грохотом рухнула внутрь огражденного угла с кучей непонятного хлама.

Мы бросились к ней. Там, в темноте среди тряпья трудно было разглядеть саму Зою. Но потом она выругалась и задергала ногами.

Криворотов громко заржал.

Нырнув в темноту, Трифонов принялся её вытаскивать, но тут вдруг Зоя как завопит: пронзительно и дико, громче и истошнее Лёхи. А затем с такой силой вцепилась Тифону в шею, что он не удержался, и вместе с ней завалился вперед. Зоя завизжала ещё громче, а Лёха и Нина закатились ещё больше.

Но я не смеялся, потому что отчетливо услышал в её голосе ужас. Сунулся к ним, но у Зои то ли от падения, то ли от стресса случился нервный припадок.

— А-а-а! Волосы! Рука! Живот! Трифонов! Боже! Заберите меня, скорее от него! Мои волосы! Больно же.

— Не ори на ухо, — прохрипел Тифон. — И не лягайся.

Но Зоя продолжала дергать ногами, отчего я никак не мог ухватить её, и в следующую секунду диким голосом взвыл уже Трифонов.

Всё это походило на сущее безумие.

Наконец Лёха помог выбраться Тифону, а я поднял брыкающуюся Зою.

Тифон остался сидеть на корточках, глотая воздух и не в силах разогнуться, а Зоя, всхлипывая, помчалась к выходу.

— Что происходит? — бесстрастность Нининого голоса меня поразила.

— У твоей сестры бешенство, — ответил Лёха.

— Там, там, — прохрипел Трифонов, тыча пальцем в сторону кучи. — В натуре трупешник. Реальный.

Мы с Лёхой метнулись в угол. Я зажег фонарик и посветил. Дрожащий луч бестолково скакал среди вороха тряпок, но потом вдруг поймал нечто голубовато-белое, похожее на человеческую кожу. Рука затряслась ещё сильнее.

— Дай сюда, — Лёха выхватил у меня телефон и снова посветил в то место.

На этот раз мы совершенно чётко увидели согнутую человеческую кисть с одеревеневшими пальцами, безжизненную и посиневшую.

— Ё-моё, — прошептал Лёха. — Жесть.

Нина стояла сзади меня, глядя из-за плеча, крепко прижавшись и нервно дыша. Судя по всему и её, наконец, пробрало.

Лёха медленно пополз лучом вдоль руки, по локтю, плечу, дошел до шеи, и через пару секунд, нашим глазам предстало лицо мертвеца. Такое же синюшно-белое, как и рука.

Меня передернуло. Разглядывать подробнее не хотелось.

— Ладно, уходим, — Тифон поднялся.

Зоя, уткнувшись лицом в ладони и всхлипывая, сидела у стены в коридоре.

— Ну, ты что? Подумаешь. Ну, мертвяк. Чего такого? — Тифон присел рядом, ласково обнял её за голову и попытался погладить, но она испуганно отстранилась.

— Осторожно. Ты и так мне чуть все волосы не выдрал.

— А ты меня чуть без наследства не оставила. Какого черта так ногами дёргала?

— Да потому что я прямо на нем лежала!

— Он убитый или просто помер? — поинтересовалась Нина.

— Иди и сама проверь. Я вообще ничего не видела, кроме куртки Трифонова. Только чувствовала, как он прикасается ко мне, и чуть сознание не потеряла, думая про это.

— Ого, — присвистнул Лёха, — какие подробности.

— Да замучил ты уже со своими пошлостями. Этот покойник. Его рука к моему лицу прижималась.

— Бомжара какой-нибудь, — сказал Тифон. — Или наркоша. Вечно они мрут в таких местах.

— Наверное, нужно полицию вызвать? — предложил я.

— Проникновение на охраняемый объект — пятнадцать суток, ну или штраф, — со знанием дела сообщил Криворотов. — Точняк проблемы будут.

— Мне нужно помыться. Срочно. Он так вонял! — Зою трясло.

— Придешь домой, помоешься, — родительским тоном сказала Нина, а потом отчего-то с раздражением добавила. — Истеричка.

Обратно шли очень тихо, никто не разговаривал, только Зоя время от времени всхлипывала. Просочились на улицу, вывалились в освежающий сентябрьский вечер, и я чуть не опьянел от свежего, невонючего воздуха.

Осторожно двинулись в сторону сетки, совсем немного успели пройти, как из-за угла, показалась группка азиатов в серой спецодежде охранников. Увидели нас, остановились. Мы, не раздумывая, рванули, они за нами.

Уж что-что, а бегал я замечательно, спасибо шести годам футбола. Долетел до сетки первый. В спину с разбега впечатался Лёха.

Обернулся и, увидев, что девчонок вот-вот поймают, помчался наперерез охранникам. Тифон бросился за Лёхой. Охранники немного растерялись, но потом, действительно, свернули за парнями.

Зоя сама перемахнула сетку. Я подсадил Нину.

— Что делать? Что делать? — Зоя металась из стороны в сторону за сеткой.

— Я колготки порвала, — траурным голосом сообщила Нина.

— Дура, какие колготки?! — закричала на неё Зоя.

— Сорок дэн.

И тут я принял решение, глупое, наверное, совершенно невзрослое, но в тот момент кажущееся единственным.

Стараясь держаться в тени, двинулся вдоль сетки на голоса. Собаки совсем остервенели и захлёбывались лаем.

Охранников было пятеро. Четверо молодых азиатов и один возрастной, почти все с палками. Один из молодых сбил Лёху с ног и сел верхом, остальные остановились неподалёку в нерешительности. Напротив них стоял запыхавшийся и очень злой Трифонов с огромным куском трубы в руке.

— Нарушитель! — закричал возрастной охранник на ломанном русском. — Полиция звонить.

— Звони куда хочешь, — заорал ему в ответ Тифон, — но пусть твой урод с моего друга слезет.

— Нельзя. Нарушитель.

— Тогда, блин, вам хана, — размахивающий трубой Тифон выглядел нереально стрёмно, и я бы на месте охранников ещё сто раз подумал, прежде чем с ним связываться.

Они тоже это видели, поэтому замешкались.

Лёха же, дико извиваясь на земле, изо всех сил пытался спихнуть с себя здоровяка килограмм в сто.

А возрастной мужик, наверное, их главный, как запрограммированный, повторял:

— Нарушитель, нарушитель.

У меня не было никаких сомнений, что если начнется серьёзная драка, то парням капец. Азиаты молодые и здоровые, и пускай Тифон сколько угодно герой, ему всего семнадцать.

И тут не знаю, где у меня переклинило, потому что, неожиданно для самого себя, я выскочил, как полудурок, на свет и заорал:

— Эй! Мы школьники! Мы дети! Мы ничего не брали!

Показал пустые руки и вывернул карманы.

— Дети? — явно притормаживая, переспросил возрастной.

— Да! Да! — я тоже распсиховался.

Охранники странно переглянулись, бросили друг другу по паре фраз, а потом, тот, который сидел на Лёхе, поднялся и отпустил его.

Возрастной, нахмурившись, погрозил нам пальцем, а затем неожиданно направился к шлагбауму и открыл калитку. Но перед тем, как мы вышли, отобрал у Тифона из рук трубу, и снова погрозил пальцем.

Девчонки стояли неподалёку, возле дороги. И, как только заметили нас, Зоя с громкими криками радостно налетела на каждого по очереди и зависла у Тифона на шее.

— Всё нормально? — спросила Нина.

— Всё зашибись, — Лёха попытался оттереть грязь с джинсов. — Мы их сделали.

— Как сделали? — Нина взяла меня за локоть и заглянула в лицо, проверяя, нет ли синяков.

— Да уж, Никитос, — Тифон широко и очень весело улыбался, — не ожидал от тебя. Дети, блин.

Лёха заржал конем. Мы были ещё на нерве и вели себя, как пьяные.

Я отмахнулся, самому было смешно и немного неловко.

— У меня бывает в критических ситуациях.

— Да нет, нормально всё. Это Криворотов козёл, потому что телефон вечно теряет, а ты прикольно придумал. Спасибо, что вернулся, — Тифон подставил ладонь.

Отбил ему по руке и, поддавшись дружескому порыву, обнял Зою за плечо. Мне хотелось обнять их всех, но это было бы глупо, поэтому я ограничился только ею, и она не возмутилась.

Однако уже дома, пока ужинал, пока механически отвечал на расспросы бабушки о школе, пока Дятел разглагольствовал о своём метаболизме, я только и думал, что о покойнике. О том, какой жуткий был у него вид. Пытался представить, что чувствовали Тифон и Зоя, находясь рядом с ним.

Время от времени его серо-голубое лицо сменялось белой тряпичной головой с широкой прорезью рта повешенного, и картинки становились ещё ужаснее. Пару раз я попробовал отвлечься, вспоминая, какая тёплая и мягкая была рука была у Зои, и как приятно пахли её волосы, но труп снова и снова настырно вставал перед глазами.

— Слушай, — хоть на что-то Дятел мог сгодиться. — А как долго может лежать труп, не разлагаясь?

Он убрал в сторону книгу и охотно развернулся ко мне.

— Ну… Бактерии заполняют труп сразу, как только он переходит в стадию окоченения. Тут всё зависит от самого организма, сколько в нем было микробов.

Вопрос его, похоже, ничуть не смутил.

— Вздутие начинается, где-то часов через семь, а гниение сутки на третьи. Но это не точно. Хочешь, я загуглю?

— Забей, — я снова отвернулся к белым с золотистыми вензелями обоям.

Лучше бы и не спрашивал. Подобные знания ясности мыслям не прибавляют.

— Самое опасное — это контакт с трупом, если у тебя есть открытые раны. Любые. Палец, к примеру, порезан или губа треснула. Всё, считай хана. А зачем тебе?

— Не твоё дело.

— Ты когда-нибудь настоящего мертвеца видел? — Дятел уже переоделся в байковую пижаму и выглядел в ней очень по-детски. — А я видел. Когда в больнице с менингитом валялся. Один мальчик, который на соседней кровати лежал, умер. Его мама очень плакала. Я тогда не понимал, чего она так плачет, потому что он ни капли не изменился.

— Никит, а ты катался с Трифоновым на мотике? — внезапно переменил тему он. — Здорово, наверное, на мотике, да? Ты только не злись, я тут вот что подумал, а может, ты поговоришь с ним насчет меня? Может, я тоже буду дружить с вами? Нет, ну конечно, не за просто так. Я взамен могу с математикой помочь. Он же хочет подтянуть математику.

И тут меня разобрал дикий, гомерический хохот. Возможно, от нервов или от патологической глупости Дятла, но ржал я минут пять не переставая. Так, что он озадаченно спросил:

— Что с тобой?

— Как тебе такое вообще в голову взбрело? Дружи вон с этим Голубевым или как того прыщавого очкастого ботана?

— Давид?

— Во-во, с Давидом.

— Но я не хочу с ними дружить. Они неприятные. Подлые и завистливые.

— А у нас дурная компания.

— Я знаю.

Это было очень нелепое и странное заявление. Дятла от парней отделяли миллиарды световых лет. Он был совершенно из другой системы, из другой галактики, из другой вселенной.

— Ты реально думаешь, что с тобой будет хоть кто-то из серьёзных ребят общаться?

— Но я тоже хочу на мотике, — почти шепотом проговорил он и нервно сглотнул.

— Ладно, — неожиданно сам для себя сказал я. — Возможно, я смогу тебе помочь. Только нужно пройти одно испытание.

— Правда? — голубые глаза радостно округлились. — Типа прописка? Я готов!

Это было нечестно, но меня распирало.

— Позвони сто два и скажи: "на ТЭЦ возле леса лежит труп". И всё, больше ничего.

Любой другой на месте Дятла начал бы спрашивать, что за труп, с чего я это взял, и зачем это нужно. Любой, но не Дятел. Вместо этого он поинтересовался:

— А какой номер ТЭЦ?

— Без понятия.

— Ну, хотя бы улица какая? Знаешь сколько в Москве ТЭЦ? И лесных массивов не меньше сорока.

— Ты в этом районе сто лет живешь, вот и разбирайся сам.

— Та, что у нас из окон видна? Хорошо. Я понял, — Дятел выбрался из кровати, подошел к письменному столу и открыл ящик, где из-за бабушки, утверждающей, что излучения от телефона разрушают мозг, он хранил свой мобильник.

Затем, ни капли не раздумывая, набрал номер, немного подождал, а когда ему ответил дежурный, выложил всё, как я велел, прибавив к этому название улицы. После убрал телефон назад и вернулся в кровать. А я как сидел с открытым ртом, так и остался сидеть.

— Всё, — сказал он. — Я сделал. Теперь поговоришь с Трифоновым?

— Ну ты и дебил.

— Почему? — он захлопал глазами.

— Может, я пошутил?

— Нет, не шутил. Ты же не просто так спрашивал про покойника. А я всегда стараюсь неприятное побыстрее сделать, чтобы потом не думать про это.

Смутный, неясный страх сменился паникой. Что теперь будет? Как отреагирует полиция? Что я скажу ребятам? Как объяснить, откуда узнал Дятел?

И тут, как бы в подтверждение моих мыслей, ящик стола бешено завибрировал. Так и есть. Перезванивают.

Дятел вскинулся и насторожился, как разбуженная сова.

— Не отвечай, — строго сказал я. — Решат, что розыгрыш, и ничего не будет.

— Но ты же сам хотел.

— Это я тебя проверял. На слабо.

Лицо его стало сосредоточенным, видать всерьёз обдумывал этот вариант.

— Хорошо, что я догадался не со своего звонить.

— А с какого же?

— С Нокии той. Ты говорил, что она чужая.

— Так она же не работает.

— Уже работает. Я её зарядил. Хотел тебя порадовать. У меня старый телефон точно такой же был, только серый.

Я с облегчением вздохнул. Оказывается, Дятел мог сделать что-то умное.

А через полчаса или больше, потому что мы заснули уже, телефон снова зазвонил. Мы перепугались и лежали затаившись.

— Может, ответить, а то не поверят? — прошептал Дятел.

— Нет, — сказал я. — Нужно вообще выбросить эту симку. Одни неприятности от неё.

Встал, уже собрался вытащить карточку, но не удержался, раскрыл Вотсап.

К моему огромному удивлению, за всю прошедшую неделю от Яны всего один пропущенный вызов и всего одно сообщение: "Всё с тобой ясно".

Скопировал её номер и отправил на Сяоми. Пусть будет. На всякий случай. Затем выковырял симку, открыл окно и выбросил.

Наутро я всё же решил поговорить с Трифоновым. Готов ли он по-прежнему предложить Яне свою помощь? Если она ещё нужна, конечно. Шутка ли. Неделя прошла.

Позвонил ему, а он предложил зайти, потому что ещё не вставал.

Дверь мне открыла мама Тифона — симпатичная русоволосая женщина с каре и такими же ярко выраженными скулами, как у сына.

— Спят они. Под утро притащились. У меня уже сил нет объяснять, что если вдруг полиция заберет, то это мне придется оправдываться и штрафы платить. Но он, похоже, не понимает. Говорит, в случае чего из зарплаты отдаст. Ишь, зарплата у него теперь. Значит можно разбрасываться деньгами направо и налево? Ты тоже по ночам шляешься чёрте где?

— Не шляюсь.

— А школу прогуливаешь?

— Нет.

— Завидую твоей маме! Сразу видно, приличный мальчик. Не то, что эти…

— Мам, ну хватит, — Тифон мятый и сонный выполз в коридор. — Чего ты всё ругаешься?

— А то, что никаких сил у меня на тебя нет. И нервов.

— Я же тебе звонил, — голос у него был ещё более хриплый, чем обычно, а на щеке и на груди отметины от подушки.

— И что с того? Вечно в какие-нибудь неприятности влезаешь.

Ругалась она по-доброму очень, будто через силу.

— Я правда не мог раньше прийти. Честное слово. Не обижайся.

— И полотенца мокрые на батарею не развесил. Чего приспичило в четыре утра мыться?

— Сейчас развешу, — Тифон обнял её и поцеловал в щёку. — Сделаешь сырники?

— На всех?

Он вконец разулыбался и довольно кивнул.

— Мама у меня золото, — с гордостью сказал Тифон, когда она ушла. — Всё понимает. А отчитывает для порядка. Проходи.

Я вошел в комнату. Обстановка была очень простая. Мебели мало: с одной стороны узкий шкаф и стол со старым огромным монитором. С другой угол со шведской стенкой и болтающейся на ней длинной боксерской грушей. Там всё было увешано фотками и плакатами различных бойцов и чемпионов, в которых я совершенно не разбирался.

А посередине на разложенной кровати сладко сопел Лёха.

— Его родокам пришлось сказать, что у меня останется, иначе бы ему таких пистонов наставляли, — пояснил Тифон.

— А чего вы всю ночь-то делали? — тихо, чтобы не разбудить Лёху спросил я.

— Смурфика искали. Помнишь Смурфика? Все злачные места обошли. В итоге нашли его на дороге прямо. Сидел на обочине, рыдал. Его собаку машина сбила. Там такой поворот есть гадский, когда выезжаешь, то ни пешеходов, ни выезжающие с боковой дороги машины не видно. Постоянно аварии там. Вот Смурфу и вздумалось в ночи дорогу переходить, хорошо, хоть сам жив остался.

— Что это он вам так внезапно понадобился?

— Да, чего-то мы с Лёхой подумали, подумали, и решили, что плохо там этот трупешник оставлять. Человек всё-таки. Может, у него даже родственники есть. А Смурф, он — стукачек. В ментовку, как домой ходит. На нариков, бегунков и тех, кто в розыске, стучит. Особенно на приезжих. Они на автовокзале с автобуса ссаживаются, а он тут как тут. За это полиция его самого не трогает, закрывает глаза на то, что наркотой промышляет. Вот мы и решили его попросить про покойника рассказать. Жаль только, что повешенного Жорика тоже снимут. Такой он классный.

— Андрюша, — в комнату заглянула мама. — Я там всё на столе поставила. Пойду схожу в магазин.

— Ну, мам, — примирительно сказал он. — Я сам попозже схожу. Всё куплю.

— Этого не купишь.

— Чего этого?

— Всё. Пока.

— Нет, правда, ты куда? — он вдруг забеспокоился и, вскочив, выбежал за ней в коридор. — Ты из-за того, что я поздно пришел? Ну, мам. Я правда сам всё сделаю.

Но дверь хлопнула, и он вернулся в комнату. Молча, с хмурым видом натянул майку и штаны, и мы пошли есть.

Сырники были очень вкусные, горячие, с густой холодной сметаной. И после бесконечных овощей казались мне просто восхитительными. Но Тифон почти не ел, машинально ковырялся в тарелке, потом вдруг спросил:

— Слушай. А как она тебе об этом сказала?

— Ты это о чем?

— Ну, мать твоя, когда… — он замялся, подбирая слова. — Когда…

— Вначале спросила, не возражаю ли я.

— А ты чего?

— А я сказал, что не возражаю.

— Чё правда? Сам согласился? — поразился он.

— Ну, я же не знал, что так получится. Думал, подружимся с ним.

— Вот ты дурак.

— Мне тринадцать было.

— Без разницы. Как можно отдать свою собственную мать какому-то уроду? Значит, ты её не любил.

— Любил, конечно. Но она же взрослая, а я мелкий был. Что я мог сделать?

— Да хоть сказать, что он тебе не нравится.

— Ну, а если представить, что у неё любовь и всё такое?

— Как я по-твоему должен это представить? — он вдруг так распереживался, что вместо привычного румянца на скулах выступили красные пятна. — Всё. Проехали эту тему.

— Хорошо, — с радостью согласился я. Потому что мне тоже не нравилось не только обсуждать маму, но и то, как он завелся, и что вообще с ним стало происходить.

Мы замолчали. Тифон смотрел в свою тарелку, а я в свою, краем глаза косясь на то, как он в задумчивости возит куском сырника.

— Нет, правда, я не хочу, чтоб ей было плохо, — неожиданно оправдываясь, заговорил он.

— Всю жизнь, чего бы я ни вытворял, она за меня заступалась. Дома, конечно, вставляла по первое число, но на людях никогда. Не помню ни одного случая, чтобы наказала несправедливо или унизила. Даже спрашивала всегда: "Как ты считаешь, я тебя справедливо наказываю?". И я ни разу не сказал "нет", и не потому, что чего-то боялся, а потому что реально был согласен.

Он покачал головой своим мыслям.

— А ещё она постоянно всё мне тащит, то фруктов накупит, то сладостей. Лучше бы себе сумку новую купила. Да и с давлением у неё какая-то фигня началась. Если сильно понервничает, сразу двести. А у неё школа. Но этот мужик её нереально бесит. Убить готов.

— Я решил, что буду сам по себе, и стану делать только то, что хочу и как хочу.

— А чего можно хотеть, когда ты один? Просто пожрать, там, или поспать. Что можно вообще хотеть для самого себя?

— О-о! — сзади раздался протяжный возглас, и мы обернулись.

В дверях, облокотившись о косяк, стоял Лёха в одних джинсах и босиком.

— Для себя знаешь, сколько всего можно хотеть? Сейчас я умоюсь и такого тебе порасскажу, на всю жизнь хотения хватит.

Он многозначительно подмигнул и исчез в ванной.

— Сто раз тебе говорил, — умытый Лёха сиял. — Оставь свою мать в покое. Ты ей надоел.

— Что? — Трифонов мигом очнулся от своих загрузочных мыслей.

— Ладно, ок. Шучу. Но реально, Андрюх, сколько можно уже на эту тему загоняться? Ну, даже если есть у неё кто, что тебе с того? Сиську ты уже не сосешь.

— Блин, Криворотов, — Тифон выпрямился и строго посмотрел на него. — Ещё одно слово и, клянусь, я дам тебе по морде.

— Ой, не, — Лёха сел между нами и взял сырник рукой из общей тарелки. — По морде мне нельзя. У меня сегодня, между прочим, свидание. Даже два.

Он посмотрел на часы в телефоне.

— Сейчас пожру и сваливаю. Ты бы тоже себе бабу завел и сразу перестал нервничать и на людей кидаться.

В следующую же секунду Криворотов едва успел увернуться от хорошей оплеухи, но, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Слушайте. Есть одно дело. Чуть не забыл. Мои родители на даче строительство планируют затеять. В общем, папа просил помочь сарай сломать. Поможете?

— Сломать? — уточнил Тифон. — Без проблем. Я тебе что угодно сломаю. Хоть сейчас.

— А ты как? — Лёха посмотрел на меня. — Поедешь?

Я, не раздумывая, согласился.

От Трифонова я ушел загруженный, совершенно позабыв поговорить, о чем собирался.

Всё же, как ни крути, человек тотально и бесконечно одинок. Хотя бы по факту рождения и смерти. Живут же люди с самого детства без родителей, и ничего, может, и хорошо, когда не успеваешь ни к кому привязаться и рассчитываешь только на себя?

Что лучше: никогда не иметь чего-либо, или иметь, а потом потерять? Наверное, я рассуждал, как тупой примитив, но мне было позволительно, потому что гениальностью или какими-то особыми талантами я не отличался. Однако получалась какая-то полнейшая чепуха. Если человек одинок и никому не принадлежит, то почему же тогда в одиночном заключении сходят с ума?

Зря Трифонов поднял эту тему.

Я остановился возле своего подъезда, придумывая, куда бы ещё пойти, чтобы не возвращаться туда, где, находясь в одиночестве, побыть одному никак не получалось.

Плохо только, что я забыл поговорить с Тифоном насчет этих сестер. Что всё-таки с ними делать? Перезвонить или забить уже, раз всё стихло?

Мимо с сумкой до отказа набитой продуктами прошел Вениамин Германович, поздоровался, спросил, когда я зайду. Пришлось сказать, что уроков много задают и ЕГЭ на носу. Он ответил: "освободишься, приходи — очень поможешь", и как-то так всё наложилось одно на другое, что я просто взял и набрал номер Яны.

— Привет. Это Никита.

Я ждал обвинения, но Яна откликнулась спокойно и обрадованно:

— Мы думали, ты больше никогда не позвонишь.

— Что папа? Не нашелся?

— Нет. Но мы узнали адрес.

— Теперь-то он уже не нужен, наверное.

— Ты передумал нам помогать? Зачем же тогда позвонил?

— А что нужно сделать?

— Можешь приехать хотя бы?

— Просто приехать? Ты уверена, что вам не нужно с этим в полицию податься?

— Уверена. Просто приезжай. В любой день, кроме выходных. С одиннадцати до часу или с пяти до семи. Я тебе адрес смской пришлю. Привези два Чупа-чупса с колой и три пачки сигарет.

И она, не прощаясь, сбросила вызов.

Похоже, с переездом в новую квартиру, я открыл в себе новую способность: искать проблемы на свою задницу. Вот мама порадуется. Хоть в чем-то у меня несомненный талант.

По меркам Москвы жили сестры совсем рядом: на автобусе в противоположную от ТЭЦ сторону остановок семь. До конечной.

Мы поехали к ним во вторник, сразу после школы. Я, Лёха и Тифон. Парни в этом районе выросли, а я видел те места в первый раз.

Глазная больница, небольшая церквушка с колокольней, закрытый на реконструкцию кинотеатр, Макдональдс и торговый центр.

Дом, который нам был нужен, располагался возле автобусной остановки, отделенный от проезжей части небольшой пешеходной дорожкой и рядом деревьев. Вылезли из автобуса, постояли немного, поглазели на окна.

Третий подъезд, шестой этаж, квартира слева от лифта. За дверью громко, на всю площадку, орал телевизор. Тифон позвонил. Но звонка будто не прозвучало, телевизор заглушал всё. Позвонили снова, с тем же успехом. Постучали. По ту сторону дверного глазка мне почудилось едва заметное движение.

— Здравствуйте, — сказал я, обращаясь к входной двери. — Я к Яне.

— Да не откроют они, — Лёха уселся на лестнице. — Стремаются.

— Тебе я бы точно не открыл, — согласился Тифон. — А самому себе и подавно.

Мы постояли. Телевизор по-прежнему орал.

Вдруг в кармане завибрировал мобильник.

— Никита, это ты пришел? — у Яны на заднем фоне тоже орал телевизор.

— Я же предупреждал, что не один буду.

— Покажи в глазок папин телефон.

Я достал Нокию и помахал им перед глазком. Наконец замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и оглушительный звук телевизора разнесся по всей площадке с первого до последнего этажа. В дверном проеме показалась девушка с постриженными чуть выше плеч голубыми волосами. Не такими тускло-грязно синими, как у Егоровой, а нежно-голубыми, как у Холзи в клипе Ghost. Невысокая, фигуристая, в белом пушистом халате с капюшоном. Она приложила палец к губам, типа, чтобы не шумели, довольно нелепо, с учетом оглушающих воплей с экрана, и жестом показала, что разуваться не нужно.

Мы удивленно переглянулись, но прошли за ней мимо ярко освещенной комнаты, застекленные двери которой были распахнуты и где орал телевизор. Спиной к нам стояло высокое кресло, в нем кто-то сидел.

Белизна комнаты, куда она нас привела, после подъездного полумрака ослепляла, а возле широкой двуспальной кровати с металлической спинкой, стояла в точности такая же девушка, только с нежно-розовыми, как парик Скарлет Йохансон в "Трудностях перевода", волосами и в таком же белом пушистом халате, как у сестры. Увидев нас, она смущенно присела на краешек кровати.

Девушки были настолько похожи, что я несколько опешил. На той фотографии они выглядели совсем иначе. Видимо из-за волос. Но это определенно были они.

Мы вошли и застыли, как полные дебилы. В грязной обуви на мягком ковре, в верхней одежде, среди всего чистого и светлого. Трифонов дёрнулся разуться, но они остановили нас. Та, что встречала, кивнула на маленькую кривоногую банкетку возле зеркала, а затем очень вежливо предложила присесть. Вторая же спросила, не хотим ли мы чаю.

У них были вздернутые носы, светлые брови, огромные серо-коричневые анимешные глаза и чуть приоткрытые рты.

Лёха отвис первым, тут же плюхнулся на банкетку и сразу согласился на чай, а Тифон неожиданно засмущался. Даже больше, чем я. В первый раз видел его таким милым. Но от чая мы отказались оба и пристроились на широком пластиковом подоконнике.

— Я Аня, — сказала та, что с голубыми волосами, — а она — Яна. Извините, переодеться не успели. Никита сказал, что вы к пяти приедете.

— Мы можем выйти, — Тифон спешно дернулся к двери.

— Да чего уж теперь, — засмеялась Яна. — Сидите. Я в ванной переоденусь.

Но с места не двинулась.

— Думал, дольше ехать будем, — я достал Нокию и отдал Ане. — На фотографии в телефоне вы совсем другие.

В комнате стояла невыносимая жара.

— Это ещё до смены имиджа, — Яна улыбнулась, изучающе разглядывая меня. Её большие круглые глаза напоминали орехи. — Если захочешь, я тебе ещё таких фоток накидать могу.

— Мне накидай, — мигом сориентировался Лёха. — А я тебе свои скину.

Тифон метнул в него испепеляющий взгляд. Криворотов пожал плечами и, отвернувшись к зеркалу, скорчил через него рожу.

— Чуть не забыл, — Трифонов выгреб из кармана сигареты и Чупа-чупсы.

Девушка с голубыми волосами смахнула пачки в ящик туалетного столика, а вторая, быстро расковыряв цветастую обертку конфеты, сунула коричневый шарик в рот.

От жуткой духоты подмышки моментально взмокли, рубашка прилипла к спине. Я расстегнул толстовку, а у Тифона она была сплошная и под горло, только если целиком снимать, поэтому он изнемогал. Один только Лёха в джинсовке чувствовал себя замечательно.

— Так, что случилось? — нетерпеливо спросил Трифонов, вытирая вспотевшие ладони о камуфляжные штаны. — С чего весь этот шухер? Смотрю, вы нормально так поживаете. Светло, тепло, мухи не кусают, и ничего, кроме теплового удара и глухоты от орущего телека, вам не угрожает.

— А ты всегда такой поверхностный? — произнесла Аня в духе Нинки, но без пафоса или выпендрежа, скорее кокетливо.

— Говорю, что вижу.

— Значит, ты слепой или глупый, — она подошла и встала напротив нас. — Не обязательно смотреть на солнце, чтобы знать, что оно есть, даже когда не светит. Даже ночью.

— Ночью солнца нет, — упрямо сказал Тифон.

— Если бы его не было, мир бы погиб. А раз мы живы, то оно есть, — многозначительно проговорила Аня.

— Если солнце погаснет, то уже навсегда, — вторя ей, добавила Яна.

— Эй, аллё! — прикрикнул на них Лёха. — Вы вообще о чём? Мы побросали все дела и примчались, потому что Никита сказал, что симпатичные девчонки в беде, а вы про какое-то солнце тут втираете. Если нужно что, говорите сразу, нет — тогда гоу в Мак. Я ужасно голодный. Кто-то, между прочим, чай обещал.

Как хорошо, что я всё-таки взял парней с собой, один бы обязательно растерялся.

— Точно, чай! — спохватилась Яна и выскочила из комнаты.

А Тифон, совсем измучившись, ухватился за ручку окна и попробовал повернуть, но ничего не вышло, он дернул сильнее.

— Они заперты, — сказала Аня. — А ключа у нас нет.

— А чего заперты-то? Чтоб не выкинулись?

— Чтоб не сбежали.

— С шестого этажа даже я бы не сбежал, — Тифон выглянул на улицу.

— А через дверь сбежать не проще? — я просто предположил.

— Никак не проще. У нас ни денег, ни нормальной одежды, ни документов.

— Чего так жёстко? — Лёха откровенно пожирал Аню глазами.

— Хозяйка отобрала.

— Да в чем проблема-то? — Тифон стащил-таки толстовку и положил на подоконник, взмокшие волосы взъерошились больше обычного.

Но тут лицо Ани в одно мгновение переменилось: от безмятежно-отстраненного до восторженно-удивленного.

— Дракон, — зачарованно промолвила она.

— Обалдеть, — ахнула за её спиной Яна, застыв с дымящейся чашкой чая в одной руке и пакетом сушек в другой. — Это знак.

— Чего? — обычно Трифонов невероятно гордился татухой, а тут совсем по-мальчишечьи застеснялся, неловко прикрываясь плечом. Я даже невольно улыбнулся от такой его милоты.

— Папа обещал нам драконов, — Яна поставила чашку на туалетный столик перед Лёхой. — Говорил, в Крыму их полно в горах. Что они сияющие и прекрасные. И что если долго на них смотреть, то можно даже ослепнуть от красоты.

— Я с самого детства вижу про драконов сны, — Аня не сводила глаз с татуировки, — и всё-всё с ними коллекционирую.

— Я-то тут при чем? — недовольно прохрипел Тифон, тщетно пытаясь скрыть смущение.

— Можно его потрогать? — Аня завороженно протянула руку.

— Что? — он резко откинулся назад и уперся спиной в стекло. — Не.

Лёха разочарованно взвыл:

— Во, дурак.

— Почему хозяйка отобрала у вас одежду? — поспешил я вернуться к основной теме.

— Потому что идиотка, — Аня села на кровать в самый торец, прямо напротив нас. — Решила, что мы её кинуть с оплатой решили. Типа пока денег за месяц не будет, не выпустит. Мы ей сто раз сказали, что отец пропал реально. Но она не верит.

— Правда, нам идти всё равно некуда. Если бы не деньги и не её придурочный мужик, мы бы до Нового года и не дергались, — придерживая полы халата между коленками, Яна подсела к сестре.

— У нас прошлой весной мама умерла, — сказала Аня. — Несчастный случай. И мы остались с отчимом. Он злой, и мы его не любим. А летом вдруг папа появился. Наш настоящий, родной папа. Приехал сюда по делам.

— Папа очень хороший. У него в Крыму свой большой белый дом на горе. И море в двух шагах. Он художник-маринист. Это в него у меня способности художественные, — вклинилась Яна. — В Москву он приезжает пару раз в год, но виделись мы с ним нечасто. Мама была против.

— А Максим Вячеславович — отчим, он знаете какой? — перебила её Аня. — Он очень злой. Он нас с детства бил. И мать бил. Просто она терпела, потому что он богатый. А у него одни деньги на уме, и дома его не бывает. Мама и любовниц его терпела, потому что он нас всем обеспечивал.

— Не нужно ей было от папы уходить, жили бы сейчас счастливо все вместе в Крыму… — Яна мечтательно вздохнула.

Мы с Трифоновым невольно переглянулись.

Заметив наш взгляд, Аня сделала паузу. В наступившей тишине раздался смачный хруст. Лёха раздавил в кулаке сушку.

— Короче, мы сбежали, — сказала Яна. — С папой. В Крым должны были ехать. На его расписном зеленом Гуго. Так он свой микроавтобус называет на котором путешествует.

— В общем, он снял вот эту комнату, — перехватила Аня. Они точно соревновались, кто лучше расскажет. — Сказал, что ему нужна пара дней, чтобы какие-то дела сделать. И всё, на второй день уехал и пропал.

— Папа наш он пил иногда. Нормально, нормально, а потом — бац, и несколько дней мог не просыхать. Это нам ещё мама рассказывала.

— Поэтому мы уверены, что у него и в этот раз такой вот запой случился. Но самое плохое, что он этот телефон потерял, а адрес квартиры мог и забыть.

— Странный у него телефон, пустой совсем, — высказал я свои соображения.

— Это потому что Анин, — пояснила Яна. — Мы ему на время дали. Он сам попросил, чтобы всегда знать, что это мы звоним или пишем, потому что его собственный телефон для работы.

— Звучит бредово немного, — Тифон покачал головой. — Но это не моё дело. По правде сказать, не понимаю, что вы здесь ещё делаете. Прошло уже больше недели. Возвращайтесь домой.

— Нет, — жёстко отрезала Аня. — Туда мы точно не вернемся.

Она резким движением стянула с плеча отворот халата, и без стеснения выставив на обозрение белый кружевной полупрозрачный лифчик, показала огромный, но уже побледневший синяк чуть ниже ключицы.

— Я вам сейчас свои покажу, — Яна завозилась с завязками халата, но Тифон грубо одернул, опуская глаза:

— Да поняли мы всё.

— А я ничего не понял, — Лёха привстал с банкетки. — И не разглядел даже.

— Он нас вообще собрался замуж выдать за своего бизнес-партнера — Льва Яковлевича, которому шестьдесят восемь, — сказала Яна, передумав демонстрировать свои побои.

— Обеих что ли? — не понял я.

Аня пожала плечами:

— Как-то так.

— Ну, знаете, — Трифонов задумчиво смотрел в пол, — тут вы сами виноваты. Взрослые вроде. Головой думать надо. Как мы теперь вам поможем? Деньгами? Или папу этого вашего искать нужно незнамо где? Это вы прикольно придумали. У вас, что друзей своих нет? Парней. Поживите у них до декабря.

— У нас, кроме друг друга, никого нет, — Аня бросила на нас жалобный взгляд. — Мы до этого в Подмосковье жили. В большом доме. В сад, школу не ходили. Какие тут друзья? Так только придурки-мажоры, которых нам отчим сватал, или его клиенты, пока Лев Яковлевич не нарисовался. Мама хотела, чтобы мы учились, а он только и думает, как повыгоднее нас продать.

— В общем, нам очень нужна ваша помощь. Просто съездить и забрать деньги.

— Какие ещё деньги? — подозрительно спросил Лёха.

— Большие деньги. Миллион.

Лёха закашлялся, подавившись чаем. Тифон присвистнул, а для меня "миллион" было просто из серии — "много". Столько просто сложно было представить.

— Мы же говорим, Максим Вячеславович богатый. Очень.

— Если мы достанем деньги, то сможем свалить куда угодно. Хоть в Крым, хоть в Рим.

— У нас есть кое-какие фотографии, за которые он даже миллион отдаст.

Трифонов достал из кармана бандану и вытер ей пот с лица.

— Собираетесь шантажировать своего отчима?

Аня кивнула.

— Что-то же нам нужно делать.

Лёхино лицо вытянулось, и он осуждающе покачал головой:

— Ну вы даете! А не жирно ли — миллион?

— Не жирно, — отрезала Яна. — Те фотки ещё дороже стоят.

— Я пасс, — Лёха поднялся. — Спасибо за чай. Пойду уже. Курить охота. Это вообще не моя тема.

Тифон тоже встал.

— Поймите, — глаза Яны выражали полное отчаяние. — Мы тут сидим на одних сушках и чае вторую неделю, выйти никуда не можем. Мужик страшный пристает. И деться некуда, и денег нет.

— Продайте побрякушки, — Трифонов кивнул на кулон. Я в ценах не разбираюсь, но на еду должно хватить. Миллион! Лёх, ты можешь себе такое представить?

— Неа, — Криворотов стоял уже в дверях. — И пытаться не буду, а то соблазн появится.

— А что? Хорошая мысль, — Аня сняла с шеи кулон и попыталась вложить Тифону в ладонь. — Продайте, пожалуйста. Нам хоть на еду пока. Яна, снимай свой.

— Эй, — отдернул руку Трифонов. — Вот вы глупые. А если я просто возьму и свалю с этим? Вы же меня не знаете совсем.

— Но ты же не свалишь? — Аня доверчиво смотрела на него. — Пожалуйста. Я уверена, что ты нам поможешь. У тебя дракон, а драконы нам всегда удачу приносят.

— Лучше предложите хозяйке за квартиру. Вдруг согласится. Одна побрякушка за месяц. Вы же комнату снимаете, а не квартиру.

— Может, и согласится, — задумчиво произнесла Аня. — Он дорогой, между прочим.

— Тогда пусть и кормит вас, — подсказал Лёха.

— А как же миллион? — разочарованно протянула Яна. — А Крым?

— Забудь, — сказал Тифон. — Лучше на работу устройтесь и живите себе спокойно. После восемнадцати вам и слова никто не скажет.

— Но отсюда нам нужно по-любому сваливать. Хозяйкин мужик, как приезжает, руки распускает и домогается.

— Ну, ещё бы, — фыркнул Лёха. — Вы при нем тоже в таком виде рассекаете?

Яна поправила халат.

— Когда он здесь, из комнаты почти не выходим. И, потом, я уже извинилась.

— Ну, раз извинилась, тогда ладно, — Лёха ушел не прощаясь.

На улицу мы вышли изрядно пропотевшие и сразу дико замерзли.

— Мутная тема, — трясущимися руками Трифонов долго шарил в карманах в поисках зажигалки, но потом, вспомнив, что свою крутую Зиппу посеял в тот день, когда на ТЭЦ лазили, прикурил от Лёхиной.

— Ну их к черту, — сказал тот. — Мне они не понравились. Нет, чисто так, внешне — ого-го, но ты правильно сказал — мутные.

— Глупые совсем. Как с неба свалились. Миллион! Но жалко их как-то.

— Это ты из-за того, что они драконом восхищались?

— Да нет, просто как мимо собаки брошенной проходишь. Давайте им еды, что ли какой купим.

— Ты чего как лох? — взвился Лёха. — Да у них на лбу написано — разводчицы. Переодеться типа они забыли.

— Слушай, Лёх, сентябрь на дворе, а у тебя всё мартовские песни.

— То-то ты потом обливался.

— Жарко было.

— Я и говорю — огонь!

— Они же готовы были кулон золотой отдать, — вступился я. — Тиф сам отказался.

— Чем дальше, тем хлеще, — театрально запричитал Криворотов. — Думал, приедем, потусим с девчонками. Может, разведем на что. А тут по ходу нас разводят.

— Идем в магазин, — предложил я Тифону. — У меня тысяча есть. Так и думал, что понадобится.

— Ну, вы совсем! Благодетели, блин, — не унимался Лёха. — Вам по ушам поездили, и вы тут же побежали карманы выворачивать.

— Знаешь, Лёх, — Тифон выкинул окурок, сунул руки в карманы и нахохлился. — У тебя в семье всё хорошо. Вот и радуйся. А как припрет, тут и не такое придумаешь.

— Но они, капец, какие странные. История эта с папой и с шантажом.

— Потому что ни с кем толком не общались, — встал я на их защиту.

— Блин, Тиф, ну ладно Никитос, наивный, домашний парень, пороху не нюхал, но ты-то… на что купился? На сиськи?

— Ты синяки у неё видел?

— Подумаешь, синяки. У тебя и похуже бывают.

— Ну чего ты глупости говоришь, они же девки, а их бьют. Башкой своей пустой подумай или там ничего, кроме сисек, нет?

— Иди в задницу.

— Сам иди.

А когда они закончили препираться, мы пошли в ближайший магазин и набрали там каких-то продуктов. Полуфабрикатов. Решили, что готовить близняшки всё равно не умеют, раз в таком доме жили. Не смотря на то, что Лёха ворчать не прекращал, он всё же пожертвовал двести рублей и пакеты тоже тащил, но подниматься не захотел. Остался внизу.

Телевизор продолжал голосить, как проклятый. В этот раз стучать не стали. Я позвонил по телефону. Аня открыла. При виде еды её лицо озарилось счастьем.

— Вы скоро вернетесь, — сказала она.

— Вряд ли, — ответил Тифон.

— Это не вопрос.

Он пожал плечами, накинул капюшон, и мы ушли.

Возле моего подъезда стояла полицейская машина, а в дверях нос к носу я столкнулся с низеньким коренастым полицейским. Отошел в сторону, пропуская его, и за ним появился второй — высокий и нескладный полицейский.

— Ты из какой квартиры? — спросил он.

— Из двести девяносто седьмой.

Низенький что-то посмотрел в своих записях.

— Это у вас там пацан такой белобрысый болтливый?

— У нас.

— Паспорт покажи.

— Я с собой не ношу.

Он достал из папки листок с распечатанной на принтере фотографией. Незнакомый, ничем не примечательный мужчина с длинными, зачесанными назад волосами и острым носом. Трошин Антон Иванович.

— Знаешь его?

— В первый раз вижу.

Первый полицейский продолжал с интересом вглядываться мне в лицо.

— Как зовут?

— Никита. Никита Горелов.

— А я ваш новый участковый — Сергей Быков, — он протянул мне визитку.

— Приятно познакомиться, — автоматически пролепетал я.

— Ну, раз приятно, — ухмыльнулся он. — Звони, не стесняйся.

А как только вошел в квартиру, мне навстречу сразу же выскочил ошалевший и перепуганный Дятел.

— Никита! Наконец-то! У нас сейчас полиция была. Представляешь?

— Я их внизу встретил.

— Они про телефон расспрашивали. Про вызов тот в субботу.

— Значит, нашли всё-таки трупешник.

— Нашли. И фотографию даже показывали. Какой-то Антон. Его убили. Ножиком прирезали. Это они мне сами рассказали.

— А ты чего им рассказал?

— Мне повезло. Они так вопросы формулировали, что удалось уклониться от прямого ответа. И по всем соседям с нашей стороны ходили. Сверху и снизу. Представляешь? Как я понял, они смогли определить местоположение телефона, с которого звонили.

— Ладно, походили, уйдут.

— А ещё, знаешь что? — Дятела распирало. — Пока участковый с соседями беседовал, я слышал, как второй по телефону разговаривал. Вот здесь, если к щели ухо приложить, очень хорошо слышно или возле замка, но там неудобно стоять, наклонившись.

— Давай короче.

— Оказывается, тот человек, который труп на ТЭЦ — Антон, знает того человека, чей телефон ты нашел. Точнее, знал.

— В смысле?

— Полицейский говорил, что у Антона они в машине телефон нашли и тот номер, с которого на пульт звонили, у него в контактах записан. Поэтому полицейские предполагают, что это убийца и звонил. Сначала убил, а потом позвонил и сказал, где искать. Понимаешь, это значит, что мы как будто убийцы. Ну, в том смысле, что телефон у нас.

— Не может быть. Ты ошибся. Я знаю, чей это телефон. Почти знаю. Странно.

— Что теперь будет, Никита?

— По-любому мы выкинули симку. А значит, никто теперь не узнает, что это мы звонили. Если только экспертизу твоего голоса не проведут.

— А ещё, они у него наркотики нашли в машине.

Дятел ещё что-то пытался рассказать, но я уже не слушал, пошел и закрылся в бабушкиной комнате.

Получалось, что этот трупешник — Антон каким-то боком знал папу близняшек.

Возможно, они даже встречались там. После чего папа пропал. И это явно было неспроста. В принципе, их отец вполне мог кого-то мочкануть и благополучно свинтить к себе в Крым. Но если он собирался ехать туда с девчонками, то всё равно должен был за ними вернуться. А если преступление планировал заранее, то мог бы сначала дела свои сделать, а потом забрать их прямо из дома отчима. Благо на машине. Микроавтобусе. Расписном зеленом Гуго. Стоп! Мозг просто взрывался.

Темнота, фонари, Лёха впечатавшийся в микроавтобус. Точняк. Да ведь там, у ТЭЦ я и видел похожую машину. На совпадение списывать было глупо. Но телефон-то у меня оказался тридцать первого августа, а на ТЭЦ мы пошли почти через две недели. Получалось, что за это время, отец близняшек, так никуда и не уехал. И потом… Один телефон для дел, а другой для связи с дочками. И как я сразу не понял?

Очевидная по своей простоте мысль заставила меня мигом подскочить и кинуться звонить Трифонову.

— Давно тебя не слышал, — с издёвкой сказал он. — Что там ещё?

Мы встретились возле Зоиного подъезда, спустя час после того, как разошлись. Тифон был у неё в гостях и предложил зайти, сказав, что от Зои у него секретов нет, но я отказался, потому что дело очень личное.

Ведь мне предстояло признаться, что это я, как полный идиот, стукач и придурок позвонил в полицию и рассказал про труп. Это конечно выставляло меня с отвратительной стороны, но признаться, что Дятел живет со мной в одной комнате, было ещё хуже.

Но когда я, леденея и запинаясь, выложил полуправду, Тифон спокойно сказал:

— Это твоё решение. Ты ведь никого не закладывал. Я понимаю. Мне тоже не нравилось кидать его там просто так. Никому не нравилось.

И после этих его слов, я уже выложил всё остальное, чувствуя с каждым словом необыкновенное облегчение. Лицо же Трифонова, напротив, становилось всё серьёзнее и строже.

— Чувствую, что не нужно лезть в это.

— Должно быть, их отец замешан в каких-то криминальных делах? Иначе как бы он оказался один на ТЭЦ? Я ещё слышал, наркотики в машине у него нашли.

— Наверняка замешан. Я таких летальных историй знаю вагон и маленькую тележку. От наркоторговли до бандитизма.

— Может, стоит рассказать всё в полиции? Прямо с самого начала? Как телефон нашли, про сообщения и прочее. Парень тот подтвердит, что нашел телефон у ТЭЦ.

— Парень тот ничего подтверждать не будет, потому что если ты пойдешь в полицию, то будешь говорить только за себя. Запомни это. Всегда говори только то, за что отвечаешь сам. Нет, ты можешь его, конечно, его слить, но даже не смотря на то, что хорьки — это хорьки, здесь, на районе за тебя больше никто не заступится. Ещё подумай, как объяснить, что ты делал на ТЭЦ и, что скажешь, когда тебя спросят, был ли ты там один. И про всё остальное тоже.

— Те охранники наверняка уже рассказали, как заловили нас. Но мы были там в субботу, а папашу, думаю, убили недели две назад, не меньше.

— Понимаешь, — Тифон подошел ко мне очень близко и говорил чуть ли не шепотом прямо в лицо, — когда ты придешь в полицию, никто не спросит, что ты думаешь. Тебе очень настойчиво будут задавать вопросы, а ты — отвечать. И скорей всего, отвечать придется не только тебе. А я на учете, и в школе на волосок от вылета. Понимаешь, что я хочу сказать? Да и близняшек капитально подставишь.

— Но им-то наверное нужно рассказать? Про папу.

— Нужно. Только я такое на себя не возьму.

— Тогда я просто напишу и всё.

— Не вздумай. Никогда не пиши ничего, чего бы хотел скрыть. Придется ехать.

— Мне? Одному?

— Ну, извини, — Тифон развел руками. — Сам кашу заварил. Говорил я тебе сразу симку выкинуть. Давай сделаем так. Ты пока не кипешуй. С голоду не помрут, а плохие новости сообщать — никогда не поздно.

— Но так ведь они будут продолжать его ждать.

— Пусть ждут. Это лучше, чем похоронить.

Ждать пришлось до октября. На душе скреблись кошки, я мучительно убеждал себя съездить и рассказать близняшкам правду, но вместо этого ограничивался невнятной перепиской.

С хозяйкой договориться им удалось, однако идею с шантажом они не оставили и постоянно просили нас к ним приехать. Особенно Аня. Все уши прожужжала, что ей обязательно нужно увидеть Дракона. Пыталась выклянчить у меня его номер, но тот категорически запретил давать.

Трудно теперь представить, как развивались бы события, если бы я не переехал, не перешел в эту школу и не познакомился со всеми. Что из того, что произошло, могло произойти без меня?

С каждым днем Зоя нравилась мне всё больше. Но не только дымчатыми глазами и роскошными волосами. Теперь я отлично понимал, почему Лёха с Тифоном с ней дружат. Она была честная, преданная и настоящая. Как давным-давно в детстве, когда дружишь с девчонками совершенно наравне, без всяких задних мыслей.

В ней не было ни капли самодовольства. Она не провоцировала, не эпатировала и ничего из себя не строила. А то, что иногда приходила в школу в юбке, чрезвычайно скрашивало мои серые будни. И порой мне даже казалось, что я ей тоже нравлюсь.

Вместе с тем мой статус в школе заметно подрос. Время от времени на переменах подходили ребята, которых я не знал, и здоровались за руку, многочисленные Лёхины девчонки, из-за толстых нарисованных бровей и красных губ казавшиеся на одно лицо, мило улыбались мне в коридорах.

С каждым днем голова моя поднималась всё выше, а плечи расправлялись. Я постриг затылок и виски, как у Трифонова, стал подворачивать штаны, как Лёха, и почувствовал себя частью чего-то общего и важного.

А вот у Криворотова была та самая настоящая популярность, за которой в школах все так гоняются. И он не то, чтобы ей сильно кичился, но имидж народного любимца старательно поддерживал. Лёха был очень дружелюбен со всеми, а при малейшей возможности валял дурака, в школу же он ходил, чтобы повыступать и потусоваться, потому что учился он весьма средне, за исключением физкультуры и географии, к которой ему приходилось готовиться каждый урок, потому что молодая географичка ему очень симпатизировала.

Криворотов прилежно выкладывал в Инстаграмм фотки и селфи с забавными подписями, ежедневно отмечался в Твитере и старательно отвечал на все вопросы в Аске. Одевался он для школы немного "слишком", но не настолько, чтобы его сразу отправили домой. С цветом всегда четко — насыщенный темно-синий, как того и требовал устав школы, и рубашки идеально чистые и глаженые.

Тогда как единственную рубашку Трифонова я видел только на первое сентября. Думал, это из-за денег, но потом как-то после физры в раздевалке он пожаловался, что вырос почти из всех вещей, однако расстаться с ними никак не может.

Лёха посоветовал ему перестать качаться, потому что скоро вообще носить нечего будет, а Тифон ответил, что если он перестанет качаться, то превратиться в такого же позорного дохляка, как Лёха. Но Лёха совсем не был дохляком, и поскольку в раздевалке было полно зрителей, включая пришедших за нами бэшек, он, успевший уже застегнуться на все пуговицы, в мгновение ока скинул рубашку и принялся демонстрировать бицепсы и грудные мышцы. А потом сунул мне в руки свой телефон и заставил фотографировать, с тем, чтобы потом создать в ВК опрос на тему дохляк ли он. Лёха во всем был такой. Общаться с ним было легко, будто тысячу лет знаешь, но так же запросто он вел себя с каждым.

Трифонов же, напротив, в школе со всеми соблюдал дистанцию. И если был не в настроении, мог запросто проигнорировать или даже послать. Однако стоило ему перешагнуть порог школы, как он менялся на глазах, заполняя своей уверенностью и энергией всё окружающее пространство. Будто он один везде и во всем главный, словно ему до всего есть дело.

Но после того вечера в детском саду и разговора у него на кухне, я понял, что в самом эпицентре этого мощного энергетического потока находится обыкновенный семнадцатилетний парень. Такой же переживающий, как и я, только, возможно, ещё больше замороченный и гораздо более требовательный к себе.

Тем, что Дятел завидовал моей дружбе с ними, я был очень доволен. Ведь дома у нас было всё наоборот. "Ванечка то, Ванечка это". И посуду он моет, и за хлебом ходит, и по улицам не шатается, и книжки умные читает, и всё лучше всех знает. Отец то и дело твердил: "тебе, Никит, нужно попросить Ваню позаниматься с тобой математикой. Он у нас голова".

Тоже мне голова! Винт от болта отличить не мог. А Линков от Брингов. Ну, а про футбол или хотя бы хоккей, я вообще молчу.

В отцовской квартире я старался проводить как можно меньше времени, и если ребята шли куда-нибудь гулять, болтался с ними до последнего, не заходя к себе, прямо с рюкзаком. Иногда совсем допоздна. Папа поначалу ещё ругался, а потом до него дошло, что перевоспитывать человека в семнадцать, особенно если ты приходишь с работы только в девять вечера, не так-то просто.

Октябрь — месяц золотисто-серых дней, обложных свинцовых туч и пронизывающего сырого ветра. Самый "никакой" из всех месяцев. Ещё не окончательно холодный, но уже и не теплый. Иногда солнечный, золотистый, немного красивый, но большую часть времени всё же серый и печальный. Не такой трагичный как, например, ноябрь и не депрессивный, как февраль. А попросту уныло-тоскливый. В нем нет тонкой сентябрьской грусти по уходящему лету и нет мартовского нерва. Октябрь — время, когда загар уже сошел, а впереди семь бесконечных месяцев ожидания тепла. Октябрь тихий и дождливый, он скучный и грязный, и раньше я постоянно болел в это время.

Но "October and April" — шикарная песня.

Он был темнейшей тучей, бесконечной грозой, льющейся дождём из его сердца. В её глазах горел свет утренней зари. Она — дочь света, сияющая звезда, в её сердце разгоралось пламя.

Я тащился домой следом за Яровым и Ниной. Песня явно была не про них. Со стороны они смотрелись довольно гармонично.

Шли медленно, в обнимку, и время от времени целовались, от чего я чувствовал себя неудобно, будто подглядывал. Но обогнать не мог, потому что дорожка была узкая.

Нинка уж точно не была похожа на "дочь света". Я вспоминал её слова про тигров и львов, заигрывания с Трифоновым на ТЭЦ, и от этого становилось как-то неприятно.

Что с людьми не так? Лёха вон тоже аж трем девчонкам в школе голову морочил, хотя в отличие от Нинки, очень боялся, что они друг о друге узнают. И тем не менее, ни Нинка, ни Лёха не хотели бы сами оказаться в таком положении.

Мама всегда говорила, что с другими нужно поступать так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой. У неё было много недостатков, но этого правила она всегда строго придерживалась. Всегда. До недавнего времени.

Неожиданно Яров остановился, достал вэйп и тут же утонул в белом облаке. Я поравнялся с ними.

— Привет, — сказал я Нинке, потому что с Яриком уже виделись.

Нинка была невысокая, значительно ниже Зои, но из-за каблуков, казалась почти такой же. Платье же у неё было просто убийственное. Нет, цвет нормальный, форменный, а вот от того, как оно на ней сидело, у некоторых учеников, вроде Дятла, вполне мог разрыв сердца случиться.

Нина натянула искусственную улыбку и спросила так, будто в первый раз меня видит.

— Это у тебя Харитонов телефон отнял?

Я кивнул, и они пошли за мной.

— Спасибо, кстати, — сказал я Ярову, чувствуя ещё большую неловкость из-за того, что эта тема вдруг поднялась.

Нужно было раньше его поблагодарить, а не через месяц. Но как-то не складывалось.

— Ерунда, — скромно ответил он. — Они просто трусливые.

— А ты совсем драться не умеешь? — Нина рубила с плеча.

— Не люблю такое.

— Ну, о любви речь особо не идет, — Яров криво улыбнулся. — Есть вещи, которые нужно уметь. Это как водить машину, стрелять или колоть дрова.

Ну почему он не сказал, что нужно уметь лепить из соляного теста?

— Ты чем-то занимаешься?

— Раньше в основном. Сейчас особо некогда. ЕГЭ на носу.

Выглядел и разговаривал Яров очень располагающе. Сразу было видно, что он "воспитанный и приличный". Маме бы он понравился.

— Ярослав, между прочим, идет на Золотую медаль, — похвасталась Нина, и краем глаза я заметил, как Яров дернул её за пальцы, давая понять, чтобы не лезла.

— Поздравляю.

— Пока не с чем. До лета ещё дожить нужно. А ты куда поступать будешь?

Это был ужасный, катастрофический вопрос, потому что я сам толком ещё не знал куда. Мама хотела меня на экономиста. У неё уже давно была эта идея. Но как только она заводила про этих самых экономистов и вообще про всякие там финансы, я сразу представлял себе страшных гоблинов из банка Гринготтс с толстенными книгами наперевес и содрогался.

— У меня математика не очень, — честно сказал я, чтобы не отвечать, куда хочу поступать.

— А я думала ты ботан, раз драться не умеешь. — Нина как будто пошутила, но это прозвучало унизительно, и Яров снова тайком пихнул её.

— Что слушаешь? — он кивнул на болтающиеся на моей шее наушники.

— Вообще-то я всеяден. Главное, чтобы заходило, остальное не важно.

— Я тоже всеяден. Вот сейчас на восьмидесятые подсел. Depeche Mode знаешь?

— Конечно! "Never let me down" моя любимая.

— А моя "Personal Jesus".

Я очень обрадовался, что можно с кем-то нормальным поговорить о музыке. Яров был очень сдержанный, спокойный и доброжелательный, а некоторая строгость взгляда уравновешивалась ровным, приятным тембром голоса.

Всю оставшуюся дорогу мы с ним обсуждали разные группы, песни и стили, он мне давал слушать своё, а я ему своё. Нинка даже не влезала, вероятно, это была совсем не её тема. А напоследок Яров добавился ко мне в ВК, пообещав скинуть пару хороших песен.

А в начале октября Лёха позвал нас к себе на дачу — ломать сарай.

Я хотел отпроситься у мамы, чтобы не связываться с этими "морализаторами", но она ответила, что не может принимать решение на расстоянии, и нужно договариваться с папой.

За ужином они с бабушкой затеяли очередные политические дебаты, и всё это снова переросло в выяснение отношений. У меня голова просто взрывалась от этой темы. Создавалось ощущение, что плохо всё, куда не плюнь.

"Кругом дураки и воры". Или "Нас ждет ещё худший кризис и полный упадок". "Раньше было хорошо, но те времена ушли".

От этих разговоров мурашки бежали по коже. Мне ещё жить и жить, а они так говорили, словно завтра солнце уже не взойдет, или на всех нападет чума, или взорвется бомба. Последнего они, кстати, не исключали.

А у меня, между прочим, планы на жизнь! Мне ещё на дачу к Лёхе предстояло ехать!

В первое время всё это прилично портило мне настроение, а потом я привык и стал впадать в анабиоз. Тупо отключаться и думать о своём. Потому что сидение в телефоне во время ужина в этой семье каралось чуть ли ни смертной казнью. И если они вдруг замечали мой опущенный под стол взгляд, тут же заводили песню про поколение имбецилов, живущих в другой реальности. Видимо полагая, что их реальность с кризисами и бомбами гораздо лучше.

После ужина я подошел к папе. Он, как обычно, сидел на большом коричневом диване с круглыми подлокотниками, смотрел телевизор и одновременно читал новости из Интернета. Его маленький ноут стоял на стеклянном журнальном столике, а по телеку шла передача, где тоже все спорили и ругались.

Папа был уже прилично заведен и разговором с женщинами, и телевизором, и, вероятно, тем, что читал в Интернете.

Я вошел в комнату и встал неподалеку, надеясь, что он сам обратит на меня внимание.

В его коротких темных волосах было полно седины и иногда, в зависимости от того, как падал свет, они казались совсем серыми. Но лицо оставалось по-прежнему моложавым и тонкие сеточки морщин возле глаз были почти не видны. Папа всегда был гладко выбрит и пах сладким одеколоном.

Я сел рядом.

— Интересно? — нужно же было хоть как-то "наладить контакт".

— Да чушь сплошная! — фыркнул папа.

— А зачем читаешь и смотришь?

— Затем, что каждый сознательный человек должен быть частью того общества, в котором он живет.

— Значит, если ты смотришь и потом ругаешься, то ты часть общества? — слова вылетали непроизвольно, я вовсе не хотел его злить.

Но папа усмехнулся.

— А что остается делать, если все вокруг как с цепи сорвались?

— Забить.

— Как так — забить? — его лёгкая усмешка превратилась в широкую улыбку.

— Какой смысл заморачиваться чем-либо, если ты не можешь этого изменить?

— Понимаешь, Никита, есть так называемый гражданский долг, когда ты, будучи гражданином своей страны, должен принимать участие в судьбе своего народа.

— Это типа на митинги ходить и всё такое? Или ругаться с бабушкой на кухне?

— Это значит иметь своё мнение и отстаивать его. Хоть на митинге, хоть на кухне. Очень жаль, что ваше поколение этого не понимает.

— А, ну я знаю. В интернете тоже полно такого, все тупо поливают друг друга грязью, потому что типа должны отстоять своё исключительное мнение.

— Так, Никита, — папа подозрительно посмотрел на меня поверх очков. — Что ты хочешь всем этим сказать?

— Просто рассуждаю, почему нужно обязательно разводить холивар на ровном месте. Какой смысл? Вот вы спорите с бабушкой и, кроме плохого настроения и обид, это никому ничего не приносит.

— Холивар? — озадачился папа.

— Это значит — спор и ругань. Надеюсь, что когда наше поколение вырастет, понимание гражданской позиции у нас будет иное.

Папа весело рассмеялся.

— Ну, конечно, вы обязательно измените весь мир.

— Обязательно. Быть может даже Вселенную. Ты же знаешь, что мы с тобой тоже часть Вселенной?

— В некотором метафизическом смысле возможно.

— Метафизическом? — спросил я тем же тоном, что и он про холивар.

— Абстрактном.

— Нет. Вполне в конкретном смысле. В физическом.

— Ну-ка, ну-ка…

— Мы же все состоим из тех же самых атомов, что и всё во Вселенной. Значит, мы есть Вселенная.

На пару секунд он задумался:

— Здесь — согласен.

— Вот поэтому изменить Вселенную проще простого. Достаточно измениться самому, — я был очень доволен, как я его припечатал.

Всё-таки бредовые разговоры Дятла могли приносить какую-то пользу.

Он взъерошил мне волосы, как маленькому и, наконец, отвлекся от своего загруза. Нужно было пользоваться моментом.

— Пап, а можно я поеду к Лёше Криворотову на дачу на выходные?

Пятница выдалась на удивление тёплая и солнечная. И хотя листья с деревьев стремительно облетали, всё вокруг было чистое, нежное и хрупкое. Воздух стоял такой прозрачный, что и дома, и машины, и люди казались яркими и нереально объемными, как в 3D формате.

После седьмого урока мы втроем выскочили из школы и, как угорелые, помчались на вокзал. Сложно объяснить, чем была вызвана такая спешка, на поезд мы не опаздывали. Электрички ходили каждые пятнадцать минут. Но где-то у нас явно свербило, настроение зашкаливало, словно мы не на дачу собрались, а в кругосветное путешествие.

На вокзале царили толкотня и суета. Мы старались идти быстро, но ко мне тут же пристали цыганские дети и начали нудить про "денежку" и "хлебушек". Вроде бы просят, а глаза такие требовательные и злые, точно говорят: попробуй, не дай.

Один мальчишка упал мне в ноги и зацепился за штанину. Хорошо Тифон обернулся, схватил его за шкирку и вернул в вертикальное положение. Но моментом к нам слетелись и другие дети. Мы быстро отошли, но до платформы дойти не успели, потому что откуда ни возьмись, перед Трифоновым возникла молодая, наверное, даже красивая по цыганским меркам женщина.

— Что ж ты на детей руку поднимаешь? — она укоризненно покачала головой.

— С пола поднял. Чтоб не затоптали, — Тифон хотел идти дальше, но она перегородила ему дорогу.

— А ты злой. Молодой, красивый, но злой.

Голос у цыганки был тихий, тягучий, с мягким распевным выговором.

— Просто убрал с дороги пацана, и всё.

Но она не шелохнулась, вперилась в него огромными тёмными глазищами и опять за своё:

— А я знаю, почему ты злой. В голове у тебя Дама Бубновая, незамужняя. День и ночь изводит, покоя не дает.

— Всё, пошли, — я схватил его за локоть, чтобы увести. Но после слов "дама бубновая" он как-то насторожился и стал вслушиваться в её бред.

— Дашь сто рублей, помогу из головы выкинуть. Дашь двести — заговорю, чтоб сам на сердце ей лёг, а коли триста будет — подскажу, как Короля пикового извести.

Цыганка смотрела на Тифона неотрывно, внимательно, как будто даже заботливо, точно он ей друг или близкий знакомый. Затем взяла за правую руку и начала осторожно водить пальцем по ладони. А он застыл и ничего не делал, даже руку забрать не мог.

— Пойдем, — позвал я уже более настойчиво.

Но он недовольно отпихнул меня в сторону:

— Не опоздаем.

Я бросился к остановившемуся впереди Лёхе, объясняя, что Тифона сейчас кинут, и что нужно вместе отогнать от него цыганку.

Вернулись, и Лёха, не долго думая, достал мобильник и принялся в открытую записывать цыганку на камеру. Заметив это, она встрепенулась и, больше ни слова не говоря, тут же растворилась в толпе.

Тут, откуда ни возьмись, моментально нарисовались пять или шесть взрослых цыганок. Выражение их лиц, мягко скажем, настораживало.

— Я просил меня спасать? — спросил Тифон мрачно и отчего-то надулся.

Поезд приехал через десять минут.

На улице уже стемнело, и резко повеяло пробирающим осенним холодом. В электричке Трифонов насупленный и сердитый, словно это мы в чем-то виноваты, плюхнулся на сидение, где соседние места были заняты, и, ссутулившись, уткнулся лицом в колени. Мы с Лёхой сели в проходе от него.

За окном яркие электрические огни города сменились длинной чередой безымянных созвездий станционных огней, а потом и вовсе пропали из вида.

Трифонов, конечно, лохонулся, он и сам понимал это, но признаваться не хотел. Типа гордый. В этом я его не очень понимал.

Когда на выпускной после окончания девятого класса я заблудился в лесу, меня никто не "спасал".

Нам родители квест организовали. Привезли в лес на автобусе и мы должны были бегать и искать какие-то артефакты. Так вот, я потерялся почти сразу, как только мы получили первое задание. Полез на дерево, а когда спустился, внизу никого уже не было. Часа два бродил. Телефоны-то мы все сдали, чтобы не посеять. А потом услышал музыку и пошел на звук.

Так обнаружил поляну со столами, едой и всей честной компанией. Типа праздничный пикник. Они-то уже игру закончили и ели. Посмотрел я на них издалека — и ребята, и учителя, все на месте. Никто и не хватился. Подошел к Вовке с Михой и сказал: "а если бы я в лесу умер?". На что Миха ответил, что за два часа не умирают, и что они собирались сказать училке обо мне сразу после пикника. А Вовка объяснил, что за этот квест родители кучу денег заплатили, и поэтому, если бы меня начали искать, то время, отведенное для класса, пропало. Их слова звучали разумно, но всё равно почему-то было обидно. А потом Миха сказал: "ждать, что тебя сразу же бросятся все искать, — это эгоизм". И мы просто свернули эту тему.

В вагон вошел низенький усатый мужик с огромным пивным животом и аккордеоном. Встал у дверей и принялся музицировать, так что я уже свою музыку почти не слышал. Пришлось снять наушники. Криворотов тоже насторожился, даже голову набок наклонил, будто смышленый пёс. Послушал, послушал, а затем порывисто вскочил с места и подлетел к мужику:

— Ну нельзя же так издеваться над инструментом! Дай сюда.

И так по-наглому вцепился в аккордеон, что мужику пришлось уступить.

Лёха заправски нацепил на себя эту огромную бандуру, пару секунд смотрел на клавиши, издал несколько невнятных звуков и как начал лихо шпарить, что народ тут же проснулся. А когда он убедился, что привлек общее внимание, неожиданно высоко и очень чисто затянул:

"Шлю я, шлю я ей за пакетом пакет,

Только, только нет мне ни слова в ответ,

Значит, значит надо иметь ей в виду,

Сам я за ответом приду".

У него так смешно это получалось, словно старую запись включили. Хмурая бабка и строгая девушка в очках, сидящие напротив меня, но спиной к Лёхе, активно заёрзали, пытаясь посмотреть на него. Народ оживился, и Криворотов зажегся ещё больше.

"В доме, где резной палисад…", — долго подвывал он напоследок.

Хозяин инструмента протянул руку, чтобы забрать инструмент, но Лёха увернулся и сразу же начал наигрывать другую песню.

"Как на грозный Терек да на высокий берег, Выгнали казаки сорок тысяч лошадей".

Теперь он уже пел нормальным голосом, своим собственным. Довольно приятным. И пока он это играл, медленно шел к сидению, где по-прежнему лицом на коленках лежал Тифон, а когда подошел, вдруг как заорет прямо над ним:

"Любо, братцы, любо, Любо, братцы, жить! С нашим атаманом не приходится тужить!"

Несколько раз так повторил и неожиданно прекратил играть. Встал с каменным лицом в ожидании реакции. И весь вагон замер, тоже ожидая чего-то, чего они и сами не знали. И действительно, Трифонов медленно поднял голову, и нашим глазам предстала его довольная улыбающаяся рожа. Пару секунд они с Лёхой глядели друг на друга, а потом как засмеются оба громко и заразительно. И все люди стали смеяться вместе с ними.

Лёхин отец приехал за нами на вокзал на машине. Поздоровался с парнями за руку, а когда протянул мне, сказал, что его зовут Вова. Глаза у него были спокойные, добрые, но как улыбался, сразу на Лехины становились похожи: лукавые и озорные.

До места добрались минут за десять. Дом у них был хороший, кирпичный, явно новой постройки. И большущий, обнесенный деревянным забором, двор.

В прихожей нас встретила Лёхина мама. Стройная миниатюрная женщина с кудрявыми пепельными волосами и такими же синими, как у Лёхи, глазами. Она сразу принялась кудахтать, что, дескать, мы бедные, голодные, замерзшие, по такой темноте. Потом погнала за стол и до отвала накормила запечённой свининой с картошкой.

А когда мы от обжорства уже ни дышать, ни разговаривать не могли, Лёха отвел нас в большущую комнату, на самом верху под крышей и показал на два разложенных кресла и раскладушку — наши спальные места. Тифон выбрал себе одно из кресел, поближе к телевизору, а Лёха велел мне занимать соседнее кресло, а сам расположился на раскладушке, чуть поодаль.

В комнате было очень натоплено и пахло деревом. Я как свалился на постель, так и уснул прямо в одежде.

А проснулся, верхний свет не горел, и комната освещалась только экраном телевизора, перед которым раздетые до трусов сидели Лёха с Тифоном, и напряженно, словно в первый раз, смотрели "Властелина колец". Лица у обоих были чрезвычайно взволнованные, глаза блестели. Лёха откинулся на подушку, а Тифон спиной к нему, придвинувшись почти к самому телевизору, комментировал каждую сцену.

Я глянул в экран. Весь израненный Боромир упал на колени, а из его груди торчали три черные вражеские стрелы. Казалось, ещё немного и Тифон запрыгнет в телевизор спасать наследника Гондора. Его дракон так и норовил сорваться с шеи и сжечь всех орков дотла.

— Я когда маленький был, всегда плакал в этом месте, — признался Лёха.

И они замолчали, с выражением глубокого страдания на лицах.

В мужской красоте я не разбирался, но в тот момент они оба показались мне невероятно красивыми. Было бы здорово их вот так снять и в Лёхину Инсту кинуть, чтобы его девчонки порадовались. Однако телефон остался в куртке, и я поленился за ним лезть.

Вместо этого лежал и медленно осознавал, что за столь короткое время я уже успел к ним привязаться.

На следующий день мы ломали сарай. Домик оказался низенький, деревянный, без фундамента и пола. Всё его малюсенькое пространство было доверху заполнено строительной и бытовой рухлядью и обросло паутиной.

Дядя Вова выдал нам белые матерчатые перчатки, лом, два топора, плоскогубцы и большущую кувалду и, велев потихоньку, не совершая резких движений, приступать к выполнению первого этапа работ, ушел допивать свой кофе.

Минут десять мы действительно аккуратно выносили рухлядь и кидали на специально отведенное место возле забора. Но потом Лёха наткнулся на четыре старые лыжные палки и, отодрав с концов пластиковые кружки, мы начали метать их прямиком в сарай, словно копья. А когда это развлечение всем немного поднадоело, Тифон крикнул:

— А теперь бонусный бросок, — и со всей дури метнул в сарай топор.

Доска, в которую он попал, хрустнула и переломилась.

Лёха восторженно схватился за второй топор. Одним словом, вскоре стена жалобно затрещала, и со страшным грохотом весь сарай рухнул набок. Мы еле успели разбежаться в разные стороны.

Из дома с вытаращенными глазами выскочил перепуганный дядя Вова, за ним бледная как смерть мама. Сначала они кричали на нас, потому что перепугались, а потом принялись препираться между собой. Лёхина мама говорила, что нельзя давать детям такую работу, а отец отвечал, что парни, которые выше его на целую голову никакие не дети, а то, что мозгов нет, так это дело не возраста.

В результате мама психанула и ушла в дом, папа пошел за ней, и они стали ругаться уже в доме. Яростно и очень громко. На улице было слышно каждое слово. Но Лёха беспечно махнул рукой и пояснил, что теперь это затянется надолго, поэтому стали разбирать образовавшийся завал. Решили образовать три кучи, чтобы посмотреть, чья в итоге будет больше. Поскидывали куртки и носились, как угорелые. Однако закончить соревнование так и не получилось, потому что Лёха наступил на доску с гвоздем и пропорол себе ногу.

Под новые крики Лёхиной мамы, дядя Вова повез его в медпункт. Мы же с Тифоном отправились слоняться по округе. Побродили по дачному поселку и за дырявой сеткой возле крохотной речки-вонючки обнаружили старую ржавую водокачку.

Трифонов, как увидел её, сразу скинул куртку на землю и полез.

Лесенка была хлипкая, покореженная, сильно шатающаяся, и когда он успел добраться до середины, левая её сторона вдруг отошла от водокачки целиком, и Тифон повис на ней, как на трапеции. Метров пятнадцать от земли, не меньше. Я чуть не поседел от страха, но слова вымолвить не успел, потому что он, на одних руках, быстро спустился и, легко спрыгнув на землю, стал посмеиваться, что я чересчур бледный.

Я и в самом деле сильно перепугался, и шутить настроения не было. Даже разозлился немного. Сказал, что когда на такое смотришь со стороны, ещё страшнее, чем, когда сам находишься в опасности. В ответ он поинтересовался, был ли я в настоящей, реальной опасности, а не по телеку и, оглядевшись по сторонам, решительным шагом направился в сторону небольшой асфальтовой дороги.

Одним своим концом дорога уходила в манящую, бесконечную даль среди полей, а другим круто поднималась в горку. По ней время от времени проносились грузовики. Через дорогу простиралось убранное поле, за ним — серовато-желтая полоска леса.

Вышли на проезжую часть. Асфальтовое покрытие было темное и влажное, а по обе стороны разделительной полосы проходили светлые, высушенные колесами колеи.

Тифон поднял палец вверх, прислушиваясь. Мы немного постояли, затем внезапно он скомандовал:

— Ложись.

Я не понял, чего он от меня хочет, и не сдвинулся с места.

— Ложись или сам сейчас уложу, — указал на правую сторону дороги. — Быстро.

По-прежнему не врубаясь, я всё же лёг лицом вниз на выставленные вперед руки. Асфальт был мокрый и пах резиной. В ту же секунду на спину навалилась приличная тяжесть — Тифон лёг сверху, полностью накрыв меня своим телом.

— Что происходит? — сдавленно простонал я, но получить ответ не успел.

Из-за бугра показалась большая грузовая машина с огромной красной кабиной. Я машинально дернулся, но Тиф прижал меня собой ещё сильнее. Рычащий звук нарастал, а грузовик мчался на приличной скорости.

Я задергался, спихивая его с себя. Машина приближалась.

— Уйди, — заорал я.

Но сделать ничего не мог, точно парализованный. Он был очень сильный, и мои жалкие сокращения походили на тщетные попытки червяка вылезти из-под придавившего его камня.

Грузовик громко и протяжно засигналил.

В кино часто показывают ситуации, где у героев в случае дикого страха происходит внезапное расслабление мочевого пузыря. Никогда не понимал, как так может произойти, но если бы Трифонов резко не вскочил и, схватив меня за шкирку, не сдернул с дороги, это наверняка произошло бы. Грузовик промчался мимо, постепенно сбрасывая скорость. Огромный многотонный гигант. Меня всего трясло. Я даже наклонился, думая, что сейчас стошнит.

— Всё нормально. У меня всё под контролем, — Трифонов ободряюще похлопал по спине. — Зато ты теперь взглянул в лицо настоящей опасности.

Послышался визгливый звук тормозов. Грузовик проехал немного и остановился, хлопнула дверца.

— Уматываем! — скомандовал Тифон и рванул в сторону поля.

Я поднял голову и увидел водителя грузовика, который, сжимая в руке бейсбольную биту, направился к нам.

Никогда в жизни я ещё не бегал так быстро. Сердце готово было выскочить через горло. Добежали по вязкому слякотному полю до самого леса и остановились.

— Ну вот, — сказал он со сбивающимся дыханием, — всё хорошо. Чувствуешь тонус? Энергию?

Его раскрасневшееся лицо светилось радостью.

— Иди в задницу, — выпалил я, и сам поразился, что язык повернулся послать его.

Он весело засмеялся и обнял за плечи.

— Когда осознаешь, что всё может в один миг закончится, появляется дикое желание жить. Правда?

За тонкой лесной полосой обнаружилось ещё одно, покрытое золотистой, зыбко колышущейся травой поле. Солнце садилось, и всё вокруг было тронуто его розовым, предзакатным светом.

Тифон остановился, закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Офигеть, как хорошо. Чувствуешь это?

— Что?

— Не знаю. Это. Неужели не чувствуешь? Такое мощное и большое. Приятное и болезненное одновременно. Будто что-то рвет изнутри и ноет, как незаживающая рана, но тебе всё равно это нравится.

Я прислушался к себе. Посмотрел на озаренный горизонт, на розовые облака, на трепещущую золотую траву, затем перевел взгляд на него.

Он был так переполнен этими смешанными эмоциями, так распален воздухом, происшествием на дороге, водокачкой и природой, что в розоватом свете уходящего солнца, с широко расправленными плечами, поднятым вверх подбородком и горящим взглядом, вдруг показался мне всесильным и вдохновенным, как молодой бог.

И тогда я вдруг ухватил. Почувствовал, как сначала кольнуло, а потом медленно потекло по венам нечто теплое, безмятежное, и вместе с тем крайне волнующее. Закрыл глаза и тоже глубоко вдохнул вечерний осенний воздух. Такое ощущение, что весь мир наполнился тобой, а ты им. Будто ты и есть этот самый мир. Всесильный, необъятный, головокружительный.

А когда вернулись, дядя Вова ругался с женой уже по поводу Лёхиной ноги. Сам же Лёха с перебинтованной ступней возлегал на раскладушке наверху и читал Керуака. Обнаружить Криворотова с книгой было очень удивительно. Однако, завидев нас, он отшвырнул её в сторону и принялся рассказывать, какая шикарная была медсестра в травмпункте, и как эротично она перевязывала ему ногу. Лёха был уверен, что она положила на него глаз, и даже собирался пропороть себе вторую ногу, чтобы встретиться с этой женщиной снова.

После ужина мы развели большой костер и стали жечь трухлявые доски сарая, которые с громким зловещим шипением мгновенно высыхали, а затем высоко выстреливали снопом дымных оранжевых искр.

Помирившиеся Лёхины родители присоединились к нам. Папа поставил вокруг костра маленькие раскладные стульчики, а мама принесла миску с маленькими копчеными колбасками. Очень острыми, но жутко вкусными.

Трифонов то и дело ходил за досками, чтобы подкидывать в костер.

— Страшная сила — огонь, — в его зрачках прыгали крошечные рыжие отсветы. — Я раньше пожарником хотел стать. Нет, реально, в колледж пойти пожарный. До того как вся эта мутотень с десятым классом началась.

— Хорошая профессия, — похвалила Лёхина мама. — Мужская.

— Очень мужская, — согласился Лёхин папа. — Короче: пожар в женской бане. Приезжают пожарные, огонь пылает. Около бани мужик стоит, ухмыляется: "Эх, опоздали вы, парни!", а те такие: "Ничего не опоздали. Баня же ещё горит". А он им: "Баня-то горит, а вот бабы голые разбежались!".

Мы все немного посмеялись, а Лёхина мама, не переставая улыбаться, с укором сказала:

— Вот, чему ты ребят учишь?

Вместо ответа папа посильнее укутал её пледом и обнял за плечи.

Сложно было поверить, что ещё недавно они так сильно ссорились и обзывали друг друга последними словами. А теперь сидели в обнимку, под одним пледом и держались за руки.

От пылающего костра шел упоительный запах. Лицо горело жаром, а спину холодил промозглый осенний воздух. И если смотреть на небо, то над скачущими языками пламени в густом черном небе можно было различить совсем маленькие и далекие октябрьские звёзды. Такие крохотные, что если долго смотреть, начинало казаться, будто Вселенная отдаляется от тебя, словно железнодорожная станция.

Хотя, если верить той фишке про атомы, она не могла никуда отдаляться, потому что находилась повсюду: и в полыхающем костре, и в терпком аромате мокрых листьев, и в увядающем осеннем поле, и в розовом предзакатном небе. И в счастливо хохочущей семейке Криворотовых, и в молчаливо улыбающемся задумчивом Тифоне, и даже во мне — глупо уставившемся на звёзды.

А потом мы долго лежали в своих постелях и болтали перед сном про всякое, пока я не начал засыпать. И уже почти на самых задворках сознания услышал Лёхин яростный шепот.

— Дурак, что ли? Она же на тебя явно западает. Лови момент.

— Перестань, я её с самого детства знаю.

— И что с того?

— Мне эти гиморы не нужны. Ещё на себя проблему вешать и отвечать за кого-то.

— При чем тут отвечать? Я тебе что, жениться предлагаю? Нравишься красивой девчонке — пользуйся. У неё же глаза, как у трепетной лани и задница бомбическая.

— Да нет. Я так не могу.

— Чего ты там не можешь?

— Не твоё дело.

— Ещё немного и я буду думать про тебя всякую хрень.

— Что докопался? У меня, может, свои причины есть.

— Надеюсь, дело не в здоровье? Твой зал тебя точно доконает.

— Ещё одно слово, Криворотов, и я не поленюсь с кровати встать.

— На самом деле, ты просто ссышь. Можешь обижаться или ударить меня, но факт остается фактом. Ты ужасно стремаешься всего, что может превратить тебя из Терминатора обратно в человека.

— Ты прав, — вдруг спокойно отозвался Тифон. — Я стремаюсь, и очень сильно. Но совсем не того, о чем ты говоришь. Ладно, хрен с тобой. Я согласен. В конце концов, это будет идеальная подлянка Ярову. Только это вообще не моё. Я из девчонок только с Зоей могу нормально разговаривать. Не умею изображать из себя кого-то и быть хорошим и милым тоже не умею.

— Да не нужно тебе с ней разговаривать, вообще делать ничего не нужно. Просто расслабься и будь собой.

— А Зоя не обидится?

— С чего ей вдруг обижаться?

Повисла недолгая пауза.

— Ну, мы же друзья. А Нина всё же её сестра.

— Ах, вот оно что, — Лёха тяжело и протяжно вздохнул. — Какое ей вообще должно быть до этого дело? Взять хотя бы меня. Тебе Шурочкина нравится? А Данилина?

— Из девятого? Неа. Обе тэпэшки.

— А Юля из десятого "А"?

— Я твои вкусы вообще не понимаю.

— Видишь. Ты же за это на меня не обижаешься. И Зоя не должна. Дружба дружбой, а музыка в наушниках у каждого своя. Ты будешь с Нинкой, Зоя себе тоже кого-нибудь найдет. И будет всем счастье.

— Пусть найдет, — задумчиво произнес Тифон. — Но нормального, а не какого-нибудь задрота прыщавого с потными ладонями и не такого озабоченного придурка, как ты.

— Можно и нормального, — согласился Лёха.

Они как-то подозрительно резко замолчали. Мне показалось, что произнося последние слова, Лёха посмотрел на меня, но это было не точно, потому что я лежал спиной к ним.

— Знаешь, — сказал, наконец, Трифонов. — А ведь насчет Ярова реальная тема. Я как представлю, так не то, что с Нинкой, с Тарасовной готов замутить.

— Ну, наконец-то, — обрадовался Лёха. — Я про что тебе уже полчаса твержу?

— Но с Зоей-то, что делать?

— Я бы тебе сказал, но ты опять захочешь меня убить.

— Да, лучше молчи. На эту тему со мной шутки плохи.

— А ты знаешь, что с кем шутки плохи, с тем и остальное так себе?

Но Криворотов всё-таки замолчал. Тифон ещё немного пофантазировал на тему, как взбесится Яров, если он уведет у него Нину, и тоже заснул.

А я долго лежал, переваривая весь этот разговор и очень надеясь, что слова: "Зое нужен кто-то нормальный" относились именно ко мне.

Домой вернулся довольный и усталый, с большим мешком пирожков от Лёхиной мамы. Сарай мы благополучно разобрали, больше никто не пострадал.

Вошел в квартиру и сразу понял: что-то не то. Принюхался — и на вешалку с одеждой не нужно было смотреть.

— Привет! — мама показалась в дверях кухни. Лицо, как всегда яркое, шмотки модные. Волосы отросли до самых плеч и по-новому пострижены.

— Как съездил?

Она улыбалась и, видно, ждала, что брошусь к ней на шею, но я неподвижно застыл у порога.

Из комнаты выполз Дятел и тоже уставился.

— Ты чего? Твоя мама же приехала.

Почему Дятел такой тупой? Я возненавидел его в тот момент всем сердцем.

За мамой появилась и бабушка.

— Привет, — сказал я им всем.

Мама сама подошла ко мне, обняла и поцеловала. Теперь, сколько не мойся, всё равно два дня буду пахнуть её духами.

— Чего ты приехала? — вышло немного грубо. Я не хотел так грубо. Но стойкое ощущение, что в её появлении у нас есть подвох, не покидало.

— Мне уехать?

В этом вся моя мама. Слова ей не скажи, сразу нарвешься на конфликт.

Папы и Аллочки дома не было. Уехали на какую-то выставку.

Бабушка усадила меня на кухне, и они вдвоём с мамой принялись пытать про поездку к Криворотовым. Дверь в комнату Дятла была приоткрыта, и я прекрасно знал, что он "греет уши", поэтому специально стал рассказывать всё подряд. Весело, на позитиве, чуть громче обычного, чтобы он обзавидовался. Только про случай с цыганами и грузовиком, естественно, промолчал, не хватало, чтобы потом меня вообще никуда не отпустили.

Бабушка немного попытала про Трифонова, выспрашивая, как он и что. Потом сказала, что его мама раньше в нашей школе работала. Давно ещё, когда мой папа в девятом учился. Обмолвилась, что девушкой она была очень приятная, но "история" получилась некрасивая, затем тихо встала и, аккуратно притворив за собой дверь, вышла. Мы остались с мамой одни.

— Ну что, котик, — она ласково поправила мне чёлку, критически оглядывая новую стрижку. — Надоело тебе здесь? Собирайся. Я решила забрать тебя домой.

Почему с возрастом люди перестают понимать простейшие вещи? Как будто специально это делают. Нарочно.

Когда я был маленький, мама всегда предупреждала, что после сильного мороза совать руки под горячую воду нельзя. Ведь из-за резкого перепада температур происходит нарушение кровообращения, и руки навсегда могут потерять чувствительность.

Почему же теперь она совершенно забыла про это? Или просто градус моих температур казался ей слишком незначительным?

Я уже успел погрузиться в новую, весьма насыщенную жизнь, в которой была Зоя, и где за день происходило столько всего, что раньше нам с Боряном на целый год обсуждений хватило бы. Даже к Дятлу понемногу привыкать начал, да и с ребятами было гораздо интереснее, чем с Вовкой и Михой, которые днями напролёт либо рубились в Доту, либо обсуждали, кто какую тачку хочет. Поэтому как можно спокойнее объяснил маме, что не могу так быстро перестраиваться. Она ответила "ладно", но заметно обиделась, и мне показалось, что вот-вот расплачется. Ещё совсем недавно я только и мечтал, что она соскучится и сама позовет меня обратно. Судорожно соображая, получится ли видеться с Зоей, если перееду в свой район, я уже был готов согласиться, но потом мама вдруг призналась, что поругалась с Игорем и он "ушел". От такого известия у меня в голове снова всё перевернулось на триста шестьдесят градусов. Получалось, что она зовет обратно не потому, что грустит без меня, а оттого, что грустит без Игоря. И это всё меняло.

В общем, я отказался. А после её отъезда резко накатила какая-то тоскливая, безысходная пустота, словами не объяснить. Всё вроде бы по-прежнему, и чумовые выходные никуда не делись, и я на том же месте, но появилось странное гнетущее чувство будто то, что было там, у Лёхи, происходило не по-настоящему. Точно я всё это время в каком-то искусственном, фальшивом мире жил, типа Шоу Трумена, наивно полагая, что можно просто так дышать древесным дымом от костра, гонять мяч, смотреть на осенние звёзды и воображать, будто способен понравиться лучшей на свете девушке.

Но нет, ничего подобного. Пластиковые декорации всё же отклеились, и где-то за спиной гнусно захихикали лгуны. Их мороженое всё-таки оказалось куском обыкновенного мыла.

Я ушел и час гулял по улицам, пытаясь всё снова вернуть на свои места. Но как ни старался, ничего не получалось.

К моему возвращению папа и Аллочка уже были дома и жаловались бабушке на долгую очередь, которую им пришлось отстоять в галерею, но завидев меня, тут же прицепились с глупыми вопросами вроде "не промокли ли ноги" и "сделал ли я уроки".

И лучше бы этот дебилоид не лез, но он, невероятно возбужденный, ходил за мной по пятам, как собачка. Из ванны на кухню, с кухни в комнату, потом опять в ванную.

— Чего тебе? — не выдержал я, когда он слегка придержал дверь, чтобы я не захлопнул её перед его носом.

— Никит, — голубые глаза — чистота горного хрусталя. — Ты только, пожалуйста, не злись.

— Ну.

— Обещаешь, что не будешь злиться?

— Ну.

— Ты поговорил с ребятами насчет меня?

— Что? — сначала вообще не понял, о чем речь. Уже сто раз забыл про этот бред.

— Я думал, там, на даче, у тебя будет много времени, — он сел на бортик ванной.

— Всё, давай, иди отсюда. Я мыться буду.

— Это ты просто от меня так отделаться хочешь.

— Хочу, — честно признался я. — Потому что ты реально заколебал совать свой нос во все дела и примазываться.

Лицо Дятла стало насупленное и сосредоточенное, нервно крутя пуговицу на пижаме, он, похоже, всерьёз обдумывал мои слова.

— Я знаю, ты меня не любишь, и понимаю, что тебя заставили приехать к нам. Но я ведь был здесь раньше. Это мой дом, я так живу и не знаю, как по-другому.

— Это не твой дом, — наехал я. — Это квартира моего папы, и тебе тут просто разрешили пожить. Просто потому, что твоя мама нравится моему папе. Понимаешь?

В ответ Дятел страдальчески прикрыл глаза, скрестил руки на груди и замер. Золотистые завитки волос по всему лицу, бледные губы, тощие плечи. Святой мученик да и только.

— Я же прошел проверку, я же позвонил тогда.

— Это был прикол.

— Значит, ты не собираешься выполнять своё обещание? — его голос едва заметно дрогнул. — Ладно. Пусть. Это нормально.

Пытаться достучаться до Дятла, всё равно, что биться головой о стену.

— Что нормально?

— Всё, что происходит. Что ты не любишь меня и что хочешь унизить, и что говоришь все эти обидные гадости. Я всё понимаю. Это нормальная реакция. Потому что папа вместо твоей мамы выбрал мою, и тебя это жутко злит. И что он любит нас, и что мы хорошая семья, и не ссоримся друг с другом, и не бросаем друг друга, и не выгоняем из дома. Это тоже злит. Я всё понимаю. Мне, честно, жалко тебя. Поэтому я не обижаюсь.

— Заткнись! — он выбесил меня настолько, что я со злости треснул кулаком по двери. — Ещё что-то скажешь про мою маму, и я тебя в асфальт закатаю, чмо, понял?

Но в ответ ничего не произошло, Дятел по-прежнему сидел на бортике и молчал. Буддийское спокойствие.

В ванную заглянул папа:

— Что за шум, а драки нет?

— Немного дискутируем, — Дятел похлопал ресницами.

Папа одобрительно улыбнулся, и я, подавляя страстное желание спихнуть Дятла внутрь ванной, ушел в комнату.

А когда он приперся следом, сказал ему:

— Видишь темную полоску на ковре? Заступишь хоть раз на мою сторону, урою.

— А мне и не нужна твоя сторона. Я бы не хотел на ней оказаться.

— И в школе, чтоб не смел приближаться. Понял? Меня уже тошнит от твоей морды. И разговаривать больше с тобой не собираюсь. А если посмеешь ещё вякнуть про мою маму, то вообще пожалеешь, что родился.

— Ну, ладно, — он сел на свою кровать, прямо напротив меня и по-наглому уставился в упор. — Я не хотел, но ты сам это начал. В общем, если не поговоришь насчет мотика, то я расскажу всем про то, что ты мой сводный брат. И ещё… Ещё в следующем году фамилию поменяю на папину, и тоже стану Гореловым.

Вдруг осекся, судорожно сглотнул, часто-часто заморгал, скинул на пол все учебники с кровати и, содрав покрывало, натянул его себе на голову. Посидел так немного, а потом завалился набок и замер. Из-под покрывала виднелись только согнутые в коленях ноги в полосатых носках.

Продолжать не хотелось. Просто стало противно. Дятлу сильно повезло, что я терпеть не могу потасовки. Но его угроза окатила, как ледяной душ. А ведь и правда, он легко мог рассказать. Ему мозгов хватит.

Я включил комп и собрался написать Зое. Мысль о ней — единственное, что действовало на меня успокаивающе.

Зоя обладала удивительной способностью слушать и слышать даже больше, чем произносилось вслух. Она была чуткая и понимающая, а не как мама, которая категорично норовила перевернуть всё с ног на голову. Не знаю, как это у Зои получалось, но с ней я чувствовал себя гораздо увереннее, чем обычно. Никто раньше просто так, на ровном месте, не говорил мне, что я наблюдательный, чуткий и сдержанный, что мне очень идет горчичный цвет, и что когда я улыбаюсь, у меня на одной щеке появляется ямочка. Кроме того, она считала меня честным и добрым, а это для неё было самым важным в человеке.

Но телефон пиликнул прежде, чем я успел набрать "Привет". Глянул на экран и немного прифигел, точно мне впечатлений было мало. А как прослушал голосовое сообщение от Яны, прифигел ещё больше.

Всего двадцать секунд. Вначале это был стук, громкий и очень мощный, будто колотят кулаком в дверь. Затем раздался злой и грубый мужской голос. "А ну, открывай!". Шуршание, шелест. Сдавленный кашель и снова стук. И где-то очень близко, почти в трубке, тяжелое дыхание и вздох, похожий на всхлипывание. И снова стук. Затем грохот и пронзительный девчачий визг. Не близко, а там, в глубине. Рядом только дыхание и шелест.

От этого душераздирающего визга даже Дятел из-под покрывала выбрался и вопросительно уставился покрасневшими глазами.

— Что это? — с затаенным страхом спросил он.

— Ролик смотрю, — буркнул я. А потом вспомнил, что запретил ему с собой разговаривать и добавил. — Козел.

Он снова накрылся. А я дрожащими пальцами написал сообщение: "У вас всё в порядке?".

Подождал. На сообщение никто не отвечал. Вот, блин! А вдруг с ними реально что-то случилось? Мужик там какой-то. Они же не просто так его боялись. Прослушал запись ещё два раза.

Что вообще делать в таких ситуациях? Звонить в полицию? А если это совсем не то, что я подумал? Рассказать родителям? Не в моём случае.

Набрал номер Яны, ждал около минуты, громкие протяжные гудки в напряженной тишине нашей комнаты. Но трубку никто не взял. Бред.

Решил позвонить Трифонову, но Вотсап снова ожил. На этот раз фотка. Странная мутная фотка, со вспышкой в темной комнате. Снимали прямо напротив зеркала, поэтому беловатый отблеск заполнял почти всё изображение. Но мне показалось, что я явственно разобрал плавный изгиб шеи, хрупкую ключицу и часть обнаженной женской груди. Это добило окончательно. После выходных с Криворотовым могло и не то привидеться. Следом за фотографией пришло сообщение:

"Не обращай внимания".

Я: "Что это всё значит?"

Яна: "Извини".

Я: "С вами всё в порядке?"

Яна: "Нормально. Живы".

Я: "Что там у вас происходит? От вашего голосового я чуть не поседел".

Яна: "Забей. Случайно отправилось".

Я: "Что за мужик там у вас? Что за фотка?".

Я: "Точно всё нормально?".

Но сообщения прекратились. Подождал ещё несколько минут. Одни события вытесняли другие. То разговор с мамой, то претензии Дятла, то жуткие крики девчонок, то голая ключица. Пришлось лезть на Ютуб и врубать самый позитивный фильм всех времен и народов: "Эйс Вентура — звериный детектив".

Инцидент с Дятлом произошел с самого утра. Я прилично проспал и влетел в школу за две минуты до звонка, взмыленный и ошалевший от спешных сборов. Забежал в раздевалку, скинул куртку и только собирался выйти, как вдруг, прямо в дверях наткнулся на выпяченный тощий зад Дятла. Я его сразу по вельветовым штанам определил. Наклонившись, он еле-еле возился, собирая рассыпавшийся пенал какой-то девчонки. И ведь надо было, чтобы прямо сейчас.

Пару секунд я пытался сдержаться, но Дятел оказался чересчур медлителен, а соблазн сладкой мести слишком велик. Хорошенько прицелившись, я отвесил ему смачный, увесистый пинок. Он ойкнул и улетел вперед, прямо на эту девчонку, для которой так усердно старался, сбил её с ног, и они оба завалились на пол.

— Случайно задел, — сказал я, глазеющим на меня дежурным семиклашкам.

Ликованию не было предела. Больше месяца я мечтал о чем-то подобном и, наконец, свершилось.

Обошел бочком их смешную кучу-малу и собрался двинуться дальше, как неожиданно Дятел резко вскочил и, точно полоумный, кинулся на меня. Со всей дури пихнул в грудь и с силой схватил за рубашку. Слащавая рожа вся покраснела от бешенства. Скрежеща зубами, он пытался то ли встряхнуть меня, то ли толкнуть. Глупые, беспомощные дерганья. Я попробовал оторвать его от себя, но он намотал рубашку на кулак и не отпускал. Только стоял и шатался.

— Отвали, — сказал я.

Но он держал, и по помутневшим глазам я понял, что хочет сделать что-то ещё, может даже ударить. И тут краем глаза я заметил Криворотова, подлетевшего взглянуть, что происходит.

Теперь уж точно нельзя было оставить как есть. Я размахнулся и от всей души влепил Дятлу хорошую, смачную оплеуху. Золотые кудри подскочили вверх вместе с головой, и его самого повело в сторону. Рука разжалась, а ткань рубашки осталась стоять колом.

В этот момент, откуда ни возьмись, подскочила завуч. Наверняка ей кто-то настучал, потому что летела она уже разозленная. Но подоспела, естественно, не тогда, когда этот ханурик драл мою рубашку, а когда мне пришлось дать ему отпор.

— Какой класс? — срываясь на визг, заорала она на меня.

Схватила за рукав пиджака и потащила, не дожидаясь ответа.

— Мария Николаевна, — возле неё нарисовался Криворотов. — Это случайно получилось. Горелов не виноват. Я сам видел. Соломин набросился на него, как зверь. Никите пришлось защищаться.

— Криворотов, если ты сейчас не отойдешь от меня и не отправишься на урок, будет что-то с чем-то! Я тебе обещаю.

Мария Николаевна, пожилая, но страшно боевая тётка, жилистая и сильная, так разозлилась, что я болтался в её худосочной, покрытой рыжими пигментными пятнами, руке, как облетающий лист на ветке.

Притащила к себе в кабинет и принялась песочить, что я ещё новенький, а уже себя так веду, и что их школа очень трепетно относится к вопросам дисциплины, поэтому ничего подобного в своих стенах не потерпит. Весь первый урок нотации читала, а потом, пообещав позвонить моим родителям, всё же отпустила.

И когда я пришел к ребятам, Криворотов уже в красках всё им рассказал. Преувеличил, конечно, сильно, но видеть смеющуюся Зою было очень приятно, поэтому я стал подыгрывать Лёхе и смешить её ещё больше, описывая дурацкое лицо Дятла и то, как он валялся на полу после пинка, и как его голова, точно в замедленной съемке отлетала после оплеухи. Всю перемену смеялись, а Трифонов, хотя и смеялся вместе со всеми, но когда уже прозвенел звонок, и мы заходили в класс, тихо шепнул мне в затылок, что ударить Дятла всё равно, что девчонку бить. И сразу стало невесело и даже противно, но не оттого, что сказал именно он, а потому что в глубине души, я и сам это понимал.

Вечером дома нам устроили жёсткий "разбор полётов". Хорошо хоть не мне одному.

Папа сидел на своём месте, на диване, бабушка устроилась в кресле, Аллочка тоже на диване, только не рядом с папой, а возле другого подлокотника. Мы с Дятлом на стульях. Настоящий суд. Аллочка вся была нервная, со смены, заведенная, но мужественно молчала. Бабушка тоже, после звонка Марии Николаевны, как воды в рот набрала, папа же лишь сокрушенно качал головой своим мыслям, видать, они не очень-то его радовали.

— Знаете что? — после внушительной паузы произнес он. — Если бы ты, Никита, просто подрался в школе, я бы вообще не стал в это вмешиваться. Мальчишеские выяснения отношений — это не криминал. Если бы Ваню кто-то обидел, я бы объяснил ему, что он должен научиться защищать себя сам. Но ужас всей сложившийся ситуации заключается в том, что вы, ребята, родственники, можно сказать даже братья. И это стыд и позор, что вы устраиваете подобное! Когда мне бабушка рассказала, я сначала даже не поверил.

— А я очень даже поверила, — подала голос Аллочка. Её губы и подбородок дрожали. — Я с первого дня заметила, как Никита относится к Ване.

Бабушка бросила в её сторону строгий взгляд. И Аллочка замолкла.

— Если вам хочется, можете ругаться и ссориться дома, — продолжил папа. — Но выносить сор из семьи — это самое последнее дело. Я понятно говорю?

Он поочередно вопрошающе посмотрел на нас обоих. Дятел кивнул, а я промычал "угу".

— В причину сегодняшнего инцидента я вникать не собираюсь. Но решительно настаиваю, чтобы вы прямо здесь и сейчас высказали всё, что вас не устраивает друг в друге.

Как же я не люблю подобные разглагольствования! Как я могу объяснить им, что Дятел чудак, и что у нас с ним не может быть ничего общего, кроме комнаты? Которая, по сути, является только его комнатой. А вот папа на самом деле — вовсе не его папа, а мой. Но родители почему-то хотят, чтобы мы насильно стали дружить, быть милыми и добрыми друг к другу. Признаю, подыгрывать им у Дятла долго получалось, но сегодня он всё же показал, что тоже терпит.

— Никита, — папа наклонился вперед. — Я жду. Что тебе не нравится в Ване?

— Вот представь, — я сполз на краешек стула, — тебе бы пришлось жениться на женщине, которую до этого ты в глаза не видел. Хорошая она, плохая, красивая или нет — не важно, важно, что между вами нет ничего общего. Вы чужие. Вот и всё.

Сказал и сразу замолк, кажется, и так ляпнул лишнего.

— Я так и думала! — вскрикнула Аллочка. — Он его ненавидит.

— Алла! — одернула её бабушка. — Дай мальчику высказаться.

— Я высказался.

— А ты, Ваня, что думаешь? — папа всеми силами старался держать себя как судья и мудрец в одном флаконе.

Дятел равнодушно пожал плечами и захлопал ресницами:

— А меня всё устраивает.

— То есть как? — Аллочка подскочила на месте. — Как это тебя устраивает? Он тебя избил в школе при всех, а тебя это устраивает?

— Мы оба виноваты, — сказал Дятел рассудительно. — Я тоже вспылил.

И тут я вспомнил, как он "вспылил", и меня разобрал смех.

— Только посмотрите, он ещё и доволен, — моя улыбка добила Аллочку окончательно. — Пользуется тем, что Ваня очень добрый и отходчивый, а значит можно издеваться над ним, как угодно.

— Не утрируй, пожалуйста. Никита просто рад, что Ваня не обижается, — вступилась за меня бабушка.

— Я уж не знаю, кто его так воспитывал, но сидеть и смеяться в присутствии взрослых, когда обсуждаются серьёзные вопросы, — это возмутительно!

— Ничего возмутительного нет, — парировала бабушка. — Он просто ещё ребенок, а ты об этом всё время забываешь.

— Мне кажется, он с самого начала дал нам понять, что он не ребенок, и что может делать всё, что ему заблагорассудится.

— Вот как? Ваня, значит, у тебя ещё ребенок, а Никита уже не ребёнок?

Не знаю уж, насколько бабушка действительно симпатизировала мне, но споры с Аллочкой были её коньком.

— Послушайте, Валентина Анатольевна, когда я согласилась, чтобы Никита с нами жил, Дима заверил меня, что он нормальный и хороший мальчик, а что получается?

Папа сосредоточено молчал, и по его ссутуленной позе было видно, что он хочет сбежать отсюда ещё больше нас. Потому что разгорающийся пожар был готов вот-вот перекинуться на него самого.

— Ты, Аллочка, пожалуйста, тут на себя много не бери. Это я согласилась, чтобы Дима привел тебя в нашу семью. И он тоже уверял меня, что ты замечательная и добродетельная женщина. Только не подумай, что я ставлю под сомнение твою добродетельность, но сейчас, в который раз, между прочим, ты демонстрируешь обратное.

Короче, они начали ругаться. Шумно, с криками, с размахиванием рук, закатыванием глаз и припоминанием всех взаимных обид.

А папа то и дело повторял:

— Прекратите обсуждать детей в присутствии детей.

Однако женщины его не слышали, потому что до нас им дела уже никакого не было.

Но когда Аллочка вдруг выкрикнула, что меня спихнула на их головы нерадивая мать, я не выдержал, встал и, схватив с вешалки куртку, ушел из дома прямо в тапочках. Стремглав вылетел на улицу и пошлепал по лужам. Пристроился на лавочке у соседнего подъезда и в очередной раз отчетливо осознал, что на самом деле никому не нужен.

Достал телефон и сразу набрал Трифонову. В последнее время я обращался к нему за помощью слишком часто, но он и Лёха были единственные, кто мог меня поддержать.

— Привет, что делаешь?

— Футбол смотрю.

— Кто играет?

— Реал.

— Можно, я к тебе зайду, вместе посмотрим?

— Без проблем. Жрать будешь?

— Нет. Просто посижу.

К Тифону я пошел длинным путем, по освещенной улице, потому что во дворах была грязь и лужи, а я ушел в тапочках.

За пять минут папа позвонил раза три, но трубку брать я не стал. Отключил звук и врубил музыку на полную громкость.

Только миновал длинный кирпичный дом, как рядом со мной неожиданно остановился здоровенный темный джип. Так резко подрулил, что я шарахнулся в сторону, тапок слетел, и я, как дурак, наступил босой ногой в ледяную грязь. Боковое стекло машины с моей стороны медленно приоткрылось, и из окна выглянул Яров.

— Привет. Ты это куда на ночь?

— Привет, — было ужасно неловко оказаться перед ним в таком виде. — Так, гуляю просто.

Он, тихо посмеиваясь, покосился мне на ноги.

— Мне нравится твой стиль.

— Угу, — я торопливо нашарил ногой тапок.

— Далеко идешь?

— В дом, где "Зоомагазин".

Из-за спины Ярова высунулась голова водителя. Солидный мужчина в светлом костюме и темной рубашке.

— Давай мы тебя подкинем, — предложил он.

— Залезай, — живо подхватил Ярик.

Предложение прозвучало заманчиво. Я немного помялся, но потом всё же забрался на заднее сидение.

В салоне было тепло, сладковатый запах ароматизаторов и мягкие, очень приятные наощупь, кожаные сидения. Я весь прямо-таки растекся по ним с блаженным, упоительным чувством счастливого спасения.

— Это Никита, наш новенький, — сказал Ярик мужчине, а потом повернулся ко мне. — А это мой папа — Юрий Романович.

— Здравствуйте, — поздоровался я как можно вежливее.

— Здорово, — отозвался отец Ярика и тут же просек фишку. — Из дома выгнали?

— Я сам ушел.

— Тогда ясно. А со стороны, как алкаш.

Я взглянул на него в зеркало заднего вида. Темно-серые с прищуром глаза улыбались. Значит, подкалывал просто.

— С родителями поссорился.

— Бьют?

— Нет, просто поругались.

— Бывает, — кивнул Юрий Романович. — У меня есть знакомый — тоже раз пять уматывал из дома. В последний раз, правда, так и не вернулся. Но то было ещё в восьмидесятых. Тогда много возможностей обеспечить себя было, а сейчас просто так никуда работать не устроишься. Даже самым занюханным дворником, даже тележки собирать в магазине. Так что у тебя только два пути — либо бургеры паковать, либо торговать наркотой.

— Папа! — одернул его Ярик.

— Я всё правильно говорю, — строго отозвался отец. — Сейчас молодежь без присмотра быстро летит по наклонной. На улице, знаешь, как хорошо это дело поставлено? Барыги спецом отслеживают таких неприкаянных. Туда-сюда и через пару лет ты или наркоша конченный, или в колонии срок мотаешь.

Ярик сочувственно оглянулся на меня и пожал плечами.

— Понятно, — я устал от отрицательных эмоций и совершенно не знал, что на это отвечать.

Неожиданно Юрий Романович остановил машину, повернулся ко мне и выжидающе, не моргая посмотрел. Лицо у него было хорошее, открытое, и какой-либо неприязни по отношению к себе я не увидел.

— А пойдем-ка к нам? Как раз к ужину. Жена обзвонилась.

— Да нет, спасибо, — попытался отказаться я.

— Давай, давай, — закивал Ярик.

И я, снова поймав твёрдый пристальный взгляд Юрия Романовича, согласно кивнул.

Яров отвел меня в свою комнату и велел положить промокшие носки на батарею, затем принес полотенце и тёплые мягкие тапки.

— Ты на отца не обижайся, — сказал он, немного извиняющимся тоном, пока я возился с носками. — Армейские замашки. Вечно всех поучает.

— Нет, что ты. Какие обиды? Он у тебя военный?

— Полковник ФСБ. Мы с мамой регулярно перед ним маршируем.

Яров мне нравился. Как по мне, ему было, чем гордиться. И внешность, и мозг, и сила — всё при нем. Ну и конечно то, что он был хорошо обеспечен, хуже его делало, вероятно, только в глазах Тифона. Ведь хотя тот и был чертовски харизматичным персонажем, в умении произвести впечатление, определенно, уступал Ярову.

— А чего за напряги дома? — поинтересовался он.

Я небрежно махнул рукой.

— Очередной вынос мозга.

— О, да. "Вынос мозга" — ключевой прием в воспитательной работе после "волшебного пенделя". Вот поступлю в универ и больше вообще никого слушать не буду.

— Куда поступать собираешься?

— На юридический.

— Папа заставляет?

— Нет, я сам хочу. Отец-то как раз за армию и прочие свои штучки. Но это вообще не моё. Так что приготовься, он и тебя поучать будет. Очень любит на всех впечатление производить. У тебя в старой школе были друзья?

— Ну, так, — я вспомнил Боряна, Миху и Петухова. — Был один.

— Я так и подумал, что ты нормальный, — Яров кивнул. — Сразу, как только увидел. То-то этот придурок в тебя так вцепился.

Я догадался, что речь о Трифонове, и вдруг вспомнил, что тот сейчас, наверное, ждет меня.

— Слышал, у вас спор был.

— Был, — признал Яров. — Я не собирался ни в чем таком участвовать, просто сказал, что готов спорить, что Трифонов одиннадцать классов не в состоянии закончить. Ну и кто-то про это в Подслушке написал. Его так цепануло, что он прилюдно вызов мне устроил. Если не влом, можешь на стене там поискать. "Яров конченый мажор" называется или как-то так. А потом директору чуть ли не ноги целовал.

— Вы на деньги спорили?

— Не. Откуда у него деньги? Мы на "дерьмо" спорили. Старинная местная забава. Проигравший должен вымазать руки в собачьем дерьме и десять раз сказать "я — дерьмо".

— Серьёзно?

Было очень странно слышать, что весь напряг из-за такой детской ерунды.

— Ну, почти. В этом нашем уговоре мы расширили область нанесения дерьма до поверхности всего тела, кроме того, наказание должно быть снято и выложено проигравшим на всех своих сетевых страницах. Но, по правде сказать, это лишь формальность. Суть спора заключается в том, что Трифонов отчаянно пытается доказать мне, что он не быдлячее чмо, а я ему всё равно не верю.

Мобильник яростно завибрировал в кармане. Тифон будто почувствовал.

— Слышь, Никит, мне тут нужно на двадцать минут отойти, мать с работы встретить. Ты, если придешь, обожди на лестнице.

— Похоже, я сегодня уже не приду.

— Хорошо, но если надумаешь, заходи в любое время. Если вдруг переночевать нужно или ещё что.

Я поблагодарил и хотел добавить, что увидимся в школе, но под пристальным взглядом Ярова просто нажал на отбой.

— Мать он встречает, — Яров слышал каждое слово. — Придурок. Пасет её постоянно.

— И что, она его слушает?

— Мамаша-то? Сама виновата. Чего хотела, то и получила. Она ему знаешь, как мозги на тему морали делает? Мой отец отдыхает. Она у него училка. Такая — ретро вариант, порядочный человек то, порядочный это. Всем направо и налево втирает про "разумное, доброе, вечное". Лицемерка!

Договорить Ярослав не успел, потому что нас позвали ужинать, и мне оставалось только гадать, почему это мама Тифона лицемерка.

Стол был покрыт белой скатертью и сервирован, как в ресторане. Вилка с одной стороны, нож с другой, возле каждой тарелки бокал, салфетки свёрнуты треугольником. Уж очень всё торжественно и официально.

Юрий Романович откупорил бутылку вина и понемногу налил в каждый бокал, затем кивнул мне:

— Попробуй. Классная вещь. Потом скажешь, что почувствовал.

Я осторожно сделал маленький глоток. На языке остался терпкий привкус чернослива.

— Слива, — сказал я. — Кажется.

— Теперь ты, Ярослав.

Ярик сначала поднес бокал к носу, вдохнул, затем немного отпил:

— Лёгкое. С фруктовыми нотками. Но слива всё же доминантная.

Юрий Романович удовлетворенно кивнул и посмотрел на меня:

— Это просто, чтоб ты понимал, что вино не для пьянки пьют, а ради вкуса. Знаешь, что в Спарте элита вообще не пила вина? Зато они постоянно поили своих рабов. Именно поэтому любое восстание с лёгкостью подавлялось минимальным количеством солдат.

— Никита, а чем ты увлекаешься? Куда поступать будешь? — мама Ярослава была миловидная, кареглазая, с лёгким слоем бронзового загара и тонкими, красиво нарисованными бровями.

Изящные руки украшали многочисленные золотые кольца, а на шее висел большой кулон с тёмным камнем.

— Мама хочет меня на экономический.

Она одобрительно кивнула.

— Очень хороший выбор.

— Это мама хочет, — голос Юрия Романовича был громкий, а тон приказной. — А ты-то сам чего хочешь? И хочешь ли чего вообще?

Сам я действительно не знал, чего хотел, но понимал, что такой ответ ему не понравится, зато вспомнил, как Тифон рассказывал про пожарный колледж. Поэтому решил пойти по самому простому пути.

— Я хотел быть пожарником.

Просто так сказал, чтоб отстал, раз экономист ему не подошел.

— О! — Юрий Романович шлепнул ладонью по столу. — Отличное дело. Не то, что там экономика какая-то. Короче, иди в пожарники, только школу закончи. Я был бы счастлив, если бы Ярослав в пожарные пошел. Героическая профессия.

— Ты что? — мама Ярика сделала испуганные глаза. — Забыл, что ему на высоте нельзя?

— Слушать противно, — поморщился отец. — Мой сын, сын десантника, и высоты боится. Стыд и позор.

Ярик с ровным безэмоциональным лицом уткнулся взглядом в тарелку и терпеливо молчал.

— Ты же знаешь, почему это, — вступилась за него мама, а затем повернулась ко мне, поясняя. — Они в детстве с одним мальчиком, другом его, на крыше играли. Ярослав сорвался, и чуть было не упал. С девятиэтажного дома, представляешь? Повезло, что тот мальчик смог его удержать.

Она снова развернулась к мужу:

— Он идет на Золотую медаль! Что ты от него ещё хочешь?

— Да ничего я не хочу, — отмахнулся отец. — Делайте, что хотите. Я просто сказал, что пожарник — это хорошо.

А потом, когда поели, Юрий Романович заговорщицким тоном сообщил, что хочет кое-что показать. Яров отчего-то запротестовал, но отец только хитро заулыбался и подмигнул. Он был моложавый, крепкий, и может, излишне порывистый для своего возраста. Такие люди даже когда молчат, заполняют собой всё пространство. У него были серые, прищуренные глаза, тяжелый подбородок, и он кого-то очень сильно мне напоминал, но я никак не мог сообразить кого именно. Возможно Тома Харди или Фассбендера, не лицом, а какой-то общей, ярко выраженной заносчивой брутальностью.

Он привел меня в свой кабинет с массивным письменным столом и темно-зелеными тяжелыми шторами, подвел к узкому двухстворчатому шкафчику возле окна, достал ключ и отпер его. А когда распахнул створки — я немного прифигел. На каждой из них на специальных креплениях висели пистолеты. Штук по пять с каждой стороны, а посередине, в нише шкафа в узких вертикальных ячейках, стояли ружья.

— Нравится? — с гордостью спросил он, заглядывая мне в лицо.

Я из вежливости кивнул.

— Хочешь подержать?

Без особого энтузиазма я сказал, что хочу, но тут телефон снова завибрировал, достал его и увидел очередной звонок от папы, Юрий Романович тоже это заметил и приказным тоном велел взять у Ярослава кроссовки и отправляться домой.

Дверь открыла бабушка и, со словами "а вот и он", как-то хитро подмигнула. Из гостиной медленно выползла заплаканная Аллочка, а за ней и папа. Аллочка тут же подойдя ко мне, взяла за руку:

— Никита, прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть. Это я со зла ляпнула. На самом деле я совсем так не думаю.

Папа сзади одобрительно кивнул. Потом Аллочка обняла меня и зачем-то поцеловала в голову. К такому я был не готов. Поэтому от растерянности тоже обнял её. И тогда папа подошел и обнял нас обоих. Ещё не хватало, чтобы и Дятел присоединился. Но на моё счастье, в этот раз он и носа не показал.

Всё устаканилось на целых четыре дня. До самой пятницы. Никто ни с кем не ссорился, ничего жуткого не происходило, про труп не вспоминали, близняшки притихли, Дятел не лез. Как будто Вселенная, уставшая от постоянных происшествий и конфликтов в моей жизни, вдруг решила немного передохнуть.

Зато отношения с Зоей с каждым днем становились всё теплее. Мы постоянно переписывались в ВК, обмениваясь забавными видео и картинками, а на переменах она болтала со мной почти так же свободно, как с Тифоном и Лёхой. Мне всё чаще казалось, будто я чувствую её симпатию и уже внутренне готовился к чему-то решительному, но никак не мог найти подходящий момент.

Весь мой прошлый опыт отношений с девушками сводился к одной единственной девчонке — Даше, с которой я до сих пор не понял, зачем встречался. Она сама предложила, а я согласился. Разговор у нас никогда не клеился, поэтому просто ходили и целовались, но с этим тоже как-то не пошло. За всё время после окончания десятого класса я о ней так и ни разу и не вспомнил, а она только поставила два лайка на мои посты.

Но с Зоей было совсем по-другому, мне и болтать с ней очень нравилось, и физически тянуло невероятно. Даже запах духов вызывал временное замирание сердца. Возможно, если бы она не нравилась мне так сильно, я был бы смелее, но стоило начать её разглядывать, как я совершенно терялся и ловил себя на мысли, что совсем не подхожу ей. Такая девушка должна встречаться с кем-нибудь крутым и знающим себе цену. С кем-то типа Ярова.

Однако она не встречалась вообще ни с кем. Трифонов тщательно ограждал её от любого внимания со стороны, хотя сам вряд ли понимал, какая она красивая.

Для него Зоя была какой-то неотъемлемой частью его личного, закрытого мира. Мира, в котором всё было понятно, проверено и надежно, где он мог расслабиться и быть самим собой. Во всяком случае, так мне казалось. Подобное собственничество он распространял на всех, кто был ему близок. Но на Зою особенно. А она настолько привыкла к его опеке, что при любых трудностях, тут же бежала жаловаться со словами: "Ой, Тиф, спасай". "Я оставила на географии тетрадь, а там уже закрыто", "Почему-то в наушниках звук пропал", "Школьный пропуск под шкаф случайно залетел, никак достать не могу".

И он спасал: шел договариваться, чтобы открыли кабинет, отдавал свои наушники, чертыхаясь, лез под шкаф и металлической линейкой выгонял из-под шкафа пропуск. Чинил ей молнии, реанимировал мобильник, искал забытые или потерянные вещи. В благодарность Зоя кормила его обедами в школе, отдавая свои талоны, или они шли к ней домой, и она сама готовила что-нибудь.

Прежде я никогда не встречал, чтобы кто-то так дружил. Не в том смысле, что парень с девушкой, а вообще. В моём старом классе все были сами по себе, даже когда тусовались вместе. Я называл Вовку, Миху и Боряна своими друзьями, но это означало, что мы просто время от времени ходили вместе. Вовка с Михой были туповатыми и дубоватыми, но здоровыми ребятами. Не то, чтобы они мне сильно нравились, но Борян убедил, что пока мы с ними, к нам никто не прицепится. И хотя я знал, что они оба на редкость трусливые, со стороны этого заметно не было, поэтому нас с Боряном действительно никто не трогал. Взамен мы развлекали их разговорами, а Борян иногда и списывать давал. Хотя мне — никогда. Был у него пунктик, что каждый сам за себя, и когда отказывал, говорил: "Я же тебе лучше делаю. К будущей жизни готовлю. А там, знаешь, как жёстко? Конкуренция страшная. Ты чё, "Волк с уолл-стрит" не смотрел?".

Но Зоя с Тифоном стояли друг за друга во всем, чего бы это не касалось, будь то выговор за отсутствие сменки, опоздание или невыученный стих, а при малейшем давлении со стороны, тут же занимали единую, непробиваемую позицию. Лёха даже жаловался, что когда они втроем, его мнением интересуются только из приличия.

Ссорились они редко, а если и случалось, как тогда в боулинге, то очень быстро мирились. Просто оба делали вид, что ничего и не произошло.

Одним словом, я совершенно не понимал, как мне аккуратно влезть в эту их дружбу, чтобы ничего не испортить.

Однако в пятницу полоса затишья резко закончилась, и началось это с химии. Вела её престарелая карга по имени Сталина Августовна, которая не переставала твердить, что она педагог "старой закалки" и сама признавала, что на всю голову больна своей химией. Огромная такая седая бабка в одном и том же балахонистом платье.

Тот урок она, как обычно, начала с того, какие мы бестолковые, и как ей стыдно за наше поколение, а потом объявила результаты теста, который писали на прошлом уроке.

Пятёрки получили только трое, остальные — двойки и тройки. Одна пятерка у Соломина. Кто бы сомневался. Вторая у Ярова, тут тоже без вопросов, а третий листок подписан не был.

Химоза думала, что это работа Шумейко — девочки-ботанички, но как выяснилось, она болела и тест вообще не писала. Сталина пустила работу по рядам в расчете найти хозяина, и он вскоре нашелся.

— Это мой, — сказал Тифон, относя листок обратно ей на стол. — Простите, не подписал.

— Глупые шутки, Трифонов, — фыркнула она. — Ладно, спрошу в одиннадцатом "Б".

— Это моя работа, — более настойчиво повторил Трифонов.

— Ну, что ты выдумываешь? Не первый год тебя знаю, чтобы поверить в такое.

— Хотите, я вам свою тетрадь покажу? Сравните подчерк.

Сталина Августовна задумалась, но потом тем же высокомерно-недовольным тоном сказала:

— Ну, значит, ты всё списал.

— Я не списывал.

— Всё, садись. Даже обсуждать не хочу.

— Это моя работа, и я ничего не списывал, — спокойно, но упрямо ответил Трифонов.

— Сядь, пожалуйста, на место! Эту оценку я тебе засчитать не могу.

Тифон молча вернулся за свою парту.

— А почему это Соломин не списал, а Трифонов списал? — вдруг возмутилась Зоя.

— Да, — поддержал её Лёха. — Или Яров, может, списал.

— Соломин и Яров списать не могли, — безапелляционно откликнулась химоза.

— Это несправедливо, Сталина Августовна! — продолжал качать права Лёха.

— Так можно каждого человека обвинить, — подхватила Зоя.

— Миронова, сейчас же замолчи, тебя это не касается.

— Это касается нас всех, — Лёха перешел в наступление. — Всего класса. Мы, между прочим, живем в демократической стране, и законы должны быть для всех одинаковые. Если вы считаете, что Трифонов всё списал, то и этим двоим не должны засчитывать оценку.

По классу прокатился одобрительный ропот.

— А вы их проверьте, — предложил я. — Пусть каждый докажет, что не списывал.

Яров резко развернулся ко мне и так посмотрел, что я тут же примолк, но идея народу понравилась.

— Правильно, — крикнула Попова. — Пусть ещё раз напишут, и всё сразу будет понятно. Сталина Августовна поднялась из-за стола и застыла в задумчивости.

— А что? Мне нравится. Устроить такое маленькое соревнование. Этакий, как вы говорите, баттл. Точно! Химический баттл. Тот, кто разбирается в химии, только закрепит свои знания, а кто нет — сразу будет выведен на чистую воду. Что скажешь, Трифонов?

— Я всегда за любой баттл.

— А я не хочу тратить своё время, из-за того, что какой-то тупезень забыл подписать листок, — возмутился Яров.

— Всё-всё, Ярослав, я уже решила, не сопротивляйся, — химичка прямо загорелась этой идеей. — Сейчас схожу, принесу вам разные варианты.

— Мы с Соломиным писать не будем, — заявил Яров так, словно это решенный вопрос.

— Ну, почему, я могу, — удивленно повернулся к нему Дятел. — Мне не сложно.

— Ты чего, совсем себя не уважаешь? — продолжал давить Яров. — С какой стати переписывать?

Но химичка, погрозив всем пальцем, чтоб сидели тихо, уже скрылась за дверью.

Яров подошел к парте Дятла и оперся о неё обеими руками.

— Послушай, не нужен нам с тобой этот тест. Я не готовился, ты тоже.

— Да она же простая, эта контрольная, — упирался Дятел. — Уверен, ты с ней без подготовки справишься. Делов-то. А Сталине Августовне приятно будет.

Лица Дятла я видеть не мог, но уже достаточно хорошо изучил его замашки, чтобы понять, что он вредничает. Но зачем ему это? И тут я вспомнил про те злосчастные баллы на олимпиаде по физике. Вот прикол. Оказывается, у ботанов свои разборки.

— А хочешь, я тебе Сникерс куплю или даже два? — предложил Ярослав.

— Я люблю шоколад, — тон Дятла мог вывести кого угодно. — Но я уже согласился на баттл.

— А теперь скажешь, что передумал.

И тут вдруг дверь класса приоткрылась и нарисовалась Нинка.

— Ярослав, почему ты не хочешь писать тест? — строго, но с улыбкой в голосе поинтересовалась она.

Все, особенно Яров, застыли в недоумении.

— Откуда такая инфа?

— В Инсте видос крутят, — Нина театрально повела плечами, явно выпендриваясь перед нашим классом.

— Кто снимает? — Яров прошел по рядам и посмотрел на каждую парту. — Емельянова, ты?

— У меня телефон в рюкзаке.

— Криворотов? — развернулся к Лёхе.

— Больно нужно на тебя зарядку свою тратить.

Он окинул класс требовательным взглядом и решительно направился к задним партам. С моего места видна была только его спина, но Попова уже успела включить трансляцию в Инстаграме, и мы увидели, как Ярик, горделиво подняв голову, и с вызовом глядя в камеру Малыгину, сказал:

— Всем привет! Здорово, что вы с нами, а не на своих скучных уроках. Потому что именно в нашем классе всегда происходит всё самое интересное. Вот сейчас, например, здесь с минуты на минуту состоится беспрецедентный в истории школы "химический баттл" между двумя козлами, один из которых полный дурак, а второй редкостный подлец. Ведь, как известно, именно таковыми являются спорящие. Соломин — дурак, а Трифонов подлец или наоборот — вы узнаете в следующий вторник. После проверки их работ. Подписывайтесь на Инсту Малыгина. Всем — мир!

— А ты? — подал голос за кадром Малыгин.

— А я, — Яров ткнул пальцем в камеру. — Я буду эти работы проверять.

Картинно развернувшись, он пошел обратно, бросил взгляд на Нину и небрежно махнул ей:

— Всё, иди.

— Да, Нина, сейчас же иди к себе на урок, — подхватила Зоя. — Сталина вернется, и у всех неприятности будут.

Но только Нина шагнула к двери, как вдруг раздался хриплый голос Трифонова:

— Нин, стой.

— Чего?

— Какой у вас урок?

— Информатика.

— Тебе по ней ЕГЭ сдавать?

— Нет.

— И чего тогда ты на неё пойдешь? Оставайся.

Нина остановилась и удивленно посмотрела на Тифона. Хоть она и была вредная, но янтарные глаза у неё всё же были очень красивые.

— Иди, — велел Яров.

— Не ходи, — одернул Трифонов. — Нечего тебе там делать.

— Нина, кого ты слушаешь? Давай бегом на информатику, — в голосе Ярова послышалось раздражение.

— Оставайся, — снова сказал Тифон.

— Трифонов, прекрати, — Зоя обернулась к нему. — Сталина придет и разорется.

Но тот, развалившись на стуле и скрестив руки, не сводил с Нины глаз:

— Оставайся.

Нина тоже смотрела на него.

— Иди уже! — прикрикнул Яров.

Нина вздрогнула и очнулась:

— Ой, точно. Я же к вам по делу пришла.

И она, прекрасно понимая, что Малыгин всё ещё снимает, манерно прошествовала к парте Тифона и Криворотова. Подошла со стороны Трифонова, достала из рукава сложенный листок и протянула Лёхе.

— Вот, просили тебе передать.

— Юлька? Или Гаврилова? От Гавриловой даже читать не буду. Я её в ЧС кинул.

Лёха с опаской взял записку, но развернуть не успел, потому что дверь класса медленно приоткрылась и сначала послышался голос Сталины Августовны, а затем вплыла и она сама.

Тифон быстро сгрёб в охапку Нинку и запихнул на стулья между собой и Криворотовым. Та сдавлено пискнула, но сжалась и пригнула голову к парте. Лёха накрыл её полой пиджака, Тифон расправил плечи, загораживая, а Зоя плотно придвинулась к своему соседу. От учительского стола видно не было, а с моего ракурса выглядело до невозможности комично. Попова схватила телефон и стала фоткать эту прекрасную картину. Время от времени Нина кряхтела и ойкала, Лёха сквозь зубы повторял "локоть убери", Тифон шикал на них, но за раскатистым голосом Сталины Августовны этого слышно не было. Ярик же беспокойно ёрзал, постоянно оборачиваясь посмотреть, что там сзади происходит.

Сталина Августовна положила перед Соломиным и Яровым листы с тестом, затем попросила Шумейко уступить Тифону место.

— Иди сюда, Трифонов, — она положила третий листок на первую парту. — Быстренько. — Тифон порывисто поднялся и ломанулся вперед, но стоило ему сделать пару шагов, как Нина, соскользнув между стульями, со страшным грохотом загремела под парту. Стул Тифона покачнулся и мощным заключительным аккордом бухнулся в проход.

Сталина Августовна вскинулась, словно разбуженный носорог, и бросилась к проходу между рядами. В ту же секунду перед ней выросла Зоя:

— Сталина Августовна, мы тут подумали, что были неправы и хотели извиниться.

— Уйди, Миронова, — химоза решительно отодвинула её. — Я уже всё вижу! И всё поняла! А ну, вылезай! Вылезай, нахалка!

Глаза её выпучились до невообразимых размеров, руки затряслись.

— Это же просто кошмар, что происходит! Криворотов! Быстро к директору! Я уже говорила, что от вас с Трифоновым нужно избавляться! Трифонов, а ну быстро к директору! И Мироновы! Обе!

— Сталина Августовна. Поверьте мне, это случайно получилось, — попытался вступиться за Нину Яров.

— Как это случайно можно оказаться под партой в чужом классе?

Однако никакого оправдания Яров придумать не успел и притух.

— Она сережку потеряла. Золотую. Маленькую, — выдал я свою версию.

Химоза с подозрением посмотрела на взлохмаченную Нину, и все тоже посмотрели. В ушах у неё с двух сторон висело по два больших кольца.

— Пирсинг, — нашлась Емельянова. — Из брови. Как у меня.

— Что? — как подстреленная корова заревела Сталина Августовна. — Что вы из меня дуру делаете!

Она схватила Трифонова за локоть и потащила к двери.

— А я-то что? — удивленно прохрипел он.

— А то, что паршивая овца всегда стадо портит.

— Я ничего не сделал, — он то и дело останавливался, и ей приходилось тянуть его насильно. — Возьмите лучше Ярова, пока вас не было, он тест отказывался писать. А я не отказывался.

— Это ты директору расскажешь.

И тут среди всей общей суматохи и галдежа вдруг раздался спокойный голос Дятла:

— Сталина Августовна, а третий пункт тоже делать? Мы, кажется, этого не проходили ещё.

Химичку точно ушатом ледяной воды окатили.

— Никакой тест мы не пишем! Вы этого не заслужили.

— Как не пишем? — поразился Дятел. — Я уже два номера сделал. А вот третий не могу понять, похоже, вы нам этого не объясняли.

— Мы не могли чего-то не проходить! — рявкнула она.

— Вот и я тоже так подумал. Но тогда как здесь провести качественную реакцию на катион?

— Ну-ка, покажи, — Сталина Августовна выпустила Тифона и склонилась над партой Соломина.

И пока она разбиралась с ним и этими реакциями, все претенденты на поход к директору осторожно расползлись по своим местам. Сели и притихли. Нина на цыпочках прокралась к двери и тихонько выскользнула в коридор. А через несколько минут к нам пришла Наталья Сергеевна, чтобы сделать объявление о том, чтобы мы не забыли про субботник, и что в конце ноября у нас в школе будет проходить концерт, и желающие на нем выступить должны подойти к ней и записаться. Когда же она закончила, и прозвенел звонок, Сталина Августовна была всё ещё так поглощена вопросом Дятла, что о своих угрозах совершенно позабыла.

Школа с интересом обсуждала происшедшее на нашем уроке, и ключевой темой стало препирательство между Трифоновым и Яровым насчет Нины.

Криворотов был очень доволен, что Тифон так выступил, и это понятно. Я отлично помнил их ночной заговор.

Зою же Трифонов всячески избегал, и поговорить с ним она смогла только, когда мы остались поднимать стулья в кабинете литературы.

— Использовать Нину в своих разборках с Яровым, это — низко, — заявила она, остановившись в конце класса.

Волосы высоко забраны, спина ровная, руки скрещены на груди, губы поджаты. Училка, да и только.

Такой строгой я её прежде не видел, даже когда ругалась в боулинге.

— Слушай, Зой, прекрати. Мне и дома этого хватает: "высоко" — "низко", — Тифон старательно отворачивался, делая вид, что занят стульями. — Когда ты в шестом классе трепала всем, будто Нину взяли из детского дома, то как-то несильно переживала за её чувства.

Зоя негодующе вспыхнула:

— Мне было двенадцать. И между безмозглостью и подлостью есть большая разница.

— Да я пошутил просто. Чего ты так напряглась?

— Это не шутки, Андрей!

— О! — он застыл со стулом. — Ты чего, правда, так разозлилась?

— Ничего я не разозлилась.

— Нет, разозлилась, раз называешь по имени. Чем ты недовольна? Единственное, где я лажанулся, так это когда она упала.

Зоя подошла к нему.

— Тиф, пожалуйста, не делай так. Я тебя очень прошу. Пусть это будет кто угодно, но не нужно клеить Нину. Она же моя сестра. Мне неприятно.

— А если она мне нравится? — с ироничной заносчивостью он всё же ответил на её требовательный взгляд. — Чего ты сразу гадости думаешь?

— Если бы тебе кто-то нравился, я бы сразу поняла.

Однако в голосе уверенности не прозвучало.

— Поняла бы? — Тифон усмехнулся. — Зой, и как бы ты это поняла?

Она встряхнула головой, и заколка опасно подпрыгнула, норовя вот-вот соскочить.

— Ты бы понял, если бы мне кто-то нравился?

— Я тебя как открытую книгу читаю.

Он подшучивал, но Зоя была настроена крайне серьёзно.

— Я тебя тоже, поэтому прошу заканчивать с такими играми.

— Не волнуйся, ничего плохого Нине не сделается. Она, знаешь, сколько баллов в рейтинге популярности сегодня набрала?

— Вам всем только и нужно, что на публику работать. Что ты, что Яров, что Криворотов. Нина тоже. Только один Никита нормальный.

Тифон промолчал. Просто пошел по ряду, молча поднимая стулья. Зоя продолжила выговаривать ему, но он не отвечал. Тогда она принялась снимать стулья обратно. На пятом снятом стуле он остановился и попросил "прекратить раздувать гимор из-за какой-то фигни". Но Зоя стала ёрничать, что истинные чувства — это не фигня и стесняться их не нужно. В итоге Тифон пнул парту так, что чуть стулья не посыпались, и ушел.

А когда дверь за ним захлопнулась, от Зоиного запала не осталось и следа.

Я специально не стал ничего обсуждать, но стоило выйти на улицу, она сама завела разговор.

— Думаешь, я неправа?

Не знай я о планах Лёхи, посчитал бы, что Зоя чересчур серьёзно отнеслась к глупому, незначительному эпизоду. Но она сама тут же принялась оправдываться:

— Я же вижу, что это какая-то провокация. Он что-то задумал. Но это очень плохие игры. Опасные.

Мы остановились возле толстого серого дерева со скрюченными ветвями, сквозь них мягким негреющим потоком лилось солнце и желто-бурая листва под нашими ногами была насквозь пропитана этим нежным лёгким светом.

Зоя уже сняла заколку, она часто так делала, когда уходила из школы, и чуть ли не по самый нос обмоталась шотландским палантином. Её нежное лицо в обрамлении переливающегося на солнце золота волос тоже казалось золотым.

— Может, она и в самом деле ему нравится? — попытался я немного её успокоить.

— Шутишь? — рассмеялась, но потом задумалась. — Да нет, вряд ли. Нине он всегда нравился, а она ему нет. Нина дерзкая и надменная, а он беззащитных любит. Да я бы первая узнала о таком. Мы с Лёхой сто раз советовали ему завести себе девушку. Он даже встречался пару раз по нашей наводке. Но потом устроил скандал, чтобы мы оставили его с этой темой в покое.

— Я его понимаю.

— Ты, Никита, знаешь, чем мне нравишься? — Зоя посмотрела на меня так, что я аж дышать перестал. — Ты уравновешенный и рассудительный. И что молчаливый, тоже хорошо. Сразу чувствуется, живешь в согласии с собой, и никого не напрягаешь. Такой бесконфликтный и понимающий.

Слышал бы её Дятел.

— А пойдем погуляем в лесу? — неожиданно предложил я, чувствуя внезапный подъем и непривычное головокружение.

— А, пойдем! — словно ожидая нечто подобное, согласилась Зоя.

Она сказала, что я ей нравлюсь, и всю дорогу я мог думать только об этом. Так что почти не слушал ни про "нерв" Трифонова, ни про его загрузы, ни про злость, ни про то, как на днях он шуганул её дачного приятеля и пообещал переломать ему ноги.

Но, когда дошли до леса, я всё же не выдержал:

— Зачем тебе оправдываться? Ты сказала, что использовать людей в личных целях — низко. И это правильно.

— Спасибо, — она вздохнула с явным облегчением, и дымчатые глаза наполнились тем же мягким светом, что и всё вокруг. — Не люблю обижать людей. Особенно близких. И ссориться тоже не люблю. Не знаю, что на меня нашло.

Деревья в лесу стояли лёгкие и безмолвные, с черными влажными стволами, чуть прикрытые золотисто-гранатовой листвой. По дорожкам гуляли притихшие и околдованные умиротворенностью леса люди.

Зоино бордовое пальто, красно-зеленый палантин, рыжие волосы и моя горчичная куртка, как нельзя лучше вписывались в эту сочную октябрьскую палитру, словно какой-то художник задумал сделать нас частью своей романтической картины.

Совершенно опьяненный сладковатым запахом листьев и свежестью Зоиных духов, я шёл рядом с ней и отчетливо понимал, что это и есть тот самый шанс. Вытащил руку из кармана и уже почти коснулся пальцами её ладони, как вдруг вспомнил, что нравлюсь ей тем, что "не напрягаю", и испугался.

А вдруг она почувствует себя неловко, замкнется, и больше мы не сможем нормально общаться? Мне бы этого очень не хотелось. Поэтому я принял решение подождать и посмотреть, как пойдет. Всё и так складывалось чересчур удачно.

Прошли наискосок по тропинке и выбрались к ЛЭП. За месяц здесь всё очень сильно изменилось.

Высокая трава пожелтела и опушилась мохнатыми кистями, кусты облетели, а высоковольтные опоры стали казаться выше и ещё сильнее напоминали космические станции. Освещенный холодным солнцем воздух точно блестел. Черные толстые провода над нашими головами минорно зудели. Одна из двух сидевших на них ворон, завидев нас, раскаркалась и улетела, а вторая — любопытная, осталась.

Зоя кинула рюкзак на бетонную плиту, и мы сели у подножья вышки.

— Раньше везде был лес, — сказала она, окидывая взглядом всё вокруг. — Никаких домов и дороги. Классное место, когда тебе двенадцать. До самой зимы здесь зависали. А теперь вот эта Башня смерти выросла.

Я посмотрел на возвышающуюся в отдалении бежевую с коричневым балконным рядом многоэтажку. Выглядела она безжизненной и неуютной. По обе стороны от дома сиротливо торчали два башенных крана — красный и жёлтый, а на крыше трепыхались куски зеленой строительной сетки.

— Но вид оттуда красивый, ничего не скажешь, — Зоя тоже разглядывала дом. — Я бы хотела там жить, но придется продать ту квартиру. При том, что Дядя Гена ни копейки не дал, когда мама с бабушкой её покупали.

— Тогда почему вы ему что-то должны?

— Потому что по закону, после смерти человека, его имущество должно распределяться поровну между ближайшими родственниками. Бабушка завещание переписать не успела, — Зоя отмахнулась, пытаясь прогнать неприятные мысли. — А может, этот дом так и простоит без жильцов до тех пор, пока сам не разрушится.

Она с грустью поджала губы и тяжело вздохнула.

— Мелкие были, жутко хотели вырасти, а теперь я всё бы отдала, чтобы вернуться в то время, когда можно было просто гулять и не думать ни про какое ЕГЭ, когда все дружили, а Трифонов с Яровым не бросались друг на друга, как одичалые.

Я сначала подумал, что ослышался.

— Яров? С вами?

— Ну да, — Зоя удивленно посмотрела на меня. — Мы ведь раньше все вместе были.

— Вот так сюрприз! Почему же теперь такая вражда?

— Не поверишь, сама не знаю, — Зоя развела руками. — Лёха тоже не знает. Это загадка, которую третий год разгадать не можем. В девятом что-то такое у них случилось. Прямо в классе сцепились. Полицию вызвали, все дела. А потом этот спор у них вышел. Они с детства так, у них всё на спор было и на слабо. Я думаю, Тиф из-за этого ещё такой нервный. Потому что корпеть над учебниками — совсем не его. У него темперамент другой. Хотя мама — училка. Она хорошая. Тиф её очень любит.

— Но тебе-то он должен был объяснить, что случилось.

— Он сказал: "умоляю, не спрашивай, когда-нибудь, когда я буду старым маразматичным дедом, я случайно разболтаю тебе всё, но не сейчас", — Зоя смешно передразнила трифоновскую хрипотцу. — И я не спрашивала.

— Ну, а вы с Лёхой почему перестали дружить с Яровым?

— Я за Тифа при любых раскладах буду. Что бы не произошло. Даже если он не прав. Даже через тысячу лет, когда будет старым маразматичным дедом с женой-каргой и десятком внуков-гопников, — она засмеялась. — Только не думай, что я глупая или бесхарактерная, у меня на это свои причины есть. А Лёха долго пытался их помирить. Но Ярик разозлился и при всех в школе так покрыл его, что он очень сильно обиделся. До сих пор обижается. Я иногда скучаю по Ярику. Он самый совершенный человек из всех моих знакомых. Знает, чего хочет и как этого добиться.

Она замолчала, а у меня в голове закрутился такой клубок мыслей, что не знал с какого конца ухватиться. Планировал поболтать с ней о музыке, о кино, о чем-то приятном и немного личном. О каких-нибудь мелочах или забавных случаях. Хотел, чтобы она рассказала что-то про себя, потому что мне нравилось смотреть, как она увлеченно о чем-то говорит. И в тайне надеялся, что и я ей не менее интересен.

— Тебе нравится Red?

— Я таких не знаю.

— Хочешь послушать?

— Да, конечно, — она вытащила из кармана телефон. — Сейчас, только напишу кое-что, ладно?

Я кивнул, и стал слушать "Let It Burn", делая вид, что не смотрю. Но не удержался и всё равно заглянул через её плечо в экран мобильника.

Зоя: ты обижаешься?

Тиф: и не надейся.

Зоя: прости.

Тиф: а какие ещё варианты?

Зоя: мы с Гореловым на лэп.

Тиф: и чего там?

Зоя: очень классно. Почему мы так редко сюда ходим?

И тут у меня в ушах вместо красивой меланхолично-болезненной мелодии запиликал дурацкий телефонный звонок. Такое чувство, будто застукали за чтением Зоиной переписки. Поэтому вскочил, отбежал в сторону и даже не посмотрел, кто звонит. Но когда услышал голос, внутри всё похолодело, как бывает, когда вспоминаешь о чем-то очень неприятном. Вот с кем я меньше всего хотел бы сейчас разговаривать.

— Никита, привет, нам очень нужна твоя помощь. Достань, пожалуйста, снотворное. И побольше.

— Вы чего это там надумали?

— Это для хозяйки и мужика её. Донимают, сил нет. У нас было, но кончилось. Со снотворным хоть ночевать не так страшно.

Я вспомнил жуткое голосовое сообщение.

— Я подумаю, — мне на ум пришла Аллочка. Она же врачиха, и можно было бы попросить у неё выписать что-нибудь такое. — А когда нужно?

— Чем скорее, тем лучше.

— Хорошо, я позвоню, если найду.

— Приезжай обязательно с Драконом. Аня очень просит. И привези сигареты и Чупа-чупс.

Я сунул мобильник в карман и вернулся к Зое.

— Твоя девушка? — она с любопытством посмотрела снизу вверх.

— Просто знакомая. Просила снотворное достать. А где я его найду?

— У меня было какое-то. Мама в прошлом году пила. Хочешь, поищу?

Стоило, конечно, сразу отказать Яне, но из-за того, что я так и не рассказал про их отца, муки совести терзали каждый день. Так что уже лучше было съездить и отделаться от этой проблемы раз и навсегда.

— Можно.

— Тогда пойдем, — Зоя протянула руку, чтобы я помог ей встать, а стоило мне схватиться, рывком поднялась и неожиданно оказалась прямо перед моим носом.

— Ты расстроен? — участливо заглянула в глаза.

Её лицо было так близко, что я мог слегка наклониться и сразу же коснуться её губ. Но отчего-то замешкался, и она, быстро подобрав рюкзак, зашагала в сторону тропинки.

Был ли это какой-то знак, или я сам себе что-то надумал, трудно сказать. Зоя не отличалась кокетством, однако, я успел уже заметить, что своё расположение Тифону и Лёхе она выражала по большей части щипками и тычками, в то время как со мной держалась совсем иначе.

Возле её подъезда нас ждал неприятный сюрприз. Вальяжно развалившись на лавке, покуривал Дядя Гена.

Заметив его, Зоя занервничала и хотела уйти, я тоже не жаждал встречаться с ним снова, но Дядя Гена подсек нас и развязной, шатающейся походочкой пьяного человека подвалил. Грубо оттолкнул меня, схватил Зою за локоть и оттащил в сторону для разговора. А пока я раздумывал, стоит ли вмешаться, и что я ему скажу, он, поняв, что деньги Зоя ему не даст, ушел.

Мы поднялись в квартиру, и там, из темноты коридора, нам навстречу выползла не менее перепуганная Нина.

Оказалось, что до этого Дядя Гена долго ломился к ней в дверь. Я поинтересовался, почему они в полицию не заявят, и Нина ответила, что мама уже несколько раз заявление на него писала, но это бесполезно.

Минут двадцать я просидел у них на небольшой, но уютной кухне с двумя узкими оранжевыми диванами и квадратным столиком между ними, как в залах фаст-фуда, болтая на всякие отвлеченные темы типа кино, просто чтобы успокоить. Нина была дёрганная и настороженная, а Зоя бледная, как полотно, и лёгкая дымка её глаз превратилась в непроглядный туман.

Очень хотелось обнять её, пожалеть и, может, даже наподдать этому Дяде Гене. Если бы я, конечно, мог. Поэтому спросил, почему они не пожалуются Тифону. И Зоя сразу стала умолять ни в коем случае ему про это не рассказывать, потому что он обязательно побьёт Дядю Гену, и тогда у него будут огромные неприятности.

Перед моим уходом она всё же немного поискала снотворное, но не нашла и пообещала, что если найдет, принесет в школу.

Когда я думаю о будущем, то никогда не представляю себя кем-то конкретным. Не потому что не хочу, а просто не вижу, я же не знаю, каким буду, поэтому и представить не могу. Ведь наш мозг может отображать только то, что уже видел. Даже во сне, когда кажется, что снится кто-то незнакомый. На самом деле это просто лицо из толпы, которое ты где-то встречал, но не запомнил. Зато мозг успел.

Так вот, когда я думаю о будущем, то никаких конкретных картинок у меня не возникает, и это не мысли вовсе, а смутные, интуитивные ощущения. Очень тёплые и немного восторженные. Будто наполненные ранним летним утром у бабушки Гали в деревне. Когда я просыпаюсь ни свет ни заря, распахиваю окно, а там уже вовсю кипит жизнь, и птицы заливаются, и роса на траве, и солнце светит тепло, но ещё не жарко, и небо такое чистое, что почти бесцветное. Воздух свежий-свежий, чуточку холодный, но приятный. А по деревянному полу, кровати, обоям уже разлились солнечные лучи и старательно согревают всё кругом. И так сильно пахнет зеленью, что отчего-то хочется вскочить и бежать далеко-далеко, неизвестно куда, потому что там, где-то впереди, тебя ждет нечто очень хорошее и прекрасное.

И когда меня спрашивают про будущее, чего бы я хотел, то никогда толком не могу объяснить, потому что хотел бы просто бежать к тому самому хорошему и прекрасному, надеясь, что оно есть. Чувствовать обдувающий летний воздух и заряжаться его энергией, чтобы мчаться дальше.

Один раз, поддавшись такому порыву, я так и сделал, выпрыгнул прямо в окно и рванул через задний двор к дикому полю, хотел через него до самого леса добежать.

В первый момент, пока по садовым дорожкам несся, такое радостное упоение было, что словами не передать, а как выскочил за забор, сделал пару шагов, вдруг сообразил, что я босиком, и что бежать по полю без обуви оказывается очень тяжело и больно. Так что решил вернуться и надеть кеды. А пока ходил, встретил бабушку и долго объяснял, чего вскочил в такую рань, а там бежать перехотелось.

Поэтому я считаю, что будущее — не конечная цель, к нему нельзя прийти или добежать. Будущее — это тот самый бег, то восхитительное чувство ожидания счастья. Будущее прекрасно именно тем, что оно недостижимо. Чего нельзя сказать о прошлом. Каким бы расчудесным оно не было, потому что всё уже случилось, и если там было нечто очень хорошее, то думать об этом ещё грустнее. В точности, как со старыми фотографиями.

Какой толк в том, что бабушка берет их и с умилением начинает восторгаться: ах, какая я была молодая, ах как мне шло то платье, ой, и Никита какой хорошенький был, и Дима с Таней такие счастливые, это когда в Симферополе отдыхали? Какой смысл в том, что она была молодая, и что мама с папой были счастливые, и что мы отдыхали в Симферополе и были одной семьей? Какой во всем этом толк? Ничего уже никогда не вернется. Может, если бы я тогда, в том времени, знал и понимал, как оно всё обернется в будущем, то и радовался тому, что было. Тогда радовался, но не сейчас.

Я долго валялся в кровати с этими неясными мыслями и чувствами, пока в комнату с громким возгласом: "Как? Никита! Ты ещё спишь?" вдруг не влетел взбудораженный Дятел.

— А в чем проблема? Сегодня суббота.

— Именно. Субботник же!

Вот, черт. Я реально забыл про субботник. Полежал ещё немного и решил забить на него, но не тут-то было.

— Быстрее! Вставай, — заладил Дятел, натягивая какие-то ещё более страшные, чем обычно, штаны.

— Ты иди, а я не хочу.

— Нельзя. Наталья Сергеевна будет ругаться.

— Тебе-то что? Какое тебе до меня вообще дело? — я снова начал злиться. — Можешь уже раз и навсегда отвалить?

— Могу, но не хочу, — каким-то особенно вредным голосом сказал Дятел. — Я обещал папе, что буду помогать тебе.

Я аж в кровати сел.

— Помогать? Мне? Ты? Эта шутка смешнее всех приколов Криворотова.

— Собирайся, пожалуйста, а то я скажу бабушке, и она сама придет тебя поднимать.

— Какой же ты всё-таки дятел.

Приятную утреннюю расслабленность, как рукой сняло. Удивительная способность у человека — бесить.

— Почему это я — дятел?

— Да потому что задолбал уже всех.

Но от него отскакивало, как от бетонной стены, — выдвинул ящик тумбочки и гордо показал надкусанный Сникерс.

— Меня вчера Трифонов поблагодарил, что я его от Сталины Августовны спас, — и после некоторого молчания добавил: — А ты предложил глупый химический баттл и подставил нас.

— Вот, поэтому ты дятел. Потому что не врубаешься ни во что.

— А ты? — неожиданно нагло ответил он. — Ты врубаешься?

Тогда мы оба начали собираться наперегонки и одновременно вылетели из дома. Зато до школьного двора я добежал гораздо быстрее.

Вчерашняя золотистая благодать сменилась скучной промозглой серостью, но дождя не было.

Наталья Сергеевна разделила нас на три группы по алфавиту. В каждой группе назначили ответственного. В моей заправляла Емельянова, и мы должны были сгребать листья за стадионом вместе с десятыми классами, а две другие группы, во главе с Лыковой и Яровым отправили сажать по обе стороны от главного входа подаренные Городом маленькие туи.

Но не успел я получить грабли, как ко мне подошел Трифонов и, сказав: "Ещё не хватало, чтобы этот баран мне указания давал", попросил поменяться, и я, конечно, согласился.

Ярик пришел бодрый, веселый и деловой. С гордо выпрямленной спиной и самодовольно задранным подбородком. В дежурной светлой куртке и новеньких белых кроссовках, будто не копать собрался, а на утреннюю пробежку.

— Так, народ, короче, парням всем копать. А девчонки пусть разделятся: одни втыкают черенки, другие засыпают. За два часа нужно управиться. У меня тренировка.

Заметив меня, он приветственно отсалютовал, как если бы на нем была фуражка. Я тоже помахал и обрадовался, что он не держит зла за "химический баттл".

Но потом, глянув в список с фамилиями, он помрачнел:

— А Трифонов где?

— В другую группу перешел, — я кивнул в сторону сгребающих листья. — Мы с ним поменялись.

Яров повернулся и посмотрел туда, куда я показывал. И очень не вовремя посмотрел. Потому что как раз в этот момент к Трифонову, болтающему с какими-то парнями из десятого, подвалила Нина. Яров отвернулся, словно если не видеть, то ничего и не происходит, и принялся ожесточенно командовать. Хорошее настроение сняло, как рукой.

Копал я старательно и с удовольствием. Давно заметил, что когда что-то такое делаешь — физическое, то в голове всё очень сильно проясняется, а на душе становится спокойнее. Но Ярик не копал, он только ходил и всех поправлял, и я затылком чувствовал, как что-то назревает. Потому что Трифонов, в отличие от нас, лопатой не махал и граблями тоже. Сидел себе на корточках и ждал, когда девчонки набьют мешки листьями, чтобы отнести их на задний двор. Нинка же ходила вокруг него кругами и даже с моего места было видно, как кокетничала, а потом вдруг что-то быстро выхватив из рук, попыталась убежать. Но Тифон догнал её в два шага, схватил за локти и почти обнял. Она отпихивала его, но и дураку было ясно, что заигрывает. Трифонов сначала азартно выкручивал ей руки, пытаясь отнять то, что она взяла, а потом совершенно вызывающе сгреб в охапку и прижал к себе.

Я осторожно обернулся на Ярова. Он тоже это видел. В тёмных глазах — Апокалипсис. Секунда, и он стремительно рванул к ним, очень быстро, решительно, но не бегом.

Я беспокойно огляделся в поисках какой-нибудь поддержки, но Лёха с Зоей сажали туи с левой стороны. А Тифон был слишком увлечен своими играми, чтобы заметить.

— Ой, что сейчас будет, — прошептала Попова.

Да я и сам понял, что сейчас что-то будет.

Поискал глазами учителей, но те, как нарочно, будто сквозь землю провалились.

Мы с Поповой бросились туда, но добежать не успели. Резким рывком Ярик грубо оттащил Нину от Трифонова и сходу, без разговоров, вмазал тому прямо в лицо. От неожиданности Тифон откинулся назад, но затем, быстро встряхнув головой, выдал в ответ короткий прямой в нос. Яров закрылся ладонью, но потом сразу с ноги двинул Тифона в живот. И когда тот согнулся, принялся нещадно долбить коленом по ребрам. Однако Тифон очень технично закрывался блоками и, выбрав подходящий момент, схватил Ярика за грудки, а затем залепил со всей дури головой ему в лицо. Ужасно неприятный удар.

Такое мочилово я раньше видел только по телеку. Детские школьные потасовки ни в какое сравнение не шли. Адреналин бешено застучал в висках, а сердце рвалось вот-вот выпрыгнуть.

Яров в основном махал ногами, но Тифон отлично держал удар и поэтому наступал, сокращая дистанцию. Улучив момент, он всё-таки поймал Ярика за ногу и дернул. Но тот удержался. Тогда Трифонов сделал подсечку под опорную, Яров повис на нем, и они оба полетели на землю. Тифон, понятное дело, оказался в более выгодном положении и уже хорошенько замахнулся, чтобы врезать противнику сверху, как вдруг неожиданно взял и опустил обе руки.

Воспользовавшись этой заминкой, Ярик мгновенно подмял его под себя. Лицо у него всё было залито кровью, но он, не обращая внимания, лупил, как заведенный.

И вдруг, чудо из чудес, из толпы зрителей выскочил Дятел, подбежал к дерущимся, схватил Ярика за куртку и как заорет: "Хватит!".

Придурка кто-то быстро оттащил, а Яров встал и принялся пинать лежачего Тифона. Очень жёстко, иступленно, с необыкновенной злостью, а тот лишь прикрывал голову и больше ничего не делал. Тогда, наконец, Нина толкнула Ярика, и он будто бы протрезвел, отошел, покачиваясь, в сторону и вытер с лица кровь рукавом куртки.

Все наши слетелись к Трифонову. А я стоял, будто громом пораженный, и недоумевал, что же это было. Я своими глазами видел, как Тифон сдался.

С левой стороны примчалась группа во главе с Криворотовым, пропустившая всё представление.

Наверное, в реальном времени всё происходило очень быстро, но по моим внутренним ощущениям прошел целый боксерский раунд.

Лёха кинулся поднимать Тифона, но Нина по-наглому его отогнала. Тифон же встал и, весь такой грязный, с разбитым лицом, но со счастливой улыбкой, показал собравшейся толпе зрителей два победных пальца.

А затем, опираясь на Нинино плечо и по приколу сильно прихрамывая, отчего-то очень довольный свалил домой. Я поискал глазами Зою, но её нигде не было.

Из школы вернулся умытый Яров. Светлая куртка вся в размазанных кровяных подтеках, земле и сухих листьях, руки разбиты, нос распух, а под глазами уже наметились синеватые "очки". Он сказал, что пойдет домой, потому что Наталья Сергеевна и химоза чуть не спалили его.

К нему подвалили сочувствующие, но он держался со всеми отстраненно и холодно, будто ничего особенного не произошло, однако ко мне подошел сам и попросил подменить его, чтобы всё посадили как надо. Добавив, что доверять в этом зоопарке может только мне, хоть я и дружу с Трифоновым. Потому что я один не похож на шакала.

И оставшееся время, пока я копал, почему-то вспоминал урок литературы в девятом классе, когда проходили "Героя нашего времени", и все наши девчонки в один голос твердили, какой Печорин крутой. А русичка возмущалась, мол, чего вы все так его любите? Эгоистичный и холодный человек. И "герой" совсем не в героическом смысле, а как представитель своего поколения. На что ей Даша Зуева ответила: "Он-то как раз нормальный: умный, красивый и обеспеченный, а человек живет один раз и для себя. И смотрит он на всех свысока, потому что люди, в большинстве своём, жалкие, бестолковые и трусливые". Русичка тогда ей за эти слова тройку поставила, поскольку для ЕГЭ нужно иметь иную позицию.

Трудно было сказать, что Яров похож на Печорина, но Зуевой он бы точно понравился.

Домой мы возвращались вдвоём с Дятлом, грязные и измученные. По правде говоря, копал он не хуже других, а, может, и лучше. Во всяком случае, сильно старался.

— Я совершенно не приспособлен к физическому труду, — он показал свежие красные мозоли. — Мама говорит, что у меня руки не из того места растут.

— А ты вообще пробовал ими что-то делать, кроме как на клавиши нажимать или страницы перелистывать?

— Наверное, нет, — признался он смущенно.

Разговаривать с ним было забавно.

— Чего ты в драку-то полез? Нервы сдали?

Дятел неопределенно пожал плечами:

— Настоящие герои не те, кто воюет, а кто налаживает мир.

— Серьёзно? Это ты так героем собирался стать? — он развеселил меня ещё больше.

— Трифонов и Яров могли бы поговорить и уладить свои разногласия без этого ужаса. Они же не тупые.

— Есть вещи, которые пустыми разговорами не решишь.

— Неправда. Это в животном мире самцы из-за самок насмерть дерутся, но у них нет ни разума, ни речи. Только инстинкт. А человек, он на то и человек, чтобы быть выше этого.

— Да брось. У людей всё так же. Как можно насчет этого договориться?

Мы обошли огромную лужу, разлившуюся посреди дороги. В ней обреченно, подобно брошенным дрейфующим кораблям, плавали ярко-желтые кленовые листья.

— Знаешь, почему самки предпочитают не только самых сильных, но и самых ярких самцов? Потому что если, несмотря на яркое оперение или чересчур длинный хвост, они умудряются выжить во враждебной окружающей среде, значит, обладают хорошими генами и подходят для разведения потомства. Но в человеческом обществе самым главным показателем удачного выживания является ум.

— Это ты пойди Нинке расскажи. Она тебе популярно разложит теорию собственного выбора. Да и она тут особо не при чем.

— Любая война уничтожает самых сильных и самых ярких, но не самых умных — тех, которые эту войну прекращают, поскольку умеют договариваться.

— Ты это на себя намекаешь?

— Совсем нет. Просто ты говорил, что веришь в естественный отбор. Вот я и стараюсь разговаривать о том, что тебя волнует, а не про вселенные или параллельные миры.

Он сказал это так искренне, что мне неожиданно стало приятно оттого, что он всё же считается с моими интересами.

— В таком случае, скажи, как влияет естественный отбор и выживаемость на устройство вселенной?

Всё это время Дятел, как и я, уныло плёлся, свесив голову и глядя под ноги, но после моего вопроса сразу вскинулся:

— Смотря о какой вселенной идет речь.

— Что значит "какой"? Мы пока что в этой живем.

— Если мы говорим о нашей Вселенной в её объективном историко-научном понимании, то отбор никак не влияет. Ведь течение воды никак не влияет на саму воду. Но если рассматривать вселенную как личную систему, то, можно сказать, что выживаемость — это и есть жизнь.

— Личную систему?

— Вот смотри, — притормозив немного, он вперился в меня, как в учительницу, которой собирался доказать теорему. — Любая вселенная — это материя, время и пространство. А теория относительности утверждает, что эти вещи напрямую зависят друг от друга. И если материя исчезает, то с ней исчезают пространство и время. Выходит, что если человек умрет, то с ним исчезнет и вселенная. Логично?

Я пожал плечами.

— Но на самом деле она же не исчезает. Для нас с тобой и для многих других. Получается, что исчезает только один из миров Универсум, сумма рерум.

— Чё?

— Это на латыни. Универсальное множество. Означает совокупность объектов и явлений, складывающихся в единую систему. Универсум — есть единство абсолютно всего.

— Ну ты, Дятел, даешь! Я вообще ничего не понял. Сумма рерум какая-то. Звучит как ругательство.

Я уже сто раз пожалел, что был так милостив и подкинул ему эту тему.

— Думаю, "сумму рерум" тут надо трактовать, как объединение вещей, из которых состоит та или иная вселенная. Хотя, честно сказать, отдельно от Универсума я это понятие никогда не встречал.

— Ладно, всё. Давай, заканчивай. У меня теперь не только всё тело болит, но и мозг взрывается, — я накинул капюшон, хотя дождя не было.

Однако Дятел уже глубоко задумался, вероятно, рожая какую-то новую гениальную мысль. Наконец выдал.

— У тебя в твоей старой квартире стул есть?

— Ну.

— Так вот, этот стул являлся элементом только твоей вселенной, потому что я его никогда не видел и до этого самого момента даже не подозревал о его существовании. В моей вселенной его не было. Но теперь есть. Старый стул Никиты тоже стал вещью из моей личной сумма рерум. Из моей вселенной. Той, которая исчезает, когда Универсум остается.

Он счастливо засмеялся.

— Нужно будет это где-нибудь записать и попробовать обосновать эмпирически.

В подъезде, возле лифта, мы встретили Вениамина Германовича с сумками, который снова поинтересовался, почему не захожу к ним. Я собирался выдать очередную отмазку, как вдруг вспомнил про снотворное. Вот у кого этого добра завались.

— А хотите, мы прямо сейчас зайдем? — предложил я, не особо рассчитывая, что он согласится, потому что мы были красные, потные и грязные.

Но он очень обрадовался:

— Если Джейн не спит, это было бы замечательно. Можете заглянуть к нам минут через двадцать?

Поначалу Дятел идти не хотел, но когда услышал "за компанию" сразу согласился.

На взрослых он всегда производил хорошее впечатление, и был нужен мне для разговоров. Быстро приняли душ и переоделись.

— О! Юные боги. Прекрасно! Мы вас ждали, — Вениамин Германович, облаченный в бордовый, расшитый золотом халат, широким жестом пригласил войти. — Какие фактурные лица и тела. Жанна будет счастлива. Не поверите, как сейчас сложно с натурой. Раньше, пока она работала в студии, там всегда было полно подрабатывающих студентов, а теперь то помещение выкупили и подыскать что-то новое проблематично.

Он провел нас в гостиную. Тёмный бархатный диван, два огромных кресла с подушками, высокий круглый столик на одной ножке, тяжелые задернутые шторы, под потолком горела массивная хрустальная люстра с подвесками. Все стены были заставлены застекленными книжными шкафами, а между ними висели картины в золоченых рамах. На столике стояла ваза с фруктами, коробка шоколадных конфет и две книги.

— Присаживайтесь, — Вениамин Германович указал на кресла.

Мы оба робко присели.

— Что ж, пока Джейн пишет, я не премину воспользоваться возможностью узнать, чем сейчас живет и дышит молодежь. Ты же Ваня? Твоя бабушка про тебя много рассказывала. Слышал, ты много читаешь.

— Это правда, — обрадовался Дятел.

Выдержав театральную паузу, Вениамин Германович медленно опустился на диван и по-барски раскинул руки.

— А вы знаете, что я пишу книги?

Мы кивнули.

— Знаете о чем?

Мы переглянулись, но ничего не ответили.

— Вот и замечательно. Тогда тебе, Ваня, я сделаю небольшой подарок, — он взял со столика увесистую книгу. — Это мой роман "Прощение".

— Спасибо, я попробую, но обычно такое не читаю, — не моргнув и глазом, сказал тупоголовый Дятел.

— Какое такое? — толстые белые брови Вениамина Германовича взметнулись вверх.

— Про любовь, — вывернулся он.

— Значит, фантастику любишь? — понимающе покачал головой писатель. — Я в твоём возрасте тоже любил пофантазировать о пришельцах.

— Пришельцы — это вчерашний день. Матрица Вселенной гораздо интереснее. Многовариантность во времени и пространстве. Кроличьи норы.

— А ты? — Вениамин Германович перевел взгляд на меня. — Судя по всему, ты продукт веб-поколения.

— Может и веб, но читать я умею, — не знаю, что он во мне такого углядел, но было немного обидно, что я показался ему поверхностным.

— Это хорошо. Тогда тебе я подарю роман о любви и ненависти: "Падение".

Я взял в руки книгу. На обложке была изображена лежащая в красных цветах девушка в белом платье.

— Тебе понравится, — заверил Вениамин Германович.

Тут дверь в соседнюю комнату отворилась, и оттуда появилась на катящемся инвалидном кресле его жена.

Я ожидал увидеть изможденную бессонницей старушку, но Джейн оказалась довольно молодая и красивая. На ней была длинная пёстрая юбка, лёгкая блузка, на шее крупные деревянные бусы, на руках множество браслетов. А волосы у неё были тяжелые, густые, вьющиеся — почти как у Зои, только каштановые. И она даже не вкатилась в комнату, а вплыла. Круглолицая, цветущая и жизнерадостная, взгляд же цепкий и заинтересованный. За ней тянулся шлейф восточных благовоний.

— Привет! — она помахала нам рукой и поцеловала Вениамина Германовича в щёку. — Я Джейн. Очень рада, что вы всё-таки надумали прийти. Веня говорил, что нашел подходящую фактуру, но вы, оказывается, ещё лучше, чем я могла себе вообразить.

— Веня уже рассказал вам над чем я работаю?

— Нет, мы ещё про это не знаем, — отчеканил Дятел, будто на уроке.

Она протянула ему ладонь:

— Тогда идем.

Он послушно поднялся. Мы следом.

Комната была мастерской и спальней одновременно. Возле окна мольберт, маленький стульчик, голубые холщовые шторы на подвязках, высокий светильник на штанге, деревянный столик у стены, уставленный баночками с красками и кистями, а по другую сторону большая двуспальная кровать, покрытая шелковым покрывалом. Над кроватью висела картина с пышной обнаженной женщиной.

Дятел тут же отвернулся и отошел к окну.

— Как здорово. Я с этой стороны ещё никогда не смотрел. У вас двор, а у нас трубы и лес.

— Стой! Не двигайся, — вдруг воскликнула Джейн.

От удивления он распахнул глаза и замер. Она подъехала к нему вплотную, очень близко и, наклонив голову, принялась рассматривать.

— Знаешь, какой ты красивый? — серьёзно спросила она.

Дятел так смутился, что не смел в её сторону и краем глаза посмотреть.

— Ну что вы. Спасибо, конечно. Мама тоже так говорит.

— Я не мама, — отрезала Джейн.

Затем взяла его за локти и развернула к себе.

— Великолепно. Настоящий Ганимед. Ты прекрасен. Всё, быстро все уходите, — замахала она на нас с Вениамином Германовичем. — Вот он ответ, этот взгляд. Да! Я же никак не могла понять, почему не получается. Какой прекрасный мальчик! А ну, брысь.

Мы попятились, а Дятел растерянно, точно моля о помощи, посмотрел на меня.

— А ты, — велела она ему. — Быстро раздевайся.

— Что? — Дятел заморгал.

— Давай, давай, — она принялась поспешно протирать кисточки.

Он попятился. Теперь на его лице читался не просто страх, а самая настоящая паника.

— Но мы про это не договаривались, — пробормотал я.

— Конечно, договаривались, — заверил Вениамин Германович. — Я же говорил тебе про Ганимеда. Ты ведь знаешь, кто это? Это самый прекрасный юноша Олимпа. Он так очаровал Зевса, что тому пришлось его похитить. Но не волнуйся, обнаженка всегда оплачивается дороже.

— Да, да, Веня заплатит, — пробормотала Джейн уже в каких-то своих мыслях. — Вещи можешь сложить вон в то кресло.

— Может, лучше Никита, — взмолился Дятел. — У него мышцы есть.

— Нет, — категорично отрезала Джейн. — Он не подходит. Мне нужна невинность во взгляде.

Подобное заявление озадачило, а Вениамин Германович, быстро схватив меня за локоть, вывел из комнаты. Последнее, что я успел услышать, это беспомощный голос Дятла:

— Никита, так нечестно.

— Ух, — Вениамин Германович поёжился, точно по нему пробежали мурашки. — Творчество — это такая затейливая штука. Если вдруг случился приход, то нельзя терять ни минуты.

— Приход?

— Подъем вдохновения, — пояснил он. — Джейн очень талантливая. Очень. Она смотрит в прошлое, а видит будущее, она будто суть настоящего. Ты же видел её глаза?

Я кивнул, будто понимая, о чем он говорит.

— Никогда не думал, что женщина сможет занять в моей жизни такое важное место. Что она станет самой этой жизнью. Я ведь раньше был страшно амбициозен и независим, дал клятву, что никогда не женюсь, потому что если ты отдаешь себя творчеству, то больше никому не можешь принадлежать. Но когда я встретил Джейн, то всё изменилось. Хотя мне далеко за сорок было, а ей всего двадцать. Я вдруг увидел, что в свои годы она столь глубока и целостна, будто жила всегда, испокон сотворения мира. Будто вечна и знает, как всё на самом деле устроено. Я смотрел на девушку, а видел себя в отражении вселенной. И такая появилась страстная потребность принадлежать, просто не передать словами. Чтобы она смотрела на меня, а не сквозь меня, чтобы быть рядом и хоть немного касаться её жизни. Я думал, что я свободен, самодостаточен и независим, как ветер, летающий по свету, но оказалось, что ветер — это всего лишь мечущиеся потоки теплого и холодного воздуха, которые не могут отыскать пристанище. Только с приходом Джейн я нашел покой, обрел смысл, понял, что нужен. Не только мои книжки, а я сам, мои мысли и чувства, все они имеют большое значение и занимают особое место в устройстве всего мира.

— Ты вообще понимаешь, о чем я говорю? — он вдруг решил возвратиться в реальность.

— Ну, так, — признался я. — Смутно.

Пока он всё это болтал, я не переставал обдумывать, как мне лучше попросить снотворное взамен гонорара, ведь он станет задавать кучу лишних и ненужных вопросов.

— Когда мне было семнадцать, я тоже ничего не знал не то, что про любовь, про себя самого ничего не знал. И это было и хорошо и плохо одновременно. Это как первозданный человек, человек ещё не изгнанный из рая, чистый и простодушный. Неведающий ни страстей, ни боли, ни падения, ни раскаяния, ни страданий. Счастливое безмятежное блаженство. Глупое наивное счастье. Которого, увы, и не осознаешь, а когда понимаешь, то уже слишком поздно.

Договорить Вениамин Германович не успел, потому что из комнаты вдруг раздался отрывистый женский крик, двери с грохотом распахнулись, и к нам выкатилась перепуганная насмерть Джейн.

— Мальчику плохо!

Мы бросились в комнату. Полуголый Дятел, скрючившись, валялся на кровати под простыней, и всё тело его сотрясалось в мелких конвульсиях.

— Боже! — писатель схватился за сердце. — Жанна, звони немедленно в неотложку.

— Никуда не нужно звонить, — поспешно выкрикнул я. — Это пройдет.

Вспомнил, что сто раз говорила мне Аллочка: Главное, не паниковать и не трогать.

— Минут через пять-десять должно закончиться.

Я всегда так боялся, что это произойдет, но в последнее время почти позабыл про его припадки. Мне казалось, что если такое случится на моих глазах, я первый убегу в неизвестном направлении и буду сидеть там, пока всё не закончится. Но сейчас почему-то кинулся к нему. Знал же, что делать ничего не нужно, но всё равно испугался.

— Как так вышло? — строго спросил Вениамин Германович.

— Да откуда я знаю? — пожала плечами Джейн. — Он сидел, сидел, а потом раз, как упадет.

Я тоже недоумевал. Свалиться в обморок только от того, что его попросили снять штаны. Представил, что по этому поводу сказал бы Лёха, и вдруг эта мысль так дико развеселила меня, что я не выдержал и громко закатился от хохота.

— Ты чего? — удивился Вениамин Германович.

— Да вот, думаю, что бабушке про это говорить.

— Как бабушке? — ахнула Джейн. — Зачем бабушке? Это просто неудачное стечение обстоятельств.

Дятел уже почти перестал дёргаться и просто затих.

— Бабушке совсем не обязательно знать про этот эксцесс, — согласился Вениамин Германович. — А давай я оплачу работу, как если бы вы оба позировали? То есть на руки получите двойной гонорар.

— Этого не нужно, — сказал я. — Дайте нам просто снотворного. Пожалуйста. Он выпьет, поспит и встанет, как огурчик. Это на нем школа так сказывается. Перезанимался. На Золотую медаль идет.

— Ах, да, точно, — вспомнил Вениамин Германович. — Валентина Анатольевна говорила про медаль.

— Бедные дети, — всплеснула руками Джейн, поехала на кухню и привезла полную упаковку лекарства. — Оно очень хорошее. Мягкое. Действует за десять минут, но зато после него ни голова не болит, ни вялости не чувствуешь. Только что с картиной-то делать? Я в отчаянии. Он так хорошо подходил: светленький, ясноглазый. Худенький только.

— Не волнуйтесь, — сказал я, очень довольный результатом своей операции. — Я вам другого Ганимеда приведу, ещё прекраснее. Только вот за взгляд его не отвечаю.

Я довел Дятла до дома и уложил в кровать. Он был совсем бледный, руки холодные, жаловался на тошноту и головную боль, однако ещё больше изводился от того, как всё получилось. Ему даже передо мной было стыдно. А когда я его положил и укрыл одеялами, взял и расплакался, как маленький.

— Ты был прав, — всхлипывал он в подушку. — Со мной лучше дела не иметь. Я очень впечатлительный и совсем ненадежный. Сам не знаю, как так получилось. Просто в голове такая дрянь закрутилась, я хотел на чем-то сосредоточится, но не мог. И раздеться тоже не мог. Я, наверное, совсем трус.

— Да ладно тебе, ничего страшного не произошло, я как её увидел, тоже чуть в обморок не грохнулся.

— Правда? А по тебе и не скажешь, — он наконец улыбнулся и вытер слёзы. — Ну, тогда я всё же посплю. Как ты и говорил, чтобы мама с бабушкой не заметили.

Отвезти снотворное я решил на следующий же день, чтобы сразу сделать неприятное и больше об этом не думать.

Автобус подъехал битком набитый, как всегда от метро. Я с трудом пробрался в самую глубь, протиснулся к окну, надел наушники и врубил музыку на максимум, чтобы она заглушила мой внутренний, предательски подмывающий отказаться от этой дурацкой поездки, голос. И она заглушила.

Колбои орали так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Бешеный ритм, гитары и скрим. Через семь полных остановок я уже начал казаться себе безбашенным отвязным пофигистом. Сильным, смелым и борзым, как Лёха с Тифоном вместе взятые. Типа: Мы те самые дети с улиц. Мы уже давно испорчены. Мы — дым в твоих легких. У нас есть девочки и оружие. Мы — короли районов. И всё в таком духе.

Когда же автобус затормозил на конечной, я, накинув капюшон, с понтом, развязной походкой, прошел по опустевшему салону к самой последней двери. Нереально решительный и крутой. Жаль только, что людей в автобусе уже почти не осталось и на меня никто не посмотрел. Даже некрасивая пухлая малолетка, ковыряющаяся в своём телефоне.

В подъезде было очень темно. Тусклый свет горел только возле лифта. Полы перед лестницей были застелены вонючими обрезками старых ковров. Лифт пугающе скрипел и глухо громыхал. Внутри кабины лифта оказалось зеркало. Мутное и заляпанное, с надписью поверх него — "Катька — стерва и тварь". Я критично оглядел себя. Серьёзные встревоженные глаза, нахмуренные брови и капюшон, съехавший немного набок.

Пока ехал, решил, что заходить в квартиру не буду. Просто передам таблетки, скажу про труп на ТЭЦ и сразу домой. Но когда поднялся на этаж, обнаружил, что дверь попросту распахнута настежь, а телевизор орет не меньше прежнего. Постоял немного на пороге и несмело прошел.

Осторожно заглянул в комнату с телевизором. В кресле точно так же кто-то сидел, и я как можно бесшумнее прокрался к комнате сестер, тихо постучал, приоткрыл дверь и заглянул. Внутри никого не было.

Вошел и огляделся, куда бы выложить то, что я привез. Туалетный столик перед зеркалом был заставлен различными флаконами и тюбиками.

На блестящем комоде цвета слоновой кости — пластиковая коробка с карандашами и папка для рисования. Я бы никогда специально не полез, но папка была открыта и лежавший сверху рисунок сразу привлек внимание. Черно-белая графика, выполненная короткими отрывистыми линиями и штриховкой, в стиле комиксов, но отдельные элементы ярко раскрашены цветом. Необычно и красиво. Однако привлекла меня не красота исполнения. На рисунке были изображены два человека. Один на коленях, посреди улицы в окружении бетонных блоков домов, выставил перед собой согнутые руки, точно закрывался от чего-то. Ноги его были прикованы толстыми цепями к земле, а руки от кисти по локоть раскрашены фиолетовым. Другой, изогнувшись назад и запрокинув голову к небу, стоял чуть поодаль и страшными, скрюченными пальцами яростно раздирал себе горло, из которого, тщательно прорисованное красным цветом, вылезало когтистое существо.

Жутковатая картинка, но впечатлила меня не композиция и не сюжет, а то, что этими страшными мучающимися чуваками были мы с Трифоновым. Я — тот, что с фиолетовыми по локоть руками, на коленях и в цепях, он — рвущий горло, чтобы выпустить своего дракона. В том, что это мы, не было никаких сомнений. Черты лица не разобрать, но одежда в точности наша и телосложение похожее.

Протянул руку, чтобы взять рисунок, но тут почувствовал лёгкий ветерок на шее, резко обернулся и чуть было не сбил Яну с ног. Она едва удержалась за мой локоть. Розовые волосы, влажные, гладко зачесанные назад, пахли шампунем. Лицо почти такое же розовое, гладкое, распаренное. Кончик носа блестел, а глаза улыбались. На ней был черный спортивный костюм.

— Это мы?

— Ну, да.

— А почему в таком ужасном виде?

Она пожала плечами.

— Ане так приснилось, и я нарисовала. Ей постоянно что-то такое снится, а мне никогда. Как будто и не сплю вовсе. Тебе снятся сны?

— Бывает.

— А что тебе снится?

— По-разному. Иногда что-то произошедшее за день или какие-нибудь фантазии.

— Наверное, здорово, когда снятся фантазии. Если хочешь, можешь посмотреть все, — сунула папку мне в руки и села на банкетку.

Я не очень хотел, но отказаться не смог.

Все рисунки были в том же штрихованном стиле. Черно-белые с цветным акцентом на отдельных деталях. На большинстве из них люди в каких-нибудь странных позах, раненные или страдающие. Некоторые с рогами, крыльями и хвостами. И далеко не все были одетыми. Так что нам с Трифоновым крупно повезло.

— Я не разбираюсь в искусстве, — я не знал, как оценить то, что увидел.

— Я сама не разбираюсь. Просто рисую то, о чем Аня рассказывает.

Яна простодушно улыбнулась. Она была довольно милая. Трогательная какая-то.

Вошла Аня. Увидела меня и явно расстроилась.

— А где Дракон?

— Не смог.

— Значит, ещё рано. Ты привез?

Я достал из кармана снотворное и сигареты, положил на комод. Передал Яне Чупа-чупс.

— Не знаешь, сколько класть нужно? — спросила она. — Те, что у нас были, по две клали. Хозяйку на раз вырубало.

— Вы раньше уже усыпляли её?

— Естественно. Думаешь, зачем телек орет? Это чтобы знать, когда она проснется. Как только просыпаться начинает, первым делом звук убавляет.

— Если бы она узнала, что кто-то к нам приходит, не пустила бы, — сказала Яна оправдываясь.

— Раньше так Шуру, няню нашу, усыпляли, — сказала Аня. — Чтобы погулять одним. Она долго не замечала. Потом отчим застукал её спящей и выгнал. Жаль, конечно, она добрая была.

— Вместо неё потом Маня пришла, так она с нами вообще за одним столом не ест, — засмеялась Яна. — Поэтому, когда в этот раз сбегали, пришлось снотворное в общую кастрюлю с супом подсыпать. Зато хоть собрались спокойно.

— Ну, вы даете! — поразился я. — Откуда у вас столько снотворного?

— Ане прописывают, чтобы кошмары не снились.

— Козлу три дадим, — сказала Аня. — Пойдем, чаю попьем и покурим.

Она вышла.

Яна же молча и выжидающе уставилась на меня.

— Я домой, — в последний момент я вдруг решил ничего не говорить, но только развернулся к выходу, как она схватила меня за плечо.

— Нет, не уходи, пожалуйста.

Забрала из рук куртку, кинула на кровать, а затем отвела к банкетке и, усадив перед зеркалом, встала позади.

— Смотри в зеркало. Я хочу увидеть.

Я посмотрел. Ничего нового. Обычный мой немного смущенный, немного растерянный вид.

— И что?

— Твоё прошлое напоминает искусственный водоем. В нем нет течения, вода не обновляется, застаивается, зацветает и гниет, превращаясь в болото.

— Чудесно! Очень полезная информация.

— Зря смеешься, люди думают, что всё знают о своём прошлом, но на самом деле оно ещё более непонятное, чем будущее. В нем слишком многое искажено желанием верить в то, хочется, поэтому его не только постоянно приукрашивают, но и часто вообще не понимают. Ты оцениваешь своё прошлое, являясь тем, кто ты есть сейчас. Однако в каждую следующую минуту ты становишься другим. У тебя появляются новые мысли, новый опыт, они меняют твой настрой.

Я отвернулся от зеркала.

— Ладно. Лучше чай.

Кухня была совсем маленькая, как в старых домах, где, сидя за столом, можно дотянуться и до плиты, и до холодильника одновременно. Они усадили меня возле окна к толстой, жутко горячей вертикальной трубе, на которую невозможно было облокотиться.

Яна принялась разливать кипяток по голубым кружкам, а Аня взяла маленькое блюдце, открыла пачку сигарет и, прикурив прямо от конфорки, с наслаждением выдохнула. После чего, поставив табуретку напротив меня, села и нахально уставилась.

— Ну, рассказывай, — дым от её сигареты окутал меня целиком.

— Что?

— Ну, вообще, про себя. Кто ты и что.

— Не знаю. Да никто.

— Никто? — Яна замерла с чайником в руках. — А с кем мы тогда разговариваем?

— В смысле, рассказывать нечего.

— Значит, никто, — кивнула Аня. — Ясно.

Они переглянулись.

— Люди-тени, — сказала Яна.

— Что?

— Ну, люди, которые на самом деле не совсем люди, а просто тени. Проекции людей. Их на самом деле не существует. Они созданы для того, чтобы все думали, что в мире много разных людей. Массовка. Просто персонажи, за которыми ничего нет.

— В чем прикол? — это начинало раздражать.

— Не бери в голову, — Аня прикрыла мою руку ладонью. — Это мы шутим. Сидим тут безвылазно, вот и приходит в голову всякое.

Она встала, открыла окно, и сырой октябрьский ветер ворвался в тёплую, душную кухню. Сразу стало холодно и неуютно, даже несмотря на жарящую в спину батарею.

Яна придвинула табуретку и села напротив меня с другой стороны.

— Ты уж прости нас. Мы не очень знаем, как вести себя с людьми.

— С парнями, — подсказала Аня.

— Сейчас-то вы можете объяснить, что за голосовое сообщение прислали? Что произошло?

— Что-что, — Аня с силой затушила сигарету, будто хотела размазать её по всему блюдцу. — Козёл приходил.

— А кто кричал?

— Ну, я, и что?

— Я была в комнате, — пояснила Яна. — А Аня в туалете успела закрыться.

— Потом хозяйка проснулась и загнала Козла спать. Я там ещё час просидела, пока Яна не сказала, что всё спокойно. Я бы этому уроду всю пачку снотворного скормила, чтоб уже никогда не проснулся. Но Яна считает, что это негуманно.

— А фотка?

— Просто фотка, — пожала плечами Яна. — Чтобы ты не сильно волновался.

Пронизывающий сквозняк подул прямо в шею и забирался за шиворот. На улице стремительно темнело.

Розовый цвет шел ей больше, чем Ане голубой, а может, так казалось, потому что она сама нравилась мне больше.

Внезапно Аня будто прочла мои мысли, потому что спросила прямо в лоб:

— Хочешь с Яной встречаться?

Вот это был недетский поворот, пришлось отложить печенье, потому что есть резко расхотелось. Сама Яна ничуть не смутилась:

— Будешь моим парнем, и если Козел ещё пристанет, заступишься за меня.

— Для подобных целей я точно не подхожу, — честно признался я. — С этими вопросами к Тифону.

— Он уже занят, — внаглую заявила Аня.

— А он об этом знает?

— Пока нет, но скоро узнает.

— Прикольно, — такие расклады меня позабавили. — А чё Лёха никому не приглянулся? Он же у нас первый парень на деревне.

— А нам не нужен общественный парень. Нам нужен каждой свой, ну или хотя бы один на двоих.

Батарея грозила оставить на спине недетские ожоги.

— Не понимаю, чего тебя смущает, — покачала головой Аня. — Когда у нас будет миллион, мы снимемся, умотаем в Крым и будем там счастливо жить в белом доме с синей крышей и видом на гору Ай-Юрий. Так вот, если захочешь, мы можем взять тебя с собой. Только представь: солнце, море, пляж, делай что хочешь. Можно будет купить собственную яхту. Небольшую. Папа говорил, что знает человека, который продаст ему её недорого. Будем просто валяться, загорать, есть мороженое и купаться, а по вечерам ходить на клубные дискотеки и пить до утра.

— У вас нет миллиона.

— Будет, не сомневайся.

— Соглашайся, — закивала Яна. — От тебя почти ничего не потребуется. А потом я тебя буду очень сильно любить, честно. Уж если я кого выбираю, то это надолго.

Они опять многозначительно переглянулись.

Вот тут-то я, наконец, врубился к чему всё идет.

— Слушайте, мы вам помогаем не за деньги и не за какую-то личную выгоду. За это никого специально не обязательно любить. Просто всё, что могли, мы уже сделали. Дальше справляйтесь сами.

— Но ты же не можешь просто так взять и бросить нас, — Яна растеряно захлопала глазами.

— Я говорила, что он маленький и ненадежный, — сказала ей Аня, будто меня не было. — Нам Дракон нужен.

Затем повернулась ко мне:

— Что ты хочешь за его телефон?

Такой расчетливый расклад разозлил:

— Не хотел вам говорить, но раз вы никак не понимаете… Ваш отец… Как его зовут?

— Антон, а что? — насторожилась Аня.

— Он никуда не уехал. Он мертв.

— Что? — Яна вскочила. Казалось, она готова влепить мне пощёчину. — Что ты такое говоришь?

— Его нашли на ТЭЦ. Ещё месяц назад. Полиция теперь этим делом занимается, — равнодушным тоном выдал я.

У них были такие лица, что впору в Музей восковых фигур отправлять.

— Так я и думала, — тихо произнесла Аня. — Наш отчим — страшный человек.

— Боже, — Яна прикрыла глаза. — Теперь я понимаю, почему ты не хочешь забирать миллион.

— Значит, нам сильно повезло, что он не сказал ему, где мы находимся.

— Меня больше интересует, что ваш отец делал на ТЭЦ. Его же туда не могли затащить силой. Там через забор нужно лезть. Значит, сам пришел.

Девушки переглянулись.

— Нам нужно всё обдумать, — сказала Аня. — Ты иди. Мы потом напишем.

И уже напоследок, возле двери, Яна встала на цыпочки и прошептала мне на ухо, что её предложение остается в силе.

Я вышел от них ещё в большем смятении, чем прежде, но с немалым облегчением. Ничто так не скрашивает жизнь, как свалившийся с сердца камень. Темнота и сырость. Постоял немного на остановке, подождал автобус, замерз и побрел пешком вдоль дороги. Хотелось всё как следует обдумать и переварить. Но ничего не вышло, потому что неожиданно позвонил Яров и попросил встретиться с ним в парке.

Яров сидел на спинке лавочки и издалека напоминал призрак: светло-бежевое, почти белое пальто, на голове капюшон, лицо освещено синим светом мобильника, а вокруг густое облако от вэйпа. Но даже в этом мутном голубоватом тумане не трудно было заметить, какой он расстроенный.

— Видел запись? — развернул ко мне экран мобильника.

Субботняя драка. Тот, кто снимал, стоял довольно близко, и было видно, как всё происходило в мельчайших деталях. И я снова отчетливо увидел, как Трифонов демонстративно опускает руки.

Под записью куча комментов, типа: "Тиф — красавчик" и "Яров — фейковый король".

— Значит, это правда? — Ярик смотрел прямо и требовательно, словно я имел к этой записи непосредственное отношение. — Трифонов, тварь, поддался?

Я кивнул. Что тут ещё скажешь?

— Это всё, от начала и до конца было специально, да? Дешевая провокация, на которую я купился? Нина нарочно это сделала? — в голосе прозвучало огорчение и вместе с ним надежда.

Я пожал плечами.

Белки глаз у Ярика были такие белые и блестящие, что я их видел даже в этой желто-серой темноте. Он выпустил клубящуюся струю пара.

— Я её чем-то обидел?

— Может, тебе самому у неё спросить?

— Ну, уж нет. Она сделала то, что сделала. Просто никак не могу понять, за что. Если собиралась расстаться, почему не сказала прямо?

— А почему вы с Трифоновым разругались? — неожиданно спросил я. — Вы же дружили.

Яров нахмурился.

— Потому что для дружбы нужно жертвовать своим одеялом, а я к этому не готов. Потому что в дружбе общее одеяло не перетягивают на себя — этого не догоняет он.

Он немного помолчал и вдруг попросил:

— Позвони Зое, спроси, что она про это знает.

Такая беспомощная и немного детская просьба. Мне стало его жалко. Вот ведь правда, Нинка дура. Такие, как он, на дороге не валяются.

Голос у Зои был невеселый, немного охрипший, ей не очень хотелось разговаривать. Я попытался выяснить про Нину, и она просто предложила зайти, поскольку самой Нины дома не было.

Выглядела Зоя неважно. Лицо красное и опухшее, явно плакала, волосы всклокочены, как у ведьмы. Из глубины квартиры доносилось душещипательное: "Останусь пеплом на губах, останусь пламенем в глазах…".

Несколько секунд она стояла, потрясенно глядя на Ярова, но затем пристально оглядев его синяк, улыбнулась.

— Красота неописуемая. Давно я тебя таким не видела.

— Я тебя тоже, — Яров кивнул на её домашнюю футболку.

— Ну, ради вас я наряжаться точно не собираюсь. Чего вам?

— Можно войти? — спросил Яров.

Зоя тут же напряглась.

— Я не знаю. Это не очень правильно.

— Что неправильно? — резко откликнулся он. — Что ты со мной разговариваешь? У тебя ко мне какие-то претензии?

— Нет, конечно.

— Может, я как-то обидел тебя или твою сестру? — его тяжелый взгляд безжалостно давил, и Зое под ним было очень неуютно.

— Нет.

— Значит, я её не обижал?

— Ярослав, ну хватит, — она встряхнула волосами, пытаясь избавиться от этого давления. — Я-то тут при чем?

— Тогда почему не хочешь нас пустить? Боишься хозяйского гнева?

— Будешь продолжать в том же духе, я вообще не стану с тобой разговаривать.

— Интересно, с каких это пор ты настолько перестала себя уважать? — казалось, Яров вот-вот готов выплеснуть всю накопившуюся злость на Зою. — Чего ты так боишься?

— Я не боюсь. Это просто поддержка. Солидарность.

— Слышала бы ты сама себя! Поддержка чего? Непомерного эгоцентризма и самодурства?

— Ты просто злишься из-за вчерашнего, но я не могу ответить тебе ни за Трифонова, ни за Нину.

— Вот отсюда, пожалуйста, поподробнее. Может, объяснишь, в чем её проблема? — голос Ярова был тверд и холоден, как метал. — Я хочу знать, зачем эта стерва — твоя сестра, согласилась на подставу.

— Это не подстава, Ярослав, — Зоя отбивалась из последних сил. — Она сама не понимает, что ей нужно. Маленькая ещё. Глупая погоня за популярностью, вот и всё.

Неожиданно двери гудящего лифта скрипнули, и на площадке нарисовался Дядя Гена собственной персоной. Прямиком направился к Зое и, подтолкнув её в квартиру, прикрыл за собой дверь, которая не захлопнулась и начала медленно приоткрываться.

Они были на кухне. Зоя попыталась дать Дяде Гене какую-то бутылку, но он, дико разозлившись, принялся трясти её за плечи:

— До каких пор это будет продолжаться? Даже жалкой тысячи для родного дядьки у тебя нет! А что, если я голодаю? А что, если я из-за вас умру? Мне, может, на лекарства не хватает.

— Знаю я твои лекарства, — Зоя оттолкнула его и пошла к выходу.

Но быстрым движением он схватил её за волосы.

— Как ты разговариваешь, дрянь?

Зоя вскрикнула.

Яров решительно вошел в квартиру, подошел к Дяде Гене и ударил его в живот, а когда тот согнулся, потащил за шиворот к выходу. Дядя Гена цеплялся за двери туалета и ванны. Я бросился на помощь, и мы вытолкали его из квартиры. Но Ярику этого было мало. Он довел Дядю Гену до лестницы и, ничуть не колеблясь, толкнул вниз. Зоя ахнула. Но ничего ужасного не произошло. Тот вовремя ухватился за перила и попросту съехал вниз.

— Ах ты, мелкий сученыш, да я тебя по стенке размажу, мокрого места не останется, — шмыгал носом Дядя Гена, стоя внизу. — На кого руку поднял?

— Пошел отсюда, — Яров завел Зою в квартиру, дождался меня и захлопнул дверь.

Мы с Яриком разместились на кухонном оранжевом диване, а Зоя осталась стоять, подпирая столешницу.

— Надеюсь, раньше следующей недели не придет, а там, может, маме заказ оплатят. Но, когда ты его сбросил с лестницы, я испугалась.

— А помнишь, как Криворотов с лестницы в торговом центре навернулся, когда по перилам пытался съехать? — спросил Яров.

— Как такое забудешь? — Зоя засмеялась. — Он, между прочим, тогда колено вывихнул. Идти не мог.

— Я думал, что придуривается, — Ярик внимательно огляделся по сторонам.

Посмотрел на деревянные кухонные полки, на гудящий холодильник, на подоконник, заставленный цветочными горшками, на пластиковые настенные часы в виде тыквы.

— А я сразу поняла, что дело плохо, потому что ржал он больше обычного.

В первый раз за сегодняшний вечер Яров улыбнулся:

— Я тоже чуть со смеху не умер, когда его за руки, за ноги домой тащили. Сколько нам было? Двенадцать?

— А потом эта тётка с тележкой, — продолжала вспоминать Зоя.

— Точно, тележка же ещё была. Тифон возле магазина отобрал. И мы Криворотова в ней потом везли.

— А как на светофоре перешли, он из неё вывалился, — она уже вытирала заслезившиеся от смеха глаза, — В лужу прямо.

Я тоже засмеялся, зная Лёху, это нетрудно было представить.

— Хотите есть? — спросила Зоя.

— Лучше кофе, — Яров резко посерьёзнел.

Она отвернулась и занялась приготовлением кофе, а он достал мобильник, немного поковырялся в нем, а затем пихнул его в задний карман джинсов.

Зоя поставила перед нами дымящиеся ароматные чашки и снова начала вспоминать их детские истории.

Яров повеселел и смеялся, она тоже стала собой. Напряжение рассеялось.

А потом Ярик опрокинул на себя кофе. Я даже не понял, как так получилось. Просто он вдруг вскочил и крепко выругался. На тонком светло-сером свитере, прямо на груди, чуть ниже ворота образовалось мокрое коричневое пятно.

— Давай полотенце, — он подошел к стене с часами-тыквой.

Зоя схватила с раковины кухонное полотенце и принялась оттирать пятно.

И тут, тихонько достав из кармана джинсов телефон, и, держа руку внизу, Яров принялся снимать их обоих. А пока до меня доходило, зачем он это делает, вдруг позвал: "Зой".

Зоя машинально вскинула голову, и тогда он её поцеловал. Метился в губы, но промахнулся и попал лишь в уголок.

Она отскочила.

— Ты чего делаешь? Фоткаешь? Записываешь?

— Только фотки, — Яров спокойно убрал телефон обратно в карман, — ничего такого. Спасибо. Надеюсь, теперь отстирается.

— Зачем? — в негодовании Зоя шлёпнула его полотенцем.

— Скоро узнаешь, — Ярик отнес свою чашку в раковину. — Не обижайся, ничего личного.

Зоя пришла в бешенство. Лицо потемнело.

— Теперь будешь шантажировать меня?

— Никакого шантажа, — жёстко отрезал Яров. — И никаких сделок.

— Ярослав, пожалуйста, не нужно, — взмолилась она, теребя его за руку. — Я даже не из-за себя это говорю.

— На войне, Зоя, все средства хороши, — он направился в прихожую. — Столько лет общения с этим придурком должны были тебя научить.

— Но это подло!

В её голосе послышались слёзы.

— Подло было меня перед всей школой так унижать. Я им что? Мальчик для битья?

— Я тебя очень прошу! Никто всё равно не поверит, что у нас с тобой что-то есть. Да и Никита всё объяснит.

Яров пренебрежительно усмехнулся.

— А ещё говорила, что не боишься.

В тот момент он действительно вел себя, как урод.

— Ярослав, это правда некрасиво, — произнес я чуть ли не первые слова с тех пор, как мы пришли. — Сотри, что ты наснимал.

— Шутишь? — сняв пальто с вешалки, он недоуменно застыл, глядя на меня. — С какого перепугу?

— Я расскажу ребятам, что ты всё подстроил.

Он насмешливо поморщился.

— Не в твоих интересах светить своё присутствие здесь. Условно говоря, ты находишься примерно в такой же попе, как и Зоя. Только не так глубоко, и у тебя ещё есть шанс выбраться.

— Ярослав, хочешь, я поговорю с Ниной и узнаю в чем дело? Хочешь, я на неё как-то повлияю?

— Нет уж, пусть теперь с ней Трифонов развлекается. Мне такая шкура не нужна, — он был неумолим, но немного смягчился и даже утешающе взял её за руку. — Ты ни в чем не виновата. Абстрагируйся. Лес рубят, щепки летят.

Она со злостью вырвала руку. И от этого жеста во взгляде Ярова вдруг появилась заинтересованность.

— Слушай, а давай им отомстим? Ты мне всегда нравилась.

— За кого ты меня принимаешь?

— На самом деле, прикольная тема, — он красноречиво покачал головой. — Только подумай.

— Иди к черту, Яров.

Зоя со злостью выпихнула нас на площадку и захлопнула дверь.

Трифонов ввалился на русский с опозданием минут пять. Красоты необычайной. За воскресенье все синяки на его лице успели расцвести буйным цветом. На лбу багровая ссадина, разбитые губы в два раза больше обычного, на правой скуле огромный фиолетовый синячина.

— Извините, Алина Тарасовна, можно войти? — он понимал, какое впечатление производит и от этого сиял, как медный таз.

— Батюшки, — Алина Тарасовна всплеснула руками. — Трифонов! Что случилось?

— Ничего страшного. Просто упал.

— Как так можно упасть, Трифонов?

— Я с табуретки упал. Мама попросила на антресоли слазить.

— Ты что, лицом вниз летел?

— Это на меня старый утюг свалился. Из-за него-то я и упал.

После каждого слова Тифона класс покатывался со смеху, а Тарасовна ужасалась.

— Это же можно было на смерть так зашибиться!

— Можно было, — согласился он. — Но я удачно сделал блок и сгруппировался.

— Ты был в травмпункте?

Как-то она слишком близко к сердцу всё приняла.

— Скоро пройдет, не беспокойтесь.

— Тогда быстро садись на своё место. Сейчас будете писать тест.

Тест оказался проблемный. Шестнадцать вопросов за десятый и одиннадцатый классы. Быстро пробежал глазами и понял, что сходу могу ответить лишь на половину.

Только начал писать про "два типа гуманизма" Горького, как заметил, что Зоя откровенно мается дурью. Калякает что-то в блокноте, занавесившись распущенными волосами, и к вопросам притрагиваться не собирается.

— Что случилось? — прошептал я.

— Ничего, — ответила она довольно громко. — Скучно.

— Пиши.

— Не хочу.

Она капризно отодвинула тест ещё дальше, но не успел я вновь коснуться своего листка, как она проворно выхватила его из-под моей руки. Я попытался отнять, но дотянуться, никак не получалось.

Тарасовна тут же вытаращилась из-под очков.

— Так, Горелов, в чем дело?

— Дай сюда, — я легонько ущипнул Зою за плечо.

Она сама всегда так делала, а тут вдруг взвизгнула и, вскочив с места, голосом последней ябеды проныла:

— А Горелов щипается.

— Я уже вижу, что вам весело. Идите, развлекайтесь в коридоре, — вспыхнула русичка.

Зоя только этого и ждала, беспрекословно собрала вещи и с гордо поднятой головой вышла из класса.

Я попытался оправдаться, но из-за этого Тарасовна ещё больше разозлилась и выгнала меня чуть ли не за шкирку.

Зоя ждала прямо за дверью, довольная, как нашкодивший ребенок.

— Что это было?

— Ладно тебе, — ласково взяла меня за руку. — Скукота и печаль кругом.

Очень подозрительное, совсем не свойственное Зое поведение. А потом, что ещё более странно, взяла и потащила меня на улицу.

Мы пошли за гаражи, где все обычно курят, и сели на заборчик.

— Что с тобой? — настороженно спросил я.

Однако вместо ответа она сама вдруг начала спрашивать странные вещи:

— А почему ты ни с кем не встречаешься?

Вопрос застал меня врасплох. На что она намекала? Что хотела этим сказать?

— У тебя же в старой школе наверняка был кто-то.

— Да.

— И что, ты по ней скучаешь?

— Нет.

— Значит, никого не любишь?

Дурацкие девчачьи разговоры и выяснения: любишь — не любишь. Что за фигня? Чтобы кого-то любить, нужно чувствовать, что если этого человека не будет на свете, ты умрешь. И хотя я прекрасно понимал, что влюблен в Зою по уши, сказать, что люблю — язык бы не повернулся. Но женщины вечно сваливают всё в одну кучу.

— Ну, пожалуйста, я никому не расскажу, — капризным голосом проныла она, очень напоминая Нинку.

— Я никого не люблю, — отчетливо, с выражением проговорил я, чтобы до неё, наконец, дошло, что я не хочу об этом разговаривать.

Тогда она поднялась с заборчика, встала прямо передо мной, между моими коленями, и прижала холодные ладони к моей шее:

— Давай, я буду твоей девушкой.

В первый момент я чуть не упал назад от удивления. Из-за её горячего дыхания и близости дух захватило, и я почти уже был готов сказать "давай", потому что знал, что если скажу это, то она сразу меня поцелует так, как я уже неоднократно представлял себе. Но одновременно с этим появилось и стойкое ощущение, что в происходящем есть что-то неправильное, искусственное, точно мне сейчас бросают наживку, которую я обязательно должен заглотить. Второй день подряд мне предлагала встречаться девушка, которая мне нравится, а я ей не верил.

— Зой, что случилось? — я мужественно снял её руки.

И тут её лицо начало меняться на глазах, губы непроизвольно задрожали, нос покраснел, и в ту же секунду одна за другой закапали слёзы.

Сначала она плакала сдержано и беззвучно, но когда я её обнял и прижал к плечу, разрыдалась в голос. Очень сильно и горько. Как плачут дети от обиды.

— Это ты из-за той фотки? Из-за Ярова? Он выложил?

— Плевать на Ярова, — она горячо всхлипывала мне в ухо. — Плевать. На всех плевать. Как же это гадко, как несправедливо, подло, ну почему всё так? Иногда мне хочется всех убить, а иногда самой убиться. Что со мной не так? Только ты ко мне нормально и относишься. С пониманием. Но я же человек, у меня тоже чувства есть. Разве так можно?

Трудно было сказать, о чем она говорит и что её так расстроило, хотел спросить, когда выговорится, но не успел.

Трифонова невозможно было не заметить. Он шел без куртки, в одной футболке, рюкзак в одной руке, другая была сжата в кулак, прохожие отскакивали в стороны. Во всем его стремительном облике читался такой гнев, что я непроизвольно сжался.

— Идет, — прошептал я, отодвигая её от себя. — Сейчас, капец, что будет.

Зоя быстро развернулась в ту сторону, куда я смотрел. За Тифоном бежал Лёха свистел и что-то кричал ему в спину, но тот не оборачивался.

Внезапно я отчетливо осознал, что хочу срочно провалиться сквозь землю. Так обычно говорят, когда человек испытывает стыд, но я готов был провалиться, лишь бы избежать того, что будет. В голове пронесся хоровод оправданий и глупых слов, но что я мог сказать в защиту Зои? Как помочь ей?

— Привет, — я машинально прикрыл её собой.

— Уйди, — прохрипел Тифон на выдохе.

Штормовые тайфуны в его глазах бушевали. Румянец пылал, дракон пульсировал, желваки играли.

— Привет, Тиф, — как ни в чем не бывало, высунулась из-за моей спины Зоя. — Как дела?

Я обернулся. Лицо припухшее, но сухое, глаза блестят, на губах нежная приветливая улыбка.

— Хреново дела, — он вперился в неё, не мигая. — Такой подлянки я не мог представить даже в самых страшных снах. В самых страшных и жутких кошмарах. Зоя?

Его брови вопросительно поднялись. Сзади подбежал Лёха.

— Зоя! — повторил Тифон, и я услышал в его голосе жгучую горечь. — Как же так получилось?

— Это подстава, — ответила Зоя холодно.

— Что за подстава? Там же твоя квартира, твоя кухня. Он был у тебя. Зоя!

Толпы мелких поодаль с огромным любопытством наблюдали за разборками.

— Мы пили кофе и разговаривали. Что в этом такого?

Она удивительно здорово держала себя в руках.

— Что такого? — Тифон задохнулся от возмущения. Прикрыл на несколько секунд глаза, затем натянул на лицо бандану. Он был не в силах разговаривать, пытаясь справиться с собой.

Лёха насторожено курил, не понимая, чего ожидать в следующий момент.

— Это просто капец, — простонал, наконец, Трифонов. — Это такой капец! Ты совсем дура? Мы же одна команда! А теперь все только и будут говорить, что ты перебежчица и предательница. Хрен, что по мне бульдозером проехала. Но ты сама, тебе нормально?

— Я уже сказала, что это подстава, — спокойный тон Зои меня поразил. — Чтобы ты злился и бесился, вот как сейчас. Это месть, и ты на неё ведешься.

— Он был у тебя дома, и мне этого достаточно! Ты не должна была даже разговаривать с ним! Он наш враг!

— Он твой враг.

Тифон крепко зажмурился, как если бы хотел, чтоб всё вокруг исчезло.

Лёха потряс его за плечо:

— Сейчас тест по инглишу, а ты даже не покурил.

Но Трифонов со злостью отдернулся, развернулся и пошел в сторону дворов.

— А контроша? — крикнул Лёха.

Но он не оглянулся.

— Да уж, прилично ты облажалась, — накинулся на Зою Лёха. — Теперь он с тобой долго не будет разговаривать.

— Я сама с ним не разговариваю.

Трифонов надел на ходу куртку, накинул капюшон, ссутулился и быстрым шагом пошел во дворы.

Я догнал его на пересечении двух проезжих дорог возле парка. Низкое свинцовое небо норовило вот-вот придавить своей тяжестью. Начал накрапывать дождь.

— Тиф, погоди, выслушай, — я хотел объяснить, что на самом деле произошло у Зои, но он вдруг резко тормознул, схватил меня одной рукой за грудки и, с силой ткнув кулаком в грудь, прижал к припаркованному на тротуаре Джипу.

— Какое тебе дело до меня? Мы с тобой всего два месяца знакомы. Я тебе никто, ты мне никто.

— Она не виновата.

— Думаешь, я хоть на секунду мог поверить, что у неё любовь с Яровым? Если бы такое вдруг случилось, я бы вышел в первое попавшееся окно.

— Почему же ты тогда так разозлился?

— Не лезь не в своё дело, — он рывком отпустил меня, перешел на другую сторону дороги, а потом вдруг остановился и, увидев, что я всё ещё стою на том же месте, крикнул:

— Пойдешь со мной в зал?

— Нет, — крикнул я в ответ. — В школу вернусь.

На английский я пришел вовремя. Лёха с Зоей были в другой группе. Зато в моей был Яров и, увидев меня, позвал сесть с ним.

— Ну чё, пошла движуха? — прошептал он, глядя в учебник. — А ты отговаривал. Теперь события совершенно точно будут развиваться по одному из двух сценариев. Если он поверил фоткам и успел почитать, что в группе пишут — пойдет бухать и забьет на школу. Отправится к своей шпане, где ему и место, и потом его просто отчислят по факту прогулов. А если вдруг не поверит, что тоже вероятно, потому что Зое он верит как себе, то, вот увидишь, прямо в школе драку устроит. И в этот раз я сделаю всё, чтобы это ему с рук не сошло.

— Он не поверил.

Яров развернулся вполоборота ко мне.

— Никит, ты серьёзный, приличный парень. Зачем тебе эти идиоты сдались? Или это из-за Зои? Хочешь, расскажу про неё? Ну, в смысле, что она любит, что ей нравится, и вообще как вести себя, чтобы она на тебя запала? Можешь не отвечать прямо сейчас. Подумай. Успех любого предприятия в первую очередь зависит от верно выбранного партнера. Сейчас самое время определиться, на чьей ты стороне. Ты, небось, думаешь, что я гад, и поступаю по-гадски, но это очень поверхностное и немудрое суждение.

— То есть ты знаешь, что поступаешь по-гадски?

— Победителю прощается всё. Нина была моей девушкой. А кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет. За этот подлый ход я Трифонова раздавлю как жука. Он у меня не только вымажется дерьмом, он его ещё и жрать будет.

— А вдруг победит он?

— Тот, кто тратит все силы на борьбу с самим собой, не в состоянии никого победить.

На следующий день Тифон в школу не пришел. И даже Лёха не знал почему. Зоя же пребывала в очень странном состоянии. Слишком громко разговаривала, не смешно шутила и глупо смеялась.

— Пьяная что ли? — спросил Криворотов, когда спускались по лестнице на первый этаж. Звонок уже прозвенел, и мы торопились на биологию. Но она вдруг остановилась, села на ступени и уронила голову на руки.

Я заглянул ей в лицо. Глаза мутные, взгляд рассеянный, но алкоголем не пахло.

— Полночи не спала. Пришлось таблетки те мамины выпить. Снотворное. Я его нашла. Теперь всё хорошо, просто отлично, но мне отчего-то кажется, что до школы дошло только моё тело.

— Тебе домой нужно, — сказал я.

— Шутишь? Как я пойду? Мне бы до биологии доползти.

— Давай я тебя провожу.

Лёха одобрительно кивнул:

— Я бы тоже из школы свинтил, но двоих провожатых Наталья Сергеевна не отпустит.

Домой Зоя еле шла, и мне пришлось обнять её, чтобы она не застревала и не останавливалась на каждом шагу.

От её волос пахло шампунем и духами. И из-за этой близости я чувствовал стремительно нарастающее волнение. Но совсем иначе, нежели когда она предлагала стать моей девушкой. Тогда я понимал, что это разводка, а теперь ситуация была в моих руках.

А когда зашли в лифт, и она всем телом прижалась ко мне, всё-таки не удержался и поцеловал её. Это оказалось совсем несложно. И почему я не сделал этого раньше?

Где-то в душе я понимал, что поступаю некрасиво и использую её беззащитность, ведь при других обстоятельствах я бы вряд ли осмелился на такой шаг, но именно осознание полного физического превосходства вселяло уверенность.

На поцелуй Зоя не ответила, хотя и ничуть не удивилась. Вообще никак не отреагировала. Рассеяно улыбнулась, пожала плечами, и когда двери лифта открылись, вышла, будто ничего и не произошло. На пол звонко упала заколка. Я поднял её и выскочил, торопливо оправдываясь.

— Извини. Ты мне очень нравишься.

— Понятно, — она открыла дверь и замерла на пороге. — Ты мне тоже.

Услышать такое было потрясающе. В порыве нахлынувших эмоций я шагнул навстречу. Она начала прикрывать дверь, но я в спешке схватил её за локоть и снова начал самозабвенно целовать: лоб, щеки, губы, глаза, рыжие пряди, всё что попадалось. Она была мягкая, теплая, сонная и какая-то очень близкая, словно милый, родной человек. И как я мог сомневаться в том, что тоже нравлюсь ей? Ведь она же говорила, что я симпатичный и понимаю её лучше всех. Мне показалось, что от волнения у меня вот-вот выскочит сердце, а потом я открыл глаза.

Зоя серьёзно и на удивление осознанно смотрела на меня.

— Никита, ты мне нравишься. Просто нравишься.

Кровь вдруг отхлынула от головы, словно холодной водой окатили.

— Я тебя не понимаю. Что это значит?

— Это значит, что этого не достаточно.

— Для чего не достаточно? Почему не достаточно? Если ты мне нравишься, а я тебе, что тут не так? Ты же сама встречаться предлагала!

Она медленно прикрыла глаза, я схватил её за плечи и встряхнул.

Негодование захлестывало! Только что я так высоко поднялся в своих лучших ожиданиях, и падать было невыносимо больно.

— Почему не достаточно?

Но она, прижавшись спиной к распахнутой двери, попросту съехала вниз, уронила голову на коленки, закрылась руками и осталась так сидеть.

— Потом объясню.

Чувствуя себя униженным и глупым, я так жутко разозлился и одновременно растерялся, что собирался сразу уйти, но потом понял, что не могу оставить её сидеть возле распахнутой двери.

Поднял под мышки, хотел перевалить через плечо, как это всегда делал Трифонов, но переоценил свои силы. Кое-как дотащил, положил на кровать. Размотал палантин, снял пальто, долго возился со шнурками, бросил ботинки под диван и накрыл её плюшевым пледом.

После чего сел рядом: любуясь, отгоняя всяческие соблазны и пытаясь привести мысли в порядок. А когда собрался уходить, неожиданно обнаружилось, что входная дверь не захлопывается и снаружи закрыть её можно только ключом. Так что пришлось остаться.

Я бесцельно походил по квартире, вскипятил чайник и завалился на один из оранжевых кухонных диванчиков, где они спали, когда приезжала мама. Положил под голову куртку и, думая про всё, что случилось, задремал.

Разбудил меня громкий настойчивый дверной звонок. Послышались Зоины торопливые шаги и звук открываемого замка.

— Привет. Мне Лёха написал, что ты дома.

— Я спала.

— Ну, чего застыла? Дай пройти. Я замерз и дико есть хочу. Сделай мне горячие бутерброды с сыром, как ты делаешь.

— У Нины семь уроков. Заходи позже. А я всю ночь не спала и теперь на таблетках.

— Ладно, давай мириться. Я больше не обижаюсь. Понимаю, что ты бы никогда нарочно так не поступила. Просто мне нужно было это переварить. Хочешь, за пиццей сгоняю?

— Я хочу спать. Всё, пока.

— Погоди. Объясни, хотя бы, чего ты дуешься? Я же вижу. Уже который день. Из-за этого Миши своего? Да забей. Зачем тебе этот убогий?

— А кто для тебя не убогий?

— А как его ещё назвать? Я ему только пригрозил, и он сразу свалил. Что за пацан, который тут же поджимает хвост и в кусты? Тебе, Зоя, такие не нужны.

— Конечно, ты лучше знаешь, кто мне нужен.

— Тебе нужен нормальный правильный парень, не задрот, не чмошник, такой, у которого с тестостероном и понятиями всё в порядке.

— Он приехал в чужой район, как ему ещё себя вести?

— Если бы мне по-настоящему нравилась девчонка, хрен бы меня какой район остановил.

— А тебя вообще хоть что-то может остановить?

— Да.

— Что же?

— Ты, — он засмеялся ещё более хрипло чем обычно. — Я же послушно стою и терплю, зная, что у тебя никого нет, и что я могу спокойно пойти и выпить горячий чай, о котором мечтаю всё утро, прямо сейчас.

— Придется ещё потерпеть. Нина будет после трех.

— Слушай, давай заканчивай эту ерунду, серьёзно. Видишь, я сам пришел, хотя, как подумаю, что ты за моей спиной можешь любезничать с Яровым, готов на месте задушить.

— С Ярославом в ссоре только ты.

— Но, Зоя! Кто угодно, только не Яров, умоляю.

— А почему нет? У Ярова-то как раз и с понятиями и тестостероном всё в норме. К тому же он теперь свободен.

— Что? Ты специально меня сейчас выводишь? И мириться по-хорошему не хочешь?

— С чего ты взял, что мутить с Ниной, которую ты раньше называл шваброй, лучше кофе с Яровым?

— Бли-и-ин, — застонал он. — Давай, я зайду, ты мне милостиво нальешь чаю, и я попробую тебе объяснить.

— Говори здесь.

— Но почему? Я же готов всё объяснить. Просто охрип совсем, ты же слышишь.

— Купи себе что-то от горла и посиди дома. Мне спрей хорошо помогает.

— Всё-таки это из-за Миши, из-за Нины или из-за Ярова? Скажи, чтоб я просто знал, — голос был тихий и злой.

— Из-за тебя. Всё пока.

Дверь захлопнулась. Несколько долгих минут она стояла в коридоре. Мне послышалось, что шмыгает носом, но когда вошла на кухню, её лицо было сухим и абсолютно спокойным. Бросила на меня беглый взгляд и сказала:

— Расслабься, он ушел.

— Ты знала, что я здесь?

— Конечно. Ты спал, как младенец. Так бы я его пустила. Плохо выглядит. Дня три бы ему отлежаться.

— Ты не пустила его из-за меня?

— Естественно. А ты хотел новых разборок? Он же ещё тот блюститель моей нравственности. Так что летел бы ты с лестницы почище Дяди Гены.

Она вспомнила тот эпизод и рассмеялась.

Мне же после своих тупых поцелуев и неловких приставаний возразить было нечего.

— Рассказать из-за чего? — Зоя задумчиво подошла к окну, что-то там выглядывая. — Почему он так из-за этого напрягается?

— Конечно, — я сел, пытаясь прогнать остатки сна.

— Нам лет двенадцать было. Гуляли во дворе на площадке. Никого больше, на каникулы все разъехались. Я должна была через два дня на дачу уехать, а Трифонов всегда в Москве оставался, потому что ему некуда было ездить. Мы на площадке сначала сидели, а потом решили сходить за мороженым, но денег ни у кого не было. И Тиф сказал, что сбегает домой. Это было у него во дворе как раз. Я на лавочке осталась. И тут ко мне машина подъезжает. Желтая с шашечками, типа такси. Водитель — обычный неприметный мужик. Темноволосый, лысоватый немного, очень вежливый. Спросил как ему до нужного адреса доехать. Типа вызвали, люди ждут, а он уже минут пятнадцать по дворам кружит и никак найти не может. У всех спрашивает, но без толку. Я попыталась объяснить, и вышло не очень. В общем, он такой: "садись, покажешь, а я тебя потом обратно сюда довезу". Через пять минут вернешься. Ну, я, святая простота, забралась на переднее сидение и давай умничать, что я тут каждый двор, каждую улицу, как свои пять пальцев знаю.

Зоя замолчала, но от окна не отошла: то ли на что-то смотрела, то ли просто задумалась.

— Сложно сказать, отчего так происходит, что ты хоть и слышал сто раз про то, что с чужими разговаривать нельзя, ходить никуда нельзя, в машины садиться тем более, но всё равно, когда это случается на самом деле, всё кажется совсем другим. Обычный человек, обычный вопрос, страшного ничего нет, лето, утро, прибитый поливалками тополиный пух, мороженное в палатке за углом, желание выпендриться перед взрослым человеком.

Она опять немного помолчала.

— Раньше я про это спокойно рассказывать не могла, а теперь видишь, нормально. Стирается потихоньку. Ну, естественно ни по какому адресу он не поехал, попетлял по дворам, придуриваясь, будто случайно не туда свернул и, объясняя, что где-то там проезда нет, а в итоге к лесу вырулил. Ну, тут уже я сообразила, что не то что-то, хотела из машины выскочить. А он, когда увидел, что я заметалась, как ударит, прямо кулаком в челюсть. Так сильно, что я сразу сознание потеряла. Я потом долго старалась понять помню ли что-нибудь. Ведь, если не помню, то почему во мне осталось столько ужаса? Психолог говорила, что сознание может просто заблокировать негативные воспоминания, но из того, что я помню на самом деле, это уже как Тиф на меня босоножки надевает. Они свалились, когда этот гад меня по лесу тащил. А когда Тиф увидел, что я открыла глаза, расплакался, прям как маленький. Представляешь? Будто это не на меня маньяк напал, а на него. Так что я, ещё не совсем понимая, что произошло, минут десять его успокаивала. А потом оказалось, что он, когда выходил из подъезда, успел заметить отъезжающее такси, но поначалу внимания не обратил, а обнаружив, что меня на лавке нет, включил в телефоне навигационное отслеживание номера. Мы всегда этим способом пользовались, чтобы находить друг друга в районе, если звук мобильника отключен. Так вот, когда Тиф обнаружил машину, в ней уже никого не было. И он побежал в лес искать. Сначала нашел одну босоножку, потом другую. Потом что-то ещё из вещей. Всё это случилось очень быстро. Если бы он не поехал за нами сразу, то в живых меня наверняка уже бы не было.

Когда этого мужика поймали, выяснилось, что он за неделю до этого другую девочку убил. Задушил. В Измайлово где-то. Про нас, кстати, даже в Интернете писали, типа "Шестиклассник спас одноклассницу от маньяка". Даже журналисты приезжали, но мы договорились про это ни с кем не разговаривать. Потому что Тифа сразу на слёзы пробивало. И он ужасно злился, что не может это контролировать, словно контуженый. Представляешь плачущего Трифонова? — Зоя кивнула в сторону окна. — А я не говорила, потому что ничего не помнила, и рассказывать мне было нечего. Только то, что он мне сам сказал. Что когда увидел его среди деревьев и меня на земле, то даже ничего придумать не успел, просто начал громко свистеть, ну так, как все мальчишки умеют, что аж уши закладывает. Маньяк сразу же испугался. Может, он думал, что их там много идет, а может, не разглядел, что это всего лишь пацан. В полиции, правда, сказали, что такие, как этот, шугаются всего подряд, и их может спугнуть даже кошка. Вот такая история. С тех пор, Тифон всех от меня гоняет. Глупо, конечно, но я понимаю. Если бы не он, я бы здесь не сидела.

История показалась мне по-настоящему жуткой. Я всегда думал, что такое случается только с какими-то непонятными людьми из телевизора.

— После того происшествия мы несколько лет подряд брали его с собой на дачу. Я его там и плавать, и нырять научила. А ещё классные шалаши строили в лесу. Когда шел дождь, всегда в них прятались. Особенно во время грозы прикольно. Кругом всё грохочет, молнии сверкают, ветер воет, вода стеной стоит, а ты сидишь в своём убежище, смотришь, как потоки хлещут и такое чувство, что во всем мире происходит Апокалипсис. А мы сидим такие глупые на прожжённом старом матрасе и думаем, что в полной безопасности. Такие придурки.

Я подошел к ней и тоже посмотрел в окно. Тифон сидел на лавке у подъезда. Рядом стоял мотик.

— А с утра ходили за молоком. За настоящим, коровьим. В соседней деревне у женщины две коровы были. Мы с Ниной это молоко никогда пить не хотели, оно очень жирное, густое и пахло коровой. Но бабушка всё равно заставляла, поэтому Тиф тайком за нас пил, даже некипяченое.

Зоя улыбалась, целиком погрузившись в свои детские воспоминания. Мрачная история с маньяком отошла на второй план.

На тротуаре возле дома появилась Нина. Она подошла. Трифонов встал. Говорили минуты две, и по напряженному Нининому лицу было видно, что этот разговор ей неприятен. А когда Трифонов сел на мотоцикл и завел его, Нинка что-то крикнула и показала средний палец.

Через пять минут она ворвалась в квартиру злая, как фурия.

— Что ты ему про меня наговорила? — с порога завопила она, влетела в кухню прямо в сапогах и куртке, но увидев меня, осеклась. Расстреляла нас обоих взглядом и ушла в комнату, громко хлопнув дверью.

— Удивительно, что вы так непохожи, — сказал я, немного опешив.

— У нас разные друзья, — ответила Зоя. — И среди своих подруг Нина — ангел.

Я понял, что мне пора идти. Извинился перед ней за "тупое поведение", а она поблагодарила за то, что довел, однако чувство обоюдной неловкости всё равно невольно повисло между нами.

Шел домой и вспоминал Лёху, поучавшего какого-то девятиклашку во время одного из перекуров за гаражами.

"Никогда не спрашивай у девушки, нравишься ли ей. Во-первых, после этого вопроса ты уже ей не нравишься. А во-вторых, спрашивают только те, которые заранее знают отрицательный ответ. Какой смысл об этом сообщать? Вот втирает она мне про свои чувства, и чего? Я что после этого сразу её полюблю? Будет только дебильная ситуация, в которой я должен придумывать дебильные объяснения, почему она не может мне нравиться, а она — выслушивать эти объяснения. Я не говорю, что ты не должен показывать. Говорю, что спрашивать не должен".

Сообщение от Яны пришло во время ужина, как раз в разгар спора между бабушкой и Аллочкой. Никто на меня не смотрел, и я тайком прочёл.

"Никита, пожалуйста, нам нужно поскорее свалить отсюда. Приходила полиция. Козёл вызвал. Мы не открыли. Но они ещё придут. Мы его усыпили и нацарапали ему на спине, что он козел. Пожалуйста, нам хоть где перебиться. У нас ещё кольца остались. На первое время. А потом заберем миллион и уедем. Поговори с Драконом. Он должен помочь".

— Да, Никита? — громогласно прокричала мне на ухо бабушка, застукав с поличным.

— Конечно, — пришел на помощь Дятел. — Мы всё-всё уберем. Гости — это здорово!

— Гости? — осторожно переспросил я.

— У бабушки в субботу день рождения. И к нам придут гости, — он выдержал паузу. — Твоя мама с Игорем. Нужно будет убраться и сходить в магазин.

Значит, мама помирилась с Игорем. Всё понятно. Но мне от этого было ни горячо, ни холодно. Скорее я был рад, хоть грустить перестанет.

А затем, воспользовавшись тем, что Дятел остался весело болтать с женщинами на кухне, пошел к себе и набрал Трифонова в Скайпе. Обычно он появлялся за компом изредка по вечерам, а в это время я уже страшно боялся запалиться с Дятлом. Но момент оказался удачный, и я попал на них обоих сразу.

Камеры были включены: Тифон висел на шведской стенке, а Лёха валялся в кровати. Они обсуждали Ярова. Лёха предлагал устроить ответную подлянку, но Трифонов уверял, что лучшая месть в этом случае — полный игнор. Я рассказал про сообщение от Яны. Тифон выслушал нормально, а Лёха сразу зафыркал.

Всю эту тему с близняшками он воспринимал со странной неприязнью. Сказал, что не хочет ввязываться в "гнилой гимор", и нам не советует. И что в мире, в России, в Москве и даже в нашем районе полно людей, у которых всё "не слава богу", и по каждому поводу впрягаться невозможно. Но потом ему на телефон пришло какое-то сообщение и, бросив беглый взгляд, он вдруг резко вскочил, ноут перевернулся, и мы увидели потолок.

— Короче, делайте что хотите. Я не могу сейчас, — послышалось яростное шуршание.

Тифон оставил шведскую стенку и с озабоченным лицом сел перед камерой.

Лёха снова возник у нас на экранах, уже одетый по-уличному.

— Что случилось? — настороженно спросил Тифон.

Лёха потер ладонями виски.

— Очередные траблы. Придурочная Шурочкина собралась кончать с собой.

— Как? — опешил я.

— Всё. Забейте. Я спешу. Если не приду туда через десять минут, с крыши спрыгнет.

— Позвони потом, — с кривой усмешкой сказал Трифонов. — Расскажешь, кто выжил…

Лёха отключился, и мы остались вдвоем.

— А вдруг и в самом деле спрыгнет?

— Не спрыгнет. Хотела бы спрыгнуть, не писала бы ему.

— Знаешь, — я, наконец, собрался с духом выдать своё предложение. — Помнишь, тот парень, наркоша из детского сада? Помнишь, он говорил, что живет себе спокойно в Башне смерти? Я подумал, может, пусть близняшки там временно поживут. Ну, пока у них всё не наладится. И никому мешать не будут, и у нас будет совесть чиста.

Тифон задумчиво потер переносицу.

— А что? Нормальная мысль. Вполне себе реальная. Отвезем их туда, а дальше сами, как хотят.

— Просто у меня постоянно такое чувство, будто мы им что-то должны.

— Не должны, конечно. Но если можем помочь, то почему бы и нет?

Я хотел ещё поговорить насчет Ярова и объяснить, как получилось с Зоей, но тут неподалёку послышался голос Дятла, и пришлось быстро попрощаться.

На следующий день Лёха в красках рассказал историю про Шурочкину, которая узнала, что он встречается с её лучшей подружкой — Данилиной, и по этому поводу решила проучить Лёху, выложив в Инсту душераздирающую запись, где она стоит на крыше и предупреждает, что если Криворотов не придет туда через десять минут, то спрыгнет. Лёха примчался на всех парах и стал просить прощения. Заверил, что Данилина ему не сдалась, и любит он только её — Шурочкину. Она простила, пообещала не бросаться, и до часу ночи они мирились и гуляли по промозглым темным улицам.

Только сам Лёха этому рад не был. Он уже не знал, как отделаться от них обеих.

Услышав об этом, Тифон сказал, что он дебил, и когда-нибудь доиграется, но Лёха ответил, что сам никому не навязывался и вообще не виноват, что родился таким красивым. Однако искать Смурфа с нами не пошел, поскольку должен был идти с Шурочкиной выбирать подарок для её знакомой.

Уроков в тот день было восемь, плюс допы по алгебре. И в пять, когда всё закончилось, на улице уже стояли глубокие сумерки. Трифонов объяснил, что идти в Башню и искать Смурфа в кромешной темноте двадцати пяти этажного дома уже бессмысленно, поэтому мы пошли по злачным местам, где Смурфик обычно проводил время. Сначала к Гарикам, потом в лес. Сходили в длинный переход под шоссе, потом на вокзал и в какой-то дом на квартиру.

Дверь оказалась открытой, и мы спокойно вошли. Разруха, вонь и убожество.

На кухне сидела стрёмная гашеная девушка. Увидев нас, она вскочила. Сначала полезла к Тифону, а потом схватилась за меня. От неё ужасно воняло перегаром, губы были синие, а глаза никак не могли ни на чем сфокусироваться. Тифон взял её за волосы сзади, как за шкирку, и усадил обратно на табурет.

— Хочешь сигареты?

Она молча кивнула.

— Расскажешь, где Смурф, оставлю пару штук.

— Не знаю я, — пролепетала она. — Знаю, что его ТТ ищет. Убить хочет. Говорят, Смурф его заклад обшманал. Вот и нычется теперь.

Тифон оставил ей сигареты, и мы пошли в Мак.

Идти в Башню смерти без Зои, по словам Трифонова, было "свинством", поэтому он решил обязательно с ней помириться. Вот только манера мириться у него оказалась очень странная.

Цеплял её всю физру: то плечом заденет, то подножку поставит, а как в волейбол играть стали, только в неё мячом и целился. А стоило Полтиннику выйти в свою учительскую коморку, Зоя не выдержала, подошла к Тифону и хорошенько вмазала кулаком в плечо. Не знаю, уж кому больнее было, но он дико взвыв, схватил её под коленки, отнес на маты и выбросил там. Зоя вскочила, догнала и дала смачного пинка. Играть в волейбол уже никто не мог. Все стояли и ржали над тем, как они гоняются друг за другом. Вернулся Полтинник, тоже немного посмотрел на это баловство и выгнал обоих из зала. А когда минут через двадцать урок закончился, и мы пошли переодеваться, они уже помирились.

Башня смерти хоть и стояла почти в самом лесу, но попасть к ней можно было со стороны проезжей части. Пройти через дворы, перейти оживленную автомобильную дорогу, свернуть на боковую однополосную асфальтированную дорожку, огибающую пятиэтажки, и там, в отдалении, за узкой полоской деревьев, уже виднелась огороженная сеткой строительная зона Башни.

За ней просматривались синие вагончики бытовок, брошенные строительные машины, кучи разбитых бетонных блоков, ржавые трубы, а по бокам от дома два высоченных башенных крана — красный и желтый. Чуть левее того места откуда мы пришли — ворота и пропускной пункт. Лёха осторожно заглянул в окошко домика сторожей и характерным жестом дал понять, что сторож спит пьяный.

Тихо обошли домик, прошли по полусгнившим шатким деревянным доскам, кинутым через глубокие разрытые ямы, и ближе к лесу, за огромной кучей песка, обнаружился лаз: сетка между двумя секциями забора была аккуратно перерезана, так что достаточно было раздвинуть эти секции, чтобы попасть на площадку. Повсюду была грязь и желто-серо-коричневая слякоть — смесь цемента, глины и песка, она моментально налипла на обувь.

Сразу вспомнилась вылазка на ТЭЦ, но тогда было темно, и мы пробрались туда незаметно, теперь же лезли средь бела дня. Однако главным преимуществом данного предприятия, в отличие от похода на ТЭЦ, было то, что Горбуна и Доку — здешних сторожей — Трифонов хорошо знал. Когда-то они были корешами и неизменными собутыльниками его отца по гаражу. Но после того, как отец отвалил, всё равно приваживали Тифона, разрешая поковыряться в машинах и даже порулить. Они-то и собрали для него мотик.

Если смотреть на Башню снизу, то казалось, будто она вот-вот завалится вперед и прихлопнет тебя своей махиной. Может быть из-за этого, а может оттого, что была незаселенной, она сразу показалась мне тревожной и злой. А небо над ней было густо-серым, пустым и особенно холодным.

Внутри всё было новенькое и, если бы не приличный слой пыли, можно сказать — чистенькое. Комнатка консьержа, лифты, голубые почтовые ящики и справа дверь на лестницу.

Миновав два больших грузовых лифта и один маленький, мы, стараясь не шуметь, прошли по извилистому коридору первого этажа. Тифон толкнул первую попавшуюся дверь.

Нашим глазам предстала огромная пустая квартира с цементными стенами и неровным полом. Каждый звук в ней разносился гулким эхом.

— Давайте разделимся, — предложил Тифон. — По восемь этажей на человека. Первый считать не будем, мы и так здесь. Зоя пойдет со мной.

Нет, чтобы у неё спросить с кем она хочет идти. Что за человек?

— Чур, нам одиннадцатый, — воскликнула она. — Там же наша квартира.

— Нам одиннадцатый, — повторил за ней Тифон, и принялся считать на пальцах, с какого этажа нужно начать, чтобы одиннадцатый достался им.

Он был очень рад помириться и теперь всячески старался ей угодить.

Мне выпало начинать с четвертого этажа. Сначала я ходил медленно, крадучись. Особенно неприятным был момент открывания входной двери каждой квартиры. Но потом понял, что если двигаться быстрее, то неприятные ощущения не успевают скопиться, поэтому стал носиться от квартиры к квартире, как угорелый. Весь пропотел, но немного успокоился.

А на одиннадцатом, услышав заразительный смех Зои и вспомнив про "её квартиру", свернул туда.

Тифон сидел на полу, привалившись к стене, а Зоя стояла на фоне окна, и слабый беловато-серый дневной свет превращал её фигуру в неясный, почти бестелесный силуэт.

— Прикинь, — глаза Тифона смеялись, но он старался не улыбаться, — Зоя тут собирается себе на потолке звёздное небо сделать. А под ним лес и горы. Дикое васильковое поле и речку. Сама же в шалаше будет жить, вон в том углу. Может, даже козу заведет.

Зоя опять расхохоталась:

— Нет, нет, Никит, не слушай его, только звёзды. Я по телеку видела. Так делают. Специальные потолки.

— Нет, ну если тебе не нравится природа средней полосы, — Тифон широко развел руками, — можно и океан с кораблями замутить. Но, боюсь, проблем с соседями не оберешься. Где-то обязательно подтекать будет. О, я придумал. Засыпать всё нафиг песком, и будет пустыня. Можно даже не убираться.

— Если не убираться, любой ландшафт вскоре станет горным, — ответила она в том же духе. — Так что просто звёздного неба будет вполне достаточно. Нет, правда, мне кажется, если вот так, каждый день засыпать, глядя на звёзды, то можно стать счастливым человеком.

Тифон шутливо закатил глаза.

— Если тебе для полного счастья только звёзд не хватает, я тебе ими хоть сейчас всю квартиру обклею. Ладно, пошли.

Он медленно поднялся вдоль стены, и вышел в соседнюю комнату, а Зоя отвернулась к окну:

— Помнишь, я тебе говорила, что вид отсюда отличный?

Я выглянул и в сероватой дымке дрожащего сырого воздуха увидел те самые вышки ЛЭП, на которых мы сидели, застывший темный ряд мрачного, недоброго леса и полосатые, дымящие белым паром трубы ТЭЦ вдалеке.

— Жаль, что мы не можем оставить эту квартиру. Знаешь, сколько раз представляла себе, как тут всё будет? У меня никогда не было личного пространства. Только какая-нибудь полка или ящик в тумбочке, спальное место и крючок на вешалке в коридоре. Не подумай, я не прибедняюсь, мне нравится моя семья, просто ужасно хочется иметь что-то своё, что-то личное, где можно устроить всё по-своему, будь то звёздное небо на потолке или водяная кровать. Когда у человека есть дом, где всё его радует, то и жизнь вне его стен становится гораздо приятнее.

С этим она попала точно в цель.

Я взял её за руку и, посмотрев на пальцы, неожиданно обнял. Не так, как тогда возле квартиры, а крепко и ободряюще, без всяких задних мыслей. Просто из чувства взаимопонимания и симпатии. Запах волос успокаивал и грел. Мне вдруг показалось, что не такой уж я заброшенный и несчастный, не такой уж "никакой". Что я вполне себе нормальный. И если по-настоящему захочу, то могу и звездное небо осилить.

— Эй, — в дверном проеме появился Трифонов. — Чего застряли?

Зоя тяжело со стоном вздохнула, отрываясь от моего плеча.

— Да ладно страдать, — фыркнул он. — Выкупим тебе потом эту квартиру обратно. Делов-то. Если только дом сдадут.

— Правда? — её глаза распахнулись с детской надеждой. — Ты, правда, думаешь, что её потом можно будет купить?

— Конечно. Это же квартира, а не звёзды на небе.

— Слушай, а в лоджии можно зимний сад сделать. Я хочу попробовать мандариновое дерево посадить. Как у биологички. Помнишь, она говорила, что из обычной косточки вырастила?

Зоя тут же побежала в соседнюю комнату, где была эта самая лоджия.

Тифон задержался и подозрительно поглядел на меня, словно собираясь что-то сказать, но я его опередил:

— У тебя бывало такое, что ты живешь дома, но как будто не дома. Ну, то есть это просто место, где ты ешь и спишь?

Он огляделся по сторонам, будто я говорил именно об этом доме, а затем неопределенно развел руками.

— Я вообще к вещам спокойно отношусь. Какая разница, какого цвета обои или мебель? И к комфорту тоже спокойно. Могу хоть на полу спать. И в холоде могу. Мы когда с матерью в пятиэтажке жили, там из-за поломки на неделю отопление отключили. В декабре. Ничего, нормально. Даже забавно было, мать говорила представить, что мы на Северном полюсе. Я сделал палатку из её старых дубленок и спал в ней. Ко мне даже ребята приходили "пожить". Всё было здорово, до тех пор, пока мы не решили костер развести, — он весело усмехнулся своим воспоминаниям. — Важно с кем ты живешь, а не где. Я думаю, что дом — это люди, с которыми хорошо.

— Ну, а если бы ты был один? Просто представь. Вот, как жить тому, у кого никого нет, и кого никто не любит?

— Что докопался? — буркнул он, собираясь выйти, но потом подозрительно покосился. — Или ты сейчас про себя?

— Просто абстрактно. Про кого-то.

В оконное стекло мощным потоком хлынул дождь. Резкий и сильный. Звук от него, подобно белому шуму, заполнил квартиру.

— Ребята, идите сюда! — закричала Зоя.

— Можешь объяснить, в чем проблема? — Тифон пристально смотрел.

— Ладно, забей. Так, запутался немного.

— Хочешь, у меня пожить? Мать не будет против.

— Нет, спасибо.

— Просто думай о том, чего хочешь. Конкретно. Если я знаю, что вечером крутой матч, то быстро мою посуду и иду смотреть, а если его нет и уходить никуда не нужно, то каждую чашку, каждую тарелку ненавижу. Воду и ту ненавижу. Но когда жду матч, их в моей жизни не существует.

— Андрей, Никита, подойдите скорей, — снова закричала Зоя.

Как только Тифон услышал, что она по имени его позвала, тут же подхватился:

— Ого! Наверное, что-то серьёзное.

Оконную раму на балконе перекосило. Одна створка была открыта и висела только на нижней петле, и, Зоя, стоя под льющимися потоками дождя, с трудом удерживала её. Зрелище было забавное и одновременно жалкое.

— Вот нафига ты туда полезла? — Трифонов бросился к ней и, отпихнув в сторону, перехватил раму. — Что у тебя с руками, Зоя?

Утершись рукавом, Зоя с удивлением посмотрела на свои руки со всех сторон.

— Почему они у тебя такие? — Трифонов с силой прижал раму, постучал ладонью справа наверху, там, где петли, покрутил ручку туда-сюда. — Почему они всё ломают?

— А, ты про это, — Зоя опять засмеялась. — Не знаю, так случайно получилось. Выглянуть хотела. Вниз посмотреть.

— Случайно получилось, — передразнил Тифон. — Почему ни у кого не получается, а у тебя постоянно?

Он ещё раз постучал и, выругавшись, что рама всё равно не прилегает плотно, снова осторожно растворил её. Отошедшее крепление встало на своё место, и окно больше не падало, но на нижней раме, ближе к углу, я увидел тонкую перекинутую проволоку, именно она не давала створке закрыться полностью. Тифон тоже её увидел. Проволока оказалась изнутри привязана к петле, а её длинный конец свешивался наружу и был ощутимо тяжелый. Он потянул и вытащил довольно увесистый грязно-черный пакет, осторожно отвязал его и, заглянув внутрь, просиял.

— Смурф, где-то здесь. Нужно искать.

— Что там? — спросила Зоя.

Он сунул пакет за пазуху.

— Нычка Смурфа. Очень круто, что мы её нашли. Теперь он наш раб.

— Наркотики?

Тифон кивнул.

В этот момент пришел Лёха и сказал, что мы все глупые, и нужно было на самый верх сразу подниматься, а потом спускаться вниз, потому что любому дураку ясно: хочешь спрятаться — забирайся повыше. Это звучало разумно. Пошли наверх, но только успели пройти один пролет, как я, глянув назад, между периллами уловил какое-то движение. Где-то в районе седьмого-восьмого этажей.

Парни заловили Смурфика в одной из квартир на четвертом этаже. Он был весь дрожащий и перепуганный. В тонкой болоньевой черной куртке с блестящей застёжкой и синих, забрызганных грязью джинсах. Руки у него были костлявые и бледные. Волосы светло-русые, жидкие, отросшие ниже ушей. Нос курносый, а щёки впалые. Тогда, в темноте веранды, толком разглядеть его не получилось, а теперь он произвел на меня ещё более жалкое впечатление.

— Курить есть?

Лёха достал сигарету и дал ему прикурить.

— Короче, — Трифонов дождался, пока он не сделает пару затяжек. — Дело такое, двум девчонкам нужно перекантоваться. Пусть они тут с тобой поживут. Идем, покажешь, как устроился, — сказал Тифон.

Смурф жил на двадцать четвертом. После ледяной промозглости подъезда в ней оказалось даже жарко. Окна были плотно закрыты картонками, поэтому до того, как Смурф зажег свет во всех комнатах, стояла непроглядная темень.

На полу была устроена лежанка-кровать. Квадратный настил из досок, точно помост, а сверху груда матрасов и одеял. Из-под подушки торчал уголок планшета. Возле окна обогреватель и табуретка с электрическим чайником, под ней стаканчики Ролтона, пустая коробка от торта и консервы. В другом углу — огромная куча непонятного шмотья. С потолка на длиннющем проводе свисала лампочка.

— А у тебя ничего так, — одобрил Лёха, присаживаясь на матрасы.

— А электричество откуда? — Тифон покачал лампочку.

— Ну, так я же договорился. Сторожам плачу за него.

— А как моешься? — поинтересовалась Зоя.

Смурф посмотрел так, словно не понял о чем речь.

— Ну, хоть морду иногда протираешь? — хмыкнул Тифон.

— Там бочка с водой есть. Я экономлю, но при желании можно и ванну налить. Сантехника же нулёвая.

— Короче, — сказал Тифон, — девчонок нужно приютить. Понял?

— Тогда придется заплатить, — негромко произнес Смурф, пряча глаза.

— У них денег нет.

— Так у меня ведь тоже нет. Я нищий. Бомж. А они и греться тут будут, и свет включать.

— Короче, уговоров и оплат никаких не будет, — сказал Трифонов. — Даю тебе один день найти им матрасы и одеяла. Нормальные. Не вонючие. Плитка электрическая есть?

— Ну, ты чего, Тиф? — заныл Смурф жалким голосом. — Ты же нормальный. Ты же человек. Сам мне денег давал, и ножик швейцарский подарил. Ты же понимаешь, если бы у меня хоть что-то было, то не жалко, а сейчас я сам не знаю, как до конца месяца расплачусь.

— Кончай придуриваться.

Трифонов достал из-за пазухи пакет и помахал перед Смурфом.

Глаза того округлились и стали совершенно безумными, как у Горлума при виде Кольца Всевластия.

— Отдай быстро! — Смурф моментально вскочил на ноги, и гримаса злости исказила его прежде убогое и несчастное лицо. — Ты знаешь, сколько это стоит?

— А говорил, денег нет.

— Это не моё. Это на реализацию. Потом.

— Да знаю я, весь район говорит, что ты ТТ кинул.

— ТТ знает? — ужаснулся Смурф и ещё больше побледнел. — Теперь он точно убьет меня. Отдай, пожалуйста, пакет.

— В общем, так, — Трифонов вытащил из большого пакета несколько маленьких прозрачных пакетиков, набитых белыми с большой буквой М таблетками, и кинул Смурфу. — Остальное потом. Когда девчонки съезжать будут. И не вздумай в полицию стукануть.

План был простой. После школы в четыре часа Тифон с Зоей идут проверяют, всё ли подготовил Смурф, и договариваются со сторожем, чтобы уж точно никаких проблем потом не было, а мы с Лёхой едем к близняшкам. Они, усыпив хозяйку, выходят на улицу, надевают старые куртки Мироновых, и все дружно отправляемся в Башню. Никаких сложностей.

Мы приехали и стали ждать у подъезда. Прошло минут тридцать. Я позвонил, но трубку никто не взял, поэтому пришлось подняться. Телевизор орал. Нам открыла Аня и со словами "у нас проблема" потащила в комнату.

Посреди кровати на спине, широко раскинув руки в стороны, с открытым ртом, лежала их хозяйка и издавала негромкий, но довольно неприятный звук "кх-кх-кх…". Она оказалась гораздо моложе, чем я думал, и не такая уродливая, как представлялось.

Аня была уже полностью одета и накрашена. В черной спортивной куртке от костюма и узких джинсах. Яна же сидела в халате на кровати возле хозяйки, с красными распухшими глазами и растрепанными волосами.

— Ты чё не собралась ещё? — сразу наехал Лёха.

— Там под ней мои рисунки, — всхлипнула Яна. — Я не могу их оставить.

— Никуда твои рисунки не денутся, — процедила сквозь зубы Аня. — Потом заберем.

— Но ты сама говорила, что мы больше сюда никогда не вернемся.

— Нарисуешь другие.

— Рисунки? — недоверчиво поморщился Лёха. — Вы чего? Мне сказали, у вас вопрос жизни и смерти. Вам, девочки, сколько лет?

Он фамильярно положил руку Ане на плечо. В точности, как вел себя со своими девятиклассницами. Аня вздрогнула и зло скинула руку.

— Всё нормально? — Лёха помахал у неё перед глазами ладонью, словно проверяя зрение. — Мы вообще-то пришли с миром.

— Давайте её на покрывале передвинем, — предложил я.

— Папка между ней и покрывалом, — Яна снова всхлипнула. — Я приготовила её, чтобы не забыть, а эта карга притащилась и давай разговоры разговаривать. Кто знал, что с двух таблеток её срубит так быстро?

— Так, сейчас супер-методику применять будем, Перекати-поле называется, — Лёха размял пальцы, как перед игрой на фортепьяно. — У меня мать всегда отца так ворочает.

Он подошел к раскинувшейся женщине, постоял над ней, посмотрел в лицо, затем осторожно двумя пальцами взял за рукав, приподнял ей одну руку и аккуратно перенес на живот. Хозяйка не пошевелилась, продолжая издавать противное "кх…". Лёха опустился на освободившееся место, аккуратно уперся хозяйке в плечо и с лёгким нажимом стал толкать. Яна испуганно зарылась лицом в халат.

— Всё из-за тебя, — зло бросила ей Аня и вышла из комнаты.

Вначале хозяйка недовольно подергала плечом, но Лёха руки не убрал. Затем она перестала издавать дурацкий звук, а потом даже рот прикрыла и снова подергала плечом. Леха переместил руку ближе к её спине. В наступившей тишине было слышно только, как шелестит его куртка. Но потом, о чудо, женщина сделала попытку перевернуться набок, Лёха ещё поднажал, и она с громким вздохом, переходящим в мычание, всё же отвернулась от него. С быстротой молнии Яна выхватила из-под неё папку.

Криворотов встал и довольно отряхнул руки.

— Учитесь, девчонки, как вам потом своих мужей ворочать.

— Спасибо! — Яна подлетела к нему и чмокнула в щёку.

Аня вернулась в комнату.

— Куда мы едем?

— Как? Вы не знаете? Ко мне, конечно, — и Лёха, тут же воспользовавшись моментом, обнял их обеих с двух сторон за плечи. — Только будете называть меня — хозяин. Ясно? Иначе я не согласен.

Яна подняла голову и так выразительно посмотрела, что Лёха решил быть снисходительнее:

— Ладно, можно просто господин.

Аня раздраженно дёрнулась, но он удержал её за плечо.

— Жалко, что ли? Тебе нетрудно, а мне приятно.

— Ладно, Лёх, — сказал я. — Заканчивай, пусть оденутся. Давай, на улице обождем.

— А чего на улице? Мы же теперь вместе жить будем. Тут не до стеснения, — и он совершенно по-хамски положил руку Яне на попу.

После чего я понял, что "акция протеста" не закончилась. Но девчонки, естественно, растолковали его настроения совсем иначе. Аня мигом схватила с туалетного столика какой-то флакон и, не раздумывая, распылила мощную струю прямо ему в лицо.

Запахло лаком для волос.

Криворотов захлебнулся в слезах, а я, еле сдерживаясь, чтобы не заржать, вытолкал его в коридор. Пока спускались вниз, он, кажется, не сказал ни одного приличного слова, но на улице успокоился, и уже сам стал смеяться над тем, что произошло.

В прошлый раз, когда мы приходили в Башню, на улице было ещё светло, хотя и мрачно. Серо, тускло, но хоть что-то видно. Теперь же, зайдя в подъезд, окунулись в кромешный мрак. Тишина, темнота, холод. Запахи цемента, песка и сырой древесины. Девушки пугливо вошли и остановились. Мы с Криворотовым тоже.

— Хорошее место, правда? — сказал Лёха низким, приглушенным, со сбивающимся дыханием голосом. — Вас точно никогда не найдут.

— Зачем ты пугаешь? — едва слышно проговорила одна из них, хватая меня сзади за плечо.

— Я не пугаю, а рассказываю, — продолжал хрипло, как Тифон после физры, Лёха. — Пугаться нужно было раньше. Когда с незнакомыми людьми сбегали из дома. Никита, запирай дверь. Теперь они никуда не денутся.

— Ладно. Хватит. Идем, — я попробовал взять чью-то руку, но она не далась и толкнула меня в плечо.

— Да шутит он, — попытался объяснить я.

— Да, да, шучу, конечно, — Лёхин голос стал до отвращения елейным. — Всё хорошо. Идемте наверх, мы покажем вам котиков и ещё кого-нибудь мимишного.

Одна из девчонок резко развернулась и бросилась к выходу. Я загородил собой дверь. Ни в коем случае нельзя было, чтобы они начали устраивать истерику на площадке. Тифон сказал, что со сторожами договорился, но так, чтобы они нас не видели.

— Хватит паниковать, — строго сказал я. — На улицу вам пока нельзя. Но никто вас не собирается трогать.

— Конечно, конечно, никто вас и пальцем не тронет, — подливал масла в огонь Лёха. — И связывать не будет, и к батарее приковывать на двадцать четвертом этаже. Бить вас тоже никто не будет, я уж не говорю об извращениях.

— Если ты сейчас не перестанешь, я позвоню Тифону! — предупредил я.

— А чего Тифон-то? Мы и сами с ними справимся. Пусть попозже подходит.

И тут его телефон как заорет голосом Кипелова "Я свободен…". От неожиданности подскочили все. "Словно птица в небесах…". Наверное, аж на двадцать четвертом было слышно.

— Да, Юль. Нет, Юль, я не дома, — заговорил Криворотов своим обычным беспечным тоном. — Занят. Нет, сегодня не получится. Я всё понимаю. Нет, я ни с кем левым не встречаюсь. Нет. Всё, пока. Фотку тоже не могу прислать. Мне некогда. Давай.

Вдруг кто-то из близняшек, как закричит: "Помогите!".

— Да блин, — угрожающе зашипел Лёха. — Чё орешь, дура?

Я услышал, как он поднялся вверх по лестнице. Чиркнул зажигалкой. Потянуло сигаретным дымом. Телефон снова запел на разрыв: "Я свободен".

— Нет, Юль, я не с девчонками. Ну, да, есть. Но это не те девчонки, про которых ты думаешь. Только не нужно опять истерик. Это Горелов притащил, его и спрашивай. Как это не может, очень даже может. Ещё тот маньяк. Давай завтра встретимся. Только до трех. А то там у Малыгина вписка.

— Горелов — это ты? — спросила одна из близняшек.

— Угу, — буркнул я. — Короче, либо вы идете наверх, либо я вывожу вас обратно, и больше знать не знаю. Дальше сами, как хотите. Мне и так уже всё это надоело. И чего я только в это ввязался? Давайте, решайте.

Они немного пошептались, затем решились:

— Куда идти?

После сырой улицы и черноты подъезда, в квартире Смурфа, можно сказать, было уютно.

Близняшкам он выделил самую маленькую из всех четырех комнат, объяснив, что она самая тёплая. Надо сказать, он неплохо постарался. Главным украшением комнаты была настоящая надувная двуспальная кровать. Толстая и широкая, на ней в ширину спокойно умещались и Зоя, и Тифон, и Смурф. Все трое сидели, привалившись к стене, и слушали Лёхины жалобы.

С одной стороны кровати стояла высокая напольная лампа с длинным, порванным в одном месте бумажным абажуром, а в углу комнаты разноцветными огнями медленно переливалась восковая лампа. Лёха сидел в красном с деревянными подлокотниками кресле, у его ног были разложены полосатые этнические коврики с бахромой по краям. На одном из двух деревянных школьных стульев лежали куртки. А рядом с другим стояли три пятилитровые бутыли с водой и какая-то коробка.

В комнате очень сильно пахло Зоиными духами, и это было очень приятно.

Когда мы вошли, Лёха замолчал, и все с любопытством уставились на близняшек. Те были всё ещё напряжены и щурились от света.

— Я — Аня, а это моя сестра Яна, — сказала та, будто рапортуя.

— Я- Тифон, а это моя сестра Зоя, — откликнулся Трифонов, передразнивая её.

— Я — Сергей, — сказал Смурф.

— Приятно познакомиться, — тихо выдохнула Яна, осторожно кладя рюкзак на стул.

— Ну, вот так, — Тифон обвел рукой комнату. — Не люкс, но чуток пожить можно.

На лицах сестер отразилось явное облегчение, похоже до этого момента они не были уверены в том, что всё обойдется.

Мы посидели с ними ещё минут пятнадцать и ушли.

Было здорово избавиться от такого груза. Я даже запечённые баклажаны с сыром немного поел. А потом на радостях взял и позвонил Боряну.

Уже почти два месяца не слышал его голоса, только переписывался:

— Здорово, чувак!

— Здорово, — отозвался Борян, что-то жуя.

— Как жизнь? Какие новости и всё такое?

— Новости? Да никаких. Школа задрала, столько задают, что я уже вешаюсь. Третий день не могу досмотреть последний сезон "Игры Престолов".

— А как там Миха? Вовка?

— Даже не спрашивай, — сварливо проворчал Борян. — Одни бабы на уме. Даже поговорить не о чем. Познакомились с девками из медицинского колледжа и таскаются с ними с утра до вечера. Сегодня опять ко мне припрутся, типа кино смотреть. Ты-то как там? Тоже, небось, завел себе кого?

— Нет. То есть да, — зачем-то соврал я.

— Кто бы сомневался, — печально вздохнул Борян. — Слушай, а может, как-нибудь заедешь к нам? Посидим, поболтаем, как в старые добрые времена.

— Кино посмотрим, — засмеялся я.

— И кино тоже. Кстати, помнишь, что у Вовки день рождения? Он его в кафешке отмечать собирается. Хочешь, приходи.

— Да нет, не нужно. Но поздравлю обязательно.

— В домофон уже звонят. Я тебе потом наберу.

И Борян, даже не дождавшись моих прощальных слов, отрубился.

Но не прошло и двух минут, как с его телефона мне перезвонил Вовка.

— Давай, Никитос, на мой ДР, чтоб, как штык. Лады?

— Лады.

— И девчонку свою бери. Лады?

— Лады, — было проще согласиться.

Он повесил трубку. Я не знал, зачем наврал про девушку, впрочем, идти к нему на ДР я и не собирался.

С самого утра бабушка с Аллочкой резали салаты, носились с тарелками и звенели столовыми приборами. Вся квартира пропахла пирогами и соленьями. Папа собирал большой раздвижной стол, который по таким случаям доставали из-под кровати в спальне, а мы с Дятлом убирались. Сначала хотели всё делать поровну, но потом пришлось разделиться: я пылесосил, он вытирал пыль. Так даже проще было, потому что когда стали делить, кому сколько нужно пропылесосить, дошло до того, что он с рулеткой лазил и измерял точную площадь каждой комнаты. И я ему «уступил» вытирать пыль. Самое занудное и утомительное занятие. Особенно в бабушкиной комнате, где стоит этажерка с фарфоровыми статуэтками. Их там не меньше пятидесяти и каждую нужно достать и тщательно протереть, а потом снова выставить на своё место, и если вдруг девочка с гусем будет стоять впереди мальчика с книгой, бабушка тут же начнет возмущаться и говорить «ничего нормально сделать не можешь».

К двум часам собрались гости. Помимо мамы с Игорем, приехали ещё две бабушкины подруги с работы — библиотекарши. Одна совсем маленькая, сухая и тихая. Этакий библиотечный эльф: милый, улыбчивый, но бессловесный. Другая — жизнерадостная тучная женщина с короткими серебристо-фиолетовыми волосами, ярко-красными губами и такими же красными огромными бусами на шее. Галина Петровна и Галина Степановна. На протяжении десяти лет они неизменно появлялись на каждом бабушкином дне рождении, и к ним все давно привыкли.

Сначала все естественно поздравляли бабушку, ей же исполнилось — семьдесят, и две Галины подарили ей планшет. Я как увидел, чуть под стол не свалился, а у Дятла глаза загорелись, и он заладил, как заведенный: «Бабушка, можно мне посмотреть?». Но бабушка завороженно, двумя пальцами достала его из коробки, а Галина Степановна принялась с выражением, которое, несомненно, оценила бы Алина Тарасовна, зачитывать техническую инструкцию. Все, кроме Дятла, вежливо и терпеливо слушали, а тот лишь повторял: «Можно, пожалуйста, посмотреть», и когда он сказал это, наверное, в пятьсот первый раз, Аллочка всё-таки не выдержала и сделала замечание: «Ваня, перестань, не нахальничай».

Но Ваня не перестал. Он подкрался к бабушкиному стулу, остановился позади и принялся канючить ей на ухо.

Моя мама одобрительно похлопала меня по коленке, радуясь, что я не такой. Аллочка заметалась ещё больше, не зная, что приличнее: наругаться на него при всех или позволить продолжать. Положение спас папа:

— Слушай, Вань, расскажи-ка нам лучше про книжки. То, что ты вчера мне говорил. Что бумажные книги исчезнут уже через десять лет.

И только после этих папиных слов бабушка с Галиной Степановной отвлеклись от планшета и застыли с приоткрытыми ртами, словно он произнес святотатство.

Папа весело подмигнул Дятлу.

— Ну, давай, аргументируй теперь. Оппоненты у тебя серьёзные.

— Я могу, — охотно отозвался Дятел. — Это же не я придумал. Это данные согласно исследованиям. В ближайшее время все школы перейдут на электронные устройства — типа вот такого планшета, в которые каждый год будут закачиваться новые учебники, словари и задания. После школ тоже самое произойдет и с университетами. На устройстве можно будет не только читать, но и выполнять все задания, сразу отправляя их учителям. И когда с детства все люди привыкнут к электронным текстам, уже никто не сможет читать бумажные книжки.

— Ну, что ты, Ванечка, — умильным голосом сказала Галина Степановна. — Этого не может быть. Книжка же не просто бумага с буковками, книга — это оболочка, подобная телу человека, и в ней образуется душа. Разве можно в человека закачать новую душу?

— Ну, какая же душа может быть у книжки? — Дятел цинично хохотнул. — Книжка — это вещь. А у вещей души нет. У людей, кстати, её тоже нет. Это просто образное высказывание, обозначающее совокупность сознания, мыслей и психологических особенностей человека. Откуда у книжки сознание?

— В книжке сознание писателя, — несмело заметила Галина Петровна. — Его идеи и чувства.

— Тогда какая разница бумажные это чувства или электронные? — парировал Дятел.

— Что это за разговоры? — возмутилась бабушка. — Книги не могут никуда исчезнуть — это вековое достояние человечества. Результат тысячелетней истории.

— Тогда почему люди не читают бересту или папирус?

— Ваня, — тихо одернула Аллочка. — Не спорь со взрослыми.

— А вот я насчет души согласен, — с набитым ртом сказал Игорь. — Куда она девается, когда тело находится во сне? Душа же не может спать, значит, она должна бодрствовать. Парить, может, над телом или ещё чего такое.

— Человек видит сны и что-то испытывает, — подключилась моя мама. — Можно проснуться в дурном настроении, а бывает, просыпаешься и счастлив.

— Это работа мозга, — откликнулась Аллочка, тоном, каким разговаривают исключительно медики. — Мозг отдыхает и прокручивает разные картинки. Часто настолько реалистичные, что срабатывают реакции нервной системы.

— Что такое нервная система я прекрасно знаю, — сказала мама. — Но когда я смотрю в даль бескрайнего моря. Или когда ранней весной громко воркуют голуби. Или когда первый снег, или закат над домом напротив, и вся квартира утопает в его розовых отблесках…

— Или когда летом в четыре утра выходишь на балкон и нюхаешь, как пахнет липами и остывающим асфальтом, — папа с тёплой улыбкой перехватил её взгляд.

— Да, или даже асфальтом, — иногда мама могла быть очень вдохновенной и убедительной. — Я же испытываю что-то! Какой-то необъяснимый подъем, какую-то внутреннюю наполненность. В эти моменты я совершенно точно знаю, что во мне есть нечто, что идет не от головы или нервов, а существует само по себе и в то же время, является частью меня.

Игорь пихнул её локтем, но мама — это мама, её так просто не успокоишь:

— Я каждый день теряю сотню нервных клеток. Что ж я, по-вашему, к концу жизни совсем бездушной останусь? Душа — это как, как… — мама замялась, пытаясь выразить словами эти чувства.

— Как музыка, — пришел я ей на помощь. — Ты слышишь её, хотя и не можешь изобразить или описать одним словом.

— С точки зрения физики, музыка — это энергия, — противный Дятел не унимался. — В зависимости от частоты звуковых колебаний, уровня громкости, ритма и гармонии, звук может воздействовать на человека положительно или отрицательно. И сила колебаний…

— Да, что ты знаешь про энергию и силу?! Энергия и сила — это Дистурб и Аскинг Александрия с Дени, это Кори Тейлор и Тиль, а не какие-то там колебания. Но тот, у кого нет души, этого знать не может! — неожиданно, в каком-то лихорадочном азарте выпалил я.

Просто выбесило, что он полез спорить с моей мамой.

Папа же с довольным лицом смотрел на происходящее. Ему нравилось, что у нас с Дятлом «дискуссия».

— Тихо-тихо, — Игорь поднялся. — Давайте-ка по бокалу шампанского за душу. За душу всей нашей прекрасной компании, за Валентину Анатольевну!

От шампанского я отказался, а Дятел под строгим взглядом Аллочки выпил пару глотков и разговорился ещё больше. Так что вообще не унять, никому из старших слова вставить не давал. Минут через двадцать его бесконечной трепотни моя мама тихо сказала мне:

— Может, пойдете, погуляете немного?

Аллочка услышала это и обрадованно подхватила:

— Да, да, идите с Ваней прогуляйтесь. Ты, Никита, его никогда с собой не берешь.

— Правильно, — одобрила бабушка. — Пусть со сверстниками пообщается.

— Куда пойдем? — жизнерадостно спросил Дятел, когда вышли на улицу.

Куда идти и что с ним делать, я не знал. Все ребята были у Малыгина, и сам я мысленно был там же. А его дом, как нарочно, находился от нас буквально в двух шагах.

— Ладно, — сказал я в надежде совместить приятное с полезным. — Зайдем в одно место.

Я никогда не был на подобных мероприятиях. Самая отвязная вечеринка в моей жизни случилась в прошлом году у Боряна на Новый год, когда его родители уехали в гости. Мы вчетвером: я, Борян, Вовка Петухов и Миха выпили бутылку коньяка, уронили ёлку, выкинули с балкона Вовкины ботинки, а потом всю оставшуюся ночь переписывались с двумя одноклассницами.

Дверь распахнул Малыгин, из-за его плеча выглядывала Попова:

— Вот это сюрприз! — радостно воскликнула она.

— Ребята, привет! — Дятел весело помахал рукой.

— Ты чё, Соломин, заблудился? — подозрительно спросил Малыгин.

— По дороге его встретил, — буркнул я заготовленное оправдание. — Привязался.

Когда мы шли, я ожидал нечто похожее на то, как в американском кино показывают. Темнота, музыка, полон дом непонятного народа, все ходят пьяные, голые и беспредельничают.

И хотя музыка всё же играла, откуда-то из ближайшей комнаты гораздо громче её раздавался странный скрип и душераздирающий плач младенца.

Малыгин велел проходить. Дятел пошел первым, но когда проходил мимо той комнаты, откуда раздавались леденящие звуки, застыл, как вкопанный.

Там возле широкоэкранного монитора столпилась почти половина парней из нашего класса. С неподдельной тревогой они следили за тем, как Артур Блэксильвер мечется по зацикленному коридору в демке P.T.. Это из его дома раздавались леденящие звуки. «Бляха муха», — с чувством повторял Артур, долбясь в двери. Я тоже его любил, особенно прохождение Heavy Rain, но как смотреть такое толпой, было не понятно. Никакой атмосферы.

Во второй комнате мы обнаружили нечто непонятное. В самом её центре на тёмном ламинате, на вытянутых руках и ногах стоял Криворотов, под ним, скособочившись, полусидел Щепкин — пухлый кудрявый парень, а под Щепкиным, как мышонок, сжалась Емельянова. Перед Емельяновой, растопырив пальцы, стояла ещё чья-то рука. Вся эта куча стонала, кряхтела и мерно покачивалась.

«Левая рука на синее» — скомандовал голос с дивана, и до меня дошло, что они играют в Твистер. Девчонки на диване безудержно хохотали.

— Смотрите, кто пришел, — крикнул Малыгин.

Лёха поднял голову, он был весь взмокший и красный:

— Не может быть! Солома! — и он, нарочно расслабив руки, с протяжным стоном рухнул прямо на Щепкина. Тот хрюкнул и подмял Емельянову. Емельянова дико заверещала и придавила того, кто был возле неё с другой стороны.

— Так, всё, — Лёха поднялся, отряхивая руки и заправляя рубашку в штаны. — Я больше в детские игры не играю. Раз Ванька пришел, теперь будет всё по-взрослому.

Он подошел к журнальному столику, на котором стояли разные бутылки, пакеты с соком, чипсы, шоколадки, коробка от пиццы, достал длинную трубку белых пластиковых стаканов и выдал нам с Дятлом по два.

— Что пьем?

Дятел неуверенно пожал плечами и глупо улыбнулся.

— Водки ему, — зло сказал я, вспомнив недавние выступления.

— Больше не играем? — разочарованно спросил Щепкин.

— Какое играть?! — Лёха принялся разливать водку. — Мы сейчас с Ванькой на брудершафт пить будем.

— Нет, спасибо, — Дятел смутился и попытался поставить стакан на столик. — Я водку не пью. Лучше сок.

— Вань, да ты что! — Лёха обхватил его за плечи. — Ну что ты? Тебе же шестнадцать есть?

— Да, но я ни разу….

— Всегда что-то бывает в первый раз! — поучительно сообщил Лёха, всовывая ему в руки стакан.

Дятел осторожно взял, и девчонки на диване снова начали сдавлено хихикать.

Чтобы не оказаться в таком же положении, как он, я поскорее сам налил себе немного вина.

К столу подошел Малыгин, Щепкин и другие ребята. Мы чокнулись.

На лице Дятла отобразились все муки ада, но он, всё же пересилив себя, сделал глоток и жутко скривился.

— Ну как? — поинтересовался Криворотов.

— Не очень вкусно.

— Вначале всегда так. Поэтому нужно сразу вторую пить, — и Лёха снова стал разливать. — Теперь точно на брудершафт. Ща, погоди, нужно нам с тобой ещё фотку для Инсты сделать.

На кухне было очень дымно и сильно пахло мандаринами. В углу за холодильником на табуретке сидели парень с девчонкой, и не обращая ни на кого внимания, целовались. Зоя стояла, облокотившись о раковину, а напротив неё, привалившись плечом к стене, Тифон. За его спиной я даже не сразу её заметил. Он чистил мандарины из большого тазика возле плиты и отдавал их ей по дольке.

Они так увлеченно спорили, что увидев меня, оба просто сказали «привет» и продолжили свою тему.

— Даже животные избавляются от бешеных. Их или выгоняют, или убивают.

— Никто ничего не может знать наверняка, как ты не понимаешь?

— Значит, ты согласна, что если вина стопроцентно доказана, то казнить можно?

— В сотый раз говорю тебе, что человек не имеет права распоряжаться чужой жизнью, пусть даже в качестве наказания.

— Как это не может? Да все кругом только и делают, что распоряжаются нашими жизнями.

— Никто не имеет права лишать жизни другого.

— Ты осознаешь, что могла бы сейчас здесь не стоять?

— Всё равно.

— Ну и глупая.

— Отличный аргумент.

— Нет, правда, как ещё назвать человека, которого даже собственный опыт не учит? Вот ты, Никит, как считаешь, нужна обществу смертная казнь или нет?

— Не знаю. Не уверен. Я люблю «Зеленую милю». Это страшно, когда казнят невиновного.

Я встал рядом с Зоей, и Тифон так же протянул мне мандарин.

— Осуждение невиновного всегда страшно, но если бы того урода казнили, который реально девочек убил, разве он не заслуживал бы смерти? Разве его жалко? Разве он имеет право жить? Чтобы люди работали и кормили его. Вон, как Чарльза Менсона. Девять пожизненных. Про него кучу книг написали. Знаменитость! Это нормально? Да таких в безвестность и в общую могилу. Мне даже коров больше жалко.

— Вот ты разошелся, — Зоя шутливо ткнула его в плечо. — Нельзя посягать на жизнь, мы не имеем права.

— Справедливость важнее милосердия.

— Как можно хотеть мира, призывая к войне?

И они снова начали спорить, не обращая на меня внимания. Если бы не мандарины, со стороны можно было подумать, что они ругаются.

— Ой, не могу, — на кухню в истерике ввалилась Емельянова, таща за собой Попову. — Сейчас умру. Там Соломин анекдоты рассказывает.

Обе задыхались от смеха.

Следом за ними нарисовался Лёха. Потный и взъерошенный, но сияющий, как майский день.

— Что ж мы Соломина раньше-то не звали? Про элементарные частицы и гомункулов вещает. Очень занимательно. Ща покурю, и мы с ним танцевать будем. А вы, даже поздороваться не вышли, — он нахально выхватил из рук Трифонова мандарин.

— Мы попозже, — сказала Зоя.

Они оба были не довольны, что их так резко прервали.

Курящих подходило всё больше, и вскоре от дыма у меня начали слезиться глаза.

— Кто-то обещал в карты на раздевание, — услышал я вкрадчивый голос Малыгина.

— Я не обещала, — сразу откликнулась Попова, и стало ясно, что это была она.

— Да ты не бойся, — сказала ей Зоя. — Если Криворотов с вами играть будет, то кроме него раздеваться никому не придется.

— А что? — Лёха, уже хорошо подогретый, висел на плече у Трифонова. — Мне не жалко. Пусть любуются. Или, может, лучше Ваньку разденем?

И как только я услышал про раздевание, перепугался до жути. Ещё не хватало, чтобы у Дятла прямо здесь приступ случился:

— Нет уж, лучше танцы.

Я вернулся в комнату, на случай, если дойдет до раздевания. Но и там было уже полно народа. Парни, досмотрев P.Т., притащились поглазеть на пьяного Соломина. Расселись по диванам и полу, даже примоститься негде было.

Дятел разошелся не на шутку. Вдохновленный глумливой поддержкой Криворотова он охотно и очень добросовестно выполнял всё, к чему его по приколу подбивали собравшиеся: и танцевал, и пел песни, и кривлялся, и ползал. То и дело обнимался с Лёхой, фоткался и кричал: «один за всех и все за одного».

Диван рыдал. Парни угорали. Я был единственным, кто не веселился. Налил себе ещё вина, но, глядя на Дятла, пить расхотелось. Сел на полу возле двери. Надо же было даже здесь всё испортить. Как теперь его вести домой?

А когда он в отчаянии бился головой о пол, не в силах в пятнадцатый раз произнести в камеру Малыгину: «Я — вертикультяп. Могу вертикультяпнуться, могу вывертикультяпнуться», кто-то остановился в дверях возле меня. Повернул голову и прямо перед собой увидел синие джинсы Зои и рваные дыры на коленках Трифонова.

Меня они не заметили, минут пять смотрели на происходящее, после чего Зоя сказала:

— Зачем они над ним издеваются?

— Вроде Соломин не против.

— Дело не в нем, а в них. Я пойду домой.

— Да брось, хочешь, я их разгоню?

— Всё равно пойду, завтра репетиция. А его нужно забрать и домой отвести, а то мало ли что.

Зоя вышла, а Тифон подошел к Соломину, постоял над ним, посмотрел и, со словами «совсем ребенка довели», поставил на ноги.

В этот момент как раз начала названивать бабушка. Я вышел на кухню и ответил, что мы скоро придем. Она просила поторопиться, потому что мама собралась уезжать и хотела со мной попрощаться.

Я побежал собираться, и пока Тифон помогал Дятлу обуться, сказал Зое, что могу проводить его до дома. Она поблагодарила. И я очень обрадовался, что так удачно обставил это дело.

На улицу мы вышли вместе, немного постояли и уже были готовы разойтись, как из подъезда вывалился Лёха с открытой бутылкой вина и неприкуренной сигаретой во рту.

— Ну, чё вы меня бросили? Эй, Соломин, чё ты меня бросил? Мы же с тобой на брудершафт пили.

Он сунул Трифонову бутылку, а сам полез в карманы его куртки. Затем бесцеремонно расстегнул её и, не обращая внимания на его удивленное лицо, принялся обшаривать. Тифон хорошенько шлепнул ему по руке, достал из заднего кармана джинсов железную зажигалку и протянул.

— У меня бабушка ругается уже, — заплетающимся языком проговорил Дятел.

— Вот, чёрт, — Лёха выронил зажигалку. — Меня родители тоже прибьют за то, что ты меня напоил.

— Я? — Дятел икнул и покачнулся.

И тут я понял, что-то, что будет с ними обоими ничто, в сравнении с тем, что будет со мной.

— А давайте немного прогуляемся? — предложил я. — Проветримся.

— Прекрасная мысль, — Лёха обнял за шею Дятла. — Мы с Ванькой ещё не все песни вспомнили.

— Давайте, вы проветритесь до моего дома, — сказала Зоя.

Никто не возражал.

Всю дорогу Дятел висел то на Лёхе, то на мне, пытаясь вспомнить слова песни из бабушкиного любимого фильма «Не бойся, я с тобой».

— Что-то в огне и в вышине. Это точно. А ещё там было: У смерти на краю.

Возле второй пятиэтажки он остановился под самым фонарем, и, облокотившись о припаркованную у бордюра машину, попросил немного постоять.

Вдруг с балкона третьего этажа, как кто-то крикнет басом:

— А ну, козлы, от машины отлезли!

— Чё? — Лёха недоуменно поднял голову.

— Пошли вон!

— Чё? — прохрипел Трифонов.

— Пошли вон от машины, ублюдки малолетние!

Лёха постоял так немного с задранной головой, втыкая, что за шухер, а потом, как возьмет и сядет прямо на капот этой машине. Она едва заметно покачнулась. Мужик откликнулся хорошим матом в адрес Лёхи, и под жалобные просьбы Зои «не надо», Трифонов решительно уселся рядом с Лёхой.

— Да я сейчас вам устрою, — разрывался мужик.

— Давай, выходи, — подначивал Тифон. — Устрой.

Я почувствовал, что просто обязан поддержать их, и тоже сел на капот.

Мужик внезапно исчез.

— Всё, пойдемте, — взмолилась Зоя. — Зачем вам неприятности? Возьмет ещё полицию вызовет.

При слове «полиция», Тифон спрыгнул вниз. За ним и мы. Но мужик снова выскочил на балкон:

— Ну, всё, сами напросились!

И тогда Лёха, по-прежнему с бутылкой вина в руке, поставив одну ногу на заборчик, легко оттолкнулся, вскочил на капот, пробежал по крыше машины и спрыгнул с другой стороны.

В ту же минуту в ярко освещенных окнах лестничной клетки третьего этажа я увидел четырех здоровенных мужиков, кинувшихся вниз по лестнице.

— Валим, — крикнул я и, схватив Дятла за руку, побежал.

Почему я схватил его, а не Зою, я так и не понял, но стартанули все одновременно. Мы промчались мимо всех пятиэтажек, детской площадки, гаражей, но остановиться не могли, потому что, судя по голосам и топоту, мужики гнались за нами. Добежали до длинного серого дома и вылетели через арку на освещенную улицу с магазинами, людьми и машинами. Огляделись.

— Сюда, — махнул нам Трифонов, быстро спускаясь по лесенке к какой-то полуподвальной двери в том же доме.

Упрашивать было не нужно. Он позвонил, дубовая дверь открылась, за ней обнаружился высокий мощный парень в белой футболке.

— Привет, Дэн, — едва переводя дыхание, прохрипел Тифон. — Пусти нас, пожалуйста, уроды какие-то упоротые привязались.

Дэн посторонился, пропуская нас.

— Только чтоб без кипеша, — предупредил он. — И закажите себе что-нибудь.

Мы прошли немного вперед, и стало ясно, что это какой-то клуб. Кругом царил полумрак, и играла музыка, а все столики оказались заняты. Нашли крохотный стол на двоих.

Остановились, и сразу же Тифон отвесил Лёхе подзатыльник:

— Нафига ты это сделал?

— Ты меня сам научил.

— Это когда было, бестолочь? Сейчас под твоей тушей реально вмятины могли остаться.

Лёха виновато улыбнулся и развел руками, мол, чего уж теперь.

— Меня сейчас стошнит, — пожаловался Дятел.

В отличие от всех остальных он был белый, как мел. Плохой признак.

Так что я повёл его в туалет и терпеливо обождал, пока не протошнится. Всё что угодно, лишь бы не видеть снова, как он бьётся в судорогах. Бабушка звонила два раза мне и пять ему, но никто из нас не ответил. Потом он умылся, пригладил кудри водой, немного порозовел и, наконец, выдал:

— Это правда настоящий клуб?

— Сейчас прощаемся со всеми и идем домой, — сказал я.

— Но я никогда не был в клубе.

— Прекрати. Ты и так неслабо зажег сегодня.

— Ну, давай хоть немного посидим. Бабушка теперь по-любому ругаться будет.

— Не вздумай даже. И перестань всё время говорить «Да, Никит?».

— Ну, пожалуйста.

— Нет. Идем домой. Я скажу, что провожу тебя.

Когда вернулись, стула было уже три, а на столике лежали триста рублей и горсть мелочи.

При виде нас, Зоя пересела Тифону на коленки, и наглый Дятел тут же плюхнулся на освободившееся место, я же остался стоять, как дурак.

— Идем, Соломин, я провожу тебя, — сказал я громко и настойчиво.

— Знаешь, — как ни в чем не бывало, заявил он. — Я, пожалуй, ещё посижу с ребятами, а ты иди, если хочешь. Я сам дойду. Мне уже лучше.

Ситуация глупее не придумаешь.

Хорошо к нам подошла девушка-официантка, и это немного разрядило обстановку. Она принесла небольшую пиалу с фисташками и три стаканчика с колой, а затем, глядя на меня, спросила, будем ли мы заказывать что-то ещё.

Я сказал, что нет, но тут Дятел выступил по полной. Раскрыл меню и принялся тыкать пальцем в какие-то умопомрачительные коктейли. Девушка всё записала, а потом спросила, есть ли ему восемнадцать, вот тогда-то он и сдулся, признав, что «пока ещё нет, но скоро будет». Тогда она как-то странно посмотрела сначала на Тифона, затем на Лёху и ушла.

Однако коктейли нам принесли. Оказалось, что многие в этом клубе, в том числе и хозяин, хорошо знали Трифонова по залу, в котором он занимался, по боксу, ещё по каким-то странным спортивным делам, которые Зоя назвала «мясо», Лёху тоже немного знали. Поэтому к нам просто подошел администратор и, похвалив Дятла за «прекрасный выбор», пожелал хорошего вечера.

Такого поворота я не ожидал, сначала дико взбесился, а потом решил забить. Вообще на всё. Пошел, отыскал себе ещё один стул и, выбрав самый яркий, насыщенно синий коктейль, выпил сразу половину.

Что было дальше вспоминать тяжело. Отдельные вспышки сознания.

Очередные заумные бредни Дятла, закончившиеся слезами от примитивности человеческого разума в сравнении с вселенским, Лёхины танцы с какими-то возрастными девками, от которых дико воняло сладкими ванильными духами. Мой неслабо затянувшийся пересказ последнего сезона «Игры престолов», из-за которого Трифонов уже делал вид, что стреляется, но я никак не мог остановиться, потому что мне постоянно казалось, что я недорассказал самое важное. Зоин бесконечный смех над всем подряд, её глаза, её волосы, её взгляды, её танцы с Лёхой и Дятлом. Мои танцы с Лёхой и Дятлом. Мой танец с Зоей. Из всего, что было — самое светлое и приятное воспоминание. А потом, что-то произошло. Я ничего не видел, не слышал и не понял. Тифон взял, как-то резко скинул Зою с коленок, наехал на неё типа: «что за дела?» и велел всем быстро собираться и сваливать. Зоя просила его успокоиться и не беситься из-за фигни, он ответил «это не фигня», и выгнал нас всех на улицу.

Бабушка встретила нас в дверях диким криком:

— Почему так поздно?!

А когда заметила, что Дятел едва стоит на ногах, на меня уже не смотрела, только трагично всплеснула руками и воскликнула:

— Что с ним?

— Всё нормально, — ответил я. — Наобщался.

Пошел в комнату, упал на кровать прямо в куртке и ботинках, и мгновенно вырубился.

Никогда прежде у меня так не болела голова. Оказалось, я вообще понятия не имел, что такое настоящая головная боль. Когда от любой, мало-мальски примитивной мысли, хочется сдохнуть. И когда каждое движение, каждый звук, каждая вспышка света безжалостно вгрызаются в мозг, заставляя слепнуть от боли. Во рту пересохло, язык приклеивался к небу, я умирал от жажды, но не мог ничего сделать, даже пальцем пошевелить, даже веки разлепить, и то казалось невыносимым.

Но самым ужасным, подкатывающим к горлу тошнотой, был бодрый, жизнерадостный голос Дятла, который, как ни в чем не бывало, пересказывал бабушке свои вчерашние подвиги. Если бы мне не было так плохо, я бы умер от стыда. Но дважды умереть невозможно, поэтому умирал я медленно в беспамятстве, свернувшись калачиком и трясясь от озноба.

И вдруг вскочил. Резко и быстро. Сам не знаю, как так получилось, но если бы я пролежал ещё хоть полсекунды, то меня бы точно стошнило прямо в кровати. Бросился в туалет. Еле добежал. А когда выполз, в дверях кухни с выражением безоговорочного осуждения и глубочайшего презрения стояла бабушка. С очень жестоким и некрасивым по отношению к умирающему человеку выражением.

Ноги подкашивались, и я, стараясь не смотреть в её сторону, по стеночке пополз обратно в комнату. Но она естественно отправилась следом, дождалась пока я не упаду, а затем принялась методично выносить мозг. Что я малолетка и идиот, что имел совесть поступить так в её день рождения, что напоил Ванечку, которому пить вообще противопоказано, и всякое другое. А потом с нацистской дотошностью стала допытываться, не стыдно ли мне. И что она сейчас пойдет и позвонит моей маме.

Не знаю, чего она хотела от меня услышать, и что вообще я должен был теперь сделать, но добилась только того, что я снова вскочил и побежал в туалет, чуть не сбив её по дороге.

В том, что я заболел, я ничуть не сомневался. О чем ей и сообщил, но она ещё больше раскричалась, что мою болезнь нужно лечить ремнем и розгами. Я спокойно и очень тихо попросил её не кричать, но лучше бы молчал. В общем, на её крики пришел папа и посмеявшись, что я сам себя наказал, предложил опохмелиться. Дятел же один поступил со мной по-человечески: принес таблетку анальгина и полную чашку воды. А потом уговорил бабушку не ругать меня хотя бы сейчас, и накрыл своим пледом. Они все вышли и, наконец, оставили меня в покое.

Второе пробуждение оказалось совсем другим. Долгожданное и невыразимое облегчение, будто я валялся в лихорадке несколько долгих дней, а потом вдруг резко отпустило. Мне было так хорошо и легко просто лежать в постели, осознавая, что больше ничего не болит, что всё кругом казалось дружелюбным и приветливым. Так восхитительно вновь вернуться в своё родное, здоровое и полное сил тело.

На соседней кровати в кромешной темноте копошился Дятел. Я включил лампочку и увидел, что он переодевается.

— Ты куда?

— В магазин бабушка просила сходить. За манкой и молоком. Я думал, из-за того, что я вчера потратил все магазинные деньги, она больше никогда меня никуда не пошлет, но она простила.

— Хочешь, я схожу?

— Ты же плохо себя чувствуешь.

— Уже намного лучше, — я осторожно сел. — Заодно и проветрюсь.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Ты меня спас водой и таблеткой, так что я теперь твой должник.

Я быстро оделся, взял деньги и, не показываясь бабушке на глаза, вышел из дома.

Воздух на улице был свежий, влажный и оживляющий. Вечерние огни приятно переливались в лужах. Сделал глубокий вдох, и голова закружилась от упоения. Всё же очень приятно вернуться к жизни после кромешного ада. Постоял немного, наслаждаясь. Затем пошел в магазин, купил всё, а как только вышел, позвонил Трифонов.

Голос у него был резкий и злой.

— Можешь ко мне зайти?

В голове пронеслись ответы вроде «нет» и «не знаю», но сказать, что бабушка ругается за вчерашнее, язык не повернулся. Решил, что смотаюсь туда и обратно. Никто даже не заметит.

Трифонов был в бешенстве. Весь красный, спина на футболке мокрая от пота, волосы тоже влажные. Он постоянно двигался, не находя себе места. То садился на кровать, то вставал и ходил, то долбил по груше, то просто по стене. Объяснял же всё очень сбивчиво. Как-то скомкано и мутно, что-то недоговаривая и приправляя кучей ругательств. Так что моя многострадальная голова снова заныла. Из его слов, я разобрал только, что он хочет убить Ярова, что его мать в шоке, что у Лёхи опять какие-то траблы с девчонками, что нужно записать какой-то ролик, и что у меня подходящий телефон.

В конце концов, я не выдержал:

— Можешь успокоиться?

— Успокоиться? — он застыл.

Постоял, поморгал, посжимал кулаки, вздохнул пару раз глубоко. И тут прямо на моих глазах случилось превращение. В одну минуту ему полностью удалось взять себя в руки. Дыхание восстановилось, взгляд стал более осознанным, пятна начали сходить.

— Яров решил доводить меня до тех пор, пока я не сотру его в порошок. Больше утираться я не намерен. Хотел сразу урыть его, но мать из дома не выпустила.

— Объясни нормально, что он сделал.

— Кинул в Интернет на сайт знакомств телефон моей матери, и теперь ей звонят всякие уроды. Как такое вообще могло в голову прийти? Тварь.

— С чего ты взял, что это Яров?

— А с того, — Трифонов сунул мне под нос телефон.

Сообщение от Ярова: «Маме привет».

— Ты же понимаешь, что он специально это делает, хочет разозлить тебя так, чтобы ты наделал каких-нибудь глупостей и вылетел из школы.

— А он не боится, что я плюну на эту школу, просто пойду и убью его? Он же меня знает. Это также тупо, как совать два пальца в розетку.

— Можно придумать какую-нибудь месть.

— Нины хватило, — отмахнулся Тифон. — Такое не для меня. Подлянки для слабаков и трусов. Поэтому я и попросил тебя прийти. Хочу запись сделать, в школьную Подслушку выложить. На моём телефоне камера не работает, а Криворотов как назло свалил. Всё утро тут ошивался, а как этот гимор случился, ему резко понадобилось уходить. Достал уже со своими припадочными малолетками. А у Зои мать сегодня приехала.

Я включил камеру и протянул ему телефон.

Он взял и, даже не приглаживая волосы и не пытаясь как-то особенно выглядеть, сказал коротко, но предельно ясно:

«Короче, Яров, жалкая ты тварь. Я тебе и так, как ребенку поддался, а ты всё не уймешься. Запасайся дерьмом, буду тебя лечить. В этот раз по-взрослому. Встречаемся завтра, в три, сам знаешь где. Бери с собой кого хочешь, хоть папашу. Но сливаться не советую. Это будет засчитано как поражение и весь район узнает какое ты трусливое чмо. А все, кому будет любопытно взглянуть на вымаливающего прощение и рыдающего кровавыми слезами дерьмового Ярова, смогут увидеть это шикарное зрелище на его собственной странице уже вечером. Если выживет, конечно».

Тифон удовлетворенно вернул мне Сяоми.

— Хочешь есть?

Мысль о еде моему организму не понравилась.

— Нет, пойду, — я потряс перед его носом пакетом с продуктами. — Мои думают, что я в магазине.

Вышел в коридор и начал обуваться. Из соседней комнаты выглянула его мама. Я поздоровался. Она тоже.

— А что Лёша? — встревоженно поинтересовалась она. — Как у него дела?

Тифон пожал плечами.

— Нет, Андрюша, ты должен позвонить ему. Я себе места не нахожу.

— Всё, мам, на это вообще забей.

— Как ты можешь быть таким равнодушным? — на её милом скуластом лице отразилось взволнованное негодование. — Вам всё шутки и развлечения!

— Мам, давай попозже?

Ему стало неудобно за эти разговоры. И я принялся быстрее пихать ноги в ботинки.

— Никита, — она вышла в коридор. На ней был шерстяной свитер крупной вязки и домашние клетчатые штаны. — Можно тебя на два слова?

Я кивнул.

— Лучше сваливай, — прошептал Трифонов на полном серьёзе. — Сейчас начнется.

Я растеряно застыл в одном ботинке, не зная кого слушать.

— Мам, не нужно, — он подошел к ней и стал шепотом что-то говорить на ухо.

Но она отмахнулась.

— Тебе всё не нужно. Никогда не слушаете, что вам взрослые люди говорят, а потом у всех начинаются проблемы.

— Не будет никаких проблем. Обещаю.

— Как это не будет, если они уже?

— Слушай, Никита торопится. Его дома ждут, и он тут вообще ни при чем, его это не касается. Говори с Криворотовым.

— Это касается всех! А с Лёшей у меня будет разговор особый, раз уж его родители не могут объяснить ему очевидные вещи.

Голос у неё был твёрдый, хорошо поставленный, и я тут же вспомнил, что она училка. Поэтому всему, что последовало дальше, почти не удивлялся.

— Надолго не задержу, просто скажу кое-что важное, — пообещала она мне, а затем строго прикрикнула на Тифона. — Марш на кухню!

Пришлось разуться и пойти за ней.

Тифон сел за стол, положил голову на руки, будто спать собрался, и притих. Я сел напротив.

Мать нависла над нами, скрестив руки на груди и поглядывая сверху вниз. Точь-в-точь как в школе.

— У тебя есть девочка?

Вопрос был неожиданный и очень странный. К подобному я готов не был. Тифон издал протяжный, хриплый стон, и она легонько похлопала его между лопатками.

— Андрюша, не сутулься и прекрати вести себя как маленький.

— Нет, — сказал я, отвечая на её вопрос.

— Точно?

— Да.

— Это хорошо. Ты ведь знаешь, что девяносто процентов подростковой любви не заканчивается ничем хорошим. Это только поначалу кажется как всё прекрасно и неповторимо. Дело в том, что в вашем возрасте людям свойственно слишком идеализировать противоположный пол и наделять предмет своего внимания воображаемыми качествами, которые подкрепляются сильным физическим влечением.

Трифонов снова застонал.

— Выгони меня из класса, — взмолился он.

— Не дождешься. Это серьёзная тема. И нечего от неё увиливать.

— Тысячу раз слышал.

— Послушаешь в тысячу первый, — она подвинула мне ближе яблоки, и пришлось взять ещё дольку. — Возникает влюблённость. Эмоциональное состояние, которое не имеет никакого отношения к взрослым, истинным чувствам. Это чётко нужно осознавать. Кроме того, вам всё кажется простым и сиюминутным. Никакой ответственности, никаких забот. Незатейливые радости, эмоциональные подъемы, примитивные желания. Но на самом деле, это лезвие бритвы, по которому нельзя пройти не порезавшись. Здесь и суицид, и ранняя беременность, и множество сломанных судеб.

По всей вероятности, это была тема одного из её уроков.

— Любовь — это хорошо и прекрасно, но человек к ней должен быть готов. Особенно мужчина, — она снова похлопала Тифона между лопаток. — Потому что именно на нем лежит вся ответственность не только за свои поступки, но и за женщину. Любовь — это не какая-то неуправляемая стихия, ломающая все нормы и правилa поведения, а глубокое чувство, нуждающееся в непреклонном самоконтроле и дисциплине. Следует осознавать необходимость сдержанности чувств до наступления социальной зрелости, нравственно-психологической и экономической готовности образовать семью.

Кажется, я начал догадываться при чем тут Криворотов, но отчего она заговорила о таком со мной, совершенно не понимал.

Трифонов резко встал. Табуретка за ним опрокинулась.

— Я пойду, погуляю.

— Андрей! — она удержала его за локоть. — Я ещё не закончила.

— Я знаю, чем всё заканчивается, и по дороге Никите перескажу.

— И чем же?

— Мам, поверь, у нас сейчас полно других проблем. Всё, о чем ты говоришь, несомненно, правильно и хорошо, но лучше объясни это Криворотову. Почему мы должны за него отдуваться? — он осторожно освободился от её руки.

— Потому что тот, кто предупрежден, тот вооружен.

— В таком случае, в моём арсенале вооружение стратегического значения в масштабах всей страны.

— Прекрати иронизировать.

Тифон сходил в свою комнату и вернулся, натягивая толстовку.

— Ты знаешь, что в твоём возрасте человек уже должен отвечать не только за свою жизнь. Любой поступок, любое действие, способное повлиять на другие жизни, влечет за собой ответственность. А по тому, как мужчина относится к женщине…

— Мам! У нас с Никитой никого нет! — он сказал это очень спокойно, но лицо сделалось каменным, а на щеках опять выступил румянец.

Затем кивнул мне, чтобы одевался.

— Точно? — мама подозрительно прищурилась.

— Спроси у кого хочешь.

— Пообещай, что не пойдешь к Ярославу и не будешь ничего такого устраивать.

— Не пойду. Но лучше бы не напоминала.

Тогда она ласково и примирительно обняла его, прошлась ладонью по плечам, потёрла пальцем дракона.

— Ну, вот зачем тебе эта гадость?

Тифон немного оттаял:

— Чтоб девчонок отпугивать.

А как только вышли на улицу, принялся мне неловко объяснять, что это она из-за Лёхи стрессанула. Ей, видите ли, на подлянку Ярова плевать, а до любовных страстей Криворотова дело есть.

Оказалось, что после вчерашнего Лёха остался у Тифона ночевать и всё утро провел у них, но потом ему снова пришло сообщение, типа того, что тогда Шурочкина присылала. Только на этот раз от Данилиной. И та не с крыши прыгать собралась, а в метро под поезд. Мама Тифона, как услышала, что Лёха про это рассказывает, сразу переполошилась.

— У неё вообще пунктик на эту тему.

— Про отношения?

— Ты же слышал. У неё два главных воспитательных запрета: на девок и на алкоголь. И оба я соблюдаю. Так что ко мне претензий вообще быть не может. Главное, чтобы Яров теперь не соскочил, иначе придется его в районе вылавливать. — Капюшон закрывал половину его лица, изо рта шел пар. — Мы с ним в секции по боксу подружились. В школе вообще друг друга не замечали, а там как-то сошлись. Жаль, что он таким гадом оказался, я бы может, с ним всю жизнь дружил. Он надёжный. Но гад.

— Я когда вас с Лёхой только увидел, решил, что вы улица и отбросы, типа Гариков.

— Ну, это ты правильно решил. Лёха ещё тот отброс, — Тифон повеселел. — Да и я тоже.

— Сейчас я уже понимаю, что это не так.

— Да так, так, — он похлопал меня по плечу. — Мы просто понтующиеся отбросы. Типа мы не такие, но, по сути, гораздо ближе к ним, чем нам самим хотелось бы об этом думать. Мы отбросы, которые очень рассчитывают в один прекрасный день смешать с дерьмом тех, кто считает себя «сливками».

Дома бабушка процедила сквозь зубы: «Зайди к папе. Он хотел поговорить». И я сразу понял, что Аллочка его уже накрутила.

Папа был занят своим привычным делом — изучением новостей. Удивительно, какую крепкую нервную систему нужно иметь, чтобы это всё впитывать, но он был расслаблен. Видимо отдохнул за воскресенье, а заметив, что я выключаю музыку и сматываю наушники, вдруг ни с того ни с сего спросил:

— Что слушаешь?

— Музыку.

— Какую?

— Разную.

— Ну, дай послушать хоть.

Я просто выдернул наушники, и Бринги заиграли на всю комнату. Динамики в новом телефоне были отличные, однако даже скрим Оливера не мог заглушить орущего по телеку депутата.

Папа поморщился.

— Ужас.

— Ты про музыку или про телевизор?

— Как ты это вообще слушаешь? Ни мелодии, ни голоса, ни смысла. О чем хоть орут-то эти твои придурки?

— Мои о настоящей дружбе и предательстве, а твои?

Папа нахмурился.

— О молодежной политике. Говорят, нет больше молодежи. Одни наркоманы и интернет-зависимые. Будущее страны под угрозой.

— Плохо.

— Что плохо?

— Ну, что нет её теперь. Молодежи этой.

— Ещё полгода назад я был категорически не согласен с такими утверждениями, потому что смотрел на Ваню и видел надежду подрастающего поколения. А теперь даже не знаю.

— С Ваней что-то не так?

— Пока ещё всё в порядке, но я уже замечаю, как твоё присутствие в нашей семье на нем сказывается.

— Понятно, — сказал я.

— Что тебе понятно?

— Да всё понятно. Насчет «вашей семьи».

— Ты осознаешь, Никита, как катишься по наклонной?

— Скажи прямо, что хочешь, чтобы я свалил.

— Я хочу, — папа вдруг выключил телевизор. — Чтобы ты хорошенько задумался насчет своего поведения, своего места в этой жизни и своего будущего. Маме я пока ничего говорить не стал, но очень надеюсь, что ты сделаешь все необходимые выводы из этого неприятного случая.

А чуть позже позвонил Яров, спросил в теме ли я «выходки» Трифонова, и что она подтверждает его слова о том, что примитивное сознание не способно вместить в себя нечто большее, нежели махач. Я ответил, что я в теме и его выходки тоже. И считаю её подлой. Ярик с интересом выслушал и стал спрашивать, сильно ли взбесился Тифон, а узнав, что очень, обрадовался. После чего сказал:

— Сейчас у тебя есть последняя возможность выбрать, с кем ты. После завтрашнего дня изменить уже ничего нельзя будет.

— Ярослав, я всё никак не врублюсь, что на кону? Ради чего вся эта гнилая тема?

— Тебе не понять. Ты другого склада. В тебе ни грамма пассионарности.

— Чего?

— Ты не победитель. И даже не боец. Так, клубная группа поддержки.

Он сказал это обидно, но, пожалуй, справедливо.

— Пусть так. Но побеждать тоже нужно с какой-то целью. Я же вижу, что речь не о репутации. У него своя история, у тебя своя, но вы упорно лезете в личное пространство друг друга. Ему не дает покоя твой статус, тебе — его физическое существование.

— Именно — физическое существование, — одобрительно усмехнулся Яров. — Так что завтра я намерен это исправить.

Самым прекрасным обстоятельством во всей этой заварившейся каше было то, что в понедельник начались каникулы, и я со спокойной душой проспал аж до двенадцати.

Дятел вел себя на удивление тихо. Ушел в гостиную, закрыл все двери, устроился на папином диване и играл в онлайн ролевку, лишь время от времени негромко вскрикивая: «Беги» и «Стреляй!». А когда увидел меня, завернутого в одеяло, потому что одеваться, умываться, и даже завтракать было лень, позвал к себе на диван и стал показывать свою игрушку. Сказал, что она называется ЛОЛ — League of Legends и очень похожа на Доту, и, не переводя дыхания, засыпал рассказами про персонажей, ранги и навыки.

После чего побежал на кухню, накромсал для меня бутербродов, налил чай и притащил всё это в комнату, лишь бы я продолжал с ним сидеть. И я сидел. Мог бы и до вечера так зависать, если бы не вспомнил, что договорился с ребятами встретиться в два. Дятел же обещал бабушке сходить на рынок и купить там «Красные шары» — особый сорт слив для компота. Так что мы вместе собрались и вышли из дома.

Погода стояла неуютная, ноябрьская, градусов семь, но мрачная с пронизывающим ветром. Дятел жизнерадостно поскакал по лужам в сторону рынка, а я, ощутимо подмерзая, побрел к школе.

Встретился с ребятами, постояли за гаражами, обсудили, что Лёха будет снимать всё на камеру, а я смотреть, чтобы лишний народ не забрел. Но ни при каких раскладах никто из нас не должен вмешиваться, потому что для Тифона разборка с Яровым — вопрос чести.

Сложнее дело обстояло с Зоей, которая первую половину утра отговаривала Трифонова от этой затеи, а вторую просила взять её с собой. Она единственная, кто знал про ЛЭП, и, если бы не боялась одна ходить по лесу, вполне могла прийти.

В запасе было ещё полчаса. Шли, обсуждая, может ли Яров взять с собой кого-либо ещё. Перебрали возможные варианты и сошлись, что это маловероятно, но Лёха на всякий случай надел спортивки. Я же ни о каких таких случаях думать не хотел. Никогда не участвовал в подобном.

Вот только проходя мимо почты, совершенно дебильным образом, на одной дорожке лицом к лицу, мы столкнулись с тащившим полный пакет «Красных шаров» Дятлом. Вот уж подстава, так подстава.

Дятел страшно обрадовался, бросился обниматься с Лёхой и своими глупыми щенячьими восторгами враз сбил наш серьёзный, деловой настрой. А потом принялся выпытывать куда мы идем, и проситься с нами. Я бы его, конечно, отшил по-своему, но конспирация была важнее. Тифон же оказался чересчур мягкотелым и сдался после первых пяти минут слёзного нытья.

Я думал, что, услышав про драку, Дятел испугается, заявит, что человек должен быть выше «этого», и отвалит, но не тут-то было. За прошедшее время он хорошенько обмозговал случившееся и решил, что у Ярова с Тифоном не просто уличный махач намечается, а самая настоящая «дуэль». Должно быть это открытие, что-то принципиально меняло в его теории об умении договориться и уме.

Остаток пути мы не разговаривали. Тифон заметно ускорился. Перед нами маячили лишь рукава его бордовой толстовки и черная дутая жилетка. Лёха больше не шутил, натянул капюшон, сунул руки в спортивки и, жуя жвачку, шёл рядом непривычно сосредоточенный. Тогда как Дятел, нагруженный увесистым пакетом слив, прилично поотстал.

Людей в лесу почти не было. Под яростными порывами ветра, оставшаяся блёкло-желтая листва на деревьях, то бешено трепыхалась, норовя вот-вот сорваться с черных, отсыревших веток, то в изнеможении опадала, будто не в силах больше испытывать эти мучения. Старые сосны скрипели. Из глубины леса веяло ледяным холодом.

Возле поворота к просеке, на полусгнившей дощечке-лавочке, сидел неприятного вида пропитый, но нестарый ещё мужик с огромной спортивной сумкой, и так неприятно и пристально смотрел, что мы с Криворотовым притормозили и дождались Дятла.

Наконец, деревья расступились, и перед нами выросли темные зловещие очертания металлических опор ЛЭП. Среди ржавых кочек полёгшей травы острыми растрепанными вениками торчали серые стебли полыни.

Тифон дошел до вышки и остановился. Но стоило нам с Лёхой ступить на тропинку, как сзади раздался горестный возглас Дятла:

— Ребята, подождите, пожалуйста! У меня пакет порвался.

Мы обернулись. Бесценная бабушкина слива для заготовок рассыпалась по всему лесу. Сокрушенно причитая, он кинулся её собирать, но ждать мы не стали. Не до того было.

Яров уже пришел и сидел на бетонной плите под вышкой. Он был один. Тифон, не вынимая рук из карманов, стоял напротив. Оба молча смотрели друг на друга.

— И чё, даже спецназа и ФСБ не будет? — подходя, разочарованно протянул Лёха.

В ответ Яров только тяжело посмотрел и медленно встал. Желтые короткие травинки облепили его светло-бежевое с глубоким капюшоном пальто.

Тифон по-деловому снял жилетку, повесил на перекладину вышки, помассировал сзади шею, два раза наклонился, как на физре, поприседал. Яров же с насмешливым вниманием наблюдал за этими его приготовлениями.

— Слушай, Ярослав, — Лёха проворно вскарабкался на перекладину вышки, — меня который день мучает вопрос: приходила к тебе Нинка проситься обратно, после того, как Тиф её послал, или ты ей больше нафиг не сдался?

— Заткнись, а? — беззлобно сказал Яров. — Твой гон уже достал.

— Я же это из лучших побуждений говорю. Для спортивного азарта. Чтоб тебя хоть немного пробрало, а то вон какой вялый. Ты вообще драться пришел или будешь сразу прощения просить?

— Правда, Лёх, не лезь, — неожиданно поддержал Тифон. — Не можешь молчать, иди лучше Соломину помоги шишки собирать, а Никитос поснимает.

Вязаная сине-зеленая шапка Дятла, увенчанная красным помпоном, то появлялась над травой, то исчезала.

Лёха был прав, никакого азарта у обоих. Совсем не так, как тогда на поле. Я думал, они сразу начнут ругаться, спорить, обвинять друг друга, но оба держались на редкость спокойно и будто даже равнодушно. То, что Яров всё-таки нервничает, я понял лишь по улыбке, которую при обычных обстоятельствах не часто увидишь. Тифон это тоже заметил. Не спеша достал сигареты и с дежурной хамоватой ухмылочкой оглядел Ярова.

— Ща, обожди. Покурю только.

— Дома покуришь.

С этими словами Яров неожиданно выбил пачку у него из рук.

Трифонов громко рассмеялся, словно над шалостью ребенка, и, невозмутимо наклонившись, поднял пачку.

Яров ударил снова. Пачка отлетела. Тифон терпеливо нагнулся, но поднять не успел. В тот же момент Яров отвесил ему такой смачный пинок, что он нелепо и очень позорно, почти как Дятел в раздевалке, повалился в траву.

— Ну, вот и понеслась, — Лёха азартно заёрзал, доставая мобильник. — Никитос, лезь сюда, я тебе места занял.

Но только я начал подниматься на вышку, как всё-таки кинувшийся было на Ярова Тифон, резко затормозил.

Яров стоял ко мне спиной, полы его расстёгнутого пальто развивались, но по тому, как Лёха присвистнул, я понял, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

— Эй, кто там у вас за оператора? — крикнул Яров, не оборачиваясь. — Криворотов, снимаешь?

И только тогда я скорее догадался, чем разглядел, что он держит в руках.

— Ничего я снимать не буду, — отозвался Лёха. — Голову включи! Чего творишь?

— Врубай камеру, без разговоров! — распорядился Яров. — А ты, ублюдок, раздевайся.

Я мог видеть только его спину, поэтому подтянулся и оказался рядом с Лёхой быстрее, чем мог от себя ожидать.

Трифонов растерялся. Застыл с недоверчивым выражением на лице. В нем явно боролись гнев и смятение.

— Всё равно не выстрелишь, — сказал он, потому что должен был так сказать, но прозвучало весьма неуверенно. — Походу он у тебя игрушечный. Лёх, ты там снимай всё же. Чтобы потом все увидели это позорище трусливое.

И тогда Яров выстрелил. Громкий, оглушительный хлопок, прокатился по всему лесу. От неожиданности я едва не свалился, а Лёха чуть не выронил телефон.

Пуля попала в валяющуюся на земле пачку и пробила в ней рваную дыру. Трифонов побледнел и глубоко вдохнул. Лёха принялся спешно спускаться, но когда Яров развернулся полубоком, чтобы видеть и нас, притормозил.

— Я тебе, Никита, говорил, что заставлю этого выродка дерьмо есть? Вот сейчас и увидишь, как это произойдет. Раздевайся! Полностью.

— Ты в курсе, что это подло?

— Каждый пользуется тем, чем располагает.

— На улице семь градусов, — попробовал вступить в переговоры я.

— Ничё, он спортсмен.

Трифонов медленно расстегнул молнию, один за другим стянул рукава, бросил толстовку на землю, постоял немного, видимо раздумывая, как поступить, затем так же неспешно стянул майку. После чего расстегнул пуговицу на штанах и немигающим, уничижительным взглядом уперся в Ярова.

Я бы от такого взгляда умер на месте.

Но тот, убедившись, что Лёха снимает, сказал:

— Уверен, школа стриптиз оценит, но меня не впечатляет, так что советую ускориться.

В этот-то момент и нарисовался Дятел. Бежал нараспашку, ноги цеплялись за траву, глаза выражали полнейший ужас, а в подоле домашней рубашки он бережно нес «Красные шары».

— Ребят, это вы стреляли? — взволнованно закричал он издалека. — Я же думал, вы шутили про дуэль.

Завидев Дятла, Яров немного нервно перевел пистолет на него. Дятел ойкнул и мигом вскинул руки вверх.

Все так тщательно собираемые им сливы вновь рассыпались.

Трифонов опустился на корточки, чтобы развязать шнурки. От одного взгляда на его голую спину и плечи при таком порывистом ветре, меня самого пробрало до костей, но он всё равно не торопился.

— Иди сюда, — позвал Яров Дятла. — Дай-ка вон тот пакет.

Распихав несколько спасенных слив по карманам, Дятел послушно подбежал к подножью вышки, поднял небольшой целлофановый пакет и брезгливо скривился.

— Ой, он у тебя, кажется, в какашках измазался. Пахнет ужасно.

— Отнеси ему, — Яров кивнул на разувшегося Трифонова.

Дятел осторожно, двумя пальцами донес пакет и положил перед Тифоном.

— Слушай, Ярик, — вкрадчивым, дружелюбным голосом, каким, вероятно, Лисица уговаривала Ворону спеть, заговорил Лёха, потихоньку спускаясь вниз. — К чему весь этот напряг? Ну, честное слово, чего ты как маленький, с пестиком этим. Кино насмотрелся? К твоему сведению, так поступают только самые задроты и лузеры. Те, кто больше ни на что не способен и кого чмырят. А ты соперник достойный. Серьёзный.

— Твою мать, Лёха! — рявкнул Яров. — Ещё слово, и я тебе ногу прострелю. Зачем камеру опустил?

— У меня не работает, — Криворотов спрыгнул на землю и остановился возле плиты. — Нет, нахрен, никакой камеры.

— Ярослав, — предпринял и я новую попытку. — Ну, правда, ты же разумный чел, ты же сам понимаешь, что это глупо. Ну, ведь, не убьешь же ты его.

— Конечно, не убью. Но отстрелю сначала одну руку, потом другую. А может, и ещё чего отстрелю, а то в голову ударяет не по-детски. И всю оставшуюся жизнь мамаше придется его с ложечки кормить и задницу вытирать. Так что даже на другие вещи времени не останется.

После последней фразы Тифон дернулся вперед, словно собираясь броситься, но Яров предупредительно взмахнул рукой с пистолетом.

— Тебя посадят, и Золотой медалью уже задницу не прикроешь, — сказал Лёха.

— Шутишь? — Яров старался вести себя очень цинично и самоуверенно, но прилипшие ко лбу мокрые пряди и без того темных волос, выдавали, как нелегко дается ему это самообладание. — Забыл, что у меня отец полковник ФСБ?

— Но мы же свидетели, — робко подал голос Дятел.

— Захочу, всех вас тут перестреляю, и мне ничего не будет, — Яров запальчиво шагнул к Дятлу. — Вас много, я один. Вы на меня толпой, я защищался. Трифонов на учете, а у меня до сих пор синяки и справка из травмпункта.

— На камере всё записано, — сказал Лёха.

— Ты полный придурок или притворяешься? Если я всё же отстрелю руки этому дегенерату, то я её у тебя попросту заберу.

— В таком случае, я прямо сейчас врубаю трансляцию, — от этой идеи Лёха посветлел, но Яров молниеносно выхватил у него телефон.

— Никит, врубай трансляцию, — крикнул мне Криворотов тоном пострадавшего за правое дело борца.

— Да кончайте вы уже фигней страдать, — наконец подал голос Трифонов. — Что тут торговаться? Я же тебя потом всё равно убью, и ты это прекрасно знаешь. Но убивать здоровыми руками будет гораздо проще. Так, что там дальше нужно делать? А то я уже задубел.

Пока Лёха припирался с Яровым, Трифонов снял штаны и остался в одних трусах. От холода он дышал глубоко и часто, мышцы живота заметно подрагивали, а дракон на шее трепетал.

— Сам знаешь, — ответил Яров. — Не в первый раз.

Тифон поднял тот самый вонючий пакет и взвесил в ладони.

— Со всего леса собирал?

Затем раскрыл, засунул внутрь руку и вытащил густую, темную горсть, приложил к локтю левой руки и медленно размазал содержимое по всему предплечью.

— Сейчас блевану, — нервно сообщил Лёха, зажав нос рукой.

Он то и дело примеривался с какой стороны подкрасться к Ярову, но тот прекрасно это видел и время от времени переводил дуло на Лёху.

Ароматы донеслись и до меня.

Яров направил на Тифона камеру Лёхиного мобильника.

— Вот она, эта грязная и вонючая шавка, которая посмела тявкать на хозяина. Натирай, давай, хорошенько, и про ноги не забудь.

Я попробовал представить себя на месте Трифонова. Как бы я себя повел? Наверное, стал бы упрашивать Ярова, не делать этого. Возможно, принялся бы унижаться. Просить. Как теперь он пойдет домой? Как оденется? Очень хотелось, чтобы всё поскорее закончилось. Когда планировали этот поход, я ни о чём таком и не думал, а теперь ужаснулся.

Мерзкий ветер продувал оголенную поясницу, рёбра балки впивались в ляжки, глаза слезились.

На нервной почве Дятел принялся подбирать уцелевшие сливы. Лёха закурил.

Вдруг со стороны леса послышались негромкие, но звонкие голоса. Я обернулся и увидел две рыжеволосые фигуры, опрометью выскочившие на просеку. Какого чёрта!

— Там девки наши.

Но все уже и сами услышали, а затем и увидели. Тифон машинально обхватил себя руками, Яров спрятал за спину пистолет, Лёха нацепил беспечную улыбку. Дятел продолжил набивать подол рубашки сливами.

— Идите отсюда, — выкрикнул Тифон.

— Ну, вот ещё, — отозвалась Нина. — Я обратно одна не пойду, там мужик страшный.

— Ой, Тиф, ты чё это голый? — притворно ахнула Зоя.

— Пошли вон, — заорал на них Яров.

— Фу, Яров, где твои манеры? — со смехом фыркнула Нина.

Они продолжали подходить. В руках у Зои была бутылка воды, а Нина курила. Обе находились в каком-то игриво-злом настроении, словно здесь проходила какая-то суперская вечеринка, а их не позвали.

Лёха бросился им наперерез, растопырил руки и загородил дорогу.

— Тихо, тихо, — сгреб обеих и принялся подталкивать в обратном направлении. — Всё, тут нельзя. Кино. Восемнадцать плюс. Идем. Я вас провожу.

Оттого, что он их останавливал, девчонки начали сопротивляться ещё больше.

Нина раздраженно толкнула его в бок, а Зоя как следует наступила на ногу. Лёха взвыл дурным голосом.

Девчонки подошли.

— Что это у вас происходит? — Нина покрутила головой. — Мне сказали, тут драка будет.

— Никаких драк, — заверил Яров, пряча пистолет за спину. — Просто играем. На раздевание.

Нина перевела взгляд на Тифона, критично оглядела, а затем, обворожительно улыбнувшись, выгнула подрисованную бровь дугой.

— Ой, а я и не знала, что у тебя, Трифонов, такой пресс. Можешь, хоть на пару секунд сделать лицо попроще? — она достала телефон. — В Инсту выложу, все девчонки Криворотова твои.

— А чем это воняет? — подозрительно прищурилась Зоя.

Она прекрасно понимала, что происходит, но никак не могла сообразить, почему Тифон находится в таком беспомощном положении.

— Это Яров в ту самую игру играть испугался, — Лёха остановился неподалёку.

— Я же тебя предупреждала, — Зоя поучительно помахала пальцем перед носом Трифонова. — Говорила не ходить!

Тифон не выдержал.

— Тебе что, Миронова, не понятно объяснили? Вечно лезешь во всё, что тебя не касается, — хотел схватить её за локоть, но потом вспомнил про грязные руки и убрал их за спину. — Проваливай давай!

Зоя опешила.

— Андрей прав, — взволнованно подхватил перепуганный Дятел. — Вам лучше уйти. Тут девочкам опасно. Ярослав может в кого-нибудь случайно попасть и ранить.

— Сливы собирай, — сквозь зубы процедил Яров, пытаясь аккуратно сунуть пистолет в карман, но было поздно.

— Попасть? — насторожилась Зоя.

— Ранить? — глаза Нины стали заинтересованными.

И они с двух сторон окружили Ярова. Рука с пистолетом оказалась со стороны Нины.

— Покажи. Это ты у папы взял? Ну, дай подержать хоть.

Яров поднял руку вверх, а Нина повисла на нем, силясь дотянуться до пистолета.

— Ты чего, Ярослав, совсем шебанутый? — тон Зои переменился. — Ты чего вытворяешь?

Она пошла, подняла одежду Тифона и протянула ему.

— Дай воду сначала, — попросил он.

Но Зоя только успела передать ему бутылку, как опять раздался выстрел, и я снова чуть не кувырнулся с перекладины.

— Охренели! — Лёха пригнулся. — Нинка, дура крашеная, не трогай Ярова.

В этот момент подобно мангусту, Дятел бросился Ярову в ноги, обхватил за колени и дернул. От неожиданности тот не удержался и, покачнувшись, грохнулся на спину. Нина мгновенно нагнулась и, выхватив пистолет из расслабленной руки Ярика, победно помахала им над своей головой.

— Теперь я тут главная.

— Дай сюда, — Трифонов протянул руку.

Но она быстро отбежала в сторону.

Зоя попыталась подойти к ней:

— Пожалуйста, не нужно. Это не игрушки.

— Ну чё, пацаны, аниме? — Нина навела пистолет на Криворотова. — Кто тут вякал про дуру крашеную?

— Я же так, просто сказал, на эмоциях, — Лёха включил всё своё дьявольское обаяние. — Все сейчас на нервах. Отдай пистолет.

Но Нинка гордо встряхнула нагелеными волосами и властно скомандовала:

— Давай-ка тоже раздевайся!

— Брось, Нин, я ничего такого не имел в виду.

— Быстро!

— Ну, ладно, извини, я больше не буду тебя так называть.

Яров тихо подошел к ней.

— Отдай, пожалуйста. Обещаю, что уберу.

— Ты тоже раздевайся, — перевела пистолет на него.

От возбуждения её ноздри раздувались, рука с пистолетом дрожала. Она явно почувствовала себя Ларой Крофт.

— Нина, не дури! — строго закричала Зоя.

— Я сказала, пусть раздеваются! — янтарные глаза сверкали.

Но никто не пошевелился. Только Тифон взял свою майку и, намочив водой из Зоиной бутылки, принялся оттираться.

— В чем дело? Что за игнор? Я не поняла, за кого вы меня все держите! За овцу малолетнюю? Вы все такие суперважные, статусные, а я так, мимо проходила? Меня можно послать, со мной можно не разговаривать, дурой обзывать?

— Нина, ты сама в этой ситуации виновата, — голос Ярова звучал успокаивающе. — Сама сделала свой выбор.

— К твоему сведению, если девушка уходит к другому, виноват парень, который не может её удержать! А ты, Трифонов, реально вообразил, что мне нужен? И вообще, в цирке не лев и не тигр побеждает, а дрессировщик! Ясно вам? А ну, быстро делайте, что сказала!

В гневном запале собственных слов она крепко зажмурилась и внезапно выстрелила вверх. От сильной отдачи её рука подпрыгнула, и все пригнулись ещё ниже.

— Заберите у бешеной бабы ствол! — завопил Лёха.

Но никто не сунулся. Вместо этого Яров молча снял пальто, затем свитер. Лёха же упорно продолжал стоять и жевать жвачку, тупо вперившись в Нину взглядом, тогда она снова выстрелила.

Тифон с Яровым одновременно заорали. Громко, наперебой, словно опять соревнуясь, но на этот раз, кто больше подберет для Нины эпитетов. Однако приблизиться не рискнули. Дятел попытался воззвать к голосу её разума, но с тем же успехом можно было показывать цветные картинки незрячему.

Лёхе пришлось подчиниться.

Когда пистолет был у Ярова, я чувствовал угрозу, напряжение, тревогу, хотя, где-то на подсознательном уровне верил, что ничего не случится, потому что оружие для меня являлось частью выдуманного, киношного мира, но, как только он оказался у Нинки, реально запаниковал. Она точно так же не врубалась, что всё по-настоящему, а чисто женская капризная психованность довела градус опасности до предела.

Зоя тоже очень разнервничалась, ходила вокруг неё кругами и твердила «Нин, не надо. Все тебя любят». Я хотел спуститься, чтобы как-то успокоить её, но раздеваться уж очень не хотелось.

На Лёху было жутко смотреть. Он весь трясся, губы посинели.

— Нин, можно мне штаны не снимать? Будь человеком.

— Ещё чего! Хочешь мне фотосессию запороть? — свободной рукой она достала телефон. — Это будет топ! Сделаю пост, что в суровом баттле на крутость победила я и кину в Подслушено. Всё, Криворотов, быстро снимай штаны и иди хоть раскрась своей довольной мордой это уныние.

Лёха стянул спортивки, кое-как доковылял до парней, встал с краю, и Нина принялась их фотографировать.

— Нин, пожалуйста, ребята заболеют, — взмолилась Зоя.

— Дура, что ли? — огрызнулась та. — Как меня это должно заботить? Криворотов улыбнись!

— Иди к черту!

Она снова подняла руку с пистолетом, и все, будто по команде пригнулись.

— Как хотите, пока не получатся классные фотки, я вас не отпущу.

— Эй, — окликнул её я. — А Соломин тебя тоже снимает.

Нина вздрогнула, на секунду обернулась, а затем поискала глазами Дятла. Он сидел на корточках буквально в двух шагах от её обтянутых телесными колготками коленок и недоумевающе хлопал ресницами.

— Думаешь, чего это он там внизу ползает. Это он тебе под юбку заглядывает и фоткает.

Нинка попятилась.

— Неправда! — протестующе воскликнул Дятел. — Никита, ну зачем ты?!

— Не переживай. Я эти фотки получил, — крикнул ему, показывая свою трубку. — Тебе нечего бояться.

— Ты, Соломин, совсем отмороженный? — Нинка поверила на раз.

— Положи пистолет, и, клянусь, эти фотки никто не увидит, — пообещал я ей.

— Ты всё врешь.

— Можешь сама убедиться.

Гугл в помощь. Я спешно полез в телефон, чтобы найти что-то подходящее, а Нинка встревоженно двинулась к вышке. Рука с пистолетом медленно опустилась.

В ту же секунду Зоя стремительно кинулась к сестре и схватилась за пистолет. От неожиданности Нина выронила мобильник, но пистолет не выпустила. Завязалась яростная возня. К ним, лихорадочно дрожа, присоединился Дятел, и «Красные шары» снова покатились по примятой траве.

Но только я успел с рекордной скоростью спуститься на землю, как раздался очередной выстрел.

Кто-то из девчонок завизжал, потом обе. За голыми спинами в миг слетевшихся парней я ничего не мог разобрать. Но от собственной догадки похолодел ещё раньше, чем увидел, что Дятел лежит на земле и, скорчившись, трясется, точно под напряжением.

Сложно сказать, что я в тот момент о чем-то подумал. Совершенно ничего не думал, абсолютная пустота, просто резко кончился весь воздух, словно это в меня попали.

Вязаная шапка с красным помпоном затопталась у кого-то под ногами. Руки и ноги его были сведены судорогой, тело от мысков ботинок до кудряшек мелко вибрировало, голова запрокинулась, глаза закатились, а посреди живота по светло-голубой рубашке расползлось влажное бордовое пятно.

Потребовалось несколько бесконечных минут, чтобы до меня наконец дошло, что это очередной приступ. А темное пятно на животе — всего лишь раздавленная слива. У меня постепенно отлегло от сердца. Очередной приступ. Всего-навсего. Но больше этого никто не знал, поэтому девчонки продолжали истерить. Трифонов же за это время успел подбежать к своей жилетке, вытащить телефон, и я ещё в себя прийти не успел, как он уже вызывал скорую.

— Ребят, всё нормально, — громко сказал я, вытирая взмокшие ладони о штаны. — Он не ранен. Это эпилептический припадок.

— Что? — Лёха будто очнулся, и они все замолчали, уставившись на меня.

— Ты дурак? — после короткой паузы заорала Нина. — Зойка попала в него. Прямо в живот.

— С чего ты взял? — заорал Яров.

В ту минуту все орали.

— Можете сами посмотреть, что он не ранен, — не моргнув и глазом, заорал я в ответ. — Не нужны скорые.

— Не трогайте его, — рыдающим голосом взмолилась Зоя. — Пусть врачи приедут и сами смотрят. Это я. Я попала в него.

Она так распереживалась, что я вот-вот был готов объяснить, откуда я знаю, что с Дятлом всё в порядке.

— Успокойся, — попробовал взять её за руку, чтобы она прекратила паниковать и услышала меня. — У него бывает такое. Это скоро пройдет.

Но Зоя, увидев, что Яров склонился над Дятлом и собирается задрать ему рубашку, чтобы посмотреть рану, шлёпнула его по голой спине и захлёбываясь слезами закричала:

— Не трогай! Может, спасут ещё.

Ярик отпихнул её машинально, не задумываясь, не особо сильно. Но этого движения было достаточно, чтобы в тоже мгновение, Трифонов, переполненный жгучей и дикой злостью, точно тигр, кинулся на него, молниеносно повалил, и принялся мощно, со всей дури, молотить сверху.

Яров выглядел неживым. Он лежал, раскинув руки среди затоптанной травы и сломанной полыни, и походил на павшего в смертельном бою воина, что отчасти так и было.

Дятел по-прежнему трясся в припадке. Зоя тоже тряслась, она уже не могла плакать. Сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, возле Дятла и никого к нему не подпускала, а когда Трифонов, попытался её успокоить, послала его далеко и надолго. Меня тоже послала. Нина нервно курила на бетонной плите.

Тифон с Лёхой оделись и пошли встречать скорую, чтобы показать проезд на просеку. Я несколько раз повторил, что скорая не нужна, но из-за Зоиной истерики, меня никто не хотел слушать. В один момент я даже выпалил Трифонову, что должен сказать ему кое-что важное, но он, как обычно, отмахнулся «потом».

Тогда я сдался и решил, что если врачи приедут, то от того, что они осмотрят Дятла, кроме меня, никому хуже не будет. Ведь это только мне потом будут высказывать дома: «Куда ты смотрел».

Взяв у Нины бумажные платки, я подошел к Ярову, и меня чуть не вывернуло. Всё лицо у него было измазано в крови и собачьем дерьме, которое завершающим аккордом вывалил на него Тифон.

При первом же прикосновении Ярослав застонал, осторожно приподнял руку, вытер тыльной стороной руки глаза и аккуратно привстал на локте.

В полутьме выражения лица видно не было, но белки больших круглых глаз блестели.

— Отец убьет меня, — взял у меня из рук платки и стал вытираться.

— Почему?

— Что морда опять разбита. Что деньги на секцию выбрасывает. Что его сын такой слабак. Его сын — слабак.

— Ну, не все же должны быть Джеки Чанами.

— Я поэтому пистолет и взял, чтоб без синяков и крови.

— Ты грозился Трифонову руки отстрелить.

— Ясно же, что на понт брал, чтоб он тоже понял, что против любой силы есть другая.

Я задумался, пытаясь понять, насколько в сложившейся ситуации можно считать его поступок некрасивым, как внезапно, почти над самым ухом, раздался обрадованный крик Зои:

— Ребята! Смотрите! Ване лучше.

И действительно, Дятел перестал дергаться и, как ни в чем не бывало, сел. Он был печальный, жутко бледный, но живехонький.

— Пойдемте домой, — едва слышно пролепетал он. — Мне ещё домашку делать.

— Какая домашка? — сквозь новый приступ слёз засмеялась Зоя.

— Каникулы же.

Она порывисто обняла его и крепко стиснула.

— Какой ты смешной, Соломин!

От леса повеяло приближающейся зимой. Запах прелой травы смешался с запахом собачьих какашек. Я поднял голову: небо над нами было в привычной серо-синей дымке и только в одном месте через её толщу будто бы пробивалась маленькая мерцающая звездочка. После выстрелов, криков и нервов, вокруг стояла удивительная тишина и расслабленность.

— У тебя ничего не сломано? — Зоя, наконец, обратила внимание на Ярова.

— Я не ломаюсь, — отозвался он, проверяя, не качаются ли зубы.

— Тогда одевайся. Заболеешь.

— Пойдемте домой, — снова пролепетал Дятел. — Никит, пойдем, а?

— Посиди ещё немного. Тебе отойти нужно.

— Тем более, сейчас скорая приедет, они тебя осмотрят, чтобы уж точно всё в порядке было, — сказала Зоя.

— Как скорая? — испугано встрепенулся Дятел. — Не нужно скорую, пожалуйста. У меня всё хорошо. Никита, умоляю, не нужно скорую.

Я был с ним полностью согласен. Мысль об очередном домашнем скандале совершенно не радовала.

— Не нужно ему скорую, — сказал я Зое. — Точно не нужно.

— Ладно, — сдалась она. — Тогда нужно ребятам сказать, чтобы отменили.

Я быстро набрал номер Тифона, но автоматическая женщина ответила, что в данный момент абонент разговаривает. Позвонил Криворотову, и поляна тут же огласилась проникновенным «Я свободен…». Лёхин телефон остался в пальто Ярова.

— Вы тут собирайтесь и двигайте потихоньку в сторону дома. А я сбегаю, предупрежу их.

Пока летел через лес, переваривал происшедшее и пытался привести мысли в порядок. В первую очередь, конечно, ругался на Ярова, но одновременно жалел его, злился на Нинку, отчасти понимая и её. Думал, что, избивая Ярова, Трифонов несколько переборщил, хотя в общем-то, унижен он был прилично. Волновался, что Зоя так стрессанула, однако если бы она так не нервничала, всё могло решиться быстрее и легче. Героические выходки Дятла тоже вызывали во мне бурю негодования и возмущения, и всё же облегчение от того, что с ним ничего не случилось, затмевало собой все прочие переживания и эмоции. Я и не ожидал от себя такой впечатлительности.

Тифону дозвонился только на выходе из леса, оказывается, всё это время он разговаривал с водителем скорой помощи, объясняя, куда свернуть, а как услышал, что вызов нужно отменить, неслабо раскричался.

Я ждал их на оживленной, примыкающей к лесу улице. Стоял и просто глазел по сторонам, как вдруг случайно почувствовал то самое, что так долго не мог себе объяснить: отчего же всё-таки люди селятся все вместе в этих огромных, переполненных городах. Не понял, не сообразил, а именно почувствовал. Поймал это тёплое, приятное ощущение сопричастности к общей жизни.

Потому что город жил. Намытые витрины сияли, вывески переливались разноцветными огнями, асфальт блестел, ветер стих, вдалеке грохотало большое шоссе, тёмно-синие тени прохожих казались знакомыми и дружественными. Вместе с невероятным облегчением пришел и душевный подъем, особенно, когда я увидел Тифона с Лёхой.

В натянутых на глаза капюшонах и до сих пор не согревшиеся, они хоть и разворчались насчет скорой, но на самом деле были страшно рады, что с Дятлом всё в порядке. Мы постояли немного возле оранжевого уличного фонаря, точно греясь в его свете, и уже собрались вернуться за остальными, как к нам медленно подрулила полицейская машина и остановилась.

Полицейский открыл окно и поманил нас рукой. Мы подошли.

— Из леса идёте?

Мы кивнули.

— Выстрелы слышали?

С опаской переглянулись.

— Нет, — как можно беспечнее сказал, жуя жвачку Лёха. — Ничего не слышали.

Полицейский подозрительно покосился на него.

— Паспорта доставайте.

Но паспортов ни у кого не оказалось. Тифон попытался отговориться, что мы из этого района и просто гуляем. Полицейский выслушал охотно, покивал, но с Лёхи глаз не сводил и, когда Трифонов замолчал, вдруг с какой-то неожиданной и неприкрытой злостью сказал:

— Что ж ты, гад, всё жуёшь? Так бы и двинул тебе в рыло, чтоб уважение к представителям закона имел. А ну, быстро в машину. В участке разберемся, кто вы и зачем стреляли.

В полицию меня ещё никогда не забирали. Я вообще с полицейскими всего один раз говорил в метро, и то сам подошел и спросил, в какую сторону нужно выходить. А теперь нас усадили и повезли, как самых настоящих нарушителей. Нервничал я прилично, даже больше, чем когда увидел Ярова с пистолетом. Потому что полицейские были настоящие и про них я был наслышан всякого некиношного.

Минут через пять, Трифонов сам наклонился ко мне и хрипло зашептал прямо в ухо:

— Если не хочешь, чтобы родоков вызывали, отвечай на всё, будь паинькой и веди себя, как Соломин у доски. Тогда поспрашивают и отвяжутся. Только ничего не подписывай и лишнего не болтай. Про пистолет не вздумай заикнуться. Не было его. Любой напряг и сразу в школу стуканут.

Хмурый водитель глянул на нас в зеркало заднего вида и громко шикнул. Тифон замолчал.

Я кивнул, но задумался. Ведь, если бы маму вызвали, то это было бы как раз то, чего я хотел: её Никита с местной «улицей» да ещё и в полиции. Лучше не придумаешь. Она бы приехала за мной, а я бы сказал: "Я же тебя предупреждал, что так будет, а ты не верила".

Всё именно так, как и планировалось в самом начале, когда я решил стать «плохим», но теперь эта мысль отчего-то не грела. Напрягал даже не страх её осуждения, а то, что она будет вынуждена бросить все дела, сорваться и ехать сюда, всю дорогу перебирая возможные варианты того, что могло со мной произойти.

Нас усадили на стулья в коридоре и велели ждать.

А когда дверь кабинета отворилась, оттуда крадущейся походкой неожиданно выбрался Смурфик и, увидев нас, очень обрадовался.

— Здорово, Тиф! Как хорошо, что я тебя встретил.

— Ничего хорошего, — отозвался Трифонов. — Это ты сюда как на работу ходишь, а меня не прикалывает.

— За что взяли? — Смурфик напоминал маленькую любопытную собачку, которой очень интересно что-то понюхать, но при малейшем шорохе, она готова отскочить в сторону.

— Стрелял кто-то в лесу, — загадочным голосом произнес Лёха.

— Вы? — Смурф поглядел на Тифона с любопытством и подобострастием.

— Откуда у меня ствол?

Смурф присел на корточки и спешно зашептал:

— Этот новый участковый вредный. Степаныч в сто раз лучше был.

Дверь открылась, и тот гадкий полицейский, что нас привез, велел заходить. Внутри было сильно накурено, створка окна распахнута настежь, а за большим письменным столом спиной к окну сидел участковый — Сергей Быков.

— Вот, пацаны в лесу стреляли, — сказал тот, что нас привел. — Документов нет.

— Мы не стреляли, — сразу заявил Тифон.

— Это не мы, — Лёха сделал честное лицо.

— Тогда кто? — спросил участковый.

— Кто-то, — сказал я. — Мы как услышали, сразу испугались и пошли домой.

— Очень сильно испугались, — подхватил Лёха.

— Я чувствую, — участковый потянул носом воздух.

Но нам было не смешно.

— Давайте-ка всё из карманов на стол кидайте. Посмотрим, что имеете.

Мы не заставили себя ждать. У меня была только горсть мелочи, наушники, один ключ от квартиры, телефон и какие-то шпоры. У Лёхи зажигалка, сигареты, флэшка, несколько мятых купюр по сто рублей, жвачка и презерватив. Тифон выложил свою горсть монет, увесистый брелок с ключами, сигареты, железную зажигалку и телефон.

— Сымайте куртки. И давайте покрутитесь. Кофты подымайте.

Я понял, что он высматривает пистолет, а обыскивать нас не имеет права.

— Штанины закатали.

Мы закатали.

— Ладно, садитесь, — разрешил он. — Ну что, парни, оформляться будем? Или так поболтаем?

— Поболтаем, — охотно согласился Трифонов.

— Замечательно. А то не хотелось бы вытаскивать ваших родителей из дома в такую мерзкую погоду.

— Правильно, — одобрил Лёха. — Тем более, у меня мама болеет, а папа на работе ещё.

Тифон пихнул его коленом.

— Ты, похоже, у нас не впервой, — участковый внимательно посмотрел на Трифонова.

Улыбка того приобрела оттенок смущения.

— Ну, да. Заходил как-то.

— Расскажи-ка подробности.

— Курил, — из-за розовых пятен на скулах можно было подумать, что ему стыдно.

— И всё?

— За драку был ещё, и просто так, для установления личности, — он безразлично пожал плечами, словно и говорить, в общем-то, не о чем.

Но Быкова, похоже, на такие штучки купить было сложно.

— На учете?

— Угу.

— А вы? — участковый зыркнул на нас с Лёхой.

Мы отрицательно затрясли головами.

— Приводы?

— Один раз. За курение, — Лёха кивнул в сторону Тифона. — Мы вместе были.

— Значит, кто стрелял, не видели и не знаете?

— Нет, — ответили втроем.

— И часто в лесу гуляете?

— Бывает иногда, — сказал Тифон.

— А что делаете? Пиво пьете? Торгуете чем? По баночкам, может, стреляете?

— Просто гуляем и всё.

— А с лицом что? — Быков кивнул на его прилично побледневшие синяки.

— На тренировке. Закрыться не успел.

— Шею покажи.

— В смысле?

— Татуировку свою покажи.

Тифон оттянул бандану и ворот толстовки.

Участковый встал и, подойдя к нему, заглянул под одежду, чтобы целиком рассмотреть дракона. Потом поморщился от запаха и вернулся на место.

— Дракон, значит. Ясно. Красивый.

Его лицо вдруг стало задумчивым, и, сняв телефонную трубку, он набрал номер:

— Василь Василич, зайди, пожалуйста, ко мне.

Мы напряглись, не понимая, что это может означать.

— Где учитесь? Школа, колледж?

Тифон помялся, но назвал номер нашей школы. Участковый кивнул и записал на маленьком квадратном листочке. Затем, заметив наши настороженные взгляды, усмехнулся:

— Информировать не будем, пока вроде не с чем. Это я так, для себя.

В кабинет вошел очень толстый и низенький полицейский, настоящий колобок.

Быков подвел его к Трифонову и уже сам оттянул ему ворот, чтобы продемонстрировать дракона. Василь Василич, как-то странно покивал и сказал высоким женственным голосом:

— Идентично.

— Ладно, — Быков громко хлопнул ладонями по столу. — Теперь просто фамилии назовите и свободны. И вы это… Не гуляйте особо поздно. Люди мрут, как мухи, только и успевай дела открывать.

Назвавшись, мы принялись сгребать своё хозяйство и рассовать по карманам.

Только когда я свою мелочь смахивал с края стола в ладонь, она со звоном рассыпалась на пол. Подобрал кое-что, но сильно заморачиваться не стал, уж очень хотелось свалить.

На улице с облегчением выдохнули в один голос. Неподалёку поджидал Смурфик.

— Пронесло, — Тифон победно потряс кулаком. — Главное, чтобы в школу не настучали. Только я не врубился, что с драконом не так.

— Слышь, Тиф, а можешь отдать мой пакет? — подергал его за жилетку Смурфик. — Мне он очень нужен. Очень сильно. Обещаю, что не скажу никому про сестер. Пусть живут без денег. Просто отдай пакет, пожалуйста.

— Потом, — отмахнулся Тифон. — Не до тебя. Видишь, сколько проблем.

Мы отошли во двор, и парни достали сигареты.

— Что за день? — вздохнул Лёха. — У Ярова крыша поехала, Соломин чуть не помер, в полицию забрали, столько событий, и ни одну фотку в Инсту выложить не могу.

— Нина с тобой своими поделится, — сказал я, и Лёха от воспоминания о недавней фотосесии передернулся.

Трифонов достал связку ключей, посмотрел на них, словно пересчитывая, и переложил во внутренний карман, а я, как почувствовал, — полез проверять своё добро. И точно: ключа от квартиры не было. Наверное, смахнул вместе с мелочью, а без ключа возвращаться не вариант. Мало того, что отругают, так бабушка ещё и все замки менять надумает. Не мог же я сказать, что потерял ключ в полиции.

Рванул обратно. Забежал через проходную и, перепрыгивая через ступени, влетел на второй этаж. Дверь кабинета была немного приоткрыта, из неё сильно тянуло сквозняком и табаком, а также доносились громкие, отчетливые голоса. Так что я не то, чтобы подслушивал, а просто остановился и услышал.

— И чего делать? — спросил участковый.

— Ну, не знаю, покопайся вокруг него, наверняка что-то да найдешь, — произнес высокий голос. — Одной зажигалки мало. Ничего не докажешь. Ну, напрягись немного. Парень давно на учете, с приводами. Они все такие шакалята. А вдруг окажется он? Закроем, наконец, этот висяк.

Затем он прочитал наши фамилии и долго ржал над Лёхиной.

— Стой, — воскликнул вдруг участковый. — Вот этот Горелов. Он мне уже на глаза попадался. Как раз по твоему крымскому покойничку. Помнишь, когда анонимный звонок пробивали?

— Третьего пацана тоже проверь. Когда их стая, всегда проще. С одним нужно разбираться, мотивы искать, а с групповым сразу гладко. Пьяные были, бузили. Наркоманы, нацики или просто беспредельщики. Пусть кто-нибудь из наших девочек по их страничкам в соцсетях пробежится. Там всегда полно антисоциальщины.

— В деле, правда, нет ничего подтверждающее групповое.

— Да перестань, кто там разбираться будет. Толпой шарились, а один прирезал. Обычная ситуация. Подростки же. То, что это пацанва, сомнений никаких. Не, ну белыми нитками шить, конечно, не нужно, но если хоть что-то наковыряешь, будет просто зашибись. Татуха-то один в один с зажигалкой.

— У меня на примете ещё пацан есть.

— Ну, мне без разницы. Я тебе просто вариант предложил. Рабочий, между прочим. Честное слово, сплю и вижу годовой отчет нормально закрыть.

— Можно попробовать поднажать. Вдруг сами колоться начнут?

— Поднажми, — согласился Василь Василич. — Если бы не Методон и не Крым, то и бог с ним, а то ж если в наркоконтроль передадут, то у всех проблемы будут.

Они замолчали.

Напряжение во мне возросло до предела, и я, не выдержав, всё же постучал. Свой ключ увидел сразу возле стола, схватил его, сказал «спасибо» и в совершенно очумевшем состоянии вылетел на улицу.

Тифон, Лёха и Смурф обсуждали близняшек.

— Ты чё, Горелов? — изумился Лёха. — У тебя глаза сейчас лопнут.

— Они хотят на нас покойника с ТЭЦ повесить, — на одном дыхании выпалил я. — Что-то там про твоего дракона и какую-то зажигалку говорили, и что звонили из моего дома.

Какое-то время Трифонов недоумевающе смотрел на меня, затем хлопнул себя по лбу:

— Бли-и-ин! Вот, оказывается, где я её посеял. Когда с Зойкой в том углу валялись. Ну что за хрень!

— А какая связь между тату и зажигалкой? — не понял я.

— Я дракона с зажигалки делал. Зоя сказала, что он самый красивый из всех, что мы просмотрели. Ещё бы, сама мне эту Зиппу дарила. Что ж делать-то?

— Да ну, бред, — отмахнулся Лёха. — Мало ли за это время на ТЭЦ народу ещё ходило.

— Какого народа? Голову включи, если охранникам с ТЭЦ нас покажут, те сразу признают. Тебя-то уж точно. Лучше всех рассмотрели.

— Они ещё и про наркотики говорили.

— Надо же было так вляпаться, — Тифон заметался из стороны в сторону, как тигр в клетке. — Всё из-за скорой этой. Не вышли бы на улицу, не приняли бы.

— Участковый сказал, что у него на примете кто-то ещё есть.

Трифонов сплюнул на землю.

— И не надейся. Эти если прицепятся, то всю кровь выпьют. Первым делом в школу припрутся.

— Может, стоит поговорить с близняшками? — предложил я. — Пусть сходят в полицию и расскажут им про отца, про телефон, и что мы туда уже потом полезли, после того, как он пропал.

— Ну, конечно, — фыркнул Лёха. — Так они и побежали. Хотя… если Тиф хорошенько попросит, может, и согласятся. Пообещай их в Крым свозить, и они ради тебя всё сделают.

— Не выдумывай, — огрызнулся Тифон.

— Отвечаю. Мальвина от тебя без ума.

— Кто?

— Девочка с голубыми волосами.

— Уберите от меня Криворотова кто-нибудь, — Тифон зло повернулся к нам со Смурфом. — Достал со своими девками!

— Так что насчет пакета? — потупившись, спросил Смурф.

— И с пакетом достал! — закричал на него Тифон и, не попрощавшись, ушел.

Дятел, страшно расстроенный из-за своего приступа, весь день валялся в кровати, и можно было только догадываться насколько ему стыдно, потому что ни на какие разговоры он не шел.

Сколько я не спрашивал, не знает ли он примерное расстояние от Земли до Луны, каковы размеры самой большой черной дыры или почему кротовые норы называют кротовыми, он лишь хмурился, пожимал плечами и отворачивался.

Пиццу ему в микроволновке сделал, но он лишь один кусок взял, хотя обычно уминал за двоих.

А на слова: «Не бери в голову, у всех бывает», смерил меня таким взглядом, будто я с неба свалился: «Не нужно этого. Мне не десять». И всё. Отвернулся к стенке и замолчал. Но стоило мне выйти из комнаты, как снова принялся всхлипывать в подушку.

Постояв немного в коридоре и не зная как поступить, я включил ему «Эйс Вентуру» и ушел из дома. Что ещё я мог сделать? Как объяснить, что на его репутации приступ сказаться не мог, потому до неё никому дела не было. Главное, его не ранили, а всё остальное никого не интересовало, просто не до этого было.

Я позвонил Зое. От одной мысли, что из-за каникул теперь, может, не будем видеться по несколько дней, становилось тоскливо. Звать гулять в такую погоду — тупо, но вариантов не было, я же не Тифон, чтобы сказать: Давай, я к тебе приду. Но Зоя всё равно оказалась занята, сославшись на репетицию школьного концерта. Предложила, правда, встретиться на репетиции, но я как услышал, что Трифонов тоже будет, сразу отказался. В такие моменты он жутко меня злил. Пусть там у них какая угодно столетняя дружба, но какого черта везде лезть? Всё равно, что она бы с папой повсюду ходила. История про маньяка, безусловно, впечатляла и отчасти объясняла подобную гиперопеку, но если он ей такой хороший друг, то почему не считался с её собственными интересами? Я же видел, что ей, как и всем другим девчонкам, очень хотелось нравиться, стала бы она надевать все эти юбки и неудобные каблуки? И, несомненно, она заслуживала восхищения, а не пацанских тычков в плечо или игр в кулачки. Однако Трифонов вел себя по-собственнически гадко, распространяя на неё эту свою Терминаторскую бесчувственность, а Зоя была слишком добрая и мягкая, чтобы прямо сказать ему об этом.

В Башне смерти я не был несколько дней, а когда пришел, Яна сидела на полу, склонившись над импровизированным столиком из большой коробки и листа фанеры, снятой с окна, и колдовала над своими художествами. А Аня со Смурфом, обложившись на надувной кровати пакетиками с табаком и папиросной бумагой, крутили самокрутки. По дороге я купил им всем шаурму и, когда принес, она была ещё горячая.

Я слышал, что всё хорошее, что человек делает для других, на самом деле он делает для самого себя, чтобы потешить своё самолюбие. И, хотя мне не очень-то нравилась эта эгоистическая теория, когда они все втроем со счастливыми лицами уплетали сочный, набитый ароматным мясом лаваш, то от мысли, что им приятно, мне тоже было приятно.

Смурф пребывал в каком-то слишком расслабленном и довольном состоянии. Вероятно, принял что-то. Я сел к ним на надувную кровать.

В окно сочился тусклый свет и, в неизвестно откуда взявшемся квадратном зеркале, прислоненном к стене, отражались его рассеянные лучи. Из-за этого всё вокруг выглядело немного призрачным и потусторонним.

— Слушайте, — мой голос ворвался в мерную тишину, как требовательный сигнал автомобиля в сонное утро выходного дня. — Нам очень нужна ваша помощь. Вы должны сходить в полицию и рассказать про вашего папу. Пожалуйста.

— Это невозможно, — спокойно ответила Аня, не поворачивая головы. Её ореховые глаза в этом свете казались совсем тёмными, а голубые волосы — белыми.

— Нас могут обвинить в его убийстве.

Яна оторвалась от своих рисунков.

— С чего бы?

— Мы были там на ТЭЦ. Мы-то его и нашли. Вон, Смурф знает.

Смурф кивнул.

— А Трифонов ещё и зажигалку там потерял с изображением дракона. Точно таким же, как у него на шее. И полицейские теперь на нас думают.

— Вы были в полиции? — лицо Яны стало испуганным.

— Так случайно вышло, но про вас мы ничего не сказали. Понимаете, всё одно к одному складывается: и телефон отследили, и охранники нас видели, и зажигалка. А если вы расскажете, когда пропал ваш папа, то они поймут, что в тот момент нас на ТЭЦ не было.

Смурф вытащил из общей кучи пакетиков один.

— Кто будет?

— Что это? — спросила Аня.

— Чудесный план. Он у меня ещё с лета. Забирает не по-детски.

Я только хотел одернуть его, что бы не лез с этим, как Яна вдруг сказала:

— Сто лет не курила травку.

— Так вы можете, сходить в полицию?

Они переглянулись.

— Вон, Смурф туда, как на работу ходит, — повторил я слова Трифонова. — Пусть подскажет с кем поговорить, чтобы всё нормально прошло. Может, вам и не нужно будет к отчиму возвращаться.

— Я там всех знаю, даже уборщиц, — похвастался Смурф.

Он закрутил косяк, чиркнул зажигалкой и раскурил. Нас окутало дымное облако, которое быстро рассеялось по комнате вместе с травянистым запахом. Довольно приятным, похожим на запах ранней осени и поделки «гербарий», которая у меня стояла дома со второго класса, потому что в школе её не приняли, так как поздно принес.

Сделал глубокую затяжку, задержал дыхание и закашлялся, за ним Аня. Затянулась и передала мне.

Странное противоречивое чувство — нет, не борьба с соблазном, а напротив, борьба за то, чтобы прекратить бояться этого соблазна. В конце концов, от затяжки никто не умирал. Вон, в американском кино все кругом со школы траву курят и нормально. Я осторожно двумя пальцами взял самокрутку. Из неё шёл тоненький дымок. Если что, то это не моя вина. Я маму предупреждал!

— Ну, ты чего? — поторопила Яна.

— Я просто не курю, — сказал я. — Вообще.

— Нашел проблему, — она влезла между нами, выхватила из моей руки самокрутку и скомандовала. — Открой рот.

Затем хорошенько затянулась и, приблизившись, выпустила густую струю дыма прямо мне в рот.

Голова закружилась сразу же, но скорей всего не от травы, а от того, что на секунду я подумал, будто она собирается меня поцеловать. Лёгкие наполнились дымом.

Передала косяк Смурфу, после него — Аня, после неё я. И всё повторилось по новой.

Где-то на третьем круге со стороны лестницы послышались шаги. Аня убрала косяк за спину, Яна спряталась за моё плечо, а Смурфа в один миг, как ветром сдуло.

Но оказалось ничего страшного. Просто пришел Трифонов.

— Вы чё, укурились тут? — не вынимая рук из карманов, он недовольно принюхался. — Во, дают.

Вытащил из-за пазухи два Чупа-чупса, шоколадки и несколько пакетиков разводных супов, отдал Ане, а затем обвел нас вопросительным взглядом.

— Что случилось?

— Сегодня, слава богу, пока ещё ничего, — откликнулся я.

— А чего тогда звали?

— Думаешь, весело тут сидеть одним? — пожаловалась Аня. — У вас же всё равно каникулы.

Я почувствовал что-то похожее на укол ревности. Прежде близняшки писали только мне. Возиться с ними было утомительно, но всё же я считал их «своими». Ведь это я их нашел, придумал поселить здесь и уговорил всех, помочь им.

— Просто так? — Тифон недоверчиво поморщился и посмотрел на меня. — Я думал какие-то траблы, забил на Зойкину репетицию.

— Я пришел попросить, чтобы сходили в полицию…

Он хотел сначала сесть на кресло, но там были навалены куртки и другая одежда, а на стульях разложены рисунки Яны. Поэтому сел с краю, на место Смурфа, который, как слинял, так больше и не появлялся.

Аня передала Тифону косяк, но он отказался.

— Так что насчет полиции?

— Они не хотят.

— Что ж, каждый сам за себя, — он понимающе кивнул.

— Но мы же им помогли!

— Это было наше решение. Могли не помогать.

— Но, Тиф, неужели, тебя это не волнует? А если в школу сообщат? Почему ты так спокоен?

— Забыл, что у меня кнопка есть, включающая Терминатора? — он невесело подмигнул.

— Что-то я вчера не заметил. Эту твою кнопку.

Он усмехнулся.

— Да, это я из-за Соломина стреманулся. Бедный чувак. Интересно, как он?

Аня залезла к Трифонову за спину, и из-за плеча принялась рассматривать татуировку.

Заметив это, Тифон сказал:

— Хотите, мой любимый анекдот Криворотова?

Приходит Иванушка-дурачок к Царю и говорит: Помнишь, я обещал тебе голову дракона? Вот она. А Царь ему отвечает: Помнишь, я обещал руку принцессы? Вот она…

Пока мы смеялись, он просто пережидал.

— Почему ты всегда такой напряженный? — Аня придвинулась ближе и стала разминать ему плечи.

Он хрипло застонал.

— Видишь, какой зажим?

— Это не зажим. Это синяк.

— У вас очень много общего, — с многозначительным видом сообщила Яна и включила какое-то древнее старьё на своём Нокиа. И вместе с мелодией всё вокруг стало замедленным и плавным.

Я откинулся на матрас, словно в облако, и закрыл глаза.

— Тиф, а чё Зоя? — я и не узнал свой голос.

— В школе. Я написал, чтобы приходила. Но не знаю, расстроилась из-за вчерашнего сильно. В последнее время она вообще какая-то странная. Слишком всё переживает. То внезапные приступы веселья, то обижается, то глаза на мокром месте, то злость. И чего у вас, девок, в голове творится?

— Да, всё ясно, — Яна немного глупо хихикнула. — Влюбилась твоя Зоя.

— Как влюбилась? В кого? — Трифонов аж подскочил.

Девушки одновременно чересчур громко засмеялись.

— Ты свою сестру должен лучше знать. Мы, например, всё друг про друга знаем, — сказал Аня.

Он закашлялся от дыма, а я задумался. Перед глазами встало Зоино заплаканное лицо и непонятные разговоры тогда за гаражами. Может, и прав был Лёха, когда предупреждал, что нельзя говорить про «нравишься»? Может, поэтому она так себя и повела. «Недостаточно» и всё такое. А вдруг? Нужно было сразу Лёху слушать. Уж кто-то, а он разбирается. Я просто должен сделать шаг, должен показать, выразить, а не тупо признаваться.

Щёку что-то защекотало, по подбородку пробежали мягкие тёплые пальцы, уже привычно раскрыл рот, но вместо дыма вдруг почувствовал на языке что-то мягкое и сладкое, а когда распробовал, догадался, что это шоколад.

Яна закатилась:

— Ну, у тебя и лицо было!

И она начала так заливисто хохотать, что я враз представил, как это было смешно. Не поленился, встал, подошел к зеркалу, скорчил рожу и чуть не умер от смеха. Джим Керри, в сравнении со мной, просто ребенок. Никогда не замечал, что у меня такая смешная рожа.

— Осторожнее, не провались, — Яна подошла и посмотрела на моё отражение.

— Куда?

— В зеркало, конечно.

— А вдруг провалюсь?

— Тогда останешься с той стороны.

— Я готов. Хочу куда-нибудь провалиться. Подальше отсюда.

— Но ты же не знаешь, что там.

— А я и здесь ничего не знаю.

— Это ты только так думаешь. Нужно просто расширить сознание.

У неё были такие глаза, и она так испытующе смотрела, что я понял, брызгать в меня лаком для волос точно не собирается. Так что тут уже совсем не до расширения сознания стало. Краем глаза заметил в зеркале, что она приподнялась на цыпочки. И это был знак.

Долгий горячий поцелуй — лучшее лекарство от любых заморочек, гнилых разборок, семейных раскладов, от самоедства и неприкаянности. Когда тебя так целуют и обнимают, всё остальное уходит, отступает на второй план, становится мелким и незначительным, и каждая мышца, каждая клеточка тела, каждый атом чувствует неописуемое ликование и освобождение.

Только, похоже, моя любовь полностью противоречила великому драматическому сценарию, где законченный лох и лузер — Никита Горелов должен был всю дорогу оставаться никому не нужным, всеми брошенным и никем не любимым. Потому что моё райское, безмятежное блаженство было жестоко нарушено негодующим обиженным возгласом Ани:

— Да, в чем проблема-то?!

Мы обернулись. Тифон сидел, спрятав лицо в ладонях, затем медленно провел ими вниз, точно прогоняя дурной сон, и встряхнул головой.

— Так что с полицией будем делать?

— В смысле? — Аня встрепенулась и выстрелила многозначительным взглядом в Яну. И та, тут же оставив меня, подсела к Трифонову с другой стороны, взяла за руку и зашептала:

— Знаешь, что чем короче цепь, тем собака злее? Чем крепче сжимаешь песок, тем быстрее он утекает? Чем больше сопротивляешься, тем глубже погружаешься в трясину?

Аня же принялась ласково гладить его по спине.

— Не нужна нам никакая полиция.

Тифон передернул плечами.

— Чего за шухер такой? Чего переполошились? Не собираюсь я вас сдавать. Просто, если сможете это сделать, будет круто.

Он собирался встать, но Аня быстро легла к нему на колени, а Яна просунула свои пальцы в его руку и, удерживая, обняла за локоть.

— Ну, это ты зря про нас так подумал, — елейным голосом проговорила она. — Если мы пойдем в полицию, нас обязательно вернут домой. Это точно. И тогда наступит ад.

— Нам здесь очень тяжело без поддержки. Мы ведь совсем одни, — пожаловалась Аня.

От вида мурлыкающих вокруг Тифона близняшек мне вдруг стало не по себе, а их двусмысленные разговоры слушать не хотелось.

Вышел на лестницу, постоял, поднялся на двадцать пятый этаж. Вокруг всё плавно перемещалось. Опасливо прошелся по тёмным коридорам, каждый раз, настороженно заглядывая за угол, словно в шутере от первого лица. Вернулся на лестницу и тут заметил приоткрытую решетчатую дверь. Поднялся на чердак и выбрался на крышу.

Огромная битумная площадка. При желании и в футбол можно гонять. По периметру крыши яростно развевались на ветру зеленые клочья фасадной сетки и куски желто-черной ограждающей ленты. С двух сторон довольно близко от дома высились громадные башенные краны с длиннющими, угрожающе низко нависающими над крышей, своими стрелами. Красной и желтой.

Зое бы тут понравилось. Ночью наверняка звёзды видно. Прошелся по площадке, посмотрел вниз на малюсенький домик сторожей, на стройный ряд тянущихся далеко в сторону ТЭЦ высоковольтных вышек, на всё те же полосатые трубы, кроме которых отсюда были видны и другие — толстые серо-голубые трубы-жерла, многочисленные здания промзоны и самой ТЭЦ. На хмурый ноябрьский лес. Развернулся, чтобы взглянуть на город и за вентиляционной шахтой увидел два пластиковых стульчика, как из уличного кафе и белый курортного вида лежак, на нем, свернувшись калачиком под синей телогрейкой, спал Смурф. Я обошел чердачный домик с другой стороны, обнаружил горелую бочку и небольшую кучу досок, видимо принесенных сюда специально, в качестве дров, постоял ещё немного, любуясь городом и пошел обратно.

А когда я спустился на двадцать четвертый этаж, сразу услышал голос Криворотова.

Они с Зоей стояли посреди комнаты. Лёха, брезгливо зажимая нос, гундосил:

— Ну, вы и накурили тут.

Зоя же делала вид, что разглядывает рисунки Яны. Остальные пребывали в тех же позах, что прежде. В воздухе повисла всеобщая неловкость.

— Хотите? — Аня протянула Лёхе косяк.

— Ну, уж нет, — скривился тот. — Лучше водки выпить.

Вдруг Трифонов так резко встал, что Аня чуть было на пол не свалилась, вытащил с кресла свою куртку и молча вышел.

— Чего это он? — поразилась Яна.

— Застеснялся, — пояснил Лёха тут же втискиваясь на освободившееся между ними место. — А я, вот, не стеснительный.

Близняшки кинулись в разные стороны.

— Вы чё? — порадовался Лёха произведенному впечатлению. — Я же просто сел.

— А ты предложи им в полицию сходить, — зло подсказал я.

Яна поймала мой взгляд и укоризненно улыбнулась:

— Зря ты, Никита, обижаешься. Мы уже объяснили, почему не можем этого сделать.

— А я предупреждал, — поучительно сказал Лёха. — От добра добра не ищут.

— С какой стати ваши неприятности вдруг должны быть нам важнее? — довольно зло вдруг высказалась Аня.

Тогда Зоя, которая всё это время стояла молча, подошла к ней и, глядя прямо в глаза, решительно сказала:

— Если будет хоть малейший напряг, я лично сдам вас полиции. Ясно?

— За что? — изумилась Яна. — Мы никому ничего плохого не сделали. Твой брат сказал, что нас понимает.

— Мой брат… — Зоя сделала короткую паузу. — У моего брата патологическая склонность к самоистязанию. А мне вы мне никто.

— Слушай, а хочешь, мы тебе денег дадим? — неожиданно дружелюбно предложила Аня. — Сто тысяч или двести.

— Были бы у вас такие деньги, не сидели бы вы здесь, — фыркнула Зоя. — Вон, Криворотову вешайте лапшу, а я вас насквозь вижу.

— Криворотов тоже видит, — заверил Лёха.

— Если поможете забрать миллион, дадим вам триста, — Аня с надеждой уставилась на Зою.

Лёха закатил глаза и присвистнул.

— Никита, серьёзно, — Яна вдруг вспомнила обо мне. — Это совершенно не опасно.

Зоя же взглянула так, будто я уже замешан в чем-то криминальном.

Деньги. Чтобы я мог сделать, если бы они у меня появились? Моя фантазия началась и закончилась Зоей. Я бы мог ей что-то подарить, что-то купить, в конце концов, расплатиться с её дядькой. Полюбила ли бы она меня за это? За такой поступок?

— Тебе ведь нужны деньги, — сказал я ей.

Она снова смерила меня возмущенным взглядом.

— Даже не вздумай! — замахал на меня Лёха. — Совсем сбрендил?

— Ладно, — ледяным тоном произнесла Аня. — Не хотите, не надо. Мы попросим кого-нибудь другого. У Яны теперь много знакомых в Интернете.

Мы ушли, так ни о чем и не договорившись, а как только вышли на улицу, Лёха принялся безрезультатно названивать Трифонову:

— Чего вот опять психанул? Подумаешь, с девками застукали. Надо поискать его.

— Ты тоже пойдешь искать его? — спросила меня Зоя.

— Домой собирался.

— А давай, ты меня проводишь?

С Лёхой мы разошлись на остановке. Мы с Зоей на автобус, а он колесить по району. Народу было битком. Автобус жутко трясло, и мы болтались, как селёдки в бочке. После очередного рывка, я еле успел вцепиться в поручень, а другой рукой подхватил Зою за поясницу. Подхватил и замер. Уж очень близко она оказалась. Я смутился, но руку не опустил. И подумал, что если она сама про это не скажет, убирать не стану, пусть хоть на мизинце придется висеть. Но она промолчала, так что я сразу пожалел, что мы едем всего две остановки, а пока она мне рассказывала про свою репетицию, не переставал разглядывать её лицо.

— Ты чего? — застеснявшись, улыбнулась она.

Тогда я наклонился к распущенным волосам, и сказал на ухо:

— Ты знаешь, что ты очень красивая?

Сам от себя такого не ожидал.

Зоя удивленно распахнула глаза, зрачки расширились.

— Нет, не знаю. Но спасибо.

— Как это ты не знаешь?

Я решил, что она кокетничает.

— Не знаю, потому что никто особо не говорил.

— Да все так считают. Я уверен.

— Может, кто-то и считает. Только я про это ничего не знаю.

— Тогда, если не возражаешь, я буду тебе об этом говорить.

Она посмотрела пристально и пытливо, словно взглядом проверяя на прочность мою решимость.

— Лучше не надо.

Но тут же пояснила:

— Мне бы не хотелось тебя подставлять.

Как же я обрадовался, что дело не в ней самой!

Двери раскрылись, и мы из душного салона вывалились в дождь. Говорить было неудобно, но неизвестно когда про это ещё мог зайти разговор.

— Ты не можешь постоянно от него зависеть. Это неправильно. Вы же друзья. Но друзья — это взаимовыгодное сотрудничество. Какая тебе выгода от того, что он тебя постоянно прессует? — Спешно тараторил я всё то время пока бежали до её подъезда и поднимались на лифте.

— Сотрудничество? — она удивленно развернулась, выходя на площадку.

Её волосы намокли и красиво закудрявились, ресницы блестели от влаги.

— Никогда о таком не думала. По мне друзья — это те, кому ты нужен не за что-то, не за какую-то там выгоду, а просто, потому что ты есть. Такой, какой ты есть.

Двери лифта с грохотом захлопнулись за нами.

Зоя смотрела немного воинственно, с вызовом, словно я задел её за живое.

— И то, что ты ценишь в этом человеке, гораздо больше и важнее его тараканов. Даже если они огромные, как слоны. Друзья — это когда всё кругом рушится, когда наступает Апокалипсис, а ты сидишь в шалаше и знаешь, что пока вы вместе, ничего плохого не случится. Это когда ты на последнем дыхании бежишь кросс, то и дело, норовя сойти с дистанции, а твой друг подталкивает тебя в спину весь оставшийся путь. Это когда в сумке разлился йогурт, и твой друг меняет твои вонючие учебники на свои, или когда ужасно хочется есть, но ты отдаешь ему талон на питание и радуешься. А ещё, когда в два ночи ты пишешь ему всякую рефлексирующую ерунду, и вместо проклятий, он что-то отвечает, пусть спросонья и невпопад. Или когда у него приступ дикого бешенства, и ты ни капли не обижаешься, не психуешь, а просто ждешь, когда это пройдет, потому что это проходит.

Она говорила очень быстро, часто дыша, на эмоциях, как если бы до этого несла тяжеленое ведро с водой, а теперь не выдержала, и оно расплескалось.

Но раз уж я начал, нужно было идти до конца.

— Но, Зоя, ты же человек. Ты личность. Ты такая красивая, умная и добрая. Почему ты просто не можешь быть сама по себе? Тебе же плохо от этой зависимости. Как будто ты должна, как будто обязана. Но ты не должна! Если тебе от этого плохо, ты не должна.

— Без тебя знаю, — ответила дерзко, но по лицу было видно, что расстроилась.

В воздухе сильно запахло табаком.

— Вам больше не по десять лет. И ты не можешь быть всю жизнь его «корешем» просто потому, что ему нравится эта игра.

Взгляд скользнул по сумеречному окну лестничной клетки, и в его мутном, грязном отражении, я различил силуэт сидящего на ступенях этажом выше человека с оранжево-красным огоньком сигареты в руках. До боли знакомый силуэт.

— О, чёрт, — я развернул её лицом к квартире и подтолкнул, чтобы уходила.

— Что?

Прижался к её уху и еле слышно проговорил:

— Он здесь и всё слышал. Пока. Надеюсь, ещё увидимся.

Дверь за ней захлопнулась. Я спешно ткнул кнопку лифта, а когда влетел в кабину, снова посмотрел в отражение окна. Трифонов не шелохнулся.

А ночью мне приснился странный сон. Будто я еду в поезде. В электричке. Стою посреди вагона, а вокруг никого. За окошком яркий солнечный день, стекла блестят, сидения вокруг пластиковые ярко-оранжевые, тоже блестят. Весь вагон наполнен этим солнечным сияющим светом, и я чувствую от него какую-то глупую, беспричинную радость, а потом иду вперед по другим вагонам. Иду через всю электричку. Нигде ни души, но меня это совершенно не беспокоит. Такое ощущение, словно я сам хозяин этого поезда. А потом вдруг оборачиваюсь и на одном из сидений вижу Ярова. Сидит и смотрит в окно, а лицо у него очень серьёзное и печальное немного. Я подхожу и спрашиваю, почему он такой грустный, если кругом всё так хорошо. А он отвечает, что никак не может подобрать код от замка, чтобы выпустить Нинку из тёмной комнаты. И что если её не выпустить оттуда до двенадцати, то её заберет дракон. Я говорю, что мы не можем остановить поезд, иначе проиграем, а он отвечает, что это неважно, потому что папа его в любом случае накажет. И тут мне приходит в голову, что я знаю, где искать этот код. Просто знаю и всё. Поэтому снова иду куда-то по залитым солнцем вагонам. Иду, иду и вдруг в одном из переходов наталкиваюсь на загораживающего проход охранника, пытаюсь обойти его, но безрезультатно. Подобное меня очень возмущает, потому что это мой поезд. Поднимаю голову и вижу Трифонова. Смотрит презрительно и зло.

— Что тебе нужно?

— Хочу пройти дальше.

— Ты и так слишком далеко зашел. Ещё шаг, и я тебя убью.

— Да ладно, Тиф, мы же друзья.

— Друзья — это взаимная выгода, а ты мне не выгоден.

Силюсь что-то ответить, но не могу, тогда он распахивает дверь позади себя и выбрасывает меня в кромешную мчащуюся темноту.

Я проснулся со смешанным ощущением счастья от солнечного поезда и волной неописуемого ужаса перед падением в бездну.

В комнате было очень жарко. Волосы, спина, подмышки, лоб — всё мокрое. Батареи уже шпарили на полную мощь.

Телефон под подушкой яростно вибрировал. Дятел спал, как сурок.

Ещё толком не разлепив глаза, я вытащил трубку:

— Алло.

— Подъеду к одиннадцати, — произнес хриплый голос. — Не копайся долго.

— Я, наверное, сегодня не смогу, — мои мозги, похоже, проснулись раньше меня самого. — Кажется, приболел. Ночью плохо спал.

— Не переживай, я тебя вылечу, — пообещал Трифонов. — Через полчаса жду внизу.

Я сунул телефон обратно под подушку и упал на неё. Пахло манной кашей и кофе. На кухне вовсю хозяйничала бабушка. Вероятно, у неё был выходной.

Как же быть? В случае с Тифоном отделаться лёгким испугом вряд ли получится. Ведь не зря же этот сон приснился, я как чувствовал.

Я не Яров, и пары секунд не продержусь. Только если убежать, но зачем тогда вообще ходить? Подождет, подождет, уедет. Или попросить Дятла спуститься и сказать, что я при смерти? А может, и бить не станет, просто заставит раздеться и мазаться собачьим дерьмом. Нет уж, лучше пусть бьет.

Какое я имел право влезать в их с Зоей отношения? Тем более говорить что-либо про него? Пусть бы нас никто и не слышал. А ещё он так неприятно сказал: «я тебя вылечу».

Пришлось встать и одеться. Дятел приоткрыл глаза и тут же встрепенулся:

— Ты куда?

— Если я не вернусь, передай моей маме, что это из-за неё. И ещё можешь забрать себе мою рубашку. Любую. Да все можешь забирать.

Вышел на улицу чуть раньше назначенного срока, посмотрел на небо, на лужи и почувствовал даже не столько страх, сколько растерянность. Мне нравилось быть его другом, нравился он, и я сам хотел ему нравиться. Но Зоя мне тоже ужасно нравилась. Очень сильно. Как тут разорваться? Как выбрать? Как поступить? И что говорить, если он спросит, почему и зачем я это всё наговорил?

Я был слишком погружен в мысли, что не слышал звука мотора.

— Залезай, — он кивнул себе за спину.

— Зачем?

— Чё ты как маленький?

Доехали до ЛЭП.

Трифонов соскочил следом за мной с мотоцикла, поставил его на подножку, кинул перчатки на сидение, достал сигареты и прикурил. Костяшки на кулаках у него были разбиты в кровь, а с губ не сходила едва заметная, слегка рассеянная и болезненная улыбка. Избиение, по-видимому, откладывалось. Как тогда с Яровым, когда он сказал, что сначала нужно покурить.

Курил он молча, но смотрел пристально и выжидающе. Я тоже молчал. Неприятный, тяжелый, неловкий момент. Напряжение, повисшее между нами, было едва ли не сильней того, что бежало по высоковольтным проводам.

Я не выдержал первым.

— Ну, что? Что я должен сказать? — получилось, пожалуй, чересчур нервно.

— Я вот тоже стою и думаю, а может ты и не должен ничего говорить? Может, это я сам себе придумал? Спал сегодня ночью отвратительно, а с недосыпа чего только не придет в голову, — голос звучал приглушенно и опасно.

— Слушай, Тиф, ну всё. Собираешься бить, бей уже. Я заслужил. А что-то ещё объяснить, вряд ли смогу.

Он полез во внутренний карман жилетки, достал миниатюрную бутылочку коньяка, грамм на сто и протянул.

— Обещал тебя полечить.

— Да нет, спасибо, уже нормально. Я дома таблетку выпил.

— Ну и правильно, — он убрал бутылочку обратно. — Знаешь, почему я не пью? Не только потому, что мать нервничает. Просто как отца своего увидел, до смерти перепугался. Мне десять было, когда мать его за пьянки выгнала. А в прошлом году я на мотоцикл сел, и сам к нему доехал. В Подмосковье живет. Ничего хорошего. Бухой в хлам. Выглядит лет на восемьдесят. Услышал кто я, и орать начал, что я ему не сын, знать он меня не знает, и мать крыть по-всякому. Ехал туда, думал, увижу, почувствую что-нибудь, но, знаешь, вообще ничего. Просто противный, выживший из ума алкаш. Когда такое видишь, жуть, какой страх разбирает, во что можно превратиться.

— Слушай, Тиф, ты меня, правда, извини за вчерашнее. Реально фигню сморозил. Не то, чтобы я совсем так не думаю, но я должен был высказать это не ей, а тебе.

Он долго-долго смотрел на меня.

— Это хорошо, что ты так думаешь. Я ведь на самом деле не знаю, что с тобой делать. То ли ты крыса, то ли дебил. Но если бы не ты, она бы такого никогда не сказала.

— Чего не сказала?

— Ну, про те учебники и про Апокалипсис. Даже я забыл, а она помнит. Наверное, я реально где-то перегнул.

— Перегнул, — согласился я.

Он глубоко вдохнул воздух, зажмурился и постоял немного. Наконец отвис:

— Знаешь, если хочешь, можешь с ней встречаться. Только веди себя нормально. Пожалуйста.

Меньше всего я ожидал разрешения, а это его «пожалуйста» сразило окончательно.

— Ты ещё должен сказать, что если вдруг что, то оторвешь мне голову, — пробормотал я всё ещё не веря в правдоподобность ситуации.

— Думаю, это объяснять не нужно.

— Не нужно, — заверил я. — Но почему ты вдруг так решил?

— Потому что ты нормальный, и ты ей нравишься, а нам не по десять лет, и рано или поздно это должно закончиться. Кто-то должен забрать её у меня.

Он подошел к вышке, подпрыгнул, уцепился за перекладину и стал подтягиваться. Я плохо понимал о чем он говорит, вроде бы и ясно, и в то же время совершенно не понятно, что его так терзает.

Спрыгнул на землю и сунул замерзшие руки под мышки.

— Так я буду знать, что не имею права соваться туда, куда не имею права. А ты станешь защищать её. И всё как-нибудь выправится. Только не лезь к ней сразу. Понял?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я купил Зое цветы: большущий букет рыже-красно-желтых астр. Увидел у бабки возле метро и не удержался. Это было глупо, но я внезапно так переполнился горячим энтузиазмом, что без оглядки бросился в неудержимый поток чувств. Точно в солнечный поезд вскочил, и он помчал меня вперед к неизведанному и прекрасному. Сияющему и никогда не наступающему будущему. И я летел в нем так стремительно, что голова кружилась, а сердце замирало. Внезапно захотелось всего и сейчас. Немедленно и как можно скорее. Как я вообще мог так долго ждать? Жить без этого? Как выдержал?

Зоя, естественно, не поняла причину моего столь упоительного настроения, но развеселилась и сразу догадалась, что я «перешел в наступление», но откликаться не торопилась. Впрочем, и не посылала тоже. Для неё со вчерашнего нашего разговора прошла всего ночь и половина дня, а у меня, пока молчали с Трифоновым на ЛЭП, вся жизнь успела перед глазами пролететь. И в этой пролетающей жизни, как оказалось, Зоя занимала так много места, что невозможно было представить, будто её в ней раньше никогда не было.

Теперь я уже не был так уверен, что хорошо понимаю, что такое любовь. Ведь кипящее чувство, которое меня переполняло целиком, было намного ярче, мощнее и горячее, нежели то, что я прежде понимал под влюбленностью: нежной, магнетической симпатией, кружащей голову, но не отрывающей от земли. Тогда как при слове «любовь» я представлял себе нечто умиротворенное. Безбрежное, нерушимое и вечное. Но это, взрывающее меня чувство, словно тот самый поезд. Головокружительное и сияющее.

Наверное, я был похож на психически больного, когда всю дорогу, пока шли на Зойкину репетицию, скакал кругами вокруг и нес какую-то несусветную чушь про то, как разбил зеркало в учительской в старой школе, как занимался лепкой из соленого теста и про всякое разное другое, лишь бы что-то болтать. Сам понимал, что несу чушь, но ничего с этим не мог поделать. Зоя же смотрела недоверчиво и с подозрением, но смеяться не переставала, и я был страшно рад, что она такая веселая и её так легко развеселить. Лёха говорил, что если хочешь чего-то от женщины, её нужно рассмешить, потому что когда женщина смеется, то ничего не соображает.

А смеялась Зоя громко, иногда взахлеб, то запрокидывая голову и встряхивая своей огненной гривой, то тихо всхлипывая и пряча лицо в ладонях. И я очень рассчитывал на то, что пока нам так весело, ей вообще не захочется чего-либо соображать. Во всяком случае, мне не хотелось.

На концерте она собиралась петь песню «Останусь». Песня была грустная и драматическая, но в том настроении, в котором мы завалились на репетицию ничего путного не получилось, хотя мне очень понравился Зоин голос, и я тут же добавил эту песню в свой плейлист.

После школы пошли в Мак, и для смеха я купил ей Хеппи-мил с рыжеволосым троллем. Даже не ожидал, что она так обрадуется, и будет играть с ним, как маленькая. Но потом неожиданно что-то произошло. В ней будто аккумулятор разрядился. Она резко посерьёзнела, стала задумчивой и отвлеченной. Я испугался, что обидел как-то или ляпнул глупость, но Зоя заверила, что дело совсем не во мне, и я, проводив её домой, попытался напоследок поцеловать её, но она сделала вид, будто не заметила. Подставила щёку, попрощалась и ушла.

На следующий день шел проливной дождь, и выдвигаться куда-то было дико, но Зоина мама снова вернулась на дачу, и я совершенно по-наглому напросился к ним в гости. Смотрели «Фарго» до самого вечера вместе с Нинкой, которая была на удивление добрая, расслабленная и не выпендривалась. Зоя кормила нас сырными тостами и сосисками в тесте, и мы все опять очень много смеялись. Я и не помнил, когда в последний раз чувствовал такую беззаботную радость, как в те дни каникул.

О происшествии на ЛЭП не вспоминали. Ведь, все мы там выступили не лучшим образом. Пожалуй, кроме Лёхи, но и ему было совершенно не до того.

Лёхина личная жизнь кипела и бурлила ещё с большей силой, нежели моя.

Суицидные угрозы Данилиной насчет метро, естественно, оказались очередной постановочной разводкой. Специально, чтобы показать Шурочкиной, что она не одна такая умная, и Лёха любит не её, а Данилину. В чем ему пришлось твердо заверить Данилину, дабы та не стала «кидаться» под поезд. Но она тайком записала все его признания и отправила Шурочкиной. После чего психанула уже она, устроив Лёхе новый скандал и пригрозив, что он её ещё не знает, и теперь ему это с рук не сойдет. Одним словом, Криворотову было, чем занять себя на каникулах.

Но ни Тифон, ни Яров не только не выложили видео, но и вообще не появлялись с тех пор в сети.

Трифонов не звонил ни мне, ни Зое, ни даже Лёхе. Я думал, что должно быть ему сейчас не очень весело, раз все его друзья разбрелись по своим делам, но не мог же я его звать на свидание с Зоей.

Более того, я был против их встречи. Чем дальше, тем Зоя становилась мне всё нужнее. Я постоянно ощущал нехватку проведенного с ней времени, и мог бы, наверное, ходить за ней круглосуточно, лишь для того, чтобы просто находиться рядом. Поэтому я очень боялся, что в один прекрасный момент вдруг опять появится Трифонов и испортит всё своей деспотичной дружбой.

А в пятницу, возвращаясь домой, я встретил Ярова. Синяки у него слегка побледнели, но весь вид был не особо вдохновляющий. Я спросил, что случилось, и он позвал меня поесть в Тануки. Денег у меня почти не осталось, но я пошел, сообразив, что ему нужно с кем-то поговорить. И оказался прав.

Яров рассказал, что его маму на днях положили в больницу, у неё онкология, и будут срочно оперировать. Отец же в командировке и приехать пока не может. И что из-за этого и произошедшего в лесу на душе у него очень паршиво. А затем признался, что сильно скучает по Нинке.

Быть может, ещё месяц назад я бы отнесся к его словам легкомысленно, но теперь отлично понимал. Я бы тоже страшно скучал по Зое, если бы вдруг что-то такое произошло. Но я слушал его, сопереживал, и одновременно радовался, что у меня в этом смысле всё хорошо. А после, когда уже расходились, я сказал, что если вдруг ему будет скучно или одиноко, то я готов составить компанию. Но если речь зайдет о чьей-то стороне, то я выберу Трифонова, на что Яров ответил:

— Я и не сомневался. Я бы сам на твоём месте выбрал его сторону.

— Почему?

— Потому что локомотив тянет за собой вагоны, а самолёты летают одни.

— Тебе никогда не хотелось помириться с ним?

— Бывает иногда, когда в школу не хожу. А потом, как увижу его рожу, сразу не хочется.

Я надеялся, что он расскажет про тот секрет, но он не рассказал.

Внезапно оказалось, что я могу быть необыкновенно позитивным и дружелюбным человеком. Я помогал бабушке убирать на антресоли осенние вещи и доставать зимние. Сам предложил разобрать балкон. В том же необъяснимом порыве жажды деятельности, вдруг починил дверку шкафа в коридоре, которая всегда плохо закрывалась, и когда кто-нибудь шел в темноте, обязательно в неё врезался.

В один вечер просидел за ужином до самого конца и вполне охотно болтал с бабушкой и Аллочкой. Рассказывал про себя, про нашу старую школу и под эти рассказы даже тыквенную запеканку съел целиком.

А когда папа вдруг вспомнил, что в семь лет я ходил в шахматный кружок, и засадил нас с Дятлом за шахматную доску, я не разозлился и не послал их. Более того, из трех сыгранных партий выиграл две. Дятел, правда, очень грузанулся этим, но не столько самим проигрышем, сколько поиском своих ошибок. Но он просто плохо играл. Не из-за глупости, а оттого что слишком суетился и возбужденно принимал поспешные решения, и потом громко вскрикивал: «ой, нужно было не так».

А ещё я закачал себе этот ЛОЛ, и он с превеликим удовольствием принялся меня обучать. Играть с ним было забавно, и хотя из-за моих косяков мы провалили пару важных миссий, он сказал, что я очень хорошо играю в защите, потому что не несусь, как угорелый, захватывать башни и не бросаюсь рубить всех подряд.

В среду я позвонил маме и весело объявил, что соскучился. Она, правда, принялась иронизировать, что от такой новости чуть со стула не упала, но обрадовалась и предложила приехать к ним в выходные. Тогда я вспомнил, что Вовка Петухов звал к себе на день рождения в субботу. Так что, если ехать в тот район, то вполне можно было совместить эти два мероприятия и, находясь в каком-то блаженном угаре, позвал Зою с собой, а она согласилась.

На дне рождения было полно народу. Человек пять парней, моих одноклассников, включая Боряна и Вовку, плюс куча каких-то незнакомых девчонок, от внешнего вида которых мне тут же захотелось броситься к Зое, замотать ей шарфом глаза, и размотать только когда этот злосчастный день рождения закончится.

Помимо своего полуголого вида, эти девчонки бесконечно говорили и вели себя омерзительно. Сначала долго ржали, что когда они шли в кафе, на одну из них нагадил голубь, а пока стояли и смеялись над ней, голубь вернулся и нагадил на вторую. А ещё, кого-то из них по дороге задела плечом жирная деревенская тётка, и они так обложили её матюками, что она должно быть до сих пор там стоит с открытым ртом.

И всё в таком же духе весь вечер. Разговоры тупые и неинтересные, но парни восторженно ржали, держали их у себя на коленках и каждые пять минут ходили курить.

Они все пили водку. Наливали из-под стола в стаканы с колой. Колу тоже свою подливали в то, что им принесли в заказе. Еды почти не было, и все очень быстро накачались. Я же после того вечера в клубе, головной боли и разговора с Тифоном, как-то с опаской отнесся к этому делу и пил просто колу, делая вид, что у меня там и водка есть, чтобы никому ничего не объяснять. Но глядя на происходящее, всё отчетливее осознавал, что если бы я не перешел в другую школу, то сейчас бы тусовался с ними и мне бы всё нравилось.

Зоя же смотрела на них без осуждения, раздражения или интереса. Точнее никак не смотрела. Ей хватило десяти минут, чтобы полностью оценить обстановку, затем она достала телефон и занялась просмотром новостных лент и роликов в Ютубе.

Однако девчонкам подобный игнор не понравился. И одна сразу прикопалась: «Чё, правда у рыжих нет души?». Она спросила это таким тоном, что я, не раздумывая, выпалил в духе Поповой и Егоровой: «Чё, правда у блондинок нет мозгов?». Ну, тут ей на защиту влезла другая девка, и они начали глупо и не смешно глумиться немного надо мной, но в основном над Зоей, типа: «Что притухла? Заржавела?».

Я тихо предложил ей уйти. Но не тут-то было.

— Ничего, я потерплю. А вдруг твои друзья подумают, что ты подкаблучник.

— Мне всё равно, что они подумают. Главное, что думаешь ты.

— Я думаю, тебе нужно поставить их на место. Они тебя совершенно не уважают. Если ты их друг, они должны принимать и твою девушку, даже если она рыжая.

Было круто, что она сказала «твою девушку», но я так растерялся от того, что не знал как «поставить их на место», что стал думать только об этом.

Отвел Вовку в сторону и попросил оставить Зою в покое. Но тот только посмеялся, мол, «забей», всем весело, а она тупо тухлит.

Я вернулся и ещё раз предложил уйти, потому что не умею никого «ставить на место», особенно девчонок.

— Боже! Ты как Трифонов. Он тоже девчонок не умеет ставить на место, но парням бы точно рога поотшибал.

— Давай лучше уйдем.

— Нет уж. Они меня разозлили. У меня на такие случаи есть одно тайное оружие. Ничего не спрашивай. Просто мы остаемся.

Утешало лишь косвенное сравнение с Трифоновым, а насильно увести её я не мог.

Вначале совершенно не понимал, что она затеяла, потому что девки продолжали прикалываться, а Зоя демонстративно игнорить их, как вдруг, посреди всего этого глума, возле нашего столика небрежной походочкой нарисовался Криворотов собственной персоной.

В ярко-розовой рубашке, благоухающий парфюмом, с обворожительной улыбкой и крышесносным сиянием пронзительно синих глаз. Подошел к нам с Зоей, и я ещё не успел рот от удивления прикрыть, как он попросил познакомить его с ребятами. Девки тоже неслабо рты пооткрывали. На Зою больше никто внимания не обращал. Лёха быстро пожал всем руки, вручил Вовке в подарок какой-то длинный, скрученный наподобие конфетной обертки свёрток, и тут же выдал:

— Только не смотри, что внутри.

Вовка не врубился.

— Ну, как, знаешь, в том анекдоте: Пацану подарили на день рождения барабан. Замучил всех соседей. Соседи стали жаловаться родителям, те — ничего: сынок же днём шумит, не вечером, пусть играется. И только один мудрый старик подозвал пацана на улице и спросил: «А ты знаешь, что у барабана внутри?». Больше чувак никого не беспокоил…

За этим анекдотом Лёха вспомнил другой, потом ещё один, и уже минут через пятнадцать я только и слышал со всех сторон: Лёша то, Лёша это. А через час Лёша уже откровенно кокетничал с девчонками, особенно с теми, которые были с парнями, а в сторону самих парней полетели завуалированные, но довольно обидные приколы. Однако они получались действительно смешными и все, кроме обиженных, веселились от души. Он играл с ними, как кот с мышами, то «придавливал» наездом или вольностями по отношению к девицам, то «отпускал», делая вид, что он простой добродушный парень, шутник и обаяшка, и ничего дурного за пазухой не держит. Задетых, включая молча ревнующих парней, становилось всё больше, однако Лёха всем нравился, и они, глупо глядя друг на друга, проглатывали насмешки и продолжали веселиться.

Дело дошло до танцев, и я занервничал, понимая, что если он и там начнет свои штучки, то ситуация может стремительно выйти из-под контроля. Но Лёха тупым не был и стал прощаться. Тогда Михина девушка и ещё две попросили его дать свой ВК. Из-за чего Миха взбесился и наехал на неё при всех. Криворотов же успокаивающе похлопал его по плечу и заверил, что беспокоиться не о чем, потому что из левых баб он френдит только красивых.

А как только вышли на улицу, Зоя повернулась ко мне и сказала: «Ну ладно, Никит, мы поедем домой, ты ведь ещё к маме собирался зайти».

Но к маме я не дошел. Постоял возле подъезда, посмотрел на окна и передумал. Совсем настроения не было.

То, что Лёха так подорвался по Зоиной просьбе, нашел деньги на такси и подарил Вовке завернутую в подарочную бумагу морковку, было круто, и то, что унизил всю эту шоблу, тоже было круто, потому что они заслужили, но то, что я ничего не сделал, расстраивало страшно.

Более того, если Зоя думала, что таким образом я мог чему-то научиться, то она сильно ошибалась. Я искренне восхищался Лёхиными способностями нравиться людям и тем, как он этим пользовался, но я не был Лёхой, и даже если бы захотел, то не смог бы так себя повести. Только Зоя, похоже, этого не понимала.

А на следующий день, в воскресенье, я неожиданно и бесповоротно разрушил всё окончательно. Собственными же руками, точнее языком.

Началось всё с кино, куда я позвал Зою с самого утра, чтобы как-то реабилитироваться за вчерашнее.

В кинотеатре оказалось довольно много народу. Зоя встала в очередь, а я пошел и купил два стакана с попкорном. Вернулся, и тут как раз у меня зазвонил телефон. Я передал стаканы Зое.

Впервые за все эти дни позвонил Трифонов и позвал гулять. Было очень неудобно, но пришлось отказаться, и в тот момент, когда я уже прощался с ним, мимо нас прошел здоровый наглый парень, из таких, которые вечно прут напролом и задел Зою плечом.

Он шел прямиком к окошечку кассы и люди, стоявшие в очереди, его не смущали. Зоя покачнулась, попкорн рассыпался. Из одного стакана почти весь. От такой наглости она застыла в недоумении.

Следом за этим, парень таким же образом пихнул маленького мальчишку, лет шести, уронившего стакан целиком, на секунду обернулся, и двинулся дальше, как ни в чем не бывало. Ребенок начал хныкать, а его мать заметалась, не зная, то ли оставаться ей в очереди, то ли бежать покупать новый попкорн.

— Козёл, — крикнула ему в спину Зоя.

— Что? — парень обернулся.

— У ребенка попкорн перевернулся!

— Пошла на хрен, — бросил он и попер дальше.

— Не переживай, — сказал я Зое. — Сейчас придет уборщица и всё уберет. А ты можешь забирать себе всё. Я особо не хочу.

— Этот чувак хам, — её прекрасные нежные глаза в тот момент, казалось, метали искры. — Он даже не извинился.

— Согласен. Козёл. Но таких кругом полно. Что ж из-за каждого расстраиваться?

Она долго непонимающе смотрела на меня, словно я на китайском с ней разговаривал.

— И ты ему ничего не скажешь?

— Я? Ему? Да он меня пошлет просто и всё…

Фильм, возможно, был интересный — детективный триллер с хорошими актерами и классной музыкой, но я его толком не смотрел. Половину сеанса сидел и отчего-то прокручивал эту дебильную сцену с попкорном. Сделать замечание здоровому двадцатипятилетнему кабану было всё равно, что подойти и сказать: «Ударь меня». Но отчего-то я всё равно чувствовал себя униженно. В поисках поддержки схватился за Зоину руку, притянул к себе, положил на колени, и всё оставшееся время провел за разглядыванием её пальцев, а потом не удержался и поцеловал в самый центр ладошки, отчего она засмеялась, и, сказав, что щекотно, забрала руку.

Однако всю дорогу домой снова твердила про того парня, что если таких уродов не наказывать, они будут разносить эту грязь повсюду, как тараканы.

Я был с ней полностью согласен, и хотя с большим трудом представлял себя в роли вершителя справедливости, пообещал себе, что если в следующий раз произойдет нечто подобное, то обязательно выступлю. Как — будет видно. В этот же момент самым смелым для меня шагом было обнять Зою так, чтобы вышло естественно, и между нами не возникло неловкости.

И уже в нашем квартале, проходя мимо сквера, в котором тусовались Гарики, взял и крепко обхватил её за плечо. Зоя вроде бы не возражала, но стоило мне только это сделать, как возле нас нарисовался Гарик.

— О, Зойка, привет. У тебя появился парень?

— А тебе какое дело? — фыркнула она.

— Забыл, как тебя зовут? — театрально морщась, он посмотрел на меня.

— Никита.

— А, точно. Никита.

Гадкая ухмылка не предвещала ничего хорошего.

— Слышь, Никита, ты что, самый козырный тут или просто дебил?

— В смысле?

— Тифон тебя живьём закопает, когда узнает, что ты с Зойкой тискаешься. А он узнает, не сомневайся.

— Ну и пусть.

— Типа смелый?

— Типа он в курсе.

— Да он с Зойкой никому мутить не разрешает. А так бы я первый на очереди, — Гарик мерзко подмигнул Зое.

— Мне разрешил.

— Гонишь!

— Отвечаю.

Лицо Гарика недовольно вытянулось, и я так был рад, осадить его, что не сразу сообразил, что ляпнул, а когда сообразил, изменить уже ничего нельзя было.

— Что? — Зоя потрясенно уставилась на меня. — Разрешил? Это я типа вещи у вас? Ну, знаешь, Никита, от тебя такого отношения я не ожидала.

Она резко развернулась и стремительно почесала в сторону своего дома, я бросился догонять.

Догнал, остановил, отчаянно пытаясь объяснить, что она всё не так поняла и перевернула с ног на голову, но это было бесполезно, как тогда на ЛЭП, когда она уже вбила себе что-то в голову и ничего другого не хотела слышать. Затем, сказав, чтобы я валил к своему Трифонову, со злостью вырвала руку и ушла.

— Так, Попова, давай-ка, расскажи про Базарова, — Тарасовна не выдержала их безостановочного шепота с Емельяновой. — Как ты понимаешь его трагедию?

Попова встала, потупилась, но не проронила ни слова. Она всё ещё находилась во власти своего разговора.

— Отвратительно. Садись. Тогда… — русичка огляделась, — пусть попытает счастье Миронова.

Зоя медленно поднялась и горделиво встряхнула головой.

— А что про него рассказывать? Всё же ясно. Трагедия в том, что ни один человек не может победить самого себя. Потому что, становясь победителем, он одновременно и проигрывает. Базаров, сопротивляясь своим чувствам, уничтожил себя сам. Поэтому мне его не жалко.

— Ты хочешь сказать, что чувства всё-таки побеждают разум?

— Я считаю, что если у человека есть разум, то он никогда не поставит себя перед подобным выбором, — Зоя отвечала немного нервно, даже раздраженно, и я подумал, что она всё ещё злится на меня.

Решил немного переждать, а после школы проводить её домой и ещё раз попытаться объяснить, что договариваясь насчет неё ни я, ни Тифон ничего плохого не имели в виду.

Но когда уроки закончились, она куда-то запропастилась. Всю школу обошел, у всех поспрашивал, но никто не видел, так что пришлось отправиться домой ни с чем.

Шел по асфальтовой дорожке мимо закрытого на ремонт детского садика и слушал хруст своих подошв. Никакой музыки. Телефон сдох на последнем уроке. Кругом царили серость и безмолвие. Ни отдаленных голосов, ни детских выкриков, ни сигналов машин, ни привычного монотонного звука шоссе. Прохожих тоже не было, как если бы весь мир в один момент замер, и в нем остался только я.

И тут вдруг со стороны садика что-то мелькнуло. Что-то неожиданно яркое. Я остановился и, приглядевшись, посреди удручающего беспросветного уныния, вдруг отчетливо различил золотисто-рыжее солнечное пятно.

Зоя. Сидела с ногами на лавке. Замерзшая, одинокая и несчастная. Уткнувшись в колени и занавесившись волосами.

Я подошел к решетке и помахал, но из-за густых кустов боярышника с той стороны она меня не замечала. И только собрался обойти забор, как вдруг увидел, что по дорожке от входа к ней решительно идет Трифонов. Взъерошенный и распаленный, будто бегал. Куртка нараспашку, бандана в руке.

Подошел, встал перед ней.

— Еле тебя нашел. Может, хватит уже?

Но Зоя даже головы не подняла.

— Может, хватит? Почему ты не хочешь со мной разговаривать? — он еле сдерживался, чтобы не схватить её за плечо, несколько раз руку протянул, но потом отдернул. — Пожалуйста, прекрати. Так нельзя! Своим игнором ты меня просто убиваешь.

Он раздраженно помял бандану, словно хотел выместить на ней свой гнев.

— Что? Что я такого сделал, чтобы ты вот так взяла, и всю неделю со мной не общалась? То, что ты видела? Всё не так. Ты же меня знаешь. Это очень плохое и неправильное наказание, я этого не заслужил.

— Я тоже не заслужила.

— Так я и предлагаю мириться, — он обрадованно подбежал и поднял её за плечи. — Я и хочу как раньше, чтобы всё-всё было как раньше, ничего же не изменилось.

Зоя закрыла глаза, чтобы не отвечать на его вопросительный взгляд.

— Всё изменилось.

— Да что изменилось-то? — он легонько встряхнул её.

— Ты давно на себя в зеркало смотрел?

— В смысле?

— Мы выросли, и как раньше уже ничего не будет.

Она высвободилась и снова села.

— Ну что, что мне сделать? Хочешь, на колени встану?

— Просить прощения будешь?

— Мне не за что извиняться. Нет, правда, за что просить прощения?

— Ладно, забудь. Просто ничего не будет так же. Я устала.

— Я тебя вообще не понимаю, — он снова начал говорить очень громко, почти кричать. — Ничего не понимаю. Я стараюсь, стараюсь, чтобы тебе было нормально, но всё равно постоянно что-то не так. Тебе же нравился Горелов?

— Нравился.

— Теперь больше не нравится?

— Нравится.

— В чем тогда проблема?

— Как ты можешь? Специально мучаешь, заставляешь зависеть от тебя. Сам никуда не уходишь, и мне не даешь. Не отпускаешь, держишь за руку, говоришь, что никогда не бросишь, а сам, зная, что я люблю тебя, отдаешь Горелову, будто какую-то вещь.

— Опять ты начинаешь? Я тебя тоже люблю, но мы уже об этом говорили.

На его скулах вспыхнул привычный румянец волнения.

Она решительно встала и шагнула навстречу.

— Да, плевать я хотела на твои загоны.

— Вот, блин, — Тифон шарахнулся, но Зоя успела ухватить его за отвороты куртки. — Вот, блин.

Он попытался закрыться руками, но она всё равно поцеловала его. Требовательно и вместе с тем горько, а он, не смотря на первоначальное сопротивление, отозвался мгновенно, порывисто и жадно, так, как дорывается до воды, страдающий от жажды человек. Одна рука утонула в её волосах, пальцы другой впились в спину. Затем, не отпуская, прохрипел «Зачем ты это делаешь?», но ответить не дал, а снова стал целовать, на этот раз уже сам, и обнял обеими руками так, будто кто-то её забирал, а он пытался удержать.

Очень детский, полный отчаяния жест. У нас в детском саду один мальчик каждое утро так цеплялся за маму, не давая ей уйти. Почему-то мне это очень запомнилось.

Но потом произошло странное.

Трифонов резко отстранился, а кулаки сжались, будто перед дракой.

— То, что ты сейчас сделала — очень подло. Ты прекрасно знаешь, что я не могу позволить, чтобы эта фигня всё испортила. Неужели не видишь, как я стараюсь? А из-за какой-то глупой прихоти ты просто берешь и всё портишь. Ломаешь меня. Опускаешь в собственных же глазах. Потому что я тоже не железный. У меня всю жизнь перед глазами твоя рыжая грива, черт бы её побрал. И я сделаю для тебя всё, что угодно, но, умоляю, не нужно играть в эти игры.

Его трясло.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно и плохо.

— Ты делаешь мне больно, чтобы не сделать больно? — Зоя зло рассмеялась. — Зачем столько лишних слов? Просто скажи, что я не в твоём вкусе.

— Я когда-нибудь врал тебе? — он схватил её за локти и встряхнул. — Я не могу сказать такого, потому что это не так.

И тут Зоя всё-таки расплакалась.

— До каких пор ты будешь её слушаться? Это жестоко. Я же не такая, как ты. Я не могу больше держать всё в себе. Лучше бы ты наврал что-нибудь, лучше бы обманул, послал, в конце концов. Так, чтобы больше невозможно было помириться.

Тифон отпустил её и зажмурился:

— Твой поступок снова вскрыл все швы. Ты просто не понимаешь, как я тебя люблю. Просто не понимаешь как!

— Не понимаю.

Он быстро рванул по дорожке к выходу. Это было настоящее позорное и бессильное бегство. Но потом, дойдя до сделанной в виде ракеты горки, вдруг резко остановился и, постояв пару секунд, вернулся. Сел перед ней на корточки, взял за обе руки и проговорил тихим, успокаивающим голосом:

— Зой, пожалуйста, давай так, будто этого ничего не было?

— Ты совсем дебил? Ты достал меня уже, придурок, — она захлебнулась в слезах. — Я больше не могу изображать дружбу, и если ты не отвалишь наконец, клянусь, что сделаю так, что ты меня будешь ненавидеть. Есть такие вещи, как опухоль, которые нужно просто вырезать. Ты, Трифонов, та самая опухоль.

Последние слова она уже почти прошептала.

Он хотел её обнять, но Зоя со всей силы отпихнула его ногой.

— Идиотка. Какая ты идиотка. Как ты могла всё так испортить? — надев бандану, он натянул её до самых глаз, и ушел, а я ещё сидел какое-то время глядя, как она рыдает, обхватив колени, но так и не нашел в себе сил, подойти. У меня не было слов утешения ни для неё, ни для себя.

Где-то в глубине души я и сам прекрасно понимал, что происходит. Только полный дурак мог не догадаться. Видел, знал, но признавать не хотел. Отодвигал в самый дальний и темный угол своих мыслей. Подыгрывал в эту заведомо читерскую игру, в которой, как полный чудак, надеялся отхватить главный приз. А с какой, собственно, стати? Кто я такой, и что о себе возомнил?

Ладно, пусть я и подозревал, но то, что всё так запущено, даже представить себе не мог.

Между ними это было давно. Они знали друг о друге, но зачем-то изображали дружбу. Зачем-то втянули меня в эти странные отношения.

Ужасно хотелось заплакать, но не получалось. Что-то тщетно металось внутри, но никак не могло найти выход.

Попытался сказать себе, что Зоя стерва, а Трифонов подлец, что в жизни такое случается, и мир полон предателей, но ничего не вышло. Потому что вдруг понял, как сам лажанулся. Получил реальный шанс, но так и не смог правильно им воспользоваться. Вспомнил случай в кинотеатре, день рождения Вована, разговор с Гариком, и очнулся только когда уже поднимался по тёмной долгой лестнице Башни смерти. Почувствовал, что жутко замерз и специально снял куртку. Хотелось сделать себе ещё хуже. Что-нибудь очень неприятное и болезненное, что-то, что вернуло бы меня к ощущению реальности и перестало раздирать изнутри.

А когда дошел до двадцать четвертого этажа, и близняшки принялись расспрашивать, что случилось, сам не знаю, как накрыло. Такое отчаяние и злость, что хоть вешайся. Попросил у них покурить, как в тот раз, но Смурфа не было и травы тоже, зато нашлась какая-то «волшебная» таблетка.

Заглотил не думая, запил остывшим кофе, забрал у Ани сигарету. Это была вторая сигарета в моей жизни, ещё более отвратительная, чем первая, но мне очень хотелось сделать себе настолько плохо, насколько это вообще возможно. Затянулся пару раз и чуть не умер от асфиксии, докурить, к сожалению, не смог, но зато с мазохистским смаком затушил о запястье. Больно было очень, но в этом рвущем, жгучем ощущении я смог физически прочувствовать всю безмерность скопившегося во мне отчаяния, будто прижигал не руку, а нечто кровоточащее глубоко внутри себя.

Яна отобрала сигарету, и после того, как боль немного улеглась, прежняя злость на самого себя вспыхнула с новой силой.

Я вскочил, пнул ногой импровизированный стол, и все её уродливые рисунки разлетелись по комнате, уронил напольный светильник. Стало темно. Они принялись громко кричать на меня, а я на них. Кто-то включил восковую лампу и стены, и пол, и потолок поплыли красочными, цветными пятнами. Всё резко замедлилось. А потом одна из сестер вдруг ударила меня по лицу, а другая толкнула в кресло. Я упал. Хотел встать, но не мог, сколько не старался, всё никак не мог подняться, и от этого унизительного бессильного положения, взял и со всего маху вмазал кулаком прямо по краю консервной банки-пепельницы, и в следующий же момент почувствовал, как что-то влажное и тёплое наполняет кулак. Взглянул на руку и увидел, что ребро правой руки, с тыльной стороны ладони зияет глубокой, рваной раной в переливающемся свете лампы кажущейся то темно-фиолетовой, то бурой, то оранжевой. Кровь залила весь рукав, штаны, пол.

Сёстры потащили меня в ванную и стали промывать рану ледяной водой, затем засыпали пеплом, прямо из пепельницы, потому что никаких других антисептиков не было, замотали какими-то тряпками. Поверх руки надели пакет и отвели на кровать. Точно в бушующие воды опустили. И меня стремительно понесло на крутых волнах в неведомые пространства бескрайнего океана. Океана космического мироздания, океана всех параллельных реальностей и вселенной всех вселенных, далеко-далеко за пределы моей маленькой и никчемной суммы рерум.

Кто-то лёг рядом, и я почувствовал дыхание на своём лице. Кто-то сел, облокотившись спиной о кровать. Глаза открывать не хотелось.

— Боль — это хорошо. Наслаждайся. Когда у человека что-то болит, когда он мучается и страдает, он очищается.

— Что, кинули? Рыжая та?

Их голоса сливались.

— Не ваше дело.

— Она из таких, которым нужны жертвы.

— Какие ещё жертвы?

— Слёзы, боль, страдания, разорванные сердца, натянутые нервы, самосожжение, одержимость, фантазии до сноса крыши. Да что угодно. Такие всегда что-то забирают взамен.

— Откуда вам знать?

— В ней слишком много жизни и надежды. Она выглядит такой лёгкой и естественной. Обыкновенная, но вместе с тем совершенно особенная. В ней есть близость и понимание. Она не просто слушает, она — слышит. Не просто смотрит, она — видит. Не отгораживается и не пытается быть искусственной. И ты чувствуешь что-то своё, родное. Да?

— Допустим.

— От этого тебе начинает казаться, что она твоя. Что она часть тебя и иначе быть не может.

И тут я понял. Вот эта мысль! Та самая болезненная и безвыходно мечущаяся мысль. Она не моя. Думал, что моя. Надеялся. Но шансов нет. Никаких.

— Жил был один человек, вот такой же — лёгкий и родной. И всем направо и налево он раздавал эту лёгкость вместе с теплом, светом, уверенностью в завтрашнем дне, в том, что весь мир ждет и хочет тебя. Он ничего не обещал и не говорил о любви, просто все, кто оказывался рядом, были счастливы и купались в этой надежде. Но проблема заключалась в том, что он не хотел ни за что отвечать. Вот за эту надежду не хотел отвечать. Ведь ясно же, что нет никакого света и никакой счастливой жизни тоже нет. Она только возле таких людей, которые умеют создавать иллюзии. Пока ты рядом с ними, ты согрет, а стоит отойти в сторону, и наступает тьма. Но эти люди не понимают, что делают с тобой. Это как взять домой щенка, накормить, обогреть, а потом просто уехать и забыть о нем. Ведь даже если ты не ничего не обещаешь, ты должен отвечать за то, что ты такой, такой… Как эта твоя рыжая.

— Короче, плохо парень закончил. Убили его. И в лесу на дереве повесили.

— Почему?

— Потому что ложные надежды — это самое большое зло на свете. Люди этого не прощают и мстят, когда узнают, что никакого рая не существует.

— Это брат наш был. Слава. Он любил людей, а мы не любим и тебе не советуем. Любовь — это хищник. Она требует страданий и жертв.

— Единственный путь избавиться от страданий — это вернуть себе ту часть души, которую ты отдал. Можно уничтожить источник этих страданий, а можно забрать обратно то, что принадлежит тебе.

— Заставить её полюбить тебя. Пробудить ответную иллюзию счастья.

— Что ей нужно больше всего? Что могло бы изменить её жизнь настолько, что она поверит, будто только рядом с тобой её ждет тепло, свет и не проходящая надежда?

Я вдруг вспомнил про Дядю Гену, Зоины страхи, слёзы, её мечты о квартире. О звёздах на потолке. Как мы стояли у окна, и я не хотел отпускать её от себя.

— Наверное, деньги. Они могли бы сделать её счастливой.

— Так подари ей это счастье и, поверь, она сама будет готова приносить тебе жертвы.

— Легко сказать. У меня ничего нет. Совсем ничего.

— Так получи.

— Всего-то на всего — пойти и забрать эти деньги. Ничего не делать. Просто сходить, взять и привезти.

— Мы дадим тебе двести…триста тысяч. Только представь, какие это деньги!

— Подумай, как она будет тебе благодарна.

Я приоткрыл глаза и увидел перед собой переливающееся разноцветными пятнами лицо одной из сестер. Большие внимательные глаза, приоткрытый рот.

— Хорошо. Куда ехать и когда?

А потом налетел железный ветер, снова поднялась волна и накрыла меня целиком. Чудесный разноцветный свет исчез. Погас, точно бессмысленная, маленькая жизнь. И наступила кромешная первозданная тьма.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Меня разбудил грубый толчок и доносящийся откуда-то издалека голос.

В первый момент подумал, что проспал школу, хотел сказать, что заболел, и сегодня не пойду. Но едва разлепил глаза, как вдруг явственно и с ужасом всё вспомнил. Предо мной в отдаленном сиянии восковых переливов стояли две суровые фигуры в черных капюшонах. Два Ангела возмездия, два всадника Апокалипсиса, двое мстителей вселенной Марвел — Трифонов и Криворотов.

— Знаешь сколько времени? — спросил Тифон. — Тебя твои везде ищут. Давай вставай.

Лёха ухватил меня за плечо и усадил. И первое, что я почувствовал — это как ноет и пульсирует разодранная рука.

— Это что? — Трифонов кивнул на повязку.

— Чтоб кровью не залил, — пояснил кто-то из девчонок.

— А чё было-то? — удивился Лёха. — Буянил? Или это у вас игры такие эротические?

— Мы очень испугались, он какой-то неадекватный пришел.

— Короче, — Трифонов не сильно, но зло пнул меня по ногам. — Быстро встал и на выход.

Я протянул ему здоровую руку, чтобы помог подняться, но он проигнорил. Помог Лёха. Ухватил за локоть и дернул на себя. В голове ещё всё плыло и дико хотелось пить.

— Сколько времени?

— Четыре почти, — ответил Криворотов.

Когда я уходил из школы, было два часа дня.

Спускался я, наверное, полчаса. Еле-еле, ничего не соображая ещё и плохо ориентируясь в пространстве. Трифонов ругался где-то внизу, а Лёха пытался отвлекать его шутками. Я всё хотел спросить, почему они такие злые, но из-за сухости язык точно приклеился к нёбу. А когда вылезал через сетку, зацепился курткой за проволоку и вырвал клок ткани, попытался отцепиться, поскользнулся и упал в грязь.

На улице не было ни души, возле дороги стоял мотик. Меня усадили за Трифоновым, сзади, поднажав, разместился Лёха. И я безвольно обмяк между ними. Было ужасно стыдно за всё, что я делал накануне, но они этого не видели и не могли знать.

Высадили меня возле подъезда, и Лёха, заметив, что испачкался от меня в грязи, брезгливо скривился.

И тут я не выдержал:

— Да что, блин, такое? Ну да, накосячил. Но с кем не бывает?

— Ты бы мог хоть тогда в лесу сказать, — с упреком сказал Лёха. — Когда все на измене были. Когда скорую вызывали. Может, нас бы и не приняли.

И тут до меня дошло. Дятел. Они узнали про Дятла.

— Знаешь же, как для меня важно не светиться и не попадать в неприятности, — больнее всего было видеть в глазах Трифонова разочарование. — Сколько всего я терплю, лишь бы обойтись без проблем. Как ты мог позволить нам уйти за скорой?

— Сто раз сказал! — запротестовал я. — Вы меня не слушали.

— Значит, плохо говорил. Нет, правда, ты что, реально стыдишься своего брата? — он спросил это с издевкой, с таким неприятным выражением лица, что я сразу вспомнил, что это его любит Зоя, и это он забрал её у меня.

— Не твоё дело! Достал уже во всё лезть.

— Думал, ты извинишься, — он немного удивленно пожал плечами. — Ну, как хочешь. Я никому не навязываюсь.

Больше они не сказали ни слова, сели на мотик и уехали. А я ещё какое-то время стоял и слушал, как растворяется протяжный рев мотоцикла в сонной тишине ночного города.

Бабушка была бледная, растрепанная, насквозь пропитанная валокордином, Аллочка красная и заплаканная, папа тоже красный и злой. Один только Дятел обрадовался:

— Никита! Наконец-то! — воскликнул он, разгоняя гнетущую атмосферу всеобщего порицания. — Мы так все волновались!

А потом вдруг бросился и обнял. Я тоже обнял его. На ощупь он оказался ещё более худой, чем я думал.

— Ваня, — одернула его Аллочка. — Сейчас же отойди. Ты же в пижаме. А этот, этот… Он же весь, как беспризорник.

Я вспомнил про руку и машинально спрятал за спину.

Тут бабушка заметила кровь на куртке, и её гневное выражение сменилось на взволнованное:

— Что случилось, Никита? На тебя напали?

Папа тоже переменился, за ним и Аллочка. До них не сразу, но дошло, что я мог попасть в неприятности.

— В яму упал, — развернувшись к ним спиной, я снял куртку так, чтобы не светить руку.

— Яму? — ахнула бабушка. — Такую глубокую? Где же ты её нашел?

— За лесом.

— Это где стройка? — продолжала пытать бабушка.

Я кивнул.

— Как же ты туда попал? — удивился папа.

— Хотел сфотографировать краны. Там очень красивые краны.

— Да они ради этих своих фотографий без головы остаться готовы!

Спасибо бабушке и её затянувшимся причитаниям. Меня, наконец, оставили в покое. Аллочка с подозрением, а папа с облегчением, сказав: «Завтра поговорим».

А когда я лег в кровать, ко мне подсел Дятел и виновато зашептал:

— Прости, пожалуйста, но мне пришлось позвонить Трифонову. — Пришлось сказать. Ведь ты пропал.

— Я понял.

— Просто все сначала думали, что что-то плохое случилось и очень-очень переживали. Хотели в полицию обратиться. Но папа прежде велел друзей обзвонить. Вот мне и пришлось. А когда Андрей сказал, что ты жив и здоров, и что они с Криворотовым привезут тебя, тут уж все разозлились. А ты, правда, в яму упал?

Сразу заснуть я не смог. По телу бродили остатки химии и адреналина, в голове творилась полнейшая неразбериха, рука ныла.

Пакет я тайком снял, но тряпку содрать не получилось, она прочно приклеилась запекшейся кровью. Под ней всё пульсировало и горело.

Как же нелепо получилось. Удивительно, что я так психанул. Не думал, что способен на подобное.

Зоя, Зоя. Как же это получилось? Ведь у меня всё так по-настоящему было. Я так открылся, так поверил, так был ослеплен и почти отдал ей всего себя. Без задних мыслей, без утайки, привязавшись за эти несколько дней, как к самому близкому человеку. Я готов был сделать для неё, что угодно: хоть миллион, хоть звёзды, попросила бы, и козлу тому в кинотеатре дал бы в морду. Ради неё дал бы. Если бы знал, что это настолько важно.

Я бы мог что угодно, а теперь снова был никем и ничем.

А ведь и правда, за что ей любить меня?

Вспомнил про деньги. Отчаянный ход, но хоть что-то. Просто принесу ей их, отдам и скажу, что мне за это ничего не нужно. И любви тоже. Улажу её проблемы, создам, как говорили близняшки, иллюзию счастья и растворюсь. Сделаю то, чего Трифонов не смог.

Пришлось всё же встать и поискать на кухне что-то обезболивающее, но нашел только баночку с Но-шпой. Выпил сразу три таблетки. Все спали.

Попробовал отмочить тряпку, но не тут-то было, пёстрая ткань приклеилась напрочь, и малейшее прикосновение вызывало адскую боль.

Замотал обратно, промокнул полотенцем, и тогда же, сидя на бортике в ванной, выдумал для себя такое условие: что до тех пор, пока не докажу, что хоть чего-то стою, боль в руке не должна проходить, она будет моим проклятием и испытанием одновременно.

А на следующий день в школе с самого утра всё пошло очень странно. Зоя подошла к Щепкину, сидящему с Яровым, и попросила поменяться с ней местами. Щепкин был покладистым и добродушным парнем, поэтому вредничать не стал. Очевидно, что Зоя сделала это назло Трифонову, но из-за её столь близкого присутствия, я совершенно не мог ни на чем сосредоточиться. Глубоко вдыхал её духи, и только и думал, что о ней. Ну и о руке, естественно.

Яров же ничуть не удивился, и они общались все семь уроков так, будто очень соскучились друг по другу. Возможно, так оно и было. Несколько раз я оборачивался на Трифонова, но тот сидел с каменным, непробиваемым лицом, словно это его ничуть не колышет. Хотя я прекрасно знал, что колышет. Ещё как. И это меня безмерно радовало, потому что я был дико зол и рассержен на него. А бесконечно пульсирующая и ноющая боль в руке только усиливала эту злость. Так что я упивался ей, как чем-то спасительным и долгожданным.

Мне уже давно нужно было стать злым. Ведь вместе со злостью я почувствовал и мощную внутреннюю силу. Вот что, как оказалось, её дает. Злость. Чем ты злее, тем сильнее становишься. То было совершенно не знакомое мне прежде чувство.

На третьем уроке я получил от Яны сообщение, что деньги нужно забрать сегодня в восемнадцать тридцать в Маке на Тверской. Они будут находиться в обычном бумажном маковском пакете, но обвязанном красной лентой. И тот, кто их принесет, просто поставит пакет на стол и будет ждать. От меня потребуется лишь взять его и уйти.

Первоначально я хотел провернуть всё в одиночку. Но, чем дольше думал, тем больше возникало опасений. Быть может я и не «нюхал пороху», но кино пересмотрел предостаточно.

Я понятия не имел, какими фотографиями близняшки шантажировали отчима. Но не в этом дело. Не было никаких гарантий в том, что отчим не обратился в полицию. Меня могли арестовать прямо на месте или тупо выследить, куда я потом поеду. И как сделать так, чтобы не попасться, я не понимал. Два урока думал, потом сообразил, что мне нужен напарник.

Один подходит, быстро забирает пакет, затем поднимается по лестнице наверх, проходит через весь второй этаж и выходит через Маккафе. А когда будет идти через второй, то сняв на ходу ленту, оставит пакет сидящему там за столиком напарнику, а у него взамен возьмет другой точно такой же пакет, только с гамбургерами. Таким образом, на улицу он выйдет уже без денег. Свернет на Тверскую, пройдет до станции метро Маяковская, потом остановится, демонстративно съест гамбургер из пакета и спокойненько поедет в метро. И, если вдруг кому-то и взбредет в голову следить за ним, то станет ясно, что денег у него уже нет. Вероятность того, что тот, кто будет следить сразу кинется на второй этаж, ничтожно мала, ведь, если вдруг что-то, близняшки всё равно не успокоятся, пока не получат этот свой миллион. Во всяком случае, так всегда делали в кино. Всё это было немного сумбурным, но от боли ничего другого не придумывалось.

Только напарника у меня не было. Сначала хотел предложить Ярову стать им, но потом понял, что он будет меня отговаривать, и решил всё же справиться в одиночку.

С рукой становилось всё хуже и хуже. И, естественно, меня вызвали на трех уроках из шести.

У учителей есть особый нюх на тех, кто болен или кому плохо. Я еле лепетал, что на общаге, что на математике, что на георгафии, где Лёха, выпендриваясь перед молоденькой училкой, не смог удержаться от приколов надо мной.

На перемене подскочил Дятел, стал суетиться — что случилось и прочее, но я послал его. Даже Зоя подошла и сказала, что я очень плохо выгляжу, и вид у меня болезненный. Но я ответил, что у меня всё отлично, и что в её жалости не нуждаюсь. А на географии пробил такой озноб, что Попова попросила перестать прикалываться, потому что вся парта вибрировала, и писать было невозможно. Но тело совершенно не слушалось.

Еле дополз до дома. Похоже, поднялась температура. А в пять часов, когда стал обуваться, чтобы ехать в Мак, просто присел, облокотившись о дверь, а встать уже не смог. Думал, чуть-чуть передохну и выдвинусь. Но так и просидел в куртке у двери минут пятнадцать, не в силах пошевелиться. Пришлось звать на помощь Дятла и он, оторвавшись от своих игрушек, неслабо перепугался. Сначала наотрез отказывался выпускать меня из дома, а потом пулей оделся и объявил, что едет со мной. Таким образом, мне ничего не оставалось, как взять в напарники его.

По дороге в метро в общих чертах я обрисовал ситуацию. Рассказал про близняшек, про Башню смерти, долго думал, говорить ли про миллион, но в итоге сказал, чтобы пояснить важность предприятия. И Дятел, как услышал сумму, чуть не рухнул посреди переполненного вагона. Но потом, очень воодушевившись приключением, пообещал, что всё выполнит, как надо.

Самым простым было назначить его тем, кто переносит пакет от столика к столику, а потом возле Маяковской съедает гамбургер, но это означало, что назад деньги придется везти мне, а я так плохо себя чувствовал, что очень опасался за их сохранность. В итоге решили, что деньги заберет он, а как оба вернемся, встретимся в универсаме возле нашего метро.

Приехали на место в шесть часов, выбрали для него подходящий столик с краю за стенкой, чтобы сзади не было заметно, как я меняю пакет. Дятел остался там, а я пошел ждать нужного человека. Он появился где-то в восемнадцать двадцать пять за обозначенным в договоренности столиком.

Рассматривать его было некогда.

Я подошел, взял пакет и рванул наверх к Дятлу. По дороге снял ленту, дошел до Дятла, взял его пакет и оставил перед ним свой. Дятел сразу убрал его вниз. В мой школьный рюкзак. Всё было просто и идеально. Я спокойно вышел через дверь Маккафе и двинулся к Тверской, сожалея лишь о том, что есть совершенно не хочется.

Никакого преследования за мной не наблюдалось. Людей было много, я шел быстро и пару раз обернулся. Если бы кто-то следил, то в равномерно двигающейся толпе, это было бы сразу заметно.

Музыка бессвязным потоком крутилась в голове, а в животе трепетало радостное волнение. Дошел до Маяковки за десять минут, давясь, съел один гамбургер. Второй пришлось просто выкинуть вместе с пакетом, потому что уже не лез. Написал Дятлу: «Ты как?». Он ответил почти сразу: «Еду в метро».

Всю дорогу перед глазами стояли картинки, как позову Зою в какое-нибудь кафе. Нормальное, не забегаловку и не фастфуд. И объясню, насколько много она для меня значит, но поскольку понимаю, что любовь за деньги не купишь, навсегда ухожу с её пути. И ещё скажу, конечно, что буду помнить её всегда. Она сама захочет поцеловать меня, но я всё равно уйду.

От этих фантазий мне немного полегчало и, казалось, рука уже почти не болит.

Я планировал встретиться с Дятлом, забрать деньги и сразу поехать в Башню на автобусе от метро.

Дятел нашелся в отделе с тортами и кружил вокруг них, как пчела возле цветка.

— Ну что? — крикнул я ему издалека. — Мы крутые!

Дождался пока я подойду.

— Там, Никита, нет никаких денег.

— Как так?

Он полез в сумку и достал пакет. Внутри оказалась туго стянутая стопка чистой бумаги и рукописное заявление.

— Из денег только вот, — Дятел показал две тысячи.

Я дрожащими руками взял заявление:

«Я, Румянцев Максим Вячеславович, заявляю, что мои приемные дочери Яна Антоновна Трошина и Анна Антоновна Трошина предпринимают неоднократные попытки шантажировать меня с целью вымогательства крупной суммы денег. Ими и их соучастником Трошиным А.И. было инсценировано собственное похищение, с последующим требованием выкупа. На данный момент, спустя три месяца после ухода из дома, Трошины, угрожая предать огласке фальсифицированные фотографии, пытаются вынудить меня выплатить им сумму в один миллион рублей.

В связи с тем, что мои падчерицы являются психически неуравновешенными и до 2015 года проходили принудительное лечение в психиатрической клинике по решению суда по статье 103 УК РФ, умышленное убийство, прошу принять особые меры по их поиску и изолированию от общества».

К заявлению была приколота записка:

«Девочки, ещё одна подобная выходка, и я буду вынужден отнести это заявление в полицию, и тогда вас вернут силой, только уже не домой, а в стационар. Подумайте об этом. Мама очень волнуется. Кончайте заниматься глупостями и возвращайтесь».

Нестерпимая боль в руке вспыхнула с новой силой, и потом я уже очень плохо помню что было. Бабушка, Аллочка, раздевали меня в коридоре. Отмачивали в воде тряпки, резали ножницами. Помню, как я орал, и ещё врачей с неотложки. И свет салона машины скорой помощи. Такой белый и далекий, будто уже в конце тоннеля.

Пришел в себя я только днем. В окно светило солнце. Намытое стекло блестело, и в небе летали птицы. Кругом всё больничное, но после всего того ужаса, что скопился у меня в голове, спокойное и приятное. Рука была вся перемотана бинтами, и я чувствовал себя перерожденным. Блаженно лежал какое-то время, без единой мысли, а после отправился на осмотр, где увидел жуткие свежие швы и стал проситься домой. Мне сказали, что отпустят, если родители напишут расписку о том, что забирают меня под свою ответственность и будут лечить, как требуется.

Я позвонил папе и попросил, чтобы они меня забрали.

Однако на следующее утро за мной приехал не папа, а мама, чему я жутко удивился, но был рад. Очень рад. Так рад, что в первый момент чуть не расплакался. Бросился к ней, как маленький, как тогда, когда она меня после аппендицита забирала, семь лет назад.

— Ну, как же ты так, Никита? Ты что? — голос был ласковый и глаза тоже. И обнимала она меня, так же как раньше — с волнением и любовью.

Мы выписались, и пока ехали к папе, она долго разглядывала мою зашитую и заляпанную кровью куртку, а затем сказала, что со мной творится нечто непонятное. Я попытался заверить, что всё нормально, но она почему-то не поверила.

То был очень подходящий момент, чтобы выкатить ей все претензии, которые я заготовил ещё в сентябре, но язык не поворачивался. Более того, подобное показалось мне каким-то глупым, детским и ненастоящим. Совсем не соответствующим тому, что со мной происходило на самом деле.

Мама посидела немного у нас и, оставив деньги на новую куртку, помчалась забирать Алёнку от подруги, куда пристроила её, чтобы съездить ко мне.

А через час явился из школы Дятел и принялся меня так обнимать, будто я с войны вернулся.

В принципе, в школу я мог не ходить несколько дней, но сказал папе, что должен исправлять алгебру. Хотя, на самом деле, просто не мог оставаться один на один со своими мыслями.

Теперь к переживаниям по поводу Зои и ссоре с Трифоновым, добавилась запара насчет близняшек.

Я был настолько потрясен тем, что узнал о них, что не хотел отвечать ни на сообщения, ни на звонки. В этот раз без всяких внутренних метаний или сожалений. Просто как отрезало. Я их больше не жалел. Меня не мучала совесть, и они не казались мне притягательными своей загадочностью.

Они были сумасшедшими и кого-то убили. Теперь я не исключал, что и смерть Антона могла быть на их совести. Психам даже мотив не требовался, чтобы совершить такое. В проникновение их на ТЭЦ верилось, конечно, с трудом. Но факт оставался фактом.

Я решил, что больше никогда не пойду в Башню смерти.

Хорошо бы было предупредить насчет сестер Лёху с Тифоном, но извиняться я не собирался. Если бы я не злился на Трифонова из-за Зои, всё было бы по-другому, но как только вспоминал их поцелуй в детском саду, рука снова начинала пульсировать, и я никак не мог переступить через себя.

Своё обещание Трифонову Зоя всё же решила сдержать. Её внезапно вспыхнувший интерес к Ярову буквально за несколько дней разросся до очень тесного, недвусмысленного общения.

В том, что это была игра и обоюдная договоренность, я ничуть не сомневался. Яров ей ещё тогда предлагал отомстить подобным образом Тифону и Нине, и теперь, похоже, Зоя решила воспользоваться этим предложением.

Тифон бесился: ходил набыченый, молчаливый, с непроходящим румянцем и крепко сжатыми кулаками, на костяшках которых, были отчетливо видны свежие ссадины. С Лёхой он почти не болтал, не смеялся, и за три дня успел нахватать кучу двоек, потому что, когда его вызывали, вставал, но ничего не отвечал. Даже на физре отказался складывать маты после урока.

В этом я его понимал. Мне самому было неприятно смотреть, как Зоя в короткой юбке и на Нинкиных каблуках ходит с Яриком за ручку и обнимается прямо в школьном коридоре.

Обидно и больно, ещё и от того, что, вероятно, ей было очень плохо, раз пошла на шаг, который сама прежде называла низким.

На обществознании произошел показательный эпизод. Учительница попросила Зою сесть на своё старое место.

Зоя вернулась к себе, и Трифонов, тут же воспользовавшись ситуацией, принялся её доводить. Слышно было плохо, потому что он, низко наклонившись на парту, что-то хрипло шептал ей в спину, но говорил он явно какие-то гадости. Пол-урока Зоя терпеливо кусала губы, а потом не выдержала, резко развернулась и хорошенько треснула его учебником по лицу. Был такой звук, что у меня самого мурашки побежали. А потом встала и нагло вышла из класса.

Трифонов с грохотом вскочил и ломанулся за ней, но учительница успела крикнуть, что если он уйдет с урока, то разбираться будет с директором. Поэтому Тифон вернулся, а когда Зоя после звонка пришла за своим рюкзаком, просто прошел мимо, даже не взглянув в её сторону.

Однако самая жесть вышла, когда в школу пришли полицейские и меня, Криворотова и Трифонова вызвали к директору.

Директриса — Мария Александровна короткостриженая пятидесятилетняя женщина с темными мешками под глазами, держалась строго и сдержанно, завуч же, напротив, слишком суетилась и заискивала перед полицейскими.

Их было двое. Участковый Сергей Быков и молодая брюнетка со стервозным лицом — инспектор по делам несовершеннолетних.

Нас усадили на красные бархатные стулья, а сами разместились за длинным директорским столом.

Стервозная брюнетка сказала:

— Я знаю только Трифонова и Криворотова.

— Это Горелов, — ответила завуч. — Удивляюсь, всего три месяца у нас, а уже успел вляпаться по самые уши.

— Ничего удивительного, — холодно откликнулась директор. — С Трифоновым же связался.

Участковый по-хозяйски разложил локти на столе:

— Мы знаем, что в сентябре вы незаконно проникли на охраняемую территорию ТЭЦ, где позднее был найден труп гражданина республики Крым — Трошина. Очень надеюсь, что, правильно оценив ситуацию, взвесив все за и против, вы сможете предоставить нам по этому делу максимально полную информацию. Я не прошу это делать сейчас, но в ближайшие дни, каждый из вас должен прийти либо ко мне, либо к Екатерине Альбертовне, — он кивнул на брюнетка, — и принести подробное описание того, что произошло в тот день. Как и зачем вы попали на ТЭЦ, о чем говорили с Трошиным, и что случилось потом.

— Как мы могли с ним разговаривать, если он был уже мертв? — возмутился Лёха.

— Это твоя зажигалка?

Быков достал Зиппу с драконом и показал Трифонову.

— Моя.

— Хорошо, — участковый многозначительно покосился на свою спутницу. — Теперь осталось вспомнить, что случилось.

— Ничего не случилось, — ответил Трифонов. — Он уже валялся там не меньше недели. Вонь стояла страшная.

— Вот про это и напишите, — сказала брюнетка. — А потом приходите, и мы с вами поговорим, повспоминаем подробности. Больше не будем отнимать у Марии Александровны время, а ждем вас в отделении.

Она быстро набросала что-то на листке блокнота.

— Это моё расписание и телефон.

Участковый поднялся и, обращаясь к завучу и директрисе, сказал.

— Очень надеемся на вашу поддержку в этом деле.

После чего они ушли, а мы остались. Минут десять слушали, какие мы уроды и как подставляем школу. Мы не оправдывались, просто сидели и молча слушали. Я ожидал, что директриса пообещает позвонить родителям и отпустит нас. Но закончилось всё иначе.

— А ты, Трифонов, можешь больше не приходить, — вдруг, как бы между делом объявила она. — У нас был с тобой уговор, и ты его нарушил.

Ответить Тифону было нечего. Он лишь смотрел на неё не мигая, привычная маска небрежной невозмутимости слетела, агрессии тоже не было, только глубокое немое потрясение.

Зато Лёха аж подскочил на стуле.

— Мария Александровна, это нечестно! Тифон… Андрей очень исправился. У него оценки хорошие и поведение тоже. Он знаете, как старается?

— Ничего страшного. Придет сдавать ЕГЭ со всеми, а пока школа будет застрахована от его выходок.

— Но мы вместе там были, — сказал я. — Значит, нас всех выгонять нужно.

— Ты, Горелов, вообще у нас тут никто, — заявила завуч. — И если хочешь, можешь самостоятельно забрать документы.

— В случае же с Трифоновым — это вопрос принципа. Нашей с ним договоренности. Как ты считаешь, Андрей, это справедливо?

Директриса вопросительно уставилась на Тифона.

Тот кивнул, медленно поднялся и, сказав «до свидания», ушел. Больше в школе до самого концерта мы его не видели.

Традиционный школьный концерт проходил в конце ноября и знаменовал закрытие осеннего сезона. Участвовать в нем мог каждый, и допускалась полная свобода творчества. Выступаешь с чем хочешь. Хоть с песней, хоть с танцем, хоть стихи, хоть рэп читай. Главное, заявку вовремя оставить и на репетиции ходить.

Дятел твердил, что это очень веселый и «занимательный» концерт. Но меня, кроме «Останусь», в нем ничего не интересовало. Пошел туда из-за Зои и немного за компанию с Дятлом. Скрывать больше было нечего, стыдиться тоже. Дятел единственный, с кем я в последние дни вообще общался, и мне это нравилось, потому что он никогда не притворялся и говорил только то, что думает — глоток свежего воздуха в нестерпимой духоте тайн, недомолвок и фальши.

Зато теперь я понимал, почему Яров, поссорившись со всеми, так и не завел себе новых друзей. То была особая, наивысшая форма протеста — остаться одному. Быть самому по себе. Независимым и гордым. Вот только я, в отличие от Ярова, уже ни на что не обижался. Наша с Трифоновым ссора казалась сущим пустяком. Я был тогда не в себе и зол на него из-за Зои. Он же просто упрекнул меня, на что тоже имел полное право. Ничего критичного, и если бы не закрутившиеся вокруг Зои события и не решение директора отстранить его от занятий, мы бы наверняка уже помирились. Но он в школу не ходил, а Криворотов был всецело поглощен своими запутавшимися отношениями с девушками.

Зоя же продолжала общаться с Яриком. И мне это совершенно не давало покоя. Так и хотелось подойти, встряхнуть и сказать: Что ты делаешь? Очнись!

Но я не подходил. Какое ей до меня дело?

Однако сам Яров меня не волновал. Я научился видеть скрытое. Поэтому, чем откровенней Зоя выражала свою симпатию Ярову, тем сильнее я ревновал к Трифонову. Много раз думал, что должен поговорить с ней, но очень боялся, что стану унижаться и выпрашивать что-то, тогда как прекрасно знал, что просто «нравлюсь».

В Подслушке только и обсуждали, что её да Ярова. Даже больше, чем любовные похождения Криворотова и развернувшийся срач между Шурочкиной и Данилиной.

Писали, в основном, всякие гадости, и я мало чему верил. Но буквально накануне появился новый слух. О том, что Яров якобы дал Зое деньги. Много денег, и теперь она, как говорили, «за всю жизнь не расплатится». Я бы счел это очередной беспочвенной сплетней, но Яров знал про долг, про Дядю Гену, про квартиру и при желании мог достать для Зои деньги. Те самые деньги, которые хотел принести ей я, чтобы заслужить её любовь. И это известие ранило сильнее всего.

В то, что Зоя могла принять его «помощь», я охотно верил, ведь это касалось благополучия всей её семьи. А дальше оставалось только гадать, что Яров попросил взамен. Он мог пойти на что угодно, лишь бы морально уничтожить Трифонова и отомстить Нине.

Мы с Дятлом устроились с краю, возле стенки на длинной деревянной лавке из физкультурного зала. На первые ряды набились мелкие, за ними седьмые-восьмые классы. Наши заняли два ряда сзади, а Зоя с Яровым сели рядом с Нинкиным классом.

Концерт начался, но я за ним почти не следил, всё ждал, когда наступит Зоина очередь, но она, похоже, никуда не собиралась. Сидела и с милым личиком любезничала с Яровым.

— Когда уже Миронова-то? — нетерпеливо озвучил я свои мысли.

— Как? Ты не знаешь? — удивленно откликнулся Дятел. — У неё голос сел, разговаривать не может. Обидно, да? Так хотела выступить.

Эта новость сразила меня, как гром среди ясного неба. Мы не разговаривали.

Я ничего не знал об этом, и, как оказалось, не только я.

Примерно через полчаса после начала концерта в зал ввалился Трифонов. Видок совершенно нешкольный: в драных джинсах, длинной черной футболке с глубоким вырезом и большой белой надписью «Not good enough» под кожаной курткой, без банданы. Дракон нарочно был выставлен на всеобщее обозрение.

Когда он вошел, кто-то с последнего ряда его заметил, и постепенно эта новость, прокатившись вперед по залу, заставила обернуться всех. Сначала он собирался встать в самом конце, но какая-то женщина с камерой погнала его на свободное место с краю, чтобы не мешал снимать.

Увидев его, Лёха тут же пробрался со своего ряда, сел рядом на корточки, и они стали что-то живо обсуждать. А когда Наталья Сергеевна, заметив это, показала им кулак, Лёха бегом выскочил из зала. Всё то время пока они шептались с Лёхой, Трифонов не переставал пристально следить за Зоей и Яриком.

Минут через десять Криворотов вернулся со спортивной сумкой в руках. Пробрался по стеночке к сцене и скрылся за кулисами. Вскоре, после того, как скучная десятиклассница хорошо поставленным, но совершенно невыразительным голосом допела «My heart will go on», ведущий как-то подозрительно похрюкивая объявил:

— Миронова Зоя, одиннадцатый «А» с песней «Останусь».

И в ту же минуту на сцене появилось нечто в длиннющем алом платье и нелепом черном парике с тугими кудрями. По залу прокатился ропот недоумения, а за ним лёгкий смешок. Я во все глаза уставился на это чудо природы и никак не мог сообразить, что происходит. Зоя тоже, у неё в прямом смысле челюсть отвисла, потому что она так и застыла с вытаращенными глазами и открытым ртом.

«Чудо» с самым серьёзным, даже трагическим выражением лица, вразвалочку вышло на середину сцены. Но синие глаза так светились, что их невозможно было не узнать.

В области груди платье на Лёхе грозилось вот-вот разойтись по швам, а снизу волочилось бесформенной тряпкой.

Меня начало тихо потрясывать от смеха.

— В конце тоннеля яркий свет слепой звезды, — затянул он высоким женским голосом, поднося руку к бровям и пристально вглядываясь вдаль, словно высматривая в зале эту самую звезду.

— Подошвы на сухой листве оставят следы…

Он был очень хорош в этом своём новом образе.

— Еще под кожей бьется пульс и надо жить…

Дятел не прекращал ёрзать. Два раза даже попытался встать, чтобы посмотреть, но на него тут же зашикали сидящие за нами.

— Это же Лёша? Наш Лёша, да?

Тут я не выдержал и уже начал смеяться в голос.

— Останусь пеплом на губах,

Останусь пламенем в глазах,

В твоих руках дыханьем ветра… — с чувством продолжал Лёха, обращаясь к первым рядам.

— Парик поправь! А то потеряешь! — вдруг очень громко выкрикнул кто-то из семиклашек.

Зал грохнул от смеха.

— Это у тебя парик! А у меня все естественное! — уязвленно парировал прямо в микрофон Леха, но съехавшие набок кудри поправил.

— В конце тоннеля яркий свет, и я иду… — намотав на свободную руку подол, он спустился со сцены и пошел по проходу, как бы в «конец тоннеля».

Народ рыдал. Все ряды тряслись от хохота так, что пол мог не выдержать и провалиться.

С растерянным непониманием Лёха вглядывался в лица зрителей, мимо которых проходил, типа: Над чем тут ржать? Грустная же песня.

Но дойдя до Трифонова, счастливо расцвел и, оставив тщетные попытки держаться серьёзно, точно девушка, с показной нежностью, опустился ему на колени.

— Не плачь, я боли не боюсь — ее там нет…

Тифон рассмеялся, но тут же бесцеремонно выпихнул новоиспеченную диву обратно в проход и смачно шлепнул вдогонку по заду. Криворотов радостно подскочил и обнадеженно допел:

— А может, я с тобой останусь…

Дятел мелко вибрировал вместе с лавкой, будто у него снова приступ случился, Зоя рыдала, уткнувшись в Ярова, мелкие дети корчились, учителя вытирали слёзы, старшие классы сползали с кресел. На лицах Лёхиных восьмиклассниц, девятиклассниц и десятиклассниц застыло выражение неописуемого восхищения. Хохот зала уже полностью заглушал саму песню. Но Криворотов не сдаваясь, доорал:

— Я для тебя останусь светом.

Однако эти слова были уже неразличимы за общим бешеным ржанием.

Зал аплодировал стоя.

Торжественное мероприятие превратилось в цирк.

К Лёхе подошла организаторша концерта, что-то сказала, и через минуту, вспотевший, но сияющий, он снова появился на сцене, уже без своего дурацкого прикида.

— Ладно. Меня просили ещё раз и по-нормальному.

И он снова стал петь ту же песню, но уже без глума. Пел очень хорошо, только серьёзно слушать больше никто не мог.

Под это всеобщее оживление Трифонов вдруг встал с места, подошел к ряду, где сидела Зоя, и поманил её рукой. Но Зоя помотала головой, показывая, что подходить не хочет. Он ещё раз позвал. Но она снова отказалась.

— Выйди, поговорить на пять минут, — крикнул он.

Но Зоя с растянутыми в издевательскую улыбку губами в очередной раз замотала головой.

— Миронова, подойди по-хорошему! — шлёпнул ладонью по спинке ближайшего стула, и сидевший на нем парнишка благоразумно предпочел свалить.

Тогда Зоя взяла и специально пересела на колени к Ярову, спиной к Тифону, чтобы даже не смотреть в ту сторону.

Лёха пел.

Пятна на лице Трифонова разгорелись, словно в приступе лихорадки.

К нему подскочила Наталья Сергеевна и начала выпихивать. Но он не уходил, упрямо намереваясь пробраться к Зое. Ещё несколько человек с этого ряда по-тихому слиняли. Наталья Сергеевна, громко крича: «Сейчас же уходи!», вцепилась ему в локоть. Раз пять так повторила. Но, перекрикивая её, Тифон хрипел: «Миронова, иди сюда!». На Лёху уже никто не смотрел.

Зоя же, закрыв уши ладонями, и сжавшись, как напуганный бельчонок, продолжала сидеть спиной.

Яров широко раскинул руки на спинки стульев и с победной ухмылкой показал Тифону средний палец. Трифонов рванул вперед, Наталья Сергеевна рухнула на стул. Девчонки, оказавшиеся между ними в ряду, завизжали. Музыка выключилась. На помощь математичке уже бежали обжешник и Полтинник.

— Ты чё, Миронова, реально деньги взяла? — заорал на весь зал Тифон, когда понял, что его сейчас будут выводить.

Но Зоя не повернулась.

— Коза продажная! Шкура рыжая. Чтоб тебе эти деньги поперек глотки встали.

И прежде, чем мужчины его схватили, развернулся, и сам вышел из зала.

Дятел оказался прав. На редкость занимательный концерт получился.

Мероприятие свернули, быстро прогнав две последние песни, на исполнителей которых никто уже не смотрел. Все обсуждали Трифонова и немного Лёху. Я же сидел и осознавал, что очень сильно соскучился по ним. По нашим прогулкам, по болтовне, по нескончаемому позитиву, который, не смотря на всевозможные траблы, вошел в мою жизнь. По стойкому ощущению надежности и уверенности в них самих и завтрашнем дне. Никогда прежде я так не привязывался к людям, а уж тем более за такой короткий срок.

А тут ещё и Дятел «подогрел».

— Жаль, что ты больше с Лёшей не дружишь. С ним весело, — печально вздохнул он, должно быть, вспомнив вписку у Малыгина и «коктейльную вечеринку» в клубе.

— Жаль ему, — проворчал я. — Если бы ты меня тогда не сдал, я бы с ними не поругался.

— А хочешь, я прямо сейчас подойду к Лёше и скажу, что ты готов помириться?

— Ещё чего! Сам подойду.

Я догнал Криворотова возле столовой. Окликнул с лестницы, он остановился и обождал.

— Ты офигенски выступил.

— Спасибо.

— Тебя Зоя просила?

Лёха усмехнулся:

— Ну, конечно, она попросит. Так, просто, решил приколоться немного. Повеселить. А то она не в себе последнее время. Думал, поржет, подобреет. Но не сработало, — и тут он вспомнил, что мы с ним в ссоре. — А тебе чего?

— Слушай, Лёх, давай мириться? Я на ЛЭП тупо протормозил. Растерялся. Столько всего произошло. Прости.

— Хорошо, — охотно откликнулся Лёха, и я понял, что он давно не обижается. — Но с Тифоном разговаривать пока не советую. Он сейчас бешеный. Видел же, что было. Зойка его до ручки довела.

Тут к нам на всех парах подлетела завуч:

— Криворотов, быстро к директору. Полиция приехала.

— А я-то что? Трифонов сам пришел. И ушел уже минут пятнадцать назад.

— Трифонов тут не при чем. По твою душу полиция. Боже! Что мне с вами делать? Если вдруг этому делу ход дадут, Марию Александровну точно снимут. Как ты мог, Криворотов?

— А чё я мог-то? — Лёха недоумевал.

— Шурочкина на тебя заявление написала.

— В смысле?

— В самом прямом. Что ты её склонил к… Принудил к… А ей пятнадцать, между прочим. Мама её тоже здесь. Короче, катастрофа!

— Чего? — завопил Лёха, дико вытаращивая глаза. — Это я её? Я? Да она сама меня постоянно ко всему подряд принуждает и склоняет. Я уже не знаю куда от неё деться! Вы просто не в теме, спросите у кого угодно! Вот у Горелова спросите!

Но дослушивать завуч не стала, забрала у него из рук рюкзак и, показав, чтобы следовал за ней, двинулась в сторону директорского кабинета.

Позабыв обо всем, Лёха помчался догонять.

Я дождался Дятла и мы пошли домой, а вечером я написал Лёхе и спросил, как разрулилась его проблема. Лёха ответил «Фигово», но пояснять ничего не стал, и через две минуты вообще пропал из сети.

Зато на следующее утро объявилась Зоя.

Дятел принес телефон мне прямо в ванную. Так долбил, будто что-то случилось. Пришлось открыть, а как я услышал её осипший голос, чуть пастой не подавился.

— Никита! Приходи, пожалуйста, ко мне. Прямо сейчас. Это очень важно.

Казалось, ещё немного и расплачется в трубку.

Минут за семь дошел до неё, набрал домофон, и она в ту же секунду ответила, что сейчас спустится. Я попросил вынести что-нибудь поесть, потому что позавтракать не успел. Попросил и сам немного удивился. С каких это пор я стал таким наглым?

Зоя вынесла три небольших тёплых шоколадных круассана и пластиковый стаканчик с дымящимся какао.

Я был приятно удивлен такой заботе.

— Осторожно, горячо, — сказала она одними губами и поставила стаканчик рядом со мной на лавку. — Дома Нина. Не хотела, чтобы она слышала.

— Что на этот раз? — я принялся напихиваться круассанами.

Лицо у Зои было ненакрашеное, припухшее немного, нос и губы красные. Не иначе как рыдала всю ночь. Волосы небрежно забраны наверх «моей» заколкой. Очень несчастный и трогательный вид. А едва слышный шепот севшего голоса разжалобил меня ещё больше. Требовалось большое мужество, чтобы не обнять её.

— Можешь позвонить этим сёстрам и узнать там он или нет? Мне его мама звонила. Он вчера вообще домой не приходил.

— Я с ними неделю не разговаривал.

— Пожалуйста.

Как я мог отказать? Допил какао и позвонил. И, выслушав кучу неприятных слов в свой адрес, после недолгих препирательств, всё же выяснил, что со вчерашнего вечера Тифон действительно в Башне.

— Мне очень нужно с ним поговорить. Сходи, пожалуйста, со мной туда. Умоляю.

— Не хочу видеть близняшек.

— Я бы Криворотова позвала, но он сидит теперь под домашним арестом. Эта тупая Шурочкина на него заяву в полицию накатала. Домогательства и всё такое. За то, что он её бросить хотел. Представляешь? Сказала, что заберет заявление, если он пошлёт Данилину. А Данилина пригрозила, что если такое произойдет, то она сама напишет на него заяву, только уже после Нового года, потому что Лёхи четвертого января день рождения, а после восемнадцати привлекают по полной. Так что его мама со следующей недели отпуск берет и будет его водить в школу и из школы.

— Жесть.

Зоя немного помолчала, затем, стыдливо потупившись, негромко сказала.

— Никит, я дура. Прости меня, пожалуйста. Я просто запуталась от этого тупого бессилия и безысходности. Я должна была тебе сразу сказать, что со мной всё не так, как ты подумал. Но я сама этого не понимала до тебя. Думала, что смогу переключиться. Нет, правда, ты мне нравишься.

— Не нужно ничего объяснять, — сказал я.

Мне было неловко. Глупо как-то. Точно выпрашиваю её любовь, как эти Лёхины Шурочкина и Данилина.

— Ты мне ничего не обещала и не должна.

— Но ты ведь, наверное, думаешь, что я на самом деле встречаюсь с Яровым.

— Я думаю, что играть на чувствах человека, который тебя любит — низко. Ты сама это говорила ещё совсем недавно. И я имею в виду не себя.

Зоя опустилась и закрыла лицо руками.

— Это всё так ужасно. Ну почему, чем старше становишься, тем всё больше усложняется? Когда мы были маленькие, никто никого не любил. И всё было хорошо. Точнее все любили друг друга, и это называлось дружбой. А сейчас Нинка сожрать меня готова. Она вдруг решила, что Яров ей всё-таки нужен. Но вместо того, чтобы пойти и сказать ему об этом, распространяет всякие глупые слухи. Знает же, что он её любит. Просто гордый очень. И она гордая, и никогда не извинится за то, что сама натворила. А я извинюсь.

— Хочешь извиниться перед Трифоновым?

Она кивнула.

— Отведи меня, пожалуйста, в Башню. Я могу и сама, но с тобой бы было спокойнее.

До её последней фразы я не был уверен, что соглашусь. Даже из-за круассанов, но когда она сказала, что ей со мной спокойнее, совершенно растаял.

И как это у женщин получается? Вроде не хочешь, не собираешься, а потом «бац» и уже сделал по её. С мамой также было. Сначала наедет, мол, бездельник, козел, комнату не убрал, на уроки забил, кино весь день смотрел. И думаешь, больше вообще никогда с ней не заговорю. А потом сядет с таким грустным лицом на кухне и вздыхает. В итоге, не замечаешь, как вдруг резко всё сделал, да ещё и мириться сам пришел.

К тому же, если у Яны с Аней действительно «не все дома», то одной Зое ходить к ним точно не следовало.

— Тебе Яров правда деньги дал, чтобы расплатиться с Дядей Геной?

— Что ты! Нет, конечно. Я бы никогда в жизни не взяла.

— Про деньги я поверил.

— Ну, и дурак.

Трифонова мы нашли в Зойкиной квартире на одиннадцатом этаже, он лежал на тонком полосатом матрасе прямо на полу, накрыв голову руками.

В комнате царил жуткий холод и стоял ощутимый запах перегара. В углу валялись пивные банки. Когда мы вошли, он сел. Вид у него был ещё тот: весь красный, помятый и явно пьяный.

— Как ты тут сидишь? Заболеть же можно, — Зоя попыталась сделать вид, что ничего не произошло.

— Чё приперлись? — прохрипел он.

— Тебя мама ищет. Волнуется.

— Поволнуется. Перестанет. Скажи, я сегодня не приду. И завтра тоже. Пусть делает, что хочет.

— А мама-то чем виновата?

— В том-то и дело, что ни чем. Так что позорить её не собираюсь. Если полиция будет доматываться, пусть скажет, что я давно дома не живу, и она про меня ничего не знает.

— Слушай, ну не всё так плохо, — успокаивающе сказала Зоя. — Подумаешь, школа. Тебе же она только из-за Ярова нужна была. И на полицию наплюй, они специально вас разводят.

Пока она говорила, он не сводил с неё глаз. Очень колкий и тревожный взгляд.

— А меня все разводят. Вот, девчонки уговорили с ними в Крым рвануть. Я им билеты обещал купить. Как только толкну колёса Смурфа, сразу поедем.

— Собираешься продавать наркотики? — Зоя потрясенно застыла.

— Всем деньги нужны, не только тебе.

— Тиф, — подал я голос. — Ты с ними не связывайся. Они ненормальные.

— А шакалам слова не давали, — он резко встал, чуть покачнулся назад, но удержался. — Пошли вон отсюда. Оба.

— Слушай, — Зоя схватила его за руку и потрясла. — Это глупая ссора. Очень глупая. Прости меня, пожалуйста.

Трифонов озадаченно посмотрел на свою руку в её руке, затем высвободился.

— Ты сказала, что опухоль нужно вырезать. И ты её вырезала. Операция прошла удачно. Поздравляю!

— Нет. Неудачно. Для меня неудачно, — на одном дыхании выпалила она.

— Сочувствую. Теперь это не моя проблема. Теперь у тебя доктор есть. Пусть полечит.

— Послушай, Андрей, ты же знаешь, что это всё не по-настоящему. Ты же не дурак, ты всё понимаешь. И про деньги неправда. Это Нинка придумала. Со зла.

— Кстати, Нинке привет передавай. Я когда устану от этих близняшек и вернусь из Крыма, зайду к ней пару раз.

— Что ты несешь? — Зоино лицо вытянулось.

— Ладно, так и быть. К тебе тоже зайду. Если хорошо попросишь. И освободишься к тому времени.

Он направился к своей лежанке, но Зоя со всей злости треснула кулаком ему в спину, а когда обернулся, наградила увесистой пощёчиной.

Тифона, конечно, несло, но лучше бы она так не делала. Потому что до этого момента он ещё как-то сдерживался, а после пощёчины взорвался.

— Чё те надо, шкура рыжая? Не уйдешь по-хорошему, вылетишь по-плохому. Больше никогда ко мне не приближайся. Ты сделала свой выбор, и мне мерзко на тебя смотреть. Я же так тебе доверял! Больше, чем самому себе. А теперь ничего нет. Уничтожив себя в моих глазах, ты уничтожила и меня во мне. Всё. Опухоль удалена и корчится в предсмертных муках. Радуйся. И дыши глубоко. Ты свободна. Убирайся.

И тут произошло то, чего я совершенно не мог ожидать. Зоя рухнула перед ним на колени.

— Тиф, миленький, пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, давай не будем больше ссориться. Ты прав. Я согласна. Пусть будет, как раньше. Мне ничего не нужно. Только, чтобы было всё нормально. Как всегда. Я же не могу без тебя, — она судорожно стала хватать его за руки. — Ты у меня самый близкий человек. Даже посоветоваться теперь не с кем. Видишь, какие глупости мне самой приходят в голову. Забудь всё, что я говорила. Это я от дурости. Я понимаю. И ничего не прошу. И сейчас, когда у тебя все эти неприятности, пожалуйста, давай помиримся. Я же знаю, что тебе нужно с кем-то поговорить, и всё пройдет. Тебе нельзя это в себе держать, тогда ты тоже начинаешь глупости делать.

— Ты, Миронова, чего творишь? — он недоуменно сделал шаг назад, его опять потрясывало. — Ты вот так готова унижаться? Из-за чего? Из-за какой-то опухоли? Серьёзно? Противно смотреть. Встань сейчас же.

— Давай, уводи её, — велел он мне. — Тошно слушать эту сопливую болтовню. Раньше нужно было думать. Когда с Яровым зажигала и деньги брала, когда доводила меня. Ты знала, что делаешь.

— Да не было никаких денег, и про опухоль я просто так сказала. Ладно, можешь меня не прощать, но умоляю, не делай никаких глупостей. Не связывайся с этими ненормальными. Возвращайся домой.

— Встань сейчас же! — снова заорал он.

Протяжное рычащее эхо прокатилось по этажам.

— Пообещай, что вернешься. Иначе я не уйду, — она сдавлено рыдала. — Я боюсь, что ты сделаешь что-то такое, из-за чего тебя точно в какую-нибудь колонию отправят или даже тюрьму.

— Встань с колен, — сквозь зубы процедил Трифонов. — Иначе сильно пожалеешь, что приперлась сюда.

— Пока не пообещаешь, не встану.

— Ладно. Сама напросилась.

Быстрым движением он схватил её за волосы сзади. Рывком поднял и, швырнув на матрас, набросился сверху, придавливая коленями её руки с обеих сторон. Зоя сипло завизжала и задергала ногами.

— Эй, Тиф, — я сунулся к нему и тут же получил локтем в нос.

Из глаз фонтаном брызнули слёзы.

Он расстегнул ремень и резко выдернул его из джинсов.

Я похолодел, дело приобретало слишком дурной оборот. Но что самое ужасное, я не был создан природой для спасения принцесс или обычных девушек. Однако подумал я об этом уже позже, а в тот момент, не отдавая себе отчета, бросился ему на плечи. Хотел оттащить так, как это делал Лёха — захватом за шею, но Тифон, продолжая удерживать Зою, стряхнул меня, как жалкую букашку. Затем схватил правой рукой за грудки, а левой технично стукнул в кончик подбородка.

Тело мигом стало ватным, всё вокруг поплыло и померкло. Только уши закладывало от Зоиных сдавленных криков.

Не знаю, сколько я провалялся в отключке, но когда пришел в себя, увидел странную картину. Близняшки вместе со Смурфом оттаскивали от окна стоявший вертикально и туго перетянутый ремнем матрас. Отодвинули немного и опустили на пол. Внутри матраса оказалась Зоя. Трифонов завернул её в него и, оставив так стоять, ушел.

Все были очень злые. Зоя из-за этой жестокой выходки Трифонова. Смурф, потому что тот собрался продать его пакет с колесами. А близняшки на нас, из-за того, что спугнули его. Ведь, по их словам, у них наладилось прекрасное взаимопонимание, и он обещал поехать с ними в Крым.

Мы с Зоей вышли на улицу и, стараясь не пересекаться взглядом, молча добрели до автобусной остановки. Нам обоим было стыдно. Ей за то, что так унижалась, а мне, что не смог её защитить.

А когда подошел наш автобус, она вдруг обнаружила, что вовремя возни с Трифоновым потеряла заколку, и, сказав, чтобы я её не ждал, побежала обратно.

Всё воскресенье я играл с Дятлом в ЛОЛ, и папа с дурацким, удивленным видом повторял одну и ту же остроту: «Оказывается, кроме Вани, у нас в квартире живёт ещё один мальчик», а в понедельник в школе не было ни Трифонова, ни Зои, ни Ярова.

Я пришел и, не раздумывая, сел к Лёхе.

Он был сам на себя не похож. Задумчивый и зашуганный какой-то. За все семь уроков ни разу не прикололся, курить не ходил, по сторонам не глазел, разговаривал мало, и про свои дела объяснять ничего не хотел.

Зато признался, что ему пришлось написать объяснительную про наш поход на ТЭЦ. Потому что та брюнетка — инспектор по делам несовершеннолетних, стала угрожать плотно заняться заявлением Шурочкиной, встав на сторону её мамы.

Так что Лёха всё по порядку и выложил: как, зачем и почему мы туда полезли. И про телефон, и про сестер, и про отца их, и про Крым. В общем, всё, кроме того, что на ТЭЦ с нами были Мироновы и что близняшки сейчас кукуют в Башне смерти.

Но инспекторше этого вполне хватило. Лёхин рассказ заинтересовал её намного больше, чем заявление Шурочкиной.

Как оказалось, убитый Трошин привез в Москву большую партию таблеток Методона, которые в ряде стран легально использовались в медицинских целях и попадали в Крым через порты Черного моря.

Она полагала, что мы можем что-то про это знать, ведь на ТЭЦ Трошин проник с целью передачи партии товара заказчику.

Лёха заверил, что никакие наркотики мы не находили и уж тем более никого не убивали, однако от всей этой темы жутко перепугался.

И я вдруг вспомнил про таблетки с большой буквой М у Смурфика в пакете, и угрозы Трифонова продать их. Узнав об этом, Лёха запаниковал ещё больше, потому что в случае чего, доказать, что пакет принадлежал Смурфу, будет невозможно. Необходимо было срочно отыскать Тифона и предупредить. Но Лёхина мама сидела в машине возле школы и никуда его не пускала, так что мне пришлось пообещать найти Трифонова самому.

А по дороге домой мы с Дятлом как раз встретили Хорька.

Он узнал меня и даже поздоровался. Я спросил, не встречал ли он Тифона. Хорек ответил, что встречал, но только вчера. На его глазах, тот избил двух парней за то, что они в шутку опрокинули какому-то бомжацкому деду коробку с книжками. И что он был пьяный, но вроде собирался домой, потому что потерял телефон.

Тогда я решил, сходить к Тифону домой, а Дятел охотно вызвался идти со мной.

Увидев нас, мама Трифонова обрадовалась и затащила в квартиру.

— До сих пор не приходил. Сначала смски присылал, что у друзей остался. А вчера ничего не писал. Телефон отключен. Это, наверное, он из-за меня. Поругались немного.

Она была очень взволнована и от этого слишком разговорчива.

— Раньше такое часто было. Чуть что — сразу в бега. Из детского сада как-то удрал. По всему району искали, а он на автобусе катался. Ураган, а не ребенок. Только, когда мышцу шейную потянул, я вздохнула спокойно.

— Почему? — простодушно удивился Дятел.

— Ему на шею фиксатор поставили, и я предупредила, что если будет баловаться и бегать с этой травмой, то может инвалидом на всю жизнь остаться. Сказала просто, чтобы аккуратнее был, но его словно подменили. Стал тише воды, ниже травы. Нарадоваться не могла. Через две недели снимать корсет можно было, но я всё тянула, потому что уж больно хороший он был, когда спокойный. Тогда подруга посоветовала оставить фиксатор до тех пор, пока Андрей сам не устанет от него. Ну, я и оставила. Так он с ним очень долго проходил. Всё боялся инвалидом стать. Идеальный ребенок. Никаких замечаний в школе. Потом я уж сама уговорила его снять шину и сразу об этом пожалела. Моментально принялся наверстывать упущенное: или дрался, или в какие-то истории влипал. Я ведь сама педагог и всегда считала, что если ребенок неуправляемый — это вина родителей. Но как я с ним только не разговаривала, всё без толку. Против генов бессильно всякое воспитание. Весь в отца.

— А у меня родной папа спасателем был, героем. Ему даже медаль посмертно дали, потому что он во время пожара на складе несколько человек спас. Но я не такой. Не смелый и не решительный совсем.

Я впервые слышал, чтобы Дятел сказал что-то про своего родного отца.

— Так ты, может, в маму, — она ласково потрепала Дятла по голове. — В человеке всякие гены перемешиваются. И мамы, и папы, и даже бабушек с дедушками. Просто у нас в роду никогда таких сорванцов не было.

Она будто оправдывалась перед нами. В точности, как моя мама, за то, что я не был гением.

— Летом работал, и учиться в прошлом году вдруг начал. Серьёзный стал такой. Что опять случилось? — продолжала причитать она. — За дурные компании я не сильно переживаю. Мы уже это проходили. Таким мальчикам, как Андрей, обязательно наставник нужен — мужчина. Я с тренером его поговорила, что, мол, другого мужского воспитания взять неоткуда. Владимир Александрович сразу всё понял. Ведь мы не первые с такой проблемой. Я была ему очень благодарна. Он потом Андрею хорошо мозги вправил. Я за другое волнуюсь.

Она понизила голос и сделала паузу.

— Чтобы у него там ненароком никакой любви не случилось. А то он же отзывчивый, впечатлительный и привязчивый очень. Натворит дел, потом за всю жизнь не расхлебаешь. Я ему всегда говорю: «Мужчина отличается от женщины тем, что умеет владеть собой», но в этот раз прям взбеленился. Всё в штыки. Накричал, что я из него всю душу своими нотациями вынула. Чует моё сердце, что без женского пола тут не обошлось. Он точно ни с кем не встречается?

Мы послушали её ещё немного, сказали, что ничего не знаем и ушли.

За ужином я только и думал о том, как должно быть тяжело Трифонову разрываться между мамой и Зоей. И что если бы мне с утра до вечера выносили мозг на тему полового воспитания, то я бы тоже от всех девчонок шарахался, как от прокаженных. Может, как мама она у него и добрая, но чисто по-человечески, очень жестокий прессинг.

Однако Трифонов не какой-нибудь там Дятел и не пай-мальчик, и к соблюдению правил подходил избирательно. Значит, он всё же разделял эти взгляды. В таком случае, выходило, что он, сам того не понимая, действительно издевался над Зоей. А может и понимая, ведь не зря тогда на ЛЭП сказал, что кто-то должен её у него забрать.

На следующий день к нам на физру заглянула Нина и позвала Лёху, но тот, как увидел её, в мгновение ока вскарабкался по канату до самого потолка и завис там, категорически отказываясь подходить. Тогда она помахала мне, и я вышел в коридор.

— Передай Зое, пусть возвращается. Я призналась в Подслушке, что про деньги пошутила.

— Куда возвращается?

— Домой, конечно, — из-под длиннющих ресниц Нина зыркнула на меня, как на придурка. — Нельзя вот так исчезать, не предупредив.

— Куда исчезать?

Нина насторожилась.

— Разве она не помирилась с Тифоном и не тусуется с вами в Башне?

— Не помирилась.

— Боже! — перепугано воскликнула Нина, и на несколько минут я увидел её настоящей, без выпендрежа. — Она как ушла с тобой в субботу, так и не возвращалась. Я думала, домой приходить не хочет, потому что на меня обижается. И телефон выключила.

— Подожди, успокойся, — сказал я, но сам от этого известия похолодел.

Нина принялась утверждать, что Зою похитили или, может, чего ещё похуже, а у меня перед глазами упорно стояла сцена, где Зоя в отчаянии рыдает на коленях. Ну, почему я не дождался её после Башни?

— Они уже не раз угрожали. Мол, не будет денег, домой из школы не дойдете, — сбивчиво тараторила Нина.

— Кто они?

— Мужики, которых Дядя Гена нашел, чтобы нас запугивать.

— Но почему они звонят вам, а не матери?

— У них её телефона нет. Она вообще про это не знает, иначе давно бы приехала и сидела тут у нас на головах. Как я ей теперь про Зойку скажу?

Урок закончился, и все стали выходить из зала. Я подозвал Лёху. Но к страшному известию он отнесся на удивление спокойно.

— Никакой это не Дядя Гена. Очередные бабские разводки, чтобы Тифона домой вернуть. Сидит себе Зоя в Башне и ждет, когда он подорвется и побежит её искать, а потом они с матерью «бац» и дома его запрут.

— Глупости, — сказал я. — Как Тифон узнает, что Зоя пропала, если его самого искать нужно?

Я позвонил Яне и спросил, нет ли Зои в Башне. И та рассказала, что в субботу Зоя вернулась, нашла свою заколку, посидела у них немного, попила чай, успокоилась и поехала домой. А Тифон так больше и не появлялся.

Лёха пообещал попробовать смотаться от матери, но когда это получится, сказать не мог, мне же велел «кровь из носа» найти Трифонова, потому что только так мы сможем узнать, не связанно ли Зоино исчезновение с ним.

Искать Трифонова я отправился вместе с Дятлом. Допоздна бродили по всей округе, заглянув почти во все злачные места, которые мне показывал Тифон, и Дятел невероятно впечатлился увиденным, обнаружив, что наш район не такой уж и благополучный, как он полагал.

Домой возвращались ни с чем, усталые и злые. По освещенной улице не пошли, решили срезать через парк. А когда издалека заметили пьяных, угрожающего вида парней, Дятел предложил вернуться на улицу. Будь я один, то наверняка повернул бы назад, но смалодушничать в присутствии Дятла было стыдно. Да и фонари горели только в самом конце дорожки, так что парни вполне могли нас не заметить.

Трое сидели на спинке лавочки, а один, шатаясь, стоял напротив, прямо посреди дороги.

Оказавшись метрах в трех от него, мы с Дятлом, как по команде опустили головы и стали обходить по краю дорожки.

Но парень сделал шаг назад и перегородил нам дорогу. Мы посторонились. Но он снова попятился и быстро схватил меня за шиворот.

— Совсем нюх потерял? Не видишь, люди стоят?

— Нам пройти нужно, — сказал я как можно увереннее.

— А чё у тебя язык отнялся, разрешение попросить?

— Будьте любезны, разрешите нам, пожалуйста, пройти, — выступил Дятел в своем стиле.

— Чё? — парень невольно прыснул. — А ну, давай, ещё разок.

Отпустил меня и переключился на Дятла, притянув к себе.

— На каком языке бакланишь?

— Отстань от него, — сказал я неожиданно дерзко. — Ты вообще, откуда взялся? Я тебя в нашем районе в первый раз вижу.

— Чё? — парень поморщился, но Дятла не отпустил.

— Тронешь нас, потом у тебя проблемы будут. Я тебе обещаю.

Не знаю, откуда всё это во мне взялось, но говорил я уверенно и почти спокойно, очень стараясь сохранить такое невозмутимо-напористое выражение, с каким обычно разговаривал Трифонов.

Возможно, это возымело эффект, потому что доколебаться парень решил именно до Дятла, и ни слова больше не говоря, встряхнул его так, что шапка с красным помпоном слетела.

Я уже хотел попробовать отпихнуть его, как вдруг со стороны лавки раздался громкий свист, а за ним хриплый голос:

— Этого не трогай.

Парень тут же отпустил Дятла.

Я посмотрел в темноту и неожиданно в другом конце лавки различил чёрный мотик.

— Тиф, ты?

— Ну.

— А мы тебя весь день ищем.

— И чё?

— Очень нужно. Дело важное, — я так обрадовался, что подлетел к нему, позабыв обо всем.

— Иди в пень, Горелов.

— Можешь на пару минут отойти, поговорить?

— Ага, уже бегу. Смотрю ты, Горелов, неслабо так оборзел. Не знаю, чего я с тобой возился.

— Это про Зою.

— Зоя? А это кто?

— Ну как, — Дятел был уже тут как тут. — Зоя же. Миронова. Вы с ней дружите.

— А…а…а, — развязно протянул Тифон. — Стерва та рыжая. Да я плевать хотел на неё. И на вас всех. Криворотову только привет передайте.

— Тиф, — как можно серьёзнее сказал я. — Зоя пропала. Её с той субботы нет. Нина говорит, из-за тех денег, что они Дяде Гене должны. Из-за квартиры.

— И чё? — абсолютно равнодушный голос. — Меня не трясет.

Я ожидал чего угодно, но только не такого пренебрежения.

— Андрей, зачем ты ведешь себя неестественно? Зачем делаешь вид, что тебе всё равно? — сказал Дятел.

— Слушай, Соломин, — Тифон спрыгнул с лавки и покачнулся. — Я же сейчас передумаю, и вы никуда не уйдете. Тебе, наверное, давно в пятак не давали? Можно исправить. Вот Горелов — другое дело, похоже, привыкать начал. Да, Горелов?

Он унизительно похлопал меня по щеке.

— Какой же ты жалкий чмошник. Даже Соломин — золотой медалист. А ты просто серость. Никто. Пустое место.

— Тиф, ты чего? — у меня перехватило дыхание. — Что я тебе сделал?

Пьяно усмехнувшись, он снова похлопал меня по лицу.

— Как может пустое место что-то сделать?

И тогда я не выдержал. Ударил кулаком прямо ему в лицо, ощущая в этот момент удивительное облегчение и даже не думая о последствиях.

Однако вышло по-дурацки, Трифонов быстро отклонился в сторону, и я никуда не попал. Чуваки заржали.

— Вот это ход, — восхитился он. — Я впечатлён.

— Никита, пойдем, — Дятел потащил меня за локоть.

— Не, погоди, — остановил его Тифон. — Давайте дадим Горелову ещё один шанс. Ну-ка.

В темноте его лицо было точно высечено из камня. Дракон чернел дрожащим пятном.

Он мне так нравился. А оказалось, обычный гопник. И как с Зоей обошелся тоже. Глупо, но я всё же врезал ему кулаком в живот, и конечно попал, потому что стоял близко, а куртка была расстегнута, но он даже не поморщился.

— Уже лучше. Теперь нужен третий. Контрольный. Чтоб наповал.

Он издевался, и я чувствовал себя глупой мышью, которой кот дает шанс удрать, перед тем как съест.

Его дружки притихли.

— Иди к черту, — сказал я. — Всё-таки права твоя мама. С генами никакое воспитание не справится. Зря ты пил. Из тебя твоё настоящее дерьмо полезло, и кнопка залипла. А без неё ты обычный гопник и отброс. Теперь понятно о чем Яров говорил.

Я свалил всё в одну кучу. Не стерпел. Никто не может удержаться от соблазна ударить морально, когда не способен физически.

Дятел ойкнул. Я и сам не думал, что наговорю такого. Каждая клеточка внутри меня напряглась в ожидании удара и последующей за ним боли.

Но Трифонов вдруг разулыбался глупой, мутной, пьяной улыбкой.

— Наконец до тебя доперло и объяснять больше ничего не нужно.

Неуверенными движениями он достал сигареты, с третьего раза прикурил и вернулся на лавку.

— Чего ты там рассказывал? — кивнул он соседу.

Больше они на нас внимания не обращали.

Обидно было до слёз. Еле сдерживался.

— Круто ты ему в живот вмазал, — пытался отвлечь меня Дятел, пока шли. — А давай сами поговорим с Зоиным дядей? Или, может, папе расскажем? И он посоветует, что делать.

— Рассказать папе? Серьёзно? Знаешь, что папа скажет? Что мы должны сходить на митинг и выразить по этому поводу свой протест.

Когда я отчетливо услышал рычащий звук мотора, до дома оставалось совсем немного.

— Идем скорее, — дернул Дятла за рукав, и мы почти побежали. Мимо пятиэтажек, мимо детского сада, мимо тех самых гаражей, с которых Лёха в помойку упал. Но всё равно не успели.

Трифонов обогнал и с разворотом перегородил дорогу.

— Поклянись, Горелов, что насчет Зои это не разводка.

Он был так пьян, что еле сидел.

— Если разводка, то меня также разводят.

— Садись, поехали к Дяде, мать его, Гене.

— Ты пьяный. Куда тебе ехать?

— Когда это случилось? — вдруг заорал он.

— В субботу ещё.

— И ты только сейчас сказал?!

Пару раз с ревом газанул и резко сорвался с места. Проехал метров сто, попытался свернуть на дорожку во дворы, но задние колеса заскользили, и мотоцикл с грохотом рухнул набок.

Дятел кинулся к нему.

Со стонами и руганью Тифон кое-как встал и принялся поднимать мотик, но покачнувшись, не удержался, и снова грохнулся. Мотик накрыл его сверху, придавив ноги.

Прохожие остановились, кто-то хотел помочь, но Трифонов послал их. Дятел в нерешительности тоже застыл в стороне.

Подниматься Тифон не торопился. Лежал навзничь на холодном грязном асфальте, закрывшись локтем, с мотоциклом на ногах.

Выезжающая со двора Волга помигала фарами. Мелкие дождевые капельки заблестели в их свете. Но он не пошевелился.

Я подошел и сел рядом на корточки.

— Давай, вставай. А то вдруг полицию вызовут.

— Пусть вызывают, — пробормотал он из-под руки. — Я уже больше не могу. У меня никаких сил.

Его грудь часто поднималась, плечи короткими рывками подрагивали.

Я подождал немного. Любого человека неприятно застать в таком состоянии, но видеть плачущим Трифонова было особенно дико. Он с силой кусал губы, чтобы через боль вернуть самообладание, но это не помогало.

Теперь, видя столь сильное его отчаяние, я понял, что произошло в парке. Он намеренно хотел упасть в моих глазах, чтобы я сам отвернулся от него, как от последней сволочи. Тогда в Башне, находясь в слепом бессилии я прижег себе запястье сигаретой, он же пытался прижечь что-то внутри себя через ненависть, пробуждаемую в других по отношению к себе. Какая-то ноющая заноза сидела в нем и бесконечно терзала.

Сердце сжалось. Я, наверное, слишком сильно успел к нему привязаться. Но жалость ему совершенно точно была не нужна, а я боялся её показать.

Волга посигналила.

— Пойдем, — я попытался убрать его руку с лица. — Ты просто напился. Мама говорит, что пьяные слёзы — это грошовые драмы.

— Так и есть. Но если с Зоей что-то случится, я не переживу. Мне и так казалось, что я умираю, а теперь просто лечу в пропасть. Понимаю, нужно что-то делать, но такой ужас перед глазами, что ничего не соображаю.

— Ты просто напился, — повторил я. — Протрезвеешь, придумаем что-нибудь.

— Я же её так люблю. Так сильно. Если бы ты знал. Если бы кто-нибудь хоть капельку это понимал. Я же всех, нахрен, убью. И Дядю Гену этого, и Ярова, да плевать. Я всех найду. Каждого. И, не дай бог, хоть как-то обидят её. Она же такая… Её нельзя обижать. Она самый дорогой мне человек.

Тифон замолчал и снова принялся шмыгать под локтем.

— Если тебя заберут, то никого ты убить не сможешь, — сказал я, всё-таки отрывая его руку от лица.

Он зажмурился. Слёзы из уголков глаз стекали по вискам.

Из Волги вышел водитель.

— Всё, поднимайся. Валим.

Уцепившись за мою ладонь, он неуверенно встал, и мы двинулись в сторону нашего дома.

Разодрав коленку, Тифон шел медленно, немного прихрамывая, а осчастливленный Дятел катил мотик позади нас. Еле удерживал, но катил.

— Знаешь, когда я понял, что люблю её по-настоящему? — он снял бандану, вытерся ей и немного пришел в себя. — В двенадцать. Нам было двенадцать. Произошла одна ужасная история. До сих пор снятся эти сны. Лето, жара, я выхожу во двор, а Зои, которая ждала меня на лавке, нет. И я понимаю, что случилось нечто страшное и начинаю её искать. Бегаю повсюду, ищу-ищу, но найти не могу. Никогда во сне её не нахожу. Никогда. Каждый раз просыпаюсь в жуткой панике и только потом вспоминаю, что на самом деле нашел её. Удивительно просто. До сих пор не верится, что нашёл. Сначала босоножки, а потом остальное.

— Я знаю, — сказал я. — Мне Зоя сама рассказывала.

— Это самый мой страшный страх. То, что её нет. Что она пропадает. Я сейчас в кошмар свой провалился. Понимаешь? Каждый лист на земле вижу, каждое дерево, платье её такое бирюзовое, и потную лысину того маньячины. Знал бы ты, сколько раз я его убивал в своей голове. И всякий раз по-новому, самыми страшными и жестокими способами. Если бы я тогда не успел, то Зои бы уже не было. Моей Зои, с которой мы с первого класса. Которая всех любит и жалеет. Даже пауков, если в доме видит, то ловит и на улицу выпускает. Если бы ты знал, как я её люблю.

Последние слова он произнес с таким жаром, что меня обожгло.

— Почему же ты разрешил мне встречаться с ней? Я ведь видел, как тебе плохо, но никак не мог понять, отчего.

— Ненавижу себя за это. Это то, что ломает меня. Всё во мне ломает. Сложно объяснить, но каждый раз, когда об этом думаю, чувствую себя таким же озабоченным гадом. Понимай, как хочешь, — его голос предательски оборвался. — Я иногда себе такое представляю. Что мы вместе. Ладно. Часто представляю. Что могу выразить всё, что чувствую к ней так, чтобы почувствовала и она. Чтобы поняла как ошибается насчет меня. Прихожу к ним в пятницу вечером и сижу до упора, до ночи, потому что никак не могу себя выгнать, представляя, чем всё обернется, если я отпущу себя. И как это может сорвать мне крышу. Я себя знаю. Я же такой. Если это отпустить, то дальше контролировать будет ничего невозможно. Поэтому лучше не начинать. Я и так чуть не сдох от ревности к тебе. И не вздумай мне ничего рассказывать!

— Да особо нечего рассказывать.

— Вот и молчи. И про Ярова не хочу знать. Пускай она назло мне это делает, но от одной мысли, что он к ней прикасается, становится невыносимо. Я тупо устал. Понимаешь? Зоя права в том, что это нужно вырезать. Ты не представляешь, как я устал. Не знаю, что делать. Очень тошно, — снова вытер банданой лицо. — На школу плевать. Даже хорошо, что можно в неё не ходить, иначе бы точно кого-то из них убил.

Он остановился и присел на корточки. Подышал глубоко, затем снова пошли.

— Для чего весь этот контроль? Тебе плохо, ей плохо, другим людям плохо.

— Ты говоришь, как Зоя, — он усмехнулся. — Она тоже вечно твердит «всем плохо».

— Это из-за того, что тебе мама запрещает с кем-то встречаться?

Он досадно поморщился.

— Типа того. Я ведь её тоже люблю. У неё просто так жизнь сложилась. Считает, что глупостей наделала. Увлеклась очень. Помнишь, я тебе про алкаша рассказывал? Отца своего. Так вот он мне не родной отец. У неё по молодости кто-то другой был. Подробностей не знаю, хотя и пытался выяснить. Знаю только, что до сих пор любит его и винит, что жизнь не сложилась. Короче, несчастная она. Неприятно на всё это смотреть. И слушать неприятно. Мать у меня хорошая, обидно за неё. Вот и сейчас, знаю, что ей очень нравится этот её мужик, с которым она встречается. Но ужасно боюсь, что он её использует. Почти уверен. И когда у него это пройдет, она снова будет униженной и несчастной. Уж в ком-то она должна быть уверена наверняка. Понимаешь?

Мы остановились возле моего подъезда.

— Мне кажется, ты очень сильно запутался. У тебя всё в кучу.

— Ты прав. Я запутался. Поэтому и набухался. Так проще.

— Зачем ты себя всё время к чему-то принуждаешь?

— Потому что меня заносит. А человек должен владеть собой. Всё идет от головы. Это нам всегда тренер говорил: только наступив на самого себя, только с помощью силы воли можно стать лучше, чем ты есть. Но, чтобы я ни делал, у меня ничего не получается. Я походу слишком безвольный и не знаю, кто я вообще есть.

Дятел подкатил мотик и мы замолчали. Оставлять Тифона одного было неправильно, а домой его привести я не мог, хотя Дятел несколько раз об этом на ухо шептал. Пришлось импровизировать.

— Короче, идем сейчас в гости, только ты веди себя нормально, ладно? — я пригладил ему волосы, немного отряхнул от грязи сзади. — Протрезвеешь, поедешь к себе. А завтра будем Зою искать.

Мы поднялись на пятнадцатый этаж, я позвонил. Вениамин Германович открыл почти сразу и, увидев нас, приветливо воскликнул.

— Юные боги! Какими судьбами?

— Я вот это, вам тут это… Ганимеда привел, — оправдываясь за столь наглый визит, сказал я.

Вениамин Германович критично оглядел перепачканного, с разбитой коленкой, немного пошатывающегося Тифона. И я уж было подумал, что не пустит, но затем он широко и весело улыбнулся:

— Да это и не Ганимед вовсе, а Дионисий собственной персоной!

Вениамин Германович быстро вошел в ситуацию. Пригласил нас на кухню, наварил крепкого кофе и поинтересовался, хотим ли мы поговорить о чем-то конкретном, а услышав, что зашли «так просто» принялся в красках пересказывать сюжет своего нового романа о большой любви.

Минут через десять появилась Джейн и позвала меня к себе в мастерскую. Я испугался, что заставит раздеваться, но она попросила просто посидеть, чтобы кисти рук своему Ганимеду дорисовать. Это было несложно.

Художница оказалась разговорчивой и веселой. Много болтала о своей работе и картинах, в которых ничегошеньки не понимал. Однако вспомнил про рисунки близняшек и зачем-то рассказал о них. И Джейн, со словами «современному искусству не хватает свежей крови», предложила показать ей эти рисунки, но я ответил, что ничего не выйдет, потому что с теми знакомыми больше не общаюсь.

Провел у неё минут тридцать, а когда вышел, Вениамин Германович оживленно беседовал с Тифоном на кухне, и я остановился в темной гостиной, невольно прислушиваясь.

— Это как навязчивая идея. Как одержимость, — увлеченно говорил Вениамин Германович. — Закрываешь глаза, и видишь её всю, словно она здесь, рядом с тобой находится. В мельчайших деталях…

— Это точно, — перебил его Тифон. — Я даже знаю, что у неё на левой руке двадцать семь родинок, а на правой тридцать одна.

— И всё время хочешь быть вместе. Постоянно. Каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение, — продолжал какую-то свою мысль Вениамин Германович.

Но Тифона так и подмывало:

— Вот-вот. Летом, когда она на даче жила, я к ней иногда приезжал, чтобы просто посмотреть и рядом побыть. Она не знала. Потому что сразу бы поняла, что я больной. А ещё я, знаете, как гадко делал? Набирал ей в домофон по несколько раз и молчал. Она пугалась и звонила мне же, жалуясь, что ей страшно, и я приходил спасать.

Он едва слышно засмеялся.

— Ну, знаешь, это вполне нормально, — тон Вениамина Германовича потерял прежнюю увлеченную высокопарность. — Обычный шизоидный синдром. Так всегда во время любви и бывает. Просто все по-разному любят. Ровно настолько, насколько сами разные. У кого-то тихая любовь, спокойная, а у кого-то яркая и ослепляющая.

— И что же с этим делать? Я столько всего перепробовал. Отпускает только на время, а потом опять.

— А зачем что-то делать?

— Но меня это убивает.

— Тебя убивает собственное сопротивление. Зачем, если ты ей тоже нравишься?

— Затем, что она мой друг, и я её уважаю.

— Ах вот оно что… Она твой друг, но ты при этом сосчитал все родинки на её руках, — Вениамин Германович вдруг громко расхохотался.

— Что? — отозвался Трифонов обижено и немного с наездом. — Да просто вся эта любовь ничем хорошим никогда не заканчивается. Она как выпивка или наркотики, сначала вроде ловишь кайф, а потом наступает отходняк, ломка и ты уже не человек. Люди затаивают обиды, предают, бросают, стараются сделать как можно больнее друг другу, изводят и оставляют неизгладимые шрамы на всю жизнь. Поэтому я и считаю, что дружба намного важнее. В ней доверие, понимание и поддержка, которые никогда не превратятся в разочарование от несложившейся жизни.

— Думаешь, что можешь выбирать? Очень наивное суждение. Любовь намного сильнее дружбы. Она её не исключает, но не подчиняется ей. Вот сравни два предложения: «Их любовь связывала дружба» и «Их дружбу связывала любовь». Как бы я не менял местами эти слова, всякий раз ты понимаешь, что речь идет о том, что кто-то кого-то любит. Полюбить человека, с которым дружишь вполне естественно, а вот превратить всего лишь в друга того, кого любишь, невозможно. Чего бы ты себе не воображал. Назад дороги нет. Всё уже случилось.

— Может, это просто перелом? Болезнь, которой нужно переболеть, чтобы получить иммунитет? И потом мы снова будем нормально дружить, не пытаясь разрушить друг друга. Потому что если у человека достаточно силы воли, то он вполне способен сдерживать и контролировать любые свои чувства.

— Ты меня вообще слушал или нет? Тебе что, свою силу воли девать больше некуда? — фыркнул Вениамин Германович. — Да ты вообще знаешь, что такое сила воли? Это тебе не ошейник, намордник или кандалы. Воля, к твоему сведению, синоним свободы. Только вдумайся! Сво-бо-ды! А сила означает способность отстаивать право на эту свободу. Отвечать за неё. Сила воли — это попутный ветер, дующий в твои паруса, а ответственность — те самые паруса, которые не должны подводить. Понимаешь? Сила воли предназначена для того, чтобы двигать корабль к цели, а не удерживать его на якоре у пристани. Оставаясь на месте, никуда не приплывешь. Так что радуйся тому, что с тобой происходит, что у тебя есть силы и цель, а не сочиняй всякие глупости, отравляющие жизнь.

Вениамин Германович умолк. Мне было жутко любопытно посмотреть на выражение лица Тифона.

— Не знаю, — он чиркнул зажигалкой. — Раньше я о таком не думал. Нужно переварить, но если вы правы, то это возможно многое меняет. Главное теперь, чтобы Зоя нашлась.

Я полночи думал о Трифонове и обо всём, что произошло. Вспоминал сцену в парке, его слёзы, признания и внимание с которым он слушал писателя. Не знаю, насколько прав был Вениамин Германович в отношении Тифона, но твёрдо решил, что должен сказать бабушке, что не люблю овощи. Какой смысл в том, что я себя мучаю? В конце концов, сварить себе сосиски или пельмени я в состоянии.

И тут я в какой-то мере почувствовал свою вину и глупость, что не поговорил нормально с Трифоновым тогда, когда он возил меня на ЛЭП. Я был настолько осчастливлен известием, что могу встречаться с Зоей, что не стал озадачиваться разбитыми кулаками, хотя и видел, что он не находит себе места. Он пропал на всю неделю каникул, а я и не задумался, почему. Даже когда были в Башне, и Зоя умоляла его простить её, я должен был сообразить, что он чувствует. Попытаться всё прояснить, а не бросаться. Пусть он и не послушал бы, но попробовать стоило. Я ждал от него дружбы, а что сделал сам? За всё время я не пытался узнать его больше, чем он сам показывал. Ведь мы ни разу не говорили по душам, хотя он был готов. Вспомнился разговор в детском саду и у него на кухне, когда он про мать спрашивал. Я же видел, что он ищет какой-то ответ, какой-то выход. К Лёхе, ясное дело, он не прислушивался, уж слишком легко тот относился ко многим вещам, а вот Зоя знала, как ему плохо и поэтому пришла в Башню. В тот раз не из-за себя. А из-за него. Потому что любит.

— Иди, попей теплого молока, — громко прошептал Дятел. — Хватит изводиться.

— Ты чего не спишь?

— Я слышу, как ты не спишь, и тоже заснуть не могу.

Пришлось сходить и погреть две чашки молока.

С самого утра мы с Тифоном пошли к Мироновым. Нам открыла Нина и рассказала, что вчера их мама была в полиции, и её там всячески успокаивали, что подростки часто сбегают из дома, и никакой трагедии в этом нет. Мама попыталась объяснить ситуацию, но помимо заявления о пропаже дочери, её попросили написать заявление, подробно описывающее конфликт с Дядей Геной. А потом ещё объяснение, почему в момент пропажи Зои она сама отсутствовала в Москве. После чего сказали, что в неблагополучных семьях побеги детей совершаются особенно часто. Мама ответила, что они благополучные, просто жить всем вместе негде. Но это особо никого не интересовало. Также ей сказали, что если она хочет быстрее найти Зою, то должна принять в её поисках активное участие: разместить информацию в соцсетях, расклеить объявления и ходить по всем друзьям. А когда мама сказала, что это не поможет, потому что Зоя не сбежала, а её похитили шантажисты, ответили: «в этом предоставьте разбираться нам».

Сама Зоина мама, очень молодая и почти такая же рыжая, как и дочери, вышла к нам в совершенно убитом состоянии, а увидев Тифона, расплакалась. Схватила и обняла, как какого-то близкого родственника.

— Андрей, поговори с Геной, пожалуйста. Ну так, чтобы он понял, что нельзя такое творить безнаказанно.

Но потом, внимательно посмотрев на него, неожиданно сама принялась утешать:

— Ничего, ничего. Всё будет нормально. Это же просто шантаж. Найдем мы деньги эти как-нибудь. Продадим что-нибудь.

Дядя Гена работал в М-видео консультантом. Он был самым возрастным из них всех. Стоял себе в отделе с пылесосами, скрестив руки на груди, и подпирал стенку. При виде него у Тифона сразу же по всему лицу пошли пятна, и улыбка такая характерная нарисовалась, которой он злость всегда маскировал.

Пока мы туда ехали, сто раз обсудили, что устраивать разборки прямо в магазине тупо, но ждать вечера, когда Дядя Гена пойдет домой, времени не было. Я и так на школу из-за этого забил.

Решили как-то аккуратно его выманить из торгового зала, но когда проходили отдел крупной бытовой техники, Тифон вдруг увидел большущую кухонную плиту, очень обрадовался и сразу, не раздумывая, подозвал Дядю Гену.

— Это хорошая печка? Надежная?

— Надежная, — подтвердил Дядя Гена. Нас он не узнал. — Самая надежная в своей ценовой категории и габаритах у данного производителя.

— И дверца, смотрю, такая мощная. Крепкая.

— Самая крепкая дверца в своей ценовой категории.

— А плита не подключена?

— У нас ничего не подключено. Проверить можно только на пункте выдачи товара.

— Это жалко, — расстроенно махнул рукой Тифон. — Потому что с утюгом всё же вариант проверенный, а тут сплошная самодеятельность сейчас будет.

— Что? — не понял Дядя Гена.

— Я сказал, хорошая духовка, только жаль решетка не вынимается.

— Как не вынимается? — Дядя Гена вытаращился. — Очень даже вынимается.

И как полный лох, даже после слов про утюг, сунул руку внутрь, чтобы показать, как доставать решетку.

В ту же секунду Тифон захлопнул дверцу. Дядя Гена вскрикнул, а я подошел и прикрыл их собой от посторонних глаз. Точно мы всё ещё просто так стоим, выбираем.

— Будешь дергаться, без руки останешься, понял? Я — Тифон. Помнишь меня? Зойкин кореш. Просто вырос немного. Не помнишь, не страшно. Но ты же врубаешься, чего я здесь?

— Я сейчас охрану позову, — проныл Дядя Гена.

— Руку не жалко — зови. Оторвать не оторвет, но кости хорошенько поломает. У меня удар коленом зачётный. А ваш охранник даже голову повернуть не успеет, как мы ноги сделаем. Красть ничего не собираемся, так что и ловить нас смысла нет. Но разговор в таком случае придется отложить на потом, когда домой возвращаться будешь.

— Что вам надо? — сдавленно проговорил Дядя Гена.

— Где Зоя?

— А я откуда знаю?

— Не прикидывайся. Вот посмотри на меня. Я тебе сейчас очень серьёзно говорю, если с ней хоть что-то случится, хоть что-то, я тебе голыми руками горло вырву.

Когда Трифонов так говорил, я сам его боялся.

— Но я правда не знаю. Я туда уже давно не ходил.

— Тогда какого хрена денег для тебя требуют?

— А, это, — на его лице появилось понимание и облегчение. — Я тут ни при чем. Это вам с агентством разговаривать нужно.

— С каким ещё агентством?

— Коллекторским. Да, я нанял, но насчет их методов ничего не знаю. И что они там предпринимают тоже. Даже если руку сломаете, сказать ничего не смогу.

— Телефон и адрес их давай.

Когда мы вышли из магазина, Трифонов, нахмурившись, долго смотрел на адрес:

— Мутное место. Бывал там. С детскими наездами там не прокатит. С другой стороны от ТЭЦ сидят, возле промзоны. Помнишь, дорога за ЛЭП в объезд леса идет? Вот по ней километров семь, но если через лес, то быстро. Там здания под аренду, но, как правило, все «свои». Сплошной криминал. Знаешь, что? Сейчас попробуем толпу какую-нибудь организовать.

Мы дошли до клуба, в котором Дятел поил нас коктейлями, и где у Тифона было много знакомых из зала и секции.

Он позвонил в звонок, открыл Дэн.

— Чего вам? Мы с шести.

— А Пух здесь?

— Тока приехал.

— Нам на пять минут.

К нам вышел молодой атлетичный парень в цветастой рубашке с закатанными рукавами и татухами до предплечья. У него были зачёсанные назад, но сваливающиеся сосульками волосы и хипстерская борода.

— Давай только по-быстрому — сказал он Тифону. — Сейчас вообще забито всё. На два месяца вперед расписано. Только если к старшаку, но там из тебя в первом же туре фарш сделают. Не, я на детоубийство не подписываюсь.

— Я не драться. Мне помощь кое-какая нужна.

— Чё за помощь?

— Ну, понимаешь, человека одного похитили и выкуп за него требуют. А мне надо без денег и быстро его вернуть. Можешь, найти кого-нибудь? Могу даже потом фаршем побыть.

— Что за люди?

— Без понятия. Коллекторы. На Промзоне сидят.

— Серьёзно? — Пух недоверчиво посмотрел, а потом расхохотался. — На коллекторов напрыгнуть хочешь? Как мило.

— В смысле?

Пух пригладил волосы.

— Всё, иди. Лучше деньги ищи.

— Пожалуйста, мне очень нужно. Ты ведь знаешь кого-то оттуда, да?

— Слушай, Тифон, ты пацан неглупый, но тебе сколько лет, что ты такой офигевший? Куда лезешь? Слышал, ты ТТ на товар кинул.

От удивления Тифон оторопел.

— Я вообще с наркобарыгами дела не имею.

И тут я вспомнил разговор с Лёхой про крымские таблетки и про пакет Смурфа. Из-за всей этой суеты совершенно забыл рассказать про них.

— Пакет Смурфа, — подсказал я ему шепотом. — Это про него речь.

Тифон задумался.

— Короче, как взрослый человек совет тебе даю — сбавь обороты, — Пух закивал, и волосы-сосульки посыпались на лицо. — Серьёзно. Нехорошо, когда у детей появляются такие неуважительные мысли. Лучше метнись быстренько и верни товар ТТ. А то ведь он сам тебя найдет.

Тифон смотрел исподлобья.

— Я понял. Верну. Но сейчас не до этого.

— Моё дело предупредить, — Пух встал. — А теперь бегите в школу. Нехорошо уроки прогуливать.

Мы вышли на улицу, и Тифон сосредоточенно зашагал в сторону леса. Я догнал его и спросил, что он понял. Оказалось Пух дал ему понять, что все они там заодно. Я сказал, что может мы зря туда одни поперлись, а Тифон ответил, что если остановится хоть на полминуты, то сойдет с ума. И хочет поговорить ещё с одним знакомым.

Пошли через прогулочные дорожки, по которым два месяца назад гуляли с Зоей, и я вспомнил, как хотел взять её за руку, но чересчур долго думал.

На просеке трава полегла и подморозилась. Видимость в обе стороны была замечательная. Трубы ТЭЦ стояли безмолвные и спокойные. В точности, как и вышки ЛЭП, как и Башня. Всё кругом было холодным и совершенно невозмутимым. Всё, кроме нас.

Вошли в лес по другую сторону просеки, а метров через двести натолкнулись на табличку «Экологическая зона» и за ней шлагбаум. Обошли его стороной — ничего особенного, точно такой же лес, только мрачнее и гуще. Народу ни души. Только, чем дальше заходили, тем громче становился странный равномерный низкий гул, как будто турбина какая-то работала.

Место, куда мы вышли, отчасти напоминало уголок делового центра Москвы, там, где в старых светлых особнячках с осыпающейся штукатуркой, ютилось множество главных офисов больших компаний. Однако здешние серо-голубые двухэтажные домики мало походили на исторические архитектурные объекты, зато отлично гармонировали с устрашающими полуразрушенными зданиями промзоны, высокими бетонными заборами с колючей проволокой, проржавелыми трубами, арматурными конструкциями и тянущимися неподалёку высоковольтной сетью проводов ещё одной ЛЭП.

На небольшой парковке стояло довольно много хороших и дорогих машин. Где-то истошно брехали собаки.

Мы вошли в один из домиков, прошли по мрачным коридорам первого этажа и остановились возле двери с надписью «Администрация передвижного рынка».

Тифон постучал и сразу же вошел. За офисным столом сидела молодая черноволосая женщина.

— Здрасьте. А Рашид у себя?

— А зачем вам, мальчики? — она приподнялась.

— На работу устраиваемся.

— Кто там? — раздался голос из-за приоткрытой двери примыкающего кабинета.

И Тифон, не обращая внимания на замешкавшуюся секретаршу, быстро прошел в кабинет. Я за ним.

— Здрасьте, дядя Рашид, можно к вам на пять минут?

— А, Андрей, ну привет, — дядя Рашид — симпатичный азербайджанец лет пятидесяти приветливо раскинул руки. — Конечно. Садитесь.

Мы послушно сели на стулья напротив него.

— Как Эльхан поживает? — спросил Тифон. — Давно его в зале не видел.

— Нормально поживает. Весело. На втором курсе уже. Но не хочет учиться совсем. Только деньги зря выбрасываю.

— Понятно, — кивнул Тифон. — Привет ему передавайте.

— Ну, а вы чем порадуете?

— Да особо не чем. Совет ваш нужен.

— Ну, давай, рассказывай.

— Подскажите, с кем из коллекторов можно поговорить насчет долга. Так, чтобы эффективно было и быстро.

— Ты про этих, наших коллекторов? — Рашид, мотнул головой в неопределенном направлении. — Денег им должен?

— Девчонка наша пропала. Говорят, они могут из-за долга такое сделать. Мать её должна, но у неё сейчас нет. Она одна, с тремя детьми.

— А какова цена вопроса?

— Я не знаю.

— Слушай, Тифон. Ты же не маленький уже. Сам подумай, похищение — тема муторная. Ставки должны быть очень высокие. Я сейчас позвоню одному человеку, но я бы посоветовал тебе включить голову.

Рашид достал мобильник и набрал номер.

— Михал Степаныч, привет. Это Рашид беспокоит. У меня вопросик по твоим должникам. Тут ребята у меня сидят, своей девочкой интересуются, помощь предлагают. Говорят, готовы прям сейчас подорваться и всё уладить.

Он отстранился от трубки:

— Как фамилия?

— Миронова, — сказал Тифон.

— Миронова, — повторил Рашид в трубку. — Ну, нет, так нет. Как говорится, будем искать. Парень-то? Тифон. Знаешь?

Рашид понимающе усмехнулся в трубку:

— Да, горячий. Хорошо, передам. Тоже передам. Спасибо тебе. Завтра баня, не забудь.

Он закончил разговор и положил телефон на стол.

— Привет тебе от Степаныча.

— Степаныча? — Тифон удивленно вскинул брови. — Савельева? Участкового?

— От него. Оказывается, знает хорошо тебя. Советовал успокоиться и привет передавал.

— Но каким боком Степаныч тут? Он же на пенсии.

— Куда такому молодому мужику на пенсию, сам подумай? Всё при нем: и силы, и возможности, и контакты. Это ж его агентство, — пояснил Рашид. — Ладно, надеюсь, всё у тебя наладится. Да ты пока не паникуй. Может, девчонка просто сбежала. От тебя.

Мы из вежливости посмеялись над этой довольно похожей на правду шуткой и, поблагодарив, ушли.

Непрерывный размеренный гул ТЭЦ жутко действовал на нервы.

— Вот это тема, — сказал Тифон в задумчивости. — Вот, кто оказывается коллекторов крышует. Теперь я понял, чего Пух так напрягся.

— Что будем делать? — спросил я.

В этот момент, как раз позвонил Криворотов. На редкость воодушевленный и жизнерадостный. Сказал, что свободен, как ветер, потому что «сделал от своих ноги», и теперь готов присоединиться к нам. Мы договорились встретиться через час в парке.

Пока шли, я рассказал Тифону про полицию, Антона и Методон. Получалось так, что раз пакет с крымскими колесами вместо ТТ оказался у Смурфика, то он знает, кто убил Антона или возможно даже сам был на ТЭЦ.

Было бы разумно отнести пакет в полицию, но Тифон вдруг перепугался, что исчезновение Зои может быть связано с этой историей и решил, что должен отдать его ТТ.

Лёха ждал нас в парке на круглой брусчатой площадке с лавками. И не один. Вся шобла Гариков собралась, а он развлекал их всякими шутками и подколками. Стояли, курили, смеялись, возбужденно и оживленно переговариваясь, будто ожидая чего-то.

Мы подошли, поздоровались. Оставаться с ними Трифонов не очень хотел. Он был подавлен и не доволен результатами наших поисков, но больше всего волновался, что если Зою забрали люди ТТ, то обращаться с ней там могут как угодно. Поэтому хотел побыстрее забрать из дома пакет с таблетками и податься к ТТ. Но Гарик никак не давал ему уйти, то и дело повторяя: «Да ладно, постой, потуси ещё с нами». Потом раз на пятый Тифон уже раздраженно сказал: «Чего мне с вами тусить?», а Гарик ответил: «Ну, как, ребят-то нужно дождаться?» «Каких ещё ребят?» — не понял Тифон. И в тот же момент со стороны Сетки машина подъехала.

Всё как полагается. Джип большой, чёрный, навороченный. Из него вылезло четверо конкретных здоровенных «ребят». Лет по двадцать пять. В спортивках, кроссовках и лёгких ветровках. Двое русских и два кавказца. Чуваки громко хлопнули дверьми и стремительно направились к нам. Один из кавказцев на ходу надел стальной кастет. И по тому, как они быстро и решительно шли, было ясно, разговоров не будет. Тифон тоже это понял, и, вытащив руки из карманов, попятился, однако жаждущие зрелищ пацаны образовали вокруг него такое плотное кольцо, что выдержать дистанцию было не возможно.

«Довыпендривался?» — ядовито прошипел Гарик ему в спину. Народ расступился, пропуская чуваков.

Лёха сделал шаг к Тифону, но кто-то из Гариков потянул его обратно в толпу.

— Эй, мужики, вам чего? — крикнул он уже оттуда, отлично понимая, чего им надо, но, пытаясь отвлечь.

И, действительно, один машинально обернулся на голос и поискал глазами того, кто это крикнул. Он-то и получил удар первым. Очень точно, в самый кончик подбородка. Именно так Тифон вырубил меня в Башне, но тогда, можно сказать, погладил, а здесь уже мочил в полную силу.

Остальные не ожидали, что он кинется на них первым. Поэтому, когда первый парень свалился мешком, слегка замешкались. В этот момент Тифон резко схватил за грудки ближайшего кавказца и шебанул головой ему в нос. Но на этом успехи Тифона закончились. Получив удар под колени, он присел, потерял преимущество, и следом на него обрушилась серия крепких, тяжелых ударов по голове, спине, ногам. Отвечать он просто не успевал. Было ясно, что у него никаких шансов.

Парни были спортивные, натренированные и лупили так, словно делают это каждый день, без наездов и распаленного азарта драки. Просто лупили. Испытывая ровно столько эмоций, сколько можно испытывать к боксерской груше, например.

И тут выскочил Лёха, он скинул куртку и метнулся к ним, вломил одному в ухо, а другому пнул в колено, тот присел. Появление Криворотова было неожиданным, и когда чуваки переключились на него, Тифон смог выпрямиться и вернуться в стойку. Гарики засвистели и заулюлюкали.

Когда только Лёха выскочил, у меня появилась реальная надежда, что они смогут отбиться. Потому что он тоже отлично понимал, что делает и, похоже, участвовал в подобном.

Но я просто слишком много смотрел разного кино, где главные герои обязательно должны победить. В реальности же ничего такого не произошло. Буквально через пару минут чуваки сбили Трифонова с ног и стали пинать. Тот, что с кастетом всё норовил пробить через блок, а когда увидел, что Лёха согнулся под ударами, вмазал ему снизу этим кастетом прямо в лицо.

На улице уже почти совсем стемнело, но черная, в призрачном свете сумерек, кровь была видна отлично, и она заливала всё вокруг.

То, что я не могу ничем помочь ребятам, было очевидно, однако с каждой секундой происходящего чувствовал, как всё ниже и ниже лечу в пропасть своего ничтожества.

Что бы сделали они, окажись я на их месте? Ответ сомнений не вызывал.

Вроде бы и знал их всего ничего, но без всякого взаимовыгодного сотрудничества, они смогли стать для меня такими важными и нужными, что от каждого обрушивающегося на них удара, от каждой пролитой капли крови у меня буквально разрывалось сердце.

Толпа вокруг бурлила и радовалась. Кто-то сзади говорил, что давно хотел посмотреть, как Трифонов получит люлей. Смеялись над тем, как Лёха безрезультатно пытается подняться на колени. Обсуждали чуваков, кто из них «красавчик», а кто увалень. Рассказывали кто из них чей брат, и кто кого знает. Многие подоставали телефоны и снимали.

Неожиданно к мочилову присоединился Гарик. Просто выскочил в круг и пнул ногой Тифона сверху, точно пытаясь втоптать в светлые камни брусчатки. Мерзкий, унизительный поступок, такой подлый, что от негодования во мне всё перевернулось.

Наверное, если бы Гарик не выскочил, я бы так и стоял терзающимся и страдающим столбом. Но эта его выходка полностью спутала моё сознание. Я так озверел, так обозлился, что уже ничего не соображал. Ломанулся в круг и бросился прямиком на Гарика. Драться я не умел, и бить тоже, но всё произошло как-то само собой. В темноте он и сообразить не успел, что произошло. Я ударил его вслепую по лицу, схватил за куртку, за шею и стал отчаянно мутузить. Он попытался отцепиться, но я очень крепко держал за шею, поэтому мы вместе рухнули на землю, прямо возле общей каши. И в первый момент, пока Гарик ещё не успел сориентироваться, я несколько раз ударил его в живот. Но потом он уперся ладонью мне в подбородок, и когда я невольно запрокинул голову, ударил в челюсть.

Я свалился набок. Гарик поднялся, яростно пнул меня ногой и, подняв за шиворот, поволок. Пацаны расступились, пропуская его. Пару метров протащил так до лавочки, потом схватил за волосы и со всей дури припечатал об неё. Затем ещё раз и ещё.

Эндорфины заработали на полную мощь. Я почти ничего не почувствовал. Только время от времени что-то сотрясалось в голове. А так, ни боли, ни страха, ни единой мысли. Орущие над нами голоса превратились в далёкий, уплывающий шум. И всё остальное тоже отдалилось, словно я на время оставил своё тело и пошёл погулять в иные миры и пространства. Не то, чтобы мне было нормально, мне было никак. В тот момент меня во мне просто не было.

Первое, что я почувствовал предельно отчетливо, это тошнота. Страшная, давящая и переполняющая. Совершенно не понимая, кто я и где, перевернулся, кое-как приподнялся на колени, и меня вывернуло. Лишь только потом открыл глаза, точнее разлепил от запекшейся крови. Я стоял на четвереньках возле лавочки, о которую меня бил Гарик, и на её сидении остался смазанный кровавый след.

Осторожно потрогал нос. И лоб. Кровь сочилась откуда-то из центра головы, чуть выше. Вокруг никого не было. Я прислушался к себе. Кроме головы ничего не болело.

Осторожно, опираясь о лавочку, встал.

Трифонов сидел, крепко обхватив голову руками, словно избиение ещё не прекратилось. Лёха лежал на спине, прижимая одну ладонь к лицу, а второй утирая сочащуюся кровь с подбородка. Его затоптанная куртка валялась неподалёку. Они не разговаривали. Но были живы.

Я медленно подошел к ним. Вместе с моими шагами всё вокруг плавно покачивалось.

Тифон шмыгнул носом, снял руки с головы, кроваво сплюнул, поднял голову, и я увидел какой он «красивый». Лицо лиловое, даже ссадин не различишь.

— Ну, зачем я смотался от мамы? — простонал Лёха, держась за щёку.

Кровь сочилась сквозь его пальцы, капала на брусчатку и поблескивала в отдаленном свете фонарей.

По дороге прошли люди. И я услышал в наш адрес «алкашня».

Осторожно, чтобы не наклонять голову, опустился на корточки возле Лёхи и приподнял его руку. А когда увидел, что под ней, снова вывернуло.

— Чё там? — Лёха попытался привстать на локте, но кровь полилась сильнее, и он снова откинулся на спину.

— Мясо, — простонал я.

Он смачно выругался и позвал:

— Эй, Тиф, ты-то как, чувак?

— Жив, — откликнулся тот. — Кажется.

— Нужно в больницу, — сказал я.

— Мне не нужно, — ответил Трифонов.

— Лёхе точно нужно. Его кровищей тут вся площадка залита.

Тифон бросил косой взгляд на Лёху, попробовал встать, но охнув сел обратно.

— Давай неотложку вызову, — предложил я.

— Иди в задницу, — сказал Тифон. — Какая нахрен неотложка?

— Сам иди, — сказал я и позвонил в скорую.

На удивление приехали они очень быстро, или мне так показалось, потому что из-за головокружения, я то и дело терял ощущение реальности.

У Лёхи оказалась разорвана щека, у Тифона, возможно, сломаны рёбра, плюс «множественные ушибы» у всех и на всех частях тела, остальное на месте диагностировать не могли.

На мою голову поглядели и сказали, что разбита не сильно. Протерли спиртом, заклеили. Собирались нас всех погрузить и отвезти в травмпункт. Но поехал только Лёха, потому что щёку ему нужно было зашивать, а мы с Тифоном отказались.

Какое-то странное состояние апатии и пустоты. Меня даже не волновало сколько времени, и что дома начнут искать. Думал уже поздняя ночь, но глянул в телефон, оказалось только шесть.

— Так я не понял за что? — сказал я, когда врачи уехали.

— А я понял, — Тифон всё ещё сплёвывал накапливающуюся во рту кровавую слюну. — Очень доходчиво объяснили. Пакет с наркотой Смурфика хотят.

Мы помолчали. Было как-то грустно. Опустошенно. Но я чувствовал плечом его плечо, и единственная согревающая мысль была о том, что я не остался стоять в стороне, пусть и не помог, но мы были вместе.

— Идем, — Тифон вдруг резко поднялся. Задержал дыхание, постоял немного. — Есть идея.

Я послушно встал, и мы пошли. Очень медленно, немного поддерживая друг друга. Точь-в-точь, как алкашня.

Вечер выдался спокойный и безветренный. Темнота, лужи, огни. Пальцы задубели. И даже дым от его сигареты не мог заглушить запаха приближающейся зимы.

В этот момент я отчетливо почувствовал, какие мы слабые и беспомощные. Обычные мелкие людишки, совсем не способные ни на какие подвиги. Даже Тифон. Чего уж обо мне говорить.

Было страшно признаваться себе в том, что Зою мы найти не сможем. Весь день меня вела за собой самоуверенность Трифонова, но он сник, и я следом. Словно от блока питания отключили.

Я понял, куда мы идем, только когда начали входить в подъезд. А когда сообразил, то так прифигел, что не мог ничего сказать до тех пор, пока не поднялись на этаж и не дождались, когда нам откроют.

— Привет, — сказал Тифон.

— Привет, — сказал я.

Яров, как обычно в белом — трусах и футболке, окинул нас оценивающим взглядом.

— Нищим не подаю.

— Нас побили, — выступил я в роли Капитана очевидность.

— Это приятное известие, — улыбнулся он.

— Слышь, Яр, — Тифон отодвинул меня в сторону. — Можешь, помочь?

Ярик скептично хмыкнул.

— Серьёзно?

— Ты в курсе, что Зоя пропала?

— В курсе. Но мне не до этого сейчас. У матери рак. Вообще не до чего.

— Можешь попросить отца, чтобы кто-то занялся этим? Пожалуйста.

— Что? Я не ослышался? Ты просишь помощи у моего отца?

— Перестань. Не до разборок сейчас. Когда Зою вернем, я для тебя что угодно сделаю. Клянусь. Какой захочешь ролик запишу. Вот, Никитос свидетель.

Я кивнул.

— Ничего не выйдет. Отец в командировке. Так что зря унижаешься.

Яров был очень спокоен. Я бы даже сказал, равнодушен.

Тифон повернулся, и попытался сбежать с лестницы, но коротко застонав, сел на ступенях.

— Ярослав, — сказал я. — Мы её уже второй день ищем. Как видишь, получается плохо. В полиции особо не шевелятся. Нужно, чтобы кто-то серьёзно и нормально искал.

Тифон поднялся и, цепляясь за перила, чуть ли не пополз обратно наверх.

— Ладно, Яр, хочешь, я твоим рабом буду? Всю жизнь?

Яров перестал ухмыляться, подумал немного, снова оглядел нас с головы до ног и остановил взгляд на Тифоне:

— Нет, определенно, я должник тех чуваков, которые сделали это. Смотрю, и сердце радуется.

Затем отошел назад и широко распахнул дверь:

— Заходите.

Мы скинули куртки, попросили разрешения умыться, после чего прошли в комнату и упали в мягкие подушки дивана.

— Еды нет, — сообщил Ярик. — А бухло дорогое, и на вас тратить жаба душит. Выкладывайте так.

Я рассказал всё с момента, как Нина вызвала меня на физре, опустив нюансы поиска Тифона.

— Я понял, — Яров, скрестив руки, остался стоять посреди комнаты напротив нас. — Что нихрена не понял. Столько телодвижений и чего? Только люлей получили. Человек может исчезнуть и просто так. Сбежать, например. Или попасть под машину. Или, может, она у меня в соседней комнате спит?

— Кончай, — поморщился Тифон. — Не до этого сейчас.

Ярик осуждающе покачал головой.

— Видишь теперь, чем твоя дружба всем обходится?

И они вперились друг в друга взглядами. Колючий, пронизывающий, напряженный серый против темно-карего: тяжелого, испытующего и глубокого. Почти как тогда на ЛЭП. Только сейчас происходило нечто другое.

— Знаешь, что меня больше всего огорчает? — сказал Яров. — Думать, что я обязан тебе своим существованием. Типа ты герой, а я должник.

— Кто герой, а кто нет, мы с тобой уже на ЛЭП порешали. Я намазался дерьмом, а ты отхватил чего заслуживал, всё по справедливости.

— Короче, чтобы ты понимал. Если я сейчас кому-то и позвоню то, не потому что ты просишь меня, а потому что я хочу помочь Зое. И ещё, чтобы ты, наконец, перестал корчить из себя героя. То, что ты вытащил меня тогда на крыше — это случайность.

Произносил это Яров медленно с высокомерной, презрительной интонацией, но что-то подсказывало мне, что за этим циничным тоном стояло нечто другое, более важное и сложное, чем обыкновенная гордыня.

— Да в чем дело-то? Откуда вообще такие фантазии? — Тифон был так расстроен, что даже злиться не мог. — Чего ты всё цепляешься? Я же сам к тебе пришел.

— Значит, ты признаешь, что не в состоянии соответствовать тому, что из себя изображаешь.

— Ярослав, мне сейчас всё равно. Думай, как угодно. Главное, чтобы с Зоей ничего плохого не случилось. Как ты не понимаешь?

— И что, даже свои слова назад насчет моего отца заберешь?

Тифон устало опустил глаза.

— Если он найдет Зою, лично приду благодарить.

— А вот этого не надо, — Ярик сделал испуганное лицо, достал телефон и вышел из комнаты.

Минут десять разговаривал в коридоре, а мы с Трифоновым, затаив дыхание, слушали, как он объясняет ситуацию. Потом вернулся.

— Обещали помочь, но прежде просили проверить все места, где бы она могла прятаться, если бы сбежала.

Мы с Тифоном переглянулись.

— Только в Башне смерти, — сказал он. — Но там её нет. Никита звонил.

— Кому звонил?

— Там девчонки живут. Близняшки, — пояснил я. — Они бы сказали.

— То есть сами не проверяли? — с показным недоумением Яров покачал головой. — Ну, вы даете. Наверняка они прикрыли её из женской солидарности.

Неожиданно эта мысль показалась мне очень убедительной. Лёха говорил примерно то же, но по-другому, поэтому я к нему не прислушался. И еще, потому что Нина сбила рассказами про Дядю Гену. Но себе я удивился. Как я мог поверить Яне? Да и Зоя, после того, что между ними с Трифоновым произошло, вполне могла так поступить. Уж очень она была подавлена.

Всё как-то снова наполнилось смыслом. Даже голова не так сильно кружилась.

— Идем, — сказал я, поднимаясь. — Нужно убедиться наверняка, что её там нет.

Трифонов кивнул и вскочил, но вдруг, схватившись за левый бок, со стоном упал на диван. Румянец схлынул.

— Ты чего? — насторожился Яров.

— Рёбра, — еле проговорил тот, болезненно морщась. — Сейчас, посижу немного. Перец есть чёрный?

Вид у него был жалкий.

Яров нахмурился, словно раздумывая, стоит ли помогать Тифону, потом спросил:

— Может, обезболивающее лучше?

— Давай, — согласился Тифон.

Яров принес пузырек с таблетками и стакан воды.

— Сильная штука. Мать пьёт. Через двадцать минут будешь, как огурчик.

И тут позвонил Дятел, взволнованным голосом сообщив, что приехали мама с Игорем. И очень важно, чтобы я срочно пришел.

— Мне нужно домой, — сказал я Тифону. — Извини. Там что-то случилось. Давай завтра с самого утра пойдем?

— Всё нормально. Я понимаю.

— Иди, иди, — сказал Яров. — Мы и без тебя справимся.

— Мы? — Тифон удивленно вскинул брови.

— Естественно. Я тоже пойду. Прежде, чем снова побеспокою Олега Анатольевича, должен своими глазами убедиться, что её там нет. А к вам никакого доверия.

Когда я вошел в квартиру, сразу услышал, что в нашей с Дятлом комнате что-то происходит. Прошел, не раздеваясь, и остановился в дверях. Мама, бабушка, Аллочка, Игорь и Дятел.

На моей кровати лежала большая спортивная сумка, с которой я сюда переехал. Мама доставала вещи из шкафа и, спрашивая у Дятла чьи они, скидывала в сумку. Никто не слышал, как я вошел

— Как вам удалось за три месяца довести мальчика до такого? — негодовала мама.

— Мальчик со своим багажом пришел, — парировала бабушка, стоя над ней.

— Ничё, — Игорь сидел на кровати Дятла. — Мы ему быстро разгрузим этот багаж.

— Он только и делает, что шляется по улицам, приходит пьяный, в крови. Он совершенно не учится. Мы в шоке! У нашей семьи совсем другие ценности, — завела свои причитания Аллочка. — Когда мы соглашались, чтобы Никита пожил, Дима уверял, что он спокойный и приличный. Но чем дальше, тем хуже. Хорошо он точно не кончит.

— Следи лучше за своим сыном, — огрызнулась моя мама.

— Мой сын, между прочим, заканчивает школу с Золотой медалью и по улицам не шляется.

— Не все же дети эпилептики.

Неприятный аргумент, но мама бывала такой, что палец в рот не клади.

Аллочка всхлипнула, и тут они заметили меня.

— Нет, ну вы только посмотрите! — всплеснула руками бабушка. — Только посмотрите, в каком он виде!

— И это новая куртка? — ахнула мама.

— Что происходит? — спросил я.

— Ты едешь домой, — безапелляционным тоном ответила мама.

— С чего это вдруг?

— Вдруг? — вскрикнула Аллочка. — Как это вдруг? Нам Наталья Сергеевна звонила! У тебя две двойки выходят и прогулы сплошные. Тебя в полицию вызывают. Вот, Таня, полюбуйся какой он.

Мама выпрямилась, она была вся, как натянутый нерв. Её взгляд должен был убить на месте.

— Дома поговорим. Иди, быстро собирай свои шмотки.

— Бабушка, пожалуйста, не нужно! Татьяна Алексеевна! Пусть Никита останется, — умоляюще заныл Дятел. — Ему у нас хорошо. Мы с ним дружим.

Я прошел прямо в ботинках. Вытащил ящик тумбочки, ссыпал барахло из него в сумку. Нашел на полке паспорт. В нем были деньги.

— Какой же ты эгоист, — прошипела мама. — Позорище!

— Мда, — протянул Игорь. — Вот проблемка на нашу голову на ровном месте.

— Учебники не забудь, — подсказала бабушка.

— Да зачем ему учебники, если он всё равно не учится? — не могла удержаться от колкости Аллочка.

Я застегнул сумку. И резко сдернув её с кровати, быстро вышел из комнаты.

— Ты куда?

— Никита!

— Стой сейчас же!

Крикнули женщины в один голос.

Краем глаза в гостиной успел заметить сидящего перед выключенным телевизором папу.

Я уже открыл входную дверь, как они высыпали в коридор.

— Как же вы все мне надоели, — сказал я. — Только обвинять и умеете.

Игорь кинулся, чтобы остановить меня, но не успел.

Они и в самом деле достали. Почему какой-то там ремонт — это важно? Тупой начальник на работе — это важно? Почему новости по телевизору важны? Почему важно, что нужно менять зимние колеса? Сколько зубов вылезло у Алёнки? Что овощной рынок собираются снести и что очередь в галерею?

Почему я должен считать, что это всё важнее того, что происходит у меня? Важнее пропавшей Зои, рваного Лёхиного лица, норовящего слететь с катушек Трифонова, девчонок-близняшек, потерявших отца и живущих в пустом доме, лишь бы не возвращаться домой? И это я эгоист!

Я шел и не испытывал ни малейшего сожаления, что так поступил. Наоборот, был рад, что наконец сделал это. Не назло им, не из жалости к себе, а потому что достало быть бессловесным овощем. Всё равно этого никто не ценил, все думали, что так и должно быть, и начинали требовать всё больше и больше. И каждый будто бы делал тебе одолжение. Вот, мол, Никита, скажи «спасибо». Но я ничего не просил. Больше не просил. Единственное, чего я хотел — остаться дома. Но мама не могла пойти навстречу. Ладно. Но теперь-то что? Да. В последнее время произошло очень много всякого, но я не сделал ничего плохого. Мне не в чем себя упрекнуть. Только в том, что я не бегал за ними и не подлизывался, как Дятел. Но и они за мной не бегали. Только втирали про устав своего монастыря, которого я пытался аж три месяца добросовестно придерживаться. Честно старался, а то, что обстоятельства были не всегда в мою пользу, до этого никому дела не было.

Я поступил так, потому что это не телевизор. Не программа новостей или телешоу. Тут всё на самом деле. Здесь и сейчас. Моя пробитая голова, мои синяки, пакет с наркотой, пропавшая Зоя. Её мать, обзванивающая больницы и морги. И мы, способные хоть что-то сделать, а не просто наблюдать.

Я уже подошел к «слепому» повороту, как позвонил Дятел. Если бы это был кто-то из родителей, я бы не стал разговаривать. Но Дятел единственный из всего моего семейства, кому был важен я сам, а не тупо «правильное» или «неправильное» поведение.

— Никит, ты где?

— Ушел.

— Ну, что ты? Я же знаю, что ты ушел. Куда ты пошел?

— Скажи им, что я не приду. Во всяком случае, сегодня точно.

— Нет, просто я тоже ушел. И хочу к тебе.

— Что?

— У нас вышел спор. Я считаю, что они неправы. Можно я к тебе приду?

— Совсем глупый? Ты-то зачем ушел?

— Тебя поддержать.

— Вот спасибо! Теперь скажут, что я тебя испортил.

— Уже сказали. Так, можно?

— Ладно, возле боулинга тебя обожду.

— Спасибо! Не волнуйся, я быстро прибегу.

Я выключил телефон и неожиданно повеселел.

Пусть горит оно всё синим пламенем. Пока не сожжешь дотла, ничего нового не построишь. «Burn, burn, burn…» — призывали в наушниках Nothing More.

Акция протеста начинала приобретать серьёзные масштабы.

В кромешной темноте поднялись на двадцать четвертый. Шли очень тихо, полагаясь на эффект неожиданности, чтобы в случае, если Зоя у сестер, не дать ей возможности перебежать на другой этаж. Но когда открывали дверь с лестницы, над дверным косяком что-то звякнуло колокольчиком. Типа сигнализация.

Поэтому, когда дошли до квартиры, там было совершенно темно. Дверь в комнату к близняшкам оказалась заперта, и сколько я не толкал, ничего не получалось. Зашел к Смурфику.

— Эй, Смурф, это Никита.

Свет зажегся секунды через две. Маленькая лампа-прищепка как ночник стояла на полу. Смурф, нахохлившись сидел на горе матрасов и, щурясь, глядел на нас.

Дятел с интересом крутил головой, осматриваясь. Пока шли, он задал тысячу вопросов, но я предупредил, что если не прекратит, то пойду без него, и ему пришлось мужественно замолчать.

— Слушай, скажи по-честному. Зоя здесь прячется?

— С чего ей тут быть?

— Может, у близняшек? У них закрыто.

— Щеколду повесили. Я говорил, что двери казенные. Хотели ещё на входную поставить, но я не дал. Целый пакет с этими защелками где-то нашли. Звонок слышал на лестнице? Вообще палевно. Сразу ясно, что кто-то есть.

— Дай два матраса переночевать.

— Сто рублей.

— В смысле?

— Ну, каждый матрас по пятьдесят. Вас же двое.

— Обалдел?!

— А чего такого? Это аренда, так везде. Оплатите месяц вперед. Скину до тридцати за матрас.

— Это тысяча восемьсот в месяц, — быстро посчитал Дятел.

— Я за эти деньги свой матрас куплю.

— Как хотите, — Смурф растянулся на своей лежанке, показывая, что нам больше не о чем говорить.

Я постучал к близняшкам.

— Это Никита.

Послышался щелчок затвора.

Из-за переливающегося света восковой лампы я не сразу понял, кто передо мной. Волосы то и дело меняли свой цвет.

— Чего тебе? — как-то подозрительно и недобро спросила она.

— Это Ваня, — кивнул я на Дятла.

— Я Ваня, — представился Дятел.

Она оглядела его.

— И чего?

— Мы тут тоже поживем. Немного.

— У нас?

— В соседней комнате.

— Понятно.

— Можно к вам?

— Вы не вовремя.

— Скажи честно. Зоя у вас?

— Я уже рассказала тебе, что знала.

Я понял, что это Яна.

— Может, она здесь где-то прячется, и вы не хотите говорить?

— Зачем нам это?

— Из женской солидарности, — повторил я слова Ярика.

— Мы ни с кем не солидарны.

— Ладно. Сейчас Тифон придет. Расскажешь ему, как было.

— Дракон придет? — послышался взволнованный выкрик Ани.

В следующую секунду она была возле двери.

— Заходите.

В комнате густо пахло благовониями. На окнах болталась длинная тюлевая тряпка наподобие занавесок. Обживались.

До нашего прихода Яна, похоже, рисовала. Высокая бумажная лампа была придвинута к столику, а на нем начатый рисунок.

Как только мы вошли, Аня, перетащила лампу к зеркалу. Из вороха вещей достала косметичку.

— Я тебе не разрешала брать лампу, — сказала ей Яна.

— А с каких это пор я должна спрашивать разрешения?

— С тех, что я первая её взяла.

— А я первая забрала.

Говорили они таким тоном, словно ссорились ещё до нашего прихода. Яна покосилась на нас и промолчала, а заметив любопытный взгляд Дятла, пытавшегося рассмотреть рисунок, повеселела:

— Хочешь посмотреть?

— Если можно, — Дятел смущенно улыбнулся.

Как и обещал, он очень сильно старался молчать.

Она достала из-под подушки всю свою папку и позвала его на надувную кровать.

— Когда он придет? — спросила Аня.

— Скоро, наверное. Я минут двадцать назад звонил, они подходили. Подниматься могут долго. Нас сегодня побили и у него, кажется, рёбра сломаны. Болят сильно.

Аня застыла с карандашом в руках.

— Это хорошо.

— Чего хорошего-то? — удивился я.

— Боль — это очищение.

Я мигом вспомнил с кем разговариваю. Она закончила красить один глаз и приступила ко второму.

Дятел разглядывал рисунки с потрясенно-восхищенным выражением лица. Яна, склонив голову набок, была довольна произведенным эффектом.

— Мы Зою ищем, — сказал я Ане. — Скажи честно, она что-нибудь говорила о своих планах? Что хочет сбежать или сделать нечто подобное.

— Может, и говорила, — Аня нахмурила брови, припоминая. — Говорила, что ей надоело всё. Что она устала, и никто её не понимает. И что никому нельзя доверять. И что когда в тебе столько любви, которая никому не нужна, она начинает разрушать изнутри. Что любовь — это хищник и когда ей некем питаться, она пожирает тебя самого.

— Зоя не могла такого сказать. Про любовь. Это ты мне говорила.

— Послушай, я тебе передаю своими словами общий смысл. Если не хочешь, могу ничего не говорить.

Тут словно увидев что-то в зеркале, она начала пристально вглядываться в глубину его отражения. А потом, будто разглядев нечто, посветлела. Улыбнулась и помахала рукой тому, что там увидела.

Я тоже заглянул, но кроме её курносого носа, распахнутых глаз с огромными темными зрачками и переливающейся стены позади ничего не увидел.

Это было так странно, что я почувствовал острое желание поскорее уйти.

— Я хочу сходить на одиннадцатый этаж, — сказал я Дятлу. — Проверить, нет ли там Зои. Пойдешь со мной?

— Мы ещё не всё посмотрели, — запротестовала Яна.

— Я сейчас, — забеспокоился Дятел. — Досмотрю. Немного осталось. Не уходи без меня.

— Ладно, снаружи обожду.

Как только я вышел в темный холл, из полумрака своей комнаты выглянул Смурф. Он стоял возле двери и, похоже, подслушивал.

— Тифон придет, да? Хочет мне пакет вернуть?

Точно! Пакет. Из-за мыслей о Зое я постоянно о нем забывал.

— Как он у тебя оказался?

— Кто? Что? — начал косить под дурочка Смурфик.

— Откуда он?

— Этого я рассказать не могу, — Смурфик попятился. — Тифон придет. Я с ним поговорю.

— Нет, погоди, — я пошел за ним в комнату. — Это крымские колёса? Там в пакете?

— Без понятия.

— Где ты их взял?

— Чего доколебался? Деловой. Не понимаешь, что ли, что это профессиональная тайна. Своих поставщиков я никому не сдаю. Даже в ментуре.

— Из-за этих таблеток человека убили. И тот, кто тебе их дал, с этим связан. Поэтому Тифон тебе их не вернет, а отнесет в полицию. Иначе нас самих в этом убийстве могут обвинить.

— С ума сошел! — воскликнул Смурфик. — Какое в полицию? Вы чего? Меня ТТ и так пришить хочет. Это его пакет и ему нужно вернуть. Я когда брал его, не знал чей. А теперь не отдам — убьёт.

Я вспомнил сегодняшнее избиение, Смурфа можно было понять.

— Знаешь, что, — вдруг пришло в голову. — Тот покойник — отец сестер. Я сейчас пойду и скажу им, что ты знаешь, кто это сделал.

Услышав мою угрозу, Смурфик аж затрясся.

— Нет. Погоди. Не говори ничего. Умоляю, — он прикрыл дверь и тихо, но очень поспешно заговорил. — Они больные. Они на всю голову больные. С ними очень страшно жить. Они знаешь, как дерутся между собой? Как визжат? Они мне такие вещи рассказывают, такое говорят. Они своего брата убили, представляешь? Из ревности друг к другу. В лесу повесили. Не знаю, может, это и неправда, но мне почему-то кажется, что правда. А ещё они голые ходят по квартире.

Смотри, что мне сделали.

Он засучил рукав и показал на внешней стороне руки, чуть выше запястья выцарапанную надпись «Гном».

— Одна держала, а другая резала. Моим же ножичком. Швейцарским. Просто так. Ни за что. Если бы не тот пакет, да разве я бы терпел такое?

Смурф мог наплести что угодно, лишь бы получить пакет, но я и сам видел, как близняшки себя ведут и про повешенного брата слышал. И в том заявлении их отчима читал, что они психические и что их судили за убийство.

— Пожалуйста, не говори им ничего, — яростно зашептал мне в лицо Смурфик, у него изо рта неприятно пахло гнилыми зубами. — Они точно со мной что-нибудь ужасное сделают. Они только с виду безобидные, а на самом деле бешеные.

— Если скажешь, откуда пакет, не скажу.

Смурф вдруг отпрянул. В его щенячьих глазах сверкнула злость.

— А вообще, с чего бы им тебе верить? Я скажу, что это ты его прирезал и всё. Твоё слово против моего. Я про них ещё один секрет знаю, и они мне ничего не сделают. А ты — никто.

— Прирезал? Я не говорил про это.

Из глубины коридора послышался звон колокольчика. Смурфик бросился к лампе и выключил свет.

— Спрячься. Мы не знаем кто это.

Я был уверен, что это Трифонов с Яровым, но всё равно прижался к стенке возле двери.

Подождали немного, но никто не появился. Выглянул за дверь — тишина.

Зашел к близняшкам. Яна по-прежнему сидела рядом с Дятлом. Ани в комнате не было.

Увидев меня, Дятел встрепенулся, будто его за постыдным чем-то застукали.

— Я сейчас, Никит. Ещё пять минут.

— А где Аня?

— Дракона встречать пошла.

Очень удачно, что она свалила. Я подошел к ним, сел на корточки, рядом с Яной. И попытался говорить как можно добрее и ласковее.

— Слушай, Ян, я же вижу, что ты совсем не такая, как твоя сестра. Ты очень милая и отзывчивая. Только подумай, как все волнуются из-за того, что Зоя домой не приходит. Расскажи, пожалуйста, что ты про это знаешь. Если она тут у вас прячется, лучше сказать. Её дома никто не обижает. У неё тоже сестра есть, которая вот уже третий день с ума сходит, и мама от страха умирает. И то, что она, может, вам про нас рассказала — это неправда. Мы её любим. И Тифон любит. Очень сильно. Это он по глупости так с ней грубо разговаривал. Я тебе клянусь, что если ты расскажешь, где она, то сделаешь ей только лучше. Иначе её будут искать всякие спецслужбы. И у всех будут большие проблемы. И у неё, и у её мамы и даже у вас, потому что они могут прийти сюда, чтобы самим проверить.

Яна внимательно посмотрела на меня.

— Мы с Аней — одно целое. Я не могу быть не такой. Я её отражение. Каждое отдельное «я» происходит из «мы», а не наоборот. И я знаю то, что говорит она, а она знает то, чего я не говорю.

— Ну, хватит, пожалуйста, сейчас срочный и важный вопрос, — взмолился я, тряся её за руку.

— Я не знаю, где ваша рыжая.

— Смурфик сказал, что вы знаете, — пришлось соврать.

— Ну, что ты, — она небрежно засмеялась. — Нашел, кого слушать. Он же наркоша. У него вечно какие-нибудь галлюцинации. С ним, конечно, не так страшно жить, как с Козлом, но ему постоянно что-то мерещится. Один раз проснулись от жутких криков. Выбежали, а он на пороге своей комнаты стоит, и ему чудится, что там, за порогом, пропасть. А раз приперся, забрался к нам в кровать, лёг между нами и давай приставать. А он грязный и вонючий. Не моется совсем. Пришлось щеколду от него поставить. Он наркотики украл у какого-то торговца. Убил кого-то. А как узнал, что его ищут, уже три дня из дома не выходит.

Когда я говорил со Смурфом, я верил ему, теперь верил Яне. Но кто из них прав, было не так важно. Важно, что про Зою они ничего не знали.

Снова звякнул колокольчик, и послышался голос Ярова.

Парни напоминали двух средневековых монахов — инквизиторов. В глубоких капюшонах и с фонарями в руках. Один черный, другой — белый. Оба запыхавшиеся и на нерве.

— Ребята, привет! — воскликнул Дятел. У него был такой вид, словно он отправился в увлекательное приключение. — Я тоже теперь здесь.

— Что вы так долго? — спросил я.

— Проверяли всё сразу, — Яров скинул капюшон пальто.

— Нигде нет, — пожаловался Тифон почти шепотом. — Даже на одиннадцатом.

Он упал в красное кресло и запрокинул голову назад. Я понял, что он надеялся на то, что она здесь, до последнего. Его отчаяние невольно передалось и мне.

— Привет, я Яна, — сказала та и заинтересованным взглядом вперилась в Ярова.

— Очень хорошо, — отозвался тот. — Дайте попить.

Она достала стоящую на полу бутылку с водой и протянула ему. Ярик попил и передал Тифону, но тот отказался. И всё же, этот дружеский жест немало удивил меня.

Яров тоже был расстроен. Никакой злой иронии на лице. Походил по комнате, остановился возле зеркала и, нахмурившись, застыл.

— Ну, что, звоню Олегу Анатольевичу? — спросил он Трифонова. — Точно больше нигде быть не может?

Тифон молчал. Он, похоже, совсем расклеился. Натянул бандану на всё лицо и так сидел.

— Эй, Тиф. Ну ладно тебе, — я потряс его за плечо. — Сейчас Ярик позвонит, и они её найдут обязательно.

— Это я виноват, — сказал он. — Как я так мог? Как я мог так с ней?

— А я думаю, Зоя сама виновата, — ничуть не смущаясь, ляпнул Дятел. — Если бы она на концерте не стала вредничать и вышла к тебе, то ничего плохого бы потом не случилось. Мама говорит, что когда люди притворяются, что любят тебя — это беда, а когда делают вид, что не любят — катастрофа. Вот, как Никита, например. Он же только с виду такой спокойный, а на самом деле, знаете, как за всё переживает? Но никогда не скажет. И от этого становится плохо всем.

Я вскочил:

— Слушай, Дятел, ещё одно слово, и ты — покойник. Клянусь, никаких переживаний на этот счет не будет.

— Моя вина тоже есть, — вдруг признался Яров. — Но не могу сказать, что рад этому.

— Ты выиграл, — стягивая бандану, проговорил Тифон. — Нет, реально. Ты во всем выиграл. Но, знаешь, мне не важно. Больше неважно и плевать. И на тебя, и на отца твоего, и на остальное. Я просто сейчас умру и всё. У меня там не только рёбра сломаны у меня там сплошное мясо.

— Ты чё? — в голосе Ярова послышалось неподдельное удивление. — Типа ты сдаешься?

— Не говори так, Андрей, — попытался встрять Дятел, но я показал ему кулак, и он замолчал.

В комнату заглянул Смурфик

— Привет, Тиф. Сказать тебе нужно что-то. Очень важное. Выйди, а?

— Скройся, гном, — зашипела на него Яна.

Но он не ушел. Просто остался в дверях.

Впервые с момента нашего знакомства я увидел Трифонова слабым и беспомощным, как Дятел под покрывалом.

Все это тоже видели.

Я думал, что полюбил Зою по-настоящему. Но оказывается, нет. Потому что я не чувствовал, что я умираю. Я грустил, волновался, но не умирал. А Трифонов реально впал в оцепенение. Ещё утром, когда он прижал Дядю Гену, когда ходили к Пуху, когда шли через лес, он был полон решимости всех «убить», даже после того, как нас побили, верил в свои силы, а теперь на наших глазах словно рассыпался.

— Ты чего? Правда сдаешься? — Яров стоял над ним с выражением негодующего разочарования, как ребенок над сломавшейся вдруг игрушкой. — Я не про себя. Я про Зою. Больше не ищешь?

— А что вы хотите? — Яна откинулась на руки. — Если человек не доехал до дома, не забрал свои вещи, не оставил послание или какой-то намёк, то ясно же, что он не сбежал. В таком случае, искать бесполезно. Только если по моргам или канавам.

— В этот раз я опоздал, — еле проговорил Тифон.

— Типа всё? Похоронил? — разозлился Яров. — Молодец! Очень круто. Если это так, то мне даже стыдно, что я впрягся в это тупое соперничество.

Но Тифон равнодушно пожал плечами.

— Нет ничего вечного, — Яна утешающе погладила Трифонова по плечу. — Всё приходит и уходит. Невозможно удержать ни жизнь, ни время, ни любовь. Нужно принять. Смириться. Отпустить. Солнце каждый день умирает, и каждый день рождается снова. Смерть сменяет жизнь. Так по кругу. Вечной любви не бывает. Одна умирает, но за ней приходит новая. Как весна, как рассвет, как свежий ветер.

— Замолчи, — сказал ей я. — Просто замолчи.

— Наверное, это он от обезболивающего такой, — махнул рукой Яров. — Мать тоже в прострации постоянно. Пойду, позвоню, Олегу Анатольевичу. Поздно уже, но делать-то что-то надо.

Отпихнув плечом в сторону Смурфа, он вышел. И тот, будто дождавшись своей очереди, забежал в комнату. Наклонился к уху Тифона и прошептал:

— Если отдашь пакет, скажу, где Зоя.

Дальше всё происходило с молниеносной скоростью. Тифон резким рывком бросился на Смурфа, но тот в мгновение ока отскочил к двери и кинулся наутёк.

Все помчались вниз по лестнице. Топот стоял страшный. Перила дрожали. Такое чувство, будто несешься в поезде, проезжающем темный тоннель.

Тифон поймал Смурфа примерно на двадцатом. Тот валялся под ногами, и я чуть не перелетел кубарем через него. В спину впечатался Яров, за ним Дятел.

— Где Зоя? — яростно прохрипел Тифон.

Но Смурф только сопел. Трифонов пнул его. Сзади послышалась возня, отпихнув меня, Яров спустился к Смурфу. Пришлось посторониться, чтобы они протащили его. Дятел подергал за рукав.

— Никит, а что случилось? Я ничего не понял.

— Смурф знает, где Зоя.

— Ничего себе!

— Ты вообще лучше не бегай тут и не лезь ни во что, — предупредил я, пока поднимались обратно. — И к близняшкам перестань клеиться. Они ненормальные. Я и так после твоей выходки на ЛЭП чуть не поседел.

— Ты испугался? Правда? — у него был такой тон, будто его объявили победителем всех олимпиад. — Правда?

— Конечно, испугался. Вначале. Пока не понял, что это твоё обычное дёргание.

— Спасибо! — он неожиданно остановился и обнял.

— Чё, дурак? — я отпихнул его. — За что спасибо?

— Что тебе не всё равно. И не плевать на меня, хоть я и больной.

— Кончай прибедняться. Нормальный ты.

Они все были в комнате близняшек. Видимо Яров ударил Смурфика, и он валялся, извиваясь на полу у него под ногами. Тифон же стоял чуть поодаль. У него на руках с двух сторон, повисли близняшки, пытаясь усадить в кресло.

— Тебе нужно что-то успокаивающее. Очень напряженный весь.

— Хочешь сладкое? У меня шоколадка есть с изюмом. Любишь изюм?

— Или массаж, или косяк. А лучше и то, и другое.

Он морщился от боли, а увидев нас, крикнул:

— Уберите уже их. Они мне куртку сейчас порвут.

Легко сказать «уберите». Я сделал несколько шагов, но Аня, быстро вскочив, с силой толкнула Тифона в кресло. После чего ловко запрыгнула к нему на коленки и, широко расставив локти, обеими руками вцепилась в подлокотники, точно охраняя своё гнездо. А Яна, забежав за спинку кресла, обхватила его за горло.

— С ума сошли? Больно же! — взвыл Тифон.

Одновременно с этим Ярик угрожающе навис над Смурфом.

— Не скажешь так, я тебя пытать буду.

— Сначала пусть пакет отдаст.

— Никаких сначала, — Ярик сдавил ему запястье.

Смурф заскулил.

— Да отдам я тебе пакет, — прохрипел Тифон из-за спины Ани. — Клянусь, отдам.

Он хотел ещё что-то сказать, но Яна зажала обеими ладонями ему рот.

— Не слушайте гнома, — затараторила она. — У него глюки. Он больной. Гашеный.

— Не нужно никуда уходить, — Аня принялась торопливо целовать Тифона.

Он попытался её спихнуть, но Яна накинула ему на шею желто-черную строительную ленту и потянула. Тифон закашлялся.

Это было похоже на какой-то дурдом.

— Да не пойдет он никуда, — вдруг сказал я Ане. — Успокойся. Будем искать Зою без него. Он паникует и только мешается.

— Правильно, — подхватил Яров. — Можете оставить его себе. Он так всех достал, что я вам ещё и доплачу, если заберете его с глаз долой. Свяжите и на цепь.

— Вы чего? — Тифон испуганно предпринял новую попытку встать. — Тупые приколы.

Но Яна снова затянула ленту, а Смурф, укусив Ярова за руку, пополз на четвереньках к выходу.

Но не тут-то было. Боковыми прыжками, как на физкультуре, Дятел перегородил ему дорогу. Ярик подошел и довольно зло ударил Смурфа наотмашь.

— Из-за тебя, гад, сейчас серьёзные люди на ушах стоять будут!

Смурф всхлипнул, свернулся в позу зародыша и притих.

— Стойте, — крикнул я. — Давайте спокойно разберемся. Смурфик, если ты знаешь, где Зоя просто скажи и всё. Пакет тебе отдадут.

— Ты обманываешь. Сам сказал, что отнесете его в полицию. А меня за него убьют. Пусть принесет, и я расскажу.

— Никуда он не пойдет! — закричала Аня.

— Слышь, Тиф, — предложил я. — Давай, может, я схожу за пакетом.

— Ты реально думаешь, что я тут останусь? — неподдельная паника в его глазах немного насмешила.

— На какое-то время. Ради Зои.

— Да вы что на сделки с шантажистами идете? — поразился Ярик. — Сейчас дожмем червяка.

Сунул руку в карман и достал тот самый злосчастный пистолет, а заметив мой вопросительный взгляд, пояснил:

— Я же не такой лох, как вы, на ровном месте огребать.

— Пусть лучше расскажет, где он взял этот пакет, — я испугался, что сейчас он опять начнет палить для устрашения. Я кивнул близняшкам. — Говорите, Смурф из-за него кого-то прирезал? Это был ваш папа. Он привез этот пакет из Крыма.

— Он врет! — завизжал Смурфик, изо всех сил отбиваясь от Ярика. — Это Тифон его убил. В полиции докажут. У них зажигалка его есть. С драконом.

— Слу-у-ушай, — протянул Трифонов озарено. — Точно! Когда мы с Лёхой тебя нашли, и ты рыдал над собакой, я тебе прикуривать давал. Ещё про татуху тогда говорили. Это было уже после ТЭЦ.

— Не помню такого, — затряс лохматой головой Смурфик.

— Ну, ты и скотина! Сразу решил на нас стрелки перевести, ещё до того, как я у тебя пакет забрал.

Секунда, никто и опомниться не успел, как Яна, схватив со столика карандаш, кинулась на Смурфа и, если бы Ярик не оттолкнул её ногой, то она наверняка воткнула бы его тому в ляжку.

Яна отлетела на кровать и сердобольный Дятел с криками «не надо» подбежал к ней.

— Хорошо, хорошо, я скажу, где Зоя, — Смурф обхватил ногу Ярова. — Только уведи меня отсюда.

Приподняв за шкирку, Ярик выволок его из комнаты.

Трифонов снова попытался освободиться. Резко сбросил с себя Аню, но неожиданно его плечи оказались примотаны к креслу желтой строительной лентой, поэтому он лишь дернулся вместе с креслом и завалился набок.

— Офигели? Быстро отпустили меня!

Я бросился ему на помощь, но Яна предупреждающе подняла карандаш.

Они сами вернули кресло в вертикальное положение.

— А кто нам Крым обещал? — Аня снова села к нему на коленки, обняла за шею и лизнула в нос, а Яна принялась ловить его руки, чтобы привязать лентами к подлокотникам.

Это было уже слишком.

— Совсем ошалели! — я осторожно, но решительно двинулся к ним. — Вы чего устраиваете?

Яна подняла полные невинности глаза.

— Извини, Никит, ты просто не подходишь. Ты ещё маленький и глупый. Это я поторопилась, когда любить тебя обещала. Нам брат нужен сильный и смелый, чтоб нас защищать.

Она снова показала остро заточенный карандаш.

— Ребята, — держась на безопасном расстоянии, подал голос Дятел. — Давайте, я в полицию позвоню.

— Звони! — отчаянно крикнул Тифон, выкручиваясь от пытающейся зажать ему рот Ани.

Тогда она, недолго думая, с силой надавила ему на рёбра. Тифон заорал. Аня засмеялась и чмокнула его в щёку.

— Боль — это хорошо. Это очищение.

— Перестань, идиотка! — не выдержал я. — Сейчас я устрою тебе очищение.

Яна с карандашом в руках перегородила мне дорогу.

— Мне устрой.

У неё был тёплый, успокаивающий взгляд и я успел подумать, что именно с таким взглядом она преспокойно воткнет карандаш мне в глаз. Но вместо этого она вложила карандаш мне в руку и, крепко удерживая за локоть, поднесла к своему горлу.

Глаза глядели испытующе, её рука давила, я пытался сопротивляться, но одно неудачное движение, и она серьёзно могла пораниться.

— Хорошо, я не буду звонить, — пообещал Дятел.

Яна протянула руку, и Дятел послушно положил ей трубку на ладонь. Она кинула её на кровать. Затем, не выпуская моей руки, пошарила по моим карманам и, отыскав телефон, отправила его туда же.

Пока она искала телефон, я думал, что будет, если я действительно надавлю посильнее. Кончик карандаша очень острый, а кожа на шее тонкая. Странное, провоцирующее чувство, как на высоте, когда стоишь, смотришь вниз и думаешь, а что будет если спрыгнуть. Знаешь, что не хочешь, а всё равно подмывает.

И пока я так растерянно завис, она взяла и поцеловала меня. Нежно и успокаивающе, как в тот раз перед зеркалом. На языке остался вкус Чупа-чупс.

Всё происшедшее так взбудоражило меня, что я вообще не соображал. Мысли свалились в кучу. Дятел походу тоже растерялся, потому что молчал. Я успел только подумать, что если ударить её в подбородок так, как это делал Трифонов, то она просто потеряет сознание и можно будет связать её этими лентами. Но она ударила первая. Коленом между ног.

А когда я согнулся, мысли и вовсе отхлынули от головы. Расфокусированный взгляд скользнул по хлопающему ресницами Дятлу, требовательно целующей Трифонова Ане, бутылке с водой, и остановился на блестящей, похожей на цветок, металлической штуке, валяющейся под креслом. Это была Зоина заколка.

Теперь я понял, почему сёстры так не хотели, чтобы Смурф что-либо говорил.

Что я мог с ними сделать? Ударить? Стукнуть чем-то? Похоже, в этом они гораздо опытнее. Кроме того, они были сумасшедшими.

Я стоял рядом с дверью и мог спокойно выскочить. Но Дятел бы точно не успел.

— Погоди, — я попятился и, призывая к спокойствию, выставил вперед ладони. — Мы с Тифом всё это время вам помогали. Были на вашей стороне. Что произошло? Мы всего лишь искали Зою и не собирались делать вам ничего плохого.

— Может и не собирались, — сказала Аня. — Но так вышло, что Дракону придется остаться.

— Хорошо, — как заправский психиатр согласился я. — Пусть остается, а мы пойдем.

Трифонов поймал мой многозначительный взгляд и промолчал. Оставлять его до жути не хотелось, но выбраться нужно было, во что бы то ни стало. Выйти из этой комнаты, вывести Дятла, а потом найти Ярика и вызывать полицию.

Поманил рукой Дятла, и он осторожно, бочком, стал передвигаться ко мне.

— Ладно, — спокойно сказала Яна, пожимая плечами. — Пока.

— Вызовешь полицию, мы скажем, что это ты папу убил, — предупредила Аня. — Это же у тебя был наш телефон, там вся переписка осталась. И когда за миллионом ездил, тебя видели.

— Скажем, что вы нас похитили и насильно здесь держали, — добавила Яна. — И ещё много чего расскажем. Синякам все верят.

Она обворожительно улыбнулась.

Я дождался пока Дятел не выйдет из их комнаты, и мы сломя голову бросились на лестницу.

— Я испугался, — признался он. — А ты? Эти девочки очень странные. Как ты думаешь, они ничего не сделают Андрею?

— Не знаю. Нужно Ярика найти.

Мы спустились на пару пролетов, как вдруг из темноты, на нас кто-то неожиданно вышел. Чуть не врезались.

— Помогите, — я узнал голос Смурфа.

Мне было не до него.

— Где Ярик?

— Здесь я, — глухо и неразборчиво отозвался Яров, словно пьяный.

Я пригляделся и различил светлое пятно пальто. Смурф пытался тащить Ярова наверх.

После той ситуации с пистолетом я перепугался не на шутку. Дятел тоже.

— Что случилось?

— Ерунда какая-то происходит, — Ярик схватился за перилла и буквально повис. — Такое чувство, что вот-вот упаду.

Он хотел сесть на ступеньки, но покачнулся, и мы подхватили его под локти.

— Ты ранен? — спросил я.

— Слабость просто.

Кое-как дотащили его до двадцать четвертого этажа. Он совсем обмяк и на вопросы уже не отвечал.

Близняшки сидели на полу возле кресла по обе стороны от Трифонова и ласково уговаривали не обижаться. Он же, запрокинув голову, безучастно смотрел в потолок.

Ярова положили на кровать, и Яна вдруг весело расхохоталась:

— Это он воды попил.

— А что с водой? — Тифон испуганно уставился на бутылку, которую ему предлагал Яров.

— Ничего страшного, — ответила Яна. — Обычное снотворное. От него не умирают.

— Зою нашли? — Тифон вперился в Смурфа.

— Её там не было. Была, но теперь нет, — Смурфик неловко улыбнулся.

— Издеваетесь что ли? — Тифон снова забрыкался. — Я терплю тут всё это только из-за неё.

— Я тут не при чем, — сказал Смурф.

Он заметно пришел в себя, перестал трястись и держался очень расслаблено.

— Мне неприятности не нужны. Зачем бы я стал держать три дня в ванной девчонку на наркоте и снотворных? Я не псих, в отличие от некоторых. Хотя если бы раньше знал, что это на тебя так подействует, то может и попробовал бы. Мне только пакет нужен, понимаешь? Ты сходи за пакетом, а мы поищем её пока. Вернешься, обменяемся, и всем будет хорошо.

— Ты чего это разговорился? — Аня угрожающе нахохлилась. — Я же сказала, что он никуда не пойдет.

— Смурф, я тебя прошу, убери этих припадочных, — взмолился Тифон. — Я принесу тебе пакет, клянусь.

Смурфик достал из кармана пистолет Ярова и помахал перед Аней.

— Развяжите его. Он идет за пакетом.

— Я тебя задушу, мелкая гнида, — прошипела Аня, снова забираясь к Тифону на колени. — Ну, давай, застрели меня.

— Я знаю, куда ты рыжую дела. Я же не дурак. Я видел, что ты уходила перед их приходом.

Яна с карандашом снова начала подкрадываться к Смурфу, но тут Дятел крикнул:

— А что у меня есть! — и помахал у себя над головой папкой с её рисунками.

Яна замерла.

— Отдай!

— Только в обмен на карандаш.

Я забрал у неё карандаш, зашел за спинку кресла и стал протыкать ленты.

Они дырявились и быстро лопались от натяжения. Тифон поднажал и освободился.

— Иди за пакетом, — сказал ему Смурф, когда он, наконец, выбрался из злосчастного кресла.

— Точно знаешь, где Зоя?

Смурф кивнул.

— Она жива?

Опять кивнул.

— Всё, пацаны, идем, — позвал он нас.

Я быстро схватил за локоть Дятла и потащил, но тут Смурф преградил нам дорогу:

— Ребята тебя подождут.

— Как? — удивился Тифон.

Это была плохая идея. Просто отвратительная. Мне уже начинало казаться, что я и сам схожу с ума в этом дурдоме.

— Я так решил. Иди уже, — Смурфик опять помахал пистолетом, держась ото всех на безопасном расстоянии. — Ты должен меня понять. С волками жить, по-волчьи выть.

Когда такому человеку попадает оружие, это намного хуже, злого, пришедшего восстановить справедливость человека; хуже обиженной, истерящей женщины; хуже легкомысленного, запутавшегося между реальностями и фантазиями ребенка. Когда оружие в руках слабого, ничтожного и вечно опущенного — оно способно выстрелить в любую секунду.

— Подождете? — осторожно спросил меня Тифон.

— Конечно, — отозвался я как можно беспечнее.

— Подождем! — заверил Дятел.

Тифон кивнул и, развернувшись, направился к выходу, сделал пару шагов, как вдруг, Аня, со скоростью взбесившейся кошки, вскочила и, запрыгнув с разбега ему сзади на плечи, вцепилась зубами в шею. Туда, где дракон.

Трифонов среагировал моментально, на автомате, коротко и быстро ударив её прямо в нос. Аня взвизгнула и свалилась.

Он мельком глянул, но задерживаться не стал, на лестнице звякнул колокольчик.

Яна встревоженно подскочила к Ане и стала жалеть, но та села, размазала ладонью по лицу кровь из носа и счастливо заулыбалась:

— Теперь я люблю его ещё больше.

Как только Тифон вышел, Смурфик подошел к сидящим на полу близняшкам:

— Вы всё испортили. Говорил, не нужно её оставлять здесь. Тупые тетери. Такой дом был классный.

— Зачем ты нашего папу убил? — голос Яны сделался ласковый и нежный, трудно было поверить, что несколько секунд назад она собиралась воткнуть в Смурфика карандаш.

— Затем, что он сам меня пришить хотел. Гад. Чуть не задушил. Хорошо у меня всегда ножик с собой.

— С чего бы ему тебя душить? — недоверчиво произнесла Аня.

— С того, что он пакет для ТТ спрятал, а я нашел. Я же не знал, что он надумает вернуться. Накинулся, как зверь. Я защищался, клянусь.

— А телефон? Желтый Нокиа?

Я столько всего про это передумал, а оказалось, просто Смурф.

— Телефон выпал, когда вылезал. Темно было. Не увидел его.

— Как же ТТ выяснил, что это ты его колёса спёр?

— Слушай, — Смурф развернулся ко мне. — Я не самоубийца. Если бы знал, что это товар ТТ, то не стал бы брать. А так, просто на пробу несколько штук толкнул. Ну, и кто-то запалил. Приметные очень. Я пытался объяснить, что у меня уже ничего нет, что Тифон забрал, но они всё равно прицепились. Я уж и на улицу боялся выйти. Понимаете теперь, какой ценой мне этот пакет достался? Так, а теперь все дружно встали и потопали наверх.

— Куда это? — подозрительно спросила Аня.

— Проведаем вашу рыжую принцессу.

— Там холодно. Я не хочу, — капризно сказала Яна, многозначительно переглядываясь с сестрой.

— Не пойдешь, я вас так пристрелю. — Маленькие глазки Смурфа сделались злобными, губы задрожали. — Когда столько народу, очень сложно уследить за всеми. Получу пакет — разбирайтесь, как хотите. А сейчас придется там подождать. Здесь больше ничего не запирается.

Близняшки полезли в кучу вещей, выуживая свои куртки.

Я подошел к Дятлу:

— Умоляю, не лезь ни во что. Я постоянно думаю о том, что ты можешь учудить, и это нервирует. Вот сейчас у меня такое чувство, что ты планируешь отобрать у него пистолет.

— Откуда ты знаешь? — обрадовался Дятел.

— Пожалуйста, только не это. Мне ещё перед бабушкой за тебя отчитываться. Давай спокойно дождемся Тифона, заберем Зою и уйдем. Всего лишь час обождать.

— А куда пойдем?

— Домой, куда же ещё.

— Хочешь вернуться?

— У меня сегодня такой день безумный, что больше всего я мечтаю о своей кровати. Так что не дергайся, ладно?

Смурф повел нас на крышу. Ярова пришлось тащить с собой. Он был тяжелый, и мы с Дятлом постоянно врезались в какие-нибудь углы. Яров на какое-то время просыпался, немного шел сам, совершенно не понимая куда, а затем, снова расслаблялся у нас на руках.

На крыше было морозно и спокойно. Всё кругом припорошено тонким слоем снега. Небо прояснилось, и ночной вид с Башни открывался завораживающий. С одной стороны желтовато-белые огни города, с другой, вдалеке за лесом, красные тревожные огоньки мерно гудящей ТЭЦ. Над нашими головами, совсем близко, нависали громадные ручищи башенных кранов.

Дятел запрокинул голову:

— Ух, ты! В первый раз вижу в городе столько звёзд.

Посадили Ярова, прислонив к чердачному домику.

Свежий воздух немного отрезвил нас. Смурф поковырялся в своей бочке, накидал туда ещё досок и плесканул из большой канистры. Затем поджег. Огненный столб с ревом взметнулся к небу. В воздухе запахло бензином.

И тут я увидел Зою. Она лежала на пластиковом лежаке Смурфа, на боку, подложив связанные руки под щёку. Колени согнуты, волосы свисали вниз.

Я так обрадовался, как радовался только один раз в жизни, когда потерялся в торговом центре и очень долго искал родителей, а потом вдруг нашел их.

Подбежал к Зое. Упал на коленки, прямо на снег. Руки у неё были ледяные, щёки, лоб тоже. Потряс немного, она застонала, но глаза не открыла.

Близняшки остановились позади меня.

— Вы её всё время держали здесь? — у меня не было слов.

— Нет, что ты, — откликнулась Яна. — Она в ванной комнате была. В соседней квартире. Там тепло, мы обогреватель ставили.

— Но зачем вы это сделали?

Я снял свою куртку, накрыл Зою ещё и принялся распутывать проволоку на запястьях.

Яна наклонилась моему уху.

— Я собиралась оставить её себе, но Аня не разрешала. Она хотела, когда будем уезжать, скинуть её с крыши, чтобы все подумали, что она самоубийца. Я не хотела этого, правда, я думала её с собой в Крым взять. Она красивая. Но Аня раскричалась, что это невозможно, потому что её Дракон любит. И что если от неё не избавиться, то он с нами никогда не останется.

— А Дракон вам зачем? — я торопился, пальцы заледенели, и проволока никак не хотела распутываться.

— Ну, как зачем? Во-первых, Аня всё с драконами коллекционирует. У неё дома вся комната ими забита: игрушки, плакаты, фигурки разные. А во-вторых, нам нужен брат. У тебя есть брат?

Вопрос застал врасплох. Я задумался, перевел взгляд на завороженно глядящего на звёзды возле бортика Дятла.

— Допустим. И что?

— Тогда ты должен понимать, как больно потерять своего брата. Он был нас на три года старше. Ему восемнадцать было. Знаешь, какой он красивый был? Сильный и смелый. Самый лучший. Славик. Мы тебе о нем рассказывали.

— Которого повесили?

Она кивнула.

Я освободил Зое руки, и на запястьях остались глубокие следы. Принялся развязывать ноги.

— Никто насильно не может стать вашим братом, или кем-либо ещё, как ты не понимаешь? Людей вообще нельзя пичкать лекарствами и насильно удерживать.

— Почему нельзя? — искренне удивилась Яна. — Нас всю жизнь пичкали лекарствами и насильно удерживали.

— Это другое.

— Почему это другое? Почему её нельзя, а нас можно? Почему если нас родители завели, то мы себе не можем кого-то завести? Ань, он говорит, что мы не можем никого себе завести.

Аня стояла поодаль, возле бочки и смотрела в огонь. В ночной тишине отчетливо было слышно каждое слово, но Аня молчала.

— Ань? Ань! — нарочно требовательно позвала Яна. — Ань!

— Что Ань, Ань? — раздраженно отозвалась та. — Двадцать четыре года — Ань. Что ты с ним вообще разговариваешь? Мало ли что он там болтает.

Мне оставалось совсем немного, чтобы освободить Зое ноги, но руки сами собой остановились.

— Вам двадцать четыре?

— Да, а что? — удивилась Яна. — Что-то не так?

— Я думал, вы школьницы.

— Глаза не менее обманчивы, чем уши. Ночью солнца не видно, но это не значит, что его нет. Как ты думаешь, сколько из того, что мы о себе рассказываем, правда?

— Знаете, — мне снова стало ужасно обидно, что я такой наивный лопух. — Я вам по-хорошему хотел помочь, по-человечески.

— Мы это ценим, — Яна улыбнулась. — И хорошее не забываем. И когда-нибудь тоже тебе поможем.

— Это вряд ли, — я наконец снял проволоку с Зоиных ног. — Я больше ни за какие деньги видеть вас не хочу.

— Хочешь или не хочешь — не тебе решать, — отрешенно произнесла Аня, подобно Дятлу уставившись в звёздную черноту — На всё воля Вселенной.

Разговаривать с ними было бесполезно. Я бы очень хотел остаться с Зоей наедине, но сёстры настырно стояли и смотрели на то, как я сижу, глажу её по волосам и боюсь даже руку выпустить, будто кто-то сразу заберет её у меня.

Вдруг она жадно, с хрипом глотнула воздух и открыла глаза, будто вынырнула из-под воды.

— Ты кто? — прошептала еле слышно.

Я удивленно замер.

— Никита. Зой, ты вообще как?

— А, Никита, — мне показалось или я услышал в её голосе разочарование. — Не знаю как. Когда закрываю глаза — хорошо. Когда внутри себя тоже хорошо. Но пить ужасно хочется. Дай воды.

Я поискал глазами Смурфа.

— Где Смурф? — крикнул я Дятлу. — Зое вода нужна.

Он тут же подскочил.

— Ой, Зоя, как здорово, что ты проснулась! А Смурфик ушел и решетку запер.

Я так ждал этого момента, и оттого, что они все стояли над нами, как-то всё глупо и просто получалось. Даже плакать захотелось. Я надеялся, что она увидит и поймет, что я пришел за ней. Увидит и оценит. Обрадуется мне так, как я был рад видеть её. Но она даже не узнала меня. До этого момента я и не понимал, как сильно соскучился по ней. Знал, что скучаю, но не понимал, насколько сильно мне её не хватает.

— Я так рад, что нашел тебя.

— А я и не знаю, — она закрыла глаза. — Когда меня выключает, то всё хорошо. А когда обратно включает — ужасно. Я так устала, что не включалась бы уже обратно.

— Принеси, пожалуйста, воды, — её язык немного заплетался, и слова выходили путанными.

Оставлять её одну с близняшками, было опасно.

— Стой здесь, — велел я Дятлу, а сам побежал к Ярику, обшарил карманы. Телефона не было. Он проснулся, с недоумением посмотрел на меня, затем поднялся, и, держась за стену домика, потряс головой.

— Что мы здесь делаем?

— Мы на крыше. Ждем Тифона. Он должен пакет привезти Смурфу. А мы заложники.

— Зашибись, — Ярик подтянул колени к себе, уронил голову на скрещённые руки и замолк.

Зою действительно, то включало, то выключало. И когда её «включало», я сидел рядом, прислушивался к дыханию, грел руки и заверял, что очень скоро мы её заберем и волноваться нечего. Она кивала, но ничего не отвечала. Губы у неё были бледные, ссохшиеся, а волосы спутанные.

Когда же «выключало», я отбегал куда-то в темноту крыши и пытался отдышаться от нахлынувших чувств. Всё перекрутились во мне. Облегчение, усталость, неожиданно сильный прилив нежности к Зое. Я очень старался держать себя в руках, несколько раз даже внутренне пнул, на подобии Трифонова, что нужно собраться, что нельзя поддаваться эмоциям и слабостям, ведь уже всё хорошо. Собрать волю в кулак. Потом вспомнил, что воля — это, возможно, другое. Вконец запутался, но знал, что должен возвращаться к Зое спокойным и уравновешенным, чтобы никто, в особенности Дятел, не видел всех этих моих дурацких переживаний от того, что я, оказывается, так сильно влюбился в неё.

Подошел Дятел. Я не хотел с ним разговаривать, но и прогонять тоже.

— Зря ты всё-таки из дома ушел. Ладно я, но из-за тебя реальный шухер будет.

— Папа, между прочим, за тебя больше, чем за меня переживает.

— Ни за что не поверю.

— Не хочешь, не верь, но это не тебе каждый вечер, пока ты гулял, приходилось выслушивать его сожаления о том, что он считает себя виноватым в том, что с тобой происходит.

— Он-то тут при чем?

— Думает, что если бы остался с тобой и твоей мамой, ты бы не «покатился по наклонной».

— Но он же маму больше не любит, чего бы ему оставаться? А твою любит, и моя мама любит Игоря. Это уже четверо, плюс вот ещё ты и Алёнка. Целых шесть человек должны были пострадать. А я один, и я никто.

— Зачем ты так говоришь? — сказал Дятел с упрёком. — Ты не никто. Ты — Никита Горелов! Человек. Уникальнейшая система, состоящая из тридцати семи триллионов клеток. Целая вселенная. Забыл? Только представь себе подобное! Ты рождаешься — появляется вселенная, умираешь — она исчезает. Ты не можешь знать наверняка, что было до тебя или что будет после. Тебе об этом рассказали, но это только информация о мире, но не мир. Зато есть ты сам, твои глаза, твои уши, твой мозг, твоё тело, твои чувства. Это же чудо, как ты не понимаешь? Ну, пока что чудо, потому что ученые никак с этим не разберутся. По одной теории…

— Давай, ты мне потом про это расскажешь.

— Нет, подожди. Знаешь, я когда смотрел страшные рисунки этих сестер, вдруг понял. Вся фишка в том, что твоя вселенная не просто наполнена суммой окружающих вещей: твоим старым стулом, бабушкиными нотациями, наступлением зимы и прочим. А постоянно меняется из-за новых, попадающих в неё вещей. Вещей из других вселенных, находящихся в том же пространстве и времени. Понимаешь? Вот они те самые параллельные вселенные! Эти рисунки — я ведь на какое-то время погрузился в тот иной мир. Мир этих девочек. А когда вернулся, уже что-то во мне изменилось, став частью моей вселенной, при этом всё равно оставаясь их собственной.

Вот мы стоим здесь на крыше, и наши вселенные соприкасаются настолько близко, что в какой-то мере их можно считать параллельными. Понимаешь? То есть, параллельность вселенных определяется не схожестью происходящих в них исторических событий, а одновременным существованием материи в одной точке времени и пространства. Параллельные вселенные — это мы сами. Мы с тобой, здесь и сейчас, являемся параллельными вселенными. Состоим из одних и тех же атомов, дышим одним воздухом, видим одно и то же, время на наших часах идет одинаково. Но при этом мы разные.

Дятел умел знатно грузануть. Задумавшись о его словах, я даже отвлекся от своих переживаний.

И тут вдруг решетка внизу звякнула и на крышу с топотом вылетел Трифонов, чуть ли не нос к носу столкнувшись с близняшками. Аня сделала шаг к нему, но что-то в нем заставило её отступить обратно. Следом с пакетом в руках появился Смурф и махнул в нашу сторону.

Трифонов подлетел и сразу же сгрёб Зою в охапку.

Она жалобно застонала то ли от своего состояния, то ли от того, что он так крепко сжал.

— Ой, ну сейчас будет что-то, — проговорил Дятел умиленно и тихонько отошел.

Какое-то время Тифон продолжал держать её, просто повторяя:

— Зоя, Зоя.

Потом, пощупав холодные пальцы, собрался снять и свою куртку, но она умоляюще пролепетала:

— Тиф, миленький, ты очень тёплый. Давай ещё так посидим. От тебя пахнет домом.

Я видел, как он поморщился, но всё равно не переставая её обнимать, поднялся, подхватил её под ноги, и осторожно, точно она стеклянная, понес к бочке.

— Тащите лежак сюда, — крикнул он нам.

Я схватил лежак и отнес. Тифон сел и посадил её к себе на колени, держа, как ребенка. В оранжевом свете огня было особенно заметно, какое бледное у неё лицо. Волосы превратились в нечесаную гриву. Глаза закатились.

— Эй, — Тифон легонько потряс, — Зой, ты чего?

— Её периодически вырубает, — пояснил я.

Близняшки пристально наблюдали издали, Смурф взял свою канистру с бензином и исчез в чердачном домике, даже у Дятла хватило понимания не подходить, но я никак не мог заставить себя отойти от них.

— Зой, ты слышишь меня? Зой? — он похлопал её по щеке.

С лёгким стоном она открыла мутные глаза.

— Тифчик, я знала, что ты меня спасешь. Ты же всегда меня спасаешь.

Её губы еле шевелились, и слова выходили очень тихими.

Он выдохнул с облегчением.

— Давай, её в комнату перенесем, — предложил я. — Там тепло.

— Нет, нужно увозить быстрее. Вызови скорую.

Его лицо от жара бочки пылало.

Мне нужно было уйти. Бежать. Найти наши телефоны. Но я не сдвинулся с места.

— Как ты себя чувствуешь?

Тифон потрогал Зое щёку, лоб, затем прикоснулся к нему губами. От этого движения она неловко запрокинула голову назад, волосы рассыпались, доставая кончиками до черного покрытия крыши, и их губы оказались на одном уровне.

Мне показалось, что она сделала это нарочно, но в такой ситуации вообще сложно сказать что-то наверняка.

И всё же, что произойдет дальше, я сообразил сразу, вариантов тут быть не могло, поэтому быстро отвернулся и медленно пошел к чердачному домику.

Зачем мне это видеть? Все детали головоломки сложились.

Но потом не выдержал и всё же оглянулся, чтобы убедиться, что не ошибся в своих ожиданиях. И не ошибся.

Вместе с успокаивающим потрескиванием в бочке послышался хриплый, немного срывающийся голос Трифонова:

— Зой, я тебя очень люблю. Очень сильно. Пока искал тебя, чуть не умер. Прости, пожалуйста. Я такой козел. За всё-всё прости, и что так подумал про тебя, и что такое говорил, и за матрас… Это самый жуткий треш, который когда-либо происходил со мной. Может, даже хуже маньяка, ведь я столько всего успел себе навоображать, ты не представляешь. Я тебя больше никогда в жизни никуда одну не отпущу.

— Приятно, что ты так говоришь, — Зоин голос прозвучал уже громче и осмысленней, — но когда целовал, было приятнее.

И всё, и больше ни слова. Я подошел к самому краю перилл и глянул вниз. Нужно было идти за телефоном, но со мной происходило нечто странное.

Такое чувство бывает при расставании. Когда уезжаешь очень надолго или может быть навсегда. Хочется ещё и ещё оттянуть момент отъезда, но осознание его неизбежности убивает.

Я отлично понимал, что больше у меня не может быть никаких надежд на её счёт. Я прощался с Зоей навсегда, пытаясь оставить её возле этой пылающей бочки, пытаясь убедить себя, что я рад за Тифона и вообще за них. Потому что они оба классные и заслуживали друг друга. Я был рад, очень рад. Но мне было тошно.

Откуда-то сильно потянуло бензином. Я огляделся, пытаясь отыскать источник запаха, и в ту же минуту, близняшки в один голос громко завизжали.

Из двери чердачного домика несмело вырывались языки пламени. Огонь мгновенно пробежал по узким дорожкам и лужицам, разлитым перед входом и весело заплясал оранжево-голубыми всполохами. Одна из таких горящих дорожек оказалась в опасной близости от Ярова.

Я бросился к нему, схватил под мышки, оттащил в сторону и закричал «Пожар». Но все уже и так видели.

Дружно начали затаптывать струйки, но, похоже, Смурф вылил всю канистру с бензином, поэтому огонь был упрямый и, чуть приостанавливаясь, вспыхивал вновь.

Тифон принялся сбивать пламя курткой. Огоньки тухли на время, а затем вспыхивали вновь. Огонь уверенно двигался в сторону бочки и кучи накиданных возле неё досок.

Снег был ещё слишком нежный, и мгновенно таял в ладонях.

Сильнее всего горела лестница внутри домика. Оттуда шёл уже приличный жар. Смурф облил всю крышу по прямой от ограждения до чердачной лестницы. Мы не заметили, когда он это сделал. Всем было не до него. Да и представить, что подобное вообще может кому-то прийти в голову, не мог никто.

— Зачем он это сделал? Мы же слушались его и всё выполняли, — взволнованно сокрушался Дятел, когда мы прекратили тщетные попытки нагрести хоть немного снега.

— Затем, что мы бы обязательно сдали его в полицию, ведь у него целый пакет наркоты, и он убил человека.

Как только стало ясно, что потушить пожар своими силами никак не получится, началась суматоха. Полностью очнувшийся Яров закричал, что у нас нет телефонов, чтобы вызвать пожарных, Трифонов бросился к краю крыши и стал свистеть куда-то вниз. Я сначала подумал, что он пытается разбудить сторожей, но оказалось, что там внизу его поджидал Лёха. «Пожарных вызывай!» — проорал ему Тифон раз пять. Но тут обнаружилось, что Дятел забрал наши телефоны, и они с Яровым на пару принялись названивать 101. Зоя безжалостно лупила себя по щекам, пытаясь проснуться, близняшки громко затараторили нечто, напоминающее молитву и заклинание одновременно. Трифонов бегал по периметру крыши, прикидывая, возможно ли спуститься на балконы. Я же застыл, как истукан. Смотрел на огонь и отказывался верить в происходящее. Всё ждал, что ещё немного и всё разрешится как-нибудь само собой. Ведь не могли же мы взять и просто сгореть. Так не бывает. Кто угодно, только не мы!

Дым из чердачного домика валил неслабый. Огонь добрался до досок и, подогреваемый жаром бочки, разгорелся ещё одним серьёзным очагом.

После вызова пожарных, на какое-то время все немного успокоились. Самое главное сделали, оставалось только ждать. Прибились к одному из дальних бортиков и в нервном ужасе наблюдали, как ширится охваченная пламенем площадь.

Трифонов надел на лицо лихорадочно трясущейся Зои свою бандану, и, крепко прижимая к себе, только и твердил «не бойся, не бойся». Яров же замотался шарфом, присел на корточки и, хотя он почти ничего не говорил, в его обычно невозмутимом взгляде читался неподдельный испуг. Но страшнее всего было видеть красные отблески в широко распахнутых детских глазах Дятла. Как я мог разрешить ему идти со мной? Зачем взял в Башню? Почему не прогнал?

А когда я велел ему тоже сделать защитную повязку из шарфа, он обхватил меня за локоть и прижался к плечу, словно маленький.

Я никогда в жизни не видел настоящий пожар. Только костер, когда он был завораживающий, магнетически притягательный, добрый. Этот же огонь рычал, ревел и гудел. Горячие волны, шедшие от него, тревожно окатывали.

Внутри домика стало что-то рушиться, и Яна вдруг захныкала:

— Я хочу домой. К маме.

Это прозвучало так надрывно, так беспомощно, что я уверен, каждый из нас в этот момент почувствовал то же самое.

— Прекрати ныть, слабачка. Огонь — это очищение и перерождение. Ты умрешь, чтобы возвратиться снова, — со злым нервом одернула её сестра.

— Я не хочу очищение. Я хочу грибного супа.

— Ты, кретинка, только и можешь думать о жратве. Тупая овца. Бестолковое отражение!

Не в силах сдерживать истерическое возбуждение, Аня почти визжала.

— А ты шизичка, маньячка и озабоченная дура!

— Это я-то озабоченная? Я мужиков в Интернете клею?

Они разгалделись, как вороны, размахивая руками и вот-вот норовя вцепиться друг в друга.

— Кто-то же должен был отвезти нас в Крым, раз папы больше нет, а твой Дракон обманул.

— Да кому без миллиона ты теперь сдалась?

— А ты Дракону и с миллионом не сдалась!

И тут Аня резко выхватила папку из рук сестры, проскочила мимо пылающего домика и, добежав до противоположного края крыши, принялась по одному скидывать рисунки вниз. Яна завизжала так, словно уже горела, бросилась к ней и у них завязалась яростная борьба. От этой сцены наше мнимое спокойствие было полностью нарушено. Страх нарастал. Мы переглянулись. Зоя заплакала. Яров натянул капюшон и спрятался под ним.

Дятел неожиданно подергал за рукав.

— Я боюсь. У меня папа сгорел на пожаре. Мама говорит — ужасная смерть.

— Не бойся. Мы задохнемся раньше, — подал голос Яров. — Когда будешь гореть, ничего не почувствуешь.

— А ну-ка быстро отвернулись! — закричал на нас Трифонов, резко разворачивая спиной к огню Зою. — Скоро пожарные приедут. Успокойтесь все!

Мы послушались, и после ослепительного зарева, если не смотреть в сторону нависающей стрелы башенного крана, перед нами распростерлась слегка замутненная клубами дыма шикарная звёздная ночь. В спину, со стороны леса подул ветер.

— Кто знает, где Полярная звезда?

Было ясно, зачем Тифон это спросил, но Дятел купился:

— Вон там Полярная, — ткнул пальцем в небо. — А кто-нибудь найдет Малый ковш?

— Не понимаю, почему звёзды всегда так действуют на людей? — почти прошептала Зоя. — Почему к ним всегда так неудержимо тянет?

— Суммарная гравитация всех звёзд, — усмехнулся Яров, глумливо изображая наигранно-беспечный тон.

— Это исключено, — Дятел бросил на него осуждающий взгляд. — Расстояния слишком велики.

Я был рад, что хоть он немного отвлекся.

— Теоретически такое возможно, если считать, что в эту минуту все атомы испытывают максимальное притяжение друг к другу, стремясь вернуться к первоначальной единой форме, той, что была до Большого взрыва, когда Вселенная была одним целым.

— Только представь, — Зоя повернулась к Тифону, — всё когда-то было одним целым! И теперь всех туда тянет. И меня, и тебя.

— Не знаю, меня к звёздам не тянет, — тихо откликнулся он.

— Как? — поразилась Зоя. — Неужели ты не чувствуешь этого звёздного притяжения?

— Я чувствую другое притяжение. Гораздо более сильное, — он обнял её сзади и, закрыв глаза, зарылся лицом в волосы. — Такое, что даже все звёзды вселенной не в силах его преодолеть.

Он хотел, как лучше, но сам не сдержался. Голос дрогнул. И получилось только хуже. Зоя резко повернулась к нему, и они стали целоваться так, будто могли наверстать упущенное или забежать вперед.

Эта их страстная горечь передалась всем.

— Хана нам, пацаны, — резюмировал Яров.

Огонь рвался из щелей с торцевой стороны домика, а чёрное битумное покрытие крыши возле него плавилось и бугрилось. Весь центр был освещен заревом пожара. Воздух стал удушливее. Глаза защипало.

— Никит, а позвони домой, пожалуйста, — неожиданно попросил Дятел. — Они семнадцать раз звонили. Я просто не могу. По моему голосу сразу поймут, что что-то случилось.

Странная просьба, но его молящие глаза сделали своё дело.

— Ванечка! — трепещущим голосом заорала бабушка в трубку. — Где ты? Что с тобой? Ты нашел этого оболтуса?

— Бабушка, это оболтус звонит, — пришлось признать очевидное. — У нас всё нормально.

— Что? — взревела бабушка. — Никита, где Ваня?

— Здесь. Допивает последнюю бутылку водки.

Дятел метнул в меня ошарашенный взгляд.

— Как? Вы опять пьяные? Никита!

— Нет, я пошутил. Мы тут просто на доме сидим и на звёзды смотрим. Они очень красивые и расходиться не хочется.

— Как на звёзды?

— А вот так, обычно в городе их нет, а мы нашли, где есть. Да ты не волнуйся, он со мной.

— Вот я и волнуюсь, потому что он с тобой. Дай ему трубку.

Я передал телефон Дятлу.

— Да, бабушка. Правда. Честно, на звёзды смотрим. На крыше. Нет, нет, к бортику близко не подходим. Вы ложитесь спать, мы придем. Нет, не нужно передавать маме трубку. Скажи ей просто, что я её очень люблю и тебя тоже, и папу. Всё. Пока.

И он так это сказал, так попрощался, что я ужаснулся и понял, что я-то своей маме этого не говорил, и она об этом понятия не имеет и возможно уже не узнает никогда.

Мама ответила после первого же гудка.

— Привет, — сказал я.

— Привет.

Мы оба помолчали немного. Так было всегда, когда кто-то из нас дулся.

— Извини меня, ладно? — сказал я. — Я так поступил, потому что не мог по-другому, но тебя я очень люблю. Честное слово. Пожалуйста, всегда знай про это. Потом. Помни, ладно. Я ничего плохого не делал, может и хотел, но не делал. Я, мам, никакой не гений, но я люблю тебя. Очень!

— Что случилось? Ты что надумал? — переполошилась она.

Но больше я не мог разговаривать. Оборвал связь и попросил Дятла отключить звонок.

Какое-то время мы смотрели друг на друга, а потом он просто обнял меня. Прижался, как ребенок и спрятался лицом под куртку, чем добил окончательно. Кудряшки защекотали подбородок.

Я поднял голову, и взгляд прямиком уперся в конец постоянно загораживающей обзор стрелы. И тут вдруг озарила очевидная по своей простоте мысль.

— Эй, Тиф, а ты можешь влезть на кран? А потом туда всех поднять? Эй, слышишь?

— Что? — он оторвался от Зои, проследил за моим взглядом, и лицо его посветлело на глазах. — Почему не я это придумал?

Он тут же подбежал к стреле и ухватился за свисающий крюк крана.

— Ярик, иди сюда!

Взобравшись на плечи Ярова и придерживаясь за стальные тросы, на которых висел крюк, Трифонов осторожно выпрямился. Тросы опасно колыхались. Одно неловкое движение, и он мог кувырнуться вниз. Их роста хватило только-только. Уцепившись за перекладину, он повис на вытянутых руках. Оставалось лишь подтянуться, но он болтался, как Дятел на турнике. Я совершенно забыл про его ребра. Как же он теперь подтянется? Три раза пытался, и каждый раз мы все зажмуривались, опасаясь, что сорвется.

Потом крикнул:

— Яров лови меня.

Слегка качнулся и отпустил руки. Я чуть разрыв сердца не получил, но в периметр дома он попал, более того, Ярик его поймал, и они вместе свалились на крышу.

— Давай ты, — велел ему Тифон. — Я сейчас ещё одну таблетку выпью и снова попробую. Пусть тебя Горелов подсадит. Залезть-то я, может, и залезу, но, боюсь, когда затаскивать буду, не удержу.

— Я не могу, — ответил Яров. — Высота не мой конек.

— Сдурел? — закричал Трифонов. — Лучше уж навернуться с крана, чем сгореть тут всем.

— Я не полезу, — отрезал Яров. — Я останусь.

— Я тебе останусь! — Тифон бушевал. — Полезешь как миленький!

— Достал уже командовать! — разозлился Яров.

— Ребят, а что если оторвать сетку и привязать её к стреле? — вклинялся в их ругань Дятел. — По сетке может, и я влезу.

Я как услышал, даже загордился им. И мы опять все засуетились и стали обрывать зеленую фасадную сетку, болтающуюся на краю дома. Надежда на спасение придала новые силы. Становилось жарко.

И тут, я вспомнил про скандалящих по ту сторону чердачного домика близняшек. Если вдруг у нас получится? Если мы влезем? Пусть они, какие угодно ненормальные, но такой смерти не заслуживает никто.

Позади уже полностью обрушившегося домика ещё оставался проход, и если прижаться вплотную к бортику, то можно было проскочить на ту сторону.

— Я сейчас, — крикнул я Дятлу и, не дожидаясь ответа, бросился мимо огня.

Кажется, в последний раз я пробежал стометровку за тринадцать с половиной секунд. «Линкс ту линкс, два, три, четыре. Линкс два, три, четыре…». Как считалку прокручивал в голове Раммштайн. Сердце норовило выскочить из горла. Желудок свело спазмом. Лицо обдало таким жаром, что ресницы будто склеились. Щёки защипало. Губы пересохли, но я проскочил.

В ту сторону огонь двигался медленнее. И подбежав к краю, я смог глотнуть свежего воздуха. Скинул капюшон.

Близняшки стояли на углу, возле самого края. Я ожидал застать их испуганными, плачущими, растерянными, но на лицах обеих читалось невероятное возбуждение, не совсем азарт, но что-то экстатическое. Разноцветные волосы обеих были растрепаны, как у клоунесс, глаза на пол-лица.

— Никита! — обрадовалась Яна. — Будешь прыгать с нами?

Одной рукой она держалась за руку сестры, другой крепко прижимала к себе папку с уцелевшими рисунками.

— Погодите прыгать. Может, у нас получится вылезти через кран, — я кивнул на свешивающийся крюк точно такой же, только желтой стрелы. — Идите за мной!

— Что суждено, того не избежать, — Аня выпустила ладонь сестры, раскинула руки в стороны и закрыла глаза, будто уже собралась упасть назад. — Мы временные гости в этом мире. Пришли, ушли, сделали пересадку, отправились дальше.

— Мне некогда вас уговаривать.

Мои слова утонули в пронзительном вое пожарной сирены, сначала издалека, потом всё громче и громче.

— Вот видишь, — сказала Аня. — Если нам суждено спастись, то нас спасут.

Затаив дыхание, я наблюдал, как вращаются синие лампочки на пожарных машинах, как забегали внизу люди, как раскрылись сетчатые ворота, и машины въехали на стройплощадку.

Две подъехали с одной стороны дома, третья — с противоположной. Через подъезд потащили шланги, на одной из машин стала выдвигаться лестница.

И вдруг, откуда ни возьмись, нарисовался Дятел.

— Никита! Пожарные приехали. Куда ты пропал?

— С ума сошел? Зачем сюда приперся?!

— Тебя потерял. Андрей уже залез на стрелу, привязал сетку, и они Зою поднимают. Скоро наша очередь.

— Погоди, сейчас нас по-человечески снимут.

Выдвигаясь, пожарная лесенка с люлькой проползла примерно до половины дома и остановилась. К машине подбежали какие-то люди, они что-то все кричали и махали руками, показывая наверх, на нас. Видно было плохо. Только сплошная суета.

Я взял у Дятла телефон и позвонил Криворотову.

— Лёх, что там случилось? Почему нас не снимают?

— Да, капец! — заорал он в трубку истеричным голосом. — Машина не та приехала. У них, видите ли, этот дом ещё не обозначен нигде. Прислали, как для десятиэтажки. Но всё, скоро другая приедет. Вызвали. Вы там как?

Робкая надежа сменилась отчаянием.

— Сейчас через кран полезем.

— Через какой ещё кран?

— Через красный.

Я обернулся посмотреть, что происходит на другой стороне дома, но сквозь черноту дыма ребят не различил, зато отчетливо увидел, как та полоска, по которой мы с Дятлом пробежали сюда, сузилась до ковровой дорожки и вернуться по ней назад, было уже невозможно.

— В общем, нам хана.

— Какая такая хана? Вот, дебилы, задроты, ханурики, — снова заорал Лёха и отрубился.

— Что сказал Лёша? — Дятел рукавами закрывал лицо от жара.

— Что нужно было тебе физкультурой заниматься. Короче, — я посмотрел на желтую стрелу, — делаем то же самое. Рвем сетки. Полезу я. Понял? И привяжу их. Ветер дует от нас. Огонь распространяется в другую сторону. Шанс всё ещё есть.

И мы все вчетвером спешно принялись раздирать сетку на длинные полосы. А потом я полез на Дятла. И, если бы сестры не поддерживали его с двух сторон, он завалился бы ещё когда разгибал колени.

С первого же момента, как только наступил ему на плечо, я запретил себе смотреть вниз. Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах. Перед глазами только тросы и желтые перекрестия стрелы. Тросы ходили из стороны в сторону, Дятел под ногами дрожал. Главное было не думать. Вообще ни о чем. Тупо: «Линкс ту линкс, два, три, четыре. Линкс два, три, четыре…» и не останавливаться, даже на секунду не останавливаться, не сомневаться в себе, и не дай бог не допустить мысль, что сорвется рука или могу не подтянуться.

Чуть подпрыгнул и вцепился в острые металлические ребра, как в поручень автобуса. Одной рукой, второй. Теперь попробуйте, оторвите меня. Вспомнил злость, которая бушевала у меня в руке, когда бесился на всех. Стиснул зубы, подтянулся. Нифига я не «никакой». Нормальный я. Ещё и получше многих других буду. Потому что я знаю, что смогу. Просто уверен, ведь другого пути просто нет. Дятел как-то рассказывал, что в критических ситуациях человеческий организм временно останавливает другие свои функции и концентрируется на сверхзадаче. Так он может заставить позвоночник выдержать нагрузку в десять тонн, увеличить частоту дыхания в четыре раза, и разогнать работу мозга вместо привычных десяти процентов, чуть ли не до пятидесяти. Мой организм подтвердил его слова.

Я поднялся на стрелу. Ноги подгибались. Конструкция дико качалась из стороны в сторону. Вытащил из-за пазухи кусок сетки, крепко привязал, скинул вниз.

Сверху было видно, как пожар расползается по крыше. В полу образовались трещины, должно быть, двадцать пятый уже горел. Через сизые клубы дыма я смог увидеть, что Зоя, медленно, на прямых ногах передвигается вдоль красной стрелы, держась за центральную поперечную балку.

Под ложечкой тревожно засосало. Ещё полчаса назад она «выключалась». Что будет, если это произойдет с ней на кране?

Звёзд больше не было, ТЭЦ больше не было, земли тоже не было, ничего больше не было.

Глянул вниз, парни всё ещё находились на крыше. Жар, должно быть, стоял там очень приличный. Оба отчаянно жестикулировали и я понял, что Трифонов уговаривает Ярова лезть, а тот не хочет.

Я бы, конечно, вытащил первым Дятла, но когда дело доходило до помощи, дискриминацию полов никто не отменял.

Аня оказалась сильной и ловкой. Очень проворно поднялась по сетке, нижний конец которой придерживал Дятел. А когда добралась до балки, я ухватил её за локоть и втащил наверх. Потом мы вдвоем подняли Яну. Всё то время, пока лезла, она держала свою дурацкую папку в зубах. Думал, выпустит, но она добралась с ней до самой стрелы.

— Передай Дракону, что я вернусь за ним! — быстро переставляя ноги между перекрестиями ферм, Аня решительно двинулась в сторону кабины крановщика.

— Помоги мне, — попросил я Яну, торопливо последовавшую за сестрой.

Её лицо исказилось гримасой печали и сочувствия.

— Извини. Я только отражение.

Кто-то из парней на той стороне упал на колени. Глаза слезились, и в черноте видны были лишь силуэты. Но по отдаленному визгу Зои, я понял, что это скорей всего Трифонов.

Дятел, то и дело пугливо озираясь на огонь, повис мешком на конце сетки. Щёки и нос у него были красные, а волосы мокрые.

— Подтянись немного! — крикнул ему я, но бестолку.

Он то и дело съезжал вниз. Сетка была жесткая и шершавая. Ладони быстро стирались, и с каждым разом тянуть становилось всё больнее.

— Ну, сделай хоть что-нибудь!

— Я стараюсь.

Я видел, что он старается и чуть ли не плачет от бессилия.

— Обвяжись сеткой!

Дятел попробовал обмотаться концом, но у него ничего не получалось. Я увидел, как трясутся его руки, дрожат плечи и кудряшки и вдруг испугался, что если сейчас у него случится приступ, то я уже точно не смогу ничего сделать.

Потом вспомнил, что Трифонов вернулся за Яровым. Чёрт, пусть Зоя и не видит, и даже в мою сторону не смотрит, но чем я хуже! Хорошо додумались нарвать несколько кусков сетки. Привязал ещё одну такую же и съехал по ней вниз. А как только ноги коснулись крыши, Дятел бросился и снова стал обниматься. Что ж за ребенок-то такой!

Жара стояла невыносимая, дышать почти невозможно. Голова мигом закружилась. Было ясно, если мы сейчас же не влезем, то через несколько минут просто потеряем сознание. Жженый резинистый вкус уже ощущался на языке и в горле.

Крепко перевязав сетку Дятла вокруг его пояса, я полез по второй обратно. Довольно легко влез. Снова потянул. Оторвал его от земли. Поднял на метр где-то. А потом не пошло. Застопорилось. Тянул, тянул, через балку перекинул, но всё равно никак. Ни туда, ни сюда. Жадно хватая ртом воздух, Дятел начал сникать, вот-вот норовя потерять сознание.

Я и сам уже плохо соображал. Перебросил часть вытянутой сетки через соседнюю балку так, что образовалась петля, а затем, ухватился за эту петлю, и уже ни о чем не думая, спрыгнул вниз. В первый момент дух захватило и, если бы не окутывающая всё кругом чернота дыма, наверное, умер бы от страха, но в итоге просто повис, болтаясь в изнеможении и серости. Из меня получился отличный противовес, и Дятла быстро подняло наверх. Он неуверенно вскарабкался на стрелу, но выпрямляться не стал. Полез сразу внутрь, между перекрестием балок. Заполз и забился, как щенок.

— Отвяжи от себя сетку, — прохрипел я. — А то я могу тебя обратно сдернуть.

Послушался. Кое-как отвязал.

Я поднапрягся и вновь оказался на стреле, на этот раз уже рядом с ним.

— Ну, вот видишь, — с трудом переводя дыхание, попытался приободрить его я. — Может, даже зря звонили домой и прощались.

— Я не прощался, — всхлипнул Дятел.

— Но ты сказал бабушке передать всем, что ты их любишь и всё такое.

— Я всегда так говорю, просто, чтобы знали, как я к ним отношусь.

Взгляд упал на соседнюю стрелу. Кто-то уже помогал Зое, очень настойчиво и торопливо ведя за собой, но этот человек был один. Почему всего один? Неужели Яров так и остался на крыше? Первый этаж с той стороны тоже был охвачен пламенем, гораздо более сильным, нежели на крыше. Так что нам, можно сказать, очень повезло.

Пригляделся хорошенько, и вдруг разобрал, что это Лёха. Изо всех сил заставляет Зою идти. Страшное, очень тревожное зрелище. Будто что-то случилось. Будто случилось нечто плохое. Я даже предположить боялся.

Мы же с Дятлом влезли. Даже мы влезли!

Со страшным грохотом кусок крыши, где раньше был чердачный домик, провалился. Безумное, немыслимое зрелище, как разверзшийся жерлов вулкана. Огонь в нем переливался всевозможными цветами и ревел.

— Мамочки, — прошептал Дятел.

Серое облако раскрасилось тысячей оранжевых искр.

— Никита, что делать? — в красно-желто-черном свете его глаза блестели.

— Вылезать, — оставаясь на месте, мы могли задохнуться в любую минуту. — Всё, шевели конечностями.

Обхватил руками боковые стойки, я поднырнул под проходящей по центру верхней балкой, выпрямил дрожащие коленки и, перевернувшись лицом к стреле, навалился на неё телом.

— Видел? Это не сложно, — с выдохом облегчения прокричал я и сделал несколько шагов в сторону кабины, но Дятел не шелохнулся. — Прекрати! Я бабушке обещал, что с тобой всё нормально будет. Пожалуйста, пойдем.

Голос у меня был странный, не слушался и ломался, как в двенадцать.

Но он не отзывался, сидел, свесив голову, смотрел вниз и качал ногами.

Пришлось вернуться.

— Послушай, твой папа был героем, помнишь? Он ничего не боялся. Ты же его сын, слышишь? В тебе же должна быть хоть капелька его генов?

— У меня мамины гены.

— Ничего не мамины! В драку бросился, пистолета не испугался, из дома ушел! Ты ещё какой смелый. Ну-ка быстро вставай!

Я осторожно перевязал один конец сетки к себе, а второй к его поясу, и помог подняться на ноги.

— Не нужно, — запротестовал он. — А вдруг у меня от страха приступ случится, и мы вместе упадем?

— А какой смысл мне оставаться, если ты упадешь? Я всё равно никому, кроме тебя, не нужен.

Сделал два шага. Он повторил. Мы стали медленно передвигаться.

— Знаешь, когда ты есть, то и во мне есть какой-то смысл.

Он тяжело дышал и недоверчиво смотрел, будто в любой момент мог опять забиться внутрь конструкции.

— Если тебя не станет, то и меня тоже. Понимаешь?

— Нет.

Прошли ещё несколько шагов.

— Знаешь, что только через других можно узнать себя?

— Как это?

— Вот представь, родился ты на необитаемом острове. И предположим как-то выжил. И даже живешь себе припеваючи один одинешенек. Но как ты узнаешь, кто ты? Как поймешь, что ты — это ты? Как определишь, хороший ты или плохой, глупый или умный, человек ты вообще или может и не человек вовсе? У тебя не будет ни точки опоры, ни системы отсчёта, ни самосознания.

Мы продвинулись ещё дальше, стрела шаталась уже не так сильно. Когда я замолчал, Дятел попытался посмотреть вниз.

— Не смотри, — крикнул я, потому что под нами сквозь сизую дымку начала проступать далекая и головокружительная земля, и принялся плести всё подряд, что приходило в голову, о чем я часто думал сам, так пока окончательно ничего и не решив.

— Людям очень нужны другие люди. Они даже сами не понимают, как нужны друг другу. Злятся друг на друга, обижаются, считают, что они особенные и неповторимые. Иногда даже мечтают о том, чтобы все исчезли, но именно другие делают тебя. Любой человек одинок сам по себе, но и одиночество возможно только при условии существования других людей. Всё это наполняет жизнь смыслом.

На какой-то миг в его глазах промелькнул живой интерес:

— Ты хочешь сказать, что существование каждой личной вселенной невозможно без единого взаимодействия с другими вселенными?

Я случайно опустил глаза на скопище игрушечных машинок и суетящихся человечков, и чуть не поседел. Ладони вмиг вспотели и опасно заскользили по металлу.

— Короче, Вань, ты понял, да? Ты понял, что я очень рад, что переехал к вам? И хоть ты меня часто злишь, я бы не хотел от тебя никуда уезжать.

На тёмном уже декабрьском небе были вновь различимы холодные, безразлично взирающие на нашу глупую, суетящуюся борьбу за такую бессмысленно короткую, с точки зрения звёзд, жизнь.

— Только не думай, что я с тобой прощаюсь. Это просто, чтоб ты знал, как я к тебе отношусь.

Спускались с крана по дрожащей металлической лесенке внутри круглого узкого ограждения, и шаг за шагом, ступенька за ступенькой я будто передвигался по сумрачному тоннелю скопившихся мыслей, чувств и переживаний. Постепенно адреналиновый подъем сменялся новым приступом страха от осознания того, что могло случиться и ужасом перед тем, что вероятно произошло. В глазах ещё плясало огненное зарево, и я то и дело поднимал голову, чтобы убедиться, что Дятел спускается за мной. Всё же я был прав, когда говорил Трифонову, что видеть в опасности другого, гораздо страшнее, чем находиться в ней самому. Потому что пока лез на стрелу и карабкался туда-сюда по сетке, я не боялся. Но видеть детские, напуганные глаза Дятла, который ждет от тебя помощи, было невыносимо.

Слушая невнятные выкрики внизу, я отчаянно запрещал себе думать о том, что не все из нас смогли благополучно выбраться из этого тупого приключения, однако как бы я не боялся этих предательски болезненных мыслей, они всё равно проникли внутрь меня и закружили в своём душераздирающем вихре.

Какой смысл в этой жизни вообще, если такие ребята, как Тифон и Ярик просто так, бесследно исчезают? Если у тебя грандиозные планы, если у тебя любовь и друзья, если ты настоящий и живой, как сама жизнь? Для кого она?

Вспомнил Трифонова, смотрящего на закат в поле, и то, как он хотел быть с Зоей, и как мучил себя этим. Как хорошо делал вид, что не чувствует боли, и отчаянно пытался плыть против течения. Как ржали, когда смотались от мужиков и спрятались в клубе. Как метали в сарай лыжные палки. И как он раздетый, дрожащий от холода, стоя с пакетом дерьма в руках, всё равно выглядел победителем. И насмешливую улыбочку, и колючий взгляд, и патологическое желание всем помогать. И дракона.

И Ярика представил в белом костюме, в белой футболке, в белой куртке. Вечно во всем светлом. Надменный такой. Но не по-настоящему. И как бы ему не хотелось стать эгоистичным гадом, всё равно не получалось. Ведь он знал, что поступает по-гадски. Сам признавал. А настоящие гады, этого не знают. И Depeche Mode его вспомнил, и как слушали вместе. И его властного брутального папу. И мягкую, интеллигентную маму. И как Нинка подло кинула его, чтобы посмотреть на схватку льва с тигром. И то, что он решительно, не смотря на вражду, отправился с нами на поиски Зои.

В одну минуту все мысли превратились в такую кашу, что глаза заволокло влажной пленой, и сколько я её не смаргивал, она никак не хотела исчезать, а застрявший в горле ком непроизвольно вырвался каким-то странным сдавленным звуком. Я почувствовал, как трясусь и ничего не мог с этим поделать. Такое отчаяние вдруг нахлынуло, что готов был всё отдать, лишь бы избавиться от того, что испытывал.

А когда вылезли из дымного облака, внизу уже были хорошо различимы люди и машины. Скорые — аж три штуки, спасатели, которые столпились у подножья крана, пожарные, бегающие по площадке и разгоняющие народ, чтобы проехала ещё одна машина, полиция. Суета и движение.

Больше всего я хотел и боялся увидеть Зою. Всё время искал её глазами, и уже почти добрался до земли, когда, наконец, заметил, что один из спасателей несет её на руках к скорой, а Лёха бежит за ними.

Спрыгнул с лестницы, и на меня налетели непонятные люди с вопросами — как мы и что. Я сказал, что всё хорошо, и врачи мне не нужны. Но одна женщина в синей фельдшерской форме, очень ласково стала уговаривать пойти с ней в машину скорой помощи, между делом посветив в глаза фонариком, пощупав пульс, осмотрев содранную сеткой кожу на ладонях. Взяла под локоть, и я пошел за ней.

Но тут, откуда ни возьмись, возникла молодая борзая девка тамблерша и бородатый парень с камерой. Они оттеснили ту женщину и прикопались с тупыми вопросами: Сколько нас было? Зачем мы полезли в этот дом и зачем подожгли его? Знает ли мама о том, чем занимается её сын, и не стыдно ли мне перед ней? Им было очень интересно, делали ли мы селфи или записи оттуда, получили ли какие-нибудь травмы и есть ли погибшие. А стоило услышать, что погибшие есть, начали требовать назвать их имена и странички в соцсетях. К ним присоединился ещё один парнишка — видеоблогер, который только и делал, что описывал незатейливым матом своё потрясение от глобальности пожара, высоты крана и масштабов происшествия.

Я их всех послал, однако Дятел вдруг очень охотно разболтался. Даже нервно моргать перестал и посвежел. Правда, вещал он не совсем то, что им хотелось услышать, но втирал хорошо, как умел. Про своего геройского папу, погибшего при обрушении крыши, и о правилах поведения во время пожара. И ещё что-то про меня. Хотел одернуть его, а потом подумал, пусть болтает, если ему так нравится.

Отошел от них подальше и будто ослеп. После зарева пожара, всё вокруг казалось серо-черным. А перед глазами, куда не посмотри, висело мутное белесое пятно. На душе было примерно так же.

Заглянул в одну машину, потом в другую, направился к третьей машине, но только собрался открыть дверь, как за плечо кто-то схватил. Обернулся — Лёха.

Левая половина его лица от нижнего века и до подбородка была заклеена какими-то повязками, другая совершенно не пострадала.

— Никитос! Как я рад, что хоть ты в норме, — схватил меня за руку, притянул к себе и, с силой обняв, какое-то время так держал. Я прямо физически чувствовал, как вздрагивает его спина, а когда он отстранился, всё же улыбнулся через силу.

Улыбка получилась немного перекошенная.

— Я теперь реально Криворотов, да?

Лёха был в своём репертуаре и, я был ему благодарен, потому что совершенно не знал, куда деваться от нахлынувшего смятения.

— А я теперь реально Горелов.

И мы оба стали так истерично хохотать и корчиться, что со стороны это, вероятно, было похоже на какой-то дурно поставленный комический спектакль. Но у нас всё было по-настоящему, потому что еле сдерживали совсем другие чувства.

Вдруг Лёха резко перестал смеяться.

— Не ходи к ней. Она вообще неадекват сейчас. Я её еле докантовал. Чуть не сиганула вниз. Когда там всё рухнуло. Ей сейчас успокоительные дали. Не нужно. Не береди.

Образовавшийся в горле ком никак не получалось сглотнуть.

— Как же так получилось?

— Понятия не имею. Не видел почти ничего. Зоя сказала, что Яров наотрез отказывался подниматься. И что Трифонову пришлось его вырубить даже. Собирался на себе вытащить. Но как-то сорвался. Не знаю. Зоя говорит, что сама в этот момент уже плохо что видела.

— У него рёбра были сломаны, — сказал я. — А Яров после снотворного еле разговаривал.

— Позвонил бы ты мне раньше, — горько, но без упрёка сказал Лёха.

Я и сам чувствовал какую-то свою вину, хотя понимал, что сделал больше, чем когда-либо в своей жизни, просто о том, что сильным людям тоже нужна бывает помощь, обычно редко кто задумывается.

Посреди площадки стояла пожарная машина с белой, выдвинутой в черноту облака телескопической лестницей. Верхний её конец полностью скрывался внутри клубящихся воздушных масс. Точно какой-то местный Джек решил прогуляться по небу в поисках замка великанов. Однако никаких сказочных великанов там совершенно точно не было, а были только ужас и настоящая смерть.

— Я сейчас, — Лёха побежал к этой машине, а я, воспользовавшись моментом, всё же заглянул к Зое.

Она сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. Будто просто в маршрутке ехала. В этот момент я никогда бы не сказал, что ей семнадцать, таким взрослым и скорбным было её лицо.

Молодая врач понимающе кивнула и молча вышла из машины. Я сел рядом с Зоей, и, упрекая себя в том, что делаю, ведь я уже внутренне попрощался с ней, взял её руку в свою. Но никто не мог предположить, что так сложится. Что я могу понадобиться ей. Что стану нужен. Пусть даже при таких ужасных обстоятельствах.

Едва приоткрыв глаза, она увидела меня и снова крепко зажмурилась. Будто надеясь, что в следующий раз увидит нечто другое.

— Зой, я тебя люблю, — незатейливо и прямо сказал я. — Просто знай.

Её подбородок задрожал. Это и понятно. Ну, куда я лез со своей любовью? Идиот. Но я же хотел как-то помочь, поддержать, хоть что-то сделать, чтобы облегчить всё это. И ей, и себе. Но это было невозможно.

— Зачем вы за мной пришли? — еле слышно проговорила она.

— Ты и сама знаешь.

— Я хочу умереть. Очень сильно. Хочу сжаться до малюсенькой микроскопической точки, а потом взорваться, разлететься на сотни миллиардов атомов, чтобы этого всего больше не стало. Меня больше не стало, — она закрыла ладонями лицо, а когда я попробовал прикоснуться к волосам, вздрогнула так, что я понял, что Лёха был прав, и все эти разговоры и утешения приносят ей ещё большую боль.

Поэтому просто тихонько вышел. Врач ободряюще коснулась моего плеча, села на своё место, задвинула дверь, хлопнула дверца водителя, машина тронулась с места и, сделав небольшой круг по площадке, уехала.

Пожарная телескопическая лестница плавно складывалась у меня на глазах. Люлька медленно возвращалась из «страны великанов».

На её маленькой огороженной площадке я различил темные контуры троих человек, и Лёха, стоявший возле машины, вдруг запрыгал, как жизнерадостный щенок, пытающийся дотянуться до палки в руках хозяина. Это выглядело странно, но трепет надежды невольно заставил дышать чаще. Я бросился туда, изо всех сил пытаясь разглядеть сквозь скачущие белые блики в глазах, что же это за люди.

Подбежали другие спасатели. И вытащили оттуда одного за другим: сначала Ярова, а за ним и Трифонова. Тифон был без сознания. Видеть его беспомощным и безвольным было непривычно и странно. Но каким угодно, лишь бы живым. А он был совершенно точно жив. Это я видел по тому, как ему надевали кислородную маску и везли на каталке в машину.

Ярик же старался быть собранным, но его шатало, и на ногах он едва держался, но до скорой помощи дошел сам. Лёха бежал за всей этой процессией, что-то беспрерывно говоря на ходу. Его то и дело отгоняли, но он упорно возвращался и пристраивался рядом.

Внезапно ноги стали ватными, коленки согнулись сами собой, вроде не хотел, а всё равно опустился в песочно-цементную грязь, и все накопившиеся за эти дни переживания со страшной, неудержимой силой хлынули наружу.

Я заплакал по-настоящему, по-детски, навзрыд, то и дело, утирая с лица слёзы, и мне не было стыдно. Я плакал искренне, горько, от души. И от сердца, и от головы, и от тела тоже. От радости, грусти, стремительно схлынувшего страха, от боли безответной любви, внезапного прилива самоуважения, осознания крепкой человеческой привязанности к людям, а ещё от своего эгоизма и глупости, от неожиданной уверенности в собственных силах и многого другого, чего не мог выразить словами.

Я плакал от всего себя, чтобы раз и навсегда выплакать всё-всё без остатка, на всю большую предстоящую жизнь, в которой уже никогда не буду ребенком и не смогу позволить себе быть запутавшимся, неуверенным и слабым.

Перед самым носом возникли грязнющие ботинки. Так близко, что, утершись рукавом, поднял голову. Обычный, непримечательный человек, ровно такой, как все в этот момент. Серая одежда, вместо лица — размытый блик.

— Ты Никита?

Шмыгнув носом, я кивнул.

— Тебе просили передать, — он протянул сложенный белый листок.

Я развернул. Рисунок Яны: мы с Тифоном корчащиеся посреди улицы.

Хотел спросить, где сёстры, но этого человека уже не было.

Пожалуй, я согласен с Дятлом в том, что нет никаких общих законов Вселенной. Потому что она — система систем. А это значит, что любые конкретные понятия в её отношении теряют свой смысл. Вселенная не может быть нормальной или ненормальной, она — просто есть.

Универсум, summa rerum — «совокупность всего», объектов и явлений в их общем целом, объективная реальность во времени и пространстве.

Вселенная, несомненно, бесконечна и в тоже время она конечна, потому что если ты умираешь, то больше нет никакой вселенной. Ни в астрономическом её понимании, ни в каком. Это как если вечером в комнате внезапно выключить свет. Только что всё вокруг было и раз — исчезло в один миг. Поэтому вселенная живет, растет, развивается и заканчивается только вместе с тобой. Она, одна единственная система — твоя собственная: с твоими родителями, твоими друзьями, твоими девчонками, твоими мыслями и твоими чувствами. В ней всё особенное и неповторимое, так что никаких критериев «нормальности» или «правильности» попросту быть не может.

Ведь существует великое множество других систем, наверное, столько же, сколько людей на земле. И все эти микрокосмосы то и дело встречаются, пересекаются, взаимодействуют.

Вселенная растет во времени и пространстве, каждую секунду в ней появляется нечто новое: тёмная энергия, черные дыры, белые карлики, новорожденная или угасающая звезда, добро, зло, правда, ложь, любовь и нелюбовь — бесконечное количество вещей, которые наполняют твою вселенную.

На следующий день после пожара мы с Дятлом слегли с температурой.

«Наверное распарились, — сказала бабушка, — а потом без шапки пошли». Про пожар никто не знал до тех пор, пока папа не увидел в новостях Дятла на фоне пылающей высотки. И в этот раз влетело именно ему, причем сильно, хотя я сразу сказал, что мы вместе были. Но меня они ни разу не упрекнули, вероятно, потому что давая это своё интервью, Дятел ни много ни мало сказанул, что из пожара его спас брат. Приятно, конечно, но уж как-то очень пафосно.

Приехала мама. Зашла ко мне, села на кровать и давай твердить, что, мол, она не права, и что хотела, как лучше, а потом взяла и принялась просить прощения за то, что повела себя эгоистично и обо мне совсем не подумала. Это было очень чудно и даже неприятно. От такого признания моё самолюбие ничуть не потешилось, просто стало очень жалко её. По-нормальному жалко, по-хорошему. Ведь я тоже не хотел о ней думать и понимать. Я тоже вел себя эгоистично. Даже очень.

Одним словом, мы помирились. Совсем помирились, без всяких «но» и натянутостей. Потому что я честно рассказал, как хотел стать плохим ей назло. Мама очень смеялась и сказала, что у меня всё равно бы ничего не вышло, потому что во мне есть «правильный стержень» и голова на плечах, и если бы она не была во мне уверена, никогда не отпустила бы из дома.

За время болезни Дятел полностью вынес мне мозг своей математикой, однако, вернувшись в школу, исправить злосчастную двойку всё же удалось.

Шурочкина, не смотря на то, что Лёха послал их всех, заявление забрала. Зато Нинка выложила в Инсту те фотки с ЛЭП, где парни втроем стоя на ледяном ноябрьском ветру в одних трусах позировали ей под дулом пистолета, и такого успеха, по её словам, не было даже у календаря с обнаженными французскими пожарными.

Зоина мама пошла к юристам и выяснилось, что Дяде Гене она ничего не должна, потому что никаких нотариальных бумаг на тему выплат долга у них оформлено не было. Смурфика так и не нашли. Лёха сказал, что не видел, как он выходил из Башни, наверное, выскочил, когда уже суматоха с пожаром началась.

О дальнейшей судьбе близняшек я тоже не знал. Но пока во время болезни скучал дома, поднялся к Вениамину Германовичу, и показал Джейн рисунок Яны. Джейн долго и внимательно его разглядывала, а потом сказала, что он очень крутой и попросила посмотреть другие рисунки. Я ответил, что других нет, и автора тоже, и что я сам не знаю, зачем принес его.

Яров зашел ко мне через два дня после происшествия в Башне. Я очень обрадовался, увидев его. Тифон и Зоя были ещё в больнице. С ними было всё в порядке, если не считать сломанных рёбер и каких-то незначительных ожогов у Трифонова, и в конце недели обоих должны были выписать.

Я велел Дятлу отвлечь бабушку на кухне, чтобы не приставала к Ярославу с расспросами. Хотя, на самом деле, хотел, чтобы это она отвлекла Дятла, так как чувствовал, что разговор намечается серьёзный.

Мы прошли в гостиную. Я усадил его на папин диван, а сам устроился в кресле напротив. От чая он отказался, и когда мы просто так сели друг напротив друга возникла странная пауза неловкости, будто мы совсем чужие люди и не знаем о чём говорить.

Лицо у него было печальное, глаза опущены в пол, тёмные брови нахмурены, руки сосредоточенно сцеплены в замок.

— У меня к тебе большая просьба. Но я не собираюсь брать с тебя обещание, что ты её обязательно выполнишь. Просто, если получится, будет очень круто.

— Хорошо, — сказал я. — Если получится, обязательно сделаю.

Ясное декабрьское солнце светило прямо в окно. Его лучи проникали сквозь белый кружевной тюль, между золотистыми шторами и ложились бледно-желтой дорожкой на ковер. С кресла была видна узкая полоса голубого неба. С кухни доносились оживленные голоса и звон посуды.

— Был сейчас у Трифонова в больнице.

— И как он?

— А что ему сделается? Терминаторы регенерируют со страшной скоростью.

— Расскажи, что у вас там на крыше произошло.

— Ничего интересного, — Ярик неопределенно пожал плечами, и я понял, что ему не очень приятно об этом вспоминать. — Сначала ругались, затем он меня ударил и хотел насильно поднять наверх, но сорвался, придурок, и мне пришлось его самого затаскивать на стрелу. А что ещё оставалось? Мне эти его жертвы нафиг не нужны. Хуже всего было то, что я думал, что мы надышимся гарью и заснем, но он-то отключился, а я нифига. Наверное, выспался до этого. Думаешь, приятно видеть, как ботинки плавиться начинают? Трифонов, знаешь, что сказал? Что теперь точно пожарным станет.

Ярик довольно усмехнулся.

— Я же говорил, что его энергию нужно в горячие точки направлять. Он, как мой папаша… Собственно по этому поводу я к тебе и пришел. Специально в больницу ходил, хотел ему сказать, но не получилось. Мы с матерью завтра в Израиль уезжаем, повторно её оперировать. Надежды мало, но, говорят, медицина там творит чудеса. Кто знает, может, больше не увидимся. А дело так и осталось незакрытое.

— То, из-за которого вы поссорились?

— Оно. Ну, почти. Меня раньше это очень сильно напрягало. А теперь, как мать заболела, понял, что нужно расставить все точки. Ты уж извини, я ни с кем про это не говорил. Поэтому даже не знаю с чего начать. Короче, мой отец… Мой папаша, он, — Яров запнулся, помолчал, посмотрел по сторонам, как бы подбирая слова. — Он учился в нашей школе. И мама тоже. В параллельном классе. Они с девятого класса встречаться начали.

Яров помялся, помолчал, точно всё ещё не решаясь, и я кивнул, показывая, что внимательно слушаю.

— Короче, у моего отца в выпускном классе любовь случилась. Такая, типа «до гроба». Да, всё правильно, встречался он с мамой, а «до гроба» — это отдельно. Не удивляйся, мой папаша всегда впереди всех. Это во всем так. В общем, он с молоденькой училкой замутил. Не слабо, да?

На кухне, что-то звонко упало и покатилось. Ярик помолчал.

— Ну, в итоге все про это узнали, скандал был, её из школы поперли. А отец всё равно ещё года два продолжал с ней встречаться. Жениться собрался, а она на шесть лет старше его. Ну, понятное дело, бабушка с дедушкой были в шоке от всех этих отношений. Дедушка же генерал у меня. Он сразу сказал, что училка специально из-за денег отца разводила. Зато маму мою они всегда любили и знали, что она приличная, из хорошей семьи и уже тогда отцу в рот смотрела. Даже когда он с той женщиной встречался, всё ждала, что бросит её. Но он не бросал.

В общем, бабушка пошла к учительнице и, чтобы она отвалила, наврала, что мама моя беременная, и отец на ней жениться должен. Ну и после этого как-то там всё закрутилось, училка отца послала, и он реально женился на маме, потому что дедушка уж очень переживал за семейную репутацию.

Вот так родился я. Но как-то три года назад отец вдруг чуть ли не впервые в жизни решил дойти до моего родительского собрания. И о чудо! Там он с ней опять и повстречался. С училкой этой. Ну и понеслось всё заново. Их Тифон застукал дома у себя. И выкатил мне наезд, что, мол, с какого перепугу мой отец решил, что его мать можно за любовницу держать. Что, дескать, она у него вся такая святая, а отца несет от вседозволенности. Но я его, конечно, послал, потому что это ведь его мамаша виновата, что нам семью разрушила.

А моя мать всю жизнь только отцом и живет. Всё для него. Любит очень. Она сама мне всё рассказала. Давно знала, потому что в отличие от папаши ходила на все собрания с первого класса и частенько видела Трифонова нас дома. Только просила ему ни в коем случае ничего не говорить, потому что если бы всё это вскрылось, и отец узнал, что «отличный пацан — Андрюша» его сын, то свинтил бы в тот же день.

Вот, такие дела, Никита. Вот с этого всё началось, ну, а дальше одно за другим потянулось. Потому что отец всё равно продолжает с ней встречаться, и Тиф очень бесится.

Только он не может себе представить, как в один день всё, что у тебя было, разлетается вдребезги. Я ведь думал, что мы не такие как все, что мы дружные и счастливые, что мои родители любят друг друга, потому что сами учили меня, что семья — это главная опора в жизни, и её нужно беречь. А оказалось всё здоровенным мыльным пузырем, который дулся, дулся и в итоге — бах!

Солнечный свет на ковре казался неуместно оптимистичным для такого разговора.

— Но теперь, когда с мамой такое, плевать я хотел на папашу. Пусть валит на все четыре стороны. Нам и вдвоём будет хорошо. Столько, сколько получится. Так вот, я хотел сказать Тифу про это, чтобы в случае чего, какой-то такой ситуации, как с Зоей, он мог смело пользоваться ФСБшным родством. Ведь, если по-честному, он и правда «отличный пацан».

Я молчал. Сказать, что прифигел — ничего не сказать. Думал, подобное только в сериалах происходит. Вот, почему мама Тифона так боялась, что с ним случится нечто подобное. Вот, почему для неё любовь зла. Вот, оказывается, кого мне так напоминал отец Ярова, не Тома Харди и не на Фассбендера, а Трифонова. Вот, отчего он сам считает Яровых хозяевами жизни, берущими от неё всё, что захочется. Вот, из-за чего Ярову не давал покоя сам факт существования Трифонова: и ненавидел, и тянулся одновременно. Вот, что вращает это колесо необоснованного соперничества и вражды. А я-то полагал, что у нас в семье всё сложно.

— Расскажи ему, пожалуйста, про это. У меня не получается, — Ярик встал. — Ну вот, вроде полегче стало. Извини, больше не могу ничего обсуждать. Надеюсь, ещё увидимся.

Я пожал протянутую руку:

— Я тоже очень надеюсь! И всё сделаю.

Проводил его до лифта, а когда запирал за ним дверь, из кухни бабушка крикнула:

— Какой Ярослав хороший мальчик. Вот и дружи с ним, и больше не связывайся не пойми с кем.

Я вернулся в комнату в задумчивости. Вошел и остановился на солнечной полоске. Солнце было вокруг меня, позади и надо мной тоже. Оно проходило насквозь и грело изнутри. Я невольно зажмурился и вдруг совершенно отчетливо ощутил, как быстро несет меня чистый, сияющий поезд навстречу полному удивительных, хотя пока ещё не совсем понятных вещей, будущему. А когда открыл глаза, увидел медленно летящий по ясно-голубой полоске неба за окном сверкающий серебристый самолет, и мне стало вдруг удивительно хорошо, просто от того, что я есть.

Конец