Путешественник, посетивший департамент Дордонь (бывший Перигор) на юго-западе Франции, поднимаясь вверх по течению рек Дордонь и Везер, встречает на своем пути высокие обрывистые прибрежные скалы — красные и серые, — изрытые бесчисленными пещерами и гротами. Местами каменистый берег нависает над самой водой, словно чей-то упрямый нахмуренный лоб. Под его естественной защитой к скалам прилепились маленькие домики с одной только передней стеной и одним скатом черепичной крыши.

В крошечных окошках пышно цветут красные герани, на крыльце играют дети, дремлют кошки и собаки. Здесь живут люди.

Они живут в этих местах очень давно: двадцать… тридцать… сорок тысяч лет и даже больше! Неисчислимые поколения перигорийцев сменились в этих каменных жилищах. С незапамятных доисторических времен они заселили эти пещеры, найдя под их сенью надежную защиту от враждебных стихий природы и свирепых лесных хищников. Забившись в самую глубину подземных коридоров, первобытные люди ютились там вокруг пылающих день и ночь костров, рисуя еще неумелой рукой на каменных стенах первые изображения медведей и мамонтов, кабанов и бизонов.

Век проходил за веком. Тысячелетия сменяли друг друга.

Постепенно совершенствовались каменные орудия и оружие. Первобытные люди научились добывать огонь. Стало легче охотиться и легче жить. Сытые, тепло одетые в звериные шкуры, наши предки понемногу теряли свой сутулый, неуклюжий вид. Спины их выпрямились, глаза обратились к новым горизонтам, пальцы стали более ловкими, а знания — более обширными.

Двенадцать или пятнадцать тысячелетий назад великие безвестные художники доисторической эпохи украсили стены знаменитой пещеры Ласко, близ Монтиньяка, фресками с изображениями разных животных, фресками, которые теперь известны всему миру. Эти художники, чье искусство доныне считается непревзойденным, принадлежали к древней расе кроманьонцев — высоких и стройных людей с длинными прямыми ногами и правильными чертами лица. Ученые называют их кроманьонцами по имени французской деревушки Кро-Маньон, близ которой впервые были обнаружены остатки древних поселений этих людей.

Люди кроманьонской расы еще не умели писать и поэтому не смогли оставить нам письменных свидетельств своего существования. Но благодаря неутомимой, кропотливой работе и открытиям ученых-палеонтологов мы знаем довольно много о жизни наших далеких предков.

А то, что нам неизвестно… ну, то, что неизвестно, нетрудно представить себе, если дать немного воли воображению…

История, рассказанная в этой книге, — это история Нума, четырнадцатилетнего сына вождя одного из кроманьонских племен, жившего в пещерах Красной реки (нынешней Везер, правый приток Дордони, двенадцать или пятнадцать тысяч лет назад.

Сидя на подстилке у входа в хижину, Нум нетерпеливо ждал возвращения старших братьев Тхора и Ури с Большого Охотничьего Совета. Братья уже имели право присутствовать на Совете. Нум — нет. Он был еще слишком молод, чтобы высказывать свое мнение, и — увы! — слишком слаб, чтобы принимать участие в Большой Охоте. Разве что к тому времени его нога…

В зеленоватом полумраке летней хижины Нум снова — в который раз! — внимательно осмотрел свою искалеченную лодыжку. Два месяца назад, переходя вброд реку во время весеннего кочевья племени, он поскользнулся на мокрых камнях, неудачно упал, разбив щиколотку, и с тех пор сильно хромал.

«Я, верно, никогда не смогу охотиться, — печально думал мальчик, — и стану вечной обузой для племени Мадаев».

Он бросился ничком на ложе из сухой травы и листьев, кусая губы, чтобы не расплакаться. Большой Охотничий Совет вот-вот должен был закончиться, и Нуму совсем не хотелось, чтобы Тхор и Ури, вернувшись, застали его в слезах.

«Они, конечно, только посмеются надо мной. Разве могут они понять, как я несчастен!»

Близнецы — Тхор и Ури — вели беззаботную, ничем не омраченную жизнь. Они уже были почти так же велики ростом, как их отец Куш — вождь племени Мадаев, и в глубине души считали себя не глупее Главного Колдуна племени, Мудрого Старца Абахо. Тревога, сомнение и усталость были одинаково чужды обоим братьям, зато смеяться они могли в любое время и по любому поводу.

«Правда, в последние дни веселости у них поубавилось, — с горьким удовлетворением подумал Нум. — Голод терзает день и ночь их могучие желудки. Если дичь будет по-прежнему попадаться так редко, близнецы скоро станут слабыми, словно малые дети, слабее меня!»

Он тут же раскаялся в своих дурных мыслях. Несмотря на все поддразнивания и насмешки братьев, Нум любил их обоих. Он помнил, как после его падения в реку Тхор и Ури, сменяя друг друга, несли братишку на плечах весь долгий путь до летнего становища племени.

Перевернувшись на спину, Нум стал растирать ладонью впалый живот.

«Я тоже голоден… — вздохнул он. — Ах, если бы Большая Охота наконец состоялась и была бы для нас удачной!»

Нум думал «нас», хотя, конечно, сам еще не мог натянуть тугой лук или метнуть в добычу тяжелое дубовое копье. Но он был Мадаем, и жизнь племени была его жизнью.

Ощупав свои икры, Нум заметил, что они стали еще тоньше. Разбитая же лодыжка, напротив, была вдвое толще здоровой.

«Она никогда не будет такой, как прежде, — пробормотал он, — не знаю, смогу ли я даже выдержать осенью долгий путь домой, к родным пещерам».

Нум стиснул зубы, сжал кулаки.

«Но я должен выдержать, должен во что бы то ни стало!»

Желая подбодрить себя, мальчик закрыл глаза и принялся думать о родных местах, там, на далеком Севере. Он сразу увидел перед собой высокие, обрывистые берега Красной реки, размытые ливнями и паводками, серые скалы, подходившие к самой воде, изрытые глубокими пещерами, где царил теплый и таинственный мрак. Он вспомнил обширную пещеру, служившую жилищем его семье, с входом на уровне речной долины, и ту, где жила его маленькая подруга Цилла, расположенную на самом верху самой высокой точки скалистой гряды.

Нум любил Циллу, как родную сестру. Совсем крошкой Цилла потеряла своих родителей, погибших во время эпидемии. Ее приютил дед, Мудрый Старец Абахо, который, однако, не имел достаточно времени, чтобы надлежащим образом заботиться о сиротке: у него было слишком много дел. Абахо был одновременно советником Куша, художником, расписывавшим каменные стены Священной Пещеры и резавшим из дерева и кости амулеты для охотников, мудрецом, изучающим Тайны Природы, врачевателем, готовившим целебные снадобья из трав, соков и ядов, костоправом, приводящим в порядок поврежденные руки и ноги, и, наконец, всеобщим другом и помощником, настоящим патриархом племени Мадаев.

Повседневные заботы о Цилле взяла на себя мать Нума, Мамма, у которой своих дочерей не было. Она полюбила маленькую сиротку, как родную. Но вот уже скоро год, как Цилла переселилась к деду в его высокую пещеру «у самого порога неба». Несмотря на свой преклонный возраст, Мудрый Старец продолжал жить на этой головокружительной высоте и предпочитал свое подоблачное жилище всем другим. Он проводил там в трудах и размышлениях все долгие зимние дни. В обязанности Нума входила доставка дров для его костра.

Вспомнив о зиме, Нум невольно поежился, словно его обнаженной кожи коснулось ледяное дыхание северного ветра. В такие холодные дни хорошо укрыться под сводами теплой пещеры, за высокой оградой из камней и бревен, защищающей вход, и сидеть у костра, устремив мечтательный взгляд на танцующие языки пламени и держа в своей ладони маленькую ручку Циллы.

«Цилла разлюбила меня с тех пор, как я стал калекой, — с горечью подумал Нум. — Она должна презирать меня…»

Он яростно прижал кулаки к закрытым векам и решил ни о чем больше не думать. Но — увы! — это было невозможно. Помимо воли перед его глазами одна за другой вставали яркие картины, заставляя его снова и снова переживать унизительные последствия своего увечья.

Нум представил себе возвращение Мадаев в долину Красной реки: длинную вереницу мужчин, женщин и детей, медленно бредущих на Север вдоль ручьев и рек. Они то переваливают через холмы, то продираются сквозь заросли кустарников и деревьев, уже тронутых дыханием осени, то переходят вброд реку в том самом месте, где Нум весной повредил ногу. Огромные куски вяленого мяса — зимние запасы пищи, — которые Мадаи несут с собой, подвесив к длинным жердям, наполовину выделанные шкуры зверей, рога и кости, необходимые для изготовления оружия и рабочих инструментов, издают резкий запах, привлекающий гиен, шакалов и волков. Каждый вечер звери устраивают вокруг лагеря Мадаев леденящий душу концерт, и люди засыпают беспокойным сном под злобное завывание голодных хищников.

Мадаи спят плохо, едят мало и идут целыми днями, без отдыха и передышки, до тех пор, пока высланные вперед разведчики не заметят наконец вдали широкую ленту Красной реки у подножия высоких утесов…

Погруженный в свои мысли, Нум внезапно вздрогнул, ощутив на лице струю прохладного ночного воздуха. Тхор и Ури вернулись; Большой Охотничий Совет закончился.

Нум приподнялся на локте и обернулся. Завеса из коры, закрывавшая вход в хижину, была откинута, удерживаемая могучей рукой с длинными смуглыми пальцами. Молочный свет полной луны озарял внутренность жилища. Стоя на пороге, близнецы обменялись несколькими словами со своим спутником, огромная тень которого могла принадлежать только Кушу, вождю племени Мадаев.

— Он спит, отец! — вполголоса сказал Ури.

— Пусть спит, — ответил тоже шепотом Куш. — Это самое лучшее, что он может делать. Бедный мальчик!

Нум резко выпрямился. Жалость, прозвучавшая в голосе отца, оскорбляла его. Он считал, что жалеть следует только дряхлых стариков, людей, больных неизлечимой болезнью, или совсем маленьких детей, которые страдают и мучаются, не сознавая того, что с ними происходит. Но он-то, Нум, не был ни стариком, ни больным и уже не считал себя больше ребенком.

«Я ранен… я только ранен… Но я хочу выздороветь и выздоровею… и они не будут больше говорить про меня: „Бедный мальчик!“ Они еще увидят, на что я способен!»

Наклонившись и пригнув головы, близнецы вошли в хижину. Но макушки их все равно касались толстых веток, служивших остовом крыши. Длинные черные волосы обрамляли загорелые лица юношей. Они заплетут их в косы, когда отправятся на Большую Охоту, если Совет назначил ей наконец время и место.

Тхор и Ури были похожи друг на друга как две капли воды. В детстве, когда они были совсем крошками, Мамма, их мать, надевала на руки малышей браслеты из разноцветных камушков: красных — для Тхора и зеленых — для Ури. Но озорные мальчишки порой нарочно менялись браслетами, и Мамме лишь с трудом удавалось отличить друг от друга своих сыновей. Эту шутку Тхор и Ури повторяли бесконечное количество раз и неизменно получали при этом огромное удовольствие. Они хохотали во все горло, обнажая крепкие белые зубы, и все Мадаи, как один человек, смеялись вместе с ними.

Но теперь, несмотря на всю свою беспечность, близнецы уже много дней не помышляли о веселье. Вместе с другими Мадаями, молодыми и старыми, они страдали от голода, а главное — от мучительного беспокойства за будущее.

Озабоченность их была вызвана не столько недостатком ежедневной пищи, сколько необходимостью заготовить за лето огромные запасы вяленого мяса и жира, достаточные для пропитания племени во время долгой суровой зимы, которую Мадаи проводили, укрывшись в теплой глубине обширных пещер.

Все свои надежды племя возлагало теперь на Большую Охоту, проводимую ежегодно осенью, когда бизоны откочевывают с высокогорных альпийских пастбищ в глубокие, защищенные от зимних ветров долины. Если Большая Охота будет неудачной, Мадаи останутся на зиму без мяса, служащего им в эту пору года единственной пищей, и без шкур, защищающих от пурги и мороза их обнаженные тела. А это означает смерть для всего племени, медленную и мучительную смерть от голода и холода.

Инстинкт самосохранения вынуждал Мадаев каждую весну откочевывать всем племенем на юг, чтобы не истребить окончательно дичь, населявшую их родную долину. Там, у подножия южных гор, были расположены их четко ограниченные охотничьи угодья, которыми Мадаи пользовались с большим умом и осмотрительностью. Законы племени строго запрещали охотникам истреблять животных бесцельно, ради одного удовольствия: дичь разрешалось убивать только для пищи. Летом Мадаи охотились на диких лошадей, косуль, кабанов, горных баранов, а осенью, во время перекочевки стад, — на северных оленей и бизонов. Они всегда щадили самок, особенно весною и летом, когда у тех были детеныши, и старались не забираться на чужие охотничьи территории, чтобы избежать столкновений с соседними племенами.

Но в этом году Мадаев с самого начала лета преследовали неудачи. Лесной пожар уничтожил весной густые заросли деревьев и кустарников, простиравшиеся между обширным болотом, окруженным скалами и первыми отрогами высоких гор. Стада травоядных, напуганные огнем, покинули долину, укрылись на крутых горных склонах и все лето оставались там. Охотники племени не отваживались забираться за дичью в горы, дикие и малодоступные, увенчанные белоснежной короной вечных снегов и к тому же изобиловавшие волками, пещерными львами, огромными свирепыми медведями, а быть может, и другими, неведомыми еще людям чудовищами.

Мадаи пытались добывать себе пропитание на уцелевшей от пожара территории. Но там оставалась лишь мелкая дичь: зайцы и кролики, куропатки и рябчики, небольшое стадо кабанов. Старики и дети ловили в болоте карпов, угрей и лягушек, а в горных ручьях, впадавших в болото, — немногочисленных и мелких форелей. Женщины собирали грибы и ягоды, съедобные плоды и коренья. Но эта скудная пища никак не заменяла мяса, сочного мяса настоящей крупной дичи, которое было так необходимо племени мускулистых и сильных охотников. И, главное, это была случайная и недостаточная добыча, которую не отложить в запас на зимнее время.

Голод угрожал Мадаям.

Оставалась только одна возможность спасти племя от ужасов голодной зимы — Большая Охота. Все предыдущие годы стада бизонов в конце лета проходили по долине, где находились охотничьи угодья Мадаев, переправлялись через болото и шли дальше на север, в места своих зимовок. Но весенний пожар мог заставить их изменить своим многолетним привычкам, и Мадаи с тревогой спрашивали себя: захотят ли огромные звери совершить свой осенний переход по обычному маршруту?

Три самых храбрых воина, увешанных с ног до головы оружием и священными амулетами, были отряжены на разведку в дикие горные ущелья. Они вернулись на стоянку только вчера, измученные, отощавшие, с глубоко запавшими глазами. Бизоны, рассказывали они, все еще там и по-прежнему пасутся на альпийских лугах. По некоторым признакам, разведчики поняли, что стада в самое ближайшее время собираются откочевать вниз. Но где? Когда? Как? Эти вопросы глубоко волновали Мадаев, потому что от верного ответа на них зависели жизнь и благосостояние племени.

Нуму все это было хорошо известно. Вынужденный мало двигаться из-за увечья, озлобленный сознанием своей неполноценности, избегавший общения с людьми из страха, что его могут лишний раз пожалеть, он имел достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать в одиночестве создавшееся положение.

Он не знал ничего о том, что говорилось на Большом Охотничьем Совете, поскольку возраст не позволял ему присутствовать на нем. А жгучее любопытство мучило мальчика.

Опершись на локоть, Нум полулежал в своем темном углу, внимательно следя за близнецами. Он без сожаления отдал бы свой острый кремневый топорик с гладко отполированной костяной ручкой, лишь бы узнать, что решили на Совете его отец Куш, Мудрый Абахо и другие старейшины племени. Что касается его, Нума, то он считал бы целесообразным устроить Большую Охоту на бизонов в горах, не дожидаясь, пока те спустятся вниз, раз неизвестно, какой маршрут они в этом году выберут.

— Мы отправимся за бизонами в горы? — спросил он внезапно, не в силах сдерживаться дольше.

Близнецы удивленно посмотрели на него и разразились хохотом: смеялись они тоже совершенно одинаково.

— Ты воображаешь, что мы будем гоняться за бизонами по горам и ущельям, малыш? Но не забывай, что они бегают быстрее нас! Или, может, ты со своей хромой лапкой сможешь угнаться за ними? Спи-ка лучше, чем задавать глупые вопросы.

— Я не могу спать! — пылко воскликнул Нум. — Как можно спать, когда мы не знаем, будет ли у нас запас мяса на зиму?

— У нас будет много мяса, — обещал Ури. — Спи!

Нум опустил голову на подстилку. Много мяса — это хорошо. Но каким образом Мадаи добудут это мясо? Он снова приподнялся на локте и спросил:

— Но как?

— Что — как?

Тхор и Ури уже успели наполовину погрузиться в сон. С ними всегда так: стоит обоим вытянуться на подстилке, как они тут же засыпают непробудным сном до следующего утра. Нум настаивал:

— Как мы разыщем бизонов, если они спустятся с гор в другом месте?

— Они, быть может, пройдут обычным путем, — пробормотал Тхор, сладко зевая. — Абахо узнает это сегодня ночью.

Черные глаза Нума широко раскрылись во мраке.

— Абахо? А как он узнает?

Тхор сердито стукнул кулаком по стенке хижины и перевернулся на другой бок, спиной к Нуму, давая понять, что младшему брату пора наконец оставить его в покое. Ури зевнул в свою очередь и сказал:

— Абахо — великий мудрец. Он всю ночь будет размышлять и колдовать, а завтра скажет Мадаям, когда и где бизоны спустятся с гор…

Нум вскочил на ноги, подошел прихрамывая к постели близнецов, схватил Ури за плечо и встряхнул его:

— Ури, а как же Абахо догадается о намерениях бизонов?

— Понятия не имею. Но даже если бы я и знал что-нибудь, я все равно не сказал бы тебе ни слова. Ты еще слишком мал, чтобы интересоваться подобными вещами.

Нум закусил с досады губу. Слишком мал! Слишком мал! Как он ненавидел этот вечный припев близнецов! Помолчав немного, мальчик спросил:

— Абахо остался размышлять в хижине Совета?

— Абахо ушел в сторону Большого болота, — ответил Ури, — и никому не дозволено следовать за ним, даже нашему отцу. Тайны мудрецов не должны быть известны охотникам и воинам, не говоря уже о таких сопляках, как ты.

— Но я хотел бы все-таки знать… — упрямо продолжал Нум.

Ури проснулся окончательно. Он сел на подстилке и, схватив младшего брата за руку, сжал в своих сильных пальцах узкую мальчишечью кисть.

— Слушай внимательно, малыш, и никогда не забывай того, что я тебе сейчас скажу. Ни один из воинов племени не задал Абахо ни одного вопроса. А между тем все они со времени своего совершеннолетия приобщены к Тайнам, о которых ты и представления не имеешь. Сегодня ночью Абахо будет вопрошать Великого Духа…

— Великий Дух покровительствует нашему Мудрому Старцу, — живо сказал Нум, — все знают об этом.

— Но тебе он своего покровительства не окажет, если будешь лезть в дела, которые никак тебя не касаются! Иди-ка ложись спать! Спокойной ночи!

Ури выпустил руку Нума и протяжно зевнул.

— Вы могли бы, по крайней мере, сказать мне… — снова начал неугомонный Нум.

— Если ты сию же минуту не замолчишь, — взорвался внезапно Тхор, — я встану с постели и тогда…

Младший брат одним прыжком очутился в своем углу и бросился на подстилку. Рука у Тхора была тяжелой, он знал это по опыту. Лучше не возбуждать его гнева…

Не успел Нум улечься и пристроить поудобнее больную ногу, как с постели близнецов донеслось мощное равномерное дыхание. Секреты мудрецов и Тайны Природы мало волновали воображение старших братьев: они уже спали.

Нум долго не мог заснуть. Недоуменные вопросы продолжали терзать его.

Почему Мудрый Старец Абахо предпочитает заниматься своими размышлениями посреди сырого и холодного болота, а не в хижине Совета, самой большой и благоустроенной из всех летних жилищ Мадаев?

Почему он потребовал, чтобы его оставили одного? В какие одежды он облачился, собираясь провести ночь на болоте? Какие моленья возносит он Великому Духу, Отцу и Создателю всего сущего? Почему? Как? Почему?..

Нум ворочался с боку на бок на подстилке из сухой травы и листьев, стараясь не шуршать, чтобы не разбудить близнецов. К счастью, Тхор и Ури спали как убитые.

«Хорошо им жить на свете, — думал Нум, — они никогда не задают вопросов, на которые не могут сразу же получить ответ. Когда придет время, они выполнят приказ — только и всего. Беспрекословное послушание, конечно, очень хорошая вещь, очень даже хорошая… но я… я все-таки хотел бы знать…»

С бесконечными предосторожностями Нум поднялся с подстилки, уперся здоровой ногой в земляной пол и взял в руки палку, с которой теперь не расставался: прямой и крепкий сук случайно уцелевшего от пожара каштана, на гладкой коре которого мальчик с грехом пополам нацарапал костяным ножом силуэт бизона. Два дня тому назад Мудрый Старец Абахо, увидев у Нума эту палку, взял ее в руки и внимательно осмотрел.

— Ты сам вырезал этого бизона, сын мой?

Нум покраснел до корней волос.

— Да, сам. Я теперь не могу играть и бегать с другими ребятами, и поэтому…

Слова оправдания замерли на его губах. Он был уверен, что такое занятие недостойно мужчины и сына вождя. Но Мудрый Старец смотрел на мальчика пытливо и задумчиво.

— А ты пробовал изображать других животных?

Нум опустил голову, словно чувствуя за собой вину.

Мог ли он признаться Абахо, что в долгие часы бездействия и одиночества он начал потихоньку рисовать пальцем на влажном песке, чтобы хоть на время забыть о своем несчастье? Мог ли Нум рассказать Мудрому Старцу о голоде, который мучил его до такой степени, что стоило ему закрыть глаза, как он сразу же видел перед собой тучные стада оленей и косуль, быков и диких лошадей? Разве будущему охотнику и воину пристало рисовать эти голодные видения?

Нум решил скрыть от Абахо свои недостойные истинного мужчины занятия. Все так же, не поднимая глаз, он пробормотал:

— Нет, нет… Нум ничего не рисует…

Абахо осторожно положил украшенную силуэтом бизона палку на землю и молча удалился. Костыль калеки — только и всего!

Нум постарался изгнать из мыслей это унизительное воспоминание. Бесшумно раздвинув завесу из коры, закрывавшую вход, он высунул голову наружу и огляделся.

Перед хижинами летнего становища простиралось обширное пустое пространство. В центре его горел большой костер, который двое караульщиков должны были поддерживать всю ночь, отгоняя от стоянки волков и других хищников. Один из ночных стражей дремал, положив подбородок на рукоятку массивной палицы. Второй, по-видимому, отправился в обход становища. Где он мог находиться?

Нум ждал затаив дыхание. Ночь была совсем светлой. Круглый щит полной луны сиял над опаленными пожаром вершинами ближнего леса. Было свежо, даже немного прохладно. Человек у костра тихонько свистнул; слева, из-за хижины Большого Совета, донесся ответный свист.

«Он на другом конце становища, — подумал Нум. — Я могу спокойно выйти».

Выскользнув наружу, он бесшумно зашагал прочь, стараясь держаться в тени хижин. Из-за тонких стенок летних жилищ до него доносилось равномерное дыхание спящих людей. Где-то заплакал во сне ребенок…

Миновав последние хижины, Нум выбрался на тропинку, которая вела к Большому болоту, и пошел по ней так быстро, как только позволяла ему больная лодыжка. Земля под ногами была неровной и твердой. Каждый камень, каждый корень, каждая выбоина отдавались жгучей болью в искалеченном суставе. Пришлось закусить губу, чтобы нечаянно не вскрикнуть.

Наконец земля на тропинке стала мягче, и Нум остановился, чтобы отдышаться. Прошлым летом ему не раз случалось углубляться в лабиринт Большого болота, и он довольно хорошо изучил опасные места. Но за год знакомые тропинки могли зарасти травой и исчезнуть. А без них легко потерять направление, пробираясь среди густых и высоких зарослей камыша, или оступиться и попасть в бездонную топь, никогда не возвращающую своих жертв.

Нум осторожно двинулся дальше.

Влажный ночной воздух над болотом был полон таинственных шорохов и звуков, внезапно смолкавших при его приближении. Лягушки звучно шлепались в трясину и прятались под широкими листьями водяных лилий; выдры бесшумно ныряли в черную воду; перепуганные водяные крысы опрометью кидались к поваленным деревьям, под корнями которых скрывался вход в их жилище. Но болото продолжало жить своей загадочной ночной жизнью. На поверхности его то тут, то там с тихим шипением лопались пузырьки газа, что-то хлюпало по воде, что-то влажно чмокало; в камышах слышались потрескивание сухих стеблей, осторожные шелесты и шорохи. Воздух был насыщен болотными испарениями, терпким запахом гнили и разложения.

Тропинка, по которой шел Нум, извивалась среди высоких трав с острыми режущими краями и вела к протекавшей посреди болота речке. Пружинящая, зыбкая почва хлюпала при каждом шаге. Ноги вязли по щиколотку в липкой грязи, брызгавшей сквозь траву. Прикосновение холодной болотной жижи к воспаленной лодыжке облегчало и успокаивало боль.

Палка Нума, глубоко вонзавшаяся при ходьбе в пропитанную влагой землю, мало помогала мальчику. В конце концов Нум сунул ее под мышку и продолжал осторожно продвигаться вперед, напрягая слух, зрение и обоняние. Он чувствовал, что его со всех сторон окружает враждебное молчание населяющих болото живых существ. Как человек, он внушал всем этим существам страх, но и сам, в свою очередь, опасался их.

Вдруг Нум остановился с бурно забившимся сердцем. Больная нога его ударилась с размаху о полусгнивший корень, очертания которого напоминали кольца огромной змеи. Слева от тропинки вспыхивали в тумане призрачные зеленые огоньки, мерцали несколько минут и так же внезапно исчезали, словно растворившись в темноте ночи.

«Это души умерших без погребения, утонувших в болоте», — думал Нум, вздрагивая.

Он уже раскаивался, что покинул уютную хижину, где мирно похрапывали Ури и Тхор. Удастся ли ему разыскать на темной тропинке следы Абахо? Вязкая болотная грязь быстро затягивала его собственные следы. Нум посмотрел назад: дорога, которую он только что преодолел, казалось, делала ему тайные знаки, приглашая вернуться; тростинки приветливо покачивали верхушками, словно кланяясь; расхрабрившаяся лягушка хрипло квакала у самого края тропинки.

Впереди простиралась неизвестность, зыбкая тьма, населенная невидимыми враждебными существами. Запретная область. Позади — все привычное, знакомое, безопасное.

Нум не поддался искушению.

— Я пойду дальше, — упрямо прошептал он. — Все равно пойду дальше!

Он оперся о палку и перешагнул через толстый корень, похожий на ползущую змею. Пальцы нащупали на гладкой коре очертания бизона, и Нум сразу почувствовал себя не таким одиноким.

Раздвигая руками высокую стену камыша, мальчик снова устремился вперед. Ближе к берегам речки узкая тропинка постепенно расширялась; по обеим сторонам ее валялись плетенные из камыша верши, которыми обычно пользовались рыболовы. Крупная чешуя карпов, усеивавшая тропинку, блестела и искрилась в мертвом свете луны. На кустах были развешаны для просушки шершавые шкурки угрей.

Нум продвигался во мраке, удерживая дыхание, ловя чутким ухом каждый звук. Но тишина была такой глубокой, что скоро он отчетливо услышал впереди тихое лепетание маленьких струек воды. Тогда, остановившись, он лег ничком на землю и беззвучно пополз, переставляя локти по земле. Палка мешала ему, но он боялся расстаться с ней, опасаясь, что потом, в темноте, не сумеет разыскать ее.

Тропинка превратилась в широкую, плотно утрамбованную площадку. По краям ее возвышались кучи срезанного тростника, на земле чернели следы костров, валялись обломки удочек и костяных рыболовных крючков. Особый запах, говорящий о частом присутствии человека, царил в атом месте, смешиваясь с острым запахом рыбных отбросов и горьким ароматом болотных трав.

Нум подполз к большой куче сухого тростника, заготовленного для костров, и, укрывшись за ней, медленно поднялся с земли.

Долина по ту сторону речки резко сужалась, и болото примыкало вплотную к невысокой скалистой гряде, подножие которой утопало в ковре зеленого мха; над мхом вздымались тонкие стебли цветущих ирисов и болотных лютиков.

Бледный свет луны озарял зубчатые серые скалы, и в его призрачном сиянии гребни их казались намного выше, чем при свете дня. На самой крутой вершине, четко выделяясь на фоне звездного неба, чернела странная фигура.

Непомерно огромную голову этого загадочного существа украшали короткие, загнутые кверху рога, выглядывавшие из густой курчавой шерсти, а сзади свешивался короткий толстый хвост, шевелившийся на ветру.

Но вертикальной осанкой и руками, молитвенно воздетыми ввысь, к серебряному светилу ночи, фигура напоминала человека.

И Нум с первого взгляда узнал Мудрого Старца Абахо, закутанного в большую бизонью шкуру, ниспадавшую свободными складками вдоль высокой фигуры старика.

Абахо, рослый, как все Мадаи, сейчас, на вершине скалы, выглядел гигантом. Шкура делала его шире, массивнее, придавая могучий вид сухопарому старческому телу. Подняв к небу руки и обратив лицо к бледному диску луны, он тянул какую-то монотонную песню без слов, напоминавшую не то мычание, не то жалобу. Порывы ночного ветра доносили этот звук до болота.

Широко раскрыв глаза, Нум смотрел на невиданное зрелище, пытаясь понять, что оно означает. Ему уже не раз случалось присутствовать на ритуальных церемониях Мадаев и видеть Мудрого Старца, облаченного в самые фантастические одежды. Это были либо великолепная шкура пещерного льва, либо плащ из разноцветных птичьих перьев, либо пятнистый наряд оленя с царственной головой, увенчанной ветвистыми рогами, огромными и величественными.

Почему же сегодня Абахо завернут в грубую, невыделанную шкуру бизона с короткими рожками, похожими на маленькие кривые ножи?

Нум еще не нашел ответа на свой вопрос, как вдруг пение на скале смолкло. Мудрый Старец опустил руки и несколько минут стоял неподвижно, склонив голову набок и словно прислушиваясь к чему-то. Затем пошарил рукой в мешочке из оленьей кожи, который всегда носил у пояса, и достал оттуда какой-то небольшой предмет, который Нум не мог разглядеть.

Абахо медленно выпрямился и снова поднял руку — теперь только одну! — к ночному небу. Нум увидел, что в пальцах старика зажат узкий длинный ремень из сыромятной кожи. Стоя в той же позе, Мудрый Старец начал медленно вращать ремень над головой, постепенно убыстряя темп. Нуму показалось, что к концу ремня привязан продолговатый предмет — быть может, просверленный камень или кусок выдолбленного дерева, — который, вращаясь, протяжно свистел в воздухе.

Все быстрей и быстрей вращал Абахо свой странный снаряд; свист, который издавал этот снаряд, звучал то высоко и пронзительно, то низко и глухо. Казалось, голос какого-то дикого существа поднимается все выше и выше к звездному небу, голос, напоминающий то рев Красной реки во время весеннего паводка, то зловещий гул пламени лесного пожара, то жалобное завывание зимнего ветра, то яростное гудение океанского прибоя у скалистых суровых берегов на далеком Западе.

И вдруг все эти звуки слились в один, глубокий и мощный, словно издаваемый каким-то зверем. Нум узнал голос бизонов. Рев заполнил собой всю округу; он поднимался ввысь, к звездам ночного неба. Дрожь пробежала по прибрежным ивам и камышам; вдали, за болотом, протяжно завыл волк.

Иллюзия была настолько полной, что Нум невольно оглянулся: не мчатся ли бизоны через болото, не рискует ли он погибнуть, растоптанный мощными копытами бегущего стада?

Но долина была по-прежнему пустынна, и рыхлая влажная почва не дрожала под тяжкой поступью четвероногих великанов.

Тогда Нум поднял голову и взглянул на вершину скалы, где Мудрый Старец с помощью обыкновенного ремня и куска просверленного камня заставлял рождаться эти магические звуки, эти могучие голоса воображаемого бизоньего стада.

Стоя на гребне скалы, с лицом, обращенным к безучастно льющей свой серебряный свет луне, один, в самом сердце враждебной человеку первобытной природы, Главный Колдун воссоздавал перед своим мысленным взором стада бизонов, стремящихся к тучным пастбищам. Он вслушивался в мощный рев бегущего стада и сам перевоплощался в бизона, стараясь понять устремления и намерения могучего животного, проникнуть в его мысли, во все его существо… И тогда, поняв инстинкты этого дикого существа, он сможет завтра уверенно сказать охотникам и воинам племени Мадаев:

«Бизоны пройдут там-то и там-то… в такой-то день!..»

Потрясенный до глубины души странным зрелищем таинственного перевоплощения Абахо, Нум потерял всякое представление о времени. Он не сразу заметил, что глубокий, низкий голос внезапно смолк и болото по-прежнему безмолвно простирается вокруг, будто отдыхая после пережитой тревоги. Ни одно дуновение ночного ветерка не шевелило склоненные тростники, даже маленькая речка, словно уснув, не лепетала больше свою извечную песенку.

Нум бросил взгляд на вершину скалы: она была пуста. Высокая фигура Абахо не вырисовывалась больше на светлом фоне звездного неба.

Дрожь пробежала по телу мальчика. Абахо спускается со скалы, он, быть может, уже достиг ее подножия…

Испуганный этой мыслью, Нум припал грудью к земле за ворохом сухого тростника. До этой минуты ему и в голову не приходило, что кто-то может его обнаружить. В ушах мальчика прозвучал строгий голос старшего брата Ури: «Никому не дозволено следовать за Абахо, даже нашему отцу».

А он, Нум, несчастный хромой, ни к чему не пригодный калека, дерзко нарушил священный запрет и тайком, как вражеский лазутчик, прокрался за Мудрым Старцем. Только сейчас Нум осознал до конца свою беспримерную дерзость и глубину совершенного им преступления. Холодея от ужаса, мальчик представил себе кару, которая обрушится на него, если его проступок станет известен Главному Колдуну. Ночь сразу показалась ему враждебной и холодной, а болотная грязь, облепившая его обнаженную грудь и руки, — ледяной и липкой. Он повернулся на локтях, все так же стесненный в своих движениях палкой, которую держал под мышкой. Одна лишь мысль владела всем его существом: бежать как можно скорее обратно, добраться до становища прежде, чем кто-либо заметит его отсутствие.

Нум дополз до края площадки рыболовов, беззвучно проскользнул в заросли камыша, нащупал ровную, плотно утоптанную тропинку и поднялся на ноги. Острая боль в щиколотке пронзила его, словно в ногу воткнули копье. Он еле удержался от крика и шагнул вперед.

Нум шел, тяжело опираясь на палку, так глубоко вонзавшуюся в мягкую почву, что ему приходилось всякий раз делать усилие, чтобы вытащить ее из грязи.

Боль, которую он испытывал при ходьбе, была невыносимой.

Нум знал, что Абахо, несмотря на свой преклонный возраст, ходил легко и быстро, широкими шагами. Он, наверное, уже миновал переправу через речку…

Стиснув зубы, Нум ускорил шаг. О том, чтобы укрыться справа или слева от тропинки, нечего было и думать: он хорошо знал, как обманчив травяной покров болота, под которым скрывается подчас бездонная трясина. Но еще больший страх внушали ему зеленые огоньки, плясавшие над неподвижной черной водой. Спасаться бегством можно только по тропинке, со всей возможной быстротой, пока Абахо не нагнал его.

Нум протянул руки вперед, раздвигая в стороны стебли камыша, больно хлеставшие его по лицу, и нырнул в зеленую чащу, как пловец в морские волны. Он бежал, увязая по щиколотку в жидкой грязи, звучно хлюпавшей у него под ногами, с трудом вытаскивая ступни из вязкой жижи, шатаясь от слабости и снова устремляясь вперед. Он не чувствовал острой боли в искалеченной ноге, не чувствовал, как жесткие болотные травы секут, словно кнутом, его обнаженные плечи и колени, он уже ничего не чувствовал… И почти ничего не видел перед собой. Синеватые ночные облака то и дело скрывали луну, склонявшуюся к горизонту. Мрак окутывал болото, сгущаясь меж стенами высоких камышей.

Нум совсем забыл про гнилой корень, лежавший поперек тропинки, словно туловище огромной змеи. Он налетел на него на всем бегу, споткнулся, потерял равновесие и упал, раскинув руки и разодрав кожу на груди о шершавую кору. Тут же вскочив на ноги, мальчик одним прыжком перемахнул через препятствие и снова ринулся вперед, охваченный безумным, все возрастающим страхом. Ему казалось, что Абахо уже настигает его. Волосы на голове Нума шевелились, он задыхался, словно загнанный зверь, и мчался вперед, не разбирая дороги.

О, как охотно отдал бы он сейчас любое знание, любой ответ на вечно терзавшие его вопросы за возможность очутиться здоровым и невредимым на своей подстилке из сухих листьев, рядом со сладко спящими близнецами!..

Все же, достигнув становища, Нум замедлил свой сумасшедший бег. Врожденная осторожность заставила его выяснить сначала, где находятся караульщики. К счастью, оба стража, мирно беседуя, сидели у костра, спиной к мальчику.

Нум прокрался между хижинами, прячась в их густой тени, и с замирающим сердцем раздвинул завесу из коры, скрывавшую вход в их летнее жилище. Тхор и Ури по-прежнему спали крепчайшим сном.

Удерживая дыхание, беглец скользнул внутрь хижины и опустился на свою подстилку. И тут только почувствовал, какая жгучая боль терзает его искалеченную ногу, натруженную непосильной ходьбой по болоту и безумным бегом. Присев на подстилке, Нум стал осторожно растирать ее, пытаясь успокоить боль. И вдруг замер, пораженный ужасным открытием: палки не было. Он потерял ее во время бегства.

Лишь под утро Нум забылся тревожным, полным кошмарных видений сном. Когда он очнулся, был уже день. Подстилка близнецов пустовала. Жаркие лучи солнца, пробиваясь сквозь зеленую крышу хижины, ложились золотыми пятнами и полосами на земляной пол. Стайки крошечных мошек исполняли в их сиянии свой беззвучный танец.

В воздухе уже чувствовался удушливый зной, грозовой зной конца лета.

Нум с трудом пришел в себя. Ему казалось, что он грезит с открытыми глазами или продолжает спать. Удивительнее всего было то, что снаружи до него не доносился привычный многоголосый шум становища: крики детей, призывные голоса женщин, сухое щелканье камней, раскалываемых в оружейной мастерской.

Слегка пошатываясь, Нум поднялся с подстилки, стал машинально искать палку и вдруг разом вспомнил все события минувшей ночи: свою дерзкую вылазку и отчаянное бегство по болоту, исполинскую фигуру Мудрого Старца, четко выделявшуюся на светлом фоне звездного неба… Он понял, что потерял свою палку, такую приметную, у гнилого корня, о который споткнулся во время бегства.

Ужас объял мальчика.

Теперь, при ярком свете дня, его безрассудное поведение ночью казалось Нуму совершенно непонятным и необъяснимым. Как осмелился он нарушить священные законы племени? Какая странная сила заставила его пойти следом за Мудрым Старцем? И каким беспощадным будет наказание, если проступок его обнаружится!

Ноги Нума ослабели, он тяжело опустился на подстилку. Долгое недоедание сделало мальчика таким слабым, что малейшее волнение истощало его, а растущий страх отнимал последние силы.

«Нет, я должен встать! — думал он. — Я должен пойти туда и посмотреть, не валяется ли моя палка на тропинке, около гнилого корня? Может быть, на мое счастье, Абахо не заметил ее ночью в темноте?»

Эта мысль немного ободрила мальчика. Он осмотрел свою лодыжку, которая распухла, но болела не так сильно, как можно было бы ожидать. Зато лицо, руки и грудь, покрытые царапинами, кровоподтеками и ссадинами, горели огнем.

«Все будут спрашивать меня, где я так разукрасился? Что им отвечать?»

Прижав ладони к пылающим вискам, Нум пытался спокойно обдумать положение. Но тщетно! Его изобретательный ум отказывался служить ему. В ушах гудело, сердце билось часто и неровно. Он задыхался в жаркой духоте хижины, но не осмеливался выйти наружу, на свежий воздух.

Вдруг завеса из коры раздвинулась. Широкий поток солнечного света хлынул в дверной проем, заливая золотым сиянием глинобитный пол, и звонкий голос спросил:

— Ты еще спишь, Нум?

Не поднимая головы, мальчик угрюмо пробормотал:

— Нет. Чего ты хочешь?

— Я принесла тебе поесть.

Полог опустился, поток света исчез. Прямо перед собой Нум увидел две босые ножки, тонкие и стройные. Он уже понял, что это его маленькая приятельница Цилла вошла в хижину. Нум узнал бы ее голос среди тысячи других. Как всегда, он почувствовал себя странно счастливым от ее присутствия, но, несмотря на эту радость, спросил, не меняя тона и по-прежнему не глядя на девочку:

— Что ты мне принесла?

— О, только ягоды шелковицы… только ягоды. Больше ничего не удалось найти. Но теперь осталось уже недолго терпеть. Знаешь ли, Нум? Сегодня на заре охотники…

При этих словах Нум вскинул голову, и Цилла, прервав свою речь, с изумлением уставилась на него, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза.

— Что с тобой, Нум? Кто тебя так расцарапал?

Вся радость, которую испытывал мальчик от прихода Циллы, улетучилась. Надо объяснять; неприятности уже начались.

— Я упал, — сухо ответил он, отворачиваясь.

— Упал? Как же ты?.. Ах, понимаю, это из-за твоей ноги, не правда ли? Бедный мой Нум!

Так. Теперь уже и Цилла жалеет его! Нум готов был ответить, что не нуждается в ее жалости, однако сдержался, не желая причинить девочке хоть малейшее огорчение. Она так мила и добра!

Как все Мадаи, Цилла была высокой и тонкой, в последнее время, пожалуй, даже слишком тонкой. Стройностью фигурки и врожденной грацией она напоминала молодую лань; сходство это усиливалось большими черными глазами с кротким, чуть тревожным взглядом. Длинные темные волосы, схваченные повязкой из красноватой кожи, обрамляли смуглое личико со слегка выдающимися скулами и маленьким, прямым носом. В обнаженных загорелых руках Цилла держала самодельную корзиночку из широких листьев каштана, скрепленных колючками. Корзиночка была до краев наполнена крупными фиолетовыми ягодами.

Нум подумал, что, для того чтобы собрать эти ягоды, Цилле пришлось встать чуть свет и проделать долгий, утомительный путь далеко за пределы земли, опустошенной пожаром. Он подумал также о том, что, несмотря на мучивший ее голод, Цилла не поддалась соблазну и не съела ягоды на обратном пути, а принесла их ему, Нуму.

Тронутый самоотверженностью девочки, он улыбнулся ей. Глаза Циллы просияли от радости. Протянув Нуму корзинку, она принялась весело болтать, а Нум тем временем не спеша отправлял в рот одну за другой сочные и сладкие ягоды.

— Ты долго спал, Нум! Солнце уже высоко поднялось. Охотники выступили на заре, потому что мой дед Абахо…

Нум подскочил.

— Как? Они выступили? Уже? Но я ничего не слышал.

— Ты спал как убитый, Нум! И к тому же нынче не пели охотничьих песен: все очень спешили. Абахо сказал, что бизоны пройдут через болото сегодня после полудня. Он сказал, что уже к вечеру у нас будет мясо — много мяса! — его хватит на всю зиму. Вот хорошо, правда?

Нум кивнул головой. Ему не хотелось говорить. Мысли вихрем кружились у него в мозгу.

— Все, кто не участвует в Большой Охоте, отправились в лес, — продолжала Цилла. — Они ушли, чтобы наломать побольше зеленых веток. Их понадобится много, очень-очень много, чтобы коптить и вялить мясо. В становище никого нет. Никого, кроме тебя и малышей!

Цилла весело рассмеялась и добавила:

— Присматривать за малышами поручено мне. Я не должна оставлять их надолго без надзора. На, возьми все ягоды, Нум! Я сейчас вернусь.

Она исчезла, грациозная и легкая; Нум снова остался один.

Из всего сказанного Циллой до его сознания дошла по-настоящему только одна фраза: «В становище никого нет!» Нум поставил наполовину опорожненную корзиночку с тутовыми ягодами на землю и вскочил с подстилки. Если это так, то сейчас самый подходящий момент, чтобы, не привлекая к себе ничьего внимания, отправиться на поиски потерянной палки.

Снаружи жара была еще удушливей. Тяжелые, набухшие дождем грозовые тучи клубились на горизонте. Нум, как, впрочем, все его соплеменники, панически боялся грозы. В раннем детстве Мамма рассказывала Нуму, что Великий Дух, Отец и Создатель всего сущего, любит порой проявлять свое могущество или свой гнев, посылая на землю слепящие молнии, которые пробивают облака и поражают, словно огненные стрелы или копья. А гром — это голос Великого Духа, и, когда он рокочет, сотрясая небо, людям и всем другим живым существам не остается ничего иного, как распластаться на земле, зажмурив глаза и закрыв голову руками.

Молния, зажигающая леса и степи, убивающая животных на пастбищах и людей в их хижинах, часто поражает случайную жертву. Но она способна превратить в ничто тех, кто совершил проступок, у кого совесть неспокойна!

Нум наслушался с детства подобных рассказов, а совесть его в то утро была далеко не спокойна. Великий Дух, который, без сомнения, видит все, знал, конечно, что младший сын вождя Мадаев преступил священные законы племени. Он знал, что Нум подсматривал прошлой ночью за магическими заклинаниями Абахо, несмотря на строжайший запрет.

Нум бросил последний взгляд на черные тучи, громоздившиеся у края неба, и решился:

«Гроза еще далеко. Я успею дойти до болота. Я должен успеть!»

Он миновал последнюю хижину и зашагал по знакомой тропинке, которая вела к Большому болоту. Нум шел с трудом, сильно хромая, но не чувствуя больше острой боли в распухшей лодыжке. Впрочем, он мало обращал внимания на больную ногу. Все его мысли были сосредоточены на палке, украшенной силуэтом бизона, которая валялась теперь где-то на тропинке возле гнилого корня, напоминающего водяную змею. В глубине души Нум продолжал надеяться, что Абахо не заметил ее в темноте.

Над болотом стояла чуткая, тревожная тишина. Животные, как и люди, чувствовали приближение грозы и, охваченные смутным страхом, спешили укрыться в безопасных убежищах. Сухие стебли камыша временами тихо потрескивали под палящими лучами полуденного солнца. В воздухе не ощущалось ни малейшего ветерка. С поверхности болота поднимались ввысь горячие и зловонные испарения.

Нум подумал, что воины, участвовавшие в Большой Охоте, наверное, устроили засаду на вершинах тех самых скал, где прошлой ночью Мудрый Старец Абахо заставлял звучать глубокий голос бизонов. Там, спрятавшись в укрытиях из ветвей, они терпеливо ожидают появления косматых великанов, покинувших наконец свои летние пастбища.

Как только стадо бегущих бизонов поравняется с утесами, где притаились охотники, Мадаи начнут осыпать животных стрелами, копьями, камнями. А затем, испустив боевой клич, ринутся в долину, чтобы прикончить добычу каменными топорами и тяжелыми дубовыми палицами, закаленными в огне костров.

Опасная охота, где все, даже самые сильные, ловкие и бесстрашные, рискуют получить смертельную рану или погибнуть под копытами разъяренных бизонов, пронзенные насквозь их острыми рогами…

И эти мужественные воины не подозревают, что один из Мадаев осмелился преступить законы племени и проникнуть в Тайны, тщательно оберегаемые мудрецами от непосвященных!

При мысли об этом сердце Нума томительно сжалось. А что, если Большая Охота окажется неудачной по его вине? Что, если Великий Дух, разгневанный неслыханной дерзостью Нума, решил покарать все племя за преступление, которое он этой ночью совершил? Если Большая Охота не будет успешной, Мадаи потеряют последнюю возможность сделать запас мяса на зиму — и тогда всему племени грозит голод, жестокий зимний голод, когда люди царапают ногтями мерзлую землю, выкапывая горькие корни трав, которые могут хоть на время заглушить нестерпимую боль в пустом желудке.

Нум содрогнулся. Подобные последствия его проступка до сих пор не приходили ему в голову. Он впервые понял, какие тесные узы связывают его со всеми членами родного племени, понял, что подверг своих сородичей смертельной опасности.

Нум не заметил, как дошел до гнилого пня, — так велико было его смятение. Как и ночью, он споткнулся о корень, вскрикнул и долго не мог прийти в себя.

Палка была на месте; она лежала у самого края тропинки. Светлая кора каштана почернела и покоробилась под жгучими лучами солнца; нацарапанный на ней силуэт бизона лишь с трудом можно было различить. Нум усмотрел в этом дурное предзнаменование, и сердце его упало.

Он медленно перешагнул через препятствие, поднял палку и посмотрел на нее безучастным взглядом. Все Мадаи, отправляясь на Большую Охоту, прошли сегодня утром по этой тропинке, но ни один из них не захотел нагнуться и поднять палку Нума. Даже сам Абахо, от пронзительного взора которого ничто не ускользало, не обратил на нее внимания: значит, Мудрый Старец ничего не подозревает, ни о чем не догадывается.

Это открытие не доставило Нуму никакого удовольствия. Тайная или явная, его вина не становилась от этого ни больше ни меньше, и он со страхом думал об ее ужасных последствиях для племени.

Широко размахнувшись, Нум отшвырнул палку далеко в сторону.

— Зачем бросать палку? — спросил позади него насмешливый голос. — Она еще может пригодиться тебе.

Нум в ужасе обернулся. Высокая стена камышей надвинулась, и он очутился лицом к лицу с Мудрым Старцем Абахо.

Главный Колдун племени Мадаев был одет в простую одежду из волчьей шкуры, изрядно потертую и поношенную. На нем не было никакой ритуальной раскраски, никаких обрядовых украшений: ни браслетов из просверленных разноцветных камней и раковин, ни ожерелья из звериных зубов. Оружия при нем тоже не было; значит, он не пошел с охотниками.

«Он ждал меня, — подумал Нум. — Он знает все. Я погиб!» Другой на месте Нума, возможно, упал бы На колени перед Абахо и, протянув к нему руки, умолял о прощении. Но перед лицом неминуемой кары Нум неожиданно обрел мужество. Он выпрямился, вскинул голову и взглянул прямо в глаза Мудрому Старцу. Тот смотрел на Нума со странным выражением. Лицо его, было как всегда, суровым и строгим, но в глубине проницательных серых глаз мелькали насмешливые искорки. Помолчав немного, Главный Колдун сказал:

— Подними свою палку, Нум! Не так-то легко найти другой такой же прямой и ровный побег каштана. А палка еще понадобится тебе на обратном пути к Красной реке!

Нум послушно прошел вперед, нагнулся и подобрал палку. Сухая кора жгла ему пальцы. Нуму нестерпимо хотелось забросить палку как можно дальше и увидеть, как поглотит ее черная болотная вода.

— Почему ты очутился здесь, сын мой? — спросил Абахо.

Нум ответил не сразу. Он размышлял. В серых глазах Абахо не было гнева, он смотрел на мальчика с чуть заметной лукавой усмешкой. Быть может, Мудрый Старец ни о чем не догадывается? Нуму достаточно наспех сочинить какую-нибудь историю и уверенным голосом рассказать ее Абахо. Например, сказать, что он одолжил палку одному из близнецов, а тот потерял ее на охотничьей тропе… только который из них? Тхор или Урн?.. Лучше Ури… Но зачем, спрашивается, взрослому охотнику и воину простая палка, когда он вооружен луком, копьем и массивной палицей?.. Нет, это неправдоподобно… лучше сказать, что он… что он…

Мысли вихрем кружились в голове Нума. Он не любил лгать. Ложь похожа на коварную зыбкую почву болота: в конце концов непременно увязнешь в ней!

— Я был здесь прошлой ночью! — одним духом выпалил он. — Я шел следом за тобой, о Мудрый, и потерял в темноте палку.

Он умолк, тяжело дыша, и закрыл глаза.

— Бей! — проговорил он глухо. — Бей меня скорее, о Мудрый!

Нум знал, что он заслужил суровое наказание.

Но Абахо не шевельнулся, не произнес ни слова. После нескольких минут гнетущего молчания Нум осмелился наконец открыть глаза.

Мудрый Старец смотрел на него и улыбался.

— Зачем мне бить тебя, мальчик? — спросил он. — Разве ты уже не наказал себя сам? Разве ты не испытал раскаяние, страх, мучения нечистой совести? Разве ты не страдал телом и душой?

Нум низко опустил голову.

— Ты не знаешь, что я сделал, о Мудрый! — пробормотал он. — Мне было известно, что ты никому не позволил следовать за тобой, а я все-таки, невзирая на запрет, пошел… И я видел…

Абахо жестом прервал его:

— Ты видел очень мало, а понял еще меньше, — сухо сказал он. — Ты остался за порогом великой Тайны, как одинокий охотник на опушке непроходимого леса, не способный проникнуть в его чащу. Ты не узнал ничего.

Голос Мудрого Старца звучал сурово и жестко. Слушая его, Нум со стыдом уразумел, что в нелепом ребяческом самомнении он переоценил значение своего проступка. Он вообразил, что из-за него, ничтожного хромого мальчишки, может погибнуть все большое и сильное племя Мадаев. Да кем он был, чтобы навлечь на своих соплеменников страшный гнев самого Великого Духа и его разящие молнии? Он был ничем — да, да! — всего лишь жалким калекой, и ничем больше!

Слеза скатилась по щеке Нума.

Абахо вышел из тростников, наполовину скрывавших его. Он пересек тропинку и положил свою большую руку на плечо мальчика.

— Знай, что я не сержусь на тебя, о Нум! — сказал он торжественно. — Самомнение, конечно, дурная черта характера, но любознательность — неплохое качество. Расскажи мне откровенно, почему ты решился следовать за мной?

Нум поднял голову. Как объяснить Мудрому Старцу чувство, которое ему самому было не совсем понятно?

— Я хотел… — начал он, — мне хотелось…

Кровь внезапно прилила к лицу, и он торопливо закончил:

— Мне всегда хочется все узнать!

Он ждал, что Абахо рассмеется при этих словах, и приготовился еще раз услышать ненавистную фразу: «Ты еще слишком мал!»

Но Мудрый Старец не Сказал ничего подобного. Взгляд его небольших, глубоко посаженных глаз стал еще более острым, почти невыносимым. Серые зрачки, казалось, источали пламя.

— Что же ты хотел бы узнать, мальчик? — спросил он после паузы.

— Все! — пылко ответил Нум. — Я хочу знать, почему есть день и есть ночь, почему летом жарко, а зимой холодно, почему днем на небе солнце, а ночью луна и звезды, почему дует ветер и течет вода, почему… почему… Я хочу знать все!

Он умолк, тяжело дыша, боясь услышать насмешку. Он привык, что братья всегда отвечали смехом на его недоуменные вопросы.

— Итак, — сказал без улыбки Абахо, — итак, мой сын, ты задаешь вопросы? И ты, кажется, умеешь рисовать?

Нум опустил глаза.

— Да, — еле слышно шепнул он. — С тех пор как моя нога… с тех пор как я болен, я часто вспоминаю разных животных и рисую их пальцем на земле, когда остаюсь один.

Худая рука Абахо крепче сжала его плечо, принуждая наклониться к влажной земле тропинки.

— Нарисуй мне бизона! — приказал Главный Колдун. — Здесь, сию минуту! Бизона или другого зверя, какого ты сам захочешь!

Нум разровнял рыхлую землю ладонью и, помедлив минуту, принялся рисовать. Весь вчерашний день он думал о стаде оленей, убегающих вдаль среди высоких трав. Вожак, мчащийся впереди, был огромным и могучим, с головой, увенчанной ветвистыми рогами. Он несся гигантскими скачками, почти не касаясь копытами земли.

Несколькими штрихами Нум попытался передать это двойное ощущение силы и легкости животного. Абахо, склонившись над ним, наблюдал за его работой. Рисунок был слаб в деталях, и Нум, едва закончив, тут же стер его.

— Я не умею рисовать по-настоящему, — сказал он печально. — Олень, о котором я думал, был прекрасен…

Абахо ласково поднял его.

— Если хочешь, — сказал он, — я научу тебя рисовать.

Нум смотрел на Мудрого Старца, не смея поверить своим ушам.

— Вдвоем мы сможем сделать многое, — продолжал Абахо. — Я давно ждал этого часа…

Он крепко стиснул свои худые руки и посмотрел вверх.

— Я становлюсь стар, мой мальчик) Часто я спрашиваю себя: что же будет с Мадаями, когда Великий Дух призовет меня к себе? Кто будет лечить их, если они заболеют или получат раны на охоте? Кто будет поддерживать огонь в Священной Пещере? Кто украсит ее стены магическими изображениями животных? Мало-помалу Мадаи забудут все, чему я научил их, растеряют Знание, которое я сам унаследовал от далеких предков. Они разучатся призывать на помощь силы Земли и Неба, перестанут жить в согласии с могущественной Матерью-Природой. Они будут убивать не только для того, чтобы насытиться, и в конце концов потеряют право называться людьми.

Стремительно повернувшись к Нуму, Абахо схватил мальчика за руку:

— Я всегда надеялся, что найду среди племени Мадаев человека, не похожего на остальных воинов и охотников, который мог бы стать моим учеником и преемником. Ему я передам светильник Знания, когда руки мои ослабеют и не смогут больше держать его. Он будет знать ответы на все вопросы. А позже, когда придет его час, он передаст Знание другому Мадаю. И племя, владеющее Знанием, будет жить, будет расти и крепнуть. Ты понял, что я жду от тебя, сын мой?

Нум смотрел на Абахо ошеломленный и растерянный. Глаза Мудрого Старца горели одушевлением. Длинные белые волосы, откинутые назад, развевались за плечами.

— Я уже начал отчаиваться, — продолжал Абахо дрогнувшим от волнения голосом. — Все юноши племени похожи друг на друга. Все они подобны твоим старшим братьям: сильные, мужественные, отважные. Но ни один из них не способен день за днем, в тишине и мраке Священной Пещеры овладевать Знанием, постигать его законы и тайны. Для этого нужен человек совсем иного склада… Нум, этот человек — ты!

Низко наклонив голову, Нум смотрел на свою изуродованную ногу. Ну, разумеется, он не такой, как все остальные: он хромой! Непригодный к охоте и к бою, к далеким утомительным походам, ко всем играм и упражнениям, требующим физической закалки, выносливости и ловкости. Самолюбию мальчика льстило, сознание избранности, и вместе с тем его мучила тайная мысль, что Абахо остановил на нем свой выбор только потому, что Нум — калека. От нахлынувших на него противоречивых чувств, в которых он сам не мог разобраться, щеки мальчика вспыхнули ярким румянцем.

— Вдвоем мы сможем сделать многое, — повторил Абахо. — Мы будем изучать окружающий нас мир и откроем другие Тайны, разгадаем другие загадки… мы умножим священное Знание… усовершенствуем искусство изображения. Мы…

Внезапно оборвав свою речь, Абахо пристально взглянул на Нума, продолжавшего хранить растерянное молчание. Мудрый Старец выпустил худенькую кисть мальчика, которую он, увлекшись, стиснул так сильно, что кожа на ней покраснела, и спросил с тревогой в голосе:

— Ты молчишь, Нум? Я, кажется, сделал тебе больно?.. Взгляни на меня!

Нум поднял на Абахо свои большие темные глаза, так напоминавшие глаза маленькой Циллы. Ослепительное будущее, полное неизвестности и жгучих тайн, одновременно и привлекало и пугало его. Он испытывал гордость при мысли о том, что в один прекрасный день станет Главным Колдуном племени Мадаев, мудрецом, у которого все будут искать совета и помощи. Но к этой гордости примешивалось ребяческое сожаление о том, что он лишен возможности, подобно другим мальчишкам его возраста, сидеть вместе со взрослыми охотниками в засаде, ожидая появления бизонов.

— Мне хотелось бы сначала хоть немного поохотиться, — прошептал он чуть слышно.

Абахо открыл было рот, желая объяснить Нуму, что охота — лишь одна из граней человеческой жизни, самая простая и примитивная, которая делает человека подобным любому хищному животному. Он хотел сказать, что существует другая охота, более волнующая, доступная лишь малому числу избранных: охота пытливого ума в неизведанных просторах познания.

Но он удержался и не сказал ни слова, понимая, что говорить об этом с мальчиком сейчас бесполезно: Нум еще слишком молод, он все равно не поймет его!

Абахо умолк. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь шумом ветра, который, усиливаясь, начинал раскачивать высокие тростники. Гроза приближалась.

Глухие раскаты уже доносились до них от краев горизонта. Нум бросил тревожный взгляд на небо. Но черные грозовые тучи были по-прежнему далеко. Внезапно его осенила догадка: «Это бизоны!»

Он бросился ничком на тропинку, приложил ухо к земле. Зыбкая почва болота еле заметно колебалась и вздрагивала.

— Кажется, их очень много! — сказал он грустно.

Он не добавил ни слова и опять с неприязнью покосился на свою злосчастную лодыжку. Это из-за нее он не может быть сейчас рядом с братьями там, на вершинах серых скал. Правда, он слишком молод, чтобы поражать бизонов стрелой или копьем, но он мог бы, по крайней мере, помогать охотникам: подкатывать камни, подавать дротики и стрелы, держать наготове топоры и палицы…

Горькое сожаление о своем увечье на миг заслонило в сознании Нума таинственное и заманчивое будущее, открывшееся перед ним в словах Мудрого Старца. Сейчас он, не колеблясь, променял бы это блистательное, но, увы, чересчур отдаленное будущее на здоровую, такую, как у всех, ногу, которая позволила бы ему быть вместе с племенем в этот решающий час.

Глубоко вздохнув, Нум повернулся спиной к серым скалам. Пора возвращаться в становище! К чему оставаться здесь дольше, прислушиваться к шуму битвы? Она начнется с минуты на минуту, совсем близко… слишком близко…

Опираясь на палку и прихрамывая, Нум с трудом двинулся по направлению к становищу. И вдруг снова ощутил руку Абахо на своем плече. Мудрый Старец тихонько повернул его и потянул за собой в сторону серых скал.

— Пойдем, — сказал он мягко. — Пойдем посмотрим на них!

Глухой гул с юга быстро приближался и нарастал. Оставаться дольше в узкой долине, стиснутой с обеих сторон крутыми скалами, становилось опасным. Покинув летние пастбища, бизоны мчались к местам зимовок с бешеной скоростью, топча и сметая все на своем пути.

Абахо и Нум едва успели перейти вброд речку и вскарабкаться на невысокую гряду скал, за которыми с утра скрывались в засаде охотники.

Нум так обрадовался возможности присутствовать при Большой Охоте — пусть всего лишь в качестве зрителя, — что забыл на время о своей больной ноге. Завтра она, разумеется, напомнит о себе и доставит немало страданий, но сейчас ему было не до нее.

Проскользнув вслед за Абахо в густую чащу можжевельника на склоне утеса, Нум укрылся под большим кустом и осмотрелся.

Весь цвет племени Мадаев был здесь. Притаившись за выступами скал или среди кустарников, охотники ждали сигнала, готовые ринуться в бой по первому знаку вождя. Огромные глыбы камня громоздились кучами у края обрыва. Метательные снаряды из дерева и кости, дротики с костяными или кремневыми наконечниками, деревянные копья, закаленные в огне костра, массивные каменные топоры и тяжелые дубовые палицы, в которые вставлены острые осколки кремней, были сложены на земле рядом с охотниками или же находились в руках подростков, счастливых и гордых оказанным им доверием.

Утром, покидая становище, охотники наскоро размалевали себе лицо и грудь красной глиной, которая успела высохнуть и растрескаться под жаркими лучами солнца. Кисти рук и лодыжки были украшены костяными браслетами, шею обвивали ожерелья из звериных зубов, нанизанных на тонкие сухожилия; длинные черные волосы заплетены в косы или связаны пучком высоко на затылке. Такой наряд, по мнению охотников, должен был придать им грозный и устрашающий вид.

Отец Нума, Куш, вождь племени, стоял у самого края скалистой гряды. Обратив лицо к югу, он не отрываясь смотрел в ту сторону, откуда доносился нарастающий гул. Стоя рядом с отцом, Тхор и Ури ждали его распоряжений, чтобы мгновенно передать их остальным охотникам.

«Когда-нибудь, — с волнением подумал Нум, — отец будет гордиться и мною! Тогда он не скажет про меня: „Бедный мальчик!“».

Нум придвинулся ближе к Абахо и хотел шепнуть Главному Колдуну, что согласен стать его учеником, но не успел раскрыть рта.

Куш вдруг выпрямился во весь свой огромный рост, высоко подняв в руке копье. В то же мгновение до слуха Нума явственно донесся тяжелый топот, напоминавший грохот океанского прибоя, и мальчик понял, что бизоны близко.

Дрожь волнения, тревоги и восторга охватила охотников.

Высокие прически заколыхались, руки крепче сжали оружие, темные глаза на раскрашенных красной глиной лицах вспыхнули диким огнем.

Гул, прежде смутный, усиливался, вздымаясь, словно морской вал, разбивающийся у подножия скалистой гряды. Нум узнал глубокий, мощный голос, который он так отчетливо слышал прошлой ночью на этом самом месте, и сердце его замерло от волнения, когда он увидел первого бизона, продирающегося сквозь густой камыш.

Вождь сделал знак рукой, и, повинуясь его приказу, охотники пропустили громадного одинокого самца с низко опущенным упрямым лбом, который вел за собой все огромное стадо. Единичная добыча, которую к тому же трудно было поразить с такого большого расстояния, не представляла интереса для людей. А спугнутый копьями и дротиками вожак мог ринуться в сторону от скал, увлекая за собой всех бизонов.

Шумно дыша и фыркая, вожак промчался мимо скал, топча своими мощными копытами ирисы и лютики.

Секунда гнетущего молчания — и вот из зарослей тростника показалось стадо. Бизоны бежали бок о бок, плотной рыжеватой массой. Длинная волнистая шерсть их потемнела от пота и была забрызгана болотной грязью. Они мчались, не разбирая дороги, подгоняемые слепым инстинктом самосохранения, раздраженные укусами слепней и оводов, встревоженные приближением грозы, быстро нагонявшей их. Молодые держались в центре стада, охраняемые самками и громадными самцами, которые окружали телят грозным, несокрушимым кольцом.

Достигнув скалистой гряды, преграждавшей им путь, бизоны на мгновение замедлили бег и, изменив направление, двинулись вдоль скал, у самого их подножия. С вершины гряды горбатые рыжие спины исполинов напоминали поток остывающей лавы. Поток мчался, то вздуваясь, то опадая, в зависимости от неровностей почвы. Фонтаны жидкой грязи вылетали из-под сотен могучих копыт.

Как только основная масса бизонов поравнялась со скалой, за гребнем которой скрывались охотники, Куш выпрямился и громовым голосом прокричал боевой клич племени. Охотники разом вскочили на ноги, занося над головой метательные снаряды. В следующее мгновение десятки дротиков и копий просвистели в воздухе и обрушились на стадо; с грохотом покатились вниз, с уступа на уступ, низвергаясь на косматые спины бегущих великанов, огромные камни, которые столкнули со скалы подростки.

Испуганные внезапным и непонятным нападением, бизоны ринулись вперед с удвоенной скоростью. Могучие звери сталкивались на ходу друг с другом, спотыкались, погружаясь иной раз по самую грудь в реку, встречное течение которой замедляло их бег.

Нум сжимал от волнения руки, в которых не было ничего, кроме палки. О, почему у него нет оружия, которым он мог бы, вместе со всеми охотниками, поражать добычу? В неудержимом порыве мальчик вскочил на ноги. Его зоркие глаза не упускали ни малейшей подробности кровавой картины.

На всю жизнь запомнил Нум мощные фигуры взрослых бизонов, их несоразмерно тонкие ноги и огромные, с выпуклыми лбами головы, вооруженные грозными рогами, короткими и острыми. Он видел, как объятые ужасом телята жались к матерям и не покидали их даже тогда, когда те падали на землю, сраженные насмерть. Это зрелище — Нум не знал почему — причиняло ему боль.

Наконец на поле битвы осталось около полутора десятков бизонов, получивших смертельные раны. Часть из них безуспешно пыталась уйти на перебитых ногах, другие — стряхнуть глубоко засевшие в теле острые копья и дротики. Кровь текла ручьями, заливая густую волнистую шерсть, розовая пена вскипала в углах губ… Раненые бизоны тоскливо и протяжно мычали.

Гроза, совсем близкая, уже грохотала над головой. Мадаи испускали громкие воинственные крики, вздымавшиеся к потемневшему небу, где уже кружили стаи стервятников, почуявших богатую добычу. Откуда-то издалека донесся отвратительный, хриплый хохот гиены.

Тогда, по знаку вождя, охотники ринулись вниз. Они бежали по уступам скал, увлекая за собой лавины каменных осыпей. Нум, не думая, тоже бросился вперед…

Чья-то крепкая рука схватила его за плечо и удержала у края обрыва. Нум в ярости обернулся, готовый ударить непрошеного спасителя. Его горевшие жаждой боя глаза встретились со спокойным и суровым взглядом Главного Колдуна.

— Куда ты? — строго спросил Абахо. — Мешать охотникам? Ты же ничем не можешь помочь им.

— Я никогда ни на что не гожусь! — ответил сквозь зубы Нум, сжимая кулаки. — Я мог бы подобрать упавшее копье или дротик и…

Абахо прервал его:

— Ты испытываешь такое сильное желание убивать, сын мой?

Нум ничего не ответил. Он отвернулся от Мудрого Старца и стал смотреть на жестокие сцены, разыгрывавшиеся у подножия утесов, меж растоптанных трав и кустарников. Затуманенный мукой взгляд умирающего бизона поразил его выражением кроткой покорности. Нет, у него не было желания принимать участие в кровавой расправе. Просто ему хотелось быть вместе со всеми, чувствовать себя настоящим Мадаем. А Мадаи — от мала до велика — были храбрыми охотниками. Вся их судьба, судьба всего племени и всех будущих поколений зависела от их охотничьих успехов.

Нум не мог выразить словами обуревавшие его чувства. Он обернулся к Абахо и сказал с вызовом в голосе:

— Разве не ты сам устроил эту бойню, о Мудрый? А теперь жалеешь…

Абахо тихо покачал седой головой.

— Нет, я ни о чем не жалею, Нум. Жизнь всякого живого существа драгоценна, но человеческая жизнь драгоценнее во много раз. И пока в этом есть необходимость, человек вынужден убивать животных, чтобы обеспечить свое существование. Это один из великих Законов, данных нам Природой. Но он не мешает человеку относиться с любовью и уважением к тем существам из плоти и крови, которые умирают, чтобы мы могли жить. Я был бы огорчен, если бы ты испытывал желание убивать без необходимости, ради одного удовольствия…

Нум посмотрел снова в сторону долины. Бойня заканчивалась. Торжествующие охотники, с довольной улыбкой на размалеванных лицах, уже начинали разделывать каменными топорами и ножами туши убитых бизонов. Это было мясо, огромная груда свежего мяса, которого должно хватить племени на много месяцев.

С замечательной сноровкой и ловкостью Мадаи снимали с убитых бизонов шкуры, отделяли рога, сухожилия, жир, мозговые кости. Сердце, печень и почки будут поджарены уже сегодня вечером на углях костра. А завтра с утра женщины начнут скоблить и выделывать шкуры, изготовлять из сухожилий и длинных волос хвоста нитки, которыми сшивают меховую одежду. Все пойдет в дело, ничто не пропадет. Хищным птицам и гиенам достанутся лишь голые остовы да внутренности, которые они будут с боем оспаривать друг у друга.

Вдали слышалось глухое мычание убегающего стада, протяжное и жалобное, словно живые оплакивали мертвых.

— На стенах нашей Священной Пещеры, — тихо заговорил Абахо, — погибшие животные оживают вновь. Некоторые думают, что я рисую лошадей, оленей, кабанов и бизонов только затем, чтобы научить охотников правильно целиться и наносить удары. Да, конечно, и для этого тоже. Но если бы я изображал животных лишь для того, чтобы обучить охотников, мне достаточно было бы рисовать их контуры и отмечать на них точками те места, куда должен прийтись удар. Ты увидишь, сын мой, что животные, которых я рисую в Священной Пещере, — не мертвые изображения. Дыхание новой жизни оживляет их…

Он умолк, погруженный в свои мысли. Потом заговорил снова:

— Да, убитые животные оживают на стенах Священной Пещеры. Я стараюсь изображать их в расцвете сил, в стремительности движений… какими они были на воле, в лесах и степях… Эти рисунки — дань всемогущей Природе, чтобы она простила нам то, что ты здесь видишь! — Мудрый Старец простер руку в сторону долины, где Мадаи продолжали разделывать убитых бизонов. — Но запомни хорошенько, Нум: это необходимо! Человек рождается беспомощным и беззащитным, без когтей, без рогов или клыков. Он бегает медленнее большинства животных и не так вынослив, как они: тело человека не покрыто мехом. Он одинаково боится и жары и мороза. И, несмотря на все это, именно человек будет когда-нибудь хозяином земли, хозяином всей Природы. Он будет владычествовать над ней благодаря разуму. И поэтому он должен выжить. А для того, чтобы выжить, он должен охотиться. Это — Закон!

После Большой Охоты Мадаям удалось подстрелить еще несколько оленей-самцов и заарканить трех кормящих самок, которых охотники поместили в наскоро сооруженном загоне. Целую неделю женщины доили ланок, и все племя лакомилось чудесным теплым молоком. Но никому из Мадаев не пришла в голову мысль, что можно приручить пойманных оленей и тогда у племени всегда под рукой были бы готовые запасы мяса и молока. Даже сам Мудрый Старец Абахо не додумался до этого.

Приближалась осень. Большой Охотничий Совет решил, что пора покинуть летнее становище и возвращаться на зимнюю стоянку к родным пещерам у берегов Красной реки.

Однажды утром племя снялось с места и направилось на Север.

Теперь у Мадаев было много мяса и звериных шкур. Был у них и запас оленьих костей, из которых они делали шила и иглы; были бурдюки жира для светильников, которыми Мадаи освещали зимой свои подземные жилища. Люди не боялись теперь ни голода, ни холода, ни тьмы. Но множество других опасностей подстерегало их ежедневно и ежечасно.

Сильные грозы с ливнями следовали одна за другой, и уровень воды в реках поднялся. Для того чтобы переходить вброд эти реки, Мадаям приходилось связываться друг с другом ремнями из сыромятной кожи. В иных местах вода достигала до плеч, и женщины высоко поднимали над бурлящим потоком малышей, держа их перед собой на вытянутых руках. Дети постарше плыли, хватаясь одной рукой за протянутые поперек реки ремни. Взрослые охотники несли на плечах оружие, драгоценные запасы мяса, жира и шкур. Старики медленно брели по пояс в воде, борясь со стремительным течением, сбивавшим их с ног. Всех одушевляла и поддерживала надежда, что скоро они опять увидят родные места.

Во время коротких привалов Мадаи бросали тревожные взгляды на небо. Под низкими, гонимыми осенним ветром тяжелыми тучами торопливо летели к югу огромные стаи птиц. Их поспешный отлет предвещал наступление ранней зимы.

Ночи становились пронизывающе-холодными. Скорчившись на мокрой земле, неподалеку от чадивших костров, люди крепко прижимались друг к другу, стараясь хоть немного согреться. Они не распаковывали на ночь тюки со звериными шкурами, чтобы наутро не увязывать их снова и не терять на это драгоценное время. До самой зари дрожали они от холода в своих летних одеждах, лежа на голой земле близ жалкого костра из сырого хвороста, который поддерживали всю ночь дозорные.

Стаи голодных волков, угрожающе завывая, бродили вокруг стоянки; их глаза горели в темноте зловещим зеленым огнем.

Едва наступал рассвет, Мадаи снова пускались в путь, стараясь держаться весенних троп, пролегающих по непролазным дебрям или затопленным паводковыми водами лощинам. Порой тропа исчезала в мутном илистом потоке, и тогда приходилось идти в обход, углубляясь в чащу девственного леса, где люди вынуждены были прокладывать себе дорогу каменными топорами и продвигались осторожно, преследуемые по пятам стаями озверевших от голода хищников.

Пищу в походе не готовили. Довольствовались куском вяленого мяса, отрезанного от туши, которую носильщики несли на длинных и гибких жердях. Мясо было сухим и жестким; его с трудом удавалось разжевать. Но на приготовление еды времени не было. Некогда было разжигать костер и сооружать очаг, чтобы жарить на нем мясо и грибы, которые попадались на каждом шагу в осеннем лесу. Надо было идти вперед, все время вперед, невзирая на усталость, голод и холод, который становился все ощутимее.

Силы Нума таяли с каждым днем.

В начале пути он из самолюбия отказался от помощи, которая была ему предложена. Отец Нума, Куш, хотел соорудить для мальчика нечто вроде гамака из гибких ветвей и лиан, где тот мог бы время от времени отдыхать в пути. Но для того, чтобы нести гамак, нужно было выделить двух носильщиков, и Нум не мог допустить подобной жертвы. Носильщики и без того едва справлялись с огромным грузом мяса, шкур и оружия; каждая пара мускулистых рук была на счету.

Поначалу все шло хорошо. Правда, к вечеру Нум сильно уставал. Но на стоянке Абахо прикладывал к его распухшей лодыжке целебные травы и болотный ил, которые смягчали боль. Утром Нум выступал и поход наравне со всеми. Шагая часами по заваленной буреломом тропе, он, стараясь придать себе мужества, думал о той благословенной минуте, когда Мадаи увидят наконец знакомые гребни серых утесов, высоко взнесенные над мутными стремнинами Красной реки, под небом родного края.

Нум думал также о своей необычайной судьбе, о драгоценном даре изображения, которому он был обязан вниманием и дружбой Главного Колдуна племени. Он думал о Священной Пещере, местонахождения которой никто не знал, потому что Абахо держал его в тайне. Любопытство снова мучило мальчика.

Нуму так не терпелось узнать, где находится вход в Священную Пещеру, что он, не удержавшись, спросил об этом как-то вечером на привале у Циллы. Но девочка в ответ только покачала головой.

Женщин эти дела не касаются. Абахо не посвящает ее в свои тайны.

Нум был уверен, что Цилла говорит неправду. Мыслимо ли жить столько времени в одной пещере с Мудрым Старцем и не подсмотреть кое-что из его тайн? Абахо часто уходит в Священную Пещеру рисовать. Куда он идет? Как добирается до входа? В какое время?

— Уверяю тебя, я ничего не знаю, — твердила Цилла.

Нум просил, умолял, даже рассердился наконец на свою маленькую приятельницу, — тщетно!

Он не осмеливался задать этот вопрос своим старшим братьям, которые к тому же были утомлены тяжелыми ношами и отнюдь не склонны к праздным разговорам. Нуму пришлось переживать в одиночестве свое разочарование.

Но через несколько дней он перестал думать о своих обидах: ходьба причиняла ему слишком большие страдания. Силы мальчика были на исходе.

Дни сменялись днями, переходы — новыми переходами; Мадаи в угрюмом молчании продолжали путь. Даже Абахо, исхудавший так, что на него жутко было смотреть, часами не разжимал сухих бескровных губ.

На вечерней стоянке люди валились на землю и лежали неподвижно, не имея сил разжечь костер. Никто не смеялся, не болтал, не пел. Одна лишь мысль неотступно преследовала, подгоняла измученных путников: вперед, вперед… любой ценой вперед!

Вид местности заметно менялся. Бескрайние степи с густой травой, обширные моховые болота и непроходимые лесные чащи уступили место гряде низких, лесистых холмов с мягкими очертаниями. Меловая почва сменилась красной глиной, а пологие холмы постепенно перерастали в невысокие горы. Они возвышались по сторонам узких долин, на дне которых стремительно неслись пенистые водные потоки. То тут, то там, меж густых хвойных лесов и каштановых рощ, одевавших склоны гор, выглядывали голые серые утесы. С их вершин слетали, громко каркая, стаи ворон и галок.

Мадаи были слишком изнурены, чтобы любоваться гармоническими очертаниями холмов, голубоватой дымкой, в которой тонули их цепи вдали на горизонте, причудливыми покрывалами тумана, лежавшими на заре в низинах, горделивыми очертаниями зубчатых скал, когда лучи заходящего солнца окрашивали их в огненно-рыжий цвет.

Но и холмы, и горы, и красноватая земля — это были приметы, которые говорили, что родные места близко.

Кое-где на скалах уже чернели входы в пещеры, промытые подземными потоками в толще камня. Вода бурных ручьев и речек была теперь окрашена в красноватый цвет. В некоторых пещерах жили люди; они ловили рыбу в мутно-рыжих от глины водах реки.

Дружественное племя Малахов, ближайших соседей Мадаев, успешно завершив охоту в своих летних угодьях на юге, уже успело вернуться на зимнюю стоянку. Были они такие же, как и Мадаи: высокие, статные, сильные, ловкие.

Тепло и приветливо встретили Малахи измученных долгим переходом Мадаев. И Куш и его соплеменники задержались у гостеприимных соседей на целые сутки. Вождь племени Тани пожелал непременно устроить праздник в честь дорогих гостей. И Мадаи, буквально валившиеся с ног от усталости, вынуждены были болтать, смеяться, петь и даже плясать. Но дружественный прием, казалось, придал истощенным людям новые силы. Впрочем, этому в немалой степени способствовала горячая и вкусная пища, которой щедро угощали путников радушные хозяева.

Нум присутствовал на празднике, но не принимал участия в развлечениях. Он хмуро наблюдал, как маленькая Цилла с увлечением отплясывает веселый танец в паре с младшим сыном вождя Малахов, долговязым подростком лет шестнадцати, верхнюю губу которого уже оттенял первый темный пушок. К девочке снова вернулась ее природная жизнерадостность, и она от души веселилась.

Закончив танец, Цилла, сияя улыбкой, подбежала к Нуму, чтобы спросить, как он себя чувствует и весело ли ему. Но Нум, лежавший с самого утра в тени раскидистого каштана, с кислым видом что-то буркнул ей в ответ. Цилла, только досадливо сморщила носик, повернулась спиной к приятелю И убежала. Ну и пусть!

Нет, Нуму совсем не было весело! Распухшая лодыжка причиняла мальчику мучительную боль, и никого из близких это, по-видимому, не трогало. Отец и старшие братья, окруженные большой группой воинов и охотников, оживленно беседовали с вождем Малахов Тани. Женщины громко смеялись и тараторили, как сороки, сидя на корточках вокруг весело пылавшего костра и лакомясь сочными плодами, ягодами и медом диких пчел. Молодые девушки и подростки, ровесники Циллы и Нума, плясали как одержимые, выбивая дробь на самодельных барабанах из звериных шкур. Старики и старухи смотрели на них, покачивая в такт убеленными сединой головами, и задумчиво улыбались, должно быть вспоминая свою далекую юность.

Что же касается Абахо, то он, приложив компресс из целебных трав к больной ноге Нума, внезапно исчез. Нум догадывался, что Мудрый Старец решил посетить местную Священную Пещеру в сопровождении Главного Колдуна Малахов, маленького человечка с острым взглядом лукавых глаз, которые словно подсмеивались над всеми.

«И надо мной в первую очередь! — думал обиженно Нум. — Абахо, наверное, сказал ему, что собирается сделать меня своим преемником, а он находит, что у меня не слишком подходящий вид для будущего Главного Колдуна племени».

Даже мать Нума Мамма и та забыла о больном сыне. Она встретила подругу своей юности, вышедшую замуж за одного из воинов племени Малахов. Подругу звали Рама. Обе женщины наперебой рассказывали друг другу о своей жизни, смеясь украдкой, как молоденькие девушки, и прикрывая рот смуглой ладонью. За спиной Рамы, завернутый в мягкую оленью шкуру и привязанный сыромятными ремнями, крепко спал пухлый младенец. Он сонно поматывал головкой и чмокал во сне губами. Мамма не уставала восхищаться красотой и цветущим видом новорожденного; Нум же находил ребенка весьма безобразным. «Воображаю, каким противным, пронзительным голосом закричит этот жирный поросенок, если его разбудить! — сердито думал Нум. — Мамме лучше было бы поинтересоваться собственным сыном, который так одинок и так ужасно страдает!»

В какой-то момент Нуму вдруг захотелось встать и присоединиться к обеим женщинам. Он мог бы вытянуться на траве у ног матери и положить голову ей на колени. Пусть Мамма коснется своей теплой рукой его лба, пусть погладит его по голове, поворошит пальцами его волосы, как делала когда-то давно, когда он был еще совсем маленьким…

Но чтобы подойти к матери, Нуму нужно было подняться на ноги и пересечь площадку, где лихо отплясывали подростки и девушки. И тогда все увидят, как сильно он хромает. Сын Тани, этот верзила с намеком на будущие усы, начнет еще, чего доброго, передразнивать его ковыляющую походку, и Цилла, разумеется, будет смеяться вместе с ним. Нет, Нуму лучше остаться здесь, под сенью старого каштана!

Время от времени с дерева слетал сухой желтый лист, медленно кружил несколько секунд в воздухе и ложился, словно нехотя, на влажную землю, где ему предстояло сгнить.

Нум следил печальным взором за падением мертвых листьев и думал, что никогда на свете не было еще человека более несчастного, чем он.

Отдохнув два дня у дружественных Малахов, племя Мадаев отправилось дальше и в несколько переходов достигло наконец родных пещер.

Погода заметно улучшилась. Свежий ветер гнал по небу легкие облачка, летевшие с севера вместе с последними стаями перелетных птиц. По утрам земля вокруг пещеры была белой от инея, совершенно преображавшего окрестный пейзаж. На фоне этой сверкающей белизны береговые утесы, розовевшие в лучах восходящего солнца, казались еще выше. По склонам скал чернели входы в многочисленные пещеры. Одни находились у самого подножия утесов, почти на уровне Красной реки, как та, где жил Нум, другие — повыше, а пещера, служившая приютом Мудрому Старцу Абахо, была на крутой вершине утеса.

С порога своего подоблачного жилища Главный Колдун племени Мадаев мог охватить взглядом вереницы убегающих вдаль лесистых холмов, а в ясные дни различить на самом горизонте высокую цепь горных вершин, над которыми кое-где курился легкий дымок. Абахо знал, что время от времени одна из гор выбрасывает вверх густые столбы дыма и пепла. Иногда извержение вулкана сопровождается землетрясением. Эти грозные явления природы всегда приводили Мадаев в панический ужас. Объятые страхом люди обращались в беспорядочное бегство, кидались в воды Красной реки, с ужасом смотрели на скалистые утесы, которые, не выдержав подземных толчков, могли обрушиться на них. К счастью, такой катастрофы ни разу не случилось, и только глубокие трещины, змеившиеся в каменных стенах пещер, напоминали Мадаям о страшной силе подземной стихии.

Пещера, в которой жил Нум, была самой вместительной и самой теплой. С незапамятных времен она служила жилищем вождю племени.

Это было обширное помещение со сводчатым потолком. Выступавший над входом в пещеру естественный каменный навес прикрывал его от дождя и снега. Высокий частокол из толстых бревен, принесенных паводками с верховьев реки, подпертый обломками скал и оплетенный колючими ветвями, надежно защищал вход в пещеру от свирепых хищников и ураганных порывов зимнего ветра. Для входа и выхода из пещеры обитатели ее пользовались приставной лестницей, которую на ночь убирали. Укрывшись за таким частоколом, можно было спокойно спать в теплом полумраке пещеры, озаренной красноватыми отблесками не гаснущего день и ночь костра.

Пещера уходила в глубь каменного массива и заканчивалась небольшим тупичком, в котором Мамма хранила рабочие орудия и съестные припасы. На задней стенке этой подземной кладовой, под самым потолком, чернело небольшое отверстие, достаточно широкое для того, чтобы в него мог пролезть человек небольшого роста. Но добраться до отверстия можно было только с помощью лестницы, и Нум при всем своем неуемном любопытстве не отваживался обследовать эту подземную отдушину, из которой всегда тянуло ледяной струей промозглого воздуха.

Когда Нум был совсем маленьким, отец его Куш, желая наказать мальчика за какую-нибудь шалость, не раз грозил посадить сына в этот каменный карцер и оставить там одного в обществе сотен летучих мышей, висевших гирляндами под потолком. И если Нуму в те годы случалось сопровождать мать в подземную кладовку, он, замирая от страха, жался к ее ногам, бросая боязливые взгляды на черное отверстие под потолком, выглядевшее еще более зловещим в колеблющемся свете смолистого факела, который держала Мамма.

Сделавшись старше, Нум перестал бояться загадочного отверстия и, по правде говоря, мало думал о нем.

Маленькая пещера, служившая жилищем Главному Колдуну Мадаев, совсем не походила на обширное помещение вождя племени. Вход в нее был расположен на такой головокружительной высоте, что обитатель пещеры мог не опасаться нападения хищных зверей. Широкий выступ скалы не давал северному ветру проникнуть в пещеру. Другой выступ, нависавший над входом подобно надбровной дуге, защищал жилище Абахо от низвергавшихся с неба дождевых потоков и снегопадов. Вход в пещеру закрывал тяжелый занавес из медвежьих шкур.

Нум всегда испытывал странное удовольствие, поднимаясь к жилищу Главного Колдуна с очередной вязанкой хвороста. Он любил узкую тропинку, прилепившуюся к отвесной каменной стене и становившуюся все уже по мере того, как он взбирался по ней вверх. Нум продвигался осторожно, все время глядя под ноги, чтобы не оступиться, и, только добравшись до небольшой гранитной площадки перед входом, вскидывал голову и осматривался по сторонам. И всякий раз величественная красота открывавшейся перед ним картины захватывала мальчика, наполняя его душу восторгом.

Нум не говорил себе: «Ах, как это прекрасно!» — но он ощущал эту красоту всем своим существом. Бесконечность расстилавшейся перед его глазами панорамы, одновременно грандиозной и гармоничной, приводила его в состояние, близкое экстазу. Чистый горный воздух наполнял грудь мальчика, аромат сухих трав, которые росли пучками в трещинах и углублениях скал, долетал до него с порывами свежего ветра. Крикливые вороны в блестящем черном оперении вихрем кружились вокруг, словно одержимые. Нуму казалось, что он сам, того и гляди, превратится в птицу; ему стоило большого труда удержаться и не прыгнуть, широко раскинув руки, в сияющую пустоту, чтобы улететь вслед за птицами и ветром к синевшему вдали горизонту.

В этот день, спустя неделю после возвращения Мадаев в родные места, Нум, как обычно, поднялся с вязанкой хвороста вверх по узкой тропке и опустил свою ношу на маленькую площадку перед входом. Он знал, что в этот час в жилище Мудрого Старца никого нет. Цилла помогала Мамме и другим женщинам вялить пойманную в реке рыбу, а дед ее еще на рассвете ушел в лес собирать целебные травы.

Нум предложил было Абахо сопровождать его, но Мудрый Старец отказал наотрез.

— Нет, нет, сын мой! Я хочу, чтобы твоя нога зажила окончательно до наступления зимы. И, кроме того, ты понадобишься матери.

Нум опустил глаза, чтобы скрыть свое разочарование. Как только нога, натруженная долгим переходом, перестала болеть, его снова стало мучить всегдашнее любопытство. Когда же он наконец станет признанным учеником Мудрого Старца? Когда тот разрешит ему проникнуть в таинственную Священную Пещеру? Почему Абахо ни разу не заговорил с Нумом о его будущем после возвращения в родные места? Вдруг он раздумал, вдруг отказался от мысли сделать Нума своим учеником и преемником? Или он ждет наступления первых холодов, чтобы начать обучение? Нуму не терпелось получить ответ на все эти вопросы.

А пока что ему приходилось помогать матери в повседневной работе, и это, по его глубокому убеждению, было явно недостойно его будущего высокого звания и необычайной судьбы.

До наступления зимы Мадаям нужно было закончить множество неотложных дел.

Стоя на площадке перед входом в жилище Абахо, Нум смотрел, как его соплеменники с озабоченным видом снуют по долине, словно муравьи вокруг муравейника, До слуха его доносились гулкие удары палиц — это забивали в частоколы новые бревна и колья. Несколько подростков, сверстников Нума, ныряли с берега в реку, плыли, широко взмахивая руками, и вдруг молниеносно исчезали под мутными красноватыми струями, чтобы появиться через минуту у берега с крепко зажатой в руке рыбой. Женщины, сидя у входа в пещеры, шили зимнюю меховую одежду. Они прокалывали края шкур острым костяным шилом и протаскивали затем в отверстие нитку из сухожилий или конского волоса. Трое стариков возвращались из ближнего леса, неся на головах корзины, полные грибов и каштанов. Чуть подальше двое мальчуганов, повиснув на выступе скалы, выкуривали из расщелины диких пчел, чтобы завладеть их сотами. Девочки поддерживали огонь небольших костров, бросая в него зеленые ветки. От костров поднимался густой дым, в котором коптились подвешенные связки рыб, нанизанных на тонкие крепкие прутья.

Нум сразу приметил среди девочек Циллу, грациозно склонившуюся над огнем. Длинные черные волосы Цилла заплела сегодня в две толстые косы. Они подпрыгивали у нее на спине при каждом шаге. Девочка подняла голову и увидела Нума, стоявшего на площадке у входа в ее жилище. Она помахала ему тоненькой рукой и что-то крикнула, но слова отнесло ветром, и Нум ничего не расслышал. Он широко улыбнулся и ответил девочке тем же жестом.

Нум больше не сердился на Циллу за то, что та танцевала на празднике с сыном вождя Малахов. Цилла уверила друга, что находит сына Тани весьма недалеким: он только и делал, что хвастался во время танца своими охотничьими подвигами, и изрядно надоел ей за вечер.

Слушая Циллу, Нум испытывал тайную, ни с чем не сравнимую радость.

«Я часто буду видеть ее этой зимой! — подумал Нум. — Абахо, наверное, захочет обучать меня в своем жилище».

Но главная часть Знания будет, конечно, преподана Нуму в Священной Пещере. А Цилла по-прежнему утверждала, что не знает, где находится вход в нее.

Некоторое время Нум размышлял об этой новой, заманчивой жизни, которая скоро начнется для него. Взгляд его бесцельно блуждал по раскинувшемуся у его ног необозримому пространству. Солнце садилось. Первые вечерние тени уже заволакивали дальние долины голубой дымкой. На востоке, над цепью вулканов, виднелся столб густого черного дыма, медленно поднимавшийся к розовому небу. Нум, погруженный в свои думы, не обратил на него внимания.

«Если я буду настойчивее, — размышлял он, — и подарю Цилле мой кремневый нож с костяной ручкой, она, быть может, откроет мне, где находится вход в Священную Пещеру. Я уверен, что она знает секрет».

Нум осторожно повернулся на узком карнизе, следя за тем, чтобы нога его не соскользнула с края в пропасть, и посмотрел на медвежью шкуру, закрывавшую вход в жилище Абахо.

«Когда-нибудь я буду жить здесь, — внезапно подумал он. — И Цилла всегда будет возле меня!»

Нуму часто случалось заходить в пещеру Мудрого Старца, обычно для того, чтобы передать ему какое-нибудь кушанье, приготовленное Маммой для старика и его внучки. Но сейчас мальчик с изумлением вспомнил, что ни разу не осматривал жилища Главного Колдуна во время своих посещений. Он предпочитал играть с маленькой Циллой, вырезая для нее из дерева фигурки людей и животных.

Бросив через плечо взгляд в долину, Нум заметил, что на берегах реки осталось совсем немного народу. Рыбная ловля заканчивалась; женщины складывали свою работу: становилось слишком темно, чтобы шить. Циллы нигде не было видно.

«Она, верно, ушла в пещеру к Мамме, — подумал Нум. — Абахо обещал зайти к нам сегодня вечером. Цилла помогает матери готовить ужин».

Нум еще раз внимательно оглядел медвежью шкуру, словно никогда не видел ее раньше, и решил, что имеет право зайти ненадолго в эту пещеру, которая когда-нибудь все равно будет принадлежать ему. Повернувшись спиной к багровому закатному небу с фиолетовыми облаками, отороченными золотой каймой, и к далекой цепи вулканов, увенчанной зловещим султаном черного дыма, он решительным движением откинул медвежью шкуру и вошел в жилище Главного Колдуна.

Пещера была погружена во мрак, но в очаге тлело еще несколько головешек. Нум разгреб золу и подбросил в угасающий костер охапку сухих веток, они сразу вспыхнули ярким пламенем. Затем, стоя посреди пещеры, мальчик окинул ее пытливым взглядом.

Справа от входа, у стены, были сложены примитивные орудия труда и обычная хозяйственная утварь. Слева возвышались груды мехов, служивших одеждой и постелью. На воткнутых в расщелины каменных стен палочках висели пучки сухих трав и кожаные бурдюки с какими-то неизвестными жидкостями. В естественных нишах, расширенных и углубленных человеческой рукой, виднелись кучки белых камешков, похожих на морские раковины, и разноцветные кремни — от совсем темных до светлых и почти прозрачных. Скелеты каких-то небольших зверьков свисали с потолка на тонких кожаных ремнях.

Вокруг очага лежало несколько грубо обтесанных каменных глыб, служивших сиденьями. На широкой и плоской гранитной плите, опиравшейся на четыре других каменных обломка, были разложены вяленые форели, две куропатки и соты с медом диких пчел — приношения Мадаев Мудрому Старцу.

Сухие ветки прогорели, и огонь костра снова стал слабеть. Нум бросил в очаг еще охапку хвороста. Пламя взметнулось ввысь, озарив ярким светом внутренность пещеры. Причудливые тени заплясали на неровных каменных стенах, в орбитах звериных черепов вспыхнули искры, придавая им на мгновение видимость жизни.

Нум с боязливым любопытством наблюдал за ними некоторое время, после чего решил, что ему пора уходить. Он окинул прощальным взглядом пещеру и вдруг заметил в дальнем углу ее зияющее темное отверстие. Сперва мальчику показалось, что он ошибся, потому что никогда не замечал этого отверстия раньше. Но до сегодняшнего вечера он всегда приходил в пещеру только днем, и хотя медвежья шкура бывала в это время откинута, яркий солнечный свет не проникал в пещеру на такую глубину.

«Должно быть, это вроде того отверстия, что у нас в кладовке, — подумал Нум, — подземная отдушина, только и всего!».

Вдруг сердце мальчика дрогнуло и забилось неровными толчками. Дерзкая догадка сверкнула в его мозгу.

«А что, если это вход в Священную Пещеру?»

Нум вернулся к очагу, разжег поярче огонь и подошел вплотную к темному углу. В глубине его, на уровне пола, открывался узкий проход, из которого тянуло сырым сквознячком. Нум просунул в отверстие кулак, потом всю руку до плеча. Пальцы его не встретили препятствия: у ниши не было дна.

И тут Нумом внезапно овладело то неистовое, безрассудное любопытство, которое повлекло его этим летом по следам Абахо в дебри Большого болота. Ему почудилось, что слабый ветерок, дувший прямо в лицо из верной щели, зовет его в таинственные недра земли и шепчет на ухо: «Иди! Ну, иди же, Нум! И не бойся: никто ничего не узнает!»

Рассудок мальчика всеми силами сопротивлялся этому соблазнительному зову. Он напоминал Нуму, что тот уже ослушался однажды Главного Колдуна и с трудом получил прощение. Второй раз этого не случится. К тому же время позднее, и Мамма, конечно, уже беспокоится, куда он девался. А главное — Нум отчетливо понимал, как опасно углубляться одному в такой подземный лабиринт, где можно легко заблудиться и не найти дороги обратно.

Но тот же внутренний голос услужливо подсказывал мальчику возражения на все эти доводы разума: Абахо ничего не узнает! Вернувшись из похода за травами, Мудрый Старец не сразу поднимется к себе в пещеру, коль скоро собирается ужинать с семьей вождя. Нум же пробудет в подземелье недолго и не заблудится, если будет внимателен и осторожен.

Схватив факел из смолистого дерева, воткнутый в расщелину стены, Нум зажег его и с замирающим сердцем приблизился к нише. Подземный лаз был достаточно широк для того, чтобы в него мог свободно пройти человек. Сжимая в руке пылающий факел, Нум решительно шагнул в темноту, не думая больше ни о чем.

Перед ним открылся длинный и узкий коридор, полого спускавшийся вниз. С потолка свисали гроздьями нежные желто-розовые сталактиты. Свет факела отражался в бесчисленных капельках воды, сверкавших алмазными искрами на каждом их кончике. Зрелище было сказочно-прекрасным, но Нум уже видел такое не раз, исследуя другие подземные пещеры вместе со старшими братьями. Он быстро шел, почти бежал под уклон по влажному полу коридора.

Капли расплавленной смолы, шипя, стекали с дымного факела, обжигая пальцы мальчика; он то и дело ударялся локтями об острые выступы каменных стен. Чудовищная тяжесть нависших над ним пластов земли, казалось, давила на плечи, стесняя дыхание. Но Нум продолжал идти вперед.

Постепенно сталактиты на потолке исчезли, земля под ногами стала твердой и сухой. В лицо неожиданно ударила сильная струя воздуха, пламя затрещало и вспыхнуло ярче. Коридор расширился, и Нум очутился на пороге огромного подземного зала.

Сердце мальчика замерло на мгновение, потом бешено заколотилось. Он понял, что находится в Священной Пещере племени Мадаев.

Нум застыл на месте, потрясенный до глубины души открывшейся перед ним картиной.

Семь масляных светильников горели слабым огнем посреди обширного помещения, едва рассеивая глубокий мрак, царивший в подземном зале. Стояла глубокая, ничем не нарушаемая тишина, а между тем Священная Пещера жила, жила чудесной таинственной жизнью. Вдоль выпуклых гранитных стен вереницы нарисованных животных, казалось, вели нескончаемый загадочный хоровод. Их изображения были так совершенны, движения столь естественны, что Нум затаив дыхание ждал, что они вот-вот отделятся от каменных стен.

Прямо перед ним четыре красавца оленя с могучими ветвистыми рогами переправлялись вплавь через реку, вытянув тонкие шеи и скосив на мальчика влажные беспокойные глаза. За ними виднелись величественные буйволицы с маленькими телятами, коренастые дикие лошади с развеваемыми ветром гривами, угрюмые бизоны и гигантские дикие быки с длинными рогами, концы которых терялись во мраке под потолком. И все эти звери двигались, бежали, мчались, прыгали, падали, плыли, сражались друг с другом, убивали и умирали.

Изображения были выполнены желтой охрой, красной глиной черным углем. Скупые, смелые штрихи подчеркивали мощность мускулатуры, изящество стройных ног, свирепый оскал зубов. Оперенные стрелы, казалось, свистели в воздухе и впивались, дрожа, в трепещущую плоть. Дротики торчали из глубоких ран; ловушки и ямы зияли под ногами беглецов.

Осторожно ступая, Нум приблизился к стене, украшенной изображением огромного быка. Рисунок не был закончен; завершена была только голова с острыми, изогнутыми кверху рогами, влажной черной мордой и блестящим глазом, обведенным глубокой коричневой тенью. Краски казались еще не просохшими. Нум понял, что этот бык был последним творением Абахо, над которым Мудрый Старец трудился после возвращения Мадаев с летней охоты.

Подойдя вплотную к изображению быка, Нум увидел на земле несколько плоских камней с углублениями посредине. Углубления были заполнены разными красками: черным костяным углем, желтой и красной охрой, тщательно растертой глиной разных оттенков, сухой бычьей кровью. Рядом лежали тонкие трубчатые кости для распыления краски на большом пространстве, примитивные кисточки из звериного волоса, гладко отполированные дощечки, на которых смешивают краски, острые кремневые осколки, костяные шила и ножи различных размеров.

Нум поднял факел и снова встретился взглядом с большим быком. Огромное животное словно удивлялось неожиданному посетителю и взирало на него с кроткой жалостью.

Нумом вдруг овладело странное чувство, уже испытанное им ночью, на берегу болотистой речки. Тогда Абахо, вращая над головой ремень из оленьей кожи с просверленным камнем на конце, заставлял звучать глубокий голос бизонов. В этом подземном зале, полном чудес и тайн, как и летней ночью в сердце Большого болота, творилось что-то непонятное, что-то более могущественное, более сильное, чем даже сама смерть. Таинственные связи рождались здесь между животным, которое убивают, и человеком, заставляющий свою жертву снова жить на этих стенах могучим волшебством мастерства и вдохновения…

Сжимая в поднятой руке факел, Нум как зачарованный смотрел, не отрываясь, на громадного быка, потеряв всякое представление о времени и месте, где он находился.

Глухой подземный гул, исходивший, казалось, из самых недр земли, внезапно вывел мальчике из этого экстатического созерцания. Взволнованному воображению его на миг представилось, что он слышит могучий голос большого быка. Охваченный ужасом, Нум повернулся и со всех ног бросился к выходу. И тут только увидел на пороге зала высокую, закутанную в меха фигуру, в которой он, несмотря на владевший им испуг, тотчас же узнал Мудрого Старца Абахо, Главного Колдуна племени Мадаев.

Обмирая от страха под суровым взглядом Главного Колдуна, Нум медленно пятился назад. Колени его дрожали. Он умоляюще протянул к Абахо руку, но не успел произнести ни слова.

Из недр земли снова послышался глухой гул, наполнивший сердце мальчика невыразимым ужасом. И внезапно земля под ним дрогнула, ушла из-под ног, качнулась сначала вправо, потом влево, затем снова ухнула куда-то вниз. Стены Священной Пещеры зашатались. Подземный гул усилился и перешел в рев, подобный раскату грома. Каменные глыбы с грохотом сорвались с потолка, пол пещеры сдвинулся складками, потом разошелся, а местами раскололся на куски, между которыми зазмеились узкие, глубокие трещины.

Нум увидел, что Абахо бежит к нему, простирая длинную худую руку, и снова попятился, желая избежать удара. И в ту же минуту огромная каменная глыба обрушилась со свода и упала между ними. Острые гранитные осколки брызнули во все стороны. Светильники погасли. Факел выпал из рук Нума и покатился по земле. Густая удушливая пыль заполнила горло. Он бессознательно протянул руки вперед. Пальцы его уперлись в шероховатую поверхность камня, еще вибрировавшую после падения.

На мгновение наступила тишина, словно земля переводила дыхание после исполинского усилия. Затем пол под ногами Нума снова заколебался, но уже не так сильно, как в первый раз, однако в этом медленном упорном раскачивании было что-то еще более ужасающее. Казалось, земля не может остановиться, не может унять охватившую ее дрожь.

Нум хотел крикнуть, но не смог. Рот его сводило судорогой, он с трудом дышал. Тошнота подступала к горлу, ледяной пот струился по всему телу. Страшное, противоестественное колебание почвы под ногами наполняло его неизъяснимым ужасом. Наконец утробная дрожь земли завершилась новым, последним толчком, и наступила тяжелая тишина.

Нум поднялся, шатаясь, с отуманенной головой, не сознавая ясно, Жив он или нет. Вдруг, сквозь звон в ушах, до его слуха донесся слабый голос, упорно повторявший его имя:

— Нум! Нум! Нум!..

Испуганному воображению мальчика на миг представилось, что Духи Тьмы зовут его к себе из подземных недр. Но, вслушавшись, он узнал голос Абахо, почему-то доносившийся к нему словно издалека.

Окончательно придя в себя, Нум почувствовал, что дрожит всем телом, меж тем как в груди растет и ширится странная, никогда не испытанная раньше тоска. Вечный мрак, без просвета и исхода, окружал его со всех сторон, сковывал его разум, его волю, его движения. Колени мальчика подогнулись, и он без сил опустился на холодный, усеянный острыми обломками, земляной пол.

Под руку ему попался какой-то предмет. Нум поднял его. Это был факел, который мальчик выронил, когда каменная глыба рухнула перед ним с потолка. На конце факела чуть тлела красноватая искорка.

Стиснув зубы, Нум постарался обрести немного хладнокровия. Это удалось ему, хотя и с большим трудом. Тогда он принялся потихоньку дуть дрожащими, непослушными губами на эту крохотную багровую точку, в которой заключалась для него единственная надежда на спасение. Терпеливые усилия мальчика увенчались успехом. Искорка понемногу разгорелась, и скоро факел снова вспыхнул ярким пламенем. В неверном, колеблющемся свете его перед глазами Нума предстала страшная картина царившего вокруг разрушения.

Пол Священной Пещеры был прорезан глубокими, узкими трещинами, загроможден упавшими со сводов гранитными глыбами. Груда камней наглухо закрывала выход. Рядом с огромным обломком скалы неподвижно лежал Абахо, широко раскинув в стороны худые руки. Правая нога его была неестественно согнута и откинута в сторону; кровь текла из глубокой раны на бедре. Глаза были плотно сомкнуты, лицо бледно и безжизненно.

Нум воткнул свой факел в трещину пола, бросился к Мудрому Старцу, склонился над ним. Слезы душили мальчика.

— Учитель! — крикнул он хрипло и отчаянно. — Учитель, не умирай! Не умирай!

Он сам не понимал, почему эти слова срывались с его дрожащих губ.

Но серые глаза Абахо не открывались. Дыхание не приподнимало его грудь. Руки были по-прежнему раскинуты крестом, раскрытые ладони перепачканы землей и кровью. Нум растерянно осмотрелся по сторонам и встретился взглядом с большим быком. Длинная трещина змеилась вдоль могучей груди благородного животного, словно раздирая ее надвое; глаза смотрели на мальчика с гневным упреком.

Под этим суровым взором Нум ощутил всю тяжесть совершенного им преступления. Снова, во второй раз, он нарушил Священные Законы племени Мадаев и навлек на них гнев и месть таинственных и грозных сил природы. Как смел он оставаться в живых, когда самый благородный и самый мудрый из его соплеменников умер? Проклятие ногам, которые привели его сюда, проклятие рукам, схватившим горящий факел в пещере Абахо, проклятие глазам, созерцавшим Тайну, скрытую от непосвященных! И пусть будет трижды проклята его глупая голова, полная самонадеянных и дерзких мыслей, ложной гордыни и дурного любопытства!

Повернувшись спиной к большому быку, раны которого, казалось, кровоточили от потеков красной охры, Нум дико вскрикнул и в порыве отчаяния ударился изо всех сил головой о неровную поверхность каменной стены. Острый выступ глубоко рассек кожу на его лбу, кровь хлынула из раны, заливая глаза. Физическая боль утоляла душевную. Нум ударился еще и еще раз и вдруг услышал позади себя слабый, прерывающийся голос Абахо:

— Нум! Нум! Перестань сейчас же! Не смей!

Но Нум уже не мог остановиться. Удары, которые он с такой яростью наносил себе, заглушали мучительный стыд и раскаяние, терзавшие сердце мальчика. Только после третьего окрика Абахо он справился с собой настолько, что нашел мужество оглянуться.

— Нум! Ты мне нужен! Подойди сюда.

Упав к ногам Мудрого Старца, Нум разразился отчаянными рыданиями:

— Прости! Прости меня, Учитель!

Абахо не останавливал его. Нум плакал, кричал, молил о прощении. Наконец Главный Колдун с усилием поднял руку, положил ее на голову мальчика и погладил его слипшиеся от крови и пота волосы, испачканные пылью и грязью. Прикосновение этой большой доброй руки немного успокоило Нума. Он закусил до крови губы и усилием воли подавил рыдания. Но отвращение к себе по-прежнему жгло его как огнем. Распухшие губы шептали:

— Я достоин смерти!

Абахо смотрел на мальчика с глубокой жалостью.

— Дитя! Смерть нельзя заслужить, ее можно только принять.

Сжимая в своих ладонях холодную руку Мудрого Старца, Нум страстно обвинял себя во лжи, непослушании и самомнении.

Абахо почти не слушал его. Острая боль в сломанном бедре терзала раненого, он чувствовал, что вот-вот снова потеряет сознание. Но ни один стон, ни одна жалоба не сорвались с сухих, плотно сжатых губ. Когда Нум остановился, чтобы перевести дыхание, Абахо сказал еле слышно:

— Не будем больше говорить о том, что уже свершилось, сын мой!

Он закрыл глаза и замолчал, истощенный сделанным усилием. Глубокая, ничем не нарушаемая тишина сомкнулась вокруг них. Нум едва осмеливался дышать. Спустя несколько минут, показавшихся мальчику вечностью, Абахо вздохнул и, не открывая глаз, заговорил прерывисто, но внятно:

— Мадаи… Мадаи, быть может, погребены под землей, как мы… все до одного… Это землетрясение — самое сильное… самое страшное с тех пор… с тех пор как…

Он не смог окончить фразу и снова умолк, бессильно запрокинув назад седую голову. Нум огляделся вокруг, охваченный новым страхом. До сих пор он не представлял себе до конца весь ужас их положения. Груда камней наглухо закрывала вход в подземный коридор, выводивший на поверхность земли. Нечего было и думать о том, чтобы сдвинуть с места эти гранитные глыбы или проскользнуть в узкие промежутки между ними.

Нум отчетливо представил себе отца, мать, близнецов и маленькую Циллу, засыпанных обвалом, раздавленных каменными обломками в глубине их пещеры. И одновременно почти физически ощутил чудовищную массу земли, окружавшую его со всех сторон, давившую ему на плечи своей тяжестью. Он понял, что обречен умереть в этой пещере от голода и жажды вместе с раненым Абахо. Объятый паническим ужасом, Нум вскочил с места и кинулся, протянув руки вперед, к выходу. Одна лишь мысль владела им: найти лазейку, щель, просвет между камнями, сквозь которые он мог бы проскользнуть, проползти, протиснуться, чтобы выбраться наружу, в долину Красной реки, увидеть снова дневной свет и узнать, немедленно узнать, что с его близкими…

Но руки мальчика встречали всюду лишь холодный, твердый камень, плотный и непроницаемый. Он был замурован, погребен заживо в этих гранитных стенах.

Бессильно уронив руки, Нум застыл на месте, холодея от отчаяния.

И тогда позади вновь прозвучал тихий голос Абахо, звавший его к себе. Нум медленно обернулся. Приподнявшись на локте, Мудрый Старец манил его рукой и шептал:

— Нет, нет, не все потеряно, мой мальчик… у Священной Пещеры есть еще один выход…

Над долиной Красной реки занялся новый день, но пленники Священной Пещеры не знали об этом. Измученный пережитыми волнениями, Нум крепко спал на земляном полу рядом с Абахо. Невзирая на уговоры Мудрого Старца, мальчик ни за что не захотел сразу же отправиться на разведку второго выхода из Священной Пещеры. Нет, нет, он сначала должен оказать помощь Учителю, перевязать его раны! Но операция оказалась сложной и отняла гораздо больше времени, чем они рассчитывали. Абахо вынужден был объяснять Нуму, что тот должен делать, и мучительно страдал из-за неловкости своего юного врачевателя. Сильная боль несколько раз заставляла его терять сознание.

По указанию Абахо Нум разыскал в углу пещеры длинный тонкий шест, служивший Мудрому Старцу указкой, когда он обучал молодых охотников целиться в наиболее уязвимые на теле животных места. С трудом разломав шест на четыре части, мальчик оторвал несколько узких полос от края своей меховой одежды и кое-как привязал ими обломки шеста к сломанной ноге Абахо.

Получилось грубое подобие лубка, которым пришлось, к сожалению, довольствоваться.

По счастью, Абахо всегда носил на поясе кожаный мешочек с различными лекарственными травами и снадобьями. Достав из него несколько зерен растения, обладающего свойством успокаивать боль, Мудрый Старец пожевал их и скоро забылся чутким, тревожным сном. Нум зажег один из уцелевших светильников, погасил факел и примостился возле больного с намерением бодрствовать, охраняя его сон. Но усталость сморила мальчика, и скоро он крепко заснул.

В Священной Пещере царил глубокий мрак, едва рассеиваемый слабым светом единственного светильника. В его дрожащем, неверном мерцании нарисованные на стенах животные продолжали вести свой фантастический хоровод…

Абахо снова очнулся и, приподняв голову, огляделся вокруг. Губы его пересохли от внутреннего жара, он мучительно хотел пить. Сломанная нога болела невыносимо, словно пронзенная раскаленным копьем. Кусая губы, чтобы не застонать, Мудрый Старец посмотрел на спавшего рядом с ним подростка. На смуглых щеках Нума виднелись следы слез, размазанных по лицу вместе с грязью и кровью. Посиневший и вспухший лоб был рассечен в нескольких местах кровавыми шрамами. А на губах блуждала счастливая улыбка: должно быть, ему снился хороший сон.

Тяжело вздохнув, Абахо отвел глаза от этого юного лица. Сам он готов был мужественно перенести долгую и жестокую агонию в подземном склепе, но при мысли о том, что такая же страшная участь уготована ребенку, едва начинающему жить, все существо его возмущалось. Надо было как можно скорее удостовериться, что второй выход из Священной Пещеры свободен.

С усилием приподнявшись на локте, Мудрый Старец отыскал на полу острый камень и принялся чертить им в пыли план запасного выхода. Закончив чертеж, он разбудил безмятежно спавшего мальчика.

Абахо не дал Нуму времени снова предаться отчаянию и панике. Твердым голосом он приказал ему зажечь факел и подойти к той части каменной стены, где четыре оленя переплывали реку, вытянув тонкие шеи. Повинуясь указаниям Мудрого Старца, Нум высоко поднял факел и увидел над головами оленей, под самым потолком, узкое устье подземного коридора, уходящего во тьму. Толстая, сплетенная из кожаных ремней веревка, привязанная к выступу скалы, свисала до земли. Ухватившись за ее конец, можно было без труда добраться до входа в подземный коридор. Нум сообразил, что может подняться по веревке, держась за нее одной правой рукой, левая была занята факелом.

Приказав мальчику снова подойти к нему, Абахо заставил Нума тщательно изучить и запомнить план запасного выхода. Затем Нум стер сделанный Абахо чертеж и снова начертил его, чтобы крепче запечатлеть в памяти. После этого Главный Колдун и его ученик расстались, не сказав друг другу ни слова на прощанье, словно Нум отправлялся совсем недалеко, по какому-нибудь пустяковому поручению Мудрого Старца. Вскарабкавшись с помощью веревки наверх, мальчик обернулся и молча помахал раненому рукой.

Подземный коридор оказался прямым и узким; сухой каменный пол полого уходил вниз. Нум шел уже довольно долго, не встречая на своем пути ни трещин, ни каменных завалов, ни других следов землетрясения. С каждым шагом надежда на спасение росла и ширилась в его душе. Он миновал несколько боковых проходов, ответвлявшихся в сторону от главного коридора, и пересек два небольших круглых зала, стены которых были украшены странными изображениями. Вокруг неумело нарисованных человеческих фигур виднелись намалеванные черной и красной красками загадочные знаки; точки, волнистые черточки, квадраты, треугольники, окружности. Свет факела выхватывал из тьмы эти таинственные рисунки, среди которых изредка попадался одинокий силуэт бизона или оленя, выполненный с необычайным мастерством и выразительностью.

Во втором зале Нум увидел человеческие маски, украшенные птичьими перьями и разноцветной бахромой. Маски были надеты на грубо отесанные деревянные чурбаны, имевшие отдаленное сходство с человеческими фигурами. Блестящие глаза масок смотрели на Нума в упор, толстые губы уродливо гримасничали, тени плясали на доменных стенах, словно живые…

В глубине зала зоркие глаза Нума заметили вырезанных из дерева птиц с человеческими лицами и людей с птичьими головами, а в самом дальнем углу — большого глиняного идола с опущенными веками и загадочной улыбкой на тонких, крепко сжатых губах.

Но Нум ни разу не остановился, чтобы полюбоваться творениями безвестных древних художников. Значение многих предметов и рисунков было ему непонятно, но суровая красота их поражала воображение. Нум подумал, что когда-нибудь позже он вернется сюда и рассмотрит подробно все собранные здесь чудеса.

Не задерживаясь, мальчик скорым шагом шел вперед, по-прежнему не встречая нигде признаков вчерашнего землетрясения. Подземный коридор постепенно сужался; потолок его опустился и скоро стал таким низким, что Нуму пришлось продвигаться ползком, прикрывая ладонью колеблющееся пламя факела. Едкий дым щипал глаза. Над собой и под собой, слева и справа, впереди и сзади он ощущал страшную давящую тяжесть земных пластов, сжимавших его со всех сторон. С ужасом подумал он о том, что случится, если новый подземный толчок застанет его здесь, в этой каменной трубе, стенкам которой достаточно чуть сдвинуться, чтобы раздавить его как букашку.

Узкий лаз неожиданно вывел Нума в довольно обширный подземный зал, и вдруг в гробовом молчании, окружавшем его, мальчик отчетливо услышал слабое журчание.

Тоненькая струйка воды падала с потолка в круглый бассейн с гладкими, ослепительно белыми известковыми стенками. Прозрачные сталактиты, свисающие со свода, отражались колеблющимися очертаниями в его зеркальной поверхности.

Нум едва не бросил на землю свой факел. Наспех воткнув его в рыхлую, влажную почву, он опустился на колени, припал губами к живительной влаге и пил долго, большими глотками, пока не утолил сжигавшую его внутренности жажду. Он обмыл прохладной водой свой пылающий, воспаленный лоб, смыл с лица и рук присохшую грязь, пот и кровь.

Нум чувствовал, как жизнь снова возвращается к нему. Пить он больше не стал, зная по опыту, что это может оказаться для него губительным. Его удивляло, что Абахо, так же, как и он сам, невыносимо страдавший от жажды, ни словом не обмолвился о существовании этого крошечного подземного водоема. Но, подумав немного, мальчик понял причины молчания Мудрого Старца. Абахо не хотел, чтобы Нум возвратился к нему, не дойдя до цели, и отпустил мальчика, не дав ему с собой сосуда для воды.

Нум покраснел от стыда. Теперь он горько сожалел, что задержался так долго около бассейна, в прозрачной воде которого дробился золотыми бликами свет его факела. Проворно выжав воду из длинных черных волос, он откинул их назад, поднялся с колен и решительным шагом двинулся дальше, прислушиваясь к постепенно слабеющей музыке водяных капель, стекающих в белоснежный подземный водоем, вековой покой которого он на мгновение потревожил.

Нум приближался к выходу из подземного лабиринта. Каково же было его изумление, когда он обнаружил, что выход этот находится в его собственной пещере, в глубине маленькой кладовки, где под потолком зияла черная отдушина, внушавшая ему такой страх в далеком детстве.

Завидев впереди слабо брезживший свет, Нум ускорил шаг и через несколько минут добрался до выхода. Воткнув факел в расщелину стены, он спрыгнул вниз, выскочил из кладовки и очутился в отцовской пещере.

Сумрачный свет зимнего дня, проникая через наружный выход, слабо освещал просторное жилище вождя племени. В центре его сиротливо серела кучка холодной золы, свидетельствуя о том, что огонь в очаге уже давно угас. На земляном полу были в беспорядке разбросаны домашняя утварь, одежда, глиняная посуда и оружие. Многих знакомых Нуму с детства предметов не хватало. Количество мехов значительно уменьшилось, наполовину исчезли запасы вяленого мяса и рыбы, висевшие на перекладинах вдоль стен и под потолком. Несколько сухих рыбин валялось на полу, словно кто-то в неистовой спешке срывал их с тонких жердей, на которые они были нанизаны.

Пещера была пуста.

Сдавленным голосом Нум позвал:

— Мамма! Тхор! Ури!

Никто не ответил ему. Нум кинулся к частоколу, защищавшему вход в пещеру. Частокол был цел, но лесенка, с помощью которой перелезали через него, исчезла. Подняв глаза, Нум увидел над собой кусок серого зимнего неба с низкими, отягощенными снегом тучами.

Щемящая тревога охватила мальчика. Он с трудом вскарабкался на частокол и обнаружил лестницу, брошенную на земле по ту сторону ограды.

Долина Красной реки казалась вымершей. Ни звука, ни движения, ни дымка костров. Внезапно Нум понял почему. Часть скалистого берега обвалилась и рухнула в реку вместе с несколькими пещерами, в том числе и с той, что служила жилищем Абахо и его внучке. Обломки скал, поросшие колючим кустарником и молодыми дубками, загромождали речное ложе и замедляли бурное течение воды, которая с ревом бросалась на это новое препятствие, образуя вокруг него пенистые буруны, воронки и водовороты.

Приложив руки рупором ко рту, Нум издал протяжный призывный крик. Только эхо ответило ему. Теряя от страха голову, он спрыгнул с верхушки частокола, едва не повредив при этом снова больную ногу, и сбежал с обрыва вниз, к самой воде. Прибрежный песок был испещрен бесчисленными следами ног, словно люди беспорядочно метались по кромке берега, топтались на месте, шарахались в стороны. Чуть подальше, вниз по течению, следы становились более четкими, выстраивались рядами и длинной цепочкой вели к югу, следуя за всеми излучинами берега. Пятки беглецов увязали во влажной глине и песке, оставляя в них глубокие ямки.

Нум легко разобрался в следах, оставленных его соплеменниками. Он понял, что Мадаи, напуганные землетрясением, сначала поддались жестокой панике, бегая во всех направлениях по берегу и разыскивая своих близких. Затем они бросились в уцелевшие после обвала жилища, схватили второпях продовольствие, оружие, одежду — все, что были в силах унести, — и, нагрузившись тяжелой поклажей, поспешно удалились в южном направлении.

Нум всей душой хотел верить, что его семья избежала гибели во время катастрофы. В момент землетрясения они, вероятно, находились в пещере вождя, за ужином, — если только кто-нибудь не отправился в гости к соседям, как это часто случалось. Нум попытался обнаружить среди других следов отпечатки ног своих родителей и братьев, узкие следы маленьких ножек Циллы. Но берег был так истоптан, что разобраться в этом хаосе не сумел бы даже самый опытный следопыт. Поняв тщетность своих усилий, мальчик оторвал глаза от земли и посмотрел на небо, где ветер гнал с севера тяжелые свинцовые тучи.

Нум был один, он был здоров и свободен. Он мог немедленно броситься вдогонку за Мадаями, по их следам, которые, несомненно, приведут его туда, где племя нашло пристанище. Крепко стиснув кулаки и закрыв глаза, мальчик старался побороть охватившее его искушение. Но под горящими от волнения веками отчетливо маячили свежие следы людей на влажной глине и растоптанных травах.

Да, у Нума еще было время последовать за Мадаями. Никто не принуждал его вернуться, никто не заставлял проделывать долгий и опасный путь до Священной Пещеры. Бегом, не задерживаясь нигде, он мог нагнать своих охваченных паникой соплеменников уже к рассвету следующего дня. Мадаи были нагружены поклажей, обременены детьми и, возможно, ранеными. Они не могли уйти далеко.

Стараясь не думать о беспомощном раненом старике, неподвижно распростертом на полу во мраке и одиночестве Священной Пещеры, Нум двинулся вдоль берега по следам родного племени. Небо потемнело еще сильней. Редкие снежинки закружились в воздухе; одна из них опустилась на пылающий лоб мальчика. Еще немного — и белая пелена укроет землю, скрыв под собой все следы Мадаев. И тогда в течение долгих зимних месяцев, до самой весны, дорога их бегства будет так же неразличима, как путь птицы, пролетевшей над ним высоко в небе. Пройдет день, минует ночь, и Нум на всю зиму останется здесь наедине с тяжело раненным Абахо, а быть может, и совсем один, если Мудрый Старец умрет от ран…

Дважды Нум пускался в путь вдоль берега реки, вдогонку за убежавшими Мадаями. И дважды останавливался. Снег валил все сильней; крупные хлопья кружась тихо ложились на землю, заполняя все неровности, все углубления почвы и постепенно скрывая под своим холодным покровом отпечатки человеческих ног на прибрежной отмели…

Еще несколько минут Нум отчаянно боролся с собой. Потом глубоко вздохнул и, закусив губы, чтобы не расплакаться, повернулся спиной к берегу и, прихрамывая, побрел обратно к частоколу.

Как-то днем, сидя у очага в отцовской пещере, Нум услышал снаружи отрывистые глухие удары и понял, что это трещит и лопается лед, сковывавший толстым панцирем буйные воды Красной реки. Морозы еще держались, вьюги и метели по-прежнему свистели и выли, проносясь над безмолвной долиной, но в воздухе уже ясно ощущалось нечто, возвещавшее близкий приход весны.

Нум чувствовал, как о каждым днем силы его прибывают. Он заметно раздался в плечах; на руках вздувались тугие бугры мускулов. Поврежденная лодыжка больше не мучила его; он почти перестал хромать. Временами его охватывало неудержимое желание прыгать и бегать, чтобы как-то израсходовать переполнившую его энергию. Он по десять раз на дню взбирался на частокол и подолгу озирал с его высоты пустынную, укрытую толстым ковром снега, безмолвную долину Красной реки.

Нум твердо верил, что при первых же признаках наступления весенних дней Мадаи вернутся в родные пещеры. Он старался представить себе удивление и радость своих соплеменников, когда они увидят его целым и невредимым и узнают, что их Мудрый Старец, которого они, без сомнения, оплакивают как погибшего, жив.

Воображая себе эту встречу, Нум громко смеялся от радости.

Однажды мальчику пришло на ум сделать себе новую меховую одежду: старая становилась узка в плечах и коротка. Нум не был искусным портным; честно говоря, ему до этого дня ни разу не приходилось брать в руки костяную иглу — работа эта считалась у Мадаев сугубо женской. Он трудился в поте лица над плотной, неподатливой оленьей шкурой, прокалывая ее толстой иглой и протаскивая затем сквозь отверстие нитку из сухой бизоньей жилы.

Снаружи, за частоколом, бушевала пурга. Северный ветер, свирепо завывая, гнал над землей мириады колючих снежинок.

Вдруг сквозь вой метели до слуха Нума донесся какой-то новый звук. Мальчик поднял голову и прислушался. Чьи-то заунывно-зловещие голоса то примешивались к непрекращающемуся свисту ветра, то сливались с ним в одну монотонную жалобу.

Стая волков охотилась на опушке Большого леса.

Нум отложил в сторону свое рукоделье и проворно вскарабкался на частокол. Волки были так близко, что он без труда различал их. Хищники бежали рысью по нетронутому снегу. Нум не мог разглядеть, какую добычу они преследуют. Наверное, стая выследила зайца или одного из тех маленьких, похожих на лисичек зверьков, чей белый мех сливается с белизной окружающей местности, делая их почти невидимыми.

Потеряв интерес к происходящему, Нум вернулся в пещеру, уселся поближе к очагу и принялся за прерванную работу.

Между тем голоса хищников становились все явственнее. Никогда еще волки не отваживались подходить так близко к покинутым жилищам Мадаев. Обычно они появлялись только в одиночку или парами, крадучись приближались к пещерам под прикрытием прибрежных валунов и высоких сугробов, обнюхивали частокол с наружной стороны и, помедлив немного, уходили обратно, поджав хвост и прижимаясь брюхом к земле.

Но сегодня хищники, казалось, решили брать пещеру приступом.

Нум снова занял свой наблюдательный пост на гребне частокола, осторожно выглядывая наружу из-за верхушек дубовых кольев.

Нет, волки не преследовали на этот раз никакой добычи. Они бежали прямо к скалистой гряде. Должно быть, голод сильно мучил их, раз звери, забыв о своей привычной осторожности, выбрались из-под защиты деревьев на открытое место, не имея перед собой вспугнутой дичи.

Нум взглянул с тревогой на три небольшие оленьи туши и связку вяленой рыбы, висевшие на шестах у входа в пещеру. Что, если обезумевшим от голода хищникам удастся перескочить через высокую ограду, уничтожить эти скудные припасы и тем обречь Абахо и Нума на голодную смерть?

Испуганный этой мыслью, мальчик снял мясо и рыбу с шестов и перетащил в маленькую кладовку в глубине отцовского жилища. Если положение станет угрожающим, он успеет унести запасы в Священную Пещеру. Затем Нум снова вскарабкался на частокол и, прикрывая лицо от режущего ветра, бросил быстрый взгляд наружу.

Волки с той же скоростью бежали к реке, от которой их теперь отделяло расстояние, равное полету стрелы. Впереди скакал большой волк с седой шкурой, изорванными ушами и облезлым хвостом — матерый зверь, когда-то, по-видимому, обладавший огромной силой. Рядом с ним, стараясь не отставать от старика, бежал совсем небольшой волчонок, прижимавшийся на ходу к тощему боку седого волка. Остальные хищники следовали за ними, выстроившись полукругом, концы которого постепенно вытягивались и смыкались вокруг бегущих впереди.

Нум мгновенно догадался, что происходит. Абахо как-то рассказывал ему, что, когда вожак волчьей стаи становится стар и слаб, стая при отсутствии другой добычи обрекает его на съедение. Судя по всему, именно такая участь ожидала огромного седого волка, бежавшего впереди обезумевшей от голода своры хищников. Теперь уже не он вел за собой эту свору по охотничьей тропе, но сам превратился в добычу изголодавшейся стаи.

Преследователи гнали старого вожака прямо к обледеневшему берегу Красной реки. Стоило ему немного уклониться влево или вправо, как зловещий полукруг сразу же стягивался вокруг него петлей. Время от времени вожак оборачивался, чтобы убедиться, что волчонок по-прежнему следует за ним, а иногда, невзирая на возраставшую с каждой минутой опасность, слегка замедлял свой бег, чтобы малыш мог догнать его.

На что он надеялся? Хотел ли пересечь замерзшую реку, проникнуть в покинутое жилище людей и там, прислонившись спиной к стене, до последней капли крови защищать свою жизнь и жизнь маленького существа, доверчиво бежавшего рядом с ним на своих слабых лапках? Или он думал проскользнуть в какой-нибудь узкий лаз и спастись от преследователей в недрах подземного лабиринта?

Никто не знал, что на уме у беглеца. Но он бежал прямо к частоколу, за которым притаился Нум, бежал из последних сил!

Волк уже пересек реку, достиг обрывистого скалистого берега и начал взбираться по нему вверх, как вдруг, обернувшись на ходу, чтобы удостовериться, что волчонок не отстал, споткнулся об острый выступ и скатился обратно на речной лед. В то же мгновение волки, рыча и отталкивая друг друга, кинулись к нему. Но, прежде чем первый нападающий успел наброситься на свою добычу, старый вожак вскочил на ноги, обернулся и встретил врагов лицом к лицу.

Грозно оскалив огромные желтоватые клыки, все еще внушавшие стае почтительный страх, седой волк стоял во весь свой могучий рост перед преследователями, которые окружали его со всех сторон почти правильным кольцом, но не решались напасть. Медленно, но неуклонно хищники сжимали кольцо, подползая к добыче по снегу так незаметно и неощутимо, что казалось, они недвижно застыли на месте. Один из них, почти такой же огромный, как старый волк, был, по-видимому, новым вожаком стаи. Как только молодой вожак делал движение лапой, остальные тотчас же следовали его примеру. Это он подал сигнал к атаке.

Молниеносным прыжком молодой вожак ринулся на волчонка и рванул его зубами за плечо. Волчонок отчаянно взвизгнул и спрятался под брюхом старого волка.

И тотчас же, словно по команде, волки, щелкая зубами, бросились в бой.

С этой минуты Нум видел только рычащий клубок ощетинившихся серых тел, катавшихся по льду Красной реки. Перед глазами его мелькали головы, хвосты и лапы, клочья вырванной шерсти, разинутые пасти о окровавленными зубами.

Сквозь вой и рычание сцепившихся в смертельной схватке зверей до ушей Нума временами доносился пронзительный, раздирающий душу визг маленького волчонка.

Нум хорошо знал, что значит быть слабым и неспособным к защите. Он ясно представлял себе ужас несчастного малыша, отбивающегося в безнадежной борьбе от огромных, во много раз превосходящих его силой зверей. Острая жалость к волчонку пронзила сердце мальчика.

Не отдавая себе ясного отчета в своих действиях, Нум бросился в пещеру, схватил смолистый факел, зажег его в пламени костра, снова взобрался на частокол и, потрясая факелом, испустил боевой клич Мадаев.

Поглощенные яростной борьбой, волки не сразу расслышали голос мальчика. Старый и новый вожаки, схватив друг друга за горло, катались по льду. Седой волк дрался с мужеством отчаяния, но было очевидно, что победителем из этой борьбы ему не выйти. Мощные клыки его противника впились мертвой хваткой в горло старика и сжимали его сильней и сильней. Вдруг глаза седого волка закрылись, голова упала на плечо… Все было кончено.

Остальные хищники, обезумевшие от борьбы, запаха крови и голода, яростно рычали.

Нум снова испустил боевой клич и, размахнувшись, швырнул свой факел в середину свалки, которая шла теперь у самого берега, напротив частокола. Факел просвистел в воздухе и угодил прямо в центр живого клубка, опалив шерсть двум или трем хищникам. Перепуганные волки кинулись прочь, поджав хвосты и жалобно воя от страха.

Нум тем временем зажег два новых факела и появился на гребне частокола, размахивая пылающими ветками и крича что было сил. Паника овладела хищниками. Они были уверены, что пещеры пусты, что в них никого нет, — но вот перед ними человек, их исконный враг, и в руках его самое грозное, самое страшное оружие — огонь!

Нум метнул второй факел. Он пролетел над головами волков и упал в сугроб, рассыпая вокруг тучи огненных искр. Волки шарахнулись в стороны, опасаясь новых, мучительных укусов пламени, — и Нум увидел седого волка, распростертого на снегу. Он лежал в луже крови, не шевелясь, а рядом с ним вытянулся волчонок, лапы которого временами слабо вздрагивали.

Нум высоко поднял над головой третий факел. Ветер раздувал красноватое пламя, искры летели вихрем. Напрягая голос, мальчик снова закричал, осыпая волков угрозами и бранью. Хищники смотрели на него ошеломленные, моргая глазами, прижав уши к голове и опасливо поджимая хвосты.

Вращая факел над головой, Нум сделал движение, словно собирался бросить его в сторону стаи. Но волки, не дожидаясь, пока огонь настигнет их, кинулись врассыпную. Прижимаясь брюхом к синеватому льду, они пересекли реку и открытое пространство противоположного берега — черные на белом снегу — и скрылись за деревьями Большого леса. Оттуда, с опушки, они, вероятно, будут следить за тем, что произойдет на льду реки, но вряд ли отважатся вернуться к месту кровавого побоища до наступления темноты.

Нум был опьянен своей победой.

Не долго думая, он перекинул лестницу через частокол и спустился по ней на берег. Абахо категорически запретил ему выходить за пределы частокола. Но разве Нум не обратил только что в бегство целый десяток хищников?

Громко смеясь и крича от радости, мальчик двинулся к реке, шагая прямо по обледенелому снегу, звонко скрипевшему под его ногами.

Ах, какое это было наслаждение — очутиться наконец на свободе, под необъятным куполом зимнего неба, после стольких дней вынужденного затворничества в темноте подземелья!

Спускаясь по крутому откосу, Нум поскользнулся и, чтобы не скатиться вниз, ухватился за выступ льда. Жестокий холод обжег его пальцы. Он сам не понимал, что так неудержимо влечет его к месту кровавой схватки. Быть может, ему просто захотелось рассмотреть поближе простертого на снегу старого волка?

Ветер налетал яростными порывами и, казалось, задался целью сбить мальчика с ног. Нум шел согнувшись, отворачивая лицо, и чувствовал, как тысячи острых, ледяных крупинок впиваются, словно иголки, в его щеки и лоб. Глаза то и дело застилало слезами. Одной рукой он прикрывал пламя факела, который предусмотрительно захватил с собой, другой придерживал на груди меховую одежду.

Осторожно приблизившись к месту боя, Нум убедился, что опасаться ему нечего. Старый вожак был мертв. Темная кровь еще сочилась из его бесчисленных ран, но тут же застывала на морозе.

Нум подумал, что следовало бы оттащить мертвого волка к пещере и снять с него шкуру. Это был бы его первый охотничий трофей! Он подарит шкуру Цилле — то-то она обрадуется! Но — увы! — шкура старого вожака была вся изорвана, мех висел клочьями. Нет, такой трофей стоит немногого!

Нум наклонился, чтобы пощупать мех свободной рукой. И в ту же минуту волчонок, неподвижно распластавшийся на льду рядом со старым волком — Нум счел его также мертвым! — внезапно поднял голову и вцепился острыми зубками в онемевшие от холода пальцы мальчика. Туловище и задние лапы волчонка были придавлены телом вожака, свободны были только передние лапы и голова.

Нум вскрикнул от неожиданности и сделал шаг назад. Средний палец его слегка кровоточил, но особой боли он не испытывал. Волчонок злобно глядел на мальчика, оскалив маленькие белые клыки, и глухо рычал. Он был перепуган до смерти и очень несчастен.

Нум глядел на звереныша чуть усмехаясь. Впрочем, долго рассматривать малыша не приходилось. Холод сковывал все тело мальчика, руки и ноги застыли так, что Нум их совсем не чувствовал. Он представил себе, какая страшная участь ожидает волчонка, если оставить его здесь и уйти. Повинуясь внезапному порыву, Нум схватил зверька за шиворот, вытащил из-под трупа старого вожака и, не обращая внимания на его визг и отчаянные попытки вырваться, понес к берегу.

Перелезть через частокол с извивающимся волчонком в одной руке и факелом в другой было нелегким делом. Когда запыхавшийся Нум очутился наконец внутри пещеры, он был совершенно измучен и вдобавок продрог до самых костей. Он опрометью кинулся к костру, волоча за собой своего маленького пленника.

Отогревшись немного у огня, Нум обнаружил, что волчонок, ухватившись крепкими маленькими зубами за край его одежды, изо всех сил старается оторвать от нее клок меха. Челюсти зверька были стиснуты, глаза воинственно сверкали, из горла вырывалось глухое рычание. Он был живым воплощением бессильной ярости.

Нум весело рассмеялся. Несмотря на свой грозный вид, волчонок был ужасно смешон. Нум обхватил ладонями шею зверька и слегка сжал ее. Волчонок сразу потерял дыхание, челюсти его разжались, рычание перешло в жалобный хрип.

Придерживая звереныша одной рукой, Нум снял со стены пещеры длинный ремень сыромятной кожи, сделал на одном конце его петлю и надел на шею волчонка. Другой конец ремня он привязал к колышку, вбитому в земляной пол. Затем отпустил волчонка и снова уселся на свое место у очага.

Почувствовав себя свободным, волчонок со всех ног кинулся к выходу. Но ремень натянулся, и петля едва не задушила его. Он упал на землю всеми четырьмя лапками вверх, вскочил, снова рванулся прочь, упал снова. Борьба была яростной, но бесцельной: ремень прочно держал малыша на привязи. Сидя на корточках у костра, Нум с любопытством рассматривая свой неожиданный трофей. Волчонок был весь исцарапан и искусан, однако серьезных ран на его теле не было. Видно, старый волк до последней минуты защищал его, прикрывая своим телом. Но зверек так отчаянно рвался с привязи, все туже затягивая петлю на шее, что каждую минуту рисковал задохнуться.

Наконец, поняв тщету своих усилий, волчонок прекратил сопротивление. Он сел на задние лапы, поднял кверху острую мордочку и, глядя на потолок пещеры, словно он был небесным сводом, заскулил так тоскливо и отчаянно, что у Нума дрогнуло сердце.

Ему уже не хотелось больше смеяться. Он вдруг вспомнил ту пронзительную, щемящую тоску, которая охватила его, когда он счел себя заживо погребенным в недрах земли. Вспомнил, какое отчаяние овладело им, когда он стоял один-одинешенек на пустынном берету Красной реки назавтра после землетрясения.

И сердце мальчика наполнилось жалостью и нежностью к крошечному существу, потерявшему в один день, подобно Нуму, все, что было ему дорого, и испытавшему, вероятно, такую же тоску и боль, какую испытал когда-то он сам.

Поднявшись с места, Нум подошел к волчонку. Бедный зверек задыхался от усталости и отчаяния, но глаза его по-прежнему горели лютой, неутолимой злобой.

— Ты остался один, — пробормотал Нум. — Ты слаб и беспомощен… Я тоже был слаб и тоже остался один…

Протянув руку, Нум хотел погладить своего пленника. Но волчонок, хрипло рыча, вскочил на ноги и попытался укусить протянутую к нему руку, однако не дотянулся до нее и, обессиленный, свалился обратно на земляной пол.

Он не понимал намерений Нума и по-прежнему считал его своим заклятым врагом. Никаких иных отношений с человеком, лишившим его свободы, у него не могло быть.

Однажды утром в долину Красной реки пришла весна.

Ночью лед на реке треснул и разошелся в стороны, оставив посреди русла широкую полосу чистой воды. Ветер дул с юга. Солнце ослепительно сияло в чистом, без единого облачка, голубом небе.

Нум проснулся на своем ложе из шкур и, подняв голову, прислушался. Снаружи из-за бревенчатого частокола в пещеру явственно доносилась ликующая песня освобожденной от зимнего плена воды. Сосульки, висевшие, у входа, таяли под утренними лучами солнца; веселая капель звенела хрустальным звоном.

— Учитель! Учитель! Весна!

Абахо открыл глаза и, откинув меховое одеяло, сел на ложе. Вот уже несколько дней, как старик и мальчик перебрались из Священной Пещеры в жилище вождя племени, чтобы присутствовать при великом событии, которого они так долго и так горячо ждали.

Давно пора было зиме кончиться! Запасы пищи у обоих затворников подходили к концу. Один волчонок пожирал больше мяса, чем Абахо и Нум, вместе взятые. Он не брезговал даже сухими, уже начавшими подгнивать каштанами.

Нум придумал волчонку имя: он назвал его Яком, потому что маленький зверь требовал пищу коротким отрывистым тявканьем: «Як, як, як!»

Опираясь на плечо Нума, Абахо подошел к выходу из пещеры и с трудом поднялся по лесенке, между тем как Нум, гибкий и проворный, одним прыжком взлетел на гребень частокола. Они одновременно выглянули наружу и замерли от восторга перед открывшейся их глазам картиной.

Высоко в небе летели черные треугольники журавлей, направляясь к северу. Огромные птицы протяжно и звонко кричали, то и дело нарушая строй: каждый старался занять первое место позади вожака стаи.

По реке плыли голубоватые льдины, крутясь в водоворотах и разбиваясь на тысячи сверкающих осколков у загромождавших русло каменных глыб. Снег в долине таял на глазах, веселые говорливые ручейки уже бежали там и сям к реке, пробираясь мимо зеленеющих кустиков первой весенней травки и голубых подснежников, которые успели раскрыться на их пути.

На голых, пригретых солнышком ветвях деревьев лопались почки, спеша выпустить на свет крохотные бледно-зеленые листочки. Ближе к берегу из красноватой влажной глины выглядывали острые стрелки ирисов.

Дрожащие губы Абахо шептали слова благодарности Великому Духу, позволившему ему еще раз увидеть чудо пробуждающейся от зимнего сна природы. А зоркие глаза Нума были устремлены на крутой откос берега, изрытый десятками отверстий птичьих гнезд. Скоро в этих гнездах появятся свежие яйца, которые он не преминет собрать. Нум с удовольствием думал об этом, поглаживая впалый живот и глубоко, всей грудью вдыхая весенний воздух, полный запахов тающего снега и влажной земли.

Услышав голоса людей, волчонок проснулся и заворочался в своем углу. Он приоткрыл один глаз и увидел, что ночь кончилась и наступил день. Печальный вздох вырвался из груди звереныша; он снова закрыл глаза и положил острую мордочку на вытянутые лапы.

Пленник чувствовал, однако, что там, за частоколом, происходит что-то необычное, новое. Это была первая весна в его коротенькой жизни. Кончики его толстых лап покалывало, словно он отлежал их за ночь.

Волчонок снова вздохнул так глубоко и протяжно, что облако пыли взметнулось вокруг его головы. Какое ему дело, что в мире весна и наступают теплые дни, раз он все равно обречен томиться на привязи в глубине темной и сырой пещеры?

Нум услышал этот вздох и понял, что его маленький пленник проснулся. Спрыгнув с частокола, мальчик подошел к волчонку и присел перед ним на корточки. Як вздрогнул и, не открывая глаз, прижал уши к затылку. Поведение Нума всегда приводило волчонка в замешательство. Молодой хозяин вообще обращался с ним вполне разумно, но временами вел себя так странно, что Як не знал, что и подумать.

Вчера, например, он пожелал во что бы то ни стало научить Яка танцевать на задних лапах!

Як ненавидел подобные шутки. Он не любил также слышать, как хозяин смеется: ему казалось, что Нум насмехается над ним.

Как раз в эту минуту Нум весело рассмеялся, и Як заворчал, сердито оскалив острые клыки, но не открывая глаз, потому что не выносил лукавого насмешливого взгляда молодого хозяина, когда на того находило его непонятное настроение.

— Як! Як! Слышишь? Весна!

Волчонок только крепче прижал уши к голове. Он не понимал языка людей; звуки членораздельной речи казались ему дикими и неизменно вызывали удивление. Радостный голос Нума нестерпимо раздражал волчонка; вся шерсть на его спине встала дыбом.

— Вставай, лентяй, хватит спать! На дворе весна!

Абахо, в свою очередь, приблизился к маленькому волку. Рука его легла, мягкая и успокаивающая, на взъерошенную серую шерстку. Як не шевельнулся. Он терпел с грехом пополам прикосновение этой большой худой руки, когда-то заботливо промывавшей и перевязывавшей его раны. Рука была ласковой, но твердой, и волчонок испытывал к ней некоторое доверие.

Мудрый Старец никогда не старался вывести Яка из терпения. Он разговаривал с волчонком ровным и спокойным голосом, маленький хищник иной раз тихонько скулил и повизгивал, когда Абахо гладил его, потому что эти мягкие прикосновения напоминали ему ласки матери-волчицы. Если бы Як жил вдвоем с Абахо, он, без сомнения, скоро привязался бы к Мудрому Старцу и, быть может, научился бы лизать эту дружескую и добрую руку.

Но с Нумом волчонок всегда держался настороженно; мускулы его были напряжены, шерсть на спине стояла дыбом. От молодого хозяина можно было ожидать в любой момент какого-нибудь подвоха. Не то чтобы Як ненавидел Нума — совсем нет! — он просто еще не доверял ему.

В маленьком диком сердце волчонка жило воспоминание о том, как Нум спас ему жизнь, и он ощущал смутное чувство благодарности к мальчику. Но это совсем не означало, что Як должен безропотно сносить бурные проявления дружеских чувств молодого хозяина, его непонятные выходки и оскорбительный смех.

Если Нум надолго оставлял волчонка в покое, Як любил, положив лобастую голову на вытянутые лапы, следить, как молодой хозяин быстро ходит взад и вперед по пещере, наклоняется и выпрямляется, гибкий, словно тростник, и проворный, как белка, пытаясь разрядить накопившуюся в мускулах молодую энергию. С Нумом Як мог бы бегать до потери дыхания, прыгать через препятствия, взбираться на холмы и скатываться в лощины, с ним он мог бы играть!

Но, увы! Все усилия Нума были направлены к тому, чтобы зверек почувствовал его превосходство над собой. Зажав в своих ладонях острую черную мордочку, он заставлял волчонка глядеть ему прямо в глаза и торжествовал, когда Як, не выдержав пристального взгляда мальчика, опускал веки. Он непременно хотел научить волчонка давать лапу, а протягивая ему кусочки мяса, высоко поднимал их над головой Яка, чтобы тот встал на задние лапы или прыгнул вверх… И, проделывая все это, он весело смеялся.

Як изо всех сил сдерживался, чтобы не укусить обидчика, потому, что Нум был тем, кто давал ему пищу, а еще потому, что однажды попробовал огрызнуться и был строго наказан.

Нум искренне огорчался этой явной неприязнью, причины которой он не умел осознать. Мальчик всей душой хотел, чтобы они с Яком стали друзьями. Видя, с каким удовольствием волчонок позволяет Абахо ласкать и гладить его, Нум молча уходил в темный угол пещеры и сидел там, надувшись, снедаемый обидой и ревностью.

Абахо советовал Нуму проявлять больше терпения и выдержки, не кричать так громко на Яка, не насмехаться над ним. Но терпение отнюдь не было главной добродетелью его молодого ученика.

С каждым днем весна вступала в свои права. Долина Красной реки оживала и расцветала на глазах. Нум с такой тоской во взоре следил с высоты частокола за этим буйным обновлением природы, что в конце концов Абахо скрепя сердце разрешил ему покидать пределы пещеры, не удаляясь от нее, разумеется, слишком далеко. Абахо охранял мальчика во время этих вылазок, следя за ним с гребня частокола, где Нум соорудил из зеленых веток удобное ложе, чтобы Мудрый Старец не утруждал свою больную ногу.

Полулежа в этом подобии гамака, Абахо смотрел, как Нум бьет острогой форелей на перекатах Красной реки, вздувшейся от быстрого таяния снегов и катившей мимо них свои мутные, красноватые от глины, буйные воды. Крепкое дубовое копье, прислоненное к частоколу, было всегда у него под рукой на случай опасности. Но глава Мудрого Старца частенько отрывались от созерцания юного ученика и задумчиво устремлялись вдаль, на юг, откуда должны, были вернуться Мадаи, если они вообще когда-нибудь вернутся.

Нум сплел для волчонка новый, более длинный ремень и перевел его наружу, за пределы частокола. Як быстро научился бегать вокруг молодого деревца, к которому был привязан, скакать и прыгать как можно выше. Мускулы его крепли и твердели, острые белые клыки обещали достигнуть внушительных размеров.

Присев на задние лапы, волчонок наблюдал за полетом ворон, носившихся над ним с громким карканьем, или, склонив голову набок, тревожно прислушивался к далекому рычанию двух пещерных львов, бродивших уже несколько дней по вершинам холмов, подстерегая стада оленей, перебирающихся на летние пастбища. Но самое сильное впечатление производили на Яка рыболовные успехи Нума. Волчонок так полюбил нежное розовое мясо форелей и лососей, что хвост его помимо воли начинал весело вилять, когда Нум подходил к нему о трепещущей рыбиной в каждой руке.

Первое время резкие движения рыб пугали волчонка. Нум украдкой посмеивался, глядя, как Як то пятится назад, то с бесконечными предосторожностями возвращается к своей добыче и снова удирает, визжа от страха, словно форель укусила его за нос. Однако очень скоро Як научился прижимать бьющуюся рыбу лапой к земле и, оглушив ее, съедать без остатка, громко причмокивая от удовольствия.

Волчонку пришлись по вкусу не только лососи и форели. Он обожал яйца водяных птиц да и от самих птиц не отказывался. Нум ставив на диких гусей и уток хитрые силки и ловушки, а Мудрый Старец ощипывал птиц и жарил в пламени костра, нанизав на гибкий ореховый прут. Не брезговал Як и речными моллюсками, сваренными в бульоне из душистых трав по рецепту, известному одному Абахо.

Полный желудок делал волчонка добрее и уступчивее. Сидя под деревцем на берегу реки, он с доброжелательным интересом следил за ловкими движениями своего молодого хозяина.

Как-то погожим днем Нум, стоя на прибрежном валуне с острогой в руках, подстерегал громадного лосося, укрывшегося между двух подводных камней. Лосось отдыхал на пути к прозрачному горному ручью в верховьях Красной реки, где была его родина.

Все внимание мальчика было сосредоточено на этой великолепной добыче. Як смотрел на Нума затаив дыхание и время от времени облизывал губы острым розовым языком.

Абахо рыбная ловля интересовала мало. Взгляд Мудрого Старца был направлен в глубину долины, как это случалось теперь с ним все чаще и чаще.

Вдруг волчонок вздрогнул и глубоко втянул носом воздух. Тяжелый запах хищного зверя долетел до его чутких ноздрей. Як медленно отвел глаза от реки и повернул голову в ту сторону, откуда доносился зловещий запах.

Нум складывал свой улов на плоском камне, довольно далеко от берега, чтобы рыбы не могли попрыгать обратно в воду. И здесь, возле этого камня, держа большую форель в могучих лапах с длинными когтями, способными одним ударом вспороть брюхо оленю или бизону, возвышался, словно скала, огромный бурый медведь с полуоткрытой пастью, в которой сверкали чудовищные клыки. В мгновение ока медведь управился с форелью и нагнулся за следующей. Маленькие злые глазки смотрели то на мальчика, то на волчонка. Инстинкт подсказывал хищнику остерегаться людей и не подходить близко к их жилищам, но голод на этот раз взял верх над обычной осторожностью. Медведь только сегодня утром вылез из берлоги после долгой зимней спячки. Тусклая, свалявшаяся шкура болталась на нем, как на вешалке, жестокий голод терзал внутренности зверя.

Як замер от ужаса. Крепко привязанный к деревцу, в нескольких десятках шагов от огромного хищника, он был совершенно беспомощен и не мог даже спастись бегством. Злобный взгляд медведя, казалось, говорил волчонку: «Подожди, голубчик, вот управлюсь с рыбой и до тебя очередь дойдет!»

Нум между тем ничего не видел и не слышал. Медленным незаметным движением он поднимал вверх руку с зажатой в ней острогой, собираясь поразить своим оружием большого лосося. Свинячьи глазки медведя жадно следили за всеми движениями мальчика.

Внезапно Як сообразил, что изголодавшееся чудовище, пренебрегая его поджарым, шерстистым тельцем, несомненно предпочтет ему эту изысканную добычу с тонкой кожей и сочным, нежным мясом. От этой мысли волчонок почувствовал огромное облегчение, но в ту же минуту в его мозгу мелькнуло смутное воспоминание о том, что Нум спас его от смерти, рискуя собственной жизнью.

Сердце Яка бурно забилось. Нет, он не может, не должен дать погибнуть этому человеческому существу, которое было его хозяином. Як приоткрыл было пасть, собираясь залаять, но медведь метнул на него яростный взгляд, приказывавший волчонку молчать: «Если ты поднимешь тревогу, ты погиб!»

Як часто заморгал глазами. Он дрожал всем телом — от кончика носа до кончика хвоста. Медведь казался волчонку все громаднее и громаднее, все страшнее и страшнее. Хищник меж тем доел последнюю форель, облизнулся к, опустившись на передние лапы, двинулся к реке. Его грузная и тяжеловесная походка вдруг сделалась совсем легкой. Он шел, переваливаясь с одной лапы на другую, но совершенно бесшумно.

Изловчившись, Нум ударил лосося острогой. Вода яростно забурлила между валунами. Лосось бился неистово, пригвожденный острогой к каменному дну.

А медведь продолжал свой страшный, беззвучный путь.

Як не колебался больше. Подняв острую мордочку к небу, он отчаянно и предостерегающе завыл.

Нум быстро выпрямился и бросил взгляд через плечо. Лицо его, только что сиявшее гордостью удачной охоты, внезапно помертвело. Он выпустил из рук острогу, течение тут же унесло ее. Нум медленно обернулся. Руки его беспомощно висели вдоль тела, скованного смертельным ужасом.

Як не выл больше. Он молча и яростно рвался с привязи, кидаясь вперед и натягивая изо всех сил державший его в плену ремень. Позади себя волчонок слышал тревожные восклицания Абахо. Старик перекинул больную ногу через частокол и с трудом спускался вниз по лесенке.

…Медведь грозно заревел и поднялся на задние лапы. Он казался чудовищным, огромным… Як видел теперь только широкую спину хищника, заслонявшую от него Нума.

Рванувшись из последних сил, волчонок оборвал наконец ремень — как раз в ту минуту, Когда медведь поднял передние лапы, готовясь обрушить их на плечи безоружного мальчика. Одним прыжком Як очутился на спине чудовища, вцепился зубами и когтями в густой мех, пополз по нему вверх, как по горе, и, добравшись до головы, впился своими острыми зубами в левое ухо страшилища.

Взревев от неожиданности и жгучей боли, медведь вскинул лапы к голове, чтобы сбросить со своего загривка маленького смельчака. Страшные кривые когти скользнули по мордочке волчонка, оставив на ней глубокие следы. Кровь хлынула из ран. Но Як не ослабил хватки. Напротив, он вонзил зубы еще глубже, прокусив насквозь ушной хрящ.

Нум молниеносно отпрянул назад, схватил запасную острогу с острым костяным наконечником и ударил ею прямо по ноздрям косматого хищника.

Ярость медведя была неописуемой. Выбросив вперед обе лапы, он рванул когтями обнаженную грудь противника. Нум пошатнулся от удара и упал навзничь в воду. Бурное течение подхватило его и бросило на возвышавшийся посреди реки обломок скалы. Ухватившись за него руками и ногами, Нум высунул голову из воды и увидел Абахо, бежавшего к медведю так быстро, как только позволяла ему больная нога. В руках у Мудрого Старца было тяжелое дубовое копье.

Медведь, по-прежнему стоявший на задних лапах, был раза в полтора выше рослого Абахо и раз в десять сильнее его. Глядя на этого смелого человека, размахивавшего оружием и испускавшего воинственные крики, хищник на мгновение замер в нерешительности, видимо соображая своим неповоротливым умом, что ему делать дальше.

Воспользовавшись этим мгновением, Як выпустил ухо медведя, подтянулся чуть повыше и, распластавшись на огромной морде чудовища и закрыв ему своим телом глаза, вцепился зубами в его мокрый черный нос.

Долина Красной реки огласилась ужасным воплем. Медведь широко разинул свою зловонную пасть, длинный розовый язык свесился из нее, извиваясь, словно змея. Подняв к голове лапы, хищник пытался ощупью сорвать и сбросить с нее маленького волка.

И тогда Абахо, подбежав к ослепленному хищнику, страшным усилием своих худых, старческих, но еще крепких рук вонзил копье прямо в сердце чудовища.

Медведь рухнул как подкошенный, увлекая волчонка в своем падении. Як покатился по земле, но тут же вскочил на ноги и с торжествующим лаем закружился вокруг поверженного врага.

Он был свободен, ничто не удерживало его. Он мог убежать и вернуться в лес, к дикой и привольной жизни. Нум с трудом выбирался из воды и не стал бы догонять его. Абахо вообще не мог бегать. Но Як даже не подумал воспользоваться долгожданной свободой.

Он кинулся к молодому хозяину, затем подскочил к Абахо, потом снова к Нуму и так бегал между ними обоими до тех пор, пока старик и мальчик не очутились рядом. Волчонок увидел, как они упали друг другу в объятия, и, подбежав, уселся у их ног, тихонько повизгивая, чтобы напомнить о своем присутствии.

Нум нагнулся к маленькому волку, протягивая ему обе руки. Як позволил хозяину ласково поднять себя с земли. Мальчик порывисто прижал своего нового друга к израненной груди. И кровь, обагрявшая тела обоих, в первый раз смешалась вместе.

Так был впервые заключен дружественный союз между человеком и волком. И дружбе этой, скрепленной кровью, суждено было стать нерушимой на все последующие времена.

Шкура черного медведя, распяленная на шестах у входа в пещеру, сохла под горячими лучами солнца, и Нум уже думал, через день-другой заняться ее выделкой, как вдруг уединенную жизнь двух отшельников нарушило неожиданное посещение.

Весенняя пора была на исходе, и лето вступало в свои права. С каждым днем Абахо и Нум все пристальней и тревожней всматривались в глубину долины, ожидая, что из-за пышных зарослей вдруг покажутся разведчики, посланные Кушем.

Но дни проходили за днями, не принося никаких известий о судьбе племени Мадаев.

Нум совсем пал духом. Он окончательно уверился, что Мадаи, спасаясь от землетрясения, заблудились в снежном буране, который начался на следующий день после их бегства, и погибли все до одного. Абахо старался как мог развеять его мрачные мысли.

— Твой отец осмотрительный и храбрый человек, — говорил Мудрый Старец, — и Мадаи, предводительствуемые им, несомненно, достигли пещер, где обитают Малахи. Ты знаешь, что до них всего шесть дней пути. Для наших соплеменников такое расстояние даже в самую лютую пургу не страшно.

Нум печально качал головой. Он сильно сомневался, что отец жив. А Мамма, а близнецы, а маленькая Цилла?

— Я думаю, — отвечал Абахо, — что Мадаи прожили всю зиму впроголодь и, едва дождавшись весны, откочевали на юг, в наши охотничьи угодья, чтобы пополнить запасы пищи, как мы это делаем каждый год. Осенью они непременно вернутся сюда, вот увидишь!

Нум недоверчиво смотрел на Мудрого Старца.

— Как только ты сможешь ходить, Учитель, — говорил он, вздыхая, — мы отправимся к Малахам и все разузнаем.

Абахо не хотелось огорчать мальчика, но в глубине души он был убежден, что Малахи, так же как и Мадаи, давно откочевали на юг и пещеры их стоят пустыми. К тому же Мудрый Старец подозревал, что плохо сросшаяся нога не позволит ему преодолеть тяжелый путь через холмы и ущелья, отделяющие стоянку Мадаев от их ближайших соседей.

Старик и мальчик проводили долгие часы на берегу реки, напряженно глядя вдаль. Им так хотелось снова увидеть друзей и близких, снова зажить повседневной, привычной жизнью родного племени. С тоской вспоминали они охотничьи и боевые песни Мадаев, их танцы и пантомимы, изображавшие радость или горе, веселые трапезы и мирные вечерние беседы, когда все члены семьи собираются вокруг пылающего в пещере костра. Ах, какое это счастье — чувствовать, что ты не один в целом мире, отрезанный от всего, что тебе близко и дорого, видеть вокруг знакомые лица и слышать другие голоса, кроме собственного!

Абахо больше не уединялся в Священной Пещере, не украшал ее стены новыми изображениями. Длинный путь по подземным залам и коридорам был утомителен для его больной ноги, но, главное, Мудрый Старец не ощущал в себе священного огня творчества.

Нум сидел, погрузившись в печальные думы. Як лежал рядом, положив голову ему на колени.

В такие минуты преданная любовь маленького волка была особенно дорога мальчику. Як словно понимал грустное настроение хозяина и пытался по-своему утешить его. Волчонок уже жалел о том времени, когда Нум целыми днями Поддразнивал его и смеялся над ним! Теперь Як охотно разрешил бы молодому хозяину подергать его за уши и даже готов был добровольно плясать на задних лапах, лишь бы вызвать хоть тень улыбки на лице мальчика.

Но Нум только рассеянно поглаживал голову своего четвероногого приятеля, по-прежнему устремив глаза на далекий горизонт.

Абахо мучили другие заботы. Он знал, что лето проходит быстро, и, если Мадаи осенью не вернутся, они с Нумом рискуют остаться на зиму без достаточных запасов пищи. Вяленой рыбы у них, правда, будет вдоволь, хватит и каштанов, за которыми Нуму придется ходить осенью в ближайший лес под охраной своего верного волка. Но всего этого, конечно, далеко не достаточно для того, чтобы встретить во всеоружии вторую суровую зиму.

«Как только лето кончится, — думал Абахо, — Нум должен отправиться один к пещерам племени Малахов. Они скоро возвратятся с юга, из своих охотничьих угодий. Дикие звери не осмелятся напасть на мальчика в пути, если Як будет рядом с ним. Малахи, конечно, окажут нам помощь. Мы не можем оставаться здесь еще одну зиму… Но надо будет ждать до последней минуты, на тот случай, если Мадаи все-таки вернутся…»

Однако с каждым днем Абахо терял надежду на их возвращение, и Нум со страхом всматривался в осунувшееся лицо Учителя. Тоска по родичам словно проводила по этому лицу резцом все новые и новые морщины.

Как-то под вечер, ясным осенним днем, Нум ловил раков на берегу Красной реки, ловко переворачивая подводные камни и коряги, и вдруг услышал тревожное восклицание Абахо, полулежавшего, как обычно, в своем гамаке на гребне частокола.

Нум пулей вылетел на берег и взбежал по крутому откосу. Як несся за ним по пятам. После случая с пещерным медведем они научились мгновенно кидаться под защиту частокола, не теряя времени на праздные вопросы.

Лишь очутившись в безопасности и убрав лестницу, Нум, задыхаясь от волнения, спросил:

— Что? Что случилось, Учитель?

Дрожащей рукой Абахо указал на юг:

— Там… там люди…

Нум проворно выпрямился и впился взглядом в глубину долины, приложив козырьком руку к своим зорким глазам. Он сразу разглядел пять человеческих фигур, двигавшихся вдоль берега вверх по течению Красной реки. Некоторое время Нум молча наблюдал за ними. Абахо, зрение которого уже не было таким острым, как у его ученика, стиснул до боли худые пальцы, но воздержался, по своей привычке, от нетерпеливых вопросов.

Скоро Нум смог разглядеть как следует цепочку людей, приближавшихся к их пещере. Нет, эти низенькие, коренастые и тяжело нагруженные огромными тюками люди ничем не напоминали высоких и статных Мадаев. Они брели, согнувшись, тяжелой неуклюжей походкой, выбрасывая вперед колени, — совсем не похожие на соплеменников Нума: стройных, стремительных и гибких, с горделивой осанкой.

— Наши? — спросил, не вытерпев, Мудрый Старец. Голос его еле заметно дрожал.

Нум тихонько покачал головой:

— Нет, Учитель!

Они посмотрели друг другу в глаза, полные отчаяния. Но Абахо тут же овладел собой.

— Быть может, мы узнаем от них какие-нибудь новости о племени!

Глаза Нума заблестели. Новости! Если этим людям известно что-нибудь о Мадаях, надо немедленно бежать к ним навстречу и все разузнать!

Он уже перекинул лестницу через частокол, намереваясь спуститься наружу, но Абахо удержал его, схватив за руку:

— Будь осторожен, сын мой! Дадим этим незнакомцам приблизиться. Пока они нас не увидели, у нас есть время укрыться в Священной Пещере. Намерения их нам неизвестны: может, они дружественные, а может, и нет. Если это грабители покинутых пещер, они, не задумываясь, убьют нас. Понаблюдаем сначала за ними так, чтобы они нас не заметили!

Нум повиновался, хотя подозрительность Абахо показалась ему чрезмерной. Сколько он себя помнил, никогда еще не было случая, чтобы какой-нибудь человек забрел с дурными намерениями на территорию Мадаев. Даже самые отдаленные племена знали, что Мадаи хоть и миролюбивы от природы, но при необходимости сумеют постоять за себя и дать достойный отпор любому врагу. Поэтому Нуму ни разу не пришлось еще видеть человека, поднимающего оружие на другого человека, чтобы пролить его кровь. Он с трудом представлял себе такую возможность. Но Мудрый Старец Абахо хорошо знал, что слабость и потворство поощряют коварные замыслы злых людей.

Они дали незнакомцам приблизиться к скалистой гряде на расстояние полета стрелы. Тропинка, петляя, поднималась по глинистому откосу. Путники шли медленно, сгибаясь чуть не пополам под тяжестью своей поклажи, состоявшей из огромных, по-видимому, кожаных тюков, привязанных к спинам пришельцев широкими ремнями.

Мало-помалу фигуры чужеземцев становились отчетливее. Ростом они были намного ниже Мадаев, но зато гораздо коренастее. Руки, которые они время от времени поднимали, чтобы поправить на спине свой груз, свисали до самых колен. Ноги же у чужаков были, наоборот, короткие и кривые, с широкими плоскими ступнями.

Вся одежда пришельцев состояла на узкой набедренной меховой повязки. Мех был короткий и гладкий, красивого серебристого цвета. Нум никогда не видел такого меха. Кожа незнакомцев, очень белая, была густо усеяна рыжими веснушками. Длинные и прямые медно-красные волосы, обильно смазанные каким-то жиром и связанные на макушке узким кожаным ремешком, горели огнем в лучах заходящего солнца.

Нум с любопытством разглядывал чужаков, крепко сжимая ладонью морду Яка, чтобы волчонок не вздумал залаять.

Человек, шедший впереди других, остановился. Четверо остальных последовали его примеру, опустив свою ношу на землю. Вожак приложил руку к кустистым бровям, таким же огненно-рыжим, как и густая шерсть, курчавившаяся на его широкой груди, длинных руках и массивных плечах. В ноздри приплюснутого носа была продета тоненькая белая косточка, на обоих концах которой висели, покачиваясь в такт ходьбе, две маленькие розовые, закрученные спиралью, раковины.

Абахо откинулся назад со вздохом облегчения.

— Нам нечего опасаться этих пришельцев, сын мой! Я узнал их. Это люди из племени Больших Ступней. Они живут на берегу моря, далеко-далеко отсюда, в той стороне, где заходит солнце. Большие Ступни — искусные рыболовы, но плохие воины и охотники. Они не умеют обтачивать кремни и кости. Никогда не осмелятся они напасть на нас, тем более что с нами Як!

Услышав свое имя, волчонок заволновался. Он очень вырос за лето, клыки его достигли солидных размеров. Ростом Як был почти со взрослого волка, но в характере и повадках его оставалось еще много щенячьего.

Волчонок мог бы, если захотел, без труда освободиться от руки Нума, по-прежнему сжимавшей его морду. Живые глаза Яка блестели от нетерпения. Но он уже научился беспрекословно повиноваться во всем молодому хозяину.

— Эти люди приходят к нам, чтобы обменять дары моря на обточенные кремня и разное оружие, — продолжал Абахо. — Они, наверное, узнали от кого-нибудь, что пещеры покинуты Мадаями, и явились, чтобы разведать: нельзя ли здесь чем-нибудь поживиться? Как же они удивятся, найдя нас здесь! Думаю, что ты можешь показаться им, Нум! Я подержу Яка. Если они вдруг проявят враждебные намерения, я спущу на них волка. Впрочем, я уверен, что необходимости в этом не будет.

Нум не стал ждать, чтобы Абахо повторил свои слова. Он отпустил Яка, строго приказав ему сидеть смирно и слушаться Абахо, перемахнул через частокол и опрометью бросился навстречу пришельцам.

Радуясь встрече с новыми людьми, кто бы они ни были, Нум бежал, подпрыгивая, словно дикий жеребенок, и во все горло кричал незнакомцам слова дружбы и привета.

Большие Ступни, должно быть, приняли мальчика за привидение, потому что снова остановились и сбились в кучу с искаженными от страха лицами. Приблизившись к ним, Нум замедлил свой бег, и Абахо увидел, как он принялся объясняться жестами с вожаком. Видимо поверив наконец, что перед ними не призрак, а живой человек из плоти и крови, пришельцы мало-помалу оправились от испуга, вызванного неожиданным появлением мальчика.

Абахо, в свою очередь, перебрался через частокол, оставив Яка в пещере.

Люди с берегов моря снова взвалили на плечи тяжелые тюки и двинулись к пещерам, бросая вокруг подозрительные и недоверчивые взгляды.

Абахо сделал несколько шагов навстречу пришельцам. Его высокая фигура с посохом в руке, благородный, полный достоинства вид и величавая красота лица, обрамленного белыми словно снег волосами, произвели на незнакомцев глубокое впечатление. Они опустились на колени перед Мудрым Старцем, касаясь лбами земли и восклицая что-то тонкими, жалобными голосами, так мало подходившими к их грубым лицам и массивным фигурам.

Ласковой, но твердой рукой Абахо поднял с земли вожака пришельцев. Рыжий человечек выпрямился и дважды ударил себя кулаком в волосатую грудь:

— Гоур! Гоур!

Мудрый Старец понимающе улыбнулся и, повторив его жест, ответил:

— Абахо! Абахо!

Затем он представил пришельцам Нума, а вожак Больших Ступней назвал по имени следовавших за ним людей:

— Ахим! Оук! Кохим! Омфи!

После этой церемонии все широко заулыбались, хорошо зная, что обмен именами — верный признак доброго расположения и мирных намерений.

День угасал. В косых лучах вечернего солнца рыжие волосы пришельцев пылали, словно крошечные костры. Абахо жестами пригласил прибывших провести ночь в его пещере. Рыжеволосые люди подняли свою поклажу и, тяжело ступая, двинулись вслед за Мудрым Старцем. Нум шел сзади, замыкая шествие, и с изумлением рассматривал широкие следы, которые пришельцы оставляли на песке. Вот уж действительно Большие Ступни — ничего не скажешь! Сами маленькие, а ноги громадные, куда больше, чем у Мадаев!

Нум был ужасно рад этому неожиданному посещению. Он еле сдерживался, чтобы не бежать, как мальчишка, рядом с пришельцами. Все же, не утерпев, он украдкой протянул руку и тронул кончиками пальцев невиданный серебристый мех, в который были завернуты пожитки незнакомцев. Мягкий и шелковистый на ощупь, мех был усеян там и сям круглыми темными пятнышками.

Гоур заметил жест молодого Мадая. Обернувшись, он указал пальцем на мех и повторил дважды, широко улыбаясь:

— Тюлень! Тюлень!

И залился довольным смехом, отлично понимая, что его товар понравился мальчику и, значит, за него можно будет запросить хорошую цену.

Подойдя к частоколу, рыжие человечки, ловко перебросили через ограду свои тюки, а затем перебрались сами.

Но едва ноги их коснулись земляного пола пещеры, как из глубины ее раздалось угрожающее рычание. Пришельцы в ужасе прижались друг к другу; слышно было, как зубы их стучат от страха при виде вспыхнувших в темноте зеленых огоньков.

Взглянув на их испуганные лица, Нум громко расхохотался. Он шагнул в глубь пещеры и вернулся, держа Яка за загривок. Волчонок шел неохотно, упираясь толстыми лапами в глиняный пол, на котором его когти оставляли глубокие следы. Губы Яка кривились в недовольной гримасе, обнажая острые белые клыки. Вид у него был малоприветливый.

Увидев волка, рыжие человечки опрометью кинулись обратно к частоколу и с необычайным проворством вскарабкались на него один за другим. Они и вообще-то панически боялись волков, но этот странный волк, живущий вместе с людьми в их пещере, внушал пришельцам поистине суеверный ужас.

Гоур, вожак, вошедший в пещеру первым, оказался последним у лестницы, прислоненной к частоколу. Соплеменники мешали ему, толпясь и толкаясь, и Гоур никак не мог ухватиться за лестницу своими длинными волосатыми руками.

Возбужденный криками и шумом, Як вырвался из рук Нума, подскочил сзади к рыжему вожаку и вцепился зубами в его набедренную повязку. Волчонок хотел только поиграть с незнакомцем, как он делал это обычно со своим другом Нумом. Но — увы! — бедняга Гоур ничего не знал о его благих намерениях. Почувствовав, что волк держит его, рыжий человечек пронзительно завизжал и сделал попытку взобраться на частокол. Но Як, расшалившись окончательно, повис на нем сзади и стал раскачиваться взад и вперед, очень довольный новой игрой. Когти его задних лап скользили по голым икрам Гоура.

Рыжий человечек решил, что он погиб! Охваченный ужасом, он закрыл глаза. Силы изменили ему, пальцы выпустили перекладину лестницы, и Гоур, словно мешок, тяжело рухнул на землю, полуживой от страха…

Як нагнулся над ним и с явным любопытством стал обнюхивать упавшего. Гоуру же представилось, что волк выбирает на его теле самое нежное место, чтобы вонзить в него свои смертоносные клыки. Маленькие, глубоко посаженные глазки Гоура едва не выкатились из орбит, с толстых губ срывались отчаянные стоны и крики.

Но Яку уже надоела игра. Он внезапно потерял всякий интерес к поверженному, жалобно вопящему человечку. Обнюхав в последний раз рыжие волосы Гоура, густо смазанные каким-то сильно пахнущим жиром, Як вдруг оглушительно чихнул, изгоняя из своих нежных ноздрей этот резкий запах, и со скучающим видом удалился в глубь пещеры, брезгливо морща нос и отфыркиваясь.

Гоур, опрокинутый навзничь, все еще боялся пошевельнуться и был похож на перевернутого на спину большого жука, беспомощно перебирающего в воздухе короткими лапками.

Взрыв хохота огласил обширную пещеру. Нум и Абахо, несмотря на всю свою природную сдержанность и врожденное чувство гостеприимства, не смогли не рассмеяться, глядя на это забавное зрелище. Они так давно не имели повода посмеяться вволю, от всей души! Обоим казалось, что тяжкий груз печали и тоски спадает с их души от этого неудержимого смеха.

Сидя верхом на гребне частокола, рыжие человечки смотрели на Мадаев, широко разинув от изумления свои огромные рты, а предводитель их по-прежнему лежал распростертый в пыли, не решаясь встать на ноги.

Внезапно самый юный из пришельцев громко фыркнул и засмеялся, остальные последовали его примеру. Теперь, почувствовав себя в безопасности, они поняли наконец весь комизм происшествия и веселились, как дети, подталкивая друг друга кулаками и локтями и хохоча во все горло.

Но Гоуру было не до смеха. Яростно вращая глазами, он кидал на соплеменников свирепые взгляды. Грудь его тяжело вздымалась, ракушки, украшавшие приплюснутый нос, тряслись и раскачивались. Он задыхался от обиды и гнева.

Удивленный поначалу громким смехом людей, Як, однако, скоро сообразил, что они смеются не над ним, и присоединился к общему веселью. Радостно визжа и тявкая, он запрыгал вокруг Абахо и Нума.

Нахохотавшись всласть, рыжие человечки вытерли тыльной стороной ладоней выступившие на глазах слезы, спрыгнули с частокола и помогли своему предводителю подняться. Очутившись на ногах, Гоур тоже попытался рассмеяться, но смех его звучал фальшиво и было заметно, что он совсем не склонен относиться юмористически к нелепому положению, в которое попал благодаря Яку. Глаза его злобно сверкали, толстые волосатые пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно собираясь сомкнуться на чьем-то горле…

Як яснее, чем люди, почувствовал эту затаенную ненависть и предусмотрительно удалился в глубь пещеры, смутно догадываясь, что нечаянно, играя, нажил себе врага.

Однако в последующие дни ничто не указывало на то, что Гоур сохранил какое-либо воспоминание о случившемся.

Пришельцы оказались жизнерадостными и очень смешливыми людьми. Отвагой и мужеством они, правда, не отличались, но были всегда веселы и деятельны. Смеялись Большие Ступни из-за любого пустяка, раскрывая во всю ширь свои огромные рты и запрокидывая назад массивные головы с широкими приплюснутыми носами.

Проявляя замечательное умение и сноровку, они целыми днями трудились над постройкой плота, на котором рассчитывали спуститься вниз по течению реки, вплоть до самого океана. Нум с жадным любопытством присматривался к работе гостей и даже попытался перенять их мастерство. После долгих усилий ему удалось соорудить небольшой плот из древесных стволов, связанных кожаными ремнями.

Абахо тем временем изучал язык Больших Ступней и скоро овладел достаточным запасом слов, чтобы задавать пришельцам вопросы и отвечать на них. Так он узнал, что Большие Ступни не встречали на своем пути Мадаев. Но во время долгих странствий они слышали от других людей, что уцелевшие после катастрофы Мадаи нашли прибежище у дружественного племени Малахов. Оба племени объединились для совместной летней охоты на юге, откуда они в конце лета должны были возвратиться в родные края. Рыжие человечки не знали ни числа, ни имен тех, кто спасся от землетрясения, однако утверждали, что вождь племени Куш жив.

Нум готов был отдать пришельцам все, что имел, за эту радостную весть. Он мог без конца слушать их рассказы, сопровождавшиеся оживленной мимикой и выразительными жестами.

Абахо проявлял гораздо меньше энтузиазма. Он подозревал, что, получив эти сведения, Большие Ступни направились в долину Красной реки, надеясь поживиться кое-чем в покинутых Мадаями пещерах. К счастью, они были слишком трусливы, чтобы замыслить зло против раненого старика и подростка. Главный Колдун племени Мадаев внушал рыжим человечкам глубочайшее почтение, смешанное с суеверным страхом.

Свои сомнения Мудрый Старец хранил про себя и был доброжелателен и приветлив с чужеземцами, охотно обмениваясь с ними разными предметами.

Скоро тюки из тюленьего меха наполнились искусно обточенными кремнями и оружием. Взамен Абахо получил красивые раковины, кожаный мешочек с драгоценной морской солью и большую связку тонких и прочных иголок из костей океанских рыб. Мудрый Старец отлично видел, что Большие Ступни всячески стараются получить побольше, а отдать поменьше. За одну серебристую шкуру тюленя, которую Нум мечтал подарить Цилле, Гоур потребовал целую дюжину острых кремневых наконечников для стрел, три бурдюка из кожи бизона и два дубовых копья, закаленных в огне костра.

Среди скрытых в меховых тюках морских раковин была одна такая большая и красивая, что глаза Нума загорались от восторга всякий раз, как он ее видел. Свернутая изящной спиралью и усеянная острыми шипами кораллового цвета, раковина была белой снаружи и нежно-розовой внутри. К тому же — о чудо из чудес! — каждый раз, когда Нум прижимал прекрасную раковину к уху, ему слышался смутный, таинственный гул. Абахо объяснил ему, что это голос самого океана.

Гоур сразу приметил, что Нум без ума от большой раковины. Однако все время, пока длился обмен, он давал понять мальчику, что не намерен расставаться с нею. Раковина принадлежит лично ему, объяснял Гоур, и выменивать ее на что бы то ни было он не собирается. И, разумеется, чем категоричнее отказывал Гоур, тем сильнее становилось желание Нума обладать чудесным сокровищем моря. Он грезил о прекрасной раковине по ночам, представляя себе, как водрузит ее на каменной подставке посреди Священной Пещеры, и большой бык будет удивленно взирать на океанскую диковину своими большими грустными глазами…

Наступил канун отъезда рыжих человечков, но Гоур был по-прежнему непреклонен.

Большие Ступни в последний раз проверили крепления своего бревенчатого плота. Он был значительно больше, красивее и прочнее, чем тот, который построил Нум. Стволы деревьев у его плота были связаны менее искусно и кое-где уже грозили разойтись.

Рыжие человечки сложили на плоту свои тюки из серебристого тюленьего меха и привязали их к бревнам. Чудесная раковина по-прежнему лежала в глубине одного из этих тюков, ей предстояло отправиться обратно на берег океана, где была ее родина.

Нум сидел на берегу, наблюдая за приготовлениями Больших Ступней к отъезду, и машинально поглаживал голову Яка, почесывая за ушами. Глаза волчонка были полузакрыты от удовольствия. Давно минуло то время, когда прикосновение человеческой руки заставляло Яка ощетиниваться и рычать.

Но Нум был слишком поглощен своими мыслями, чтобы обращать внимание на четвероногого друга. Не заметил он и приближения Гоура.

Як учуял своего тайного недоброжелателя и поднял голову, навострив острые уши. Нум обернулся и увидел вожака рыжих человечков, присевшего на траву рядом с ним. На коленях у Гоура лежала розовая раковина. Озаренная лучами солнца, она казалась еще прекраснее, чем когда-либо. Сердце Нума екнуло, но он промолчал, не желая унижаться до новых просьб.

Гоур широко улыбнулся и посмотрел прямо в глаза мальчику:

— Нум по-прежнему хочет иметь эту раковину?

Нум кивнул головой, не разжимая губ.

— Гоур согласен отдать раковину Нуму.

Лицо мальчика просияло от радости, и он невольно протянул руку. Но Гоур резким жестом прикрыл раковину ладонью.

— Гоур отдаст раковину Нуму, если Нум взамен отдаст Гоуру волка!

Волосатый палец указал на Яка.

Ошибиться было невозможно. Рыжий вожак задумал обменять чудесную раковину на волчонка и, чтобы достигнуть своей цели, хитрил и тянул до последней минуты.

Рука Нума упала на колени. Отдать Яка! Нет, об этом не могло быть и речи! Негодование душило мальчика: он не мог вымолвить слова от возмущения. Ободренный его молчанием, Гоур продолжал:

— Волк очень забавный! Он будет забавлять Гоура! Забавлять жену Гоура, детей Гоура! Нум отдает Гоуру волчонка, а Гоур отдает ему красивую раковину.

Нум молча покачал головой. Он лихорадочно перебирал в уме, что бы такое предложить рыжему вожаку вместо Яка? Новое оружие? Медвежью шкуру — его первый охотничий трофей? С трудом подбирая слова незнакомого языка, он проговорил:

— Як… очень алой… Он… может укусить Гоура…

Чтобы Гоур лучше понял, Нум жестом показал, как это произойдет. Рыжий вожак злобно усмехнулся:

— Если волк укусит Гоура, Гоур сделает вот так!

Он сплел пальцы волосатых рук и крепко стиснул их, показывая, как задушит зверя. Кровь хлынула к щекам Нума. Значит, Гоур хочет приобрести Яка лишь для того, чтобы отомстить за испытанное по его вине унижение? Он, наверное, собирается связать волчонка и избить, а быть может, и убить!

Нум опустил ресницы, чтобы скрыть гнев, загоревшийся в его взгляде. Лучше избежать всяких недоразумений с пришельцами накануне их отъезда. С трудом сдерживая клокотавшую в нем ярость, мальчик глухо пробормотал:

— Нум сказал: нет!

Вопреки его ожиданиям Гоур не стал настаивать. Он поднялся с места, подошел к своему тюку и сунул туда прекрасную раковину. Потом, возвратившись, снова уселся рядом о мальчиком и дружески улыбнулся ему.

«Зря я приписывал ему дурные намерения, — подумал Нум. — Он, оказывается, совсем не злопамятен!»

На следующее утро Нум проснулся рано. Солнце еще не всходило, но небо на востоке уже посветлело, возвещая близость зари.

Перевернувшись на спину, мальчик блаженно потянулся и протер глаза. Давно не чувствовал он себя таким бодрым и полным надежд. Большие Ступни собирались сегодня отправиться восвояси, но теперь Нума совсем не огорчала перспектива снова очутиться наедине с Абахо.

У них было о чем потолковать на свободе, оставшись вдвоем. Накануне вечером Мудрый Старец рассказал Нуму о важном решении, которое он принял: если оставшиеся в живых Мадаи не вернутся в долину Красной реки до наступления холодов, Нум и Абахо отправятся сами к стоянке Малахов, чтобы соединиться с сородичами.

Поврежденная год назад лодыжка Нума зажила почти бесследно, и он мог без особых усилий выдержать несколько дней утомительной дороги. Зато сломанная нога Абахо внушала опасения. И тем не менее Мудрый Старец утверждал, что, делая небольшие переходы, он сумеет преодолеть долгий И тяжкий путь через долины и холмы. Если же во время перехода силы изменят Абахо и он не сможет идти дальше, Нум оставит его в надежном укрытии, а сам дойдет один до стоянки Малахов и попросит помощи. Як будет сопровождать мальчика, защищая его от диких зверей.

Вспомнив об Яке, Нум широко улыбнулся. Теперь он больше никогда не будет чувствовать себя одиноким. Як не только товарищ его игр, но и верный друг. Разве не он спас Нуму жизнь, отважно бросившись на страшного пещерного медведя? И не он ли, несмотря на свой возраст, внушил рыжим человечкам спасительный страх, который наверняка удержал их от поползновения ограбить покинутые жилища Мадаев?

Закинув руку за голову и мечтательно устремив глаза в потолок пещеры, Нум дал волю своему воображению. Как только они с Абахо разыщут Мадаев и соединятся с ними, он начнет приучать Яка к охоте. Волчонок с его тонким чутьем будет помогать Мадаям выслеживать дичь, а затем загонять добычу в заранее приготовленные западни и ловушки. Нум уже видел себя идущим по следу оленя или антилопы в сопровождении своего верного четвероногого помощника. Он видел, как они вдвоем выгоняют навстречу охотникам быков и косуль, горных баранов и диких лошадей. Голод перестанет угрожать Мадаям, если Як будет жить и охотиться с ними. Правда, Нум не знал точно, сколько лет живут волки и когда они становятся старыми. Но тут новая мысль мелькнула в его разгоряченной мечтами голове, и он снова радостно улыбнулся.

Будущей весной Як достигнет зрелого возраста. Может случиться, что он отправится в лес отыскивать себе подругу и вернется вместе с ней в становище. Их потомство появится на свет уже в человеческих жилищах. Волчата с самого рождения будут жить с людьми, не помышляя о дикой и вольной жизни. Нум представил себе воинов родного племени, отправляющихся на Большую Охоту в окружении целой своры чутких, преданных и неутомимых союзников. И это еще не все! Прирученные волки будут охранять стойбища Мадаев во время весенних и осенних кочевий, и утомленные дневным переходом люди смогут спокойно спать у походных костров. При малейшей опасности четвероногие дозорные поднимут тревогу и будут сражаться бок о бок с людьми в случае нападения свирепых хищников. А быть может — почему бы нет? — Мадаям с помощью таких обученных волков удастся удерживать стада травоядных на определенной территории, чтобы всегда иметь под рукой свежее мясо? Нет, даже самому Абахо никогда не приходили в голову такие смелые мысли!

Представив себе в подробностях это чудесное время, когда впервые от начала времен люди и звери восстановят свой союз и былую дружбу, Нум весело рассмеялся.

Мальчику захотелось немедленно приласкать Яка, сулившего его соплеменникам такие ослепительные перспективы, и он, приподнявшись на локте, бросил взгляд в дальний угол пещеры, где волчонок имел обыкновение проводить ночь. В пещере царила глубокая тишина, но мальчик нисколько не удивился ей. Он знал, что Абахо еще с вечера удалился в Священную Пещеру, чтобы испросить у Великого Духа покровительства и помощи перед тем, как принять окончательное решение. Что же касается Больших Ступней, то они, вероятно, поднялись еще до света, чтобы заняться последними приготовлениями к отплытию. Иначе Нум, конечно, услышал бы их шумное дыхание и громоподобный храп.

Вглядываясь в темный угол пещеры, Нум позвал ласково:

— Як! Як! Пойди сюда.

Услышав свое имя, волчонок обычно сразу же подбегал к ложу хозяина и облизывал его лицо своим шершавым розовым языком. Но сегодня он, должно быть, спал так крепко, что не слышал голоса мальчика. Нум повторил свой призыв. Потом свистнул — сначала тихо, затем громче. Як не отзывался.

Нум поднялся со своего ложа очень недовольный.

— Ах, ты не желаешь просыпаться, лентяй! — проворчал он. — Ну, погоди! Сейчас я до тебя доберусь.

Он ощупью направился к кладовке в глубине пещеры. У входа в нее волчонок устроил себе уютное логово из сухой травы и обрывков звериных шкур.

Подстилка была пуста.

Нум выпрямился так стремительно, что стукнулся макушкой о низкий каменный свод. Потирая вздувшуюся на темени шишку, он подумал, что Як, быть может, выбежал из пещеры вслед за Гоуром и его людьми, желая составить им компанию. Все это было, конечно, довольно странно. Нум знал, что волчонок не питал никакой симпатии к рыжим человечкам и их вожаку и они, в свою очередь, платили ему такой же неприязнью. Тем более удивительным было вчерашнее желание Гоура выменять Яка на большую розовую раковину. Правда, вожак Больших Ступней не настаивал на своем предложении. Он сразу же прекратил разговор, как только увидел, что Нум не согласен. Гоур, по-видимому, не придавал этой сделке большого значения, иначе проявил бы, несомненно, больше настойчивости и упорства…

И вдруг страшная догадка мелькнула в уме мальчика. Гоур уж слишком легко, слишком быстро отступился от предложенной им сделки. У него, безусловно, был на уме какой-то другой, нечестный замысел…

Забыв о вспухшей на голове шишке, Нум опрометью кинулся к выходу и взобрался по лесенке на частокол.

Над долиной Красной реки занимался серенький ненастный день. Мелкий дождик сыпал с неба, покрывал тонкой рабью ровную гладь Красной реки. Не обращая внимания на дождь, Нум спрыгнул с частокола и бросился к маленькой заводи, где был привязан построенный рыжими человечками плот. Заводь была пустынна: ни Гоура, ни его людей, ни плота о поклажей!

Нум приложил руки ко, рту и крикнул отчаянно:

— Як! Як! Вернись!

На миг ему почудилось, что с дальнего конца долины до него долетел слабый, жалобный визг. Затем все стихло. Нум крикнул снова. Лишь эхо, отраженное скалистыми берегами, ответило ему:

«Як! ак! ак! ак!..»

Сомнений больше не было: Гоур и его люди похитили маленького волка, увезли его с собой…

Гнев и возмущение охватили Нума. Глава его словно застлало красным туманом, река заплясала в своих скалистых берегах, торчавшие из воды валуны то сходились, то расходились в разные стороны, деревья раскачивались, как пьяные, под порывами северного ветра, дождь хлестал по лицу; холодные струйки стекали вдоль щек и шеи, просачивались за вырез меховой одежды. Резким жестом Нум отбросил назад свои длинные намокшие волосы и побежал обратно к пещере. Решение созрело в его голове сразу: Большие Ступни не могли уплыть далеко; их плот тяжело нагружен, они должны передвигаться по реке с большими предосторожностями, особенно на порогах, где течение становится бурным и стремительным. У Нума есть все шансы догнать похитителей.

Он ворвался в пещеру, словно вихрь. Абахо еще не было. О том, чтобы предупредить Учителя, не могло быть и речи; это отняло бы слишком много времени, К тому же Нум не был уверен, что Мудрый Старец одобрит его решение пуститься одному по следам Больших Ступней. Благоразумнее было уйти до возвращения Абахо из Священной Пещеры.

Нум в спешке сорвал с шеста кусок вяленого мяса и пару сухих форелей, сунул их в кожаный мешок, заткнул за пояс свой каменный топорик и, выхватив из костра обугленную головешку, нарисовал на стене пещеры картину, которая должна была объяснить Абахо то, что произошло. Сначала он изобразил большую человеческую ногу и внутри нее — голову волка. Рядом с ногой нарисовал стрелу, упирающуюся в заштрихованный мелкими черточками квадрат; затем постарался с грехом пополам изобразить самого себя в виде маленького человечка, одна нога которого была заметно короче другой. Рисунок заканчивался второй, изгибавшейся назад стрелой, образующей почти замкнутый круг.

Это письмо-рисунок, по мысли Нума, должно было обозначать следующее: Большие Ступни похитили Яка увезли его на своем плоту; Нум отправляется в погоню за грабителями; он скоро вернется.

Швырнув головню обратно в костер, Нум взял в руки мешок с провизией и перемахнул через ограду. Копье, которым Абахо убил весной пещерного медведя, было прислонено к наружной стене. Нум поднял его и положил на плечо. И тут только вспомнил про маленький плот, который он начал строить, пытаясь перенять мастерство рыжих человечков. Это весьма неустойчивое и непрочное сооружение было привязано в маленькой бухточке неподалеку от пещеры. Древесные стволы, составлявшие основу плота, были скреплены тонкими ремнями так неумело, что могли, того и гляди, рассыпаться. Но ничего не поделаешь! Как бы плохо ни держался на воде этот недостроенный плот, придется воспользоваться им: при всех обстоятельствах он будет двигаться быстрее, чем человек, идущий пешком вдоль речного берега.

Бросив мешок и копье на бревна плота, Нум прыгнул на него и оттолкнулся от берега шестом. Течение подхватило плот и потащило за собой.

Красная река катила по долине свои мутные глинистые воды; то справа, то слева в нее впадали прозрачные горные ручьи. Первое время Нум орудовал кое-как шестом, пытаясь избежать столкновения с гранитными валунами, загромождавшими речное ложе. Но шест был слишком коротким и зачастую не доставал до дна. Отталкиваясь от очередного встречного валуна, Нум не рассчитал силы удара и выпустил из рук шест, который тут же исчез в водовороте. Нум лег ничком на плот и попытался поймать шест, но все усилия его оказались напрасными. Оставалось лишь довериться случаю и плыть по течению, в надежде, что хрупкое сооружение хоть сколько-нибудь времени продержится на воде.

Растянувшись на неровных бревнах и уцепившись руками за плот, Нум от нечего делать стал размышлять о вероломном поступке Больших Ступней. Время от времени размышления его прерывал новый удар плота о встречную скалу или выдававшийся на середину реки каменистый мыс. Нум подгребал руками воду, старался как мог выправить положение плота на поверхности реки, и опасное плавание продолжалось.

Никогда еще мальчику не случалось передвигаться о такой головокружительной быстротой. Самый лучший бегун племени не смог бы сейчас состязаться с ним в скорости. Но ни свежий ветер, летевший ему навстречу и свистевший в ушах, ни дождь, хлеставший по лицу и обнаженным рукам, ни сменяющийся непрерывно по обеим сторонам реки пейзаж — ничто не могло отвлечь мальчика от терзавшей его, тревоги за судьбу Яка. Его внимание не привлекло внезапное появление на поверхности реки выдры, а за ней — двух водяных крыс. Даже стадо пришедших на водопой косуль, шарахнувшихся прочь при его приближении, не вывело Нума из оцепенения.

Около полудня до слуха мальчика донеслось громкое рыкание пещерного льва, бродившего где-то неподалеку. Чуть позже плот прошел в непосредственной близости от стада бизонов, стоявших по грудь в воде и с изумлением взиравших на невиданное сооружение. А ближе к вечеру наш путешественник мог полюбоваться дикими лошадьми, мчавшимися ему навстречу по берегу с развеваемыми ветром длинными гривами.

Руки и ноги Нума затекли от вынужденного бездействия, он промок до костей. Чтобы хоть немного размяться и согреться, мальчик стал снова грести руками. Но плот вдруг резко встряхнуло, бревна разошлись в стороны, и Нум очутился в воде.

К снастью, глубина на месте первого в мире кораблекрушения была небольшая, и Нум, выпрямившись, нащупал ногами дно. Река бежала здесь по каменистому ложу, устланному плоскими гранитными плитами, там и сям торчавшими из воды. Чуть дальше она, по-видимому, низвергалась вниз водопадом.

Выбравшись на берег, Нум различил вдали грохот падающей воды и понял, что плот развалился как нельзя вовремя, избавив его от верной гибели в пучине водопада. Разбитый плот, подхваченный течением, уже исчезал вдали, а вместе с ним и кожаный мешок с провизией и дубовое копье. Теперь единственном оружием Нума был каменный топорик, засунутый за пояс.

Лежа ничком на мокром глинистом берегу, Нум предался самым мрачным мыслям. Что ему теперь делать вдали от родного жилища? Чем кормиться, как защищаться от диких зверей? Как догнать наглых похитителей Яка, которые на своем большом и прочном плоту продолжают быстро спускаться по реке к неведомому морю?

Он представил себе на мгновение, что Большие Ступни уже расправились с Яком, и сердце его горестно сжалось. Закрыв лицо руками, Нум до крови закусил губу, чтобы не разрыдаться. Все кончено! Его мечте, такой заманчивой и прекрасной, не суждено осуществиться. Не будет в его жизни ни совместной охоты, ни преданной дружбы, ни чудесного союза между человеком и зверем. Мадаям снова придется в полном одиночестве вести суровую борьбу со слепыми и враждебными силами окружающей природы.

Словно живая, возникла перед его глазами острая черная мордочка потерянного друга, его умные преданные глаза, розовый язык, свешивавшийся между белых клыков, когда Як, запыхавшись от жары и быстрого бега, усаживался у ног Нума, прижимаясь к ним теплым боком и заглядывая хозяину в лицо. Бессознательным движением Нум протянул руку и, не открывая глаз, пробормотал:

— Дай лапу, волчок!

Холодные капли дождя упали на раскрытую ладонь мальчика, и он, тяжело вздохнув, сжал пальцы в кулак и прошептал:

— Як! Як! Где ты?

И вдруг, словно во сне, услышал далекий-далекий вой.

Нум как ужаленный вскочил на ноги. Струйки дождя стекали по его лицу, шум водопада стоял в ушах, река по-прежнему катила мимо него буйные воды, покрытые мелкой рябью дождевых капель… Значит, он не спит, значит, ему это не пригрезилось! Нум напряг слух, надеясь снова услышать этот странный, неведомо откуда долетевший до него вой. Но, кроме однотонного шороха дождя и отдаленного грохота водопада, ничего не уловил.

Отряхнувшись, как после купания, Нум тихо побрел вдоль берега по направлению к водопаду. Течение становилось все стремительнее, и скоро Нум увидел вдали радужное облако пены и водяных брызг, висевшее над тем местом, где воды реки низвергались с высокого обрыва. Низкорослые деревья, судорожно цеплявшиеся за прибрежные скалы, склоняли свои искривленные вершины над водопадом; нижние ветви мокли в пенящейся воде, которая, казалось, норовила оторвать их и унести с собой.

Нум скользнул под сень этих мощных деревьев, узловатые корни которых обвивались вокруг прибрежных валунов, словно гигантские змеи.

«Для того чтобы переправиться через водопад, — думал Нум, — Большие Ступни вынуждены были, вероятно, вытащить свой плот на берег, разгрузить его, снести тюки вниз, к подножию водопада, вернуться за плотом и перетащить его туда же по суше. Эта работа, несомненно, отняла у них немало времени, и, поскольку ночь уже приближалась, вполне возможно, что они выбрали именно это место для ночлега».

Нум продвигался вперед с бесконечными предосторожностями. Он знал, что шум водопада заглушает его шаги, но не хотел, чтобы рыжие человечки заметили его на высоком обрыве, и старался не раскачивать деревья и кустарники, сквозь которые продирался.

Скоро он достиг невысокого утеса, возвышавшегося над самым водопадом, глянул вниз — и в страхе отпрянул назад. Огромная масса пенистой, словно кипящей воды, стиснутая с обеих сторон отвесными Скалами, с грохотом неслась по узкому каменному коридору и в конце его стремительно падала вниз, разбиваясь на тысячи струй, подпрыгивая и крутясь, вскипая и клокоча. Над водопадом стояло плотное облако из мельчайших водяных капель.

Низвергнувшись вниз, Красная река, бурля и пенясь, мчалась дальше, ударяясь о гранитные скалы, постепенно замедлявшие ее бег, и затихала наконец, выплескиваясь маленькими волнами на низкий, отлогий берет, усыпанный белой галькой.

Преодолевая головокружение, Нум ухватился обеими руками за толстый корявый сук, склонился над бездной и, несмотря на туман и сгущающиеся сумерки, убедился, что не ошибся в своих предположениях.

Большие Ступни расположились лагерем ниже водопада, на отлогом берегу. Плот их лежал на белой гальке у самой воды, а чуть повыше его пылал костер, вокруг которого были сложены знакомые Нуму тюки из серебристого тюленьего меха. Рыжие человечки суетились вокруг костра, поджаривая на ужин какую-то дичь. Гоур что-то рассказывал своим подчиненным, азартно размахивая длинными руками. Волосы его отливали медью в свете костра.

Увидев вожака Больших Ступней, Нум задрожал. Что сделал с Яком этот трусливый, подлый и жестокий человек? Волчонка нигде не было видно: ни у костра, ни около плота. Наверное, его уже убили…

Вдруг Гоур поднялся с места. Отсюда, с высоты, он показался Нуму еще ниже и коренастее, чем на самом деле. С увесистой дубиной в одной руке и с каким-то куском — должно быть, мяса — в другой, рыжий вожак медленно направился к ольховой рощице, начинавшейся сразу же за галечной отмелью. Он вошел под своды деревьев, и Нум потерял его из виду. Мальчик отдал бы многое, чтобы узнать, зачем Гоуру понадобилось идти в эту рощу. Вытянувшись и почти повиснув над кипящей водой, он — смотрел, не отрываясь, на темную массу деревьев. Внезапно сквозь шум и грохот водопада до его ушей донесся пронзительный жалобный вопль. В одно мгновение Нум понял все. Як был привязан в рощице. Гоур принес ему еды, но волчонок, обезумев от ярости и страха, укусил своего похитителя. Теперь обозленный Гоур избивает беззащитного пленника дубиной…

Несмотря на оглушительный шум воды, Нуму казалось, что он слышит удары этой дубины, падавшие один за другим на спину его четвероногого друга. Теряя голову от бессильного гнева, мальчик готов был выпустить ветку дерева и дать водопаду увлечь себя вниз, в надежде, что бурлящий поток выбросит его прямо на галечник, в нескольких шагах от стоянки Больших Ступней. Он уже представил себе, как обрушивается, словно ураган, на их лагерь, сокрушая все на своем пути, чтобы отомстить за Яка…

К счастью, рассудок вовремя взял верх над бушевавшими в груди Нума чувствами. Увидев, что четверо оставшихся у костра людей тоже поднялись с места и направились к ольховой рощице — вероятно, для того, чтобы помочь своему вожаку истязать волчонка, — Нум вспомнил, что он один, что у него нет при себе никакого оружия, кроме каменного топорика, и понял, что, если даже ему удастся выбраться живым из водопада, Большие Ступни, впятером, расправятся с ним за несколько минут…

Он выпустил ветку и отступил под сень деревьев, стискивая голову руками. Он не хотел, не мог больше слышать истошного визга избиваемого волчонка. Сделав несколько шагов назад, Нум споткнулся об узловатый корень и упал. Он лежал без сил на холодной, мокрой земле, вытянувшись вдоль толстого, похожего на огромную змею, древесного корня и прижавшись щекой к шершавой влажной коре. Дерево все время еле уловимо вибрировало у самого его виска и, казалось, старалось передать мальчику хоть часть той стойкости и упорства, с каким оно боролось за свое право на жизнь, вцепившись корнями в прибрежные скалы у края бездны, ежеминутно готовой поглотить его…

Думая об этом, Нум вдруг устыдился своего малодушия, и мужество вернулось к нему. Он медленно поднялся на ноги и пробормотал:

— Я здесь, Як! Я здесь!

Отойдя от водопада, Нум осторожно спустился с обрыва и под прикрытием наступившей темноты подкрался к ольховой рощице. Костер на берегу догорал, бросая вокруг красноватые отсветы пламени. Плот уже был спущен на воду и загружен тюками. Большие Ступни, видимо, предпочитали ночевать не на суше, а посреди реки, где чувствовали себя в полной безопасности от ночных хищников. Они уже успели заснуть. Даже не сочли нужным выставить дозорного.

Нум продвигался медленно, вытянув вперед руки, чтобы не налететь впотьмах на дерево. Он совершенно не представлял себе местности и почти ничего не видел в густой тени деревьев, во мраке безлунной ночи. Пальцы мальчика ощупывали шершавые стволы деревьев, то и дело натыкаясь на острые сучки и колючки. Изодранные в кровь босые ступни горели огнем. Он слышал, как из-под ног с легким шорохом разбегаются какие-то зверьки, иногда касаясь на ходу его обнаженных икр. Дрожь пробегала по телу Нума всякий раз, когда он ощущал эти леденящие душу прикосновения. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть от неожиданности, он продолжал идти вперед в кромешной тьме.

Время от времени Нум останавливался и тихонько звал:

— Як! Як! Где ты?

Порой на опушке рощи заунывно вскрикивала ночная птица; откуда-то издалека доносился зловещий хохот гиен; лягушки громко квакали в соседнем болоте. Но Як не отзывался.

Нум с отчаянием подумал, что Як, вероятно, не выдержал зверской расправы и погиб. Утратив уже всякую надежду, он машинально шел вперед, и вдруг его правая нога наткнулась в темноте на что-то теплое и мягкое, чуть дрогнувшее от его прикосновения.

Нум бросился на колени и судорожно запустил пальцы в густую шерсть. Да, это был Як! И он был жив! Но что сделали с ним негодяи! Все тело волчонка было исполосовано ударами, шерсть на спине и боках слиплась от крови, а кое-где была вырвана и висела клочьями.

Почувствовав руку Нума, лихорадочно ощупывавшую его тело, волчонок глухо, жалобно застонал. Нум провел пальцами по морде Яка и обнаружил, что челюсти волчонка плотно стянуты сыромятным ремнем. Подсунув под ремень острый каменный топорик, Нум не без труда перерезал его и, приподняв израненную голову маленького волка, крепко прижал ее к своей груди. Со слабым счастливым визгом Як облизал горячим языком лицо своего спасителя. У Нума вдруг запершило в горле, и, не в силах долее сдерживаться, он заплакал навзрыд, продолжая прижимать к себе мохнатую голову друга.

Но тут же он спохватился, что надо уходить, и как можно скорее!

Нум осторожно опустил голову Яка на землю, перерезал ремни, которыми были связаны его лапы, и шепотом приказал волчонку смирно дожидаться его возвращения. Як, казалось, понял слова хозяина. Он послушно улегся на бок и принялся зализывать раны.

А Нум направился к реке, дошел до края галечной отмели и, придерживая у пояса свой кремневый топорик, вошел в воду. План мести возник в его голове сразу, как только он обнаружил, что Большие Ступни расположились на ночлег посредине реки.

Войдя в воду, Нум бесшумно добрался до гранитного валуна, к которому был привязан плот, и нащупал прочный, искусно сплетенный из кожаных ремней канат. Большие Ступни спали крепко. И мальчик беззвучно рассмеялся в темноте, представив, какое безрадостное пробуждение ожидает трусливых похитителей Яка.

Нум отдохнул немного, прислонившись к скользкому валуну, затем вынул из-за пояса топорик и начал тихонько перепиливать лезвием кожаный канат. Это был тот самый канат, который Гоур выменял у Абахо на маленький мешочек с морской солью. Канат был сделан прочно, на совесть; пропитавшая кожу вода делала его еще прочнее, а лезвие топорика уже изрядно затупилось, пока Нум разрезал им путы, связывавшие Яка. Трижды Нум прерывал работу, чтобы перевести дыхание и удостовериться, что Большие Ступни по-прежнему безмятежно спят.

Наконец последний ремешок в канате поддался судорожным усилиям мальчика. Нум выпустил из рук конец каната, и плот заскользил вниз по течению Красной реки: сначала медленно, потом все быстрее и быстрее и через минуту исчез в темноте.

Нум подождал еще немного, жадно прислушиваясь. Внезапно тишину ночи огласили громкие отчаянные крики. Большие Ступни очнулись наконец от своего блаженного сна, очнулись на стремнине реки, увлекаемые ее бурным течением в кромешную тьму осенней ночи, не понимая спросонок, что же такое случилось с ними, но предчувствуя, чем может закончиться это неожиданное ночное плавание.

Нум расхохотался во все горло и крикнул вслед стремительно уплывающему плоту:

— Это я, Нум! Это я перерезал канат! Я, Нум из племени Мадаев, хозяин Яка!

Он выбрался на берег и направился в ольховую рощицу, продолжая смеяться от всего сердца над шуткой, которую он сыграл с мучителями своего четвероногого друга.

Як встретил мальчика изъявлениями самой бурной радости. Он уже оправился настолько, что мог держаться на ногах и потихоньку следовать за хозяином.

Целых четыре дня шли они вверх по течению Красной реки, питаясь ягодами и сырой рыбой. Когда же, на исходе четвертого дня, вдали возникли знакомые очертания гранитной гряды, крик изумления и восторга вырвался из груди Нума. Он увидел, что Мадаи возвратились наконец в свои родные пещеры!

Нум понял, что Мадаи вернулись задолго до того, как они с Яком добрались до родного становища.

Поднявшись на вершину одного из холмов, господствовавших над долиной Красной реки с юга, он увидел высокий столб дыма, медленно поднимавшийся к вечернему небу.

Сначала Нум решил, что это Абахо зажег перед пещерой большой огонь, чтобы ему с Яком не пришлось плутать в темноте. Потом с замиранием сердца подумал, что загорелся запас хвороста и дров, заготовленный на зиму.

Но нет, этот огонь не был похож на пожар. Светлый дым уходил широкой струей прямо в небо, а через определенные промежутки времени вдруг начинал валить густыми клубами, как это бывает, когда в огонь подбрасывают большие охапки хвороста. Мудрый Старец не смог бы разжечь один такой громадный костер. А при пожаре огонь горит ровным пламенем, пока не уничтожит до конца все запасенное топливо…

Нум стоял на вершине холма, прижимая руки к бурно бьющемуся сердцу.

Як воспользовался остановкой, чтобы растянуться у ног хозяина. Он совершенно выбился из сил за время пути; раны его еще не закрылись и причиняли волчонку жестокие страдания. Он лежал, свесив язык между острыми белыми клыками, привалившись к ногам Нума. Отдышавшись. Як принялся зализывать раны, не проявляя никакого интереса к столбу серого дыма, производившему такое впечатление на его молодого хозяина. Для Яка Мадаи попросту не существовали. Правда, Нум часто рассказывал своему мохнатому приятелю об отце, о Мамме, о близнецах Тхоре и Ури и, конечно же, о маленькой Цилле, о том, как недостает ему подчас веселого смеха девочки, ее милого голоса и ясных глаз. Но — увы! — хотя волчонок и понимал теперь многие отдельные слова человеческой речи, рассказы Нума были для него лишь пустым звуком. Як знал только двух людей: Абахо и Нума, которым он доверял и которых любил, да еще Гоура с его подчиненными, вызывавшими в сердце молодого волка страх и лютую ненависть.

Як плохо помнил свое раннее детство: волчицу-мать, кормившую и облизывавшую его в берлоге под корнями поваленного бурей дерева, других волчат, с которыми он играл на полянке близ логовища, отца, погибшего на льду Красной реки в битве с разъяренной волчьей стаей. А о будущем волчонок никогда не помышлял.

Як даже не представлял себе, что его жизнь может измениться. Он был уверен, что всегда будет жить в пещере вместе с добрым старцем, у которого был такой ласковый, успокаивающий голос, и с молодым хозяином, которому Як был предан всей душой, потому что тот дважды спас ему жизнь.

Як считал, что они втроем представляют собой отдельный, обособленный от всего остального, мирок, где царят согласие, полная безопасность и уверенность в завтрашнем дне. Он не мог понять нетерпения Нума, понуждавшего его снова пуститься в путь.

— Быстрей, быстрей, мой волчок! Поднимайся, дружище, бежим! Мадаи вернулись, понимаешь? Это, конечно, они развели такой большой костер, чтобы от праздновать свое возвращение в родные места. Сейчас все, наверное, пляшут вокруг костра, поют и веселятся… Мы должны быть вместе с ними на этом празднике! В путь, Як, в путь!

Як тяжело вздохнул. Он предпочел бы еще немного отдохнуть. Но Нум, схватив приятеля за передние лапы, заставил приплясывать вместе с ним веселый танец, не обращая внимания на жалобные повизгивания волчонка.

— Я увижу мою маму, моего отца, моих братьев! Я увижу маленькую Циллу!

В эту счастливую минуту Нум совсем забыл о том, что может не встретить кого-то из близких. Они, конечно же, все тут, они счастливы, что нашли его и Абахо живыми и невредимыми! Нуму казалось, что он слышит удивленные возгласы сородичей: «Как ты вырос, Нум! И ты больше не хромаешь! А кто это с тобой? Твой ручной волк? Можно нам погладить его? Он нас не укусит?»

И Нум, счастливый и гордый, станет показывать всем, как надо гладить Яка, тихонько проводя рукой по короткой и жесткой шерстке от лба к загривку, почесывая за ушами и приговаривая ласковые слова…

Он ничуть не сомневался в том, что эти ласки доставят Яку такое же удовольствие, как в тех случаях, когда он гладит его сам.

До родных пещер оставалось еще более двух часов ходьбы. Но, забыв о своей усталости и слабости волчонка, Нум несся как вихрь сквозь каштановые и дубовые рощи, не обращая внимания на ветки, царапавшие и хлеставшие его по лицу.

Як бежал за ним с трудом, строптиво прижав уши к затылку и скривив губы в недовольной гримасе. Из горла его время от времени вырывалось глухое, недовольное ворчание. К чему такая безумная гонка, в которой, по его, Яка, мнению, нет абсолютно никакой надобности?

Наконец они достигли устья долины, и Нум остановился, чтобы перевести дыхание перед подъемом на крутой береговой откос.

Пока они мчались словно одержимые по лесам и холмам, ночь успела спуститься на землю, и Нум уже не различал больше впереди высокого столба серого дыма, возвещавшего о возвращении Мадаев. Но то, что открылось его взору теперь, было несравненно прекраснее.

На широкой площадке перед входом в жилище вождя пылал гигантский костер. Бушующее пламя взвивалось алыми языками к ночному небу, озаряя багровым светом окрестные скалы. В его фантастическом освещении они казались отлитыми из золота или меди.

А вокруг этого великолепного костра, четко выделяясь черными силуэтами на его огненном фоне, кружились в стремительной пляске Мадаи, празднуя свое прибытие в родные края.

Все мужчины были в парадных одеяниях. Высокие прически украшали их головы, пышные меховые одежды развевались за плечами, на мускулистых руках и лодыжках красовались браслеты из резной кости, разноцветных камушков и раковин. Мужчины плясали боевой танец, высоко вскидывая колени и потрясая оружием, а женщины, усевшись в круг возле костра, ударяли ладонями в такт пляске или били в барабаны из кожи оленя, натянутой на высушенные и выдолбленные тыквы.

Громкая, радостная песня летела к темному небу, усыпанному крупными и яркими осенними звездами.

Нум не мог еще различить с такого расстояния лица танцоров. Ему показалось, однако, что он видит среди них высокую, широкоплечую фигуру отца. Сердце мальчика радостно забилось. Он обернулся и возбужденно крикнул:

— Як, идем скорей! За мной!

Только тут Нум заметил, что волчонок отстал от него на несколько десятков шагов. Присев на задние лапы, навострив уши и подняв вверх острую морду, Як настороженно втягивал ноздрями ночной воздух. Вид у него был угрюмый и встревоженный.

«Мне незнакомы эти запахи, — казалось, думал Як. — Насколько, я могу понять, это запахи людей… чужих людей…»

Шерсть на спине волчонка встала дыбом. Человеческие существа — за исключением Абахо и Нума — вызывали теперь в нем лишь недоверие и жгучую ненависть. Боль от нанесенных Гоуром ударов была еще свежа в памяти Яка. Правда, запах Мадаев ничем не напоминал едкого запаха прогорклого тюленьего жира, которым так и разило от Больших Ступней, но дикое сердце молодого волка все равно было полно сомнений. Как узнать, будут ли эти новые люди добры к нему? Вдруг они тоже начнут обижать его?

Поняв настроение волчонка, Нум подбежал к нему и порывисто обнял за шею:

— Не бойся, мой маленький Як! Мадаи не причинят тебе зла! Нет, нет, они будут очень рады нам. И они непременно полюбят тебя, потому что я тебя люблю. Пойдем со мной, не бойся!

Як дал уговорить себя. Что ему оставалось делать? Бросить Нума и вернуться снова к дикой жизни? Ну нет, он даже думать об этом не хотел! Ведь он любил своего сумасбродного молодого хозяина.

Долгие месяцы провел Як вместе с людьми, деля с ними кров и пищу и засыпая вечером в блаженной уверенности, что никто не нападет на него врасплох во мраке ночи, а утром снова будет пища, которую не надо добывать. Пещеры Красной реки заменили ему родную берлогу, стали его жилищем, его собственной территорией.

Но именно по этой причине волчонок имел все основания считать Мадаев дерзкими захватчиками и чужаками.

Скрепя сердце Як последовал за своим молодым хозяином. Он понуро плелся позади Нума на полусогнутых лапах, готовый при малейшей опасности отпрянуть в сторону и спастись бегством. Боевые палицы и копья, которыми размахивали в такт пляске танцоры, напоминали маленькому волку страшную дубину Гоура, и он не мог сдержать глухого рычания, вырывавшегося временами из его глотки.

А Нум уже забыл о своем четвероногом друге. Он вдруг увидел Мамму, подходившую к костру с большой ивовой корзинкой, наполненной доверху дикими яблоками и грушами.

Мамма выглядела немного постаревшей. Ее смуглое лицо, дышавшее, как всегда, кротостью и добротой, хранило следы перенесенных испытаний и какого-то большого горя, о котором Нум еще не звал. Укутанный в меха ребенок крепко спал за ее плечами, ничуть не обеспокоенный царившим вокруг шумом. Нум подумал, что мать малыша, вероятно, сильно устала с дороги или чувствовала себя нездоровой, и Мамма со своей обычной отзывчивостью взяла у нее ребенка.

Нум прорвался сквозь толпу танцоров, перемахнул через языки пламени, раздвинул ряды сидевших на корточках женщин, продолжавших ритмично ударять в ладоши, и повис на шее Маммы:

— Мамма! Мамма! Это я!

Корзина выскользнула из рук Маммы; яблоки и груши покатились по земле. Нум услышал ее радостный, до боли знакомый голос:

— Нум! Мальчик мой!

Ах, какое это было счастье, какое блаженство! Уткнувшись лицом в материнское плечо, Нум чувствовал, как слезы, помимо воли, наполняют его глаза. Он так долго ждал этой минуты, так долго мечтал о ней, так горячо надеялся, что его дорогая Мамма не погибла и он сможет когда-нибудь обхватить ее шею руками и прижаться, как маленький, к ее груди! Прильнув к матери и не смея поднять лица, залитого счастливыми слезами, Нум вдруг обнаружил, что Мамма почему-то стала меньше ростом. Ему пришлось даже немного нагнуться, чтобы обнять ее. Ребенок, разбуженный его бурным объятием, орал во все горло. И внезапно Нум понял, что не Мамма за время их разлуки стала ниже, а он, Нум, вырос.

Он поднял голову и радостно засмеялся, глядя на мать сияющими глазами:

— Мамма! Мамма! Это ты? Как я счастлив, что вижу тебя!

Теперь ему совсем не хотелось плакать, и он с недоумением смотрел на слезы, катившиеся по щекам матери. Положив ему на плечи обе руки, она лепетала, всхлипывая:

— Нум, мальчик мой! Как ты вырос! Тхор и Ури были бы так рады увидеть тебя…

И Нум вдруг понял, почему плачет Мамма. Смех его оборвался, он тревожно оглянулся вокруг. Все Мадаи — мужчины, женщины и дети — окружали их плотным кольцом. Сквозь ритуальную раскраску, украшавшую их красивые, мужественные лица, Нум узнавал большинство соплеменников: вот Соук, искусный резчик камней, вот Енок — лучший охотник племени, вот Ада, его жена, и Лоук, их старший сын, а вот старая Мафа, ее дочь Джила и внук Бару… Но скольких сородичей не хватает!

Большая тяжелая рука легла на плечо мальчика, и Нум стремительно обернулся:

— Отец! О, отец… это ты!

Куш, вождь племени Мадаев, стоял перед ним. Он тоже показался Нуму чуточку ниже ростом, но крупные, волевые черты его красивого лица дышали тем же достоинством и благородством, что и раньше.

Нум и Куш не бросились друг другу в объятия, не стали целоваться. Такие нежности между мужчинами не приняты. Но взгляды их были красноречивее всяких слов.

В глазах отца Нум прочел гордость за сына, которого он нашел таким рослым и широкоплечим, почти без признаков хромоты. Абахо, наверное, уже успел рассказать вождю, как Нум вел себя в течение долгой и суровой зимы. Теперь Куш больше не скажет о нем: «Бедный мальчик!» Но почему глаза отца так грустны и он даже не улыбается Нуму?

Побледнев от волнения, мальчик еле слышным голосом спросил:

— А где мои братья? Где Тхор и Ури? Где Цилла?

Куш скорбно склонил голову:

— Тхор был тяжело ранен в грудь во время землетрясения, Нум! Мы унесли его с собой на носилках. Он сильно страдал во время перехода, и с нами не было Абахо, который умеет врачевать раны. Когда мы добрались наконец до становища Малахов, Тхор уже потерял сознание и бредил. Главный Колдун Малахов пытался спасти его, но было поздно…

Нум задрожал всем телом. Возможно ли это? Тхор, его старший брат, умер! Такой большой, такой сильный и жизнерадостный! Тхор, который был всегда весел и смеялся из-за всякого пустяка!..

— А Ури, — глухим голосом продолжал Куш, — с тех пор как брата его не стало, сделался сам не свой; бродит целыми днями как потерянный, словно лишился половины души… Он не пожелал вернуться с нами сюда и остался у Малахов, чтобы не покидать могилы Тхора… Но я надеюсь, что со временем он утешится и женится на старшей дочери вождя Малахов. А маленькая Цилла…

— Я здесь! — прозвенел в толпе высокий и свежий голос. — Мой дед Абахо сказал, что Нум пришел!

Нум порывисто обернулся. Он ожидал увидеть свою маленькую приятельницу, как всегда тоненькую и хрупкую, в коротком меховом одеянии с пестрой бахромой, с длинными черными волосами, перехваченными ремешком из красноватой кожи. Но Цилла тоже была не такой, как раньше, она тоже изменилась…

Вместо того чтобы бежать вприпрыжку, словно дикая козочка, она подошла теперь к ним неторопливой и плавной походкой, опустив густые ресницы, затенявшие удлиненные темный глаза. Волосы Циллы больше не падали свободно на худенькие плечи; они были искусно заплетены в десятки тоненьких черных косичек, стянутых на затылке нарядной повязкой из белого меха. Смуглые руки и щиколотки стройных ног украшали красивые, браслеты из разноцветных камушков и пестрых раковин.

Нум смотрел на Циллу, онемев от изумления. Неужели это та самая девочка, для которой он совсем недавно вырезал кукол из веток каштана?

Он не осмелился броситься к ней на шею, как сделал бы год назад, и удовольствовался тем, что неловким жестом протянул девушке руку. Цилла церемонно пожала кончики его пальцев, даже не удостоив взглядом бывшего товарища своих детских игр. Потом, повернувшись к Мамме, ласково обняла плечи своей приемной матеря:

— Не плачь, Мамма! Не надо. Теперь, когда Нум нашелся, у тебя снова три сына!

Нум изумился еще больше. Три сына? Он ничего не понимал. Раз бедный Тхор ушел из этого мира, у Куша и Маммы теперь только два сына: он и Ури! Но Ури остался навсегда в становище Малахов, и, значит, теперь у отца с матерью один сын — Нум, будущий Главный Колдун племени Мадаев.

Заметив недоумение Нума, Цилла искоса посмотрела на него насмешливым взглядом. Потом вытащила из-за спины Маммы плачущего ребенка, поцеловала его в пухлую щечку и протянула Нуму:

— Познакомься со своим новым братцем, Нум! Его зовут Эко!

В полной растерянности Нум взял у девушки младенца и, неумело держа его перед собой на вытянутых руках, стал рассматривать крошечное личико. Ребенок тоже уставился На Нума мутными, неосмысленными глазками. Незнакомое лицо, по-видимому, напугало малыша: он вдруг сморщился, широко раскрыл беззубый розовый ротик, сжал малюсенькие кулачки и снова оглушительно заревел.

Нум не знал, что делать с ребенком, как успокоить его. Он ухватил малыша под мышки и стал энергично трясти и раскачивать. Не привыкший к такому бесцеремонному обращению, Эко завопил еще громче. Кто-то приглушенно фыркнул за спиной Нума, кто-то засмеялся прямо ему в лицо.

Мамма торопливо взяла из рук Нума заходившегося криков ребенка и крепко прижала к груди. Лицо ее словно озарилось светом и вдруг стало совсем юным.

— Не плачь, мой маленький! Не плачь, мой хороший! Не плачь, мой любимый сыночек!

Сыночек сразу же замолчал и принялся с увлечением сосать свой кулачок. Мамма нежно улыбнулась. Слезы, которые только что текли из ее глаз, уже высохли на смуглых щеках.

Нум увидел, что окружавшие их Мадаи тоже улыбаются. Смерть Тхора не была для них, как для него, ошеломляющей новостью. Время смягчило остроту утраты. Что поделаешь, так уж устроена жизнь: одни покидают этот мир, другие вступают в него. Племя не погибло во время катастрофы, и это — главное.

Мамма удалилась в пещеру, сказав, что ей пора кормить Эко; потом она уложит его спать и вернется, чтобы поговорить обо всем на свободе со старшим сыном. Куш пошел провожать жену. Его суровое лицо светилось затаенной нежностью. Эко лепетал что-то на своем птичьем языке, крепко ухватившись крошечной пухлой ручонкой за большой палец отца.

Двое мужчин принесли огромные охапки хвороста и подбросили их в костер. Яркое пламя взвилось к небу, озаряя окрестность. Женщины снова запели, ритмично ударяя в ладоши; мужчины закружились вокруг костра в стремительной пляске. Праздник возвращения продолжался.

Нум остался один на один с Циллой, с этой новой Циллой, которую он едва узнавал и которая внушала ему необъяснимую робость. Девушка с веселым любопытством смотрела на него из-под длинных ресниц, наматывая на палец кончик одной из своих бесчисленных косичек.

— Я так рада, что ты остался жив! — сказала она звучным грудным голосом. — Мы были уверены, что вы оба погибли под развалинами нашего прежнего жилища — ты и мой дед Абахо. Я долго плакала…

Слова Циллы пробудили в сердце Нума горячую радость. Он откашлялся, чтобы скрыть охватившее его волнение. Надо было что-то ответить девушке, и ответить немедленно, а он не знал, с чего начать. Ему хотелось рассказать ей так много!

Нуму казалось, что не год, а добрый десяток лет прошел с того дня, когда земля заколебалась у него под ногами, а стены Священной Пещеры пошатнулись, словно деревья под напором ветра. Знала ли Цилла о том, что весной его едва не растерзал пещерный медведь? Знала ли, что Нум приручил волчонка, что этого волчонка зовут Як, что люди, пришедшие с берегов далекого океана, похитили Яка, и тогда он, Нум, бросился за ними в погоню, спас волчонка и…

Да, да, Цилле все это уже известно. Абахо, ее дед, успел рассказать ей обо всех событиях в жизни двух невольных отшельников. Склонив голову на плечо и глядя в сторону, девушка сказала:

— Я тоже должна сообщить тебе важную новость, Нум! Ты помнишь младшего сына Тани, вождя наших друзей Малахов? Он хочет, чтобы я вышла за него замуж будущей весной!

Нум онемел от неожиданности. Сердце его упало. Он знал, что девушки его племени рано выходят замуж, но Цилла еще недавно, совсем недавно была ребенком, маленькой девочкой!..

— Это он подарил мне такие красивые браслеты, — продолжала кокетливо Цилла. — Они ведь красивые, скажи? Они тебе нравятся?

Нум посмотрел на девушку мрачным взглядом. Неужели это правда? Циллу, маленькую Циллу, подругу его детских лет, собирается взять в жены этот верзила и хвастун, отплясывавший с ней прошлой осенью на празднике встречи у Малахов? Нум вспомнил долговязого подростка с еле пробивающимися усиками, которые он поглаживал с важным видом, всячески стараясь показать, что он уже взрослый мужчина. Нечего сказать, нашла сокровище!

— Я иду за моим волком, — хмуро процедил Нум, стараясь не глядеть на Циллу. — Он побоялся прийти сюда вслед за мной. Он меня ждет!

Цилла весело рассмеялась. Она отлично видела, что Нум ревнует, что он вне себя от огорчения, и чувства мальчика отнюдь не были ей неприятны.

— Дай мне руку, — сказала она, грациозным жестом откидывая назад свои косы, — я пойду с тобой.

Сколько раз за долгую зиму, проведенную в суровом одиночестве, Нум представлял себе в мечтах тот счастливый день, когда этому одиночеству придет конец!

И вот долгожданный день наступил, но он оказался совсем не таким счастливым и безоблачным, каким рисовался воображению Нума.

Мадаи с вежливым вниманием слушали рассказ о нелегкой жизни двух отшельников, но сами они пережили за этот год не меньше приключений и трудностей и торопились поведать обо всем Мудрому Старцу и его юному ученику. У Мадаев имелось теперь множество общих воспоминаний, которые были чуждыми и непонятными для Нума и Абахо. Прожив несколько месяцев в становище Малахов, Мадаи знали по именам всех членов дружественного племени. Разговаривая, они то и дело ссылались на мнения своих гостеприимных хозяев, вспоминали их поступки, слова, различные эпизоды совместной жизни. Мадаи переняли у новых друзей ряд приемов и обычаев, находя их более удобными и совершенными, чем те, что были приняты у них до сих пор. Они смеялись шуткам и намекам, которые Нум не мог разгадать.

К тому же у племени скопилось множество срочных и неотложнейших работ. Их надо было завершить до наступления суровой зимы. Самые сильные мужчины приводили в порядок пострадавшие от землетрясения жилища, очищая пещеры от обломков и мусора, укрепляя расшатавшиеся своды и стены. Другие чинили и крепили частоколы, защищавшие вход. Женщины торопились сшить для всех зимние меховые одежды, высушить и провялить мясо и рыбу. Старики и дети целыми днями пропадали в лесу, собирая грибы и каштаны, плоды и ягоды, мед диких пчел и съедобные коренья. К вечеру все валились с ног от усталости. Но вместо того чтобы удалиться на покой в свое жилище вместе с семьей, приходилось укладываться спать вповалку на полу одной из немногих уцелевших пещер. Пещера вождя племени была самой обширной и потому самой перенаселенной. Целая орава ребятишек спала в плетеных колыбельках, подвешенных к потолку, и задавала по ночам оглушительные концерты, мешавшие спать взрослым.

Нуму совсем не нравилась эта шумная и беспокойная жизнь. Истошные вопли младенцев будили его не один раз за ночь. В пещере было жарко и душно, воздух спертый и тяжелый. К утру, потеряв терпение и надежду уснуть, Нум вставал раньше всех, но, когда он пытался выбраться из пещеры наружу, шагая через тела спящих людей, кто-нибудь, проснувшись, сердито спрашивал мальчика: отчего ему не спится и почему он не дает покоя людям?

Но хуже всего обстояло дело с Яком. Мадаи никак не могли — да и не хотели! — привыкнуть к волчонку, смириться с его присутствием в человеческих жилищах.

Первая встреча Яка с Циллой глубоко разочаровала Нума. Ему навсегда запомнилась минута, когда девушка и волчонок вдруг очутились лицом к лицу в глубине каштановой рощи, где Нум оставил своего четвероногого друга в день возвращения Мадаев.

Цилла слышала, как ее дед Абахо рассказывал соплеменникам о «маленьком волке», и решила, что ростом Як не больше зайца. Но с того далекого зимнего дня, когда Нум спас волчонка от неминуемой гибели, прошло много месяцев, и Як успел превратиться в почти взрослого волка.

Увидев в полумраке рощи присевшего на задние лапы большого зверя с горящими зеленым огнем глазами, в полуоткрытой пасти которого белели внушительных размеров клыки, Цилла побледнела как смерть и испуганно попятилась назад.

— Уйдем скорее, Нум! Мне страшно! Страшно!

Нум стал успокаивать девушку. Як очень ласковый, говорил он, очень послушный. Он никогда не кусается. Цилле совершенно нечего бояться его.

И Цилла, желая доставить Нуму удовольствие, поборола свой страх и сделала несколько шагов вперед, крепко держась за руку друга.

Но тут Як сам все испортил. Увидев чужого человека, голос и запах которого были ему незнакомы, волчонок как ужаленный вскочил на ноги, и густая шерсть на его загривке поднялась дыбом. Он был еще полон воспоминаний о коварстве Гоура и его соплеменников. Жестокость людей сделала молодого волка недоверчивым.

Як стоял перед Циллой, весь ощетинившись, и злобно рычал, опасаясь какого-нибудь враждебного выпада с ее стороны. А Цилле показалось, что волчонок собирается укусить ее. Не дожидаясь дальнейшего развития событий, она вырвала свою руку из руки Нума и кинулась со всех ног обратно к пещерам, выкрикивая как безумная:

— Волк! Волк!

Услышав ее вопли, мужчины прервали танец и схватились за оружие, а женщины, прижимая к себе детей, бросились под защиту частокола, громко визжа от страха.

Так в обстановке всеобщей паники и суматохи состоялось первое знакомство Мадаев с прирученным волком, знакомство, о котором Нум так долго и горячо мечтал.

Нум крепко держал Яка за загривок, чтобы тот не вздумал убежать. Он всячески успокаивал волчонка, как только что пытался успокоить Циллу. Но это было также тщетно! Перепуганный шумом и криками, Як дрожал всем телом и ложился на землю всякий раз, когда Нум немного ослаблял хватку. Нуму хотелось бы взять Яка на руки, чтобы показать Мадаям, насколько он безобиден и не опасен. Но — увы! — Як был теперь так велик и тяжел, что Нуму пришлось тянуть и волочить его за собой к костру по земле, успокаивая лишь голосом и жестами.

Як не узнавал больше знакомую местность возле пещеры. Гигантские языки пламени праздничного костра пугали его. Рослые, широкоплечие Мадаи, с ярко раскрашенными красной глиной и желтой охрой лицами и боевым оружием в руках, внушали волчонку ужас. Десятки незнакомых запахов вторглись в его чуткие ноздри; пронзительные крики убегающих женщин и детей звенели в ушах.

Нум остановился в нескольких шагах от вооруженных до зубов мужчин. Он понимал, что страх — плохой советчик, и опасался бессмысленной кровавой схватки, которая могла вот-вот вспыхнуть. Взгляд мальчика искал в толпе сородичей отца, но Куша нигде не было видно. К счастью, на месте происшествия появился Абахо.

Мудрый Старец раздвинул шеренгу потрясавших оружием людей и твердым шагом направился к Нуму и его питомцу. Увидев Абахо, Як радостно взвизгнул. Если бы Нум не держал его так крепко, волчонок давно бы кинулся на грудь своему доброму старому хозяину.

Подойдя вплотную к мальчику, Абахо сказал негромко:

— Отпусти его, Нум!

Спокойный и властный голос Главного Колдуна племени сразу разрядил напряженную до предела обстановку. Нум выпустил загривок волчонка, и судорожно сжатое, готовое к прыжку тело Яка распрямилось. Почувствовав себя свободным, волчонок, не помня себя от радости, рванулся к Абахо. Он совсем позабыл о Мадаях, стоявших в боевой готовности позади Главного Колдуна. Поднявшись на задние лапы, Як положил передние на грудь Мудрого Старца и принялся лизать ему лицо, тихо повизгивая от счастья.

Абахо гладил Яка по спине, почесывал за ушами, похлопывал по загривку:

— Ну, здравствуй, мой хороший! Здравствуй, мой волчок!

Онемев от изумления, Мадаи смотрели во все глаза на это невиданное зрелище. Они глубоко уважали и почитали своего Мудрого Старца и никогда не осмеливались критиковать или осуждать его решения и поступки. Но этот необычайный, неслыханный союз с одним из самых свирепых врагов человека казался им столь же невероятным и удивительным, сколь вызывающим опасения. Каким могучим колдовством, какими тайными магическими заклинаниями удалось Мудрому Старцу укротить кровожадного хищника? Никто — от самого начала времен — не видел и не слышал ничего подобного!

Оставив Абахо, Як бросился обратно к Нуму. Он уже совсем успокоился и теперь испытывал неудержимую потребность как-то выразить обуревавшую его радость встречи с любимыми хозяевами. Подскочив к Нуму, он с разбегу толкнул его головой в грудь. Это была их излюбленная игра. Нум, смеясь, опрокинулся на спину, Як насел на него, и оба стали кататься по траве, толкая друг друга и покрякивая от удовольствия.

Безмолвно наблюдавшие за этой сценой Мадаи испустили дружный крик ужаса. Им показалось, что волк сейчас растерзает мальчика.

Но ничего похожего, разумеется, не произошло. Нум скоро взял верх над своим противником и, в свою очередь, прижал волчонка к земле. Як, фыркая, покусывал ему волосы, уши и пальцы, не зная, как выразить распиравший его восторг. А Нум дергал приятеля за хвост и за лапы и весело смеялся.

Мадаи не могли прийти в себя от изумления.

Наконец игра закончилась. Нум поднялся с земли, отряхнулся и принял достойный вид, а Як уселся у его ног, щуря глаза на яркое пламя.

Абахо обернулся к соплеменникам и неторопливо заговорил:

— Вы все видели, о Мадаи! Этот волк никому не сделает зла. Он стал нашим союзником и другом с тех пор, как Нум спас ему, совсем маленькому, жизнь. А затем уже волчонок спас Нума от страшного пещерного медведя. Я рассказывал вам об этом. И теперь мы связаны с ним такой крепкой дружбой, что никакая сила на свете не сумеет разрушить ее!

Дружба с волком! Мадаи молчали, подавленные и полные сомнений. Как ни говорите, а волк — это волк! Будут ли могущественные чары, сделавшие другом Главного Колдуна и его ученика этого странного представителя волчьей породы, охранять от его страшных зубов и когтей других членов племени? Женщины, сбившись в кучку позади шеренги вооруженных мужчин, возбужденно перешептывались, глядя расширенными от страха глазами на невиданное чудо. Нум заметил среди них Циллу, еще бледную от пережитого испуга, и поманил ее рукой:

— Подойди сюда, Цилла, подойди! Да не бойся же!

Но девушка лишь отрицательно помотала головой и не двинулась с места.

Абахо сделал знак, что хочет что-то сказать. Взволнованный шепот женщин стих. Мудрый Старец простер вперед руку:

— Слушайте меня, Мадаи, слушайте внимательно! Этот волк еще молод, но когда он достигнет зрелости, он будет хорошим охотником. Он поможет вам выслеживать добычу в лесу и в степи, загонять ее в западни и ловушки. А летом, во время кочевья, он будет охранять нашу стоянку от хищников. Когда же Як найдет себе самку, он, возможно, приведет ее в становище. Тогда мы вырастим их детенышей с самого рождения и у нас будет уже не один, а много верных и сильных помощников, которые станут нашими союзниками и будут служить нам преданно и усердно.

Глухой недоверчивый ропот толпы был ответом на речь Мудрого Старца. При всем безграничном уважении, которое Мадаи питали к Главному Колдуну, слова Абахо не вселили в них уверенности. Напротив, они испугали их своей неслыханной смелостью. Внезапно из толпы послышался глубокий, мужественный голос Куша:

— Речи Абахо полны великой мудрости. Почему бы нам не заключить союз с этим молодым волком? Я хочу попробовать.

Спокойным, твердым шагом вождь пересек открытое пространство, безоружный, с протянутой вперед рукой. Увидев его, Як вздрогнул и приложил уши к голове. Но Нум крепко обнял волчонка за шею и зашептал ему в самое ухо:

— Не бойся, Як! Это мой отец. Это Куш. Ты должен полюбить его.

Куш остановился перед ним и медленно нагнулся, протягивая руку к Яку. Волчонок обнюхал пальцы вождя, глубоко втягивая носом воздух, словно старался запомнить этот новый для него человеческий запах. Затем, видимо успокоенный, он широко раскрыл пасть и зевнул, обнажив белые клыки и розовый язык.

Нум облегченно засмеялся.

— Як! Дай моему отцу лапу. Дай лапу!

Як оглянулся на молодого хозяина, секунду помедлил в нерешительности, потом важно поднял толстую лапу с внушительными когтями и осторожно положил ее на широкую смуглую ладонь вождя Мадаев. Союз был заключен.

Куш выпрямился и, опустив руку на плечо сына, торжественно провозгласил;

— Это прекрасная мысль, Нум! Я очень доволен тобой.

Сердце мальчика радостно забилось. Он был счастлив, как никогда в жизни. «Теперь, — думал он, — битва за Яка выиграна!»

Потянулись долгие зимние месяцы.

С того дня как Нум согласился на разлуку со своим четвероногим другом, среди Мадаев вновь воцарились мир, спокойствие и согласие.

В первое время сородичи, испытывая горячую признательность к Нуму за принесенную им для блага племени жертву, всячески старались выказать мальчику свою дружбу. Встречая Нума, Мадаи широко улыбались ему, ласково подталкивали локтями и кулаками, дарили разные мелкие подарки. Но мальчик, поглощенный своим горем, равнодушно принимал эти изъявления симпатии, ни на минуту не забывая, что только из-за косности соплеменников ему пришлось расстаться с Яком.

И после кратковременного облегчения Мадаи снова почувствовали смущение и неловкость, поняв, что причинили мальчику жестокое и непоправимое горе.

Нум проводил теперь долгие часы, сидя на гранитном валуне возле входа в отцовскую пещеру. Не отрывая глаз от темневшей вдали опушки Большого леса, он лихорадочно прислушивался ко всем звукам, которые доносил до него оттуда порывистый, холодный ветер. Страшная мысль терзала его день и ночь: жив ли Як? Что, если дикие сородичи не захотели принять его обратно в свою стаю и прогнали волчонка, а быть может, растерзали, как некогда старого вожака, отца Яка? Глядя перед собой остановившимися от ужаса глазами, Нум видел Яка в луже крови, умирающего на холодном снегу, отвергнутого всеми: и волками и людьми. Это видение преследовало мальчика; он не в силах был отделаться от горького предчувствия.

Но однажды, вьюжным морозным вечером, когда ветер вздымал с земли мириады снежинок и со страшной скоростью гнал их перед собой вдоль берегов Красной реки, Нум вдруг отчетливо услышал сквозь вой пурги голос своего четвероногого друга. Глубокий и мощный, он поднимался к серому зимнему небу и, казалось, говорил:

«Я здесь, я здесь, мой хозяин! Я помню тебя, я предан тебе по-прежнему!»

С этого вечера Нум словно ожил, стряхнув с себя владевшее им оцепенение. И все Мадаи ощутили, как с души у них свалилась огромная тяжесть. Воины и охотники, мужчины и женщины, старики и дети наперебой выражали мальчику свою любовь и внимание, А Цилла улыбалась ему так ласково и нежно, словно хотела испросить прощение за неведомую вину.

И тогда по вечерам, сидя у жаркого костра в отцовской пещере, Нум начал говорить соплеменникам об Яке. Он рассказал Мадаям, как спас волчонка от изголодавшейся, разъяренной стаи, как долго приручал его, стараясь лаской и терпением победить природную дикость и недоверие маленького хищника. Он рассказал про случай с пещерным медведем, когда Як впервые доказал свою преданность и отвагу; рассказал о Больших Ступнях, об их трусости, вероломстве и низости, о том, как ему пришлось в одиночку пуститься за ними в погоню, чтобы спасти Яка от верной гибели…

Сгрудившись вокруг пылавшего посреди пещеры костра, Мадаи затаив дыхание слушали Нума. Глаза их сверкали от возбуждения, яркое пламя отражалось в темных зрачках. Наивные и непосредственные, как дети, несмотря на внешнюю суровость, они обожали такие увлекательные, захватывающие дух рассказы и переживали все события так горячо и заинтересованно, словно сами были их участниками. Лица их то вспыхивали, то бледнели, они то вздрагивали, то замирали, то весело смеялись и хлопали в ладоши, то сжимали кулаки и потрясали ими в воздухе, и снова жадно слушали, боясь проронить слово и едва осмеливаясь дышать. В самых патетических местах рассказа лучшие танцоры вскакивали с места и изображали в пантомиме нападение пещерного медведя, испуг и унижение Гоура, крушение плота, на котором Нум пустился в погоню за Большими Ступнями, освобождение Яка.

Так мало-помалу молодой волк, изгнанный Мадаями, сделался в их глазах легендарным существом, сказочным героем, образцом отваги, дружбы и преданности.

Если погода позволяла, дети племени выбегали из тесных и душных жилищ на берег реки, чтобы хоть намного размяться. У них были теперь новые игры: «в волка и пещерного медведя», «в волка и рыжих человечков», «в спасение Яка». Но никто-из ребят не хотел быть Гоуром, и каждый мечтал сыграть Яка. Прижав ладони к вискам, они поднимали над темноволосыми головенками указательные пальцы, изображавшие острые уши маленького волка, или же носились вприпрыжку среди сугробов, подражая волчьему бегу.

Нум веселился от души, глядя на эти новые, рожденные его рассказами игры.

— Видишь, сын мой, — говорил довольный Абахо. — Твоя жертва не была бесцельной. Она пошла на пользу нашей затее. Если бы мы с тобой упорствовали, не желая расставаться с Яком, дело кончилось бы тем, что Мадаи в один прекрасный день убили бы нашего питомца, потому что все племя жило в постоянном страхе. А теперь они узнали о волчонке столько хорошего, что многие в глубине души уже жалеют об его изгнании.

— Як вернулся к своей прежней дикой жизни, — грустно отвечал Нум. — Назад он не придет.

— Кто знает? — задумчиво улыбался Абахо. — Кто может это знать?

Нум молча качал головой; но в самой глубине души не мог запретить себе надеяться. Несколько раз с опушки Большого леса к нему долетал голос Яка, уже не визгливый и пронзительный, как в раннем детстве, а глубокий, низкий и мощный. Это был голос взрослого зверя в расцвете сил, торжествующая песня свободного и счастливого существа, разносившаяся далеко вокруг над заснеженными просторами. На исходе зимы к голосу молодого волка присоединился другой, более высокий и звонкий. Як больше не охотился один, он нашел себе подругу.

Нум понял, что теперь ему никогда не увидеть больше своего верного друга.

Но у мальчика не было времени предаваться отчаянию и горю. Другие волнения и заботы отвлекали его от горьких дум.

С приближением весны Мадаев охватило неясное беспокойство. Они по сто раз на дню поднимали вверх головы и зорко всматривались в небо на юге, мечтая увидеть наконец в весенней лазури первые стаи перелетных птиц, возвращающихся в родные места из жарких стран, где они провели зиму. По ночам люди просыпались и чутко прислушивались — не трещит ли на реке лед. Они выискивали на освободившихся от снега южных склонах холмов первые весенние ростки и, радостно смеясь, показывали их друг другу.

Мужчины приводили в порядок охотничье оружие и испытывали его. Из тесной пещеры Сика, оружейника, с утра до вечера доносились то звонкие, то глухие удары. Осколки кремня летели во все стороны. Наконечники для стрел, дротиков и копий выстраивались рядами вдоль стен, зубчатые и острые. Помощники Сика терпеливо оттачивали и шлифовали мелким песком затупившиеся лезвия каменных топоров и костяных копий.

Женщины готовили в дорогу меховые одежды и одеяла, собирали остатки зимних запасов пищи, закапывали в укромных уголках пещер ненужные в походе орудия и предметы домашнего обихода и то и дело ссорились из-за тесноты и перенаселенности жилищ.

Дети и подростки еле сдерживали свое нетерпение. Мысленно они уже видели себя на необъятных просторах далекого Юга. Забывая ожидавшие их на многодневном пути трудности, не помня изнурительного осеннего перехода, они думали только о переправах через многоводные реки и о новых горизонтах, открывающихся с высоты каждого горного перевала.

Жажда дальних странствий владела всеми Мадаями — от мала до велика.

Нум был совсем не прочь участвовать в этой всеобщей веселой суете и сборах. Он тоже чувствовал зуд в Ногах и смутное беспокойство в сердце. Но Мудрый Старец не давал ему ни минуты роздыха. Он вдруг решил — неизвестно с какой целью — устроить Нуму генеральный экзамен и проверить, запомнил ли тот всё Знание, преподанное ему за два года обучения. Уединившись с Абахо в Священной Пещере, Нум целыми днями повторял рецепты лекарств и снадобий, начатки примитивной анатомии, обрядовые песни, молитвы и заклинания. Он заучивал расположение ночных небесных светил, по которым следовало определять направление в дремучих лесах, горных ущельях и необъятных степных просторах. Все это он уже давно знал наизусть, и бесконечные повторные вопросы Абахо раздражали и возмущали его до крайности. Но Мудрый Старец, словно не замечая его нетерпения, снова и снова испытывал прочность его познаний и остроту ума.

Почему Абахо выбрал для проверки столь неподходящее время? Неужели он не видит, что Нум сгорает от желания закончить беседу и ждет не дождется, когда Мудрый Старец отпустит его собираться в дорогу вместе со всеми Мадаями?

Однажды к вечеру Нум, не выдержав, спросил:

— К чему эти бесконечные повторы, Учитель? К чему они сейчас, когда мы на днях выступаем в поход и нам обоим давно пора заняться дорожными приготовлениями и сборами?

Помолчав немного, Абахо ответил:

— Настало время открыть тебе правду, сын мой! Я не иду с вами на Юг в этом году!

Нум растерялся от неожиданности. В полном недоумении смотрел он на Учителя. Абахо вздохнул:

— Да, мой мальчик, я не пойду нынче с вами. Моя больная нога не выдержит трудностей дальнего пути. А быть своим сородичам в тягость во время кочевья я не хочу. Ты заменишь меня в походе и на летней стоянке.

Сердце в груди мальчика упало. Абахо не будет с ними в походе! Нет, это немыслимо, это просто невозможно себе представить! Широко раскрыв глаза, Нум смотрел на Абахо и вдруг заметил, как сильно сдал за эту зиму Мудрый Старец. Сломанная во время землетрясения нога его так и не срослась как следует, он передвигался с трудом и сильно хромал. Одышка мучила его. И Абахо решил остаться на берегах Красной реки в обществе трех или четырех стариков, которым, так же как и ему, долгое путешествие на Юг было уже не под силу.

Пристально глядя на Нума, Абахо торжественно повторил, что поручает племя Мадаев ему, своему ученику и преемнику. Нум будет лечить больных и раненых, возносить молитвы духам Земли, Воды, Воздуха и Огня, созерцать утром и вечером небо, намечая по звездам путь, которого Мадаям следует держаться, или отыскивать дорогу, если путникам случится потерять ее и заблудиться. И — самое трудное, самое сложное! — он должен стать другом, советчиком и помощником для всех тех, кто нуждается в совете, поддержке и помощи.

Самонадеянный, воображавший, что он уже знает все, Нум вдруг с ужасом обнаружил, что еще не имеет представления о множестве вещей. Это открытие окончательно сразило его. Он почувствовал, что слишком молод и неопытен, что ему не по силам такая огромная, такая тяжкая ответственность. Бросившись на колени перед Абахо, он стал умолять Учителя не отпускать его одного на летнее кочевье. Пусть Мудрый Старец и на этот раз сопровождает племя Мадаев, даже если его придется нести всю дорогу на носилках!

Но Абахо не внял его мольбам. Он молча отвязал от пояса свой кожаный мешочек, вынул из него заветный талисман и торжественно вручил Нуму.

Нум узнал круглый, просверленный посредине камень на тонком кожаном ремешке, с помощью которого Абахо два года тому назад воспроизводил глубокий и мощный голос бизонов.

Нум, как и все его сородичи, безоговорочно верил в могущество талисманов. Он бережно спрятал на груди магический камень, но сознание непосильной ответственности не проходило.

Совсем недавно Нум потерял Яка, своего единственного преданного друга. Сегодня он теряет, — правда только на время, — мудрого и доброго Учителя, направлявшего его первые шаги по дороге Знания. Кого ему предстоит потерять завтра?

Нум поделился своими огорчениями с матерью, но Мамма выслушала его рассеянно, и безучастно: мысли ее были заняты другим. Маленький Эко, ее младший сын, вот уже несколько дней заходился от приступов кашля, и Мамма думала только о том, как облегчить страдания малыша. Не знает ли Нум верного средства, чтобы избавить Эко от болезни?

Нум постарался применить для лечения братишки все знания, которые передал ему Абахо. Потом подошел к отцу и хотел поговорить с ним и посоветоваться. Но Куш был слишком занят приготовлениями к походу, чтобы выслушать Нума внимательно. На нем, как на вожде племени, лежала вся ответственность за удачу летнего кочевья.

Печально вздохнув, Нум отправился к Цилле. Он несколько пренебрегал ею этой зимой, занятый учебой и неотвязными мыслями об Яке. Разговоры молодой девушки частенько казались ему пустыми и бессодержательными. Цилла проводила теперь все свободное время, расшивая свои меховые одежды разноцветными кожаными ремешками, костяными бусами и раковинами. Прищурив длинные ресницы, она окидывала оценивающим взглядом свою работу, затем, приложив к вышивке браслеты, подаренные ей сыном вождя Малахов, любовалась творением своих рук.

Нум поделился с девушкой терзавшими его сомнениями и опасениями. Цилла проявила самое дружеское сочувствие его невзгодам:

— Ах, как досадно, что дед Абахо не может сопровождать нас, как обычно, в походе! Но он действительно сильно постарел и ослабел. Впрочем, я уверена, что ты прекрасно справишься без него, Нум! Ты теперь такой умный и так много знаешь!

Голос у Циллы был мягкий и певучий, глаза смотрели на Нума дружелюбно и ласково, на губах блуждала загадочная улыбка. Но Нуму вдруг показалось, что мысли ее где-то далеко. О чем она думала? Не желая испытать новое разочарование, Нум остерегся задать ей этот вопрос, томивший его неясным предчувствием беды.

Загадка разрешилась скоро.

…Уже пять дней племя кочевало в южном направлении. Навстречу ему буйно и победно шествовала весна. Пробудившись от долгой зимней спячки, природа словно торопилась наверстать упущенное. Все вокруг зеленело и цвело, благоухало и пело. Всюду звенели и бурлили весенние ручейки, бежавшие по ложбинам среди мха и молодой зелени, сталкиваясь и сливаясь, огибая полянки цветущих ирисов и примул. На деревьях лопались и раскрывались почки, выпуская на волю нежные, светло-зеленые листья, трепетавшие на свежем весеннем ветру. Даже нависшие над рекой угрюмые гранитные утесы, казалось, ожили и помолодели. Розовые в лучах утренней зари и кирпично-красные на закате, они, словно тоже участвовали в общем празднике обновления.

Вечером пятого дня Мадаи сделали привал на опушке каштановой рощи. Пышная молодая листва весело шелестела над головой.

Нум озабоченно расхаживал среди сородичей, прикладывая целебные травы к ссадинам, порезам и ушибам, растирая натруженные во время дневного перехода плечи и колени. Ему некогда было думать о собственной усталости и поврежденной лодыжке, которая к вечеру начинала тихонько ныть.

Нум не смог бы сказать, доволен ли он. Но он чувствовал, что нужен соплеменникам, и это сознание было для него лучшей наградой за все труды.

Утешив, как умел, маленькую девочку, которая, плача, показывала ему расцарапанную колючкой ручонку, Нум выпрямился и увидел трех незнакомых людей, направлявшихся к становищу Мадаев. Самый высокий из них оживленно махал ему рукой. Нум всмотрелся — и вдруг, к великой своей радости, узнал Ури. Его сопровождали двое юношей из племени Малахов.

Среди веселой суматохи, поднявшейся в становище Мадаев при появлении гостей, Нум сначала ничего не заметил. В стоявшем рядом с Ури молодом и стройном воине он не сразу узнал долговязого, нескладного подростка, плясавшего с Циллой на празднике встречи двух племен. За эти годы сын Тани превратился в красивого юношу, который мало чем напоминал прежнего самодовольного мальчишку, безудержно хваставшего своими охотничьими подвигами. Теперь это был спокойный, уверенный в себе человек, державшийся с большим достоинством, как и подобало сыну вождя племени. Широкая улыбка то и дело освещала его открытое, мужественное лицо.

Нум не заметил также, что Цилла стоит в стороне, потупившись, и лишь украдкой наблюдает сцену встречи сквозь опущенные ресницы. На девушке была расшитая разноцветными бусами и раковинами праздничная одежда; тонкие смуглые пальцы беспокойно перебирали камушки на пестрых браслетах, украшавших ее обнаженные руки.

Смысл происходящего дошел до Нума только в конце трапезы, когда сын Тани поднялся с места, подошел к Цилле и взял ее маленькую руку в свою широкую ладонь. Маленькая рука задрожала, но девушка не отпрянула назад, не отдернула руки. Все так же не поднимая глаз, она встала с места, позволила сыну Тани подвести себя к Кушу, и Куш громко и торжественно спросил Циллу: согласна ли она покинуть родное племя, чтобы стать женой сына вождя дружественного племени Малахов?

Нум не расслышал робкого «да», слетевшего с уст подруги его детских игр. Но ему незачем было слышать ее ответ. Все было и так ясно.

Едва дождавшись начала ритуальной пляски, которой Мадаи отмечали помолвку юной пары, Нум проскользнул между танцорами, покинул становище и углубился в лес. Он шел быстро, не разбирая дороги, и продирался сквозь колючий кустарник так стремительно, словно за ним гнались по пятам враги. Ночной мрак, окружавший его со всех сторон, был не так черен, как его мысли. Он чувствовал себя совершенно одиноким — теперь уже по-настоящему и навсегда!

Поравнявшись с большим раскидистым дубом, Нум бросился ничком на землю, поросшую густым мхом, и спрятал лицо в ладонях.

Сколько времени пролежал он так, Нум не мог бы сказать. Но вдруг до слуха его донесся издалека чей-то голос. Нум приподнялся на локте с бурно забившимся сердцем и прислушался. Этот голос… этот низкий горловой голос, прозвучавший словно дружеский призыв из темной глубины леса… Нум отличил бы его среди десятков других голосов. Мог ли он не узнать его?

Одним прыжком Нум вскочил на ноги и, напрягая зрение, стал всматриваться в ночную мглу, которая здесь, под сводами могучих деревьев, казалась еще непрогляднее. Сдавленным от волнения голосом он крикнул:

— Як!.. Як! Это ты?..

И замолк, прислушиваясь к ночным звукам и шорохам, заполнявшим лесную чащу. С опушки леса чуть слышно доносились веселые песни Мадаев, сопровождаемые глухим рокотом барабанов. Ночной ветерок слабо шелестел в густой листве.

Внезапно Нум увидел вдали два зеленых огонька, светившихся в темноте между ветвями. Спустя минуту рядом с этими двумя огоньками вспыхнули еще два.

Не раздумывая ни минуты, Нум бросился к ним, протянув вперед обе руки. В чаще послышался треск и быстро удалявшиеся шаги; сухой валежник хрустел под ногами беглецов. Две зеленые точки исчезли сразу; две других еще некоторое время мерцали вдали, затем тоже погасли.

— Як! — крикнул в отчаянии Нум. — Як! Где ты? Не уходи. Не уходи, Як!

Жалобное повизгивание было ему ответом. Нум понял, что не ошибся. Его четвероногий друг был здесь, совсем близко от него! Но что-то мешало молодому волку подойти к своему хозяину. Должно быть, это была волчица, подруга Яка. Испуганная и недоверчивая, она стояла рядом с ним, готовая обратиться в бегство при малейшем подозрительном движении, малейшем намеке на опасность.

Нум перестал звать Яка и прислушался. Оба зверя явно пререкались между собой на своем языке. Нум отчетливо слышал низкий голос Яка и нервное, нетерпеливое потявкивание волчицы. Затем все стихло. Спор был окончен: подруга Яка, по-видимому, настояла на своем. Як ушел за ней следом и больше не вернется!

Тяжело вздохнув, Нум прислонился плечом к ближнему дереву. Глубокая усталость и безразличие вдруг овладели им. Он тихо опустился на мягкий мох у подножия лесного великана и закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. Мрак, обступивший его, показался мальчику еще чернее, еще безысходное. Ему было холодно и невыразимо тоскливо…

И вдруг чье-то жаркое дыхание коснулось его безжизненно лежавшей на земле руки. Нум вздрогнул и, не меняя положения, шепнул еле слышно:

— Як… это ты?

Радостный визг прозвучал в ответ, две огромные лапы мягко легли на плечи Нума, мокрый холодный нос ткнулся в его щеку. Потом такой же мокрый, но горячий язык в мгновение ока облизал все лицо мальчика.

— Это ты! Это ты!

Нум протянул вперед обе руки и обхватил ими большое, мускулистое и мохнатое тело: Як сильно вырос за минувшую зиму.

Они замерли на несколько мгновений, не выпуская друг друга из объятий. Радость их была так велика, что оба плакали каждый на свой манер, — хотя Нум не чувствовал, как крупные слезы текут по его щекам. Як тихо скулил и взвизгивал хриплым от волнения голосом.

Внезапно позади них послышалось сухое, отрывистое тявканье. Подруге Яка, должно быть, надоело ждать его, и она громко выражала свое неудовольствие и нетерпение. Еще не опомнившись как следует, оба друга обернулись в сторону леса, откуда прозвучал призыв волчицы. Поднимавшаяся над деревьями луна озаряла бледным светом густой подлесок.

Нум смутно различил в двух десятках шагов силуэт молодой волчицы с тонкой мордой и острыми ушами, которые она то навостряла, то прижимала к голове. Два горящих зеленым огнем глаза смотрели в упор на мальчика, мигая время от времени, словно не могли выдержать человеческого взгляда. Нум сидел неподвижно, стараясь не шевелиться.

Оставив хозяина, Як в два прыжка очутился рядом со своей молодой подругой. Ткнув волчицу мордой в бок, он заставил ее подняться и стал потихоньку подталкивать к Нуму.

Волчица шла с явной неохотой, упираясь в землю передними лапами и отворачивая в сторону узкую морду. Шерсть на ее спине стояла дыбом, клыки сердито оскалились. В нескольких шагах от Нума волчица остановилась, прерывисто дыша и поводя боками, словно загнанная лошадь. Потом легла на землю и положила морду на лапы, отказываясь идти Дальше.

Нум осторожно поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений. Волчица глухо зарычала. Медленно, с бесконечными предосторожностями, Нум сделал шаг, потом другой, почти не отрывая ног от земли.

Остановившись перед лежащей на земле волчицей, он протянул к ней руку.

Волчица, ворча и оскаливаясь, понюхала пальцы, от которых исходил ненавистный человеческий запах. Но к этому враждебному запаху примешивался еле уловимый аромат сырого мха и влажной земли, на которой только что лежала рука Нума, и — главное — хорошо известный, привычный для нее запах Яка. Почуяв этот знакомый запах, волчица перестала рычать, и только в глубине ее глаз по-прежнему мерцали холодные зеленые огоньки.

Нум подождал немного, чтобы дать ей прийти в себя и успокоиться. Затем тихо нагнулся. Рука его мягко коснулась прижатых к затылку острых ушей и легла, дружественная, спокойная и уверенная, на голову волчицы. Маленькая дикарка не шелохнулась. Нум заговорил с ней медленно и ласково. Речь его была неторопливой и плавной; это была человеческая речь, и слова ее, разумеется, не были понятны волчице… И все же… все же она, по-видимому, понимала что-то в самой интонации этой речи, потому что понемногу обретала спокойствие. Судорожно напряженные мускулы тела расслабились, уши поднялись и снова встали торчком, злые зеленые огоньки в глазах погасли. Волчица слушала человека, она уже доверяла ему.

Як стоял рядом с волчицей и тихо повизгивал от удовольствия. Он был безмерно рад, что его любимый хозяин и молодая подруга тоже заключили между собой прочный, дружеский союз.

И Нум вдруг забыл свои горести, опасения и обиды. Он больше не чувствовал себя одиноким. Новый мир открывался перед ним, и ему — первому среди людей! — суждено было проложить дорогу в этот чудесный, суливший такие заманчивые возможности мир — мир дружбы, мир союза между человеком и зверем.

— И-а-ао-о… а-а-уй! — слышался над рекой не то вой зверя, не то голос человека. Постепенно слабея, эти звуки — тревожные и протяжные — замирали в чаще косматых елей, громоздившихся вдоль берегов широкой и полноводной реки Выг.

— И-а-ао-уй! — заунывно раздавалось с вершины скалистого островка, о который с грохотом дробились пенистые струи порога.

Воды реки, зажатые здесь в узкой расщелине, с гулом мчались мимо островка, то взлетая тысячами брызг от ударов о подводные камни, то покрываясь густыми клубами белой пены…

На высокой скале тускло светился костер. Из груды сырого валежника пробивались длинные пряди колеблющегося дыма. Влажный мягкий ветерок гнал едкий дым на сидящих вокруг огня старух. Они исступленно кричали, тряся иссохшими руками. Впереди, у самого костра, стояла на коленях старуха с разрисованным кровью лицом. Ее седые волосы были заплетены в девять тонких косиц. Выпиленный из черепа оленя обруч с ветвистыми рогами плотно охватывал голову.

Это была Лисья Лапа, Главная колдунья стойбища, находившегося неподалеку от порога. Она терла между ладонями гладкие камешки. Один за другим сыпались они на скалу.

— Как из рук падают камни, так из туч упадут на землю олени-и! — тянула она нараспев.

— Упадут! Упадут! Упадут! — подхватывали хором старухи.

Колдунья сгребла камешки в пригоршню и, зажмурив глаза, бросила их через костер. Стуча по гладкой скале, они покатились в воду.

— Мы кидаем оленьи души-и-и, — запела колдунья. — В лесу будет много оленей, наши мужчины выследят и убьют их…

— Убьют, убьют, — вторили старухи. — Ой, как много убьют!

Голод — обычный предвестник весны на севере — вновь охватил стойбище. Что было в минувшем году, то случилось и теперь…

Весь день над притихшим становищем разносилось жалобное пение голодных старух. Даже рев порога Шойрукши не заглушал их тоскливых выкриков. Прислушиваясь к завыванию старух, люди, лежавшие в землянках, устало перешептывались, вспоминая недавние сытые дни.

— Много ели тогда, — повторяли они одно и то же. — Ой, как много ели!

Льок был обыкновенным круглолицым подростком со вздернутым по-ребячьи носом и светлыми глазами, в которых то и дело загорались задорные огоньки. Как всякий мальчишка, он не стыдился отнимать у жалобно визжащих девчонок сладкие корни, которые они терпеливо выкапывали в лесу. Проворнее щуки умел ловить в ручье рыбешку и тут же сырьем поедал ее; за много шагов по запаху находил съедобный гриб и быстрее других выискивал спрятанное в густых ветвях гнездо с лакомыми яйцами… Если в драках с мальчишками он не всегда оставался победителем, то в промысле за гусями в период их линьки ему не было равных. Ни у кого из молодежи ожерелье из клювов пойманных гусей не было таким длинным, как у него.

Шестой брат Льока, Бэй, всего на год старше его, прошлой весной уже был посвящен в охотники. Скоро придет черед и одногодкам Льока приобщиться к охотничьим тайнам. Каждый мальчик с малых лет мечтал об этом событии, самом торжественном в его жизни. Но Льок был седьмым сыном женщины, не родившей ни одной девочки, а по древнему поверью считалось, что отцом седьмого мальчика бывает дух — покровитель рода. С самого детства Льоку твердили, что он станет колдуном. В прошлом году старый колдун стойбища не вернулся с морского промысла, и теперь охотникам был нужен новый колдун. Вот почему они все чаще и настойчивее спрашивали Льока; не снится ли ему что-нибудь по ночам, не беседуют ли с ним в темноте духи? Встревоженному юноше и в самом деле стали сниться страшные сны.

Наступила весна. Увеличивался день, и начало пригревать солнце. Снег подтаивал даже под елями в лесу, но за ночь покрывался корочкой льда. Олени и злобные лоси стали неуловимы; чтобы догнать их, охотникам требовалось много сил, а их не было — лютый голод, начавшийся месяц назад, обессилил звероловов. Как и в прежние весны, охотники изо дня в день возвращались с пустыми руками.

— Нет нам удачи, — шептались они меж собой. — Некому вымолить ее у духов. Кремень виной тому, что погиб колдун.

Мужчины хмуро поглядывали на Главного охотника, Кремня, плечистого старика, не по возрасту крепкого и сильного. Слыша недовольный шепот охотников, Кремень ерошил седую бороду рукой, еще в молодости изуродованной медведем.

«Нужен колдун, — думал он. — Но Льок слишком молод! Еще сильнее заропщут охотники, вспоминая старого колдуна. Не задобрить ли Хозяина реки, не сделать ли ему большой подарок?»

Охотники тоже стали подумывать: может, и вправду сделать большой подарок — бросить в порог Шойрукши красивую девушку из стойбища. Если она понравится Хозяину реки — он смилостивится: взломает речной лед, и тогда на воде заплещутся стаи перелетных птиц.

Слухи об этом дошли до Главной колдуньи, не раз видавшей на своем веку этот страшный обряд. Еще сейчас мерещится старухе, хотя это и было очень давно, жалобный крик ее младшей сестры. Совсем юную, почти девочку, схватили ее охотники и поволокли к бурлящему среди камней порогу. Кого выберут они на этот раз? Не черноволосую ли Сороку, она красивей всех своих сверстниц. Но Сорока — дочь ее дочери. Может быть, Ясную Зорьку — она тоже красивая. Но Ясная Зорька — внучка подруги Лисьей Лапы. Нет, Лисья Лапа не даст погубить ни одной девушки стойбища. Надо отвести от них опасность. Она знает, что надо для этого сделать!

Не в обычае старой колдуньи было откладывать задуманное. Она разрисовала охрой руки и лицо и побрела навстречу охотникам. Они всегда проходили одной дорогой — по тропе мимо скалы у порога.

Старуха взобралась на скалу и, опершись подбородком на высокий посох — знак власти Главной колдуньи, стала ждать.

Весенний ветер трепал ее седые волосы, позвякивая костяными и каменными фигурками духов, подвешенными к ее тощим косицам. Холодно было старухе. Не двигаясь стояла она, всматриваясь в синеющий лес, из которого должны были выйти охотники.

Толпа измученных людей наконец показалась на тропе. Старуха подняла посох и, как полагалось колдуньям, заговорила нараспев:

— Охотники! Мои духи сказали: «Пора испытать Льока, пусть его духи пошлют нам завтра пищу, а не пошлют — значит, они враги нашему роду. Значит, Льок виноват в нашей беде!»

Кремень настороженно посмотрел в иссушенное голодом лицо старухи, но она не опустила глаз.

— Так говорят мои духи! — повторила она.

Кремень повернулся к охотникам и велел позвать Льока.

До стойбища было недалеко, ждать пришлось недолго.

Льок подошел к Кремню и остановился перед ним. Охотники и старуха молча смотрели на них. Главный охотник заговорил:

— Ты седьмой сын женщины, никогда не рожавшей девочек. Значит, ты колдун, пусть помогут тебе твои духи. А ты помоги сородичам. Добудь пищу. Не добудешь — значит, ты нам враг!

Подросток побелел от испуга. Он растерянно посмотрел на старика и прошептал:

— Где мне достать пищу, если ты, лучший из ловцов, не находишь ее?

Ища защиты, Льок повернулся к охотникам. Может быть, они и жалели этого подростка с еще мальчишеским лицом, с чуть покрытыми золотистым пушком щеками. Он совсем не был похож на прежнего, всегда угрюмого колдуна. Но никто не осмелился сказать ни слова, молчали даже трое его старших братьев. Льок взглянул на Лисью Лапу. Мрачная усмешка, кривившая губы старухи, еще больше напугала его.

— Откуда же мне добыть пищу? — спросил Льок охотников.

— Проси Друга, он милостив, — ответил Кремень.

Старик протянул Льоку метательную дубинку колдунов, которую для счастья носил эти дни, и, с трудом передвигая опухшие ноги, направился к стойбищу. За ним побрели охотники. Старая колдунья, опираясь на посох, поплелась вслед.

Юноша сел на выступ скалы и опустил голову. Из гладкого зеркала воды, скопившегося в глубокой выбоине, на него смотрело осунувшееся лицо подростка.

«Проси Друга, он милостив», — сказал Кремень. «Другом» охотники называли таинственного Роко. С незапамятных времен из поколения в поколение передавалось поверье о маленьком горбуне с большой ступней. Когда-то он сам жил в стойбище и был охотником. Звери, птицы и рыбы слушались его зова, он один мог загнать целое стадо оленей. Стойбище не знало при нем голода, люди были сыты даже весной. Охотники любили его, но женщины смеялись над его горбом и большой ступней. Однажды, когда женщины мяли глину, собираясь лепить горшки, Роко проходил мимо, и одна из девушек крикнула ему: «Иди к нам, горбун, твоя ступня только и годится, чтобы месить глину!» Роко так обиделся, что навсегда ушел из стойбища. Где он поселился, никто не знал. Говорили, что он ушел к «лесным людям» — бурым медведям; рассказывали, что он и сейчас живет среди них. Роко затаил обиду на женщин, поэтому они боятся его. А охотникам он остался другом, в трудное время выгоняет зверя навстречу их копьям и стрелам, посылает удачу смелым и сильным.

— Роко! — в отчаянии зашептал Льок. — Пошли добычу. Пожалей, иначе меня убьют.

Юноша вытянулся на скале, прижимаясь лицом к холодному камню. «Что делать, где искать добычи? Что будет со мною завтра?» — спрашивал он себя и не находил ответа.

Долго лежал подросток, полный страха и тревоги.

Вдруг совсем близко, почти над его головой, зашелестели тяжелые крылья. Даже не открывая глаз, Льок узнал крылатого гостя. Боясь вспугнуть его, подросток еще крепче прижался к скале. Непривычно скользя широко расставленными лапами по прибрежному льду, огромный лебедь медленно сложил крылья.

Приподняв голову, Льок увидел, что лебедь замер на месте. Тревожно выгибая шею, он рассматривал черневшую во льду полынью. Близость ревущего порога, должно быть, беспокоила птицу. Это был разведчик, который летит впереди стаи, чтобы найти место, пригодное для ее отдыха.

Если летят лебеди, значит, пришла настоящая весна. Скоро прилетят и другие птицы, добычи будет много, голоду придет конец. Но сейчас Льок об этом не думал.

Его рука потянулась к лежавшей рядом метательной дубинке колдунов. Зажав ее в кулак, юноша пополз к лебедю. Из-за грохота водопада птица не услышала приближения человека. Когда он подполз совсем близко, она пошевельнулась и, неуклюже переваливаясь, стала расправлять крылья. Лапы лебедя уже отрывались от земли, когда дубинка ударила его по тонкой шее. Ломая о скалы маховые перья, лебедь тяжело рухнул наземь. Тотчас в руках Льока хрустнули его шейные позвонки, и громадные полукружья крыльев бессильно распластались по скале.

Не смея верить удаче, Льок сжимал шею лебедя, чувствуя сквозь перья его теплоту. Он хотел приподнять птицу, но не мог — не хватало силы. И только тогда он понял, какая в его руках завидная добыча! Долго смотрел Льок на окрашенные заходящим солнцем розовые перья, голубовато-белые в тени…

Льоку хотелось как можно скорее созвать сородичей и похвастать нежданным счастьем. Но как выпустить из рук такую добычу, отдать ее грозному старику и, может быть, только смотреть, когда другие будут ее поедать?

Льок не был охотником, но знал охотничьи порядки — он растянулся на крыле, захрустевшем под тяжестью его тела, привычным движением пальцев выщипал на шее ряд коротких перышек и прижался губами к начавшей холодеть коже. Острые зубы прогрызли тонкую кожицу и жилу. Солоноватая, еще совсем теплая кровь полилась в рот. Ее было так много, что когда Льок, истощенный долгой голодовкой, оторвался от птицы, он опьянел от сытости и не смог подняться на ноги. К горлу подступила тошнота. Неудержимо захотелось спать.

— Спать, спать, — прошептал Льок, с каждой минутой хмелея все больше и больше.

Тяжелый сон, всегда охватывающий изнуренного и ослабевшего человека, когда он наконец поест досыта, сковал юношу…

В эту светлую весеннюю ночь не могла уснуть только мать Льока, Белая Куропатка. Она сидела у очага, понемногу подбрасывая в него сучья, и каждый раз вспыхивавшие веселые огоньки отсвечивали на ее мокрых от слез щеках. Мать с тревогой думала о сыне. Как достать, подростку хоть какую-нибудь добычу, если даже Кремень — лучший из лучших ловцов — ничего не мог добыть! Разве старик не увешивал себя волшебными ожерельями из медвежьих клыков и когтей, высушенными кусочками волчьего сердца, челюстями выдр и бобров, дающих силу, мудрость и знание повадок обитателей леса и воды? И все-таки ничто не помогало, вот уже сколько дней Главный охотник возвращается без добычи… Где же подростку, никогда не ходившему на охоту, найти пищу для стойбища?

Белая Куропатка принялась гадать. Она бросала перед собой короткие деревянные палочки, пытаясь узнать, будет ли ее сыну удача. Перемешав их между ладонями, гадальщица быстро разъединяла руки и зорко следила, как и куда упал черемуховый сучок, означавший колдуна; в благоприятном ли положении березовая палочка, обещающая удачу; куда легла осина, знак горькой доли; какое место занимает сосна, предвестница добрых покровителей, и ограждает ли она Льока от покушений ели, дерева темных и злых духов.

Десятки раз разлетались деревяшки то в сторону Тьмы — запада, то в сторону Света — востока; иногда они падали к Теплу — югу, иногда к Холоду — северу. Всякий раз они ложились по иному, и женщина не могла понять, какую участь предвещает ее гадание сыну.

Тогда мать решилась на отчаянный поступок. Бормоча заклинания, — им она еще девушкой, научилась от своей тетки, предшественницы Лисьей Лапы, — она заплела волосы в семь косичек. В конец каждой косички Белая Куропатка вплела по выточенной из рябины фигурке: лебедя, гагару, утку — священных птиц женского колдовства, и животных — покровителей колдуний: лису, выдру, бобра. А на конец средней косы — самой толстой — она прикрепила человеческую фигурку. Потом женщина надела ни разу не надеванную малицу, сшитую из шкур молодых оленей, и кровью из расцарапанной руки нарисовала магические знаки на лбу, щеках и подбородке — так делала ее тетка, готовясь к колдовским обрядам.

Пока сын не доказал, что он действительно колдун, Белая Куропатка не должна была заплетать волосы в семь кос и украшать себя волшебными фигурками. Но матери казалось, что если она сама пойдет колдовать на священную скалу, то ей, родившей семерых сыновей, поможет дух — покровитель стойбища.

Трудно было подниматься на кручу священной скалы. Страшно нарушать обычай племени. Но материнская любовь придавала силы, и Белая Куропатка поднялась на площадку скалы.

Рядом с убитым лебедем она увидела спящего сына. Ее охватила такая слабость, что ноги бессильно подогнулись и она повалилась на колени. «Сын спасен! Сын спасен!» — шептала она, беззвучно плача от счастья.

— Значит, ты на самом деле колдун, — вдруг нараспев проговорила Белая Куропатка. И было непонятно по ее голосу, рада она этому или нет.

Мать не посмела будить того, кто сделался колдуном. Считалось, что его душа сейчас витает в далеком мире покровителей. Шепча заклинания, женщина распустила по плечам семь кос — теперь настало время их носить, теперь она мать колдуна! Ей, а не кому-либо другому надлежало быть Главной колдуньей после Лисьей Лапы.

Лучи солнца еще не пронизали ночной воздух, было очень холодно. Измученную женщину охватила морозная сырость. Хорошо бы сейчас уйти в землянку, к теплому очагу! Но она побоялась оставить сына.

Не только Мать беспокоилась за судьбу Льока. Бэй, ее предпоследний сын, тоже тревожился за брата. Он знал древний закон — нельзя пролить кровь своего сородича, но Кремень мог столкнуть Льока в водопад, мог привязать к дереву в лесу и оставить на съедение зверям… Весеннее солнце еще не показалось над землей, когда Бэй побрел к священной скале, где вечером остался брат. Радостно забилось сердце молодого охотника, когда он увидел Льока, лежавшего на крыле громадного лебедя. Вблизи него сидела мать с волосами, заплетенными в косы, как у колдуньи.

— Он ушел? — шепотом спросил Бэй.

— Да. Душа его беседует с духами, пославшими добычу, — так же тихо ответила Белая Куропатка. — Скажи Кремню, что духи даровали Льоку лебедя.

Слова матери будто прибавили силы Бэю. Он сбежал со скалы легко и быстро, как в прежние дни. По пути в стойбище ему встретились женщины, бредущие к реке за водой. Порадовав их удачей брата, Бэй поспешил к землянке Главного охотника.

Кремень лежал в спальном мешке, сшитом жилами из вывороченных шкур оленя. В него забирались, сбросив всю одежду, — так жарко было спать на толстом слое пышного меха. Когда Бэй откинул полог землянки, Кремень что-то глухо бормотал во сне. Ему грезилась сытная еда — жирное и мягкое мясо семги.

— Друзья шлют нам весеннюю радость! — входя в землянку, проговорил юноша на языке, понятном лишь охотникам. Эти слова означали: «Духи послали нам лебедя».

Главный охотник открыл глаза и посмотрел на Бэя мутным взглядом. Он не сразу понял юношу, видения сна, еще не отошли от него.

— Друзья даровали Льоку большую весеннюю радость, — еще раз крикнул Бэй.

Кремень приподнялся на локте.

— Ты говоришь, что Льок добыл лебедя? Значит, он все-таки колдун? — удивился старик и, помолчав, добавил: — Созови братьев, пусть возьмут длинные руки и молнии. Льок обновит их силу!

На том же иносказательном охотничьем языке длинными руками назывались копья, молниями — луки.

Бэй с радостью пошел выполнять приказание Главного охотника. Он гордился, что его младший брат, которого он еще совсем недавно защищал в мальчишеских драках, стал теперь колдуном. Переходя от одной землянки к другой, он громко кричал:

— Охотники! Кремень сзывает вас! — и всякий раз не мог удержаться, чтобы не похвастать удачей брата.

Когда охотники собрались, Кремень вышел из своей землянки, и все толпой двинулись к порогу.

На священную скалу обычай позволял ступать лишь колдунам и колдуньям. Охотникам разрешалось стоять у ее подножия с той стороны, куда, проносясь над святилищем, дул ветер. Женщинам и детям был отведен соседний островок, и они уже толпились на нем, когда мужчины приблизились к священному месту. Охотники перешли по березовому стволу, перекинутому через бурлящий поток, и стали с северной стороны скалы.

С другой стороны на скалу, кряхтя, уже взбиралась Лисья Лапа, за ней плелись ее помощницы. Взойдя на скалу, Лисья Лапа оперлась на свой посох и посмотрела на Белую Куропатку. Только теперь заметила она, что волосы матери Льока заплетены в семь кос и к концам их подвешены знаки колдуньи.

Лицо старухи исказилось гневом. Привычным движением она распустила ремешок, стягивавший в узел ее девять кос, и они рассыпались по плечам. Первая и девятая косы, на концах которых белели выточенные из кости изображения луны и солнца — знаки могущества Главной колдуньи, — задрожали на ее иссохшей груди.

— Не скоро ты заплетешь девять! — со злобой прошептала Лисья Лапа. — Я еще долго проживу!

— Но твои последние зубы выпадут скорей, чем я потеряю первый, — так же тихо сказала Белая Куропатка. — Их теперь у тебя много поубавилось.

Лисья Лапа плотнее сжала губы. В дни голодовки у нее начиналась цинга, зубы шатались и выпадали. Совсем недавно, один за другим, вывалились еще четыре зуба. Как узнала об этом Белая Куропатка?

Когда выпадет последний зуб — власти Главной колдуньи придет конец.

Лисья Лапа протянула руки и что-то невнятно зашептала. Белая Куропатка тоже подняла руки и заговорила вполголоса… Это были те же заклинания! Мать молодого колдуна их знала?!

А Льок продолжал сладко спать.

Сон колдуна священен. Надо терпеливо ждать, пока он очнется, и ослабевшие от голода люди томительно переминались с ноги на ногу. Наконец Кремень не выдержал:

— Мать колдуна, — сказал он, — люди устали, помоги нам.

— Его душа сейчас далеко-далеко… Он там, — женщина протянула руки на восток, куда было повернуто лицо Льока. — Кто осмелится помешать его беседе с духами?

Зная, что у Льока был всегда чуткий сон, Белая Куропатка велела колдуньям повторять ее слова. Сама она стала на колени, лицом к западу, чтобы удобней было смотреть на сына, и, раскачиваясь, запела:

— Люди ждут тебя, люди ждут тебя!

Точно так же покачиваясь, старухи привычно затянули хором:

— Ждем тебя! Ждем тебя! Ждем тебя!

Веки спящего дрогнули и приподнялись. Не отрывая головы от скалы, он разглядел пушистую груду лебединых перьев, озабоченное лицо матери, ее заплетенные, как у колдуньи, косы и стоявшую поодаль толпу охотников.

— Что ты прикажешь людям, хотим знать, — тотчас выкрикнула мать, а старухи послушно подхватили:

— Хотим знать, хотим знать, хотим знать!

Льок понял, что должен немедля что-то сказать, отдать какие-то приказания. Теперь он колдун, к каждому его слову прислушиваются люди. Мать настороженно смотрела на него: «Не торопись, не поступи опрометчиво». Чтобы обдумать, что делать, Льок снова опустил веки и притворился спящим.

— Пошлют ли перья лебедя удачу стрелам охотников? — спрашивала мать.

— Пошлют, пошлют, пошлют! — откликнулись старухи.

Льок прислушался к вопросам матери.

— Когда сварим лебедя — кому достанется мясо?

На этот раз старухи с особым жаром заголосили:

— Кому достанется мясо? Кому достанется мясо? Кому достанется мясо?

Льоку было нетрудно понять, чего ждут от него. Нужно велеть каждому охотнику прикрепить к стреле по перу, чтобы духи убитого лебедя, тоскующие по своим крылатым друзьям, привели бы стрелка к лебединой стае. Кому присудить мясо? Но об этом Льок не стал долго раздумывать — конечно, колдуньям… Ведь его мать стала колдуньей — значит, и ей достанется мясо.

— Скоро ли ты пойдешь в землянку колдунов? — пропела Белая Куропатка.

Так мать незаметно для других старалась направить первые шаги сына по новому, трудному пути.

— Поди в землянку, поди в землянку, поди в землянку! — неистово завопили старухи, мечтая поскорее получить хотя бы по кусочку мяса.

— Люди устали тебя ждать. Возвращайся скорей к нам! — строго прозвучал возглас матери.

— Возвращайся к нам, возвращайся к нам, возвращайся к нам! — дружно повторили за ней колдуньи.

На самом деле, сколько же времени лежать на холодной скале? Разве не страшно тому, кто привык всех слушаться, — отдавать приказания?

Льок поднялся. Белая Куропатка отошла к старухам и стала рядом с Главной колдуньей.

Оробев, Льок по-ребячьи зажмурился — на него смотрели старый Кремень, колдуньи, охотники, сверстники, все ждали, что он скажет.

— Люди («Как трудно ворочать языком!» — удивился Льок), перья прикрепите к стрелам, они принесут удачу в охоте. Лебедя сварите и мясо отдайте мудрым старухам.

Охотники нахмурились. Хоть и не велика была доля мяса, что пришлась бы на каждого из них, но и этому они были бы сейчас рады.

— Кто поделит перья? — с затаенным ехидством спросила Лисья Лапа.

— Главный охотник, — четко ответил юноша и, взглянув на лицо матери, понял, что решил правильно.

Кремень злобно ощипал остывшего за ночь громадного лебедя и роздал охотникам крупные перья из крыльев и хвоста. Затем он искусно разрезал птицу на части, не поломав ни одной кости.

— Был бы Льок охотник, — недовольно перешептывались мужчины, — он бы понял, кому надо отдать добычу.

В это время вблизи священной скалы развели костер. Вскоре в трех больших горшках закипела вода. Все — и взрослые и дети — получили немного мясного отвара.

— Льок мудрый колдун, — торопливо глотая разварившиеся волокна лебединого мяса, говорили старухи тем, кто с завистью глядел на них. — Конечно, сам Роко, великий Друг охотников, помог ему своими советами.

Землянка колдуна стояла в стороне и от стойбища, и от охотничьего лагеря, где мужчины проводили месяцы охоты. В стойбище хозяйничали колдуньи, они ревниво оберегали свою власть и свои тайны. За черту охотничьего лагеря разрешалось вступать только охотникам, а колдун охотником не был. У охотников тоже были свои тайны, которые они открывали только посвященным.

Колдун был обязан добиваться у духов удачи в промысле, заклинаниями охранять сородичей от болезней, голода и мора. Он должен был дружить с духами, чтобы они вовремя предупреждали его об опасностях, грозящих роду, — о злых замыслах соседей, о буре на море.

На промысел колдуна брали редко, только когда ждали большой добычи, чтобы его «друзья», духи, приманили целое стадо оленей, косяк рыбы, или когда боялись какой-нибудь беды, чтобы колдун отвел ее заклинаниями. Во время малой охоты охотники сами совершали несложные обряды. Колдун оставался в своей землянке.

Об этой землянке, куда не смел войти ни один из сородичей, ходили самые страшные слухи. Рассказывали, как с неба туда слетали огненные духи. Это были обычные для осенней ночи падающие звезды, которые гасли, не достигая земли, но женщинам стойбища казалось, что они исчезали в жилище колдуна. В зимние ночи ветер завывал вокруг стойбища, а людям чудилось, что из землянки доносились голоса. «Это колдун, — думали они, — беседует с Роко, Другом охотников». Много, очень много чудес рассказывали про это жилище, запрятанное в расщелине между скал и укрытое со всех сторон громадными елями.

Вот почему Льоку, семнадцатилетнему юноше, было страшно приблизиться к таинственной землянке. До этого дня он, как и все сородичи, обходил ее стороной, а теперь он должен в ней жить. Заболеет ли он — никто не придет его проведать. Умрет — так и останется тут. Новый колдун заложит вход черемушником и засыплет землей, а для себя построит другое жилище, где-нибудь поблизости, в таком же уединенном месте. Но на памяти жителей поселения только один колдун, много зим тому назад, умер у своего очага. Все остальные погибали вне стойбища.

Льок со страхом рассматривал землянку. Вьюги намели у входного отверстия большой сугроб. Понадобилось немало труда, чтобы раскопать снежную кучу и отогнуть край полога, плотно прикрывавшего вход. Из землянки повеяло острым застоявшимся запахом диких луковиц, высушенными кореньями. Это подбодрило Льока, и он решился шагнуть в полутьму жилья, все же по-ребячьи жмурясь от страха.

С первого взгляда здесь все было, как в других жилищах. Посередине чернели закопченные камни очага, за ним на двух небольших валунах стояла выдолбленная колода с грудой оленьих шкур — видно, старый колдун любил спать в тепле. Вдоль стен тянулся ряд глиняных горшков в берестяных плетенках. Прежний колдун в последний раз вышел из землянки в осеннюю пору, когда делали запасы. Что могло быть в горшках? Льок поочередно стал приподнимать промазанные глиной покрышки. В одном сосуде было что-то светлое и твердое. Льок ковырнул пальцем — сало! В другом хранились луковицы, в третьем — почерневшие от дыма куски копченой оленины.

Сколько пищи, которая еще вчера могла лишь присниться, принадлежало ему одному! Разгрызая промерзшую сладковато-горькую мякоть луковицы, Льок жадно перебирал темно-бурые куски оленины, выискивая те, на которых желтоватый пласт жира был потолще. Он яростно отдирал зубами волокна затвердевшего мяса, осматриваясь по сторонам, и вдруг попятился к выходу. Из полутьмы на него смотрело непонятное страшное чудовище. Охваченный страхом, Льок продолжал отступать, пока плечом не приподнял полог. Луч дневного света, ворвавшись сквозь щель, упал на стену. Льок перевел дыхание. Никакого чудовища не было. На выделанной оленьей шкуре углем и охрой был нарисован Роко, Друг охотников, — Льок узнал его по горбу и огромной ступне. На изображении кое-где чернели дыры, в плече Роко застрял дротик. Юноша ужаснулся: старый колдун посмел поднять руку на Друга, посмел причинить ему боль! А разве не Роко послал этой ночью лебедя и спас Льока от гибели?

Юноша торопливо выдернул дротик, торчавший в плече покровителя.

— Пусть твоя рана заживет поскорее, — шептал он, разглаживая рваные края дыры. — Ты подарил мне удачу, и я никогда не буду делать тебе больно.

Побеседовав так с Роко, Льок решил, что дружба между ними налажена, и совсем успокоился.

Теперь следовало бы развести в очаге огонь, чтобы прогреть промерзшую за долгую зиму землянку. Юноша разыскал у очага зажигательную доску и палочку. Обложил лунку в доске сухой травой и принялся быстро вращать палочку. Трава дымилась, но не вспыхивала. Льок со злостью повторял: «Гори, гори», пока наконец не показался синеватый язычок огня.

Вскоре из очага потянуло сладковатым запахом дыма, потом повалили густые клубы, едкие и горькие. Льок откинул меховой полог входа на верх землянки и присед перед очагом на корточки, привычно пригибая к земле голову. Белесый дым слоем поднимался кверху, плавно колеблясь от струй морозного воздуха, стлавшегося понизу.

Когда камни очага накалились, Льок перестал подкладывать сучья. Остатки дыма вытянуло наружу, дышать стало легче, глаза больше не слезились. Юноша опустил полог, подоткнул его поплотнее и при свете догорающих угольев еще раз оглядел свое новое жилище. С восточной стены, против входа, на него смотрел Друг охотников Роко, но Льок его уже не боялся. Северная стена была в несколько рядов завешана меховыми шкурами. Юноша осторожно приподнял висевшую сверху лосиную шкуру. На обратной ее стороне был нарисован большой, с ветвистыми рогами лось. Под лосиной оказалась оленья шкура, на ней углем и охрой был изображен олень, на волчьей и рысьей — нарисованы волк и рысь. Не было только медвежьего меха. Но тут же, в корзине из черемуховых прутьев, Льок нашел медвежий череп и под ним две пары высушенных когтистых лап.

Перед молодым колдуном раскрылось несложное колдовство его предшественников. Не выходя из землянки, они могли колдовать над изображением тех животных, за которыми собирались охотиться сородичи, и требовать от духов помощи. Отныне Льоку предстояла такая же, как у его предшественников, одинокая жизнь: он должен был держаться в стороне от всех, никогда не заходить в землянки, где живут женщины. Говорят, хозяйки гор, лесов и рек очень ревнивы. Они не простят колдуну, если он подойдет к обыкновенной женщине. Он должен дружить только с ними или другими духами — мужчинами. А какие были эти духи — Льок не мог себе даже представить…

Этот день для Белой Куропатки был не похож на другие. Вернувшись со священной скалы, она прошла через все стойбище. На самом краю его примостилась маленькая землянка. Летом и зимой она стояла пустая и заброшенная, дым над ней вился только в те дни, когда «мудрые старухи» обучали новую колдунью. Здесь посвящаемая должна была прожить до новолуния. Старухи навещали ее поочередно и учили тому, что держали в тайне от всех сородичей, особенно от охотников, — искусству лечения больных, бесчисленным заговорам и заклинаниям.

Белая Куропатка руками разгребла снег у входа, приоткрыла полог, с порога поглядела, оставила ли ей предшественница достаточно хвороста, цел ли сосуд для воды, есть ли спальный мешок, и вернулась в стойбище. В эту землянку она войдет в новой одежде, сшитой про запас Лисьей Лапой, с горячими углями из костра Главной колдуньи, чтобы разжечь здесь давно не горевший очаг.

— Пришла! — угрюмо встретила ее Лисья Лапа. — Я и огонь не успела еще развести.

— Я подожду, — покорно ответила мать Лыжа.

Бормоча что-то под нос, старая колдунья достала из большого берестяного короба все, что полагалось надеть новой колдунье. Сверху лежали сшитые из выделанной оленьей кожи рубаха и набедренники, к которым привязывались длинные, выше колен, меховые чулки, внизу была уложена верхняя одежда: меховая, шерстью внутрь, безрукавка, разукрашенная множеством нашивок, и такая же малица с разрезом на груди, обшитая по краям лисьим мехом.

— Торопись! — проговорила Лисья Лапа. — Торопись!

Белая Куропатка оглянулась. Входное отверстие не было прикрыто пологом, солнце заглядывало в землянку.

— Как может женщина показать солнцу свое тело? — не поддалась она хитрости старухи. — Если я нарушу обычай, ты же первая прогонишь меня…

— Хочешь быть Главной колдуньей? — Лисья Лапа, уже не скрывая злобы, посмотрела на женщину, ускользнувшую от ее коварной уловки.

— Так сказала Вещая, сестра моей матери, — не опуская глаз, ответила Белая Куропатка. — Это помнят все мудрые старухи.

У Лисьей Лапы в руках задрожали рябиновые прутья, которые она собиралась бросить в очаг, чтобы разжечь священный огонь.

Вещей звали предшественницу Главной колдунья. Перед смертью она предсказала, что Лисью Лапу заменит женщина, носящая имя птицы. Вот о чем напомнила Белая Куропатка. Но Лисья Лапа была не из тех, кто легко уступает другому дорогу.

— Не скоро, не скоро это будет! — крикнула она матери Льока. — Не дождаться тебе моей смерти.

Костер разгорался. Обе женщины присели на корточки. От огня лицу было горячо, а по ногам тянуло морозным воздухом от неприкрытого входа. Пока полыхало пламя, Белая Куропатка и Лисья Лапа молчали. Медленно тянулось время. Наконец хворост вспыхнул в последний раз и рассыпался оранжевыми углями.

Тогда по знаку хозяйки гостья спустила меховую полость. В землянке наступил красноватый полумрак.

Белая Куропатка сняла малицу и взглянула на старуху. Во время обряда переодевания Главная колдунья должна заклинаниями призывать духов к той, что надевает одежду мудрых. Но Лисья Лапа молчала. Быть может, она надеялась, что Белая Куропатка не посмеет прикоснуться к священной одежде без ее заклинаний. Но старуха просчиталась: женщина знала священные заклятья!

Громко выговаривая одно слово за другим, Белая Куропатка сняла старую одежду. Не дождавшись приказания Лисьей Лапы, она упала на вытянутые руки и изогнулась дугой над еле тлеющим очагом.

Новая колдунья заклинала огонь, чтобы он очистил ее тело от всех болезней, уберег от злых наговоров и недобрых духов чужих стойбищ и сделал непобедимой, как сам огонь, от силы которого трескаются даже камни.

Со страхом и ненавистью смотрела старуха на мать колдуна. Власть Главной колдуньи велика. Ни одна из женщин стойбища не смела ее ослушаться. Даже охотники побаивались Лисьей Лапы, и сам Кремень старался ей не перечить. Злобно щурилась старуха, глядя на Белую Куропатку. Ей, матери нового колдуна, ведомы древние заклинания, она еще не стара, а Лисья Лапа дряхлеет с каждой весной. Когда ее слабеющие руки уже не в силах будут поднять тяжелый посох, мать нового колдуна станет на ее место во время священных колдований.

«Горе мне, горе! — думала Лисья. Лапа, прислушиваясь к словам, четко раздававшимся в землянке. — Горе мне!»

Кончив заклинания, Белая Куропатка оттолкнулась руками от земли и выпрямилась.

— Говори! — строго приказала она старухе. — Я и эти слова знаю!

И Лисьей Лапе пришлось требовать от духов, чтобы они наделили могуществом ее соперницу, пока та не торопясь надевала новую, священную одежду. Едва старуха умолкала или пыталась пропустить нужное слово, Белая Куропатка тотчас договаривала заклинания.

Когда женщина облачилась в одежды «мудрой», Лисья Лапа сказала со злостью:

— Как смела Вещая научить тебя словам мудрых? Ты же была тогда еще девчонкой!

— Так велели ее духи! Они сказали ей, что я буду великой колдуньей, — ответила Белая Куропатка. — Дай углей!

— Готовишься, готовишься, — прошептала старуха и с такой ненавистью взглянула на соперницу, что той стало страшно. — Только запомни, никогда не заплести тебе девять кос! Никогда не видеть тебе моей могилы, а я еще посмеюсь на твоей!

Горячий уголь надо было нести в ладонях. Это было одно из испытаний, которое приходилось выдержать женщине, решившейся развести огонь в землянке колдуний. Старуха нарочно выбрала уголь, еще полыхавший синеватым огоньком.

Подбрасывая в воздух и перекидывая его с руки на руку, Белая Куропатка почти бегом добралась до землянки на краю стойбища. Она бросила уголь в очаг, обложила его сухой травой и вздула огонь. Морщась от боли в обожженных ладонях, мать Льока понемногу подкладывала в очаг хворост, следя, чтобы все время горела хоть одна ветка рябины. Тревожные думы одолевали ее. Белая Куропатка, как и все женщины стойбища, верила, что Главной колдунье ведомо будущее каждой из них. Лисья Лапа сказала: «Не дождаться тебе моей смерти», — значит, она умрет раньше, чем эта уже совсем дряхлая старуха. А если смерть сама не придет к ней, Главная колдунья постарается наслать на нее беду. Надо остерегаться каждого ее взгляда, каждого слова, надо хорошенько подумать, что плохого может сделать ей старуха.

По обычаю женщине, посвящаемой в колдуньи, полагалось не спать трое суток. Чем дольше она не поддастся сну, тем большей силой будет обладать ее колдовство. Тетка Белой Куропатки провела без сна пять суток, и столько же не спала Лисья Лапа. Преодолевая сон, будущая колдунья облегчала свое приобщение к таинственному миру духов, которые должны были наделить ее волшебной силой и мудростью, недоступными для непосвященных. В конце концов сон сваливал измученную женщину, она засыпала так крепко, что не почувствовала бы, даже если бы к ней приложили раскаленный уголь. А люди стойбища говорили: «Душа ее ушла далеко-далеко от тела». Некоторые женщины после долгой бессонницы приходили в исступление — метались, кричали, бредили. Тогда сородичи шептались меж собой: «Духи сами пришли к ней». Такая Колдунья считалась сильнее той, которая впадала в мертвый сон на многие часы.

«Главная колдунья очень хитра, — озабоченно думала Белая Куропатка, следя, чтобы не затухал огонь. — Не причинит ли она мне какой-нибудь беды, когда моя душа уйдет беседовать с духами?..»

Невесело было в это время и Льоку. Ему было тепло, он был сыт. Но страх перед новой, неведомой жизнью не оставлял юношу. Впервые он сидел у очага один, без матери.

«Что-то она сейчас делает? — тоскливо думал он. — Хорошо бы ей отнести немного еды».

Наложив полный горшок мяса и луковиц, Льок вышел из землянки. Чтобы сохранить в жилье тепло, он старательно притоптал в снег нижний край толстого полога.

Солнце только начало склоняться к лесу, но в стойбище было тихо. Доверху занесенные зимними метелями землянки казались снежными буграми. Если б снег вокруг них не был так истоптан и завален всякими отбросами, никто бы не догадался, что здесь живут люди. Стойбище, летом такое оживленное и многоголосое, сейчас словно вымерло. Только из одной землянки несся надрывный плач ребенка. Верно, мать забылась в тяжелой дремоте. Никого не тревожил его крик, такой жалобный и слабеющий, что Льок подумал:

«Должно быть, сегодня умрет».

Никем не замеченный, Льок прокрался к родной землянке, приподнял полог и остановился — в землянке никого не было, слой остывшего пепла лежал между камнями очага. Только сейчас он понял, что ведь и в жизни матери тоже наступили перемены. Теперь она мать колдуна, значит, и сама колдунья. Не здесь ее нужно искать, а в землянке «мудрых», на краю стойбища.

Белая. Куропатка перебирала в памяти заклинания, оберегающие от порчи, которым ее в давние дни научила тетка, когда полог у входа зашевелился.

Женщина в страхе вскочила: не духи ли старой колдуньи, Лисьей Лапы, явились погубить ее? Но на пороге стоял Льок.

— Не входи! Не входи! — с таким ужасом закричала Белая Куропатка, что Льок испуганно попятился.

Она выбежала из землянки и, плотно задернув за собой меховую шкуру, сказала:

— Ни один мужчина не смеет перешагнуть за полог этого жилища. А колдун не должен даже близко подходить к нему.

— Я принес тебе такой вкусной еды, а ты гонишь меня, — жалобно проговорил Льок.

— Теперь ты сам колдун и тебе нельзя приходить ко мне. Разве ты не знаешь, что твои духи враждебны нам, колдуньям?

На лице Льока было столько грусти, что материнская любовь пересилила с детства внушенный страх перед запретом.

— Духи послали лебедя, чтобы доказать, что ты настоящий колдун. Ты мой седьмой сын, а дочерей у меня никогда не было, — с гордостью сказала Белая Куропатка. — С того лета, когда ты родился, ни одному охотнику я не давала места у своего очага. Я верила, что мой Льок будет великим колдуном.

У Льока все ниже и ниже клонилась голова, и он казался таким беспомощным и до слез разобиженным мальчиком, что женщина не смогла побороть в себе жалости к младшему сыну.

— Пойдем на священную скалу, — с тревогой поглядывая на снежные бугры землянок, нерешительно сказала она. — Там хоть люди не увидят нас.

Даже подарок Льока — горшок с едой — она не посмела внести в землянку колдуний и, торопливо сунув в рот кусок оленины, закопала его в снег у входа.

На том месте скалы, где в ту ночь лежал убитый лебедь, сидел ворон и терпеливо выдалбливал из углублений камня кусочки замерзшей крови. Увидев людей, он недовольно покосился на них и, словно угрожая, приоткрыл клюв.

— Нехорошо! Ох, как нехорошо! — Лицо Белой Куропатки даже побледнело. — Не зря сторожит это место ворон. Гляди, как он сердито смотрит на нас.

Они зашли в узкую расщелину, куда не проникал ветер. Льок прислонил голову к груди матери.

— Нельзя колдуну прикасаться к женщине, — испуганно прошептала она, но все же рука ее, как прежде, легла ему на плечо.

Оба помолчали, потом мать, как бы отвечая своим мыслям, тихо проговорила:

— Ворон не улетел, а раскрыл клюв. Нехорошо это!

— Он клевал кровь лебедя и рассердился, что мы ему помешали, — старался успокоить ее Льок.

Женщина покачала головой.

— Знаешь, Быстроногий Заяц, — она назвала его так, как обычно звала в своей землянке, — мы сидим вместе в последний раз. Ты колдун, и я, твоя мать, буду теперь колдуньей. Скоро попаду в мир духов, и они…

— А на кого они похожи?

— Я их никогда не видела, но наши колдуньи говорят, что у духов туловище и голова человеческие, а ноги звериные, или ноги человеческие, зато голова такая, какой нет ни у одного зверя. Вернешься сегодня в землянку — сделай так, чтобы духи показались тебе…

— Как же это сделать?

— Откуда мне знать? Это знали колдуны соседних стойбищ, но их съел жадный Хоро, носящий кровавую одежду… Нас он не съел, потому что мы тогда скрывались за рекой. Наши мужчины убили чужого охотника, и мы, опасаясь мести его сородичей, переселились на островок Большого Озера. Кровавый Хоро уничтожил соседей, но к нам не нашел дороги.

— Кто же научит меня колдовать?

— Никто. Наш последний колдун не успел передать тебе свои тайны. Соседи с юга и севера вымерли, когда ты еще не родился. Теперь духи должны сами научить тебя.

Взмахивая зубчатыми крыльями и хрипло каркая, ворон медленно пролетел над их головой.

— Он не велит мне говорить, — вздрогнула Белая Куропатка.

Солнце зашло, и тотчас розовый с лиловыми тенями снег начал синеть. Верхушки сосен почернели, а небо ярко зазеленело. Где-то вверху искрой блеснула первая звезда. Потом снег стал однообразно серым, скалы совсем потемнели, и разлапистые ветви косматых елей точно срослись с ними. Рука Белой Куропатки — хотя обожженная ладонь все еще болела — без устали гладила чуть покрытую мягким пушком щеку сына. Льок не раз порывался спросить мать, что ему делать, если охотники потребуют, чтобы он начал колдовать, но всякий раз горячая ладонь матери зажимала юноше рот.

— Ворон велел молчать, — шептала Белая Куропатка. — Он послан духами следить за людьми!

Стало совсем темно, из низин потянуло промозглой сыростью. Белая Куропатка нехотя поднялась на ноги.

— Надо возвращаться в землянку, не то костер потухнет, а снова идти к Лисьей Лапе мне нельзя. Она подумает, что я заснула и упустила огонь. Не забудь, сынок, придешь в свою землянку — потребуй от духов, чтобы они явились к тебе.

Льок не вставал, ему до слез не хотелось уходить.

— Ну вот, в последний раз, как раньше… когда ты был маленьким, — проговорила мать и, прижав лицо к его лицу, начала тереться своей щекой о его. Это была самая нежная ласка матерей стойбища.

Когда они подходили к поселению, мать с грустью сказала:

— Больше ко мне не приходи. Теперь ты колдун!

Возвратись в землянку, Белая Куропатка привычно раздула уже покрывшиеся пеплом угольки. Медленно разжевывая принесенное Льоком мясо, она тревожно думала о сыне.

Прежде бывало так. Если старый колдун стойбища умирал, не успев передать своих тайн преемнику, из поселений юга и севера приходили мудрые старики и обучали нового колдуна всему, что знали сами. Теперь лишь ветер носился над обезлюдевшими землянками соседей, и некому было наставить Льока. Но старые охотники крепко держатся вековечных обычаев. Стоит Льоку нарушить их — ему перестанут верить, случится что-нибудь в селении — скажут, что это новый колдун навел на стойбище беду. Белая Куропатка с материнской заботой обдумывала, кто бы из охотников постарше мог рассказать ее сыну, что должен делать колдун в том или другом случае.

Нельзя быть и за себя спокойной. Злобная старуха, Лисья Лапа, только о том и думает, как бы наслать на нее беду. Встревоженная женщина решила принести жертву духу очага колдуний, чтобы он оберег ее от опасностей.

Белая Куропатка отрезала от края малицы кусочек меха и, попросив огонь принять дар, положила его на камень очага. Дым тоненькой струйкой поднимался вверх, а не стлался по земле. Значит, дух огня принимал ее приношение! Это был знак, что ее просьба услышана.

— Будет ли мне беда от Лисьей Лапы? — прошептала женщина и положила на край очага новую жертву — щепоть оленьего волоса. От сильного жара волосы стали спекаться и дымиться, а желтоватый дымок опять поднялся струйкой кверху.

— Не будет беды! — облегченно вздохнула она. — Лисья Лапа не причинит мне вреда!

Усталый Льок без снов проспал до утра под ворохом мягких шкур.

В золе еще тлели угольки, и юноша без труда раздул огонь. Потом сел перед очагом, спиной к страшному Роко, поставив у ног горшок с оленьим мясом и горшок с салом. Еще недавно, подобно другим подросткам, в который раз он перекапывал снег вокруг землянки в напрасных поисках обглоданных, но еще годных для варки костей и, возвращаясь с пустыми руками, с тоской глядел в исхудалое лицо матери: может быть, она раздобыла хоть что-нибудь для еды? Но мать могла предложить сыну только горькую кашицу из толченой разваренной сосновой коры.

А сейчас он хозяин больших запасов пищи. Но к радости примешивалась неведомая прежде забота. Мать сказала: «Сделай так, чтобы духи явились тебе»… Но он даже не знает, чем их приманивать, как с ними говорить. Верно, они очень страшные, эти духи.

Льок через плечо покосился на горбатого Роко. Тень юноши падала на свисающую со стены размалеванную шкуру. Когда угли в очаге вспыхивали, тень колебалась и казалось, что Роко то поглядывает на свет, то прячется. Рука его была поднята, будто он грозил Льоку. Юноша поскорей отвернулся и подвинулся ближе к огню, доброму покровителю людей.

То глядя на раскаленные угли, то закрывая воспаленные от дыма глаза, Льок думал все об одном: как быть? Скоро охотники соберутся на большой промысел. Как помочь сородичам?

Кто как не Роко — Друг охотников — может послать удачу? Вот если бы Кремень попросил его на охотничьем языке, известном лишь посвященным! Роко сам великий охотник, он не отказал бы своим собратьям в помощи!

Но как это сделать? Кремень, как и другие люди стойбища, не должен входить в землянку колдуна.

«Не повесить ли шкуру с изображением Друга на священную скалу?» — думал Льок, но тут же вспомнил, что ни одну вещь нельзя выносить, а затем вносить в землянку — вместе с вещью в жилище колдуна могут проникнуть насланные по ветру злые наговоры колдунов из дальних стойбищ.

Взгляд Льока, задумчивый и рассеянный, остановился на кучке речной гальки, лежавшей под колодой, в которой полагалось спать колдуну. Здесь были маленькие и большие камешки, круглее и плоские. Рядом с ними аккуратно разложены куски гранита с заостренными концами. На груди у Льока висел обернутый в бересту один из таких гладышей, на котором выбит замысловатый рисунок, оберегающий от болезней. Когда прошлой зимой Льок захворал, старый колдун снял с его шеи ремешок с оберегом и выбил на другой стороне гальки еще один рисунок. Зажав кусок гранита в кулак, он приставлял его острым концом к гладышу, а по тупому ударял тяжелым камнем. На гладкой поверхности гальки появлялась белесая точка, колдун чуть передвигал острие гранита и вновь ударял по нему. Вскоре на камушке забелел двойной круг. Круг, да еще двойной, означал крепкую ограду. Так колдун хотел защитить Льока от злых духов и болезней.

Вспомнив колдуна, Льок припомнил и другое, совсем было им позабытое. Недалеко от стойбища, в лесных чащобах, укрыто озеро с маленьким островком посередине. Неглубокая речушка соединяла это озеро с рекой Выг. Когда-то оно было большим, но потом начало пересыхать и постепенно превратилось в болото, поросшее ржаво-красным мохом. Суеверные жители стойбищ считали эту трясину окровавленным ртом земли, поглощающим всех — и людей и животных, — кто осмеливался ступить на нее. Но Льок не верил этим рассказам. Как-то в детстве в поисках птичьих яиц ему посчастливилось, перепрыгивая по кочкам, благополучно пробраться на островок. Там оказалось множество гнезд, и Льок вернулся в стойбище сытым и довольным. С этого времени каждый год весной, когда птицы откладывали в гнезда яйца, он прокрадывался к этому островку.

Там у него было любимое место — пологая из красного гранита скала, уходившая в воду. Льок нередко подолгу лежал на скале, словно ящерица, греющаяся на солнце.

Однажды он забрался на островок поздним летом и, по обыкновению, пошел к скале. Вода, скрывавшая веснами большую часть скалы, теперь спала. Льок вскрикнул от удивления — на красном граните белел рисунок рыбы. Она изогнулась, словно семга, скачущая через камни порогов, когда она поднимается вверх по течению, чтобы метать икру. Льок наклонился и потрогал изображение рыбы пальцем. Поверхность рисунка была шероховатая из-за мелких выбоинок, потому-то она казалась матовой, хотя вся скала ослепительно блестела под лучами солнца.

Юноша очень удивился: кто мог сделать рисунок семги? Спросить у кого-нибудь из жителей стойбища он не смел. Сюда, на этот остров, привозили на вечное изгнание тех, кто нарушил обычай племени. Никому из сородичей не разрешалось приходить сюда по собственной воле.

Сейчас в голове Льока все соединилось в одно: неизвестно откуда взявшийся рисунок семги, колдун, который выбивал узор на голыше-обереге и изображение Роко на шкуре. Льок даже вздрогнул, так его поразила новая догадка. Неведомый сородич, верно, приманивал к островку семгу ее изображением на камне! Он колдовал! Льок тоже так сделает, только еще лучше. Он выбьет на священной скале фигуру Роко. Тогда сами охотники смогут просить об удаче своего Друга.

И вот на священной скале, где издавна собирались колдуньи, вскоре послышался равномерный стук камня о камень. На поверхности ярко-красного склона, сглаженного ледником до блеска, сначала появилась голова Роко, потом большой горб.

Льок изредка вытирал рукавом выступавший на лице пот. Руки немели от усталости, но он продолжал выбивать на твердом камне одну ямку за другой. Вот уже появилось туловище… Нога с огромной ступней…

С каждым ударом все яснее вырисовывалась фигура Друга, совсем такая же, как на оленьей коже. Роко смотрел в сторону реки, почти круглый год кормившей стойбище.

— Пусть Главный охотник потребует, чтобы Друг вызвал из глубины моря в воды Выга много-много жирной семги, — бормотал Льок, сжимая кусок гранита. — Пусть ее наловят столько, чтобы хватило в запас и на зиму.

Когда от усталости рука совсем онемела, Льок поднялся и, отступив на шаг, задумался — какими изобразить уши у Роко: длинными, как рассказывают старики, или короткими, как у всех людей.

Вдруг где-то поблизости раздался крик, полный неистового страха.

— Он осквернил священную скалу! Горе нам! Горе!..

На том месте, где скала уходила под заросли вереска, стояла Лисья Лапа и в ужасе трясла руками. На блестящей поверхности камня белели очертания ненавистного колдуньям горбуна! Как совершать теперь древние обряды, когда со скалы на колдуний будет смотреть Роко, покровитель мужчин и заклятый враг женщин? Льок навсегда лишил мудрых старух их заповедного места колдований… Ничего хуже этого не могло случиться!

Рядом с Лисьей Лапой стояли другие старухи, а позади всех — Белая Куропатка, которую они привели, чтобы обучить обрядам колдовства. Снизу от реки, спотыкаясь, бежали женщины. Они шли за водой, когда раздался крик старухи.

— Льок осквернил священную скалу! Льок погубил нас всех! — хором вопили за Лисьей Лапой старухи.

Мать Льока молчала. Несчастье казалось ей таким же страшным, как и всем другим женщинам. Но поправить сделанное нельзя, остается только одно — поскорее придумать, как отвести беду от сына.

— Смерть тебе, погубитель! — крикнула Лисья Лапа и, не помня себя от ярости, шагнула к Лыжу.

Теперь юноша и сам испугался того, что сделал, но он хорошо знал, что ему несдобровать, если голос его не будет уверенным, а лицо спокойным.

— Не подходи! — громко сказал он. — Так велели мне духи. Тебе ли, женщина, восставать на Роко, покровителя охотников!

— Мы не знаем Роко! — закричала Лисья Лапа. — Наши духи сильнее!

— Если сильнее, пусть они прогонят Друга со скалы!

Главная колдунья замолчала. Сколько бы она ни трясла руками, но с камня не стереть того, что на нем выбито.

— Духи колдунов враждебны нашим, потому они и велели Льоку отнять у нас священное место, — наконец решилась вступиться за сына Белая Куропатка, — разве его вина… — Лисья Лапа быстро обернулась к женщине.

— Это из-за тебя мы потеряли святилище! — рассвирепев, крикнула она и потянулась крючковатыми пальцами к лицу Белой Куропатки.

Бедной женщине показалось, что старуха хочет проткнуть ей глаза, и она в страхе попятилась. Пригибаясь, как рысь перед прыжком, старая колдунья шагнула к ней. Шаг, другой, третий…

Испуганная женщина в ужасе отступала все дальше и дальше от надвигавшейся на нее колдуньи.

— Мать, — закричал Льок, — порог!

Белая Куропатка покачнулась я, взмахнув руками, рухнула в кипящий поток.

— О-о-ох! — вздохнула толпа.

Лисья Лапа выпрямилась. Сейчас она не чувствовала обычной слабости и озноба, не покидавшего ее даже под теплыми шкурами. Вот оно, неожиданное избавление от соперницы!

Старуха не отрывала глаз от бурлящей желто-бурой воды. В густых клубах пены ей мерещилось ненавистное лицо той, что хотела стать поперек дороги.

— Женщина, носившая имя птицы, неправду говорила тебе, Вещая. Исполнилось сказанное мною вчера вечером: «Никогда не видеть тебе моей могилы, а я еще посмеюсь на твоей!» Сами духи внушили мне эти слова! — бормотала Лисья Лапа, словно погибшая могла ее услышать.

Потом колдунья медленно повернулась к толпе и подняла свой посох.

— Так хотели наши духи! Так хотели наши духи! — прохрипела она. — Вы видели, она сама ушла к Хозяину реки. Он требовал большого подарка… Теперь он скоро пошлет нам пищу.

Старуха направилась к стойбищу. Две колдуньи, ее помощницы, подхватили ее под руки и бережно повели.

Гибель Белой Куропатки была так неожиданна, все произошло так быстро, что Льок и женщины на соседнем островке долго не могли опомниться. Уже скрылись за прибрежными кустами три старухи, а еще никто не двигался с места. Некоторые плакали, некоторые с жалостью смотрели на Льока, но не смели ничего сказать. Наконец испуганные и подавленные женщины одна за другой потянулись к стойбищу.

Льок никуда не ушел. Он долго стоял, не двигаясь, глядя прямо перед собой и ничего не видя. Потом опустился на камень и закрыл лицо ладонями. Над ним высоко поднимал руку покровитель охотников, Роко, которого так боялись и ненавидели колдуньи.

Чуть живые от усталости и вновь без добычи возвращались охотники к стойбищу. Здесь их ждали небывалые новости — молодой колдун выбил на священной скале изображение Друга, а дух порога взял к себе мать колдуна. Как ни был измучен Кремень, он не пошел в землянку и не отпустил охотников. Все направились к скале и издали с удивлением и страхом рассматривали белевшего на камне горбатого Роко.

Главный охотник переводил взгляд то на изображение, то на Льока, сидевшего на камне с опущенной головой. В первый раз он не знал, что сказать, как поступить.

Наконец Льок встал и оглядел всех покрасневшими от слез глазами.

— Мои духи сказали: «Пока охотники будут слушаться старух, не видеть им от нас помощи!» — глухим голосом, не похожим на свой обычный, по-мальчишески звонкий, заговорил он. — Духи велели мне: «Выбей на скале Друга, и пусть сам Главный охотник просит у него помощи, а свою волю и решения мы будем передавать через тебя».

Кремень совсем растерялся. То, что потребовал Льок, делало власть Главного охотника еще больше, это было на пользу Кремню. Но тогда он, а не колдун будет отвечать, если охота окажется неудачной.

«Ни при одном из колдунов так не бывало. Не хочет ли этот мальчишка обмануть меня?» — размышлял старик, не сводя взгляда с бледного, ко всему равнодушного лица Льока.

Охотники тоже не знали, что думать. Все давно свыклись с тем, что мужчины промышляют, а колдун и колдуньи своими заклинаниями вымаливают им удачу. Теперь со скалы на них смотрит горбатый Роко, и колдун именем своих духов велит Кремню самому вступать в беседу с Другом охотников.

Много ли было пользы в этом году от заклинаний старух? Не лучше ли послушаться молодого колдуна и самим просить Роко о помощи? Ведь послал же он вчера через Льока лебедя. Охотникам вспомнились когда-то слышанные ими рассказы о чудесных делах Друга, не забывающего своих сородичей. Устало переминаясь с ноги на ногу, они обдумывали скупые слова колдуна. Но никто не осмеливался заговорить первым. Это надлежало сделать Главному охотнику. Однако старик все еще не мог понять, как отнестись ему к новому решению духов.

Льок опять нарушил тягостное молчание.

— Если охотники никогда больше не обратятся к колдуньям, мои духи позволят им самим колдовать на священной скале, — медленно и громко сказал он. — Приходите завтра сюда просить у Друга удачи.

Кремень посмотрел на стоявших позади него охотников.

— Придем на скалу! Попросим у Друга удачи! — закричали они. — Разве на охоте мы не сами колдуем?

— Теперь идите все в землянки, — подняв правую руку, приказал Льок, — а когда встанет солнце над рекой, будьте здесь с дротиками и стрелами!

Если колдун поднимал над головой руку, это означало, что он передает решение своих духов и охотники должны выполнять сказанное. Кремень недовольно, из-под нависших бровей всматривался в молодого колдуна. Но и он, Главный охотник, не смел возразить колдуну, стоявшему с поднятой рукой. Старик медленно повернулся и пошел к березовому стволу, переброшенному через поток.

Главный охотник остановился перед этим скользким, неверным мостиком и протянул руку. Ее тотчас взял шедший за ним охотник и сам протянул руку тому, кто был рядом с ним. То же сделал и третий, и четвертый, и пятый. Живая цепь перешла по шаткому бревну над клокочущим потоком.

У священной скалы остались Льок и еще три охотника. Это были его братья. Им надлежало совершить обряд расставания с матерью.

Каждый из них понимал, что быстрое течение давно унесло ее тело к взморью, но гибель настигла мать у этого места, здесь и надо было прощаться с нею. У подножия скалы, на самом краю обрыва, стали два старших брата. Чуть поодаль от них — шестой сын, Бэй. Младший, седьмой сын Белой Куропатки, колдун Льок, остался на скале.

Обычай запрещал плакать и сожалеть об умершем. Надо быть веселым, чтобы умершему не хотелось покинуть живых.

— Ты не уходи от нас! — громко, насколько позволял ему голос, крикнул старший сын Белой Куропатки. — Мы скоро принесем тебе еды. Хочешь жирной гусятины или мягкой утиной грудки?

— Мы не забудем тебя, — сказал второй сын. — Мы помним твои заботы о нас.

— Первого бобра, что я поймаю, я брошу в поток, — пообещал Бэй, ее шестой сын, — пусть Хозяин дорога отдаст его тебе. Ты всегда любила мясо бобра.

Настала очередь Льока. Он знал, что нельзя плакать, но губы, помимо воли, тряслись и по щекам катились слезы. Он встал на колени, прижался лбом к холодному граниту скалы и что-то зашептал. Даже Бэй, стоявший к нему ближе других, не услышал, о чем говорил Льок. Грохот порога заглушал шепот брата.

Недолго пустовала священная скала. Старому ворону не стоило прилетать сюда издалека. Только раз или два успел он ударить твердым клювом в трещину на камне, где еще темнели капли лебединой крови, как ему снова пришлось взметнуться ввысь. На скале появилась Лисья Лапа.

Она приплелась одна, без обычных спутниц, опираясь на два длинных батога.

Ее землистое лицо было покрыто испариной, дрожали иссохшие руки, подгибались колени. Волоча распухшие ноги, старуха с трудом поднялась на скалу. Она встала перед изображением Роко и, сунув под мышки концы батогов, чтобы не упасть, протянула руки.

— Исчезни, — неуверенно бормотала колдунья, не спуская глаз с горбуна, белевшего на красной скале. — Говорю тебе, исчезни!

От истощения кружилась голова, осекался голос, холодный пот леденил тело. Временами у нее мутилось в глазах, и тогда очертания ненавистного Роко начинали расплываться, бледнеть. Казалось, еще немного — и гранит опять станет гладким и чистым, каким был до сегодняшнего утра. Шепча заклинания, колдунья устало смыкала веки, но, раскрыв глаза, опять видела горбуна. Сколько ни шептала Лисья Лапа, лютый враг не исчезал.

Чуть живая старуха побрела прочь. Сделав три шага, она остановилась и через плечо еще раз с отчаянием взглянула назад. Может быть, сейчас он все-таки исчез? Но Друг охотников по-прежнему смотрел на нее со скалы.

Отныне священное место не принадлежало колдуньям, больше не ступят сюда ни Лисья Лапа, ни послушные ей старухи. Их заклинания, испокон веков раздававшиеся на этой скале, больше никогда не сольются с гулом порога. И всему виной этот безбородый мальчишка! Какой же казнью покарать осквернителя священной скалы, посмевшего отнять ее у «мудрых»?!

По широкому простору Сорокской бухты Белого моря то там, то тут чернели лунки, затянутые тонкой ледяной коркой. Лунки пробивали по две в ряд, из одной в другую протягивали широкие ремни и привязывали к вмерзшим в лед кольям. Рано утром к бухте приходили женщины стойбища. По двое становились они у каждой пары отверстий — одна у правого кола, другая — у левого. Отвязав концы ремней, они осторожно вытаскивали из-подо льда перемет — широкую сыромятную полосу, на которой было прикреплено около десятка ремешков с костяной спицей-крючком на каждом.

Под толстым льдом медленно плавала в полумраке тресковая молодь. У этой рыбы плохое чутье, ей надо натолкнуться на крючок, чтобы заметить и проглотить наживу. Много было расставлено подо льдом снастей, но скуден улов — две-три большеголовых рыбины на перемет уже считалось большой удачей. Чаще же всего приходилось заводить снасти обратно под лед, не сняв ни одной рыбины. Женщины снова накрепко привязывали концы ремня к кольям и с тоской загадывали: «Попадет или не попадет завтра хоть какая-нибудь рыба?»

От стойбища до бухты было не близко. В эту голодную пору немногие женщины имели силу добраться до залива и вернуться обратно. Самые слабые оставались в стойбище вместе с детьми и старухами. Они садились на корточки у входа в землянку и, повернув голову в сторону взморья, скрытого за лесом, томительно ждали: «Что добудут сегодня рыбачки? Неужели опять не принесут ничего!»

Нетерпеливым детям не сиделось на месте. В конце концов, незаметно для самих себя, ребятишки выбирались на тропу, чтобы поскорее выведать от матерей, сколько они несут еды. Чаще всего улов помещался в плетеном из лыка коробе одной из женщин.

Редко выпадал день, когда на каждую землянку доставалось по целой рыбине. Тогда над всеми землянками поднимались клубы дыма. В месяц обилия люди выедали лишь мясистую спину сырой рыбы, выбрасывая все остальное. Когда добычи много — ее не берегут. Но теперь раскромсанную рыбу разваривали в глиняном горшке до того, что она кашицей оседала на дне. Только затем начинали хлебать эту мутную ушицу.

Каждый день начинался проводами рыбачек и охотников, тянулся в томительном, полном надежд ожидании и, чаще всего, кончался горьким разочарованием.

Но то утро, когда охотники должны были собраться колдовать у священной скалы, началось по-другому. Охотники потихоньку от женщин отправились к порогу Шойрукши, а не на охоту, женщины же и вовсе не вышли из стойбища. Ночью умерла старуха, одна из помощниц Главной колдуньи, и навеки затих грудной младенец. Хотя смерть теперь была частым гостем в стойбище и к ней привыкли, она всегда вызывала много шума и суетни.

Умершую колдунью по обычаю полагалось отнести на священную скалу, прислонить ее к «стене мертвых» и совершить обряд расставания и проводов в страну духов. А хоронить ее надо было у землянки, где она жила с младшей дочерью, Красной Белкой, и внучкой, чтобы колдунья и после смерти охраняла их покой — у этой землянки еще не было своего «охранителя». Тех же, кто умрет потом в этом жилище, уже не зароют возле него, а унесут в лес.

Когда Главной колдунье сказали о смерти ее помощницы, Лисья Лапа пришла в замешательство. Льок осквернил священную скалу, и теперь невозможно было совершить установленный обряд.

Растерянность Главной колдуньи передалась ее помощницам. Имя Льока не сходило с их языка.

— Проклятый мальчишка! — бормотала Лисья Лапа. — Ты еще пожалеешь, что пошел против меня!

После долгих колебаний Главная колдунья решила совершить обряд расставания тут же, у землянки.

Умершую вынесли из жилища и положили у западной стены.

Всем в стойбище нашлось дело. Надо было выкопать яму, чтобы скрыть тело, надо было натаскать камней, чтобы сделать над могилой насыпь. Это лежало на обязанности женщин и девушек. А старухи уселись вокруг умершей. Лисья Лапа положила ее голову себе на колени и опустила руки на плечи мертвой.

— Ты должна оберегать Красную Белку и заботиться о ней, — нараспев проговорила она, глядя в лицо умершей.

— Ты должна оберегать Красную Белку, — хором повторили сидящие вокруг старухи.

— Ты должна охранять Ясную Зорьку, свою внучку, — продолжала поучать мертвую Лисья Лапа.

Один за другим следовали наставления Главной колдуньи, и старухи хором повторяли их. Потом Лисья Лапа напомнила умершей, что надо передать предкам от имени живущих — дочерей, внучек, правнучек. Когда все наказы и все поручения были перечислены, Главная колдунья наклонилась к уху умершей и зашептала:

— А еще — вели духам наказать осквернителя священной скалы! Ты знаешь, имя его Льок, не забудь же сказать о нем.

У измученных голодом старух не хватало сил нести тело на руках. Умершую положили на оленью шкуру и подтащили к выкопанной яме. Яму засыпали землей, потом каждый, от старого до малого, повторяя одно и то же: «Не уходи от нас, защищай нас», — стал бросать на могилу камни, пока над ней не вырос продолговатый холмик.

Ребенка похоронили без всякого обряда. Мать бережно завернула его в шкуру лосенка, снесла в лес к заранее облюбованной ею березе и повесила свою ношу на сук. Зато, если при погребений старухи никто не уронил ни слезинки, здесь, у старого дерева, было пролито немало слез…

Только после того, как похоронили умерших, женщины пошли к взморью. Улов сегодня был не лучше вчерашнего. Может, и в эту ночь кто-нибудь, тихо заснув, больше не проснется. Смерть от голода легкая — она совсем незаметно приходит во время сна.

Еще только начинало светать, а Льок уже сидел у священной скалы. Молодому колдуну было грустно. Теперь он остался совсем один. Никто не поможет ему советом, никто не расскажет о древних поверьях, а ведь мать знала их много.

Сегодня, чуть поднимется солнце, охотники придут к священной скале просить духов послать удачу. Счастливая охота очень нужна людям стойбища, они больше не могут голодать. Удача нужна и самому Льоку. Ведь если охотники и сегодня вернутся без добычи, Лисья Лапа, погубившая мать, скажет, будто Льок, осквернитель священной скалы, прогневил духов. А как сделать, чтобы колдовство было верном?..

И вдруг до его слуха откуда-то сверху донесся еле слышный знакомый звук. Льок поднял голову. В чуть светлеющем небе он ничего не увидел, но знакомый звук повторился. Сомнений не было — это летели гуси. Льок радостно засмеялся. Чтобы приманивать семгу — выбивают изображение семги, чтобы приманить гусей — он выбьет на скале гуся. Надо спешить, пока не взошло солнце.

В назначенное время охотники вместе с Кремнем, нахмуренным и озабоченным, пришли на островок. Они с удивлением увидели, что на скале, подле огромной ступни Роко, появился большой, толстоклювый и длинношеий гусь.

Льок, указывая на новый рисунок дубинкой, сказал:

— Пусть каждый охотник метнет в птицу мою дубинку. Кто попадет сейчас, тот не промахнется и на охоте.

— Так делали наши старики! — воскликнул Нюк, один из самых старых охотников. — Откуда Льок узнал этот обычай?

— Это духи его научили, — ответил другой старик, — кто, кроме нас, мог знать об этом?

«Пусть верят, что духи», — подумал Льок.

Он протянул дубинку молодому охотнику, стоявшему с краю. То был Ау, который несколько зим назад учил маленького Льока охотиться за линяющими гусями. И это была большая ошибка — дубинку, конечно, надо было вручить Главному охотнику.

Глухой рокот, пробежавший по толпе; и гневный возглас оскорбленного старика смутили неопытного колдуна. Но Ау не исправил промаха Льока.

— Раз колдун дал мне, значит, так нужно, — размахивая дубинкой, громко сказал он.

Главный охотник выхватил дубинку из рук Ау.

— У Кремня есть еще сила, — угрожающе проговорил он. — Может, хочешь побороться со мной?

Ау молчал, опустив голову. Он хорошо знал, какие страшные руки у старика: схватит — не выпустит живым.

— Будешь бросать последним, — приказал Кремень и, далеко отведя руку, метнул дубинку.

Она со свистом описала дугу, и конец ее ударил по шее выбитого на скале гуся.

Старик горделиво взглянул на толпу — меткость руки считалась главным качеством охотника — и передал дубинку стоявшему рядом с ним старому Нюку.

Сначала старшие охотники, потом те, кто был помоложе, один за другим метали дубинку в изображение гуся.

— Если ты попал в гуся сейчас, значит, попадешь и на охоте! — громко говорил Льок каждому, метко попавшему в птицу.

Эти слова, сказанные колдуном, дружащим с Роко, рождали у охотников уверенность в удаче. Такое колдовство казалось им надежнее, чем малопонятные завывания старух. Охотники повторяли за Льоком:

— Я попал сейчас, я попаду и в лесу!

Последним, как приказал Кремень, метал дубинку Ау. Молодой охотник был так обижен наложенным на него наказанием, что не попал в цель ни в первый, ни во второй раз.

— Теперь идите! — громко сказал Льок. — На маленьких озерах, среди скал, вы найдете добычу.

Все разошлись, и у порога Шойрукши остались только Льок и Кремень. Юноше стало страшно.

— Ты тоже иди, — пробормотал он, набравшись смелости. — Твоя добыча будет богаче всех.

— Много колдунов сменилось на моем веку, — не слушая его, сказал старик. — Ты первый нарушил наши порядки.

— Мои духи велели так, — неуверенно ответил Льок, — разве я могу ослушаться их?

Главный охотник молча взял его за руку и подвел к самому краю скалы, под которой, зажатая в узком гранитном ложе, кипела вода порога.

— Пять зим назад с этого места я сбросил колдуна, посмевшего пойти против меня. — Кремень не спускал глаз с побледневшего лица юноши. — Его духи не помогли ему и не покарали меня. И твои духи не помогут тебе!

Льок попятился, но Главный охотник крепко держал его руку.

— Я ничего тебе не сделал плохого…

— Сделал! Ты нарушил порядок, ты прогнал мудрых старух со священной скалы, теперь они сердиты на меня. Ты хочешь свалить на меня вину за неудачи на промыслах! Сегодня ты ввел новый обычай…

— Старики сказали, что он был раньше.

Кремень так сжал руки Льока, что тот невольно вскрикнул.

— Помни, если не хочешь себе беды: как жили мы раньше, так и теперь должны жить!

Старик наклонился к юноше так близко, что косматая его борода коснулась лица Льока.

— Хочешь остаться живым, во всем спрашивайся меня! — повторил Кремень.

Ладони старика легли на плечи Льока, все крепче и крепче сдавливая их. И вдруг юноша почувствовал, как отделяется от земли. Показалось, будто со всех сторон надвинулась темнота. Шум порога стал ближе и сильнее, потом стал удаляться и глохнуть. Юноша запомнил, как сверкнули над его лицом страшные глаза Кремня. Больше он ничего не помнил.

Когда Льок очнулся, грозного старика не было на скале. Юноша приподнялся и застонал — плечи сводило от острой боли. Много силы еще было в руках Кремня, столько лет ревниво оберегавшего свою власть над стойбищем.

Вести по селению разносились быстро. Не успели охотники покинуть скалу, как Лисья Лапа уже знала все. Мальчишка завел новый порядок — сегодня охотники сами колдовали на священном месте, издревле принадлежавшем мудрым старухам.

«Если мужчины перестанут верить нашим духам, что будет с нами, колдуньями! Не захотят слушать наших заклинаний — не захотят и заботиться о нашей старости», — горько думала старуха.

Но Главная колдунья не могла так легко выпустить власть из своих цепких рук. Она решила поговорить с Кремнем.

Выйдя на тропинку, ведущую от священной скалы к лесу, Лисья Лапа, опершись на длинный посох, стала ждать. Кремень и в самом деле скоро показался из-за поворота.

— Не моя вина, — увидев ее, сразу сказал старик, — справляйся сама с мальчишкой.

Он хотел пройти мимо, но Лисья Лапа протянула батог поперек тропы.

— Разве колдун выше Главного охотника? — спросила она.

— Откуда я мог знать, что он затеет? — угрюмо взглянул на нее Кремень. — А теперь охотники верят ему.

— Что будет, если желторотые станут попирать обычаи старших?

— Сейчас он лежит на скале. Теперь он многое понял. Может, станет умней? — уклончиво ответил Главный охотник и, обойдя протянутый поперек тропы батог, пошел дальше. Потом обернулся.

— Мы сверстники. Разве твоя молодость не была моей молодостью? — медленно проговорил он. — Обида твоей старости — обида для меня!

Старуха долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся за густым ельником. Затем она побрела в стойбище.

Льок, возвращаясь после ссоры с Кремнем в свою землянку, увидел бредущую по тропе колдунью. Встречаться с ней сейчас ему совсем не хотелось. Юноша спрятался за ель. Едва передвигая ноги, пошатываясь и часто приостанавливаясь, мимо него медленно прошла колдунья. Льок услышал, как она бормотала:

— Я мудрая, а он глупее олененка. Справилась с его матерью, справлюсь и с ним…

Как только старухи не стало видно, Льок вышел на тропу и острым камнем разрыхлил землю, на которой остался след ее ноги. Это считалось верным средством нанести врагу вред.

— Ты мудрая, а я хитрее тебя! — тихонько шептал он.

Искра опустила усталые руки и с трудом разогнула ноющую спину. Ослабевшей от голода женщине нелегко дочиста выскрести шкуру каменным скребком, а затем долго ее мять, чтобы она стала мягкой. Отдохнув, Искра вновь принялась за это трудное дело. И вот оно подошло к концу. Искра стала внимательно разглядывать шкуру, прикидывая, что можно из нее выкроить. Ей хотелось сшить одежду для того, кто добыл зверя. Но из одной шкуры выйдет одежда только для маленького Као.

Молодая женщина бережно спрятала скребок в кожаный мешочек, всегда висевший у пояса, и достала оттуда каменный, заостренный с одного края, нож. Положив нож около себя, она перед тем, как начать кроить, еще раз растянула шкуру.

Тут край полога отогнулся, и в землянку проскользнул Као — радость и гордость Искры. Увидев малыша, мать отбросила шкуру в сторону. Шкура легла мехом вверх, шерсть на загривке и по хребту встала дыбом.

Као — пятилетнему охотнику — сразу стало понятно: большой голодный волк (ведь весной все голодны!) подкрадывается, чтобы вцепиться в горло матери. Но Као — мужчина, он ее защитит.

— Не бойся! — закричал мальчик. — Я его сейчас убью.

И он бросился в угол землянки, где висел его маленький лук со стрелами.

Искра, улыбаясь, отступила в сторону.

А Као припал, как заправский охотник, на одно колено, натягивая тетиву. Слабо прожужжав, маленькая стрела запуталась в густом волчьем меху.

Мальчик с гордостью взглянул на мать. Потом шагнул к своей добыче. Надо взять стрелу, их у него не так много. Он протянул руку и отдернул — а вдруг волк только притворился мертвым. Он помедлил. Шкура, как ей и полагалось, лежала неподвижно. Тогда Као, опять почувствовав себя неустрашимым охотником, решительно взял стрелу.

Облегченно вздохнув, Као вспомнил, зачем он пришел в землянку. Снова став маленьким мальчиком, он захныкал:

— Есть хочу… Дай есть…

Молча сняв с горячей золы очага горшок, Искра поставила его перед Као.

Усевшись на корточки, мальчик попробовал варево. Сделал два-три глотка и заныл:

— Горько… Ой, как горько…

Искра сама знала, что сколько ни вываривай сосновую кору, сколько ни сливай с нее воду, она все равно остается горькой. Но все же это хоть какая-то еда.

Мальчик поплавал немножко, потом затих. Всхлипывая, он подобрался поближе к очагу и, согретый его теплом, вскоре заснул.

Искра привычно раздула угли, подбросила в очаг сухого валежника и принялась при неровном, вздрагивающем свете выкраивать одежду для Као из дважды убитого волка. Шкуру она положила мехом вниз на большой плоский камень. Сильно нажимая концом ножа, женщина неторопливо водила острием по одному и тому же месту, пока не прорезалась кожа. Терпеливо передвигая нож, она отделила от шкуры ненужные куски. Теперь можно начать шить.

Искра достала из своего мешочка проколку, костяную иглу и связку оленьих жил, гибких и крепких. Не зря женщина размачивала и мяла их долгими зимними вечерами. Острой проколкой, сделанной из расщепленного ребра лося, она провертела по краю шкуры ряд дырочек, а потом стала продергивать через каждую дырочку тупую иглу с жилой, сшивая куски меха.

Молодая женщина так увлеклась кропотливой работой, что не заметила, как приоткрылся полог. Наклоняя голову под низким накатом потолка, в землянку вошел широкоплечий охотник. Тут только Искра обернулась.

— Ау! — сказала она радостно и тотчас подавила вздох: как насытить усталого охотника горшочком отвара из коры?..

Ау молча шагнул к очагу и положил на колени женщины большого тяжелого гуся.

— Я подбил трех, — с гордостью проговорил он. — Двух отдал хозяйкам еды, а этого принес сюда. Кремень сказал: отнеси в землянку женщины, у очага которой ты спишь.

Быстрые пальцы Искры уже ощипывали птицу. Радость сияла на ее лице. Она всегда знала, что Ау — лучший из охотников стойбища. Словно отвечая ее мыслям, молодой охотник сказал:

— Не я один вернулся с добычей. Новый колдун крепко подружился с Роко. Мы, охотники, сегодня колдовали с ним у священной скалы. И вот видишь… — Он кивнул на гуся.

Искра, ощипав и распотрошив, положила птицу в самый большой горшок, какой нашелся в ее хозяйстве.

— Льок совсем еще мальчик, — раздумчиво сказала женщина. — Кто знал, что он такой хороший колдун.

— Роко любит молодого колдуна, — убежденно сказал Ау. — Как ему не любить его? Льок, если б не был колдуном, сам стал бы ловким охотником. А теперь дела пойдут еще лучше. Придет весна, дичи станет больше, и Роко будет ее выгонять навстречу нашим копьям и стрелам.

В горшке, стоявшем на очаге, громко забулькало. Вкусно пахнувший пар стелился под низким потолком землянки. По другую сторону очага зашевелился Као. Ему приснилось, что чудесно пахнувший кусок жирного оленьего мяса убегал от него. Као никак не мог его догнать. Он потянулся за ним и проснулся от резкого движения.

Наяву он почувствовал тот же восхитительный запах. Приподнявшись, мальчик увидел гуся, варившегося в горшке, и сидевших у огня мать и Ау — большого охотника, которого Као помнил с тех пор, как помнил себя, и на которого он обязательно будет похож, когда вырастет. Обеими маленькими руками он потянулся вперед — он сам не знал, к горшку с гусем или к Ау, — и счастливо засмеялся.

Наконец наступила долгожданная весна. Высоко в сиявшем небе затрубили почти невидимые людьми журавли. Это был верный знак, что вот-вот прилетят бесчисленные стаи всякой птицы. И вправду, уже к вечеру на вскрывающихся ото льда озерах слышалось деловитое кряканье уток, громкое гоготанье гусей. Заглушая эти звуки сотней других, на большие полыньи спускались все новые и новые стаи. Держась в стороне от этой шумной сутолоки, проплывали парами влажные, молчаливые лебеди. Нельзя было узнать еще совсем недавно по-зимнему угрюмых, безмолвных озер. На каждой льдинке, на каждом свободном клочке воды, на скалах, по берегам кипела жизнь.

Большой гусь на склоне священной скалы был теперь тоже не одинок. Льок выбил рядом с ним лебедя и трех уток. Чтобы охота была удачной, молодой колдун каждое утро метал в них дубинку. А так как охота и впрямь была удачной, никто не сомневался в пользе нового колдовства. Только Лисья Лапа качала головой. Разве в прошлую весну меньше было дичи? Но вслух она не смела ничего сказать. Измученным долгой голодовкой людям хотелось верить в силу нового колдуна, в его крепкую дружбу с духами. Обрадованные обилием еды, они славили Друга охотников, милостивого горбуна Роко…

В первые дни охотники не пропускали ни одной птицы и поедали даже жесткое и вонючее мясо гагар. Потом они начали охотиться с разбором. Куда бы ни ступила нога охотника, всюду кишела дичь! Над озерами и озерками, от болотистых кочек до тихих стариц Выга и его притоков, стоял стон от тысяч птичьих голосов. В воздухе и на воде, по болотам и вдоль берегов взлетали и камнем бухали в воду, перелетали с места на место, дрались и суетились неисчислимые стаи птиц.

Теперь всем было много дела! Охотники, не чувствуя холода, без устали били гусей, добычу более ценную, чем суетливая мелочь утиных стай. Убитую дичь сносили к условленным местам, откуда мальчишки перетаскивали ее в стойбище.

Там тоже не знали передышки. Мясо гусей быстро портилось, и потому женщины и девушки день и ночь были заняты разделкой гусиных тушек.

Как ни болели пальцы у женщин, никто не поддавался усталости. Сначала выдергивали твердые перья, потом выщипывали нежный подпушек. Сделав продольный надрез, с гуся сдирали кожу, покрытую слоем жира, и потрошили тушку. Внутренности, шея, голова и лапки поедались в тот же день, все остальное заготовлялось впрок. Самую мясистую часть гусиной тушки — грудку — вырезали и, нанизав на веревку из сухожилий, коптили в дыму. Кожу с жиром резали на кусочки и, вытопив жир, сливали в мешок из промытого оленьего желудка.

Когда зимой копченые грудки и твердые тушки вкусно запахнут в горшке с кипящей водой, люди стойбища с благодарностью вспомнят шумное время прилета птичьих стай. Чем больше заготовлено весной, тем сытнее зима.

Каждый раз, когда колдуну надо было пополнить свои запасы, он приходил в стойбище, к старухам, которых называли «хозяйками еды».

Однажды, идя по тропе с пустыми плетенками, Льок встретил молодого охотника Ау, из-за которого так рассердился на него Кремень. Ау остановил его.

— Вчера мой младший брат Зиу, — сказал он, — подслушал, что Лисья Лапа хочет навести на тебя порчу. Она околдовала кусок гусятины и велела моей матери дать тебе, когда ты придешь за едой. Что думаешь делать?

— Мои духи защитят меня, — ответил Льок, но голос его дрогнул.

Не было у него веры в защиту тех, кого он ни разу не видел ни наяву, ни во сне!

Было две «хозяйки еды», которые выдавали пищу жителям стойбища. Льок мог бы не пойти к матери Ау, чтобы избежать опасности. Но он нарочно пошел к этой старухе. «Она не знает, что мне известно про хитрость Главной колдуньи, — думал он, направляясь к землянке, где провел свое детство Ау, — скорее всего она хранит этот кусок отдельно от других».

Ничего не говоря, старуха прошла с ним по узенькому переходу в соседнюю землянку, где хранился запас пищи. Льок внимательно следил, как «хозяйка еды» снимала с деревянных спиц куски и клала их в корзину.

«Не здесь, не здесь, — наблюдая за ее руками, мысленно твердил он. Этот кусок она хранит не здесь, она положит его напоследок».

Льок угадал. Почти наполнив плетенку, старуха сняла одиноко висевшую в стороне грудку гуся.

— Это такой жирный кусок, — проговорила она, — что ты можешь даже не варить его.

Льок выхватил у нее из рук плетенку и спрятал ее за спину.

— Отнеси этот кусок Лисьей Лапе! — крикнул он. — Мои духи запрещают его есть.

— О, Льок, — прошептала оторопелая старуха, — ты действительно великий колдун!

Что-то бормоча и боязливо оглядываясь на юношу, она поплелась, выполняя его приказание, к землянке Лисьей Лапы.

«Если хитрость с заколдованным куском не удалась, — провожая взглядом старуху, сказал сам себе Льок, — то колдунья придумает что-нибудь другое! Как же мне узнать о новой опасности?»

Стояла пора, когда подростки разбредались по окрестным озеркам в поисках гнезд водоплавающей птицы, в которых среди пуха белели крупные яйца.

Теперь Льок уже не был мальчишкой. Колдуну не пристало шарить в прибрежных кустах. Но вот запасы кончились, а идти к «хозяйкам еды» он боялся. Да и можно разве сравнить вкус свежих яиц с копченой гусятиной, пропитанной прогорклым жиром? И Льок решился. Однако, чтобы его не увидели за этим занятием, он забирался подальше от стойбища, в чащу.

Однажды он набрел на такое место, где было очень много яиц. Наевшись вдоволь, он принялся собирать яйца про запас. Вдруг его чуткое ухо уловило какое-то странное потрескивание. Льок насторожился — это не был зверь, приближался человек. Он отступил за кусты: никто из сородичей не должен встретить его здесь, у гнезд.

Шаги были не быстрые — детские, не твердые — мужские, кто-то, тяжело шаркая, волочил ноги. Льок, чуть отогнув ветку, посмотрел. По еле заметной тропе плелась Лисья Лапа.

В лесу уже темнело, и юноша не сразу разглядел, что тащит на плече старая колдунья. А она несла что-то тяжелое, видно было, как старуха сгорбилась сильнее, чем обычно. Всмотревшись, Льок чуть не вскрикнул от удивления. Лисья Лапа несла ребенка. Льок узнал девочку, это была маленькая Птичка, прозванная так за звонкий голосок.

«Куда она ее тащит?» — думал Льок, тихонько пробираясь вдоль кустов за колдуньей.

Лес становился все гуще, ели выше и чернее. Потом пошел бурелом, где любили прятаться рыси. Тут старуха осторожно положила спящего ребенка на опавшую хвою и, что-то невнятно бормоча, побрела назад.

Когда колдунья скрылась за деревьями, Льок подошел к девочке. Сердце его дрогнуло от жалости. Скоро ночь, ребенка растерзают звери. За что злая старуха обрекла девочку на гибель? Льок, не раздумывая, поднял маленькое тельце и бережно понес к стойбищу.

Пройдя с полдороги, юноша остановился.

«Если я отнесу Птичку матери, я никогда не узнаю, что замыслила Лисья Лапа, — подумал он. — Но куда же деть девочку?»

Льок вспомнил про заветный островок, тот самый, дорогу к которому знал он один и где на камне у воды было выбито изображение семги.

«Отнесу ее к кровавому рту земли, — решил он. — Зверей на островке нет, пищи вдоволь. С девочкой там ничего худого не случится. Посмотрю, что будет».

Исчезновение девочки заметили не сразу. Весной дети всегда кормились яйцами, которые сами же отыскивали в лесу, и засыпали там, где их заставала ночь. Никто не беспокоился о ребятишках. Но когда на третий день девочка не вернулась в землянку, встревоженная мать побежала к «мудрым». Старухи принялись колдовать, но так и не узнали, что случилось с девочкой. А еще через день Лисья Лапа объявила Льока виновником несчастья.

Ветер донес до землянки колдуна неистовые крики женщин. Разрисовав лицо и руки охрой, Льок побежал в стойбище. Женщины встретили его бранью и угрозами.

— За что ты погубил мою дочь? — крикнула мать девочки.

— Разве твоя дочь погибла?

— Ты убил ее! — вмешалась Лисья Лапа. — Мои духи сказали мне об этом.

«Так вот оно что, — подумал Льок. — Чтобы навредить мне, злая старуха не пожалела и ребенка!»

Женщины в ярости подступили к колдуну. Тогда, подняв руки над головой и шевеля раскрашенными пальцами, Льок сам пошел на толпу. Толкая друг друга, женщины отпрянули назад.

— Вы слышали? — громко заговорил Льок. — Духи Лисьей Лапы сказали, что девочка умерла…

— Да, да, да! — захрипела колдунья. — Духи так сказали!

— Мать! — повернулся Льок к женщине. — Лисья Лапа говорит, что твоя дочь мертва. Мои духи знают, что она жива! Кому из нас ты веришь?

Женщина заколебалась.

— Мое сердце не знает, кому верить, — прошептала она растерянно. — Не знает…

— Если веришь, — тихо сказал Льок, — что она жива, то скоро прижмешь ее к груди.

— Верю, верю, верю! — зарыдала несчастная. — Верю, что моя дочь жива!

Льок облегченно вздохнул.

— Женщины! — снова заговорил он. — Если я не найду ребенка, пусть падет на меня смерть! Но если девочка жива, пусть погибнет обманувшая вас Лисья Лапа.

— Пусть будет так! — хором проговорили женщины.

Этот возглас стал приговором стойбища. Теперь или Льок или старуха были обречены на смерть.

Чтобы показать, что его духи сильнее, молодой колдун принялся колдовать. Для свершения колдовских обрядов полагалось разводить костер, но Льок и тут изменил древнему обычаю. Вытащив из-за пазухи кухлянки мягкую шапку из шкуры рыси, он надел ее и закружился вокруг Главной колдуньи. Лисья Лапа испугалась — такого колдовства она не знала. Стараясь все время быть лицом к Льоку, чтобы предохранить себя от порчи, она завертелась вслед за ним, пока не пошатнулась и не упала.

Когда старуха очнулась, колдун приказал ей и матери пропавшей девочки идти с ним к реке, где у берега стоял челнок, выдолбленный из ствола большой осины. Льок направил лодку сначала по реке, потом свернул в речку, вытекавшую из озера.

Сгорбившись, охватив голову тощими руками, сидела старуха на дне лодки. Мысли у нее путались, сердце щемил страх — уж очень уверенно блестели у Льока глаза. Не перехитрил ли мудрую Хозяйку стойбища проклятый мальчишка?

Наконец челнок пристал к островку. Все трое выпри на берег. Льок стал рядом с женщиной и велел ей позвать дочь.

Мать крикнула ребенка. Никто не отозвался. Она повторила свой тихий зов, но ответа не было. Тусклые глаза колдуньи начали оживляться. Она выпрямилась, насколько позволяла старчески согнутая спина, и что-то бормотала.

— Кричи громче, — приказал женщине Льок. — Мои духи зовут вместе с тобой.

Мать закричала снова. Ее крик, молящий и жалобный, словно повис над островком. Из-за дальних деревьев отозвалось эхо. Женщина вздрогнула, а Лисья Лапа развязала ремешок на лбу, и ее девять кос, гремя амулетами, упали на костлявые плечи.

— Слышишь? — торжествующе сказала она Льоку. — Духи леса смеются над твоими духами!

Но Льок вскочил на поросший мхом камень и крикнул сам:

— Иди к нам! Твоя мать зовет тебя!

И вот из глубины островка донесся чуть слышный голосок. Потом вдали раздвинулись кусты, и показалась девочка.

— Дочь моя, дочь! — Женщина бросилась навстречу ребенку.

Увидев девочку, колдунья пошатнулась.

— Обманщица! — крикнула ей счастливая мать. — Не ты ли говорила, что моя дочь погибла? Значит, твоя сила ушла от тебя?

Льок посадил в шаткий челнок мать и ребенка, вскочил сам и оттолкнул лодку от берега. Колдунья осталась на островке.

У стойбища толпа женщин ожидала, чем кончится спор Лисьей Лапы с молодым колдуном.

Льок выпрыгнул из лодки с ребенком на руках. Высоко подняв девочку, он громко проговорил:

— Обманщица, сказавшая, что девочка умерла, осталась на островке у кровавого рта земли. Мои духи сказали: если она покинет его и войдет в стойбище — пропадет весь наш род!

Этим заклинанием Льок обрекал старуху на гибель. Теперь никто не посмел бы прийти ей на помощь.

В память своей победы над колдуньей Льок высек на священной скале старуху с пышным лисьим хвостом. Тут же рядом он выбил другой рисунок — мужчина с заячьей головой ведет за руку ребенка. Заячью голову он изобразил, чтобы всем было понятно, кто спас девочку: Льоком — маленьким зайцем — назвала его мать, когда он родился.

С незапамятных времен каждой весной в Сорокскую губу приходят громадные косяки сельди. Они собираются где-то в просторах Ледовитого океана и, пройдя узкую горловину Белого моря, плывут много дней, чтобы войти в залив и нереститься на мелководье побережья.

На всем длинном пути за косяком неотступно следует множество морских животных, птиц и рыб. Врезываясь в косяк, киты, белухи, моржи и тюлени заглатывают медленно движущуюся рыбу. Морские птицы, тучей носясь над косяком, то и дело ныряют с лету и вновь взмывают вверх с серебристой рыбкой в клюве. С глубины за лакомой пищей поднимаются хищные рыбы, среди них и проворная семга, провожающая косяк до самого места нереста, где сельдь так густо облепляет дно прибрежья своей икрой, что вода мутнеет от политых на икринки молок. Здесь отъевшаяся семга покидает сельдь, не выносящую пресной воды, и входит в устье полноводной реки Выг, чтобы нереститься в ее верховьях, у озера, из которого река берет начало. Там, в тихих заводях, среди десятков островков Выгозера, подрастает ее молодь, чтобы затем спуститься в море и через много времени вернуться обратно для нереста.

Семгу не останавливают никакие препятствия, даже гранитная гряда порога Шойрукши, двумя островками перегораживающая течение реки. Стиснутая здесь в узком пространстве, вода кипит и ревет, дробясь о скалы летом и зимой. Мороз не в силах сковать поток, разбивающий в щепу даже бревна.

Для людей стойбища ход семги был важным событием. Промысел на нее был легкий, а добыча большая. Заготовленное впрок вяленое мясо этой рыбы кормило стойбище в зимнюю пору; в свежем виде, розовое и жирное, оно было любимым лакомством.

Вот почему каждый год в селении с нетерпением ждали этого времени. Еще задолго до того, как в реке показывались первые рыбы, на священную скалу выходили мудрые старухи призывать семгу заклинаниями. Но священное место было осквернено Льоком, а Лисья Лапа погибла. У ее помощницы, избранной Главной колдуньей, не было ни мудрости, ни хитрости Лисьей Лапы. Растерялась ли она оттого, что теперь неоткуда призывать семгу, или хотела отомстить молодому колдуну за смерть Хозяйки стойбища, только она объявила, что этой весной по вине Льока семга не придет к порогу Шойрукши.

Предсказание старухи испугало женщин стойбища.

Еще свежи были в их памяти страшные дни предвесеннего голода, и, хотя все сейчас были сыты, одна мысль о том, что не будет привычного промысла, приводила их в отчаяние, им уже казалось, что голод снова подкрадывается к селению.

— Чем будем жить? — кричали они. — Погибнем из-за колдуна! Горе нашим детям!

Возвращаясь из леса в землянку, Льок услышал гул голосов, доносившихся сперва издали, потом все ближе и ближе. Он притаился за деревом и увидел, как толпа женщин, что-то кричащих и размахивающих руками, бежит от стойбища к его жилищу. Не смея подойти к жилью колдуна, они остановились поодаль, грозя кулаками и швыряя в землянку камни и палки. Громче всех кричала стоявшая впереди новая Главная колдунья. Из ее выкриков Льок понял, в чем его обвиняют.

«Никак не могут угомониться эти глупые старухи, которых называют мудрыми!» — подумал Льок.

Он достал из мешочка, висевшего у пояса, кусок охры, раскрасил лицо и ладони и, незаметно подкравшись сзади, замешался в толпе. Одна из женщин неожиданно увидела шевелящиеся раскрашенные пальцы и страшное лицо неведомо откуда взявшегося колдуна и с визгом метнулась в сторону. Тут его заметили и остальные женщины, с воплями бросились они врассыпную.

Льок только собрался направиться к своей землянке, как увидел приближавшегося к нему Кремня. Главный охотник, узнав о предсказании колдуньи, встревожился. В другое время он не стал бы слушать вздорной женской болтовни, но промысел семги был слишком важным для стойбища, да и говорила об этом не простая старуха, а Главная колдунья.

Кремень подошел к Льоку и, сумрачно глядя на его раскрашенное лицо, сказал:

— Старшая мудрая говорит, что из-за тебя в этом году не будет семги. Что скажешь?

— Главную колдунью оставил разум. Семга придет, как приходила каждую весну.

Осмелевшие женщины понемногу стали собираться снова. Подошла и Главная колдунья.

— Он лжет! — крикнула она. — Семга побоится горбатого Роко на священной скале. Друга охотников слушаются звери, а рыбам он не хозяин.

Женщины опять запричитали, а Кремень нахмурился — может, старуха говорит правду, ведь путь семги лежит мимо скалы.

— Мои духи верные друзья нашего стойбища, — торжественно проговорил Льок. — Они не допустят несчастья, которое хотят наслать духи Старшей мудрой.

Несколько дней волновалось стойбище. Охотники больше верили Льоку, женщины — Главной колдунье, и спорам не было конца. В ожидании время тянется медленно, скоро всем стало казаться, что пора бы уже начаться лову, а семга все не шла… Главная колдунья ходила торжествующая, молодой колдун забеспокоился.

Как-то вечером он вышел из землянки и направился в сторону взморья.

В лесу, нагретом за длинный жаркий день, было тепло и душно от густого запаха свежей хвои, растопленной смолы, пряно пахнущей листвы, прошлогодней — гниющей на земле — и свежей — ярко-зеленой, пышно распустившейся на деревьях. В прозрачном сумраке белой ночи жизнь не утихала: на ветках и в кустах возились птицы, под прелой листвой шуршали какие-то ночные зверушки. На севере в это время лес не спит.

Но вот деревья поредели, и с моря дохнуло солоноватой прохладой. Вскоре перед Льоком развернулась гладь бухты.

Направо и налево тянулся каменистый берег, зигзагами уходящий в синеющую даль. На горизонте блеснул багровый краешек, потом выкатился шар солнца, сперва красный, а затем ослепительно золотой, от него к Льоку потянулась искрящаяся огоньками дорожка. Начался прилив, усилился шум набегавших на берег волн. Зубчатый берег опоясался белой каймой пены.

Льок не спускал глаз с залитой солнцем бухты. Воздух над ней был пустынным. Юноша постоял, выжидая, потом медленно пошел назад. Перед тем как войти в лес, он обернулся и радостно вскрикнул. Вдали, в ясном небе, будто замелькали хлопья снега — это летели чайки.

Сородичи Льока не добывали сельди — у них не было сетей, они не задумывались, почему каждый год после появления в бухте множества чаек к порогу Шойрукши приходит семга, кормившаяся сельдью. Они просто знали, что это так.

Теперь Льок был спокоен. Вернувшись, он нарочно прошелся по всему стойбищу и всем, кто ему встречался, говорил одно и то же:

— Мои духи борются с духами Главной колдуньи, отгоняющими семгу. Как только мои духи победят, семга заплещется у островка.

Глупая старуха думала поссорить Льока со стойбищем, но вышло так, что не Льок, а ее духи оказались врагами селения. Когда ей рассказали о словах колдуна, ее по-старчески выцветшие глаза испуганно заморгали. Только сейчас она поняла, что натворила: появится семга — люди скажут, что Льок защитник сородичей, не будет семги — ее духи окажутся виноватыми.

Беда, нависшая над головой старухи, не заставила себя ждать.

Как-то на рассвете две большие семги выбросились на скалистый берег у самого порога. То сворачиваясь в кольцо, то расправляясь и с силой отталкиваясь хвостом от земли, они передвигались прыжками, огибая по скалам непреодолимые быстрины Шойрукши.

Подростки, высланные Главным охотником подкарауливать приход семги, затаив дыхание, следили, как, обдирая бока об острые камни, рыбы перебирались через гряду скал. Вот они ударили хвостами в последний раз и, подпрыгнув, ушли в тихую воду выше порога. Подростки могли бы схватить их руками, но, пока семга на берегу, к ней нельзя прикасаться. Старики говорили, что это не рыба скачет по суше, а ее хозяева, духи, поэтому к ним даже подходить, близко считалось опасным. Ловить семгу можно было только в воде. За первыми двумя семгами показалась третья, четвертая…

Подростки стремглав бросились в стойбище.

— Скачут! Скачут! — кричали они во все горло.

Голова колдуньи поникла, спина сгорбилась еще больше. Теперь беду не отогнать никакими заклинаниями! Но то, что было несчастьем для старухи, было радостью для людей стойбища. Начался лов.

Семгу ловили с плотов. Пока один из ловцов отталкивался шестом, чтобы плот медленно двигался против течения, двое других били рыбу. Подцепив гарпуном, вытаскивали добычу на плот, глушили и перебрасывали на берег. Подростки подхватывали одну рыбину за другой, складывали в плетеные корзины и волокли тяжелую ношу к женщинам. Женщины вспарывали рыбье брюхо, собирали в большие горшки икру и молоки и, распластав семгу, развешивали рыбу на жердях, чтобы она провялилась в дыму разведенных тут же костров.

Утром четвертого дня рыба пошла реже, а на пятый только чешуя, блестевшая на камнях по берегу, напоминала о семгах-путешественницах.

В очаге каждой землянки ярко пылал огонь. Стойбище праздновало двойной праздник — окончание удачного промысла и переход мужчин в охотничий лагерь, где они должны были жить до осени, пока не кончатся месяцы охоты.

Ели и веселились всю ночь, а с восходом солнца охотники покинули землянки и направились в лес, к лагерю, обнесенному высокой изгородью.

Пока длился лов, некогда было думать о Главной колдунье и ее злополучном предсказании. Старуха просидела эти дни в своей землянке, не смея показаться на глаза сородичам. Она знала, какая судьба ждет ее.

Проводив охотников до опушки, женщины собрались у жилища старухи. Колдунья медленно вышла из землянки, у входа она остановилась, обернулась лицом к очагу, который больше никогда не будет ее греть, и шагнула за полог. На ее девяти косицах уже не болтались священные изображения, в руках не было заветного посоха из рябины — дерева колдуний.

Спокойная, словно ничем не опечаленная, она поклонилась жалостливо смотревшим на нее женщинам — их она тоже больше не увидит — и неторопливо пошла прочь из селения, сопровождаемая несколькими старухами. Не говоря ни слова, не оглядываясь, она шла все вперед и вперед. Старухи понемногу отставали, только две из них, ее давние, еще девичьи, подруги, долго провожали ее в последний путь. Наконец и они повернули обратно к стойбищу.

Старуха осталась одна. Она должна была идти, не останавливаясь, все дальше и дальше на запад, пока силы ее не иссякнут и не подкосятся старые ноги. Так карал род колдунью, духи которой нанесли вред стойбищу. На этот раз беда миновала, но люди стойбища считали, что это заслуга молодого колдуна, вступившего в борьбу с ее духами.

Всю жизнь без раздумий выполнявшая обычаи становища, старуха и сейчас покорно подчинилась жестокому закону рода. Даже оставшись одна, она не посмела присесть отдохнуть и шла до тех пор, пока не споткнулась. Неподалеку от нее из земли выходил толстый корень ели. Старуха подползла к нему, положила поудобнее голову и больше не двигалась. Она терпеливо стала ждать смерти, все равно какой — от жажды и голода или от хищных зверей.

На следующий день после переселения охотников в лагерь к стойбищу подошел Бэй. Он остановился на пригорке, не доходя до крайних землянок, — в месяцы охоты никому из живущих в лагере не позволяется входить в селение. Приложив ладони ко рту, он выкрикивал одно имя за другим.

— Мэ-ку-у-у!.. Тибу-у!.. Зиу!.. — неслось по стойбищу.

Из землянок выскакивали юноши, чьи имена были только что названы, и с радостными лицами бежали к посланцу. Бэй кричал так громко, что его зов долетал и до одинокого жилища колдуна. Молодой колдун прислушался — брат выкликал имена его сверстников, но имени Льока не назвал. Все-таки Льок не утерпел и побежал к пригорку. Подходя, он услышал, как Бэй говорил собравшимся вокруг него юношам:

— Вам шестерым Главный охотник велит сегодня вечером прийти в лагерь.

Юношам не надо было спрашивать, зачем их призывает Кремень. Каждый год в эти дни происходит торжественный обряд посвящения в охотники — пришел и их черед. Они громко закричали от радости, а Зиу даже запрыгал на одной ноге, но тут же спохватился — не пристало прыгать по-мальчишески тому, кто станет сегодня охотником.

Льок стоял в сторонке и чувствовал себя еще более одиноким, чем тогда, когда впервые вошел в свое новое жилище. Хотя ему давно твердили, что он будет колдуном, он никогда по-настоящему не верил в это и вместе со сверстниками только и ждал, чтобы Главный охотник вручил ему лук и копье. Недаром он лучше других знал птичьи повадки и умел неслышно подкрадываться к дичи. Посвящение в охотники считалось самым значительным днем в жизни каждого, о нем мечтали с детства и вспоминали потом в старости. За что же его, Льока, лишают этой чести?

Когда взволнованные юноши разбежались по стойбищу, чтобы похвастать радостной новостью и подготовиться к ночному празднеству, Бэй подошел к брату, стоявшему с опущенной головой. Он сам был настоящим охотником и сразу понял, о чем горюет Льок.

— Ничего, — сказал он, желая утешить брата. — Ведь ты помогаешь нам охотиться, когда просишь у духов, чтобы наша охота была удачной.

Льок только вздохнул.

— А как их будут посвящать? — спросил он, думая все о том же.

— Зачем ты спрашиваешь про то, чего тебе нельзя знать? — упрекнул его Бэй. — Разве я могу выдавать тебе тайны братьев-охотников? Ты же не можешь рассказать мне, как беседуешь с Роко.

Льоку хотелось крикнуть, что он еще ни разу не видел и не слышал духов, но как признаться в этом даже любимому брату!..

Братья еще немного постояли молча, потом Бэй вспомнил, что Кремень ждет его, и направился в сторону охотничьего лагеря, а Льок подошел к юношам, о чем-то горячо толковавшим посреди стойбища. Завидев колдуна, юноши умолкли, а насмешливый Мэку, с которым он еще мальчишкой постоянно дрался, сказал:

— Когда мы уйдем на охоту, смотри старательней нянчи младенцев, не то старухи не будут кормить тебя!

Льок круто повернул к своей землянке. Весь день он просидел там, но к вечеру не выдержал и потихоньку прокрался к лагерю.

Лагерь стоял на большой поляне, на которой не росло ни одного дерева. Стоило сосенке или елочке чуть подняться над землей, ее вырывали с корнями. Если позволить дереву подрасти, на него станут садиться птицы, чтобы подсматривать, что делается за высокой оградой. Они заметят, что охотники собираются на промысел, и разнесут весть об этом по всему лесу — звери спрячутся и охотиться будет не на кого. Но чуть подальше лес стоял стеной, и как раз напротив входа в лагерь, возвышаясь верхушкой над всеми деревьями, темнела огромная ель. Для засады ель самое удобное дерево — спрятавшегося никто не заметит, а тот всегда найдет просвет в густых ветвях, чтобы высмотреть что надо. Но как ни пристраивался Льок на дереве, кроме отблеска больших костров, он ничего не видел.

Торжество началось. Из-за ограды доносились глухие, однообразные удары колотушек о бубен, потом раздалось пение. Песни были незнакомые, многих слов Льок никогда раньше не слышал, все же ему было понятно, что охотники кого-то благодарили и что-то обещали. Потом наступила тишина, и вдруг кто-то пронзительно закричал. Голос показался Льоку знакомым. Не успели вопли смолкнуть, как за оградой сердито запели короткую песню, затем ворота чуть-чуть приоткрылись, из них вылетел голый человек и шлепнулся на землю. Вслед за упавшим полетели малица, липты… В щель высунулась голова Кремня.

— Твое место среди женщин и детей! — гневно прокричал Главный охотник. — Лепи с ними горшки, пока не научишься терпеть боль, как настоящий мужчина.

Плетеные ворота захлопнулись.

Голый подросток, всхлипывая, натягивал одежду. Теперь Льок узнал его. То был Мэку, который днем посмеялся над ним. Мэку и мальчишкой был трусом и хвастуном — храбрился и грозил, а начиналась драка — тотчас поднимал рев. Изгнанный оделся и понуро побрел к стойбищу.

«Со мной бы такого позора не случилось», — подумал Льок, и горькая обида снова сжала ему горло.

Но вот в лагере опять забили колотушками по бубну, так быстро и весело, что Лыжу захотелось прыгать и плясать. Распахнулись ворота, и выбежали люди. Сначала Льок никого не мог узнать — лица у всех были закрыты, у одних полоской бересты, у других куском меха, однако, присмотревшись, он догадался, что впереди шел Кремень. Хотя его лицо было окутано шкурой, содранной с головы медведя, длинные, могучие руки и широкие плечи выдавали Главного охотника. Он держал за руку низкорослого Тибу, совсем голого и окровавленного.

«Тибу молодец! — одобрительно подумал Льок. — Он ни разу не крикнул».

С другой стороны посвящаемого держал Бэй в берестяном колпаке, насаженном по самые плечи. За ними цепью шли другие посвящаемые и охотники. Приплясывая и что-то дружно выкрикивая, они пробежали мимо ели, на которой сидел Льок, и скрылись в лесу.

Льок сполз с дерева и стал красться за охотниками, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Охотники спустились в низинку к ручью. Из-за ствола толстого дерева Льок увидел, что посвящаемые вымазались жидкой глиной, смыли ее ключевой водой — Льока даже дрожь пробрала, когда он подумал, как им должно быть холодно, — и стали надевать новую одежду, которую подавал им Главный охотник. Одевшись, юноши выстроились в ряд перед Кремнем, и тот вручил каждому копье, дротик и лук. Льок чуть не заплакал от досады: неужели ему никогда не придется сжимать в руке древко копья! Но тут Главный охотник отдал какое-то приказание, посвященные вдруг припали к земле и бесшумно поползли, как ползут охотники, когда подбираются к зверю. Старшие осторожно ступали рядом, наклонив ухо к земле и прислушиваясь, достаточно ли ловко и тихо пробираются молодые по хвое и сухим веткам. Как на беду, они ползли в ту сторону, где притаился молодой колдун. Что делать? Льок понимал, что если его увидят сородичи, пощады ему не будет. Он отступил за другой ствол, и в это время под ногой у него громко треснула ветка. Льок повернулся и бросился бежать, стараясь скрываться за кустами и деревьями.

— Зверь! Зверь! — закричали сзади, и топот многих ног послышался за ним.

Мимо просвистело копье, пущенное наугад в сумраке светлой ночи. Топот приближался, спасения не было. Тогда Льок надвинул малахай, скорчился, как только мог, медленно вышел на открытое место и, повернувшись к преследователям, погрозил высоко поднятыми кулаками.

Топот утих, и в наступившей тишине раздался чей-то возглас, не то испуганный, не то радостный:

— Роко!

Льок разжал ладони и взмахнул несколько раз руками, как бы приказывая не приближаться к нему. Охотники застыли на месте, потом послушно повернули назад.

Никогда еще Роко не показывался охотникам, и они сочли его появление счастливым предзнаменованием, — верно, в этом году будет очень хороший промысел.

Каждый год женщинам стойбища приходится лепить горшки. Как ни береги эти хрупкие сосуды, они все равно часто бьются. То обвалятся камни очага, и стоящий между ними горшок упадет и расколется, то неловкая девчонка, мешая варево, ударит по краю, то дети, расшалившись в тесной землянке, раздавят, разобьют на мелкие куски… Вот почему в этот тихий день у реки собрались женщины и девушки — почти в каждой землянке надо было обновить запас глиняной посуды.

Девушки натаскали кучу желтой глины, а женщины, более опытные в этом деле, уже подсыпали в нее крупного белого песку. На плоских валунах раздробили куски удивительного камня — асбеста, который не разбивается на осколки, а распадается на волокна, как прогнившая древесина. Эти волокна подбавляли в глину, чтобы горшок после обжига сделался прочный и не растрескивался на огне. В глину налили воды, и три девушки, разувшись, принялись медленно вымешивать ногами вязкую массу.

Вскоре их шутки и смех поумолкли, пот начал катиться по лицам. Месить глину для сосудов — тяжелое и утомительное занятие.

Вдруг Искра обрадованно закричала:

— Смотрите, какого помощника нам ведут! Уж мы заставим его поработать!

Все оглянулись, и дружный смех зазвенел над рекой.

К ним приближалась немолодая уже женщина. Она пинками подгоняла упиравшегося, багрового от смущения подростка. Это мать, стыдясь всех встречных, вела незадачливого сына — Мэку, которому Кремень в наказание приказал лепить наравне с женщинами горшки до тех пор, пока он не станет настоящим мужчиной, стойко переносящим боль. Девушки охотно предоставили тяжелую работу опозорившемуся юноше.

Не смея поднять глаз, Мэку угрюмо топтал глиняное тесто. А женщины, стараясь перещеголять друг друга, осыпали его насмешками.

— Мэку у нас оборотень, — сказала одна, — недавно как будто был мужчина, а сегодня превратился в женщину.

— Где твои дети, Мэку? — подхватила вторая. — Не забыл ли ты покормить их грудью?

Мэку только сопел, едва удерживаясь от слез.

Женщины не унимались.

— Если когда-нибудь станешь охотником, — смеялась Ясная Зорька, — и увидишь в лесу страшного рогатого оленя, кричи погромче, я приду тебе на помощь.

Смешивая глину с песком, Мэку мысленно проклинал насмешниц и в сотый раз давал себе слово, что теперь он вытерпит какое угодно испытание, хоть режь его Кремень на куски, он не проронит и звука.

Смех и шутки женщин, словно ножом, резали сердце матери Мэку. Четырех сыновей вырастила она. Один погиб в неравной борьбе с медведем, два и сейчас ходят за добычей с охотниками, а вот этот, младший, таким стыдом покрыл ее седую голову. Со злостью отщипнула она кусок глины, размяла в пальцах и швырнула в сына.

— Меси получше, жалкий ублюдок, — прикрикнула она, — если ничего другого не умеешь!

Наконец глина, размятая ногами Мэку, заблестела на солнце, будто ее смазали китовым жиром.

— Можно начинать, — сказала Искра.

Женщины уселись полукругом. Каждая насыпала перед собой кучку песка и положила рядом большой кусок глиняного теста.

Началась лепка сосудов. Только Мэку остался без дела. Но уйти без разрешения самой старшей женщины, которой подчинялась молодежь, он не осмеливался. Стараясь не обращать на себя ничьего внимания, он присел на корточки за спиной матери и через ее плечо стал наблюдать, как делают горшки.

Женщина отделила от куска глины небольшой комок, скатала его шаром и, то нажимая на глину большими пальцами, то оглаживая снаружи ладонями, вылепила остроконечное дно сосуда. Чтобы глина не приставала к пальцам и поверхность горшка была гладкой, она то и дело обмакивала руки в сосуд с водой. Донышко получилось похожим на острый конец яйца. Женщина поставила его в кучу мелкого песка и принялась наращивать стенки. Раскатав длинную глиняную полоску, мать Мэку стала налеплять ее ребром на край донышка. Глиняной полосы хватило на полтора круга. Новая полоса была крепко слеплена с кончиком старой. Еще один оборот, потом еще — стенки сосуда медленно росли, сначала расширяясь, потом чуть суживаясь. Мокрой ладонью мать Мэку беспрерывно проводила по сосуду снаружи и изнутри, сглаживая места соединения глиняных полос.

Юноша, забыв об обидах, с любопытством следил за работой. Прежде он думал, что горшок лепят сразу из целого куска. Ведь детей, чтобы они не мешали матери, прогоняли подальше от места работы.

Когда мать Мэку решила, что стенки достаточно высоки, она слегка отогнула и примяла бортик. Затем взяла острую костяную палочку и начала покрывать горшок узором. Она делала в мягкой глине три ямочки, потом проводила зубчатую полоску, потом опять три ямочки, потом опять полоску.

Мэку насмешливо фыркнул.

— Я бы лучше сделал, — сказал он хвастливо.

Мать стремительно обернулась.

— Ты здесь еще, несчастный ублюдок!

Женщины обрадовались поводу, чтобы немного передохнуть. Снова раздались насмешки, а Ясная Зорька швырнула в Мэку комком глины. Комок расплющился и прилип к его лбу. Сорока не отстала от подружки, и метко пущенный ею глиняный шарик попал в переносицу юноши.

— Что тебе приказал Главный охотник? — строго спросила мать.

— Он сказал, — невнятно пролепетал Мэку, — лепи горшки.

— Вот и лепи!

Пришлось и Мэку взяться за лепку горшка. Пока он смотрел на работу женщин, это дело казалось ему пустяковым. Но теперь глина почему-то расползалась под его неумелыми пальцами в разные стороны, полосы не хотели скрепляться, выскальзывали из рук. В конце концов он все-таки слепил горшок, но это был такой кривобокий урод, что женщины хохотали до слез, а Искра схватила это убогое изделие Мэку и нахлобучила ему на голову. Скверное дело, если глина облепит волосы. Мэку поплелся к реке и долго отмывал голову, присев на прибрежный камень.

Когда он, едва не плача, вернулся к месту работы, чуть подсушенные ветром горшки уже стояли на раскаленных углях. За кострами внимательно следили — огонь вначале не должен быть слишком сильным, иначе глина оплывет. Хворост подбрасывали постепенно, стараясь, чтобы огонь был ровным и сосуды прокаливались одинаково со всех сторон. После равномерного крепкого обжига сосуд не треснет на огне очага и не пропустит воду. Это важное дело поручали только пожилым и опытным женщинам. Молодежь притихла, внимательно слушая пояснения старшей, — придет время, и кому-нибудь из них придется учить этому мастерству своих внучек и молодых племянниц…

До самого вечера пылали огни над рекой. Слышалось тихое пение — это старшая из женщин заклинала новые сосуды, чтобы они не были хрупкими, не бились и, главное, чтобы вкусная еда всегда наполняла их до краев.

О Мэку все забыли. Он потихоньку отошел в сторону и, забившись в расщелину скалы, изо всех сил щипал себе грудь, ноги, руки. До нового посвящения юношей в охотники оставался почти целый год. Мэку твердо решил, что за это время он приучит себя безмолвно переносить любую боль. Он будет смел и вынослив и выдержит самое страшное испытание.

Вскоре после посвящения юношей в охотники мужчины начали готовиться к морским промыслам, на белуху или хотя бы тюленя. Заветной мечтой было добыть кита, но такая большая удача выпадала, может быть, раз в десять лет.

Охотники сами мастерили снасти и промысловую одежду — рука женщины не должна была прикасаться ни к одному предмету, нужному во время лова.

С утра охотники отправились на берег моря, где у высохшего еще в древности рукава реки Выг хранились промысловые лодки стойбища. Еще рано было выходить на промысел, и мужчины занялись трудным и кропотливым делом — изготовлением новой лодки. Три года тому назад они выбрали большой дуб с прямым, толстым стволом. Каменными долотами стесали кору широким кольцом у корней. Не получая из земли питательных соков, дерево засохло. Листва уже не покрывала его ветви, летний зной и зимние морозы иссушили древесину дуба. Теперь она стала звонкой, как бубен колдуна. Значит, настало время валить дуб. Для этого очистили от земли корни и развели под ними костер. Огонь медленно лизал узловатые, еще влажные от почвы корни, обугливая и словно обгладывая их. Наконец, ломая сучья, дерево с треском повалилось на землю. Прошло много дней, пока люди пережгли его надвое, отделив гладкий ствол от верхней, переходящей в ветви, части. Охотники терпеливо обтесали концы толстого, в три обхвата, обрубка и принялись выжигать сердцевину. Калили камни на большом, разведенном поблизости костре и раскладывали их по стволу. Где каменными топорами, где теслами охотники отбивали обуглившийся слой от еще несожженной древесины и затем снова раскладывали раскаленные камни вдоль обрубка. Долго трудились люди, пока огромный чурбан не превратился в неуклюжую ладью, тяжелую, но устойчивую на морской волне.

Остальные лодки надо было только починить. Сосновой смолой, растертой с мелким песком, замазывали трещины; вырыв под днищем глубокие ямы, разводили небольшие костры, сложенные из смолистых пней, чтобы прокоптить ладьи дымом — жирная копоть, покрывающая борта и днище, не пропускала воды.

Охотники, остававшиеся в лагере, тоже не сидели сложа руки. До лютой боли в ладонях они мяли ремни, шили из кож морских животных непромокаемую обувь. Сейчас всем находилось дело. Работу начинали с восходом солнца и трудились дотемна.

Только Кремень почти не показывался на берегу, он приходил изредка, чтобы посмотреть, все ли в порядке, коротко отдавал распоряжения и уходил снова. Он готовил орудия к промыслу — гарпуны, наконечники для копий, топоры. По стародавнему обычаю рода выделывать промысловые орудия мог только Главный охотник. Чтобы копье не отклонялось, летело в намеченную цель, нужен ровный, хорошо отделанный каменный наконечник. Костяной гарпун должен быть прямым и острым, зазубрины с обеих сторон одинаковыми… У Кремня же кисть правой руки еще в молодости была изувечена медведем, сила в ней сохранилась большая, а ловкости не было. Пальцы его огрубели от старости, плохо гнулись, и сделанные им орудия с каждым годом становились все хуже и хуже. Когда охотники получали от Главного, взамен сломанных или потерянных, новые орудия, они лишь сокрушенно покачивали головой, но роптать не решались. Однако на этот раз молодой охотник Ау, взяв из рук Кремня новый костяной гарпун, долго рассматривал его со всех сторон, потом протянул обратно Главному охотнику и сказал:

— Разве таким гарпуном попадешь в зверя? Дай мне другой.

— Для тебя и этот хорош, — рассердился Кремень. — Бери, другого ты не получишь.

Делать было нечего, пришлось взять кривой гарпун. Между тем именно в этот лов решалась судьба Ау — каждый молодой охотник через пять лет после посвящения впервые получал право метать гарпун в морского зверя. Если испытуемого два раза постигала неудача, он был обречен всю жизнь оставаться простым гребцом и кому-то другому, более счастливому и ловкому, доставалась честь бить белух и тюленей.

Ау пошел к болоту и принялся метать гарпун в поросшую мхом кочку.

«Если рука приловчится, может, и этой кривой палкой удастся попасть в зверя», — утешал он себя.

Но напрасно он старался — из пяти раз гарпун попадал в цель не больше одного. И все-таки молодой охотник метал снова и снова, пока злость не охватила его. Он швырнул гарпун себе под ноги и присел в отчаянии на камень. Так его и застал Льок, возвращавшийся с дальнего лесного ручья, куда он ходил, чтобы пополнить запас охры. Увидев друга, Льок сразу понял, что с ним случилось что-то неладное. Ау ничего не ответил на расспросы Льока, только поднял валявшийся гарпун и показал молодому колдуну. Хотя Льок и не был охотником, но отличить хорошее орудие от плохого сумел бы в стойбище даже малый ребенок.

— Подожди меня тут, — сказал он и бегом бросился к своей землянке.

Кто-то из колдунов — предшественников Льока — любил коротать время над изготовлением орудий из кости. Еще в первые дни своего нового житья Льок нашел в берестяном коробе под колодой нож из ребра лося, несколько наконечников для стрел и большой, с острыми ровными зазубринами гарпун. Он никому не рассказал о своей находке, втайне он все еще надеялся, что когда-нибудь сам станет охотником. Но для такого друга, как Ау, ему ничего не было жаль, ведь это он предупредил его, когда Лисья Лапа хотела подсунуть околдованный кусок мяса! Льок схватил гарпун и побежал обратно.

Ау не мог оторвать глаз от прекрасного орудия, такого он еще никогда не видел. Нерешительно, словно не веря своему счастью, он взял его, размахнулся и пустил в ближайшую кочку. Гарпун вонзился в самую ее середину. Ау метнул в другую кочку, подальше, и острие снова мягко вошло в то место, куда он метил.

— Ты великий друг… ты великий друг! — повторял сияющий Ау, но тут же лицо его омрачилось.

Он протянул гарпун Льоку и сказал:

— Возьми назад. Кремень все равно отберет его. Обычай велит получать орудия только из рук Главного охотника.

Но Льок и об этом уже подумал. Он наклонился к самому уху Ау и тихо, чтобы не услышали ни зверь, ни птица, ни даже комар, что-то ему зашептал. Понемногу лицо молодого охотника прояснилось, под конец он радостно засмеялся.

— Так и сделаем, — уже громко сказал Льок, засовывая гарпун за ворот своей малицы.

Все было готово для выхода в море. Оставалось только выбрать благоприятное время. Морской промысел — самый опасный. На суше охотники чувствовали себя надежно, иное дело на море, где неуклюжая, неповоротливая ладья то взлетает на высокий гребень, то проваливается между двумя валами. Раненый разъяренный морж или белуха могут опрокинуть лодку, поднявшаяся буря может унести ее так далеко от берега, что людям никогда уже больше не вернуться к родному селению. Пока нога охотника не ступит на твердую землю, он не бывает спокоен за свою жизнь.

Поэтому, прежде чем пускаться в открытое море, надо было все предусмотреть. Из поколения в поколение в стойбище копились приметы. Старые охотники могли угадать, в нужную ли сторону подует завтра ветер, не таится ли в маленькой тучке на краю неба страшная буря. Такие приметы много раз спасали охотников от большой беды. Но были и другие приметы. Если когда-нибудь в новолуние охотников постигала неудача, то старики передавали детям и внукам, что в пору, когда месяц похож на изогнувшуюся для прыжка семгу, нельзя выходить на промысел. Надо было прислушиваться и к велениям духов, которые передавали свою волю через колдуна.

Сородичи ждали от Льока решительного слова. Молодой колдун растерялся. Он попробовал колдовать у себя в землянке и вызывать духов, но никто ему не показывался, никто не отвечал. Тогда Льок прибег к своему испытанному средству. Он выбил изображение белухи и кита, чтобы охотники сперва попытали удачи у священной скалы. Но прежде чем назначить день, он подстерег на тропе у лагеря старого Нюка, который прожил очень много зим и много раз ходил на промысел. Он завел с ним разговор о погоде, о морской охоте и, выпытав у простодушного старика все, что ему было нужно, пошел к лагерю охотников. Вызвав Кремня, он сказал:

— Идите все к священной скале колдовать на морского зверя!

Подчиняясь зову колдуна, охотники собрались у порога Шойрукши, с любопытством рассматривая новые изображения.

Льок в своем колдовском наряде вышел вперед и заговорил нараспев:

— Духи велели выбить на скале тех, кого охотники увидят на море. Они сказали, что завтра пора выходить на промысел.

Все пошло по установленному Льоком обычаю. И белухи и кит на скале были большими, попадать в них было легко, и ни разу брошенная дубинка не пролетела мимо.

— Верно, будет богатая добыча! — радовались охотники.

После окончания колдовской церемонии Льок, подняв руки, громко сказал:

— Слушайте, охотники! Вчера ко мне приходил горбатый Роко и принес подарок. Он велел его отдать тому, кто в эту весну впервые будет метать гарпун. Скажи, Главный охотник, как его имя?

Кремень нахмурился, он почуял что-то недоброе, но как было разгадать хитрость молодого колдуна?

— Ау, — пробормотал он нехотя.

— Подойди сюда, Ay, — торжественно произнес Льок. — Стань рядом со мной и протяни руку к покровителю и другу охотников Роко.

Ау приблизился, и колдун положил ему гарпун на ладонь.

— Бери дар Друга охотников! — сказал он.

Охотники, позабыв, что они на священном островке, толпились вокруг Ау, шумя, как малолетки, и отталкивая друг друга, чтобы получше рассмотреть дар духов. Кремень побагровел от злости. Он сразу узнал этот гарпун. Когда-то в дни юности у него был друг, ставший потом колдуном. Он-то и выточил из твердого бивня моржа это орудие и собирался отдать его Кремню, но они поссорились, и гарпун, видно, остался лежать в землянке колдуна. Кремень уже давно забыл о нем, а теперь хитрый мальчишка уверил охотников, что это подарок Роко, и отдает его желторотому, который еще ни разу в жизни не метнул гарпуна.

— Никто не смеет нарушать обычай! — загремел голос Главного охотника. — Оружие получают только из моих рук.

Не помня себя от гнева, старик потянулся к гарпуну.

— Брось его в порог! — приказал он Ау.

Тот судорожно прижал орудие к груди. По толпе охотников пробежал ропот. Как можно загубить такой замечательный гарпун!

— Это же дар духов! — крикнул Льок. — Неужели ты хочешь навлечь на охотников их гнев?

Охотники одобрительно закивали головой. А старый Нюк шагнул к Кремню.

— Разве можно идущим в море противиться велению духов? Тебе ли, Главный охотник, менять их милость на гнев?

Кремень промолчал, ему пришлось уступить.

Скоро охотники разошлись. У скалы остались только Кремень и молодой колдун, как тогда, когда охотники впервые метали священную дубинку в изображение гуся.

Старик спросил:

— Это ты послал Роко в ночь посвящения молодых охотников?

— Я просил его, — ответил Льок.

— Почему он тогда не дал гарпун? Ты же говоришь, что это его подарок.

Не по-старчески живые глаза словно впились в лицо Льока.

«О чем он догадывается и чего не знает? — подумал юноша. — В то, что приходил Роко, он верит, о гарпуне же лучше с ним совсем не говорить».

Вместо ответа Льок спросил:

— Не говорил ли тебе Роко, что меня следует посвятить в охотники? Все колдуны у нас были старые, я один молодой, ноги у меня быстрые, руки сильные.

— Нет, — ответил Кремень. — Охотником ты быть не можешь, тебе нельзя знать наших тайн. Умрешь — все расскажешь зверям.

Старик бросил на юношу такой недобрый взгляд, что Льоку стало страшно.

Ночь перед выходом охотников в море прошла по-разному в стойбище и в лагере.

Едва закатилось солнце, Кремень велел всем охотникам лечь спать — зоркий глаз и меткая рука бывают только у хорошо отдохнувшего человека.

Зато женщины даже не ложились. Не слышно было ни обычной болтовни, ни криков детей, и все-таки в стойбище царила напряженная суета. В пузырях, сделанных из желудка лося, дети таскали воду с реки, старухи — хозяйки стойбища, ведавшие припасами, — раздавали женщинам сушеную рыбу и вяленые гусиные грудки. Надо было запасти побольше питья и еды. Кто знает, сколько пробудут охотники в море? А ведь все это время женщины и дети должны неподвижно и тихо пролежать в землянке, чтобы морские звери были тоже тихи и неподвижны и подпустили охотников на расстояние удара гарпуна. С первыми лучами солнца женщины, закончив свои приготовления, залезли в спальные мешки, крепко прижимая к себе ребятишек.

Тихий шепот слышался в землянках за опущенными на входное отверстие пологами — это матери перечисляли детям запреты, нарушить которые значило навлечь беду на охотников. Стойбище словно вымерло.

А в лагере начались сборы. Охотники сняли с себя всю одежду, затем тайком, будто прячась от врага, один за другим выскользнули за ограду. Поеживаясь от утренней прохлады, они шли по лесу совсем обнаженные, не смея даже отмахнуться от налетевшей на них тучи комаров.

По знаку Кремня, Бэй отделился от вереницы охотников и быстро побежал к землянке колдуна. Издали он бросил несколько камешков в опущенный полог. Льок тотчас же вышел. Увидев, что на Бэе нет одежды, Льок начал торопливо стаскивать с себя кухлянку. Но Бэй замахал на него руками — колдуну не полагалось особой одежды на морских промыслах. Льок кивнул головой, что понял. Говорить было нельзя — птицы и животные, насекомые и рыбы узнают о замысле людей, услышав человеческую речь. Пока не раздастся сказанное человеком слово, можно не бояться, что морские звери догадаются о готовящемся на них нападении.

Бэй привел брата на полянку, где их поджидали охотники. Все тронулись в путь. Хорошо было идти бором в тихое утро! Пахло хвоей, багульником, множеством расцветающих в эту пору трав. Уже высоко поднявшееся солнце щедро заливало лес такими жаркими лучами, что смола таяла, как на огне, и текла по стволам золотистой, долго не мутнеющей струйкой.

Впервые видел Льок на теле бывалых охотников белеющие рубцы от медвежьих когтей и темные следы от удара лосиного рога или укуса хищного зверя. Особенно много рубцов было на теле Кремня — видно, старик за свою долгую жизнь не раз схватывался один на один со зверем.

Льоку о многом хотелось спросить у Бэя или Ау, но пока охотники не наденут промысловые одежды, нельзя проронить ни единого слова. Бесшумно, будто их подстерегал враг, крались они между кустами и деревьями, стараясь, чтобы под ногою не хрустнул сучок, не сдвинулся камешек.

Но вот дошли до отвесной стены гранитных скал. В одном месте скалы чуть расступились, и Кремень, велев Льоку подождать их, исчез в этой узкой расщелине. За ним проскользнули охотники. Сначала Льок присел под деревом, потом не утерпел и тихонько подполз к щели. Осторожно раздвинув кусты, прикрывавшие проход между скалами, он увидел небольшую поляну и на ней почерневшие от старости ели. На мохнатых ветвях висели берестяные короба. Под одной из елей, стоявшей немного в стороне, желтело могучее тело Кремня. Это дерево легко запоминалось по раздвоенной вершине — других таких здесь не было. Зажмурив глаза, старик натягивал на себя охотничью одежду. Под другими деревьями одевались остальные охотники. Глаза их тоже были закрыты, губы шевелились, видно, они шептали заклинания. Те, кто уже успел одеться, разрисовывали себе лица краской из глиняных горшочков.

С завистью глядел Льок на своих сверстников, которые проделывали весь этот охотничий обряд наравне со старыми испытанными охотниками. Если бы он не стал колдуном, он был бы вместе с ними, а сейчас ему только и остается, что украдкой подсматривать, да и то под угрозой страшного наказания.

Льок тихо пополз обратно и грустный уселся под деревом.

Вскоре один за другим стали возвращаться охотники в непромокаемой промысловой одежде из рыбьей кожи. Лица их были размалеваны охрой до неузнаваемости. Это была хитрая уловка. После промысла духи убитых животных начнут искать тех, кто пролил их кровь, но охотники смоют с лица краску, и духи не сумеют их признать.

Снова тронулись в путь. Теперь разрешалось перешептываться, и Льок услышал много незнакомых слов. Дернув Бэя за рукав, он отвел его в сторону и начал расспрашивать. Бэй объяснил, что «горой жира и мяса» охотники называют кита, «усатым стариком» — моржа, «пестрой мышью» — тюленя, а «белым червем» — белуху.

— Иначе нельзя! — важно сказал молодой охотник. — Услышав свое настоящее имя, звери поймут, что мы идем охотиться за ними, и уплывут далеко в море или опустятся на дно, где их не достанет никакой гарпун.

Скоро вышли к покрытой валунами старице, древнему руслу реки Выг. Между стволами сосен видно было, как совсем близко искрилась на солнце морская рябь. Тяжелые лодки стояли у старицы наготове. Охотники поволокли их к морю, подкладывая под днища заранее приготовленные катки из тонких стволов. Молодые охотники быстро притащили припрятанные в потайных местах вставные мачты, весла и паруса, сшитые из кусков кожи. Радостное оживление сверстников передалось и Льоку, ему также захотелось вместе с ними сталкивать лодки в воду, ставить мачты. Он уже ухватился за борт ближайшей лодки, но Кремень грозным окриком остановил его:

— Не забывай, что ты колдун, а не охотник!

Льок с досадой отошел в сторону.

Когда лодки наконец закачались у берега на легкой волне, охотники начали рассаживаться. Льок направился к лодке, в которую прыгнул Ау, но тут снова раздался голос Главного охотника:

— Колдун поедет со мной!

Льоку пришлось сесть в ладью Кремня.

Бормоча заклинания об удаче, Кремень привязал на мачту поперечную жердь с прикрепленным к ней парусом. Парус надулся, ладья, как живая, вздрогнула и рванулась в море. Дул попутный ветер, и четырем гребцам, сидевшим на дне лодки, нечего было делать. Лишь один из них держал шест с прикрепленным к нему нижним краем паруса и, отклоняя его то в одну, то в другую сторону, направлял ладью туда, куда знаками показывал Кремень. Старик сидел на носу лодки, прижимаясь грудью к борту. Приставив ко лбу ладонь и жмурясь от мерцающей ряби, он зорко смотрел вдаль. Рядом, прикрытые куском оленьей шкуры, лежали метательный гарпун с кособоким, хотя и старательно отточенным наконечником, свернутый в большое кольцо длинный, тонкий ремень и привязанный к нему туго надутый воздухом пузырь из цельной шкуры тюленя.

Ладьи шли широким полукругом. Посредине плыла лодка Кремня, рядом, держась чуть позади, двигалась ладья, на носу которой сидел Ау.

Льок еще никогда не был в открытом море и не переставал радоваться, что попал вместе со всеми на промысел. Он сидел вблизи Кремня, прижимаясь спиною к мачте и любуясь то полоской видневшегося слева лесистого берега, то морем, красивым и тихим.

Изредка с криком проносились большие чайки, широко раскинув изогнутые крылья. Люди провожали их недовольным взглядом: чайка — этот непрошеный соглядатай — может все высмотреть и рассказать морским животным. Потому-то охотники так заботливо прикрывали промысловую снасть.

Маленькое облачко набежало на солнце, и слепившая глаза рябь потускнела. Вдруг Кремень весь напрягся и быстро сунул руку под оленью шкуру. Льок посмотрел туда, куда не отрываясь глядел Главный охотник, и увидел, как невдалеке блеснуло что-то яркобелое, перекатилось по воде и исчезло в брызгах.

— Белый червь, — шептал Кремень, — белый червь!

Вскоре белое пятно снова мелькнуло на воде. Животное приближалось к ним.

— Счастливы твои духи, — сказал Льоку один из гребцов. — Как скоро показалась нам добыча!

Лицо Кремня, искаженное гневом, круто повернулось к говорящему. Старик молча потряс кулаком — преждевременная похвальба могла отпугнуть добычу.

Началась утомительная охота. Надо было, не напугав белуху, подобраться к ней так близко, чтобы гарпун вонзился в ее упругое, налитое жиром тело. Зверь резвился, не замечая людей. Изогнувшись дугой, животное кувыркалось и перекатывалось на мелкой волне.

Прячась за бортами, гребцы осторожно подгребали к белухе.

Несколько раз белый бок животного мелькал совсем близко, но, вдруг нырнув, белуха показалась из воды уже далеко от лодки. Снова терпеливо подбирались охотники к беспечно игравшему зверю. Наконец лоснящееся на солнце длинное туловище появилось у борта лодки. Со свистом рассекая воздух, гарпун Кремня врезался в бок животного.

Белуха бешено закрутилась на месте, пытаясь освободиться от засевшего в теле острия.

Наступил самый напряженный и опасный момент охоты. Обезумевшее от боли животное билось с такой силой, что могло опрокинуть неповоротливую ладью. К счастью для промышленников, белуха то ныряла, то выпрыгивала на поверхность в стороне от лодки. Не отрываясь, следили охотники за метавшимся животным.

«Выбросится на берег или уйдет в море?» — думал каждый.

— В море, — со стоном выдохнул Кремень, — в море!

Нырнув в последний раз, белуха стремительно удалялась от берега. Все дальше и дальше мелькали среди волн ее белые, порозовевшие от крови бока, потом она исчезла совсем.

Промысел начался неудачей. Тут все вспомнили не вовремя сказанные слова гребца: похвалился добычей заранее, вот она и ускользнула! Рассвирепевший Кремень выпрямился во весь рост. Перешагнув через Льока, он с размаху ударил провинившегося гребца по голове с такой силой, что у того хлынула из носу кровь.

Сразу опомнившийся Кремень ссутулился и тяжело опустился на свое место. Провинившийся тщетно зажимал нос обеими ладонями. Кровь заливала его подбородок и грудь. С соседних лодок с ужасом смотрели на происшедшее. Не дожидаясь приказания Кремня, гребцы повернули лодку и направили ее к берегу. Пошли к берегу и остальные ладьи.

Кремень так и сидел, опустив голову и закрыв лицо волосатыми руками; он не шевельнулся, пока дно лодки не заскрежетало о прибрежную гальку.

В первый же день промысла случилась такая большая беда! По вине одного из сородичей солнце увидело кровь другого сородича. На Кремня было жалко смотреть. Чувствуя, что его вине нет оправдания, Главный охотник потерял всю свою суровость и важность. Все сторонились и его и гребца — до совершения очистительного обряда оба считались нечистыми, никто не должен был к ним прикасаться.

Старый Нюк, который сейчас распоряжался вместо Кремня, велел Льоку отправиться на ночь подальше в лес и не возвращаться раньше рассвета. Непосвященный не должен быть свидетелем охотничьего обряда. Льоку стало обидно. Весь этот день он чувствовал себя таким же охотником, как другие, — так же нетерпеливо ждал, появится ли зверь, так же горевал, когда белуха ушла в море… С большой неохотой он углубился в лес. Ночь он провел у старицы, под сгнившей лодкой, которую уже нельзя было больше чинить.

Когда утром Льок вернулся к охотникам, весь обряд очищения давно уже был закончен. Только от пяти дотлевающих костров, расположенных кругом, еще тянулась вдоль берега полоса дыма.

Охотники готовились к выезду. Кремень, хмурый и сосредоточенный, опять распоряжался как всегда.

— Ты хорошо сделал, что пришел пораньше, — сказал он Льоку. — Не будем терять времени.

Выехали в море. Ветра не было, паруса обвисли, пришлось идти на веслах. Вначале гребла одна пара гребцов, затем, пока она отдыхала, гребла другая. Кремень опять сидел на носу, зорко вглядываясь в даль. Хмурое утро перешло в такой же хмурый, тихий день. Кремень неподвижно сидел на своем месте и с надеждой смотрел вперед. Но сколько ни бороздили лодки гладкую поверхность залива, зверь не попадался навстречу. Лишь раз издали блеснула бьющая вверх струя воды, там плыл кит. Кремень и гребцы встрепенулись и повернули было лодку в ту сторону, но кит был слишком далеко и вскоре совсем ушел из залива в море.

Уже к вечеру с трудом догребли усталые охотники до берега.

Развели костры, на этот раз не пять, а только четыре, и не кругом, а вдоль берега, один подле другого. Охотники нехотя пожевали сушеной гусятины и тотчас повалились спать поближе к дымившим кострам, чтобы не так мучили комары.

Третий день охоты был не лучше первых двух. Ау так и не пришлось взяться за свой гарпун. Охотники искоса поглядывали на Кремня. Видно, очистительный обряд не помог, слишком тяжкий проступок — пролить кровь сородича! Зверь, должно быть, потому и ушел из бухты.

На совете охотников решено было всем вернуться в лагерь, а через день выйти на промысел снова. Не жалея сил, поволокли тяжелые лодки к старице, как будто промысел был уже окончен. Пусть звери думают, что охотники ушли совсем, чтобы больше не возвращаться. В хранилище между скалами сняли промысловые одежды, глиной и водой смыли охру с лица и сумрачные вернулись в свой охотничий лагерь.

Едва начали укладываться спать, как за оградой послышался пронзительный старушечий голос, звавший Кремня. Главный охотник вышел и увидел, что это была новая Главная колдунья.

— Видно, на море удачи вам не было? — спросила старуха.

Кремень рассердился: и тут ему не дают покоя! Он зло махнул рукой, повернувшись, чтобы идти назад.

— Постой, Главный охотник, — зашептала колдунья, — если и вправду не добыли зверя, я скажу тебе, кто виноват. В стойбище нарушен обычай…

И она рассказала, что два дня тому назад мальчонка, сын Искры, молодой женщины, в землянке которой живет Ау, когда кончаются Месяцы охоты, выбежал за полог. Не слушая испуганного зова матери, не смевшей двинуться с места, он все утро на зависть другим ребятишкам носился по стойбищу, забавляясь тем, что никто его не ловит.

Велев старухе созвать женщин с детьми к священной скале, Кремень вернулся в лагерь.

— Идемте все к порогу Шойрукши, — пряча в бороду торжествующую усмешку, сказал он охотникам. — Вы узнаете, кто виновен, что зверь ушел из залива.

Скоро все собрались на двух островках у скалы. В светлом сумраке северной летней ночи лица и мужчин и женщин казались совсем белыми, а вода порога черной. Было очень тихо, никто не смел сказать ни слова. Тягостное предчувствие беды нависло над людьми.

Кремень знаком подозвал к себе Тибу и вполголоса что-то ему приказал. Посланный перешел на островок, где стояли женщины, и тотчас вернулся, ведя за руку Као. Мальчик с любопытством озирался кругом. Льок, стоявший на скале, заметил, как заволновался Ау, когда Тибу подвел ребенка к Главному охотнику. Ау метнулся было к скале, видно, хотел искать защиты у своего друга, колдуна, потом подбежал к старому Нюку и что-то горячо зашептал ему, но тот только покачал головой.

Из толпы женщин раздались рыдания Искры. Кремень поднял с земли и понес к порогу Као, очень довольного, что его взял на руки сам Главный охотник.

Ау преградил дорогу Кремню. Но старик, высоко подняв ребенка над головой, громко сказал:

— Он виноват и будет наказан. Как ты смеешь восставать против обычаев рода?!

Бэй схватил Ау за плечи и оттащил друга в сторону — тому за ослушание на священном месте грозила такая же страшная кара.

Кремень спокойно подошел к самому краю скалы, держа в вытянутых руках испуганного, притихшего мальчика. Все замерли. Даже рыдания Искры на миг прервались.

Стараясь перекричать рев воды, старик воскликнул:

— Возьми, Хозяин порога, ослушника, а нам пошли счастье на промысле!

Расправа с виновным была окончена. Молча потянулись охотники к своему лагерю. Позади, всех брел Ау, пошатываясь от горя. Двинулись к стойбищу и женщины, крепко прижимая к себе испуганных ребятишек. Старухи силой увели молодую мать.

Снова у старого русла реки молча суетились люди. Одни волокли к морскому берегу тяжелые ладьи, подкатывая под них катки. Другие тащили из потайных мест мачты, весла и паруса, сшитые из нескольких кож. Принесли запасы пищи, необходимые на время промысла. Со стороны казалось, будто охотники за этот год впервые выходили в море. Какой бы морской зверь догадался, что это те самые люди, которые всего день назад бороздили морские воды! Тогда лица охотников были размалеваны совсем по-другому.

В это утро свежий ветер дул с юго-запада. На ладьях подняли паруса и, выйдя из Сорокской губы, поплыли вдоль морского берега на север. Лодки опять разошлись большим полукругом, вперед вырвались легкие челны, шедшие по бокам, в середине плыла ладья Главного охотника, позади — ладья Ау. Хотя Кремень казался, как всегда, невозмутимым, но от зоркого глаза Льока не укрылось, что старик сильно обеспокоен.

Пора морского промысла коротка. Если сейчас не запастись мясом и жиром морского зверя, еще задолго до весны стойбище начнет голодать. Старика тяготило также опасение, что его слава, слава не знающего неудач охотника, теперь поколеблена среди сородичей. В неудаче промысла первых дней он не виноват, но чтобы вернуть былое доверие, ему следовало самому добыть крупного зверя.

В полдень ветер улегся, и поневоле гребцы взялись за тяжелые весла. Медленно двигались лодки по стихающим волнам.

Уже в четвертый раз сменились гребцы у весел, когда вдалеке на востоке среди волн вдруг забелели спины трех белух. Кремень даже прижался грудью к носу ладьи, словно этим можно было ускорить ее ход, а гребцы налегли, не щадя своих сил, на весла.

Ладья Главного охотника отделилась от полукруга лодок и стала приближаться к стаду спокойно игравших животных. Вырвалась вперед и вторая лодка. Старшим на ней был Ау. Напрягая все мышцы, словно готовясь к прыжку, он поднял свой новый гарпун.

Белухи по-прежнему беззаботно перекатывались среди волн.

Обе лодки понеслись рядом, потом лодка Ау чуть выдвинулась вперед. Кремень заскрежетал зубами от ярости. О меткой руке и верном глазе молодого охотника уже давно говорили в стойбище, а теперь в руках у него такое замечательное оружие! Если он, Кремень, из-за кривобокого наконечника промахнется, а молодой попадет в зверя, позор ляжет на его старую голову.

Вот лодка Ау опередила ладью Главного охотника. Упираясь правым коленом о борт и слегка наклонившись вперед, Ау занес назад руку с гарпуном, готовясь послать его в налитую салом белую спину животного.

Не говоря ни слова, Кремень торопливо сделал знак гребцам своей лодки. Гребцы послушно задержали правые весла в воде и сильно загребли левыми. Лодка круто повернула, нос ее устремился наперерез ладье Ау. Гребцы той ладьи, увидев грозящую беду, попытались изменить ход лодки. Но было поздно, и лодки столкнулись. От неожиданного удара Ау пошатнулся, Кремень в это время быстро метнул свой гарпун. Однако сильный толчок лодки о лодку лишил его руку верности. Гарпун не вонзился в спину белухи, а только царапнул ее. Белуха нырнула в воду. Почуяв неладное, остальные белухи тоже стремительно скрылись под волнами.

Напрасно продолжали бороздить воду ладьи охотников. Море оставалось пустынным. В этот день больше не встретился ни один зверь.

Перед вечером задул ветер. Срывая пену с гребней волн, налетел порыв, за ним другой, третий. Темная синева быстро наползала с моря. Начинался шторм. Ладьи охотников подхватило ветром и понесло к берегу. По счастью, ветер пригнал лодки в бухточку, где за мысом волны не так свирепо бились о камни.

Когда промокшие и усталые охотники сели вокруг разведенного костра, старый Нюк сказал:

— Гневаются на нас духи.

— Гневаются! — сказал гребец с лодки Главного охотника и искоса глянул на Кремня.

И другие охотники в упор посмотрели на старика, ожидая, что он скажет в свое оправдание. Но Кремень молчал. Что было ответить тому, кто дважды за этот промысел провинился перед сородичами?

Буря не утихала. Настала ночь, такая же ненастная, как вечер. Охотники помоложе стали укладываться спать. Двое из них, подогадливее, раньше других растянулись на земле головами друг к другу. Остальные легли поперек, положив на этих хитрецов свои головы. Кому-кому, а тем стало тепло. Льок с завистью смотрел на молодых охотников. По обычаю колдуну полагалось спать отдельно от всех. Он отошел в сторону, подрыл вылезавшие из песка корни старой ели, натаскал в эту нору мха и залег туда, точно медведь в берлогу.

Старики остались сидеть у костра, подбрасывая хворост в огонь и то и дело уклоняясь от жалящих искр и клубов едкого дыма, мечущихся под порывами ветра. Они долго что-то обсуждали вполголоса и задремали только перед рассветом.

К утру ветер утих, и вздыбленные волны начали успокаиваться.

Разбудили спящих. По обычаю засыпали чуть тлеющий костер прибрежным песком. Неизвестно, где застанет охотников будущая ночь, поэтому нельзя оставить в пепле ни одной искры. Вдруг явится какой-нибудь чужеродный и заставит огонь их рода служить себе.

Когда Льок вылез из-под корней ели и, щурясь от солнца, подошел к охотникам, Кремень громко выкрикнул:

— Слушайте, сородичи! — потом, повернувшись к Льоку, спросил: — Скажи, колдун, велят ли твои духи дать морю сладкого мяса? Верно, без этого не будет нам удачи.

Льок не понял, о чем говорит Кремень.

«Сладкого мяса… Что же это такое? Может, и вправду, если дать морю сладкого мяса, оно пошлет добычу?..» — раздумывал он.

Льок хотел было раскрыть рот и ответить: «Да, велят», но, увидев тревогу на лицах своих братьев и Ау, понял, что ему грозит какая-то беда.

— Так что же говорят твои духи? — нетерпеливо спросил старик у молодого колдуна. — Почему бы не дать морю сладкого мяса?

— Подожди, духи еще не ответили мне, — сказал Льок, стараясь выиграть время.

И тут ему вспомнился давний рассказ матери о страшном духе, который живьем глотал людей и называл их «сладким мясом». Так вот что задумал старик!

— Нет! — медленно и громко сказал Льок. — Мои духи не велят давать морю сладкого мяса!

У Кремня перекосилось от злости лицо. Разгадав его замысел, Льок решил отомстить старику. Он поднял руку и заговорил снова:

— Мои духи сказали другое: «Мы сердиты на Кремня. Он любит себя больше, чем свой род. Мы не будем помогать ему. Пусть он уйдет! Пусть Главным охотником на море будет Ау. Ему мы пошлем большую добычу!»

— Меня ли ты смеешь изгонять?! — загремел Кремень, наступая на юношу.

Но старший брат Льока заслонил его собой.

— Разве ты можешь отменять волю духов? — крикнул он Главному охотнику. — Не от них ли зависит наша удача?

— Уж не забыл ли ты, Главный охотник, древний обычай? — с гневом заговорил старый Нюк. — Провинившийся перед родом должен отойти в сторону, пока духи не перестанут сердиться. Иди в селение и жди конца промысла! Так ли сказал я, сородичи?

— Да будет так! — разом ответили охотники.

Кремень опустил голову. Слова, повторенные всеми охотниками, становились приговором. Главный охотник подошел к гарпунам, сложенным на берегу, и взял свой гарпун. Полагалось отдать его тому, кто оставался главным на промысле. Но Кремень не смог сдержать себя, он не протянул Ау гарпуна, а с такой силой бросил его на камень, что не только костяной наконечник разлетелся на куски, но переломилось пополам и крепкое древко. Потом, не глядя ни на кого, Кремень, сгорбленный и словно одряхлевший, нетвердой поступью медленно направился к лесу. Очень долгой была жизнь старика, но на его памяти никогда еще не изгоняли Главного охотника с промысла… Даже для самого младшего, только что посвященного, не было большего позора, как уход в дни промысла домой.

Охотники начали готовиться к выходу в море. Пока гребцы сталкивали тяжелые лодки в воду, Льок, заметив, что лицо Ау помрачнело, подошел к нему и тихонько спросил:

— Разве ты не рад, что стал Главным на промысле?

— Кремень никогда не забудет этого, он сумеет погубить меня.

— Скажи, Ау, — спросил Льок, — а меня он хотел сегодня погубить?

— Духи спасли тебя, — чуть слышным шепотом ответил Ау. — Прошлым летом так погиб старый колдун. Он долго боролся с волнами, наши лодки ушли далеко, а мы все еще слышали его крики. Но духи послали нам в тот день двух тюленей, — старики говорили, что их приманило «сладкое мясо»… А я думаю, мы и так бы убили этих тюленей.

Пора было садиться в ладьи. Ау, а вслед за ним и Льок, прыгнули в лодку Главного охотника.

Буря нагнала к берегу множество мелкой рыбы, лакомой пищи китов. Едва только охотники выбрались из бухточки в море, они заметили вдали четыре серебристых струи, нет-нет да взлетавшие над поверхностью воды. Это были киты! Охотники не осмеливались даже мечтать о такой добыче. Их неуклюжим ладьям и при попутном ветре не догнать быстро плывущего кита. Но на этот раз счастье улыбнулось охотникам. Киты плыли к ладьям. Четыре «горы жира и мяса» приближались. Подойдут ли киты так близко, чтобы брошенный гарпун не пролетел мимо? Не скроются ли под водой, когда поравняются с ладьями? Каждый охотник молил духов подогнать китов поближе и каждый страшился этого. Одно движение хвоста могучего зверя могло потопить их ладью, волна, поднятая огромным телом, могла перевернуть ее. Льок увидел, что справа неслось что-то огромное, черное, взметнулся громадный хвост, подняв целый столб пены и брызг, потом волна завилась широкой и глубокой воронкой — кит ушел под воду.

«Мимо!» — едва не выкрикнул Льок. «Мимо, мимо! — думали охотники. — Такая добыча потеряна! А сколько ям можно было бы набить жиром и мясом этого кита!»

Но люди ошиблись. Вблизи ладьи Ау опять забурлила вода, и среди кипящей пены и волн всплыла иссиня-черная, блестевшая на солнце спина морского великана. Ау метнул гарпун как раз в тот миг, когда это надо было сделать — орудие не скользнуло по гладкой коже, а врезалось в спину кита с такой силой, что древко выскочило из втулки.

Привязанный к гарпуну длинный ремень, свернутый кольцами на дне лодки, повинуясь точному движению трех гребцов, вывалился за борт вместе с мешком из тюленьей кожи, туго надутым воздухом.

Счастье продолжало сопутствовать людям. Раненый кит с разгону пронесся мимо их ладьи. Он бил хвостом, вздымая высокие волны. Следуя за мечущимся зверем, далеко в стороне плясала по гребням надутая пузырем шкура.

Куда он понесется? Если в море, то прощай удача! Если на берег, то все люди стойбища будут сыты много-много десятков дней! Другим ладьям не повезло — киты пронеслись на расстоянии, недосягаемом для удара гарпуна. Все глядели туда, где бурлила и вспенивалась вода и перепрыгивал с волны на волну, то исчезая, то появляясь, заветный поплавок. Сперва кит шел большими кругами, и у людей захватывало дыхание всякий раз, когда он поворачивал в море. Но вдруг «гора жира и мяса» еще раз ударила хвостом, и чудовище понеслось прямиком к прибрежной отмели. Все лодки повернули за ним, люди, взмахивая веслами, кричали до хрипоты, не помня себя от радости. Радовались они не напрасно. «Гора жира и мяса» с размаху выбросилась на сушу.

Вскоре люди на четвереньках карабкались на «гору жира и мяса», плясали на огромной спине кита, скользя на мокрой, гладкой коже, скатывались в мелкую воду и снова забирались наверх.

Много прошло времени, прежде чем охотники опомнились и со смехом стали оглядывать друг друга — одни были так мокры, что вода бежала с них ручьями, у других на лице и руках были царапины и синяки, третьи сорвали голос, докричавшись до хрипоты.

Не часто выпадает такое счастье! Теперь в стойбище долго будут помнить об этом событии и обо всем, что случилось в этом году, станут говорить: «Это было в тот год, когда Ау убил кита».

Люди стойбища считали себя сыновьями кита и в знак этого всегда нашивали на одежду кусочек китовой кожи. Они не смели притронуться к добытому с таким трудом вкусному жиру и мясу, пока не получат прощения у своего предка за то, что убили его.

С нетерпением ждали охотники наступления вечера, когда можно будет совершить обряд примирения с китом.

Едва солнце скрылось за лесом, охотники торопливо развели большой костер. Потом все улеглись на землю и, притворившись спящими, громко захрапели. От костра к неподвижной громаде кита поползло что-то черное. Это был молодой Зиу, совсем недавно посвященный в охотники. Спину его прикрывал кусок старой китовой кожи, который запасливые старики предусмотрительно захватили с собой на промысел. Зиу изображал кита. Навстречу ему выскочил Бэй с разрисованным, словно для охоты, лицом. Приплясывая, он стал колоть копьем плывущего по песку «кита». Острие копья оцарапало «киту» руку, и капли крови пролились на песок. «Кит» громко закричал. Тут спящие вскочили и набросились с кулаками на разрисованного охотника.

— Мы не дадим тебе обижать нашего друга кита! — кричали они изо всех сил, чтобы настоящий мертвый кит слышал их получше. — Вот тебе, вот тебе за обиду!

Сородичи так увлеклись, их кулаки работали так усердно, что Бэй поспешил упасть на землю, будто его уже забили до смерти. Тогда охотники ухватили Бэя за руки и ноги, поднесли к самой пасти кита и, раскачивая взад и вперед, громко закричали:

— Вот кто убил тебя. Съешь его за его! Нам не жаль!

Злоключения Бэя на этом не кончились. Раскачав его еще сильнее, охотники бросили «мертвеца» в море. Хорошо, что в этом месте дно было песчаное, и Бэй не ушибся. Смыв с лица краску, он вылез на берег и побежал к костру сушиться.

Тем временем сородичи принялись за раненного Бэем «кита» — Зиу. Они также подхватили его за руки и ноги, втащили на «гору жира и мяса» и, обмазав его китовым салом, положили на то место, куда вонзился гарпун Ау.

— Дух кита, входи скорее в свое живое тело! — уговаривал Нюк духа предка. — Выходи из этой мертвой «горы жира и мяса»! Мы пустим тебя в море! Мы пустим тебя в море! — подхватили охотники и швырнули Зиу прямо со спины кита подальше в волны.

Бедный Зиу барахтался на глубоком месте, а сородичи кричали:

— Мы твои друзья, не бойся нас, приходи к нам еще!

Теперь, когда дух предка, помирившись со своими детьми, вернулся в море, можно было приняться за разделку туши. Охотники засуетились вокруг «горы жира и мяса», не заботясь больше о Зиу. Юноша, которому мешала плыть раненная копьем Бэя рука, еле выбрался на отмель.

Целую неделю убирали охотники мясо и жир кита в большие, глубокие ямы, стенки которых укрепили жердями, чтобы они не осыпались. Плотно уложенные куски мяса перекладывали пластами жира. Набив ямы доверху, их покрывали берестой, затем плоскими камнями и сверху засыпали землей. Так мясо скисало, но сгнить не могло. Оно делалось вонючим и горьким, но не было ядовитым. Зимой, в голодное время, люди будут есть остро пахнущие жирные волокна.

Вот наконец из-под толстого слоя жира и мяса показались громадные ребра кита. Они тоже нужны были в хозяйстве — не найти лучших, чем они, подпорок для землянки. Ребра были полукруглые и ровные; их тонкие загнутые концы скрепляли вместе, а толстые вкапывали в землю, они не прогнивали, как жерди, которые часто приходилось менять. В таком прочном жилище могло прожить несколько поколений.

Охотники были довольны. Десять ям — целых две руки пальцев — глубиной в человеческий рост и шириной в человеческий рост были набиты пищей доверху. Зачем же еще бороздить море? Все были до тошноты сыты. Хотелось поскорее вернуться в селение, чтобы порадовать женщин счастливой вестью и добраться до землянки, где не мешают спать ветер и дождь, где не мучают комары, выгнанные дымом.

Вблизи от старательно заваленных ям охотники сложили столб из плоских камней, чтобы сразу найти это место зимой, когда все кругом заметет снегом. Потом сели в ладьи и пустились в обратный путь на юг, все время держась у берега. Иногда останавливаясь, складывали на мысках приметные знаки из камней и плыли дальше. На следующий день показались знакомые с детства скалы, и ладьи вошли в родную бухту.

Радостные, с ликующими криками подходили охотники к поляне перед стойбищем. Услышав их голоса, из землянок выбежали женщины и дети. Измученные долгим лежанием в темных жилищах ребятишки до одури носились на просторе, я женщины обступили охотников тесным кругом. Старухи, одобрительно кивая головами, слушали рассказ Нюка о десяти ямах, доверху набитых вкусным мясом. Молодые женщины и подростки засыпали охотников вопросами. Тибу, гордый тем, что в первый же его выход в море случилось такое важное событие, лег на землю и показывал ахавшим женщинам, как бил хвостом кит, чуть не потопивший лодку, в которой он сидел. Мэку жадно слушал, прячась за спинами женщин, чтобы охотники не заметили его и не подняли на смех. Девушки не сводили глаз с Ау, оказавшегося великим охотником, и сам Ау с гордостью поглядывал кругом. Но больше всех радовалась за молодого охотника Искра, сейчас она даже забыла о своем горе. Ау нашел ее глазами в толпе женщин и ласково улыбнулся.

На поляне не было только Кремня. До него, конечно, доносились радостные крики у стойбища, но старику, лучшему охотнику рода, было стыдно наравне с женщинами слушать похвальбу других охотников. Он сидел в самой большой землянке охотничьего лагеря, дожидаясь, когда вернутся мужчины.

Много, много лет прошло с тех пор, как Кремень стал Главным охотником. Он привык, чтобы его слушались с первого слова, привык, что любая удача на промысле считалась его удачей. И теперь невыносимо обидно было гордому старику узнать о том, какое счастье выпало молодому охотнику Ау в первый же день, как тот сел вместо него в ладью Главного.

Пока Ау рассказывал, старик, сдвинув седые брови, обдумывал, как заставить охотников снова поверить в его силу, как уничтожить мальчишку, чтобы он не становился на его дороге. Молча выслушав рассказ до конца, он приказал молодому охотнику:

— Принеси гарпун. Ты свое дело сделал, он тебе больше не нужен.

В приказании Кремня как будто не было ничего удивительного. Так бывало и раньше: если кому-нибудь на охоте или морском промысле приходилось на время заменять Главного охотника, ему передавалось оружие Главного, и потом он должен был возвратить это оружие назад. Но Кремень разбил свой гарпун о камень, и Ау растерялся. Потом он вспомнил о том кривобоком изделии, которым старик наделил его перед выходом в море, и принес его Главному охотнику.

— Не тот, — еле глянув на орудие, сказал Кремень. — Принеси гарпун, поразивший кита.

Ау побелел, как белеет зимою земля.

— Тот гарпун подарили мне духи, — прошептал он осекшимся голосом. — Как я отдам его?

— Я еще Главный охотник, — напомнил Кремень. — Ты не смеешь ослушаться меня.

— А может, ты разобьешь его, как разбил свой гарпун, — твердо ответил Ау. — Кто знает, какие мысли в твоей голове?

— Тебе нет до этого дела, ты должен слушаться, — угрожающе повторил старик.

— Нет, — решительно сказал Ау. — Какой охотник отдаст на гибель такое орудие?

На Кремня неодобрительно смотрели десятки глаз. И ответ Ау всем был по душе: в самом деле, какой охотник отдаст на гибель такое превосходное орудие!

Наступило долгое молчание. Кремень как будто ждал, что юноша одумается. Но Ау не пошевельнулся, и старик заговорил:

— Обычай велит подчиняться Главному охотнику. Ты сидел один день на моем месте в ладье и думаешь, что теперь можешь не подчиняться? Но двух Главных не должно быть в стойбище. Это принесет несчастье роду. Пусть завтра у порога умершие предки — наши ушедшие старики — решат, кто из нас двоих Главный охотник!

Безопаснее попасть в лапы к медведю, чем пойти на единоборство с Кремнем. От медведя иногда можно уйти живым, а вырваться из крепких рук Главного охотника не удавалось еще никому. Но у молодого Ау не было выбора. Если он откажется прийти завтра к порогу, его назовут трусом и навсегда изгонят из стойбища. Да если б его и не ждало такое позорное наказание, он все равно принял бы вызов Кремня.

— Пусть будет, как ты говоришь, — глядя в глаза старику, хрипло проговорил Ау.

Едва замерло последнее слово молодого охотника, Бэй, сидевший недалеко от выхода, бесшумно поднял тяжелый полог и выскользнул из землянки.

Льок снова сидел в уединенном жилище колдуна. Вот и кончились радостные, хотя и тревожные дни, когда он был почти совсем как охотник. Теперь ему стало еще тяжелее жить в стороне от всех. Пусть хоть веселый огонь будет ему товарищем! Льок нетерпеливо тер палкой о зажигательную доску, но дерево отсырело, крошилось, и дымок долго не появлялся из-под острия палочки.

За пологом вдруг раздался зов Бэя.

— Подожди, — крикнул Льок. — Сейчас разожгу очаг.

— Потом разожжешь, выходи скорее!

Голос брата был так тревожен, что Льок сейчас же выбежал к нему.

— Большая беда случилась!.. Что делать?.. — срывающимся голосом начал Бэй и рассказал обо всем, что произошло в лагере.

Льок испугался не меньше брата.

— Что делать?! — повторил он. — Старик задавит Ау.

— Но Ау не может отказаться! — крякнул Бэй в отчаянии и вдруг схватил Льока за руку. — Послушай, брат, ведь гарпун — дар Роко. Верно, Друг охотников не знает, что замыслил Кремень. Ты расскажи ему, он тогда вступится за Ау…

Льок задумчиво покачал головой.

— Не знаю, Роко ли поможет или… Но ты хорошо сделал, что сейчас же прибежал ко мне. А теперь иди назад, пока не заметили твоей отлучки. Я подумаю.

— Ты хитроумный, ты придумаешь! — воскликнул Бэй и, повеселев, пошел к лагерю.

Льок долго просидел на камне перед землянкой, пока придумал, что делать. Но для его замысла прежде всего нужна была свежая, не свернувшаяся кровь. Где достать ее? Идти в лес и выследить оленя? Долго, да и найдешь ли его? Порезать себе руку? Для друга не жаль, но крови надо много. И вдруг Льок вскочил с камня — хорошая мысль пришла ему в голову.

Почти бегом добрался он до неглубокого озерка, спрятавшегося в густых зарослях колючего кустарника. В этом озере матери не позволяли детям купаться, но Льок когда-то мальчишкой все-таки попробовал поплескаться в нагретой солнцем воде у берега и навек закаялся. С тех пор он и близко не подходил к озеру, а если вспоминал, то холодные мурашки кололи ему спину.

Но сейчас Льок снял липты и решительно вошел по колени в мутную воду. Что-то холодное прикоснулось к одной ноге, потом защекотало другую ногу, затем еще и еще. Льок морщился, но терпел.

И только когда почувствовал, что кожу на ногах покалывает во многих местах, он осторожно вышел на берег. На ногах, от ступней до самых колен, чернели присосавшиеся пиявки. Льок отодрал от ближайшего дерева кусок бересты, смастерил что-то вроде кузовка и стал терпеливо дожидаться, пока холодные, скользкие твари насосутся его крови и отвалятся. Раздувшиеся, теперь уже не черные, а темно-багровые, сытые пиявки одна за другой падали в подставленный кузовок. У молодого колдуна слегка кружилась голова, хотелось прилечь, словно после утомительной работы, но время не терпело. Ночь уже надвигалась на лес. Быстрыми шагами направился Льок к знакомому месту, где между скалами хранились промысловые одежды охотников. Проскользнув в расщелину, он вышел на полянку и сразу нашел приметную ель с раздвоенной вершиной…

На рассвете в одной из землянок на краю селения проснулся подросток от странных, тревожных звуков, разносившихся по стойбищу. Он выглянул за полог и, отпрянув назад, стал расталкивать мать. Та выбежала из землянки и увидела, что вблизи сидит колдун, раскачивается, разводит руками и заунывным голосом сзывает сородичей. Женщина сбегала к соседке, ребятишки подняли других женщин, и скоро позади колдуна собралась целая толпа. Заглянуть в лицо колдуну никто не решался, все понимали, что он говорит с духами, а кто же посмеет стать между колдуном и теми, с кем он беседует?

Льок долго бормотал что-то непонятное, потом, обернувшись с закрытыми глазами к женщинам, сказал:

— Скорее зовите охотников! Беда близко.

Перепуганные женщины послали в лагерь подростков. Когда все собрались, колдун, по-прежнему не открывая глаз, быстро заговорил:

— Вижу много зверя в лесу, много птицы на скалах, много рыбы в реке… Духи сулят удачу роду, но рядом стоит беда!

Льок опять забормотал что-то непонятное, потом вдруг вскочил, широко открыл глаза, словно увидел что-то ужасное, и обеими руками стал от кого-то отмахиваться.

— Кровавый Хоро? Ты пришел к нам?

Люди отпрянули от колдуна — страшнее Кровавого Хоро не было никого на свете! Когда он приходил, вымирали целые селения. Кожа покрывалась черными пятнами, и люди гибли, как мухи осенью. Из всех духов один Хоро являлся к людям в человеческом образе и в человеческой одежде. Иногда он даже подолгу жил в каком-нибудь стойбище, и никто не догадывался, что это не человек, а злой дух, пока кровь загубленных им жертв не выступала пятнами на его одежде.

— Вижу, вижу страшного Хоро! — опять заголосил колдун. — Он хочет пожрать всех мужчин, всех женщин, всех детей! Но Друг охотников сильнее его, помоги нам, Роко! Скажи, что делать!

Льок замолчал, словно к чему-то прислушиваясь, потом поднял обе руки, как делают колдуны, передавая сородичам волю духов.

— Роко сейчас сказал мне: «Пусть охотники наденут промысловые одежды, и я покажу им Кровавого Хоро».

Не заходя в лагерь, прямо с поляны у стойбища, охотники пошли к хранилищу между скал. Кремень, угрюмый еще более обычного, тяжело ступал впереди, сейчас воля колдуна была сильнее его. У хранилища Льока оставили одного, а сами гуськом вошли в расщелину, чтобы надеть охотничью одежду.

Томительно долго тянулось для Льока время. Законы рода священны, никто не смеет их нарушать. Не посвященный в охотники не должен входить в хранилище промысловых одежд — ослушнику грозила смерть. Какую же лютую казнь заслуживает тот, кто осквернит охотничью одежду, кто решится на обман сородичей?! А он, Льок, это сделал…

Сначала в хранилище было тихо, потом кто-то вскрикнул, и крик этот подхватили многие голоса. Вскоре мимо Льока, не замечая его, пробежали охотники. Руки у многих были окровавлены. Среди бежавших не было одного Кремня. Ау был спасен!

Вскоре все стойбище узнало о случившемся. Охотники, по обычаю зажмурив глаза и шепча положенные заклинания, переодевались в охотничьи одежды. Проворный Тибу оделся раньше других, он открыл глаза и увидел стоявшего под елью с раздвоенной вершиной Кровавого Хоро. Хоро был совсем как Кремень, но одежда его была покрыта кровавыми пятнами. Тибу закричал…

Теперь охотники наперебой хвастались перед женщинами, как они расправились с Кровавым Хоро и спасли стойбище от страшной беды.

Одного не могли понять ни охотники, ни женщины: куда делся старый Кремень и почему Кровавый Хоро был так похож на Главного охотника?

К толпе подошел молодой колдун, и, когда его спросили об этом, он ответил:

— Духи сказали мне: «Кровавый Хоро похитил Кремня. Он принял его образ и стал жить среди нас».

Сородичи поверили молодому колдуну. Начались толки о том, с какого же времени страшный Хоро мог поселиться в стойбище. Пролил кровь сородича в ладье на промысле, конечно, не Кремень, а Кровавый Хоро, он хотел разгневать духов моря и обречь людей на голод. Кто-то из женщин сказал, что никогда человек не бросил бы ребенка в поток, это мог сделать только злой дух! Старухи говорили: Хоро принял образ Главного охотника очень давно, вот они постарели и потеряли силу, а Кремень совсем не дряхлел, значит, он не был человеком! Охотники наперебой вспоминали, как Кремень, не жалея их, посылал на промысел в мороз и бурю, как за малейшее ослушание грозил раздавить непокорного своими страшными руками. Не может быть такой силы у человека!

Все были рады, что так счастливо избавились от заклятого врага. Хотя тяжелый камень лежал на сердце Льока, радовался и он. Все-таки ему удалось спасти своего друга от неминуемой гибели.

Очень тревожной была эта ночь для людей селения. Охотники убили старого Кремня, в которого вселился Кровавый Хоро, но кто может погубить злого духа? Хоро и теперь, верно, бродит где-то совсем близко около стойбища. Чтобы помешать страшному духу проникнуть в селение, колдуньи от заката до восхода солнца жгли костры из можжевельника. Языки пламени, бледные в полусумраке белой ночи, опоясывали поляну, где темнели бугры жилищ. Прижатый к земле ночной сыростью дым синеватой пеленой стлался над землянками, разнося по лесу отгоняющий злых духов сладковатый запах горящих можжевеловых веток.

Старухи-колдуньи с размалеванными лицами сами были похожи на духов. Они без устали расхаживали от костра к костру, ударяя костяной колотушкой по коже, натянутой на рябиновый обруч. От гулкой дроби бубнов жителям стойбища становилось еще страшней.

— Бе-да! Бе-да! Бе-да! — слышалось всем в этих тревожных звуках. — Беда близко… Бойтесь беды!

Никто не решался заснуть в эту ночь. Злому духу легче погубить спящего, и потому матери безжалостно тормошили детей, не давая им задремать. Дети терли слипавшиеся глаза и громко плакали.

Из-за высокой ограды охотничьего лагеря до стойбища через лес неслись раскаты боевых песен. Нестройный гул бубнов, детского плача, заклинаний старух, низких басистых голосов охотников поднимался над окутанным дымом селением.

Кремень столько лет ревниво оберегал свою власть и так жестоко расправлялся с непокорными, что после гибели старика никто не помышлял о том, чтобы стать на его место. Многих удерживал страх перед Кровавым Хоро. Месть злого духа прежде всего обратится на того, кто заменит Кремня.

Но стойбищу нужен был вожак, и охотники решили на совете: пусть духи колдуна укажут, кому быть Главным. К восходу солнца Льок должен был передать их веление.

Из стойбища до уединенной землянки колдуна долетали тревожная дробь бубнов и завывание колдуний, а из охотничьего лагеря доносились обрывки боевых песен.

Для такого важного события колдуну нужно было облачиться в полный колдовской наряд — малицу, покрытую мехом рыси квадратную шапку и нагрудник из китовой кожи. Чтобы надеть этот нагрудник, Льоку пришлось снять с шеи семь ремешков, на концах которых висели вырезанные из дерева и кости изображения животных и человека. Тут он заметил, что не хватает самого важного амулета — оберега, фигурки человечка. Льок переворошил всю землянку, но так и не нашел его. Где он мог потеряться? Ремешки были длинные, и фигурки-покровители, брякая одна о другую, мешали Льоку, а снимать их не полагалось ни днем ни ночью. Вот почему, когда никого не было поблизости, Льок беспечно закидывал их за спину. Видно, пробираясь по лесной чаще, он зацепился за сучок и оборвал тоненький ремешок с человечком.

Яркое зарево — предвестник скорого появления солнца — все шире разливалось над лесом. Льок налил в глиняную плошку воды и, склонившись над ней, начал раскрашивать себе лицо. Растерев красную охру, зеленую глину и сажу с жиром, Льок обвел красными кругами глаза и рот, намалевал на щеках зеленые прямые полосы, а рядом с ними черные волнистые. С каждым мазком лицо его становилось все страшнее, а когда он нарочно скривил рот и сморщил нос, то увидел на гладкой поверхности воды такое чудовище, что его самого взяла оторопь. Льок провел еще две зеленых черты на лбу, раскрасил руки и вышел наконец в полном уборе из землянки. Над лесом уже поднялся огненный шар солнца.

Увидев издали молодого колдуна, старухи еще сильнее забили своими колотушками по коже бубнов.

— Идет! Идет! — завопили они на разные голоса.

Женщины и дети сбежались к тропе, по которой колдун должен был пройти в охотничий лагерь. Всем не терпелось поскорее узнать, кого же избрали духи.

Льок шел, наклонив голову и прикрыв лицо ладонями. Когда он приблизился, колдуньи закричали хором:

— Кому быть? Кому быть? Кому быть?

Льоку по-мальчишески захотелось пугнуть любопытных. Он отнял ладони от размалеванного, лица и, скорчив страшную гримасу, подступил к ним.

Женщины и ребятишки с визгом разбежались. Колдуньи шарахнулись в стороны, бормоча заклинания и отмахиваясь бубнами. Очень довольный, что напугал «мудрых», Льок пошел дальше.

Перед высокой оградой охотничьего лагеря он остановился, еще раз проверяя свое решение.

— Да, так будет лучше всего, — сказал он себе и шагнул за ворота.

Охотничий лагерь состоял из трех больших землянок. Одна, стоявшая посредине, называлась жилищем «усатого старика», в ней и жили самые старые охотники, испытанные в трудном промысле на моржа. Другая была предназначена для молодежи, недавно посвященной в охотники, и носила название «блестящей стрелы», что на охотничьем языке означало семгу. В третьей жили охотники постарше, уже набравшиеся опыта. Это были самые сильные охотники рода, не боявшиеся ходить в одиночку на медведя. Их землянка так и называлась жилищем «лесного человека».

Охотники стояли у входа своих землянок, ожидая, кого из них избрали духи колдуна.

Льок прошел мимо землянки «блестящей стрелы», даже не взглянув на безусых юношей, которые еще совсем недавно помогали женщинам месить глину и таскали им корзины с семгой.

Старые охотники закивали головами: так и должен был поступить колдун. Но Льок прошел и мимо их жилища, лишь немного, будто в раздумье, замедлив шаг. Старики нахмурились: неужели Главным охотником станет кто-нибудь не из их землянки? Колдун и в самом деле подошел к жилищу «лесного человека». Знаком он велел отойти в сторону первому охотнику, второму, третьему, и только когда очередь дошла до Ау, колдун торжественно сказал:

— Вот кого мои духи избрали Главным охотником!

Дни становились короче, а ночи — длиннее. По вечерам в темнеющем небе стали появляться крупные звезды. Поспевали ягоды. Учившиеся летать птенцы с каждым днем поднимались все выше и выше. Исчезли оводы, и олени, освободившись от своих маленьких лютых мучителей, спокойно бродили по лесу, поедая грибы. Грибов было такое множество, что олени, исхудавшие за лето, быстро жирели.

Пора позднего лета — веселая и хлопотливая, каждый — от муравья до человека — торопился сейчас запастись едой на долгую зиму.

В стойбище все были заняты делом. Даже дряхлые старухи и те разбрелись по лесу, по болотам, собирая только им известные травы и коренья, которыми можно и вылечить и околдовать человека. Взрослым помогали малые ребята — они старательно разыскивали остропахнущий дикий лук, выкапывали его из земли и несли в селение. В дни предвесеннего голода, когда у людей стойбища начинали пухнуть ноги и кровоточить десны, лук был лучшим лекарством.

Больше всего радостных хлопот было у молодежи. Юноши, еще не посвященные в охотники, и девушки, не переселившиеся в отдельные землянки, вместе с подростками не выходили из лесу. Они забирались в самую глушь, к озеркам среди топких болот. К середине лета болота немного подсыхали, и, перепрыгивая с кочки на кочку, можно было добраться до густых зарослей осоки. Там укрывались линяющие гуси.

Тибу, недавно посвященный в охотники, считался наравне с Льоком лучшим ловцом линяющих гусей. Только Льок любил выслеживать птицу в одиночку, а Тибу всегда подбирал себе целую ватагу сверстников.

Охотникам не полагалось заниматься этим промыслом. У них было сейчас другое дело — мять ремни и готовить охотничьи снасти. Но Тибу так любил охоту на гусей, что стал просить Ау отпустить его в последний раз за «линьками».

Ау задумался — это было не в обычае стойбища. Но ведь юноша может принести большую пользу селению, распоряжаясь молодежью на охоте за дичью. А чтобы мять ремни, хватит и пожилых охотников. Поразмыслив, Ау согласился. Обрадованный юноша сейчас же добежал догонять друзей, уже ушедших в лес.

Старый Нюк имел привычку обходить по вечерам лагерь, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Заглянув в землянку «блестящей стрелы» и сразу приметив, что Тибу нет на обычном месте, он сказал об этом Главному охотнику. Ау объяснил, что отпустил юношу на промысел за линяющими гусями.

— Зачем нарушаешь порядок? — начал выговаривать старик. — Разве Главный охотник не должен следить, чтобы все было, как велит обычай?

Старого Шока поддержали не только пожилые охотники, а и те, кто был помоложе: кому не надоест изо дня в день мять до боли в ладонях мокрую кожу? Разве не веселее разыскивать притаившуюся в чаще приозерной осоки птицу?

Если бы на месте Ау был Кремень, он одним взглядом из-под нахмуренных бровей заставил бы умолкнуть недовольных. Но Ау приходилось трудно. Старики не упускали случая напомнить ему, что он еще молод и потому многого не знает, а молодежь слишком привыкла считать его таким же простым охотником, как и они сами.

Чтобы не рассориться со всеми, раздосадованный Ау ушел из лагеря в лес, захватив с собой копье.

Пора светлых северных ночей была на исходе. Еще не потускнела на небе багровая полоса заката, а в лесу уже начало быстро темнеть. Птицы немного повозились на ветках, устраиваясь на ночлег, и притихли, звери помельче забились в норы, зато ночные хищники вышли, на охоту. В озерах по самому дну бесшумно двигались щуки, над ними темной тенью скользили выдры. На толстом суку притаилась рысь, поджидая добычу. Бесшумно рыскали волки, где-то ревела медведица, сзывая разбежавшихся медвежат. Ей самой некого было опасаться, но глупые детеныши могли погибнуть и от когтей рыси, и от клыков волка…

Обида на сородичей душила Ау, и он, сам не зная зачем, шел все дальше и дальше по притихшему ночному лесу. Не глядя под ноги, он по привычке опытного охотника ставил ступню так, что не слышалось ни треска сломанного сучка, ни хруста валежника. В другое время зоркий охотник рассмотрел бы распластавшуюся на суку рысь, но сейчас даже вспыхнувшие зеленым огнем глаза хищника не привлекли его внимания.

Долго бродил Ау по лесу, не замечая, как идет время. Обычно чуткий к каждому шороху леса, он не слышал и не видел ничего, пока чуть не наступил на молодого дрозда. Птенец махал уже оперенными крыльями, подпрыгивал в траве и, открывая во всю ширь клюв, пищал что было мочи. Он не мог взлететь. Ау наклонился над птицей. Уже начинало светлеть, и зоркий глаз охотника разглядел, что лапа птенца запуталась в травинке и у него не хватало сил освободиться. Ау осторожно протянул руку, чтобы распутать стебли. Птенец умолк и вдруг, свирепо зашипев и натопорщив перышки, клюнул палец охотника. Верно, увидев перед собой страшного врага, он решил продать свою жизнь подороже. Ау засмеялся: вот какая храбрая пичуга! Он освободил продолжавшего клевать его руку птенца и посадил на ладонь. Тот нахохлился, но не шевелился — выжидал, что будет дальше, но когда Ау чуть двинул пальцем, птенец быстро клюнул его еще раз и вспорхнул.

Это смешное приключение прогнало всю злость Ау на сородичей, и он уже спокойно повернул назад к лагерю, но по пути сказал себе:

— Если нужно будет, я все-таки стану делать по-своему.

В глуши болот и на озерках в лесной чаще гусыни и утки растили птенцов. Заботливо оберегая потомство от многочисленных врагов, матери со своими выводками уходили на островки посреди озер, куда не могли добраться ни хищные звери, ни люди. По берегам, в зарослях осоки, укрывались ослабевшие, больные самцы. Вместо сильных крыльев с толстыми и длинными маховыми перьями у них в эту пору торчали лишь жалкие отростки. Сейчас птицы не могли подняться в воздух и только бегали по земле, беспомощно растопырив лишенные оперения крылья. Но на воде они чувствовали себя по-прежнему хорошо. Почуяв врага, они, ныряя, отплывали подальше от берега и там пережидали опасность.

Молодежь охотилась на «линьков» ватагами. Кто-нибудь выслеживал птицу и, вспугнув, гнал ее в ту сторону, где поджидала засада. Вот тогда-то и начиналась веселая потеха! Гусь в страхе громко гоготал, преследовавшие его девчонки визжали, мальчишки радостно горланили. Самцы были хитрые, они норовили забраться в заросли осоки, до крови резавшей голые ноги охотников. Но охотничья страсть так сильна, что и юноши и девушки бесстрашно лезли в гущу осоки, не боялись самых топких мест, а если птице удавалось добежать до воды, пускались вплавь за ускользающей добычей.

В этом году Тибу решил отправиться на дальнее озеро, которое пользовалось дурной славой. Его окружали топкие болота, а берега густо заросли камышом и осокой. Топи не подпускали к озеру ни людей, ни лесных хищников, и птицам здесь было раздолье. Два поселившихся в этом потаенном уголке коршуна ревниво оберегали свои владения от соперников. Иногда сюда залетал их сородич. Тотчас же возникала схватка, в воздухе клубком кружились сцепившиеся в смертельной борьбе хищники, и перья их разлетались во все стороны.

Сюда-то и привел Тибу свою ватагу, подобранную из самых смелых сверстников. В их числе была Ясная Зорька, внучка колдуньи, умершей от голода весной. Тибу охотно взял ее с собой на промысел. Она считалась самой ловкой среди всех девушек стойбища, и не случайно ожерелье из клювов добытых ею гусей было у нее длиннее, чем у сверстниц. Тибу удивлялся ее удальству, а девушке льстило, что настоящий, уже прошедший обряд посвящения охотник хочет дружить с нею. Как-то само собой получалось, что они всегда оказывались рядом.

Выбрав пригорок для стоянки, Тибу назначил кому с кем идти, указал места, удобные для ловли. Потом все по двое, по трое разошлись в разные стороны. Ясная Зорька опять оказалась в паре с Тибу.

Они направились к одному из заливчиков озера, заросшему особенно густым и высоким тростником. Берега тут были такие болотистые, что не подсыхали даже в это жаркое время года. Зорьке и Тибу приходилось брести по воде, перепрыгивать с кочки на кочку, зато они знали, что это добычливое место. Ведь ни лисе, ни рыси, боявшимся воды, сюда не пробраться, значит, птицы здесь будет вдоволь.

Когда молодые охотники приблизились к зарослям, оттуда, и справа и слева, послышались звуки, напоминавшие покашливание, которое издают гуси в эту мучительную для них пору.

Хотя ни девушка, ни юноша не сказали друг другу ни слова, но оба думали об одном и том же: как добыть сегодня побольше гусей? На этот раз их манила не богатая добыча, которой можно было бы похвастаться перед сверстниками, а только гусиные клювы. Среди молодежи издавна велся обычай дарить эти клювы украдкой от всех избраннику своего сердца.

Ясной Зорьке в этом году предстояло обзавестись своей землянкой. Тибу тоже еще жил в землянке матери. Поднести ожерелье из клювов — значило посвататься, а принять дар — означало дать согласие. Дарили клювы не только юноши. И для девушки не считалось постыдным повесить на шею юноши такое же украшение. Тибу и Зорька, втайне друг от друга, решили обменяться такими ожерельями.

Гуси очень чутки, а подкрадываться к ним приходилось по шуршащей осоке. Правда, сегодня помогал ветерок. Нужно было дождаться, пока он зашумит жесткой травой, и в это время продвинуться на несколько шагов, а потом опять замереть на месте, терпеливо ожидая нового порыва ветра.

В густых зарослях охотиться вдвоем за одним гусем было неудобно, поэтому Зорька и Тибу разошлись в разные стороны. Зорьке попался хитрый гусь, но как он ни таился, девушка добралась до него. Чтобы спастись от нее на воде, гусь метнулся к озеру. Позволить гусю нырнуть — значит потерять его. Вытянув руки, девушка прыгнула за птицей и провалилась в вязкую, холодную, как лед, трясину. К счастью, в топь ушли только ноги, а тело легло плашмя на зыбко колышущуюся сеть из густо переплетенных между собой корней болотных растений. Если бы Зорька не успела распластаться на осоке, ее тотчас затянуло бы под заросли. Сейчас она на время спасла себя, но это была лишь отсрочка смерти. Под тяжестью ее тела переплетенные под водой корни медленно расходились…

Ясная Зорька принялась кричать, зовя на помощь Тибу. Над ее головой однообразно шелестела осока, и, казалось, крики запутывались в зеленых стеблях. Девушка чувствовала, как под ней подается зыбкая опора. Услышит ли ее Тибу? Поймет ли, откуда раздаются крики? Успеет ли добраться до нее?.. Снова и снова звала девушка своего друга. Вода начинала заливать ее, ноги стыли в ледяном холоде непрогретой топи. Охотнице удалось осторожно перевалиться на спину, и тело ее легло на новое место, где сеть корней была еще прочной. Но скоро вокруг нее опять стала скапливаться вода. Девушка еще немного передвинулась в сторону… Неужели не придет спасение?!

Ясную Зорьку охватило отчаяние, и она даже перестала кричать. Будь, что будет! Но когда болотная вода подступила к груди, ей стало так страшно, что тело ее само невольно сделало последнее усилие, и она передвинулась на новое место…

Тибу услышал ее крики, но добраться до девушки по трясине удалось не сразу. Все же он подоспел вовремя. Он приволок три длинных жерди, которые догадался подобрать по пути. Положив жерди поперек, он лег на них и схватил Зорьку за руки. Осторожно, стараясь не делать резких движений, он медленно подтягивал девушку к себе, перехватывая ее руки все выше и выше.

Он не знал, сколько прошло времени в этой борьбе с трясиной. Наконец топь выпустила закоченевшие ноги девушки. Упираясь коленками, Зорька выползла на жерди. Потом, немного отдышавшись, спасенная и спаситель выбрались на твердую землю. Девушка принялась сушить набухшую в воде одежду. Горячее солнце быстро согрело Зорьку и уняло дрожь.

Когда вечером Тибу и Зорька вернулись к месту общего сбора на пригорке, и им, и сверстникам было понятно, что, после того как Ясной Зорьке сделают землянку, не кто иной, как Тибу, поселится в ней.

Старательно подражая женщинам, девушки хлопотливо хозяйничали у огня. Надо было ощипать перья, выпотрошить птицу, отделить грудку и коптить тушки в дыму — словом, сделать все так, как делали их матери на стойбище во время весенней охоты на гусей.

Ау не зря отпустил Тибу из охотничьего лагеря, — пожалуй, никогда еще добыча «линьков» не была такой обильной, как в этом году.

Сельдь давно уже отошла от берегов Белого моря, вслед за ней покинули прибрежные места и морские животные — белухи, моржи и тюлени. В поисках пищи они передвинулись к «Куче островов» — так охотники называли большой и два маленьких острова, поднимавшиеся из моря на расстоянии дня пути от берега. Тут, в глубоком проливе, образуемом островами, скапливались мелкая рыба и те, кто кормились ею. С какой бы стороны ни налетал ветер, рыба и морской зверь всегда находили хорошее убежище от бури в узких проливах и в извилинах бухт.

Каждую осень промышленники отправлялись к «Куче островов» добывать белух и тюленей. Это был опасный и скучный промысел. Осенью ветры капризны и море коварно. Сутками лениво плещутся свинцовые волны о низкий борт ладьи, и вдруг откуда-то налетит ветер, и тотчас начнут вздыматься огромные валы с шапками белой кипящей пены. Горе тогда вышедшим в море охотникам! Стоит закоченевшим под ледяным ветром людям хоть немного помедлить, не успеть вовремя повернуть ладью поперек волны, и тяжелый вал мигом опрокинет ее. Много, очень много ловцов погибало на этом добычливом промысле у островов. Приходилось промышлять только в тихую погоду и подолгу укрываться в проливах, где буря не так страшна.

Молодежь не любила промысла у «Кучи островов», в эту пору ее манила охота на оленей, где можно было показать свою удаль и ловкость. Вот почему старики с Главным охотником уходили к островам, а молодежь в это время выслеживала в лесу оленей.

Два раза уже проносились на море короткие бури, предвестники осени. Охотники стали готовиться к отъезду: опять смолили ладьи, оттачивали костяные гарпуны, резали ремни из мятых шкур. Охотничьей снасти требовалось много. Морской промысел не похож на сухопутный. В лесу нетрудно отыскать раненое животное, а на море подкараулить и попасть в зверя — только начало удачи. Сколько раненых белух, моржей и тюленей исчезало в морских глубинах, унося с собой промысловую снасть.

Молодой колдун тоже по-своему готовился к промыслу. Он отправился на священную скалу и принялся высекать на камне то, что каждый охотник хотел увидеть на промысле. На этот раз он задумал выбить большой гарпун, который пронзал и моржа и белуху. Льок так увлекся своим делом, что не заметил, как подошел Ау.

— Не хочу ехать на «Кучу островов», — словно оправдываясь перед кем-то, сердито заговорил молодой охотник. — Это стариковское дело — сутками лежать в ладье и поджидать, когда из-под борта вынырнет глупый тюлень. Хочу, как прежде, выслеживать оленей и гнаться за ними по лесу, быстрее, чем они сами. Я уже говорил кое с кем из стариков, но они твердят свое: «Главному охотнику место на островах!» Кремень-то был стар, он не мог охотиться на оленей, а я не старик…

Льок задумался. Ау верно говорит — лучшего охотника, чем он, не найти. Что ему делать со стариками? Но старики не отступятся от того, что положено по обычаю…

— Я тебе помогу, — сказал он другу. — Приходи сюда вечером.

Когда Ау снова пришел на островок, Льок вытащил из-за пазухи два бурых корешка.

— Съешь их, Ау, — сказал он, — ты заболеешь, и старики сами побоятся взять тебя на промысел, чтобы дух болезни не перешел на них.

Ау взял корешки, повертел в руках и покачал головой.

— Не хочу петлять, как заяц! — запальчиво проговорил он, швырнув корешки в воду. — Как обману своих?!

— Но если старики не согласятся оставить тебя здесь? Ты все-таки поедешь?

— Нет, не поеду. Я — Главный охотник, и они не могут мне приказывать. — Глаза Ау сердито заблестели. — Я уже дал стойбищу кита и на охоте убью много оленей. Помнишь, сколько рогов добыл я прошлой осенью?

Уже настала пора пускаться в дальний путь. Но охотники не назначали дня отъезда — все не сходились приметы: то солнце садилось в тучу, то луна была слишком красной. Наконец месяц засеребрился на ясном небе и спокойный полет чаек указывал, что бури не будет. Решено было завтра идти к островам.

В тот же вечер Ау пришел в большую землянку «усатого старика» и объявил старым охотникам, что остается промышлять оленей.

— Зачем ты, Главный охотник, нарушаешь обычай? — заспорили с ним старики. — Разве Кремень когда-нибудь оставлял нас одних?

— Он был старик, — возразил Ау. — Ему было не угнаться за легким, как ветер, оленем. А мне зачем лежать на брюхе в лодке, если мои ноги умеют быстро бегать?

Молодые охотники, пришедшие вместе с Ау, дружно поддержали его.

Но старики не соглашались. Особенно упрямо спорил Нюк.

— Вы старые, испытанные в морском промысле охотники, — попытался задобрить стариков Ау, — а я еще никогда не бывал на островах. Разве не лучше вам будет слушаться Нюка, который убил своего первого «белого червя», когда я еще не родился? Его, наверное, очень любят морские духи, а на меня они сердиты за то, что я убил кита.

С этим старики не могли не согласиться. Нюк на самом деле отлично знал повадки морского зверя, он ведь столько лет ходил на этот промысел.

Обряд последних сборов был несложен. Каждый из отъезжающих повесил на шею мешочек с пеплом из очага своей землянки и щепотью земли, взятой с места, где была погребена мать. В ладью Нюка поставили большой глиняный сосуд с горящими углями и захватили запас хвойных шишек, чтобы во время переезда не дать углям потухнуть. Очаг в землянках на островах надо было разжечь огнем родного селения.

Садясь в ладьи, охотники запели священную песню, зовя с собой духов, покровителей рода, и бросили в воду вяленые гусиные грудки и куски копченой оленины по числу отправившихся на промысел охотников. Люди стойбища верили, что морские духи, получив в дар мясо животных, которые не водятся в море, отблагодарят промышленников обильной добычей.

Вскоре после отъезда стариков молодежь отправилась на охоту за оленями. Отошло время, когда олени, спасаясь от оводов, забирались в озера и от восхода до заката солнца простаивали в воде, выставив наружу только ноздри. К осени оводы исчезли, и олени чувствовали себя привольно. Много было сейчас грибов, их любимой пищи. Вскоре шерсть оленей стала лосниться, они жирели, теряя быстроту и неутомимость в беге. Сначала они ходили по двое, по трое, но потом разбредались поодиночке.

Собрав молодых охотников, Ау рассказал им, где лучше искать зверя, одним велел идти в одну сторону, другим в другую, чтобы в погоне за оленями пути их не скрещивались.

Ау взял себе в помощники Бэя. День для охоты он выбрал серенький, пасмурный. На отсыревшей земле под ногой не так трещат сучки, ветер шевелит листья, наполняя лес неумолчным шуршанием, заглушающим шаги охотников. В такой день олень теряет свою зоркость и не так чуток, как всегда.

Дротик был любимым орудием молодых охотников. С короткого расстояния он валил зверя насмерть, надо только иметь сильную руку. Старики больше любили лук — стрела летела во много раз дальше, чем дротик, и попасть в зверя можно было издали. Спор о том, какое оружие лучше, шел из поколения в поколение. Ау и Бэю незачем было спорить. Оба были молоды, и дротик был их лучшим другом.

Собирая на ходу съедобные грибы, они шли рядом, не отрывая взгляда от земли там, где почва была мягкой и зверь мог оставить след. На каменистых местах они зорко смотрели в просветы между стволами — Ау в одну сторону, Бэй в другую. Во время поисков добычи в лесу нельзя разговаривать даже шепотом. Но как не поделиться со спутником мыслями, когда одолевают разные думы?

Бэю захотелось сказать, что они идут уже долго, а никаких следов зверя нет. Он пожал плечами и поднял брови. Ау сразу понял его и, низко пригнувшись, стал озираться по сторонам, не поворачивая шеи. Бэй догадался: Ау говорит, что, наверно, волки вспугнули оленей. «А может, медведь?» — подумал Бэй и показал другу ладонь с согнутыми пальцами. Но Ау согнул свои пальцы еще больше и ударил ими по другой ладони — так бьет лапой рысь, нападая на зверя.

Вдруг Ау остановился. Замер на месте и Бэй, хотя не приметил сначала ничего, заслуживающего внимания. Потом, поглядев туда, куда смотрел друг, сразу оживился. На земле лежал олений помет. Оба охотника опустились на корточки. Их зоркие глаза рассмотрели слабые следы раздвоенного оленьего копыта. Крупный, немолодой самец прошел сегодня утром в этом направлении. Ранней осенью эти животные становятся ленивыми и не делают больших переходов. Значит, искать его надо где-то поблизости.

Хороший охотник, найдя след, никогда не теряет его. Ау был хорошим охотником.

Началось преследование. Медленно, осторожно продвигаясь вперед, нет-нет да и останавливаясь, они попеременно хватали друг друга за руку, указывая на какую-нибудь отметину, оставленную животным. Видно, ничто не тревожило оленя, он шел не спеша, спокойно переходя от одного грибного места к другому и объедая шляпки. Торчавшие белые ножки грибов указывали его путь.

Солнце склонялось к закату, когда охотники увидели за деревьями неторопливо бродившего по лужайке оленя.

От охотничьего волнения у Бэя по спине пробежала дрожь. Он умоляюще взглянул на Ау. «Позволь метнуть первому?» — попросили его глаза. Ау не пожалел бы для друга даже жизни, но был не в силах отказаться от своего права первым нанести удар.

Припав на одно колено и сжав в руке дротик, он дождался, пока олень, не отрывая головы от земли — видно, в этом месте грибы росли целым гнездом, — повернулся к нему боком. Сейчас же просвистел дротик и впился в брюхо животного. Олень покачнулся и взметнулся на дыбы.

— Бросай! — крикнул Ау Бэю.

Дротик Бэя, направленный в шею, ударился о ветвистые рога и застрял в них. Олень упал на колени, но тотчас вскочил и помчался вперед. Он бежал, казалось, не разбирая дороги, вытянув морду и положив рога на спину.

Дротик Бэя выпал из развилки рога. Ау на бегу поднял его и осмотрел — кремневый наконечник от удара о рог переломился пополам, не причинив оленю вреда. Скоро выпал и дротик Ау, ранивший оленя. Бэй хотел было метнуть его вдогонку зверю, но Ау выхватил дротик у него из рук. Отдать свое оружие кому-нибудь во время промысла — значит отдать свое охотничье счастье.

Лес расступился, открылось большое полувысохшее болото, поросшее ржаво-красным мхом. Старый, опытный олень хорошо знал, что нельзя приближаться к этому месту: острые копыта увязнут в мягком, пропитанном водою мху и тогда ему не уйти от погони. Он круто повернул и побежал по закраине болота, покрытой огромными валунами. Охотники рванулись за ним, нельзя было терять ни одного мгновения — в этом нагромождении каменных глыб раненый зверь мог легко скрыться от преследователей. Олень тоже напряг последние силы, сделал несколько отчаянных прыжков и пропал за большим валуном. Бэй и Ау обогнули камень — оленя там уже не было.

Охотники растерянно огляделись, но вокруг были только камни и скалы. На каменистой почве не оставалось следов, не видно было почему-то и пятен крови. В какую же сторону направиться, где искать зверя? Ау велел Бэю бежать прямо, а сам побежал налево. Долго петлял он между валунами, пока не послышалось где-то тяжелое дыхание. Держа наготове дротик, охотник стал бесшумно красться вперед, чтобы не вспугнуть оленя. Но эта предосторожность была излишней. Обессилевший от потери крови олень умирал.

Ау громко позвал Бэя, и, когда тот прибежал, зверь уже был мертв. По охотничьему обычаю загнанный зверь считался добычей всех, кто его преследовал, но только тому, кто нанес смертельный удар, доставалась полоска шкуры с шеи самца, поросшая длинным, будто седым волосом. Это было лучшим украшением праздничной одежды женщин, и поэтому чем удачливее был охотник, тем наряднее была одежда женщины, в землянке которой он жил.

Помогая Ау свежевать тушу, Бэй с завистью смотрел, как его друг осторожно вырезал полоску шкуры с подшейным волосом. Ау перехватил этот взгляд и уже хотел было разрезать полоску надвое, но подумал, что украшение будет испорчено и не принесет радости ни ему, ни Бэю. Тогда он снял с шеи ожерелье из волчьих клыков и протянул другу.

Бэй просиял. Это был самый лучший подарок! Вместе с ожерельем из клыков волков, убитых охотником, частица его силы и охотничьего счастья переходила к получившему дар.

Промысел на оленей начался удачей. Загнали четырех оленей и олененка. Молодые охотники, усталые, но довольные, сгибаясь под тяжелой ношей, перетаскивали к стойбищу освежеванные туши.

— Верно, покровитель охотников Роко очень любит Ау, — весело переговаривались они, радуясь, что Главный охотник остался с ними.

Зато сородичи, ушедшие в море, поминали Главного охотника недобрым словом. Обычай был нарушен, и старикам казалось, что промысел будет хуже, чем в прошлые годы.

Словно наперекор их воркотне, всю дорогу дул попутный ветер, и ладьи быстро дошли до места.

Вокруг островов и в проливах между ними, выставляя из воды белые бока, перекатывались между волнами белухи, то там, то тут чернели круглые головы тюленей. Старики приободрились: значит, удача не покинула их!

В первый день никогда не начинали промышлять. Нужно было собрать валежник и выброшенный бурями плавник, сложить костры вокруг землянки и зажечь их огнем, привезенным из родного стойбища. Это был повторяющийся из года в год обряд очищения промысловой стоянки от злых духов, которые могли за время отсутствия охотников поселиться в заброшенном жилье.

Собирай на каменистом берегу плавник, Нюк нашел обломок весла, покрытый затейливой резьбой. Он долго разглядывал ее старческими глазами, хорошо видевшими вдаль и плохо вблизи, и одобрительно кивал головой — умелые руки ее делали. И вдруг вспомнил, что много-много лет тому назад он сам вырезал и этот круг, чтобы солнце не сходило с неба на все время промысла, и белух, чтобы они приманивали настоящих белух, и ладью с людьми на спокойных волнах. Потом Нюк подарил это весло своему другу Тяку, но оно не принесло ему счастья. Кажется, в эту же весну, а может в следующую, раненная Тяку белуха опрокинула его ладью, и друг Нюка утонул.

Весь вечер Нюк вспоминал старые времена и своего друга. Немудрено после этого, что Тяку привиделся ему во сне. Тяку ничего не сказал Нюку, только постоял, опираясь на весло, и пропал. Утром, когда охотники ели у костра вяленую семгу, перед тем как выйти на промысел, Нюк рассказал свой сон промышленникам.

— Он что-то хотел, да, видно, не посмел мне сказать! — тревожился старик. — Это плохо, очень плохо. Не собирался ли Тяку предостеречь нас от беды на море?

Тревога старика передалась и другим охотникам, они долго обсуждали, стоит ли выходить сегодня в море, и решили лучше обождать денек.

Белухи кувыркались в волнах, словно дразнили их, но охотники сидели на берегу и рассказывали друг другу страшные истории. Многие из тех, кто был постарше, хорошо помнили Тяку. Один из них даже тонул вместе с ним, но вовремя ухватился за перевернутую лодку, а Тяку волна отбросила в сторону, и он, как и все сородичи не умея плавать, пошел ко дну.

За день, проведенный без дела, охотники вспомнили много событий, одно страшнее другого. Следующей ночью Тяку приснился уже троим промышленникам. Одного он звал бить моржей, но эти моржи почему-то не плавали в воде, а бегали по лесу, другой увидел, как он едет с Тяку в ладье и вдруг ладья среди тихого моря перевернулась вверх дном. Но больше всего напугал охотников сон третьего — Тяку сказал ему, чтобы промышленники поскорее уходили с островов, потому что духи сердятся на них и решили всех потопить.

Утром стали обсуждать: почему могут сердиться на них духи? Не потому ли, что Главный охотник нарушил обычай? Тут же решили: пока не случилось беды, надо добираться до стойбища. Тотчас загасили огонь, сели в лодки и уехали, так и не убив ни одного зверя.

Еще много дней оставалось до того времени, как охотники после окончания промыслов перейдут на зиму в землянки стойбища. Однако женщины уже собирали валежник, меняли жердняк, подпиравший стенки, и подравнивали пол в жилье. Кое-кто нашивал кусочки пестрого меха на свою одежду, чтобы выглядеть понаряднее.

К возвращению охотников в стойбище три девушки должны были перейти из жилища матери в свое собственное жилье. Переход в свою землянку был для девушки таким же заветным днем в жизни, как для юноши посвящение в охотники.

После полнолуния, в первый же солнечный день, у землянки, где жила Красная Белка, мать Ясной Зорьки, столпились шумливые подростки. Ясная Зорька была внучкой умершей колдуньи, и «мудрые» старухи решили, что в эту осень первую землянку надо сделать для нее. Вскоре явилась Главная колдунья со своими помощницами. Она приподняла плотно опущенный полог и вошла в землянку, где у очага сидела Ясная Зорька со своей матерью. Старуха взяла девушку за руку и вывела к нетерпеливо ожидавшим у входа подросткам. По обычаю мать осталась сидеть у очага.

Когда-то за девушками приходили молодые охотники из других селений и навсегда уводили их в свое стойбище. Но с тех пор, как от страшного мора вымерли все жители соседних селений, торжественные проводы девушек из родного края заменились обрядом выбора ими места для своего жилья. Сопровождаемая «мудрыми» и друзьями детства девушка шла по окраине стойбища, пока не спотыкалась о попавшийся на пути камень или нога ее не попадала в какую-нибудь выбоину. На этом месте и устраивали землянку.

Медленно шла по селению Ясная Зорька; внимательно глядя ей под ноги, шествовали за ней старухи-колдуньи, а за старухами тянулась толпа ее сверстников. Приподнимая полог, женщины высовывали головы и кричали ей вслед Добрые пожелания: чтобы охотник, который поселится у ее очага, был сильный и смелый, чтобы на ее очаге всегда было вдоволь пищи, чтобы детский крик, радующий сердце матери, поскорее раздался в новом жилье и хворь не нашла бы входа в ее землянку.

Ясная Зорька недолго бродила по стойбищу. Она давно уже облюбовала себе место на краю селения, у четырех березок, росших в ряд. Тайком она принесла сюда небольшой камень и теперь, обойдя вокруг селения, нарочно споткнулась о него.

Главная колдунья тотчас крикнула:

— Здесь!

Сверстники Ясной Зорьки побежали к заранее приготовленным кучам хвороста и, набирая большие охапки, тащили сучья и ветки к избранному месту. Вскоре возле четырех березок, шелестевших ярко-желтыми листьями, выросла горка валежника. Ясная Зорька принесла из очага своей землянки огонь и сама зажгла костер, чтобы очистить площадку, на которой предстояло рыть новое жилье.

Пока, потрескивая сучьями, ярко пылало пламя, молодежь обсуждала все подробности предстоящей работы — ведь землянка строилась на много лет. Больше всего было споров, с какой стороны сделать вход. Чтобы обитатели землянки не задыхались в клубах дыма, обычно его рыли со стороны соседних жилищ. Но на этот раз никаких споров не было. Ясная Зорька не случайно выбрала именно это место. Толстые и гладкие, будто обшитые белой кожей, стволы берез, их густая листва помешают ветру врываться в землянку. Девушка сама показала, откуда делать вход, а Главная колдунья одобрительно кивнула головой.

Большой костер догорал, когда в стойбище, запыхавшись, прибежал Тибу. Все давно уже догадывались, что Тибу, а не кто иной, поселится в землянке Ясной Зорьки, и Ау отпустил его на постройку жилища.

По-хозяйски взглянув на березки, Тибу принялся деловито распоряжаться дружной ватагой сверстников. Прежде всего он велел двум самым высоким юношам лечь на землю головами друг к другу и острым камнем сделал две отметины — у пяток каждого. Такой длины должна быть будущая землянка. Потом Тибу, согнав длинноногих подростков, сам разлегся посредине выжженной площадки и, вытянув руки, пальцами рук и ног выскреб ямки — это была ширина жилища. По этим отметинам он обвел черту кругом, стараясь, чтобы она была поровней. Теперь можно было начинать рыть яму.

Молодежь привыкла опушаться Тибу на промыслах за линяющими гусями и сейчас охотно подчинялась каждому его слову. Все дружно взялись за работу. Юноши толстыми палками с крепким сучком на конце разрыхляли землю, а девушки берестяными совками выгребали ее за черту, проведенную Тибу.

Быстро углублялась яма, и так же быстро вырастал земляной вал по ее краям. Тибу веселыми окриками подбадривал подростков, ему хотелось, чтобы яма была поглубже. В низкой землянке и дым от очага будет низко стлаться, заставляя плакать хозяев, даже если им весело. Все же, когда Ясная Зорька, став посредине ямы, уже не смогла коснуться поднятыми руками жерди, положенной на земляную стенку, Главная колдунья остановила не в меру старательного будущего хозяина.

Теперь девушки стали утаптывать пол, полого спускавшийся от входа внутрь ямы. Они засыпали каждую выбоинку, разравнивали каждый бугорок и, приплясывая, уминали рыхлую землю. Посреди землянки вырыли углубление для очага, а близ входа, стараясь не обвалить земляную стенку, в обгоревшем дерне выкопали еще две ямки для глиняных горшков, в которых держали запас воды.

Юноши в это время подравнивали отвесные стены ямы и земляного вала и обкладывали их жердняком. Пазы между жердями замазывали глиной, замешанной на песке. Чтобы стенки вместе с жердняком не завалились внутрь, Тибу закрепил их вверху и внизу хорошо просушенными и просмоленными жердями, связанными четырехугольником.

Усердно работая, Тибу поторапливал и помощников. Ясная Зорька то и дело поглядывала на небо — по обычаю на постройку землянки отпускалось время между восходом и закатом. Если солнце сядет раньше, чем в готовом жилье впервые запылает очаг, эту землянку бросали незаконченной, а новую позволялось строить только через год. Вот почему так тревожились ее будущие хозяева.

Нелегким делом было устройство кровли. Она должна была быть прочной, не обваливаться, не пропускать дождевой воды и выдержать толстый покров снега зимой. На земляной вал наложили тесным рядом жерди, на этот потолочный накат расстелили в несколько пластов бересту, на бересту насыпали слой песку, а сверху глину. Затем односкатную крышу выложили заранее принесенными кусками дерна. Весной кровля зазеленеет, как пригорок в лесу.

Сверстники не ленились, и землянка была готова задолго до заката. Тибу и Ясной Зорьке казалось, что лучше землянки нет во всем стойбище, хотя она, конечно, ничем не отличалась от прочих жилищ селения. Как и другие землянки, она была небольшой, но у очага, прижимаясь к стенке, могло сидеть несколько человек, а в глубине оставалось достаточно места для спанья четырех-пяти обитателей.

Колдуньи отогнали заглядывавшую через вход молодежь. Пришел черед «мудрых» приниматься за работу. Прежде всего нужно было соорудить очаг. Шепча заклинания, старухи обмазали очажную яму глиной, насыпали песок и в давно заведенном порядке разложили большие камни.

Главная колдунья с помощницей навесили перед входом полог, сшитый из двух оленьих шкур, кожей внутрь. В стойбище верили, что болезнь и смерть проникают в землянку, подобно людям, через вход. Поэтому, вынув из мешочка когти рыси, завернутые в бересту, Главная колдунья, не переставая бормотать заклинания, закопала их на пороге. В земляную насыпь над входом она закопала наговорные корешки. Теперь ни один злой дух не сможет войти в землянку.

Пора было разжигать огонь. Послали за матерью Зорьки. Красная Белка принесла в глиняном горшке горящие угли из своего очага. При свете огня, впервые запылавшего в землянке, старухи проговорили над молодой хозяйкой положенные заклинания, потом все женщины одна за другой ушли. Ясная Зорька осталась одна в новом жилище. Оно еще не было обжито, на спальном месте не лежала лосиная шкура, служившая подстилкой, не было и оленьей шкуры, под которой было так тепло спать. И лосиные и оленьи шкуры должен принести тот охотник, который поселится у ее очага. Но охотники еще жили в охотничьем лагере, и Тибу не смел появляться со свадебным даром. Ясной Зорьке пришлось лечь на голую землю, поближе к раскаленным камням очага.

Зорька недолго скучала одна в новой землянке. Скоро полили осенние дожди, и охотники, покинув лагерь, перешли жить в стойбище.

Очаг, казалось, запылал жарче, сухие сучья затрещали веселее в землянке Ясной Зорьки, когда Тибу с ворохом оленьих и лосиных шкур, согнувшись, вошел через входное отверстие и присел рядом с ней у огня.

Веселее стало и в других землянках. Женщины целыми днями варили мясо и рыбу, чтобы досыта, повкуснее накормить охотников. За лето и осень скопили немалые запасы, и теперь пищи было вдоволь.

Охотники не выходили за стойбище. Наконец настало время отдыха, они лежали на мягких шкурах, грелись у очагов, ели, спали.

Скучно и одиноко было только колдуну. Чтобы как-нибудь скоротать сумрачные осенние дни, он стал вырезать из кости амулет взамен потерянного. Сухая кость плохо поддавалась кремневому резцу. Льок положил ее в горшок с водой и через два дня принялся за работу. Теперь резец мягко врезался в кость, не крошил и не расщеплял ее. Человечек получился даже лучше, чем прежний. У того голова была круглая и гладкая, как лесной орешек, а руки были намечены просто двумя ровными бороздками. А у человечка, которого сделал Льок, на голове была колдовская шапка, прижатые к груди руки держали большой круглый бубен.

Но вот и амулет был готов, а дожди все не прекращались. Тогда Льок вспомнил, как Ау однажды пожаловался ему, что не умеет делать орудия. Льок решил помочь другу. Среди вещей старого колдуна он нашел ровный красивый наконечник для стрелы. Льок внимательно разглядел его со всех сторон и взялся за отбойник. Времени было много, терпения у него хватало… Постепенно отбойник в его руках стал послушнее, и дело пошло на лад.

Пока охотники отдыхали, молодой колдун сделал пяток наконечников для стрел и столько же для копий и дротиков.

За этим занятием он и не заметил, как прошла пора дождей и закружился первый снег. Но земля еще не промерзла, и снег быстро таял. Холодные дожди постепенно сменялись заморозками, осенние ветры сбросили поблекшие листья с деревьев. Все реже и реже трещал валежник под тяжелой пятой медведя: чуя близкие снегопады, медведи залегли на долгую зиму в берлогу. Надвинулись тесные ряды по-зимнему низких туч, и вихри закрутили колючий снег, забивая им каждую впадину. Потом ветры улеглись, начался тихий снегопад, и тяжелые белые шапки, покачиваясь, повисли на поникших ветвях елей. Гибкие вершинки березок и осин пригнулись, и их завалило пухлыми сугробами. Настала северная зима, морозная, с частыми метелями и лютой пургой — для всех голодная пора…

Зимний промысел начинался охотой на лосей. Как только снег лег ровной пеленой, Ау и Бэй на лыжах пошли в лес.

Поиски не были напрасными. К полудню они наконец напали на тропу, протоптанную к водопою лосями.

Ау нашел удобное для засады место, где вдоль тропы тянулся ряд приземистых сосен. Сюда-то он и привел на следующий день охотников.

Охотники выбрали деревья с толстыми, крепкими сучьями и устроили на них небольшие помосты из жердей. На каждом таком помосте залегло по два охотника. Густые ветки хорошо укрывали их, а чтобы сохатый не учуял человека по запаху, охотники обсыпали свою одежду растертой между ладонями хвоей.

В лесу было так тихо, как только может быть зимой в безветренный день, когда не шелохнет ни одна веточка. Лишь изредка, с глухим шумом то там, то тут обрушивались с елей слежалые шапки снега. Сорвавшийся с вершины ком сбивал снеговые пласты с нижних ветвей. Все дерево приходило в движение — широкие ветви, освобожденные от тяжести, как живые, поднимались кверху. Выросший по пути ком грузно падал, вдавливаясь в пуховую пелену и вздымая вокруг дерева серебристое облачко снежной пыли.

Льок лежал на помосте рядом с Ау. Когда поблизости с одной из чернеющих елей обрушилась лавина снега, Ау радостно шепнул ему на ухо:

— Это Роко дает нам знать, что посылает лосей.

Но прошло еще немало времени, пока недалеко от них качнулись ветки приземистых сосен и на тропе показалось лосиное стадо. Впереди шел старый самец. За ним осторожно выступала крупная лосиха, и около нее, то отставая, то забегая вперед, трусил лосенок. Несколько поодаль шли еще две лосихи с лосятами.

Льоку приходилось видеть лосей только издали — у лосей хорошее чутье, они не подпускают близко человека. Но сейчас старый самец шел ровным шагом, устало мотая головой, отягченной громадными, широкими рогами. Не доходя до сосен, где залегли охотники, он вдруг остановился и, шумно втягивая в себя воздух, стал медленно водить по сторонам горбатой мордой. Кроме острого запаха растертой хвои, он ничего не учуял.

Некоторое время лось стоял в нерешительности, настороженно озираясь. Лосихи послушно замерли на месте. Наконец вожак, опустив чуткие уши, медленно двинулся вперед. Когда он поравнялся с сосной, где лежали на помосте Ау и Льок, Главный охотник с силой метнул копье. Лось, всхрапнув, отпрянул в сторону — копье глубоко вошло ему в бок. Тотчас на стадо посыпались копья. Лосенок шедшей позади всех лосихи с жалобным мычанием повалился ей под ноги. Лосиха неуклюже метнулась назад, и копье, которое Тибу как раз нацелил на нее, лишь скользнуло по ее гладкой шерсти. Испуганно мыча, лосята поскакали вслед за матками, забавно вскидывая задние ноги.

Уже давно стадо скрылось в лесу, но вожак, сделав два-три шага, остановился, копье, раскачиваясь от его движений, причиняло невыносимую боль; смертельно раненный самец, дрожа всем телом, с грозным фырканьем медленно поднял кверху морду. Небольшие глаза, злобно сверкая, отыскивали невидимого врага… Но кругом по-прежнему было тихо, охотники притаились на помостах. Из широкой раны лося сочилась, поблескивая на солнце, струйка крови, пятная чистый снег. Как ни вынослив был старый лось, но вскоре от потери крови он стал заметно слабеть. Отягощенная широкими лопастями рогов голова нет-нет да и клонилась к снегу. С усилием поднимая ее, он пошатнулся и, чтобы не упасть, шире расставил передние ноги. Но колени дрожали все сильнее и сильнее, и вот наконец голова бессильно уткнулась в снег и больше уже не поднялась…

С радостными криками охотники соскочили с помостов. Завидев людей, лось приподнял куст громадных рогов, но сил уже не хватало, — ноги подломились, и с коротким мычанием, полным боли и гнева, он тяжело рухнул на землю.

Теплая кровь только что убитой добычи — любимое лакомство охотников. На шее у лося прокололи жилу, и охотники постарше поочередно припадали к ней ртом. Молодежи оставалось подбирать ладонями алый, солоноватый снег. Льок тоже стал глотать ярко-красные комки.

— Уходи, — сердито сказал Нюк колдуну. — Нам надо мириться с лосем. Непосвященному нельзя на это смотреть.

Льок грустно побрел из лесу. Дойдя до священной скалы, он вытащил припрятанный в расщелине отбойник. Постепенно, точка за точкой, на гладком красном граните появились очертания лося с громадными, широкими лопастями рогов, с торчащим в боку обломком копья.

Старики испугались снов и пропустили осенний промысел на морских зверей у «Кучи островов». Стойбище осталось без толстых и крепких шкур, из которых шили непромокаемую обувь и одежду, без жира, которым смазывали лицо и руки, чтобы кожа не трескалась на ветру и морозе. Теперь надо было наверстать упущенное — набить побольше моржей за время зимней охоты.

Как только ударили крепкие морозы и вдоль берегов залива протянулась полоса льда, охотники вышли на трудный и опасный моржовый промысел. Шкура у моржа такая толстая, что ее не пробивает ни каменный, ни костяной наконечник. Лишь на загривке, под толстыми складками, кожа у него потоньше, но складки разглаживаются, когда морж скачками передвигается по льду, опираясь на короткие ласты. В уязвимое место и должен ударить охотник копьем или гарпуном, а для этого ему нужно подобраться к зверю вплотную.

На моржовый промысел выходили на ладьях, чтобы с моря подойти к береговому припаю и отрезать отдыхающему на льду «усатому старику» путь к открытой воде. Зимнее море и сильный зверь с мощными клыками были опасными противниками. Нередко случалось, что раненый морж в ярости бросался на ладью и опрокидывал ее своими бивнями. Бывало и так, что льды, сдвинувшись под натиском ветра, сдавливали и крошили в щепы ладью.

На этот опасный промысел колдуна брали с собой, надеясь, что его духи охранят и пошлют удачу.

Снова шел Льок с охотниками по знакомым местам к хранилищу промысловых одежд. Он не был здесь с того страшного утра, когда, спасая друга, решился на обман рода. Охотники тоже не заглядывали на эту поляну меж скалами, боясь Кровавого Хоро. Но на охоту за моржами не пойдешь без зимней промысловой одежды.

От хранилища двинулись к морю. На берегу среди скал чернели полузанесенные недавней пургой ладьи. Охотники налегли на вмерзшие лодки и с трудом сдвинули их с места. Дальше пошло легче, ладьи, взвизгивая, заскользили по припорошенному льду.

Охотники старались не загреметь днищем, не стукнуть веслами — звук по воде разносится очень далеко. Наконец лодки дотащили до чистой воды, и они, обламывая еще не окрепший у самого края лед, скользнули на невысокую волну.

Было пасмурное, почти безветренное утро. Небо было серым, и только на востоке, там, где оно сходилось с морем, зеленела полоска чистого неба. Медленно перекатывались тяжелые валы, они тоже были темно-серые, и лишь их гребни, вздымаясь, отсвечивали зеленым.

Ладьи разделились. Сидя на корме лодки, шедшей вдоль береговых льдов, Льок смотрел, как медленно удаляются в противоположную сторону две другие ладьи. В лодке, где был Льок, сидели Бэй, старый Нюк и Тибу. Тибу тоже был впервые на моржовом промысле и, подобно Льоку, озирался по сторонам.

Долго плыли вдоль ледяной кромки. В белесой полутьме над морем чуть виднелось мутное пятно солнца. Охотники, не отрываясь, глядели на прибрежный лед: не лежит ли между торосами «усатый старик»?

Льоку очень хотелось первому заметить зверя, и он, напрягая зрение, не отводил взгляда от ледяных глыб. Но ему не повезло. Именно в тот миг, когда он прикрыл усталые глаза ладонью, охотники увидели за нагромождением смерзшихся льдин туловище моржа.

Бэй и Тибу еще несколько раз осторожно взмахнули веслами и круто повернули ко льду. За торосом раздался короткий низкий рев, похожий на медвежий. Нюк подал знак, и Бэй ловко подвел ладью бортом к кромке. Тотчас же старик бесшумно вылез на лед, держа в правой руке копье с длинным наконечником. К копью был привязан тонкий, но крепкий ремень, другой конец этого ремня, свернутого на корме кольцами, был прикреплен к деревянному чурбану, лежавшему на дне лодки. Нюк пополз к торосу, прикрываясь широкой обледеневшей доской. Бэй, следивший за каждым его движением, понемногу отпускал ремень, а Тибу, опираясь веслом о льдину, удерживал ладью на месте.

За торосом послышался шумный вздох, и кто-то тяжело заворочался. Нюк пополз быстрее и скоро исчез за гребнем наломанных морем льдин.

Как ни вытягивал Льок шею, пытаясь разглядеть с лодки, что делается за торосом, но ни зверя, ни охотника не было видно за валом вздыбленных льдин.

Вновь раздался рев «усатого старика», но не короткий и сонный, как раньше, а протяжный и грозный.

Из-за тороса показалась круглая голова с большими клыками, белевшими из-под усов. Громко шлепая ластами, громадный зверь неуклюжими прыжками пробирался к воде. Ослепленный болью, он направился прямо на лодку. Бэй успел оттолкнуть ладью в сторону, и огромная туша с громким всплеском тяжело плюхнулась в море, вздымая тучу брызг. В тот же миг Бэй выбросил свернутый кругами ремень и деревянный чурбан-поплавок.

Подбежал к краю льда старый Нюк, но в ладью не сел. Приставив к глазам ладонь, он так же, как другие, смотрел на воду. Ни моржа, ни поплавка не было видно в волнах. Не забился ли зверь под лед, тогда прощай и добыча, и гарпун с ремнем! Облегченно вздохнули охотники, когда из воды наконец выпрыгнул деревянный чурбан, а за ним чуть поодаль высунулась усатая голова. Зверь был тяжело ранен. Вода вокруг него потемнела от крови. С шумом выпустив и вновь набрав в себя воздух, зверь опять нырнул. Он показывался еще не раз и все чаще и чаще — видно, быстро слабел от потери крови. Бэй и Тибу, налегая на весла, подвели ладью к качавшемуся на волнах и уже не уходящему под воду чурбану. Обрубок подняли в лодку, добрались до ледяной кромки и перекинули его Нюку. Откатив чурбан подальше от воды, старик несколько раз обмотал ремень вокруг ледяного выступа. Теперь и Бэй выпрыгнул из ладьи и вдвоем с Нюком стал осторожно выбирать ремень. Они подтягивали его до тех пор, пока у берегового припая не показалась туша уже совсем обессилевшего, но, на счастье охотников, еще живого моржа.

Нюк быстро сделал из ремня петлю и ловким движением накинул ее на животное. Медлить было нельзя — у мертвого моржа легкие тотчас наполняются водой, и он камнем уходит на дно. Бэй зацепил веслом проплывавшую мимо большую плоскую льдину, прыгнул на нее и подогнал к зверю. Накинув вторую петлю на передние ласты моржа и упираясь ногами в край льдины, он подвел ее под тушу. Судорожным предсмертным движением морж сам налег на опустившийся под его тяжестью край льдины. Она так сильно накренилась, что Бэй едва удержался на ногах; потом медленно выпрямилась, подняв уже мертвое животное.

«Усатому старику» распороли брюхо. Смрадом пахнуло от дымящихся окровавленных внутренностей. Даже привычные охотники отвернули лица. Льок обрадовался, когда Нюк велел ему идти на берег и разжечь костер, чтобы остальные охотники, завидев дым, пришли на помощь. Он торопливо собрал выброшенный осенними бурями плавник и развел огонь.

Охотники с других лодок приметили условный знак, и скоро две ладьи подошли к месту, где лежал уже выпотрошенный морж.

Льок издали увидел, что Нюк, вытащив из-под своей малицы шкуру неблюя[1] и держа ее перед собой, кланялся то убитому моржу, то морю — так охотники совершали обряд примирения. Потом Нюк подошел к краю ледяного припая и бросил шкуру в волны.

За Нюком каждый из охотников бросил Хозяину моря свой дар — заранее припасенные гусиные грудки. На этом обряд примирения с морем был окончен.

Тяжелые снежные тучи заволакивали небо, стало темнеть раньше, чем надвинулся вечер. Охотники поторопились перетащить тушу моржа на самый берег, лодки тоже нельзя было оставлять на льду. Береговой припай ненадежен — налетит шторм, вздыбит лед, переломает его, искрошит в куски и унесет в море.

Обмотав тушу ремнями, охотники потянули ее к берегу. Морж попался очень крупный, не раз пришлось останавливаться и отдыхать, пока не выбрались с добычей на твердую землю. Потом вернулись за лодками, их тащили уже в густых сумерках под хлопьями снега.

У соседней бухты, на опушке леса, с давних пор стояла землянка, вырытая для тех, кого ночь застигла у моря. В ней собрались заночевать охотники, чтобы с утра приняться за разделку моржовой туши.

Моржа подтащили к костру и наготовили целую гору валежника, на всю долгую ночь. Охранять тушу остался старый Нюк. Кряхтя, он опустился на вязанку хвороста у самого огня.

Ау шел впереди. Перед тем как завернуть за выступ скалы, он оглянулся. Ярко светил костер, очерчивая красно-желтый круг на снегу, и в этом светлом круге, скорчившись, сидел старый Нюк. Ау знал, что значит пробыть морозную ночь у костра: подсядешь поближе к огню — он обожжет лицо и опалит одежду, отодвинешься — холод доберется до костей. А в тесной землянке охотники лягут вповалку, каждый прижмется грудью к спине соседа, и скоро всем станет тепло, как под шкурами в своем жилище. Ау пожалел старика. Нюк уже давно без ошибки угадывал непогоду за два дня вперед — так болели и ныли стариковские кости перед дождем или бурей, и Ау подумал: плохо же будет старику в долгую холодную ночь без сна. Он приостановился, пропуская мимо себя охотников, и, когда последний скрылся за поворотом, вернулся к костру.

— Иди в землянку, — сказал он Нюку, — я останусь тут.

У старика так ломило все тело и мысль о теплой землянке была так заманчива, что он молча встал и, захватив копье, пошел к лесу. У туши усатого старика остался Ау.

Летом всегда можно узнать по краснеющему на краю неба зареву, скоро ли начнется восход. Зимой ночь кажется бесконечной. Слишком длинной казалась она и молодому охотнику. Скупо подкидывая топливо в костер, Ау с досадой думал:

«Верно, духи, надвинувшие на землю шапку, крепко заснули и позабыли ее снять!»

Клубы едкого дыма резали ему глаза, одежда отсырела и словно давила плечи. Ау попробовал вытянуться на туше моржа, но зубы у него застучали от озноба. Он снова подсел поближе к костру, но тогда искры стали злобно жалить лицо.

Не один Ау маялся в эту студеную ночь. Неподалеку на берег бухточки выбрался скрытый темнотой старый медведь. Его родичи уже давно залегли по берлогам и теперь безмятежно дремали в тепле. Он тоже вовремя залег на зимовку, но медведь помоложе выгнал одряхлевшего старика из его убежища и занял берлогу по праву сильного.

Старик уступил не сразу и жестоко пострадал в схватке. Клочьями повисла шерсть, не прикрывая ран, и мороз усиливал боль. Неудачник был обречен на голодную смерть, но медведи очень выносливы и живучи. Он не ел уже много дней и все-таки бродил по снегу, ослабевший, но лютый от голода. И вот наконец его чуткий нос уловил запах моржового мяса. Голод повел его прямо к тому месту, где лежала пища.

Хищные звери всегда боятся огня. Но сейчас даже дымное пятно костра не испугало медведя — вместе с дымом до него доходил запах моржатины. Ничто не могло теперь удержать одичалого зверя. Он перестал шататься от слабости, забыл о боли в ранах и собрал остатки былой силы, которой хватило бы еще на несколько недель вялого шатания по лесу, чтобы истратить ее в короткой борьбе за кусок мяса. Встреться ему в этот миг недавний враг, выгнавший его из теплого логова, молодому медведю, пожалуй, пришлось бы отступить.

Но перед зверем был человек, вооруженный копьем. Медведю не удалось незаметно подкрасться к Ау. На охотника пахнуло зловонием гниющих ран и медвежьей шкуры. Ау зашел за костер и, уперев конец древка о ногу, выставил острие копья вперед. Огромная туша перемахнула прямо через огонь. Наконечник копья, пропоров медведю брюхо, врезался в кишки и вышел наружу. Но древко не выдержало и переломилось, как сучок, а страшная тяжесть обрушилась на Ау и придавила его. Теперь некому было подкладывать хворост в костер, и он понемногу начал гаснуть.

Старые люди спят меньше молодых. В середине ночи Нюк проснулся и больше не мог заснуть. Мысль, что не он остался охранять добычу, мучила охотника. Как ни хотелось еще полежать в тепле, как ни страшил холод, Нюк все же заставил себя подняться.

В землянке было тесно, некуда даже ногу поставить, и старик пополз по телам спящих к выходу.

Колючий холод и мрак зимней ночи охватили Нюка. Опираясь на древко копья, он пошел к берегу, стараясь не сходить с свежепротоптанной охотниками тропинки. Дойдя до поворота, из-за которого открывался берег, старик остановился: зарева костра не было видно!

— Ау заснул, и огонь потух! — ужаснулся Нюк. — Как простить Главному охотнику такой поступок? Теперь злой дух принесет нам беду!

Нюк вспомнил, что Ау раз уже нарушил обычай — не поехал на «Кучу островов», — и потому важный промысел был упущен. А сейчас, пожалуй, не удастся набить и моржей.

По законам стойбища заснувшего у охранного костра ждала строгая кара. Старый Нюк топтался в нерешительности. Ведь это он, а не Ау должен был всю ночь бодрствовать подле мертвого зверя. Молодой охотник хотел ему добра. Но благодарность к пожалевшему его Ау не смогла перебороть гнева Нюка: слишком велика была вина Главного охотника, из-за него всему стойбищу грозит несчастье!

Нюк вернулся в землянку и разбудил спящих. Он сказал, что Ау, видно, заснул и упустил огонь. Может быть, ветер уже размел пепел, и костер придется разжигать заново. На ветру огонь добывать труднее, чем в землянке, проще здесь зажечь смолистые сучья и с ними идти к берегу.

Пламя металось на ветру, от этого мрак впереди казался еще чернее, и охотники поняли, что случилось, только подойдя вплотную к погасшему костру.

Медведь был еще жив, но так ослабел, что даже не сделал попытки подняться, он лишь приподнял голову и, почуяв людей, с коротким ревом бессильно уткнулся мордой в распоротое брюхо моржа.

Ау охотники нашли не сразу. Огромная туша медведя совсем накрыла его, только нога в меховой липте высовывалась наружу.

Копья со всех сторон впились в зверя. Он опять заревел, хотел подняться на передние лапы, но они подогнулись, и, ломая хрупкие наконечники копий, медведь рухнул, опрокинувшись на спину. Теперь все увидели голову Ау, его уродливо вывернутую руку. Бэй и Льок бросились к другу. Но разве может остаться человек живым под страшной тяжестью навалившегося медведя?

Долго длилось молчание, еще более тягостное, чем плач и крики. Нюк, который остался в живых благодаря тому, что Ау решил вместо него всю ночь просидеть у костра на морозе, Бэй, для которого Ау был и учителем, и лучшим другом, Льок, возлагавший на него столько надежд, и другие охотники, не проронив ни слова, стояли, опираясь на копья, и не могли отвести взгляда от мертвого товарища. Наконец, еле выговаривая слова, Нюк сказал:

— Зажгите костер!

Когда ярко заполыхало пламя, медведя оттащили в сторону. Зверь не изуродовал Ау, ни клыки, ни когти не коснулись молодого охотника. Медведь, придавивший его, сам истекал кровью. Но все-таки он дотянулся до туши моржа и изгрыз ему брюхо.

В боку зверя еще торчало копье Ау, древко его сломалось, но наконечник, который прошел насквозь, не задев кости, был цел.

Старик Нюк выдернул наконечник из раны и сказал:

— Он мой!

Взять оружие умершего Главного охотника означало занять его место.

Никто не возразил Нюку. Охотники были согласны.

Охотника, погибшего на промысле, хоронили там, где он умер. Тут закапывали и зверя, виновника его смерти.

Земля так промерзла, что решили, не закапывая, насыпать над телом молодого охотника холм из камней. У медведя отрубили голову и лапы. Мертвого Ау положили на тушу зверя, прикрыли обоих валежником, потом стали носить камни, выкапывая из-под снега. Медленно росла каменная насыпь.

Теперь Ау, которого погубил «лесной человек», сам превратится в медведя, будет бродить в этих местах, помогать сородичам в охоте, выгонять к ним зверя, «Лесному человеку» нужны крепкие, длинные когти, и потому отрубленные медвежьи лапы зарыли вместе с ним.

Когда насыпь была готова, рядом вбили высокий кол и насадили на него голову медведя. Пусть ее клюют птицы и поливают дожди, пусть она мерзнет зимой, а летом мучится от жажды под солнцем. Такие же мучения будут терпеть и другие медведи, живущие в этом лесу, за то, что их родич убил человека.

Во время обряда похорон все распоряжения отдавал старый Нюк. Старик хорошо знал стародавние законы рода, и умершим предкам не за что было сердиться на него — он не нарушил и не забыл ни одного обычая. Охотники беспрекословно исполняли его приказания, они верили, что Ау будет хорошо, если при погребении они сделают все, что положено.

Закончив обряд, пошли спускать лодки на воду, чтобы продолжать промысел. Теперь в ладье на место Главного охотника сел старый Нюк.

Люди стойбища еще с детства приучались следить за солнцем; по тому, где оно стояло на небе, угадывали время дня, находили дорогу в лесу… Даже ребятишки знали: когда солнце выходит из-за ствола сосны с расщепленной верхушкой и заходит за громадную косматую ель на косогоре, то наступают самые короткие дни в году. Пройдут три-четыре ночи, и солнце начнет появляться левее сосны, а заходить, все больше и больше отклоняясь правее древней ели.

С незапамятной поры эти короткие дни считались самым опасным временем года. Колдуньи рассказывали, что в детстве им довелось самим слышать от старух, будто бы в это время злые духи борются с добрыми, а солнце воюет со мглой. Кто не знает, что солнце дает тепло и посылает много-много пищи? Кто не знает, что мгла рождает двух близнецов — холод и голод? Чтобы солнце победило темноту, люди помогали ему, зажигая ночью костры, дающие, подобно солнцу, свет и тепло и, подобно ему, отгоняющие злых духов.

Вот почему и дети и взрослые задолго до этого времени уже начинали собирать в лесу хворост и валежник, ломать еловые ветви и складывать в большие кучи вокруг селения. Еще осенью, не жалея сил; вытащили на берег подмытые рекой деревья, теперь их тоже приволокли к стойбищу. Наконец все было готово. Сложенные костры, которые оставалось только поджечь, опоясывали селение. Ждали лишь слова Главной колдуньи, чтобы начать празднество «помощи солнцу».

Вновь выбранная Главная колдунья не была такой мудрой, как Лисья Лапа. Та знала все приметы не хуже опытного охотника. Каждый год, когда наступали короткие дни, Лисья Лапа в звездные ночи приходила к сосне с расщепленной верхушкой и, стоя на одном и том же месте, у самого толстого корня, подолгу смотрела в небо. Старуха тут же у сосны делала зачем-то зарубки и выцарапывала какие-то значки на своем рябиновом батоге.

Много знала Лисья Лапа. Подобно охотникам, по стуку дятла о сухостой она могла угадать, какая завтра будет погода. Нередко, присев на корточки, она рассматривала, по-весеннему ли плотно слежался снег или он еще по-зимнему рыхл и пушист. Ее сгорбленная фигура встречалась охотникам и на морском берегу, и в лесной чаще. Вещая колдунья медленно бродила повсюду, опираясь на батог, и зорко приглядывалась и прислушивалась ко всему, что делалось в лесу и на море. Сам Главный охотник, старый Кремень, советовался с ней, с какого времени и с какого места начинать охоту.

Накануне празднества «помощи солнцу» охотники всегда собирались у землянки Лисьей Лапы, и она предсказывала им, какой промысел в этом году будет удачным, каких снастей побольше готовить зимой к весне и каких бед следует опасаться.

Лисьей Лапы не стало, одна за другой заменявшие ее старухи не знали ее мудрых примет. Когда охотники их о чем-нибудь спрашивали, они вместо ответа принимались жаловаться, что Льок отнял у них священную скалу и им негде гадать. Что они могут теперь знать, раз им негде советоваться со своими духами?

Вот почему, когда Главная колдунья наконец объявила, что сегодня настала пора зажечь костры, старый Нюк пришел к Льоку и сказал:

— Вещая говорит, если ты хозяин священной скалы, то и должен узнать, что ждет нас в этом году. Спроси твоих духов и к вечеру передай их ответ.

Пока Ау был Главным охотником, Льока никто не заставлял беседовать с духами и ему не приходилось хитрить и изворачиваться. Он вспомнил, как Ау выбросил в воду корешки, насылающие болезнь, и крикнул: «Не могу петлять, как заяц!» Льоку сейчас тоже хотелось крикнуть Нюку, что никаких духов он никогда не видел и не слышал, что они не приходят к нему, сколько бы он их ни звал, и ничего ему не говорят. Хотелось крикнуть, что ему надоело быть колдуном и обманывать сородичей. Но Льок промолчал. Как мог он признаться?! За обман сородичей покарают смертью не только его, но и Бэя и других братьев.

…Молодой колдун ушел в землянку, бросился на шкуру и долго-долго лежал без движения, невольно прислушиваясь к веселым голосам подростков, накладывающих еловые ветки поверх хвороста, чтобы, когда зажгут костры, огонь давал искры.

Значит, опять Льоку надо было что-то придумывать и говорить за духов, никогда им не виденных и никогда не слышанных. Опять надо всех обманывать, даже тех, кого он горячо любил. Ведь Бэй верил, что он передает волю духов! Где же они, эти духи? Ни во сне, ни наяву не показывался ни один из них.

Льоку хотелось убежать подальше от стойбища, от братьев, от охотников. Но куда уйдешь с дротиком в руках? Разве человек, как сыч, может жить совсем один? Льоку припомнилось, как лет пять назад во время промысла за гусями заблудился его сверстник. Когда его нашли поздней осенью, он не узнавал никого из сородичей, бросался на них, пытаясь, как зверь, искусать людей. Ему связали руки и ноги, закопали в яму и завалили ее камнями. Такая же участь ждет и того, кто посмеет обмануть сородичей.

Чувствуя, как озноб леденит спину и теснит грудь, Льок забрался под оленьи шкуры и, пригревшись, незаметно уснул. Страшные сны мучили его, он стонал, метался в узкой колоде, молил кого-то о пощаде.

Под вечер Льока разбудили голоса, кто-то настойчиво звал его выйти наружу.

В темноте, пошатываясь после тяжелого сна, Льок добрался до выхода. Откинув полог, он долго жмурился, пока не рассмотрел, что сумрачный и тихий день был уже на исходе. Мутные тучи затягивали небо, и в воздухе бесшумно падали редкие снежинки. Перед землянкой сидели на корточках охотники, впереди стоял Нюк.

— Что тебе сказали духи? — спросил Главный охотник, озабоченно глядя на колдуна. — Каков будет год?

Льока охватила оторопь: он проспал то время, что ему дали для беседы с духами, и ничего не успел придумать! Но охотники ждали ответа, что-то надо было говорить.

— Они сказали многое, — начал Льок и, чувствуя, что от страха подгибаются ноги, присел на пороге землянки. — Они велели тебе задавать вопросы.

— Какой промысел будет удачлив? — тотчас спросил старик.

«Ты-то сам любишь больше всего покачиваться на лодке в безопасном проливе у „Кучи островов“», — подумал Льок и потому ответил:

— В этом году охотники убьют много «пестрых мышей».

По довольному лицу старого Нюка было видно, что ответ ему понравился.

— Удастся ли добыть новую «гору жира и мяса»? — нетерпеливо выкрикнул Тибу.

Льок посмотрел на старчески сгорбленную спину Нюка.

«Где такому метнуть гарпун в стремительного кита!» — решил он.

— Нет, в этом году не надо ее даже искать.

— Это правда, никогда «гора жира и мяса» не попадается два лета подряд, — одобрительно кивнув головой, подтвердил Нюк.

Один за другим задавали охотники вопросы, и колдун старался каждому дать ответ. Выходило, что предстоящий год не многим будет отличаться от прошедшего. Но это не показалось никому странным — жизнь людей стойбища и на самом деле была однообразной.

Льок уже радовался, что тягостное испытание кончилось, как вдруг Бэй спросил его:

— Не придется ли кому-нибудь из охотников схватиться с медведем?

Лгать и горячо любимому брату Льок не хотел.

— Надо остерегаться, — сказал он уклончиво.

Но Бэй стал расспрашивать: не сердятся ли на них «лесные люди» и где они собираются подстеречь охотников?

— Духи не велят больше говорить. Уходите, — крикнул Льок и, повернувшись, ушел в землянку.

Пробиваясь сквозь меховой полог, до Льока стали доноситься странные звуки: это колдуньи ударяли колотушками по гулко звучащей коже нагретого у огня бубна. В нетопленую землянку колдуна прополз сладковатый запах дыма, издали слышались веселые голоса.

В стойбище началось празднество. Размахивая пылающими сосновыми сучьями, люди разом со всех сторон подожгли заготовленный хворост. Огненное кольцо охватило селение.

Взрослые и дети прыгали через дымящие костры: считалось, что дым очищает человека от всего злого. Все, у кого в сырую погоду ломило кости, ныла натруженная спина, кого мучили другие недуги, надев вывороченную наизнанку одежду, становились в клубы дыма, чтобы он выгнал злых духов, притаившихся в складках.

Самая долгая ночь в году для людей стойбища проходила незаметно. Белесой пеленой дыма затянуло селение. Чтобы дым стал еще гуще, дети бросали в огонь пригоршни снега и пучки смоченных водою веток. Все забыли свои горести, плясали и пели, кричали на разные голоса, подражая то реву зверей, то крику птиц, перебегали от костра к костру. Землянки стояли пустые, даже самые маленькие дети не спали и веселились со старшими.

Только в одной землянке теплился огонь очага, и подле него одиноко сидела женщина. Это была Искра. Она прислушивалась к шумному веселью, но ей самой не было весело. Уж очень тяжелым был для нее прошедший год — еще не забылся ни Ау, ни ребенок, брошенный в кипящий поток Шойрукши.

Празднество кончилось только с наступлением утра. Весь день и следующую ночь люди отсыпались, а потом взялись за обычные дела. Женщины скребли и мяли добытые за год шкуры, выделывали из жил крепкие нити, чтобы к новым промыслам нашить достаточно одежды. Мужчины готовили охотничьи снасти, вытачивали костяные крючки для подледного лова. Хотя зима еще лютовала над стойбищем, но солнце уже звало весну и потому все дольше и дольше оставалось каждый день на небе.

Вскоре после празднества «помощи солнцу» Главный охотник вместе с двумя старухами — хозяйками стойбища — проверил запасы пищи. Ее осталось уже немного, как бывало каждый год к этому времени. Но голод все же не грозил селению — на берегу моря в десяти больших ямах хранились мясо и жир кита, которого убил великий охотник Ау.

Нюк велел готовиться к дальнему пути за китовым мясом. Два дня охотники чинили лыжи, распаривая их и вставляя в правилку. Те, у кого лыжи были ненадежными, делали новые. Женщины плели большие кошели из бересты, привязывали к ним широкие ремни, чтобы ношу было удобно нести на спине.

Всем предстояло немало дней утомительного труда. Китового мяса закрыто в ямах столько, что перенести его сразу было невозможно. Но женщины не могли идти с мужчинами до самых ям. Ночь застала бы их в дороге, а женщинам полагалось ночевать в своих землянках, чтобы хозяйки лесов, болот и гор, ревниво охраняющие свои владения, не смогли их обидеть. Нюк, вспомнив, как делали в таких случаях раньше, решил, что охотники будут сбрасывать ношу в условленном месте на расстоянии полудня ходьбы от стойбища и возвращаться назад к ямам за новым грузом. До условного места женщины успеют дойти и еще засветло вернуться назад.

На третий день утром охотники на лыжах двинулись в дальнюю дорогу. Льок отправился с ними. Шли один в затылок другому. Лыжи идущих позади легко скользили по накатанному следу, зато переднему приходилось трудно — он прокладывал лыжню по снежной целине. Поэтому время от времени передний круто сворачивал в сторону, пропуская мимо себя всех лыжников, и последним бежал за ними.

На другой день к вечеру охотники увидели на скале столб, сложенный из камней.

Охотники приостановились. Старый Нюк вышел вперед, чтобы принести благодарность киту — предку рода, который милостиво накормит своих потомков мясом. Потом двинулись дальше, уже не смея проронить ни слова. Медленно приближались охотники к месту хранения запасов. Вдруг по цепи лыжников прошел повторяемый шепотом приказ Главного охотника:

— Стой!

Те, кто был впереди, увидели, что снежная пелена испещрена следами и камни над одной ямой разворочены.

В страхе и гневе охотники застыли на месте. Из-за камней на краю ямы поднялся высокий, широкоплечий человек в изодранной одежде. Хотя человек стоял спиной, все тотчас узнали его. Это был Кремень! В одной руке он держал кусок мяса, а вторую приставил ко лбу. Должно быть, он расслышал хруст снега под лыжами, но не понял, откуда шел звук, и смотрел в другую сторону. Тихий вздох ужаса пронесся по толпе охотников. Кремень обернулся.

— Смерть Кровавому Хоро! — закричал Нюк. — Смерть ему!

— Смерть ему! Смерть! — подхватили охотники и, наталкиваясь друг на друга концами лыж, бросились на врага.

Старик сорвал что-то с шеи и, подняв руку, закричал:

— Я Кремень! Я не Хоро! Льок обманул вас! Ему, а не мне, смерть!..

Но было поздно. Передние охотники добежали до старика, сшибли его с ног. Вмиг подоспели и другие. Все сбились в кучу, и когда потом разом расступились, то на снегу неподвижно осталось лежать изуродованное тело старика.

Гул встревоженных голосов вдруг прорезал звонкий крик Тибу:

— У него нет зубов! Это не Хоро!

Старики всегда говорили, что у Кровавого Хоро острые, словно у щуки, зубы, от их прикосновения человек покрывается черными пятнами и умирает.

Старый Нюк наклонился над телом и увидел, что Тибу сказал правду.

— Это не Кровавый Хоро, — подтвердил он, рассматривая мертвеца. — Это беззубый старик. Значит, это настоящий Кремень.

Потом Главный охотник наклонился еще ниже и разжал мертвую руку. На снег упал вырезанный из кости человечек, которого в стойбище называли отцом колдунов. Голова у него была круглая, как лесной орешек, туловище напоминало короткую палочку, руки были намечены черточками. Нюк, переживший трех колдунов, много раз видел такую фигурку. Она была четвертым, самым главным из семи амулетов в колдовском ожерелье, ей полагалось всегда висеть на груди колдуна. Как могла попасть фигурка в руку Кремня?

— Где твой отец колдунов? — быстро обернувшись к Льоку, спросил Главный охотник.

Льок побелел — значит, он обронил его в хранилище промысловых одежд, когда, спасая друга, готовил гибель Кремню.

— Покажи его! — повторил старый Нюк.

Льоку перехватило горло, он рванул ворот, и пальцы его нащупали новый амулет, который он сам вырезал из кости в пору дождей. Юноша вздохнул свободнее. Он снял ремешок с шеи и протянул его Главному охотнику.

— Вот, смотри, — сказал он.

— Это не тот! — покачал головой Нюк. — Ни один колдун не носил такого! Вот настоящий. Скажи, как мог он попасть к Кремню? Скажи, почему Кремень назвал твое имя?

Льок ничего не ответил.

— Я спрашиваю тебя, колдун! — грозно крикнул Нюк.

Льок молчал.

— Пусть он спросит своих духов! — пришел на помощь брату Бэй. — Какой человек что-нибудь понимает во всем этом? И ты, Нюк, ничего не понимаешь.

— Я не понимаю, — согласился старик. — Но мы должны понять! Спроси, колдун, своих духов.

Растерянно смотрел Льок на лежавшего на снегу мертвеца. Что сказать сородичам? Как объяснить, что у Кровавого Хоро нет зубов? Как объяснить, что амулет оказался в руке старика? Почему у него, Льока, на ремешке новый человечек? Что кричал про него Кремень?

Охотники в угрюмом молчании ждали его объяснения. В этой напряженной тишине Льок почувствовал, что смерть совсем близка. Не увидеть ему восхода медленно уходящего за море солнца.

Но тут он вдруг понял, что закат солнца — это отсрочка гибели.

Льок глотнул морозного воздуха.

— Пока земля не покроет мертвого, духи не придут на беседу со мной, — проговорил он, сообразив, что хоронить покойника можно лишь до заката солнца.

Смерть отодвинулась от него, но так много было истрачено сил за это короткое время, что Льок зашатался и, теряя сознание, упал на снег.

Очнулся Льок в стороне от ям, за скалой, защищавшей от ветра. Когда он открыл глаза, первое, что он увидел, было склоненное над ним лицо брата.

— Ты жив! — обрадованно проговорил Бэй. — Ты был белым как снег.

Уже совсем стемнело, и семь костров ярко полыхали на поляне в прибрежном лесу. Охотники разожгли их, чтобы дух непогребенного Кремня не мог приблизиться к ним. Пока солнце не разгонит ночную тьму, никто из них не осмелится выйти за круг огня.

«Пройдет длинная зимняя ночь, настанет утро, что я скажу тогда сородичам?» — с тоской подумал Льок.

— Бэй, — прошептал он. — Моя голова не находит ответа, посоветуй, как быть.

— Что я могу сказать? — проговорил Бэй. — Я ничего не понимаю. Кто же лежит там у ям — Кровавый Хоро или Кремень?

— Это Кремень, — тихо ответил Льок.

— Как же попал к нему твой амулет?

— Я потерял его в хранилище промысловых одежд.

Бэй схватил Льока за руку.

— Ты был в хранилище?

— Был…

И Льок рассказал всю правду.

Бэй в ужасе отодвигался все дальше и дальше от брата. Льоку показалось, что Бэй хочет уйти совсем, и он торопливо заговорил:

— Вспомни, что ты сказал, когда надо было спасти Ау от верной смерти: «Ты хитрый, ты придумаешь!» Я придумал, а ты теперь отворачиваешь свое лицо. Разве Ау не был твоим другом? Разве лучше было, чтобы погиб Ау, а не Кремень?

Бэю нечего было возразить на это. Он подвинулся к Льоку и медленно, едва выговаривая слова, прошептал:

— Завтра тебя задушат! Убьют и меня, и наших братьев. Тебя за обман, нас за то, что мы дети женщины, давшей жизнь обманщику рода.

Оба долго молчали.

Когда затихли голоса охотников у костров, Льок проговорил:

— Давай убежим.

Бэй задумался.

— Убежим, — наконец повторил он. — Тебя не будет — кто поймет, как все произошло?.. Наши братья останутся живы.

Лыжи обоих лежали рядом. С дротиком Бэй никогда не расставался. Братья подвязали лыжи и стали, на лыжню.

Взглянув в последний раз на костры, на сородичей, среди которых им больше никогда не жить, они бесшумно заскользили по накатанному следу.

Зимняя ночь длинна, и к утру беглецы успели пройти немалый путь. Уже рассвело, когда братья остановились у каменной гряды, с которой ветер сдул снег. Здесь они свернули с лыжни, сняли лыжи и пошли, не оставляя на голом камне следов, в глубь леса. Потом беглецы опять надели лыжи и побежали дальше.

Братья не побежали на восток — там простиралось Белое море. Не пошли они и на запад — там, по рассказам стариков, жили «лесные люди» — медведи, зорко следившие, чтобы нога человека не ступала в их владения. Беглецы не повернули свои лыжи и на север. Зачем идти на север, где стоит вечная ночь? Они направились на юг, откуда летят весною лебеди, гуси, утки.

Бэй бежал впереди. Он был сильнее и прокладывал лыжню. Путь был нелегким. Приходилось то пробираться сквозь чащу молодняка, то перелезать через огромные стволы рухнувших от старости сосен, то подниматься на крутые холмы, то спускаться с откосов.

Когда смерклось, они забрались на дерево и, пристроившись, как птицы, спали до рассвета в развилке толстых сучьев. Потом снова двинулись на юг.

Днем братья увидели лыжню. Значит, близко какое-то стойбище. Идти ли туда или пробираться дальше? Они хорошо знали — незваных пришельцев встречают, как врагов, и потому решили идти вперед, пока хватит сил. Еще дважды попадались беглецам следы чужих лыж, однако ни разу не встретились люди.

Со вчерашнего дня они ничего не ели, но Льок напрасно уговаривал брата подстеречь олененка, когда им случилось набрести на изрытую оленьим стадом лужайку. Бэй не соглашался. Он боялся волков, всегда круживших зимой вблизи облюбованного ими стада. Дротик — не защита от волчьей стаи, и Бэй круто свернул в сторону от лужайки.

Выйдя на большое, поросшее редкими сосенками болото, Бэй заметил, что ветер начинает по-особому, с тихим посвистом, нести поземку. Над дальним лесом быстро вырастала темная полоса. Льок не понимал грозившей беды, но для Бэя год жизни среди охотников не прошел бесследно, он знал по опыту, что означает этот посвист и почерневший небосклон. Будет пурга! Спастись от нее можно, построив укрытие из снега, чтобы отлежаться в нем до конца вьюги. Но времени было совсем мало, пурга была близка, и Бэй, оглядевшись по сторонам, повернул назад в лес.

На счастье братьев, это был ягодник, и, кроме сосен, здесь было много поваленных бурей елей; под корнями одной из них оказалась берлога, покинутая медведем. Это было лучшим убежищем от пурги. Братья успели наломать ельника, завалили ветками вход в берлогу и улеглись на груде мха, заботливо натасканного прежним хозяином этого жилья.

Налетела вьюга и плотно занесла снегом вход. Ветер в лесу буйствовал, стучал ветками о стволы, но чем больше заметало берлогу, тем слабее доносился туда вой пурги. Братьям казалось, будто снаружи кто-то выводил тоненьким и очень злым голоском: у-ую-ю… у-ую-ю-ю… Пригревшись на мягком мху, беглецы заснули.

Когда Льок проснулся, буря продолжала бушевать. Он прислушался. Сквозь толстый слой снега над ними слабо слышался свист мечущейся бури. А в берлоге было, как в землянке, — совсем темно, тихо и даже тепло. Плохо верилось, что снаружи, в лесу, неистовствует буря, замораживая все живое, что попадет ей на пути. Бэй не просыпался. Льок, радуясь, что не надо двигаться и можно еще спать, снова задремал. Ему приснилась мать. Она гладила его по голове, что-то говорила, но что — Льок не мог понять. От огорчения он даже проснулся и почувствовал, что щеки его мокры от слез. Льок закрыл глаза, стараясь вновь заснуть — может, мать придет еще раз, тогда он разберет, что она хочет ему сказать.

Сколько времени провели братья в медвежьем логове, они не знали — может, день, может, два.

Когда они выбрались из берлоги, их поразила тишина залитого солнцем леса. Не было слышно ни монотонного стука дятла о промерзший ствол, ни крика ворона, даже ветки не шуршали густой хвоей. Лес будто устал и теперь отдыхал от борьбы с непогодой. Братьям казалось, что они совсем одни в этом огромном пустом бору и никого, кроме них, не осталось в живых после губительной пурги.

Беглецы ослабели от голода, с трудом переставляв ли недавно еще легкие, а теперь казавшиеся такими тяжелыми лыжи.

Они набрели на место, где под снегом лежали тетерева. Как ни быстро взлетает испуганный тетерев, Бэй успел подбить дротиком крупную птицу.

На четвертый день их путь снова пересекла лыжня. Братья долго рассматривали ее: в их стойбище лыжи были короткими и широкими, а люди этого края, судя по бороздам, делали совсем узкие лыжи.

Братья остановились в раздумье. Уйти ли от следа или добраться по нему до неведомого стойбища? Сколько же еще времени блуждать им так? Чем эти люди опаснее тех, что живут еще южнее? Льок предложил попытать счастья. Бэй согласился с ним, молодого охотника мучил стыд — словно волки, опасаясь встречи с людьми, бродят они по лесу.

Они двинулись по лыжне, слишком узкой для их лыж. Вскоре им попалась удивительная находка — на снегу лежал большой глухарь, шея которого была зажата двумя палками.

— Это сделано человеком, — сказал Бэй, наклонившись над мертвой птицей. — Наше племя не знает таких хитростей.

— Съедим? — предложил Льок и потянулся к глухарю.

Бэй ударил брата по протянутой руке.

— Разве ты забыл, что стало с чужаком, забравшимся две зимы назад к Главной колдунье? — сказал он и, потянув Льока за собой, побежал вперед.

Вдруг из гущи ельника показался лыжник. На плечах его, спереди и сзади, висело по большому глухарю. Человек остановился, выставив вперед копье, но Бэй, с криком «ей-ей!», отшвырнул в сторону дротик и, подняв руки, пошел навстречу незнакомцу. Тогда и тот, воткнув в снег копье, сделал несколько шагов вперед.

Это был крепкий старик. Одет он был почти так же, как братья. Его короткий олений балахон, шерстью внутрь, был подпоясан ремнем, на котором висели какие-то мешочки, сбоку виднелся топор с засунутым за пояс топорищем. Он пытливо осмотрел пришельцев с ног до головы. Увидав на их груди нашитые кусочки китовой кожи, он закивал головой, словно поняв, откуда они пришли.

Несколько минут молча стояли они друг против друга — Бэй с поднятыми вверх руками, старик с вытянутыми вперед. Затем лыжник сложил руки на груди, и тогда Бэй сделал то же самое. С трудом подбирая слова, старик спросил, зачем они пришли сюда. Бэй рассказал все, что они придумали с Льоком, — о нападении чужеземцев, о разоренном стойбище…

Старик, как видно, поверил рассказу. Он закивал, потом с уважением потрогал ожерелье из волчьих клыков, висевшее на груди Бэя, и, сойдя с лыжни, повел рукой вдоль нее. Бэй понял, что старик велит им идти вперед, подобрал брошенный дротик и, подтолкнув брата, двинулся по узкому следу лыж. Старик шел позади.

Когда пахнуло сладковатым дымом жилья, лица беглецов побледнели. Что ждет их? Льок испуганно посмотрел на хмурого, сосредоточенного Бэя.

— Не будь трусом! — шепнул ему брат.

«Эти слова сказала мне мать, когда я поселился в землянке колдунов, — вспомнил Льок. — Не погубила бы Лисья Лапа нашу мать, все было бы по-иному!»

Между просветами сосен показалось селение. Навстречу со свирепым рычанием выскочила стая зверей, очень похожих на волков.

Льок окаменел от ужаса, Бэй поднял дротик, но старик что-то крикнул, и, глухо ворча, звери остановились. Тут Льок заметил, что хвосты у зверей не поджаты, как у волков, а загибаются над спиной крючком.

— Это не волки, — сказал он брату. — Они слушаются людей, значит, живут с ними.

Приход двух незнакомцев вызвал переполох в стойбище. Из землянок, держа копья наперевес, выскакивали мужчины, со всех сторон сбегались женщины и дети.

Бэй торопливо спросил брата:

— Сказать им, что ты колдун?

— Ой, не говори! Все духи давно ушли от меня! — зашептал Льок. — Не говори! Нет во мне никаких духов… От них и пошли все несчастья!

Мужчины и женщины тесным кольцом окружили пришельцев. Жители этого стойбища мало чем отличались от сородичей братьев, только одежда женщин, разукрашенная кусочками меха, пестрела более сложными узорами.

Все что-то кричали, перебивая друг друга. Бэй и Льок напряженно вслушивались: многие слова казались знакомыми, и все-таки речь людей этого стойбища была непонятной.

Вдруг толпа затихла и расступилась. К ним неторопливо подходил широкоплечий, высокий человек. Полы его одежды из белой лосины были обшиты, как бахромой, прядями седой шерсти, срезанной с шеи самца-оленя, рукоятка топора за поясом была украшена резьбой. Он молча остановился перед братьями.

«Верно, это Главный охотник», — догадался Льок.

Старик, который привел их сюда — все называли его Кру, — стал что-то быстро объяснять, показывая то на пришельцев, то на себя.

Когда Кру кончил свой рассказ, широкоплечий и пожилые мужчины начали о чем-то переговариваться, молодежь почтительно прислушивалась к их словам. Братья удивились: у них на родине любой безусый охотник мог говорить наравне со старшими. Наконец старик повернулся к братьям.

— Наши мужчины не хотят вам вреда, — сказал он, — они говорят: «Пусть бегут от нас прочь».

«Опять блуждать по лесу», — уныло подумал Льок.

Но Бэй сказал старику:

— Передай им — пусть они лучше убьют нас. Разве мы олени, чтобы бегать от охотников?

Старик перевел ответ Бэя мужчинам, и те одобрительно зашумели. Толпа опять раздвинулась, мужчины с копьями стали пятиться назад. Братья остались в середине широкого круга.

— Они нас приколют, как лосят, — прошептал Льок.

— Твоя голова не лучше головы грудного ребенка! — весело ответил Бэй. — Разве ты не понимаешь, нас хотят испытать. Будем трусами — нас убьют, будем смелыми — нас полюбят и оставят жить в стойбище.

Охотники с дружным криком устремились на братьев. Копья прикоснулись к их телам, а одно из них, которое держал молодой охотник, слегка кольнуло Льока. Нападающие отступили назад и снова начали переговариваться.

— Мы останемся у них! — тихо сказал Бэй. — Они примут нас в свое племя!

Встретивший братьев старик сделал им знак идти за ним. Вскоре они вошли в землянку раза в три более вместительную, чем на родине.

Братья с удивлением осмотрелись вокруг. У них в стойбище жилища были глубоко вырыты в земле, и полукруглые стены землянки подпирались поставленными стоймя жердями, здесь стены были прямые, сложенные из лежащих друг на друге бревен, поднимавшихся срубом над землей. В каждой стене было прорублено отверстие, через которое выходил дым очага. Когда с севера поднялся ветер, старик задвинул с этой стороны отверстие толстой планкой.

— Этого у вас нет, — указал он на отверстия и, задвигавшие их планки, — у нас дым не выедает глаза.

В землянке Кру, приютившего братьев, жили еще невестка с мальчиком — вдова умершего сына — и дочь старика.

Женщины, с любопытством поглядывая на пришельцев, засуетились, стали кормить их мороженой рыбой. Когда братья утолили голод, Бэй спросил старика, откуда он знает язык северных людей. Кру рассказал, что давно-давно, когда он был молодым, как Бэй, он с сородичами ходил к морю на промысел за моржовыми клыками. Однажды ветром оторвало от берега и унесло в море льдину, на которую он втащил только что убитого зверя. Много дней прожил он на этой льдине, питаясь моржовым мясом, пока его не подобрали северные охотники. У них в стойбище он прожил до следующей зимы, вот тогда-то и научился их языку.

— Но он все-таки говорит не совсем по-нашему, — шепнул Льок брату.

— Верно, он попал к нашим южным соседям, которых съел потом Кровавый Хоро, — ответил Бэй.

Вскоре в землянке собрались женщины и молодежь. Они рассматривали братьев, шептались, посмеивались, но как только один за другим вошли три старика, все примолкли и освободили им место у очага. Сидя у огня, старики неторопливо переговаривались с хозяином землянки, посматривая на пришельцев.

— Они говорят, что тебя можно взять в сыновья, — наконец сказал Кру Бэю, — ты сильный, будешь хорошим охотником.

«Как же я? Неужели меня собираются прогнать?» — испугался Льок.

— А мой брат? — тотчас спросил Бэй. — В нем и во мне одна кровь.

— У нас хватит пищи и для твоего брата, — согласился старик.

— Придет время, и он будет такой же сильный, как я, — поспешил сказать Бэй, — мы оба хотим быть вашими сыновьями.

Кру передал ответ своим сородичам. Один из них что-то сказал, и тогда все разом засмеялись. Братья растерялись, догадываясь, что смеются над ними. Когда смех затих, Бэй спросил, обиженно глядя на хозяина землянки, утиравшего кулаком выступившие слезы, что нашли люди смешного в его словах.

— Чтобы быть нашими сыновьями, — ответил старик, — тебе и брату надо снова родиться. Мы согласны на это!

— А как это сделать? — пробормотал Бэй. — Ты понимаешь? — спросил он брата.

Льоку тоже было непонятно, как можно вновь родиться взрослому человеку?

Несколько дней спустя братья поняли, почему так смешно было людям приютившего их селения.

В первую же ночь полнолуния молодежь засуетилась вокруг стойбища. Собирали хворост, ломали еловые ветви и относили на полянку за селением. Вскоре там выросла большая куча валежника и хвойных веток, у которой собрались все жители Стойбища. Старый Кру привел сюда и братьев.

— Похоже на то, что будут жечь костры? — с недоумением сказал Бэй, следя за приготовлениями.

Появились две женщины, одетые в широкие, длинные рубахи. Обе они, крича и охая, словно от боли, влезли на кучу ветвей. С громким смехом присутствующие сели вокруг. Четыре старухи подошли к Льоку и Бэю, показывая руками, что надо раздеться.

— Злые духи съели их разум, что ли? — удивился Льок. — Разве…

Но закончить ему не пришлось, женщины повалили его на снег и быстро раздели. Бэй поспешил раздеться сам. Потом старухи поползли на четвереньках к куче хвороста, поясняя знаками, что братьям надо сделать то же самое.

— Делай, как они показывают, — поеживаясь от холода, пробормотал Льок, — значит, это нужно!

Так братья вслед за старухами добрались до двух лежащих на хвое женщин. Кру издали крикнул им, что надо вползти в широкий ворот рубах женщин и головой вперед вылезти из-под одежды «рожениц».

Под оглушительный хохот всего стойбища нырнули Льок и Бэй под одежду женщин и выползли наружу. Старухи тотчас подхватили братьев, положили на оленьи шкуры, завернули их и плотно обвязали ремнями.

— Вот мы и новорожденные! — крикнул Льок брату. — Теперь, чего доброго, нас станут кормить материнским молоком.

Так и случилось. «Младенцев» с пением и веселыми криками понесли в стойбище. Потом толпа ушла, оставив Льока и Бэя на попечение их «матерей», которые принялись кормить «новорожденных» грудью.

— Неужели мы долго будем младенцами? — спросил брата Бэй. — Пропадем с голода.

К счастью, «младенчество» продолжалось только до утра. Утром Кру пришел за братьями, развязал ремни, стягивающие их, и сказал:

— Теперь вы сыновья нашего рода. Когда научитесь нашему языку, мы посвятим вас в охотники.

Трое суток приемышей не выпускали за пределы стойбища, но они могли ходить от землянки к землянке и заглядывать в любую из них.

Стойбище было спрятано глубоко в лесу, вдали от озера, такого большого, что противоположного берега его не было видно. Старики рассказывали, что когда-то давно по озеру на больших лодках, неизвестно откуда, приплыли чужие люди. Враги разорили селение, стоявшее в те времена у самого озера. Тогда род переселился в лес, подальше от большой воды. По краям круглой поляны, вплотную прижимаясь к стене леса, невысоко поднимались над землей бревенчатые срубы с односкатной крышей, занесенные снегом. Из боковых отверстий вился синеватый дымок и таял, не доходя до верхушек деревьев.

Меж землянок бродили тощие собаки, похожие на волков. Сначала Льока и Бэя брала оторопь, когда эти незнакомые звери, скаля клыки, угрожающе рычали на них, но заботливый Кру приставил к братьям внучонка, и мальчик храбро покрикивал на собак, отгоняя их прочь. Собаки, недовольно ворча, отходили.

— Зачем они им нужны? — спросил Бэй Льока.

— Верно, чтобы отпугивать злых духов, — по привычке сваливать на духов все непонятное тотчас ответил Льок. Потом он спохватился и сердито закричал на брата: — Зачем спрашиваешь меня? Откуда я знаю? Я ведь сказал, что я теперь не колдун.

На третий день маленький проводник повел братьев к самой дальней землянке. Он приподнял полог у входа, пропустил вперед Льока и Бэя, а сам ушел.

Из темного угла навстречу им поднялся хозяин землянки. Не произнося ни слова, он подошел к яме, вырытой у стены, и вытащил большой горшок.

«Наверное, сейчас будут угощать!» — подумали братья. Их не раз уже зазывали то в одну, то в другую землянку и потчевали свежей лесной дичью или маслянистой квашеной рыбой, очень напоминавшей, розовую семгу, которую так любили у них на родине. Но хозяин зачерпнул берестяным ковшом из горшка какую-то жидкость, опустил туда руку, затем брызнул на резной деревянный столб, стоявший у входа в жилище, и стал, что-то бормотать.

— Смотри, человек сделан из дерева, — удивился Льок.

— А на стене шапка, как у наших Главных колдуний, — сказал Бэй, — это колдун!

Колдун?! Тут только братья заметили, что волосы хозяина заплетены в девять косичек и на каждой висят деревянные фигурки человечков и животных. У них в стойбище такие косички носили только колдуньи.

Льок с интересом принялся рассматривать землянку. На восточной стене висели одна на другой, шерстью наружу, шкуры разных животных. На шкуре рыси, висевшей поверх других, кожа была прорвана во многих местах, и мех висел клочьями.

— Знаешь, почему шкура порвана? — торжествующе спросил Льок брата.

— Не знаю.

— А я знаю… У них такое же колдовство, как и у нас!

В это время колдун кончил бормотать. Еще раз, опустив бурую от грязи руку в жидкость, он окропил деревянный столб, похожий на человека, затем пригубил сам и протянул ковш Бэю. Тот сделал несколько глотков, от удивления прищелкнул языком и передал ковш Льоку. Такой жидкости братья никогда не пили — она была сладкой и в то же время почему-то обжигающей рот.

Колдун налил из горшка еще жидкости, и братья опять выпили ее. Теперь она казалась еще вкусней, чем раньше. Хозяин землянки был щедрым, он снова налил полный ковш, на этот раз даже не щипало язык и губы.

Колдун постучал по опустевшему ковшу, потом коснулся своей головы и начал описывать пальцем круги по воздуху. Братья не поняли, зачем он так делает, но это им казалось очень смешным, и они рассмеялись.

Льоку хотелось похвастать, что он знает колдовские тайны. Показав Бэю пальцем на рысью шкуру, он сделал движение, словно бросал в нее копье.

— Если повернуть шкуру, то на коже будет нарисована рысь, — торопливо объяснил он брату, — хочешь покажу?

— Подожди, — сказал Бэй, — у меня голова закружилась. Весь день едим, а она кружится, как у голодного.

В это время полог у входа приподнялся, и в землянку вошла женщина с ребенком на руках; цепляясь за ее малицу, бежал второй ребенок, немного постарше. Женщина прошла в дальний угол, уселась и стала кормить малыша грудью.

Льок очень удивился — в землянке колдуна живут женщина и дети. У колдуна была семья! Все порядки в этом стойбище не такие, как у них!

Юноше казалось, что под ним земля колышется, словно лодка на реке. Придерживаясь рукой за стену, он подошел к шкуре и быстро перевернул ее. На обратной стороне ее была нарисована рысь.

Хозяин землянки рассердился, схватил Льока за руку и оттолкнул от шкуры.

Льок покачнулся и упал на пол. Стены землянки будто ожили, зашевелились, потом все закружилось и куда-то понеслось. Что было дальше, он не знал.

Очнулся Льок раньше брата. Он и Бэй, раздетые, лежали на лосиной шкуре. Все тело у них было разрисовано пестрыми узорами. Вокруг них с бубном в руках кружился колдун в длинной одежде, на которой бренчали и стучали болтающиеся на ремешках костяшки и камушки.

У самой стенки сидели на корточках трое стариков. Льоку стало страшно — кругом чужие и, может быть, враждебные люди, зачем-то нагнавшие на них сон и раздевшие их донага. Льок вскочил на ноги. Но ничего страшного не случилось. Колдун перестал кружиться, положил бубен и колотушку, подошел к юноше, вырвал с головы Льока несколько волосков и бросил их в огонь.

Старики хором выкрикнули какое-то слово. Один из этих голосов Льок уже слышал, он пригляделся и узнал Кру, потом узнал и второго — это был Главный охотник стойбища. Незнакомым был только третий старик, сгорбленный и заросший бородой почти до самых глаз. Юноша понял, что над ним с Бэем совершают какой-то обряд.

Кру велел Льоку перепрыгнуть через горящий очаг. Костер был большой, и языки пламени вздымались высоко. Чуть поколебавшись, Льок прыгнул вкось, через край очага, где жар был слабее.

Старик с бородой почти до самых глаз наклонился и что-то сказал Кру. Тот довольно улыбнулся.

— Мастер говорит, — пояснил он Льоку, — у тебя очень хитрая голова!

Колдун, снова невнятно забормотав, протянул через костер новые, еще не ношенные набедренники из оленьей замши.

— Надень, — велел Кру.

Льок торопливо надел и облегченно вздохнул. На его родине считалось позорным, если с мужчины снимали набедренники. Это делали только, когда присуждали к смерти.

Потом колдун так же над огнем передал Льоку малицу, шерсть на которой была коротко острижена, меховые чулки — липты и, наконец, пимы — такие же чулки, но шерстью наружу.

Когда Льок совсем оделся, колдун опять взял свой бубен и закружился вокруг все еще спящего Бэя. Он изо всей силы бил колотушкой по натянутой коже над самым его ухом и даже, как будто нечаянно, задевал ногами, но Бэй все не просыпался.

Колдуну надоело кружиться в тяжелом убранстве, он еще раз громко стукнул колотушкой и что-то сердито сказал старикам.

— Разбуди брата, — велел Кру Льоку, — тебе это можно, колдун разрешает.

Льок едва растолкал Бэя.

Когда пришел черед прыгать через огонь старшему брату, он, не раздумывая, перемахнул через самую середину очага и довольно сильно обжегся, но и виду не подал, что ему больно.

Старики опять зашептались, потом Кру объяснил:

— Старшие говорят: ты не хитер, зато будешь храбрым и выносливым охотником!

Надевая новую одежду, Бэй вспомнил об ожерелье из волчьих клыков и стал просить Кру отдать его.

— Нет, — ответил старик, — ведь ты хочешь быть нашим. Нельзя носить вещи людей чужого рода. Завтра вы оба пойдете со мной на промысел, я научу вас всему, что должны знать наши охотники. Забудь все, что было раньше в твоей жизни.

На следующее утро братья проснулись поздно. Подняв тяжелую, должно быть после вчерашнего колдовского напитка, голову, Льок осмотрел землянку. Кру дома не было. Дочка его, Шух, и молодая вдова сидели в углу и оленьими жилами нашивали кусочки меха на новую девичью малицу. И руки и языки у них были заняты, они болтали без умолку, в то же время ловко втыкая и вытаскивая костяные иглы.

Заметив, что братья проснулись, вдова встала и вышла из землянки.

Братья сели, поджав под себя ноги, и стали ждать, когда молодая вдова принесет мелко накрошенную мороженую рыбу, обычную утреннюю еду.

Льок перебирал подаренную вчера одежду, грудой лежавшую рядом с ними.

— Хорошая одежда, — сказал он.

— И наша была хорошая, — недовольно проворчал Бэй. — А они забрали и ее, и подарок Ау. Он сказал мне, когда дарил: «Будь всегда смелым. Волчьи клыки помогут тебе».

— Кру велел: «Забудь все, что было раньше в твоей жизни», — напомнил Льок.

Бэй сердито взглянул на брата.

— Здесь нам будет хорошо, — попытался успокоить его Льок. — Нас с тобой взяли в сыновья стойбища.

— Все равно у нас не их кровь, мы из чужого рода.

— Она тоже из чужого рода, — кивнул Льок на вошедшую в это время с берестяным коробом, полным наструганной мерзлой рыбы, молодую вдову. — А смотри, как ей хорошо. Она все время смеется.

Женщина, и вправду, громко засмеялась и, проходя мимо, будто нечаянно уронила холодный кусочек рыбы на голое колено Бэя. Ее недаром прозвали Смеющейся, она всех передразнивала и первая же смеялась.

И сейчас, разложив на широком чурбане рыбу, она, громко причмокивая, отправляла в рот кусочек за кусочком и лукаво посматривала на братьев, но не звала их.

Все еще хмурясь, Бэй протянул руку за рыбой, но в это время вошел Кру в охотничьем коротком балахоне и велел братьям одеваться.

Выйдя из землянки и подвязав лыжи, все трое двинулись по хорошо накатанной лыжне. Бэй нарочно сошел с наката, и лыжи его глубоко провалились в снег.

— Вот видишь, — сказал он Льоку, — наши лыжи лучше, чем эти.

— Зачем так говорить? Разве теперь это не твои лыжи? — обернулся шедший впереди Кру. — Разве ты теперь не сын нашего рода?

Вскоре лыжня привела их в еловую поросль, за которой полукругом высились старые ели.

Кру остановился, остановились и братья.

Среди елей стоял резной столб, высотой почти в два человеческих роста. Снег местами густо облепил резьбу, но все же можно было понять, что на столбе вырезаны одно под другим семь человеческих лиц. Перед столбом был сложен из плоских каменных плит невысокий помост. Поодаль, с той стороны, где заходит солнце, виднелся ряд резных невысоких чурбанов. К одному из них шли свежепротоптанные следы, и ровная пелена снега перед ним была изрыта.

Кру снял лыжи, братья сделали то же.

Взяв Льока и Бэя за руки, старик подвел их к столбику, перед которым был взрыт снег.

— Здесь лежит мой отец, — сказал он, — тут лежат все отцы и деды нашего рода.

Потом, положив ладони на головы братьев, старик заставил их склониться перед чурбаном.

— Отец, всегда оберегающий меня, — взволнованно заговорил Кру, — прими их во внуки, как я беру их в сыновья! Я забуду, что погиб мой сын, они мне заменят его.

Ладони старика сделались еще тяжелее, и братья наклонились еще ниже.

— Отец, береги внуков своих, — продолжал Кру, — на тебя они надеются, нет у них защитника, более заботливого, чем ты! Береги их жизнь, как бережешь мою! Дай им оружие и дай им огня.

Старик сжал братьям руки у кисти и потянул их к разрыхленному снегу.

Под пальцы Льока попал костяной нож, а Бэй нащупал топор.

Еще дважды нагибались старик и братья. Во второй раз они достали из-под снега по мешочку, куда было сложено все, чтобы разжечь костер, в третий раз — нож для Бэя и топор для Льока.

Хмурое с утра лицо Бэя просветлело, ему очень понравились топор и костяной нож. Такого хорошего оружия на его родине не умели делать. Но еще радостней было Льоку: наконец-то он стал настоящим охотником!

Старик обнял братьев и прижал к себе.

— Теперь у вас есть все, что нужно охотнику, лук и копье вам тоже дадут. Сын мой умер. Сейчас вы — мои сыновья. Будете ходить со мной на охоту и осматривать ловушки.

Последнее слово братья не поняли, Кру сказал его на своем языке.

— Что такое «ловушка»? — тихонько спросил Бэй Льока.

Тот немного подумал и ответил:

— Верно, это те хитрые палочки, что поймали в лесу глухаря.

Не снимая рук с плеч братьев, старик повел их к высокому резному столбу.

Он снял с пояса прозрачный пузырь, развязал его и вынул маленький берестяной коробок с застывшим салом. Положив сало на помост, сложенный перед идолом, он разрезал его на четыре части.

Одну часть он отдал духу, изображенному на столбе, и громко пообещал, что новые сыновья скоро принесут ему еще сала и вкусного мяса, если он будет им покровительствовать и помогать в промысле. Две части отдал братьям, а четвертую разделил надвое: половину съел сам, а другую закопал перед столбиком, где был похоронен его отец.

В селении, приютившем беглецов, жил человек по имени Кибу, считавшийся лучшим мастером по выделке орудий. Его изделия высоко ценили соседи севера и юга.

Когда-то Кибу был одним из лучших охотников в стойбище. Однажды он пошел по следу раненного им оленя. Голодная рысь опередила его. Оба столкнулись у истекавшего кровью животного. Запах крови сделал рысь храброй. Ни хищник, ни человек не хотели уступить добычу. Рысь бросилась на Кибу. Они долго боролись. Человек задушил рысь, но она успела когтями и клыками так изранить охотника, что тот едва дополз до селения. Кибу пролежал три месяца, и когда поднялся, то его спина оказалась согнутой, как дуга лука, а правая нога словно одеревенела и не сгибалась. Только руки по-прежнему оставались ловкими и сильными, и Кибу нашел им дело. Он научился так искусно выделывать из камня разнообразные орудия, что ни в этом стойбище, ни в соседних не было ему равных.

К нему-то и привел Кру своих новых сыновей.

Кибу сидел у входа в землянку. Это был тот самый, заросший волосами старик, которого они видели вчера у колдуна. Перед ним на двух камнях лежала большая плоская плита. Склонив над ней кудлатую голову, старик затачивал сланцевый топор, осторожно водя им взад и вперед по шлифовальной плите.

Кру с братьями остановился перед ним, не говоря ни слова. Кибу даже не поднял головы. Льок с интересом следил за каждым его движением, а Бэю скоро надоело стоять, и он нарочно шагнул немного в сторону, чтобы тень его упала на плиту. Но и это не помогло — старый мастер продолжал медленно водить острием по плите, пока не решил, что топор достаточно заточен.

— Пришли? — спросил он, по-прежнему не поднимая головы.

— Пришли, — подтвердил Кру, — сыновьям нечем метать.

Кибу неуклюже поднялся с мягкого, чем-то набитого мешка, сделанного из целой шкуры олененка. Волоча больную ногу, старик сделал два шага, пригибаясь при этом так низко, что мог бы рукой коснуться земли. Чтобы рассмотреть братьев, мастеру пришлось сильно откинуть к спине голову. Пристально разглядывая Льока, старик улыбнулся, и курчавые пучки волос зашевелились на его заросшем лице.

— Ему не надо тяжелого копья, ему надо легкий дротик, — совсем молодым, как у юноши, голосом проговорил он, взяв руку Льока в свою. Она ему чем-то понравилась, и старик стал ощупывать ее, то сгибая пальцы юноши, то отгибая их в сторону.

— Такой рукой хорошо делать топоры и наконечники для стрел, — наконец сказал он Кру, — отдай мне его на выучку.

Кру промолчал, Льок и Бэй должны быть его верными помощниками, сильными и ловкими охотниками. Не для того он привел их из лесу и взял в сыновья, чтобы отдавать старому Кибу, хотя он и хороший мастер.

Теперь Кибу подошел к Бэю, постучал его по груди, ощупал мышцы и сказал:

— Вот этому дадим копье, этот справится и с медведем.

Копье называлось одинаково на языке обоих селений, и братья поняли, о чем говорит бородатый. Льоку стало обидно. Он, правда, много слабее брата, зато ловкостью поспорит с ним, да и хитростью тоже. Льок сердито, исподлобья взглянул на Кибу, но мастер опять ласково улыбнулся юноше и, поманив его за собой, вошел в землянку.

Жилище Кибу было не похоже на все другие землянки в этом стойбище. О том, что здесь живут, напоминали лишь очаг и груда спальных шкур. Каждый уголок был приспособлен для выделки наконечников и топоров. У очага на четырех камнях лежала такая же, как у входа, гладкая плита с насыпанной у одного края кучкой мелкого песка. Тут же стоял горшок с водой. Немного подальше, но так, чтобы можно было дотянуться, не отрываясь от работы, на берестяной плетенке были разложены кремневые желваки, большие и маленькие, круглые и продолговатые. Вдоль одной стены ровными рядами тянулись топоры, тесла, долота, кирки. У другой — наконечники копий, дротиков и стрел. Отдельно лежало все, что нужно женщинам в хозяйстве, — скребки для выделки кож, ножи, проколки.

Кибу с гордостью повел рукой, показывая на орудия, потом ударил себя в грудь, как бы говоря, что все это сделал он сам. Наклонившись, он поднял топорик и маленький наконечник стрелы, поднес к самым глазам Льока и причмокнул, будто ел что-то очень вкусное. Наконечник был так ровно оббит по краям, а топор так гладко отшлифован и остро заточен, что Льок залюбовался. Он вспомнил грубые и кривые орудия, выходившие из рук Кремня, и уже с невольным уважением посмотрел на старого мастера. Все-таки хорошо уметь делать такие вещи!

В одном углу прислоненные к стене стояли древки — длинные для копий, покороче для дротиков. Тут же кучкой лежали совсем тоненькие стрелы, еще без наконечников. Кибу велел Льоку взять древки копий и вынести из землянки.

Кру вытянул одно древко из охапки и воткнул его в снег шагах в пятидесяти от входа.

Бэю не нужно было ничего объяснять. Он брал из рук Льока одно древко за другим и, размахнувшись, сильным и точным движением бросал его вперед. А вокруг уже толкались откуда-то взявшиеся мальчишки, выражая свой восторг громкими криками, когда древко вонзалось в снег за чертой, отмеченной воткнутой палкой. То древко, которое упало дальше всех и легло точнее других, Кру поднял сам и принес к землянке Кибу. Остальные с визгом кинулись подбирать мальчишки.

Теперь на древко нужно было насадить наконечник. Это была трудная и кропотливая работа. Кибу повел Кру и его сыновей в землянку. Усадив их, он принялся за дело. Прежде всего мастер поставил на огонь горшок с чем-то темным и твердым, налил в долбленую колоду воды и опустил в нее лосиный сыромятный ремешок. Потом, выбрав из нескольких наконечников тот, что показался ему получше, Кибу приставил его черешком к концу древка, посмотрел, подумал и положил рядом. Древко он зажал между камнями и принялся вырезать выемку для черешка и обтесывать края.

К тому времени, когда Кибу покончил с этой частью работы, состав в горшке стал мягким, тягучим. Мастер вынул из колоды сыромятный ремешок, отжал его и чуть подсушил. Потом обмакнул в смолистую жидкость черешок наконечника и конец древка и, не давая смоле застыть, наложил на край выемки кончик ремня, наставил сверху черешок и быстрым движением вогнал его в узкое отверстие. Наконечник и ремешок крепко сели в выемку. Свободный конец размоченного, теперь податливого ремня Кибу обмотал вокруг заостренного древка, стараясь, чтобы он охватывал дерево как можно плотнее и ложился ровно, ряд за рядом.

Льок, не отрывая глаз, следил за ловкими и уверенными пальцами мастера. Но вот Кибу отрезал кусочек ремешка, смазал обмотку смолой лиственницы и с гордостью осмотрел готовое копье. Теперь черешок точно врос в древко. Сам наконечник мог сломаться от удара о что-нибудь твердое, но вытащить его из выемки было невозможно.

Бэй нетерпеливо потянулся за копьем, но Кибу отвел его руку и приставил древко наконечником вверх к стене, чуть поодаль от очага. Пусть смола застынет получше, так будет верней.

Потом мастер принялся за дротик. И вся работа пошла тем же порядком.

Подавая Льоку готовый дротик, Кибу что-то сказал, и Кру, улыбаясь, перевел:

— Голова у тебя хитрая! Вчера ты сразу догадался, как прыгнуть через очаг, не опалив себя. Я говорю: ты перехитришь всякого зверя, а он говорит: ты перехитришь всякий камень, будешь хорошим мастером.

Но Льок крепко схватил дротик — свое первое оружие — и крикнул:

— Нет, нет! Я охотник!

Кибу рассмеялся, поняв, без объяснения Кру, слова юноши.

Бэю тоже понравилось копье. Он привычно примерил его к руке, попробовал пальцем остроту наконечника и одобрительно кивнул головой:

— Знаешь, брат, копья здесь делают лучше, чем у нас.

Кру отвернулся, чтобы скрыть довольную усмешку: если приемышу пришлось по руке оружие рода, значит, ему придутся по сердцу и обычаи рода! Чужое стойбище станет своим для него…

Много-много зим прошло с тех пор, как старый Кру наладил свой первый самолов. Верно, у всех людей стойбища не насчитать столько пальцев, сколько переловил он за эти годы зверей и птиц. Теперь старый Кру начал уставать. Все труднее становилось ему обходить ловушки, разбросанные в потаенных уголках огромного леса. Из рук словно ушла еще недавняя ловкость и гибкость, ноги потеряли неутомимость, а когда он все-таки заставлял их бежать, удушье хватало его за горло.

Каждый раз, собираясь в дальний обход, старик вздыхал, что рядом с ним нет сына. Но в это утро сборы были для него праздником, он шел не один.

Братьям надолго запомнился их первый выход в лес, тесно обступивший стойбище. Впереди, словно помолодевший, шел Кру, за ним по лыжне, запушенной свежевыпавшим снежком, бежали Бэй и Льок.

Льок весело поглядывал по сторонам. Он видел кое-где изрытый снег, цепочки следов, в одном месте — перышки на снегу, но, не задумываясь, пробегал мимо. Лес не говорил с ним. А Бэй и старый Кру сразу понимали, кто здесь был и зачем и что случилось тут утром или ночью. Голодный песец набежал перед рассветом на тетерева, закопавшегося в снег, но тот взметнулся в воздух, песец раздосадовано потоптался и побежал дальше — в этом месте снег был разрыхлен, а к нему и от него тянулась цепочка следов. Глазастая сова схватила ночью спавшую на ветке птицу и унесла — снег осыпался с ветки, и два перышка лежали под деревом.

Вдруг старик остановился и сокрушенно покачал головой, сердито тыча палкой в заячий след. Бэй не понял, отчего он сердится, однако сказал Льоку:

— У зайца нет одной лапы. Он бежал на трех.

Вскоре лыжня привела их к осине, снег под которой был измят, будто перекопан. Из невысокого бугорка торчали две тесно сдвинутые палки и между ними белело несколько коротких волосков.

— Глупые палки! Упустили добычу! — сердито пробормотал Кру.

— Это шерсть того трехногого зайца, — сказал Бэй.

Старик надел оленьи рукавицы, раскопал вокруг палок снег и, кряхтя, вытащил тяжелую деревянную плаху, в которую накрепко была всажена одна из палок. Узел из сухожилий притягивал к ней другую палку, покороче. Быстро вращая ее, Кру раскрутил узел. Братья следили за его руками. Старик опять стал вертеть палку, уже в другую сторону, теперь веревка из жил скручивалась все туже, но Кру растягивал ее, не давая собираться в узлы. Короткую палку он вставил в желобок, выдолбленный внизу большой палки, притянутые друг к другу мгновенно скрутившимся сухожилием палки с треском захлопнулись, крепко зажав копье.

Братья обрадовались и громко засмеялись.

— Вот почему заяц бежал на трех ногах! — закричал Льок. — Ему придавило лапу. Но он высоко прыгал, палки прищемили ему только палец. Он вырвался и ускакал.

Кру повеселел. Теперь он даже не жалел об упущенной добыче. Вот какой умный у него младший сын! Хороший будет ловец.

Старик протянул оленьи рукавицы Льоку и велел ему наставить самолов. Юноша присел на снег, положил на колени плаху и, стараясь точно повторять все движения старого ловца, начал вращать палку сначала в одну сторону, потом в другую. Время от времени он поднимал голову и поглядывал на Кру. Тот одобрительно кивал ему. Сперва неумелые пальцы не слушались, и только что туго закрученное сухожилие упорно свивалось в узлы, но потом дело пошло лучше. Наконец Льок насторожил капкан. Старый охотник засыпал самолов снегом так, чтобы из-под него торчали только концы палок.

Двинулись дальше. Они пробежали полянку, поднялись на холм, спустились с него, и тут старик, круто повернув лыжи, остановился. Бэй замер на месте, а Льок, не удержавшись, пробежал еще несколько шагов.

Самолов был совсем незаметен под выпавшим недавно снегом. Кру молча показал братьям две вешки из еловых ветвей, отмечавшие маленький бугорок, махнул рукой и побежал дальше. Ловушка была пуста.

Не было добычи и в третьем капкане. Снег вокруг был ровный, нетронутый. Кру нахмурился еще больше — день начался неудачно. Но вот лыжню пересек след зайца и исчез за деревьями. Потом он снова пересек путь охотников, еще и еще раз. Старик повеселел: петляя и делая скидки, заяц все-таки шел в ту сторону, где его подстерегал четвертый капкан. А за зайцем шла лиса. Рыжая, видно, была опытной охотницей. След ее был прямее и перехватывал путаные заячьи петли наперерез. Местами лапы ее глубоко вдавливались в снег — это она, помедлив, разгадывала заячьи хитрости. Охотники, волнуясь, ждали, что выкинет косой. А вдруг совсем свернет в чащу? Тогда и лиса минует западню! Наконец заяц, видимо, убедился, что никакие уловки ему не помогут. Надеясь на быстроту своих ног, он помчался, уже никуда не сворачивая, прямо по лыжне, где снег был тверже. Лиса, наседая на зайца, неслась за ним по пятам.

Теперь и люди рванулись вперед…

В узком проходе между двумя валунами был насторожен большой капкан. Заяц, разогнавшись, перепрыгнул ловушку, зато лиса сделалась ее жертвой. Издали охотники еще видели, как стиснутый поперек туловища зверь бился и грыз острыми зубами край плахи. Когда они подбежали, задушенная лиса уже бессильно висела, уткнув острую мордочку в снег.

Старик подмигнул приемышам. День не прошел даром. Сбросив лыжи, он присел на корточки и стал рукавицей разгребать снег. Этот капкан был непохож на первый: палки его были больше, толще и круто изогнуты. Когда сухожилия скручивались, концы палок заходили друг за друга и охватывали добычу, словно кольцом. Такая западня ставилась на волка или рысь. Из прямого капкана сильный хищник мог вырвать свое поджарое тело, оставив ловцу лишь клочья шерсти. Но в мощных тисках этого самолова он оставался беспомощным. И настораживать такой капкан приходилось вдвоем, одному человеку было не справиться.

Натужась, старик оттянул кривой рычаг капкана и вынул лису. Потом он выпрямился и достал из висевшего на поясе мешочка сушеную головку сига. Что-то бормоча и кланяясь, он бросил ее через плечо. Это была жертва Хозяину леса за богатый дар.

Лиса была огненно-красная с белоснежной грудью. Бэй не отрывал от нее глаз. Ему доводилось убивать лисиц, но сколько он тратил на это сил, времени, терпения и хитрости. А здесь рыжая красавица сама прибежала в ловушку старику. Хотя перемет — рыболовная снасть на треску — тоже вроде самолова, но люди из становища братьев никогда не догадывались, что так можно промышлять зверя на суше.

Первый самолов настораживал Льок, а теперь старик взял в помощники сильного Бэя. Как бы в награду, он дал нести ему богатую добычу. Бэй даже покраснел от оказанной чести и бережно перекинул лису через плечо. Зато лицо Льока огорченно вытянулось. И это тоже понравилось старику. Значит, будет охотником, если руки скучают по добыче.

— Тот заяц, что убежал, — сказал Кру, утешая Льока, как маленького, — верно, ждет нас впереди.

Так и вышло. Ошалевший от погони заяц, никуда не сворачивая, добежал до следующего капкана и здесь нашел свой конец. Этот подарок лесного хозяина, хоть и не такой завидный, старик доверил Льоку.

Охотники обошли за короткий зимний день три десятка ловушек. Кроме лисы и двух зайцев, им достались еще четыре птицы, запутавшиеся в силках: три тетерева и глухарь. День был удачен.

Хотя они вернулись поздно и очень усталые, старик освежевал лису и зайцев и отнес шкурки вместе с двумя тетеревами Главному охотнику стойбища. Лисью тушку бросили собакам, а мясо зайца, тетерева и глухаря осталось в хозяйстве Кру.

Как всегда болтая и поддразнивая братьев, Смеющаяся живо ощипала птиц, обмазала их толстым слоем глины и засыпала горящими углями. Радостно было этим вечером в жилище старого Кру. Доволен был старик своими нареченными сыновьями, и сами сыновья были горды и счастливы удачей, довольна была Шух — она дошила свою свадебную малицу. А Смеющаяся — та всегда была весела. Спать не ложились долго. Кру старательно учил приемышей языку своего селения. Один лишь внук старика, набегавшись за день, сладко посапывал на шкурах.

Каждый зверь боится человека и без крайней нужды не нападет на него. Но старые охотники рассказывают, что им случалось набредать на свирепого медведя, который и в сытое время бросается на людей. Огромный, с всклокоченной шерстью, истерзанный своими же сородичами, этот страшный зверь таится в лесной глуши, обезумевая от ярости, если повстречает кого-нибудь на своем пути. Даже в пору медвежьих «свадеб», когда медведи собираются на какой-нибудь полянке, одичавший отшельник уходит подальше. Он хорошо знает, что, попадись он своим же собратьям, те разорвут его в клочки, зато и он не даст пощады, завидев одиночного медведя. Страшна встреча с таким медведем-отшельником!

Но еще страшнее волк-одиночка. Кто знает, стая ли изгнала его или сам он отбился от своих, но, враждуя со всем живым, он рыщет отщепенцем, пока его выследит волчья стая и, настигнув, растерзает.

Вот такой-то волк вдруг появился днем на стойбище, пробежал между землянками, напугав детей и женщин, схватил трехлетнего ребенка, перекинул на спину и исчез в лесу. Напрасно до ночи бродили охотники в поисках хищника. Они нашли лишь клочья оленьей шерсти — остатки малицы — да просверленный черный камешек, что навесила мать на шею мальчугану, чтобы уберечь его от злых духов.

Дней через пять волк снова появился и уволок собаку. Видно, страшный зверь облюбовал стойбище. Еще через три дня он ворвался в круг играющих детей и унес маленькую девочку. Люди поняли, что пока хищника не убьют, стойбище не будет знать покоя. Охотники сделали облаву и опять не нашли зверя.

Не было помощи и от колдуна. Напрасно тот, бережно срезав снег со следами огромной лапы, бросал его в костер. На волка не действовало даже это, казалось бы верное, колдовство.

Матери стали бояться выпускать детей из землянок, да и сами дрожали от страха, пока ходили за водой к речке.

Теперь в селении только и было разговоров, что о свирепом хищнике. Между землянками по очереди расхаживал кто-нибудь из охотников, вооруженный копьем и луком со стрелами. Но на третью ночь волк напал на такого сторожа и перегрыз ему горло.

Охотника отнесли к святилищу и, в знак укоризны стоявшему там деревянному идолу, прислонили труп к каменному помосту, воздвигнутому перед истуканом, — пусть постыдится, что так плохо охраняет стойбище. Наутро, когда сородичи пришли хоронить охотника, они увидели, что волк изгрыз труп. «Покровитель» стойбища не смог помешать даже этому злодеянию! Тогда колдун сказал:

— Наши люди чем-то провинились перед духами леса, и они послали на нас зверя.

Кто-то высказал догадку: не наказывает ли волк стойбище за усыновление пришельцев? Вспомнили, что на Бэе было ожерелье из волчьих клыков, сожженное вместе со всей одеждой. Прошел слух, будто Бэй убил отца этого волка и теперь волк-сын мстит за него. Начались разговоры, что пока братья живут здесь, никто не будет в безопасности.

Братьям пока ничего не говорили, они узнали об этом от Смеющейся. Она рассказывала все, что слышала, стараясь не глядеть на Бэя, и глаза у нее были заплаканные. Кру целый день где-то проходил, а вечером вернулся хмурый и озабоченный. Без привычных веселых разговоров, молча, поели у очага и раньше обычного улеглись спать. Но никто не мог уснуть. Из угла, где спали женщины, чуть слышно доносилось перешептывание Смеющейся с Шух. До самого света ворочались на ворохе шкур трое охотников.

Утром перед землянкой Главного охотника собрались все люди селения. Тут же шныряли подростки и, не понимая, чем озабочены взрослые, играли маленькие дети. Стали толковать о беде, свалившейся на стойбище. Почему раньше не приходил волк и не уносил детей? Как «Покровитель» позволил осквернить тело мертвого охотника, отданное под его защиту? За что гневается на них Хозяин леса, наславший зверя? Поглядывая на братьев, стоявших подле Кру, люди сперва тихо, потом все громче заговорили: уж не пришельцы ли, неведомо откуда взявшиеся, виноваты в такой напасти? Ведь пока их не было, не было и волка.

Кру хмурился все больше. Он хорошо знал, что такие разговоры опасны для Бэя и Льока. Еще не сказано решительное слово, еще молчит Главный охотник, но если и он поверит толкам, у старого Кру опять не станет сыновей, а он уже успел полюбить их. Что же сказать в их защиту, как отвести от них гнев рода?

Вдруг Бэй вышел на середину круга.

— Люди, мы пришли к вам, потому что человек не должен жить, как ворон, в одиночестве, — сказал он громко, старательно подбирая слова еще мало знакомого ему языка. — Вы взяли нас к себе. Вы не должны жалеть об этом. Я пойду и убью этого волка, и дети посмеются над ним, когда мы с братом положим его голову на том месте, где он загрыз охотника. Пусть мне не будет покоя, пока я не выполню своего слова.

Больше не о чем было говорить. Молча, кивнув головой, ушел в свою землянку Главный охотник. Потихоньку разошлись и все остальные. Теперь надо ждать, чтобы пришелец выполнил то, что обещал. Но горе ему, если он не выполнит своего обета. Люди стойбища станут его судить, как презренного хвастуна, которому нет места среди них.

Снова было тихо в землянке Кру. Старик, грустный и молчаливый, один пошел на обход своих самоловов, братьев он не взял с собой. Кто дал слово роду, должен только о том и думать, как бы его сдержать.

Шух надо было идти за водой, а она боялась волка. Льок мог бы пойти вместо нее, но охотнику не пристало делать женскую работу. Он взял дротик и отправился ее провожать. За ними увязался и малыш.

Как только в землянке никого не осталось, кроме Бэя, Смеющаяся торопливо сунула ему что-то в руку. Это был обгоревший просверленный волчий клык.

— Я сегодня разгребла место, где старики сожгли вашу одежду. Может быть, вещь, принесенная тобой с родины, поможет тебе, — сказала она и потом тихо добавила: — Я ведь тоже тайком храню раковинку с берега родной реки.

И она показала ему маленькую, блестевшую перламутром раковину, которую прятала во мху, заполнявшем щели между бревнами стены.

Бэй очень обрадовался — ведь это клык из ожерелья, которое подарил Ау. Подарок — это частица того, кто дарит, и теперь Ау, лучший из лучших охотников, будет вместе с ним! Бэю казалось, что он стал вдвое сильней.

— Ты самая хорошая из всех женщин, — смущенно сказал он. — Когда убью волка, примешь ли от меня его шкуру?

Смеющаяся покраснела, но кивнула головой и без всякого дела выбежала из землянки. Принять от охотника шкуру — значило согласиться стать его женой.

Бэй был прирожденный охотник — он умел думать так, как думают те, на кого он охотился. Когда вернулся с реки Льок, брат сказал ему:

— Всякий раз, когда волк насытится, он приходит не раньше, чем на третий день. Последний раз он приходил в прошлую ночь. Значит, ждать его надо не сегодня, а завтра. А пока надо много спать, чтобы быть сильным.

Бэй лег и действительно тотчас уснул. Льок тоже попробовал спать, но ему все мешало: потрескивание сучьев в очаге, тихий шепот женщин и даже скрип снега под ногами тех, кто проходил мимо землянки.

Вечером полусонный Бэй, все время позевывая, лениво поел со всеми и снова повалился на шкуру.

Проснувшись ночью, он увидел, что Смеющаяся, сидит у очага и понемногу подкладывает хворост. Ночь выдалась очень морозная, и холод, пробиваясь сквозь все щели, стлался по полу землянки. Заботясь о спящем Бэе, Смеющаяся не ложилась и поддерживала огонь, чтобы юноше было тепло.

На другой день Бэй, выспавшийся и бодрый, вместе с Льоком пошел к святилищу.

Он рассуждал так: голодный зверь не забудет место, где лежал мертвый охотник. Прежде всего он придет туда, к недоеденной добыче. Значит, там и следует ожидать его.

Волк, с которым Бэю предстояло вступить в бой, был страшным противником. По отпечаткам лап на снегу было видно, какой это огромный зверь. Должно быть, он очень сильный, а яростью не уступит рыси. Надо хорошо подготовиться к борьбе, в которой кто-то из двух — охотник или хищник — должен был неминуемо погибнуть.

Волчьи следы шли широким кругом по краю поляны и обрывались, глубоко вдавившись в снег, против помоста. Отсюда зверь прыгнул на мертвого охотника. Бэю очень хотелось пройти по следу, чтобы понять, почему волк прыгнул именно с этого, а не с другого места. Но охотнику нельзя выдавать себя. Если зверь узнает, что человек разгадал его повадки, он не поддастся на уловки. Юноша прикинул на глаз длину волчьего прыжка и посмотрел на копье. Древко копья было слишком коротким. Удлинить его? Нет, это не годилось, очень длинное древко может помешать. Значит, надо самому броситься навстречу зверю.

— Понял? — спросил Бэй брата, указав на нетронутый снег между четырьмя глубоко вдавленными следами и помостом.

— Я раньше не был охотником, — виновато улыбнулся Льок. — Но, кажется, я понимаю. Здесь он прыгнул тогда, прыгнет и теперь. Ты хочешь…

Но Бэй быстро закрыл ему рот ладонью. Нельзя рассказывать, о чем думаешь. Ветер может донести до волка неосторожные слова охотника; пролетевшая птица услышит и прокричит ему с высоты…

Бэй наломал еловых веток, сложил кучей у помоста и сел на них лицом в сторону, откуда ждал волка. Копье он положил рядом, справа от себя.

— Я останусь тут на ночь, — сказал он Льоку, — а ты иди в землянку. Уже темнеет.

Льок покраснел от обиды.

— Ты дал слово за нас обоих. Если я тебе мешаю, я пойду караулить волка в селении, но укрываться в землянке, когда тебе грозит опасность, не буду.

Бэй уступил. Он усадил брата за каменным помостом. Вдвоем лучше: если зверь не испустит дух от первого удара, Льок нанесет второй.

Было полнолуние, но луну затягивали тонкие облака, и в глазах не рябило от лунных бликов. Не свистел в деревьях ветер, и в полной тишине был хорошо слышен каждый звук. Пока все складывалось удачно. Теперь оставалось только ждать.

Как долго в ожидании тянется время! Какая-то ночная птица села поблизости на ель и, невидимая, раза три крикнула, не то предупреждая, не то напоминая о чем-то.

Льок вспомнил о вороне, который так напугал мать.

«Она говорила, что его посылают духи, — вспомнил он, — а где эти духи?..»

Юноша покосился на деревянного истукана. Но ничего страшного в нем не было, просто чурбан с вырезанными лицами. Что такой может сделать?

Прислонясь головой к выступу плиты, Бэй прислушивался и досадливо морщился всякий раз, когда вскрикивала птица, словно боялся не расслышать того, что было нужно.

Но вот надоедливая птица улетела, и стало совсем тихо. Братья ждали еще долго. Наконец где-то в чаще треснула сухая ветка, потом еще раз, поближе, и Бэй услышал Хриплое дыхание зверя.

Волк пришел. Он неторопливой рысцой бежал по старым следам, царапая когтями твердый наст. Бэй бесшумно привстал на одно колено и крепко сжал копье правой рукой. Зверь остановился на том самом месте, откуда прыгнул в первый раз. Он поставил лапы так, чтобы задними оттолкнуться от земли, а передними загрести под себя побольше пространства. В этот миг Бэй бросился на него. Копье охотника, всем телом метнувшегося вперед, вошло в пасть, пробило и отделило друг от друга шейные позвонки. Хищник свалился боком, подбирая лапы, как будто все еще хотел прыгнуть. И сейчас же на его голову с хрустом опустился топор выскочившего из-за помоста Льока. Волк даже не дрогнул, он был уже мертв. Оба брата стояли над ним, боясь поверить удаче. Потом Бэй выдернул копье, по охотничьей привычке взглянул, не сломан ли наконечник, и помог брату вытащить засевший в черепе топор.

Помня обычай своего становища, Бэй отправил Льока звать охотников. Но Льок вернулся один.

— Они не идут, — еще издали крикнул он, — они придут на рассвете.

Теперь, когда дело было сделано, время летело быстро.

Охотники пришли к святилищу только на заре. С ними были и женщины, но они остановились поодаль, приближаться к святыням рода им не разрешалось.

Связав три лыжи, охотники потащили к стойбищу огромного волка. Его волокли до того места, где пришелец дал обещание. Бэй ловко снял с волка шкуру и высоко поднял ее. Шкура оказалась почти в человеческий рост. Протяжный гул пробежал по толпе.

— Отцы, — громко сказал Бэй, — я прошу награды!

— Проси, — ответил за всех Главный охотник стойбища.

Все затихли кругом: чего потребует смелый охотник?

— Хочу подарить шкуру Смеющейся.

— Он этого достоин! — громко сказал Кру.

— Он этого достоин! — подтвердил Главный стойбища.

Кто-то вытолкнул навстречу Бэю вдову, хотя она и не думала убегать. Она смело подошла к нему, и тяжелая шкура, мягко обвисая и стелясь лапами по снегу, легла на ее протянутые руки.

Скоро женился и Льок. Он не сам выбрал себе жену, просто старики привели его к маленькой землянке, где жила молодая вдова с двумя мальчиками-близнецами. Каждому охотнику нужна жена, чтобы готовить ему пищу, шить одежду, поддерживать огонь в очаге, когда он вернется усталый, продрогший с охоты. И женщине плохо оставаться одной, надо, чтобы кто-то заботился о ней, приносил бы пищу и шкуры для одежды, особенно, если у нее есть дети.

Жена Льока звалась Боязливая. Никто не слышал ее смеха. Даже если она чему-нибудь радовалась, то и тогда лишь застенчиво улыбалась.

Точно так она улыбнулась, когда ушли старики и Льок впервые присел к ее очагу. Льок вспомнил, как одиноко ему было в родном стойбище в землянке колдуна, где не с кем было обменяться словом в долгие зимние вечера. А когда женился Бэй, Льок в землянке Кру почувствовал себя лишним.

Теперь у него была своя семья. Мальчики, сыновья Боязливой, быстро к нему привыкли, и, когда он приходил из лесу, они теребили его за полы охотничьего балахона и требовали, чтобы он показал им, какого зверя или птицу принес сегодня с охоты. Они давно росли без отца и сейчас не могли нарадоваться, что у них в землянке, как у соседних ребят, живет настоящий охотник. Мальчики гордились им и считали, что новый отец самый лучший ловец в стойбище — это он убил страшного волка. Льок искренне привязался к этим малышам. И с Боязливой ему было хорошо — еда всегда была готова к его приходу, одежда вовремя просушена и починена. Льок чувствовал себя так, будто снова живет в землянке матери. Но мать знала много интересных преданий и мудрых поверий и рассказывала их сыну вечерами, когда они оба сидели у очага, а Боязливая говорила совсем мало.

Когда Льоку хотелось о чем-нибудь поговорить, он шел к своему соседу Кибу. Старый мастер редко выходил из своей землянки, но знал все, что делается в стойбище, кто отличился на охоте, у кого следует Льоку поучиться. Сам он давно не охотился, но рассказывал про звериные повадки, про хитрости птиц так, будто никогда не выпускал из рук копья. Но лучше всего были его рассказы о разных камнях, о том, какие чудесные изделия могут сделать ловкие руки из куска кремня или сланца. Он показывал Льоку некрасивый серый камешек и говорил наперед, как отколется от него пластинка, если ударить прямо, и куда пойдет трещина, если ударить вкось. Льок подолгу следил, как в ловких руках мастера камень превращался то в узенький наконечник для стрелы, то в скребок, то в острый нож.

Как-то Льок сам попробовал взять, в руки отбойник. Первый наконечник вышел кривобокий, и Льоку захотелось непременно сделать второй, не такой уродливый. Второй вышел получше, но Льоку и этот не понравился, а старый Кибу все похваливал и подзадоривал его. Он знал, чем удержать возле своей рабочей плиты самолюбивого юношу, который так приглянулся ему с первого раза. Незаметно для себя Льок привязался и к самому старику, и к его любимому делу.

Новые сородичи скоро увидели, что изделия пришельца немногим хуже орудий старого мастера, и стали называть юношу Мон-Кибу, что означало молодой мастер.

Так шла счастливая и спокойная жизнь Льока — по утрам он обходил самоловы, днем работал у старого мастера, а вечером его тешила звонкая болтовня ребятишек и радовала робкая улыбка ласковой, хоть и молчаливой жены.

Миновала пора предвесенней поземки, когда даже легкий ветер взметает пушистый снег и он дымится над сугробами серебристыми на солнце струйками. Теперь снега лежали таким плотным слоем, что ни заяц, ни лиса не оставляли следов.

Солнце начало пригревать, и на снегу появились какие-то крылатые насекомые, они еще не взлетали, только вяло ползали. Сухостой под носом дятла не звенел, как зимой, а бесшумно крошился отсыревшей трухой. Иногда откуда-то слышался глухой рев медведя, вылезшего раньше времени из берлоги и олютевшего от голода. Все предвещало близкую весну.

Днем под ярким солнцем снег подтаивал, а ночью подмерзал, одеваясь твердой коркой, выдерживавшей на себе даже волка. Настало короткое время охоты за лосем по насту.

Братья давно с нетерпением ожидали этой поры. На капюшоне каждого охотника стойбища торчало лосиное ухо — знак, что охотник принят в братство Лося, покровителя и, по поверью, предка рода. Бэй и Льок еще не были приняты в братство, потому что для обряда посвящения нужна была свежая кровь сохатого. Хотя никто не корил братьев за то, что на их голове не красовалось лосиное ухо, но Бэй считал это постыдным для себя.

Вот почему он от зари до темна бродил в эти дни по лесу, выискивая следы лосей. Он даже забывал осматривать самоловы, и Кру с Льоком доставалось работы вдвойне. А когда и дряхлеющий Кру начал прихварывать и все чаще и чаще оставался дома, Льок отправлялся обходом в одиночку. Впрочем, у него теперь был верный товарищ — веселый рыжий пес, похожий на лису. Сначала Льок с опаской поглядывал на этих лохматых незнакомых зверей, потом попривык и перестал обращать на них внимание. Но однажды, увидев, как целая свора набросилась на пса поменьше и послабее других, он разогнал палкой рычавших собак, а рыжему бедняге кинул кусок оленины. Наутро пес ждал у землянки, и Льок опять покормил его. Так началась дружба. Пес жался к его ногам, неотступно ходил за ним по стойбищу, а как-то увязался за ним и в лес. Льоку понравилось это, вдвоем бродить по лесу всегда лучше, чем в одиночку.

Один раз, когда юноша осматривал самые дальние самоловы, Рыжий убежал от него, и скоро издалека послышался его лай. Льок продолжал настораживать капкан — пес нередко лаял на птицу или белку, а то и просто на куст, показавшийся ему живым и страшным. Но сейчас лай Рыжего был необычный — частый, отрывистый и настойчивый. Быстро переставляя лыжи, Льок побежал в ту сторону. Пес, опустив нос, делал короткий перебежки, останавливался и лаем звал своего хозяина. Льок подошел поближе и увидел на снегу свежие следы лося.

«Вот удача! — подумал юноша. — Бэй очень обрадуется».

Не следующий же день братья выследили целую семью — старого самца и двух лосих с лосятами.

А еще через день Бэй, Льок и несколько самых выносливых охотников вышли рано утром из стойбища на долгожданную облаву. Им удалось бесшумно подобраться почти вплотную к прогалине, облюбованной лосями. Но сохатый, почуяв недоброе, поднял голову с тяжелыми ветвями рогов, глубоко втянул ноздрями воздух. Самки тотчас прянули в разные стороны и, ломая кусты, бросились в чащу. Вожак широким, размашистым шагом стал уходить от людей.

Теперь для охотников началось самое трудное. Человек должен быть сильнее и выносливее могучего зверя в долгом и утомительном беге. Вначале лось оставил врагов далеко позади себя, люди даже не слышали треска валежника под его ногами, а шли только по следу. Подаваясь вперед всем телом, они легко скользили лыжами по твердому насту, зорко поглядывая перед собой, чтобы не зацепить концом лыжи за елочку, занесенную снегом по самую вершину.

Солнце уже передвинулось за западную половину неба, а охотники все бежали, подбадривая друг друга криками.

Зверь начал заметно уставать. Следы его становились глубже, значит, он ступал медленнее и тяжелее. Твердый наст ломался под его копытами, и уже давно острая ледяная корка в кровь изрезала ему ноги. Заметив красные пятна на снегу, охотники гикнули и понеслись быстрей. Теперь зверю долго не выдержать. И в самом деле, скоро измученное животное подпустило их почти на бросок копья. Охотники уже видели его мокрые, тяжело ходившие бока. Но еще рано было радоваться. За деревьями показался длинный скалистый кряж. Сохатый, собрав последние силы, взбежал на него и помчался вдоль края. Охотники решили перехитрить зверя. Не сговариваясь, они разделились и побежали, огибая кряж с двух сторон. Только Бэй, разгоряченный погоней, ничего не видя перед собой, кроме лося, взлетел за ним по крутому подъему.

Зверь и человек неслись вперед, как только позволяли их силы. Расстояние между ними не увеличивалось и не уменьшалось. Вдруг кряж словно вздыбился и затем оборвался. Лось с размаху прыгнул вниз. Бэй, пружиня ноги, успел резко оттолкнуться, и лыжи вынесли его за край скалы.

К счастью, под обрывом была ровная поляна. Описав по воздуху огромную дугу, охотник, ломая лыжами ледяную корку, все же удержался на ногах.

Лось, ошеломленный падением, совсем обессилел. Он стоял, пошатываясь, опустив рога до самой земли. Вытянув застрявшие под настом концы лыж, Бэй подбежал к нему и обухом топора оглушил загнанного зверя. Лось тяжело рухнул на снег.

Вскоре подоспели охотники и прирезали его. Дымящуюся кровь они собрали в пузырь из высушенного оленьего желудка. Льок с гордостью посматривал то на убитого лося, то на брата, стоявшего впереди всех. Бэй наклонился к нему и сказал:

— Теперь и наши капюшоны украсит лосиное ухо!

Двое из охотников помоложе отправились на стойбище сзывать людей, а остальные, с трудом ворочая тяжелую тушу, принялись укладывать лося так, как требовал обряд примирения.

Вскоре лось лежал на брюхе, положив рогатую голову между вытянутыми передними ногами.

К вечеру из стойбища пришли охотники. Впереди шел Главный охотник, рядом колдун, а позади всех усталый, но счастливый Кру. Они остановились невдалеке от лося. Колдун лег сзади лосиной туши и закричал:

— Здравствуйте, мои дети! Я давно вас жду!

Охотники хором отвечали:

— Здравствуй, наш отец! Мы пришли на твой зов.

— Знаете ли, кто меня убил? — спросил колдун. — Я не приметил.

Кру сказал за всех:

— Убили тебя медведи, «лесные люди». Это они гнались за тобой. Когда мы поедим вкусного мяса, то пойдем и убьем их.

— Приходите и ешьте мясо, — произнес нараспев колдун. — Сытые люди сильнее голодных!

Потом он вылез из-за туши и сказал обыкновенным голосом:

— Ну, вот и помирились! Теперь усыновленным пришельцам лось будет добрым отцом, он на них не в обиде.

Развели огонь. Пока старшие охотники свежевали лося, Главный охотник стойбища велел Бэю и Льоку снять с себя одежду.

Раздетых догола юношей натерли лосиным жиром: в грудь втирали жир, взятый с груди лося, чтобы она была могучей, как у него, в бедра — жир с бедер, чтобы ноги были выносливы и быстры. Когда все тело у них залоснилось, Кру с колдуном подвели братьев к ярко пылавшему костру, перед которым полукругом сидели охотники. Кру чуть слышно шептал сыновьям слова, а они громко повторяли их, обещая быть смелыми и помогать новым сородичам во всякой беде. После того как посвященные произнесли последние слова клятвы, колдун вырвал у них из головы и груди по нескольку волосков и бросил в огонь.

— Если вы не выполните, что обещали, пусть огонь сожжет вас, как сжег ваши волосы! — проговорил он и протянул братьям на кончике копья по кусочку лосиного сердца.

Настал самый торжественный момент посвящения. Кру подвел сыновей к Главному стойбища, уже облаченному в диковинный наряд. На лбу у старика был обруч с небольшими рогами, выпиленный из головы молодого лося. На шее блестело ожерелье из лосиных зубов, с плеч спускалась, как плащ, шкура лося.

Главный охотник сложил ладони вместе, и колдун бережно налил ему в пригоршню уже успевшую сгуститься кровь. Охотники окружили тесным кольцом посвящаемых в охотничье братство.

— Выпейте крови лося, братья, — торжественно проговорил Главный охотник, — густой крови лося!

Осторожно, чтобы не пролить ни одной капли, Бэй и Льок выпили кровь из ладоней вождя. Вот когда они стали настоящими сыновьями лося!

Нарушая тишину, по-старчески хрипло запел Главный охотник:

Стоявшие кругом охотники дружно подхватили:

Далеко по лесу разнеслось пение:

Три дня тянулся пир. Слегка запеченное в огне мясо разрывали руками и зубами, а кости осторожно обгладывали и бережно откладывали в сторону. Перед возвращением в стойбище все кости, даже самые мелкие, сложили кучкой в расщелину скалы и завалили камнями. Охотники верили, что наступит время, когда лось вновь оживет. Но этого не будет, если не хватит хотя бы одной косточки или если она будет поломана.

Новое стойбище стало для братьев родным. Они научились правильно выговаривать еще недавно непонятные и так трудно произносимые слова, и уже никто не смеялся, когда они что-нибудь рассказывали. Оба считались ловкими охотниками. Льоку нравились обычаи и порядки в этом стойбище, а еще больше нравилось, что он такой же, как все, и ему не надо призывать духов и притворяться, что он видел их и беседовал с ними. Он крепко дружил со старым мастером и очень гордился, что носит прозвище Мон-Кибу. С каждым днем точнее становилась его рука, красивее и острее наконечники копий и стрел, которые он выделывал из кремневых желваков.

Начиналась весна. Снег повсюду стаял, и только посиневшие остатки сугробов еще лежали в глубоких ложбинах. На ветках набухли почки, на ивах уже распустились белые шарики, пушистые, как птенцы куропатки. Куда только ни падал горячий луч солнца, всюду начинало копошиться что-то живое. Муравьи дружно тащили сухие травинки и опавшую хвою, чтобы подновить пострадавший за зимнюю непогоду муравейник. Оживали мухи, взлетали, блестя на солнце ярко-зеленым брюшком, и, застыв в еще холодном воздухе, обессиленные, падали. На озерах лед взбух, посинел, местами его залили талые воды. В узких бухтах Онежского озера уже играла рябь волны. Сюда, в черные проталины, стая за стаей, опускалась перелетная птица. Онежское озеро богато рыбой, а птицы проголодались после долгого пути. Крик и гомон стояли здесь от зари до зари. Только когда густые сумерки окутывали берег, на озере затихала суетня. Но тишина и спокойствие были обманчивы. Черной тенью скользили под водой выдры, из леса к берегу, боязливо обходя лужи, подбирались за лакомой гусятиной лисы.

Льок, как все, радовался весне. Но вместе с радостью пришла и тоска. Так же пахла пригретая солнцем земля на его родине, у Белого моря, так же прилетали птицы и повсюду шла веселая, деловитая суетня, но у моря это весеннее изобилие люди ценили больше, чем здесь, — там оно приходило как избавление от долгих мучений голода.

«Может, кто из бывших сородичей не дожил до этой весны, — думал Льок, — а ведь они могли бы не голодать, если бы копья и стрелы у них были лучше, а капканы бы ловили зверя и птицу. Теперь я умею делать ловушки и мог бы их научить».

Тоска по родному стойбищу была так сильна, что Лыжу не хотелось слышать веселого смеха и криков подростков в селении, и он, прихватив с собой Рыжего, уходил подальше на озеро.

Однажды он набрел на место, совсем похожее на святилище у порога Шойрукши. Это был узкий залив Онежского озера, над которым поднималась гранитная скала, такая же гладкая и красная, как священная скала у родного стойбища. Будто нарочно, чтобы юноше еще яснее вспомнилась родина, шурша крыльями, взлетел огромный лебедь.

Льок долго смотрел ему вслед, вспоминая лебедя, которого он убил в ночь, когда стал колдуном. Ему захотелось выбить что-нибудь на скале, как он это делал дома. Острый отбойник для выделки орудий он всегда носил с собой, в мешочке, привешенном к поясу, а увесистый камень, чтоб ударить по отбойнику, нетрудно было найти поблизости. Столько событий произошло за последнее время в жизни братьев! Надо, чтобы о них осталась какая-то память. Дробно застучал по граниту отбойник. Точка за точкой стали намечаться очертания лося, его вытянутые в беге ноги и огромные рога. Потом на скале появился рисунок человека с копьем — это был, конечно, Бэй. Немного пониже Льок выбил зверя, похожего на лису, только хвост у него был не такой длинный и пушистый, а загибался крючком.

За любимым занятием Льок не замечал, как идет время. Голодный Рыжий недовольно повизгивал, зовя хозяина назад в стойбище. Солнце уже зашло, но Льоку не хотелось уходить. Он присел под скалой передохнуть и едва успел хорошенько обдумать, что бы еще выбить на камне, как солнце опять показалось над озером. Хотя руки ныли от усталости, юноша снова принялся за работу. Теперь он выбил охотника, вонзающего копье в разинутую волчью пасть. Волк, защищаясь, протягивал вперед лапу. Осталось только наметить горбатый хребет зверя, осевшего на задние ноги, но тут кто-то окликнул Льока. Это был сынишка Боязливой, жены Льока. Прождав в тревоге целую ночь, она утром послала сына на поиски.

— Мать велела мне… — начал мальчик и вдруг, взглянув на скалу, пронзительно закричал.

Напрасно пытался Льок его успокоить — мальчик, громко плача, улепетывал так, будто и лось, и волк, и зверь с хвостом-закорючкой, и охотник с копьем слезли со скалы и гнались за ним. Рыжий, обрадовавшись развлечению, заливисто лаял ему вслед.

Только сейчас вспомнив, что он забыл осмотреть самоловы, Льок отправился в лес.

К полудню, нагруженный тремя глухарями, Льок медленно возвращался в селение. От голода слегка кружилась голова, юноша не ел целые сутки. Навстречу ему выбежал испуганный, озабоченный Бэй.

— Что ты наделал? Зачем принялся за старое? Старики уже побывали у скалы и теперь кричат, что враги по твоим рисункам узнают, где селение, придут и убьют всех… Неужели нам опять скитаться!

Льок растерянно остановился. Он не хотел причинить зла своим новым сородичам. Чем же исправить неосторожный поступок?

— Не будь пугливым, как заяц! — немного подумав, сказал он, повторяя слова, когда-то сказанные ему Бэем. — Все будет хорошо, наши останутся довольны.

Бэй недоверчиво покачал головой, но Льок смело пошел к встревоженно гудящему стойбищу.

Заметив его, ребятишки подняли крик, а толпа угрожающе смолкла. Льок смело вошел в круг охотников. Первым с гневной укоризной заговорил Кру. Он напомнил о том, как привел братьев в стойбище и как доверчиво их приняли сородичи. Чем же отблагодарил Мон-Кибу за все это добро? Не тем ли, что показал врагу знаками на скале путь к селению?

— Может, их подослали враги! — крикнул кто-то, и толпа негодующе зашумела.

Но Льок поднял руку и спокойно сказал:

— Выслушайте меня, сородичи. Вспомните, как вы радовались, когда мы убили волка… Разве наши враги не такие же волки? С ними и поступать надо, как со зверем. От скалы, где я выбил рисунки, мы проложим узкие тропы, наставим на них самоловы, и если враги подкрадутся к стойбищу, они попадут в ловушки. Только теперь мы сможем спокойно спать. Самоловы будут стеречь наше селение!

Льок умолк, молчали и удивленные сородичи.

— Ух-ух! — шумно вздохнул наконец один из стариков. — Ты, наверное, самый хитрый из всех людей!

В этот вечер охотники, женщины и даже дети на все лады повторяли слова Льока:

— Враги, что волки, и ловить их надо, как волков!

В землянках не утихали ожесточенные споры — в каких местах протоптать тропы, где и как поставить ловушки.

Утром веселой толпой все отправились к берегу озера. От скалы, на которой бежал лось и издыхал волк с протянутой лапой, далеко в обход стойбища проложили тропинку с крутыми поворотами. На конце тропы устроили непроходимые завалы из камней и деревьев, а в остальных узких проходах насторожили сильные, как на крупного зверя, капканы.

Льок взял полусгнивший ствол березы и, выставив его перед собой, на корточках подобрался к самолову. Как только ствол березы прикоснулся к ловушке, она захлопнулась, и полусгнившая древесина рассыпалась в тисках. Дружный хохот раздался кругом.

— Великой мудростью наградили духи нашего «молодого мастера», — гордясь названым сыном, сказал Главному охотнику старик Кру. — Вот мы с тобой старые охотники, а кто из нас мог бы придумать такую хитрость?..

— Хорошая у него голова, — важно согласился Главный охотник. — Может, когда я умру, он заменит меня. Сейчас-то он молод, да и я еще поживу…

Льок снова сунул обрубок дерева в капкан, а люди опять зашумели, радуясь этому зрелищу. Им очень хотелось поверить, что ловушки избавят их от вечного страха, терзавшего одно поколение за другим, перед возможным нападением врага.

— Враги будут думать, что застанут нас врасплох, — радуясь, твердили они друг другу, — а сами попадутся в капканы, как глупые зайцы и жадные волки! Великий ум у нашего Мон-Кибу!

Дважды в год по гальке мелководной, но широкой реки звонко стучат сотни твердых копыт — это с берега на берег переходит брод большое оленье стадо. Осенью оно направляется на юг в густые леса, а в разгаре весны возвращается обратно на север.

Зимою олени кормятся ягелем — белым мхом, который выкапывают из-под снега. На болотах и в редколесье севера ветер делает снег плотным и твердым, как лед, у оленя не хватает силы пробить его копытами. Южнее, в густых лесах, где ветер застревает в чаще ветвей, снег лежит толстой, но рыхлой пеленой. Тут оленю легче докопаться до седых прядей мха. Вот почему еще осенью олени перекочевывают из тундры севера в леса юга.

Но поздней весной тучей вылетает из осиновых и ольховых рощ овод, страшный бич оленей. Оводы прокусывают шкуру животных и откладывают в ранки яички. Вскоре там выводятся белые червячки — личинки оводов, которые въедаются под кожу несчастного оленя. Животное не знает ни минуты покоя от нестерпимого зуда.

Спасаясь от укусов маленьких крылатых врагов, олени, собравшись большими стадами, возвращаются из лесов в тундры. Впереди вожак, позади самки с детенышами, по бокам самцы, чтобы защищать более слабых от недобрых спутников стада, голодных волков, — так идут олени, пробиваясь сквозь чащу лесов, переплывая широко разлившиеся весной реки.

Время перекочевки оленей всегда сулит людям богатую добычу. Беспомощные в воде, сгрудившиеся на узкой полосе мелководья, олени десятками падают под ударами копий и дротиков охотников. А это значит, что в селении будет много мяса, мягких шкур для одежды и постелей, сухожилий для самоловов и луков, жил для шитья.

К этим дням начинали готовиться заранее. Кибу и Льока завалили работой. Надо было подновить запасы оружия, заострить притупившиеся наконечники, ножи для разделки туш и скребки для выделки шкур. И старый Кибу и Льок еле успевали вздремнуть в короткую весеннюю ночь, а весь долгий день не разгибали спины над своей кропотливой работой.

Главный охотник стойбища велел сделать наконечник для копья. Он хотел, чтобы наконечник был не из кварца или роговика, крошившихся при сильном ударе, а из твердого и прочного кремня. У старого Кибу запасы кремня подошли к концу. Это был редкий материал, его нельзя было найти поблизости от стойбища. Лишь в одном месте на реке он выходил грядой из-под песка. Но там были владения другого рода, и соседи отдавали небольшие куски кремня только в обмен на готовые орудия в дни, когда женихи стойбища ходили в то селение выбирать невест.

Кибу вытащил из потаенного места последний кремневый желвак и, подумав, протянул его Льоку. Он ничего не сказал, но юноша понял, какое важное дело доверил ему старый мастер.

Льок завернул кремень в мокрую шкуру и так оставил его на ночь. Утром он принялся за работу. Оббив шершавую, твердую корку, наросшую за долгие века на желваке, и обровняв острые углы, Льок долго всматривался в камень, угадывая, как идут жилки и слои. Потом резкими и точными ударами он стал скалывать одну за другой тонкие пластинки, до тех пор пока не получил такую пластину, которая ему была нужна — большую и ровную. Кибу заглянул через его плечо и молча кивнул головой. Все шло хорошо. Теперь кремневую пластинку предстояло превратить в наконечник — работа трудная и кропотливая, одно неверное движение руки могло погубить многодневный труд. Немало времени просидел над ней Мон-Кибу. Тоненькие плоские кусочки, похожие на рыбью чешую, отлетали от пластинки под его ловкими руками. Выпуклая посредине пластинка становилась все тоньше к краям, концы ее вытягивались и заострялись, пока она не стала похожа на упавший с дерева лист с коротким черешком для насадки на древко.

Кибу взял в руки готовый наконечник, осмотрел со всех сторон и сказал, что давно не видел такого хорошего изделия. Но Льок все еще не был доволен. Ему показалось, что в одном месте возвышается лишний бугорок, и он решил стесать его. И тут случилась непоправимая беда. Раздался треск, и наконечник переломился. Столько труда пропало даром. А самое страшное, что в стойбище не осталось кремня, чтобы сделать новый наконечник. Кибу даже не пытался утешать Льока, он хорошо знал, что значит для мастера такая неудача.

Как только Льок вернулся к себе в землянку, Боязливая сразу увидела, что с мужем случилось неладное. Льок даже не притронулся к пище. Когда близнецы с криком прибежали домой, Боязливая вытолкала их прочь, а сама, присев на корточки рядом с мужем, пыталась расспросить его о том, что произошло, но Льок упорно отмалчивался.

— Говорят, стойбище, из которого тебя взяли сюда, богато кремнем, — сказал он. — Знаешь ли ты, где его там находят?

— Девушка, становясь женой охотника из чужого рода, должна забыть тайны своего рода, — тихо ответила Боязливая. — Я не знаю, где добывают кремень.

— Ты плохая жена, — сказал Льок. — Смеющаяся вспомнила бы, если б понадобилось Бэю.

— Нет, я хорошая жена, — вскрикнула женщина. — Я покажу тебе, где найти кремень.

Льок хотел взять с собой брата и послал за ним Боязливую, велев ей ни о чем не рассказывать ни старику Кру, ни болтливой жене Бэя. Боязливая скоро вернулась одна. Бэй и Кру уехали на лодке вниз по течению лучить рыбу. Смеющаяся сказала, что они вернутся только дня через три.

— Что ж, пойдем одни, — вздохнул Льок.

Решили выйти на рассвете. Сборы были недолгими. Льок захватил мешок из оленьей шкуры, за пояс засунул топор. Жена заботливо припасла еды на дорогу.

Рыжий увязался было за ними, но Льок, пригрозив палкой, прогнал его прочь — такой спутник мог легко выдать их лаем.

Тихонько прокравшись по стойбищу, они вышли к берегу. Проще было бы подняться вверх по реке на лодке, отталкиваясь шестом. Но между двумя селениями, стоявшими в полудне пути друг от друга, давно существовал уговор — не ездить по этому отрезку реки ни одному, ни другому роду.

Медленно продвигались путники вдоль изгибов неширокой, но полноводной в это весеннее время реки. Льок досадовал на каждую помеху в их трудном пути, ему хотелось скорее добраться до цели и еще засветло вернуться в стойбище. Он представлял себе, как разложит перед изумленным Кибу куски драгоценного камня. Вместо одного испорченного наконечника он, Льок, сделает много новых, еще лучших. Он станет трудиться без отдыха, чтобы успеть сделать побольше, ведь дней до прихода оленей осталось совсем мало. Охотники будут довольны, и никто не посмеет сказать, что у Мон-Кибу неловкие руки.

А Боязливая, казалось, была рада всякому обросшему мхом валуну, выраставшему перед ними, всякому поваленному дереву, преграждавшему дорогу. С каждым шагом вперед ей становилось все страшнее. Что будет, если бывшие сородичи увидят ее на своем берегу? Она знала: когда девушка, став женой, уходит в чужое стойбище, она уходит навсегда. Путь обратно ей закрыт. Только ради мужа она посмела нарушить вековечный запрет. И теперь она шла, повторяя тихонько все заклятия, какие могла вспомнить, чтобы отвести беду, грозившую им обоим.

Льок остановился, поджидая отставшую жену. Заметив тревогу на ее обожженном весенним загаром лице, он взял ее за руку и ласково спросил:

— Боишься?

— Боюсь, — призналась она, — о-ох как боюсь!

— Ничего, я не дам тебя в обиду…

— Я и за тебя боюсь! Что скажут старшие?

Только тут Льоку пришло в голову, что следовало спроситься у Главного охотника. Он понял, что нарушает закон не только чужого, но и своего стойбища.

— Вернемся? — словно угадав, о чем он подумал, тихо спросила Боязливая.

— Но разве стойбищу не нужен кремень? — отвечая и жене и самому себе, сказал Льок. — Пойдем! — И он, решительно повернувшись, двинулся вперед.

— Мое сердце чует беду, — вздохнула за его спиной Боязливая.

— Твое сердце всегда чует одни только беды! — досадливо отозвался Льок, не оборачиваясь.

Боязливая умолкла.

Они шли еще долго, и только когда перевалило за полдень, Боязливая, тронув мужа за плечо, сказала:

— Вот здесь.

Льок остановился. Прямо против них, на том берегу, невысокой грядой темнели скалы, а посредине реки течение намыло две большие песчаные отмели, одну ближе к этому берегу, другую к тому.

Льок прикинул на глаз расстояние до первой отмели, подумал, потом отыскал длинную, крепкую жердь и, упершись ее концом в дно, легко перескочил на островок.

— Прыгай за мной, — крикнул он Боязливой.

— Разве я смею покинуть землю моего мужа? — с испугом прошептала она. — Зачем кричишь, тебя могут услышать.

На первой отмели в чистом песке не было даже речной гальки, и Льок с помощью того же шеста перебрался на второй островок. У его края, ближе к кремневым скалам на том берегу, выходил, пройдя под водой, отрог каменной гряды и зеленел невысокий кустарник. Льок бросился вперед и вспугнул гревшуюся на солнце гадюку. Оставляя на влажном песке чуть заметную волнистую полоску, она исчезла в зелени кустов. Следя за змеей, Льок увидел две чуть торчавшие из кустов палки с поперечиной между ними.

«Капкан! — догадался он. — Значит, не я первый придумал такую хитрую защиту от врагов!»

Подойдя к ловушке, он ударил палкой по поперечнику. Ловушка с треском захлопнулась, крепко зажав конец палки.

Под самой скалой Льок увидел полузанесенный песком кусок кремня. Вода и мороз откололи его от скалы. «Из него выйдет отличный наконечник», — порадовался Льок этой находке. Раскапывая песок концом палки, он вытаскивал один за другим куски кремня. Скоро мешок наполнился до половины. Льок приподнял его и встряхнул.

«Много будет наконечников! — чувствуя тяжесть мешка, подумал он. — А можно набрать еще и в тот, что у Боязливой».

На первую отмель Льок со своим тяжелым грузом кое-как перепрыгнул, а на берег выбраться было труднее, проток тут был шире и глубже. Боязливая перебросила несколько жердей, и Льок перешел по этим шатким мосткам.

— Дай мне твой мешок, — попросил он. — Пойду собирать на том берегу, там кремень, должно быть, еще лучше.

Но женщина торопливо сбросила жерди в воду.

— Нельзя сыновьям Лося ступать на тот берег! — с удивившей Льока решимостью сказала она. — Война будет, смерть будет!

Льок понял, что она права. Кремня и так было собрано немало. Закинув увесистый мешок за плечи, он с Боязливой двинулся в обратный путь.

Чем ближе он подходил к стойбищу, тем сильнее охватывала его тревога. Хорошо ли он сделал, нарушив запрет? Но, чувствуя тяжесть мешка за спиной, он успокаивался. Кремень так нужен стойбищу! Кибу обрадуется.

Но Кибу не обрадовался. Когда Льок высыпал перед ним из мешка камни и быстро стал подсчитывать, сколько и чего выйдет из такой большой кучи кремня, старик сразу понял, где Льок пропадал весь, день и откуда такое богатство.

— Стрелы и копья из этого кремня принесут стойбищу не удачу, а беду! — сурово сказал он. — Сложи все обратно в мешок и пойдем к Главному охотнику.

Главный охотник велел сейчас же созвать стариков.

Скоро старые охотники стали входить в землянку. Неизвестно, как и от кого они успели узнать о беде, которую снова накликал на стойбище их приемный сын. Они входили с нахмуренными, озабоченными лицами и садились на шкуры.

— Верно, соседи будут воевать с нами! — сказал Главный охотник. — Они не потерпят, что сын Лося в неурочное время вступил на их берег.

— Я же не ступал на их берег! — закричал Льок. — Я собрал кремень на отмели посреди реки, а река ничья!

Старики облегченно вздохнули и стали переговариваться между собой. На душе у Льока тоже стало легче — значит, не так уж он виноват, а теперь он сделает такое оружие из принесенного кремня, что его еще похвалят. Похвалили же за выдумку с капканами.

Но тут встал Кру и сказал:

— Чужое надо скорее бросить в воду!

Все старики согласились с ним. Поднимаясь с места и выходя из землянки, они старались не прикоснуться к мешку, лежавшему посреди жилья. Льок сидел ошеломленный, чего-чего, а этого он не ждал. Заметив его растерянность, Главный охотник велел ему взять мешок и нести к реке.

Стыдно и больно было Льоку идти с мешком за плечами впереди охотников, женщин и детей, поглядывавших на него кто с жалостью, кто с укором.

У излучины, где женщины набирали воду, толпа остановилась.

— Бросай, — хмуро сказал Главный, — бросай чужое!

Мешок, тяжело расплеснув прозрачную воду, ушел на дно.

Вздох пронесся по толпе охотников. Такое богатство было в руках, и вот его уже нет!

— Иди в свою землянку, — велел Главный охотник Льоку. — Жди, пока старшие решат, что с тобой делать.

Льок был рад поскорее уйти от всех и спрятаться хоть на время в своем жилище. Но и там он не нашел утешения. Огонь в очаге не горел. Боязливая сидела скорчившись в углу, и, когда она подняла навстречу мужу лицо, Льок увидел кровоподтек под ее глазом и большую царапину на щеке. Женщины побили Боязливую за то, что она навлекла опасность войны на стойбище. Они побили ее и за то, что она нарушила запрет стойбища отцов, ведь все они были взяты сюда из селения на том берегу реки.

Льок сел рядом. Боязливая по-детски прижалась к нему. В нетопленую землянку забрались комары. Назойливо кружась над головой, они нагоняли заунывным пением еще большую тоску.

Близнецы вернулись поздно. В теплое время дети, как и в родном стойбище Льока, сами добывали себе пищу — дикий лук и какие-то болотные коренья, от которых щипало язык, мелкую рыбешку, птичьи яйца. Увидя, что матери не до них, они забились, как маленькие зверьки, под шкуры в глубине землянки и тотчас уснули.

Льок и Боязливая еще долго сидели в темноте у холодного очага, стараясь угадать, что решат старики, что ожидает их завтра… Потом они незаметно задремали.

Рано утром их разбудил старый мастер.

— Вставай, Мон-Кибу, — сказал он, — надо работать. Олени скоро придут. Вчера твои руки спасли твою голову.

Боязливая бросилась разжигать очаг. Клубы дыма быстро выжили комаров и мух. Скоро запахло печеным мясом. В землянке сразу стало тепло и радостно, и Льоку и Боязливой показалось, что беда миновала бесследно.

Когда солнце ярко светит целый день, плохо сидеть в темной землянке. Сырость идет от земляных стен и пола и влагой пропитывает меха постели, даже сушеное мясо покрывается плесенью. Воздух нетопленого жилья становится совсем промозглым и затхлым.

У старого Кибу весной всегда ломило суставы на руках и ногах, ныли все кости. Стоило ему немного посидеть в землянке, как его одолевал удушливый кашель, ноющие пальцы начинали дрожать и удары отбойника делались неточными.

Вот почему с наступлением тепла старый мастер выносил свою шлифовальную плиту и работал на солнышке, сидя у входа в землянку.

Так и в это утро, особенно ясное и жаркое, усердно трудились Кибу и Льок, склонившись над рабочей плитой. Старый мастер шлифовал топор, а Льок заканчивал скребок для очистки кожи от волоса, который он сделал из половинки сломанного им наконечника. Это был не только скребок: сторону разлома Мон-Кибу заострил так, что она стала ножом для раскройки кож. Никто раньше не додумался до того, чтобы из одной кремневой пластинки делать два орудия! Теперь оставалось только закрепить скребок-нож в деревянной рукоятке. Она уже лежала рядом на плите. Льок протянул за ней руку и вдруг увидел, что Рыжий, спокойно дремавший до сих пор у его ног, проснулся и, задрав голову, забавно водит носом по воздуху. Крупное крылатое насекомое кружило над головой пса.

— Овод! — крикнул старый Кибу, оторвавшийся от работы. — Овод! Значит, скоро придут олени.

И тут же с другого конца стойбища донеслись звонкие голоса подростков:

— Оводы! Оводы прилетели!

На крики мальчишек из землянок выбегали охотники. Вышел и Главный охотник стойбища. Поднялась суета сборов. Главный неторопливо отдавал распоряжения. Молодые охотники и подростки, с нетерпением ожидавшие этого дня, должны были сейчас же отправиться в лес по ту сторону реки, чтобы подстеречь и выследить ход оленьего стада.

Только Льок не поднялся с места. Работы у мастеров было много, нечего было и думать, что старый Кибу отпустит его с молодыми охотниками. Льок тяжело вздохнул, и его отбойник застучал еще быстрее по кремневой пластинке.

Шумной гурьбой прошли мимо них молодые охотники. Бэй отделился от них и подошел к мастерам.

— Идешь? — спросил он брата.

Льок глазами показал на старика, медленно водившего почти законченным топором из сланца по шлифовальной плите.

— Отпусти брата, — сказал Бэй. — Ты сам был молодой. Как ему сидеть, когда мы все идем?

Кибу поднял голову, лукаво взглянул на грустное лицо Льока, потом перевел взгляд на Бэя и, что-то вспомнив, ласково усмехнулся.

— Вот и за меня когда-то просил брат… Да только меня не отпустили.

Льок помрачнел.

— Отпусти, — упрямо повторил Бэй. — Как можно не пустить охотника?

Старик опять усмехнулся.

— Ну уж иди. Доделаю сам.

Олени не всегда выходили к реке в одном и том же месте. И время их появления угадать было трудно. Иной раз они пускались в дальний путь из глубины лесов тотчас после вылета первых оводов, а иногда почему-то задерживались. Поэтому засаду на них приходилось устраивать заранее, в полудне ходьбы к югу от стойбища.

Дойдя до обычного места, разведчики разошлись по одному, растянувшись длинной цепью на восток и на запад. Каждый облюбовал себе дерево и, забравшись на сук, принялся устраивать себе из сосновых или еловых веток укрытие. Вскоре на деревьях, на расстоянии птичьего голоса друг от друга, появились огромные, круглые, но совсем не птичьи гнезда.

Льок и Бэй выбрали сторожевые посты по соседству, чтобы можно было, сойдясь, шепотом поговорить на родном языке и подменять друг друга на время сна.

Спать приходилось по очереди — один дозорный следил за двумя участками. Но ни в первую, ни во вторую ночь олени не показывались. Недолгий, урывками, сон помогал кое-как коротать ночь, зато дни, наполненные тишиной и ожиданием, казались нетерпеливой молодежи томительно длинными.

Особенно трудно было Бэю. На родине братьев не знали такого промысла. Их стойбище лежало у самого устья широкой и глубокой реки, и оленьи стада, должно быть, проходили далеко стороной. За оленем охотились по двое, по трое, а иногда и в одиночку, удача зависела от быстроты и выносливости ног, от зоркости глаза и меткости руки охотника. А здесь все было по-другому — надо было сидеть, притаившись, на дереве и терпеливо ждать, когда придет стадо. Бэю было скучно, и он сердился.

— Разве наши охотники стали бы прятаться и упускать из-под носа одну добычу ради другой, которая, может, и не появится, — возмущенно шептал он брату.

— Старики говорят, что если загнать стадо в реку, много можно набить оленей, получить много мяса…

— А разве мало мяса было в том глухаре, что сейчас улетел от меня! — не мог успокоиться Бэй. — Если бы старики не отобрали у нас копья, я никого бы не стал слушаться. Мне стыдно перед глухарем. А сейчас он, должно быть, сидит где-то на ветке и смеется: глупый это охотник, верно, вовсе не охотник.

Еще через день заскучали и другие. Стали поговаривать: может, стадо выбрало новые броды, где-нибудь восточнее, и они зря сидят на деревьях, словно совы, что ночью не спят, а днем боятся покинуть ветку и только таращат глаза, ничего не видя.

Но на следующее утро братья чутким ухом охотников уловили далекое потрескивание сухого валежника. Конечно, и другие дозорные услышали, как из глубины леса движется стадо, потому что сейчас же от одного сторожевого поста к другому прокатился, постепенно замирая, крик чайки — условный знак: «Идут олени!»

Горе охотникам, если хоть один олень почует человека. В страхе все стадо помчится за метнувшимся прочь животным, и тогда прощай богатая добыча!

Сквозь сеть хвойных ветвей, укрывавших его, Бэй пристально смотрел вперед. Мерная поступь многих копыт слышалась все ближе. В просветах между стволами показался вожак. Высоко подняв рога и насторожив уши, он приостановился, медленно водя мордой и шумно втягивая в ноздри воздух.

Но лес казался безмолвным, а запах человека заглушался густым смолистым ароматом хвои. Ничто не вызвало тревоги у чуткого вожака. Он спокойно шел вперед, а за ним, беззаботно пощипывая мох, послушно следовало стадо. Еще немного, и олени поравнялись с линией засады. Бэй увидел внизу, прямо под собой, толчею спин, путаницу рогов, услышал шумное дыхание. Никогда в жизни он не думал, что бывает столько оленей сразу. Стадо, медленно колыхаясь, будто проплыло вперед. И когда последние олени пропали за деревьями, снова прокатился птичий крик. От дозора к дозору неслось на этот раз кукушечье кукование:

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

Бесшумно соскользнув с деревьев, дозорные двинулись за стадом. Они крались широким полукольцом, все время держась поодаль, чтобы животные не приметили их. Самые крайние побежали стороной к стойбищу — известить, что олени близко.

В селении все только и ждали радостной вести. Когда олени приблизились к реке, на берегу со стороны стойбища из-за вороха наломанных елей за ними уже следили десятки глаз. Но вожак и тут ничего не почуял. Насыщенный хвойным запахом воздух не выдавал людей.

Олени начали спускаться к воде. Вожак вел их по склону не прямо, а наискось — к островку, почти перегораживающему течение. Этого нельзя было допустить — кругом островка были отмели, и олени, почуяв недоброе, могли почти посуху в несколько прыжков пересечь реку и вихрем пронестись мимо засады. Оленей надо было во что бы то ни стало направить на глубокое место.

Люди хитрее зверя. Один из дозорных уже, крадучись, забежал сбоку. Он быстро развернул и встряхнул по ветру мокрую волчью шкуру, и густая струя страшного запаха ударила в ноздри вожаку.

Он коротко замычал, и тотчас все стадо беспокойно затопталось на месте. Но охотник снова туго скатал шкуру шерстью внутрь, и когда вожак еще раз втянул в себя воздух, волчий запах исчез. И все-таки встревоженный старый самец решил держаться подальше от подозрительного места. Он повернул в сторону от островка и повел стадо через реку прямиком.

Осторожно ступая в холодную воду, вздрагивая и поводя ушами, олени медленно погружались все глубже, пока наконец не поплыли, пересекая течение. Когда передние достигли середины реки, из засады на противоположном берегу выскочили женщины и дети. Они бегали взад и вперед, кричали, стуча палкой о палку, и размахивали руками. Испуганные животные попытались было повернуть назад, но и на том берегу раздались вопли и улюлюканье дозорных. Олени сбились в кучу и поплыли по течению. Люди бежали вдоль воды, не давая стаду пристать к берегу. А на воде их настигали в легких челноках охотники с копьями, с дротиками, с двузубцами из оленьих рогов. Животные заметались. Обезумев, они бросались из стороны в сторону, налезая грудью на передних, те шарахались, тесня и давя соседей. Охотники не подпускали оленей к местам, где они могли коснуться копытами дна. Быстрая река несла сгрудившееся стадо к озеру, а люди с челнов били оленей топорами и кололи копьями, стараясь не ударять в хребет, чтобы не сломался хрупкий наконечник. Вода окрасилась кровью раненых. Погибла чуть не половина стада, пока передним все же удалось добраться до спасительной мели. Огромными прыжками, вздымая тучи брызг, выскочили олени на берег и скрылись в лесу.

Охота выдалась удачная. И хоть много убитых и раненых животных течением унесло в озеро, люди не горевали об этом. У них осталась большая добыча, которую они стали вытаскивать на берег свежевать. Лакомые части внутренностей складывали в содранные еще теплые шкуры, а тушу рассекали надвое.

Пригибаясь под тяжестью ноши, один за другим уходили в стойбище охотники, женщины и те подростки, что были посильнее. Никто не замечал ни оводов, круживших над ними, ни комаров, облеплявших лица, — все спешили скорее добраться до селения и начать пиршество.

Пять дымков сизыми струями поднимались на поляне — это пылали костры, зажженные в честь удачного промысла. Колдун уже совершил обряд примирения с душами животных, молодые охотники проплясали олений танец, женщины разложили на бересте еще теплые потроха. Их не заготовляли, как мясо, впрок, не коптили, не сушили, а торопились съесть. Пиршество было в разгаре. Руки и губы людей стойбища лоснились от жира. Даже вечно голодные псы были так сыты, что уже не дрались из-за костей. Солоноватая кровь вызывает жажду, но отяжелевшим от еды охотникам лень было подняться с места и пойти к реке напиться. Две женщины с неохотой встали и, захватив большие берестяные ведра, отправились к реке.

Скоро они прибежали обратно, с распущенными по плечам в знак беды волосами, и, задыхаясь, остановились перед Главным охотником. Веселый шум пиршества прервался. Все повернули к ним головы и ждали, что они скажут.

— Там на реке лодка… — вымолвила наконец одна из женщин.

— Соседи прислали красного, с красной стрелой, — подхватила другая.

Все вскочили со своих мест, матери громко звали ребятишек, молодые охотники бросились к месту, где грудой лежали их копья.

Главный охотник поднялся на ноги и, подав знак старикам, торопливо пошел к реке. Старики двинулись за ним. Только Кру и Кибу нарочно замешкались. Они незаметно подозвали Льока.

— Теперь, должно быть, тебя не спасут ни твои умные руки, ни твоя хитрая голова. Уходи в лес на три дня и три ночи.

Льок, не понимая, что случилось, но чуя недоброе, обогнул стороной костры и, хоронясь за деревьями, пошел прочь от стойбища. Когда юноша скрылся из виду, Кру и Кибу поспешили вдогонку за Главным охотником.

Перед тем как выйти к реке, Главный охотник зашел в свою землянку и вынул из берестяного колчана три стрелы. Одну он оставил себе, две отдал Кру и Кибу. Все три старика оправили на себе одежду, приосанились и медлительной, мерной поступью, держа стрелы острием вниз, спустились к берегу. Охотники, подростки и тихо причитающие женщины с ребятишками на руках, не смея приблизиться, толпились поодаль.

Посредине реки покачивалась большая, выдолбленная из осины лодка. Два гребца, уперев шесты в дно, удерживали ее на месте. Между ними стоял старик в одежде, выкрашенной ярко-красной охрой. В протянутой руке он держал окровавленную стрелу, острием направленную на стойбище, — знак, что этому селению объявляется война.

Главный охотник, Кру и Кибу, подойдя к самой воде, протянули «красному» свои стрелы, по-прежнему, в знак миролюбия, повернутые к земле.

Лодка приблизилась к берегу, и одетый в красное взял протянутые стрелы. Принятие дара означало, что приехавшие согласны на мирное разрешение спора.

— Вашего стойбища человек нарушил обычай предков и взял наше добро, — сказал одетый в красное и показал лежавший на окрашенной охрой ладони кусок кремня.

— Нашего стойбища человек не вступал на ваш берег, — с достоинством ответил Главный охотник стойбища.

— Но он взял то, что принадлежит нам.

— Пусть твои храбрые гребцы опустят руку в воду. Там, на дне, вы найдете ваше добро. — И Главный охотник показал место, куда был сброшен мешок.

Когда один из гребцов вытащил мешок из воды и высыпал кремень на дно лодки, посланец, опять направив стрелу на стойбище обидчиков, спросил:

— Разве это не наше добро?

— Разве олень, перебежавший с вашего берега на наш, не делается нашей добычей? — ответил Кру.

Одетый в красное молчал.

— Разве эти камни не сами ушли с вашей земли? — добавил Кибу. — Наш человек не коснулся вашей скалы.

— Он подобрал их в песке островка, что лежит у нашей земли, а нам оставил в насмешку свои следы и палку в охранной ловушке…

— Разве можно по воде провести рубеж? — опять спросил Кибу. — Разве песок не принадлежит воде? Она его приносит, она его уносит. Разве вода ваша или наша?

Старик опять замолчал, но острие окровавленной стрелы в его руке не опустилось книзу — спор был еще не кончен.

— Вы говорите, что ваш человек не нарушил обычая, — сказал наконец одетый в красное, — но он приходил не один. Рядом с его большим следом был меньший, женский. Сына Лося привела дочь нашего рода! Вы наказали ее?

Теперь молчали старики стойбища.

— Выдайте нашу дочь, мы сами накажем ее.

Окровавленная стрела в руках посланца немного опустилась к земле.

— Но у нее двое сыновей, — проговорил хмурясь Кибу, — кто заменит им мать?

— Если мы забираем назад нашу провинившуюся дочь, мы забираем и ее детей.

Старики не отвечали, и конец стрелы снова поднялся.

Главный охотник стойбища переглянулся с Кру, а добрый Кибу печально опустил голову.

— Пусть будет, как вы требуете, — проговорил Главный охотник и, не оборачиваясь назад, крикнул: — Приведите женщину и детей!

Сыновья Боязливой оказались тут же на берегу, их взяли на руки и передали в лодку. Не понимая, в чем дело, мальчики радовались, что их покатают, и весело смеялись. Оставшиеся на берегу сверстники завидовали им. Вскоре притащили рыдающую женщину. Гребец бросил на берег сыромятный ремень. Им связали руки и ноги несчастной жены Льока. Один из охотников поднял ее и перенес в лодку.

Тогда одетый в красное протянул Главному охотнику окровавленную стрелу. Это был знак, что переговоры закончились миром. Лодка, постепенно удаляясь от берега, пошла вверх по течению. Пока она не исчезла за поворотом и не заглохли крики женщины, никто, даже маленькие дети, не тронулся с места.

Так откупилось стойбище от угрозы войны и неминуемого разорения. Селение северных соседей было многолюднее. К тому же нападать выгоднее, чем обороняться. Нападающие сами выбирают время, чтобы нагрянуть врасплох.

Льок вернулся в стойбище той же ночью. Старики велели ему не показываться трое суток, но как мог он укрываться от опасности, если стойбищу грозила какая-то беда, притом из-за него. Весь долгий день он бродил по лесу, пытаясь уснуть на мягком мху, вставал и вновь без цели блуждал по чаще. Поздним вечером он не выдержал и решил узнать, что делается в селении.

Крадучись, словно рысь, пробрался он к поляне, где темнели в сумраке ночи невысокие бугры земляных крыш. Он подполз к одной из них и услышал доносившееся из-за полога сонное бормотание старухи. Подкрался к другой — там громко храпел охотник.

Тогда Льок направился к своей землянке. Рыжий, повизгивая, ткнулся влажным носом в его руки. Хорошо вернуться к своему очагу! Льок тихо приподнял полог, но на него пахнуло холодом нетопленого жилья. В землянке на разные лады звенели комары. Протянув руки, Льок шагнул к стене, к спальному месту, и в темноте стал ощупывать шкуры. Ни жены, ни детей в землянке не было.

Льок понял, что с Боязливой случилась беда. Ведь женщина должна спать только у своего очага. Если Боязливой не оказалось в землянке, значит, ее нет и в селении. Неужели ее увез посланец соседей, одетый в красное и державший окровавленную стрелу? Но если женщину увозили в родительское селение, значит, ее обрекали на смерть! То, что не было и сыновей Боязливой, подтверждало страшную догадку — вина родителей падала также на головы детей…

Льок бросился к землянке Кибу.

Старые люди спят мало, и сон их очень чуток. Едва Льок успел войти и осторожно, чтобы не задеть в полумраке ногой священных углей очага, сделал два шага, как старик проговорил:

— Утром пойди к Главному охотнику. Он все скажет.

Напрасно Льок задавал один вопрос за другим. Старик больше не промолвил ни слова.

Льок опустился на свое привычное место, и первое, что увидел, было новое орудие — скребок-нож, который он собирался подарить Боязливой. Оно было сделано из половины того сломанного наконечника, из-за которого Льок пошел к соседям добывать кремень. Льок долго держал на ладони старательно заостренную с двух сторон пластину.

Кибу тоже не мог спать. Он вышел из землянки, и вскоре послышалось шуршание сланца о поверхность шлифовальной доски. «Ш-ш-ш, ш-ш-ш», — доносилось до Льока, сидевшего в полумраке у почти погасшего очага.

«Старик не говорит ни слова, значит, беду ничем не поправишь, — думал Льок, прислушиваясь к однообразный звукам. — Можно было бы поправить — старик научил бы меня».

Ночь казалась бесконечно долгой. Невыносимо было ждать рассвета, и Льок побежал к приемному отцу. Там все спали.

— Где Боязливая? — крикнул Льок.

— Пойди к Главному охотнику, — сразу отозвался старик, повторив слова Кибу. — Он скажет.

— Ты скажи! — забывая, что перед ним старший, настаивал Льок.

— Боязливую отдали северным соседям, — медленно ответил Кру. — Она нарушила обычай отцов, ее закопают в землю.

— Это я виноват, меня надо наказать! — крикнул юноша.

— Соседи не могут тебя наказать, ты нашего рода. Они собрались идти на нас войной, но не захотели лить кровь многих. Мы отдали им нарушившую запрет.

— А ее дети? — прошептал Льок, прислушиваясь к спокойному дыханию спящего в изголовье Бэя мальчугана.

Смеющаяся зашевелилась и тихонько вздохнула. Но ни она, ни старик не ответили на вопрос.

Льок стоял, прислонившись к стене, пока не раздались голоса девушек, шедших мимо землянки за водой. Кру разбудил Шух. Сонно потягиваясь, она взяла берестяные ведра и пошла догонять подруг.

День в стойбище начался как обычно. В жилищах просыпались люди, весело перекликались мальчишки, отправляясь в лес за топливом.

У Льока, словно у старика, подгибались колени, когда он вышел из землянки Кру и побрел к Главному охотнику стойбища.

— Это я нарушил обычай! — с трудом проговорил он. — Боязливая не виновата! Она не могла ослушаться мужа. Я пойду к ним, пусть они лучше меня накажут…

— Как ты можешь уйти, если мы не отпустим тебя? — удивился Главный охотник. — Неужели на твоей родине каждый делал, что хотел? Ее уже нет в живых. А ты нужный нам человек. Ты хороший мастер. — И, желая утешить Льока, добавил: — Осенью отправим тебя вместе с женихами за новой невестой.

Охотнику не подобает плакать. Глотая слезы, Льок ушел от Главного. У входа в свою землянку он остановился, тяжело было войти в это опустевшее жилище. Тут кто-то взял его за руку и повел, как маленького ребенка. Это был Кибу.

— Здесь тебе будет лучше! — сказал старый мастер, вводя Льока к себе в землянку.

Едва не нарушенная кровавой схваткой жизнь селения шла своим чередом. Никто не упрекал Льока, хотя самовольный поступок молодого мастера чуть не навлек беду на сородичей. Все понимали, что он не желал зла стойбищу. Молодые охотники часто заговаривали с Льоком о том, как они вместе пойдут осенью к северным соседям выбирать жен. Льок отмалчивался — он не мог забыть Боязливую. Ему было горько, что в селении уже не помнят о ней. Но это было не так. Женщины, когда поблизости не было мужчин и даже детей, часто говорили о Боязливой. Соблюдая черед, каждую ночь до наступления полнолуния женщины приносили в опустевшую землянку Боязливой еду и питье, чтобы насытить души погибшей и ее детей.

Льок совсем переселился к старому Кибу. Они вместе варили себе еду и спали рядом. Но теперь около землянки мастера редко слышался перестук двух отбойников. Льоку опротивела любимая раньше работа. Все чаще он стал уходить из стойбища, стараясь быть вместе с Бэем. Кибу укоризненно качал головой, но все же отпускал его.

С берега озера вдалеке виднелось несколько островков. Охотники стойбища зимой добирались иногда до них по льду в поисках забредающих туда с материка рысей. Охота на рысь трудна и опасна. Обычно этот зверь труслив, но раненый он приходит в такую ярость, что бесстрашно бросается на человека. Нарядный мех рыси очень ценился, в ее шкуру женихи заворачивали дар своей будущей жене — разукрашенное брачное ожерелье. Из-за красивого меха рыси и ходили сюда молодые охотники, когда замерзало озеро.

Но летом к островам никто не ездил. Люди стойбища боялись глубокого огромного озера, где неожиданно налетали бури, как на море.

Богатый зверем лес и река, изобилующая рыбой, кормили всех досыта круглый год. Зато братьям тем и полюбилось озеро, что напоминало море. Здесь, на островах, они были только вдвоем и могли спокойно говорить друг с другом на родном языке. Вот почему они часто уезжали в долбленом челноке к островам лучить рыбу. Белые ночи уже заметно потемнели, стояла самая удобная пора для этого промысла. Братья зажигали на носу лодки толстые смолистые сучья, свет которых вырывал из темноты кусок озерного дна. Льок, чуть шевеля веслом, медленно вел лодку вдоль отмели, а Бэй, перевесившись через борт, с острогой наготове, всматривался в светлый круг, перемещавшийся по дну.

В этом круге, на освещенном песке, четко виднелись темные спины рыб. Иногда это бывали лобастые налимы, иногда длинномордые, большие щуки. Меткая рука Бэя не знала промаха. От удара острогой в голову сейчас же всплывал белым брюхом вверх оглушенный налим. Больше возни было со щукой. Даже пригвожденная ко дну острогой, живучая хищница била хвостом и разевала огромную, зубастую пасть до тех пор, пока удар копья не перебивал ей позвоночник. Лодка постепенно наполнялась крупной добычей, но Бэй все был недоволен.

— Болтаемся по воде, как щепки, — ворчал он, втаскивая в лодку большого скользкого налима. — Что это за промысел? Вот на море есть где показать и силу и смелость! А какая здесь жизнь: добудешь — ладно, не добудешь — тоже не беда! Живем, прячась в лесу, как кроты…

— Зато если Хозяин моря не посылает добычу, — сказал Льок, — голодает все стойбище…

— Если бы сородичей научить ставить капканы, у них бы не было весной голода, — задумчиво ответил Бэй. — Я теперь умею делать ловушки на каждого зверя.

— А я из черного камня научился делать хорошие орудия…

Они помолчали. Потом Бэй взглянул на брата и сказал:

— А что, если?.. — начал он.

— Я сам об этом думаю. Мне все снится, что мы вернулись назад.

— И я все об этом думаю. Начну есть и думаю: «А как наши? Как у них промысел в это лето?»

На светлом дне зачернела мясистая спина громадного налима. Бэй, словно нехотя, проткнул ему острогой голову и, прижимая рыбу к песку, добавил:

— Но что сказать сородичам? Почему мы убежали, почему вернулись назад? Как объяснить, что у Кремня оказался человечек с твоего ожерелья?.. Сразу всего не придумаешь.

Льок кивнул головой.

— Надо долго думать.

Причалив к берегу, рыболовы развели костер, развесили рыбу коптиться в дыму и улеглись у огня. Засыпая, Бэй сказал брату, как когда-то уже говорил:

— Я все думаю и думаю, а придумать ничего не могу. Ты хитроумный, ты, верно, придумаешь.

Под утро Льок разбудил Бэя.

— До чего же ты долго спишь! — недовольно заговорил он. — Я давно придумал, а ты все спишь и спишь.

С Бэя сразу слетел сон.

— Говори скорей, — заторопил он брата.

— Надо так сказать сородичам… начал Льок. — Когда охотники в хранилище промысловых одежд накинулись на Кровавого Хоро, он побоялся показываться нам и выпустил Кремня, в образе которого жил. Значит, у ям был настоящий Кремень. Он не смел вернуться в стойбище — ведь мы бы подумали, что это опять пришел Хоро, — а есть ему хотелось, он и стал разрывать ямы…

Бай слушал, кивая головой.

— А твой человечек? Как он попал к Кремню? — спросил он.

— Человечек? Его сдернул с моей шеи лесной дух и подарил Кровавому Хоро, вот он и оказался у Кремня. А мы ушли с тобой на юг, потому что так велели мои духи. Они сказали, что там мы научимся делать ловушки и хорошие орудия, чтобы сородичи никогда не голодали весной. Мы научились, как надо их мастерить, и вернулись на родину.

Бэй восхищенно смотрел на брата.

— Как все складно у тебя получилось… Вот удивится старый Нюк, когда палки сами наловят тетеревов. — И Бэй громко засмеялся, представляя изумление сородичей. — Давай уйдем сегодня, — сказал он и стал торопливо снимать с жердей коптившуюся рыбу.

Братьям следовало бы остаться на рыбалке еще дня два. Стояла тихая погода, и после недавних бурь на отмелях у островов скопилось много рыбы. Но Льоку и Бэю не терпелось осуществить задуманное.

До сегодняшней ночи им самим казалось, что они совсем привыкли к стойбищу потомков Лося. Они обходили ловушки и лучили рыбу в тихой реке и на озере. Льок целыми днями просиживал со старым мастером, склонившись над каменной рабочей плитой, а Бэй стал одним из лучших охотников селения. Жизнь текла спокойно, по заведенному порядку, и братьям думалось, что так и будет всегда. Но стоило сказать вслух то, что каждый из них таил от другого, как они снова почувствовали себя сыновьями Кита. Жизнь далекого родного стойбища была тревожной, голод почти каждую весну угрожал смертью жителям морского побережья. А в лесном селении у огромного озера было всегда сытно и спокойно. Все же тоска по родным местам и по родным людям с такой непреоборимой силой охватила братьев, что они больше не хотели медлить даже дня.

Льок бросился помогать Бэю складывать еще не докоптившуюся рыбу в лодку.

— Значит, ты опять будешь колдуном? — спросил Бэй, передавая Льоку еще теплую от дыма щуку.

— Ой, нет, нет. — Тяжелая рыбина даже выскользнула из рук юноши и шлепнулась за борт. — Я хочу быть как все! Я скажу, что духи наказали меня за то, что я потерял их дар — фигурку человечка, и они отступились от меня. Я хочу быть как все! Да я никогда и не был колдуном и никаких духов никогда не видел…

— Как не видел?! Ты же всегда говорил: «Мои духи велели мне сделать так или этак». Значит, ты обманывал нас?

— Я не хотел… Но это всегда само получалось… Разве ты не помнишь, как Кремень приказал добыть для селения пищу? С лебедя и началось…

Бэй все еще не мог поверить.

— Как же ты говоришь, что не видел духов, когда даже мы, простые охотники, видели Роко. Он показался нам в ночь посвящения.

Льок тихонько засмеялся, вспомнив, как он погрозил кулаком охотникам и те отступили.

— Это был не Роко, это был я…

От изумления и гнева Бэй не мог вымолвить ни слова, он повернулся и ушел в глубь островка.

Льок постоял на берегу, но брат не возвращался. Тогда он пошел искать его.

Бэй лежал на земле, уткнув лицо в мягкий мох. Льок тихонько тронул его за плечо.

— Уйди! — крикнул Бэй, не поднимая головы. — Как я вернусь к сородичам с таким обманщиком?!

Льок сел рядом с братом. Терпеливо дождался, пока тот немного успокоился, потом заговорил. Он рассказал, как старалась погубить его Лисья Лапа, как Кремень хотел бросить его в порог, как горевал Ау, когда Главный охотник дал ему плохой гарпун, как он, Льок, помог ему, подарив гарпун прежнего колдуна…

Долго говорили братья на пустынном островке и вернулись в селение только под вечер.

Бэй хотел, чтобы Смеющаяся ушла с ними, и очень обрадовался, когда, вернувшись с рыбной ловли, застал ее одну в землянке. Он присел к очагу и рассказал, что задумали они с братом.

— Ты пойдешь с нами? — спросил он.

— Я не умею говорить по-вашему, — испуганно ответила она. — Ваши женщины не примут меня…

— Ты быстро научишься, — успокоил ее Бэй. — Ведь мы тоже не знали вашей речи.

— У меня здесь и сестра, и все мои сверстницы, — сказала Смеющаяся. — А там все чужие. Как они отнесутся ко мне?

Этого Бэй опасался и сам, но все же уговаривал жену.

— Ты ведь придешь с нами…

Смеющаяся не знала, на что решиться, ей было страшно идти к чужим людям и не хотелось расставаться с Бэем.

— Вчера мой сын ушел с другими детьми на птичий промысел, — в конце концов сказала она. — Как я могу оставить его одного? Вот он вернется, тогда дам ответ.

— Хорошо. Буду ждать, — согласился Бэй.

Птичий промысел продолжался долго. Начинался он в полнолуние, а заканчивался следующим полнолунием. Когда наутро братья пошли осматривать ловушки, Бэй сказал Льоку:

— Сейчас уходить нельзя. В лесу еще голодно. Надо подождать, пока появятся грибы, ягоды и подрастут птенцы. Сейчас в пути нечего будет есть. И Смеющаяся ждет с птичьего промысла сына.

Льок ничего не ответил, он сразу понял, почему Бэй, так торопивший его, теперь откладывает задуманное.

Однажды утром Льок встал, приготовил еду для себя и Кибу, поел и, как всегда в последнее время, направился к выходу. Он уже приподнял полог, но тут его окликнул старый мастер.

— Подожди, — сказал он. — Разве ты уже не Мон-Кибу? Смотри, как бы камень не перестал тебя слушаться! Уже лето в разгаре, скоро у нас будет большое празднество. Молодые охотники из соседнего стойбища придут сватать невест, а старые — обменивать свои орудия на наши. Чем сможет похвалиться наш род? Я уже стар, много не наработаю. Садись, Мон-Кибу, рядом со мной.

Льок помедлил немного и присел у рабочей плиты рядом со старым мастером. И вот в землянке раздался давно не слышавшийся двойной перестук отбойников.

Но дело у Льока сначала не спорилось. Он торопился, будто хотел наверстать упущенное время, и камень выскальзывал из его пальцев, отбойник ударял не по тому месту, которое намечал глаз. Льок искоса взглядывал на старого мастера — не смеется ли тот над ним, — но Кибу низко опустил голову, казалось, он весь ушел в работу. Юноша успокоился, и теперь каменные чешуйки стали падать из-под отбойника на рабочую плиту ровные и тонкие. Рука приобрела прежнюю уверенность, и Льок вдруг удивился, что его совсем не тянет ни к озеру, ни в лес и, как прежде, ему хорошо со старым мастером.

Так прошло несколько дней.

Льок старательно шлифовал сланцевый топор, когда в землянку вошел Главный охотник стойбища. Он окинул одобрительным взглядом почти законченное орудие и спросил старика:

— Хватит ли нам изделий?

Кибу молча откинул оленью шкуру, покрывавшую уложенные рядом кирки, топоры, тесла и долота, изготовленные из сланца, в котором так нуждались соседи.

— У соседей будет меньше, — уверенно сказал Главный охотник, — ты не терял зря времени.

— Пришлось нам посидеть с Мон-Кибу, — озабоченно ответил старый мастер, стараясь не показать, что доволен похвалой, — орудия из желтого камня, что наменяли прошлым летом, почти все поломались…

— Желтые наконечники хуже красных, — согласился Главный. — Когда наши мужчины пойдут звать гостей, они скажут им, чтобы несли красные, а желтые пусть оставят себе.

— Но, может, они мало принесут?

— Тогда осенью мы отнесем свои изделия к северным друзьям. Их работа не хуже, чем у южных!

Когда Главный охотник ушел, Льок спросил:

— Северные — это те, у кого наши берут жен?

— Да. Туда наши охотники пойдут потом, незадолго до того, как олени начнут перекочевывать через реку на зимовье в лес. Верно, и ты возьмешь себе жену?

— Нет, — угрюмо сказал Льок, — я в то селение не пойду. Не надо мне жены.

— Ну, там видно будет, — успокаивающе ответил Кибу. — Об этом рано еще говорить. Сначала девушек будем выдавать. Они сейчас только об этом и думают.

В эти дни девушки не знали покоя. Их матери озабоченно перебегали из землянки в землянку посоветоваться друг с другом, а заодно и поглядеть, хороши ли наряды у соседних невест, не красивей ли, чем у дочери. Кое-кто, прибежав назад, торопливо начинал подшивать к свадебной малице новые кусочки разноцветных мехов — чем лучше наряд у невесты, тем больше будут смотреть на нее женихи.

У Шух не было матери, но она подготовилась не хуже других. Старый Кру напромышлял немало зверья, целый ворох самых лучших шкур припас для дочери. Да и Бэй с Льоком не забывали названую сестру. А Смеющаяся помогала ей шить, на это она была мастерица.

Наконец все было готово у невест стойбища. И вот как-то под вечер, разодетые в брачные наряды, девушки вышли из землянок. Трижды обошли они с песнями вокруг стойбища. Это был знак, что они велят охотникам звать женихов.

На следующее же утро отрядили трех посланцев — приглашать соседей южного стойбища на празднество. В селении поднялась суматоха — шли последние приготовления к встрече гостей.

Гости прибыли сутки спустя. Шли чинно. Впереди — Главный охотник соседнего стойбища. Он нес на спине красиво расшитый мешок с товаром, за ним шествовали пожилые охотники, и позади всех шли долгожданные женихи, бережно держа перед собой завернутые в мех брачные ожерелья.

Гостей усадили на поляне посреди стойбища, против входа в землянку Главного. Старики, присев на корточки, неторопливо разложили перед собой принесенные для обмена изделия: кремневые наконечники для копий и дротиков, разные стрелы, острые — на птицу, тупые и короткие — на мелкого пушного зверя.

Охотники помоложе сели по правую сторону. По левую в ряд разместились женихи, важные и неподвижные, как резной столб в землянке колдуна. Каждый из них держал на коленях сверток с ожерельем. Много труда вложили сами женихи и их матери, чтобы соорудить это пышное украшение, которое предстояло надеть на шею невесте. Оно собиралось долго, частями; в нем были разноцветные перья и хитроумные плетенья из тонких ремешков, были резцы бобров, лисьи лапки и непременно челюсти щук, потому что щука считалась священной рыбой южного селения.

Мимо женихов прохаживались молодые охотники стойбища, отпуская веселые шутки. Женихи оставались невозмутимыми. Может быть, они были бы не прочь переброситься словом со сверстниками, но нельзя уронить свое достоинство, и они продолжали молча ждать, когда начнется пиршество и им покажут невест.

Старики не теряли времени даром. Главный охотник стойбища, Кибу, Кру и еще четверо старых охотников деловито осматривали выставленные гостями изделия. Хитрые соседи разложили орудия из желтого кремня, но зоркие глаза Главного охотника стойбища и старого мастера приметили, что к поясу одного из старших гостей был привешен туго набитый тяжелый мешочек. Видно, сначала хотели сбыть, что похуже, а что поценнее — припрятывали на крайний случай.

— Видишь? — тихонько подтолкнул Главный охотник старого Кру, неприметно кивая на мешочек.

— Вижу, — ответил тот, глядя совсем в другую сторону, туда, где сидели женихи.

— А что ты видишь? — с усмешкой спросил Кибу.

Тут Кру понял, что ответил невпопад, и рассердился:

— Зачем спрашиваешь? Разве мои старые глаза ничего уже не могут разглядеть?

— Твои старые глаза уже, верно, высмотрели хорошего жениха для дочери, — сказал Главный охотник. — Пусть теперь твои глаза посмотрят на орудия соседей. Пора начинать обмен.

Кру шагнул к принесенным орудиям, посмотрел, подумал, потом, быстро нагнувшись, повернул острием назад в одном ряду — три, в другом — два наконечника, это значило: «Таких не берем, несите обратно», Кибу одобрительно гудел за его спиной — правильно делает старый охотник, эти наконечники никуда не годятся.

Пока Кру продолжал свой придирчивый осмотр и гости забирали отвергнутые им изделия, Льок, по знаку Кибу, вынес из землянки свои изделия и разложил их против принесенных.

У гостей заблестели глаза, но никто даже не пошевельнул рукой. У разложенных гостями орудий старый мастер провел черту — это был знак того, что хозяева требуют прибавки. Гости пошептались и из заветного мешка достали десяток красных кремневых орудий.

Торг длился долго. Когда хозяева решили, что изделий с обеих сторон выставлено достаточно и никому не будет обидно, они прибегли к давно испытанному средству — Главный охотник стойбища велел нести угощения.

У женщин все было готово еще с утра. Они быстро и ловко расставили перед гостями рыбу, дичь, вяленую оленину, съедобные коренья и ягоды, юноши важно вынесли три больших сосуда с веселящим напитком и поставили самый большой перед стариками, другой, немного поменьше, — перед охотниками, третий поднесли женихам.

Проголодавшиеся гости жадно накинулись на еду. Они усердно работали челюстями, а берестяные ковши с напитком переходили из рук в руки. Только женихи по-прежнему сидели, как врытые в землю, им не полагалось ни пить, ни есть. Жених будет пировать потом, в землянке невесты.

И хозяева не притрагивались к еде, надо было сначала закончить обмен. Томиться пришлось недолго. Напиток закружил голову соседям, и они перестали дорожиться. Потомки Щуки взяли изделия потомков Лося, потомки Лося забрали орудия потомков Щуки.

Теперь уселись пировать и хозяева, сосуды пошли по кругу. А когда оба сосуда опустели, то хозяева и гости без стеснения распили и жениховский напиток.

Одно дело было кончено, следовало начинать другое.

Старухи вывели разукрашенных меховыми одеждами смущенных невест и усадили их в ряд перед женихами. Нелегко выбрать себе жену среди девушек, которых видишь в первый раз. Юноши разглядывали невест — какая из них красивей, старались угадать, кто будет ловчее работать. Осмелев, девушки подняли глаза на женихов.

Разряженная Шух еще раньше, сквозь опущенные ресницы, приметила, что на нее не отрываясь глядят двое. У обоих были широкие плечи, крепкая шея, большие, сильные руки, оба, должно быть, хорошие охотники. Но когда девушка пристально взглянула на них, ей показалось, что один из них, сидевший с краю, чем-то похож на Бэя, у него было такое же доброе, смелое лицо. Шух только успела подумать про это, как к ней тихонько подкралась Смеющаяся и зашептала в самое ухо:

— Выбирай крайнего. С ним тебе будет хорошо, как мне с Бэем.

И Шух больше не отводила глаз от этого молодого охотника. Его сосед подождал еще немного, но, увидя, что понравившаяся ему девушка не обращает на него внимания, тихонько вздохнул и занялся другими невестами. В этом году выбор у женихов был богатый: их было девять, а невест — тринадцать.

Когда старухи решили, что молодежь достаточно нагляделась друг на друга, они позволили наконец женихам встать. Некоторые из молодых охотников нерешительно топтались на месте, они еще не выбрали сами или не были уверены в согласии невесты.

Девушка могла ведь и не принять подарка, а быть отвергнутым не пристало молодому охотнику… Но юноша, похожий на Бэя, не колебался, он шагнул к Шух и протянул ей завернутое в мех рыси свадебное ожерелье. Взяв сверток, Шух дрожащими руками отогнула край пушистой шкуры. Это значило, что она дала согласие. Жених дернул за другой край шкуры, и Шух счастливо улыбнулась. Такого пышного ожерелья, пожалуй, ни у кого не было! Зеленые, белые и желтые перья торчали из него в разные стороны.

В ожерелье были вплетены беличьи хвосты, а посредине красовалась зубастая челюсть огромной щуки, окруженная бобровыми резцами. На длинном ремешке к ожерелью был привязан волчий клык и коготь медведя. Девушка не ошиблась в выборе: жених — совсем молодой охотник, а уже добыл и медведя, и волка, и рысь.

Юноша, гордый тем, что его подарок понравился, надел ожерелье на шею невесты. Шух взяла жениха за руку и повела в отцовскую землянку. За ними пошли родичи — довольный Кру, Смеющаяся с Бэем и сыном и грустно улыбающийся Льок.

Гости пробыли в стойбище три дня. Это было веселое время. Старики пировали на опушке под тенью деревьев. Молодые охотники мерились силой и ловкостью — метали копья, пускали стрелы из луков или попросту, взявшись в обхватку, старались повалить друг друга на землю. Особенно усердствовали женихи, чтобы не ударить лицом в грязь перед невестами. Самым ловким и сильным оказался жених Шух. Он победил подряд пятерых сыновей Лося на глазах у невесты, и Шух сияла от гордости. Бэй, сперва тоже улыбавшийся, с каждой новой победой молодого охотника хмурился все больше. Наконец он не выдержал и вступился за честь стойбища. Копье его воткнулось в землю на четыре шага дальше копья жениха, зато стрела жениха взвилась выше и упала на два шага дальше. Теперь спор должно было решить единоборство. Тут и старики забыли свое стариковское веселье — сосуд с напитком — и подошли поближе. Шух и Смеющаяся, крепко держась за руки, не сводили глаз с состязавшихся, и каждая желала победы своему. Схватка длилась долго, иногда казалось, что верх одерживает жених, иногда — Бэй. Но все-таки победил Бэй. Огорченная Шух отпустила руку Смеющейся, а Кру, увидев, что дочка готова заплакать, примирительно сказал:

— Как же ты хочешь, чтобы годовалый олень победил двухгодовалого!

Состязание Бэя с женихом Шух напомнило старикам давние времена их юности — они как юнцы, тянулись на палках, боролись, стреляли в цель из луков. В сумерки разожгли костры, прыгали через них, плясали, пели.

Наконец подошло время расставаться. В эту ночь также никто не спал. Только вместо веселого смеха по стойбищу разносилось заунывное пение — это причитали матери над дочерьми, которых они никогда больше не увидят. Четыре девушки, оставшиеся невестами еще на год и потому проплакавшие три дня пиршества, теперь радовались: им не надо было покидать родное стойбище. Невест страшила предстоявшая новая жизнь в незнакомом селении и в то же время радовало, что у них скоро будет Свой очаг и что священный обряд приобщения к духам этого очага совершат не чужие, незнакомые женщины, а свои — старшие сестры и тетки, тоже дочери Лося, которых сыновья Щуки взяли в жены год, десять или двадцать лет назад.

Когда солнце поднялось над лесом, люди стойбища и соседи двинулись к берегу озера. В узком заливе между двумя мысами покачивались лодки. Но гости даже не взглянули на них. Они пришли пешком, пешком должны были и уйти. Лодки были приготовлены для невест. Обычай велел, чтобы от родного стойбища до места новой жизни их в последний раз провожали свои. И теперь девушки-невесты, окруженные родными, стояли у залива, глядя вслед уходящим. Те цепочкой растянулись по берегу. Впереди шел Главный охотник, за ним. — старики и охотники, а позади женихи. Женихи то и дело оборачивались.

Только молодой охотник, взявший в жены Шух, долго крепился и не оглядывался, храня степенное достоинство. Все же у крутого поворота не выдержал и он. Но вместо милого, опечаленного лица девушки он увидел чудовище с огромной головой и длинным хвостом. Выворачивая руки и ноги, чудовище плясало, прыгало и рычало на голоса разных зверей. Молодой охотник сначала испугался, потом понял — это колдун покидаемого ими стойбища отгоняет от своей земли чужих духов, которые могли проникнуть в селение вместе с гостями.

Когда последний из гостей скрылся за мысом, начались проводы невест. Под плач матерей и младших сестер они по двое усаживались в лодки. С ними уселись старухи, чтобы из рук в руки передать невест старухам южного селения, которые сами были из рода Лося.

В строгой тайне от мужчин старухи совершат обряд приобщения невест к очагу Мужа. Это таинство навсегда закроет им обратный путь в селение, где прошли их детство и юность.

Как же могли не плакать матери, расставаясь с дочерьми, ведь они их никогда больше не увидят! Каждая вспоминала, как когда-то сама покидала родной очаг, а кому же девичья пора не кажется лучшим временем жизни?

Но вот гребцы взмахнули веслами, и лодки стали медленно удаляться.

Голоса девушек, посылавших последние приветствия, постепенно замирали над тихой водой. Пожелания родных, несшиеся им вслед, скоро перестали долетать до уезжающих.

Оставшиеся женщины еще долго не уходили с берега. Они плакали, громко приговаривая, и из плача и жалобных слов сама по себе складывалась грустная песня. Пройдет год, и на этом же месте ее опять запоют при новом расставании. Одни слова забудутся, другие прибавятся, но по-прежнему песня будет щемяще печальной.

В этом году при расставании с невестами горестней всех плакала и причитала Смеющаяся. Женщины думали, что она оплакивает разлуку с Шух, дочерью старого Кру. Никто не знал, что ей предстоит разлука еще более горькая. Бэй и Льок решили оставить селение на следующий после проводов день. Они сказали Смеющейся, что это самое удобное время — все будут отсыпаться после долгого пиршества и пролитых слез, никто не заметит их ухода. Бэй снова уговаривал Смеющуюся идти с ними. Но она сказала:

— Шух увезут, ты с Льоком уйдешь, как я покину Кру? Разве старик всех нас не любит, разве о всех не заботится? Что будет с ним, когда он останется совсем один? Я не брошу его.

Вот почему, расставаясь с Шух, она так горько плакала и громко причитала. Женщина прощалась с девушкой, заменявшей младшую сестру, и с пришельцем, который стал ей другом и мужем, а теперь уходил навсегда.

На следующий день после проводов девушек селение казалось вымершим: никто не шел за водой, которую приходилось таскать издалека, никто не тащил на спине валежника. Дети и подростки с утра разбрелись в поисках ягод, а взрослые все еще спали. В это жаркое, безветренное утро крепким сном были охвачены не только люди; даже собаки, непривычно сытые объедками трехдневного пиршества, спали в тени землянок.

Тихо было и в жилище старого Кру. Сам хозяин и его внук безмятежно похрапывали на мягких шкурах. Бэй молча сидел рядом с женой. С тех пор как он вернулся с рыбной ловли у острова, юн много раз пытался убедить Смеющуюся идти с ними.

— Как уйду? — повторяла она. — Как оставлю старика?

Бэй напрасно надеялся, что когда придет время расставания, она передумает. Они долго сидели, опустив голову и не глядя друг на друга. Наконец Бэй медленно поднялся, погладил по курчавым волосам спящего мальчугана, в знак прощания осторожно прикоснулся к седой голове Кру и еще раз, теперь уже последний, взглянул на Смеющуюся. Она поняла молчаливый вопрос и так же молча показала на спящих.

Последняя надежда Бэя не оправдалась. Он повернулся, порывисто вышел из землянки и направился в жилище старого мастера.

Кибу, большой любитель «веселого напитка», крепко спал. Спал и Льок. Тронув брата за плечо, Бэй разбудил его. У Льока тоже все было готово: в кожаном заплечном мешке лежали два полюбившихся ему отбойника и запас вяленого мяса на время пути. Юноша не решился взглянуть на спящего старика. Ему было жаль навсегда оставить и его, и эту землянку, и в то же время было радостно: он возвращался к своим!

Бэй решил, что разумнее всего сначала идти по меткой воде, вдоль самого берега озера, чтобы собаки в случае погони за ними не учуяли их следа.

Вышли к Онежскому озеру. Льоку захотелось в последний раз взглянуть на рисунки, выбитые им на скале. Когда он вернулся назад, то увидел, что Бэй, приставив ладонь ко лбу, всматривается в ту сторону, куда утром ушли лодки с невестами.

В глубокой дали озера виднелись какие-то черные точки. Сперва они казались неподвижными, чуть заметными, потом, понемногу увеличиваясь, превратились в пятнышки.

— Уже возвращаются? — удивился Льок. — Но ведь их ждут только завтра.

— Это не они, — отрывисто проговорил Бэй. — Это чужие лодки!

— Может, враги? — тревожно сказал Льок.

— Да, это враги, — отозвался Бэй. — Вот мы с тобой и не убежали. Люди сделали нас своими сыновьями. Как покинуть их в беде? Пойди разбуди Главного охотника. Я подожду здесь.

Младший брат бросился к селению, а старший спрятался в кустарнике, чтобы следить за лодками.

Трудно было добудиться Главного охотника, но как только тот услышал слово «враги», сон мигом слетел с него. Быстро поднял он все селение на ноги.

Старики торопливо повели женщин и детей с ценным скарбом в убежище, надежно запрятанное среди топких болот, а охотники, вооруженные копьями, топорами и луками, направились к озеру. Они подоспели вовремя.

Пришельцы уже вытащили на прибрежную гальку две длинные лодки с высоко вздыбленным носом, украшенным рогатым черепом дикого быка. Разминая ноги, чужаки бродили по берегу. Все они были рослые, с длинными светлыми волосами, одеты в одинаковые короткие куртки из кожи моржа, подпоясаны широкими поясами. На боку у каждого висела непонятная для охотников длинная и узкая полоса, блестевшая на солнце.

Из одной лодки светловолосые с громким смехом выволокли на прибрежную гальку связанную женщину. Ей развязали ноги и пинками заставили встать. Ее нарядная одежда была разодрана, а лицо было окровавлено и покрыто синяками. Это была Шух!

Ропот гнева поднялся в прибрежных кустах, где скрывались сородичи, но Главный охотник криком чайки заставил их умолкнуть. Затаив дыхание, охотники продолжали наблюдать за пришельцами.

Люди стойбища поняли, что враги напали или на селение соседей, или на лодки, увозившие невест, и почему-то пощадили одну Шух.

Один из светловолосых, держа конец ремня, связывавшего руки девушки, стал подталкивать ее вперед ударами в спину.

Девушка повернула измученное лицо в ту сторону, где в густом лесу было укрыто стойбище, потом пошла по тропинке, уводящей прочь от селения. Светловолосые взяли в правую руку блестящие, как солнце, палки и гуськом, один в затылок другому, пошли следом за ней. Четыре раза согнул каждый охотник пальцы своих рук, пока не пересчитал всех пришельцев. Почти столько же было и охотников.

Неразумно выскочить сейчас на открытый берег. Лучше заманить врагов в лес, а там, скрываясь за кустарником и стволами деревьев, напасть на них. Быть может, Шух заведет своих мучителей в завал с наставленными капканами?..

Охотники не ошиблись. Шух не пропустила поворота тропы и повела за собой незваных чужеземцев.

Как обманчиво было спокойствие леса! По узкой тропе бесшумной волчьей поступью шли рослые воины, которых, пошатываясь, вела измученная девушка. Рядом, укрываясь за деревьями, невидимые для врагов, пробирались ее сородичи. Одни крались позади пришельцев и по сторонам тропинки, другие торопились добраться до завалов, чтобы там встретить светловолосых лицом к лицу.

Шух остановилась у последнего крутого поворота тропы, где громоздились наваленные друг на друга толстые стволы, между которыми были насторожены капканы. Девушка не хотела погибнуть, как зверь в ловушке, да и что пользы! Она только выдаст этим хитрость сородичей. Шух упала на землю, и хотя град жестоких ударов обрушился на нее, она не поднималась.

Кру с назваными сыновьями бросился на помощь к дочери, и два желтоволосых упали, пораженные топором Кру и копьем Бэя. Остальные пришельцы стали защищаться, размахивая блестящими полосами.

Это было страшное оружие: с одного удара оно перерубало, как щепку, самое крепкое древко! В руках Бэя вместо копья оказалась срезанная наискось палка. Но люди стойбища все ближе подступали к незваным пришельцам. Укрываясь за деревьями, они кололи длинными копьями и теснили их за поворот тропы в глубь леса. Желтоволосым ничего не оставалось, как пятиться к тупику, где их поджидали настороженные ловушки.

Раздался крик — одни из врагов попал в тиски капкана. Второй в испуге отпрыгнул в сторону и тоже закричал — другой капкан сдавил ему грудь. А из-за стволов в светловолосых полетели короткие дротики.

Зажатые в тесном проходе между высокими завалами, пришельцы с трудом отбивались от хозяев леса. Проход был узок, и, сгрудившись, пришельцы мешали друг другу. Тогда седой, широкоплечий бородач что-то крикнул им, и светловолосые бросились бежать, стараясь пробиться к озеру.

Кру, подняв Шух на руки, хотел отнести ее в сторону, но в этот миг бородач, расчищавший путь своим воинам, рассек голову старика и смертельно ранил девушку в грудь. Подоспевший Бэй ударил седого обломком древка в висок с такой силой, что тот замертво повалился на землю рядом с Кру и Шух.

Бэй выхватил из его рук блестящую полосу, размахнулся и ударил по шее бежавшего вслед за бородачом воина. Голова врага скатилась к ногам Бэя. Такого чуда он еще не видал. В испуге молодой охотник отпрянул в сторону. Это спасло его от меча другого пришельца.

Как ни извилиста была длинная тропа, но бегущие не сходили с нее, боясь заблудиться в незнакомом лесу. Еще много людей стойбища и незваных гостей рассталось с жизнью, пока пришельцы добрались до берега. Они столкнули одну ладью на воду и прыгнули в нее. Четыре десятка чужеземцев сошло на берег, а сейчас они не насчитывали и десятка.

Напрасно сзывали своих светловолосые, отирая рукавами кровь, лившуюся из глубоких царапин от кремневых наконечников. Никто больше не выбежал на берег. Три десятка незваных гостей, убитых или оглушенных, осталось лежать на тропе в лесу.

Но сыновья Лося тоже потеряли немало людей. Блестящие палки пришельцев губили каждого, к кому прикасались.

Главный охотник не велел охотникам выходить из-за прибрежных деревьев, чтобы не показать, как мало их осталось.

Четверо желтоволосых сели на весла, и ладья медленно тронулась.

Еще легко можно было догнать их ладью на быстрой осиновой лодке.

— Нельзя упускать врагов, они наведут на нас новых! — кричал сородичам разгоряченный схваткой Бэй. — Наши копья длиннее их блестящих палок…

— Их палки секут наши копья, — угрюмо возразил Главный охотник стойбища, глядя на обрубок своего древка. — Мы и так потеряли много наших братьев…

— Трусишь, старик! — обозлился Бэй. — У нас на родине люди храбрее, они не упустили бы врага.

Охотники нахмурились. Не отрывая глаз, Бэй смотрел, как медленно удаляется тяжелая ладья.

— Мы можем догнать их! — размахивая мечом, опять закричал он. — Кто не побоится идти со мной?

— Брось оружие врагов! — приказал Главный. — Оно принесет несчастье…

— Им я рассек четверых, — гневно ответил Бэй, — им я убью и других!

Он бросился к прибрежным кустам, где была спрятана лодка. Но Главный охотник преградил ему путь.

— Кто смеет пойти против старшего в стойбище?! — крикнул он.

— Я смею! — ответил Бэй. — Недобитые враги приведут своих сородичей, тогда все мы погибнем! — и, обернувшись к брату, он крикнул на языке родного селения: — Беги за мной!

Вдвоем братья принесли и опустили в воду длинную, но совсем легкую лодку.

— Кто еще не боится врагов? — позвал Бэй.

Трое охотников присоединились к братьям.

Пять против десяти — на каждого приходилось по два врага! К счастью, храбрые сыновья Лося владели могучей силой, о которой даже не подозревали. В руках Бэя был бронзовый меч. Точно такие же мечи были у тех, кто спасался сейчас бегством. Но как охотнику нельзя на промысле пролить кровь другого охотника, так нельзя было и пришельцам ударить своим мечом о меч, который достался Бэю. Светловолосые были между собой побратимы, и потому мечи их тоже считались побратимами. Проклятие падет на святотатца, меч которого зазвенит о меч содружинника!

Легкая лодка быстро догоняла тяжелую ладью. Бэй понял, что биться борт о борт им нельзя — ударом толстого, длинного весла пришельцы могут опрокинуть их лодку.

— Я перескочу в ладью и буду драться блестящей палкой, — сказал он сородичам, — а вы колите врагов в спину копьями.

Как только нос осиновой лодки подошел под корму вражеской ладьи, молодой охотник перепрыгнул в нее.

Бэй так никогда и не понял, почему светловолосые не подняли на него блестящие палки, а старались голыми руками отнять доставшееся ему оружие.

Бэй отчаянно отбивался, и один за другим под его ударами трое пришельцев повалились на дно лодки. А копья друзей Бэя жалили врагов в спину. Еще один желтоволосый упал, бессильно перевесившись через борт. Пришельцы стали отбиваться от копий, а Бэй тем временем уложил еще двоих.

С берега была хорошо видна схватка смельчаков с врагами. Две лодки заскользили по воде на помощь сородичам. Но свершилось почти чудо — меч и четыре копья одолели десять мечей! На долю подоспевших осталось немного — добить двух раненых и перевезти тела врагов на берег.

Сыновья Лося стали подсчитывать потери. Они были велики. Оружие желтоволосых наносило раны, которые нельзя было залечить. На тропе, где недавно кипела битва, лежали изрубленные тела сородичей. Двадцать храбрых охотников никогда уже не возьмут в руки копья.

Зато и врагов уложили немало. Четыре десятка убитых или оглушенных желтоволосых сволокли на лесную полянку. Враг даже мертвый опасен. Охотники верили, что человек после смерти продолжает делать то, что делал при жизни. Надо было обезвредить мертвых врагов, переломать им руки и ноги, выколоть глаза и, искалечив тела, упрятать понадежнее, чтобы они не могли мстить победителям.

Неподалеку от этой поляны ярко зеленело болотце. Люди стойбища хорошо знали, как обманчива его нарядная зелень. Совсем недавно на это место забежал лось. Он попал в капкан и, волоча его за собой, пытался уйти от людей. Охотники видели, как трясина поглотила зверя. Пусть она поглотит и тех, кто покинул свою землянку, чтобы грабить и убивать мирных людей!

Мертвым связали перебитые руки и ноги и на шестах, как носят убитых зверей, отнесли к болоту. Чтобы подойти к трясине, на зыбкие берега положили шесты, на которых притащили врагов, а сверху навалили еловые ветки. Осторожно ступая, охотники попарно подносили тяжелую ношу и, раскачав, бросали в болото.

Когда последний враг исчез в трясине, к болоту подошел колдун.

— Пусть ваши души, — крикнул он, — никогда не отходят от тел!

Охотники трижды повторили его возглас и пошли обратно к берегу озера.

Тем временем на поляне женщины, вернувшиеся из своего убежища, палками разворошили окровавленный мох, натаскали сухого валежника и зажгли его. Огонь оберегает людей от всего страшного и опасного, а кровь врага была так же опасна, как живой враг.

Охотники верили, что опасность таилась и в оружии убитых пришельцев. Главный велел утопить оставшуюся лодку и блестящие полосы. В лодке пробили дно и оттолкнули ее от берега. Опасливо берясь за рукоятку, забрасывали оружие подальше в озеро. При каждом всплеске воды люди стойбища издавали радостный крик, и никто из них не догадался, что острые мечи светловолосых служили бы им так же верно, как служили пришельцам.

Но Бэй побелел до синевы губ, когда Главный охотник, хмурясь, протянул руку к его мечу.

— Нет! — крикнул он, прижимая к груди меч. — Я убил этим оружием много врагов. Теперь оно мое, и я его не отдам.

— Почему ты, безродный, — впервые Главный назвал так приемыша, — смеешь не подчиняться решению старших? Или наши обычаи ты не хочешь считать своими?

Бэй не знал, что ответить Главному охотнику, и молча прижимал к груди полюбившееся ему оружие.

— Ты назвал его безродным, а он мой брат. Значит, и я безродный. Но позволь мне ответить тебе, — выступил на помощь брату Льок.

— Пусть скажет, — проговорил подошедший Кибу. — Напрасно ты, Главный, унизил тех, кто предупредил нас о нападении и спас от гибели.

Одобрительный гул пробежал по толпе охотников.

— Пусть Мон-Кибу скажет!.. Пусть скажет… — послышалось отовсюду.

Льок заговорил:

— Ваш обычай — наш обычай. Разве брат не свершил сегодня великих дел храбрости? Ты, Главный, велишь эту палку, которой Бэй убил столько врагов, бросить в воду. Неужели ты хочешь, чтобы она, как рыба, отправилась по воде к себе домой? Ты хочешь, чтобы она привела сюда новых врагов?

Теперь побледнел Главный. Охотники громко зароптали, поверив, что брошенные в воду мечи вернутся к себе на родину.

— Палку, что досталась Бэю, надо закопать в песке на берегу озера. Так говорят мои духи, — забывшись, торжественно проговорил Льок, как когда-то в родном стойбище у священной скалы.

— Твои духи? Разве ты беседуешь с духами? — удивленно и встревоженно спросил колдун. — Ведь духи объявляют свою волю только через колдунов.

Льок еле нашелся, что ответить.

— Когда я не знаю, что делать, кто-то говорит мне в ухо, — сказал он. — Вот и сейчас я слышу этот голос: «Блестящую палку надо закопать там, где стоит твой брат».

Главный охотник вопросительно взглянул на колдуна селения.

— А что говорят твои духи?

— Они подтверждают то, что сказал Мон-Кибу, — поспешно ответил колдун.

Льок подошел к Бэю и, шепнув на родном языке: «Не будь глупым», — взял из его рук меч, выкопал им неглубокую ямку между корнями сосны, положил туда оружие и закопал его ладонями. Это было надежное место. В любую темную ночь Бэй сумеет найти эту сосну.

Теперь пора было проводить в последний путь своих покойников. Люди верили — будет время, и те, что сейчас остались в живых, встретятся с навсегда покинувшими стойбище сородичами. Потому и проводы ушедших не должны быть печальными. Их надо получше накормить и непременно напоить «веселым напитком».

Только два дня назад пировали, провожая невест, а теперь привелось опять прощаться. Мертвых перенесли на полянку, где высился резной истукан и где лежали засыпанные землею ушедшие раньше родичи. Вбили два кола, привязали к ним жердь и, прислонив к ней спинами, усадили мертвых, уже переодетых в наряды, в которых они в свое время ходили свататься в северное селение. В этой праздничной одежде их полагалось уложить в могилу.

Странное зрелище представляли собой обряженные для погребения покойники. Голова почти у каждого была туго обмотана полосами бересты, и только бороды виднелись из-под ее рядов. Враги, нанося удары страшными мечами, обрекали свои жертвы на том свете оставаться с рассеченным черепом. Но женщины помогли беде «ушедших», обернув головы убитых берестой и проделав в ней отверстия для глаз. Охотники положили на колени мертвецам луки и стрелы, а в правую руку дали копье. Рядом с Кру Бей поставил капкан, чтобы старик мог продолжать заниматься своим любимым делом.

Охотники сели по сторонам и напротив, образуя вместе с мертвыми замкнутый круг.

Женщины в праздничных нарядах сели отдельным кругом. Растерзанную брачную одежду Шух заботливо прикрыли шкурой рыси, и каждая из женщин и девушек подарила ей какое-нибудь украшение: красиво сплетенный ремешок, сшитые вместе разноцветные кусочки меха или блестящие камешки. Девушки сплели из цветов венок и, подвесив к нему пестрые перья, надели на голову Шух, чтобы скрыть на ее лице следы жестоких побоев.

Мертвые скоро встретятся с ранее ушедшими, и живые спешили передать свои просьбы, наказы и последние новости. Сын поручал рассказать умершему много зим назад отцу, что теперь у того есть два внука, и просил послать им здоровья. Охотники извещали об удачах и неудачах на промысле, напоминали, чтобы ушедшие старики позаботились послать побольше добычи. Всякий раз просьб и поручений набиралось очень много. Но сегодня, когда чуть не половина охотников навсегда покинула землянки, было не до этого. Горе было таким тяжелым, что забылись каждодневные заботы. Угрюмые и молчаливые сидели охотники в одном кругу с мертвыми, а женщины с трудом удерживали слезы — многие из них потеряли кто мужа, кто сына.

Когда на днях отдавали невест южным соседям, выпили весь запас «веселого напитка». Теперь пришлось занять его в долг у Большого предка. Долбленую березовую колоду, доверху наполненную напитком, выкопали из земли у подножия деревянного истукана, пообещав к следующему празднику вернуть взятое.

Колдун смочил напитком губы изображений, вырезанных одно под другим на столбе.

— Отец наш, самый старый и самый лучший, — торжественно провозгласил он, — прими дар своих детей.

Потом колдун неторопливо обошел ряды невысоких столбиков, которыми отмечались места, где были зарыты покойники, скупо обрызгивая около них землю.

— Ушедшие от нас старики, — хором повторяли охотники, — возьмите наш дар и примите к себе своих детей.

Напоив «стариков», колдун пригубил сам и передал сосуд Бэю. Тот сидел рядом с Кру, и на его обязанности было смочить губы мертвеца «веселым напитком», после чего он сам сделал один большой глоток и передал сосуд соседу.

Когда сосуд обошел круг, колдун опять наполнил его обжигающей рот жидкостью и снова подошел к Большому предку. Теперь он заговорил с ним уже не так почтительно.

— Зачем, самый старший Отец, ты допустил врагов напасть на своих детей? — сердито закричал он, опять смачивая губы истуканов. — Ты должен был послать бурю и затопить их ладьи.

Повторяя те же укоры, колдун скупо, по нескольку капель еще раз полил столбики, под которыми лежали захороненные сородичи.

Напиток был крепок, и вскоре провожающие вначале тихо, а затем все громче стали переговариваться друг с другом. Льок видел, как багровело лицо упорно молчавшего Бэя, настороженно прислушивавшегося к выкрикам других охотников. У самого Льока на этот раз сильнее, чем двое суток тому назад, кружилась голова.

Третий раз подошел колдун к деревянному столбу.

— Зачем ты позволил погубить столько своих детей?! — уже с яростью кричал он. — Разве мы не заботились о тебе? Когда приходили южные соседи, разве я не поил тебя «веселым напитком»? А ты, неблагодарный, допустил, чтобы столько наших братьев погибло от рук врагов?

Пошатываясь, колдун отнес сосуд к резным столбикам, вернулся к истукану, сел на корточки и по-собачьи начал рыть землю перед каменным помостом.

«Зачем он это делает?» — подумал Льок, наблюдая за колдуном. К его большому удивлению, колдун вытащил толстую, суковатую палку.

— Вот тебе за то, что погубил столько наших братьев! Вот тебе за твою вину!

И с этими словами он стал колотить палкой Большого предка.

— Бей его сильнее! Бей, — послышались пьяные крики охотников. — Какой он отец, если не уберег своих детей!

К яростным выкрикам охотников стали примешиваться вопли и плач женщин. Сначала они только перебирали пальцами распущенные вдоль плеч волосы, затем начали дергать и вырывать целые пряди. Громче всех звучал звонкий голос Смеющейся.

— Зачем, Шух, ты ушла такой молодой и не успела порадоваться жизни? — обливаясь слезами, кричала женщина. — Вот у других есть дети, а кто тебя станет веселить? Скучно тебе будет, Шух!

Продолжая громко рыдать, Смеющаяся выбежала из круга женщин, вбежала в круг охотников и бросилась на землю перед телом своего названого отца.

— Разве ты не был лучшим ловцом, старый Кру? — стала причитать она. — Разве мы не любили тебя? Ты жалел меня, когда твой сын ушел к старикам! — Смеющаяся билась головой о землю. — Бывало, я ночью плачу, и ты тихонько плачешь… А как ты радовался, когда Бэй стал моим мужем, ты полюбил его, как родного сына…

Скоро за Смеющейся и другие женщины перешли в круг охотников — кто плакал по мужу, кто причитал у ног сына. Охотникам тоже было чем вспомнить убитых. Они громко перечисляли, сколько оленьих шкур, медвежьих когтей и волчьих клыков добыли те, что сейчас неподвижно сидели перед ними. Долго разносились по лесу выкрики, причитания и плач.

Только когда заходящие лучи солнца начали окрашивать верхушки сосен и елей, люди стойбища, поддерживая друг друга, побрели к своим землянкам. Мертвые остались сидеть на поляне под защитой Большого предка. Завтра вернутся сородичи и закопают их в землю.

Почти в каждой землянке на том месте, где раньше спал убитый, лежал вынутый из очага камень. Люди верили, что умерший, пока не зарыто его тело, по привычке может вернуться к себе в землянку. Положенный на спальное место камень помешает ему, и он уйдет обратно на кладбище. У входа в жилище не позабыли воткнуть палку из осины. Если мертвый придет, она преградит ему путь, а когда он в ярости станет грызть палку, горький вкус осиновой коры отпугнет его.

Не было осиновой палки перед землянкой Кибу, и очажный камень не лежал на спальном мешке. Смерть не коснулась жилища мастеров.

Утром, когда Льок проснулся, Кибу уже сидел за своей излюбленной шлифовальной плитой. Услышав за спиной шорох, он повернул заросшее волосами лицо к юноше.

— Наше селение потеряло половину охотников, — сказал он с укоризной, — а ты все по-прежнему думаешь уйти с Бэем к себе на родину.

Льок так растерялся, что не мог вымолвить слова. Ему сразу стало холодно, словно он выскочил из теплой землянки на сильный ветер.

— Кто сказал тебе? — прошептал он, с ужасом думая о том, что же теперь будет.

— Ты сам, — с той же укоризной ответил старик.

— Я никогда никому не говорил об этом.

— Ночью во сне ты часто рассказываешь мне обо всем, что думал и что делал за день… Куда унес ты вчера утром два своих отбойника?

Льок промолчал.

— Скажи, Мон-Кибу, ведь тебя спрашивает старик.

Льок рассказал, как вчера они с братом совсем собрались уходить и как остались, увидев чужие лодки.

— Я так и подумал, когда ты прибежал с известием, что идут враги, — подтвердил старик. — Твой брат великий воин. Он спас наших людей от гибели…

Медленно водя взад-вперед по мокрой плите, обсыпанной мельчайшим белым песком, тонкий сланцевый нож, старик задумался, нет-нет да и поглядывая на помощника.

— Пойди скажи Бэю, чтобы он пока не собирался уходить. Охотники недовольны Главным. Сегодня будем держать совет.

Льок пошел в землянку Кру. Когда он увидел почерневшие от копоти камни очага, лежавшие там, где совсем недавно спали Кру и Шух, в глазах его сверкнули слезы.

Он утер их кулаком и повернулся к Бэю и Смеющейся.

— У маленького зайца большие уши, — сказал он Смеющейся, показав на ее сына, сидящего у очага.

Женщина тотчас послала мальчугана за хворостом, и Льок, смущаясь, рассказал, как Кибу узнал их тайну.

— Старый мастер сказал, чтобы мы пока не уходили, — закончил он свой рассказ.

— Неужели он думает, что мы можем уйти, когда тело отца еще не покрыли землей?! — рассердился Бэй.

Смеющаяся встревожилась.

— Плохо, что старик узнал, — проговорила она, — страшная кара ждет вас, если он расскажет об этом на совете.

— Он не расскажет, — тихо ответил Льок. — Он не хочет нам зла.

Льок еще долго сидел с братом и Смеющейся у очага, а к полудню вместе с другими они пошли к мертвым.

Суковатыми, толстыми палками мужчины взрыхляли землю на полосе шириной в человеческий рост и длиной, достаточной, чтобы уложить в ряд всех убитых. Женщины сгребали землю берестяными корзинами и выносили ее на край могилы. Когда яма была вырыта на полроста взрослого человека, на дне ее расстелили оленьи шкуры и стали укладывать погибших охотников одного подле другого.

У тела Кру положили капкан и копье, на грудь — лук и две стрелы. Те, кто любил рыбачить, не пожалели отдать навсегда хорошую острогу, а птицеловам клали под пальцы пучок волосяных петель.

Долго длился обряд погребения. Погибших было много, и казалось, не будет конца наставлениям, просьбам и наказам. У сородичей не было тайн друг от друга, и каждый по очереди высказывал все, что думал и что хотел передать с «уходящими» тем, кто умер уже давно.

Тело Шух хоронили ее сверстники. Девушку положили в могилу, вырытую в ногах ее матери. С ней долго разговаривали и те, кому предстояло в ближайший год уйти в замужество на юг, и те, кто собирался привести с севера жену. Молодежь поручала Шух побывать у соседей, разведать, какие женихи и невесты в южном и северном селениях и кого из них лучше выбрать в дни сватовства. Пусть Шух все узнает, а потом придет к каждому из сверстников и расскажет ему во сне, как поступить.

Когда все поручения были переданы усопшим, тела их обсыпали красной охрой. Люди верили, что окрашенные в цвет крови тела умерших будут защищены от дряхлости, болезней и непонятного «вечного сна».

Вечером на той же полянке, где зимой обсуждали, что делать, чтобы избавиться от страшного волка, опять собрались люди стойбища. Сейчас было особенно видно, как много убыло охотников. С тревогой глядели женщины на горстку мужчин. Нападут новые враги — немного найдется у селения защитников.

В стороне от всех, окруженный лишь братьями, угрюмо стоял Главный. Охотники громко хвалили Бэя, не давшего врагам уйти от расправы, вспоминали, как отважно прыгнул он в ладью врагов. Если бы Бэй послушался Главного охотника, светловолосые добрались бы до своих, и тогда новые ладьи с воинами приплыли бы мстить за убитых.

Все громче и громче говорили о том, что для стойбища будет лучше сменить Главного охотника, и смотрели при этом в сторону Бэя.

— Ты хочешь быть Главным охотником? — тихо на родном языке спросил Льок брата.

— Я хочу уйти на родину, — едва шевеля губами, ответил Бэй. — Ты такой хитроумный, придумай, что сказать.

— Что я придумаю? — беспомощно развел руками Льок. Чем чаще произносилось имя Бэя, тем больше хмурился Главный охотник и тем теснее окружали его братья. Запрокинув голову, чтобы видеть всех, старый Кибу зорко следил за лицами говорящих и прислушивался к каждому слову. Старик понимал, что раздоры в стойбище могут плохо кончиться. Вдруг Главный вздумает выселиться вместе со своими братьями в глубь леса на речку Черную? Тогда селение на долгое время станет совсем малолюдным. Слабых не уважают, и соседи перестанут считаться с ними. Что будет с родом?! Вот почему, когда один из охотников выкрикнул, что Главным охотником надо выбрать Бэя, Кибу поднялся со своего места и, с трудом волоча больную ногу, торопливо вышел на середину круга. — Хорошие слова сказал ты, — обратился старик к крикнувшему. — Бэй великой храбрости охотник! Но нам надо позаботиться, чтобы среди нас было побольше воинов. Пока наши мальчики станут охотниками, пройдет много лет, а ведь враги могут напасть куда раньше. Пошлем Бэя и Мон-Кибу на их родину. Может быть, не всех в их селении перебили враги? Пусть братья скажут своим родичам, чтобы они переселились к нам? Пищи у нас хватит вдоволь на всех! Как и ждал мудрый старик, Главный охотник и его братья дружно одобрили совет мастера. Обрадованный Бэй тотчас же согласился пойти на север звать родичей. И хотя многие озабоченно хмурились, никто не стал спорить. Что делать, когда за одно утро защитников селения стало вдвое меньше? — Пустите со мной Смеющуюся, — опять заговорил Бэй. — Женщины больше поверят женщине. Все посмотрели на Смеющуюся, по ее просиявшему лицу было понятно, что она согласна. — Сын ее пусть останется у нас, — сказал один из стариков. — Сердце матери будет стремиться к своему ребенку. Смеющаяся приведет к нам Бэя, и Льока, и тех, с кем они провели детство… Радость сбежала с лица Смеющейся и тогда старый Кибу подошел к ней и тихонько шепнул: — Не горюй, я позабочусь о мальчике. Даже если ты не вернешься, сын вырастет храбрым охотником…

И вот опять, как полгода назад, перед братьями с утра до вечера мелькали деревья. Но тогда перед глазами беглецов были толстые сучья, а теперь братья и Смеющаяся видели перед собой тонкие, заросшие длинными прядями лишайника ветви — сейчас они шли с юга на север. Нелегко брести по топким болотам, пробираться сквозь чащу молодого ельника, карабкаться по каменистым кручам, огибать извилистые берега бесчисленных озер. Но если знаешь, что приближаешься к родному селению, если веришь, что твой приход принесет пользу сородичам, то разве ноги будут чувствовать усталость? Родное стойбище становилось все ближе и ближе…