Если однажды зимним вечером вы после долгого пути в поисках ночлега доберетесь до одного из трактиров, которыми усыпаны торговые пути Тристии, и, попивая разбавленный эль у камина, постараетесь держаться подальше от местных громил, то, возможно, увидите, как туда забредет плащеносец. Вы узнаете его по длинному форменному кожаному плащу, ставшему от непогоды темно-коричневым, а местами темно-красным, зеленоватым или даже синим.

Он постарается смешаться с толпой. Обычно это им хорошо удается: если вы поглядите налево, то в затемненном углу увидите второго плащеносца, скучающего в одиночестве. Тот, что только что вошел, скорее всего, направится прямо к нему и сядет рядом.

Передвиньтесь чуть левее (только осторожно) и прислушайтесь к их разговору: вы уловите обрывки рассказа о судебных делах, которые им довелось разбирать в городах и селениях. Плащеносцы примутся обсуждать герцогов или лордов, притесняющих свой народ. Вы узнаете о вынесенных вердиктах и о том, пришлось ли плащеносцам участвовать в поединке, чтобы настоять на их исполнении.

Понаблюдайте за этими двумя, и вы поймете, что время от времени они оглядывают трактир. Присматриваются к постоянным посетителям, чтобы не случилось никакой беды. А теперь обратите внимание на их плащи: вы заметите неброский узор – это костяные пластинки, вшитые в кожу; они способны защитить от стрелы и клинка, при этом плащ весит не больше обычного и не препятствует движениям.

Если вам когда-нибудь удастся рассмотреть его изнутри, то вы обнаружите сотню потайных карманов, где хранятся различные хитроумные приспособления, ловушки и снадобья, которые дают плащеносцам преимущество в драке с любым противником и даже целой толпой. И пусть клинки, скрытые под плащом, ничем не отличаются от обычных, они всегда смазаны, наточены, остры и готовы к любому делу.

В легендах говорится, что вначале плащеносцы были поединщиками и наемными убийцами, пока некий великодушный король – а может, и королева – не собрал их под свое крыло, чтобы убедиться, что древние законы соблюдаются во всех девяти герцогствах Тристии. Герцоги – понятно, не слишком довольные подобным вторжением – замыслили в ответ самые ужасные пытки и смерть для всех плащеносцев, которых побеждали в бою их рыцари. Но когда погибал один плащеносец, на его место вставал другой: он надевал плащ, чтобы продолжить важное дело, и отправлялся в дальний путь, к неудовольствию дворян, обеспечивая исполнение закона, который приносил знатным людям столько неудобств. Так продолжалось до тех пор, пока чуть более ста лет назад наиболее богатые и полные решимости герцоги не наняли дашини – членов тайного ордена убийц, которые порождали порок даже в такой развращенной стране, как Тристия. Тем самым они надеялись повергнуть плащеносцев в уныние и посеять между ними распри. И назвали сей заговор Плачем плащеносцев.

Я не стану утомлять вас деталями, добрый путник, ибо так не следует поступать в беседе с воспитанным человеком. Скажу лишь, что после того, как дашини сокрушили последнего плащеносца, которого смогли захватить, никто больше не осмелился надеть плащ… в течение целого века. Продолжалось это до тех пор, пока юный король-идеалист по имени Пэлис и безрассудно отважный простолюдин по имени Фалькио не решили повернуть реку истории вспять и не воссоздали орден плащеносцев.

Но и с этим уже покончено. Король Пэлис погиб, плащеносцев распустили пять лет назад. И те двое, за которыми вы наблюдаете, рискуют головой каждый раз, когда пытаются исполнять возложенные на них обязанности. Поэтому они просто допьют вино, расплатятся и растворятся в ночи. Возможно, вы даже заметите улыбку на их лицах и услышите, как они уверяют друг друга, что Плач плащеносцев – не более чем легенда, о которой рассказывают странники в холодную ночь у пылающего камина. А если оно даже и произошло, то никто из ныне живущих не сможет вновь навлечь эту беду на плащеносцев. Но они ошибаются, да и вы вместе с ними. Ибо мне известно из достоверных источников, что Плач плащеносцев реален. Что он намного ужаснее, чем об этом говорится в легендах. Я бы мог рассказать вам больше, но, к несчастью, тот самый «достоверный источник», о котором я говорил, – я сам и есть.

Меня зовут Фалькио валь Монд, я – один из последних плащеносцев короля, и если вы хорошенько прислушаетесь, то, возможно, услышите мою печаль.

Можно пересчитать по пальцам, сколько раз за всю свою взрослую жизнь я просыпался спокойным и счастливым, не боясь неминуемой смерти и не желая кого-нибудь немедленно убить. И то утро, спустя четыре недели после того, как Патриана, герцогиня Херворская, меня отравила, к ним не относилось.

– Он умер.

Несмотря на туман в голове, заглушавший звуки, я узнал голос Брасти.

– Нет, не умер, – ответил ему другой, более глубокий голос. Он принадлежал Кесту.

Шаги Брасти, топающего по деревянному полу дома, стали громче.

– Обычно он к этому времени приходит в себя. Говорю тебе, на этот раз точно умер. Смотри, почти не дышит.

Меня ткнули пальцем в грудь, затем в щеку и в глаз.

Вам, наверное, любопытно, почему я просто не заколол Брасти и не уснул снова. Во-первых, рапира моя лежала далеко, на скамье у двери дома, в котором мы втроем обитали, а во-вторых, я не мог шевельнуться.

– Прекрати в него тыкать, – возмутился Кест. – Раз он все-таки дышит, значит, еще живой.

– Что странно, – отозвался Брасти, – ведь нита – смертельный яд.

Я представил, как он грозит мне пальцем.

– Мы, конечно, счастливы, Фалькио, что ты выжил, но хватит уже каждое утро вот так лежать бревном: это очень неудобно. Я бы даже сказал – эгоистично.

Несмотря на все предпринятые попытки, мои руки отказывались хватать за горло и душить Брасти.

В первую неделю после отравления я заметил странную слабость во всех конечностях и двигался намного медленнее обычного. Когда я пытался шевельнуть рукой, она повиновалась не сразу, а лишь через пару мгновений. Лучше мне не становилось – наоборот, состояние постепенно ухудшалось, и каждое утро после пробуждения я оставался запертым в своем теле все дольше и дольше.

Рука довольно сильно надавила мне на грудь: это Брасти оперся на меня.

– Кест, ты же со мной согласишься, что Фалькио скорее мертв, чем жив?

Повисло молчание: я понял, что Кест обдумывает вопрос. Проблема Брасти в том, что он идиот. Красивый, обаятельный, самый меткий лучник и при этом идиот. С первого взгляда этого, конечно, не заметишь: он прекрасно поддерживает разговор и использует всякие умные слова. Только он употребляет их не в том контексте. А иногда и не в том порядке.

Проблема же Кеста заключается в том, что он хоть и чрезвычайно умный, но считает, что для «большего глубокомыслия» необходимо раздумывать над любыми идеями, даже если в них нет совершенно никакого смысла, – например, над теми, что высказывает упомянутый выше идиот.

– Полагаю, что так, – наконец выдавил из себя Кест и немного искупил свои слова, добавив: – Но, наверное, правильнее будет сказать, что он скорее жив, чем мертв.

Снова повисло молчание. Я уже упоминал, что эти два болвана – мои лучшие друзья и соратники по ордену плащеносцев? Что именно на их защиту мне остается надеяться, если леди Трин решит натравить на нас своих рыцарей именно в этот момент?

Полагаю, что теперь ее следует называть герцогиня Трин. В конце концов, это я убил Патриану, ее мать (да-да, ту самую, что отравила меня), – в защиту свою скажу, что лишь пытался спасти наследницу короля. Подозреваю, что более всего Трин обижается на меня именно за то, что появилась настоящая претендентка на престол, которая нарушила ее планы стать королевой.

– Он так и не двигается, – заявил Брасти. – Думаю, что на этот раз он умер.

Я почувствовал, как его рука скользнула по потаенным местам моего тела, и понял, что он обыскивает карманы в поисках денег. Да уж, принять бывшего браконьера в ряды странствующих магистратов – не самая блестящая мысль короля, и вот тому подтверждение.

– Кстати, у нас провизия закончилась, – добавил Брасти. – Я думал, эти проклятые крестьяне обязаны снабжать нас всем необходимым.

– Будь благодарен хотя бы за то, что они позволили нам укрыться здесь, – благодушно ответил Кест. – Такой маленькой деревушке нелегко прокормить сотню плащеносцев. Кроме того, они только что принесли еду из зимних хранилищ в горах. Швея, должно быть, сейчас делит ее между всеми.

– Тогда почему не слышно воплей сорванцов, которые обычно бегают, кричат и надоедают нам своими просьбами дать им для игры клинки или, что еще хуже, мой лук?

– Наверное, они услышали, как ты жаловался на них. Сегодня утром жители деревни решили не брать с собой детей и оставили их в горах.

– Ну наконец-то!

Я почувствовал, как Брасти пытается поднять мое правое веко, – яркий свет ослепил меня. Затем его пальцы оставили меня в покое, вместе с ними исчез и свет.

– Когда уже Фалькио оживет и перестанет быть совершенно бесполезным? Я имею в виду, что будет, если рыцари Трин прознают о нем? Или дашини? Или кто-нибудь еще? – По мере того как Брасти говорил, голос его становился все более беспокойным. – Назови любых мерзавцев, знающих множество жутких способов убийства, и я больше чем уверен, что Фалькио и среди них завел себе врагов. Любой из них может…

Я почувствовал, как сердце мое начало колотиться все быстрее и быстрее, и попытался заставить себя дышать медленнее, но вскоре меня охватила паника.

– Замолчи, Брасти! От твоих разговоров ему становится хуже.

– Они придут за ним, Кест, ты же знаешь. Может, прямо сейчас уже идут. И что, ты убьешь всех и каждого?

– Если потребуется. – Когда Кест говорил так, голос его становился ледяным.

– Хоть ты и святой клинков, но все равно в одиночку с армией сражаться не сможешь. А что будет, если состояние Фалькио ухудшится и он даже дышать перестанет? Что случится, если нас здесь не будет, а…

Я услышал какое-то пыхтение, постель моя затряслась, словно кого-то прижали к стенке.

– Убери от меня свои проклятые руки, Кест! Святой ты или нет, я…

– Я тоже за него боюсь, Брасти, – ответил Кест. – Все мы боимся.

– Он… После всего, что мы пережили, он же должен быть самым сообразительным. Почему, во имя левого сосца святой Лайны, Фалькио допустил, чтобы его снова отравили?

– Чтобы спасти ее, – ответил Кест. – Спасти Алину.

Несколько минут они молчали – из-за этого впервые за все утро я не мог представить, что происходит. Я даже испугался, что слух у меня тоже пропал. Но, к счастью, Брасти никогда надолго не замолкал.

– И вот еще что, – сказал он. – Если он такой смышленый, то зачем рисковал своей жизнью ради девчонки, с которой никогда раньше не встречался? Просто потому, что ее назвали так же, как и его покойную женушку?

– Она наследница короля, Брасти, а если еще раз упомянешь жену Фалькио, то узнаешь, что бывают вещи похуже паралича.

– Я бы рискнул, если б ему это помогло, – откликнулся Брасти. – Проклятье, Кест! Он же самый умный из нас. У Трин есть наемные убийцы и войско, и все чертовы герцоги на ее стороне, а у нас ничего нет. Как мы сможем посадить на престол тринадцатилетнюю девчонку, когда Фалькио в таком состоянии?

Я почувствовал, что веки мои затрепетали, серая пустота сменилась ярким светом, потом он погас и снова замелькал. Довольно неприятное ощущение.

– Полагаю, что теперь нам с тобой придется стать умнее, – ответил Кест.

– И что ты предлагаешь?

– А как это делал Фалькио?

Снова повисла долгая пауза, затем Брасти сказал:

– Он… ну он как-то всё просчитывает. Ты же знаешь, одновременно происходят шесть разных событий, и все они кажутся не слишком важными, а затем он вдруг вскидывается и говорит, что к нам подбираются убийцы, или что лорд-предводитель подкупил городского констебля, или еще что-нибудь подобное.

– Значит, и нам так придется, – заметил Кест. – Нам нужно просчитать, прежде чем все это произойдет.

– Каким образом?

– Что, например, происходит прямо сейчас?

Брасти фыркнул.

– Трин собрала пять тысяч воинов, и за ее спиной стоят по крайней мере два могущественных герцогства. А у нас лишь сотня плащеносцев и кое-какая поддержка дряхлого герцога Пулнамского. И, кстати, она сейчас небось подкрепляется и придумывает, как бы ей занять престол, а мы голодаем, прячемся в вонючей деревушке и наблюдаем за тем, как Фалькио превращается в живой труп. И вообще, я умираю с голоду.

Они снова замолчали. Я попытался пошевелить пальцами. Не думаю, что вышло, но, по крайней мере, я уже чувствовал под рукой жесткое шерстяное одеяло. Хороший знак.

– Тебе хотя бы не приходится слушать вопли мальчишек, – утешил Кест.

– Да уж!

Я услышал, что Кест подошел ко мне, и почувствовал его руку на плече.

– И что, по-твоему, обо всем этом думал бы Фалькио? Что это все означает?

– Это означает… – Брасти надолго задумался. – А ничего не означает. Просто разрозненные события, никак не связанные между собой. Думаешь, Фалькио просто делал вид, что он такой умный, и никто не смог его на этом подловить?

У Брасти был такой разочарованный голос, что мне захотелось смеяться, и я почувствовал, как у меня слегка дернулись мышцы в уголках рта. О боги, я выхожу из паралича! Давай двигайся, сказал я себе. Вставай с постели и помоги Швее победить войско Трин.

Посади Алину на престол, а затем оставь всю эту политику и войны кому-нибудь другому и отправляйся в путь: будешь разбирать дела о коровах, наложивших лепешек на соседском поле, и время от времени ловить рыцарей-преступников.

Почувствовав, как все скрутилось в животе, я понял, что тоже голоден и не один Брасти мечтает о сытном завтраке. Значит, надо поесть, подумал я, а потом уже решать, как спасать мир. Я был рад тому, что мне не придется слушать крики деревенских мальчишек, которые хотят поиграть с нами в плащеносцев и выклянчивают клинки, действуя всем на нервы.

А вообще-то это странно. Почему это крестьяне не привели сегодня своих детей? В деревушке было спокойно: Швея поставила дозорных по всей округе, но они не сообщали о серьезных угрозах, пару раз лишь видели нескольких воинов Трин. Если задуматься, где находится ее остальное войско? Может, его куда-нибудь отправили, но наверняка подтянут, если хоть кто-то узнает, что мы здесь. А дети…

– К оружию! – воскликнул я.

«Воскликнул» – это, конечно, чересчур оптимистично сказано, учитывая, что язык мой прилип к глотке и я едва мог пошевелить губами. Хоть глаза окончательно открылись, и то хорошо.

Брасти подбежал ко мне.

– Курва Рижу? О ком это ты?

– Может, он имеет в виду ту женщину, что спасла ему жизнь?

– Наверное, ты прав. – Брасти неумело погладил меня по голове. – Не волнуйся, Фалькио, мы найдем тебе другую курву, как только ты…

– К оружию, болваны, – пробормотал я. – К оружию!

– Ну-ка, подними его, – сказал Брасти. – Кажется, он хочет сказать «окружают». Может, на нас вот-вот нападут?

Кест обнял меня за плечи, помог мне подняться и поставил на трясущиеся ноги. Проклятье, я дрожал, как старик!

Брасти взял рапиры со скамьи и протянул мне.

– Держи. Думаю, клинки тебе пригодятся, раз уж нам придется драться.

Я бы убил их обоих, если бы не был так уверен, что совсем скоро за меня это сделает кто-то другой.

Спотыкаясь, я вышел из дома, кое-как сжимая в руках клинки. Солнечный свет раздражал глаза, глиняные кирпичи, из которых были сложены стены, подернулись красновато-коричневой кровавой дымкой.

– Что происходит, Фалькио? – спросил Кест.

– Дети, – почти уже внятно произнес я.

– Их тут нет, ты разве не слышал? – возразил Брасти.

– В этом и дело. Крестьяне оставили детей в горах. Зачем? Может, они знают, что случится? На нас скоро нападут.

Я споткнулся о камень и потерял равновесие, но руки Кеста удержали меня от падения.

– Тебе лучше вернуться в дом, Фалькио, позволь нам с Брасти…

Слева от нас в огороде копошились крестьяне.

– Где Швея? – спросил я.

Мой рот все еще плохо двигался, скованный параличом, и, наверное, со стороны казалось, что я говорю как полоумный дурачок.

Мужички испуганно смотрели на меня, не понимая, чего я хочу, пока Кест не пояснил:

– Он спрашивает, где Швея.

Тогда один крестьянин поднялся и ткнул пальцем в дом, стоявший неподалеку; рука его слегка дрожала.

– Она там. Провела в этом доме весь вчерашний день и ночь с девчонкой и двумя другими плащеносцами.

– Собери людей, – приказал я, – и приведи их сюда.

– Шли бы вы отсюда, – ответил он с возмущением и беспокойством в голосе, и я бы заметил их, если бы нашел время поразмыслить. – Не годится нам прятать плащеносцев.

– Где ваши дети?

– В надежном месте.

Я оттолкнул его и побежал к дому. Смог сделать три шага, прежде чем упал. Кест и Брасти склонились, чтобы помочь мне, но я закричал:

– Тысяча чертей, бросьте меня и ступайте к Алине!

Они поняли мои слова буквально: бросили меня на землю и потопали по дороге к дому. Я кое-как поднялся на ноги и огляделся, ожидая увидеть врагов, бегущих отовсюду, но вокруг стояли лишь те же крестьяне, а еще несколько плащеносцев Швеи. Может, враги прячутся среди них? Крестьяне мирно возились на огородах, как обычно, когда спускались в деревню с гор.

Я поковылял следом за друзьями и подошел как раз вовремя: Швея вихрем вылетела из дома, ее седые волосы развевались на ветру, а на морщинистом лице отразился весь ее скверный характер. Она совсем не походила на матушку короля – видимо, именно так ей и удалось сохранить эту тайну даже после смерти Пэлиса.

– Во имя святой Биргиды, Наплакавшей реку, что втемяшилось тебе в башку, Фалькио? Мы пытаемся продумать стратегию битвы.

Меня задело, что она не пригласила меня на столь важный совет, но я постарался не замечать этого.

– Дети, – выдохнул я. – Крестьяне не привели своих детей…

– И что? Может, им надоело, что Брасти учит их новым ругательствам.

– Ваши дозорные, – продолжил я, показав на двух плащеносцев, стоящих неподалеку. – Вы сказали, что на пятьдесят миль вокруг они не обнаружили ни одного бойца из войска Трин.

Швея мерзко ухмыльнулась.

– Эта мелкая сучка мнит себя волчицей, но она знает, что не стоит нападать на нас здесь. Мы ее уже не раз кусали за пятки. Они не нападут, если не захотят увидеть горы трупов со своей стороны.

– Святые угодники! Неужели вы не понимаете? В этом и дело. Жители деревни нас предали!

Швея скисла.

– Следи за языком, сынок. Я знаю жителей Фана уже двадцать лет. Они на нашей стороне.

– И все эти годы они оставляли детей в горах, когда никакой опасности не было?

Гнев на лице Швеи сменился подозрительностью – она оглянулась, а затем крикнула одному из мужчин, копавшихся в огороде:

– Эй ты, Крагтен! Чем занимаешься?

Мужчина средних лет с лысиной, обрамленной пушком пегих волос, и короткой бородкой проворчал:

– Чем-чем, вердену окучиваю.

Швея подошла к нему, доставая из-за пазухи кинжал.

– Чего это ты вдруг копаешься в земле, Крагтен, когда скоро нужно снимать урожай?

Мужчина поднялся, глаза его забегали, остальные крестьяне принялись нас окружать.

– Вы не собирались тут надолго задерживаться. Это наша деревня, черт побери, а не ваша. Нам нужно думать о своих семьях. Герцогиня Трин…

Левой рукой Швея схватила Крагтена за грудки.

– Каких глупостей ты натворил, Крагтен? Боишься Трин, эту восемнадцатилетнюю шлюху, которая легла в постель со своим дядей ради того, чтобы получить его войско и стать королевой? Попробуй предать меня, и я тебе покажу, кого нужно бояться!

Казалось, что Крагтен присмирел, но потом он вырвался из руки Швеи и заорал:

– У нас дети, черт вас побери! – повернулся и побежал на окраину деревни.

– Остановите его! – скомандовала Швея.

Потребовалось лишь пара мгновений, чтобы плащеносцы поймали Крагтена. Они притащили его назад – крестьянин упирался и испуганно кричал:

– Отпустите меня! Пожалуйста, пожалуйста, не надо! Если они увидят, что я говорю с вами, они убьют ее!

Швея наклонилась, чтобы посмотреть, что закапывал Крагтен на грядке. Я тоже подошел поближе.

– Тысяча чертей, – прорычала она, разглядывая смесь чернозема и желто-зеленого порошка.

– Что это?

– «Ночная мгла». Этот проклятый болван закапывал «ночную мглу»!

Я посмотрел на остальных крестьян – одни копались на огороде, а другие тащили от насоса полные ведра, вода переливалась через край.

– Только не вода! – закричал я, но, как только крестьяне увидели, что к ним бегут плащеносцы, они вылили содержимое ведер на свежевскопанные грядки.

– Слишком поздно, – вздохнула Швея, увидев, как от земли начал подниматься серо-черный дым, густой, как болотная вода.

Всего горсть этой смеси серы с желтохлопьями и одним лишь святым известно чем еще может создать такую густую дымовую завесу на сто ярдов вокруг, что вы не увидите собственную руку. А крестьяне закопали на огороде несколько ведер этой дряни.

Я повернулся к Швее.

– Где Алина?

– Пошла погулять, чтобы повидаться со своей чертовой лошадью, – ответила та, показывая, в каком направлении скрылась девочка. – Не стой уже, беги!

Кест с Брасти обогнали меня, я бросился следом, уже слыша тяжелую поступь марширующих отрядов и лязг металла о металл.

Если бы мы всего на несколько минут раньше догадались, что происходит, то успели бы подготовиться – но вместо этого я валялся, прикованный к постели, как дряхлый старик. Враги собирались напасть на нас лишь с одной целью – убить дочь моего короля.

Склонившись над телом девочки, я слышал лишь свое жесткое затрудненное дыхание и собирался с силами, чтобы посмотреть на нее. Святой Загев, Вызывающий слезы песней, прошу тебя, нет, не сейчас… Пусть это будет кто-то другой. Я встал на колени и убрал руки с лица девочки.

Глаза ее были широко распахнуты, открытый рот застыл, скривившись от страха и боли, когда удар клинка раскроил ей череп; струящаяся кровь окрасила рыжие волосы багровым.

Рыжие.

Хвала святым. У девочки были кудрявые рыжие локоны, а не прямые каштановые волосы, которые Алина унаследовала от своего отца. На смену вспышке нежданного облегчения почти сразу же пришло гложущее, тошнотворное чувство вины. Эта девочка, смерти которой я порадовался с такой легкостью, ничем не заслужила такой страшный конец в полном одиночестве. Звала ли она на помощь свою маму или отца, когда клинок разрубил ее?

Моих ушей достиг приглушенный крик – я обернулся и увидел, что ко мне кто-то бежит, «ночная мгла» облекала его распростертые руки. Это был один из деревенских жителей. Баннис? Барис? Я помнил лишь, что он выращивал на поле ячмень и варил пиво. Крестьянам оно нравилось.

– Селеста! – закричал он и, не обращая внимания на мои клинки, оттолкнул меня от тела. Упал на колени, обнял девочку, качая ее на руках. – Я же говорил ей, чтобы осталась в горах! – рыдал крестьянин. – Говорил… Я вернулся, но она ушла: наверное, побежала за мной. Вы!.. Это все из-за вас и ваших проклятых плащеносцев. Будьте вы прокляты! Проклятые… шкурники!

Он рыдал и кричал на меня, обвиняя во всех смертных грехах, говорил все, что обычно говорит человек, который держит на руках мертвого ребенка и ищет виновного в его гибели. Мне тоже хотелось заорать на него, сказать, что если бы он и его трижды проклятые односельчане не предали нас, то девочка бы не погибла, но я не мог заставить себя открыть рот, потому что в чем-то он был прав. Не будь нас здесь, им бы не пришлось предавать нас, и, возможно, ничего бы не случилось.

С другой стороны, это же Тристия.

Я крепче сжал рапиры. Скорбь улетучивается быстрее, чем нужно, когда ты окружен врагами, и гнев вносит ясность. Нужно разыскать Трин и заставить ее заплатить за это. И не только за взрослых и детей, погибших в селениях по всему герцогству Путнам – таким образом Трин пыталась заставить герцога Эрриса поддержать ее, – но и за убийство лорда Тремонди, и за то, что она собиралась сделать с Алиной.

Мглу разорвал звон лязгающей стали, и чувство вины сменилось страхом. Иди вперед, сказал я себе. Хватит сидеть и скорбеть. Алина где-то там, одна, ждет, пока ты найдешь ее. Я побежал на звуки, раздававшиеся во мгле. Я найду ее, пообещал я себе. Алина – девочка умная и храбрая, когда нужно: разве мы с ней не продержались в Рижу почти всю Кровавую неделю, пока нас не поймали? Я был уверен, что она где-то спряталась. Нашла укромное местечко и ждет меня, и я найду ее раньше, чем это сделают люди Трин, заберу ее, и мы ускачем отсюда как можно дальше. Дочь короля не погибнет из-за меня.

Спустя несколько минут мы уже были на другом конце деревни, черно-серая мгла почти рассеялась, словно даже она понимала, что миссия наша завершилась. Осталось лишь несколько клочков тумана, от которых горели легкие, и неразбериха, неизбежно следующая за любой битвой.

Тела лежали вдоль дороги. Я насчитал четырех павших плащеносцев и около двадцати пяти рыцарей, но больше всего жертв оказалось среди жителей деревни. Предавшие нас, зажатые меж двух воюющих сторон, они оказались заперты в ловушке тумана, который сами же и сотворили. Земля была усыпана их телами. Здесь же лежали раненые, взывая к тем нескольким счастливцам, что остались стоять на ногах и теперь оказывали помощь своим односельчанам. Но большинство крестьян либо умирали, либо уже оставили этот свет.

Швея стояла в окружении плащеносцев, ярдах в ста от столбов, к которым привязали наших лошадей. На ней тоже был форменный плащ, обычно распущенные седые волосы убраны в пучок. Ясные глаза сияли, она выглядела скорее как закаленный в боях генерал, нежели как загадочная воинственная Швея, которую я знал с давних пор. Ни на ее лице, ни на лицах ее парней я не увидел даже намека на напряженное ожидание и тревогу, да и лошади стояли расседланные.

– Какого черта вы тут просто так стоите? – спросил я. – У вас есть…

– Погоди, – сказала Швея и подняла руку, приказывая мне замолчать.

– Вы рехнулись? Они схватили Алину! – Я решительно шагнул мимо нее к лошадям. Но двое ее плащеносцев преградили мне путь, держа оружие наготове. Кест и Брасти тут же подскочили и встали по обе стороны от меня.

Я повернулся к Швее.

– Вы что, пытаетесь помешать мне спасти наследницу короля? Вашу собственную внучку?

– Я не забыла, кто она, – ответила Швея, оглядывая крестьян, бродивших неподалеку. – Но у нас есть план, и мы ему последуем.

Голос у нее был спокойный, без малейшего признака паники, которая охватывала меня – я едва сдержался. Брасти не смог.

– У меня есть мысль, – сказал он. – А давайте мы отделаем ваших парней, заберем лошадей, спасем девчонку, а потом, когда мы вернемся, вы расскажете нам о своем плане.

Она посмотрела на нас троих с таким пренебрежением, которого я раньше не замечал: так учитель смотрит на неразумного ученика, с которым ему надоело нянчиться.

– Придержи свой язык и ступайте со мной, – сказала она голосом, не терпящим возражения.

– К черту, – отмахнулся Брасти. – Пошли, Фалькио. Поучим этих пижонов в черной коже, объясним, почему настоящие плащеносцы ни перед кем не кланяются.

И я хотел с ним согласиться, боги знают, как сильно хотел. Швее следовало бы понять, что если она и правит армией людей, которые выглядят как плащеносцы и называют себя так – хотя поступают они скорее как воины и шпионы, а не как магистраты, – то нам она все равно не указ. Но что-то в выражении ее лица заставило меня остановиться. Она знала кое-что такое, чего я не знал.

– Мы пойдем, – решил я. – Но лучше вам как можно скорее доказать свою верность наследнице короля.

Она ничего не ответила и вошла в ближайший дом – я дал знак Кесту с Брасти, чтобы они следовали за мной.

Тусклые лучи света проникали сквозь трещины в стенах, но они едва могли рассеять царивший внутри полумрак. Когда мы вошли, Швея дала знак, чтобы я закрыл дверь.

– Говорите тихо и спокойно, вы все.

Мне не хотелось вести себя тихо и спокойно. Наоборот, хотелось кричать от злости, но Швея ткнула пальцем в дальний угол комнаты. Сначала я не разглядел ничего, кроме теней: после боя во мгле мои глаза все еще не могли привыкнуть ни к яркому свету, ни к полумраку. Постепенно я смог разглядеть очертания, и тень превратилась в фигуру, сидящую на стуле. Девочка.

Я чуть не выкрикнул ее имя, но Брасти вовремя зажал мне рот рукой. Его зрение было острее, и, должно быть, он увидел девочку на пару мгновений раньше нас с Кестом. Она встала со стула и подошла. Теперь я смог рассмотреть растрепанные каштановые волосы до плеч, старое, выцветшее зеленое платье, миловидное лицо, так напоминающее ее отца, немного резковатое, чтобы назвать его красивым. Хвала всем святым, это была она. Алина.

Брасти убрал руку, я встал перед девочкой на колени и обнял ее. Боги, остановите мгновение, подумал я, почувствовав необычайное облегчение. Дайте мне насладиться счастьем хоть несколько секунд.

– Я так боялась, – прошептала Алина мне на ухо.

– Неужели? – спросил я дрожащим голосом. – Представить не могу, чего ты боялась.

Она высвободилась из моих рук и посмотрела мне прямо в глаза.

– Я не могла выйти и подавать вам метательные ножи, как тогда в Рижу. Боялась, что вас ранят без меня.

Меня всегда поражало, как Алина, несмотря на весь ее острый ум, могла иногда говорить как маленькая девочка.

Брасти фыркнул.

– Какая же она умница, Фалькио. С каким невероятным инстинктом самосохранения. Не могу дождаться, когда мы возведем ее на престол.

– Ладно, – сказала Швея. – Кончайте уже эти муси-пуси. Девочка в безопасности, и мы опять друзья. А теперь выходите на улицу и держите рот на замке. Кое-кто из жителей деревни выжил, но мы больше не можем им доверять.

– Кого же тогда забрали рыцари? – спросил я. – Ваш парень сказал, что они увезли Алину.

– Он видел, как рыцари забрали девочку, – ответила Швея. – И подумал, что это Алина. Большего вам знать не надо.

– Вы отдали им какую-то девочку вместо Алины? Они же убьют ее!

– Пару минут назад ты сомневался в моей верности наследнице короля. А теперь говоришь, что я слишком много для нее сделала? Послушай-ка меня, Фалькио, и слушай внимательно. Только одно важно – Алину нужно защитить, чтобы она смогла занять престол. Никто не помешает этому. И ничто.

Я вспомнил погибшую девочку, ее рыжие волосы, побагровевшие от крови. Может, она тоже была всего лишь пешкой в игре Швеи? Неужели она погибла, чтобы сбить со следа рыцаря Трин? Хотел бы король, чтобы мы так далеко зашли, защищая Алину? Вряд ли, подумал я. Он бы такого никогда не сделал.

Очень осторожно я произнес:

– Там в деревне девочка. По возрасту как Алина. Она…

– Я тут ни при чем. Этот идиот Бранет знал, что Селеста не хотела оставаться одна. Он должен был найти там в горах кого-то, кто бы за ней присмотрел. Теперь этот болван пожинает плоды предательства, и да простят его и сохранят святые угодники.

Воспоминание о том, как скорбящий отец обнимал изломанное тело ребенка, повергло меня в уныние и замешательство.

– Вы были готовы к этому нападению, – сказал я. – Должны были готовиться. Но откуда вы знали, что они придут именно за ней?

– А я не знала, – ответила Швея и опустилась на стул, где прежде сидела Алина. – Понимала лишь то, что скоро что-то обязательно должно произойти.

Она посмотрела на шкафчик для посуды.

– Алина, детка, налей-ка мне в чашку того, что в том кувшине.

Алина кивнула и наполнила старую помятую металлическую кружку напитком, походившим на прокисшее пиво.

– Трин слаба, – сказала Швея, сделав добрый глоток из кружки. – Несмотря на ум и коварство, унаследованные от матери, она всего лишь восемнадцатилетняя девчонка, которую все еще пару недель назад считали служанкой Патрианы.

– У нее армия в четыре раза больше, чем у герцога Пулнамского, – заметил Кест.

– Ну да, войско у нее есть. Только ее солдаты в два раза старше нее самой, они верны ей лишь потому, что служили ее матери, других причин у них нет. Патриана правила Хервором, прилагая все свои умения и хитрость. Ее армия последние двадцать лет всегда побеждала, и графство, соответственно, процветало. Но теперь Патриана мертва, и мы должны благодарить богов за это.

– Теперь у них есть Трин, – сказал я, пытаясь продолжить ход мыслей Швеи. – Юная, неопытная…

– Нет, – возразила Швея, в голосе ее слышалась радость. – Еще какая опытная! Она уже почти месяц пытается заставить герцога Пулнамского склониться перед ней, но чем еще она может похвастаться? Ничем, разве что телами павших воинов!

Если бы херворская армия Трин сошлась на поле брани с необученной и разобщенной армией Эрриса, герцога Пулнамского, то сомневаюсь, что Пулнам простоял бы хоть еще один день. Но Швея бросала в атаку своих плащеносцев, заставляя войско Трин гоняться за ними. Армию, которая не знала поражений два десятилетия, а теперь из-за какой-то сотни плащеносцев не могла уничтожить врага.

– Конечно, ей пришлось напасть на нас, – согласился я. – Но почему она не прислала сюда целую армию, если крестьяне предали нас?

– Они еще чересчур далеко находятся, – пояснил Кест, похоже, подсчитывая в голове наши шансы. – Если бы она попыталась слишком быстро перебросить их сюда, то ее армия не смогла бы устоять против сил Пулнама.

Я представил, как Трин, красивая и высокомерная, вышагивает перед херворскими генералами. Она была прекрасной актрисой, когда хотела; умела казаться невинной и обольстительной в одно и то же время, совершая безжалостные и даже жестокие поступки. Она всех обманула, представляясь юной застенчивой девушкой после убийства лорда Тремонди, и крутила нами как хотела. Трин любит играть в игры, подумал я. Нужно как-то использовать это в подходящий момент.

– Она должна доказать своим рыцарям, что так же умна, как и ее мать, – сказала Швея. – Они должны поверить, что Трин способна привести их даже к более блестящим победам. Поэтому нельзя посылать десять тысяч человек, чтобы уничтожить сотню. Чтобы поразить их, она должна причинить нам значительный ущерб, пожертвовав лишь несколькими, одержать победу малой ценой. Убить тебя хитроумно и показательно, Фалькио, – скорее всего, она задумала именно это.

– А вы придумали, как защитить меня?

Она ткнула пальцем в грудь Кеста.

– Решила, что он с этим как-нибудь разберется.

– Вы же понимаете, что я все слышу? – обиженно сказал Кест.

Но Швея оставила его без внимания.

– Но, несомненно, главный приз для них – Алина. Только представьте, как бы Трин вываляла в грязи наследницу короля Пэлиса на виду у своих генералов, а потом рассказала солдатне о своей хитроумной победе, прежде чем бросить девочку им на растерзание.

Боги, страшно подумать, что бы они сотворили с Алиной, прежде чем перерезать ей горло. И тут до меня дошло, что с девочкой, которую отдала им Швея, они совершат то же самое.

– Девочка, что вы выдали за Алину…

– Та, которую я послала, знает, как защититься, – отрезала Швея. – Большего я не скажу. Она оставит за собой след, через час я пошлю по нему плащеносцев.

– А почему не прямо сейчас?

– Между войском Трин и нами стоит небольшой отряд: его отправили на помощь. Либо герцогиня захватила несколько небольших деревень, либо разбила лагерь. Я хочу узнать, где они, мне нужны эти люди. – Швея улыбнулась, но совсем не доброй улыбкой. – Маленькая стерва решила обставить меня? Пусть объясняется со своими генералами и расскажет им, как она не только не смогла захватить Алину, но еще и потеряла сотню воинов. Посмотрим, как после этого рыцари станут смотреть на наследницу герцогини Херворской.

– А если они сообразят, что это не Алина, еще не успев вернуться в лагерь? Что, если они решат… попользоваться ей прямо на месте?

Швея повела плечами.

– Нам пришлось пойти на этот риск. Кроме того, никто из рыцарей Трин никогда прежде не видел Алину. Скорее всего, они как следует позаботятся о девочке, пока не привезут ее в лагерь. – Старуха поднялась с кресла и дала знак Алине, чтобы та заняла ее место. – А теперь она останется здесь, а мы выйдем на улицу, но сохраним в тайне все, о чем говорили.

Я понимал, что нам нужно скрывать военную хитрость от деревенских жителей, но мне казалось жестоким обманывать плащеносцев. Сам я чуть с ума не сошел, когда решил, что ее забрали. Боги!

– Нужно найти Валиану! Она до сих пор не знает о ваших планах и считает, что Алину схватили!

– Хорошо, ей можешь рассказать, – разрешила Швея. – Только тихо. Никаких криков радости или…

– Вы не понимаете! Она считает, что защищать Алину – это ее священная обязанность. Раз она до сих пор не сломала дверь, чтобы узнать, как мы собираемся спасать девочку, то лишь потому, что уже ушла!

Я выбежал из дома и огляделся – вокруг стояли лишь плащеносцы Швеи. Подбежав к лошадям, я увидел, что одной серой кобылы не хватает, именно той, что принадлежала Валиане.

Кто-то схватил меня за плечо – я обернулся и увидел Швею.

– Фалькио, ты не можешь поехать за ней, иначе поставишь под угрозу весь план. Валиана сделала выбор…

– Она считает, что враги схватили Алину, черт вас побери. Ее поймают. Что, если Трин ждет их в лагере?

Святые угодники, прошу, пусть этого не случится. Ненависть Трин к Валиане не знает границ. Перед тем, что герцогиня сотворит с девушкой, все пытки, которые мне пришлось вынести от рук ее матери, покажутся бледной тенью.

– Ты не поедешь, – твердо сказала Швея. – А даже если бы и поехал, она уже далеко. Ты не догонишь ее. Так что будем придерживаться плана.

– К чертям ваши планы! – выругался я и оттолкнул ее. Мне оставалось лишь одно.

Я подбежал к амбару, где вдали от остальных лошадей стояло огромное существо в шрамах, сотканное из ярости и страха. Последняя из легендарных лошадей фей, которую Патриана, герцогиня Херворская, истязала на протяжении многих лет, пытаясь превратить в оружие войны; теперь гривоносец стала мощным, злобным зверем с острыми зубами и яростью в сердце, которая могла сравниться лишь с моей. Мы называли ее Чудище.

Я подошел к лошади, и она издала странный звук, смесь ржания и рычания, сообщая, что сегодня не собирается никого везти.

Собрав все свое мужество в кулак, я вскочил на ее спину.

– Валиане нужна наша помощь, – крикнул я в ухо Чудищу. – Она из нашего табуна. Дан’ха ват фаллату. Она из твоего табуна. Ее поймает Трин, жеребенок той, что мучила твоих детей. Трин снимет с нее кожу, если мы с тобой не поедем и не защитим ее.

Напрягшиеся мускулы и взрыв ярости чуть не скинули меня со спины Чудища. Изо всех сил лошадь взрыла землю копытами, подняв в воздух облако пыли, пронеслась через сгоревшие луга мимо деревни и бросилась к горам. Гривоносец замышляла убийство.

И я тоже.

Рыцари не слишком старательно заметали следы. На каждой развилке пыльной дороги они проезжали пару сотен ярдов в другом направлении, а потом возвращались. Этим обмануть меня было сложно. По следам Валианы я понял, что она тоже не попалась на их уловки – это означало, что она доберется до них раньше, чем я успею ее перехватить.

Мы отъехали от деревни примерно миль на десять, когда вдалеке я увидел пять лошадей. Одна из них – серая кобыла Валианы. Значит, тело, лежавшее на земле, – это сама Валиана. Один рыцарь, наступив ногой, удерживал ее на земле, остальные оборонялись от девочки в желтом платье, которое от пыли стало коричневым. Девочка размахивала клинком, слишком длинным для ее роста; оружие она, по всей видимости, отобрала у одного из рыцарей. Несмотря на его вес, она на удивление умело обращалась с клинком, но перед ней стояли четыре рыцаря, так что вряд ли ей удалось бы продержаться достаточно долго. А я находился слишком далеко от них.

– К’хей! – крикнул я Чудищу и обнажил рапиру. Лети.

Огромная зверюга рыкнула так громко, что ее услышали даже рыцари: один из них повернул голову и посмотрел в нашу сторону. Он стоял без шлема, и я с удовольствием заметил страх в широко распахнутых глазах, когда он увидел существо, которое к нему приближалось. Зря это он: надо было следить за девчонкой. Она размахнулась украденным палашом и нанесла удар – голова рыцаря отлетела от тела.

Я соскочил со спины Чудища и ринулся в атаку на того, кто удерживал Валиану; сделал выпад, заставив его отступить. Валиана не встала: взглянув на нее, я понял, что она лежит без сознания. Рыцарь уклонился от моего следующего удара, но копыт Чудища избежать не смог. Мне пришлось отпрыгнуть в сторону, когда зверюга принялась топтать рыцаря.

Один из оставшихся в живых рыцарей одолевал девчонку в желтом платье. Она была сильна, но уже выбилась из сил, сражаясь тяжелым клинком. Рыцарь собирался нанести ей удар сверху, но я схватил его за руку сзади и дернул, надеясь сбить с ног. Рыцарям в доспехах тяжело подняться со спины. Он тут же ударил меня локтем. Я вовремя успел отвернуть голову, но противник с силой заехал мне в ключицу – хорошо, что в плаще есть костяные пластины.

Я ударил ему по лицу навершием рапиры – на нем был шлем, который зазвенел, словно колокол, и рыцарь пошатнулся. К несчастью, девочка успела зайти ему за спину, и он упал прямо на нее.

– Не беспокойся обо мне, идиот, – закричала она, пытаясь с кинжалом в руке выбраться из-под беспомощно барахтающегося рыцаря. – Лови второго! Если он сбежит, нашему плану конец!

Краем глаза я увидел, как последний оставшийся в живых рыцарь схватил Валиану и поскакал к горам на черной лошади.

Я подбежал к Чудищу. Едва успел вскочить на нее, и она тут же понеслась следом за черным конем рыцаря. Мчался он быстро, но Чудище, сгусток скорости и ярости, отчаянно стуча копытами, вскоре нагнала его. Лошадь фей ударила боком коня противника, сбросив рыцаря и Валиану на землю, и я в который раз вспомнил, что, если прибегаешь к помощи опасного, безумного гривоносца, всегда приходится расплачиваться за это.

Рыцарь быстро пришел в себя и, встав на колени, потянулся к булаве, висящей у него на поясе, но острие рапиры уже смотрело ему в горло, нацелившись между нашейником и подбородком.

– Сдавайся, – потребовал я.

Рыцарь поднял руки.

– Сдаюсь.

Все еще держа его на острие, я оглянулся и увидел, что Валиана уже пришла в сознание, хоть и оглушена падением. Затем я посмотрел на девочку, которая шла к нам с кинжалом в руке – позади нее на земле лежал ее противник, должно быть, уже мертвый.

– Нужно убить его, – сказала девчонка. – Никто не должен знать, что здесь произошло.

– Он сдался – теперь это наш пленник.

Она приближалась, и я понял, что неверно было бы называть ее девчонкой. Она была молода, лет двадцати – двадцати пяти, невысокая для взрослой женщины, примерно одного роста с Алиной. И лицо выглядело очень молодо, так что ее вполне можно было принять за девочку-подростка. Но по глазам стало сразу понятно, что она совсем не ребенок.

– Я сказала, нужно убить его.

– А я сказал, что он – мой пленник. А теперь назови свое имя и…

Девушка прошла мимо, как бы между делом отбросила в сторону мой клинок и, даже не взглянув на меня, вонзила кинжал в горло рыцаря. Медленно, но уверенно всадила нож, заставив тело упасть на землю, а затем одним резким движением извлекла лезвие. Кровь фонтаном заструилась из горла умирающего.

Я ужаснулся тому, с каким равнодушием она убила пленного, но спорить с ней не собирался. Пока.

– Кто ты такая? – снова спросил я.

Она не ответила, да я и не стал дожидаться ответа. Валиана села, но еще не до конца пришла в себя. Я встал на колени, чтобы осмотреть ее раны.

– Валиана, это я, Фалькио. Ты ранена?

– Меня зовут Дариана, – сказала женщина за моей спиной. – Девчонка не так уж сильно пострадала, как пострадаешь ты, если еще хоть раз встанешь у меня на пути.

На щеке у Валианы багровел кровоподтек, словно она ударилась головой, но открытых ран не было.

– Не выросла еще, чтобы угрожать мне, – проворчал я.

В затылок мне уперся клинок. Эта Дариана не промах. Если бы она приставила его мне к горлу, то я бы схватил ее за руку и перебросил через плечо. А так она контролировала ситуацию.

– Ты что, не знаешь? Важен не рост, а длина клинка.

– Раз ты работаешь на Швею, то полагаю, что состоишь в ордене плащеносцев. Может, тогда следует и вести себя подобающе?

– Плащеносцы? – Девушка сплюнула. – И зачем мне становиться чертовым плащеносцем?

Будь здесь Кест, он не преминул бы напомнить мне о дюжине способов отразить клинок, затем просчитал бы мои шансы на успех, а в конце напомнил бы, что мне не следовало поворачиваться спиной к тому, кого я вижу в первый раз. Но я не придал значения его советам, тем более воображаемым, и вместо этого наклонился, чтобы помочь Валиане подняться. Если эта женщина собирается убить меня, пусть убивает. Я устал, у меня все болело, к тому же я был зол, и мне надоело чувствовать себя все время уставшим, больным и злым.

– Я отвезу Валиану обратно в деревню, – сказал я. – С твоей помощью или без нее.

Острие у затылка исчезло.

– Приведу лошадей, – согласилась она. – Постарайся ничего не испортить, пока меня не будет.

Несколько часов спустя я собирал свои вещи и готовился к утреннему отъезду из деревни. Швея считала, что если мы сможем отвлечь отряды Трин, то надолго задержим ее, повысив тем самым шансы армии герцога Эрриса: нам лишь нужно какое-то время не позволять ей одерживать победу, и тогда генералы перестанут ей верить. А затем нам, возможно, даже удастся убедить их, что наивная тринадцатилетняя девочка на престоле предпочтительней восемнадцатилетней психопатки, которая любит истязать и убивать.

Я размышлял о том, что случится с этой деревушкой после того, как мы отсюда уйдем. Стоны тяжелораненых постепенно утихали, семьи крестьян вернулись с гор в родную деревню, сотни лет терпящую набеги и войны, и стали свидетелями трагедии, произошедшей из-за плащеносцев. Женщины и дети пребывали в шоке и ярости – я боялся, что они набросятся на нас. Но плащеносцев было много, и мы владели оружием, поэтому они просто собрали умерших и вернулись в горы, проклиная нас на чем свет стоит.

Вспоминая лица этих крестьян, я впервые за всю свою жизнь начал сомневаться в своем короле. Все эти годы он составлял план, разрабатывал стратегию и тактику, чтобы принести раздробленной, несчастной стране мир и справедливость. И чем все кончилось, с чем он нас оставил? Никто, даже самые близкие друзья не знали его замысла. За несколько дней перед тем, как потерять престол, а вместе с ним и голову, Пэлис дал каждому из нас тайное поручение и развеял плащеносцев по всем ветрам. Сто сорок четыре человека отправились по сто сорока четырем направлениям, не зная, что будет с остальными.

Пять лет я искал то, что Пэлис называл «королевскими чароитами», хоть понятия не имел, где они находятся. Оказалось, что чароиты – это вовсе не драгоценные камни. В конце концов я нашел Алину – тайную дочь короля. Кровь от крови его. Его наследницу. Редчайший самоцвет из всех.

И что мне теперь делать? Возвести Алину на престол?

В этом и заключался весь твой план, долговязый, заморенный голодом хлюпик? Мы с тобой делили одну мечту на двоих. В самом начале нас было лишь двое, но мы и других заставили поверить в нашу мечту. Каждый плащеносец мог наизусть процитировать королевский закон, мы могли даже пропеть его, чтобы любой крестьянин, будь он хоть самым жалким пьяницей, слово в слово запомнил вынесенный вердикт. Кто из магистратов до сих пор еще верит в то, что закон и правосудие облегчают страдания? Верят ли еще в это Брасти с Кестом и остальные первые плащеносцы, где бы они сейчас ни были?

Верю ли я?

Я снял плащ и положил его на скамью рядом с клинками. Мне не хотелось ложиться спать, потому что меня пугали кошмары, вызванные чувством вины, и уж тем более не хотелось, проснувшись, вновь испытать действие яда Патрианы.

Тихий, осторожный стук в дверь прервал мои мысли. Странно, но я сразу же понял, что это Алина. Может, потому что все проведенные вместе дни в Рижу нам приходилось вести себя тихо и осторожно, чтобы не привлекать чужого внимания. Я открыл дверь – она вошла, одетая все еще в то же самое выцветшее зеленое платье.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я и выглянул за дверь, не следит ли кто. – Если крестьяне…

– Они все ушли, – ответила Алина. – Кроме того, дело сделано. Трин уже поняла, что ее люди потерпели неудачу.

– Лучше бы ты поспала.

– Лучше бы я умерла.

Я присел и заглянул ей в глаза. Девочка была не столько напугана, сколько изнурена.

– Что случилось?

– Ничего.

– Тогда почему…

– Ничего, просто меня хотят убить могущественные люди. Снова. Хотели и будут хотеть.

Я поднялся и разлил по кружкам воду из кувшина, стоявшего у печки.

– У них ничего не вышло, – возразил я, подав ей кружку.

Она выпила – я подумал, что все не так уж плохо, и тоже отпил.

– Спасибо вам, – сказала она, возвращая мне чашку.

– Еще хочешь?

Она покачала головой.

– Может, хочешь сесть и поговорить?

Алина оглянулась на приоткрытую дверь.

– Лучше прогуляемся. Я бы хотела посмотреть на звезды.

Швее это не понравится, ее плащеносцам тоже. Я устал, мне не хотелось ввязываться в новую драку. Но Алина была наследницей, а не пленницей, и, кроме того, люди Швеи охраняют деревню со всех сторон.

К тому же я люблю подраться, как напоминал мне король едва ли не каждый день.

– Конечно, – сказал я. – Только возьму кое-что.

Я надел плащ и вложил рапиры в ножны, накинул теплое шерстяное одеяло на плечи девочки.

Мы пошли по главной дороге: мерцавший свет, проходивший сквозь трещины стен в домах, освещал наш путь. Иногда до нас доносились обрывки бесед плащеносцев.

– Куда пойдем? – спросил я.

– Может, поднимемся на холм за околицей?

Странная просьба. Я не хотел вести ее за границы защищенного лагеря, но подумал, что вряд ли на нас нападут повторно. Трин попыталась – ее люди заплатили за это головами.

– Ладно, – согласился я. – Только ненадолго.

Алина взяла меня за руку, и мы начали подниматься по тропе, пройдя мимо шести плащеносцев. Они даже не поприветствовали нас, хотя заметили. Вряд ли плащеносцы станут жаловаться, если мы не уйдем слишком далеко. На тихие шаги за спиной, которые сопровождали нас от самого дома, я постарался не обращать внимания.

Мы прошли по широкой тропе мимо странной скалы, которую называли Аркой. За ней лежали восточные пустыни и изогнутый торговый путь, который шел с севера на юг и назывался Лук. Он вел прямо в Рижу.

Рижу.

От воспоминаний об этом городе меня до сих пор передергивало.

– Вы замерзли? – спросила Алина.

– Нет, просто задумался кое о чем.

– Со мной тоже так бывает, когда я думаю, – сказала она.

– О! И от каких же мыслей ты начинаешь дрожать? Она посмотрела наверх.

– Мне нравятся звезды, – сказала Алина, пренебрегая моим вопросом. – В Рижу они тоже видны, но их не так много, как здесь. Кажется, что они совсем близко. Идемте, я хочу подойти к ним как можно ближе.

По узкой тропинке мы поднялись на холм. Вершина у него была плоской, и мы уселись на самом краю. Мелкие животные шмыгали в темноте, но не заглушали звука шагов, следовавших за нами.

– Она повсюду за мной ходит, – сказала Алина.

Я сначала удивился, что девочка тоже услышала шаги, но она была умницей и обращала внимание на всё, что ее окружало.

– Она ранена, – ответил я. – Ей бы лучше отдохнуть.

– Скажите ей об этом, Фалькио, только не думаю, что она послушает. Она совершенно потеряна.

Я поглядел на Алину, пытаясь понять смысл ее слов, но девочка смотрела на звезды.

– Что ты имеешь в виду?

– У нее все отобрали. Она всю жизнь считала себя принцессой, а теперь стала обычной девушкой. Я всю жизнь думала, что я обычная девочка, а теперь мне говорят, что я должна стать королевой. Это так несправедливо.

– Для кого?

Она повернулась и взяла меня за руку.

– Я не хочу, чтобы Валиана умерла ни за что, Фалькио. Вы ее защитите?

– В каком это смысле «ни за что»? Спасение твоей жизни – не пустой звук.

Она облокотилась на землю и снова взглянула в небо.

– А на Южных островах тоже так много звезд?

– Я… Я не знаю, – ответил я. – Наверное. Полагаю, что это зависит от того, сколько там облаков и источников света на земле. Именно из-за них звезд не разглядеть.

Казалось, мой ответ ее удовлетворил.

– Значит, если мы будем жить не в большом городе, то в ясную погоду сможем и на островах видеть много звезд, да?

– Алина, что ты хочешь сказать?

– Вы вспоминаете об Эталии, Фалькио?

Такого вопроса я не ждал. Конечно, я думал об Эталии каждый день. Не так давно она исцелила мои раны и вернула мне часть души.

– Да, я все еще думаю о ней, – осторожно ответил я.

– Тем утром, когда вы были в ее комнате и она отослала меня вниз… Я не ушла. Осталась у двери и слышала всё, что она вам сказала, – призналась девочка.

На какой-то миг я снова оказался в той комнатке, почувствовал запах чистых простыней и простой пищи, утренних цветов, но прежде всего – ее аромат. «Ты не думаешь, что мы оба достойны счастья и сможем обрести его друг в друге?»

Я знал Эталию лишь одну-единственную ночь и за это короткое время влюбился во второй раз в жизни. Спустя пару минут после того, как она произнесла эти слова, я бросил ее одну. Плачущую.

– Почему ты спрашиваешь, Алина?

– Как вы думаете, она все еще согласится увезти нас на свой остров, о котором рассказывала? Она же сказала, что я тоже могу поехать.

– Я… Однажды, когда тебе надоест быть королевой, ты наверняка… – Я знал, насколько глупо это звучит, поэтому даже договаривать не собирался.

– Нет, – сказала Алина. – Я имею в виду сейчас. Если бы мы с вами вернулись туда – только в Рижу бы не заходили, а просто отправили ей письмо, – как вы думаете, она бы забрала нас на свой остров?

– Алина, ты – дочь короля Пэлиса. И ты станешь королевой Тристии.

Она потрясла головой, но не заплакала. Словно проигрывала этот разговор в голове много-много раз и подготовилась ко всем моим возражениям.

– Мне не обязательно становиться королевой. Никто не может заставить меня стать королевой.

– Мне не всегда хочется быть плащеносцем, но я все равно продолжаю служить. Что случилось бы, если бы я просто перестал это делать?

– Я бы умерла, – просто сказала она. – В тот день, когда Шивалль хотел меня убить или когда нас обнаружили громилы. Или когда Лета с Раджером предали меня, или когда пришли дашини. Или вот сегодня.

Я почувствовал себя круглым дураком. Забыл, что она еще совсем дитя, а ей пришлось столкнуться со столькими смертями, что и не каждый воин увидит.

– Но я все-таки сохранил тебе жизнь.

– Да. Убили людей Шивалля, громил, фальшивых плащеносцев и дашини. И сегодня тоже убивали ради меня. Скольких людей вы убили сегодня, Фалькио?

Я взял ее за руку.

– Я убью столько, сколько потребуется, Алина. Буду убивать до тех пор, пока они не оставят тебя в покое.

Она выдернула свою лапку и вскочила.

– Вы совсем ничего не понимаете! Я не хочу, чтобы вы убивали ради меня! Не хочу, чтобы Валиана погибла, защищая меня! Не хочу, чтобы жители деревни предавали нас и из-за этого умирали! Мне всего лишь тринадцать лет, Фалькио, а из-за меня уже погибло столько людей, что и не сосчитать. Не хочу!

Я тоже поднялся.

– Но нам не всегда…

– Нет! Это не одно и то же. Я не хочу быть королевой. Вы стали плащеносцем не потому, что вам пришлось, Фалькио. Вы стали плащеносцем, потому что никем другим быть не можете.

Алина отвернулась и убежала.

Права, конечно. Это несправедливо. Она заслуживала лучшей жизни, имела право быть ребенком, смеяться и плакать, сердиться, убегать в темноту и там дуться на всех. Но до сих пор мир был не слишком справедлив к ней и изменяться не собирался, поэтому я не мог позволить ей убежать в темноту и там дуться.

Я бросился за ней и догнал у тропы, ведущей вниз с холма.

– Оставьте меня в покое! – кричала девочка.

– Остановись, – сказал я, крепко взяв ее за руку. – Остановись и расскажи, чего ты хочешь. Хочешь, чтобы я увез тебя отсюда? Отправился на юг и спросил Эталию, примет ли она нас?

Рука Алины дрожала – нет, это была моя рука. Я дрожал. От мысли, что может случиться, если она потребует, чтобы я увез ее отсюда. О боги, только скажи «да» и сними с меня обязательства, которые я дал твоему отцу. Ты, мой король, никаких дальнейших указаний не давал. Просто приказал найти ее – я это и сделал. Если она попросит, чтобы я увез ее отсюда, я так и поступлю, и к черту все твои планы, которыми ты со мной не удосужился поделиться.

Но она не ответила «да». Скажи она, я бы в ту же секунду увез ее на юг. Но вместо этого она произнесла: «Я хочу перестать бояться» – даже не понимая, что проявила самую невиданную храбрость.

– Это не одно и то же. Не думаю, что это вообще возможно.

Она начала плакать.

– Но почему я должна стать королевой?

– Не должна, – ответил я. – Страна и так проживет. Герцоги будут вести себя как и прежде, и на престол взойдет Трин.

– Маттея, то есть Швея, сказала, что есть и другие наследники. – В ее голосе прозвучало разочарование. – Почему вы их не нашли?

– Не знаю. Я даже не подозревал о вашем существовании. Но не думаю, что остался еще кто-то, Алина. Скорее всего, Патриана их всех разыскала.

Я задумался. Патриана держала Алину в своих лапах. Избивала ее и мучила, но все же не убила, предпочитая использовать ее, доставляя мне страдания. Теперь я вспомнил, как она спрашивала вновь и вновь: «Где остальные?» Тогда я предположил, что она говорит о плащеносцах, но теперь, оглядываясь назад, я начал понимать, что она имела в виду других наследников, «чароиты», как называл их король. А вдруг кто-то из них еще жив?

– Алина, если другие наследники существуют, ты бы хотела, чтобы они заняли твое место?

– Я…

Слезы медленно катились по ее щекам; я бы обнял ее, но знал: она не захочет, чтобы кто-то к ней прикасался. Так и мы и стояли, пока она не подняла взгляд.

– Им бы пришлось пройти через то же самое, что и мне?

Я кивнул, ничего не сказав: понял, что в душе она уже приняла решение, но теперь пытается осмыслить его.

– И… им будет еще хуже, чем мне? Потому что они не пережили всего, что пережила я. На них бы это все разом свалилось.

– Полагаю, что так.

Она молчала, долго глядя на звезды.

– Значит, придется мне? Если я откажусь, то все это свалится на кого-то другого, и ему или ей придется даже хуже. Придется стать отважнее меня.

Глухим голосом я ответил:

– Не думаю, что кто-то может быть отважней тебя, милая.

Алина обхватила свои плечи руками.

– Иногда нам приходится быть не теми, кем мы хотим стать. Так?

Я не сразу смог ответить. До сих пор я не понимал, насколько сильно в глубине души желал, чтобы она отказалась от прав наследования, чтобы она попросила меня увезти ее. Я даже себе не признавался, как сильно хотел уехать вместе с Эталией и прожить нормальную жизнь, не пытаясь осуществить зыбкую мечту покойного короля. Я вспомнил тот день, когда познакомился с королем Пэлисом и отдался дикому, мечтательному безумию. Я подумал о Кесте с Брасти и остальных. У каждого из них была собственная история, каждый из них сделал свой выбор.

– Думаю… нам приходиться быть теми, кем этот мир хочет, чтобы мы стали.

Алина еще раз шмыгнула, словно хотела вернуть слезы, которые пролила.

– Тогда этого достаточно. Я буду королевой, Фалькио, если кому-то станет лучше. Если этого ждет от меня мир.

Мы постояли еще немного, потом она взяла меня за руку, и мы спустились вниз в деревню.

Мне нужно было вслух принести клятву ночи и тому, что ждало нас утром. Нужно было пообещать Алине, что я всегда буду рядом и защищу ее. Нужно было дать обет богам и святым, но я этого не сделал. Алина, умная и серьезная девочка, не любила, когда люди дают обещания, которые не смогут сдержать.

Древний торговый путь, известный под названием Лук, должен был вывести нас из Пулнама. Во времена правления короля Пэлиса торговля процветала, и сотни повозок, запряженных лошадьми, и караванов весь год колесили по тракту в триста миль. Придорожные гостиницы и трактиры хорошо зарабатывали на богатых купцах и странниках, ищущих удачу в восточных герцогствах. Теперь же, спустя пять лет после смерти короля, старинную, мощенную камнем дорогу постепенно заносил песок. Жестокая пустыня выжгла листья на кустах по обочинам, забила трещины между камнями. Разбойников нынче стало больше, чем честных путников, но даже они с трудом сводили концы с концами.

В первую неделю мы скакали так быстро, как только могли, рассудив, что чем быстрее мы движемся, тем сложнее в нас попасть. И мы не ошиблись: я возблагодарил святого Гана, Хохочущего над игрой в кости, за то, что он помог нам выжить в самые первые часы, когда мы, торопясь, покинули деревню. Прежде чем мы успели добраться до Лука, на нас напало шестеро дозорных Трин. Они были вооружены арбалетами и прятались в кустах. Пришлось сразиться с ними, так как они не оставили нам другого выбора: лучше уж сейчас, чем потом, когда нас поймают на открытой местности. Мы знали, что даже если мы избежим их стрел, то они наверняка погонятся за нами, припася для этого отдохнувших лошадей, поэтому, как только они выстрелили, мы дали сдачи.

Бывает непросто, когда к отряду добавляется новый боец. Мы с Кестом и Брасти выработали общий ритм, предугадывая движения друг друга. Нам повезло, что Дариана влилась в нашу команду быстро и удачно. Кест моментально определил сильнейшего врага и атаковал его, Брасти стрелял в тех, кто пытался обойти нас с флангов, Дариана шныряла между всеми, перерезая глотки и вспарывая животы прежде, чем враги успевали ее заметить. Им троим понадобилось всего несколько минут, чтобы разделаться со всеми шестью дозорными. Я же в этом бою, как и во всех последующих, пытался защитить Валиану.

– Стой позади, – каждый раз говорил я. – Не пытайся драться, поняла? Ты еще не прошла обучение и не готова к бою.

– Когда это произойдет? – каждый раз спрашивала она.

– Когда я мирно умру от старости в собственной постели.

В течение первой недели на нас напали еще дважды, и стало понятно, что уловка Швеи сработала. Трин поверила, что Алина поехала с нами: ее дозорные и впрямь принимали Дариану за наследницу короля. В начале каждого боя она устраивала небольшое представление, начинала кричать и убегать от воина Трин, а потом, заманив его, поворачивалась и с улыбкой вонзала клинок ему в шею. Брасти как-то назвал ее Беспощадная Дари. Она пообещала освежевать его, если еще хоть раз услышит это прозвище.

Радость, которую испытывала Дариана в бою, меня нервировала, но безрассудство Валианы просто ужасало. В последний раз, когда нападавшие увидели, как Дариана убила двоих, они поняли, что это не Алина, и поэтому бросились за Валианой. Девушка могла бы убежать или хотя бы просто отойти и уступить мне место – вместо этого она яростно напала на них, размахивая длинным клинком и мешая мне, пыталась заколоть их, даже не думая о том, чтобы парировать удары противников. Она дралась как на фехтовальном турнире, где клинки тупые и в худшем случае можно схлопотать лишь пару синяков.

Воин Трин оказался не слишком проворным, но крепко стоял на ногах, он сделал серию финтов, чтобы девушка потеряла равновесне. Валиана отшатнулась и опустила острие клинка – по крайней мере, ушла с моей дороги, уступив место. Когда враг свалился на землю, я вынул из него сталь, но не расслаблялся: вдруг он снова захочет драться. Но парень лежал без сознания в луже собственной крови, которая натекла из раны, и умирал.

– Я сама могу постоять за себя, – рассерженно сказала Валиана.

– Вообще-то не можешь пока… – Я все еще смотрел на умирающего воина, но краем глаза заметил, что девушка приложила руку к груди. – Черт побери, – пробормотал я и сунул рапиру в ножны, чтобы осмотреть рану.

– Это всего лишь царапина, – отмахнулась Валиана, не даваясь мне. И лишь тогда я понял, что во время битвы ее плащ был расстегнут.

– Ты забыла застегнуть свой чертов плащ как полагается, – разозлился я. – Ты каждый день по несколько часов упражняешься с клинком и при этом забыла сделать одну вещь, которая может спасти тебе жизнь!

Кест и Брасти знали, что лучше не вмешиваться, но Дариана подошла и оттолкнула меня. Осмотрела рану Валианы и сообщила:

– Не так уж и плохо. Останется симпатичный шрам, которым потом сможешь хвалиться.

Я достал из кармана маленькую баночку и протянул ее Валиане.

– Нанеси эту мазь. Даже маленькая ранка может загноиться.

– У тебя ее и так мало, – сердито сказала Валиана. – Что произойдет, если кто-то из вас всерьез пострадает? Вы все нужны Алине живыми.

– Думаю, она будет только рада, если ты тоже останешься в живых, – ответил я.

– Что случится со мной, не так уж и важно.

Я понимал, что нужно разобраться с этим самоуничижением, поговорить с девушкой и попытаться изменить ее отношение к себе, но я же не лекарь, в конце концов. Тысяча чертей, единственное, что я мог сказать ей, обсуждая душевные болезни, – что и сам много лет был безумен.

– Если сама не хочешь, тогда сними свою чертову рубаху, и я намажу тебе рану, – сказал я.

Она вспыхнула, отобрала у меня банку и отошла к кустам на обочине дороги.

– Если ты не против, то я не хотела бы разгуливать тут без рубахи перед тобой и Кестом с Брасти. Я и сама справлюсь.

Проклятье, подумал я. Надо было плюнуть на приказы Швеи и запретить Валиане ехать с нами.

– Ей нужно учиться, – сказала Дариана. – Сейчас, а не когда-нибудь в будущем, когда ты наконец-то снизойдешь.

– Я обучу ее, – предложил Кест, встав на колени, чтобы оттереть кровь с клинка о редкую траву на обочине.

Дариана захохотала:

– Ты?

– Он – святой клинков, – сказал Брасти, хотя ни он сам, ни я, ни даже Кест точно не знали, что это означает.

– Он раза в два крупнее нее и в три раза сильнее, – возразила Дари. – И чем ей поможет его стиль боя?

Она подошла к Валиане, надевавшей плащ.

– Пошли, пташка, я покажу тебе, как правильно убивать парней. Нужно оценить противника и определить его слабые места. А еще в первую очередь тебе нужно научиться уходить от опасности.

Валиана смотрела неуверенно, словно полагала, что девушка смеется над ней. Она получила плащ, который не заслужила, и клинок, которым не умела пользоваться; кроме того, девушка понимала, что все остальные знают это. Учитывая, что самая могущественная женщина в мире хотела Валиану убить, шансы у нее были невелики.

– Пока просто научи меня драться, – сказала она. – А все остальное я как-нибудь сама освою.

Девушки отошли чуть подальше в пустыню, а я сказал Кесту:

– То, что Беспощадная Дари взялась научить ее, меня не слишком радует.

– Думаешь, она ей только повредит?

– Не знаю. Нет, я так не думаю. Дариана уж точно умеет драться. Но она это делает с такой готовностью. Даже не знаю, как объяснить. Словно она…

– Больная на всю голову, – предположил Брасти.

– Вроде того.

– Надеюсь, тебя успокоит то, что Валиана научится гораздо большему у Дари, чем у своего прошлого учителя. Она считала его чуть ли не святым, а он на нее даже внимания не обращал.

– И кто это такой? – спросил я.

Брасти похлопал меня по плечу.

– Ты.

В течение следующей недели, пока мы пробирались от южной окраины Пулнама к северной границе Арамора, пейзаж вокруг становился всё зеленее и живописнее. Пустынный ландшафт на востоке с коричневыми кустами и песком по обе стороны от дороги постепенно сменился плодородными пшеничными и ячменными полями, свидетельствовавшими о давнишнем благосостоянии Арамора.

Каждое утро я просыпался не в состоянии ни двигаться, ни говорить, ни видеть и каждое утро повторял себе, что паралич не удлиняется и рано или поздно все пройдет, как обычная лихорадка.

Несколько дней подряд мне представлялось, что Кантисса где-то рядом, что она пытается ухватиться за винты, медленно вонзающиеся в ее череп, но не может их достать. Иногда мне казалось, что ее лицо превращается в лицо Алины.

Пока я ничего не мог сделать для дочери короля. Лишь надеялся, что Швея и ее плащеносцы спрятали девочку в безопасном месте. Мне нужно было подумать об Араморе и герцоге Исолте. Лишь заручившись его поддержкой, я мог дать Алине шанс стать королевой. Слова Швеи все еще звенели в моих ушах: «Алину нужно защищать, чтобы она взошла на престол. Никто не помешает этому. И ничто».

Когда мы наконец-то пересекли северную границу Араморского герцогства, я отдал приказ остановиться.

– Нужно напоить лошадей, – сказал я, спешиваясь.

– Что бы ты ни говорил, Фалькио, – заявил Брасти, спрыгнув с лошади и подойдя ко мне, – я сегодня буду спать в гостинице. Слишком уж долго холодный пустынный ветер морозил мне яйца.

– Ничего страшного, твоим яйцам не мешает остыть, – хмыкнула Дариана, все еще сидя в седле.

Брасти поглядел на нее с отвращением.

– Не бойся, Дари, милочка моя. Стоит лишь на тебя посмотреть, и они тут же замерзают.

Лгал, конечно. Дариана по-своему была вполне миловидной, хотя привлекательной я бы ее не назвал: слишком уж она напоминала мне Швею. С другой стороны, Брасти был свободен от предрассудков в отношении дам. В пути он часто и старательно подкатывал к Дариане, увлеченно расписывая ей свои достоинства, и, если честно, так преувеличивал, что его рассказы выходили за рамки возможного. Было очевидно, что Брасти вызывает в ней лишь отвращение, ибо девушка не упускала шанса напомнить ему об этом, и это качество мне в ней очень даже нравилось.

– Кто-то едет в нашу сторону, – сказал Брасти, показывая рукой на дорогу.

– Далеко?

– Он примерно в двухстах ярдах.

К нам подошла Валиана, держа руку на мече.

– Я ничего не вижу.

– Послушай.

Через пару секунд мы расслышали стук колес: телега, запряженная лошадью, медленно катилась по неровному тракту.

– Спрячемся, будем драться или сбежим? – спросил Кест.

Я посмотрел на Брасти.

– Рядом с телегой еще всадники есть?

– Нет. Думаю, это какой-то торговец.

– Держитесь рядом с лошадьми, – сказал я.

Примерно через минуту мы увидели одинокого старика: он восседал на повозке, запряженой двумя мулами.

– Плащеносцы, а? – спросил он, остановившись.

Я кивнул.

– У меня есть краснотравка, – сказал торговец. – Помогает, когда болят десны.

Он рассматривал нас, словно ждал, что мы покажем ему свои зубы.

– Благодарим вас, не нуждаемся, – ответил я.

– И всякие другие травы тоже есть. Стебли якруты – помогают при боли в суставах и в амурных делах тоже, так мне говорили.

– Без надобности.

Он отпустил вожжи и достал из повозки одеяло. В него были завернуты дюжины коробочек и пузырьков.

– Быть не может, чтобы вам ничего не пригодилось, – настаивал старик. – Таким-то парням? Поди, не только царапины получаете. А как насчет черной тельмы? Ею хорошо ушибы смазывать.

– Я… – И тут мне пришла в голову мысль. – А у вас нет средства от отравления нитой?

– Нитой? Вы ничего не перепутали?

– Нет. Нужно именно от ниты.

Старик покачал головой.

– Это все равно что просить средство от дождя. Постарайтесь не травиться нитой – вот и всё противоядие. Нита – смертельный яд, сынок. Достаточно одной понюшки, и ты отправишься к праотцам. Люди говорят, что это не самая плохая смерть. Хотя не знаю, откуда им это известно.

– Ладно. А вы когда-нибудь слышали об утренних параличах после нескольких часов сна?

– И как долго это длится? – спросил он.

– Несколько минут. Может, около часа. И потом конечности двигаются плохо.

– Это называется старость, сынок.

– Вы ошибаетесь, это…

– Разницы нет, – возразил торговец. – Нита – смертельный яд. Тот, кого отравят ею, обязательно умрет. Всё очень просто.

– Меня отравили. Но я до сих пор жив.

Старик взялся за вожжи.

– Если тебя отравили нитой, сынок, то ты – покойник. Просто твоему телу требуется чуть больше времени, чтобы это понять.

– Вот ведь старый оптимистичный ублюдок! – воскликнул Брасти. Он посмотрел на солнце, клонящееся к горизонту, и крикнул вслед повозке: – Эй, старик, здесь поблизости есть какой-нибудь город с трактиром? Мне нужно выпить.

– Шелльярд, – крикнул в ответ тот. – В трех часах езды отсюда. Если, конечно, вы не свалитесь с коней и не умрете.

Брасти ухмыльнулся.

– Ну хотя бы некоторым из нас это не грозит.

К середине дня мы прибыли во дворец герцога Араморского и вежливо постучали в ворота, предъявили охране бумаги, чтобы нам позволили беспрепятственно встретиться с герцогом Исолтом. Только пользы-то от вежливости. Мы даже не успели разглядеть дворец как следует, а нас уже окружили две дюжины рыцарей в доспехах и дружно обнажили клинки, показывая, что нам здесь не рады.

– Брасти, когда ты в следующий раз почувствуешь необходимость вогнать стрелу в грудь рыцаря, – сказал я как можно более спокойным голосом. – то постарайся делать это не на виду у его двадцати товарищей.

– Или хотя бы убей сразу парочку, – добавила Дариана.

Мы впятером стояли спина к спине в огромном, вымощенном камнем дворе, окруженные целым отрядом герцогских рыцарей. Они держали двуручные мечи и шаг за шагом сжимали кольцо. Иногда они останавливались, словно ждали команды капитана: кто-то выкрикивал угрозы в наш адрес и подвигался чуть ближе, остальные следовали за ним. Наверное, из башни это походило на труппу танцоров, которые не знают, когда нужно начинать представление.

– Вообще-то, Фалькио, подобные советы нужно давать до того, как это свершилось. Кроме того, он собирался тебя убить.

– Ты этого не знаешь.

– Он держал в руке клинок и целился тебе в шею.

– Может, просто попугать хотел, – предположил я.

– Ага, попугать, доказав, что одним ударом может отсечь голову от тела.

Конечно же, Брасти был прав. Рыцарь с клинком не желал с нами беседовать и лишь как заведенный повторял одну и ту же фразу: «Мерзавцы-шкурники». В его защиту надо сказать, что он всё утро простоял на открытом солнце и, наверное, спекся внутри своих доспехов. У меня не было времени обнажить клинок, поэтому Брасти принял решение по ситуации. Неплохое, кстати, решение, только теперь мы все из-за него умрем. Рыцари окружили нас со всех сторон и ждали приказа капитана, чтобы напасть.

– Вам нужно обдумать следующий шаг, – предупредил я рыцарей. – Нет нужды, чтобы сегодня кто-то умирал.

– Вы, плащеносцы, всегда мелете языком вместо того, чтобы драться? – спросила Дари.

– Всегда, – хором ответили Брасти с Кестом.

– Теперь я начинаю понимать, каким образом герцогам удалось так легко убить короля. – В голосе ее не было страха.

Левую руку она положила на плечо Валианы. То ли чтобы ободрить ее, то ли чтобы удержать и не позволить ринуться на клинки.

Я рассмотрел табарды рыцарей, окруживших нас. На них был изображен серебряный вол Арамора на зеленом поле. У одного из рыцарей над волом сияли три звезды.

– Капитан! – обратился я к нему. – Мы пришли с честными намерениями, чтобы встретиться с герцогом Исолтом…

– Разве шкурники ценят честь? – раздался голос из-под стального шлема.

– Видимо, в наши дни ценят даже больше, чем герцоги, – ответил Брасти.

– Ты только всё портишь.

Рыцари все еще медленно приближались к нам – но почему они до сих пор не атаковали? Я повернулся к Кесту.

– Какие у нас шансы на победу?

Он оглядел двадцать рыцарей, окруживших нас во внутреннем дворе, посмотрел на большие ворота, которые закрылись у нас за спиной, смерил высоту внешних стен – вероятно, ища возможность перелезть через них в том случае, если нам удастся прорвать строй.

– Никаких, – наконец ответил он.

– В самом деле?

Я, конечно, понимал, что шансы у нас не слишком радужные, но такого окончательного приговора не ожидал.

– Двадцать человек в доспехах против пяти. Видимо, мы застали их во время учений или смотра, – сказал он. – Возможно, сегодня собирались проводить парад. Нынче в Араморе не праздник случайно?

– Отлично, – отозвался Брасти. – Мы сейчас вот-вот погибнем, а святой клинков интересуется, не будет ли сегодня вечером пира.

– А что, если мы прорвемся сквозь строй? – спросил я.

– Посмотри на стены, – ответил Кест.

Вообще-то я так старался избежать кровопролития и уговорить их отпустить нас, что не заметил множества арбалетчиков, которые прятались на крепостной стене.

– A-а, тысяча чертей!

Капитан рыцарей услышал меня.

– Вы отсюда выйдете лишь одним путем, шкурники. Уплывете по реке из собственной крови. Выходите и встретьтесь со своей судьбой, которую вы многократно заслужили.

– Вы нарушаете законы и обычаи Арамора и бесчестите своего герцога! – прокричала Валиана, держа перед собой клинок.

Капитан захохотал.

– Что тебе известно о чести герцога, шлюха?

– Я…

– Ничего, – ответил я. – Она ничего об этом не знает, сэр рыцарь. Отпустите женщин. Они обычные странницы, которые просто хотели заехать в Арамор и не имеют к этому никакого отношения.

– Тогда почему на них форменные плащи? – спросил рыцарь. Дариана за моей спиной фыркнула.

– Он всегда такой блестящий стратег?

Капитан снова засмеялся.

– Первый ход за тобой, шкурник.

Я переглянулся с Кестом и Брасти, и они кивнули мне в ответ. Мы прекрасно знали, что случится в следующий момент. Каждый поединщик рано или поздно встречает того, кто дерется лучше него. С самого первого дня, когда ты берешь в руки меч, ты начинаешь готовиться к тому, что когда-нибудь острие проткнет тебе брюхо. Но Валиана не была плащеносцем – по крайней мере, для меня. Она была невинной юной девушкой, не имевшей шанса приготовиться к неминуемой смерти. Она заслуживала лучшего.

Я шепнул Дариане:

– Когда начнется драка, мы попытаемся прорвать строй. При первой возможности хватай Валиану и бегите к сторожке у ворот. Там стоит всего лишь один человек – сможете через сторожку выбраться наружу в обход ворот.

Она ухмыльнулась, взглянув на меня.

– Ты пытаешься спасти мою жизнь или душу? Думаешь, я не готова сразиться с этими ублюдками и погибнуть? Думаешь, я боюсь?

– Дариана, я думаю, что ты совершенно безумна. И готова умереть в бою, а может, даже отчаянно мечтаешь об этом. Но Валиана не такая, как мы. Она…

– Она, может, и красивая пташка, но у нее сердце льва, первый кантор. Ты оскорбляешь ее, относясь к ней как к ребенку.

– Отлично. Вот пусть она меня за это и ненавидит потом. Но сейчас сделаешь так, как я тебе сказал.

Она вопросительно посмотрела на меня и почти сразу же кивнула. Понимала, что этот бой не выиграть.

Я повернулся к остальным.

– Значит, всему конец? – спросил Брасти.

– Конец, – ответил я, сам удивляясь своему спокойствию. Такая безмятежность наступает лишь тогда, когда остается лишь одна-единственная причина для драки.

– Отлично, – сказал Брасти. – Если этот день наступил – что ж, отлично. Но если придется погибнуть, то я прихвачу с собой в могилу еще несколько чертовых рыцарей.

– Кого из них убьем? – спросил Кест. – Можем завалить шестерых. Нет, у тебя же с собой быстрый лук. Значит, восьмерых.

Рыцари приблизились к нам еще на дюйм. Теперь нас разделяло меньше десяти футов. Еще шаг, и они бросятся в атаку.

– Простите, – обратился к ним Брасти, – у нас тут небольшая проблема.

– Именно так, шкурник, – смеясь, сказал кто-то из рыцарей.

Брасти не обратил внимания.

– Видите нашего друга? Он святой клинков и считает, что мы можем убить восьмерых, прежде чем погибнем сами. Уверен, вы все очень хорошие парни, хотя я не понимаю, какой хороший парень станет рыцарем, но все мы ошибаемся. Однажды я даже…

– Ближе к делу, Брасти, – сказал я.

– Точно. Если среди вас есть те, кто бьет жен и убивает детей и стариков, не могли бы вы поднять руку или кивнуть? Нам было бы проще выбрать.

– Брасти, это сме…

К моему удивлению, один рыцарь начал поднимать руку, пока не заметил, что на него смотрят товарищи. Для того чтобы носить доспехи, блестящего ума не требуется.

– Хорошо, – продолжил Брасти. – Так что же ты сделал? Жену побил или убил ребенка? Или ты… Ну, полагаю, это не так уж и важно.

Он положил стрелу на тетиву и отпустил. Стрела пробила нашейник – рыцарь упал, кровь потекла из шеи.

– Кто следующий? Кто из вас жестоко обращается с животными?

Рыцари заорали и бросились на нас. Я не могу так же хорошо, как Кест, предсказывать исход боя, но предположил, что через минуту нас уже одолеют.

– Бегите! – крикнул я Дари и полностью переключился на врагов. Когда противников слишком много, главное – сделать так, чтобы они друг другу мешали, по возможности, приблизиться к ним вплотную; правда, это означает, что вы открываете спину. Можно также постараться так сильно их разозлить, чтобы каждый хотел убить вас первым и буквально начал сражаться за это право со своими товарищами. Сделать это проще, чем вам кажется. Для этого у нас даже есть специальная песня.

Я обнажил рапиры.

– Каждый рыцарь на свете ужасный глупец, – пропел я.

Кест тут же подхватил:

– Трус, мучитель, урод, да к тому ж подлец.

– Поимеет мамашу, – радостно пропел Брасти.

– И сестренку с отцом, – прибавил Кест.

– Но обычно имеет он дело с ослом!

Рыцари окружили нас, и поэтому арбалетчики, стоявшие на стенах, стрелять боялись. На меня сверху вниз летел меч – я поднял гарду правой рапиры, направив оружие острием вниз. Чужая сталь скользнула по моему клинку, высекая искры. Другой рыцарь замахнулся мечом по горизонтали – я отскочил за спину первого и заставил его принять удар на себя. Пусть лучше он подставляет свои доспехи, чем я свой плащ. Краем глаза я заметил, что девушки все еще с нами. Проклял всех святых, но не мог разобраться с этим.

Мы старались оставаться посреди толпы рыцарей, чтобы затруднить работу арбалетчикам. Наши плащи могут многое выдержать, но попадание стрелы отвлекает от главного, и тогда кто-то получит возможность ткнуть в нас чем-нибудь острым. Я бросил беглый взгляд на арбалетчиков – к моему удивлению, они стояли наготове, но не стреляли, исполняя приказание своего рыцаря-капитана, который поднял руку, останавливая своих людей. Что-то тут не так. Почему это один отряд рыцарей пытается убить нас, а другой нет?

Брасти размахивал луком, держа его в горизонтальном положении – рыцарей этот прием, несомненно, сдерживал, но ненадолго. Кест дрался одновременно с тремя, еще двое пытались подобраться к нему сзади. Нам пришел конец. Неужели так скоро, подумал я. Вряд ли время замедляется, когда приходит смерть, – скорее наш мозг понимает, что осталось лишь несколько секунд, и начинает работать быстрее. Брасти успеет выпустить две стрелы, прежде чем его обезвредят. Кест расправится с нападающими, а потом арбалетный болт вонзится ему в голову. А я? Высокий рыцарь, стоящий рядом, направил на меня клинок, который неминуемо должен был в ближайшем будущем воткнуться мне в левый глаз.

Хаос нарушил звук горна, громкий, как сотня кричащих орлов.

Почти все рыцари тут же отступили. Парень, который целился мне в лицо, не остановился вовремя, но отвлекся, и я смог отбить его удар.

Снова загудел горн, издав три коротких сигнала, – рыцари тут же прекратили бой и выстроились в четыре ряда. Двое, которых мы убили до начала драки, лежали на земле, а подле них еще пятеро.

На какой-то миг воцарилась тишина, пыль начала медленно оседать на землю, а затем раздался голос:

– Рыцарь-капитан Геридос, доложитесь.

Рыцарь, стоявший в первом ряду, сделал два шага вперед, словно собирался обратиться к нам с Кестом и Брасти.

– Рыцарь-командор, сэр, – сказал он.

Я услышал шаги, и из-за спин рыцарей вышел высокий мужчина, крупнее всех остальных, его доспехи ярко сияли на солнце. На табарде тоже был изображен араморский вол, но с четырьмя звездами. Мужчина остановился напротив отряда, лицом к нам, будто хотел доказать, что ему не нужно смотреть на своих воинов, чтобы они исполнили его команду.

– Доложитесь, я сказал.

– Мы… – начал Брасти.

Я ударил его локтем в бок.

– Он не с нами разговаривает.

– Сэр Шуран, эти шкурники напали на нас.

Не поворачиваясь к нему, Большой рыцарь, сэр Шуран, сказал:

– О! Неужели кто-то из них был одет как сэр Ки? Потому что я смотрел сверху и видел, как сэр Ки пытался отрубить этому человеку голову прежде, чем он обнажил меч.

– Говорил тебе, – прошептал Брасти.

Геридос переминался с ноги на ногу.

– Сэр…

– Какой приказ я отдал вам этим утром, рыцарь-капитан Геридос?

– Отдали, сэр. Но…

– Какой приказ, рыцарь-капитан?

Капитан Геридос прищурился, всем своим видом выражая презрение к рыцарю-командору.

– Сэр Шуран, вы приказали ждать прибытия трех посланников претендентки.

– И?

– Вы приказали не вступать в бой с посланниками, даже если они будут провоцировать.

Сэр Шуран снял шлем. Коротко остриженные черные волосы, суровое лицо с квадратным подбородком. Чуть старше сорока, но точнее сказать было невозможно из-за того, что всю левую сторону лица покрывали грубые рубцы от сильного ожога.

– Я на собственном опыте убедился, рыцарь-капитан Геридос, что ответ на провокацию может привести к неприятным результатам.

Рыцарь-капитан немного поколебался, но сказал:

– Но, сударь, даже после убийства сэра Ки и до нашей атаки их лучник расправился с сэром Ретарисом. И еще пятеро наших лежат на земле.

Шуран подошел к телу сэра Ретариса, которого убил Брасти. Он пнул тело носком сапога.

– Кем он, по-вашему, был?

– Сударь?

– Бил жену или убивал детей и стариков? Почему он поднял руку?

Сэр Шуран начинал мне нравиться. Но затем я напомнил себе, что он рыцарь, и проблема отпала сама сабой.

– Сэр Шуран, меня зовут Фалькио валь…

Он поднял руку в перчатке.

– Прошу вас, погодите, я еще не закончил разговор со своими бойцами. Рыцарь-капитан Геридос, вы позволили сэру Ки напасть на этих людей, несмотря на мои особые распоряжения. Вы окружили их и дали ясно понять, что собираетесь схватить или убить посланников. – Командор прикрыл глаза рукой и посмотрел на крепостную стену. – Примите во внимание, что сэр Немет, командующий арбалетчиками, приказ выполнил и своих людей сдержал. И, наконец, я должен указать на то, что, командуя отрядом из двадцати лучших рыцарей в Араморе, вы не смогли уничтожить ни одного врага, в то время как они забрали жизни восьмерых моих солдат.

– Сударь!

– Да?

– Они убили лишь семерых.

Сэр Шуран вновь подошел к отряду и встал напротив рыцаря-капитана.

– Спасибо, что напомнили. Преклоните колени и снимите шлем, сэр Геридос.

Капитан-рыцарь растерянно посмотрел направо, потом налево, словно надеялся, что кто-то вступится за него. Затем встал на колени и снял шлем, явив юное лицо, обрамленное длинными русыми волосами.

Сэр Шуран обнажил меч. Простой, без всяких узоров и надписей на клинке. Но я обратил внимание, что он точно соответствовал росту хозяина, а таких высоких людей в мире не много. А еще его клинок был шире, чем обычно, словно его ковали специально для человека, наделенного силой. Клинок был сделан на заказ отличным оружейником и стоил недешево, несмотря на внешнюю простоту. Этот человек высоко ценил оружие, но не был слишком тщеславен, чтобы украшать его.

Сэр Шуран взял клинок обеими руками и вознес его над шеей рыцаря-капитана.

– Вы готовы, капитан Геридос?

– Да, рыцарь-командор.

– Нужно ли вам время – помолиться богам или отдать последние распоряжения, чтобы ваши люди передали личные вещи родственникам?

– Нет, рыцарь-командор. Я готов к смерти.

– Прямо здесь? Потому что я потребовал вашей смерти?

– Да, рыцарь-командор.

– Очень хорошо, – сказал сэр Шуран. – Ваша глупость стоила вам жизни, рыцарь-капитан. И лишь послушание смогло вернуть ее вам.

Он вложил меч в ножны, висевшие у бедра.

– Оставайтесь на месте, пока солнце не сядет и не поднимется вновь.

Потом командор подошел ко мне.

– Я – сэр Шуран, рыцарь-командор Арамора и верный слуга Исолта, герцога Араморского.

Он снял перчатку и протянул мне руку.

Я простоял как столб не меньше минуты. За всю жизнь я повстречал больше сотни рыцарей, но никто из них не протягивал руки ни мне, ни какому-то другому плащеносцу.

– Фалькио валь Монд, – представился я и неловко ответил на рукопожатие. – Первый кантор королевских плащеносцев.

– Простите, но как вы можете называться королевскими плащеносцами, если короля давно нет в живых?

– Это что-то вроде почетного титула, – объяснил Брасти. Он с радостью протянул руку, ожидая, что рыцарь ее отвергнет. – Брасти Г'удбоу.

К его удивлению, сэр Шуран и его руку пожал. Большой рыцарь посмотрел на стоявших за мной.

– Дамы, прошу прощения за неучтивое обращение моих людей.

Я оглянулся и увидел Дари с Валианой.

– Дверь оказалась заперта, – сказала Дари.

– А вы, – повернулся сэр Шуран к Кесту, – если не ошибаюсь, вы – плащеносец по имени Кест Мюрроусон?

– Да, – ответил тот.

– Говорят, что вы называете себя величайшим фехтовальщиком в мире?

– Нет, так называют меня другие.

– Он святой, – заметил Брасти. – Только не святой смирения. Сэр Шуран улыбнулся.

– Не соизволите ли, сударь, оказать мне честь сразиться со мной в поединке, когда у вас будет время?

Кест оценивающе осмотрел рыцаря, затем бросил взгляд на его следы на земле.

– Вы опираетесь больше на левую ногу, – сказал он. – Поворачиваетесь к противнику правой стороной – возможно, для того чтобы защитить обгоревшую часть лица при атаке?

– Возможно, – ответил сэр Шуран.

– Или потому что левый глаз у вас поврежден и вы не видите им как следует?

Рыцарь улыбнулся.

– И это тоже возможно.

– В бою со мной вы продержались бы десять ударов. Может быть, даже двенадцать, если бы я стоял против солнца.

– Что ж, в поединке с вами нет никакого смысла, если вы всё уже…

– Просчитал.

– И все же, если вы дадите мне шанс, я бы хотел, как говорится, узнать из первых рук. Смогли бы вы победить меня, не убив при этом?

Кест задумался.

– За четырнадцать ударов.

– Сэр Шуран, – вмешался я. – Я понимаю, что некоторых людей очень забавляет мысль о том, что Кест может избить их до полусмерти, но мы…

– Простите меня, вы правы, – сказал он. – Во мне очень силен дух соревновательности. Но вы пришли сюда совсем не поэтому. Позвольте мне проводить вас к герцогу. Он с нетерпением ждет встречи.

Мы пересекли двор и вошли внутрь дворца; я пытался понять Большого рыцаря, который не питал антипатии к плащеносцам и лично ко мне. Конечно, не существовало закона, по которому рыцарям предписывалось бы презирать нас, – по крайней мере, я о таком не слышал. И все же что-то меня настораживало.

– Вы приказали своим воинам ожидать нашего прибытия, – сказал я, когда мы поднимались по широким каменным ступеням лестницы.

– Так точно.

– Откуда вы знали, что мы прибудем именно сегодня?

– Я не знал. Они поджидали вас с того самого дня, как нам сообщили, что вы приедете.

– И как давно это было?

– Шесть дней назад.

Я остановился наверху лестницы.

– То есть вы приказали двадцати рыцарям и двадцати арбалетчикам каждый день стоять на палящем солнце, поджидая нас?

– Вас что-то смущает, первый кантор? Я также приказал им не нападать на вас.

– Да-да, вы приказали не нападать. Но вы же знали, что они нападут. Ведь даже в лучший день своей жизни, с мешком золота и полной бутылью вина, после ночи, проведенной со святой Лайной, ставшей шлюхой ради богов, любой рыцарь нашел бы повод, чтобы напасть на плащеносца. Эти люди…

Сэр Шуран пошел дальше по длинному коридору, украшенному красными и зелеными гобеленами, мы последовали за ним.

– Мои люди должны исполнять приказы. Рыцарю прежде всего следует соблюдать дисциплину. Но чаще всего рыцарям очень просто исполнить приказ. Мы приказываем им сделать то, что они и так ожидают. То, что им нравится делать.

– Значит, вы решили воспользоваться этой возможностью, чтобы определить, насколько дисциплинированны ваши люди?

– Да, – ответил сэр Шуран. – И я узнал.

– А что, если бы им удалось убить нас прежде, чем вы вмешались? Вашего герцога это бы не расстроило?

– Первый кантор, насколько я понимаю, вы трое являетесь лучшими плащеносцами короля Пэлиса. – Он улыбнулся Дари и Валиане. – Не хочу никого обидеть. Уверен, что вы тоже отличные бойцы. Но, если верить рассказам, Фалькио сбежал из тюрьмы герцога, приручил лошадь фей, победил дашини, хотя считается, что это невозможно, и убил герцога Рижуйского.

– Что не настолько впечатляет, как тот факт, что он же вернул герцога к жизни, – добавил Брасти.

– Именно так. Поэтому, первый кантор, я пришел к заключению, что если мои люди убьют вас раньше, чем я вмешаюсь, то герцогу Исолту вы не пригодитесь.

Мы добрались до конца коридора, который был настолько широк, что через него бы и караван прошел. Два охранника, стоявшие по обе стороны двери, приветствовали сэра Шурана и распахнули створки. За ними находился огромный зал, в конце которого располагался трон. Сэр Шуран указал на него.

– Идите туда. Герцог встретится с вами, когда будет готов.

Селение Карефаль лежало в сотне миль от дворца герцога Ардморского. Приятная двухдневная поездка – если вам, конечно, нравится слушать храп лошадей, взбирающихся на холм и спускающихся вниз, которые иногда поскальзываются на серых плоских камнях, отколовшихся от узкой горы, словно струпья с руки прокаженного.

– Ваши дороги не мешало бы починить, сэр Шуран, – обратился я к рыцарю-командору, который ехал позади со своими людьми.

Он познакомил меня со всеми девятью, но, так как никто из них не пожелал пожать мне руку, я решил отомстить тем, что тот же час забыл их имена.

– Дороги герцогства не входят в круг обязанностей рыцарей, – ответил Шуран. – Разве плащеносцы мели лестницы и мыли полы в замке Арамор?

– Дайте ему время, – отозвался Брасти, оставив Кеста и подъехав ко мне. – Я уверен, что Фалькио и этим займется, когда покончит со всей грязной работой, порученной герцогами.

– Помалкивай, Брасти, – сказал Кест, скорее по привычке, потому что увещевания никогда не действовали на нашего друга.

Если вам кажется, что проехать сотню миль верхом, борясь с тошнотой, недостаточно сложно, то возьмите в спутники человека, который, по идее, должен вам подчиняться, и пусть он всю дорогу жалуется, как сварливая баба.

Я надеялся, что Дариана спасет меня от этого ворчания, втянув Брасти в бесконечный спор о его мужских качествах, но, к сожалению, девушки ехали позади нас. Время от времени я слышал, как они смеются. Казалось бы, не было ничего плохого в том, что они сдружились, но отчего-то меня это настораживало. Дари оказалась отличной наставницей для Валианы и порой вела себя даже дружелюбно (особенно когда шел разговор о нанесении увечий противникам), но под ангельской внешностью скрывался прожженный убийца, который не раздумывая уничтожал своих врагов. Мой конь в очередной раз поскользнулся на камне и чуть не сбросил меня со спины, напомнив, что нужно внимательней следить за дорогой.

Один из парней Шурана что-то сказал – я не расслышал его слова, но в ответ раздалось громкое фырканье. Я не сразу понял, что рыцарей все еще забавляет колкость Брасти. Должно быть, их смешит, что плащеносцы оскорбляют друг друга. Наверное, если бы мы избили друг друга до полусмерти, это их бы еще больше развеселило. Что ж, может, и такое развлечение мы им тоже предоставим.

Шуран посмотрел на меня так, словно собирался поднять щекотливый вопрос, и сказал:

– Должен признаться, первый кантор, я не совсем понимаю вашу субординацию. Если бы кто-то из моих рыцарей обратился ко мне подобным образом, то я бы устроил ему серьезную выволочку.

– Я разберусь с этим, когда придет время.

– Может, вам просто стоит урезать ему плату? – предложил рыцарь.

Брасти резко захохотал высоким голосом, едва не повизгивая.

– Прежде чем урезать плату, ее надо сперва начать выдавать. Шуран удивился.

– Вы не платите своим людям?

– Я похож на короля? – спросил я. – А вы разве платите своим парням?

Шуран повернулся к рыцарю, который недавно смеялся.

– Сэр Эллет, кто выплачивает вам еженедельное жалование?

– Вы, рыцарь-командор.

– А в случае ранения кто платит за услуги лекаря?

– Вы, рыцарь-командор.

– А если вы падете в бою, кто выплатит пенсию вашей семье?

– Вы…

– Погодите, – сказал я. – Разве он не работает на герцога?

– Он служит герцогу, как и все мы, но рыцарь-командор обязан платить своим людям, – ответил Шуран благочестивым голосом. – Если бы нашему господину пришлось платить жалованье, это бы осквернило священные узы нашего служения герцогу. Все равно как просить у богов деньги за то, что человек живет честно.

– Наконец-то! Вот это религиозное учение я бы поддержал, – сказал Брасти, сжав повод в руках, словно он собирался молиться. – О великая богиня Любви! Я побреду по долгим, глухим дорогам нашей страны, неся послание сострадания всем, кто в нем нуждается. Красота заставит меня склонить голову, и я буду возносить тебе хвалу утром, в полдень и вечером. – Он повернулся к нам с язвительной улыбкой на лице. – А за это прошу у тебя еженедельное жалование в двенадцать серебряных «оленей» и дополнительную премию в два «оленя» в базарный день. И хорошо бы маленький домик. Ничего особенного, как ты понимаешь, просто…

– Помалкивай, Брасти, – хором сказали мы с Кестом.

Рыцари наслаждались представлением, и Брасти не возражал. Ему нравилось находиться в центре внимания, даже если это внимание на него обращали герцогские рыцари, которых он в принципе презирал, всех вместе и каждого по отдельности.

Мысль о том, что командир отряда платит людям из своего кармана, показалась мне странной. Да и недешевая это затея.

– Погодите. Если вам приходится платить каждому рыцарю, который служит под вашим командованием, то кто же платит вам?

– Герцог, разумеется, – сказал Брасти.

– Но разве это не осквернило бы служение? – спросил Кест, наконец-то заинтересовавшись разговором. Кест не только был лучшим фехтовальщиком в мире, но и имел нездоровый интерес к бюрократии.

– Если бы мне платили, то это в самом деле замарало бы мое служение, – ответил Шуран. – В конце концов, мы же безгрешны.

Брасти уже собирался нагрубить ему, но Кест его перебил:

– Правильно ли будет предположить, что ваше служение не будет унижено в том случае, если герцог пожалует вас подарком в знак признания ваших благородных деяний?

Шуран кротко улыбнулся.

– Подобный дар стал бы подтверждением того, что я исполняю волю богов.

– И насколько часто это происходит?

– Я стараюсь совершать благочестивые деяния каждую неделю. – Он улыбнулся еще шире. – Всем известно, что по средам я особенно благочестив.

Я попытался прикинуть, какого размера требуется подарок, чтобы хватило на оплату более чем тысяче рыцарей, но цифры всегда были моим слабым местом, и я сдался.

– Значит, вы платите вашим парням, делясь с ним «дарами» герцога?

– Частично; этого лишь хватает на то, чтобы выплатить им минимальное жалование и покрыть кое-какие расходы.

– И откуда берется вторая часть?

Шуран знаком приказал своим парням замедлить ход и натянул повод.

– Это долгий разговор.

Валииана подъехала к нам.

– Почему мы замедлились?

Шуран показал на двухэтажный деревянный дом, стоявший в сотне ярдов от нас и почти скрытый от глаз деревьями.

– Впереди постоялый двор. Места там всем не хватит, но мы можем разжиться провизией и питьем и разбить лагерь поблизости.

– Я как-то путешествовала по этой дороге с матушкой. – Валиана запнулась и потрясла головой. – То есть, я хотела сказать, с прежней герцогиней Херворской.

В голосе послышалась грусть. Прошло лишь несколько месяцев с тех пор, как Валиана самым неприятным образом обнаружила, что никогда не приходилась герцогине дочерью.

– В любом случае, – продолжила она, – я почти уверена, что милях в десяти вдоль дороги есть постоялый двор получше, и там точно всем хватит места.

– Простите, миледи, – возразил Шуран. – Уже поздно, и я предпочитаю не загонять лошадей. Переночуем здесь, а утром приедем в Карефаль.

– Так если у них нет комнат, то в чем смысл? – спросил Брасти.

– Зато есть провизия для нас и лошадей, а еще кое-какое развлечение, которое, подозреваю, вам понравится.

– Может, снова вдохнем порошок дашини? – спросил Брасти. – Лучше уж бояться до смерти и бормотать, как безумец, обмочившись и наложив в штаны, чем это. Клянусь, это гораздо хуже.

– Что? О чем ты говоришь? – спросил я, но не издал ни звука.

Тогда-то я и понял, что наступило утро и меня в очередной раз настигли галлюцинации из-за паралича. И сколько они продлятся на этот раз?

Хоть мои глаза и были закрыты, я видел перед собой большой зал. На голых каменных стенах висели яркие флаги фиолетового и серебряного цветов. Видел я, как всегда во время галлюцинаций, нечетко, но все равно создавалось ощущение, что я нахожусь там с двумя десятками плащеносцев, мужчин и женщин, которых не видел уже много лет. Я сидел на полу рядом с Кестом и Брасти. Мы находились в замке Арамор, упражняясь в особой форме боя, которую никогда прежде не изучали.

Салима, женщина-трубадур, которую король нанял обучать нас пению, гневно ударила по струнам гитары. Клянусь, у меня даже затылок от этого заболел.

– Если вы еще раз откроете рты, а я не услышу песни, – сказала она мрачным, зловещим голосом, – то клянусь, я сыграю такую мелодию, что вам захочется побежать и сброситься со скалы.

Брасти на мгновение смутился, а потом широко ухмыльнулся, открыл рот и мелодичным голосом сказал:

– Если ты будешь заставлять меня петь, то я сам пойду и брошусь со скалы без посторонней помощи.

Салима вновь начала перебирать струны, быстро и яростно, но ноты никак не складывались в мелодию. Каждая звучала немного фальшиво, хотя пару мгновений назад она настроила инструмент. Она играла всё быстрее и быстрее, и мне становилось всё тяжелее различать ноты. Вскоре легкое беспокойство переросло в страх, который постепенно полностью овладевал мной. И тут я осознал, что, возможно, старинные легенды о бардах, которые музыкой могли свести человека с ума, правдивы. Сквозь пелену боли и тумана, очень медленно я принялся вынимать клинок из ножен.

– Святые угодники, разве на нас напали? – послышался голос короля, который тут же развеял наваждение. По крайней мере, когда он вошел в зал, Салима прекратила играть. – Скажите, трубадур, мы сегодня вечером занимаемся экспериментальными мелодиями?

Сидя на полу скрестив ноги, она подняла голову и улыбнулась ему. Барды никогда не беспокоятся о том, что своим поведением могут оскорбить знать.

– Просто слегка отчитываю их, ваше величество. Вашим плащеносцам не хватает дисциплины.

Король тут же с ней согласился:

– Еще не придумал, как решить эту проблему. Но ваше решение и мне доставляет боль, а у меня, могу вас уверить, никаких проблем с дисциплиной нет.

– Ваше величество, – вставая, сказал Брасти, – может, положите этому конец? Я не могу представить себе, что мне придется петь во время поединка, да и ни один герцог всерьез не воспримет приговор в виде песни.

– Дело не в герцогах, Брасти, и не в тебе.

– Простите меня, сир, но я запутался. Я не собираюсь зарабатывать на жизнь, распевая перед крестьянами и кузнецами на постоялых дворах и в трактирах. Тогда зачем мне этому учиться?

Король не ответил. Обычно он заставлял нас делать что-либо, не объясняя причин. Человек, по мнению Пэлиса, скорее запомнит то, что поймет сам, нежели то, что ему расскажут. И часто король слишком уж переоценивал наши способности к обучению.

– Дело в мелодиях? – спросил Кест. Взгляд его помутнел, словно он старался прийти к какому-то заключению. – Нам нужно, чтобы жители городов и деревень запомнили вынесенный приговор, но большинство из них не умеют читать, и наши слова они просто не удержат в памяти.

– Но любой человек запоминает хорошую застольную песню, правда, Брасти?

Брасти ухмыльнулся.

– Я их много знаю, ваше величество. Я вам еще не пел о девице, которая проснулась и обнаружила бриллианты у себя в…

– Помалкивай, Брасти, – отрезал я.

– «Бриллианты девицы», – сказала Салима. – Мелодия же называется «Третий хоровод странника». На эту же мелодию поют «Медяки и эль» и «Кусачего старика».

Я задумался. Песню «Кусачий старик» я слышал раз или два, а «Медяки и эль» распевали в половине трактиров Тристии.

– Вы правы, – признал я. – Никогда этого не замечал.

– А слова этих песен вы помните? – спросил король.

Я кивнул, все остальные плащеносцы тоже.

– Вот и хорошо, – сказал король Пэлис. – Тогда разучите «Третий хоровод странника». К нему еще первый, второй и четвертый и все остальные, если понадобится. А потом научитесь перекладывать вынесенные вердикты на эти мелодии. Таким образом…

– Таким образом каждый крестьянин и кузнец сможет их запомнить, – сказал я. – И будут помнить, даже когда мы уедем. Тысяча чертей, они их наверняка будут распевать каждый раз, когда напьются!

Король улыбнулся. Иногда ему приходили в голову блестящие мысли. Он заметил, что я смотрю на пего, и перестал улыбаться.

– А затем ты ее предашь, Фалькио, – сказал он, отвернулся и ушел от меня.

– Что? Нет! – Я попытался встать с пола, но не мог даже двинуться.

Ощущение паралича вернуло меня к реальности и к жесткому полу, на котором я спал.

– Полегче, – сказал кто-то и слегка сдавил мне плечо.

Глаза медленно открылись, впуская утренний свет. На меня смотрел Кест.

– Ты уже проснулся, – сообщил он.

Я попытался ответить, но еще не мог выговорить ни слова.

– Остальные уже готовы ехать дальше, – сказал Кест. Он встал и протянул руку, чтобы помочь мне встать. – На этот раз прошел почти час, Фалькио.

Карефаль – селение большое. Около двухсот человек жили там в таких условиях, какие только могут позволить себе крестьяне. Посреди деревни шла главная улица, хоть и не выложенная камнем, но все же достаточно ровная, чтобы повозка могла спокойно проехать по ней, не боясь сломать колесо. Дома с треугольными крышами выглядели скромно, но вполне могли защитить от непогоды. Я заметил две церкви: в одной поклонялись богу Монеты, которого в Араморе звали Аргентусом, а в другой – богине Любви, Фении. Эти два божества символизировали простые желания обычных людей. Но больше всего в Карефале меня поразили лица людей, вышедших на улицу. Мужчины, женщины, старики и дети глядели на нас, словно мы были на параде, только никто не улыбался нам и флагами не махал.

Когда мы подошли к центральной площади, Кайрн уже стоял на каменном постаменте статуи, такой же высокой, как и дома позади нее. Статуя изображала толстого и плохо приспособленного к войне человека в доспехах и с боевым топором в руках. Должно быть, подразумевалось, что это сам герцог Исолт или один из его предшественников.

– Жители Карефаля! – крикнул Кайрн. – Вы знаете, что я не умею произносить речи.

Толпа в ответ разразилась криками от «Тогда помалкивай!» и «Хвала святым за это!» до «Подрасти сперва, мальчишка!». Видимо, и здесь к Кайрну относились не лучше, чем в Рижу. Но, к его чести, он не обратил внимания на издевки.

– Друзья мои, – обратился он и указал на меня, – перед вами стоит Фалькио валь Монд, первый кантор плащеносцев. Здесь стоит герой Рижу!

На мгновение воцарилась тишина. Затем маленький мальчик сказал:

– А я думал, его зовут Фальсио.

И тут толпа словно взбесилась.

Вокруг меня роились люди. Если бы воины Шурана хоть немного волновались за мою безопасность, они бы давно напали, но рыцарь-командор приказал им отступить от толпы. Меня тормошили и трогали, не слишком вежливо, люди выкрикивали мое имя. Некоторые задавали вопросы, но я не успевал ответить, потому что меня тут же отвлекали другие. Постепенно голоса слились, и толпа начала скандировать:

– Фальсио! Фальсио! Свободу Карефалю! Свободу Карефалю!

Вера и ее люди начали отталкивать от меня односельчан.

– Довольно! – кричала она. – Вы рехнулись? Разве не видите, что там стоит десять герцогских рыцарей? Не понимаете, что этот Фальсио или Фалькио, как бы он себя ни называл, приехал сюда вместе с ними? Так и будете унижаться перед этим дрессированным псом, пока герцог не захватит нашу деревню?

Несколько человек все еще продолжали скандировать мое имя, но постепенно крики улеглись. Кто-то положил руку мне на плечо – я оглянулся и увидел Кеста.

– Что еще? – спросил я.

– Просто подумал, что пора бы тебе успокоить толпу, прежде чем тут начнется очередной бунт и рыцари всех уничтожат.

Я повернулся к жителям деревни. Святые угодники, да Кест прав: все они вперились в меня горящими взглядами. Прошло пять лет с тех пор, как король умер. Пять лет постепенного упадка: стабильно, день за днем, люди теряли веру в своих правителей, в свою страну и более всего в себя. Кто бы на их месте не пошел за первым же человеком, который кричит громче всех? И если сохранить уважение к себе можно лишь в бездумном, обреченном на провал бунте, то это уже кое-что.

– Меня зовут Фалькио валь Монд, – сказал я, подавив желание произнести свое имя по слогам – «Фаль-ки-о». – И да, я – первый кантор плащеносцев. Я был в Рижу.

Толпа взревела.

– Полагаю, что чем больше люди пересказывают историю, которая там произошла, тем более героическим и благородным я в ней становлюсь.

Толпа засмеялась, хвала святым.

– Я пришел сюда не для того, чтобы начать войну, а чтобы остановить ее. Эти рыцари надели доспехи не для красоты. Если вы нападете на них, они не останутся в долгу. Если вы одолеете их, то придут другие и перебьют вас всех до одного. И нам, плащеносцам, не останется ничего другого, как умереть рядом с вами. Посмотрите на свои семьи. Посмотрите на ваших детей. Нет ничего благородного в том, чтобы погибнуть от руки армии, которая после себя оставит лишь трупы ваших детей.

Толпа начала затихать: выражение надежды и обожания на лицах людей менялось на отвращение и отчаяние.

– Интересно, – заметила Дариана, – а в Рижу ты говорил то же самое? Если это так, то должна сказать, что трубадур пересказал твою речь куда как интереснее.

– Фалькио прав, – обратилась к толпе Валиана. – Если вы не отступитесь прямо сейчас, вас перебьют. Все мужчины и женщины вашей деревни погибнут. Ради чего?

– Они тоже умрут, – ответила Вера, указав на рыцарей. – И дворяне немного поголодают, потому что некому станет возделывать поля – будем надеяться, что собственное брюхо Исолту дороже, чем гордыня!

Ей захлопали.

– Вы ошибаетесь, – ответила Валиана. – Я знаю, как рассуждают герцоги. Они не станут терпеть бунтовщиков в своем герцогстве. Их положение слишком ненадежное.

– Так это и хорошо, разве нет? – спросил старик, опиравшийся на лук.

– Нет, плохо. Власть герцогов так шатка, что они не могут допустить, чтобы кто-то заметил их слабость, – они лучше сожгут свое герцогство дотла, чем потеряют лицо на виду у противников.

– И что же нам остается? Страдать ради того, чтобы потешить их самолюбие?

Некоторые крестьяне смотрели на меня, словно ждали, что я возражу Валиане. И на самом деле я был бы не прочь. Если дерево прогнило изнутри, то не лучше ли срубить его?

– Закон, – громко сказал я. – Остается закон.

– Так что нам делать? – спросила Вера. – Сложить оружие и сдохнуть от голода? Этого ждет от нас закон?

– У вас случился неурожайный год? – поинтересовался я.

Вера оскалилась.

– Мы собрали самый лучший урожай за последние десять лет, – сказала она.

– Так что же…

– Они нас задушили своими податями! – отрезала она. – Ваши дружки в доспехах и их жирный герцог толкают нас на голодную смерть.

Шуран шагнул вперед, и мне показалось, что Вера вот-вот бросится на него, но, к счастью, рыцарь поднял руки вверх.

– Вы позволите?

Вера кивнула, но не отпрянула даже на дюйм. Я восхитился ею.

– Полагаю, спор завязался из-за того, где находится это селение.

– В географическом смысле, – уточнил я, – или в политическом?

– Выходит, что в обоих. Карефаль расположен на границе между Арамором и Лутом. Давным-давно появились… разногласия из-за того, к какому герцогству он относится.

– Другими словами, и те и другие требуют платить подати! – объяснила Вера.

К нам подошел Кайрн, надеясь, что ему удастся вступить в разговор от имени деревни, но Вера оттолкнула его. Очевидно, блеск моей репутации на него не распространялся.

Валиана обратилась к Шурану:

– То есть вы хотите сказать, что эти люди платят подать дважды? В законах герцогства нет подобных прецедентов.

– Нет, – ответил Шуран. – После нескольких инцидентов на границе герцоги Араморский и Лутский пришли к соглашению. Арамор собирает подати в четные годы, Лут – в нечетные.

– Но подати обоих герцогств слишком высоки, – сказала Вера.

– И Арамор, и Лут взимают подати, установленные прежним королем, – четвертую часть урожая.

– Поэтому вы спросили нас о шестом имущественном законе? – спросил я Веру.

– Да уж, но они дерут с нас больше. Мытарь Теспет требует, чтобы мы отдавали половину урожая.

– Это правда? – спросил я у Шурана.

Рыцарь смутился.

– Существует исключение из закона на случай войны. Герцог прибег к нему в этом году.

– Войны? Какой еще войны?

– Которая еще не началась, но, учитывая серьезные политические изменения, советники герцога уверены, что конфликт, скорее всего, разгорится.

– Какие «политические изменения» вы имеете в виду?

– Во-первых, то, что вы убили герцогиню Херворскую. Вы также настроили народ Рижу против герцога и положили конец Ганат Калиле. – Он взглянул на Валиану. – И нарушили планы Совета герцогов возвести на престол дочь Патрианы, которая…

– Разве герцог Исолт желает видеть на престоле Трин? – нетерпеливо спросила Валиана.

Шуран ответил спокойно:

– В то время герцог не знал о ее истинном происхождении. Как и другие, он считал вас, миледи, дочерью Патрианы, герцогини Херворской, и Джилларда, герцога Рижуйского. Почти никто не осознавал, насколько глубок этот заговор.

– Трин никогда не займет престол, – твердо произнесла Валиана, схватившись за рукоять клинка. – Королевой станет Алина.

Шуран повернулся ко мне.

– Вы сами обратились к нам с просьбой поддержать вас в борьбе с северными герцогствами – разве вам не понятно, что вскоре разразится война? Разве герцог не имеет права сделать необходимые припасы на случай подобного конфликта?

Брасти повернулся к Кесту и театрально прошептал, но так громко, что все его услышали:

– Мне одному кажется, что Фалькио разрушил нашу страну? Кест смутился.

– Я… Фалькио действительно это сделал. Немного. – Он повернулся к Шурану. – Думаю, стоит заметить, что завышенные подати, которые герцог требует у людей, скорее всего, привели бы к войне, даже если бы она не намечалась.

– Справедливое замечание, – согласился Шуран. – Но нужно решить вопрос. Жители Карефаля не могут просто так отказываться от уплаты податей.

– Заставьте нас заплатить, если сможете! – ответила Вера.

Крестьяне возликовали. Им надоело уже стоять и трепаться, хотелось пролить кровь. И, как это всегда бывает, находясь посреди толпы, они преувеличивали свои возможности.

Кест с Брасти взглянули на меня. Проклятье! Почему мне все время приходится затягивать петлю у себя на шее?

– Хорошо, – сказал я. – Герцог попросил меня решить этот вопрос, и я его решу. Мирным путем. – Я поднял руку и обратился к Вере: – Выберите человека, который будет представлять вашу точку зрения. – Затем повернулся к Шурану и спросил: – Теспет сможет представить сторону герцога?

– Полагаю, что он еще слишком пьян. Я смогу выступить от имени герцога в этом деле. Хотя не могу обещать, что соглашусь с вынесенным решением. Здесь вы являетесь представителем герцога, а не закона.

– Здесь я пытаюсь свести кровопролитие к минимуму. Мы посмотрим, к чему это нас приведет, но прошу вас запомнить это.

Шуран развел руками.

– Как вы и сказали, посмотрим, к чему это приведет.

Мы остановились на ночлег в маленькой гостинице в двадцати милях от Карефаля. Все проводили вечер в общем зале внизу, но мне не хотелось общаться. Так что первым, с кем я поговорил после отъезда из Карефаля, оказался мой умерший король.

На нем были красные парчовые одежды – подарок посла одной маленькой нищей страны, лежащей за восточными пустынями. Полы, слишком длинные для короля, не отличавшегося высоким ростом, волочились по земле, да и отделка казалась чересчур роскошной для него, поэтому Пэлис – пока был жив – носил эти одежды лишь тогда, когда хотел досадить какому-нибудь дворянину, потребовавшему личной аудиенции.

– Это сбивает их с толку, – сказал Пэлис в моей галлюцинации.

– Да никого это не сбивает с толку, – возразил я. – Просто все считают тебя полоумным.

Он улыбнулся.

– Так в чем разница?

Вопрос меня озадачил. Король всегда так делал: он превращал оскорбления в свой адрес в неоспоримые доказательства своего ума. В свою защиту должен сказать, что нита, видимо, не только парализовала мое тело, но и повлияла на разум.

– Может, стоило надеть их, когда герцоги пришли убить тебя? – наконец вымолвил я.

– Это в план не входило. Я… – Король закашлялся, как обычно.

У него часто были простуды и лихорадки. Я воспользовался случаем.

– О! Значит, ты планировал, что тебя убьют? А как насчет того, что случится после твоей смерти? Это входит в твой план? Ты послал меня разыскивать свою наследницу, даже не сказав, что она у тебя есть. А вдруг бы я никогда ее не нашел?

Король продолжал кашлять. Я подождал немного, но кашель никак не утихал, и отчего-то меня это очень раздражало.

– Вдруг бы я никогда ее не нашел? – повторил я. – Вдруг Патриана смогла бы убить всех твоих так называемых чароитов? Да и вообще, кто называет своих бастардов чароитами? Неужели тебе было так важно, чтобы я понятия не имел, с какой целью ты меня отправил в путь? А как насчет остальных плащеносцев? Неужели они все еще скитаются по стране, пытаясь понять приказы, которые ты им дал?

Король улыбался, но продолжал кашлять. Из рукава он извлек красный платок и утер рот. Когда он сунул его обратно, я заметил темное пятнышко, но так и не смог разобрать, что это: кровь или ткань просто потемнела от слюны. Кашель все еще продолжался.

– И что мне делать теперь? – продолжал я разглагольствовать. – Ты только погляди на меня. – Король не обращал на меня внимания, и я закричал: – Погляди на меня! Я парализован! Пара минут здесь, пара минут там, какая разница? Думаешь, я совсем болван? Думаешь, я не вижу, что с каждым днем мне становится все хуже? Нита не уходит из тела, я скоро умру!

Король Пэлис кашлял все громче, звук затопил мои уши и разум, и в его кашле тонули мои слова.

– Что будет, если я не смогу посадить Алину на престол прежде, чем это случится? Что тогда? Что ты хочешь, чтобы я сделал?

В горле саднило от крика – странно, я ведь только представлял себе весь разговор.

Наконец король перестал кашлять.

– Я же уже сказал тебе, – начал он, но из левого уголка рта потекла тоненькая струйка крови.

Он утерся платком, затем аккуратно сложил его и сунул в рукав. Выпрямился и поглядел мне прямо в глаза.

– Ты предашь ее, Фалькио.

– Почему ты продолжаешь повторять это? Зачем мне ее предавать? – Мне хотелось ударить кулаком обо что-нибудь, но я не мог. Постепенно галлюцинация растворялась, превращаясь в реальность.

Фигура Пэлиса исчезала, в глазах мелькали свет и тьма. Даже в моих галлюцинациях ему не хватало истинного королевского величия.

– Ты опять задаешь неправильные вопросы, Фалькио.

– А какой вопрос правильный, черт тебя подери?

Он улыбнулся и ткнул в меня пальцем.

– Правильный вопрос такой: «Почему к моему горлу приставили нож?»

Веки мои затрепыхались, и я увидел, как от моего горла отодвинулся кинжал.

– Подумала, может, этот трюк тебе поможет, – объяснила Дариана.

Я не клюнул на эту наживку, но лишь потому, что еще не мог двигать языком и не хотел позориться. Стоящая надо мной Дариана пугала. Как долго она находилась в моей комнате? Почему Кест и Брасти позволили кому-то, кого мы почти не знаем, остаться со мной наедине, когда я лежу, разбитый параличом?

– Наверное, тебе интересно, почему я здесь? – спросила она.

Девушка поднялась с кровати и подошла к маленькому окошку, бывшему единственным украшением в комнате, которую мы сняли с Кестом и Брасти.

– К Шурану приехал гость.

– Кто? – каркнул я.

– Рыцарь. По крайней мере, он был в доспехах. Приехал рано утром и потребовал встречи с рыцарем-командором. Похоже, что остальные рыцари с ним не знакомы. Шуран вышел из своей комнаты и поговорил с ним наедине. Затем посетитель ушел и свернул на главный тракт. Хочешь узнать, в каком направлении?

– Просто…

– К дворцу Исолта.

Я потряс головой, чтобы избавиться от тумана. Зачем Шурану посылать кого-то вперед, если мы и так отправляемся во дворец? Мы выполнили свою часть сделки. Может, Исолт с самого начала не верил, что нам удастся погасить мятеж? Или Шуран собирается предать нас?

Я огляделся, ища, за что ухватиться, чтобы подняться с постели, но ничего не нашел, поэтому просто свалился на пол. Паралич по крайней мере притуплял боль; я развернулся и пополз к изножью кровати, чтобы подняться на ноги, проклиная всех святых на чем свет стоит, не только из-за моего неловкого пробуждения, а еще и из-за того, что по своей глупости я разделся перед сном и теперь мне предстояло одеваться в присутствии Дари.

– Остальные рыцари собирались выехать примерно час назад, – продолжила она. – Кест и Брасти пошли поговорить с Шураном и узнать, что происходит, потому что тебе, очевидно, понадобилось проспать все утро. На мой взгляд, ты довольно беспомощен, поэтому я всё думаю: почему это из вас троих ты, первый кантор, самый главный?

– Повезло, – коротко сказал я, чтобы понять, насколько уже пришел в себя. Результаты меня приятно удивили – это, конечно, говорит о том, что в те дни особых надежд я не питал. Я осторожно и очень неумело попытался поднять с пола штаны и рубашку и вовремя понял, что если продолжу наклоняться, то снова свалюсь на пол.

Дариана повернулась и посмотрела на меня. Впервые я обратил внимание, что у нее прекрасные темно-карие глаза. Но улыбка ее мне не понравилась.

– В самом деле? – спросила она. – Я слышала, что тебя бросил отец, жену твою убили, твоего короля казнили как тирана, плащеносцев распустили, и они либо погибли, либо стали разбойниками. Страна погрязла в коррупции, и бесы ей не овладели лишь потому, что жить здесь противно. Тебя избивали, пытали, травили, и вот ты лежишь здесь полумертвый. Я могла бы убить тебя, пока ты спал, и вряд ли кто-то бы возразил. Так что заставляет тебя вставать и идти дальше?

Я еще раз наклонился за штанами, прислонившись к стене, чтобы не потерять равновесия и не свалиться. Выглядело это наверняка отвратительно: меня качало из стороны в сторону, и время от времени я хватался за край кровати, чтобы снова не рухнуть на пол.

– Ты кое-что забыла, – сказал я, надеясь, что она прислушается к моим словам, которые выходили уже почти четко, и не станет смотреть на то, как я теряю равновесие.

– Да? И что же?

– Людей, которые все это совершили. Йереда, герцога Пертинского; Патриану, герцогиню Херворскую, дюжину городских констеблей-взяточников, тех, кто избивает своих жен, убивает детей, насильников и громил, двух дашини и более пятидесяти герцогских рыцарей…

– Я так понимаю, это все те люди, которых ты убил?

– Да.

– Ладно, ты их всех убил. Они мертвы. Так что же теперь заставляет тебя идти вперед?

– Осталось еще несколько человек, до которых я не добрался. Пока.

Она улыбнулась, подошла и поцеловала меня в щеку.

– Видал? Вот это я понимаю. – Дари подняла с пола мою одежду и отдала мне. – Тебе нужно одеться. Если нам предстоит бой с Шураном и его людьми, то вряд ли ты захочешь драться полуголым.

– Почему нам придется драться с Шураном? Он же…

– Он еще ничего не сделал. Пока. Но я ему не доверяю.

– А ты вообще хоть кому-то доверяешь?

– Вообще-то нет. Но дело в том, что святой клинков ему тоже не доверяет. Похоже, что Шуран собирался уехать раньше нас. Кест считает, это может означать, что Исолт предаст Алину. Подозреваю, что он собирается совершить что-нибудь безрассудное.

Я от души рассмеялся. Из всех людей Кест менее всего склонен к безрассудным поступкам. Он всегда был разумным, осторожным и терпеливым. Полагаю, что он мог бы попытаться уговорить Шурана подождать до тех пор, пока я не начну двигаться, но войну по этому поводу он затевать точно не стал бы.

– Кест найдет способ сохранить мир, – сказал я. – Где он сейчас?

– Когда я его видела в последний раз, святой клинков направлялся во двор, чтобы поговорить с рыцарем-командором Арамора. Скажи мне: когда он намерен сохранить мир, его кожа всегда светится красным?

Спустя несколько часов мы выдвинулись в путь, сопровождаемые рыцарями Шурана, которые хранили гробовое молчание. Кест очнулся от своей горячки, когда мы почти уже соорудили для него носилки: все плащеносцы умеют вязать различные узлы для подобных случаев. Красное сияние практически прошло, сменившись сероватой бледностью – возможно, это был всего лишь симптом истощения, но я не мог успокоиться, боясь, что это более серьезная болезнь. Он медленно тащился на своей лошади, упершись взглядом в землю, словно пьяный с похмелья, который пытается понять, сколько же он проиграл в кости, – трудно даже было назвать это верховой ездой.

Я старался ехать медленнее, чтобы Кест мог меня догнать, и каждый раз надеялся, что он со мной поговорит и поможет понять, что же с ним произошло. Но каждый раз он останавливал меня жестом, бормоча:

– Не сейчас.

Так мы и продолжали путь.

Зарядил монотонный дождь, и дороги, которые никто не поддерживал в надлежащем состоянии после смерти короля, раскисли и стали опасны – нам пришлось замедлиться еще сильнее, чтобы не рисковать лошадьми.

Тяготы пути действовали на нас по-разному. Я был благодарен, что Дариана приглядывает за рыцарями, скакавшими впереди нас, хотя никто из них до сих пор не посмел ослушаться приказа Шурана. К Брасти вернулось мрачное настроение: он считал, что мы предали жителей Карефаля.

И только Валиана пожелала говорить со мной.

– Мы поступили правильно, ты же знаешь. – Она подъехала ко мне и заставила свою лошадь идти рядом. – Я имею в виду, там, в деревне.

– Закон есть закон, – ответил я, хотя эти слова прозвучали скорее как издевка, чем как утешение.

Она коснулась моего плеча.

– Люди только тогда поверят в законы, когда увидят, что они работают.

– Только что закон сработал против отважных жителей, которые желали лишь справедливости со стороны герцога и ничего другого.

– В этом и смысл. Герцоги поступили неправильно, но и жители деревни тоже. Они поступили так, потому что не видели другого выхода. Вот что плохо в нашей стране, Фалькио. Люди не видят другого выхода, кроме как захватить власть и использовать ее для своего блага.

– Сказала девушка, которая сама не так давно собиралась стать королевой.

Я тут же пожалел о своих словах: ее так воспитали, и сама она ни в чем не виновата. Я собирался уже извиниться, но тут понял, что Валиана даже не обиделась, как я ожидал.

– Если бы я стала королевой, то нашла бы способ вернуть закон в Тристию: именно этим и должен заниматься монарх. Ведь король Пэлис так и поступал?

– Да, пока герцоги его не убили.

– Ну и к чему это привело? Страна обнищала, на дорогах опасно. Герцоги не стали богаче, чем прежде, но даже если их не грабят разбойники, они тратят целые состояния на то, чтобы шпионить друг за другом и привлекать в свои армии новых рыцарей, а людям платят все меньше и меньше.

– Рыцарям вообще не платят, помнишь? Они служат ради чести.

Валиана не обратила внимания на мой сарказм.

– Посмотри на людей Шурана, а затем вспомни тех, кого мы видели во дворце. Ты заметил, что среди них немало седобородых?

Лучшие их годы давно прошли. Раньше после многих лет службы рыцарям дарили землю, чтобы они могли провести старость в мире и процветании. Но Исолт так больше не делает. И другие герцоги тоже. Они принимают в армию новых рыцарей, а старых не вознаграждают за службу.

Об этом я даже не думал, но она была права. Несмотря на все рассказы о рыцарях, их чести и славных делах, мы, плащеносцы, считали их наемниками с претензией на благородство. Я никогда прежде не думал о них как о людях, у которых были свои надежды и мечты на дальнейшую жизнь после того, как они снимут доспехи. Полагаю, было легче совсем о них не думать, учитывая то, как часто приходилось с ними драться. Я покачал головой, отгоняя эту мысль.

– Если ты ждешь, что я проникнусь симпатией к герцогским рыцарям…

– Ты должен относиться с состраданием ко всем, кто страдает, – возразила она. – В Рижу ты сказал мне, что нет ничего хуже, чем сидеть и ждать, пока зло процветает. Разве ты не можешь хоть какую-то жалость проявить к этим людям?

Я подумал об Алине, о том, что невозможно сделать ее королевой, а еще о Трин, которая превращает наш мир в хаос. Я подумал об остальных из ста сорока четырех королевских плащеносцев, рассеянных по всем ветрам, скитающихся в одиночестве или погибших, а может, и того хуже, ставших разбойниками, чтобы выжить. Я подумал о Кесте, по-прежнему страдающем из-за своей «святости», которая оказалась настоящим проклятием. А еще я подумал о том, что, ложась головой на подушку, я не знаю, смогу ли утром двинуться вновь.

Затем я посмотрел на десять герцогских рыцарей из Арамора, которые скакали впереди. Если бы не приказ командора, они бы с радостью напали на нас и перерезали глотки, просто потому что мы – плащеносцы.

– К черту рыцарей, – сказал я.

Из Исолта, герцога Араморского, труп получился не слишком изящный. Даже несмотря на зеленую шелковую простыню, которая укрывала его тело, из-за чрезмерного круглого живота он походил не столько на человека, сколько на неопрятную кучу земли.

Тело лежало в центре зала, его окружали двенадцать сжимавших клинки рыцарей в доспехах. Когда я наклонился, чтобы снять полотно, укрывавшее герцога Исолта, все клинки устремились на меня.

– Первая позиция, – скомандовал Шуран, в голосе не слышалось ни гнева, ни беспокойства, только абсолютная уверенность в том, что его команда будет тут же исполнена.

Уверенность его не подвела: рыцари двигались как части хорошо смазанной машины и тут же вернулись в прежнюю позицию: прислоненные к плечам клинки смотрели вверх, готовые в любой момент к атаке.

Я снова нагнулся и приоткрыл простыню. Лицо Исолта застыло в оскале, напоминая голову убитого медведя, водруженного на стену в виде охотничьего трофея. Убрав простыню с тела, я заметил, что руки, сложенные на груди, были покрыты порезами. Он дрался и принял не меньше дюжины ударов на предплечья, защищаясь. Раздвинув руки, я обнаружил маленькую рану: клинок вошел ему прямо в сердце и поразил насмерть.

– Точный удар, – сказал Кест, стоя надо мной. – Убийца мог бы разделаться с ним быстрее, если бы не хотел прикончить одним ударом.

Стук тяжелых сапог эхом заметался по залу, и в комнату вошел рыцарь с длинными белокурыми волосами. Геридос, рыцарь-капитан, который приказал напасть на нас, когда мы прибыли в Арамор на предыдущей неделе.

Он пренебрег присутствием Шурана и обратился непосредственно к рыцарям:

– Арестуйте их, – приказал он.

– Отставить! – отозвался Шуран.

– Вы позволите этим убийцам и дальше осквернять тело герцога? – спросил рыцарь-капитан. – Может, это вы помогли расправиться с ним?

Шуран ударил его рукой в тяжелой перчатке, и капитан-рыцарь рухнул навзничь.

– Держите свое остроумие при себе, сэр Геридос, или потеряете голову, которую недавно вернули себе послушанием. Я все еще рыцарь-командор Арамора.

Сэр Геридос не выглядел ни довольным, ни испуганным.

– Изменник не может быть рыцарем-командором.

Сэр Шуран шагнул к нему.

– Советую вам, сэр Геридос, вспомнить самый опасный момент вашего бессмысленного существования: тот, когда вы были на волосок от смерти. Уверяю вас, сейчас вы гораздо ближе к ней, чем тогда.

– Эти люди – подлые убийцы! – воскликнул сэр Геридос.

– Наши бойцы стояли на страже у дверей их комнат всю ночь. Каким образом они могли совершить убийства?

Убийства? Когда нас вели в тронный зал, у дверей лежали два мертвых стражника, но вряд ли Шуран говорил о них.

– У них были сообщники! – настаивал сэр Геридос. Он поднял кусок пергамента. – Смотрите. Герцог составил второй указ, который разрывал его соглашение со шкурниками. Если бы он его подписал, их планы бы развалились.

– Но это никак не отменяет тот факт, что всю ночь у их дверей стояла стража.

– А как насчет женщин? – спросил сэр Геридос. – Или вам еще неизвестно, что они убежали из дворца вчера вечером?

– Мне это известно, сэр Геридос, я послал за ними погоню. – Он повернулся ко мне. – Вашим дамам ничего не грозит. Мои люди следовали за ними несколько часов и довели их до границы; когда они пересекли ее, рыцари вернулись. Им бы не хватило времени, чтобы возвратиться и убить герцога.

– А у той, другой? – спросил сэр Геридос.

Какой еще другой?

Сэр Шуран посмотрел на меня, затем снова на рыцаря-капитана. Кест ткнул меня в бок.

– Фалькио, тут что-то не так.

– Что ты имеешь в виду?

– Они точно знают, что мы этого сделать не могли, так почему сэр Геридос верит, что виновен кто-то из нас?

– Потому что они рыцари, а мы плащеносцы, – ответил Брасти. – Между нами всегда так.

Я посмотрел на сэра Геридоса. В глазах его горела искренняя ненависть: он и в самом деле верил, что это мы убили герцога. Брасти все-таки оказался прав.

– Кому выгодна смерть герцога? – спросил сэр Шуран.

– Его врагам, – ответил сэр Геридос. – А кто ненавидел его больше, чем шкурники? Те, кто лизал сапоги королю-тирану, хотят отомстить тем, кто восстановил честь в этой стране пять лет назад!

Я вспомнил все те случаи за последние годы, когда стоял в тени у дворца герцога и в дождь, и в холод, а горячая кровь в моих венах бурлила настолько, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не расцарапать себе кожу. Я стоял и думал о том, будет ли убийство считаться убийством, если жертвы хвастались друг перед другом, отмечая тот день, когда они пришли с целой армией, чтобы убить моего короля. Но Пэлис заставил нас поклясться, что мы не станем мстить. Наоборот, мы должны были рассеяться по стране, чтобы исполнить таинственное поручение, которое он дал каждому из нас. Я даже не знал, кто, кроме нас с Брасти и Кестом, остался в живых.

– Замолчите, – приказал сэр Шуран и повернулся ко мне. – Отвечая на ваш вопрос, скажу, что жители Арамора любили герцога, насколько это возможно. Бунтовщики из Карефаля были первыми и единственными, кто причинил нам проблемы. У нас случались приграничные конфликты с Росетом, герцогом Лутским, а также с Джиллардом, герцогом Рижуйским, однако из-за нападения на его светлость у них бы возникли неприятности с Советом герцогов.

– Кто должен стать герцогом Араморским после Исолта?

– Его сын Лукан: ему шестнадцать, и он является следующим в череде наследников. После него идет Патрин, которому двенадцать, поэтому жена герцога Енелла стала бы при нем регентшей. И, наконец, дочь Аветта. Ей всего шесть. Но убийца не является членом семьи герцога; им также не может быть человек, который надеялся бы добиться их расположения.

– Почему? – спросил я.

Сэр Шуран посмотрел на меня долгим взглядом.

Он явно что-то знал и хотел понять, знаю ли я.

Потом он повернулся к сэру Геридосу.

– Скажите, пусть войдут.

– Священнослужители…

– Я отдал вам приказ, – сказал он.

Рыцарь-капитан вернулся к входу в тронный зал и распахнул двери. Он дал знак рыцарям, стоявшим в холле, которые несли на руках большие, обернутые зеленой тканью свертки. Они осторожно положили ношу рядом с телом герцога.

Сэр Шуран приподнял шелковую ткань с одной стороны. Под ней лежала женщина средних лет с рыжевато-белокурыми волосами.

– Ее светлость герцогиня Енелла, – сказал он, затем отвернул шелк со второго свертка. Мальчик-подросток, довольно высокий для своего возраста. – Их сын Лукан.

Рядом лежал мальчик поменьше с перепачканным кровью лицом.

– Второй сын Патрин.

Он наклонился и поднял шелк с последнего тела. Маленького, с белокурыми колечками волос. Личико девочки казалось бы красивым, не застынь оно в маске ужаса. Она лежала в желтом платьице, залитом красным от воротничка – ей перерезали горло – до самого подола.

– Аветта, – сказал рыцарь. – Она любила рисовать собак. Думала, что если нарисует красиво, то сможет уговорить отца, чтобы он подарил ей на день рождения щенка.

Сэр Шуран взглянул на меня, чтобы увидеть мою реакцию. Он не сразу нам показал тела, чтобы понять, что нам известно, но, кажется, не добился того, чего хотел.

– Вы поймали убийцу? – спросил я.

– Да, но думаю, что в данном случае это не поможет, – ответил он.

– Но тогда почему мы…

– Будет проще, если мы вам покажем, – сказал рыцарь-командор и снова сделал знак сэру Геридосу.

Рыцарь-капитан развернулся на каблуках и пошел к другому концу тронного зала с таким рвением, что я не сразу понял, что мы должны последовать за ним.

Он провел нас в маленький кабинет или библиотеку: у одной стены стоял письменный стол, у других – полки с книгами.

– Вот. – Геридос показал на тело, лежащее на полу у окровавленного меча. – Вот он, убийца, которого вы подослали зверски расправиться с герцогом Араморским и его семьей.

Тело не было покрыто простыней. Оно лежало лицом вниз на полу, одетое в кожаный форменный плащ.

Сэр Шуран встал на колено и повернул тело лицом вверх. Высокая женщина со светло-каштановыми волосами, широко раскрытыми голубыми глазами, острыми чертами лица и злой улыбкой.

– Как она умерла? – спросил я сэра Геридоса. – Ее убили ваши люди?

– Нет, ее убил герцог, прежде чем погиб сам. Он вонзил свой кинжал прямо в ее черное сердце.

– Вы знаете эту женщину? – спросил сэр Шуран.

Она была по-своему красивой. Яростной, острой на язык и всегда готовой к драке. На лбу у нее появились морщины, которых я не помнил, но прошло уже несколько лет с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Я переглянулся с Кестом и Брасти, чтобы убедиться, что мои глаза мне не лгут. Брасти выругался. Кест пригляделся внимательнее, изучая каждую деталь лица. Потом посмотрел на меня и кивнул.

– Да, знаю, – ответил я, вспоминая тот самый день много лет тому назад, когда она, как и я, впервые надела плащ.

Тогда она взглянула на короля и улыбнулась, слезы потекли у нее по щекам, как у всех нас. Я никогда больше не видел, как она плачет, ни до того дня, ни после.

– Ее звали Уинноу, – сказал я, – по прозвищу Королевский кулак, четвертый кантор королевских плащеносцев.

Посмотрев на остальных, я заметил, что сэр Геридос наконец-то нашел повод, чтобы улыбнуться.

– Девочка умерла первой, – сказал я Кесту, который вместе со мной осматривал тела.

Брасти глядел в окно, выходящее на восточную сторону: к подобной работе он питал отвращение. Насилие, особенно убийство, вносит хаос, не поддающийся объяснению и изматывающий душу. Даже мне пришлось на несколько секунд отвернуться от лица Аветты. Она была младше Алины, с более мягкими чертами лица, но бессознательно я продолжал видеть в девочке, лежавшей на холодном полу тронного зала, Алину. Посмотри на нее, сказал я себе. Ты не поможешь Аветте, делая вид, что она не умерла.

Плащеносцы должны были научиться различать раны, разрывы ткани и следы на полу. Нельзя добиться правосудия, пока преступление не будет раскрыто.

– Откуда вам это известно? – спросил Шуран; его гулкий голос эхом разносился в опустевшем зале. Облаченные в металл рыцари и священнослужителям в шелковых одеждах наставляли перепуганных и невыспавшихся слуг, расспрашивали их, так что в зале остались только мы трое и рыцарь-командор. И, конечно, усопшие.

– Вот, видите, когда ей перерезали горло, с этой стороны надавили сильнее. А еще у нее мелкие кровоподтеки на другой щеке. – Я показал пальцами, как могли быть нанесены увечья. – Они от руки того, кто ее схватил. Аветта находилась в спальне одна?

– С матерью: девочку иногда мучили кошмары… – Голос его угас.

– Убийца, скорее всего, держал ее вот так. – Кест выставил вперед левую руку, сжимая воображаемую голову девочки. – А теперь посмотрите на герцогиню Енеллу. Колотая рана на задней стороне шеи. Женщине приказали встать на колени, затем убийца затащил девочку за спину матери и, перерезав Аветте горло, вонзил клинок в шею матери.

– А что насчет мальчиков? – спросил Шуран.

Я передвинулся к Лукану, старшему из двух сыновей герцога.

– У него раны на руках, вот здесь, видите? Не только на внешней стороне предплечий, где обычно бывают порезы, если человек пытается прикрыть лицо, – я поднял его руку и показал две глубокие раны, – но еще вот здесь на ладони, словно он пытался схватить руку, вооруженную клинком. Он дрался за свою жизнь.

– Наверное, они погибли первыми, – предположил Шуран.

– Обратите внимание, насколько эти раны глубокие и рваные, – заметил я. – Лукан был сорванцом?

– Нет, – ответил Шуран. – Он усердно учился.

– Чтобы получить столько глубоких ран, он должен был броситься на убийцу, как безумный, подойти к нему совсем близко. Даже если он не видел, как убивали его мать и сестру, он обнаружил их тела.

Шуран посмотрел на нас с Кестом округлившимися глазами. Это выражение я много раз видел на лицах людей, особенно рыцарей. Большинство живут в мире простых понятий: честь и бесчестие, правильно и неправильно, жизнь и смерть. Они очень удивляются, когда начинают видеть мир так же, как мы, – как осколки истории, составленные из отголосков событий прошлого.

С одной стороны, мне хотелось на этом остановиться, хотя требовалось доказать, что плащеносец не стал бы убийцей. Одно дело – видеть мертвого ребенка, и совсем другое – заставлять себя шаг за шагом представлять, как это произошло. Плохое занятие, жестокое. Даже, может, извращенное.

Хаос начал охватывать герцогство Исолта, прежде чем мы выбрались из дворца. Городские констебли рыскали по улицам с обнаженным оружием, хотя понятия не имели, кого они ищут. Округу прочесывали небольшие отряды людей Шурана; они были дисциплинированнее, хотя казалось, что и рыцари здесь тоже для видимости, а не ради серьезной цели. Мы постарались не сталкиваться ни с теми ни с другими. Было бы проще, если бы Шуран выдал нам подорожные бумаги, но я понимал, почему рыцарь оставил за собой возможность в дальнейшем решить, сбежали мы или он нас отпустил.

Мы пробирались по задворкам Арамора, сменив широкие, изъезженные пути на бездорожье и лесные тропы. Слухи об убийстве герцога постепенно расползались из столицы, но чаще всего люди просто не обращали на нас внимания, идя по своим делам.

Несмотря на заверения Шурана, я хотел убедиться, что Валиане и Дари не причинили вреда, но, когда мы на второй вечер все-таки добрались до «Красного молота», они уже уехали.

Хозяин постоялого двора, молодой белокурый парень по имени Тайн, не умел даже сводить счета, и я подозревал, что он лишь недавно занялся этим делом. Он долго листал страницы взад и вперед, что-то бормотал себе под нос, а потом заявил:

– Уехали два дня назад.

– Два дня? – спросил я. – То есть через день после прибытия? Ну-ка, еще раз проверьте свои записи.

Он искренне испугался, что перепутал что-нибудь, но все-таки твердо сказал:

– Два дня.

– Вы случайно не путаете отъезд с приездом?

Тайн нервно хихикнул.

– Нет, смотрите сами, вот графа «приезд». «Две прекрасные дамы» и дата, когда они прибыли. А теперь глядите сюда. – Он перелистал несколько страниц и ткнул пальцем. – В графе «отъезд» день спустя тоже «две прекрасные дамы». Всё просто, видите?

– А почему «две прекрасные дамы»? – спросил Кест. – Почему вы не записали их имена?

Хозяин постоялого двора пожал плечами.

– Дык у меня с именами плохо. Да и вообще никто надолго не остается. Проще написать «три здоровых воина» или «слабоумный старик».

– Вы понимаете, что согласно герцогскому закону Арамора вы обязаны записывать имена постояльцев в книгу?

Тайн посмотрел так, словно у него кусок в горле застрял.

– Пожалуйста, судари… Я не знал! Я не… То есть я только недавно тут работаю. Мой дядя купил это место месяц назад. Он сказал мне, чтобы я тут всем управлял, а сам уехал обратно в Пертин.

– Ваш дядя владеет многими постоялыми дворами? – спросил я.

– Не, он вообще-то рыцарь. Постоянно охраняет границы вместе с другими воинами. Дурацкая служба, как по мне.

– И ему хватило денег, чтобы купить постоялый двор? – спросил Кест.

Тайн снова пожал плечами.

– Наверное, рыцарь-командор наградил его за службу. Хотя дядя Эдуарте не очень-то надежный – так Ма говорит. Скажите, а вы меня не оштрафуете? Просто я тут только работаю, а не…

Я воспользовался его паникой, чтобы выхватить из рук книгу. Две записи разделял лишь один день.

– Почему они уехали на следующий же день, не подождав нас? – Я вернул ему книгу. – А они посланий никаких не оставляли?

– А вы кто?

– Фалькио, – сказал я. – Фалькио валь Монд.

Хозяин постоялого двора широко улыбнулся.

– Смешно. А вам никто не говорил, что ваше имя похоже на Фаль…

– Ищите письмо.

– А что его искать? – сказал парень и показал на деревянную коробку, стоявшую за ним. – Тут никаких писем нет.

– Тогда почему вы спросили мое имя?

Хозяин нахмурился.

– Разве не вы мне только что сказали, что я должен записывать имена?

Кест ткнул пальцем в последнюю запись.

– Фалькио, глянь-ка. Подозреваю, это всё объясняет.

Я посмотрел в записи. Прочитав, что написано в графе, где должны быть указаны имена, я тут же простил хозяина, хотя цена за комнату была вдвое меньше той, что он нам назвал.

Брасти тоже прочитал запись через мое плечо.

– Вот дерьмо!

– А вы не знаете, где сейчас находится «злая старуха»? – спросил я хозяина.

– У себя в комнатах, где ж еще. Носу не казала, с тех пор как приехала, насколько мне известно. Наверху, последняя дверь направо. Обычно мы сдаем эти комнаты дворянам, но… она вроде как… и я не хотел…

– Понимаю, – сказал я и сочувственно улыбнулся.

Перед тем как подняться на второй этаж, мы с Кестом и Брасти отряхнули пыль с плащей и расправили плечи. Последняя дверь в коридоре была сколочена из струганых дубовых досок, скрепленных бронзовыми клепками и уголками, и украшена подобающим бронзовым молотком. Я уже собрался воспользоваться им, но услышал рык, донесшийся изнутри:

– Входите, болваны.

Я открыл дверь, и мы втроем вошли в самые просторные комнаты на постоялом дворе: гостиная была чуть больше обычной комнатушки, к ней за закрытой дверью примыкала спальня. На полу лежал огромный ковер, а на окнах даже висели занавески. Швея устроилась на стуле у окна с иглой и нитками в руках: она шила нечто напоминавшее большой носовой платок.

– Откуда вы узнали, что это мы? – спросил Брасти.

– Я знаю, где начинается и заканчивается каждая нить, – ответил Швея, не отрываясь от работы. – А кроме того, я слышала ваши шаги в коридоре. Вы трое ходите, как пьяная трехногая лошадь, скрещенная с уткой.

Я сел на широкую скамью в нескольких шагах от нее. Она тут же возмущенно подняла брови, но я посчитал это небольшой платой за те неудобства, которые она наверняка еще причинит.

– Почему вы отослали Валиану и Дари? – спросил я.

– Нашла им дело.

– Подробнее не расскажете?

– Если тебе так угодно. Нашла им важное дело.

Я промолчал, не желая подыгрывать Швее. Как всегда, в начале разговора старуха давала понять, что знает больше меня, и обладает большей властью, и лишь она одна решает, что мы будем обсуждать, а что нет.

– Что ты делаешь? – спросила Швея.

Я думал, что она обращается ко мне, но женщина смотрела поверх моего плеча – я оглянулся и увидел, что Брасти стоит у двери.

– Пойду поищу чего-нибудь на обед, – сказал он. – Вернусь через час-другой. Может, к тому времени Фалькио уже перестанет позволять вам наставлять ему рога.

– «Наставлять рога» означает совсем не то, что ты думаешь, – заметил Кест.

Швея захохотала.

– Но вообще-то Брасти говорит дело, – продолжил Кест. – Герцог Исолт мертв, а плащеносца подозревают в его убийстве. Есть по крайней мере еще один убийца, и мы понятия не имеем, в чем дело. Сейчас не время для игр.

– Что ж, – сказала Швея, – раз вы ничего не знаете, так и молчали бы, пока я не расскажу вам то, что следует знать.

– Пока не расскажете то, что, как вы считаете, нам следует знать, – пробормотал я.

– Какая разница?

Брасти прислонился к косяку, скрестив руки на груди.

– Знаете, что я думаю о вас в последнее время? Думаю, что вы мысленно вы всё еще видите себя женой короля, со слугами и фрейлинами, с обходительным обращением и прочей чепухой. Думаю, что вы скучаете по всему этому. Поэтому и обращаетесь с нами как с чернью, а Фалькио вам позволяет.

Брасти говорил легко, почти весело, но в глазах его я увидел прежнюю горечь.

– Пусть ее, – сказал я. – Мы все здесь на одной стороне…

– Ты так «думаешь»? – спросила Швея, не отрываясь от шитья. – Интересно, что бывший браконьер, чей умишко не больше горошины, считает, что его мысли хоть кого-то в этом мире волнуют. Ты никто – бродяга и ублюдок, Брасти Гудбоу. Ты цепляешься к тем, кто лучше тебя, надеясь, что в присутствии этих двух болванов станешь хоть кем-то.

– Довольно! – воскликнул я. – Брасти – плащеносец. Он один из нас, и вы должны обращаться к нему с уважением, которого он заслуживает.

Швея перестала шить и посмотрела на меня как на бродячего щенка, который облаял ее.

– Предполагала, что человеку, который столько раз был на волосок от смерти, должно это надоесть.

– И напрасно, – парировал Кест.

Дверь, ведущая в спальню, осторожно приоткрылась, прервав наш разговор, и кто-то прошептал:

– Что происходит?

В дверной щели показалось лицо Алины.

– Фалькио, – сказала она радостным, но приглушенным голосом, открыла дверь и выбежала ко мне. – Я спала. – Девочка обвила меня руками.

– Прости, что разбудил тебя, – сказал я, встав на колено, чтобы как следует обнять ее. – Мы просто играли в одну игру.

Алина отодвинулась.

– У вас что, нет других, более важных дел, чем в игры играть?

Она мне вдруг чем-то напомнила Швею.

– Знаешь, ты абсолютно права. У нас нет времени на глупые игры.

Старуха усмехнулась.

Стараясь не допустить, чтобы она заметила ужас на моем лице, я вновь посмотрел на Алину. Бледная кожа, почти пепельная. Девочка не выглядела так, словно только что проснулась, – наоборот, казалось, она не спала несколько недель. Алина исхудала еще больше с тех пор, как я видел ее в последний раз, глаза ввалились. Темным кругам не место на лице тринадцатилетней девочки. Она накручивала на палец сухие, ломкие волосы. Ногти были искусаны.

– На что вы засмотрелись? – возмущенно спросила она.

Я заставил себя улыбнуться.

– На юную неряху с худющими, как у ее отца, руками и ногами и костлявым носом, не очень-то королевским.

– Вы тоже не слишком похожи на плащеносца, – сказала она, машинально коснувшись носа.

– Это правда, – согласился я и еще раз обнял ее. – Но у нас слишком много дел в этом мире, так что будем делать всё, что сможем.

Она порывисто обняла меня на мгновение и снова отстранилась.

– Я так рада видеть вас, Фалькио. Но если всё в порядке, я пойду и попытаюсь еще поспать. Так устала сегодня.

– Конечно, милая.

– Вы же разбудите меня, прежде чем уйдете?

Алина снова рассеянно теребила свои волосы. Я взял ее руку и опустил.

– Еще увидимся перед моим отъездом. Иди отдыхай.

Она улыбнулась так, словно из нее высосали все силы, и ушла обратно в спальню, притворив за собой дубовую дверь.

Я переглянулся с друзьями – на их лицах отражалось то же беспокойство, что и на моем.

– Ее чем-то накачали, – сказал Кест с едва заметной ноткой обвинения в голосе.

– Это нужно, чтобы помочь ей заснуть, – ответила Швея. – Хотя бы попытаться.

Брасти едва сдерживался, чтобы не взорваться.

– Какого черта здесь…

– А ну, тихо, – пригрозила ему Швея. – А то сделаешь еще хуже.

Брасти плотно сжал кулаки и яростно зашептал:

– Святой Загев, Вызывающий слезы песней! Что случилось с Алиной?

Я разделял его страх и замешательство, но уже знал ответ.

– Война, – сказал я и повернулся к Швее. – Дела в Домарисе идут плохо? Поэтому вы здесь?

Швея кивнула.

– Сколько осталось? – спросил Кест.

– Армия герцога Гадьермо скоро будет разбита наголову. Мои плащеносцы изо всех сил борются с отрядами Трин, но мы можем лишь задержать их, а не победить. Домарис продержится неделю, в лучшем случае две. Потом Трин двинет свое войско к границам Рижу.

– И какое отношение это имеет к Алине? Она ранена? – спросил Брасти.

– Да, но не клинком.

– Тогда что с ней? Она говорит как семилетнее дитя, а не как девушка и будущая королева.

– Это от усталости, болван, – сказала Швея. Голос ее был сердитым и отрывистым, и я понял: на нее тоже давит чувство вины за то, что она подвела Алину. – Ей всего тринадцать лет!

– Но прошло лишь несколько недель! – умоляюще сказал Брасти, словно надеялся выторговать у нее лучший ответ.

– Нет, – тихо сказал я. – Для нее все это длится уже несколько месяцев. Началось еще в Рижу, когда она едва не сгорела в пожаре с семьей Тиарен – семьей, которую она считала своей. Затем мы нашли ее и сразу же бросились в бега. За нами гнались все убийцы в городе, пока не закончилась Кровавая неделя: посмотри правде в глаза, в Рижу никогда не было недостатка в убийцах.

– А затем нам пришлось бежать от рыцарей герцога Перо, – добавил Кест, глядя куда-то вдаль, – до самого Пулнама.

Я вспомнил свою единственную встречу с Перо, герцогом Орисонским, его плохо скрываемую радость, когда он надеялся забрать Алину и Валиану для своих мерзких удовольствий.

Швея прыснула.

– Может, Кест, тебя порадует то, что Перо больше не смог удовлетворять потребности Трин. Она нашла себе нового любовника, который убил Перо, когда тот наслаждался с Трин в последний раз.

– Алине от этого не лучше, – ответил Кест.

Швея вновь взяла свою работу.

– Ничто ей не поможет. Бедняжка Алина, отважная наша девочка. Ей только тринадцать, а разум тринадцатилетнего ребенка не способен вместить всего этого…

От тошнотворной догадки свело живот и перехватило горло.

– Она сходит с ума от страха.

Швея сжала губы, не отрывая глаз от шитья.

– Ага, можно и так сказать.

– Но что же нам теперь делать? – требовательно спросил Брасти. Он шевелил пальцами правой руки, словно перебирал стрелы. – Мы тратим время на войны и политику, в то время как девочка, которую мы должны спасти, увядает! Как она сможет взойти на престол в таком состоянии?

Швея работала иголкой, умело прокладывая стежки. Она промолчала. Ни гневных речей, ни язвительных шуток – лишь молчание, как на поле боя после того, как драка уже завершена.

– Швея, вы хотите сказать, что все закончилось? – спросил я. – И нет никакой надежды возвести Алину на престол?

Она не ответила. Кест разглядывал комнату, словно надеялся углядеть какой-то узор на деревянных стенах. Глаза Брасти наполнились слезами от разочарования и горечи – мои, кажется, тоже.

– Все кончено, – наконец сказала она. Положила шитье на подоконник, встала со стула. – И, отвечая на ваш первый вопрос, скажу, что девушки вернутся сегодня вечером. Дюжина воинов Трин заметили нас еще в Домарисе и шли за нами до самого Рижу, так что я послала Дари и Валиану сбить их со следа.

– А почему так мало? – спросил Кест. – Почему она не отправила за вами сотню или тысячу, чтобы расправиться раз и навсегда?

– Джиллард дал понять, что не позволит армии Трин пройти через его герцогство, поэтому герцогиня послала лишь небольшой отряд, который проник незаметно.

– Значит, он все-таки выполняет условия сделки? – удивленно спросил я. – Герцог Рижуйский честно соблюдает соглашение, заключенное с Алиной?

Швея фыркнула.

– Пора бы тебе знать, что использовать слово «честно» в одном предложении с «Рижу» – это все равно что дать овце шерсти и попросить ее связать тебе плащ. Он делает то же, что и все остальные, – ждет, пока Трин не предложит ему более выгодные условия.

– А когда она их предложит? – спросил Кест.

Выражение лица Швеи не изменилось, но внутри забулькала ярость и разочарование.

– Пусть каждый герцог Тристии горит в своем собственном аду, – прошипела она. – Лишь об этом я теперь прошу богов.

– У нас же есть указ, – сказал Брасти. – Разве мы не можем использовать его, чтобы…

– Чтобы что? – спросил я. – Если бы убили лишь Исолта, то его место занял бы старший сын, которому пришлось бы соблюсти условия, но…

Швея прищурилась.

– О чем вы говорите? Кто-то убил не только Исолта, но и Лукана?

Я втайне порадовался, что Швея о чем-то не знала.

– И не только его. Вырезали всю семью Исолта.

– Проклятая страна, – выругалась старуха, глядя по очереди на каждого из нас, словно хотела проверить, не лжем ли мы. – Но как это случилось? Вся семья была рядом с Исолтом?

– Нет, – ответил Кест. – Когда убийцы пришли, они все находились в разных комнатах.

– Святая Лайна, Ставшая шлюхой ради богов! Какой ужас. – Швея повернулась ко мне. – Ходят слухи, что в тронном зале, где убили Исолта, также нашли плащеносца. Это правда?

Я кивнул.

– Уинноу.

Швея задумалась.

– А какого черта она там делала?

Этот вопрос жег меня изнутри с тех пор, как мы сюда прибыли, но я не был уверен, что готов услышать ответ.

Тысяча чертей, подумал я, если я узнаю наверняка, неужели станет хуже?

– Вы когда-нибудь обсуждали с королем план убийства герцогов плащеносцами?

– Пэлис бы никогда не одобрил подобного. И ты это знаешь.

– А что теперь? – спросил Кест. – Раз мы не можем выиграть войну с Трин, что нам делать дальше?

Швея раскрыла полотняную сумку, которая лежала на подоконнике рядом с шитьем. Достала оттуда мешочки и протянула каждому из нас.

Я открыл свой – внутри лежали маленькие золотые монеты, около тридцати штук, как мне показалось на первый взгляд.

– И что нам с ними делать?

– Уйдите на покой.

– Не понял.

– Отправляйся в Мерисо – это неподалеку от столицы Рижу.

– Я знаю, где находится Мерисо, но зачем мне туда ехать? Голос Швеи смягчился.

– Потому что она там. Ждет тебя.

Брасти всплеснул руками, чуть не упустив из рук кошель с монетами.

– Может, кто-нибудь объяснит мне, о чем идет речь?

В памяти всплыло лицо женщины: темные волосы, обрамляющие бледную кожу, голубые глаза, маленькие морщинки в уголках глаз, которые можно разглядеть, лишь приблизившись для поцелуя. Улыбка, обещавшая звезды.

– Эталия, – сказал я. – Там Эталия.

Швея улыбнулась.

– Вы только посмотрите на выражение лица этого идиота. Фалькио, клянусь, в лучшем мире я бы даже сочла это милым. Отправляйся туда по проселочным дорогам. А потом вы сможете присоединиться к какому-нибудь каравану, который идет на восток, в Бэрне купите себе маленькую лодку. Поезжай и проведи свои дни на Южных островах. Трин ими не интересуется.

– А как же мы? – спросил Брасти.

– Вы? Забирайте монеты и живите своей жизнью. Там достаточно денег на шлюх и эль, пока ты не упьешься допьяна и не застрелишь себя из собственного лука.

– Меня не интересуют ни шлюхи, ни эль, – сказал Кест.

Швея подошла к нему и потрепала по щеке.

– Ах, Кест. Твоя любовь и самая благородная, и самая жалкая.

Я не успел спросить, о чем она говорит, потому что мне в голову пришла более важная мысль.

– А как же Алина, что будет с ней?

– Алина останется со мной, – ответила старуха. – Я спрячу ее. Трин захватит страну и ввергнет ее в пучину гражданской войны – возможно, это и к лучшему.

Я хотел возразить, но Швея подняла руку.

– Тристию не спасти, ни в таком виде, какая она сейчас, ни с Алиной, которая слишком юна и не выдержит тягот престола.

Нет, Трин захватит власть и принесет разруху, а вскоре она будет взирать на свое безголовое тело с пики. Герцоги, вероятнее всего, также падут, и тогда страна будет готова принять нового здравомыслящего монарха. До того дня я и буду защищать Алину.

Я вспомнил свой разговор с Алиной на вершине холма неподалеку от Фана.

– Алина поедет со мной, – сказал я.

Глаза Швеи стали непроницаемыми и жесткими, как черный камень.

– Нет. Этому не бывать.

– Я сохранил ее жизнь в Рижу. Здесь будет проще. Я могу…

– В Рижу ты не умирал, – тихо сказала Швея.

– О чем вы говорите? – спросил Брасти.

– Ты им не объяснил?

Кест с Брасти посмотрели на меня. Они, может, и подозревали, но не знали наверняка. Понимали, что я страдаю от последствий ниты, но я не делился с ними своими мыслями – да и сам, как это ни глупо, надеялся, что найду исцеление. А теперь я лишь думал о том, сколько дней займет поездка из Пертина в Мерисо, а затем и до Южных островов.

– Сколько мне осталось? – спросил я.

Выражение лица Швеи стало печальным и жалостным, но взгляд затвердел еще больше.

– Если уедешь прямо сейчас, то, может, успеешь насладиться закатом над Южными островами.

– Значит, все закончилось? – спросил Брасти. – Все, что мы делали, все, о чем говорил король… всему конец? Мы больше не будем ни скакать, ни драться, ни судить? Мы просто…

– Все закончилось для вас. Но не для других. Алина выживет, я позабочусь об этом. Но вы трое уже достаточно сделали. Идите, проживите оставшиеся дни счастливо в этом испорченном и разрушенном мире, если сможете.

Она потянулась и положила руку на грудь Брасти – не ожидал я такого ласкового жеста от Швеи.

– Эта страна не создана для героев. И в грядущей войне для вас нет места.

Я поднялся и встал рядом с Кестом и Брасти. Почему-то в конце концов мы всегда собирались вместе. Даже когда путешествовали в одиночку, всегда знали, что воссоединимся. Все эти пятнадцать лет мы были стрелой, клинком и сердцем королевской мечты, а теперь Швея говорила, что все кончено, что все, ради чего мы боролись, исчезло, что путь плащеносцев оказался лишь пустой утопией, о которой скоро забудут. Нам приказали выйти из боя.

Мы переглянулись, не говоря ни слова, и кивнули. На какое-то мгновение наши умы объединились, и все трое постигли неизбежную истину. Мы не стали пожимать друг другу руки или обниматься. Ничего не сказали и не сделали, потому что любые слова и действия показались бы фальшивыми.

– Ну что ж, хорошо, – сказала Швея.

Она подошла к двери и тихонько приоткрыла ее. Я услышал, как женщина нежно разбудила Алину и собрала ее вещи. Когда они вернулись, я неловко встал на колено у скамьи, чтобы дочь короля могла положить свою уставшую голову мне на плечо.

– Швея сказала, что нам пора, но вы не можете поехать с нами. Вы отправляетесь на задание?

Я вдруг понял, что до сих пор никогда не лгал Алине.

– Да, – ответил я. – На очень важное задание. Я бы тебе о нем рассказал, но это тайна, и, кроме нас с Кестом и Брасти, о нем никто не знает.

Она хихикнула:

– Как же вы плохо умеете лгать, Фалькио.

– Поэтому я никогда не лгу тебе. А если бы солгал, то Чудище откусила бы мне руку.

Глаза Алины вдруг потемнели и наполнились слезами.

– Мне пришлось отослать Чудище, Фалькио. Она все время сходила с ума и даже меня пыталась укусить. Ее больше нет.

– Мне… мне очень жаль. – Я оторвал ее от своего плеча, и взгляд Швеи подтвердил то, чего я боялся. Чудище пыталась убить всякого, кто мог причинить вред Алине, но как бы лошадь фей защитила девочку от безумия, что постепенно подкрадывалось к ней?

Я редко молюсь, безумная зверюга, но сейчас я прошу богов, чтобы ты обрела мир. Дан’ха ват фаллату, Чудище. Мы из одного табуна.

Швея положила руку на плечо Алины и нежно потянула ее.

– Пора, милая.

Алина взглянула на меня.

– Я сейчас улыбнусь, – сказала она. – И вы тоже улыбнитесь, а затем мы зажмурим глаза и будем держать их закрытыми, пока я не уйду. Тогда мы навсегда запомним друг друга такими.

– Я… Ладно, Алина. Давай.

Она улыбнулась, и весь мир словно стал светлее на какой-то миг. Затем я тоже улыбнулся и быстро зажмурил глаза, боясь, что ее улыбка исчезнет, прежде чем я успею их закрыть. Спустя мгновение я услышал их удаляющиеся шаги. Так и стоял, прислонившись к скамье, слушая, как они идут по коридору, спускаются по лестнице и уходят с постоялого двора и из моей жизни.

Наконец Кест положил мне руку на плечо и помог подняться.

Мы трое еще раз посмотрели друг на друга, не зная, что сказать.

Первым молчание нарушил Брасти:

– Так что, думаете, Швея на это купилась?

В огромном трактире при постоялом дворе «Красный молот» мы с Кестом уселись за стол у двери. Посередине зала стояла жаровня: она освещала небольшой помост и согревала две дюжины посетителей, которые занимали не более четверти столов, раскинутых по всей комнате.

Брасти вернулся от трактирной стойки с тремя кружками эля. Он внимательно осмотрел каждую и поставил передо мной самую большую.

– Мне жаль, что ты умираешь, Фалькио.

– Спасибо, – отозвался я и взял кружку, тронутый этим странным знаком внимания.

– Наверное, тебе больше монеты не понадобятся? – добавил он. – Ну раз уж так судьба сложилась?

Кест поднял брови.

– Неужели ты всерьез воспользуешься болезнью Фалькио для того, чтобы выудить у него деньги?

– Погоди-ка, я…

Я засмеялся.

– Он все-таки выдал мне самую большую кружку, Кест.

– Правильно, – сказал Брасти. – Так и есть.

Я сделал большой глоток. Хороший эль, теплая комната, рядом лучшие друзья, которых я люблю больше, чем кого бы то ни было, и никто даже не пытается меня убить. Как это ни смешно, но я чувствовал себя счастливым.

Брасти хотел что-то сказать, но Кест, не отрывая от меня взгляда, поднял руку. Брасти откинулся на спинку стула и принялся за эль – так мы и сидели в полном молчании. Я немного ощущал себя виноватым: я заставил Алину поверить в то, что навсегда ее покидаю. По крайней мере, я ей не солгал, сказал я себе. Даже Швее не солгал, если уж на то пошло.

Я понимал, почему Швея захотела убрать нас со своего пути. Так было бы проще и ей, и Алине, да и, наверное, всем. Если они намереваются спрятаться где-то в глуши и ждать, пока мир рухнет из-за прихотей Трин, то, наверное, лучше нам с Кестом и Брасти не пытаться отсрочить неизбежное. Я понимал ход ее мыслей и логику. И мне было все равно.

Давным-давно жил человек, невероятно умный и глупый одновременно. Он видел, что эта страна погрузилась во тьму, и мечтал о том, чтобы сделать мир светлее. И даже несмотря на то, что этого человека убили и его незаконченное дело развалилось на куски, небольшие осколки его мечты засели в нас с Кестом и Брасти. У нас троих, таких непохожих друг на друга, было нечто общее.

Но, кроме этой мечты, мы трое разделяли кое-что еще – веру в то, что из некоторых битв нельзя просто так уйти, чего бы это ни стоило. Поэтому в тот момент, когда Швея предложила нам оставить службу и отправиться на заслуженный отдых, никто из нас не принял это предложение. Мы смотрели друг на друга, ничего не говоря, и молча пообещали, что если мир разрушится, то умрем и мы вместе с ним. Дерясь до последнего.

Именно поэтому, сидя в полупустом зале грязного постоялого двора на границе трех герцогств, я ощутил недолговечное, но неописуемо драгоценное счастье.

Попы говорят нам, что гордость – это грех и слабость; тщеславие, которое заставляет человека забыть о естественном для него смирении. Они говорят, что обрести довольство можно, лишь считая себя рабом некоей могучей силы. Гордость, говорят они, закрывает врата между нами и богами.

К черту попов, подумал я. Я сохраню эту гордость и буду держаться за нее, сколько смогу.

Я опустошил кружку и поставил ее на стол. Брасти посмотрел на меня, а затем на Кеста, словно ждал, что ему позволят говорить. Кест закатил глаза, Брасти посмотрел на него с неодобрением, затем повернулся ко мне и спросил:

– Так каков наш план?

– Лут, – сказал я. – Проведем здесь ночь, а утром отправимся в Лут.

– В Лут? А что там?

– Две вещи. Что бы там себе ни думала Швея, герцог Росет все-таки может согласиться поддержать Алину, чтобы не пустить Трин на престол.

– Но Алина больше не собирается стать королевой.

– Росет об этом еще не знает, – заметил Кест.

Брасти широко улыбнулся.

– Хорошо; мне вообще нравится, что мы продолжим обманывать герцогов. А какова вторая причина?

– Росет и Исолт часто враждовали, – сказал я, вспоминая слова Шурана в Карефале и во дворце. – В последнее время Арамор и Лут не слишком дружили, и все эти приграничные споры тому доказательство.

Кест усомнился:

– Думаешь, герцог Росет пошел бы на такое – подослал бы убийц к герцогу и его семье?

– Может, да, а может, и нет, но он наверняка знал врагов Исолта. В любом случае, у него все пойдет кувырком, если у Совета герцогов появятся причины предполагать, что он приложил руку к убийству герцога и его семьи.

– Думаешь, ты таким образом заставишь его поддержать Алину? А что, если Росет решит, что, встав на сторону Трин, он сможет больше не беспокоиться о Совете герцогов, и поймет, что ты блефуешь?

Я взял кружку и вылил последние капли к себе в глотку.

– Тогда нам придется бежать. И быстро.

Брасти захохотал.

– Значит, мы поедем в Лут и станем шантажировать тамошнего герцога, а если у нас не выйдет, сбежим. – Он повернулся к Кесту. – И люди все еще считают его самым умным из нас.

Кест ничего не ответил. Он смотрел куда-то позади нас – я сидел спиной к двери и сперва почувствовал легкий сквозняк, а потом услышал шаги мужчины и женщины, входивших в трактир.

– Странно, – сказал Кест.

Я оглянулся, чтобы посмотреть на новых посетителей. Молодой, красивый мужчина с темными волосами и короткой бородой. Невзрачная, крепкая женщина с гитарой в коричневом кожаном футляре.

– Святой Ганн, Смеющийся с костями! – воскликнул Брасти. – Кто бы мог подумать, что они тут появятся?

Мужчина заметил наши взгляды, рассеянно улыбнулся и кивнул, не в силах понять, где мы встречались раньше. Я вспомнил, что на постоялом дворе «Край мира» мы сидели в самом темном углу, когда он выступал, – видимо, он нас тогда даже не заметил.

Трубадуры подошли к помосту. Женщина положила футляр гитары на стул, открыла его и пододвинула стул поближе к огню, чтобы инструмент согрелся.

К нашему столу подошла служанка и поставила перед нами три миски с похлебкой.

– Серебряный «олень» за каждую порцию, – сказала она. – Еще эля принести?

– Мы не заказывали еду, – сказал Кест.

– Если останетесь на представление, то придется взять.

Я сунул руку в карман в поисках нужной монеты: не хотелось светить золотом в такой компании. Дал ей четыре серебряные монеты.

– Три за похлебку, а на четвертую принеси по две кружки эля каждому, – сказал я. Когда девушка потянулась за деньгами, я накрыл их своей ладонью. – А как часто эти двое тут выступают?

– Эти? Примерно раз в месяц или в два. Они странствуют по южным герцогствам по одной и той же дороге, как большинство трубадуров.

– А когда они были здесь в последний раз? – спросил Кест.

Служанка посмотрела в потолок, словно там был написан ответ.

– A-а, около… пару недель назад, если подумать.

– И как их зовут?

– Да мне-то откуда знать. Они же трубадуры. Приходят, играют, парень много пьет, пытается затащить меня в постель, а потом они уходят. – Она столкнула мою руку и забрала монеты.

– И часто ему удается? – спросил Брасти.

Служанка хитро улыбнулась.

– А тебе так уж нужно это знать?

Брасти улыбнулся ей в ответ, и девушка убежала на кухню. Отчего-то их флирт, пусть и ни к чему не обязывающий, вывел меня из равновесия. Эталия живет в Мерисо, меньше чем в пяти днях пути отсюда. Ждет ли она меня? Просыпается ли каждое утро, надеясь, что сегодня я к ней вернусь и мы… Лучше уж не думать об этом. Если и есть в этом мире хоть какая-то справедливость, то Эталия давно обо мне забыла.

– Они вот-вот начнут, – сказал Кест.

Я повернулся к помосту, когда гитаристка начала играть. И снова я восхитился тому, как аккорды сливаются в мелодию, как незаметно меняется ритм. Зрители по большей части не обращали на них внимания, занятые едой и питьем, но сказитель принялся мерить шагами помост, разминая руки и шею, словно перед кулачным боем.

Я снова почувствовал дуновение ветра, когда дверь открылась, и спустя пару мгновений услышал женский голос:

– Тысяча чертей, не говорите мне, что я три дня скакала по дорогам без маковой росинки во рту, только чтобы снова наткнуться на этого болвана с его дурацкими россказнями.

Я оглянулся – за спиной стояла Дариана.

– Говоря о болванах, – сказала она и улыбнулась нам.

– Не стой в дверях, Дари, холодно, – раздался другой голос, и мимо нее прошла Валиана.

Обе девушки устали с дороги. Грязные лица, пыльные плащи. Длинные темные волосы Валианы были собраны в пучок, отдельные пряди, выбившись, висели сосульками, падая на лицо. Короткие рыжевато-коричневые волосы Дарианы растрепал сильный ветер.

Они пододвинули стулья и уселись за нашим столом, расстегнули плащи. Одежда в беспорядке, рубаха Дарианы разорвана от воротника до середины груди.

– Насмотрелся? – спросила она, свирепо взглянув на Брасти.

– Просто проверял, не ранена ли ты.

Трубадур снова начал рассказывать свою проклятую историю, коверкая мое имя – хотя, впрочем, это была наименьшая из его ошибок. Валиана поставила стул между мной и Кестом, и почему-то я склонился и обнял ее, хотя после почувствовал себя болваном.

– Ага, видишь? – ехидно сказала Дариана. – Папа Фалькио скучал по тебе.

Валиана неловко улыбнулась.

Трубадур продолжал свой рассказ, а гитаристка как могла украшала игрой его весьма посредственный голос.

– Уф, – фыркнула Дари и ткнула Брасти в плечо. – Эль, пожалуйста.

Он раздраженно посмотрел на девушку, но, обменявшись с ней взглядами, либо решил, что не стоит об этом спорить, либо понял, что и сам не прочь еще выпить, и пошел к бару.

– Где вы были? – спросил Кест.

– Где мы только не были, – ответила она, подмигнув Валиане. – За последние два дня мы объехали границы Арамора, Пертина и Рижу. Мы так петляли, что, наверное, у парней Трин голова закружилась.

– И? – спросил Кест.

– И еще мы убили тех, что от нас не отстали.

Я посмотрел на Валиану, которая довольно улыбалась.

– Дари невероятная! Она обманула их, заставив поверить, что мы разделились, а затем, когда они разбились на две группы, заманила одну к глубокому оврагу! А потом…

– Не выдавай все мои секреты, пташка, – сказала Дариана, как раз когда Брасти вернулся с пивом. Она взяла кружку и выхлебала одним глотком почти половину, не отрывая от парня взгляда.

– Чего? – спросил он.

– Даже не знаю, может, я просто не выспалась или голодна, но ты мне кажешься совсем не таким уродом, как раньше. Возможно, я даже с тобой и попробую. В конце концов, когда смерть близко, мне всегда…

– У тебя кровь на подбородке, – с легким отвращением сказал Брасти. – И какие-то… э-э-э… кровавые ошметки на шее.

Она утерлась и принялась разглядывать руку.

– Гм-м… Даже не знаю, откуда это взялось? Ну и ладно, уверена, что ему больше не пригодится.

Я думал, что увижу на лице Валианы шок и отвращение, но она мрачно и удовлетворенно ухмыльнулась.

– А что такого? – спросила она. – Они собирались убить Алину.

Дари наклонилась и потрепала подругу по плечу.

– Пташка в одиночку расправилась с троими. По очереди.

– В следующий раз будет еще лучше, – пообещала Валиана, задрав подбородок и расправив плечи. Девушка повернулась ко мне, и ее взгляд смягчился. – Швея сказала нам… В общем, она всё нам рассказала.

Я не нашелся, что ответить, не зная, стоит ли быть искренним или обходить острые углы. К счастью, заговорил Брасти, решив все сгладить:

– Эй, есть и хорошие новости. Ты, наверное, обрадуешься, когда узнаешь, что Трин бросила герцога Перо и он умер, так что не всё так плохо.

Валиану эта новость не развеселила, как рассчитывал Брасти, и не принесла ей облегчения, как думал я. Она прищурилась, словно думала, что мы лжем.

– Почему она разорвала отношения с герцогом Перо?

– От скуки? – предположил Кест.

– Да какая разница? – ответил Брасти. – Кто знает, почему эта ненормальная вообще все это делает?

– Трин не безумна, – возразила Валиана. – И что бы вы там ни думали, она не тщеславна и не мелочна. – Девушка посмотрела на каждого из нас. – Вы все говорите о ней так, словно она какая-то сумасшедшая развратница, но она не такая. Трин злобная, коварная и расчетливая, но не глупая. Патриана учила нас относиться к каждой встрече, к каждой связи как к способу укрепиться и возвыситься в этом мире. Трин легла в постель с Перо, потому что хотела заполучить его армию, а теперь, как вы говорите, он мертв? Наверняка ей будет сложнее держать в узде его генералов.

– Тогда зачем она это сделала? – спросила Дариана.

Валиана смотрела обеспокоенно.

– Я не знаю. Но если она завела себе другого любовника, значит, у него есть то, что ей нужно. Даже более полезное, чем армия Перо.

Брасти посмотрел на дно кружки.

– Н-да, отличный способ превратить приятный вечер в черт знает что.

– Обсудим это как-нибудь в другой раз, – сказал я, подумав: святые угодники, мне как раз этого и не хватало, всех этих тайн и обманов.

Музыка затихла, трубадур заканчивал рассказ и снова хвалился своей монетой присяжного. Где он ее взял, подумал я. Повернувшись к Валиане с Дари, я хотел было наплести простенькую историю, чтобы они подумали, что мы подчинились приказу Швеи, но вдруг остановился и откинулся на стуле. Они обе были храбры и умны и не давали мне повода сомневаться в них. Сколько раз я сталкивался с изворотливостью и происками Швеи? Меня тошнило от лжи и манипуляций повсюду, и ожидавшую нас опасность проще было встретить впятером, чем втроем.

Я переглянулся с Кестом и Брасти, и они оба согласно закивали. Святая Олария, Несущая облака, мы трое ведем себя как давно женатая пара, подумал я. Скоро будем предложения друг за другом заканчивать.

– Швея считает, что битва закончилась, – сказал я. – Нет больше смысла драться и спасать страну от будущего хаоса и гражданской войны. Мы с Кестом и Брасти решили доказать, что она не права.

Дариана поставила на стол с кружку с элем.

– Вы собираетесь нарушить приказ Швеи?

На самом деле я не знал, в каких она отношениях со Швеей, насколько предана ей. Я вообще ничего о ней не знал. Она может быть кем угодно, даже проклятой дочерью старухи. Служанка принесла пиво, за которое я расплатился раньше. После того как она ушла, я сказал:

– Да, я собираюсь нарушить приказ Швеи. И хочу, чтобы и вы это сделали.

Зависла тишина, а затем Валиана потянулась к кружке, наполненной доверху.

– Я последую за первым кантором, – сказала она. – За плащеносцев!

Кест поднял свою кружку.

– За плащеносцев!

Брасти сделал то же, а Дариана фыркнула.

– К черту плащеносцев, – сказала она, но тоже взяла кружку и подняла ее. – Похоже, вас ждет резня и бойня. Я только «за».

Что ж, подумал я, так тому и быть. И поднял кружку:

– За настоящую резню и бойню.

И в этот момент дверь в трактир сорвало с петель и преисподняя разверзлась.

Впятером мы дрались, как слаженный смертоносный отряд: во-первых, в этом была необходимость, во-вторых, нам здорово повезло. Для человека постороннего бой показался бы хаосом во плоти, особенно потому, что стальной клинок Кеста отражал красное сияние его кожи, обагренной кровью врагов. Брасти дрался так же яростно: тетива его лука пела, и стрела попадала прямо в цель. Лицо его кривилось такой же злобой и бешенством, что и лицо Кеста, и это напомнило мне, что, несмотря на свое чувство юмора, Брасти больше всего на свете ненавидел рыцарей.

Дариана дралась как колибри, нанося удары исподтишка, а затем быстро перепархивала на другое место, чтобы враги не смогли ее достать.

Но больше всех меня напугала Валиана. Она отточила навыки боя, держалась наравне с воинами с многолетним опытом за плечами. И главный секрет ее мастерства был в том, что она бесстрашно бросалась в атаку. Клянусь, я видел: она так побежала на клинок противника, что тот от неожиданности отвел оружие в сторону. Когда все закончилось, на лице ее блуждала мрачная довольная улыбка.

– Оставь ее, – тихо сказала Дариана. – Ты ей не поможешь, поэтому хотя бы не навреди.

– Она дерется так, словно хочет, чтобы ее убили, – пробормотал я.

– Конечно. Она дерется как ты.

– Что? Ты с ума сошла? Я не…

Не успел я закончить фразу, как она просто ушла, словно меня и не существовало. Я огляделся, чтобы убедиться, что никто из мертвых или умирающих не пытается напоследок встать и напасть. Послышался скрип – я посмотрел на дверь в комнаты для постояльцев, которая слегка приоткрылась.

– Святые угодники! – простонал Тайн, затем увидел мое лицо и тут же закрыл дверь.

– Намотай себе на ус, платить за постой мы не будем, – прокричал Брасти и повернулся ко мне. – А ты даже не начинай нести всю эту чушь про то, что плащеносцы не воруют. Если бы он хотел получить с нас деньги, то не запер бы с семнадцатью солдатами, надеясь, что нас убьют.

– Прекрасно, – сказал я и еще раз осмотрел зал, чтобы понять, не прячется ли кто из посетителей и нет ли раненых.

Похоже, все, кто мог, сбежали и наверняка сидели по домам. И тут я понял, что кое-кого я так и не нашел.

– Чертова святая Олария, Несущая облака, – ругнулся я.

– Что такое? – тихо спросил Кест, счищая кровь с клинка. Выглядел он уже нормально и был спокоен, как озерная вода.

– Трубадуры… Я хотел поговорить с ними.

– Они выбрались, когда все подходило к концу, – сказал Брасти. – Кажется, побежали к амбару. Почему в Тристии на постоялых дворах есть амбары?

– Раньше здесь были семейные фермы, – объяснил Кест. – Согласно третьей переписи населения, король Агрид…

– Пошли, – перебил я. – Хочу поговорить с этим сочинителем.

Все остальные последовали за мной в ночь.

– А куда торопиться? – спросил Брасти, когда мы пересекли мощенный камнем внутренний двор. – Я даже не успел взять кувшина с элем. Ты все еще злишься на них за то, что они твое имя переврали?

– Мне на это наплевать, – ответил я. – Но перед тем, как началась заварушка, он снова показал эту чертову монету. Я хочу узнать, откуда он ее взял.

В те времена, когда люди считались с плащеносцами, воровство монеты у присяжного было серьезным преступлением. Взяв монету, присяжный обещал исполнить приговор; она являлась символом чести, но более всего платой тому человеку, который рисковал жизнью и мог погибнуть, оставив своих родных без средств к существованию. Одна золотая монета могла целый год кормить семью, и мне не нравилось, что ее забрали у того, кому плащеносец ее вручил.

Когда мы подходили к амбару, кто-то нас позвал – я посмотрел вверх и увидел трубадура, который выглядывал из окна на втором этаже, держа в руках заряженный лук.

– Если вы пришли со злом, то предупреждаю вас: я такой же хороший лучник, как и ваш товарищ. Я могу всех пятерых застрелить быстрее, чем у первого кровь просочится сквозь одежду. Когда вы встретитесь с богами, ваши кишки будут извиваться, как змеи, ползущие с горящего корабля.

– Хорошее сравнение, – оценил Брасти.

– Неплохое, – ответил Кест. – Но если подумать, не так уж это и впечатляет: застрелить человека из лука, прежде чем он вбежит в амбар и поднимется по лестнице.

– Дело не в том, как это происходит в действительности, а в лиричности фразы. Он же трубадур, помнишь? Он должен уметь описывать всё поэтически.

– Вы закончили? – спросил трубадур.

– Лучше тебе сойти вниз и поговорить с нами, – сказал я.

– Приведи мне три причины, и если первые две мне не понравятся, то у вас останется лишь один шанс спастись.

– Видал? – сказал Брасти. – Он настоящий поэт.

– Отлично, – согласился я. – Во-первых, на твоем луке трещина, и он вот-вот сломается. Скорее всего, ты нашел его на стене, а это значит, что только святым известно, как долго он провисел под дождем и снегом. Кроме того, ты так держишь лук, что у тебя есть лишь один шанс попасть стрелой в стенку амбара – если ты ее случайно выронишь.

– Умно, – одобрил Брасти.

– Возможно, Фалькио тоже смог бы стать поэтом, – предположил Кест.

– Бьюсь об заклад, что лук продержится достаточно долго, чтобы вогнать стрелу в твою грудь, – сказал трубадур.

– Скорее всего, нет. Потому что если тебе и удастся выстрелить, и лук не сломается, и даже если стрелу подхватит ветер и выровняет твой плохой прицел, то все равно наши плащи очень сложно пробить.

– Тебе понадобится лук побольше, – посоветовал Брасти. – С длинным, может, и получится. А лучше всего шестифутовый. Бери тисовый, не прогадаешь.

Я посмотрел на Брасти.

– А что? – спросил он. – Если человек хочет научиться стрельбе из лука, то я не стану его отговаривать.

– Ты меня не убедил, – сказал трубадур. – Любой может заказать себе такой плащ, если у него водятся деньги.

– Не очень-то умно так тратить средства, – возразил Кест. – Потому что у человека в таком плаще меньше шансов дожить до старости.

– А я и не говорил, что вы умны. Приведи мне третью причину, а если ее нет, то лучше бегите, спасайте свои жизни.

– Отлично, – сказал я. – Третья причина в том, что меня зовут Фалькио валь Монд. Именно так, Фаль-ки-о. А не Фаль-си-о. «Валь» на древнепертинском означает «сын», а частицы «даль» в этом языке вообще нет. Дальше переводить не буду, лишь скажу, что я – первый кантор плащеносцев, а у тебя есть монета присяжного. И если мне не понравится твое объяснение, откуда она взялась, я поднимусь, отделаю тебя до полусмерти той палкой, которую ты держишь в руках, а потом суну ее тебе в задницу. Как тебе такая причина? – Я обнажил рапиру. – И пока ты обо всем этом думаешь, скажи своей подруге, которая прячется в кустах за амбаром, что если ей нужны пальцы, чтобы и дальше играть на гитаре, то пусть лучше бросит кинжал на землю.

Трубадур был окончательно сбит с толку.

– Я… Этот аргумент меня убедил. Погоди… Ты в самом деле Фальсио из легенд?

– Ну всё, – сказал я, направляясь к амбару. – Сейчас я его убью.

Брасти схватил меня за плечо.

– Да, это он. Великий Фальсио баль Джонд. Спускайся сюда и расскажи, где взял монету, и мирно разбежимся по служанкам… В смысле, по своим делам.

Из кустов вышла женщина, держа перед собой кинжал.

– Я просто отошла помочиться, – сказала она таким тоном, словно бросала вызов и ждала, что я начну спорить.

Минутой позже спустился и сочинитель: в руке он все еще держал лук, но выглядел испуганным и присмиревшим.

– Это правда ты?

Я кивнул.

– Думал… что ты будешь выше.

– Ох уж эти барды, – хмыкнул Кест.

– Это скорее творческое переосмысление, – объяснил тот, но я заметил, что женщина недовольно прищурилась.

– Видите, – сказал Брасти. – Я же говорил, что он поэт.

– Как тебя зовут, сочинитель?

– Колвин, – представился он, протягивая руку. – А эта милая дама – леди Нера.

– Просто Нера.

Я пожал им руки, несмотря на все сомнения. Я так до сих пор и не понял, в каких они отношениях, но решил вернуться к изначальному вопросу.

– Что ж, Колвин, давай на нее поглядим.

– На кого?

– Монету, черт подери.

– А-а! – Он сунул руку в карман штанов и отдал ее мне. – Можешь забрать, если хочешь. За причиненные неудобства.

– И ты вот так просто отдаешь золотую монету плащеносца? – удивился Кест.

– Нет, это медный грош с воробышком. Херворский. Если оставить монету на ночь в соке желтоники, то она на вид становится как золотая. Попробуй ее потереть. Видишь? Если особо не приглядываться, то кажется, что на ней корона и клинок.

Трубадур сунул руку в карман.

– А хотите, я каждому из вас дам такую? Я их могу делать по десять штук за раз. Только нужно найти еще медных «воробышков».

– А зачем тебе так много? – спросил Кест.

Колвин покатал монетку в руке и улыбнулся.

– Из-за девок, понимаешь? Уложишь ее в постель, обещаешь обязательно вернуться. А пока просишь сохранить монету плащеносца. Они тогда чувствуют себя особенными.

Брасти взял одну, посмотрел на нее, показал мне и Кесту.

– Представляете, что бы я мог сделать с ними? – Он повернулся к трубадуру и по-братски обнял его. – Ты – истинный бард!

– А что насчет истории? И меня? – спросил я. – Почему ты ее изменил?

– A-а, насчет этого. Прошу прощения, если я тебя обидел. Понимаешь, старые легенды все такие героические, а эта смешная. А больше смеха – больше и монет. Может, лучше скажешь, в чем я ошибаюсь? Трудно точно передать все факты, а правда всегда звучит… Ну ты же знаешь…

– Правдивее? – спросил Кест.

– Точно.

– Где ты услышал эту историю? – спросил я. – Про то, что случилось в Рижу. Если тебя там не было, то откуда ты это узнал?

– «Историю о Фальсио на Валуне»?

– Фалькио, – поправил я. – Фаль-ки-о.

– Точно, прошу прощения. Слухи об этом ходят уже несколько недель. Теперь нечасто услышишь хороший рассказ о плащеносцах. А деревенщина, ты же знаешь, любит подобные басни – просто приходится немного осторожничать, чтобы не услышали те, кому не надо. Рыцари, слуги герцогов и прочие. – Он хлопнул меня по плечу. – Можешь гордиться! Тем, что там произошло, – или, вернее сказать, тем, что ты там совершил. Слухи носятся быстрее, чем вор на добром коне. Скоро станешь на весь мир знаменитым!

– Скорее Фальсио станет, – хмыкнул Брасти.

– А в чем смысл истории? – спросил я.

– Что ты имеешь в виду? Это просто хорошая история, и всё, – растерялся Колвин.

– Да, но в чем… Что выносят из нее слушатели?

– A-а, зависит от толпы, полагаю. Но думаю, что большинство считают, что ты когда-нибудь появишься и будешь драться за справедливость – ты же знаешь, убьешь там всех злых герцогов и всякое такое.

– Убью герцогов?

– Ну ты же убил герцога Рижуйского. Отрубил ему голову палашом.

– Рапирой, – уточнил Кест. – Фалькио дерется на рапирах.

Трубадур смутился.

– Непонятно, как можно отрубить человеку голову рапирой. Она же легкая.

Я схватил его за плечи.

– То есть ты мотаешься по городам и рассказываешь людям, что я убил Джилларда, герцога Рижуйского?

– И не я один. Сейчас все трубадуры рассказывают эту историю. И не только в городах, но и во всех селениях. Деревенщине нравится.

– Но Джиллард жив! – воскликнул я.

– И что с того? Когда, по-твоему, живой герцог Рижуйский заезжал в деревню в глуши Арамора? Тысяча чертей, сюда сам герцог Исолт-то много лет уже не приезжал. Я убил множество лордов и герцогов. И даже раз или два убил самого короля, когда-то в прошлом. Простому народу нравится слушать про то, как убивают дворян и всякое такое.

– Дворянам не понравится, – заметил я.

– Не обращай внимания на Фальсио, – сказал Брасти, давясь смехом. – Пошли лучше найдем кувшин отличного эля, и ты расскажешь мне о девках, которые так любят монеты плащеносцев.

Колвин улыбнулся ему в ответ, и на миг мне вдруг показалось, что наконец-то встретились два брата, разлученные когда-то в детстве. Они двинулись обратно на постоялый двор.

– Я за ним пригляжу, – сказал Кест и пошел следом, отставая лишь на пару шагов.

Дариана зевнула.

– Тысяча чертей. Три дня без отдыха, но думаю, что нам лучше не оставаться на постоялом дворе. Пошли, пташка, соберем вещички и запряжем лошадей.

Они тоже вернулись на постоялый двор, и я остался наедине с женщиной по имени Нера.

– Ты болван, Фалькио валь Монд. Ты это знаешь?

– Знаю, – сказал я. – Только сейчас-то за что меня так называть? Мы должны были позволить этим людям убить нас?

– Не поэтому, – ответила она. – А из-за Карефаля. Как же глупо было проворачивать грязные делишки Исолта.

– Знаешь, я начинаю понимать, почему на ваших выступлениях говорит Колвин, а не ты.

– Колвин тоже болван, – отрезала она. – Но, в отличие от тебя, не опасный. Он не станет развязывать гражданскую войну.

– Вообще-то я пытался ее остановить.

Она фыркнула.

– Тогда ты…

– Хватит уже называть меня болваном – лучше говори мне то, ради чего осталась. Святые угодники! Я думал, что барды рассказывают людям истории, а не бросаются оскорблениями.

Она подняла брови.

– Ты проявил невежество во второй раз. Давай еще разок, ибо боги любят троицу.

– Хорошо. Вижу я барда, который скитается по городам и весям с не самым лучшим трубадуром-сказителем, и начинаю думать: а не ходит ли этот человек за мной по пятам, не шпионит ли?

– Гм-м. Не складывается – похоже, остроумие твое окончательно иссякло.

– Почему это?

– Барды рассказывают истории, да, а ты как-то слишком легко сбрасываешь это со счетов. Потому что именно истории вдохновляют людей и ведут к изменениям. Истории заставляют их поверить, что жизнь может стать лучше. А еще мы собираем истории. Наше дело заключается в том, чтобы путешествовать по стране и описывать великие изменения в мире, сохраняя их, подобно тому как вы, шкурники, храните законы.

– Не называй нас шкурниками, – предупредил я.

– Надо же. Даже вы, плащеносцы, не знаете своей истории. Шкурники – это не оскорбление, а древнее название величайшего ордена. Такое же, как барды и рейнджеры или…

– «Шкурник» означает «драная шкура».

– Ну да, а «бард» переводится как «горлодер» или «сорванное горло». Это наш знак чести. Мы так много странствуем и поем с такой страстью, что наши голоса срываются от напряжения.

А плащеносцы сражаются за закон, пока их собственные шкуры не раздерутся. Я никогда раньше не слышал подобного объяснения, но оно показалось мне вполне правдоподобным.

– Значит, ты осталась тут, чтобы преподать мне урок истории? Она покачала головой.

– Нет, предупредить тебя. Тебя обманули, использовали, чтобы ты погасил восстание.

– Я и так это знаю.

– Знаешь, Колвин не просто так стал менять свой рассказ. Слухи быстро распространяются, и вскоре люди заговорят о том, как Фалькио валь Монд перешел на сторону герцогов и рыцарей, а не остался с простым народом – и не беспокойся, в этот раз они запомнят, что тебя зовут Фаль-ки-о.

Я задумался. Наверное, она права, но это ничего не меняло.

– Весь этот простой народ отвернулся от нас, когда погиб король. Они почти не поддерживали нас, когда он был жив. Так какая разница?

Нера засмеялась.

– Ах, ну вот и обещанное третье доказательство твоей глупости. Людям надо во что-то верить, Фалькио. Король мертв, герцоги – жалкие тираны, а плащеносцы – может, последнее, во что они верили, – оказались бесполезными. Как ты думаешь, сколько пройдет времени, пока народ не начнет требовать, чтобы хоть кто-то взял власть в свои руки? Пусть хоть Трин. Или еще кто похуже.

– Хуже Трин никого нет и быть не может, – отрезал я.

Нера покачала головой.

– Вот в чем твоя проблема, шкурник. Ты не знаешь истории. Всегда найдется тот, кто хуже, Фалькио, и обычно это человек, которого ты меньше всего подозреваешь.

– Лучше бы ты его не убивал, ваше величество, – сказал я дрожащему королю Пэлису.

Мы смотрели на убитого, который лежал на полу в фиолетовом с серебряной бахромой табарде королевской охраны. Примерно моего возраста. Кровавый нимб растекался вокруг белокурой головы.

Это была первая попытка покушения на короля – вообще-то вторая, если считать меня, – к тому времени он занимал престол всего лишь несколько месяцев.

– А ты бы хотел, чтобы он меня убил? – Пэлис все еще сжимал в руке обеденный нож, которым заколол в горло напавшего.

– Лучше бы он был ранен, но жив: тогда мы смогли бы допросить его.

– Пытать?

– Расспросить с пристрастием, – сказал я; мне никогда не нравилась мысль о пытках, да и Пэлис их запретил.

Когда вставал этот вопрос, он доставал одну книгу, в которой очень убедительно доказывалось, что человек под пытками признается в чем угодно, лишь бы не подвергаться мучениям, – в чем угодно, кроме правды.

– Нам ведь нужно узнать, кто подослал его, ваше величество.

Король бросил нож на пол.

– Кто подослал его? Да какая разница. Герцог Джиллард, герцог Перо или герцогиня Патриана. Добрая богиня Любви не станет возражать, каким бы образом я ни появился у ее дверей.

К его легкомыслию я отнесся с недоверием.

– Думаешь, это неважно?

– Конечно, важно, Фалькио, но скоро мы узнаем.

Я подумал о расследовании, которое мне нужно начать, чтобы узнать, кто подослал наемного убийцу. Понять, с кем он разговаривал, откуда приехал, на какой лошади; узнав все эти детали, я пойму, кто его нанял, и тогда… Это займет много месяцев.

– Ха! – рассмеялся король, заметив выражение на моем лице. – Ты бы поглядел на себя, Фалькио. Думаешь, что, кроме плащеносцев, некому больше выполнять мои поручения? Кто бы мог подумать, что ты настолько самовлюбленный?

– Если не мы, то кто же?

Он подошел к окну.

– Лазутчики, – ответил он. – Скоро я получу рапорт о том, какой герцог, лорд или маркграф подослал убийцу.

Я опешил.

– Для подобной работы понадобится слишком много лазутчиков.

Он обернулся и хлопнул меня по плечу.

– Фалькио, да у меня в пять раз больше шпионов, чем плащеносцев, – в каждом дворце герцога, в каждой усадьбе лорда. У меня лазутчики повсюду!

– А герцоги? – спросил я. – У них тоже есть свои лазутчики.

– Конечно. Из Пулмана, Домариса, Орисона, даже из твоего родного Пертина. Все здесь. Клянусь, это самая развитая сфера деятельности королевства.

– Отлично. Давай тогда найдем того, кто это сделал, и тогда сможем…

– Что ты сможешь? – Король отвернулся от окна и посмотрел на меня.

– Мы с Кестом пойдем и убьем этого ублюдка.

Король покачал головой.

– Нет, вы этого не сделаете.

– Ты серьезно? Ты нам не позволишь наказать герцога или лорда, который послал убийцу?

– Герцога. Это наверняка сделал один из них. Большинство лордов тоже меня не любят, но и своих герцогов они ненавидят не меньше.

Я почувствовал, что начинаю злиться.

– То есть герцоги у нас выше закона?

– Конечно, Фалькио, герцоги выше закона, и я тоже. Думаешь, ты бы мог арестовать меня?

– Если бы ты совершил убийство, грабеж или насилие, то да, черт побери, я бы тебя арестовал.

Он раскинул руки.

– И если бы кто-то из герцогов совершил убийство, грабеж или насилие, ты бы мог поехать и свершить над ними правосудие. Но ты не можешь арестовать их за действия, совершенные в полном согласии с их положением.

– Это бессмыслица какая-то.

– Нет, все это имеет смысл. Если ты узнаешь, что герцог или герцогиня замышляли убить меня из личных низких побуждений, то можешь арестовать их. Однако если они, являясь представителями герцогской власти, считали это убийство необходимым для защиты и сохранения своего герцогства, то ты не имеешь права ничего делать.

Я окончательно потерялся. Зачем мы тогда говорили о воссоздании ордена плащеносцев, странствующих магистратов, несущих справедливость городам и весям Тристии, если не можем вершить правосудие в отношении самих герцогов?

Почувствовав мое разочарование, король сказал:

– Правосудие, Фалькио, должно быть рекой, которая всегда течет и постепенно размывает камни, стоящие на ее пути, а не клинком, который ломается, когда ты им ударяешь о камень.

– Тогда, может, стоит вооружить плащеносцев лодками вместо клинков?

Король пропустил мои слова мимо ушей, что странно: обычно он всегда парировал, потому что любил остроумные шутки, особенно свои собственные.

– Ты боишься герцогов, – сказал я, немного помолчав.

– Боюсь? Нет, Фалькио. Я не боюсь, я в ужасе от них. Дворяне, которыми, даже смешно сказать, я должен править, слабы, деспотичны и безжалостны.

– Ты боишься, что мы потерпим поражение? Думаешь, мы не сможем справиться с герцогом, который подослал убийцу? Поэтому и не хочешь бросать им вызов?

Король взглянул на меня и рассмеялся.

– Неужели ты думаешь, что я не смог бы убить кого-то из них, если бы захотел? – Он подошел ко мне и положил руку на плечо. – Фалькио, я бы мог убрать любого из них за неделю – тысяча чертей, да я в любое время мог бы приказать убить каждого в его же тронном зале. Я бы мог уничтожить их, Фалькио, и не только каждого герцога, лорда и маркграфа, но и всех их жен и детей, весь род смести с лица земли. Всё, что мне нужно сделать, – лишь приказать.

И вдруг Пэлис перестал быть королем, с которым я подружился, человеком, с которым мы мечтали о другом будущем для нашей страны. Тощим, испуганным мальчишкой, таким сердитым, что и не описать. За месяцы нашего знакомства я восхитился его умом, попал под чары его чувства юмора и разделил его идеалы. Но никогда прежде я не боялся короля Пэлиса. До того самого момента.

Дариана вошла и закрыла за собой дверь, аккуратно обходя стопки тарелок и постельного белья, чтобы не уронить их и не привлечь к нам внимания, несмотря на то что в замке Лут царила необычайная суматоха.

– Там настоящее безумие, – едва ли не радостно сказала она. – Теперь понятно, почему так легко удалось пробраться.

– И не так уж легко, – отозвалась Валиана, разминая руки. – Я думала, что упаду и умру.

– Поэтому цени жизнь, пташка, – хмыкнула Дари.

– Зато выйти отсюда будет сложно, – заметил Кест. – Нужно выбираться: проскочить мимо охранников легко не получится, особенно теперь.

– Нет, – сказал я, аккуратно стягивая тесемки мешочка с мелом для скалолазания и убирая его во внутренний карман. – Нужно узнать, что произошло с Росетом.

– Хочешь, чтобы нас всех убили? – спросил Брасти, хватая меня за грудки. – Герцога Лутского обнаружили мертвым, а в замке появились мы впятером. Думаешь, найдется еще один такой добрый рыцарь-командор, как Шуран, который встанет на нашу сторону?

– Сам подумай, – сердито оттолкнул я его. – Герцоги Арамора и Лута враждовали – можно было предположить, что один подослал убийцу к другому. Но теперь они оба мертвы. Что-то тут не так.

Брасти фыркнул.

– Что плохого в том, что герцоги умирают? Только ты, Фалькио, можешь так подумать. Пусть хоть совсем друг друга перебьют. Что с того, если все герцоги королевства умрут к завтрашнему дню? Кто будет по ним скучать?

Я сам себе задавал этот вопрос, пока мы ехали из Арамора в Лут. Кому будет не хватать герцогов? Если страна в самом деле трещит по швам, разве после всего этого хаоса не будет легче восстановить ее без влияния продажных герцогов? Но чем ближе мы подъезжали к замку, тем лучше я понимал, что никогда не смогу совершить убийства исключительно по политическим мотивам.

Закрывая глаза, я видел кривую улыбку короля Пэлиса. Ты близко подошел, Фалькио, не так ли? Ему всегда нравилось смотреть, как я борюсь со своей совестью.

Кест выглянул через приоткрытую дверь.

– Охрана и рыцари беспорядочно рыщут по всему дворцу, словно все с ума посходили.

Я встал на его место и увидел, как слуги и охранники бегают по коридорам из угла в угол. В замке начался беспорядок. Герцоги всегда правили своими землями железным кулаком – без них никто не знал, что нужно делать. Рыцари в доспехах и желтых табардах пытались овладеть ситуацией, но кто станет командовать ими, когда всё уляжется?

Вот почему король Пэлис при жизни не собирался насильно отбирать власть у герцогов. Я прикрыл дверь и повернулся к Брасти.

– То, что сейчас происходит во дворце, – лишь малая толика той бойни, которая охватит всю страну, если погибнут все герцоги. В Тристии разразится кровавая гражданская война на долгие годы.

– Возможно, кто-то именно этого и хочет, – сказал Кест. Он собирался еще что-то добавить, но замолчал. – Слышите? Сюда идет охрана.

– Они пройдут мимо, как все остальные, – уверенно сказал Брасти.

– А что потом? – спросила Дариана. – Кем бы убийца ни был, вы не сможете схватить его в этой толпе болванов.

Валиана перехватила мой взгляд.

– Фалькио, а что известно о его семье? Ты же говорил, что убили не только Исолта, но и его наследников.

– Ты права, убийца мог быть не один, и мы не знаем, за кем еще они охотятся.

Дариана фыркнула.

– Кажется, пару часов назад ты сам лично хотел убить Росета.

– Хватит, – отрезал Кест.

Он всегда заранее знал, что я буду делать. Но Дариана не обратила на него внимания.

– Подумай, первый кантор. Какую выгоду мы можем из этого извлечь? Как это поможет Алине?

– Ну-ка, вы все, помолчите, – прошептал Брасти. – Они идут сюда.

Он занял позицию, которая давала ему возможность убить первого, кто вошел бы в эту дверь. Дариана вытащила из-за пазухи длинный кинжал и встала сбоку от двери.

Мы ждали молча. Я слышал, как несколько человек по ту сторону двери спорили между собой.

– Обыщите каждую комнату, – приказал один.

– Никто туда не заходит – кроме того, выхода оттуда тоже нет. Нужно быть полнейшим глупцом, чтобы там спрятаться. Ради всех святых, да вы ранены! Отправляйтесь-ка к лекарю, пока не истекли кровью.

– Потом. Нам сначала нужно…

– Хорошо. Как хотите, если вам нравится смотреть на то, как кровь стекает на пол, рыцарь-сержант. Я попытаюсь организовать других и проследить за проклятыми поисками.

Через секунду ручка повернулась, и в кладовку ввалился человек в доспехах и с палашом. Меня он увидел первым.

– Ты! Это ты! Я, черт возьми, хорошо…

Кест схватил рыцаря за шкирку, втащил в кладовку и закрыл за ним дверь.

– Говорите тише, сэр рыцарь, – прошипела Дариана, приставив лезвие к его горлу.

Рыцарь переводил взгляд с ее кинжала на нас. В глазах металась лишь одна мысль: как удержать нас и позвать на помощь. Брасти тоже это заметил и прицелился в живот рыцаря.

– Двинешься, жестянщик, или издашь хоть малейший звук, и я выпущу в тебя стрелу. – Он придвинулся ближе, но тут же ослабил натяжение тетевы. – Фалькио, похоже, кто-то уже прикончил этого парня.

В самом деле. В животе под грудным доспехом у рыцаря виднелась небольшая рана, из которой сочилась кровь.

– Ты! – пробормотал рыцарь, привалившись к двери. – Я знал, что это ты. Я точно…

– Мы этого не делали…

Рыцарь выронил клинок и снял шлем. Шатен с волосами до плеч, мягкое лицо с короткой бородкой.

– Я вспомнил твой голос, Фалькио.

– Кто ты? – спросил Кест, прежде чем рыцарь упал на колени. Рыцарь поднял голову и, посмотрев на Кеста, улыбнулся.

– Ты не узнаешь меня? Я же…

– Найл, – сказал я. – Кест, это Найл.

Найл, сын рыбака, который взял клинок в руки, чтобы воевать за Пертин во время короткой войны с Аваресом. Вернувшись, он узнал, что вся его семья погибла, и начал бесцельно бродить по дорогам; мы нашли его, когда он защищал старика, которого хотел до смерти забить пинками племянник лорда. Найл Пэджиман, восьмой кантор плащеносцев, по прозвищу Королевская рука.

– Святые угодники, Найл, что случилось? – спросил я.

Найл потряс головой, моргнул, словно хотел ответить, но кровь сильнее потекла из раны.

– Он убил меня, Фалькио. Этот ублюдок меня прикончил.

– Фалькио, нужно выбираться отсюда, – сказал Брасти.

– Еще минуту. – Я провел ладонью по лицу Найла и закрыл ему глаза. – Нужно взять его с собой.

Кест посмотрел на меня сверху вниз.

– Нельзя. Вероятно, нам придется прорываться.

– Мы не можем оставить его здесь, – твердо произнес я. Найл не заслужил того, чтобы лежать в луже собственной крови в кладовке. Нужно похоронить его, как полагается, и не в чертовых блестящих доспехах, а в плаще. – Где Найл зарыл свой плащ? У озера? Отнесем его туда и…

Кест встал на колени, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Нельзя, Фалькио, ты же знаешь. Они считают его рыцарем.

И похоронят его со всеми рыцарскими почестями.

Найлу бы это точно не понравилось.

– Но почему? – спросил я. – Почему король послал его охранять проклятого герцога? Неужели он и Уинноу послал? Она поэтому оказалась в Араморе? – Меня мутило от одной только мысли.

Может, он ей еще и приказал стать любовницей Исолта?

Кест сжал ладонями мои виски – странный жест, но он поступал так, лишь когда считал, что я теряю рассудок.

– Уинноу мертва, Найл тоже. Король умер, Фалькио, и тебе нужно принять решение, если не хочешь, чтобы и мы погибли, потому что скоро…

– Поздно, – отрезала Дариана, заняв свое место сбоку от двери и вынимая клинок.

– Сколько их? – спросил Кест.

– Более чем достаточно, – раздался глубокий баритон.

Дверь отворилась, и появился мужчина в сияющих доспехах со знаком рыцаря-капитана на мундире. Брасти прицелился ему в голову, защищенную шлемом, но рыцарь поднял руку.

– Выпусти стрелу, и вся мощь герцогской охраны падет на тебя, шкурник.

– А что случится, если не выпущу? – спросил Брасти.

Но рыцарь ткнул пальцем в меня.

– Ты. Леди Бейтина зовет тебя.

– А кто такая эта леди Бейтина?

– Леди Бейтина – супруга герцога Росета, а примерно три часа назад она стала новой правительницей Лута. И только она помешала мне – по крайней мере, на какое-то время – надеть на всех вас петлю и вздернуть посреди коридора.

– Почему она нас зовет? – спросил Брасти.

Рыцарь фыркнул.

– Не вас. – Он снова ткнул в меня рукой, закованной в перчатку. – Ей нужен лишь ты, Фалькио валь Монд, первый чего-то там драных шкур.

Клинок мой прошелестел, выползая из ножен.

Охрана, стоявшая в коридоре, напряглась, но рыцарь их остановил.

– Спокойно, – сказал он.

– Откуда ей известно, что я тут? – спросил я.

Рыцарь-капитан посмотрел на своих людей.

– Поняли, о чем я говорил? Эти шкурники считают себя чертовски умными. – Он повернулся ко мне. – Наши лазутчики еще несколько дней назад сообщили о том, что произошло в Араморе. Герцог Росет знал, что вы придете сюда, потрясая кулаком, и потребуете расплаты за его воображаемые преступления.

Я оценил, какие у нас есть варианты. Дверной проход узок – значит, рыцари не ввалятся сюда толпой и будут атаковать по одному; с другой стороны, у нас нет иной возможности уйти. В коридоре стоял арбалетчик, который сможет стрелять из-за спины капитана по нам, а кладовка маленькая, так что и не спрячешься.

– Могу ли я быть уверен в добрых намерениях леди Бейтины? – наконец спросил я.

– Герцогиня хочет поговорить с тобой наедине. Больше мне знать не положено, да и тебе тоже.

– А вы не боитесь, что я ее убью?

– Вообще-то нет. Убийца с ней уже расправился. Рыцарь-сержант Кайлен, – капитан показал на Найла, – попытался защитить ее, но герцогине проткнули клинком легкое. Она умирает.

Дым и невыносимая вонь, от которых мы стали задыхаться еще на расстоянии полумили от деревни, рассказали печальную историю об уничтожении Карефаля до того, как мы заметили первые трупы. Чем ближе мы подъезжали, тем больше нервничали лошади, отказываясь идти вперед; в конце концов нам пришлось спешиться и пройти последние сто ярдов пешком. Нам нужно было собственными глазами увидеть, что случилось с жителями Карефаля.

– Смотрите в оба, – предупредил Кест девушек. – Те, кто это совершил, могли на всякий случай оставить тут дозорных.

– А кого мы ищем? – спросила Валиана.

– Рыцарей, – ответил я.

– Дети могли остаться в живых, – сердито произнес Брасти неверным голосом, словно спал наяву. – Иногда они уходят в лес собирать ягоды.

Глупость какая. Мы с Кестом и Брасти и сами выросли в селениях не больше Карефаля и прекрасно знали, что сезон сбора ягод закончился уже несколько недель назад. Никакие дети в деревню не вернутся. Но, увидев, как ходят желваки у него на скулах, и услышав дрожащий голос, я промолчал.

У входа в деревню мы столкнулись с первыми свидетельствами того, что здесь произошло. Семь трупов свисали на веревках с веток высокого дерева: обгоревшие тела все еще дымились, хотя языки пламени уже погасли. От легкого ветерка тела медленно покачивались и вращались, словно кто-то невидимый крутил ручку жаровни.

Зачем сжигать тела повешенных, подумал я.

Стоявшая рядом Дариана предвосхитила вопрос.

– Посмотрите на узлы веревки. – Она показала наверх. – Это багажные узлы – они не затягиваются сами собой, нужно специально тянуть. Они повесили людей, подожгли и ждали, пока те не задергаются от жара и дыма.

Я почувствовал сильный рвотный позыв. Пришлось прислониться к дереву, чтобы не рухнуть на колени. Люди погибли от ужаса и боли, подвергнутые ужасающей, медленной пытке.

– Зачем? – спросил Брасти, держа наготове лук и стрелы. – В чем смысл?

Смысл в том, что не одна только Дариана может распознать багажные узлы, подумал я. Смысл в том, что сюда придут другие и увидят, что случилось с жителями деревни; история о Карефале будет передаваться из уст в уста, и все узнают, что за бунт придется заплатить цену, которая страшнее самой смерти. Я понимал все это, но не мог заставить себя сказать вслух.

В самой деревне рыцари убивали менее показательно, но в больших масштабах. На улицах лежали мужчины и женщины, совсем маленькие дети и старики – горы трупов. Некоторые погибли от удара клинком в живот, другим отрубили головы. Нескольких человек затоптали лошадьми. И всех потом сожгли.

Треугольные крыши свалили на землю в проходах между домами и подожгли, а поверх накидали трупы. Плоть сгорала местами: некоторые части тела превратились в угли, другие розовели нетронутой кожей. Перед моим мысленным взором предстали убийцы: они заставили жителей деревни обрушить крыши своих домов, чтобы потом сжечь их на кострах, разведенных собственными руками.

– Сколько человек? – спросил я у Кеста.

– Жителей? – Он оглядел горы трупов. – Думаю, около двухсот.

– Нет, сколько человек совершили это?

Кест посмотрел по сторонам.

– Видны отпечатки подков и следы сапог. Работали методично от улицы к улице, окружив деревню со всех сторон. Так что, наверное, человек тридцать-сорок.

– Это были рыцари? – спросил я.

Хотел бы я, чтобы такое сотворили разбойники: для убитых это ничего бы не изменило, а мне бы стало хоть немного легче.

Кест не разбрасывался словами почем зря, потому не ответил. На земле следы хорошо отпечатались – значит, это совершили люди в тяжелых доспехах. Любой сразу бы понял, что это сделали рыцари. Я проклял герцога Росета, как проклинал его все время, пока мы ехали сюда из дворца. Позади меня послышались всхлипывания, и на мгновение я даже понадеялся, что кто-то остался жив и сможет рассказать нам, что тут случилось, но это плакала Валиана. Слезы беспрерывно текли у нее по щекам, хотя она вытирала их снова и снова. В какой-то миг мне захотелось прикрикнуть, сказав, что от ее слез никакой пользы, но я вовремя понял, что она не отворачивается, а продолжает смотреть на погибших.

– Тебе не обязательно…

– Еще как обязательно, – произнесла Дариана голосом, не терпящим возражений. Она стояла в тени повешенного. Черные глаза горели, как угли. – Теперь мы живем в таком мире.

– Я не верю. Не верю…

– Фалькио, – схватил меня за плечо Кест. – Тебе нужно поговорить с Брасти.

– О чем?

Он показал на Брасти, который отошел в сторону и принялся стаскивать труп на землю. Когда я подошел, Брасти уже стоял на коленях и пытался пальцами разрыть землю в нескольких дюймах от огромной кучи тел.

– Хочешь прокопать поземный ход в Империю Шань? – спросил я как можно ласковей.

– Хочу похоронить их. Много времени не займет: я знаю, что мы не можем оставаться здесь надолго.

В этой куче лежало тридцать, может, сорок тел, их руки и ноги переплелись. Как и у других, кожа покрылась обгоревшей коркой. В деревне было несколько таких куч.

– Брасти, ты не сможешь их всех похоронить. Даже если мы найдем лопаты, нам потребуется несколько дней или даже недель, – мягко сказал я. – Мы не можем тут оставаться.

– Знаю, – ответил он и продолжил копать.

Я встал на колено и положил руку ему на плечо.

– Брасти, ничего не выйдет. Ты не сможешь выкопать могилу голыми руками.

– Смогу, вот увидишь.

Налетел ветер и снова обдал меня тяжелым запахом горелых тел. Что-то зашелестело – я посмотрел наверх, боясь, что на нас сейчас свалится труп. И не смог отвести взгляд. Некоторые мертвецы отвернулись, словно страшились живых, другие же наблюдали за стараниями Брасти в молчаливом ужасе с широко открытыми глазами и ртами. Но больше всего меня удивило лицо одной женщины, искаженное яростью. Я узнал ее. Вера, подумал я. Крестьянка, возглавившая мятеж. В конце концов ее тоже бросили в кучу вместе с остальными.

Я вновь повернулся к Брасти и обратил внимание на его пальцы. Они кровоточили.

– Прекрати, – сказал я.

– Много времени не займет, Фалькио. Просто позволь мне…

– Прекрати. Ты должен остановиться. – Я схватил его за запястья и показал ему руки. Из пальцев текла кровь. – Смотри, что ты делаешь!

Он попытался освободиться.

– Мне не больно, Фалькио. Просто дай мне немного времени, и я всё сделаю сам.

Я решил, что он сходит с ума, но ни на лице, ни в голосе я не заметил признаков истерики – наоборот, казалось, что он действует, всё спокойно обдумав и взвесив.

– Ты повредишь себе пальцы, Брасти.

– Они мне не нужны, – сказал он и вырвался из захвата.

– Ты же лучник, болван. Ты не сможешь натянуть тетиву пальцами, ободранными до костей. – Я постарался говорить спокойно, чтобы при желании он мог мне возразить, сказав, что сможет и пальцами ног ее натянуть. Брасти любил, чтобы за ним оставалось последнее слово.

Но он просто продолжил копать. Затем пробормотал что-то, но я не расслышал.

– Что ты сказал? – спросил я.

– Я сказал, что стрела попадает в цель лишь в том случае, когда ее направляют куда нужно.

– Не понял. Брасти, перестань копать. Остановись, иначе я позову Кеста, и мы свяжем тебя, пока ты не придешь в себя.

Руки его перестали копать – он замер, напоминая вдовца, горюющего на могиле жены. Затем Брасти задышал все чаще и чаще, изо рта его вырывалось шипение и свист. Я испугался, что сейчас он потеряет сознание, и протянул руку к его плечу, но прежде, чем я успел дотронуться до него, он вскочил с колен и повернулся ко мне. Окровавленными руками схватил меня за грудки.

– Какая разница, лучник я или нет? Какая разница, попаду ли я, если я никогда не целюсь туда, куда надо? Кто заметит, если я прямо сейчас отрублю себе обе руки?

– Брасти, успокойся. Давай уедем отсюда и поговорим…

– Поговорим! – крикнул он. – Поговорим! Ты только это и делаешь, Фалькио! Говоришь, говоришь и говоришь, но никогда ничего толком не скажешь. Ты заставляешь нас носиться по стране, чтобы найти ответы на вопросы, которые никого, кроме тебя, не интересуют! Думаешь, кто-нибудь еще хочет знать, кто убил герцога, черт его побери, Исолта? Или кто убил герцога, черт его побери, Росета: те же самые люди или другие? Или хочет ли кто-то развязать войну между дворянами?

– Короля бы интересовали. Он…

Брасти так сильно оттолкнул меня, что я отлетел на кучу трупов; они обхватили обгоревшими конечностями мое лицо и плечи, пытаясь затащить к себе.

– Может, король хотел, чтобы всё именно так и произошло, Фалькио! Ты когда-нибудь думал об этом? Уинноу находилась там, в тронном зале Исолта, а она ненавидела герцогов, Фалькио, и ты это знаешь! Она сама его убила, куда уж проще-то? Но ты… О нет, ты же веришь, что есть какая-то неизвестная причина. И почему это все считают тебя, черт побери, таким умным, когда ты пытаешься подстроить доказательства под собственную систему убеждений?

Я вскочил на ноги, все еще чувствуя прикосновение мертвых рук на коже.

– Да она находилась там не для того, чтобы убить его, – попытался объяснить я. – Найл сказал, что его король послал. Он пошел туда, чтобы…

Брасти истерически захохотал.

– А тебе не приходило в голову, что Найл лжет? Может, король всё так и задумал: сказал им подождать, пока его наследники не объявятся, а затем уничтожить всех герцогов, чтобы расчистить отпрыскам дорогу к престолу? И знаешь еще что? Уверен, он сказал остальным плащеносцам: «Только не говорите об этом Фалькио. Он не поймет. Слишком уж он у нас чувствительный: вы же знаете, что он хочет спасти весь мир».

Меня бросило в жар.

– Полагаю, что я знал короля лучше, чем ты, Брасти…

– Неужели? Ты так полагаешь? Потому что, по-моему, любой человек в этой проклятой стране знал короля лучше, чем ты.

– Хватит, – сказал я. – Ты зол, я понимаю. То, что здесь случилось… Я и сам никогда ничего подобного не видел. Но теперь нам нужно подумать. Разработать план.

Даже мне самому эти слова показались банальными.

Брасти махнул рукой.

– План? К чертям твои планы, Фалькио. У меня теперь свой план. Я собираюсь убить каждого рыцаря, который ходит по этой земле. И мне плевать, кто они – разбойники или благородные дворяне, как твой чертов дружок Шуран.

– Брасти, если мы не станем соблюдать закон, то что…

Он снова повернулся ко мне.

– Хочешь законов? Так вот тебе закон: никто не имеет права носить доспехи. Никогда. Человек надевает их лишь в одном случае, Фалькио, – когда собирается избить, изнасиловать и убить того, кто слишком беден, чтобы позволить себе купить доспехи. – Он ткнул пальцем в трупы, лежащие на земле. – Посмотри на этих бедных ублюдков! У некоторых даже клинки имелись, и какую пользу они им принесли без доспехов, которые носят рыцари? Ты не сможешь воевать с ними, не взяв специальных уроков. Но знаешь что, я нашел средство от этого. У меня есть Невоздержанность, которая способна пробивать стрелами из железного дерева даже толстые стальные пластины. Я могу наделать столько стрел, сколько понадобится, и буду делать их до тех пор, пока останется в живых хоть один мужик с яйцами, который не побоится надеть на себя доспехи. – Брасти плюнул мне под ноги. – Тебе нужны законы? Вот тебе закон Брасти.

Я пытался найти слова, чтобы одновременно и воззвать к его логике, и утихомирить гнев, но не мог, потому что по-своему он был прав. Я посмотрел на тела. Кожа на ладонях тех, кто сжимал клинки, запузырилась и покрылась волдырями от раскалившейся стали.

Кест подошел к нам, за его спиной держались Дари с Валианой. Он пробормотал:

– Дай Брасти время. Сейчас… он с этим не справится.

Так и есть. Брасти ценил в жизни простые вещи, особенно те, что находил в общении с другими людьми. Кестом же двигала потребность в совершенстве овладеть клинком. А я? Мною руководило что-то другое. По сути, Брасти лишь желал находиться в окружении людей, а меня это отчего-то злило. Мне тоже хотелось быть с некоторыми людьми, но большинство из них уже умерли. Осталась лишь пара человек, да и тех я, пожалуй, не увижу, потому что нита вскоре прикончит меня. Так что к дьяволу Брасти с его яростью.

Тяжелый трупный запах подавлял волю. Будьте вы все прокляты, подумал я. Зачем простолюдины выступили против рыцарей в доспехах, не имея никакого боевого опыта? Я снова посмотрел на тела.

Святой Денеф, Обманувший богов! «Зачем» – это неверный вопрос. Нужно спрашивать не «зачем», а «как».

– Что такое? – спросила Валиана.

– Клинки, – ответил я. – Мы же забрали у них клинки, помните? Шуран заплатил за них и отвез во дворец Исолта, чтобы убедиться, что крестьяне не поднимут их против рыцарей.

– Думаешь, они купили себе новые? – спросил Кест. – На те деньги, что дал им Шуран?

– Нет, помнишь, что сказал Шуран? Это оружие стоило бы ему в два раза больше, если бы он покупал новое. Как они могли позволить себе такую роскошь? На самом деле, даже если бы они те прежние мечи покупали, они бы знали настоящую цену кованого оружия.

– Значит, кто-то снабжал крестьян клинками, – догадалась Дариана. – Но почему? Из благих побуждений?

– Нет, – задумчиво произнесла Валиана. – Нет, так могла бы поступить Патриана: вооружить крестьян своего врага и подтолкнуть их к бунту, чтобы войско герцога зря тратило на них свои силы. Чтобы сохранить мир, солдат требуется в три раза больше, чем бунтовщиков, – таким образом, враг ослабляется изнутри, и его проще победить на поле боя.

– Но герцоги в этот раз даже не пытаются сохранить мир, – заметил я.

– Они не могут… Эта женщина, супруга герцога Росета, была права, Фалькио. Рыцари должны нагонять страх, чтобы другим неповадно было бунтовать против своего господина, иначе как герцоги смогут противостоять армии Трин, когда она сюда заявится?

В голове эхом зазвучали слова Бейтины: «Что должен делать слабый человек с клинком в руках, когда окружающие начинают сомневаться в его силе?» Я повернулся и увидел, как Брасти медленно побрел в сторону, оглядывая каждый труп, словно художник, который хочет написать портрет каждого селянина.

– Кест, иди за ним и приведи обратно.

На лице у него заиграло сомнение.

– Фалькио, я не уверен, что он…

– Сейчас же, – сказал я. – Брасти может потерять рассудок потом, а сейчас он нужен мне со своим луком и яростью. Хочет убивать рыцарей? У меня есть для него целая дюжина.

Кест припустил по дороге.

Валиана преклонила колено рядом с мальчишкой не старше двенадцати, который от одного удара лишился лица. В руках он все еще сжимал стальной клинок, который был слишком тяжел для него – вряд ли он мог его даже поднять. Валиана аккуратно разжала его пальцы и взяла клинок, затем вытащила свое оружие и вложила в руку погибшего.

– Он гораздо тяжелее, чем твой, – заметила Дариана.

– Я теперь сильнее, и если мне придется драться с рыцарями в доспехах, как раз пригодится клинок потяжелее.

– Что ж, – хмыкнула Дари. – Рада, что ты наконец-то обрела добродетель отмщения.

– Дело не в отмщении, – ответила она. – Если южные герцоги хотят сделать так, чтобы крестьяне даже не помышляли о бунте, то, уничтожив одну деревню, они не остановятся.

– А зачем им останавливаться? – спросил подошедший Брасти; он опирался на Кеста, словно ноги не держали его. – Зачем им всем останавливаться? Они убили короля, а мы ничего не сделали. Они прибрали к рукам страну, и мы ничего не сделали. – Он стряхнул с себя руку Кеста. Встал на колени рядом с убитым мальчиком, с которым Валиана обменялась клинками, и неумело пригладил его волосы. – А теперь… Теперь они сотворили такое. Зачем им останавливаться, если им не приходится расплачиваться за свои деяния?

Я посмотрел на Кеста, рассчитывая в основном на его поддержку, но он даже не взглянул на меня.

– Их слишком много, Фалькио. Трин, герцоги, рыцари и дашини… Мы даже не знаем всех своих врагов. Просто их… Что ты хочешь, чтобы мы сделали?

Они стояли и смотрели на меня, и лица их были так же неподвижны, как у мертвецов из Карефаля. Как я могу теперь их о чем-то просить? Валиана не получила должного обучения, но взяла клинок, который слишком тяжел для нее. Дариана ожесточенно дралась с нашими врагами, но доверять ей можно было не больше, чем им. Кест, святой клинков, мог в любой момент перестать контролировать себя. Брасти, жизнерадостный негодяй, терял рассудок, его разум разлетался на тысячу осколков от вида обгорелых останков жителей деревни. А мне, умирающему болвану, осталось лишь несколько последних боев с врагом, которого я не видел и уж тем более не надеялся победить. Пятеро сломленных человек, пытающихся сохранить разваливающуюся на части страну. Остались только мы.

– Вы правы, – сказал я. – Их слишком много, а нас слишком мало. Они затевают заговоры внутри заговоров, и на нас со всех сторон нападают наемники, но знаете что? Мне уже все равно. Вы говорите, что не знаете, кто теперь наши враги. А я скажу, что они не знают, кто мы такие. Может, наш бой безнадежен. – Я поглядел на Кеста с Брасти: у них были мрачные лица, однако я улыбнулся. – Но ведь безнадежные драки – это наш конек.

Воцарилась тишина, и долгое время я не слышал ничего, кроме ветра, раздувавшего тлеющие угли сожженных домов.

Первым заговорил Брасти.

– С чего начнем? – спросил он цинично и безапелляционно, но от искорки надежды в его словах я впервые за долгое время ощутил тепло.

– Мы станем на них охотиться, – ответил я.

– На кого? – спросила Валиана. – На рыцарей?

– Рыцарей. Трин. Дашини. Будем охотиться на всех.

Дариана фыркнула.

– И когда найдем их всех, что дальше?

Я улыбнулся – возможно, просто ради того, чтобы позлить ее, или потому, что любил этих людей, несмотря на их разрушенные жизни, а может, потому что, если тебе ничего другого не осталось, ты улыбаешься смерти в лицо.

– Проще простого, – ответил я. – Мы научим их первому правилу клинка.

В самом сердце замка Арамор расположена маленькая библиотека, известная как Королевский атенеум (или, как называл ее Брасти, «смешная круглая комнатушка, где король показывает своим аристократам, какой он умный»). Вскоре после того, как герцоги отрубили королю голову, они разграбили библиотеку – видимо, благородные мужи и дамы хотели поразить окружающих своим умом. Однако, если расчистить толстый слой пыли и паутины и поискать среди тех книг, что герцоги оставили валяться на полу библиотеки, можно найти не слишком внушительный том, который называется «О рыцарской храбрости».

Вы можете предположить, что напыщенные герцоги в первую очередь пожелали бы, чтобы подобная книга украсила их каминную полку. В конце концов, какой дворянин, распираемый чувством собственной значимости, не любит подолгу разглагольствовать о чести и верности своих рыцарей? (Не говоря уж о деньгах, которые он на них тратит.) Несомненно, подобный трактат, доблестно названный «О рыцарской храбрости», станет предметом зависти и споров между герцогами?

Увы, обложка трактата порвана и изношена, она выцвела, порыжевшие страницы не слишком приятно пахнут заплесневелой кожей и гниющей бумагой.

Если бы кто-то из герцогов подобрал эту книгу, он бы заметил, что ее написал Арлан Хеменсис, и после краткого исследования узнал бы, что человек этот служил писцом далеко не в самом благородном доме, а затем провел много лет в темнице в результате спора с герцогским рыцарем. Рыцарь чрезвычайно огорчился из-за того, что старик отказался оплатить ему новый табард взамен старого, который был испорчен, обагренный кровью Верена Хеменсиса, единственного сына Арлана. Это случилось во время поединка рыцаря с юным Вереном… Для рыцаря не имело никакого значения, что мальчику было всего лишь семь с половиной лет и, вызывая рыцаря на поединок, он думал, что это всего лишь игра. В конце концов, поединки – священная обязанность герцогских рыцарей.

Арлана освободили из темницы в возрасте шестидесяти семи лет, и он прожил еще достаточно долго, чтобы написать свою маленькую книгу.

На первый взгляд кажется, что в книге говорится о чести и пользе рыцарства, хотя при более детальном изучении любой скептический читатель начнет задаваться вопросами. Мне больше всего нравится последний абзац. В нем говорится: «Так велик истинный рыцарь, что даже если он погибнет на поле брани – когда его доспехи пронзит дюжина стрел, а шлем, прежде защищавший воина, вопьется в череп и размозжит его, так что мозг брызнет во все стороны, – даже тогда, мой благородный читатель, когда останки бренного тела рыцаря падут на землю, доспехи его зазвучат так звучно и благородно, что всякий, услышавший этот чудесный звон, пожелает снова и снова услышать его.

Даже если умрет тысяча крестьян, смерть их пройдет незаметно для истории, но когда вероломные негодяи нападут на благородного мужа и каким-то чудом отнимут жизнь у рыцаря, то тело его, заключенное в доспехи, еще долго будет отбрасывать тень».

Мы, пятеро измученных, отчаявшихся плащеносцев, в горьком молчании ехали на север Лута, гонясь за отрядом из сорока герцогских рыцарей. Кест вычислил, что, несмотря на тяжесть доспехов, они опередили нас на целый день пути. Когда меня одолевала сонливость, я представлял себя на месте тех, кого мы преследуем, скалящих зубы шакалов, с радостью разрывающих невинных крестьян на куски. По правде говоря, убивали они методично и бесстрастно. В конце концов, они же герцогские рыцари, люди, которые просто исполняют приказы и – ах да, повеления чести. Я собирался убить всех до единого.

Враги наши даже не пытались скрыть свои следы: каждый отпечаток подковы в грязи напоминал улыбку, приглашавшую нас идти за ними. Оглядываясь назад, я представлял, как мертвецы Карефаля следуют за нами: мужчины, женщины и дети взирали на меня пустыми, ничего не выражающими глазами. Мне казалось, что рты их снова и снова выговаривают слова «трус» и «предатель», словно они хотели заставить меня ехать быстрее, но мы и без того скакали настолько быстро, насколько дорога нам позволяла, чередуя рысь и галоп, чтобы наши кони не упали замертво от усталости.

Дариана и Кест по очереди вели наш отряд, следя за тем, не свернули ли рыцари с северной дороги. В первый день Брасти не произнес ни слова и отказывался смотреть нам в глаза. Но Валиана все-таки достучалась на него. Она не обращала внимания на его молчание – ехала рядом, ничего не говоря, просто чтобы быть с ним. На следующий день девушка сделала то же самое, и спустя несколько часов он что-то пробормотал – я не расслышал, и она тоже не ответила. Я держался немного в стороне, но спустя какое-то время Брасти заговорил, затем принялся ругаться и, наконец, зарыдал – все это время Валиана молчала. Просто слушала. И когда он наконец затих, она не стала решать его проблемы или говорить, что он неправ и глупо себя ведет.

– Продолжай, – сказала она.

Я хотел присоединиться к ним и произнести что-нибудь умное или смешное, чтобы Брасти, наш вечно скалящий зубы, высокомерный ублюдок Брасти, который удерживал остальных от безумия, наконец-то вернулся. Но я понимал, что любое слово, вырвавшееся у меня изо рта, лишь сделает хуже, поэтому я смотрел на дорогу прямо перед собой и думал о сложившейся ситуации.

Кто-то хотел уничтожить страну.

Дело не в сохранении порядка, думал я. Убийства герцога Исолта и герцога Росета с домочадцами как-то связаны с мятежами в деревнях.

Было бы проще всего свалить это на Трин. Мы все знали: она настолько порочна, что способна отдать подобное повеление и насладиться результатами, но если герцогиня обладает такой силой и влиянием в этой части королевства, то почему до сих пор не захватила власть? Если она развяжет в Тристии гражданскую войну, то чем потом собирается править?

Я по очереди проклял всех святых.

Мне нужны дополнительные сведения. Необходимо всё обсудить: разложить в голове эту мешанину из слов и картинок и узнать, что думают другие. Валиана почти всю свою жизнь провела подле Трин, она знает о ней больше, чем кто бы то ни было, но сейчас она сосредоточила все внимание на Брасти. Я понимал, что он нам нужен в предстоящей битве, и поэтому пытался не трогать его.

– Знаешь, а я ведь думала, что буду ее ненавидеть.

Я оглянулся и увидел Дариану, скачущую рядом.

– Я, конечно, слышала о ней, – сказала она. – Говорили, что она чванливая стерва, великая и могучая дочь Кровавой герцогини, девушка, которая всю жизнь верила, что Патриана сделает ее королевой. А затем, когда все открылось, я ждала, что Валиана начнет себя вести как оскорбленная святая. Но она этого не сделала.

– Нет, не сделала.

– Она получила клинок и плащ и просто… Знаешь, Валиана ведь даже не злится. Она, конечно, желает Трин смерти, но в основном за то, что та пытается убить Алину. – Дари обернулась и поглядела на девушку. – Как так получается? У нее отобрали все привилегии аристократки, всю власть, а она стала…

– Благородной?

Дариана фыркнула.

– Видимо, так. – Она немного помолчала и добавила: – Она же должна беситься от злости! Должна пытаться убить всех и каждого, кто…

Голос ее угас, и какое-то время мы ехали молча. Потом я спросил:

– Это же правда? То, что сказал Найл? Ты дочь Шаниллы, Королевского компаса?

Дариана прищурилась.

– А какая разница?

– Я видел ее лишь пару раз, – сказал я, вспомнив невысокую рыжеволосую женщину с бездонными зелеными глазами. – Король принял ее в плащеносцы, когда я разбирал дело в Домарисе, поэтому мы близко не общались, но я узнал ее достаточно хорошо, чтобы проникнуться уважением.

– Ты замечаешь какие-то ее черты во мне? – спросила Дариана.

– Я…

Шанилла была в числе лучших магистратов. Она овладела всеми тонкостями королевского закона как никто другой, даже сам король не мог с ней сравниться. И фехтовала она прилично, хоть и не обладала большой силой.

– У тебя ее глаза, но вы совершенно разные.

Дариана улыбнулось. Но улыбка показалась мне грустной.

– Хорошо.

В жесткой линии подбородка Дарианы вдруг появилась какая-то хрупкость, и я почувствовал, что нужно попытаться с ней сблизиться. Шанилла никогда не старалась заводить врагов – напротив, пыталась избежать конфликтов. И все-таки какой-то герцог, маркграф или лорд разозлился на нее из-за приговора или победы над его поединщиком настолько, что как-то ночью подослал к ней убийц-дашини: они подстерегли ее в миле от замка Арамор.

– Ты была совсем юной, когда она погибла?

Дариана кивнула.

– Лет четырнадцать-пятнадцать?

Она снова кивнула, но не стала уточнять.

Я подумал о Валиане, как ей удалось пробиться сквозь стену к Брасти. Может, у меня с Дари тоже получится?

– Можем поговорить об этом, – как можно мягче сказал я.

– Можно задать тебе вопрос, Фалькио?

– Конечно.

– Твоя жена погибла лет пятнадцать тому назад?

– Да.

– Ты бы мог описать всё, что случилось в этот день и потом, каждую деталь? Она выкрикивала твое имя, когда ее убивали?

Я крепко сжал повод.

– Почему ты…

Дариана пригнулась ко мне.

– Ее же еще и изнасиловали, да? А ты в голове своей прокручиваешь, что с ней сделали? Все те мерзости и непристойности, которые они сотворили с ее телом? Представляешь лица мужчин…

– Прекрати! – крикнул я. – Да что, черт возьми, с тобой не так?

– Прости, – сказала она. – Полагаю, что воспоминания приносят тебе лишь боль.

– Каждый день, черт тебя побери.

Дариана наклонилась еще ближе.

– Хорошо, лучше думай о своей жене, если хочется поковыряться в старых ранах. А мои оставь в покое.

Она пришпорила лошадь и ускакала вперед.

Спустя пару минут ко мне подъехал Кест.

– Кажется, ты ей не нравишься.

– Мы просто говорили.

– Нет, ты не понимаешь. Когда она на тебя смотрит, в ее взгляде сквозит такая ярость – может, даже ненависть. Я не в первый раз это замечаю.

– Думаешь, она хочет мне навредить?

– Не знаю, но буду приглядывать за ней.

Я подумал обо всех драках, в которых мы бились бок о бок, начиная от боя с дозорными Трин в Пулнаме, заканчивая потасовкой с рыцарями из Лута на постоялом дворе «Красный молот» пару дней назад.

– У нее было достаточно шансов прикончить меня, если бы она хотела, – заметил я, хотя помнил то утро, когда проснулся парализованный с приставленным к горлу кинжалом. – Она могла бы сделать это, и когда мы оставались наедине.

– Правда, – сказал Кест. – И все же…

– Знаю, она меня ненавидит. И сейчас столько всего происходит. Наверное, все будут думать обо мне лучше, когда я умру.

Обычный человек, наверное, немного помолчал бы после этих слов, но Кест не терял время даром.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, буравя меня взглядом.

– Кажется, нормально, только двигаюсь немного медленней, чем обычно. Мысли блуждают. И просыпаюсь в таком диком ужасе, что, кажется, вот-вот обмочу штаны, но даже этого из-за паралича не могу.

Кест кивнул.

– Значит… всё не так уж плохо.

С моих губ слетел смешок.

– О! Во всем есть светлая сторона, даже в смерти от паралича. Например, не нужно беспокоиться, что я состарюсь и покроюсь морщинами.

Он внимательно смерил меня взглядом.

– Из тебя выйдет прекрасный труп, Фалькио.

– Все дело в параличе: в последние дни я отлично высыпаюсь.

– Слышал, что бессонница и хождение во сне – довольно распространенные симптомы.

– Но не в моем случае. – Я поднял руку с воображаемым кубком. – За герцогиню Патриану и неожиданные преимущества отравления нитой.

Он тоже поднял воображаемый кубок.

– Одно из которых – ее быстрая смерть.

Мы расхохотались, несмотря на то странное обстоятельство, что мы ехали по пути насилия, продвигаясь от места массовой расправы к следующей битве, лишь ненадолго утешаясь присутствием друга. И когда эти мимолетные искры счастья рассеивали тьму, мы пытались сполна насладиться моментом. Поэтому я не сразу задал ему вопрос, о котором думал уже много дней:

– Как ты думаешь, как долго мне осталось?

Он блеснул глазами и уставился на дорогу, лежащую впереди.

– Я не лекарь, Фалькио. Я не знаю…

– Да ладно, – сказал я. – Ты же можешь подсчитать, сколько времени нужно, чтобы вытащить клинок из ножен в дождь и ясный день. И каждый раз прикидываешь шансы, когда кто-нибудь косо смотрит в нашу сторону. Хочешь сказать, ты еще не выяснил, когда нита меня прикончит?

– Это… Я не знаю всех факторов. Несомненно, твой паралич длится всё дольше с каждым днем, и чем больше ты в нем находишься, тем более прерывистым становится твое дыхание: когда-нибудь горло сдавит спазмом, и если он не пройдет достаточно быстро, то…

– Как долго?

Кест поглядел на меня и тяжело вздохнул, словно мысль о моих симптомах влияла на его дыхание.

– Шесть дней, думаю. Может, семь. – Он снова отвернулся. Он всегда так делал, когда сам не верил своим словам. – Может, есть какое-то средство, которое поможет. Или яд все-таки покинет твое тело. Возможно, тебе станет лучше, если…

– Всё в порядке, – сказал я. – Шесть дней.

– Может, семь.

– Может, семь. За это время нужно каким-то образом найти того, кто убил двух герцогов с домочадцами, и понять, почему в Карефале лежат двести убитых.

– Возможно, это никак не связано, – заметил он. – Найл думал, что его убили дашини, – кем бы ни были эти рыцари, вряд ли они состоят в ордене ассасинов.

– Они могли выполнять приказ одного и того же человека, – возразил я, и отчего-то слова прозвучали фальшиво. – Нет, что-то тут не складывается.

– Почему?

– Дашини точны, быстры и смертоносны, как лезвие стилета. Они инструмент, который используется в тех случаях, когда необходима изощренность, они словно шепот в ночи.

Кест удивленно улыбнулся.

– Шепот в ночи? Ты в свободное время увлекаешься поэзией?

– Это всё из-за проклятых бардов! – пожаловался я. – Но только подумай: рыцари – это тупая сила и ярость, кувалда в руке силача. Их пускают в дело, чтобы всем заявить о себе – это все равно, что кричать с колокольни.

– То есть жители деревни угодили в ловушку между острыми клинками дашини и тяжелой кувалдой рыцарей?

– И кто из нас теперь поэт? – поддразнил я. – Но дело не только в этом. Кто-то вооружил крестьян, дважды. В первый раз еще до того, как кто-то услышал о Карефале, а затем – ударь меня, если я не прав, – их вооружили во второй раз, вскоре после того, как мы конфисковали их стальное оружие.

– Кто-то очень хочет развязать гражданскую войну в стране, – предположил Кест.

– Нет, дело уже давно к тому шло, на протяжении многих лет. Но кто-то решил поторопить ее.

– Трин – самый очевидный виновник.

– Почему? Она хочет править Тристией, а не просто восседать на престоле и смотреть, как страна раздирается изнутри.

– Она сумасшедшая, – сказал Кест.

– Сумасшедшая, но не глупая. – Я посмотрел на дорогу, приглядываясь к следам, оставленным рыцарями, за которыми мы гнались. – Кест, кто-то сознательно ввергает страну в хаос. Кто-то хочет, чтобы она сгорела в пламени войны.

Конь мой уже начал уставать к тому времени, как петляющая дорога привела нас на вершину холма, под которым лежало селение Гарниоль.

– Не все из нас рождаются лошадьми фей, – сказал я, сочувствуя бедному животному. Конь хорошо послужил мне в последние несколько недель, но я скучал по Чудищу. Она никогда не уставала, особенно когда мы преследовали врагов. Глупо отрицать, меня задело то, что Алине пришлось отпустить ее. Между ними, двумя сломленными существами, установилось какое-то взаимопонимание, и, наверное, я надеялся, что они помогут друг другу исцелиться.

– Будет тебе, старик, – сказала Дариана.

Как бы я ни старался скрывать симптомы своей болезни, Дариана их всегда замечала и не упускала случая уколоть меня.

– Не дразни его, – попросила Валиана. – Фалькио не старый. Он пытается побороть яд, который давно бы убил любого.

– Ничего, – сказал я, слегка раздраженный тем, что восемнадцатилетняя девушка почувствовала необходимость встать на мою защиту, а еще больше оттого, что «побороть» неминуемую смерть невозможно, сколько ни старайся.

Святая Биргида, если мне придется вскоре умереть, то прошу тебя, пусть это случится не в маленьком грязном Гарниоле. Здесь я бывал уже дважды и помнил это селение, которое чуть больше окрестных деревень, хоть и недостаточно крупное, чтобы считаться городом; жители его, бедные, ограниченные, считали себя правыми во всем. Дело не в том, что они не слишком хорошо относились к плащеносцам, – гарниольцы не хотели иметь ничего общего и с жителями близлежащих городков. Возможно, именно поэтому рыцари, которых мы преследовали, решили напасть на них.

– Пожаров не видно, – сказал Кест. – Все тихо.

– Это потому что ты слепой, – возразил Брасти, привстав в стременах и прикрывая глаза от солнца.

С такого расстояния я видел лишь маленькие домишки и улицы, ведущие к центральной площади. Люди казались не больше муравьев, и что-то ярко сияло на солнце.

– А ты что там видишь? – спросил я Брасти.

– Вижу двадцать пять – нет, тридцать рыцарей в доспехах. Разбросанные по всему селению толпы местных жителей. Рыцари передвигаются строем. Прикрываются щитами. – Он наклонился чуть вперед, я даже испугался, что он сейчас свалится. – Проклятье! Эти чертовы крестьяне совсем не умеют драться. Рыцари еще не атакуют, просто оттесняют жителей вбок.

– Когда начнется схватка? – спросил я.

– Судя по тому, как они двигаются? Думаю, минут через десять польется кровь.

– Чем защищаются местные?

– В основном вилами да топорами, насколько я понимаю… Нет, погоди-ка… у них и нормальные клинки есть, и немало. Несколько копий и охотничьих луков. Тысяча чертей, почему они не дерутся все вместе? Лучники стреляют прямо по щитам рыцарей…

– Вот болваны, – издевательски сказала Дари. – Никогда не вытаскивай клинок, если не умеешь им пользоваться.

Я кое-как сдержался, чтобы не скинуть ее с лошади.

– Не думаю, что местным жителям сейчас бы пригодился твой совет.

– Они же крестьяне. Земледельцы, – заметила Валиана. – Наверное, большинство из них никогда меча в руках не держали. Откуда, черт побери, они берут стальные клинки? Сомневаюсь, что это им по карману.

– Сочувствуй им сколько тебе вздумается, пташка, – сказала Дари, хлопнув подругу по плечу. – Но если мы спустимся вниз к рыцарям, они нас пятерых быстро прикончат и крестьян тоже убьют.

– Но мы же победили солдат на постоялом дворе!

– Их было в два раза меньше, и драться приходилось, бегая между столами и стульями. А сейчас рыцари стоят в боевом порядке, в доспехах и с щитами. Мы впятером не пробьем строй.

В словах ее звучала безжалостная правда, но и Валиана была по-своему права: мы должны что-то сделать.

Брасти повернулся ко мне, глаза его потемнели, голос звучал жестко, как никогда:

– Скажи нам, что делать.

– Что?

Он обвиняюще ткнул в меня пальцем.

– Ты же должен разбираться в этом, Фалькио. Именно поэтому мы за тобой и следуем. Крестьян сейчас перебьют, всех до одного. Там и дети есть, Фалькио, и я… Я не знаю, что делать. – Голос его сломался. – Ты скажи мне, что делать.

Я обернулся к Кесту – тот покачал головой.

– Мы должны разбить их шеренгу, но пятерых для этого недостаточно, и стрелы Брасти их щиты не пробьют. Нужно нарушить строй, но, будь нас даже вдвое больше, не думаю, что нам удалось бы сделать это, особенно когда крестьяне путаются под ногами.

Я так же сильно, как и Брасти, ненавидел рыцарей. Вам это нравится, не правда ли: вы, трусы, чувствуете себя в безопасности в своих металлических шкурах.

Местные жители превосходили числом нападавших раз в пять, поэтому рыцари, несомненно, сочтут победу почетной, несмотря на то что у крестьян нет вообще никаких шансов выжить. Рыцари выстоят в любом случае, даже если их будет меньше: они-то знают, что у жителей селения нет нужных навыков боя, чтобы разрушить их проклятый богами строй. На самом деле его очень просто разбить такими силами, если знать простые принципы…

Я повернулся к остальным.

– Послушайте. Мы спустимся вниз, и у вас появится искушение броситься в бой с рыцарями. Но не делайте этого. Так у нас ничего не получится.

– А что нам тогда делать? – спросила Дариана.

– Мы обойдем селение вокруг и подберемся к толпе местных жителей. Я хочу, чтобы вы созвали тех, у кого есть оружие подлинней: пики, старые алебарды, вилы – что угодно.

Она поглядела на меня с недоверием.

– Хочешь, чтобы мы сформировали собственный отряд?

– Именно. Вооруженных мечами поставьте прямо за ними. Когда рыцари попытаются прорваться сквозь пики, пусть мечники ринутся вперед и начнут бить в просветы между щитами.

– Да половина из них погибнет! – воскликнула Валиана.

– Лучше половина, чем все, – сказал я ужасно мрачным, ледяным голосом. Дариана взглянула на меня так, словно собиралась произнести обличительную речь, но я остановил ее взглядом и прорычал: – Заткнитесь и делайте, как я сказал, или каждая лишняя смерть ляжет на вашу душу!

– Хорошо, – ответила она. – Построить их: тех, у кого длинное и острое оружие, поставить вперед, мечники пойдут следом и будут бить в просветы. Что-нибудь еще, командор валь Монд?

Я не обратил внимания на ее сарказм.

– Скажите лучникам, чтобы собрались в южной части селения. Пусть идут задними дворами, не выходя на главную площадь. – Я повернулся к Брасти. – Соберешь их на южной стороне и скажешь этим дважды проклятым лучникам, чтобы придержали стрелы до тех пор, пока мы не разобьем строй.

– А что делать мне? – спросила Валиана.

– Ты займешься детьми. Уведешь их в западную часть поселка. – Я поднял руку, увидев ее выражение лица. – Я знаю, что ты можешь сражаться, Валиана, но дети напуганы, так что тебе они скорее поверят, чем мне.

Она кивнула, и я облегченно выдохнул. Может, приказы она и не слишком хорошо исполняет, зато мыслит логично.

– Хочешь, чтобы я собрал оставшихся мечников? – спросил Кест.

– Нет, это сделаю я. Если рыцари умны, то, когда мы нападем, они постараются обойти крестьян с флангов. Попытаются нагнать страху и создать панику. Нужно, чтобы ты их отвлек. Когда будешь драться с ними, Кест…

Я ненавидел себя за то, что собирался вот-вот сказать.

– Что дальше? – спросил он.

На краткий миг я подумал об Эталии и о том, как всего лишь час назад стоял на перекрестке и мог выбрать иную дорогу. Другой Фалькио валь Монд мог бы обрести покой и утешение и провести последние дни жизни в любви. Но я вновь выбрал кровопролитие. Я отвернулся от дороги, ведущей к радости, а не к жестокости, к миру для Кеста, а не к огню. Биргида сказала, что красная горячка сожрет его живьем.

И, умирая от ненависти к себе, я тихо произнес:

– Кест, когда будешь драться с ними, не сдерживай горячку.

Глаза его округлились, когда он наконец-то понял, о чем я его прошу; он склонил голову в знак молчаливого согласия и принялся подтягивать подпругу. Но не только Кест ощущал красную горячку, жгущую его изнутри.

Я оглянулся и посмотрел на остальных. Никаких речей. Никаких обещаний.

– За Карефаль, – сказал я и пришпорил лошадь, скача по грунтовой дороге вниз.

Спустя пару минут после того, как мы спустили последних детей с крыши, амбар загорелся, как свечка. Жители деревни принялись копать канавы и заливать их водой, чтобы огонь не перебросился на соседние здания, хотя я не надеялся, что им удастся сохранить дома на этой стороне улицы. На улицах и на площади лежали тела, в основном мертвые, но некоторые люди были еще живы и нуждались в помощи лекаря. Но, кроме всего прочего, повсюду царила ярость, способная вспыхнуть и разгореться в любой момент.

– Назад! – раздался молодой голос за моей спиной.

Я обернулся и увидел, что посреди площади опять началась суматоха. Сэр Орн, старший из оставшихся в живых рыцарей, лежал на земле с перерезанным горлом, над ним стояли двое дюжих молодых парней: один держал в руке окровавленный клинок, пытаясь дотянуться до сэра Везье, перед которым прыгала маленькая фигурка, размахивая стрелой и обороняясь ею, как кинжалом. Это был тот самый мальчишка, который подавал стрелы Брасти.

– Его нужно судить, – кричал мальчишка. – Лучник сказал, что его будут судить!

– Уйди с дороги, – прорычал здоровяк, пытаясь оттолкнуть мальчишку, но тут же убрал руку, которая вдруг обагрилась кровью. – Ах ты, мелкий ублюдок! – вскричал он и поднял клинок.

Я бросился к ним, зная, что двигаюсь чертовски медленно и вряд ли успею…

Но сэр Везье вскочил с земли и заступился за мальчишку. На нем почти не осталось доспехов, только металлические перчатки, однако даже они могли отразить не слишком умелый удар. Но рыцарь и не пытался – он лишь раскинул руки и закрыл глаза, когда клинок вонзился ему в брюхо.

Сэр Везье еще постоял мгновение, удерживаемый клинком. Глаза здоровяка стали совсем бешеными, когда тело сэра Везье качнулось в его сторону. С отвращением он оттолкнул рыцаря, и тот сполз на землю, клинок выскользнул из его тела.

Я подбежал к сэру Везье и склонил колено, чтобы осмотреть его рану. Мальчишка, пытавшийся его защитить, сказал:

– Я приведу знахарку, она его поставит на ноги. Нужно провести суд – так Лучник сказал.

Я знал, что знахарка не придет: слишком многие нуждались в ее помощи, так что вряд ли она уделит время человеку, который пришел сюда, чтобы убить ее близких.

– Всё в порядке, – сказал сэр Везье. Изо рта у него стекала струйка крови.

– Зачем? – спросил я. – Зачем вы пришли сюда?

– Приказ. Рыцари выполняют приказы. Мы думали… – Он схватил меня за руку и притянул к себе. – Нас много. Сотни.

– Какая у вас цель? Кто возглавляет черные табарды? Трин?

– Нет, – ответил сэр Везье. – Герцоги нас обманули, все до одного. Они обращаются с нами как со слугами… А в стране с каждым годом становится все хуже. Нужен порядок. Мы должны показать людям, что можно навести порядок.

Меня осенила страшная догадка.

– Сэр Везье, а куда вы потом собирались? – спросил я. – Какая ваша следующая цель? – Он закрыл глаза, но я крепко потряс его за плечи и настойчиво повторил: – Какая следующая цель? Другое селение – такое же, как Гарниоль? Как Карефаль?

Он попытался что-то ответить, но начал захлебываться кровью. Наконец ему удалось проговорить:

– Рижу. Рыцарь-капитан сказал, что потом мы пойдем в Рижу.

– В какое селение?

– В сам Рижу. В столицу.

Каким образом, черт побери, они собирались взять столицу? Герцог Джиллард жил в самом безопасном месте в мире: его собственный дворец напоминал крепость, защищенную даже лучше Араморского замка.

Сэр Везье протянул руку, словно ждал, что я ее возьму. Но я не стал этого делать.

– Что нам оставалось? – спросил он. – Порядок же должен быть?

Рука его скользнула по моему рукаву. Кровь сочилась всё сильнее из раны на животе и изо рта. Сэр Везье умер.

Молодой парень, который убил его, стоял у меня за спиной. Он повернулся к тем, кто не тушил пожар.

– Я… Это сделал я, – похвалился он. – Я убил этого ублюдка.

Сердце оборвалось, когда я услышал эти слова и увидел, как лицо его начинает светиться от гордости. Дело не в том, что я пожалел сэра Везье: он находился в числе напавших на это селение и, скорее всего, участвовал в карефальской резне. Я радовался тому, что он спас мальчишку, но скольких таких же он убил, прежде чем понял, что исполняет приказы безумца? Но я пал духом от мысли, что этот деревенский парень ходит задрав нос и считает себя героем, а ведь он собирался убить мальчишку, который пытался защитить безоружного. И не какого-то там мальчишку, а своего односельчанина. Я подумал: а что еще он станет рассказывать через пару дней после нескольких кружек пива? Поверят ли ему другие жители, которые тоже захотят приукрасить свои рассказы?

– Они не виноваты, – послышался женский голос.

Волосы Валианы растрепались, лицо было перепачкано грязью, на щеке царапина. Дети, которых она защищала, сгрудились за ее спиной.

– В чем не виноваты? – спросил я.

– Они не знают, как стать такими же, как ты.

– Я и не хочу этого. Я не какой-то там…

– Да, – сказала она, встала на колени рядом со мной и положила руку на грудь. – Ты такой. Хватит делать вид, что в тебе нет ничего особенного, Фалькио. Из-за этого все остальные чувствуют себя полнейшим ничтожеством.

Я подумал, что прежде Дариана пыталась мне это объяснить, а еще Брасти. Тысяча чертей, кажется, все меня уже предупреждали.

– Чтобы быть таким, как я, не обязательно стремиться к тому, чтобы тебя убили, Валиана. На самом деле, меня еще ни разу не убили.

– Хоть ты и пытался, – сказала она.

– Это не…

Она подняла руку.

– Я знаю и не пытаюсь умереть, честное слово. Но я хочу, чтобы моя жизнь имела смысл. Я хочу быть… Даже не знаю. Храброй. Героической. – Она дерзко улыбнулась. – А ты единственный пример, который есть у меня в этом ужасном мире. Так что, нравится это тебе или нет, я буду жить в соответствии с именем, которое ты мне дал. – Она подалась вперед и порывисто меня обняла. – Я Валиана валь Монд, черт подери, и пусть все с этим считаются.

Я тоже ее обнял. Наверное, выглядело странно, потому что мы стояли на коленях и сжимали друг друга в объятиях над телом мертвого рыцаря.

– Что ж, тогда нам всем не поздоровится, – сказал я.

На меня вдруг навалилась тяжесть всего, что произошло; во время пожара и драки меня подстегивал страх того, что безумный рыцарь утащит детей за собой в ад, – теперь этот ужас накатил на меня, и мне больше не нужно было притворяться, что я способен с ним справиться. По щекам полились слезы, я попытался что-то сказать, но из груди моей вырвалось лишь рыдание.

Святые угодники, я ничем не лучше тех малышей на крыше, парализованных страхом и позабывших обо всем. Все последние годы я гонялся за собственной смертью и благодаря ните и параличу с каждым днем приближался к ней.

– Не хочу умирать, – прошептал я.

Мы подъезжали к Мерисо. До заката еще оставалось чуть больше часа. Городишко располагался на горе в нескольких милях от столицы Рижу – темной, насквозь прогнившей сердцевины Тристии, где я собирался закончить свои дни в отчаянной попытке спасти человека, который держал меня в темнице и пытал, чуть не убил Алину, а сейчас, скорее всего, планировал предать нас.

Святой Загев, Вызывающий слезы песней, если жизнь моя все равно загублена, можно было найти способ и получше…

– Кто-то впереди, – сказал Кест, указывая на ворота города примерно в трехстах ярдах от нас, и добавил: – Это городские ворота, так что, наверное, там всего лишь стража.

– Мерисо – мирный город, – заметила Валиана. – Обычно ворота не охраняются до заката.

Мы подъехали ближе, и я поднял руку, чтобы защитить глаза от лучей вечернего солнца.

– Он что, булаву держит? Странная какая-то.

– Это женщина, – сказал Кест. – У нее в руках цветы.

На краткий миг мне показалось, что я снова увидел святую Биргиду с бело-желтыми ромашками в руках, которая опять станет укорять меня, но, подъехав ближе, я разглядел темные волосы, гладкую белую кожу и голубые глаза, пристально смотревшие на меня даже на таком расстоянии. В первый раз, когда я ее увидел, на ней было белое платье из полупрозрачной ткани, переливавшейся в лунном свете. Сегодня она надела простое красное платье, а к волосам приколола желтый цветок из букета, который держала в руках.

Той ночью, когда Эталия спасла меня в Рижу, ее улыбка казалась мудрой и загадочной. А теперь она улыбалась как обычная женщина, которая рада видеть своего мужчину.

Я остановил коня, не доехав сотни ярдов, и спешился. Биргида, Наплакавшая реку, если ты и в самом деле святая милосердия, то пусть она отвернется. Пусть бежит в город и запрет дверь. Пусть ее соседи солгут и скажут мне, что она давно уехала, а еще лучше – пусть из городских ворот сейчас выйдет мужчина, высокий, крепкий, красивый, с корзиной еды и кувшином вина в руках. Пусть она повернется, заслышав его шаги, засмеется и подбросит в воздух цветы, а затем обовьет руками его шею и осыпет поцелуями. Пусть та ночь нежности, которую женщина подарила нуждавшемуся страннику, окажется лишь моей фантазией.

Эталия бросилась ко мне, и я выругался. Будь ты проклята, святая Биргида, ты и все прочие святые, да будут прокляты боги. Будь проклят и ты, король Пэлис, со своими ребяческими мечтами. Хотите, чтобы я разбил ей сердце и предал все ее надежды? В предательство можно играть вдвоем. Клянусь, если она попросит меня бросить всё и уехать с ней, если попросит хотя бы раз, я уеду, и пусть мир, потеряв всякую надежду, сгниет – этого он и заслуживает.

Эталия все еще бежала ко мне, и ее улыбка стала еще шире. Я вдруг почувствовал необычайное облегчение. Теперь я знал, что произойдет. Она подойдет ко мне, назовет по имени и скажет, что каждый день ждала меня. И я исполню свой долг, расскажу ей, почему приехал сюда: что решил потратить последние часы и минуты, которые мог бы разделить с ней, на то, чтобы попытаться спасти человека, не заслуживающего этого. Она рассердится: еще бы, какой болван поступил бы так на моем месте? И даст мне последний шанс, всего один. «Иди со мной, – скажет она. – Иди и будь счастлив, пусть и недолго».

И я пойду.

К черту твои мечты, Пэлис!

Но, приблизившись, Эталия заметила выражение моего лица, а затем увидела Кеста и остальных. Шаги ее замедлились, улыбка побледнела, и радость в глазах угасла: в них появились беспокойство и страх, сменившиеся печалью. Словно с одного взгляда она разгадала весь мой жизненный путь.

Она остановилась всего в шаге от меня, но прежде мы никогда не были так далеки друг от друга.

– Эталия, я…

Она покачала головой, приказывая мне замолчать; мы простояли так несколько мгновений, а потом она глубоко вздохнула и сказала:

– Очень хорошо. Это всё, что мне осталось. Всё, о чем я могу попросить.

Она шагнула ко мне и, подняв руки, обняла за шею. Притянула к себе мое лицо и поцеловала – я обнял ее и почувствовал, как одиночество и горе вдруг исчезли из моей жизни. Я тут же позабыл о боли, которую пережил, о смертях, которые видел, о яде, пожиравшем меня изнутри, и о насилии, разрушавшем страну. В тот момент я думал лишь о ней и ее поцелуе.

Это всё, что мне осталось.

Мы простояли так не меньше минуты, а может, даже целый год, но затем она оторвалась от меня и заговорила:

– Я – друг в часы тьмы, – сказала она. – Я – свежий ветер под палящим солнцем. Я – вода и вино, которыми щедро делятся с ближним. Я – отдых после боя и исцеление ран. Я – друг в часы тьмы, – повторила она. – Я здесь ради тебя, Фалькио валь Монд.

С такими словами к возлюбленным не обращаются – так в ее ордене приветствовали незнакомцев. Еще несколько мгновений она не отрывала от меня взгляда, но затем повернулась к моим друзьям, стоявшим неподалеку.

– Добро пожаловать в Мерисо, – сказала она. – Я – Эталия, сестра Милосердного света.

Дариана фыркнула.

– Шлюха? Твой грандиозный план привести нас в Рижу заключался в…

– Помалкивай, – яростно прошептал Кест.

– Мир тебе, мечник, – сказала Эталия. – Твой гнев ранит меня даже больше, чем ее слова.

– Простите, – сказал он и отступил.

Эталия подошла к нему и заглянула в глаза:

– Я бы помогла вам, святой клинков, ради вашей любви к Фалькио и ради вас самого, но я не могу сделать этого. Вы должны оставить это место и направиться в святилище в Араморе. Потому что сейчас вы не более чем охапка хвороста, которая может вспыхнуть от одной искры.

– Я потерплю.

– Имеющий глаза да увидит вашу силу воли. Но ее недостаточно.

– Тем не менее, сударыня, я потерплю.

Эталия улыбнулась и коснулась его щеки. Она вздрогнула, словно обожглась, и тут же убрала руку.

– Спасибо, что попытались, – поблагодарил Кест.

Эталия повернулась к Валиане и почтительно присела.

– Миледи, мы встречались прежде, но не думаю, что вы меня помните.

– Простите, – сказала Валиана. – Я… встречалась со многими, но теперь я совсем не та, кем была прежде.

– Всё к лучшему, вы согласны? Плащеносец. Первая призванная с тех пор, как погиб король.

– Ошибаешься, шлюха, – сказала Дариана, надавив голосом и поглядев на Кеста. – Их сотни.

На лице Эталии не нашлось места ни страху, ни гневу – она посмотрела на Дариану как на маленького сердитого ребенка.

– Но они не совсем такие, вы согласны?

– Тут ты права.

– Ми… – Я осекся, потому что собирался назвать ее «миледи», словно чужую. Нет, подумал я. Нет. Даже если жизнь нас развела, я знаю, что она настоящая, она была со мной и в какой-нибудь другой жизни она могла бы… нет, точно стала бы моей. – Эталия, нам нужно попасть в Рижу.

– Я знаю, – сказала женщина. – Но должна предупредить тебя, что Рижу стал еще опасней с тех пор, как ты там побывал. Я уехала оттуда, как и многие другие сестры моего ордена.

– Ты можешь помочь нам попасть туда?

– Могу, – вздохнула она. – Кое-что осталось неизменным: я знаю стражников, охраняющих ворота, они… испытывают благодарность по отношению к сестрам Милосердного света. Когда вы собираетесь туда отправиться? Вы бы могли провести ночь в Мерисо, а утром…

– Сегодня вечером, – сказал я. – Нам нужно попасть туда сегодня вечером.

Она не дрогнула лицом.

– Как скажете. Идемте, нужно подготовиться.

Она повела нас в Мерисо, и ее ладонь скользнула в мою.

Это всё, что мне осталось.

Шивалль приказал остальным рыцарям арестовать Пэррика, или сэра Джайрна, как он себя теперь именовал, что сначала поставило нас в тупик. Но большинство воинов служили с «сэром Джайрном» и считали его отличным рыцарем-капитаном: он вел их в бой множество раз в пограничных стычках, нес тяготы службы бок о бок со своими товарищами, не раз рискуя жизнью.

А Шивалля они откровенно презирали и осуждали как хитроумного манипулятора, плетущего тайные заговоры, в результате которых им приходилось драться и проливать свою кровь. Но более всего рыцари от всего сердца верили в необходимость субординации – уверен, они впитывали это с молоком матери, – а Шивалль, несмотря на всё его влияние на двор герцога, не являлся их командиром.

В конце концов Пэррик добровольно сдался рыцарю-сержанту сэру Коратисимо, который согласился с ним, что все вопросы о заключении нас под стражу и казни стоит решать во дворце уже после того, как герцог получит возможность лично узнать обо всех откровениях. Условно Пэррик был арестован, но, несмотря на все протесты Шивалля, никто не связал ему руки.

– Тут творится адский хаос, первый кантор, – сказал Пэррик, когда мы шли рядом по широким мраморным улицам, ведущим в герцогский дворец. – Нам сообщают о беспорядках, которые происходят по всему герцогству и за его пределами. Есть и внутренние трудности. Наш рыцарь-командор неожиданно уехал вчера, прихватив с собой двести рыцарей: предполагается, что он отправился охранять восточную границу.

– А что происходит на восточной границе?

– Ничего – насколько мне известно, он уехал вопреки приказу герцога. Я знаю, в это сложно поверить, но начинаю подозревать, что идет подготовка к вооруженному мятежу.

– Как идут дела на севере? – спросил я. – Трин еще не прорвалась?

– Герцогиня Трин расположила свою армию на юге Домариса, но ей все еще досаждают неожиданные атаки слева, организованные силами герцога Гадьермо, – сказал он с ухмылкой. – Они разделились на небольшие отряды и любыми, самыми неожиданными путями пытаются уничтожать людей Трин, насколько это возможно. Кто бы мог подумать, что герцог Гадьермо разбирается в тактике? Я всегда считал его идиотом.

Но Швея полагала, что его войска скоро падут…

– Не думаю, что стоит отдавать ему все лавры, – сказал я, немного подумав. – Скорее всего, эти отряды возглавляют плащеносцы Швеи.

Пэррик нахмурился.

– Слышал я о том, что Швея набрала новых плащеносцев. И каковы они?

– Такие, как она, – сказал я, указав на Дариану. – Отличные бойцы без капли совести.

Дариана улыбнулась.

– Будет тебе, Фалькио: люди могут решить, что я тебе небезразлична, если ты будешь мне так льстить.

Пэррик поглядел на нее.

– Не знаю, что и думать о новых плащеносцах. Неужели Швея полагает, что мы ни на что не годимся?

– Она считает вас абсолютно бесполезными, – ответила Дариана. – И, учитывая, что последние пять лет вы защищали людей, убивших короля, она еще слишком хорошо о вас думает.

Казалось, слова ее потрясли Пэррика, и дело было не в том, что он подвел короля, – в конце концов, вина лежала на всех нас. Но говорить с ним так, словно он остался в стороне и ничего не сделал, когда…

Нет, пока я еще не был готов разбираться с этим.

– Пэррик, что сказал тебе король Пэлис? Каким был его последний приказ?

Пэррик побоялся посмотреть мне в глаза, и я его не виню. В конце концов, король приказал сохранить его последнее поручение в тайне, как и всем нам.

– Да ладно, – сказал я. – Уже нет смысла хранить тайны.

– А никаких тайн больше и нет, – ответил Пэррик. – Он приказал мне поступить в рыцари в Рижу и охранять герцога, вот и всё. Больше он ничего не сказал. А еще заставил меня поклясться, что я сделаю это, несмотря ни на что. Я… чуть не нарушил клятву, Фалькио, когда увидел тебя… А потом, когда герцог поехал в Пулнам с пятью сотнями, он приказал мне оставаться здесь и охранять город – иначе даже не знаю, что бы я мог натворить.

– Не будем об этом, – остановил я его.

– Мы пришли. – Он показал на вход в тронный зал Рижу. – Надеюсь, у тебя есть чертовски важная причина приехать сюда и заставить меня раскрыться, потому что я почти уверен: меня казнят за то, что я обманом проник в ряды рыцарей герцога Рижуйского.

– На самом деле у меня есть замечательная причина, – ответил я. – Я хочу предупредить герцога Джилларда о том, что кто-то планирует его убить.

Пэррик встал как вкопанный и посмотрел на меня так, словно я вошел в бальный зал совершенно нагой.

– Фалькио. – Он глубоко вздохнул и продолжил: – Святые угодники, и это всё? Кто-то уже пытался убить герцога, мы поймали этого ублюдка три дня назад.

Я оглянулся на двадцать рыцарей, которые окружали нас, и ухмыляющегося Шивалля и вошел в тронный зал. Герцог поклялся убить меня, и у него больше не было причин оставлять меня в живых.

Больше всего в герцогском дворце в Рижу я ненавидел его нынешнего владельца. На втором месте стоял архитектор, соорудивший эту громадину, а потом и все, кто перестраивал дворец на протяжении двухсот лет. Они сделали всё, чтобы дворец стал идеальным воплощением герцогской власти, начиная от огромного бального зала в несколько этажей, построенного так, чтобы приглашенные гости чувствовали себя крохотными и незначительными, до спален и коридоров, которые становились тем уже и меньше, чем дальше они находились от собственных покоев герцога. Все двери и альковы напоминали гостям об их положении. Но больше всего мне нравилось, что хранилища с запасами провизии не закрывались и находились на первом этаже рядом с комнатами для слуг. Зачем искушать горничных и посыльных деликатесами и кушаньями, которые так легко украсть? Потому что никто из слуг Джилларда, каким бы глупым он ни был или в каком бы отчаянном положении ни находился, не рискнул бы совершить подобное преступление. Напоминанием о необходимости мудрости и сдержанности служила огромная железная дверь в конце коридора, за которой находилась двадцатифутовая лестница, ведущая на нижний этаж огромного подземелья. Но, словно этого было недостаточно, чтобы держать в узде голодных слуг, которым мало платили, в их комнаты днем и ночью проникали звуки из подземелья, напоминавшие о том, что с ними случится, если их поймают на краже.

Древняя пословица гласит: «Рижу вэ аурут эт фаба», что означает «Деньги и страх правят в Рижу».

Около полуночи мы ввосьмером спустились по лестнице на нижний этаж подземелья. Я взял с собой Кеста, Дари и Валиану, и Джиллард потребовал, чтобы с ним также пошли Шивалль и двое рыцарей, в том числе и Пэррик. Это показалось и странным, и грустным одновременно: Джиллард не доверял никому, кроме человека, который обманывал его на протяжении последних пяти лет. С другой стороны, рижуйцы – народ прагматичный, а Пэррик неоднократно спасал Джилларду жизнь.

Пэррик снял доспехи и надел форменный плащ – ни Джилларду, ни мне это не понравилось.

– Он мой, черт побери вас обоих, – выругался Пэррик. – Я его заслужил уже дважды, и тот, кто с этим не согласен, может попытаться отобрать его у меня.

Мы с герцогом переглянулись.

– Носи что хочешь, – сказал Джиллард. – Только верни мне сына.

Второй рыцарь, сэр Истан, похожий на девушку, с волосами мышиного цвета, был единственным, кому Шивалль доверил новость о похищении сына герцога. Возможно, это произошло благодаря его юному возрасту и отсутствию амбициозных союзников. Нервный юноша медленно спускался по лестнице, тяжело ступая, словно не ждал, что ему доведется отсюда выйти. По милости Джилларда я совсем недавно провел здесь пять суток – неужели всего лишь пять? – и полностью разделял страхи юного рыцаря.

А что, если все это ловушка, подумал я. Что, если убийцы и вся это история с похищением придуманы для того, чтобы заманить меня в идеальный маленький ад, созданный руками Джилларда? Нет, не может быть. Что-то у меня паранойя разыгралась… И все-таки я на собственном опыте узнал, что властители в Рижу способны устроить пожар в стране ради воплощения собственных жалких амбиций.

Так или иначе, но скоро я всё узнаю, подумал я. Когда мы спустились, Шивалль остановил нас жестом.

– Мы пойдем по главному коридору, – сообщил он надменным, не терпящим возражений голосом. – Затем свернем в коридор поменьше и выйдем к черной стальной двери, за которой находится лестница на нижний этаж. Черная дверь – это единственный способ спуститься туда. Как объяснил уже герцог Джиллард, ее невозможно взломать. – Он взглянул на меня, не пытаясь даже скрыть своей ненависти. – Поэтому пришло время спросить, как именно вы собираетесь проникнуть внутрь?

Конечно же, я этого не знал, но, если мы не найдем способа попасть внутрь, Томмер непременно погибнет, а вслед за ним и Джиллард, и еще один герцогский род будет уничтожен. Герцогство развалится, и прежде, чем мы поймем, что произошло, Тристия окажется ввергнута в хаос гражданской войны.

– Всё просто, – ответил я. – Постучу.

Шивалль фыркнул и повел нас по широкому каменному коридору, ведущему на первый этаж подземелья. Его пересекали узкие ходы, освещенные небольшими бронзовыми светильниками, которые были подвешены к потолку.

– Сколько здесь камер? – спросила Дариана, заглянув в одно из ответвлений.

– На этом этаже? Сто. В каждой может содержаться от трех до десяти узников в зависимости от наших пожеланий относительно условий содержания.

– Вы можете содержать тысячу узников? – не веря своим ушам, воскликнула она. – Что может произойти, чтобы столько людей было арестовано?

Шивалль обернулся и с улыбкой поглядел на меня.

– Мятеж.

Наши шаги эхом отдавались в коридоре, а в камерах шевелились узники и восклицали:

– Прошу вас, судари, это ошибка! Я никогда не… – Первый голос угас, за ним тут же зазвучал второй, третий.

– Сколько узников у вас сейчас? – спросил Кест у герцога.

– Не так уж и много, меньше пятидесяти, – сказал он. – Включая около двадцати женщин и пятерых-шестерых детей.

– Вы держите детей в темнице? – схватилась за клинок Валиана.

Герцог Джиллард посмотрел на нее с удивлением и искренним непониманием.

– Я же не настолько жесток, чтобы разлучать их с родителями.

Я замедлил шаг, и Кест тут же последовал моему примеру. Я сделал знак остальным, и, когда они немного обогнали нас, я повернулся к другу и пробормотал:

– Если мы вытащим Томмера живым, каким-то образом остановим гражданскую войну и не позволим Трин взойти на престол, если произойдет чудо и я не умру в ближайшем будущем… Если все это случится, Кест, то мы вернемся сюда и камня на камне от этого места не оставим.

Кест осмотрел стены, пол и своды.

– Похоже, дворец сложен из нескольких тысяч тонн камня, Фалькио. Просто хочу сказать, что будет сложно его разрушить.

Я вынул метательный нож и процарапал на камне линию.

– Найдем способ.

– Первый закон гласит, что все люди свободны, – процитировал Кест. – А к преступникам это тоже относится?

– Нет, – ответил я. – Но, зная Джилларда – пусть не близко, но и этого достаточно, – полагаю, что наказание большинства узников не соответствует их преступлениям.

Из глубин подземелья донесся тихий угрюмый голос:

– Первый закон гласит, что все люди свободны.

Я оглянулся, пытаясь понять, откуда исходит звук.

– Да ладно, – сказал Кест. – Просто кто-то повторил мои слова.

– Первый закон гласит, что все люди свободны, – фальшиво пропел голос. – Без свободы… невозможно служить всем сердцем. Невозможно служить богам. Невозможно служить королям. К черту королей. Невозможно служить всем сердцем. А сердце важно. Боги… Боги не важны. Сердце, вот что важно. Человек должен быть свободен.

Мои глаза округлились. Я узнал этот голос. «Ближе к концу он звал тебя по имени», – сказал Шивалль. Мелкое лживое чудовище.

Я побежал дальше, крикнув:

– Кест, помоги мне отыскать того, кто поет.

Мы бросились в один из проходов, мимо больших и маленьких камер, наполненных изощренными орудиями пыток с шипами и винтами, толстыми кожаными ремнями, от которых исходил запах кала, мочи и человеческих страданий. Эхо неслось отовсюду.

– Кого мы ищем? – спросил Кест.

– Уродливую скотину с седеющими короткими волосами. Просто иди на звук.

– Четвертый закон гласит, что детей нельзя обижать, – промычал голос. – Ребенок мал и глуп, он ничего не смыслит. Нельзя сажать ребенка в темницу. Нельзя налагать на ребенка штраф. Нельзя обижать ребенка. Четвертый закон гласит…

– Фалькио! – услышал я возглас Кеста; голова его вынырнула из прохода, он помахал рукой, чтобы привлечь мое внимание.

Вместе мы подошли к камере длиной в семь футов, отделенной от коридора толстыми железными прутьями от пола до потолка с вмонтированной в них маленькой дверью, через которую можно было войти в камеру. Внутри находился человек, прикованный цепями к стене. Бледный, рябой, с маленькими глазками и толстыми губами. Он не мог сесть, так как руки были прикованы слишком высоко. Я вспомнил эти руки, толстые пальцы, жесткие костяшки, которые столько раз меня били, что, наверное, давно утратили чувствительность. На протяжении многих часов эти руки метелили меня в кровь, день за днем, пока я находился в узилище Джилларда, но они же подняли меня с пола и вывели по коридорам и лестницам темницы наружу. Этот человек, имени которого я не знал, был моим палачом и освободителем. Я называл его Уфом.

– Пятый закон гласит… Чертова преисподня! Что гласит пятый закон? Ладно-ладно. Первый закон. Первый закон гласит, что все люди свободны. Если человек не свободен, он не может служить всем сердцем. Как можно…

– Уф! – позвал я и удивился тому, что голос мой задрожал.

Он поднял голову, и взгляд его стал осмысленным.

– Кто ты? Ты пришел, чтобы снова избить меня? Ладно-ладно. Заходи, бей меня, обломай об меня руки, чертова баба.

– Уф, это я, Фалькио.

Он снова пригляделся.

– Какой Фалькио? – Затем взгляд его скользнул по моему плащу. – Плащеносец? Чертов плащеносец, а? Ты опять тут, чертов болван? Крутой парень, крутой, как чертова обезумевшая лошадь. Я разрушил свою жизнь ради тебя, а ты, придурок, снова сюда вернулся? Да лучше бы я чертову лошадь выпустил.

– Я свободен, Уф, смотри! – Я показал ему руки, чтобы он понял, что на мне нет оков. – Я не узник, но почему, черт побери, тебя сюда посадили?

– Поймали меня чертовы рыцари, привели сюда. Наверное, закон такой: палачу нельзя выпускать болвана-плащеносца. Как первый королевский закон, только наоборот, а? – Он хрипло хохотнул.

– Фалькио, кто-то идет, – предупредил Кест.

Я поглядел на Уфа, прикованного к стене. Его маленькие глазки не отрываясь смотрели на меня.

– Я вернусь, – пообещал я, – и вытащу тебя отсюда, клянусь.

– Клянешься? Чертов плащеносец. Ты обещаешь. Дерьмо… Всё дерьмо. Вернешься или не вернешься – все равно. Просто…

– Что?

– Расскажи мне пятый королевский закон. Я забываю. Всё время забываю.

Я схватился за прутья его клетки. Уф слышал, как я повторял законы снова и снова, пока находился в заключении. Королевские законы помогли мне не потерять рассудок во время пыток, и те же самые законы, вопреки здравому смыслу, изменили его сердце.

– Пятый закон гласит, что нельзя наказывать человека, не доказав сперва его вины, – тихо произнес я, а потом добавил чуть громче: – Никого нельзя пытать.

Уф улыбнулся.

– A-а, да. Пятый закон – никаких пыток. Теперь я запомню. Смешно, что этот я всё время забываю, а?

– Я вернусь, – пообещал я.

– Хорошо-хорошо, ты вернешься. Глупый чертов крутой плащеносец. В цепях, поди, вернешься?

Несколько часов я просидел на пыльном каменном полу под черной дверью, которая отделяла меня от Томмера. Я почти не общался с ним – знал лишь, что он любил трубадура Бала Армидора и что, когда я призвал людей стать присяжными на Рижуйском валуне, он тоже взял монету и тем самым спас не только меня, но и Алину.

Я не могу сломать тебя, молча обратился я к двери. Не могу ни расплавить тебя, ни просверлить, ни выбить. Как такая мелочь, как ключ, может открыть тебя?

Герцог Джиллард сидел в нескольких футах от меня и наблюдал за мной. Остальные вернулись в коридор пошире, чтобы обсудить более сложные и менее осуществимые способы спасения Томмера.

– Нет никакой надежды? – спросил Джиллард. – Я построил темницу для врагов, из которой невозможно убежать, и теперь они уловили в нее душу мою.

Выход есть. Должен быть.

Колокольный звон эхом заметался по темнице, отражаясь от стен; высота звука слегка менялась, пока он не превратился в пугающий хор.

– Четыре утра, – сказал Джиллард. – Как полагаешь, когда убийца вновь станет мучить Томмера своей адской пылью?

Глаза его наполнились страданием: он вполне осознавал свою вину в том, что произошло. Герцог поглядел на прорези в двери.

– В первый день, когда Томмера схватили, я привел колдуна. Очень дорогого. Говорили, что это он произнес заклинание и разрушил стены замка в Невилле.

– И что он сказал?

Джиллард хрипло рассмеялся.

– Сказал, что если я хочу разрушить стены дворца, то за определенную плату он за это возьмется.

– Но не дверь?

– Железо, – объяснил герцог. – Все дело в нем. Оно ослабляет силы, которые насылает колдун.

– Как это вообще работает? – спросил я, не ожидая ответа. Ненавижу магию.

– Кто знает? – ответил Джиллард. – Они говорят загадками и стихами, все эти колдуны и маги. Порой я ненавижу магию и всех, кто ей занимается. Надо было бросить этого наглого ублюдка в темницу, но, если ты пойдешь против одного, считай, что пошел против всех колдунов на свете.

Наверное, в этом был определенный смысл. В Тристии существовало несколько человек, которые на самом деле разбирались в магии. И они, вне всяких сомнений, привыкли присматривать друг за другом в случае необходимости. Жаль, что охранники темницы до этого не додумались.

Погоди-ка… А что, если додумались? Я посмотрел на Джилларда.

– Другие охранники – сколько их всего было?

– Четверо.

– Один в темнице – предположительно, мертв?

– Да, так сказал сэр Тужан.

Я поднялся.

– Мне нужно поговорить с оставшимися тремя!

– Зачем? – спросил Джиллард, тоже поднимаясь. – Я же сказал…

– Потому что вы убили охранников, потерявших ключ, и пригрозили уничтожить всех остальных, если он не найдется.

– Не понимаю, как…

– Вы сказали, что они дважды находили потерянный ключ. Каковы были шансы оба раза найти столь маленькую вещицу?

Джиллард смотрел на меня так, словно я не мог сложить два и два.

– Думаю, шансы высоки, раз уж они все-таки нашли его.

– В этом и суть, они его и не искали. Охранники знали, что умрут, если потерянный ключ не будет найден, поэтому они кое-что предприняли, чтобы защитить друг друга.

Джиллард нахмурился.

– Что?

Он так до сих пор и не понял. При всей своей жестокости и хитроумии он не замечал очевидного.

– Они сделали дубликат.

Мы медленно спустились на нижний этаж темницы: тусклый свет фонарей освещал пыль и засохшую кровь, которая змеилась, подобно прожилкам руды, по двадцати семи ступенькам лестницы.

– Дорога сужается книзу, – заметил Кест. – Если нас ждет засада, мы не сможем ее избежать.

Я ничего не ответил, пытаясь справиться с тяжелым запахом. Иногда, чтобы посильней напугать своих слушателей, барды рассказывают о запахе отчаянья. Это не метафора. Страх в самом деле пахнет. Представьте себе смесь запахов пота, дерьма, крови, затхлого воздуха, заплесневевших каменных стен – и, как говорят жонглеры, вуаля! Это и есть настоящий запах человеческого отчаянья. Он обрушился на нас, когда мы спустились вниз.

Дариана скользнула вперед и заглянула в один из темных коридоров, который уводил в сторону по кривой.

– Что это за адская преисподня?

– Это уж точно – адская, дамочка, – ответил Уф.

Я хотел сказать что-нибудь умное, но ничего не приходило в голову. Я провел слишком много времени в подобных подземельях, но это место… Становилось понятно, почему никто не может отсюда сбежать.

Шивалль заметил мою тревогу и улыбнулся.

– Дорога разветвляется в разных направлениях, словно садовый лабиринт, – гордо сказал он. – Даже если человеку удастся сбежать из камеры, ему будет сложно добраться до лестницы. Многие ходы заканчиваются тупиками, а в некоторых для разнообразия скрываются ловчие ямы. Когда мы отправляем человека сюда, шкурник, он уже никогда не увидит света.

– Если только он не захватит это подземелье, – заметила Дариана. – И что ты тогда будешь делать, жирный слизняк?

Я заметил, как расширились глаза герцога, когда он увидел воду, сочащуюся по стенам, – словно Джиллард никогда раньше не видел, где исполняются его приказы.

– Это не по моему…

– Замолчите, – шепнул я, пытаясь заглушить в себе страх. Проклятье! Все произошло так быстро. Нужно понять, где находятся Томмер и его похититель, прежде чем он нас обнаружит. – Нам надо разделиться, – обратился я к герцогу Джилларду. – Вы пойдете назад, ваша светлость. Если убийца вас увидит, то попытается убить первым, и потом, выполнив свою миссию, он повернет клинок в сторону Томмера.

Джиллард, герцог Рижуйский, искоса посмотрел на Уфа.

– Думаешь, я позволю этому… этому существу рискнуть своей жизнью ради моего сына, а сам отсижусь у себя в покоях?

– Хрен тебе, – дружелюбно сказал Уф.

– Грязный пес! – сплюнул Шивалль. – Я вырву твой язык, когда всё…

Уф протянул свою лапищу, положил ее на макушку Шивалля и очень медленно сжал.

– Может, я и пес, – сказал он. – Но я чертовски сильный пес, а? Чертовски сильный.

От давления Шивалль выпучил глаза – пальцы Уфа всё крепче впивались в его череп.

– Может, мальчишке как раз пригодится сильный парень, а? А не жирный червяк, который корчится в грязи.

– Хватит, вы, – сказала Валиана. Она была бледна, но говорила твердым голосом. – Уф, отпусти. Томмер там, внизу, мы должны найти его, а не драться друг с другом.

Уф освободил Шивалля и улыбнулся.

– Хороша девка! Ты шлюха? Шлюхи меня любят.

Святая Ифилия, Вырезавшая себе сердце! И это герои, с которыми мне предстоит спасать мальчишку?

– Пошли, – сказал я. – Кест, ты возьмешь сэра Истана и Уфа. Валиана, отправишься с Пэрриком. Я – с его светлостью.

– А меня оставишь со слизняком? – спросила Дариана, меряя взглядом Шивалля.

– Он знает этот этаж лучше всех. Но если тебе так проще, не очень-то и важно, вернется ли он обратно живым.

Она улыбнулась – Шивалль побледнел.

– Что нам делать, если мы кого-нибудь найдем? – спросила Валиана.

– Если найдете Томмера, то пусть один из вас попытается его освободить, а другой в это время его охраняет.

– А если встретим убийцу? – На этот раз ей не удалось сдержать дрожь в голосе.

– Кричите так громко, как только можете. Остальные прибегут на ваш голос. Делайте всё, что сумеете, чтобы удержать его на расстоянии. Если это дашини, то не пытайтесь сражаться с ним, как с обычным противником: не выйдет. Это все равно что драться с человеком, у которого стальной змеиный язык длиною в три фута. Старайтесь держаться от него как можно дальше и, ради святых, не вдыхайте пыль.

– И еще, – добавил Кест. – Когда мы найдем убийцу, пропустите меня вперед и держитесь сзади.

– Почему? – спросил сэр Истан, не в силах скрыть облегчение.

– Потому что он мой и больше ничей. Мой. – Кест поглядел на меня. – Мне это необходимо.

Я заметил, что по краям его кожа начала светиться красноватым светом, и кивнул.

– Ладно. Где-то в этом аду есть человек, который прячется в тени и танцует со смертью. Ему неведом страх. – Я достал рапиру из ножен. – Но мы его научим бояться.

– Простите, если я застал вас врасплох, – без всякой иронии сказал сидевший на полу. – Как неучтиво с моей стороны.

Я моментально осмотрел железную дверь камеры и тут же испытал прилив облегчения, поскольку на ней висел замок. Внешний засов также был задвинут в приваренные петли.

Джиллард подошел ближе и увидел сидевшего в клетке.

– Кто ты такой? – спросил он.

– Вы не узнаете меня? Ну конечно, нет: на мне же была церемониальная одежда, когда я пришел к вам. Неважно. В душе я такой же человек, как и вы. Хотя, возможно, и не такой. Скорее уж как Фалькио.

– Ты меня знаешь? – удивился я.

– Как же тебя не знать? Ты убил двух моих братьев – подобное никому прежде не удавалось. Ты у нас легенда, Фалькио: историю о тебе рассказывают снова и снова, она как водопад, разбивающий камень.

Само по себе то, что дашини знал мое имя, уже напугало меня, и я попытался скрыть свои чувства за ложной бравадой.

– Дайте знать, когда воздвигнете мне памятник. Можно сделать его и повыше, чем в реальности.

Человек в клетке засмеялся.

– Мне нравится твое чувство юмора: оно освещает даже такое темное место, как это. Но они сделают для тебя не статую, а кое-что более грандиозное. То, благодаря чему весь мир будет тебя помнить сотни лет.

– Ты говоришь «они», словно себя к ним не относишь.

Юноша не дрогнул лицом, но я вдруг почувствовал, как он замер, словно растерялся.

– Я пришел, потому что усомнился в мудрости некоторых соглашений, которые были заключены.

– Каким соглашений? С кем? Вы…

– Довольно! – оборвал Джиллард. – Кто этот человек? Почему он здесь?

– Это и есть убийца, – ответил я. – Человек, который пришел уничтожить вас.

Джиллард неуверенно заглянул внутрь камеры. Наверное, у него не было возможности допросить ассасина, когда Пэррик с рыцарями его схватили. Герцог дернул ручку двери.

– Она заперта. Как это возможно?

– Отойдите от решетки, – сказал я, оттаскивая Джилларда к стене. – Если хотите жить, держитесь подальше от нее. Вы никогда прежде не находились так близко к своей смерти, как сейчас.

Дашини раскинул руки.

– Какой осторожный! Ты погляди на меня. Я совсем один, мои одежды отняли. Забрали клинки. И пыль тоже. Я наг. – Он, не вставая, подался вперед. – Беззащитен.

– С этим мы согласны, – сказал Джиллард и повернулся ко мне. – Убей его, пронзи ему сердце клинком. Сейчас же!

Я не отвел взгляда от дашини.

– Он сидит слишком далеко – я не дотянусь. А если суну руку в камеру и попытаюсь, он разоружит меня. Овладеет клинком.

– Тогда метни в него нож, черт тебя побери!

– Тогда он получит нож. Он дашини, ваша светлость. Даже если я попаду в него, он вытащит нож. И прежде чем хоть капля крови из его раны прольется на пол, нож уже будет торчать в вашем горле.

Джиллад начал сердиться.

– Тогда мы пойдем и приведем с собой арбалетчиков. И они…

– Помолчите, – сказал я.

Мы с дашини не отводили друг от друга взгляда, и, хотя он сидел расслабленный и безразличный, я понимал, что он продумывает десятки различных способов убить герцога, не выходя из камеры, а я размышлял, как его остановить. Юноша сидел за железной решеткой, под замком, но отчего-то я чувствовал себя беззащитным, словно угодил в ловушку.

Немного подумав, я сунул рапиры в ножны.

– Что ты делаешь? – спросил герцог.

– Освобождаю руки.

– Ты рехнулся? Он заперт в камере, и даже если у него есть ключ, ему понадобится время, чтобы дотянуться до замка и открыть его.

– Этот герцог, которого ты защищаешь, глуп и беспомощен, – сказал дашини. – Думаешь, стоит сохранять ему жизнь? Интересно, а сын его настолько же глуп?

Джиллард двинулся к решетке.

– Поглядим, кто из нас глуп, когда я…

Я схватил герцога за ворот, как раз когда дашини вскочил. Его руки, как две стрелы, мгновенно протянулись сквозь решетку, пальцы собрались, словно клюв хищной птицы, целясь в горло Джилларда.

Дашини чуть было не схватил его, но я успел оттащить герцога к стене. Ударил убийцу кулаком по запястью, но он выкрутил руку ладонью вверх и уже схватил за запястье меня. Прежде чем он успел сжать руку, я высвободился и тут же ударил кулаком. Но он уже убрал руки и стоял в центре клетки, спокойно глядя в мою сторону, словно ничего не произошло.

Герцог Джиллард пришел в себя. Теперь он старался держаться поближе к стене.

Дашини улыбнулся.

– Ты быстр, Фалькио. Я думал, ты будешь двигаться медленнее, учитывая сложности со здоровьем.

– Ты, похоже, слишком много обо мне знаешь. Назовешь свое имя, и мы еще крепче подружимся.

– Ты знаешь достаточно. Я – дашини, в каком-то смысле; меня послали сюда, чтобы оказать последнюю милость Джилларду, герцогу Рижуйскому.

– В каком-то смысле? – переспросил я и пригляделся к нему. Он выглядел как обычный житель Тристии, может, даже был родом из Пертина, где я родился. Но меня не это насторожило. Я вспомнил лица двух дашини, которых убил в Рижу. – На тебе нет татуировок.

– Я – Необагренный. Герцог должен был стать моей первой жертвой. – Он почтил Джилларда полупоклоном и улыбкой. – Это считается большой честью.

– Почему, когда ты напал на герцога, с тобой не было другого дашини? Где твой азу?

– Он… стал непригоден после недавних событий.

– Почему ты в камере?

Если бы у него был ключ, если бы он мог выйти, то уже давно бы убил Джилларда и меня. Как он пытается нас обыграть?

– Как и многое в этом мире, ответ не так интересен, как вопрос. – Он взглянул на потолок, огляделся вокруг. – Я здесь, потому что меня поймали. Рыцари напали. Я убил троих слишком быстро, они рухнули на меня, и в какой-то миг я потерял равновесие.

– Наверное, тебе стыдно, – заметил я.

– Весьма.

Джиллард, несмотря на страх, больше не мог сдерживаться.

– Где мой сын, черт тебя подери?

– Здесь, – ответил дашини. – Где-то тут. Я слышу порой, как он кричит. И плачет тоже, в основном по ночам. Это поразительно… но он никогда не зовет вас, герцог Джиллард. Не кричит: «Папочка, папочка, спаси меня». Он зовет какого-то Бала Армидора, который никогда не приходит, потом мальчик перестает кричать и плачет. Вы этого человека в темнице замучили, ваша светлость? Ах да, еще он иногда зовет Фалькио. Разве не странно?

Джиллард бросил на меня взгляд, полный злобы, но на этот раз он, по крайней мере, не поддался на уловки дашини.

– Почему твои приятели-убийцы оставили тебя здесь? Что они надеются получить взамен?

Дашини не ответил. Просто посмотрел на меня с улыбкой, и я снова уловил его неуверенность.

– Другие убийцы – не дашини, – сказал я.

– А кто тогда? – спросил Джиллард.

– Не знаю. Думаю, что и он этого не знает.

Лицо Джилларда превратилось в маску, скованную страхом и непониманием.

– Но сэр Тужан сказал, что убийцы травят Томмера порошком дашини и сводят его с ума.

– Ваши рыцари поступили глупо, отобрав мои вещи, – сказал дашини. – Целее были бы, если бы оставили их мне.

– Поступи они так, – ответил Джиллард, – ты бы давно бежал.

– Знаете, – грустно вздохнул дашини, – так думают лишь простейшие. Вы видите человека в клетке и думаете, что поймали его. Поверьте, я могу сбежать отсюда в любой миг, когда захочу. – Он поглядел на грязный пол камеры. – Хотя, конечно, для этого потребуются некоторые усилия, но сделать это просто, особенно если бы Фалькио не пытался сломать мне пальцы.

– Тогда почему ты не сбежал раньше? – спросил Джиллард.

Дашини улыбнулся.

– Потому что вы еще не умерли, ваша светлость.

Джиллард невольно отшатнулся и ударился затылком о стену.

– Кто подослал тебя убить герцога? – спросил я.

Дашини поглядел на меня и склонил голову набок.

– Зачем мне отвечать на подобный вопрос? Дашини всегда стремились уничтожить порок. Время герцогов прошло. Ты же сам это понимаешь.

– Ты, грязный…

Я поглядел на Джилларда.

– Помалкивайте, ваша светлость. Если хотите жить, если хотите, чтобы Томмер выжил, помалкивайте. Он говорит с вами лишь затем, чтобы вывести вас из себя и толкнуть на безрассудство.

Затем я повернулся к дашини.

– Почему вы убиваете детей, которые даже не понимают, что значит быть наследниками герцога? Неужели они тоже настолько порочны, что вы закалываете их в постели под покровом тьмы?

Дашини поглядел на меня из-за решетки. Лицо его не выражало чувств, но от него исходило напряжение и даже гнев.

– Мы – дашини. Мы убиваем тех, кого нужно убить, – сказал он, а затем медленно, с расстановкой добавил: – Мы не убиваем детей.

– И все же вы убили жену герцога Исолта и его сыновей Лукана и Патрина. Вы убили Аветту, его дочь.

Она любила рисовать собак, как сказал Шуран. Надеялась, что если рисунок понравится отцу, то он подарит ей щенка на день рожденья.

– Нас послали убить герцога Исолта, – возразил дашини, – а не женщину и ее детей.

– Так что там произошло? Несчастный случай? Один из ваших братьев поскользнулся и случайно прирезал всю семью?

Дашини скривился.

– Мы – острейшие клинки, а не тупые деревянные дубинки. – Голос его кипел от гнева. – Мы не убивали семью герцога Исолта.

– Тогда кто это сделал?

– Может, один из ваших? – предположил он. – Шкурники сильно ненавидят аристократов.

Он хотел отвлечь меня, сыграть на моих сомнениях, и это о многом говорило.

– Думаю, ты уже знаешь, что это не так.

– Тем хуже, – ответил он. – Возможно, твой король был бы до сих пор жив, если бы его интуиция не подвела. Несмотря на все это, Фалькио, смерть властителей всегда приносит хаос. Ты лучше всех должен бы знать это. А когда возникает хаос, многие хотят воспользоваться им, обвиняя друг друга.

Святой Денеф, Обманувший богов! Так вот почему дашини все еще здесь, живой, когда с остальными узниками жестоко расправились.

– Черт, тысяча чертей! – воскликнул я.

– В чем дело? – спросил Джиллард. – Что происходит?

Вот что случилось с Уинноу. Она получила рану в бедре, защищая герцога Исолта от дашини, посланных убить его, но кто-то другой прикончил ее и семью герцога и выставил всё в таком свете, будто Уинноу в этом виновата. Один из заговорщиков подослал дашини убить герцогов, но кто-то воспользовался этим хаосом, чтобы расправиться с их семьями. Вместе они не работают, а это значит, что два игрока пытаются управлять событиями, оставаясь в тени. Один хочет ослабить власть герцогов, а другой жаждет разрушить страну целиком.

– Скажи мне, что происходит! – бешено потребовал Джиллард. – Прошу тебя! Скажи, что с моим сыном?

Я замешкался, прежде чем произнести следующую фразу, потому что до сегодняшнего дня даже представить не мог, что когда-нибудь это скажу:

– Проклятых дашини подставили.

Те, кто схватил Томмера, используют его как приманку, чтобы заполучить Джилларда и расправиться с ними обоими. Затем они уничтожат дашини и сделают вид, что это он совершил убийства, но не смог выбраться и умер от ранений.

Я уставился на парня, сидевшего в тени. Теперь я понимаю, что тебя беспокоит, как бы ты ни пытался это скрывать. Ты не знаешь, кто убивает детей. Тебя обвели вокруг пальца, как болвана, тебя и твоих братьев-дашини, но тебе нет до этого дела.

Дашини кивнул, хотя я ничего не сказал. А затем без всякого выражения в голосе он произнес:

– Мы пропали.

И мне вдруг показалось, что он меня умоляет.

– Где они? – спросил я. – Где они держат мальчика? Если не ты и не твои братья-дашини убивают наследников, то тебе не нужно защищать тех, кто это делает.

– Я не знаю, – ответил он. – Но не думаю, что теперь мальчика будет сложно найти.

– Теперь? Почему теперь? – спросил Джиллард.

Мне в голову приходил лишь один ответ: надо молиться, чтобы Кест и остальные уже нашли его.

Раздался странный писк, словно какое-то насекомое слишком близко подлетело к моему уху, но затем звук быстро изменился: отражаясь от стен, он заметался по проходам подземелья. Стал громче и превратился в жуткий стон, переходящий в крик ужаса, и я почувствовал, что сейчас сойду с ума от этого звука.

В глазах дашини мелькнуло сочувствие, и он сказал:

– Потому что наступило утро, а в это время они всегда истязают мальчика.

Мы добежали до камеры за несколько секунд, но за это время успели проиграть битву. Сэр Истан умирал, лежа у железных ворот, кровь полилась у него из горла, когда он попытался встать в последний раз. В коридоре Пэррик на полу боролся с рыцарем, который прежде лежал рядом с Томмером. Рыцарь колотил кулаком по рукояти кинжала, который торчал у Пэррика между ребер – наверное, ему удалось обнаружить зазор между защитными пластинами плаща, – жуткий крик, от которого стыла кровь в жилах, эхом заметался по камере. Рыцарь поднялся, вытащил кинжал и вонзил его Пэррику в лицо. Уф подбежал к рыцарю, схватил его за длинные каштановые волосы и швырнул в мою сторону. Я ударил противника рапирой в правое плечо, затем в левое: хотел, чтобы он еще пожил немного и успел рассказать, кто приказал устроить нападение. Пусть помучается.

Послышался лязг – я оглянулся и увидел, как сэр Тужан закрывает дверь в камеру. Он заперся с Валианой, Джиллардом и Томмером; сквозь вертикальные прорези в двери я увидел, что он оборачивает тряпицей лицо, оставив открытыми лишь глаза. Мальчик все еще лежал на полу и не двигался. Валиана с Джиллардом сидели скрючившись в разных углах, стеная от ужаса.

Пэррик схватил меня за ногу, чтобы привлечь внимание.

– Пыль, – прошептал он. – Когда ты ушел, Тужан бросил в нас горсть пыли. Это… Святые угодники, Фалькио, это намного хуже, чем я думал…

Я понимал, что он имеет в виду: никогда не забуду пыль дашини и то, что она сотворила с моим разумом…

Я огляделся, не найдется ли другого способа пробраться в камеру, но черная железная дверь с тремя узкими, в два пальца шириной, вертикальными прорезями была единственным входом. Даже если бы я метнул нож через узкое отверстие, то вряд ли смог бы попасть в Тужана, и уж тем более не хотел рисковать, случайно ранив кого-то другого. Тужан тоже не рисковал: он бросился к пленникам, схватил Томмера и прикрылся им, как щитом.

– Даже не пытайся что-нибудь предпринять, шкурник, – сказал рыцарь, обвивая рукой шею Томмера. – Маленькие мальчики на удивление очень хрупкие. Хрусь-хрясь, и всё!

Я смотрел на сэра Тужана и старался понять, как остановить его. Он все еще был в крови: теперь стало ясно, что это не его кровь. Такая простая уловка. И все те мелочи, которые никак не укладывались в голове, наконец-то разъяснились. Он вместе с двумя товарищами украл ключ герцога, затем притащил сюда Томмера. Закрывшись в подземелье, они перерезали глотки всем узникам, затем послали наверх Тужана с требованиями похитителя. Пыль дашини позволяла удерживать Томмера в послушании…

Но почему они убили третьего? Может, он стал сопротивляться, когда понял, что остальные двое задумали? Сохранилась ли у них хоть капля совести?

– В чем дело, шкурник? – издевательски спросил Тужан. – Нечего сказать? Не хочешь узнать, как я отсюда выберусь после того, как убью Джилларда? И мальчика, разумеется, тоже.

Я не ответил, потому что был уверен: когда погибнут герцог и его сын, а потом и все мы, Тужан убьет дашини и представит себя горюющим героем, который сумел отомстить за своего герцога. Это наверняка понравится его товарищам: многие из них и без того презирают Джилларда. Он станет говорить о рыцарской чести, о воле богов и о шансе основать новую, славную династию, и рыцари его поддержат. Мне не было до всего этого дела: единственное, о чем я сейчас думал, – это как спасти мальчика и пронзить клинком черное сердце Тужана.

Валиана сидела в углу, скорчившись. В глазах ее плескался ужас, вызванный порошком дашини; она столкнулась со мной взглядом и попыталась взять себя в руки и встать, но тут же упала на пол и вскрикнула от страха, слезы заструились по ее лицу. Проклятые дашини и их чертов порошок. Как же отвратительно, что люди, умеющие так хорошо драться, используют яд, чтобы ослабить своих противников.

– Ну же, шкурник. Ты наверняка умираешь от любопытства и хочешь узнать, почему мы с сэром Одиаром решили убить нашего герцога и его единственного сына. Почему трижды прославленные рыцари…

– Пожалуй, нет, – ответил я, лихорадочно ища выход. – Полагаю, вы просто негодяи и трусы. Другого ответа мне и не требуется.

Я не мог метнуть в него нож: даже если бы просунул руку с клинком сквозь прорезь, мне не удалось бы размахнуться, чтобы причинить ему серьезный вред. А ему достаточно двинуть рукой, и он свернет Томмеру шею. Если бы Брасти был здесь, он бы выстрелил Тужану прямо в глаз или еще куда-нибудь, но я не мог похвастаться такой меткостью.

Будь ты проклят, Брасти, что бросил нас, когда ты так нам нужен!

– Мы – люди чести! – прорычал Тужан, обиженный тем, что я не уделил должного внимания его хладнокровному злодейскому плану. – Герцоги подвели рыцарей Тристии. Они подвели всю нашу страну. Они…

– Замолчи, – сказал я. – Ты мешаешь мне думать.

Уф оттолкнул меня и начал бросаться всем телом на дверь, снова и снова. Он был сильнее, чем кто бы то ни было, и железная дверь задрожала под его натиском. Возможно, лет через сто он бы ее и выбил.

– У тебя есть план, крутой парень? – выговорил он, тяжело дыша.

План у меня был. Пусть и не очень хороший. В первый раз, когда на мне испробовали пыль, я чуть не задохнулся от страха. Однако Киллата перенесла эту пытку немного легче, и другие женщины тоже: возможно, они могли лучше противостоять порошку… и тогда, может, у нас есть шанс.

Прости, Валиана. Никого нельзя заставлять проявлять подобную храбрость.

– Думаешь, ты тут в безопасности, Тужан? – прокричал я сквозь прорезь. – Ты поступил глупо, запершись в одной камере с плащеносцем.

Тужан захохотал.

– С ней-то? Знаешь, шкурник, когда я впервые услышал, что король стал набирать в ряды странствующих магистратов баб, то подумал, что это какая-то шутка. Есть причины, по которым бабы никогда не станут рыцарями, шкурник.

– Есть причины, по которым рыцари никогда не станут плащеносцами, – ответил я. Посмотрел на Валиану, надеясь, что удастся перехватить ее взгляд, но она лишь бормотала что-то и трясла головой снова и снова. – Это страшно, – крикнул я ей. – Все равно что стоять на утесе и смотреть в пропасть, а потом сообразить, что потерял равновесие и…

– Ты теряешь время, шкурник, – прервал меня Тужан. – В первый раз, когда мы испробовали порошок на мальчишке, я немного просыпал себе на кожу и потом орал и бегал, как сумасшедший.

Уф, стоявший рядом, хохотнул.

Похоже, ты не так уж крут, а?

Закрой пасть, пес, – сказал Тужан. – Когда мы проведем в Рижу праведную чистку, ты будешь болтаться на виселице рядом с герцогом.

– Висеть радом с герцогом? Большая честь для меня, а?

– Валиана, – продолжил я. – Вдохнуть пыль – все равно что впустить ад в свое сердце, я это знаю. Ужасно! Большинство людей не способны с этим справиться. Но за большинством людей не гоняются армии по всей северной Тристии, чтобы убить их, как они гонялись за тобой. Большинство людей никогда не брали в руки клинок, не дрались с солдатами в два раза крупнее них и в десять раз опытнее, как это делала ты.

– Я сломаю мальчишке шею! – выкрикнул Тужан.

– Тогда получишь кинжалом в сердце, умник, а? – сказал Уф.

Тужан прижал Томмера еще крепче. Мальчик немного повернул голову, и теперь на меня смотрели три пары глаз.

– Валиана, – сказал я успокаивающим, насколько возможно, голосом. – Многие бы просто скорчились на полу и не стали бороться с пылью, но им никогда и не говорили, что вся их предыдущая жизнь – одна сплошная ложь. Они не узнавали, что оказались совсем не теми, кем себя считали. Они не восставали против целого мира, как это сделала ты.

Я давил на решетку, пытаясь просунуть руку сквозь прорези.

– Валиана, ты справилась с большим количеством страхов, чем любой живущий на земле. Тебя не остановит какая-то пыль, созданная кучкой трусов, которые так боятся этого мира, что вынуждены скрывать лица за масками. Ты не такая. И раньше ты такой не была, и уж тем более не станешь теперь.

Тужан быстро повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Когда он обернулся ко мне, то даже сквозь ткань, закрывавшую рот и нос, я смог разглядеть отвратительную ухмылку.

– Хорошая мысль, шкурник: думаешь, что смог бы уговорить ее проявить отвагу, словно ты какой-то жалкий уличный священник? Должен признаться, меня тронуло, когда ты пытался уболтать меня у двери. «Когда вы были ребенком, вы же мечтали стать героем». Отлично сказано, шкурник, но, к сожалению, ни тогда, ни сейчас твои слова ни на что не повлияли. Боюсь, в жизни всё бывает не так. – Он наклонился и поднял с пола клинок. – Скоро сюда придут мои друзья.

Я пропустил его слова мимо ушей.

– Валаиана, пришло время, – твердо сказал я. – Ты говорила, что хочешь, чтобы твоя жизнь имела смысл. Так сделай это сейчас. Время пришло. Встань и убей этого сукиного сына ради меня.

Она взглянула на меня – рот ее перекосился от страха, словно моя просьба казалась намного хуже того, что она увидела под воздействием пыли. Но медленно, очень медленно она заставила себя встать и потянулась за клинком.

Тужан услышал скрип ее плаща и обернулся, и в этот миг я метнул нож. Мне повезло: клинок попал рыцарю в плечо, он вскрикнул и отпустил Томмера. Я достал второй, но, прежде чем успел его метнуть, рыцарь схватил Валиану за воротник и бросил ее к железной стене. Она отскочила к двери, на миг коснувшись пальцами моей руки. Ее колотило.

– У тебя получится, – прошептал я. – Бояться нечего, но…

Она поглядела на меня сквозь прорези в двери. Дрожащие губы вымолвили:

– Помолчи, Фалькио.

Она оперлась рукой о стену, восстановив равновесие, а потом повернулась к Тужану.

– С-сдавайся!

Тужан рассмеялся.

– Хочешь потанцевать со мной, девчонка?

Он поднял острие шпаги и сделал выпад ей в лицо – она отшатнулась к двери. Тут же выпрямила спину и шагнула в центр камеры. Клинок ее дрожал, но она держала его перед собой. Я хотел метнуть еще один нож, однако Тужан принялся ходить вокруг Валианы так, чтобы она все время стояла между нами.

Валиана сделала выпад, целясь Тужану в грудь: рука ее тряслась так сильно, что клинок комично выписывал волны в воздухе. Рыцарь переступил с ноги на ногу, слегка отодвинулся и злобно ухмыльнулся, потому что она промахнулась, но Валиана не собиралась останавливаться. Она продолжала атаковать его, пытаясь обойти защиту, и целилась в живот, шею, ноги. Когда Тужан нападал, она не пыталась парировать удар, положившись на защитные пластины, вшитые в плащ. Я порадовался тому, что она не видела Пэррика, пронзенного сквозь плащ… Пластины, несомненно, защищали ее, но Тужан был крупнее и намного сильнее, и клинок в его руке – тяжелее. Он обрушил палаш на ее плечо, затем ударил по ребрам, каждый раз заставляя меня зажмуриваться от страха.

Тысяча чертей, ты так долго не продержишься. Заставь его двигаться, девочка!

Валиана дралась как могла, но каждый раз, когда она пыталась подставить рыцаря под удар моего ножа, он делал широкий замах – это заставляло девушку передвинуться, чтобы не упасть и отпарировать удар.

– Ты умрешь, девчонка! – сказал Тужан, в который раз сбивая ее клинок с линии. – И как ты себя чувствуешь, зная это?

Она снова приняла защитную позицию.

– Чувствую… облегчение.

Он засмеялся.

– В этом вся история Тристии: глупая девчонка, брошенное отродье безвестных крестьян, представляет себя великим воином. У тебя хоть имя есть, девчонка? – Он поднял клинок и нанес страшный удар по шее наискосок.

Она успела вовремя отбить его, но Тужан отвел клинок и без труда ударил ее по ребрам.

– Я знаю, – радостно сказал он. – Я дам тебе имя! Будем звать тебя Стерва? Или Потаскуха? Может, Шлюха? Больше всего мне нравится Шлюха.

Почти лениво он размахивал клинком вперед и назад по широкой дуге, оттесняя Валиану к железной стене. Он даже не вспотел, а ее силы были уже на исходе.

– Знаешь, – сказал рыцарь, словно всерьез размышлял о сказанном, – Шлюха – слишком короткое слово для настоящего имени. Давай мы тебя будем звать Мертвая шлюха. Так же лучше? Звучит солиднее, не считаешь?

Тужан еще дважды махнул клинком – теперь он двигался быстрее, – ударил по ногам, затем в бок. И я услышал, как треснуло ребро.

Валиана отступила. В любую секунду она могла умереть.

– Прекрати! – крикнул я рыцарю. – Прошу тебя, остановись. Не делай этого.

Тужан оставил меня без внимания: он уже горел праведным гневом и наступал на Валиану.

– Вы правы лишь в одном, сэр рыцарь, – сказала Валиана, дрожа, но держась на ногах. – Это и есть история Тристии, которую рассказывают в подземном чреве отвратительного дворца, стоящего в сердце самого порочного города в мире. Это история рыцаря, бесчестного и трусливого, который готов убить маленького мальчика, чтобы удовлетворить свои грязные желания, захватив власть.

– Молчи, Мертвая шлюха. Я не какой-то там крестьянский сын, на которого ты можешь мычать. Я – рыцарь Тристии.

– Так и есть, – сказала она, пытаясь удержаться на ногах и едва не роняя клинок. – А я… Я – Валиана валь Монд, глупая крестьянка и плащеносец в одно и то же время. – Она сжала в руке оружие. – Я – мертвая шлюха, которая собирается тебя убить.

Она подняла клинок и сделала выпад, целясь ему в живот. Он отбился и ударил ей в грудь.

Быстр, подумал я, он слишком быстр для нее – девушка не успевает парировать. Но Валиана даже и не пыталась, позволив его клинку ударить ее еще раз в грудь слева. Сломалась защитная пластина – могу поклясться, я услышал, как рвется кожа плаща, а затем послышался тошнотворный влажный звук…

Глаза Тужана округлились от удивления и радости.

– Она… она просто сама шагнула на клинок! – Улыбка стала еще шире. – Вот же тупая шлюха! Вообще ничего не соображаешь? Никогда не дралась с законно… законнорожденным?

Рыцарь посмотрел вниз и только тогда увидел острие меча Валидны, лежавшее у него в ложбинке под шеей.

– Добро пожаловать в Тристию, – сказала она и обеими руками с силой вогнала клинок, проткнув его шею и голову насквозь.

Они простояли еще немного, глядя друг другу в глаза – два рассказчика, каждый убежденный в том, что его история правдивей. Затем Тужан яростно заморгал, я увидел, как кровь начала сочиться из уголков глаз: плоть внутри его черепа стала распадаться. Кровь полилась по лицу, и на краткий миг показалось, что он плачет кровавыми слезами раскаяния. Валиана вытащила клинок и оттолкнула рыцаря от себя – падая, он вытянул клинок у нее из груди. Девушка выронила оружие и упала на четвереньки рядом с Томмером, лежащим без сознания.

Нет, прошу тебя, нет, думал я, бессмысленно дергая ручку железной двери.

Очень медленно она водила рукой по грязному каменному полу, пока ее пальцы не нашли ключ. Не глядя, Валиана бросила ключ мне, и я едва не уронил его, но все-таки успел схватить. Руки дрожали, и я никак не мог попасть в замок, поэтому Уф отобрал у меня ключ, вставил в замочную скважину и отворил дверь.

Я вбежал внутрь и рухнул на колени подле Валианы, положил ее голову к себе на колени и прижал к ране платок, который достал из плаща. Ее веки трепетали, она стремительно бледнела.

– Валиана! – прокричал я. – Не уходи! Прошу…

Она сжала мою руку.

– Все в порядке, – едва слышно прошептала она. Затем повернулась и посмотрела на герцога Джилларда, который все еще корчился от страха в углу. – Теперь вы бы не возражали, чтобы у вас была такая дочь.

– Где, черт побери, лекарь? – кричал я, поддерживая Валиану одной рукой, а другой прижимая платок к ране на груди, откуда сочилась кровь.

Томмер поднялся, мутными глазами оглядел камеру, словно только что очнулся от глубокого сна. Подошел к нам и склонился над Валианой.

– Сестра, – сказал он, – ты выглядишь уставшей.

Валаиана заставила себя на миг открыть глаза, слабо улыбнулась ему, но ничего не сказала.

В коридоре раздались шаги, и в дверях появился Кест, за ним Дариана и Шивалль. Следом прибежали стражники герцога.

– Лекарь сейчас придет, – сообщил Кест. – Он шел прямо за нами, скоро будет.

Шивалль вбежал в камеру. Джиллард перестал трястись – просто сидел в углу, что-то бормоча под нос. Я был уверен, что через час он придет в себя и станет таким же мерзавцем, как и прежде.

– Лекарь сначала осмотрит герцога, – как всегда нахально, сказал Шивалль, – затем Томмера. А уж потом, – он с отвращением поглядел на Валиану, – я рассмотрю все остальные просьбы о помощи.

– Кест, – сказал я спокойным голосом. – Когда появится лекарь, немедленно отправь его к нам.

Шивалль повернулся к стражникам, стоявшим за дверью.

– Арестуйте шкурника. Всех арестуйте.

– И еще, Кест, – я обратился к другу, – можешь убить всех, кто будет мешать лекарю осматривать Валиану.

Томмер покачал головой.

– Довольно, – сказал он и указал на тела, лежавшие на полу. – Довольно уже смертей. – Он отвернулся и подошел к Шиваллю. – Мой отец придет в себя. Потребуется лишь несколько часов, чтобы его разум очистился от пыли. А сестра смертельно ранена. Лекарь осмотрит ее в первую очередь.

– Она не ваша сестра, – возразил Шивалль. – Это просто крестьянка. Она…

– Я – сын герцога Джилларда, – сказал Томмер. – И однажды – возможно, даже скоро – я стану герцогом Рижуйским. Вам бы следовало запомнить это, Шивалль.

В одно мгновение из одиннадцатилетнего мальчишки, избитого и напуганного, Томмер вдруг превратился в будущего правителя самого могущественного герцогства Тристии. Лицо Шивалля стало мертвенно-бледным.

– Я… Конечно, сударь.

Томмер повернулся к Валиане и посмотрел на нее с такой теплотой, которую я не предполагал увидеть у мальчика, прошедшего через подобные ужасы.

– Она – моя сестра, раз я так говорю. – Он сел рядом с ней, положил голову ей на плечо и закрыл глаза. – Лекарь осмотрит ее в первую очередь.

– Давайте позволим решать, кого осматривать первым, тому, кто лучше всего в этом разбирается, – раздался голос из толпы. – Расступитесь, болваны.

Стражники пропустили вперед седого старца, который нес в руке кожаную сумку лекаря. Судя по его расшитым красным с золотом одеждам, он был дворянином. Старик взглянул на Томмера, затем на Джилларда, встал на колени и приподнял веко Валианы. Пощупал ее лоб и шею, приложил ладонь к щеке.

– Меня зовут Фиренси, – сказал он. – Моя рука кажется тебе холодной или горячей?

– Немного холодной, немного, – ответила Валиана.

– Она ранена в грудь, – сказал я. – Почему вы…

– Я знаю, где находится рана. Мне нужно понять, как ее тело справляется с ней.

– Положить ее на спину?

– Если хотите убить ее. – Лекарь открыл саквояж и вытащил маленький деревянный ларец. Внутри лежали белые пилюли. – Высунь язык! – приказал он Валиане и положил одну пилюлю ей в рот. – Не глотай, пусть рассосется. Боль уменьшится, и тебе станет легче.

Я вспомнил Бейтину и ее глупых лекарей со сладенькими микстурами, которые избавляли от боли, но не исцеляли.

– Где-нибудь поблизости есть деревенская знахарка? – спросил я.

Фиренси поднял брови, но продолжал смотреть на Валиану.

– Считаете меня придворным фатом, который только и делает, что прописывает богачам ароматические снадобья, чтобы они лучше ублажали своих женушек в постели?

– Я… – Не стоит злить этого человека, лучше от этого не будет, возможно, мне просто следует помолчать. – Нет, я..

– Так вы абсолютно правы, – сказал он и вытащил из саквояжа бинты, пластыри, иглы и пузырьки и поставил их рядом. – Я люблю вкусно есть, сладко пить и мягко спать, и чтобы постель мне застилала служанка. – Он повернулся ко мне и положил руку на плечо. – Но матушка моя была деревенской знахаркой и при желании могла даже полумертвого поставить на ноги. Я позабочусь об этой девушке и сделаю всё, что в моих силах. – Он надавил пальцами на какой-то нерв в плече девушки, словно вогнал туда огромную булавку. – А теперь не мешайте мне и позвольте заняться своим делом.

Я разжал объятия и помог усадить Валиану к стене, но она тут же схватила меня за руку.

– Не хочу умирать, Фалькио.

Я поглядел на нее. Длинные волосы висели сосульками, мокрые от пота пряди прилипли к сморщенному от боли лбу.

– Наверное, выглядит совсем по-другому, но я не хочу. Я боюсь смерти, ужасно боюсь, – прошептала она. – Когда рыцари… Мы с герцогом Джиллардом пытались помочь Томмеру, сэр Истан и Пэррик охраняли вход, чтобы никто на нас не напал. Сэр Тужан и тот, второй, были ранены и выглядели ужасно, но они тут же вскочили с пола – я ничего еще понять не успела, а сэру Истану уже перерезали горло, а Пэррику пронзили бок.

– Ладно, потом расскажешь. Ты не умрешь. – Я посмотрел на Фиренси, который доставал ошметки плаща из раны, хоть кровь продолжала течь. Если он и знал судьбу Валианы, то глаза его этого не выдавали.

Валиана закашляла.

– Тужан сунул руку в синий мешочек и бросил порошок прямо нам в лицо. Я постаралась не дышать, но…

– Он действует через кожу, – сказал я.

– Странно, – сказал Фиренси, нанося на края раны липкую мазь, которая пахла как разлагающийся труп. – Такого в моих книгах нет.

Он начал ощупывать рану – Валиана дернулась и сжала мою руку.

– Когда мы с тобой познакомились, ты бросался в любую опасность, чтобы спасти людей. Ты… Я тебя ненавидела, Фалькио. Потому что из-за тебя я чувствовала себя капризной девчонкой, которая играет в принцессу. Наверное, такой я и была. Когда ты сказал, что остаешься в Рижу, чтобы защитить Алину… Она была никем, просто дочерью не слишком знатного дворянина, и я подумала: «Если он погибнет, сражаясь за жизнь ребенка, пожертвует собой, чтобы спасти одну маленькую девочку… что люди скажут о нем?»

– Что он был идиотом, – сказал я и сел рядом. – Родился крестьянином, вырос болваном, умер идиотом.

– Неправда. – Пальцы Валианы скользнули вниз по моей руке прямо в ладонь. – Ты же уже давно это понял. Что люди будут помнить о нас? Вот что имеет значение. Кто мы такие? Об этом расскажут лишь наши дела, отважные или трусливые, щедрые или жадные. Я не хочу умирать, Фалькио, но если я умру сейчас, что люди подумают обо мне?

– Что у тебя было искаженное представление о философии, – ответил я, следя за руками Фиренси, который накладывал такую толстую повязку на грудь, какой я прежде никогда не видел.

Она засмеялась и тут же скривилась от боли.

– Нет, они скажут, что крестьянская девчонка без имени взяла в руки шпагу, чтобы спасти жизнь сыну герцога, хотя и знала, что он ей не брат. Они скажут, что сирота была такой же отважной, как рыцарь, а потом посмотрят на какую-нибудь глупую девчонку и задумаются, а вдруг и она станет героиней. – Валиана сжала мою ладонь. – Хорошая история?

– Чертовски хорошая!

Она улыбнулась и закрыла глаза.

– Хорошо. Теперь иди и останови все это безумие. А мне хочется спать.

Страх опутал сердце, потому что я заметил, что дыхание ее замедлилось и стало прерывистым.

– Это мазь, – объяснил Фиренси, поднимаясь на ноги и потягиваясь. – Она какое-то время проведет без сознания. Нужно пару часов, прежде чем ее можно будет перенести – я распоряжусь, чтобы убрали тела и доставили одеяла. Ей нужно находиться в тепле.

Меня вдруг осенило.

– Здесь неподалеку, в Мерисо, живет женщина. Ее зовут Эталия…

– Что? Какая-то знахарка? Полоумная ведунья, чьи родители находились в близком родстве? Все еще не доверяете мне, а?

– Она сестра Милосердного света, – сказал я. – Они могут…

– Знаю, кто они такие. – Фиренси оторвал взгляд от Валианы и посмотрел на меня. – Что ж, это не так уж глупо. В основном все это духовная чушь, конечно, но есть и доказательства того, что иногда они ускоряют процесс выздоровления. Значит, Эталия из Мерисо? Я пошлю за ней через день-два.

Я хотел возразить, но лекарь добавил:

– То, что она делает, не поможет при таком ранении, пока само тело не решит, жить ему дальше или умереть. Я пошлю за ней, когда придет время.

Люди Шивалля, которые несли длинные деревянные шесты, обернутые мешковиной, оттолкнули меня. Под руководством Фиренси они развернули их – оказалось, что это носилки. Томмера осторожно подняли и посадили на них. Двое стражников вынесли мальчика из камеры, двое других повторили то же с Джиллардом. Фиренси знаком отослал остальных: очевидно, сам он собирался остаться здесь, чтобы лично приглядывать за Валианой.

Тела Тужана и остальных заговорщиков вытащили из подземелья и бросили гнить где-нибудь в другом месте.

Я вышел следом и обнаружил, что Кест и Дариана ждут меня снаружи.

– Пэррик погиб, – сказал Кест. – Нож попал в печень.

Я ждал, что меня охватит волна горя и сожаления, но ничего не почувствовал. Пэррик видел, как меня истязали в камере этажом выше, но промолчал. Наверное, я был несправедлив – все-таки он до последнего исполнял приказ короля, – но будь он проклят. И будь проклят король, раз уж на то пошло!

– Твой приятель пытался остановить кровотечение, – сказал Кест, поглядывая на Уфа, который склонился над телом Пэррика, – но опоздал.

Уф поднялся с пола с окровавленными руками, он посмотрел на них так, словно хотел бы отрезать.

– Чертовски бесполезные. Только и умеют боль причинять. А спасти не могут.

Откровенное горе на лице этого странного здоровяка поразило меня: он, исполненный насилия, все еще пытался изменить свою жизнь к лучшему.

Я преклонил колено и начал снимать с Пэррика плащ: стянул один рукав, затем другой, бесцеремонно перекатил его тело. В конце концов он оказался снова на спине, лежал и смотрел на меня пустыми глазами.

– Что ты делаешь? – спросила Дариана.

Я передал плащ Уфу.

– Надевай.

Глаза Уфа округлились.

– Я ж не чертов…

– Я знаю. Ты не чертов крутой плащеносец. Все равно надевай.

Здоровяк сунул руки в рукава, и я удивился, как хорошо плащ подошел ему по размеру в плечах и груди – правда, был немного длинноват. Руки Уфа пробежались по коже плаща, трогая пуговицы. Он относился к нему так, словно это были одежды священнослужителя.

– Ты из ума выжил? – спросила Дариана. – Ты собираешься…

– Тебе придется принести клятву, – сказал Кест Уфу.

Тот поглядел на нас.

– Что такое клятва?

Ни Кест, ни я не ответили. Так всегда и бывает.

– Это смешно, – гневно сказала Дариана; я не ожидал такой реакции от женщины, которой не было никакого дела до плащеносцев. – Что бы сказал твой драгоценный король, если бы узнал, что ты надел плащ на какого-то проклятого палача?

– Не знаю никакого короля, – сердито сказал Уф, скорчив рожу. – К черту королей. К черту герцогов. Только одно имеет значение – Закон. Пятый закон – никакого несправедливого наказания. Никому. Никаких пыток. Больше никому никаких пыток. Ты дал мне плащ? Я пойду и выбью всю дурь из тех, кто пытает людей. Хочешь клятву? Пятый закон – моя клятва. К черту тебя, если она тебе не понравится.

Кест взглянул на меня.

– Это… оригинально.

– Пойдет, – согласился я.

Ухо уловило пронзительное хихиканье.

– Вы только поглядите, – издевался Шивалль, стоявший рядом с носилками герцога. – Они надели плащ на эту свинью и назвали ее магистратом. Он что, будет улаживать споры между коровами и курами?

Уф подошел к Шиваллю.

– А что хорошего в чертвом слизняке? В герцоге? Может, если не будет герцоговых слуг, так и крутые плащеносцы не понадобятся, а?

Герцога, лежавшего на спине, трясла крупная дрожь, он попытался подняться. Открыл рот, словно хотел что-то сказать, но я так ничего и не услышал. В хаосе и ужасе, а затем и внезапном облегчении после смерти Тужана мы все кое о ком забыли. О дашини.

Шесть дней мы с Кестом и Дарианой преследовали убийцу-дашини: выбрались из подземелий Рижу, а затем и из города и направились в северные араморские леса. С каждым днем дорога становилась всё хуже и глуше, а затем разделилась на две тропы, слишком узкие для всадников.

– Придется оставить коней, – сказал Кест.

Я спешился и начал привязывать поводья к дереву, но остановился. Кто знает, когда мы вернемся назад, да и вернемся ли? Жестоко оставлять коня привязанным в этой глуши. Седельную суму я бросил на землю и взял с собой лишь запас вяленой еды и самое необходимое, чтобы быть готовым к любой ситуации.

– Пошли, – сказал я, забрасывая мешок на спину и выдвигаясь по лесной тропе.

– А зачем мы вообще гонимся за каким-то вероломным дашини? – спросила Дариана, догнав меня. Она задавала этот вопрос не меньше дюжины раз, и я надеялся, что рано или поздно ей это надоест. – Ты же сам говорил, что это рыцари похитили Томмера, а теперь они все мертвы.

– Тужан и его товарищи ждали подходящего момента, – ответил я. – Они знали, что кто-то подошлет убийцу к герцогу, и использовали эту возможность, чтобы похитить Томмера.

– Зачем?

– Я не знаю! – ответил я в шестой раз. – Знаю лишь одно: пока я не пойму, как в этом деле замешаны дашини, я не смогу предотвратить дальнейшие убийства.

– Мы приближаемся, – сказал Кест, разглядывая сырую землю.

– Еще бы, идиот! Он нас прямо к смерти приведет! Фалькио настолько хочет раскрыть тайну, что готов нами пожертвовать.

Я остановился на миг и прислонился спиной к дереву. Трона постепенно забирала вверх и поднималась на гору. Я сунул руку в карман и достал небольшой сверток в промасленной тряпке – осталось совсем мало. Отломил кусочек леденца, чуть больше, чем требовалось, осмотрел его и сунул в рот.

– Еще и это, – проворчала Дариана. – И сколько ты сможешь бороться со сном, принимая это зелье каждый раз, когда думаешь, что никто не замечает?

Вопрос закономерный. С тех пор как мы оставили Рижу, я позволял себе закрыть глаза лишь на несколько минут: боялся, что паралич овладеет мной и мы потеряем след. Шесть дней я полагался на действие леденца, чтобы идти дальше. Шесть дней без сна – уже на день дольше, чем во все предыдущие разы, и на целых два дня, чем королевский аптекарь считал безопасным для здоровья.

– Она права, – заметил Кест. – Ты едва стоишь на ногах, Фалькио.

Большую часть пути он хранил молчание, борясь с самим собой. Желание вытащить клинок из ножен было настолько сильным, что сжигало его изнутри.

– Я в порядке. Потом смогу отоспаться за все дни разом. А сейчас мне нужна лишь минута отдыха.

– Нет, тебе нужна не «минута отдыха». Ты и дня не протянешь в таком состоянии, Фалькио. Ты едва держишься, а что будет, когда мы догоним убийцу? А что, если он будет не один?

– Точно, – сказала Дариана. – Дашини понимал, что не сможет победить нас всех в замке Джилларда, поэтому и сыграл на твоем всемирно известном желании знать ответы на все вопросы, чтобы заманить нас в ловушку.

– Он определенно собирается нас завлечь, – согласился Кест, указывая на лесную тропу, лежащую перед нами.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Дождь прекратился всего час назад. – Он подобрал ветку ежевики, лежавшую в грязи около отпечатка ноги. – Смотри, если разломать, то внутри ветка сухая.

Это случилось уже не в первый раз. Каждый раз мы считали, что находимся рядом, но тут следы убийцы терялись. Когда мы их снова находили, они казались старыми. Несколько раз я почти был уверен, что он оторвался, а затем мы вдруг снова натыкались на его следы.

Я вгляделся в глубь леса.

– Значит, он только что здесь прошел. Мы совсем рядом.

– Нет, – возразил Кест. – Погляди на глубину следов. Он прошел здесь вчера. Затем вернулся другим путем и прошел еще раз, ступая по своим же следам. Ветка упала, когда он проходил здесь во второй раз. Это не мы приблизились к нему, Фалькио, а он к нам. Он позвал тебя за собой, а теперь решил убедиться, что мы делаем именно то, что он от нас хочет. Ты ему нужен, Фалькио.

Я хрипло рассмеялся.

– Думаю, ты преувеличиваешь мою важность.

Неожиданно Дариана отвесила мне пощечину.

– Чертов болван! И ты все еще повторяешь это? Но почему? Почему тебе, черт побери, так важно убедить себя, что ты обычный плащеносец, который обеспечивает исполнение законов?

Я был искренне удивлен ее бурной реакцией. Думал, что она не желает ничего другого, как убить дашини, после того как они расправились с ее матерью. Даже в лучшие времена Дариана вела себя безрассудно, а теперь ей наконец-то выпал шанс отомстить.

– Потому что это…

– Все дело в тебе, Фалькио! – прокричала она. – Ты еще не сообразил? Ты сказал, что дашини решил сидеть в камере до тех пор, пока у него не появится шанс уничтожить Джилларда, – так почему же он не убил его во время этого хаоса с рыцарями в камере? Или после? Он мог проскользнуть мимо охраны Джилларда и воткнуть клинок в горло этому ублюдку, как и собирался, но он изменил своей цели ради того, чтобы мы бросились за ним в погоню. Зачем? Зачем дашини это вообще нужно? – Она ткнула пальцем мне в грудь. – Потому что уничтожить тебя важнее, чем исполнить чертову клятву, вот почему!

Я посмотрел на Кеста.

– Думаешь, нам стоит остановиться?

Он немного замешкался, а потом ответил:

– Нет. Скорее всего, то, что сказала Дариана, правда, но и ты прав: дашини каким-то образом связаны с хаосом и гражданской войной, угрожающей стране. И это значит, что мы не сможем положить этому конец, пока не поймем их роли.

– И к чему, по-твоему, мы придем, если последуем за дашини? – сердито спросила Дариана. – Он играет с нами, ведет нас, как стадо тупых баранов. Отрывается ненадолго, а затем вовремя возвращается, чтобы мы не сбились со следа. Для него это всего лишь игра, чтобы измотать нас, прежде чем он нас прикончит.

– Тогда он пожалеет об этой игре, – ответил Кест.

– Ты совсем из ума выжил, о великий святой клинков? А что, если он окажется там не один, где бы это «там» ни было? Что, если их там несколько десятков, и они – только представь себе – решат не выстраиваться в ряд, чтобы ты смог сразиться с каждым по очереди.

Кест не обратил внимания на ее вопрос и взобрался на упавшее дерево, преграждавшее путь. Но Дариана с нами еще не закончила.

– Они не бойцы, Кест, а убийцы! – крикнула она. – Слово «дашини», черт побери, переводится как «охота заканчивается лишь после кровопролития». Неужели ты не понимаешь?

Кест не сдавался.

– Тогда мы найдем другой…

Но слова Дарианы вдруг дошли до меня.

Начавшаяся охота заканчивается лишь после кровопролития.

– Помолчите, – сказал я.

Они оба с удивлением поглядели на меня.

– Что вдруг? – спросил Кест.

– Просто помолчите, вы оба.

Святой Загев, Вызывающий слезы песней! Неужели дело именно в этом? Может, они и в самом деле все это затеяли, чтобы выманить меня? Я даже не задумывался о последствиях, когда убил тех двух дашини, пока мы с Алиной пытались выжить во время Кровавой недели в Рижу несколько месяцев тому назад. Я просто хотел сохранить жизнь Алины – и свою, разумеется, тоже. Но лазутчики Джилларда схватили меня сразу же после драки с дашини, и я даже не вспоминал о них, потому что пришлось пережить пытки. Теперь же у меня было время поразмыслить, и я начал понимать, что дашини точат на меня зуб. В конце концов, если вы принадлежите к древнему ордену ассасинов, известных всему миру тем, что они всегда убивают своих жертв, а потом вы… скажем, потерпели неудачу… Дело в том, что убийства для них не столько работа, сколько религия.

Поэтому мне пришлось спросить себя: возможно ли, что они в самом деле затеяли все это, чтобы убить меня таким безумно сложным, ритуальным способом?

– Что значит «конечно, возможно»? – спросила Дариана.

– О чем ты?

– Ты пробормотал: «Конечно, возможно».

Я поглядел на тропинку, лежавшую перед нами, на следы, аккуратно впечатанные в сырую землю. Мы находились в глуши, у подножья горы, по которой невозможно было подняться из-за булыжников, гальки и прочих опасностей.

– Я знаю, где мы, – сказал я. – Знаю, куда он нас ведет. Дариана проследила за моим взглядом.

– Наверх? Да мы туда не сможем подняться.

– Здесь тропа, – ответил я, – по которой кто-то взбирался до нас.

– Думаешь, она ведет к ассасину? – спросил Кест.

Я кивнул.

– Думаешь, Дариана права? Там будут и другие?

Я снова кивнул.

– Сколько?

– Все, сколько есть.

Кест прищурился.

– Бессмыслица какая-то. Это означало бы, что он привел нас…

– Это монастырь дашини, – сказал я. – Убийца ведет нас туда, где их растят, воспитывают и учат убивать.

– Но это было бы… Фалькио, сотни лет никто не мог разыскать монастырь дашини, скрытый от людских глаз. Зачем им выдавать себя?

– Потому что они знают, что мы придем. И надеются, что мы отсюда не выберемся – по крайней мере, живыми.

– Тогда нам нужно бежать, – сказала Дариана, пользуясь моментом, чтобы изменить маршрут. – Идем, соберем армию, а затем вернемся сюда и уничтожим их раз и навсегда.

– Они успеют сбежать. Дашини не верят в священные места. При необходимости они не колеблясь разрушат монастырь и переберутся куда-нибудь еще.

– И как мы будем с ними драться? – спросил Кест.

Ответ казался настолько жалким, что я едва решился произнести его вслух. У них все-таки есть право знать, ради чего я собирался рискнуть их жизнями.

– Много лет тому назад король начал посылать своих лазутчиков, чтобы они по одному влились в ряды дашини. Это продолжалось год за годом. Он верил, что если нескольким из нас удастся пробраться, то мы узнаем секреты ассасинов и сможем победить их прежде, чем они уничтожат нас и страну.

Кеста мои слова не убедили.

– Прошло много лет, Фалькио, мы ни разу не получали от них вестей. Какие у тебя есть доказательства, что хотя бы один из них до сих пор жив? Шансы…

– Мы – плащеносцы, – зловеще сказал я, словно произносил важную речь. – А когда плащеносцы просчитывали шансы?

Я улыбался, но сердце в груди заледенело. Я не особенно верил в то, что королевские лазутчики смогли успешно затесаться в ряды дашини, – просто не видел другого способа выжить. Если всё, что нам остается, – уповать на ложную надежду, что ж, лучше так, чем впадать в отчаяние.

Два герцога уже мертвы, в обоих случаях убийцы подставили плащеносцев. Среди знати начинает зреть хаос: напуганные крестьянскими восстаниями, дворяне стали бояться за собственные жизни, и на это есть веская причина. Таинственные рыцари в черных табардах бесчинствуют, повсюду устраивая резню. Я даже не сомневался: дашини раздували гражданскую войну, ввергая Тристию в ад.

Так что либо в монастыре нас ждет дюжина плащеносцев, либо в моем мире наступит конец.

Начавшаяся охота заканчивается лишь кровопролитием.

Вы это верно подметили, ублюдки!

Ветер, сменивший направление, первым подсказал нам, что что-то не так. Оставалось меньше двухсот ярдов – мы ожидали, что скоро нас облепят несколько десятков ассасинов в темно-синих одеждах. Но ветер сменил направление, и я почувствовал запах гари.

– Не понимаю, – сказал я, глядя на башню. – Они там что-то жарят?

Кест покачал головой:

– Нет. Что бы там ни было, оно уже не горит. Это произошло некоторое время назад.

И только подойдя ближе к островерхой башне, мы заметили признаки пожара. Чернота камня скрывала их, но вблизи я разглядел обгорелые края. Возможно, именно поэтому я не сразу увидел старика, сидевшего на камне и поджидавшего нас.

– Вы опоздали, – сказал он, подставив лицо последним лучам умирающего солнца. Вместо глаз у него зияли темные дыры.

Я поискал взглядом того, за кем мы сюда пришли.

– Кто вы? – спросил я старика.

– Это не имеет значения.

– Вы дашини?

– Дашини нет, – ответил он. – И никогда не существовало. Это лишь легенда, которую рассказывали вам родители, чтобы вы не забывали молиться на ночь.

– Вы с ума сошли? Вы же сидите рядом с их монастырем?

Старик рассмеялся.

– Неужели? Это было бы замечательно, не так ли? Но нет, уверяю вас, не существует ни монастыря, ни дашини.

– Тогда кто вы такой?

– Посланник.

– И какое у вас послание? – спросил Кест.

– Нет, – перебил я. – Сперва расскажите нам, кому вы должны передать послание и как долго ждете здесь.

Старик рассмеялся.

– A-а, да ты не так глуп, как выглядишь.

– Откуда вы знаете, насколько глупым я выгляжу? Вы же слепой.

– Истинно так, и все же могу сказать тебе со всей уверенностью, что выглядишь ты как настоящий болван. Разве вселенная не чудесна?

– Просто…

Старик поднял руку.

– Для тебя, – сказал он. – Мое послание для тебя.

– А кто я, по-вашему?

– Можно играть в эту игру хоть всю ночь, но становится холодно, и я слишком долго ждал. Мое послание предназначено тебе, Фалькио валь Монд, первый кантор плащеносцев.

– Сколько вы прождали меня здесь?

– Я не засекал времени. Возможно, ты и сам бы мог ответить на этот вопрос.

Я немного подумал и сказал:

– Возможно, и смог бы, если вы мне скажете, что я такого сделал, чтобы получить послание.

– A-а, понял! Умен. До чего же ты умный болван. Что ж, скажу тебе так: послание мое передали те, кто когда-то находился здесь, но теперь их нет и никогда не было.

– Игры нас не интересуют, – сказал Кест. Гневное напряжение ощущалось у него вокруг глаз. Он ждал драки, чтобы выпустить огонь, горевший под кожей. – Больше не интересуют. Вы работаете на дашини или нет?

– Дашини? – спросил старик, едва сдерживая смех. – Разве я вам прежде не сказал? Дашини никогда не существовали.

– Разумеется, они существовали, – прорычал Кест. – Фалькио убил двоих в Рижу.

– A-а, вот вам и доказательство.

– Доказательство чего? – спросил я.

– Все знают, что дашини никогда не проигрывали, ни разу за все две тысячи лет своего предполагаемого существования. Они не могут потерпеть неудачу, ибо если это случится…

Наконец-то все встало на свои места.

– Если они потерпят неудачу, то это будет означать, что они не дашини и никогда ими не были.

Старик взял свой костыль и поднялся.

– Ты понял, и теперь я могу передать тебе послание.

Он поднялся и, ковыляя, пошел вокруг основания башни – мы последовали за ним, и жуткий запах обрушился на нас. За башней мы обнаружили огромную яму. Поначалу сложно было что-то разглядеть в ней от черного дыма, но постепенно он развеялся, и мы увидели обгорелые останки. Более сотни трупов.

– Святой Загев, Вызывающий слезы песней, – ахнул я, закрыв лицо руками. Если кто-то считает, что это хороший способ не вдыхать ужасающий запах сотни обгоревших трупов, он глубоко заблуждается. – Как такое могло произойти?

– Смотри, Фалькио. – Кест показал на тело, лежавшее на самом верху; кожа обгорела, но человека все еще можно было опознать. Это был убийца из Рижу – тот, кого мы преследовали по всей Тристии.

– Он убил себя, – пробормотал я, не веря своим глазам. – Он привел нас сюда, а затем просто убил себя. – Я повернулся к старику. – Почему?

– Он не мог ничего рассказать, поэтому привел вас сюда, чтобы вы увидели своими глазами.

– Но каким образом все они…

– Они, шкурник? О ком ты говоришь? – спросил старик. – Здесь ничего нет. Какой стыд, не так ли? Я о том, что дашини никогда не существовали. Как ты думаешь, это означает, что и барды никогда не существовали? А может, и шкурники – это всего лишь фантазия? Если так, то это самая мрачная из всех истин. Истина, от которой нам изменяет отвага и сердце готово сдаться.

– Дашини не имеют ничего общего ни с нами, ни с бардами, – сказал я, сомневаясь, что говорю правду.

– Неужели? Шкурники, барды, дашини… Ты в самом деле не понимаешь?

Я начал догадываться, куда он клонит. Неужели действительно существовала связь между трубадурами, плащеносцами и дашини? А если и так, то что это значит?

Старик сунул руку в карман и достал что-то маленькое и красное. Сунул в рот и начал сосать.

– Ох, – сказал он, – как же долго я этого ждал. Как же прекрасен этот вкус.

Я схватил старика за плечо.

– Кто вы?

– С кем ты говоришь? – спросил он и сбросил мою руку, затем подошел к краю ямы и повернулся к нам.

– Вы же сами сказали, что вы посланник, так ответьте мне, кто вы такой?

– Посланник? Чтобы стать посланником, человеку нужен тот, кто передаст ему это послание, не так ли? А раз нет никого, кто мог бы передать его, то и посланника нет.

– Послушай, старик, мы…

– Старик? Нет никакого старика, и вообще никого нет – только два болвана, которые поднялись на гору, чтобы ни с кем не поговорить, никого не найти и ничему не научиться. – Из складок одежды он достал кинжал, тонкий, как игла, и зажал двумя руками. – Знаешь, а мне тебя жаль, Фалькио валь Монд. В самом деле.

Одним уверенным движением он пронзил свое сердце кинжалом.

– Нет! – вскрикнул я, но не успел подбежать, как старик рухнул спиной вперед в яму на обугленные останки тех, которые когда-то звали себя дашини. Кровь заструилась из раны, но слилась с тьмой, окружавшей его.

Я заглянул в яму: глаза мои искали хоть какое-то объяснение. Мы рискнули всем, придя сюда, и застали лишь мертвых дашини: вероятно, это случилось задолго до того, как начались убийства. Но если дашини не несли за происходящее ответственности, тогда кто стоит за всем этим безумием, охватившим Тристию?

– Пора идти, – сказал Кест.

Напряжение в его голосе меня испугало. Я оглянулся и увидел, что с ним не так.

Кожа Кеста алела, как свежая кровь.

– Ты снова перевернул всё с ног на голову, Фалькио, – сказала Швея, уставившись на меня.

– Пожалуй, – согласился я, не отводя глаз.

Нас окружали ее так называемые плащеносцы, но мою рапиру они не забрали – значит, совсем меня не боятся. Я попытался сделать вид, что меня это вовсе не задело.

– Всего-то тебе и надо было убраться подальше, – продолжила она. – Ты бы мог уехать со своей шлюшкой и жить счастливо с этой «сестрой милосердия». А вместо этого вынуждаешь меня так поступать с тобой. – Голос ее загустел от гнева и обиды, словно это я унизил ее достоинство, а не она предала меня.

Она протянула мне руку, и на миг выражение ее лица смягчилось.

Я искренне желал, чтобы все случившееся оказалось ужасной ошибкой, недопониманием, возникшим между старыми друзьями, которое можно было бы разрешить словами, а не оружием, но одного мимолетного взгляда на убийц, стоявших рядом с ней и позоривших форменный плащ, который значил для меня так много, было достаточно, чтобы напомнить: мы не примиримся, этого никогда не случится.

– Вы предали моего короля, – сказал я.

Голос мой и сердце были так же холодны, как яд ниты, текущий в жилах. Я обнажил рапиры.

Лжеплащеносцы, все, как один, вынули шпаги из ножен, Швея поглядела на меня так жестко, что, клянусь, зрачки ее показались мне черными самоцветами, вставленными в медные ободки гнева.

– Он был моим сыном, черт побери. Может, Пэлис и твой король, но он – мой сын; еще раз позволишь себе говорить о нем подобным образом, первый кантор, и я тебе глотку перегрызу.

Кто-то из плащеносцев хотел вставить слово, но она его остановила.

– Помалкивай. Я помню, о чем мы договаривались.

Мне не нужно было спрашивать у Кеста, каковы мои шансы на выживание после этой встречи: я и так знал, что их практически нет, но мне было все равно. Отравление нитой подходило к своему логическому завершению: пальцы мои одеревенели, я едва держал в руках рапиры. Каждый удар сердца отзывался по телу так, словно уставший музыкант бил в барабан последний раз, не в силах продолжать. Закрывая глаза, я видел перед собой жертв карефальской резни, которые были брошены в дымящуюся кучу, – открывая же их, я видел предателей последней и самой большой надежды моего короля.

– К черту вас, всех и каждого, – сказал я.

Мне хотелось думать, что я заставлю Швею совершить ошибку, которая позволит мне приставить клинок к ее горлу и взять старуху в заложницы. Только так, при наличии удачи невероятных размеров, я бы смог сбежать. Но истина заключалась в том, что я был слишком зол и убит горем. Может, смерть окажется такой же пустой, как и жизнь, но, по крайней мере, я увижу, как на холодной земле растекается лужа крови нескольких лжеплащеносцев, которых я успею захватить с собой.

– Остановитесь! – раздался тоненький голос.

Из-за деревьев выбежала Алина и, спотыкаясь, встала между мной и Швеей.

– Остановитесь! – вскричала она, переводя дух. – Не делайте этого, Фалькио!

Ее волосы сбились в колтуны, руки и ноги истончились и лицо крайне исхудало. Швея взяла ее за руку и притянула к себе.

– Вы привели ее сюда? – не веря своим глазам, спросил я. – Чтобы она все это увидела?

– Она должна быть со мной, – печально, но без тени оправдания ответила Швея. – Только так я могу убедиться, что она в безопасности.

– В безопасности? Это так-то вы себя оправдываете? – Я повернулся к людям, окружившим меня и державшим клинки наготове. – Знает ли хоть кто-то из вас настоящую причину, почему она приказала убить герцога Исолта? И герцога Росета? Вовсе не потому, что они замышляли недоброе против Алины, уверяю вас. Исолт хотел ее поддержать.

– Болван. Он бы предал нас в ту же секунду, когда Трин подошла бы к его границам.

– Тогда зачем вы послали меня к нему? – с нажимом спросил я. – Зачем заставили меня…

– Потому что мне нужно было послать того, от кого таких убийств больше всего ждали. По всей стране рассказывают легенды о Фальсио Храбром, Фальсио Убийце герцогов. А Фальсио – болван.

– Значит, вы отправили меня на смерть? Или просто хотели подставить меня?

– Нет, тупица… Я подняла восстание среди жителей Карефаля, потому что знала, что Исолт отправит тебя подавить мятеж. И когда он послал тебя…

– Ваши убийцы собирались покончить с Исолтом.

– А ты бы в это время находился рядом с его рыцарями, поэтому никто бы не поверил, что в этом замешаны плащеносцы. Но я не ожидала, что ты окажешься таким болваном и в самом деле уговоришь крестьян сложить оружие.

– Поэтому вы поехали туда и дали им новое, – сказал я. – Вы приговорили их к смерти.

– Не будь таким болваном, черт побери. Думаешь, у меня есть лишнее оружие на случай, если они продадут то, что я им уже дала?

Она говорила вполне искренне, но я все еще помнил тяжелый дух дымившихся трупов, лежавших в куче на главной площади. Многие из них сжимали в руках стальные мечи, которые от жара прилипли к ладоням. Значит, она лжет, но зачем, если я скоро умру? Но если это не она вооружила жителей Карефаля, то кто?

– Отряды Исолта уничтожили бы их, – сказал я.

– А, так это сделали Черные табарды. Думаешь, для мертвых карефальцев есть какая-то разница?

– Тогда, получается, вина лежит на том, кто в самом начале поставил их в такое положение.

Швея издала отрывистый смешок, больше похожий на лай.

– Ну хоть в чем-то мы с тобой согласны, Фалькио. Думаешь, я бы стала поднимать их на восстание, если бы не твое проклятое геройство в Рижу? – Она начала медленно аплодировать. – Поздравляю, Фалькио! Ты и есть причина всего произошедшего с начала и до конца. Все это стало возможным лишь благодаря тебе.

Я пропустил это мимо ушей и обратился к ее плащеносцам:

– Гордитесь собой? Эта безумная старуха превратила вас в убийц.

Некоторые засмеялись, но Швея жестом приказала им замолчать.

– Парень, думаешь, ты такой умный, но ведь ты же так и не догадался, не правда ли?

– Зачем? – спросил я. – Зачем вы все это делаете? Вы же ввергнете страну в гражданскую войну. Каким образом это поможет Алине взойти…

Швея взглянула на девочку, которая прижималась к ее ногам и жалко всхлипывала; старуха погладила ее по спутанным волосам.

– Алина не сможет взойти на престол, разве это не очевидно? Она слишком юна, да и не готова. Страна еще не готова! – Она снова посмотрела на меня. – А чертова Трин уже там, пытается заручиться поддержкой, которая так ей нужна. И когда она ее получит, то захватит престол, и на этом, Фалькио, для нас всё закончится.

– Значит, по-вашему, лучше ввергнуть страну в хаос?

– Почему бы и нет. Тогда у нас будет пять лет. За эти пять лет знать падет, истребляя друг друга и пытаясь вернуть себе власть в восставших городах и селах.

– Пять лет будут гибнуть невинные люди, – сказал я.

– Невинные люди уже погибают, Фалькио. Так всегда было. По крайней мере, теперь они умрут стоя, а не на коленях.

Какая-то часть меня, маленькая и слишком уставшая, чтобы продолжать драться, хотела верить, что в ее словах есть мудрость и что мы можем достичь согласия.

– А что случится потом?

– Затем страна поймет, насколько будет лучше, когда на престоле воссядет законный монарх. Они возжаждут, чтобы ими правил человек милосердный, который сможет воссоединить страну. Через пять лет Алина будет готова возглавить их – они сами будут умолять ее занять престол.

Вполне логичный довод, основанный на естественных политических законах, которые испокон века управляли народом Тристии. Разумный, расчетливый человек немедленно согласился бы. Но существовала лишь одна проблема.

– Король мог бы так поступить, – произнес я, пытаясь не обращать внимания на то, что в глазах всё мутится. – Он мог бы посеять смерть и хаос, чтобы удержать власть, но вместо этого решил пожертвовать собой во имя мира.

Голос Швеи, наполненный яростью и горечью, зазвучал металлом.

– Во имя мира? Неужели ты все еще убеждаешь себя в этом, Фалькио? Он умирал, чертов ты глупый болван!

Слова повисли в воздухе, и прошло немало времени, прежде чем она продолжила:

– Он болел всю свою жизнь и должен был умереть, как и ты сейчас, Фалькио. Именно поэтому он приказал плащеносцам отступить и позволил герцогам схватить его. – Старуха шагнула ко мне, несмотря на рапиры, приблизилась к моему лицу почти вплотную. – Легко быть храбрым и жертвовать собой, когда смерть уже сжимает тебя в своих объятьях. Ты ведь поэтому всегда такой благородный, не так ли? Ты давным-давно умер, когда зарезали твою жену, и с тех пор ходишь по земле и молишься, чтобы хоть кто-нибудь проткнул тебя клинком. И мой сын вел себя так же. – Она больно ударила меня по левой щеке. – Будь ты проклят за то, что пытаешься сделать из него, самого обычного человека, святого.

Я обратился к своему сердцу, ища в нем ту же ярость, что полыхала в Швее, но обнаружил лишь горечь холода и одиночества. Всё, что она сказала, – правда. В моем сердце Пэлис был отважным, бесстрашным и полным жизни, но во всех моих воспоминаниях он, бледный, с немощью в голосе, постоянно кашлял и хрипел. Швея, конечно же, не ошибалась: он был смертельно болен, так что его гибель казалась геройством не более, чем кружение упавшего листа – метким попаданием в землю. Я всегда знал, что король – такой же человек, как и все остальные. Только не мог сжиться с этой истиной.

– Значит, все было зря? – вымолвил я.

– Нет. – Швея схватила меня за подбородок и заглянула в глаза. – Есть ведь девочка. Однажды Алина станет править королевством. Пусть это будет королевским наследством. Пусть она…

– Вы совершали убийства ее именем, – сказал я пустым, усталым голосом. – Как она будет править, когда люди это узнают? Как она…

Я поглядел на Алину, отчаянно желая хоть еще раз увидеть ее лицо, но она на меня не смотрела.

– Фалькио… – умоляюще сказала она.

– Ты знала, – прошептал я. – Швея не обхитрила тебя, она тебе не солгала. Ты знала.

– Я… И что вы хотите, чтобы я сделала, Фалькио? – заплакала Алина. – Я же говорила вам, что боюсь, не знаю, как мне быть. Я не хочу умирать!

– И поэтому ты позволила безумной старухе послать своих псов-убийц, чтобы уничтожить целые семьи. Она тебе говорила, что убьет сыновей и дочерей герцогов? Говорила, что они… – Голос мой сорвался. – Что они дети, Алина, младше тебя самой? Они…

– Я не приказывала убивать детей, – отрезала Швея. – Никогда.

– Почему я должен вам верить? – Голос мой так клокотал яростью, что Алина спряталась за старухой.

– Зачем мне их убивать? Какая мне выгода от того, что они мертвы? Будь они живы, Совет герцогов назначил бы регентов, слабых людишек с мелкими амбициями, которые никогда бы не смогли захватить власть. Мой план свершился бы намного лучше, будь они живы.

– И все же твои псы их убили. Я видел тела детей Исолта своими глазами.

– А я говорю тебе, что не отдавала такого приказа: это были не мои плащеносцы.

– Не называйте их плащеносцами, – сказал я. – Не смейте…

– Хорошо, – согласилась она. – Тогда они будут зваться Клинками королевы. Они делают именно то, чем должны были заниматься вы с Кестом, Брасти и остальными.

– Они – убийцы, – сказал я, глядя на них. – И я сниму с них плащи и закую их в цепи, прежде чем это произойдет.

Она хрипло рассмеялась. Ее чувство юмора начинало меня утомлять.

– Столько ярости – право, это странно, потому что если бы не ты, то они бы здесь не стояли.

Я оглядел их. Юные – младше, чем были мы, когда стали плащеносцами, – но хоть я не видел их в деле, все равно знал, что они опасные бойцы. Швея вряд ли могла бы собрать обычных юношей и девушек и обучить их настолько хорошо за несколько лет, а это значит, что они упражнялись очень давно – вероятно, с самого детства. Но дрались они совсем не так, как рыцари и плащеносцы, по-другому: никто не учился боевому фехтованию на таком уровне. Разве что…

Я почувствовал, как горький комок подкатил к горлу и сердце наполнилось страхом.

– Это дашини, – сказал я.

– В каком-то смысле, – откликнулась Швея.

– Но это же невозможно. Я побывал в монастыре и видел трупы.

– Ты видел Обагренных дашини, тех, которые принесли последние клятвы и убили жертв. А эти, – она обвела рукой стоявших, – Необагренные. Они еще проходят обучение.

– Но почему они не…

– Не мертвы? Потому что Необагренным не позволяется совершать ритуальное самоубийство, пока тела Обагренных не освятят землю. Можешь представить? Они должны сидеть там на протяжении нескольких месяцев, пока тела их наставников не разложатся до конца, и лишь потом им будет позволено убить себя.

– Но вы их убедили этого не делать?

– Я знала, что это случится после того, как ты убил в Рижу тех двоих: полагаю, что мне следовало бы тебя поздравить. Ты единственный живой человек, которому удалось победить дашини. Теперь ты мне веришь? Без тебя всего этого не произошло бы.

– Значит, это правда? Весь орден совершил ритуальное самоубийство, потому что мне повезло убить двоих?

– Дашини лишь тогда дашини, когда они непобедимы, – сказала она. – Я отправилась в монастырь, зная, что найду там Необагренных, оставшихся без наставников и руководства. Я дала им новую возможность. Предложила им стать великими.

– Но какой ценой?

Я и сам знал ответ на этот вопрос. Я заплатил эту цену, стал золотом, за которое Швея купила сотню головорезов. Начатая охота заканчивается лишь кровопролитием. Тень праведного гнева исчезла с лица Швеи, оставив после себя лишь печаль и стыд. Я понял, почему старуха хотела рассказать мне обо всем, почему она считала важным, чтобы я понял ее замысел. Она ждала моего прощения.

Швея подождала немного, надеясь, что я заговорю, но впервые в жизни я не мог найти слов. Наконец она повернулась к плащеносцам.

– Дариана, забери Алину. Уже темнеет, ей надо поужинать.

Алина подошла ко мне и коснулась моей руки, она вся дрожала.

– Мне жаль, – прошептала она, – жаль, что я не смогла быть храбрее.

Я присел и неуклюже обнял ее, хоть и держал в руках рапиры. Она прижалась ко мне прохладной мокрой щекой.

– Все хорошо, – сказал я. – Никто и не ждал от тебя большей храбрости. Иди, милая, и не плачь. Со мной все будет в порядке, я тут разберусь.

Алина отодвинулась и протянула тонкую ручонку. Прикоснулась к моему лицу и снова заплакала. И через мгновение она отвернулась и убежала в тень деревьев. Дариана пошла следом.

– Это было щедро, – сказала Швея.

И снова в ее голосе и на лице я не заметил ни тени цинизма.

– Нельзя винить девочку, – отозвался я. – И ей не следует знать о том, что случится.

Я закрыл глаза и представил свою жену Алину, не такой, какой она была при жизни, а мертвой, какой я нашел ее на полу в трактире. Вызвал в себе последний прилив упрямой ярости, злобы, подогретой тем, что все мои идеалы рухнули, что я превратил свою жизнь в руины. Пробудил в себе все самые темные и жуткие чувства. Ринувшись в атаку на чудовищ, навсегда осквернивших имя плащеносцев, я улыбался.

Очевидно, Необагренные уже готовились к этому какое-то время. Ярдов через сто они вытащили меня на поляну, посреди которой стоял толстый столб из тисового дерева. Они срубили еще одно дерево, чтобы сделать из него две перекладины длиной в три фута, прибив их под углом по бокам столба на высоте пяти футов от земли. Вся конструкция напоминала молящегося, который простер руки к небесам и просил богов о пощаде.

А может, это должно напоминать кактус, сказал я себе и посмеялся над собственной шуткой.

Парни, державшие мои руки, поставили меня спиной к столбу. Я хотел сказать что-нибудь язвительное и умное, но один из них сунул мне кулаком в живот, и, когда я согнулся, они заломили мне руки и привязали их к перекладинам.

Когда они закончили, передо мной стояло семеро. Многих из них я встречал и раньше, когда мы сражались с войском Трин в Пулнаме, даже разговаривал с ними – однако теперь они делали вид, будто совершенно меня не знали. Несмотря на то что мы когда-то дрались вместе, ни один из них не проявил никаких эмоций. Прежде я и сам в подобных ситуациях запугивал людей или подстрекал их к бою, чтобы убить. И старался выглядеть хладнокровным, что несказанно веселило Кеста и Брасти. Но такого холодного выражения, которое я разглядел на лицах Необагренных, я никогда прежде не видел.

Передо мной стояли четверо мужчин и три женщины, одна из них Дариана. Беспощадная Дари, как прозвал ее Брасти. Интересно, как бы он ее теперь назвал? Я всё ждал, что она что-нибудь скажет или сделает: ударит, или плюнет в лицо, или обзовет меня болваном, или… в общем, хоть что-нибудь, но она стояла, как и другие, без малейших признаков человечности на лице.

Я почувствовал, как в сердце закрался страх. Забурлил под кожей, заструился по венам. Клянусь, я буквально чувствовал, как он вполз в мое сердце.

Один парень шагнул вперед. Невысокий, около пяти с половиной футов ростом, с коротко стриженными светлыми волосами, напоминавшими песок в пустыне. Молодой, не старше двадцати; на его лице было такое же отсутствующее выражение, что и у других, пока он не подошел ко мне. И тогда губы его изогнулись улыбкой, вполне дружелюбной, если бы я не знал, что он собирается меня убить.

– Фалькио валь Монд, первый кантор плащеносцев, по прозвищу Королевское сердце, муж убитой женщины по имени Алина валь Монд, любовник рижуйской шлюхи Эталии, самопровозглашенный отец девушки по имени Валиана.

– Да, я тот самый Фалькио валь Монд, – ответил я, пока двое парней приматывали меня ремнями к столбу. – Вы сомневаетесь, что схватили не того, кого надо?

– Меня зовут Герин. Я… Впрочем, тебе не важно, кто я такой. Достаточно лишь сказать, что я исполню Плач.

– Звучит так, словно ты собираешься достать арфу и сыграть для меня.

В этом и заключается Плач? Потому что если это так, то это даже хуже, чем я боялся.

Герин пропустил мимо ушей мои насмешки, достал черный кожаный сверток и положил его на землю. Когда он развернул его, я увидел длинные стальные иглы, а также пузырьки разной формы с серебряными крышечками. Рядом с каждым пузырьком лежала маленькая темно-синяя тряпочка. Герин взял одну, расправил и переложил на нее одну иглу из потемневшего металла. Он внимательно рассмотрел меня от головы до груди, затем смерил взглядом до самых ног. Вытащил один из пузырьков из кожаного футляра, снял крышечку и осторожно наклонил ее над иглой. Я ждал, что из него потечет какая-нибудь жидкость, но посыпался порошок: ударяясь об иглу, темные и красные частички рассыпались в прах. Герин поднялся на ноги, осторожно держа иглу. Он пригнул мою голову вперед, чтобы подбородок коснулся груди.

– Ты готов?

– Дай подумать…

Ни секунды не колеблясь, он воткнул иглу в основание шеи. Я ожидал боли, зная, что это такое. Меня и раньше пытали.

Но это!

Я кричал, кричал и не мог остановиться.

Возможно, прозвучит странно, но когда я понял, что пришла Трин, то почувствовал облегчение. Алина сказала мне, что придется проявить храбрость, но она не понимала, в какие глубины отчаяния я уже погрузился, так что падать ниже было некуда.

Все скоро закончится, пообещал я сам себе. Она начнет пытать меня и издеваться, но, когда ей надоест – а это случится довольно скоро, – всё закончится.

– Расскажи, как это действует, – сказала Трин, но говорила она не со мной.

Герин как раз готовил новые иглы: на этот раз он окунал их в вязкую черную жидкость, а затем в темно-синий порошок.

– Это сочетание элементов, – объяснил он, – но они лишь являются проводниками магии. Это древнее средство, и действие его весьма удивительно. Вы принесли с собой то, что нужно?

Из складок юбки Трин достала маленькую кожаную сумочку – Герин взял темно-синюю тряпку и протянул ей. Она развязала тесемки, и из сумочки выпало что-то желтоватое и хрупкое. Зуб.

– Я же тебе говорила, что у меня есть еще один, Фалькио, – сказала Трин, поворачиваясь ко мне. – Чтобы достать первый, который ты так бездумно выбросил, я потратила немало усилий. К счастью, есть и другой.

Она взглянула на Герина.

– Этого достаточно? Чтобы заставить его…

Он кивнул.

– А мне хватит?

– Да, но вы должны касаться друг друга кожей.

Трин начала раздеваться. Сначала сняла длинный коричневый плащ, затем расстегнула ворот кипенно-белой блузы. Она подмигнула мне и начала медленно расстегивать одну пуговицу за другой, задрала подбородок, раздвигая ткань, пока не обнажились ее груди. Руки ее пробежали по телу и остановились на талии. Штаны она тоже сняла, затем последовало и белье, пока она не осталась стоять полностью обнаженной передо мной.

– Знаете, достаточно лишь небольшого участка кожи, – заметила Дариана.

Трин поглядела на нее.

– Это было бы не так весело.

– Скоро начнем, – сообщил Герин. – Все готово.

Трин подошла ко мне и сняла с меня рубаху, висящую лохмотьями, и брюки, а затем взяла нож и освободила меня от изгаженного белья, что было не так уж и плохо.

– Совсем не обязательно, – повторила Дариана.

– Завидуешь, что сама об этом не подумала? – спросила Трин.

Ее рука скользнула к паху, и я почувствовал, как пальцы ее легонько теребят меня.

– Можете заставить его отвердеть? – спросила она. – Хочу, чтобы он затвердел.

Герин покачал головой.

– Миледи, он парализован. Мы разрушили нервные окончания. Он может чувствовать лишь боль – ни на что другое он не способен. Осталось лишь уничтожить небольшой участок разума.

– И его сердце, – добавила Трин. – Не забывайте о сердце моего милого шкурника.

Она обвила меня руками: одну ладонь положила на поясницу, другую на шею, затем правой ногой обхватила мою левую и тесно прижалась ко мне, словно к мачте корабля во время шторма.

– Вы слишком многого хотите, – пробормотал я.

Я придумал кое-что посмешнее, но выговорить не хватало сил.

– Пора, – сказал Герин.

Держа в руках две длинные иглы, он подошел ко мне сзади.

– Я должен очень точно поместить инструменты, леди Трин, – сказал он, и я почувствовал, как она убрала руку с поясницы.

Потом игла проколола кожу и мыщцу и вошла в позвоночник. Боль ощущалась, но она была не сильнее и не слабее той, что мне уже пришлось вынести. А когда Герин сделал второй прокол на шее и ввел иглу в череп, я даже почувствовал облегчение. Скоро всё закончится, напомнил я себе. Я посмотрел на бардов. Мертвые глаза Колвина глядели на меня с осуждением, Нера пребывала в ужасе.

– Бедный Фалькио, – сказала Трин, целуя меня в шею. – Не беспокойся, ты не один. Я все время буду рядом. Увижу то, что видишь ты, и почувствую то же, что и ты, мы разделим с тобой каждый драгоценный миг. Лишь ты и я. О, еще и она, конечно.

Не успел я понять, что она имела в виду, как веки отяжелели и дыхание замедлилось. Я увидел свет, но не тот, что люди видят в момент смерти. Наоборот, это был обычный свет масляных светильников, висевших на поперечных балках низкого потолка: они освещали обычный трактир. Длинные деревянные скамьи стояли вокруг жаровни в центре. В углу находилась трактирная стойка, за ней стоял мужчина чуть старше тридцати, который мыл кружки. Очевидно, здесь готовились к вечернему наплыву посетителей. Место показалось мне знакомым.

– Надо же! – прозвучал голос Трин где-то в глубине меня. – Это прекрасно.

Я услышал, как кто-то пинком открыл дверь, и увидел четырех человек из герцогской охраны. Один из них выделялся ростом и имел при себе боевой топор – я тут же узнал его. Его звали Фост. Затем я увидел, что остальные трое тащат кого-то, кто упирается и пытается царапаться и кусаться. Женщина закричала, и в отблесках света я увидел ее лицо.

И тут я наконец осознал, что происходит и что я сейчас увижу, и лишь тогда понял слова Алины. Тебе придется стать еще храбрее, Фалькио.

Но я не могу. Не могу…

Они прижали Алину к грубому деревянному столу и сорвали с нее светло-серое платье, и, как я ни пытался закрыть глаза, я не мог, потому что они и так уже были закрыты. Я видел всё с невероятной четкостью, словно кто-то ножом вырезал изображение на поверхности глазных яблок.

Алина попыталась пнуть нападавших, но двое стражников схватили ее за ноги, третий держал руки, словно они пытались растянуть ее. Я умолял, чтобы сердце мое перестало биться, но оно колотилось лишь быстрее и легче, словно у птицы, и я понял, что чувствую, как стучит сердце Трин.

Мужчины захохотали, говоря о том, что пора подоить корову, и Фост приспустил штаны и что-то им ответил. Я не расслышал, что он сказал, потому что остальные слишком громко засмеялись в ответ, да к тому же в ушах звенело хихиканье Трин.

Алина ругалась на чем свет стоит. Она сказала, что проклянет их и это проклятье падет не только на них, но и на всех прочих насильников. Сказала, что на каждого мерзкого насильника и убийцу найдутся в этом мире силы пострашнее. Сказала, что ее муж придет за ними. Но они всё смеялись и смеялись, и, когда Фост закончил свое черное дело, он поменялся местами с тем, кто держал женщину за ногу, – толстяком с рыжими жиденькими волосами вокруг лысины. Но прежде чем Фост успел схватить Алину, она пнула толстяка в лицо. У него из носа хлынула кровь – он наклонился к ней и ударил кулаком по лицу. Она воспользовалась замешательством, освободила руки и, сжав пальцы горстью, ткнула ногтями в глаз стражника.

Алина кричала все время, пока дралась с ними. Просила трактирщика помочь ей, отчаянно лгала, говоря, что сейчас сюда прибегут люди, вооруженные клинками, и она пощадит тех, кто помог ей. Но трактирщик ее не послушал. Он просто повернулся и ушел на кухню.

Фосту и остальным удалось снова схватить Алину – она плюнула кровавым сгустком в глаз того, кто держал ее за руки. Это и был ее зуб, понял я. Когда толстяк ударил ее, он выбил ей несколько зубов, но моя храбрая прекрасная девочка не проглотила их, а использовала как оружие. Но зубы не клинки, и безоружная девушка, какой бы отважной она ни была, не сможет победить четырех сильных воинов. Фост ударил ее по грудной клетке, сказав, что выбьет из нее всю дурь, – комнату наполнил звук треснувших ребер, и смех последовал за ним.

Толстяк навалился всей тушей, вбивая в нее свою ярость. Алина бешено стреляла взглядом, ища оружие или что-нибудь, что сможет отвлечь насильников хотя бы на миг. И в какой-то миг мне показалось, что наши взгляды пересеклись. Хотя это было невозможно.

Толстяк отвалился от нее и что-то сказал, но я не расслышал. Вместо этого услышал жуткий, выворачивающий душу звук. Алина выкручивала свою руку из сустава. Этот тошнотворный звук поверг того, кто держал ее руки, в шок – и мига хватило, чтобы моя храбрая девочка, прокусив себе губу до крови, встала и ударила Фоста локтем здоровой руки. Она угодила ему в горло – он отшатнулся и прохрипел что-то своим парням. Я не услышал, что они ответили, потому что слова их утонули в шумном потоке крови, затопившем мои уши. Трое стражников, окровавленных, побитых и оцарапанных, снова разложили Алину.

Фост схватился за топор.

– Довольно, – прорычал он, и я услышал его слова так четко, словно раскат грома в тихую ночь. – Мне хватит и титек с мокро-щелкой.

Он занес над головой топор – глаза Алины округлились от ужаса и страдания, вся ее бесконечная отвага вдруг иссякла до последней капли. Она смотрела на меня, клянусь, я услышал, как она прокричала мое имя:

– Фалькио! Фалькио! Фалькио!

Я молился, чтобы разделить с ней боль от удара, но этого не произошло. Она умерла в одиночестве.

Снова послышался смех, но свет в трактире вдруг замигал и погас – я открыл глаза и увидел потное лицо Трин, с мутными глазами и приоткрытыми губами. Она все еще прижималась ко мне. Тяжело дышала и стонала, дойдя до высшей точки наслаждения.

– Мы закончили, – сказал Герин, и я почувствовал, как он медленно вытащил иглу из основания черепа и из поясницы. Остальные остались там же, где были.

Трин слезла с меня и разжала объятия.

– Удовлетворены? – спросила Дариана, не проявляя никаких эмоций.

Трин все еще смотрела на меня.

– Хочу еще раз, – ответила она.

Герин усмехнулся.

– Боюсь, что это невозможно, миледи. И больших страданий это ему не причинит, если вы хотите именно этого. Он сломлен и почти готов к девятой смерти.

– Жаль, – сказала Трин и начала одеваться.

Когда она закончила, к ней подошел Герин.

– Мы договаривались…

– Да-да, мой дорогой Необагренный, наш договор исполнен.

– Хорошо, тогда…

– Но я бы внесла небольшую поправку, – сказала она, доставая из-за пояса кинжал. – Относительно безымянной сучки, которую вы держите на привязи.

Она обогнула Герина и шагнула к Валиане, но Дариана преградила ей путь.

– Об этом мы не договаривались.

– Она права, – сказал Герин. Трин повернулась к нему – в глазах ее зияла тьма. Юноша покачал головой. – Вы поступите немудро, предав наше доверие.

Никто из них не шевелился, но затем Трин сунула кинжал за пояс и улыбнулась.

– Придется довольствоваться воспоминаниями, мой милый шкурник. – Она поцеловала меня в щеку. – Благодарю тебя, Фалькио. Я буду всегда любить тебя за это.

Странно и невозможно, но я начал рыдать. Неужели внутри меня еще осталось место для горя? Наверное, это действие игл, масел и мазей, которые они применяют. Фалькио, болван Фалькио давным-давно умер, и только благодаря секретам дашини тело его еще держится. Все закончилось, сказал я себе. Перестань дышать. Просто перестань.

Но я не мог, воздух сам собой втягивался в легкие и выходил из них. Я вдыхал боль, которая росла внутри меня. Я не умер. Стал садом для стыда и сожалений. Но ведь Алина кое-что мне сказала? И это случилось совсем не так давно. Она сказала что-то о храбрости. Теперь тебе придется стать еще храбрее, Фалькио. Так она и сказала. Но храбрым я быть не смогу, подумал я, не смогу быть таким, как Алина. Я слишком занят растущими в моем сердце неудачами. Они укоренились там и растут, прорастают сквозь меня. И все же слова ее то и дело возвращались ко мне: «Ты должен быть храбрым. Храбрее, чем раньше».

Мне хотелось кричать от злости. Я думал о том, как пригрожу им. Перечислю все мучения, которые обрушу на них в своей ярости, как это делала Алина. Я посулю им месть, от какой все боги и святые отвернуться от Тристии, боясь, что увидят Фалькио на свободе. Но это не храбрость, это просто бравада. Что страшного может быть в угрозах трупа, который еще не нашел свою смерть? Но я же должен хоть что-то ответить? Алина повелела мне стать храбрым, очень храбрым. Храбрее, чем прежде. А что говорил король? Наша сила в рассудительности, и оружие наше – это знание закона. Банально, но что мне еще осталось?

Ладно, подумал я. Пусть последнее, что они от меня услышат, ранит их сильнее всего. Пусть этот последний нож, который я метну, будет заточен истиной. И я начал цитировать законы, которым меня научил король, один за другим, как делал это в лучшие моменты своей жизни, когда стоял бок о бок с плащеносцами. Как я делал это, когда думал, что скоро сгину в подземельях Рижу. Я начал с первого закона. Я повторю его сотню раз, сказал я себе. А затем перейду ко второму.

– Первый закон гласит, что все люди свободны, – тихо пропел я. – Ибо без свободы выбора люди не могут служить от всего сердца, не могут служить ни богам, ни святым, ни королю.

Голос мой оказался настолько тихим, что ни Герис, ни Дариана не услышали его. Трин же взглянула на меня, наклонилась вперед, словно пыталась понять, что я говорю.

– Первый закон гласит, что все люди свободны, – повторил я.

Голос мой стал немного сильнее, подумал я. Я пел снова и снова, Трин подошла ближе и почти приложила ухо к моему рту. Я продолжил петь, повторял одни и те же слова, зная, что в них есть магия, что если повторять их раз за разом, то они разрушат порок и в моей душе, и вокруг меня.

Наконец Трин отступила.

– Думаю, он готов к девятой смерти, – сказала она, не отводя от меня глаз, и выглядела при этом искренне удивленной.

– Почему вы так считаете? – спросил Герин.

– Потому что он все время повторяет «убейте меня, убейте меня».

– Ты собираешься мне рассказать, о чем там говорится? – спросил я.

Мы с королем Пэлисом обедали на террасе, выходившей на луг за стенами замка Арамор. Обсуждали недавний имущественный спор. Погода стояла на славу, в небе виднелись легкие облака, «просто для украшения», как говаривала моя матушка. Кто-то из челяди принес королю записку, и как только он развернул ее, лицо его побледнело. Следующие пару минут Пэлис сидел, молча глядя в пустоту.

– Я кое-что сделал, Фалькио, – наконец сказал он.

Пэлис взял серебряный кубок и поднес к губам, руки его дрожали.

– Ваше величество?

– Это… – Он отпил глоток, затем осторожно поставил кубок на стол, словно считал, что не имеет права пить вино.

Король поднялся, подошел к высокому окну с витражом под аркой и выглянул во двор, где упражнялись плащеносцы.

– Короли используют людей, Фалькио.

Я даже не знал, что сказать, и попытался превратить всё в шутку:

– Разве это не входит в обязанности королей? Кто может – делает, кто не может – правит.

Но Пэлис не купился на это и не засмеялся.

– Это необходимо, – сказал он, словно требовалось объяснение. – Иногда ты понимаешь, что нужно послать людей в бой и они, скорее всего, погибнут. С этим я жить могу. Но бывает, что ты распоряжаешься жизнью человека, не зная наверняка… не будучи уверенным, что имеешь право. Делаешь допущение… Нет, не так. Идешь на пари. Или даже исполняешь свою прихоть.

Я не понимал, к чему он клонит. Король ненавидел насилие, он ненавидел рисковать нашими жизнями. Мы все это знали.

– Мы пошли на это добровольно, – отозвался я. – Плащеносцев никто не вербует, не то что у герцогов…

– Рыцарей тоже никто не вербует, – возразил он.

Я чуть не сплюнул: в те дни даже малейшего упоминания о рыцарях хватало, чтобы вывести меня из себя.

– Прошу прощения, ваше величество, но рыцари берут в руки оружие, чтобы пощекотать свое эго, веря, что богатство, подготовка, доспехи и боги знают что еще делают их такими важными, что они будут жить вечно. Когда рыцаря убивают в бою, на лице его появляется удивление.

– А плащеносцы?

– Мы проводим жизнь в служении, ради справедливости в стране и в мире.

Король горестно рассмеялся.

– Наша страна очень маленькая, Фалькио. Когда-нибудь ты перейдешь границу королевства и поймешь, насколько мы ничтожны.

– Что ж, я начну бороться за справедливость здесь, а потом поеду и в другие страны, когда появится больше времени.

Он обернулся и посмотрел на меня, как всегда, криво улыбаясь.

– До чего ж ты в себе уверен, первый кантор.

– Нет, я в тебе уверен.

Лицо его погрустнело, и король отвернулся.

– Иногда, Фалькио, твоя вера настолько тяжела, что я не могу ее вынести.

– Да я…

Он махнул рукой, и я замолчал. Повисла тишина: Пэлис выглядывал в окно, я молча сидел в нескольких футах от него. Король меня не отослал, и спустя пару минут я решил воспользоваться нашей дружбой.

– Что ты сделал?

– А-а?

– Я спросил, что ты сделал? – Если он собирался послать кого-то из плащеносцев на задание, с которого тот вряд ли вернется, я хотел это знать. – Ты явно совершил то, что терзает твою совесть. Кого ты послал?

Он покачал головой.

– Того, кого ты не знаешь.

Отчего-то этот ответ удивил меня. Плащеносцы были самыми искусными поединщиками в стране, и в те дни я знал каждого из них по имени. Послать того, кто не настолько искусен, довольно… жестоко.

– Если задание так важно, то почему бы не послать кого-то из нас?

– Потому что мне нужен был человек, которого можно развратить. – Он повернулся ко мне. – И я хотел надеяться на то, что он сможет преодолеть порок, способный уничтожить душу любого человека.

– Каким образом?

– Довольно, – сказал Пэлис. – Я устал от твоих вопросов, Фалькио. Устал, что ты сидишь и смотришь на меня как на…

Он смял записку и уронил ее на пол.

– К черту твою веру, Фалькио.

Король вышел через открытую дверь и побрел к замку, оставив меня одного с едой, питьем и моими заметками об имущественном споре. Спустя несколько минут я нагнулся и поднял смятую записку. Расправил ее и прочитал.

Там была всего лишь одна строчка, написанная женской рукой. «Я пропала».

Вначале мир состоит из пыли. Мельчайших частиц света и звука. Быстрых вспышек солнца, отраженного в клинке маленького кинжала. Царапающих тонких волокон веревки, которая сперва сопротивляется, но после сдается. Падение…

Голоса.

– …нужно…

– …нет времени…

– …он умрет…

– …все равно…

Пыль исчезает, а вместо нее появляется гладкая серость. У этого отсутствия изображений, звуков и ощущений есть название. Сон. Кажется, мне нравится сон. Хочется удержать его, но мне не удается.

Мир режут ломтями: острые неприятные секунды разрубают мирную серость.

– Не подходи к нему! Не прикасайся ни к нему, ни ко мне!

– Я… пташка, клянусь, мне так жа… – Слова сливаются в рыдание, от которого переворачивается сердце, а потом и оно исчезает, и на его место приходят металлические нотки: – У нас нет выбора, черт тебя побери! Мы не можем драться против всех! Если они поймают его…

Холодно, мокро. Что-то прикасается к шее и спине. Неудобно. Грязно. Давит на руки и плечи. Я тону, но не очень глубоко, всего лишь на несколько дюймов. Мне известно, что такое «дюймы». Что-то сыплется на грудь, лицо, в рот. Грязь.

О боги, только не хороните меня.

Не. Надо. Только. Не. Хороните.

Серость. Сон.

Мир состоит из осколков, обрывков запахов и вкусов, из кашля и удушья, из воды, из плача, из чего-то очень мягкого, как шелк… Нет, это не шелк, а волосы. Волосы у меня на лице. Это Валиана, думаю я. Ее голова у меня на груди. Она слушает мое сердце? Или спит?

Сон. Серость.

Потребовалось несколько дней, чтобы сбить жар. Эталия пользовала меня отварами и мазями, но облегчение приносило самое простое: мокрая губка, которой она утирала горячечный пот, чтобы остудить меня, нежные прикосновения к щеке. Она что-то шептала мне в ухо: не ко мне обращалась, а пыталась уговорить мое сердце биться и легкие дышать, словно отдавала продуманные приказы своей армии. А еще иногда она меня целовала. А это уже только для меня, думал я.

Кажется, бóльшую часть времени мы находились в пути. По утрам они укладывали меня в повозку и везли объездными путями Арамора. Ночью они прятали повозку и укрывали меня и лошадей в лесу. Кест нес меня на руках, а затем укладывал на землю, чтобы Эталия могла осмотреть меня, кто-то разводил костер.

Бóльшую часть времени я спал, хотя по ночам часто просыпался, слыша, как кто-то спорит. Обычно Кест и Дариана отстаивали одну точку зрения, а Эталия с Валианой – другую. Нера никогда не говорила, но иногда играла на гитаре, и мне даже казалось, что я понимаю, о чем рассказывает мелодия. Это была песня о любви к тому, кто умер, но я не мог разобрать имени. Иногда, когда я почти начинал понимать или когда спор становился слишком горячим, Нера начинала играть по-другому – мелодия менялась совсем немного, но я снова засыпал.

Через несколько дней после того, как жар спал, ко мне вернулась боль, и я ценил каждую минуту. Пусть я испытывал слабость, но, просыпаясь по утрам, сразу же начинал видеть и слышать. Я открывал глаза и подносил руки к лицу, чтобы пошевелить пальцами. Смешные отростки. Они меня ужасно веселили.

– Он рехнулся? – спросила Дариана как-то утром. – Хихикает, как полоумный ребенок.

– Цыц, – сказала Эталия. – Лучше иди и принеси воды для чая. Кое-кто скоро придет сюда, и я советую тебе ее не убивать. Святому клинков это может не понравиться.

Я слышал, как Дариана встала, сунула клинок в ножны и открыла дверь. Мы находились в избушке, хотя я понятия не имел, когда мы сюда пришли и где она стоит.

– Если я решу ее убить, – сквозь зубы проговорила Дариана, – то она умрет. И не смей говорить мне «цыц», глупая корова.

Я оторвался от своих пальцев, потому что знал: Эталия улыбнется из-за того, что сказала Дариана, и мне хотелось увидеть ее морщинки вокруг глаз.

– Ты скоро поправишься, – пообещала она.

– Правда? Ты очень оптимистично смотришь на мир.

– Ниты больше нет.

– Неужели яды, которые применил Герин…

– Частично, – отозвалась она. – Токсины дашини должны были нарушить работу нервной системы и лишить тебя разума. Но нита действует по-другому: она встраивается в нервную систему, препятствует ощущениям и движениям тела, поэтому она блокировала токсины, хотя со временем они ее разрушили. В каком-то смысле нита спасла тебя от ядов дашини, а они, в свою очередь, спасли тебя от ниты.

Мне в голову пришла забавная мысль, и я засмеялся так сильно, что не мог говорить. А когда смог, оказалось, что я плачу.

– Значит, я должен благодарить герцогиню Патриану и дашини за то, что они спасли мне жизнь.

Эталия поцеловала меня, что меня успокоило.

– Это лишь часть правды, и лучше довольствоваться ей. Но внутри тебя горит что-то такое, чего даже яды заглушить не могут.

– Мое чувство юмора? – спросил я.

Она улыбнулась и снова поцеловала меня, не потому что я сказал что-то смешное, а потому что знала, что мне это нравится. Внутри что-то шевельнулось, и я протянул руки, чтобы уложить Эталию на одеяло рядом со мной. Святые угодники, подумал я, мне и в самом деле стало лучше.

– Прошу тебя, не развращай мою ученицу более, чем следует, – послышался чей-то голос у двери. – Она и так ужасно распутная.

Эталия улыбнулась и поднялась, оправляя юбки, словно юная шалунья, которую застали на сеновале с крестьянским мальчишкой.

– Простите великодушно, сударыня, но мы не занимались ничем предосудительным, что вы, не подумайте, просто…

– Это ты меня передразниваешь? – спросила Биргида, Наплакавшая реку, святая милосердия.

– Угу, совсем чуть-чуть, – ответила Эталия и бросилась к ней, чтобы обнять.

– Будет, дитя мое, мы же не так давно виделись. – Мне показалось странным, что она так говорит с Эталией, потому что ясное бледное лицо, обрамленное белокурыми волосами, казалось совсем юным.

Эталия оторвалась от нее.

– Три года прошло!

– Ах, да, я была слишком занята, – смиренно ответила святая, потом снова обняла Эталию и присела рядом с моей постелью. – Итак…

– Итак… – повторил я, не зная, что еще сказать.

Она осмотрела меня и вдруг напомнила недовольную старушку, хоть и выглядела лет на пятнадцать моложе меня.

– Вижу, что мои усилия свернуть тебя с пути насилия оказались напрасны.

– В свою защиту скажу лишь то, что меня пытались убить.

– Хороший предлог. И что теперь? Что ты будешь делать дальше?

Я знал, о чем она спрашивает – вернее, что предлагает. Еще один шанс – третий и, наверное, последний. Мы с Эталией могли отправиться в Бэрн, найти лодку, которая увезет нас на южные острова, где я освобожусь от насилия и всех обязательств. Мы можем быть счастливы там. Я бы мог позволить другим попытаться исправить наш разрушенный мир. Ведь я всего лишь человек, и у меня нет ни армии, ни влиянии, ни власти…

Тебе ничего этого и не нужно, сказал мне внутренний голос, голос мальчишки, который не желал расставаться с детскими идеалами. Ты – плащеносец.

Биргида вздохнула.

– Безнадежен.

– Он не безнадежен, – откликнулась Эталия. – И не глуп. Это что-то другое, хорошее.

Бирида посмотрела на нее и улыбнулась.

– Ты такая же, – сказала она. – Иди, подожди меня снаружи. Пусть сердитая девушка сюда не заходит – и, кстати, пока будешь ждать меня, постарайся не заниматься с мужчинами любовью за деньги.

Эталия ехидно улыбнулась ей и ушла.

– Глупое дитя, – сказала Биргида.

Я схватил святую за руку.

– Не смейте, – твердо произнес я. – Не смейте так ее называть.

Глаза Биргиды сверлили меня насквозь, и я почувствовал что-то очень древнее, могущественное, то, что превосходило меня силой.

– Бросаешь вызов святой, Фалькио валь Монд?

Что-то жуткое было в ее взгляде, но в последнее время я повидал слишком много ужасов.

– Дамочка, если вы пытаетесь угрожать мне, то надо было сделать это до того, как меня девять дней пытали убийцы-дашини.

– Есть кое-что похуже, чем…

– Нет, – сказал я, вспомнив восьмую смерть. – Ничего нет. Биргида вздохнула.

– Полагаю, что так. – Она немного помолчала, а затем сказала: – Эталия спорит о тебе ночью, когда она и другие считают, что ты спишь.

Я не раз слышал сердитый шепот по ночам, но никогда не мог понять, о чем они пререкаются.

– Герцог Рижуйский созвал Совет герцогов в замке Арамор. Он хочет объединиться с остальными герцогами, чтобы положить конец убийствам и резне, охватившим страну.

Горький смех вырвался из моего горла. В последний раз, когда герцоги собрались на Совет, они решили, что единственный способ спасти страну – это свергнуть короля Пэлиса. Тысяча чертей!

– Швея…

Святая Биргида мрачно улыбнулась.

– Именно. Она ведет свои силы в замок Арамор. Она знает, что герцоги потеряли поддержку большинства рыцарей и с ними будут лишь те немногие, которые им еще доверяют.

– Швея перебьет всех оставшихся герцогов, – сказал я. – Она считает…

– Я уже всё знаю, Фалькио.

Мне показалось, словно вес целого мира опустился мне на грудь и прижал к постели, даже вздохнуть я не мог. Хотелось лишь вернуться в глубокий серый сон и проснуться где-нибудь в другом, мирном месте. Так вот что они обсуждали по ночам.

– Так дело в этом: они спорили, куда везти меня. Дариана и Кест собираются отправиться в Арамор, а Эталия и Валиана хотят отвезти меня в более безопасное место.

Святая милосердия засмеялась.

– Ты так думаешь? Считаешь, что Эталия так любит тебя, что хочет потихоньку увезти с собой против воли?

– Но тогда…

– Это Кест и Дариана хотя отправить тебя подальше от всего этого, Фалькио. Они считают, что больше ты не выдержишь, да и никто бы этого не смог. Валиана – глупая идеалистка: она считает, что тебя нельзя остановить. Эталия мудрее, хотя ты бы так не подумал, если бы услышал, как она отстаивает свою точку зрения. Она знает, что, скорее всего, ты потерпишь неудачу и погибнешь.

– И поэтому она хочет отвезти меня в Арамор?

– Любовь – не клетка. – Биргида протянула руку и ласково погладила меня по щеке. Однако за этим жестом что-то скрывалось.

– Вы на меня сердитесь, – заметил я. – Но почему?

Биргида посмотрела на дверь избушки.

– Знаешь, она бы могла занять мое место. Я надеялась на это.

Я даже удивился, хотя понимал, что Эталия могла бы стать святой милосердия. А затем я подумал о том, через что пришлось пройти Кесту.

– Работенка не из приятных.

– Как и в любом деле, все зависит от того, как ты этим распорядишься. Ты погубил ее, Фалькио. Она любит тебя, и эта любовь будет мешать ей.

Я почувствовал острую боль в животе. Что, если Биргида права и Эталия должна была стать святой милосердия? Что я могу предложить ей взамен? Дни и ночи в одиночестве, в страхе за мою жизнь? Или еще хуже: кто-то решит расправиться с ней, чтобы добраться до меня… Нет, я бы не смог с этим смириться, больше ни за что.

Щеку вдруг обожгло – это Биргида дала мне пощечину.

– Не очень-то милосердно, – заметил я, хватаясь за щеку.

– Достаточно, если сравнить с тем, что мне хотелось сделать. Она тебе не принадлежит, Фалькио валь Монд.

– Я не…

– Не тебе решать за Эталию, кем ей быть и какие опасности преодолевать.

Я не знал, что ей сказать, но потом подумал об Алине, моей жене, и тут же понял, как ответить.

– Вы ошибаетесь, – сказал я. – Если я не могу защитить ее, то в чем смысл любви?

Раздался смешок.

– А я ошибалась в тебе, Фалькио, и в Эталии, видимо, тоже. Считала тебя человеком насилия, а ее – сестрой милосердия, но это лишь одна сторона монеты. Конечно, она любит тебя, ибо она и есть сострадание, а ты – сама отвага, и отвага всегда влечет к себе сострадание.

Она положила руку мне на грудь и похлопала, словно больного ребенка, а затем встала и пошла к двери.

– Хочешь сделать ее счастливой, Фалькио, – тогда отвратись от своих путей, и пусть мир сам решает свои проблемы.

Я заставил себя подняться на ватные ноги.

– А если я не смогу?

– Тогда вспомни, что ты еще слаб и у тебя нет армии, а Совет герцогов начнется через три дня.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказала Валиана, держа меня за рукав и мешая сесть на коня. – Мы скакали два дня без остановки.

Ты убьешь себя.

– Всё в порядке, – ответил я, пытаясь в третий раз попасть ногой в стремя.

Лошади так долго и быстро скакать не могут, поэтому мы продали своих коней вечером первого дня, когда добрались до большого города, и купили свежих; то же самое сделали и во второй вечер. Но дело было не в конях, а во мне.

– Держи, – сказал Кест и протянул мне маленький мешочек размером с большой палец. – У тебя, наверное, леденцы все закончились.

Я отказался и сунул руку в карман.

– Всё в порядке, – повторил я и сунул в рот последнюю крошку леденца. Почти сразу же я почувствовал, как все вокруг стало выглядеть резче и сердце забилось быстрее. – Держи свои леденцы при себе. Будет плохо, если ты почувствуешь усталость, когда тебе придется драться.

– А ты что будешь делать? – поинтересовался Кест.

Я облокотился на седло, ожидая, пока пройдет головокружение.

– В основном смотреть. Иногда подбадривать тебя криками, если ты считаешь, что это поможет.

Нера подъехала к нам ближе.

– А что именно ты собираешься там делать, когда мы доберемся?

– Сочиняешь историю?

– Я же бард – этим мы и занимаемся.

– Что ж, если все пойдет по плану, то мы приедем чуть раньше, чем соберутся герцоги. Когда они появятся с охраной и рыцарями, которым еще доверяют, я предупрежу их, что туда направляется группа плащеносцев, у которых лишь одна цель – убить их.

– Думаешь, они не прикажут своим рыцарям и страже схватить тебя? На тебе вообще-то тоже плащ.

– Я постараюсь объяснить им, в чем разница.

Нера нахмурилась.

– Ты всегда бежишь к смерти, сломя голову?

– Иногда он идет, – ответила Дариана. – Иногда еле волочит ноги, а однажды я даже видела, как он неторопливо прогуливался, готовясь к встрече со смертью.

Нера возвела глаза к небу.

– Вы рискуете своей жизнью, когда шансы так ничтожны.

– Мы рискуем своей жизнью, чтобы она что-то да значила, – отозвалась Валиана. – Это наша работа.

Я поглядел на нее и улыбнулся. Святые угодники, как же мне нравится ее храбрость. Что случилось с принцессой, которая всех окружающих считала своими слугами? Куда подевалась озлобленная сирота, которая отчаянно стремилась погибнуть, прежде чем ей скажут, что она не имеет права на жизнь? Теперь я видел в ней лишь настоящего плащеносца. Король Пэлис бы ею восхищался, подумал я.

Дариана вскочила на коня и отправилась в путь, следом уехали Валиана, Нера и Кест. Я удержал Эталию за руку.

– Погоди, – сказал я.

Она обернулась, и в ее глазах я заметил печаль и обреченность. Эталия понимала, что я собираюсь сделать. Я показал ей развилку на дороге.

– Эта дорога идет на юг в Арамор, а потом сворачивает к Бэрну.

– Да? И ты решил оставить за спиной все это безумие и отправиться со мной?

– Я не могу, Эталия. Не могу позволить, чтобы наша страна пала. Не хочу, чтобы плащеносцев запомнили как убийц, которые ввергли страну в хаос гражданской войны.

Она отвернулась.

– Поэтому ты едешь туда, где опасно, и просишь меня остаться и ждать, как жену какого-нибудь бедного рыбака, которая надеется, что лодка ее мужа не потонет во время шторма.

– Я собираюсь драться, – постарался объяснить я. – Я должен. Но не смогу этого сделать, если ты будешь рядом, Эталия. Мне нужно…

– Тебе нужно безрассудно рисковать собственной жизнью. И ты боишься, что в моем присутствии сделать это будет намного тяжелей.

– Нет, черт побери. – Я притянул ее к себе, хоть думал, что она воспротивится: сам бы так и поступил, будь я на ее месте. Но Эталия всегда была мудрее меня, она с самого начала знала, что время, которое мы проводим вместе, – это дар, а гнев – это вор, крадущий самые драгоценные моменты. – Я не хочу умирать, – сказал я. – Больше не хочу.

– Одна дорога ведет к жизни и счастью, другая – к боли и смерти. Ты очень плохо ориентируешься в пространстве, Фалькио.

Я засмеялся. Мы недолго друг друга знали, и я даже не подозревал, какое у нее чувство юмора.

– Это точно. Но не забывай, что хоть ориентируюсь я плохо, но все-таки пришел к тебе.

Она наклонила голову и поцеловала меня.

– Чепуха, – сказала она, ехидно улыбаясь. – Иногда любовь бывает предсказана звездами, она так необходима этому миру, что даже боги не смеют стоять на ее пути.

– Меня беспокоят совсем не боги, хотя, судя по последним событиям, не стоит упоминать о них всуе. – Я отступил на шаг, держа ее руки в своих, пытаясь запечатлеть в памяти ее лицо навечно. – Ты же знаешь, что я должен это сделать. Я не могу просто так сидеть и смотреть, как то, ради чего мы с королем боролись, извратится, как и все остальное в этом проклятом мире.

– Я не прошу тебя перестать быть собой, Фалькио. Я бы никогда так не поступила.

– Тогда отправляйся на юг и найди свое счастье, хотя бы ради того, чтобы я сражался лучше, зная, что где-то в этом мире есть ты.

– Что за мир останется мне, если в нем не будет тебя?

– Тот, где я любил тебя.

Она поцеловала меня в губы и в щеки.

– Отправляйся в путь, Фалькио, любовь – не клетка. Помни об этом, когда наступит время.

Я оседлал коня и поехал вслед за остальными, оставив Эталию и всё, что она обещала, позади. Она ошибалась, и Биргида тоже. Любовь – это клетка, и я бы не смог сделать, что должно, сидя запертым внутри нее. Еще несколько часов, подумал я, а затем мы со Швеей начнем долгую беседу о том, куда идет наша страна. Если, конечно, Швея меня первым делом не убьет.

Мы в ужасе глядели на последствия кровопролития, запятнавшие зеленую траву вокруг замка Арамор. Убитые лежали по всему полю: человеческие останки, прикрытые длинными кожаными плащами, напоминали обломки кораблей в гавани после бури. Поднялся ветер, раздувая полы плащей, и до нас донесся запах крови, смерти и страха.

В другом конце «рукавицы» я увидел ряды конных рыцарей. Их было несметное число – наверное, не меньше тысячи. Они сидели верхом, словно собирались пройтись парадом вдоль стен замка. Некоторые держали палаши, другие – копья, но все были одеты в черные табарды.

Валиана повернулась ко мне.

– Я не понимаю… Они все мертвы. Как они смогли….

– Дашини – убийцы, – сказала Дариана. – Мы привыкли убивать, прячась в тени, на ночных улицах и в узких переулках. Скорость и незаметность – вот наше оружие, а не грубая сила кавалерийской атаки в открытом поле.

– Тогда почему… Почему Швея попыталась биться здесь?

– У нас не было выбора, – раздался женский голос.

Из-за деревьев, волоча ноги, вышла Швея в кожаном плаще, залитом кровью. В одной руке она держала сломанный клинок, другой прижимала к боку окровавленную ткань. Ветер трепал седые волосы, на лице виднелись кровоподтеки и раны, полученные в бою. Она сделала два шага и начала заваливаться набок, но Кест вовремя схватил ее за плечи и поддержал.

– Помоги мне сесть, – попросила она, отбрасывая клинок.

Кест помог ей, усадив на траву, затем встал на колени, чтобы осмотреть ее рану на боку.

– Чепуха, – сказала она, оттолкнув его. – Меня слегка задело копьем, когда лошадь рухнула подо мной. Это не моя кровь. – Она подняла взгляд на меня. – Вижу, ты пережил Плач. Наверное, доволен собой.

На какой-то миг я вновь очутился у столба, где Герин держал иглу и спрашивал: «Продолжим?» Я собрал всю волю в кулак, чтобы не воткнуть рапиры в горло Швеи.

Она засмеялась.

– Ах, Фалькио! Ты бы только поглядел на себя. Столько праведного негодования. Будет тебе. Я проиграла. Мои плащеносцы мертвы. Если ты собирался убить меня, то сделай это прямо сейчас.

– Как?

– Какое мне дело? Прояви милосердие и ударь прямо в сердце, а можешь изрезать меня на куски и изжарить, и я все равно буду тебе благодарна.

– Нет, – сказал я. – Как это произошло?

– Мы прибыли сюда, чтобы сразиться с герцогами, их слугами и личной стражей. Ожидали, что их будет не больше сотни, а столкнулись с тысячей. – Она обвела рукой луг. – И вот что мы получили.

– Где Алина? – спросила Валиана. – Она…

– В плену, – ответила Швея.

– Нам нужно…

– Держи свой клинок в ножнах, детка. Ты ничего не сможешь сделать. Они ее не убьют, пока продолжается Совет герцогов. Просто заставят отречься от намерения занять престол, и тогда она больше не будет представлять для них угрозы. – Швея взглянула на меня. – Жизнь Алины – это единственное, за что осталось бороться. И ты пойдешь туда, первый кантор, и будешь умолять Джилларда, чтобы он отдал тебе Алину. Пообещай, что увезешь ее из страны, если нужно. Ты спас ему жизнь. Может, и из твоего предательства выйдет хоть какой-то толк.

Валиана снова схватилась за клинок, но на этот раз я положил руку ей на плечо.

– Остановись. Это не важно.

– Я не позволю ей обвинять тебя в измене после всего, что она сделала с нами!

Я посмотрел на старуху с седыми волосами и глазами, словно выкованными из стали, с задубевшей кожей и острым, как игла, языком. Когда-то я любил ее – в те дни, когда только познакомился с королем Пэлисом. Она напоминала мне мудреца из легенд, раскрывающего герою волшебную тайну, которая когда-нибудь его спасет, – только старуха к тому же еще ругалась, как сапожник, и не упускала случая оскорбить. Хотел бы я, чтобы она оказалась мудрецом-сквернословом, которым я ее когда-то считал, – или, наоборот, мерзкой изменницей, которая пытается уничтожить героя и ввергнуть его во тьму. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять: она ни то ни другое. Просто мать, потерявшая своего единственного сына, и бабушка, которая скоро потеряет внучку. Умная, могущественная, коварная и холодная. Обычная женщина, такая же порочная и сломленная, как страна, расстилавшаяся вокруг нее.

– Швея права, – сказал я. – Всё, что нам осталось, – это попытаться спасти жизнь Алины.

– И какой у нас план? – спросил Кест.

– Никакого. Забирай всех, и постарайтесь выбраться отсюда. А я пойду и попытаюсь заключить с ними сделку.

– У них Алина, а ты что им можешь предложить?

Я наклонился и поднял меч, который Швея бросила на землю.

– То, что они хотят. – Я посмотрел на широкое лезвие, сломанное меньше чем в футе от эфеса. Такая простая штуковина, но способна принести столько горя. Катаная сталь, закаленная в огне, кованная молотом, рожденная в муках и желающая обрушить их на человеческую плоть. Интересно, оружейники когда-нибудь чувствуют сожаление, когда заканчивают работу и ставят на готовые мечи свое клеймо? Я поднял клинок, чтобы рассмотреть его при свете. Клеймо состояло из круга с крестом посередине и трех точек над ним в виде короны. Думал ли его создатель, сколько горя он принесет в этот мир?

Я разглядывал клеймо мастера, и оно показалось мне знакомым.

Тысяча чертей!

Я отшатнулся и чуть не упал на Кеста.

– Что не так? – спросил он.

– Клинки, – пробормотал я. – Стальное оружие в Карефале. – Я подошел к Швее. – Это вы дали крестьянам оружие.

– Конечно, и ты уже знаешь почему, так что не…

– Нет, после того как мы его у них забрали. После того как люди Исолта купили его и увезли с собой. Потом вы еще раз снабдили крестьян клинками?

– Я ведь уже говорила, что не делала этого. Да и как бы я смогла, болван? Я же не золотая. Да к тому же мне пришлось распределить свои запасы между всеми девятью герцогствами.

Я обернулся к Валиане.

– Дай мне свой меч – тот, что ты взяла в Карефале после побоища.

– Зачем?

– Просто дай.

Она обнажила клинок и протянула его мне. Я сравнил его со сломанным оружием Швеи.

– В чем дело? – спросил Кест.

Я перевернул клинки и показал ему.

Кест склонился, чтобы осмотреть их у эфеса. На обоих стояли клейма одного и того же мастера – крест, заключенный в круге, с тремя маленькими точками над ним.

– На них одно и то же клеймо, а это значит, что клинки, которые крестьяне получили во второй раз…

– Такие же, как те, что мы конфисковали, – закончил я.

– Но это значит…

– Шуран, – кивнул я. – Рыцарь-командор Арамора вернул те же самые клинки жителям Карефаля.

– Но зачем?

– Чтобы напугать знать. Подумай. Что объединяет их всех: герцогов, крестьян – абсолютно всех?

– Страх, – догадалась Дариана.

– Все до смерти напуганы. Кто-то убивает целые семьи герцогов в собственных постелях, крестьяне бунтуют, рыцари в черных табардах по всему королевству устраивают резню. А в чем нуждаются испуганные люди?

– В защите, в том, кто обеспечит им безопасность, – ответила она.

– И кто сможет защитить народ лучше, чем верный рыцарь Тристии? – спросил кто-то из-за спины.

Я оглянулся и увидел сэра Шурана, рыцаря-командора Арамора – он подходил к нам с той стороны, где мы оставили лошадей.

– Знаете, я сказал своим людям, что среди убийц есть старуха, но они не поверили мне. И вот я нахожу вас, мадам, сидящей на холме, словно вы собрались устроить пикник.

Швея поднялась и схватила Дариану за руку.

– Убей его! Сейчас же.

– Ужасная мысль, – ответил Шуран. – Во-первых, потому, что если вы посмотрите вниз – да, именно туда, – то увидите, что я привел с собой друзей, чтобы и они тоже смогли присоединиться к вашему пикнику.

Я взглянул, куда он указывал, – у подножья холма стояли двадцать всадников, которые постепенно начали подниматься вверх.

– У нас в руках маленькая девочка, которая сейчас находится в замке и ужасно напугана. Полагаю, ей бы хотелось увидеть лица друзей, поэтому давайте спустимся и познакомимся поближе.

– Я пойду с вами, а остальных отпустите, – сказал я. Конечно, я и не ждал согласия, но хотел отвлечь его разговором, пока соображу, как справиться с ним и его людьми.

– Не думаю, что герцоги захотят, чтобы я вас всех отпустил, Фалькио, – улыбнулся Шуран. – Хотя, с другой стороны, какое нам дело до герцогов и их желаний?

Я был поражен.

– Вы не причините нам вред и позволите уйти?

Шуран положил руку мне на плечо.

– Я не держу на вас зла, Фалькио. – Он посмотрел на остальных. – Ни на кого из вас. Хотя я не могу отпустить старуху. Прошу прощения, мадам, но обычно никто не одобряет убийства герцогов и членов их семьи. Мы предоставим вам удобную камеру, пока уладим все вопросы.

– Соглашайся на сделку, – сказала мне Швея.

– Идите, – приказал я остальным. – Седлайте коней и уезжайте.

Валиана попыталась возразить:

– Мы не можем оставить…

– Ты можешь хотя бы раз сделать так, как я прошу, и уехать?

Шуран сжал мне плечо.

– Только мне придется попросить вас об одном одолжении.

– Каком?

– Не вас, Фалькио. – Шуран разжал пальцы и обернулся к Кесту. – Я хочу, чтобы святой клинков напоследок удостоил меня обещанным поединком.

Святой клинков и рыцарь-командор Арамора смотрели друг на друга с разных сторон лужайки с вытоптанной травой. Они находились так близко друг к другу, словно стояли по оба конца герцогской купальни. Если бы один из них обнажил клинок и бросился в атаку, то другой, замешкавшись хотя бы на мгновение, не успел бы глазом моргнуть, как голова его слетела бы с плеч.

– Припоминаю, что, когда мы впервые встретились, – мимоходом заметил Шуран, – вы подсчитали, сколько ударов понадобится, чтобы победить меня.

– Десять, – отозвался Кест.

– Вы все еще утверждаете, что это так?

Никто из них не шевельнулся, но Кест бросил взгляд на скользкую тропинку за спиной Шурана, по которой пришел рыцарь:

– Теперь вы не хромаете, а раньше сильнее опирались на левую ногу. И правый бок берегли, когда мы только встретились. Это из-за ранения или вы просто делали вид?

Шуран улыбнулся.

– Если бы я вам сказал, что получил ранение, когда упал с подстреленной лошади, то как бы вы расценили мои шансы сейчас?

– Семнадцать ударов, – без запинки ответил Кест.

– Неужели? Значит, я приобрел семь лишних ударов, чтобы насладиться жизнью. А если бы я сказал, что притворялся, чтобы скрыть свое мастерство, сколько бы вы мне отвели?

Кест не дрогнул лицом, но я видел, что он лихорадочно думает, как ответить.

– Двадцать два, – наконец сказал он.

– Гениально. Ну раз уж вы были так добры и удовлетворили мое любопытство, позвольте еще немного испытать ваше терпение.

Шуран начал двигать левой рукой легко и проворно, даже не пытаясь угрожать или удивлять. Казалось, он просто слушает прекрасную музыку и движется в такт ее ритму, играя пальцами мелодию. На миг мне даже показалось, что это какой-то трюк или заклинание, но я заметил, что Кест внимательно следил за его движениями, и лишь тогда сообразил: Шуран демонстрирует свои способности.

– Тридцать один, – сказал Кест. – Нет, тридцать девять.

Шуран продолжал двигать рукой, меняя направление и темп. Можно было посчитать это пустым позерством – но я бы никогда не смог сравниться с ним в плавности, точности движений и идеальному владению рукой.

– Пятьдесят четыре, – сказал Кест.

– Неужели? И это всё?

Кест поглядел на Шурана – рыцарь улыбался, но это совсем не влияло на его движения.

– Семьдесят, – поправился Кест.

Шуран рассмеялся, издав на удивление мелодичный смех, который нисколько не отразился на плавности движений.

– Девяносто четыре, – сказал Кест.

– Осторожнее, – ответил Шуран. – Если мы продолжим, то вскоре вы скажете мне, что не сможете победить меня.

– Девяносто четыре, – повторил тот.

– Кто научил вас владеть клинком? – спросил Шуран.

– Отец. Друзья. Враги.

– Хорошо сказано. Я полагаю, что важно учиться у лучших, вы не согласны?

Неожиданно что-то в улыбке Шурана меня насторожило: в ней не было намека на безумие или угрозу, но все же она напомнила что-то знакомое. Нет, я не встречал ее раньше, но видел что-то связанное с ней. Бывает так, что ты видишь прекрасную женщину, и тебе кажется, что ты ее уже когда-то встречал, а потом понимаешь, что знавал мужчину, который за кубком вина в трактире рассказывал тебе о любви всей своей жизни, и вот теперь ты ее нашел.

– Что-то здесь не так, Кест, – предупредил я.

– Ну же, неужели мы остановились на девяноста четырех? – спросил Шуран. – Неужели я не смогу лучше?

– Кто вас учил? – ответил вопросом на вопрос Кест.

– А-а?

– Вы спрашивали, у кого я учился. Кем были ваши учителя?

– А, вы об этом, у меня был лишь один. Мой отец – говорили, что он очень хорош. Я удивился, когда он взялся за мое обучение, потому что отец никогда не возился с детьми. Меня он отчего-то стыдился. Поэтому первые семь раз, когда я просил его научить меня, он меня избивал до полусмерти.

– Видимо, потом он вас пожалел? – спросил Кест.

– Пожалел? Возможно. Думаю, поначалу это его забавляло. Он был холоден, ему нравилось смотреть, как я истекаю кровью. Мою мать это несказанно огорчало.

Движение руки, тон голоса, улыбка…

Все совпало.

– Боги, Кест! Я знаю, кто научил его. Знаю, кем был его отец.

– Святые угодники, – поправил Шуран, улыбка его стала еще шире, а рука наконец успокоилась. – В данном случае правильнее всего будет воскликнуть не «боги», а «святые угодники».

Когда я единственный раз повстречал этого человека, который, должно быть, являлся отцом Шурана, мне даже в голову не пришло, что у него могла быть семья. Я не сомневался, что мы скоро погибнем, и думал лишь о том, что мой лучший друг собирался отдать свою жизнь за то, чтобы мы с Алиной, Валианой и Брасти получили хоть небольшое преимущество, всего пару минут, и попытались сбежать. Кто бы мог подумать, что подобное существо, полностью посвятившее жизнь мастерству владения клинком, могло заниматься обычными повседневными делами: заниматься любовью с женщиной и завести ребенка?

– Кавейл, – сказал я вслух; мне показалось, что нужно произнести это имя, чтобы доказать, что я его не боюсь. – Вашим отцом был Кавейл, Разрезающий воду клинком.

Шуран перевел взгляд на меня.

– Я предпочитаю считать его наставником. Он не был слишком примерным отцом.

– Но как? – слабо и натужно спросил я.

– Даже святые… отвлекаются от своего дела, если можно так выразиться. Даже такие, как Кавейл, иногда ложатся в постель с женщинами.

– Но я полагал, что у святых не может быть потомства…

Шуран рассмеялся.

– Неужели? Фалькио, вы, наверное, наслушались стародавних легенд. Хотя, может, в этом и есть какая-то правда, если они спят с обычными людьми. Но, к счастью для меня, дело решилось полюбовно. Видимо, двое святых вполне могут иметь детей.

Биргида. Его мать – святая Биргида, Наплакавшая реку. Союз милосердия и жестокости порождает еще большую жестокость. Она пыталась усмирить жестокость Кавейла, но у них родился Шуран – сама жестокость во плоти. Всю свою жизнь он упражнялся, чтобы стать святым клинков – и стал бы, если бы не Кест, который, вопреки всем вероятностям, сумел победить Кавейла, чтобы спасти нас.

Но Шуран был рожден, чтобы стать святым.

– Итак, – сказал Шуран, снова переводя взгляд на Кеста. – Сколько же ударов вам потребуется, чтобы победить меня?

Есть одна старинная поговорка – кстати, она была написана на форзаце одного из множества трактатов о фехтовании из личной библиотеки Пэлиса; в ней говорится: «В самых важных боях побеждают не умением». Многие мастера-фехтовальщики считают это заблуждением, потому что смысл ежедневных упражнений с клинком в течение всей жизни заключается именно в том, чтобы развить умения и стать непобедимым.

Некоторые утверждают, что из поговорки выпало слово «только». «В самых важных боях побеждают не только умением». Уверен, что для многих фехтовальщиков по всему миру это стало бы настоящим утешением, но боюсь, что это неправда.

Когда-то мы с Кестом часами размышляли над этой фразой, пытаясь понять, что же она означает. Неужели ее создатель считал, что комбинация силы, скорости и длины рук – хотя все это очень важно в фехтовании – может победить умение? Если это так, то мне не повезло, потому что Шуран не только сильнее и быстрее меня, но и выше, а значит, у него есть преимущество в несколько дюймов.

Я ничего не мог поделать: поговорка крутилась у меня в голове, в то время как Шуран занес клинок, собираясь отрубить мне голову. Он поглядел на Кеста, который все еще стоял на коленях.

– Ну что, святой клинков, сколько ударов мне потребуется, чтобы отрубить голову твоему другу?

Кест попытался подняться, но снова упал на колени, словно согбенный старик, хлебнувший лишку. Он поглядел на Шурана, затем на меня и сказал:

– Семь.

– Семь ударов, – повторил Шуран. – Какой позор, что Швея сдала вас этим дашини: должно быть, они нанесли вам непоправимый ущерб. Ну же, Фалькио, мой друг, какой вам толк в этих семи ударах? Может, хоть раз в жизни пожалеете себя? Если хотите, можете помолиться и примириться с богами. Или вы предпочитаете, чтобы я приказал привести сюда Швею и позволил вам казнить ее за предательство? В любом случае не лучше ли насладиться последними моментами жизни, а затем позволить смерти забрать вас?

– Нет, – ответил я.

Шуран поглядел с удивлением.

– Почему?

Впервые в жизни у меня не нашлось ответа. Даже если бы свершилось невообразимое чудо и огромное дерево рухнуло на Шурана и убило его, то и тогда бы я не смог одержать победу, потому что в сотне метров от нас наготове стояла тысяча рыцарей. Битва была проиграна, даже не начавшись.

В самых важных битвах побеждают не умением.

А как тогда, черт возьми, в них побеждают?

Я услышал шаги у себя за спиной.

– Назад, – скомандовал я, полагая, что это Валиана или Дариана.

– А это еще кто? – удивился Шуран; я оглянулся, и сердце в груди разбилось.

Она выглядела точно так же, как когда я впервые увидел ее. Темные волосы, обрамлявшие бледное лицо, длинное платье из прозрачной ткани, оттенявшее ее неземную красоту; последние слабые лучи солнца сияли и переливались на нем тысячей маленьких звездочек.

Эталия.

Я потянулся к ней, но она отстранилась. На клинок Шурана женщина тоже не обратила внимания, прошла мимо нас и встала в нескольких шагах от него. Молитвенно сложила руки перед собой.

– Кто вы? – спросил Шуран.

– Я – друг в часы тьмы, – сказала она. – Я – свежий ветер под палящим солнцем. Я – вода и вино, которыми щедро делятся с ближним. Я – отдых после боя и исцеление ран. Я – друг в часы тьмы, – повторила она. – Я здесь ради вас, Шуран, сын Кавейла.

Трин, управлявшая телом Алины, проникшая своим черным сердцем в самую душу девочки, заставила ее подойти вперед и покачать головой. Жуткая деревянная рамка на голове Алины зашуршала.

– Это его шлюха, – провозгласила она. – Одна из сестер Милосердной случки, так их, кажется, называют.

Шуран улыбнулся.

– Вы пришли сюда, чтобы предложить себя мне? Или собираетесь умолять, чтобы я пощадил жизнь Фалькио?

Еще бы, ублюдок! Она полна любви, сострадания и готова на жертвы, она понятия не имеет, что делает!

– Эталия, подойди ко мне, только не совершай резких движений, – ласково сказал я.

Она пропустила мои слова мимо ушей, обратившись к Шурану:

– Я в самом деле пришла, чтобы предложить себя вам, и не собираюсь умолять о Фалькио.

Шуран поглядел на нее с округлившимися от удивления глазами, затем он закинул голову и захохотал на весь луг.

– О моя прекрасная леди. Ваше предложение меня несказанно поразило. Увы, я не могу так поступить с Фалькио. Разве он недостаточно страдал?

Нет, – сказала Эталия, голос ее был тих и спокоен, как озерная вода. – Я бы очень хотела, чтобы все произошло по-другому, но ему нужно пострадать еще немного.

– Тупая стерва! – выругалась Дариана и шагнула вперед, чтобы схватить ее.

Быстрый, словно молния, клинок Шурана отвесил ей пару пощечин: сперва по одной щеке, затем по другой. Она тут же отскочила назад от шока и боли. Шуран сказал:

– Так не разговаривают с дамами.

Трин все еще смотрела на Эталию.

– Я хочу знать, что нужно этой шлюхе, – потребовала она разъяснений.

– Мое предложение простое, – ответила Эталия, повернувшись к Трин. – Вы вместе с дашини совершили ритуал, заставив его пережить смерть супруги. Вы тоже присутствовали там с ним, не так ли?

– Да. – Губы Трин сложились в чудовищную ухмылку. – Это было так… возбуждающе. Я вспоминаю каждый миг, могу снова и снова прочувствовать каждый удар, который она получила. Помню, как ломались кости и трескалась кожа, как зубы вылетали изо рта… Помню, что она чувствовала, когда те мужчины…

– Не нужно продолжать, – прервала ее Эталия. – Вы уже сказали все, что нужно.

– О! И что же вам нужно? – спросил Шуран. – Вы же собирались что-то предложить.

– Так и есть. – Эталия повернулась ко мне и не отводила от меня взгляда, хотя обращалась к Шурану. – Если вы победите Фалькио в бою, то можете проделать со мной весь тот ужас, который прочувствовала герцогиня Трин, вплоть до сломанных костей и лопнувшей кожи.

– Ты с ума сошла? – закричал я. – Убирайся отсюда! Беги!

Но Трин опередила меня, воскликнув:

– Мы принимаем предложение! – Голос ее звучал весело, словно ей пообещали нечто необыкновенное. – С превеликой радостью!

– Очень хорошо, – сказал Шуран. – Своей собственной глупостью вы, миледи, решили свою судьбу.

– Да, – ответила Эталия голосом, полным дерзкой печали, глядя на Большого рыцаря. – До сегодняшнего дня я шла путем милосердия, и судьба моя заключалась в том, чтобы… Полагаю, что это больше ничего не значит.

Он улыбнулся.

– Не беспокойтесь, миледи. Я обещаю, что…

Эталия его перебила:

– Вы ничего не можете для меня сделать, Шуран, сын Кавейла. Вы уже мертвы. Я убила вас.

Она ушла, а он остался стоять с открытым ртом. Проходя мимо меня, она шепнула:

– Будь милостив, если сможешь, а когда наступит время, действуй быстро.

У меня заболело в груди, я не мог дышать. Словно восьмая смерть вернулась. До последнего звука и вкуса крови во рту, ощущения…

Нет-нет, прошу…

Я открыл глаза и посмотрел на Кеста. Спаси меня, подумал я. Выйди из этого чертова круга и спаси меня. Я не смогу этого сделать, Кест. Без тебя не смогу. Я видел, как он мучительно пытается справиться с невидимым грузом, лежавшим у него на плечах, который давил сильнее, чем чувство вины, с которым он боролся в душе. Но как Кест ни старался, он терпел неудачу.

Пора стать храбрым, Фалькио.

Я закрыл глаза и увидел свою Алину, но не мог понять, почему она хочет, чтобы я снова через это прошел. Не заставляй меня, просил я, не надо… Зачем?

Потому что пора перестать убегать.

Когда? Когда это я убегал? С тех пор как ты погибла, я дрался не переставая, но лучше не стало. Я не убегал, Алина.

Ты пытался убежать от моей смерти, но я хочу, чтобы ты ее отпустил. Ты должен увидеть все это еще раз. Пропустить через себя. Потому что в самых важных боях побеждают не умением.

Я открыл глаза, поглядел на Эталию и вдруг всё понял. Посмотрел на Кеста и увидел: он знает, что сейчас случится. Шуран лучше меня. Он лучший в мире фехтовальщик после Кеста, и как бы я ни старался, он все равно победит.

Перед тем как сойти с ума, мир затих.

Всё началось с того, что Шуран с перекошенным ртом безмолвно глядел на меня во все глаза. В воздухе отвратительно запахло, и я понял, что, должно быть, проткнул его кишки. Тело его медленно начало сползать на землю вместе с моей рапирой.

Опустевшая рука моя тряслась – вначале я подумал, что это от изнеможения и страха, но затем едва заметное красное свечение начало расползаться по коже, и вдруг весь мир, в мельчайших деталях и оттенках, превратился для меня в вереницу нескончаемых противников, которые ждут, чтобы я их победил. Я взглянул на рыцарей, стоявших в двухстах ярдах от меня, и увидел все их недостатки. Почувствовал за моей спиной друзей, все их сильные стороны и слабые, и испытал неожиданный всплеск радости, что смогу испытать их, победить, увидеть, как их кровь стекает с моего клинка на обагренные руки…

Он не твой, сказал голос внутри меня. Это говорила Алина, моя жена, стоявшая передо мной. Она пыталась сдержать красную лихорадку.

Он призванный, ответил красный голос.

Алина не ответила, просто взяла мою руку и показала мне ладонь. На ней было написано слово. Я не мог его разобрать, и все-таки в линиях и закорючках я видел частицы себя и тех, кого я любил.

Подумай, чего ты сможешь добиться вместе со мной, обратился ко мне красный голос.

Я ему поверил, потому что видел своими глазами. Насколько бы лучше стал мир, если бы я мог подойти к любому врагу и просто убить его? Насколько проще бы стала жизнь без глупых понятий, таких как правосудие и закон, ведь они не более чем оправдание, которым слабаки прикрывают свой страх вместо того, чтобы делать что должно.

Я желал отдаться красному голосу, хотел, чтобы его шепот наполнил меня изнутри.

Но Алина даже не дрогнула лицом. Она показывала мне проклятое, зловредное слово снова и снова, и с абсолютной ясностью я вдруг понял, почему мне никогда не стать святым клинков, даже несмотря на то что когда-то я был третьим из лучших фехтовальщиков в Тристии. Уходи, сказал я красному голосу, найди себе другого болвана. Я уже призван.

Я взглянул на свои руки – они снова стали моими, белыми, бледными и трясущимися, но теперь трепетали не от предвкушения, а просто от усталости.

Тяжелое тело Шурана ударилось о землю, звук наконец-то долетел до моих ушей. В тот же миг отчаяние и долг, державшие меня до сих пор на ногах, исчезли, и я рухнул на колени. Я слышал лишь свое тяжелое дыхание, сердце колотилось в груди, но спустя миг, когда Шуран, упавший в грязь, наконец затих, время вновь потекло так, как прежде.

– Знаешь, что смешно? – спросил Брасти.

Я открыл глаза, но увидел лишь тьму и запаниковал. Парализовало! Боги, нет-нет, не надо! Вы не можете снова так поступить со мной, только не теперь, после всего, через что я прошел…

– Всё в порядке, – нежно сказала Эталия. – Просто сейчас темно.

Я уснул на длинной скамье в просторном коридоре перед тронным залом замка Арамор, положив голову ей на колени. Я ощутил тепло ее ладони на щеке, глубоко вздохнул и лишь тогда услышал тихий перебор гитарных струн: мелодия эхом отражалась от стен.

– Нера? – позвал я.

– Я здесь, шкурник, – ответила она. – Ты дал мне начало прекрасной истории, но теперь мне нужно придумать аккомпанемент.

– Который час? – спросил я.

– Поздний, – отозвалась Дариана; сидя на полу, она водила по клинку точильным камнем. – До рассвета часа два осталось. Никто даже не подумал зажечь для нас факелы. Боюсь, что тебя и твоих плащеносцев здесь любят так же сильно, как и прежде.

Я вгляделся во тьму, пытаясь найти Кеста, и заметил лишь смутные очертания в другом конце коридора. На какой-то миг мне даже показалось, что он снова светится красным, словно стоит у камина, но потом все погрузилось во тьму.

– Может, хватит? – спросил Брасти, сидя в нескольких шагах справа от меня. – Определись уже, черт возьми, хочешь ты снова стать святым клинков или нет.

– Это не в моих силах, – спокойно отозвался тот.

– Твоя рука, – я поднял голову с колен Эталии и тут же пожалел об этом, – она…

Тень Кеста кивнула.

– Лекарь обработал ее какой-то кислотой, чтобы рана не воспалилась, и наложил повязку, чтобы я не истек кровью. Боль… неимоверная.

И снова красная вспышка озарила темноту зала.

Брасти кашлянул.

– Так вот, как я и говорил, знаешь, что смешно?

– Погоди, – сказал я. – Сколько мы уже тут прождали?

– Несколько часов, – ответил Кест. – Герцоги совещаются с тех пор, как закончилась битва. Около часа назад сюда приходил слуга, чтобы «напомнить нам», чтобы мы оставались здесь.

– Совет герцогов проводится в соответствии с очень строгим протоколом, – объяснила Валиана. Ее глубокий голос прозвучал из тени в другом конце зала.

– Где Алина?

– Она там, с ними.

Я начал вставать, но Кест вышел из тени и остановил меня.

– Они заверили меня, что не причинят ей зла, какое бы решение ни приняли. Я как мог постарался объяснить им, что произойдет, если хоть волос упадет с ее головы.

– Мы должны быть рядом с ней, – сказал я и услышал тихие шаги Валианы.

– Они не причинят ей вреда, Фалькио. Я изучала протокол проведения Совета и могу заверить тебя, что правила ясны и безопасность всех участников гарантируется. Процесс очень сложный: даже если бы ты туда и вошел, то сомневаюсь, что ты хоть что-нибудь понял бы.

По ее словам выходило, что я настолько глуп, что не смогу разобраться в государственных делах, – но я постарался на это не обижаться.

– Тогда ты сама должна находиться рядом с ней, раз уж так хорошо всё понимаешь. Могла бы позаботиться о ее интересах.

– Я не герцогиня, Фалькио. Даже не благородная дама – я вообще никто.

– Ты не хуже любого герцога и герцогини, пташка. Даже лучше – если судить по тому, что я видела, – возразила Дариана, и в этом я мог с ней согласиться. – Никто? Да ты, может быть, вообще самая благородная из всего этого жалкого собрания.

– Послушайте, – взмолился Брасти. – Может, хоть кто-то спросит, что мне кажется смешным?

Я повернулся туда, где он сидел по другую сторону зала, и сказал:

– Ладно, Брасти. И что же тебе кажется таким невероятно смешным?

– Этот замок.

– Замок кажется тебе смешным? – переспросил Кест.

– Ну, вообще-то, не сам замок, а вот эта паутина повсюду.

– Не понял, – сказал я. Я не издевался над ним, просто действительно не понял, что в этом смешного.

Брасти встал и раскинул руки.

– Вы только поглядите на это место. Это же замок Арамор, ради всего святого. Это же средоточие власти в Тристии – и это место больше пяти лет простояло в запустении. Герцоги свергли короля, а потом бросили замок. И никто сюда не входил до сегодняшнего дня.

– Он должен был оставаться пустым, – ответила Валиана, словно причина казалось ей очевидной. – Если бы кто-то из герцогов вошел сюда, то это расценили бы как объявление войны всем остальным.

– Знаю, но в этом и суть, понимаете? Арамор – самый защищенный замок во всей Тристии. Его можно запросто защитить с… Сколько понадобится человек, Кест?

– Пятьдесят воинов, – ответил тот.

– Пятьдесят воинов. Нужно лишь пятьдесят человек и припасы, чтобы целый год выдерживать осаду.

– И к чему ты клонишь? – спросил я.

– Просто говорю, что вместо того, чтобы плести интриги, Трин могла бы прийти сюда вместе с рыцарями и объявить себя королевой. Удивляюсь, что какой-нибудь козопас до сих пор не пришел сюда с сорока девятью приятелями и не объявил себя императором!

Сам того не желая, я вдруг представил, как крестьяне из постоялого двора «На краю мира» сидят за столом с кружкой эля и рассуждают, как стать правителями страны. Король Джост. Я не смог сдержаться и расхохотался.

– Не уверен, что это так уж смешно, – заметил Кест.

– Не смешно, – сказал я, держась за бока и пытаясь сдержать смех, от которого живот даже заболел. – Просто думаю, что в следующий раз, когда у нас начнутся проблемы с правителем, я пойду в ближайшую деревню, выберу любого мужчину или женщину, кто может написать свое имя, приведу сюда и короную на царство.

Остальные тоже начали смеяться; весь следующий час мы рассуждали о пользе случайного выбора монарха, пока огромная двойная дверь, ведущая в тронный зал, не открылась, и оттуда не вышел слуга. Он указал на Кеста с Брасти, а потом и на меня.

– Герцоги желают видеть вас троих, – важно произнес он. – Остальным приказано ждать здесь.

Я сжал руку Эталии и встал.

– Идемте, – сказал я остальным.

Валиана не двинулась с места – я крепко взял ее за руку и повел за собой.

– Присутствие этой девицы не требуется, – начал слуга.

– Я его требую, – ответил я, и все вместе мы вошли в тронный зал.

Я смотрел на Швею сквозь железные решетки – она сидела на стуле тюремной камеры.

– Вы хотели видеть меня – я пришел.

Король не любил тюрьмы, поскольку большую часть жизни и сам провел под замком, поэтому он распорядился, чтобы в темнице замка Арамор солнечный свет мог проникать внутрь камер через маленькие окошки под потолком: дотянуться до них было невозможно, но весь день заключенные могли видеть небо.

– Вижу, что вы неплохо тут устроились, – добавил я.

– Пойдет, – сказала она и улыбнулась. – Это ненадолго.

– Сомневаюсь, что вам удастся отсюда выйти. Слишком много людей из-за вас погибло.

– Они бы и так умерли. Полагаю, что все вышло как нельзя лучше, на такое мы даже надеяться не могли. Герцоги бы никогда не приняли законную королеву, если бы им не пришлось. Они бы никогда не позволили тебе и твоим плащеносцам захватить власть, если бы не боялись чего-то более страшного. Это я и устроила, Фалькио. Я показала им призрак гражданской войны и хаоса. Показала армию убийц, на фоне которых плащеносцы стали казаться не более опасными, чем легкий дождь в теплую летнюю ночь.

– Вы превратились в чудовище, такое же… нет, даже хуже Патрианы.

– Нет. Я стала именно такой, какая нужна была миру, не более и не менее. – Она протянула руку и схватила меня за подбородок. – Так же как и ты, Фалькио.

Я оттолкнул ее руку.

– Я остался верен своим клятвам.

– Клятвы, – презрительно вымолвила она. – И что породило эту великую клятву? Гибель твоей жены, долгое безумное путешествие, которое началось кровью и закончилось сталью. Твоя клятва, Фалькио валь Монд, первый кантор плащеносцев, – это порождение того зла, что свершилось в твоей жизни. Миру требовался человек отваги, и он наградил тебя болью и страданиями, чтобы ты стал таким, как ему нужно. – Она улыбнулась и снова попыталась до меня дотянуться, но я отстранился. – Мир нуждался в храбрости и порядочности. В герое. А ты был глиной, из которой мир его слепил.

– Жаль, что Неры здесь нет, – заметил я. – Возможно, она бы и подобрала нужное слово, чтобы обозначить, кем вы стали. Между нами все кончено, – сказал я и собрался уходить.

– Ты умирал.

Я остановился. Заранее знал, что она может сказать то, что собиралась, и пообещал себе, что уйду, прежде чем она это сделает, но остался – хотя бы потому, что ее парадоксы заслуживали слушателя.

– Нита убивала тебя, – продолжила Швея. – Ни я, ни лекари не смогли бы помешать ей проникнуть в твое сердце. То, что сделали дашини… это нейтрализовало яд. Спасло тебе жизнь.

Я обернулся, стараясь выглядеть удивленным.

– И вы об этом знали?

Не знаю, убедил ли я ее своим притворством, или она просто отнеслась к нему снисходительно ради самообмана.

– Подозревала. Я же говорила тебе, парень, что жизнь – это боль. Те страдания, которые причинили тебе Необагренные… Даже представлять их не хочу, но твердо знаю одно: без этого ты уже лежал бы в могиле.

Я мрачно улыбнулся, не в силах больше притворяться.

– Значит, вы сдали меня дашини для того, чтобы спасти мне жизнь.

Она не дрогнула лицом.

– В таком случае, Швея, в следующий раз вы окажете мне огромную услугу, если оставите умирать.

Она фыркнула.

– В самом деле? Думаешь, мне все еще есть дело до твоей гордыни? Или боли? Я уже говорила тебе и повторю снова и снова: я ни перед чем не остановлюсь, чтобы защитить Алину. Ни перед чем. Все это я сделала лишь для того, чтобы возвести ее на престол.

– Вы принесли в нашу жизнь разруху и смерть.

– Да. Принесла и еще принесу, если понадобится. Пусть потекут по стране кровавые реки, если так нужно, но Алина станет королевой.

Я знал, что ей ответить, но замешкался. Представил, как святая Биргида шепчет мне в ухо: «Я взывала к тебе каждый раз в тот миг, когда ты уже одержал победу, но еще не нанес последний удар». Я всегда верил в милосердие и сострадание – и теперь больше чем когда-либо я верил, что они жизненно необходимы.

Но также существует и справедливость, Биргида. И, кроме того, я не какой-то там чертов святой.

– Ваш сын возненавидел бы вас за то, кем вы стали, – сказал я.

Сначала я думал, что Швея разозлится и изойдет яростью или, может, сломается и начнет рыдать, но она, конечно же, не сделала ни того ни другого. Лишь сказала:

– Конечно, он бы возненавидел меня за это, Фалькио. И через тысячу лет не смог бы простить меня, даже несмотря на то что я возвела его дочь на престол. Но ведь именно поэтому мы с тобой так сильно любили его, не правда ли?

В 2012 году я сидел в одном из баров Торонто со своей издательницей Джо Флетчер, с которой только что подписал договор на четыре книги серии «Плащеносцы», и признался ей, что боюсь писать продолжение «Клинка предателя». Она отнеслась с пониманием и наговорила мне много ободряющих слов, но я ничего не запомнил, потому что в голове крутилось лишь то, что я окончательно испортил себе жизнь.

Когда попадаешь в подобную ситуацию, хорошо, если твою спину прикрывает армия плащеносцев…

Фалькио, Кест и Брасти – звезды «Плащеносцев», но, когда я пишу книги, я прибегаю к помощи совсем других героев.

Кристина де Кастелл – моя любимая жена и постоянный источник вдохновения. Ко всему прочему, она помогла мне преодолеть несколько творческих кризисов, пока я писал «Тень рыцаря».

Эрик Торин – мой соавтор и истинный друг, который побуждает меня писать лучше. Не могу дождаться того дня, когда выйдут в свет книги, которые мы с Эриком написали вместе.

Хезер Адамс. Найдите книгу о том, как отыскать литературных агентов, прочитайте раздел, где говорится, что вы не можете беспокоить их по пустякам и не должны ожидать, что они решат все ваши писательские проблемы и будут выслушивать ваше нытье. Так вот, Хезер – полная противоположность.

Фалькио часто поминает имена святых, когда нуждается в их помощи (и иногда – когда ругается). В отличие от его святых, мои всегда отвечают на письма.

Джо Флетчер, Удаляющая штампы, – святая редактуры.

Адриенн Керр, Стоящая лицом к океану, – святая – покровительница авторов, Натаниел Марунас, Знающий рынок, – святой навигации в незнакомых водах, Эндрю Тернер, «Твитнувший» мир, – святой рекламы, Никола Бадд, Добивающая детали, – святая доведения дел до конца.

Конечно же, существует множество других людей, с которыми я почти никогда не вижусь, но которые неустанно трудятся, чтобы и эта, и другие книги появились на свет.

Я благодарю Патрика Карпентера, Кита Бэмбери, Мелани Томпсон, отделы продаж, маркетинга и авторских прав, а также buerosued.de за создание обложки и иллюстраций.

Эти ребята из группы критики – не просто мои коллеги-писатели, а еще и партнеры по фехтованию, которые (к счастью) готовы проколоть меня каждый раз, если мои главы недостаточно остры: Уил Арндт, Брэд Денерт (@BradDehnert), Сара Фигуэро, Клэр Райян (www.ryanfall.com) и Ким Таф.

Кэт Зеллер, Майк Черч и Сэм Чандола были так добры, что прочитали книгу на разных стадиях ее создания, они указали на промахи и помогли сделать ее лучше.

Любым книгам и рассказам нужны люди, которые помогут читателям найти их. Героями издательского мира в двадцать первом веке являются блогеры, продавцы книг, библиотекари и читатели, которые много делают для того, чтобы поделиться книгой с миром. Вряд ли я смогу назвать имена всех тех прекрасных людей, которые помогли обратить внимание на плащеносцев, но я благодарю вас всех и хочу рассказать несколько историй.

Если вы никогда не встречались с книжными блогерами, то поверьте, они удивительные люди, которые в свободное время не просто читают понравившиеся им книги, но еще и талантливо и страстно рассказывают о них, чтобы и другие читатели открыли для себя новые приключения и истории. Это такие люди, как:

Марк Аплин (Fantasy-Faction.com),

Стефан Фергус (Civilian-Reader.blogspot.co.uk),

Табита Дженсен (NotYetRead.com).

И многие другие, с которыми я недавно познакомился. Надеюсь, что в ближайшие годы познакомлюсь еще со многими из вас.

Издательство «Голдсборо Букс» взяло на себя риск и выпустило первое специальное издание «Клинка предателя» для того, чтобы книгу заметили, прежде чем вышел крупный тираж. Мне было очень приятно познакомиться с Гарри Иллингвортом, который, наверное, лично продал половину тиража. Спасибо, Гарри!

Также мне оказали поддержку продавцы книжных магазинов, такие как Назия Хатун из «Уотерстоунс» в Лондоне, с которой я имел удовольствие познакомиться лично.

Уолтер и Джил из «Уайт Дворф Букс» в Ванкувере также очень сильно поддержали не только меня, но и многих других авторов книг в жанре фэнтези и научной фантастики. Если вы когда-нибудь приедете в Ванкувер, то обязательно посетите их магазин и познакомьтесь с ними.

И, наконец, я хочу поблагодарить всех читателей серии «Плащеносцы», потому что писать для вас – большая радость. Благодаря вашим электронным посланиям, твитам и добрым пожеланиям писатель перестает чувствовать себя одиноким.

С благодарностью, Себастьян де Кастелл

P. S. Если вы дочитали до этого места, то вы действительно любите книги и тех, кто их создает. И только вам я открою секрет «Плащеносцев» – настоящее имя Уфа, которое не называется ни в одной книге. Его зовут Вадрен Граф. В юности он хотел изучать философию, но из-за высокого роста и силы стал стражником герцогского дворца. Капитан прозвал его Псом, потому что считал, что он слишком глупый (и страшный), чтобы работать со всеми остальными, поэтому Вадрена отправили в темницу Рижу и заставили стать палачом. Никто никогда не спрашивал его имя – просто звали его Псом, и Вадрен не возражал. До встречи с Фалькио он убедил себя в том, что может смириться со своей ролью, потому что даже самый страшный палач не убьет столько невинных людей, сколько обычный воин. Из Вадрена получился бы хороший, неоднозначный философ.