Мы с Санькой — деревенщина. Вот прожили свой мальчишеский век и ничего ещё толком не видели, кроме немцев, пожаров, картошки-гнилушки. Только этого века и было, что семилетка, поле, луг и городской рынок, где мы продавали щавель, чтобы купить себе тетради и книжки. И не удивительно, что сейчас мы ходим по училищу, и многое нам в диковинку. Привёл Юрка в спортивный зал — рты разинули: огромный, как гумно, а окна под самым потолком. Невозможно из-за них что-то на улице увидеть. Одна стена вообще не наша, Юрка говорит — шведская. На ней от потолка до пола деревянная решётка. Какие-то рельсы в уголке стоят на железных ногах с никелированными вертушками. Это якобы спортивные брусья. А для чего они, бог святой знает.

А народу здесь, как в улье, и все — скворцы. Это же их столько рвётся в офицеры! А всех же, наверное, не возьмут. Значит, и мы с Санькой можем пролететь мимо. И у нас повисли носы.

— Ну, будет штурм! — подтвердил нашу боязнь Юрка, но, заметив наш кислый вид, тут же и подбодрил: — Держите хвост пистолетом — прорвёмся.

Взяв наши «вызовы», он исчез в шумной, встревоженной мальчишеской толпе, а мы остались одни, без поводыря. Ощущение такое, будто нас бросили в воду, а мы не умеем плавать. Куда тут сам воткнёшься, у кого спросишь, что и когда будет? Вокруг такой же растерянный, нестриженный и затерянный народ. И только совсем немногие, человек этак пять или шесть, ходят гоголями. Они и пострижены по-городскому, и одеты, и обуты чище и богаче остальных. Один даже парится в летнике, такой он важный. Ходят эти гоголи своей гурьбой, держатся уверенно, высокомерно и разговаривают уж так культурно, что нам, деревенским, далеко к ним прыгать. Так разговаривала в нашей школе только Алла Бобрикова, или проще — Бобриха, дочь колхозного бухгалтера, приехавшего к нам откуда-то из далёкого города. Так мы ей за это прохода не давали, как встретим, так и подкусим: «Моя мама городская, говорит на букву „гэ“: Гриша, гад, гони гребёнку, гниды голову грызут!» А она не оставалась в долгу и обзывала нас замурзанной деревней. Так это тянулось, пока из-за неё не начал делать нам гадости молодой киномеханик, который приезжал по воскресеньям в деревню со своей передвижкой. Он перестал нас пускать в кино, а её — пожалуйста, и без билета. Мы были вынуждены прикусить языки.

Шумит, волнуется спортзал. У некоторых в руках учебники: у кого геометрия, у кого алгебра, а один, видим, с химией прохаживается. Здесь у нас с Санькой и сердца под лёд. Неужели и химию сдавать надо? Хотя Юрка и говорил, что только русский язык и математику, но начальство могло и передумать, ведь если раскинуть мозгами, то артиллеристу без химии нельзя. Должен же он знать, как, да из чего делают порох и тол. Без пороха и тола не выстрелишь и не взорвёшь. А мы с Санькой химики никудышные, разве что воду от молока и можем отличить.

По-моему, её и наши подлюбские учителя так же понимают. У нас, в школе, пока что нет ещё ни настоящего химика, ни химички. Преподавали нам этот предмет то Биссектриса, учительница по математике, то сам директор. Химичили мы с ними до выпускных экзаменов и твёрдо уяснили только одно — формулу воды. Так она же такая простая, что и коню можно в голову вбить, не то что нам. Мудрости там: «аш» два и «о». Словом, если взять две водородины — эти самые «аш», да одну кислородину — то же самое «о», а затем тщательно всё это перемешать в какой-нибудь посудине, хоть и в котелке, — вот тебе и вода. До практических опытов дело, правда, у нас не дошло, потому что в Подлюбичах негде взять чистого водорода и кислорода, всё давно само перемешалось в колодцах, в ручье и озере. Для чего только формула пригодилась, так это Саньке сочинить стихотворение о своих сапогах:

что значит: дырявые и текут.

Но вскоре пришёл Юрка, и наши химические страдания закончились. Он вновь подтвердил, что химия — это выдумки, зато математику будут требовать — только держись, потому что в артиллерии без неё нельзя и шагу ступить. Кто не умеет считать, того тут и держать опасно: ещё, упаси боже, вмажет по своим, что и костей не соберёшь.

Но нас с Санькой им бояться не стоит, всё-таки в школе нас Биссектриса хвалила и ставила пятёрки. Может быть, у нас есть шансы.

— Шансы шансами, — сказал на это Юрка, — а всё равно будьте готовы, так как на одно место два желающих. Так что будет большой штурм, — повторил он снова своё.

И тут хлопцы, которые говорили между собой рядом с нами, вдруг притихли и быстренько куда-то пошли. Провели мы их глазами, а там, у дальней стены спортзала, скворцы что-то уже штурмуют: шумят, базарят, толкаются, пихаются, задние едва на головы передним не лезут. Оказывается, пока мы тут ворон ловили, там кто-то повесил расписание экзаменов и ещё какие-то бумаги. Ну что же — штурм так штурм. Бросились и мы с Санькой, попытались локтями просочиться в толпу, но куда там — палец не лезет. Начали шеи вытягивать и подниматься на цыпочки — ничего не видно. А Юрка подошёл и только подал голос, — а ну, посторонитесь, — и перед ним дорога. Вот что значит армейская форма, вот что значит блестящие погоны. Мы следом идём, а на нас смотрят и, наверное, завидуют. Понятно, что каждый хотел бы иметь такого покровителя. Даже те городские гоголи поглядывают на нас с уважением.

Читаем мы вместе с Юркой, что там в бумагах на стене написано, и радуемся — первый экзамен только послезавтра — можно ещё дьяволу рога обломать, не только подготовиться. Мы с Санькой записаны в одну группу — выручим друг друга, если что. Словом, вешать носа точно не стоит. Будем держать хвост пистолетом.

Прочитав всё, что нам было нужно, мы так же, без помех, спокойно и важно вышли из мальчишеского окружения вслед за Юркой, словно адъютанты за генералом.

И тут его опекунство над нами на этот день, к большому сожалению, закончилось. Он начал с нами прощаться, ведь служба — не дружба: ему нужно идти в казарму и готовиться к какому-то там дежурству. Он и нам советовал не терять времени, а бежать домой и сесть за учебники, чтобы освежить в памяти формулы. Но мы немного задержались. Другие же не расходятся, а чего-то ждут, так чего же мы побежим? Что у нас, дома коз воз или детей изгородь, да голодные сидят? А тут ещё что-нибудь, глядишь, и разведаем.

Ходим мы с Санькой по залу, то к одной группе присоседимся, то прильнём к другой, и всё прислушиваемся, о чём речь. А речь идет полезная, люди всё знают. На математике, например, лучше не попадаться к женщине. Есть здесь, в училище, такая преподавательница, чёрная, в очках — ну и змея! Шевельнуться не даёт, не то что шпаргалку переписать. А вот майор есть у них — тот хороший. Так что нам с Санькой — кровь из носа — надо попадать к майору.

А в приёмной комиссии, говорят, сам генерал — жуть!

А у кого слабое зрение, того медицинская комиссия «зарежет». Мы с Санькой на глаза не жалуемся, а там — кто же его знает. Может, покажут такое, что под микроскопом не увидишь.

И чем больше, тем страшнее. Одно нас только немного утешает — сирот будут брать в первую очередь. А мы с Санькой всё же сироты, хоть и не круглые: у него нет отца, а у меня — матери. Может, они хоть немножко учтут это.

Стоим мы с другом, рассудительно так раздумываем, и вдруг кто-то с порога как крикнет:

— Выходи строиться!

Вот как оно бывает. Это же счастье, что мы Юрку не послушались и не смылись отсюда. Выходит, и он не всё наперёд знает. Идите домой, а тут самая служба начинается. Вот потом кусали бы локти.

Строились мы долго: сначала все суетливо толпились табуном, толкаясь, наступая друг другу на ноги, как будто на плацу не хватало пространства. А нам с Санькой и вовсе не находится места в строю: куда ни кинемся — уже занято, отовсюду выталкивают, еле прилепились в самом хвосте. Стоим. Волнуемся. Ну, думаю, правильно бабушка печалилась про мои штаны, не вернёмся мы уже сегодня в Подлюбичи, не придётся их донашивать Глыжке. Вот сейчас скомандуют: «Шагом марш!» — и поведут в столовую или ещё куда. Может, и переодевать. Мы же не знаем их порядков. Но немолодой уже старшина, ни дать ни взять деревенский дядька, только в обмундировании, в картузе с козырьком-лопатой, который долго, терпеливо наблюдал за построением, с первых слов поставил нас в тупик:

— Здесь все иногородние? Что-то вас, гаврики, много.

Мы с Санькой, почувствовав неладное, закрутились: а мы кто, иногородние или какие?

— Гомельчанам выйти из строя! — скомандовал старшина.

Много вышло, человек двадцать. Я тоже вознамерился было покинуть строй, но Санька удержал меня за рукав.

— Ты что — из Гомеля? — насмешливо спросил он, и в этой насмешке была уверенность, что нас с ним команда старшины не касается.

И хорошо, что я не вышел. Оказывается, нас действительно поведут сейчас в казарму устраивать на ночлег и возьмут на временное котловое обеспечение. А гомельчане пусть себе шуруют домой и ходят потом сдавать экзамены по расписанию. Это иногородним некуда деться, а у них родители не за горами. Но и наш с Санькой праздник был недолгим. Его хватило как раз на столько, сколько понадобилось времени старшине, чтобы проверить всех по списку. Каких там фамилий только не было: и Кузнецов и Гетман, и Симонян… Были такие, что с первого раза и не прочитаешь, а вот наших, обычных, деревенских фамилий старшина так и не выкрикнул. Стоим мы, растерянные, озадаченные, и не знаем, что делать, или самим выходить, или ждать, пока не выгонят. Наконец Санька решился и подал голос:

— А Маковей?

— Маковей? — переспросил старшина и молча уставился в бумагу, а весь строй повернул на нас головы и начал разглядывать кто с любопытством, а кто с улыбкой, мы аж покраснели. Надежды уже не было никакой.

— А какой город? — заинтересовался старшина, ничего не вычитав в своих списках. И опять все в нашу сторону головы — круть. Некоторым не видно, так аж шеи вытягивают. Хоть под землю провались.

— Так не город же, а село Подлюбичи, — сделал я робкую попытку объяснить непонятливому старшине, кто мы такие, а он мне на это и рубанул:

— Не положено! Здесь только далёкие, а вы местные. Выходи!

Мы с Санькой вышли, как побитые, а нам в спину какой-то острослов ещё и бросил:

— Ну и село-о!

Посмотрел я через плечо — а это тот самый городской гоголь в пёстром суконном летнике. Ещё стоит и ухмыляться. Великий герой. Недаром говорят, видно птицу по полёту. Правильно старшина на него цыкнул:

— Разговоры в строю!

Иногородних повели в казармы, а мы с Санькой, обиженные и рассерженные, взяли направление к дому. Нет правды на свете: они, видите ли, далёкие, а мы на своих двоих пятнадцать вёрст сюда отмахали, да сейчас столько же нужно, чтобы дома быть. А уже и солнце на западе.

Хотя, если подумать, надо было послушать Юрку, тогда уже и дома были бы, и не попали бы в историю. А то захотели умнее быть. Котловое обеспечение нам подавай, а может, они на нас и не готовили. Что же, обойдёмся и лепёшкой из новой ржи, ещё и яблоком загрызём, оставшимся от тех салаг.

Миновав КПП, мы снова разулись, перекинули обувь через плечо и где шагом, где бегом припустили по Батарейной. Обида потихоньку унялась, теперь у нас на языках только математика: катеты, гипотенузы, углы, градусы и параллельные прямые, которые никогда не пересекаются, хоть ты их веди всю жизнь.

Там посмотрим, кто из нас — село, а кто — столица.

До экзаменов оставался всего один день. Отец с Глыжкой с утра пошли в колхоз возить на ток снопы, а следом, управившись у печи, ушла и бабушка с серпом. Мы с Санькой, встретившись в нашем доме, сели за геометрию освежать в голове теоремы. В доме было тихо, и нам никто не мешал, кроме назойливых мух. Вот когда мы начали каяться в прошлых школьных грехах! Учили, называется, лишь бы помнить до вечера, лишь бы Биссектрису вокруг пальца обвести. Сейчас трудно освежать то, что в голове только переночевало. А ведь надо, если собрались из колхоза в артиллерию! И мы так старались, что когда наши пришли на обед, у нас с Санькой в головах была уже каша: острые углы перепутались с тупыми, градусы с радиусами и холера с хворобой. К вечеру мы вообще ошалели. У меня даже начали пересекаться параллельные прямые линии, с которыми, если верить учебнику, ещё никогда такого не случалось.

А ночью мне даже снилась биссектриса. Нет, не наша учительница по математике, не Марья Антоновна, которую мы между собой в классе так называли из-за её высокого роста и худобы, а самая натуральная биссектриса — прямая линия из геометрии, которую и хлебом не корми, а дай только поделить угол надвое. Лежу это я себе на печи, а она заходит в дом — ни человек, ни зверь, ни машина, а что-то такое, как линейка или верёвка, разделённая на сантиметры и миллиметры. И длиной с кочергу. Я сразу сообразил: биссектриса, кто же ещё. Дверь за ней, словно в сказке, сами закрылась, и она спрашивает вкрадчивым голосом:

— Где в вашем доме углы?

Мне бы испугаться, а я — ни грамма, но сердцем чувствую, что-то она неладное задумала, и начинаю грубить:

— А тебе зачем?

— Делить, — говорит, — буду.

И вот берёт она свое делило, похожее на бригадирскую козу, которой меряют поле, и начинает с угла. Раз отмерила, два, тут меня и вовсе злость взяла. Ах же ты, думаю, хворостина ты несчастная, тебя же не просили, не звали. Нашлась хозяйка на чужие углы! И как закричу вслух:

— Не дам делить, отцу скажу!

А она меня как толкнёт в плечо своей козой и бабушкиным голосом спрашивает:

— Что это ты делить собрался?

А я толком ещё не проснулся и бормочу:

— Углы делить не дам!

— А кто их собирается делить? — удивилась бабушка. — Кажется же, мирно живём, отец ещё не женился, мачехи ещё вам не привёл. А там бог святой знает. Может, ещё и придётся — перевела старуха на своё и вздохнула. А когда узнала, что это у меня был такой сон, и предрекла:

— Доучишься ты со своей антилерией, что и не то поделишь.

Из дому мы с Санькой в тот день вышли на рассвете и в училище пришли рано — боялись опоздать. Да и дело у нас было важное: сесть там, где не будет той змеи в очках, попасть к снисходительному майору. Может, хоть одним глазком что подсмотрим, если будем погибать.

Но это всё были мечтания. Кто у нас там спрашивал, где кому хочется сесть. Выстроили группами, как мы были записаны в списках, сделали перекличку, и пошли скворцы, наступая друг другу на пятки, по классным комнатам — что нам с Санькой удалось сделать при такой строгости, так хоть сесть за один стол. Всё-таки, если товарищ рядом, спокойнее. А на столе уже у каждого по два листа бумаги из тетрадей в клеточку, а на бумаге печать и номер. Не изменишь, не схитришь. А когда в класс зашли экзаменаторы, не знаю, как Санька, я же просто сник весь. Она! Чёрная и в очках! Это же кому не везёт, того и отец бьёт. А с ней ещё и лысоватый капитан в подмогу. Хороший майор кому-то другому достался.

И что они придумали, змея с капитаном? На двух досках написали разные задачи, а потом показали, какому ряду какие из них решать. Ну и сколько той пользы, что сели мы с Санькой рядом? У него капитанская задача, а у меня — змеиная, у него — на тупые углы, а у меня — острые. Тут не подсмотришь и не подскажешь, выгребайся сам как можешь. Да и они меж столами шуршат, словно заведённые, боязно даже глазом скоситься, не то что голову повернуть. Правильно говорил Юрка: здесь только держись.

Но, к нашему удивлению, задачки оказались лёгкими. Решили мы их не самые первые, но и не последние. Первый я положил ручку и потёр ладонь о ладонь от удовольствия, а потом и Санька следом за дедом. Когда мы, положив на экзаменаторский стол свои решения, выходили из класса, там ещё человек с десять сидело кто как: кто грыз ручку, кто в глубокой задумчивости держался рукой за голову, кто чесал в затылке. А они говорят — село!

На экзамене по алгебре наши ряды поредели, кое-где за столами уже сидело по одному, но мы с Санькой уже не так колотились, хотя снова был и тот же класс, и те же порядки, и те же экзаменаторы. По четвёрке за геометрию у нас было уже в кармане. Не такая она и лютая та чёрная в очках, как мы наслушались. Это кто двойку получил, кто уже за порогом, для того — конечно.

После алгебры мы ходили по училищу как свои, не зная ещё и отметки. Это Юрка придал нам уверенности. Прибежав в учебный корпус, когда мы уже вышли из класса в коридор, он сам перерешал наши задачки и сказал, что всё у нас правильно, меньше чем по четвёрке не будет, если мы чего там не нахомутали. А после этого повёл нас и в столовую, где он был в тот день дежурный. Правда, там уже все поели, но нашлось и нам по полному алюминиевому котелку компота и ломтю хорошего, настоящего хлеба, а не такого, как мы едим дома, в котором половина картошки и разной другой мешанины, чтобы мука так не расходилась. Словом, после алгебры мы шли с Санькой домой почти счастливыми и сытыми. Я, правда, был менее сыт чем Санька. Со своего ломтя я нёс половину домой на угощение Глыжке.

По физике был устный опрос. Трепетали все, как цуцики на морозе! А со мной случилось такое, что я чуть не поседел. Тот самый капитан, что был и на математике, приказал мне решить на доске задачу. Задача как задача — ничего мудрого, мы в школе справлялись и не с такими. Перемножив килограммы на метры, я, быстренько нашёл ответ и бодро доложил:

— Получилось две конские силы, товарищ капитан!

И тут в классе как захохочут! Не все, правда, а только двое из тех культурных гоголей, и особенно в пёстром летнике. У меня и сердце остановилось, уши занялись огнём: всё — провалился. Конец света. Смотрю на доску словно на новые ворота, и ничего не понимаю, рука с мелом трясётся, не иначе в лихорадке. И вдруг ушам своим не верю.

— Молодчина. «Пять»! — сказал капитан и, обращаясь к весельчакам, добавил: — Разницы нет, что конские, что лошадиные. Он белорус. Физика на всех языках — физика, и смеётся тот, кто смеётся последний. Вот вы, — указал он пальцем на пёстрый летник, — идите-ка к доске и покажите нам, есть ли у вас основания хохотать.

А я, только выйдя за дверь, наконец хорошо понял, почему меня подняли на смех. А капитан! Нет, это не капитан, а родной отец. Хоть бы он дал тому шляхтичу что-нибудь такое, чтобы тот провалился. Ещё увидим, как оно будет. Меня всё-таки мои конские силы вывезли, посмотрим, как он выедет на своих лошадиных.

Мы с Санькой не пошли домой, а толклись под дверью класса, чтобы дождаться, когда выйдет тот хохотун. Толклись и его друзья.

И вот он вышел, красный и смущённый. Товарищи окружили его тесной группой, тревожно зашептались. Подслушали и мы — тройка. Это нас очень разочаровало. Тройка ещё не значит, что он провалился. Вот если бы кол, было бы хорошо — только бы его тогда и видели в училище. Но и так мое самолюбие было польщено. Пусть нос не задирает. Столица мне нашлась.

И вот настал день, когда мы сдали последний экзамен — написали русский диктант. Оценок мы ещё не знаем, их вывесят на доске объявлений только завтра, но Санька так уверен, что нам повезёт и с диктантом, будто это и не экзамен, а семечки. Кто же его тогда напишет, как не мы — лучшие грамотеи седьмого «А»? Вот почему мы на крыльях летим домой и посвистываем.

И как нам не свистеть, если на нашем пути к заветной цели не осталось ни одной преграды? Правда, будет ещё медицинская комиссия, но ведь мы не больные, чтобы её бояться. Руки и ноги на месте, голова варит, глаза и уши, словно у хорошего кота, всё видят и слышат за пять вёрст. Так что нам комиссия? Поэтому дома ещё с порога я всем своим похвастался, что мои погоны в шапке.

…Пришёл вечер, пожалуй, последний для нас с Санькой вечер в родной деревне. Отмычали на улице коровы, возвращаясь с луга. Угомонились на ивах воробьи, сытые после дневных налётов на просо. Улеглась пыль после лошадей, которых погнали на луг в ночное. И возле Скокового двора заиграла балалайка. Из-за экзаменов мы с Санькой не были на гулянках чёрт знает сколько — сходим в последний раз. Там, в нашей артиллерии, видимо, такой воли не будет. И, говоря по секрету, хотелось немного и покрасоваться перед подлюбскими скворцами — Смыком, Костиком-балалаечником и Чижиком, если он не в ночном, — хотя мы в этом себе и не признавались. Да и Катя с Сонькой-Кучерявкой пусть посмотрят, задаваки мы несчастные или нет.

Но на гулянке нас ждало разочарование. Кати и Соньки не было. Девчата сказали, что они тоже нацелились в науку, хотят поступить в техникум и поэтому сидят вечерами у Глековых и долбят грамматику. Это хорошо. Значит, не ходят без нас гулять.

На гулянке сразу стало неинтересно. Для приличия мы немного постояли, перекинулись словечком-другим с хлопцами и пошли, так ни с одной и не станцевав. Хотелось незаметно смыться, но вдогонку нам полетела всё же девичья насмешечка:

— Ох-ох, ваше благородие, командиры!

Охота была с ними связываться. Мы с Санькой выше этого, даже не оглянулись и, не сговариваясь между собой, зашагали к дому Глековых.

В одном из окон был свет. Из-за занавески слышна тихая девичья беседа. Они, Катя с Сонькой. Зубрят. Тут мы с Санькой и начали гулять мимо окон туда и обратно под свой любимый марш. Санька известный свистун, а тут пересвистал самого себя. Как мог, помогал я. Раз за разом, проходя под самыми окнами, мы на момент утихали и прислушивались, какой получается эффект. Ага, в доме стало тихо — услышали. Видим, занавеска колышется — подглядывают. А потом дружно этак:

— Хи-хи-хи!

И больше ничего. Сколько мы потом ни топтались, сколько ни маршировали, за окном — словно вымерли. А потом и лампа потухла. Не вышли.

Тут Санька не на шутку рассердился, а я так и вовсе разгневался. Подумаешь — цацы! Видали мы таких. Да мы, может, там, у себя в артиллерии, и не таких барышень найдём. Пойдём в увольнение в город и познакомимся. С нами тогда любая пойдёт. А они пусть хихикают. И от представления того, как эти зубрилки будут реветь и кусать себе локти, когда мы под ручку будем гулять с городскими, сразу стало легче на душе. Но обида всё же осталась. С ней мы и разошлись по домам.

А утром всё это забылось. Мы были уже в училище, когда оно ещё только позавтракало и строем с песнями шло от столовой, нам хотелось быстрее узнать, приняли ли нас.

Мы думали, что будем первые, но в спортивном зале была уже уйма иногородних, живущих в казармах, да и местных — хоть пруд пруди. Они вьются у стены, где вывешены бумаги, будто мошки мак толкут: одни подходят, другие отходят, третьи снова возвращаются, глазам своим не верят, кто смеётся, кто руку другу пожимает, а кто и стоит молча, опустив голову, или удивлённо взирает по сторонам — неужели это правда, что меня не зачислили?

Санька в списке принятых нашёл себя сразу и больно хлопнул меня по плечу:

— Есть!

А у меня — словно глаза завязаны. Все фамилии на свою букву прочитал и сверху вниз, и снизу вверх — нет. Сердце — словно в колодец упало, и ноги еле стоят.

— Не может того быть! — разволновался и Санька. — Смотри, чтобы куда так не втиснули, не по алфавиту. Не святые же они, могут и ошибиться.

Прошлись мы с ним в две пары глаз по всему длиннющему списку от какого-то Аникеева до какого-то Яцука — никто меня никуда не втиснул, нет меня среди тех, кого приняли. Обидно до боли, я чуть не плачу. Я же так старался, так сжился с мечтой про училище, про артиллерию, что считал себя уже без пяти минут там, в казармах, в строю со звонкой песней, возле орудий, и вот — на тебе, как обухом по темени. Бросились мы ко второй бумаге — отметки по диктату. Тут всё и выяснилось: Саньке — три, мне — два. Вот где я оступился, вот где погибель моя.

Теперь и Санька своему празднику не рад, он тоже словно в воду опущен, но пытается меня утешить, мол, не всё то свет в окне, что училище. Живут же люди и без него, не умирают. Он настоящий друг и ради меня готов на всё:

— Хочешь, и я заберу свои документы? Пошли они свиней пасти, чтобы я учился у них без тебя.

И я верю, что это не просто красивое словечко. Он может, он такой. Но что мне с того толку — сам не гам и другому не дам? Он под горячку заберёт, а потом всю жизнь каяться будет, а я останусь виноват. Не хочу я, пусть учится с богом. А мне оставаться вечным скворцом.

Тут откуда ни возьмись Юрка, прибежал узнать о наших успехах и, узнав, только свистнул:

— Ну и ну-у, и как ты, Иван, умудрился?

О чём и не думал, на том оступился. В школе меньше четвёрки никогда не было, а тут как наваждение какое-то.

Но вскоре всё выяснилось. Юрка сходил в приёмную комиссию, кого-то там попросил и вернулся с моим диктантом.

Вышли мы из шумного спортивного зала подальше от любопытных глаз, сели на лавочку под сосной и начали разглядывать, на чём я спёкся. А вот на чём — на удвоенных буквах. И ошибки в основном сделаны в одном предложении, где говорилось, что некий профессор ехал пассажирским автобусом по какой-то там трассе. Вот этот самый профессор со своей поездкой меня и подвёл под монастырь, чтобы он обратно не вернулся. Всё я написал с одной буквой «с»: и профессор, и пассажирский, и трасса. Просто из головы вылетело, что по-русски нужно с двумя. А там ещё и по мелочи накопилось: где-то просто букву пропустил, две-три запятые поскупился поставить — и прощай, училище! И всё из-за той мымры, что нам диктовала — не могла немного на двойных посипеть, как сипела наша подлюбская учительница русского языка.

И вот я возвращаюсь домой один, без Саньки. Его поставили уже в строй и повели в столовую есть артиллерийский паёк, а мне и ещё таким же недотёпам вернули свидетельство об образовании, сказали утешительное слово, что наше ещё всё впереди, и отправили вон с глаз.

Я иду не из училища, я иду с похорон, похоронив свою артиллерию, своё офицерство. Что дома отцу сказать, как деньги, одолженные у деда мне на новые штаны, вернуть обратно? А не дай бог встретится кто из учителей, до которых тоже дошла слава о наших с Санькой успехах — сквозь землю мало провалится, сгореть можно от стыда. И кто нас просил трубить: погоны в шапке, погоны в кармане? Саньке повезло, а моя шапка оказалась дырявая. Вот тебе и городские барышни под ручку. Здесь к своим теперь носу не показывай.

Сначала я хотел пересидеть где-нибудь за околицей деревни до темна, чтобы потом прошмыгнуть, словно мышь, в свой двор, не встретив на улице никого из односельчан, но передумал. А не лучше ли сейчас, пока все на работе? Только не надо идти по улице, а за огородами, а потом через заборы, через заборы, где добрые люди и не ходят, а только воры и беглецы. Собак я не боюсь. Собака полает, самое страшное — за ногу грызанёт, а спрашивать же не будет, сдал я экзамены или нет. Значит, и славы не разнесёт.

Наш дом на замке — ещё все в колхозе, и меня встретил только Жук, завилял хвостом, начал ласкаться, за что и получил хорошего пинка. Не лез бы уже хоть он со своими нежностями. Пёс забился в будку и, пока я открывал дом, обиженно поглядывал оттуда на меня, будто спрашивая: чем он тут виноват?

Хоть и лето, я залез на печь и страдаю, и утешаю сам себя: надо оно мне, это училище-мучилище, счастье великое — строем ходить да каждому козырять. Не большой страх и в колхозе поработать до солдатов, только вот хлопцы кличку какую-нибудь прилепят — это уж обязательно. Ну, что же — проживу и с кличкой.

Когда бабушка пришла из колхоза, я всё ещё переживал.

— Чего ты там стонешь? — спросила она, сев на скамейку передохнуть с дороги. — Заболел, что ли?

Неправда, я не стонал, это я так вздыхал, словно кузнечный мех. А насчёт болезни бабушка хорошую мысль подала. Теперь я знаю, что сказать отцу: медицинскую комиссию не прошёл «зарезала»! Врачи проклятые! Медкомиссия — это вам не двойка за диктант. Я же невиновен, что здоровья нет.

Так я ему и сказал за ужином, даже глазом не моргнул. Надо же как-нибудь после прежней похвальбы свою честь спасать. И отец только руками развёл — ну и ну, Саньку-замухрышку пропустили, а меня, такого дородного и выше его на голову, — забраковали. Тут в самый аккурат вступилась за меня бабушка:

— Чего ты прицепился к человеку? Санька не валялся всю зимушку с сыпняком, а этот еле выкарабкался с того света. Думаешь, всё это боком не вышло?

И отец поверил.

Позже всех заявился домой Глыжка. Они с отцом сегодня с последним возом снопов припозднились, так пришлось парню самому на луг коня в табун отгонять. Увидев меня, брат бросился к столу:

— Ну что, Иван, взяли?

Бабка его быстренько остудила:

— Иди умойся, бес чумазый! Не видишь, у человека горе — дохтары зарезали.

Бес стоит и глазами моргает — зарезали, а я живой.

Мало ли кем можно стать в жизни. Разве на артиллерии мир клином сошёлся? Отцу, например, даже больше нравится машинист паровоза. Залез себе в паровозную будку, нажал что надо, повернул рычаг, дал гудок — паровоз побежал по рельсам, а ты сиди и кури. Правда, перед станцией уже остерегайся, тут смотри, семафор открыт или нет. Если открытый — шуруй себе дальше, ни на что не обращай внимания, а закрытый — стой и пыхти паром. Отца один знакомый машинист катал на паровозе ещё до войны, поэтому он всё это и знает. И мундиры у них теперь не хуже офицерских, только чёрные. Конечно же, люди больше около угля. И пайки у них, говорят, по военной норме. И деньги им дают хорошие. Чем не лучше? А тот знакомый машинист, если его попросить, поможет мне устроиться в их школу — поучусь и буду тоже ездить на паровозе да из окошка поплёвывать. Отец напевал мне это, покуда и спать не улеглись.

— А не хочешь — смотри сам, — заключил он в конце концов и задул лампу.

Лежу я, а глаза хоть выколи — не спится, всё думаю, куда мне деться. Оно и учителем было бы неплохо, раньше мне хотелось им быть, и в школе агитировали, но здесь, пожалуй, ничего не получится. Не будет решета бобу, как обычно говорит бабушка. В техникуме, говорят, стипендия такая, что за один день можно проесть. Это, если бы техникум был недалеко от дома, то прибежал да пообедал, хоть всухомятку. Да и с одеждой туго — дальше некуда. Слышал я, как отец перед сном вздохнул:

— Это же сейчас, старая, нам на штаны парню надо разживаться, да и свитку какую-то на зиму не повредило бы. Борова продать, что ли?

Словом, наделал заботы тот диктант и мне и отцу. Но пусть он не очень переживает — я и сам себе заработаю. Подумаю хорошо и пойду в прицепщики. Они часто меняются. Говорят, что трудно. Ничего, переживу. На плуге за трактором ездить — не пешком ходить. Конечно, земли наешься больше, чем хлеба, зато заработки постоянные.

А лучше всего — у конюха, помощником Петьки Чижика. Он же мой ровесник, так что я с табуном не справлюсь? Правда, вместе с Петькой ухаживает за лошадями и дед Коврач, но там того деда столько — один кашель остался. Как на луг табун гнать, так на коня надо подсаживать, будто на печь. Вот я на его место и стану. Тоже что ни день, то трудодень, а то и полтора.

— Ну если это и будет, то разве что по осени, как снопы свезут и картошку выкопают, — сказал утром отец, услышав о моих намерениях пойти в конюхи, — а пока что поставит тебя бригадир скорее всего на моё место — снопы возить, а меня, наверное, пошлёт на молотилку, ведь мужиков там мало, да и те калеки.

А бабушке мои конные замыслы пришлись не по душе:

— Тебе на коне гарцевать, а мне штаны латать? Где это я напасусь тех заплаток и ниток?

— Там оно ещё видно будет, — успокоил её отец, и мы пошли на колхозный двор, пошли всей семьёй: впереди отец с бабушкой, за ними я и Глыжка с кнутом через плечо.

Нинка-бригадирша, чёрная от солнца, словно головешка, увидев меня, обрадовалась, как родному сыну.

— Вот молодец, что вернулся в бригаду, — затараторила она, по-мужски здороваясь со мной, а потом резанула себя рукой по шее, — мне мужики вот как нужны.

Пока что никто надо мной не смеётся: мужчины курят под кузницей, женщины галдят своим гуртом. Никто обо мне не вспоминает. Зря только вчера, возвращаясь из училища, прятался от людей, словно бродяга с Сахалина.

Но хлопцы меня встретили совсем иначе.

— Здоров, офицер! — весело поздоровался со мной Костик Скок, наш балалаечник, и все хлопцы хохотнули, а Скачок — он из тех, кто ради красивого словечка родителей не пожалеет — начал клоуна из себя строить.

— Если бы вы видели, хлопцы, как он на последние гулянки приходил! — и пошёл перед всеми выпендриваться: грудь выгнул дугой, нос задрал на небо, губы надул и давай петлять худым задом в дырявых штанах. Все так и покатились от смеха, даже эта свинья Глыжка захохотал. Чьи здесь нервы выдержат? Бросился я с кулаками — и началась заваруха, и покатились мы по траве. Но хлопцы не дали душу отвести, навалились толпой и разняли. Ничего, один на один где-нибудь поквитаюсь. Однако если это ещё будет, то прозвище уже ко мне прилипло — офицер. В глаза и за глаза. Пришлось смириться — что ты сделаешь? На всех с кулаками бросаться не будешь — сам зубов не напасёшься. Да и прозвище не такое уж обидное. Вон одного хлопца с хутора Костогрызом дразнят, и то привык.

И вот начали разбирать со конюшни лошадей. Взрослые мужчины выводят более крепких и спокойных. Их запрягают в жатки-лобогрейки — есть такие, две на весь колхоз и в них лишь бы кого не запряжёшь, не каждая лошадь может жать. Иную в лобогрейке не удержишь никакими удилами, когда она застрекочет ножами, словно пулемёт, да замашет зубатыми крыльями. У лошадей тоже нервы есть, как говорит Чижик.

Более молодых и броских разбирают хлопцы, что возят снопы. Пошли и мы с Глыжкой выводить своего Стригунка. Как будущий конюх, я пристально ко всему присматриваюсь: есть ли тут хоть какой порядок. Кажется, что есть. Конюшня, правда, никудышная. До войны то была из брёвен, но она сгорела, когда проходил фронт. А эту слепили на живую нитку: только столбы деревянные, а стены — плетень из лозы, обмазаны глиной. Много где глина осыпалась, и сквозь дыры видна улица. Надо будет после жатвы сказать Нинке, чтобы хоть воз глины привезли, да всё замазать — зимой дуть будет.

А внутри — мириться можно. На каждой лошади станок, на каждом станке табличка, на табличках надписи химическим карандашом: «Буян», «Слепка», «Топтун», «Адольф», «Стригунок». Правда, написано коряво и с ошибками, но я сам потом перепишу, у меня почерк хороший.

Хомуты тоже развешаны по порядку — каждому коню свой. Вот это правильно, чужой хомут шею тебе натрёт до крови, и не увидишь когда. А что седёлки и дуги где попало — это упущение, так, извините, у хозяев не делается, мой дед Николай не похвалил бы. Если я приду сюда, каждая лошадь не только хомут, а будет иметь всё своё, личное; я возьмусь и за Петьку, и за Коврача, или толку не будет.

Стригунок встретил меня и Глыжку радостным ржанием, аж затанцевал в станке. Умница мой, не забыл. Не заездили его здесь без меня? Нет, не заездили. Чистый, гладкий, бока крутые, круп надвое расходится. И кто бы мог подумать, что из того каростливого, едва живого с голоду жеребёнка, найденного нами с Санькой на лугу, вырастет такой красавец, что хоть ты его на картинку да в рамочку? А может, это только мне так кажется? Нет, и Глыжка согласен, что можно в рамочку.

Весело бежит наш Стригунок, распустив хвост и гриву по ветру, ноги легкие, шаг широкий, бежит, аж колёса грохочут, подпрыгивая на неровной дороге. И кнута ему не нужно.

Хорошо он тянет и воз со снопами ржи, только гужи скрипят. И словно всё понимает: по ровному идёт спокойно, а перед холмом сам берёт разгон, как будто кто его научил, что так легче. Глыжка убеждён, что Стригунок, если мы что-нибудь о нём говорим, тоже всё соображает. Не зря же он в это время уши навостряет.

За работой на душе полегчало, понемногу начал забываться мой провал на экзаменах в училище, будто было это уже не день назад, а в прошлом — в позапрошлом году. Десять возов мы с Глыжкой к вечеру привезли, столько, сколько и отец привозил. После ужина хотелось поскорее упасть и заснуть. Болят руки-ноги, а спина, что у старого деда — не согнуть. Но стоило мне только лечь, как снова разные мысли в голове, откуда только и взялись. Интересно, а что там Санька сегодня день делал, может быть, уже и мундир получил, новые ботинки, ходит там и козыряет. Ну, и пусть козыряет. А я никому козырять не буду, я — птица вольная. Счастье большое — тянуться перед каждым в струну.

Зато я картошкой с кислыми огурцами поужинал, а он, может, даже макаронами. За всю жизнь мне один раз только пришлось их попробовать, это тогда, когда в войну в нашей деревне итальянцы стояли, так их повар разрешил котел подчистить. Ой, и вкусно было, весь век ел бы!

Затем разные заботы по конюшне меня одолели. Не придумаю, где взять фанеру на новые таблички коням, где химическим карандашом разжиться. И вот ещё — стоит ли от деда Коврача избавляться? Кто тогда настроит хомут, кто уздечку сошьёт, если она порвётся? Этого, наверное и Чижик не умеет. Задумаешься здесь. Хотя меня, может, ещё и не поставят конюхом, председатель или кто другой упрётся.

А на улице уже темно. Где-то затренькала балалайка, девичий смех рассыпался под окнами звонким горохом. Возле Скокового дома начинаются танцы. Крутанулся я на другую сторону, будто припекло: хоть вы сейчас в медные трубы заиграйте — не выйду.

И вдруг у самого нашего дома девчата запели частушку, да так громко — кто кого перекричит, да со смехом:

Меня словно кипятком обдали. Чтобы вам чирей в глотку — а если отец не спит? Вот гадюки, вот кобры проклятые, дня не прошло — успели придумать. Вот сейчас выскочу да спущу Жука из цепи, но что толку, если он, чёрт, не кусачий.

Я думал, что на этом всё и закончится, а они снова:

Видать всё-таки, отец не спал, а может, спал да проснулся, только с его кровати вдруг раздался не смех, а какое-то приглушённое кудахтание, как будто бы немного с плачем:

— Кху-кху-кху, чтоб вы скисли, вертихвостки. Смотри ты на них — и в чинах разбираются, и в окладах.

И бабка со своего уголка отозвалась:

— Иди ты уже потрусись немного под их балабайку-хворобайку, а то будут колядовать всю ночь, как под Новый год.

Быстрее же их балалайку жук-короед поточит, чем я пойду на эти танцульки после таких частушек. Да и Костик Скок там будет, с которым я не расквитался ещё за утренний цирк. Нет, пусть танцуют теперь сами, без меня, хоть до упаду. А я, как только купят мне новые штаны, буду ходить танцевать на хутор. Там — гармошка с бубном, а не задрипанная балалайка.

И за частушки тоже рассчитаюсь. Я знаю, кто их сочиняет — Надька Сипакова. Она ещё только школу заканчивает, а уже прибилась к девчатам из нашей компании, и не только прибилась — начала ими верховодить, они все ей в рот смотрят. А было бы там на что глядеть — низенькая, кругленькая, нос пипкой и такая уж смешливая, будто её всё время кто-то щекочет. И ещё — если у моей Кати веснушки только на носу и кое-где на щеках и только весной, то у этой хохотухи — круглый год от уха и до уха, будто её кто нарочно кирпичной пылью напудрил. Ей скажешь:

— Ух, рыжая!

А она:

— Ха-ха, что рыжее, то дороже!

Вот за это всего у неё и кличка такая — Тыква.

С этой самой Тыквой мне и нужно рассчитаться за частушки. Они у неё сами с языка прыгают. Она жива не будет, если за вечер не придумает их две-три. И о чём хочешь, на что взгляд бросит. Вот чтобы и мне самому о ней сочинить что-нибудь смешное. Хотя бы так:

А теперь само просится — коза, просится, а не клеится.

Разве вот так:

Так я и уснул, больше ничего лучшего не придумав. Если бы Санька — тот смог бы, головы не ломая, какую хочешь козу к тыкве приклеить.

Ещё два дня я возил потом с Глыжкой снопы, ещё два вечера Надька-Тыква досаждала меня всё новыми частушками, а бабушка — ехидными советами.

— Выйди уж, коль присушил девку.

А на третий день вечером произошло такое, что и ахнуть мало. Только сели мы семьёй ужинать, вернувшись с поля, а на пороге — дядя Колдоба, наш участковый милиционер, при полном, как говорится, параде. Гость он у нас редкий и своим неожиданным приходом всех нас озадачил. Я даже растерялся, не по мою ли душу он пришел из-за той драки со Скоком на колхозном дворе, или по Глыжкину, который сегодня украл в колхозном саду с десяток антоновок. За соседские — ничего, а за колхозные могут и засудить или отцу штраф припаять — народное добро. Закон сейчас по этому поводу суров.

Но Колдоба ни меня, ни Глыжку не арестовал.

— Мой Юрка, — сказал он, поздоровавшись, — приходил сегодня из училища, хотел увидеть вашего Ивана, да не нашёл. Так вот он пересказал: пусть завтра идёт — его как будто их генерал вызывает.

Все за столом так и онемели, а я смутился и перепугался ещё больше, как тогда, когда думал, что мне за драку нагорит. Это же в голове не помещается — сам генерал! Все на меня смотрят, словно никогда до этого не видели. Сам генерал — подумать только!

— Вот и пакет ему, — добил нас совсем Колдоба, с улыбкой подавая мне какую-то серую бумажку. — Чтобы по почте долго не шёл, вот мой Юрка за курьера и доставил.

Отец взял из моих рук «пакет» — обычную открытку без марки, — пробежал глазами написанное сам, а потом уже вернул мне. А там всего несколько слов: прибыть в училище 25 августа, а почему и для чего — ни гу-гу.

Когда Юркин отец, пожелав всего наилучшего, ушёл из дома, бабушка бросилась в панику. У неё свои тревоги: человека зовёт генерал, а в чём к нему пойдёт этот человек? К генералам, наверное, в таких штанах не ходят. Давно ли она их латала — перед первым походом в училище, а я на снопах их снова разодрал, на мне всё горит — не напасёшься. И я успокоил старуху:

— Не переживай, никуда я не пойду!

Но это встревожило отца: как это я не пойду? Генерал же зря звать не будет, а если зовёт, значит, дело ко мне имеет. Может, он врачам там дал нагоняй и приказал принять меня и с моим браком, если он у меня есть. Генералы всё могут, на то они и генералы. Он, мой отец, в армии послужил, слава богу, и до войны, и на войне, и сам командир — всё-таки сержант, что тоже немалый чин при трёх классах образования, — и генералов хорошо знает: это народ серьёзный, и пренебрегать ими не стоит.

Да кто же это сказал, что я, Иван, брезгую генералами? Мне просто, между нами говоря, боязно с непривычки и впрямь стыдно из-за своих брюк. Да и откуда отец знает, что мне может сделать генерал? А он может мне приказать заново переписать диктант, и, если снова провалюсь, тогда уж ложью о медкомиссии не отбояришься, тогда уж и вовсе хоть домой не возвращайся.

Мне против отца крыть нечем и поэтому хватаюсь за бабушкины тревоги про мою одежду:

— А как я в этом пойду? Что я скажу?

А у отца и тут свои козыри. Во-первых, генерал не с неба упал и должен понимать нынешние наши достатки. А во-вторых, разговаривать с ним не надо. Они этого не любят. Это отец на своей шкуре познал. Они любят, чтобы им только рапортовали.

И тут отец вылез из-за стола и показал, как это делается. А делается очень просто. Вот подходишь ты к генералу — руку к виску и ешь его поедом глазами, а сам в то же время, не жалея голоса, кричи «Товарищ генерал! Иван Сырцов явился!». И бояться их нечего. Отец на фронте столкнулся однажды даже с маршалом, и тот его не укусил. А тут всего генерал, да ещё, пожалуй, не самый важный, если поставили его над такими, как мы с Санькой.

А бабушка меня с другой стороны теребит:

— Беги на озеро да хоть немного помойся, ведь, если по-хорошему, то тебя и отмачивать надо.

Затем на Глыжку налетела:

— Бросай свою картошку — не с голодного края, целая она будет, потом умнёшь.

Только брат вылез из-за стола — она ему обмылок в руки и рогожу:

— Спину потри не ленясь. Да обмылок не утопи, идол безрукий, я уже год его берегу!

Весь вечер в доме было столько шума, будто на пожаре. Не успел я с Глыжкой прийти с озера, вымытый ради завтрашнего визита к генералу чище чем стекло, бабка наспех начала зашивать штаны, а потом побежала их стирать на ручей. Пока солнце сядет, так ещё высохнут. А отец нашёл сапожную лапу и взялся подбивать подошвы на солдатских ботинках, которые начали уже просить каши. Затем он наваксил ботинки дёгтем, чтобы не были такие жёсткие и рыжие.

Вот уже на улице девчата и частушки про лейтенанта с майором запели, видимо, до них ещё не дошло, что меня вызывает генерал. Но в доме к ним никто не прислушивается, ещё всем нам нет угомона. Отец теперь за парикмахера. Посадив меня под самую лампу, он укорачивает мне вихры. Я прошу, чтобы он сделал «под польку», а он просит, чтобы я не крутил головой, а то сделает «под Котовского».

А бабушка тем временем рыкает на столе скалкой-рубчаткой — утюжит мои штаны, ведь после мытья их словно корова пожевала. Из-за этого самого рычания и частушек с балалайкой с улицы не слышно.

В конце концов бабушка пришила к воротнику рубашки вместо утерянной армейскую пуговицу от изношенной наголову отцовской гимнастерки и задула лампу. Все угомонились и легли спать. Вот как оно бывает, когда тебя врасплох позовёт генерал.

Да и утром ещё один раз генерала вспомнили. Вышли мы, позавтракав, со двора. Отец, бабушка и Глыжка, чтобы идти в колхоз, а я — в училище. Тут встретилась наша соседка, тётка Фёкла, посмотрела, что я такой нарядный и даже в ботинках, будто в сваты собрался, и спросила у бабки:

— Разве ваш хлопец не в колхоз?

— А, — пренебрежительно махнула старая рукой и не то похвасталась, не то пожаловалась, — генерал вот вызывает.

Получилось у неё так, будто это для нас обычная вещь и уже надоели ей эти генеральские вызовы хуже горькой редьки.

Мы попрощались, мне пожелали удачи, и я со слабой надеждой в душе отправился в путь. Что оно будет и как оно будет — тёмная ночь. Хорошо бы, чтобы я понравился генералу.

Я никогда в жизни ещё не видел своих генералов. Немецкого в войну — пришлось, так и то издалека. Правда, это я сейчас думаю, что это был генерал, а может, это и не он, может, какая другая важная шишка в плетёных погонах. Помню только, что бегали перед ним немцы словно одержимые, вытягивались в струну, хлопали каблуками, а когда садился в легковушку, даже дверцу ему солдат открыл. Сам, видите ли, не мог — господин большой. А свои генералы нашу деревню почему-то миновали, хотя разных войск через неё шло и немало, или, может, и заезжал который, да не попался мне на глаза. Конечно, я понимаю, что свой генерал — это свой, но всё-таки и не с обычного поля ягода — начальство большое, не колхозный бригадир тётка Нинка. А мне же не только на него смотреть, наверное, и разговаривать придётся, что-то же он у меня спрашивать будет. Хорошо, если угожу ответом, а если, не дай бог, язык проглочу или буду мямлить свои «ыгы»? Здесь нужно набраться смелости. И всю дорогу я то набирался её, то опять терял, и чем ближе к училищу, тем меньше её оставалось.

К моему счастью, сразу на КПП встретил Юрку, как всегда, весь отутюженный и начищенный. Он, оказывается, давно меня здесь стережёт, чтобы снова не прицепились какие-нибудь салаги. Юрка сам меня проведёт чуть ли не до генеральского порога, чтобы я не околачивался где попало, а вовремя был на месте как штык. Ради этого он даже смылся от своего старшины, за что, конечно, может и нагореть, если тот спохватится. Ну, скажите, как такого товарища не любить? Это же не Юрка, а родной брат. С таким, как говорят, и в разведку можно идти. А когда-то я думал, что он самохвал, — там, на наших деревенских танцах.

— Ты генерала не бойся, не будь мямлей, — будто заглянув в мою душу, подбадривает меня Юрка, — у нас Батя справедливый. Правда, и строгий, но стружку снимает больше с офицеров.

Моим ушам не верилось: генерал и — Батя. Я этому очень удивился и обрадовался, душа немного успокоилась, начала возвращаться моя отвага. Если бы он ещё и стружки не снимал, можно было бы и вовсе осмелеть. Только же чего меня зовёт тот Батя?

— А недобор, — пояснил Юрка. — Приёмная комиссия перестаралась, много отсеяла.

Теперь я в душе злорадствовал: так им и надо, а то прихотливы очень — тот им не подходит, этот им не нравится, подавай им одних отличников. Это же хорошо, что Батя-генерал справедлив, видимо, он показал той комиссии, где раки зимуют, чтобы не брезговали такими, как я.

В длинном коридоре, под дверями генеральского кабинета, обшитых чёрной клеёнкой, с надписью на стеклянной табличке: «Начальник училища» толклось отсеянных душ с пятнадцать. И у меня уже который раз за сегодняшний день снова остановилось сердце. По лицам парней я догадался, что бумажка в моей руке — это ещё не всё, что говорить «гоп» ещё рано. Наверное, генерал сам высевки пересевает. И как в воду смотрел!

Нас начали вызывать в кабинет по одному. Первые двое выскочили из кабинета через одну-две минуты с улыбкой во все зубы — зачислены. А у них ведь тоже отметки на экзаменах были не золото. Народ под дверью повеселел, а с народом — и я. Прорвёмся!

А третий был там с полчаса. Что там генерал с ним делает, почему так долго держит? Смельчаки пытались даже подсмотреть в замочную щель — ни черта не видно. Хлопцы встревожились — и не зря: вышел он оттуда красный, растерянный, ничего нам не сказал, только в отчаянии махнул рукой и подался молча на улицу. А что тут говорить — не приняли.

После этого вызвали меня. Я переступил генеральский порог словно во сне, переступил и сразу растерялся, так как понял, что маршировать по генеральскому полу моими ботинками, как учил нас с Санькой тот салага при первом нашем появлении в училище, видимо, нельзя: пол здесь хрупкий — не из досок, а каких-то планок в ёлку, — поэтому по отцовской науке и начал рапортовать с самого порога:

— Товарищ генерал!

И не узнал своего голоса, будто я свисток проглотил, такой он оказался тонкий. А ведь мне нужно быть бойким, смелым хлопцем. И, сбившись, я завопил ещё громче:

— Товарищ генерал! — и совсем запутался. — Появился… прибыл… Сырцов… по вашему приказу… нет — вызову!..

Получился не рапорт, а горе, и будет чудо, если меня отсюда не выгонят за такой рапорт.

Генерала я узнал сразу, хотя за столом сидело трое: он совсем седой и старше остальных, совсем не такой, как мне представлялось. Я почему-то думал, что у него должно быть пузо, как у туза, ведь генералов же, наверное, постной картошкой не кормят, наверное, им и сало не в диковину, а он сидит худоба худобиной, на щеках глубокие борозды сверху вниз, одно что мундир и золотые погоны, а так и не сказал бы, что генерал. Офицеры, что были с ним рядом, молча улыбались, глядя на меня, а сам он — ни-ни, серьёзный, только сказал:

— Не умеешь и не надо. Подойди ближе.

Тут и посыпалось, словно из мешка: откуда я, кто отец, воевал он или нет, кто ещё в семье есть. Это всё интересовались офицеры, и я отбивался от них как мог: где бойко отвечал, а где слетало с языка одно «ыгы». А генерал тем временем молчал, рассматривал какие-то бумаги. Хоть бы он остановил их, а то я уже потом покрылся. Наконец отозвался и он:

— По математике у него довольно прилично, даже пятёрка есть…

И у меня камень упал с души: значит, Батя за меня. Правильно Юрка говорил, что он справедлив, а эти прицепились как слепой к забору — кто, да что, да откуда?

— А вот что будем с двойкой делать по диктату, а? — это уже генерал обращался ко мне. — Что скажешь, мальчик?

А что я скажу? Сказать мне нечего, я только стою и сам себе думаю: будь ты человеком, генерал, посмотри на меня — я же хороший. Ну, с кем не бывает? Но до него мои мысли не доходят, он разговорился не на шутку. Ему не нужны невежды. Что такое офицер, да ещё артиллерийский? Он должен быть грамотным, и не просто грамотным, а широко образованным человеком, чтобы разбираться не только в пушках, он должен быть словно дома и в литературе, и в искусстве, и, если хотите, в музыке. Офицер — это светский человек, а не солдафон с пустой головой, за него не должно быть стыдно, когда он выйдет на люди, чтобы на него не показывали пальцем и не говорили: а ещё офицер! Он должен быть образцом для своих солдат, которых ему придется учить и воспитывать, и вообще — для всех. Офицерство не в золотых погонах, не в звёздах на плечах, а в высокой культуре.

И чем больше генерал говорит, тем меньше у меня надежды: нет у меня ни такой культуры, ни светскости, какой ему хочется, одно что нос рукавом уже не вытираю. Ну, и в музыке немного петрю — «Сербиянку» от «Страдания» отличить могу.

Но всего того, чего он уже наговорил, ему ещё мало. Офицер должен владеть и иностранным языком, а здесь, пожалуйста, — и в своём, словно в тёмном лесу.

— Ты понял, мальчик? — спросил, наконец, меня генерал.

Я всё понял, кроме одного — принимают меня или выгоняют, — и на всякий случай хотел сказать «так точно», а получилось снова проклятое «ыгы».

— Ну, если «ыгы», — подвёл итог генерал, — то запишем мы тебя во вторую батарею к подполковнику Асташевскому. А за русский язык, мальчишка, возьмись как следует!

— Благодар-рю! — отчеканил я тут же чисто по-русски и с бумажкой в руке, которую мне дал офицер, сидевший рядом с Батей, выпорхнул из кабинета, чуть дверь лбом не высадил от радости.

— Приняли! — выпалил я хлопцам, страдавшим ещё под генеральскими дверями, и они снова повеселели.

— Приняли! — радостно сказал я Юрке, который ждал меня на дворе, чтобы не мозолить глаз начальству возле генеральского кабинета. Юрка тоже обрадовался, сильно пожал мне руку, но, прочитав бумажку, что мне дали у генерала, почему-то разочарованно присвистнул:

— К Асташевскому?

Я встревожился: что такое, чем ему не нравится подполковник Асташевский?

— Маятник? Это же самый занудливый комбат…

— А почему — Маятник?

— Сам увидишь, — загадочно улыбнулся мой опекун.

Но мою радость ничто не могло затемнить. Я уже — не скворец, меня приняли в училище, я генерала не испугался, так что мне сейчас какой-то Маятник? Он же меня не съест. Конечно, было бы лучше попасть к майору Бардоносу, которого так нахваливает Юрка, тот будто свой в доску, но ведь тут уж капризничать не будешь, не дома.

Наконец мы с Юркой попрощались, он пошёл в свою казарму, а я уже в свою. На лестнице, что вела на второй этаж, проверил, всё ли имеется на своём месте. Кажется, всё: кепка на макушке, воротник рубашки застёгнут на армейскую пуговицу, одно что ремешок на брюках нужно подтянуть на последнюю дырочку — подвело живот. Только вот отцовским ботинкам ничего не сделаешь. На дёготь, которым их ваксили ради черноты, налипло столько пыли, что не видно ни чёрного, ни рыжего. Тут уж чисти их хоть тресни, а блестеть они не будут. И только приведя себя в полный порядок, я взялся за щеколду высоченных и тяжёлых дверей. Какая она там, казарма?

Первый мне попался на глаза новоиспечённый салага. Стриженый «под Котовского», в новой военной одежде, которая топорщилась на нём лубом, он, словно каменный, стоял у стены коридора рядом с тумбочкой и смотрел на меня, как пролетарий на буржуя — подозрительно и сурово. Я понял, что он костьми ляжет, а чужака не пропустит. Пронзив меня пристальным взглядом, он чуть-чуть улыбнулся надменной улыбкой. Понятно — на его стриженой голове пилотка со звездой, на плечах погоны, пояс с медной бляхой, а на мне из военной амуниции всего отцовская пуговица и скороходы. Только плевал я на его улыбку.

— Подполковнику от генерала!

Вот это я его огрел! Куда и важность делась, растерялся хлопец, не знает, что делать, ведь сам зелёный. Он сначала было собрался с моей бумажкой куда-то бежать, а потом спохватился и снова к тумбочке прирос, вернул мне её обратно. Можно подумать, что в той тумбочке золото и её нельзя оставить без присмотра. Я хочу идти в дверь, а он меня не пускает — стой. Ну и стоим друг против друга, словно козлы, встретившись на мостике. Он, видите ли, дневальный и поставлен здесь, чтобы не пускать посторонних лиц. Что это за чин такой, я до сих пор и не слышал, но думаю, что небольшой. У меня генеральская бумага, и дневальный мне не помеха: выбрал момент, когда он зевнул, и — из коридора в казарму.

Так вот она какая — гумно в колхозе меньше! Справа и слева вдоль стен с огромными окнами длиннющие ряды кроватей. Между ними суетится обмундированный, стриженый народ — головы, будто кочаны. Что делают хлопцы, не понимаю: то ли они убирают, то ли стелют постели. Один рядом со мной, пригнувшись к спинке кровати, целится, словно из ружья, и рукой машет то туда, то сюда, а другие по его команде ровняют спинки кроватей, чтобы было, будто под линейку. Середина казармы кроватями не заставлена — улица улицей. По ней туда-сюда гуляет офицер, наблюдая за мальчишеской суетой. Странно мне, деревенскому, на всё это смотреть, хотя я по отцовским рассказам приблизительно так себе казарму и представлял.

Но вот офицер остановился. Высокий, немного в животе полноватый — и начал на месте раскачиваться. Заложив большие пальцы рук за свою подпругу, он то поднимается на носках, то опадает на каблуки и всем туловищем шатается — вперёд-назад, назад-вперёд, — а сам орлиным взглядом поглядывает вокруг себя. Так это же и есть Маятник — подполковник Асташевский.

И тут уж я пола не пожалел — не из нежных планок — и хорошо таки топнул раза три, подходя к нему. По-моему, подполковник очень удивился моему неожиданному появлению, он даже перестал качаться и удивлённо спросил:

— А это ещё что за явление Христа народу?

Я моргаю глазами, не могу додуматься, какое отношение имеет ко мне Христос, а всем, кто это услышал, смешно. Генеральскую бумажку подполковник прочитал внимательно, даже глянул на обратную чистую сторону, не написано ли там чего. А затем — мало мне было у Бати — свой начал допрос:

— Как сдал геометрию?

— Четыре, — буркнул я под нос.

— Не слышу!

Мало того, что Маятник, так он ещё и глухой.

— Четыр-ре! — бодро повторил я ему.

— А физику? — не успокоился он.

— А физику — на «пять», — с достоинством и с расчётом на его недослышание громко ответил я.

Чую, что он подобрел:

— Смотри, какой Ньютон! Молодец!

Думалось, что после этого он отцепится, нет — снова тянет жилы:

— А диктант?

Помня отцовский наказ, до этого вопроса я ел подполковника глазами, так смотрел ему в лицо, как наш всегда голодный Жук на кусок хлеба, только что хвостом не вилял, так только потому, что у меня его нет, а тут опустил голову и прошептал, чуть сам себя услышал:

— Двойка.

Нет, не такой он уж и глухой, про двойку так и шёпот услышал. Его словно укусили или кипятком облили:

— Что? Двойка! Выгоню!

С седьмого неба, на котором я уже был после разговора о физике, я полетел в преисподнюю. Вся казарма притихла, будто в ней не было ни души. Нечего и говорить, что если бы было можно в этот момент мне куда-нибудь исчезнуть, забиться в какую-нибудь щель или воробьём выпорхнуть в форточку, то я не ждал бы и минуты. Но я не мышь и не воробей — никуда не забился и не выпорхнул, а стою олухом и, как говорится, — ни мур-мур. Правда, я не совсем этому Маятнику верю, не такой я уж и простак: если сам генерал с моей двойкой смирился, то куда он денется — всего подполковник.

Но всё равно страшно.

— Выгоню! — грозно повторил он ещё раз мне в макушку и более спокойно добавил: — Если в первой четверти не исправишь на четыре. Будешь потом ходить неучем по городу и читать вывески по слогам, деревня-матушка.

И я понял, что гроза минула, никуда он меня не выгонит, что меня скоро обмундируют, как и всех, поставят, наконец на котловое обеспечение и буду я есть армейский паёк и учиться. А за двойку пусть подполковник очень не волнуется: за четверть можно чёрту рога обломать, не то что выучить грамматику. Не буду я читать вывески по слогам, пусть не грозит.

Осмелев я поднял голову и снова начал есть его глазами на полные зрачки. И тут краем глаза в самом дальнем углу казармы заметил Саньку — голова голая, словно горшок, уши лопухами. Он радостно мне улыбается и подмигивает. Живём, дружище!

— Дежурный, каптенармуса сюда! — зычно крикнул подполковник и снова начал то подниматься на носки, то опускаться на каблуки начищенных до блеска сапог. А я стою — руки по швам — и стараюсь сообразить что за чин такой каптенармус — и зачем он подполковнику потребовался.

Кажется же, в школе с военруком мы хорошо штудировали все воинские звания, а каптенармус среди них не попадался. Выходит, что и военрук не всё знает, хотя и хвалился, что он бывший офицер.

А подполковник уже совсем успокоился, видимо, забыл о моей двойке стоит и всё шатается, разглядывая меня сверху вниз, а я украдкой разглядываю его. Лицо у подполковника какое-то усталое, и хоть не скажешь что худой, под глазами чёрные, запавшие круги, словно очки, а сами глаза грустные и озабоченные. Вот он бросил раскачиваться, не спеша обошёл вокруг меня и так тяжело вздохнул, что мне жалко его стало. Может, горе какое у человека? А может, я ему не по вкусу, так думает, как избавится от такого золота.

И тут появляется знакомый мне старшина — тот самый, что нас с Санькой вытурил из строя, когда мы примазались к иногородним ещё до сдачи экзаменов, он меня сейчас не узнал, а я его — как облупленного: нос — бог семерым нёс, козырёк — лопатой, а военной выправкой и не пахнет. Дядя из колхоза, а не старшина. И фамилия колхозная — Хомутов. Это из его рапорта подполковнику узнал только что. Так неужели это он и старшина и каптенармус сразу?

— Старшина, возьмите-ка вы этого немытого Ньютона и сделайте ему такую обработку, чтобы аж чертям тошно стало, и не то что одежду — кожу снимите, — распорядился подполковник, — а то он нам может диверсантов напустить.

— Ещё как может, товарищ подполковник, — согласился старшина, оценив меня коротким взглядом, и приказал: — За мной!

Что подполковник имел в виду под диверсантами, тут великим знатоком быть не нужно. Хотя и стыдно признаться, а есть они у меня — вошки, тут бога нечего гневить. И нас с бабушкой не надо винить: годами мыла в глаза не видели. Его в нашем магазине, да и в городских магазинах, днём с огнём не найдёшь, а покупать на базаре с рук, у спекулянтов, — цена кусается, надо мешок денег. За мыло отдашь и без брюк останешься, будет нечего мыть тем мылом. Вот и засыпает старуха нашу одежду пеплом. А пепел что? Его диверсанты боятся, но не очень.

Только ведь как это каптенармус меня будет так ужасно обрабатывать, что чертям станет тошно? Покуда до тех чертей, то мне первому от такого приказа немного не по себе. Ещё обмажут чем-нибудь вонючим, как тогда после сыпняка дом обливали. Будет тогда — хоть нос затыкай. А могут и тем самым дустом, о котором бабка мечтает не меньше, чем об мыле, но тоже нигде добыть не может. Словом, найдут средство, что, чего доброго, кожа и впрямь слезет. Но все же вон живы, и я не умру. Что людям, то и нам.

Приказав подождать его в коридоре неподалёку от дневального, который теперь мне на хвост соли может насыпать, а не выгнать, каптенармус привёл сюда ещё трёх таких же, как и я, из бывших отсеянных, а сам снова исчез за дверью с непонятной надписью «каптёрка». Видимо, здесь и будут нас обрабатывать, так как слово это какое-то дерючее.

Пока он там был, мы немного между собой и познакомились, можно сказать, только обнюхались. Хлопца, что стоял ближе ко мне, звали просто Толиком, зато фамилия громкая — Гетман. Что-то есть в нём такое воинственное, казацкое. Я даже позавидовал, хотя сам Гетман тихий, покладистый, словно телёнок. Он, оказывается, из Репок, что на Украине.

А рядом с ним с густыми кудрявыми волосами — Лёва. Этому не стоится на месте, он словно на иголках. Фамилия Белкин, а сам Могилёвский. Легко запоминается — Лёва из Могилёва.

Самый высокий из нас, чёрный и горбоносый — Надар. Мне показалось, что я ослышался, и переспросил:

— Назар?

А он почему-то обиделся и повторил громко, словно глухому:

— Надар — говорю тебе по-русски. Грузия. Слышал — нет?

Наконец дверь каптёрки открылась, и старшина не пригласил нас в неё, а вынес два изрядно таких наполненных чем-то мешка. Один из них он всучил мне, другой — Лёве, и мы все четверо пошли табуном вслед за ним на улицу. Тут каптенармус взял нас в шоры, сразу дал понять, что мы уже на военной службе, а тут компания больше двух табуном не ходит, а ходит строем. Поэтому он и поставил нас в колонну по одному, и мы бодро зашагали невесть куда, оттаптывая друг другу пятки. Правда, наш командир подсказывал, какую за какой ногу нужно ставить на землю:

— Левой, левой!

Но это мало помогало, и всё равно мы долго ещё путались в двух своих ногах: кто — левой, а кто — правой. За казармой нам встретился такой же строй.

— Ну и гвардейцы у нас с тобой, — сказал чужой старшина нашему, а наш его обнадёжил:

— Ничего — обчешутся.

— Вы им командуйте: сено-солома! — посоветовали старшинам двое воспитанников-старшеклассников. — Они же не понимают, где левая нога, где правая!

И весело расхохотались нашей «колонне» вдогонку. Но в конце марша мы пошли уже в лад. А заканчивался он возле приземистого кирпичного здания — возле бани.

Обработка была не абы-какая — санитарная. Началась она с того, что старшины взяли машинки и за пять минут оболванили всем головы, хотя шаром покати. При этом наш добродушно посмеивался:

— Говорят, у них диверсантов нет. Да они тут строем ходят, аж тропы повытоптывали!

Все мы покорно шли под машинку, только наш грузин спохватился напоследок, когда посмотрелся в осколок затуманенного зеркала, прикреплённого на стене.

— Вай-вай! — воскликнул он. — Как мама узнает, а?

А я, взглянув в то стёклышко, ничего не сказал, а только подумал: прощайте, танцы в парадном мундире, на полгода, не меньше. Не голова — кавун, и уши выросли.

С нашей одеждой расправились ещё хуже, чем с чубами. Старшина приказал сбросить с себя всё до нитки в большой фанерный ящик, а затем позвал деда-кочегара и кивнул пальцем:

— В печь!

Я обрадовался: наконец обмундируют, не поведёт же он нас отсюда в чём мать родила. Чего мне было только жаль, так это отцовских солдатских ботинок. К моему удивлению, пожалел их и каптенармус.

— Чьи? — спросил он и, связав парой, сунул в них бумажку с моей фамилией. Видимо, отдаст обратно.

Из старшинских рук мы попали в руки дяди в белом халате. Это был санитар. Он достригал то, чего не выстригли старшины — пушок, у кого он уже вырос под мышками и ещё где-нибудь, — и тут же помазком пачкал выстриженные места действительно чем-то таким вонючим, что карболка против него — одеколон. Было мерзко и стыдно. Но что тут поделаешь? Терпи казак — атаманом будешь.

И вот стоим мы все перед старшинами стриженые, вислоухие, голенькие, покорные, конфузимся, что на таких на нас смотрят чужие люди. А санитар так ещё и подъегоривает: нам, мол, не в военное училище, а прямым ходом — в медицинское. Особенно, по его мнению, пригодился бы я. Там меня медики с руками оторвали бы для своей науки. На мне всё видно: и мослы, и позвонки, и рёбра.

Как кому, а мне эти шутки не понравились. Умник большой. Пусть бы сам на постной картошке с огурцами посидел, тогда я увидел бы, какое он брюхо наел бы. Спасибо, каптенармус Хомутов за меня заступился.

— Не городи ты абы-чего, а если говоришь, то откусывай, — осадил он «медика».

Последний раз до этого дня я мылся в бане ещё до войны. Хорошая тогда в колхозе была баня, большая, целая изба с простенком. Стояла она на берегу нашего ручья, перегороженного в том месте насыпью, чтобы было куда распаренным докрасна мужикам нырнуть. А пару было в парилке — за один шаг человека не видно, хоть «ау» кричи. Однажды я пошёл с отцом париться, так мне чужой дядька по недосмотру голову помыл и спину рогожей потёр, думая, что моет своего хлопца. Вот сколько было там пару! Нам, сорванцам, аж муторно делалось. Но в начале войны баня сгорела.

Только вы не подумайте, что всю войну и два года после неё я жил немытым. Летом в озере купался, натираясь илом — один чёрт, что и мыло, только не пенится. А зимой иной раз, когда уж совсем от «диверсантов» спасения не было, — в корыте без ила, зато вода с золой — щёлок. Правда, в корыте не поныряешь, но можно было жить. Все так жили и живут пока что в Подлюбичах.

А тут я в городской бане, в кирпичной. Зашёл туда, где моются — ну и гомон! А воды — наливай сколько хочешь, она разная из кранов течёт: и кипяток, и такая, словно из колодца — лёд льдом. Более того — под потолком у стены два сита железные, и оттуда вода ливнем льётся, только покрути вертушки на трубе. Вот это роскошь — свет не видел! А тут ещё каждому дали по брусочку настоящего хозяйственного мыла величиной с спичечный коробок, которых накроил каптенармус ниткой из большого бруса — не мытьё, а праздник.

Очень хорошо в здешней бане, целый бы день мылся, но ведь надо и голову на плечах иметь. После помывки будут же новую обмундировку давать, так что ворон ловить не надо, а то останутся какие-нибудь обноски. Тогда и будет: на тебе, небоже, что нам негоже.

И долго ли мыть этот стриженый горшок? Пены из мыла напустил, под дождиком из-под сита обдал — и пол-Ивана готово. Ещё пять минут ушло, чтобы намылить шею и Гетману из Репок потереть мне спину. Небось же, солдаты долго не плескаются: туда-сюда и — шагом марш. Хлопцы брызгаются, весело кричат, обливаются из тазиков водой, счастливо смеются, а я незаметно раз — и за дверь. Пока они там будут беззаботно шалить, так мне уже всё новое выдадут на выбор.

— Готов? — удивился каптенармус, и у него аж глаза округлились.

— Готов! — бодро подтвердил я и даже пошутил: — Чего там долго размываться? Ещё вороны схватят, подумают, что сыр.

— Ну, если готов, то иди сюда, — кивнул он мне пальцем. А на скамье рядом с ним разложены гимнастёрки с погонами, брюки с красными кантиками, горками лежат пилотки, майки и трусы — всё, что мы приволокли сюда в мешках.

Каптенармус, вместо того чтобы дать мне то, что полагается, вдруг не на шутку рассердился. И тут началось! А кто мне из ушей мыло будет вымывать — нянька? А за ушами? Там же репу можно сеять. Под каптенармусовым пальцем на моем плече откуда-то взялись грязные катышки. А ноги? Они же у меня — как кирзовые сапоги. Мне их за месяц не отмыть, если даже я буду очень стараться. И так погнал меня старшина назад, что я чуть дверь лбом не высадил в мыльную:

— Ах ты, тряпка!

С таким же успехом после меня вернулся назад и Генацвале — так мы успели уже окрестить нашего грузина. А после попытки Лёвы из Могилёва в мыльную комнату явился и сам старшина Хомутов, голый и с берёзовым веником в руке.

— Кончилось мое терпение, — сурово сказал он. — Вы что — ослепли? Парилки не видите?

А вслед за нашим каптенармусом и не наш пожаловал, и тоже с веником. Тут уж точно как только с нас кожа не пооблазила. Это же не парилка у них, а какой-то ад: дохнуть нельзя, уши в трубочку скручиваются от жары, словно лесная листва на огне. Если какого «диверсанта» не выстригли и не отравили вонючим помазком, в этом аду сам ноги вытянет. Мы охаем под вениками, извиваемся ужами, а старшины деда-кочегара охаивают:

— Что это сегодня старик слабо накалил?

После такой обработочки и катышки перестали скатываться, и мои ноги отмылись — белые, словно у барышни, такими я их в жизни не видел, и вообще под рукой тело скрипит, как капустный кочан. И все мы покраснели не хуже зрелых вишен. Одному только Гетману плохо стало, ему «медик» что-то нюхать давал.

Из бани мы идём и сияем уже в пилотках, в гимнастёрках, в лёгких ботинках. Правда, некоторые не совсем довольны, а среди них и я: одежда широковата и в плечах, и в поясе, и воротники — целые пропасти. Но каптенармус нас утешил: во-первых, всё сшито на нормальных людей, а не таких заморышей; во-вторых, мы ещё будем расти и раздаваться в плечах, а государство нам — не дойная корова, чтобы переодевать нас потом через каждый месяц; а главное — мы отъедимся, а она после прачки сядет и тогда будет в самый аккурат. Он же это знает. Только что нам из его знаю? Нам хочется, чтобы сразу хоть плечи раздались, хоть обмундирование село. Очень хорошо бы, чтобы он тут же повёл нас отъедаться. Он и повёл.

В столовой, куда наконец примаршировала наша «колонна», было уже безлюдно. Училище только-только пообедало и пошло сытое с песнями, которые ещё слышны в отдалении. А тут всего несколько воспитанников дребезжат, не иначе как в кузнице, алюминиевыми мисками и кружками, убирая их со столов. Я немного забеспокоился: как же — будут нас ждать, уже все поели и ложки облизали. И всё из-за старшинского чистоплюйства, из-за его берёзового веника, чтобы он сгорел.

Так оно, видимо, и есть — старшина подошёл к окошку в глухой стене столовой, что похоже на амбразуру, за которым был кто-то в белом халате, и до моих ушей донеслось подозрительное слово — «расход». Расход — не доход, тут любому понятно, и, значит, будем мы сосать лапу до вечера. Но, к моему удивлению, на подоконнике появилась кастрюля, с которой поднимался лёгкий пар. Ничего не понятно: говорят одно, а делают другое. Тут надо всё мотать на ус.

Пообедали мы — царям такого не подают: рассольник на мясном наваре — и такой, что ложка стоит, самой гущи зачерпнули, пшённой каши по тарелке, и рыба к ней — называется треска, а затем ещё и сладкий красный кисель. Всё подмяли чисто. Правда, с хлебом у меня получилась неувязка. Я всё берёг свою порцию, много не откусывал, чтобы хватило и на рассольник, и на кашу, и на кисель, но перестарался — осталось. Так я его, уже выходя из столовой, дожевал просто так. Оно ещё и лучше — хоть почувствовал вкус чистого хлеба. А он, видимо, не хуже того, который продают в городе по карточкам. Словом, можно жить, если такого хлеба остаётся пожевать и после киселя.

Справились мы с обедом быстро — каптенармус и глазом моргнуть не успел, а можно было бы и ещё быстрее, если бы не манерничали друг перед другом. На чужих людях всё-таки неудобно глотать, не разжевав, хоть и голодный, а неприлично. Да и каптенармус время от времени тормозил: то ему не хлебай на всю столовую, то не чавкай — не у корыта, то рукой не бери — есть вилка. А вилка вещь ненадёжная, отвернётся старшина — снова рукой. Но если бы мы знали, что будет дальше, то так старательно миски не выскребали бы и так уж очень не манерничали, а поспешили бы в казарму, где нас ждал новый сюрприз. Я и думать о таком не думал. Ну, казалось бы, что нам уже нужно, какой такой лихоманки? Помыли-напарили, одели-обули, накормили-напоили — лучше уж и быть не может. Нет, оказывается, — может. Приведя «колонну» в казарму, каптенармус неожиданно приказал:

— Никуда не расходится, получить вещевое обеспечение!

Котловым мы уже только что обеспечились, обмундирование дали, так что же ещё нам дадут? Но что бы там ни дали, отказываться не буду. Как моя бабушка говорит: бьют — беги, дают — бери.

Сначала все отнеслись к этому спокойно, но когда из каптёрки первый вышел Генацвале с охапкой разного добра, мы заволновались и, хотя нас осталось всего трое, умудрились под дверью сделать такую же толкучку, как за хлебом на улице Батарейной. Каждый начал лезть вперёд, особенно этот Лёва из Могилёва. Ну и жук! Я его плечом отпихиваю, а он вцепился за щеколду клещом — не оторвать. А тут ещё этот телёнок — Гетман из Репок — между нами втиснулся. Но я всё равно первый проскользнул: только Лёва дверь открыл, я — шмыг — и там.

Так вот она какая — таинственная «каптёрка»! Того ни в одном магазине нет, что есть здесь: простыни, щётки, подушки, вакса, шинели, зубной порошок, мыло, ботинки — всего понемногу, аж глаза разбегаются. И всё задарма, без денег — только расписывайся в ведомости, что получил. Всего за несколько минут я наставил своих подписей в каптенармусовых бумагах, пожалуй, в пять раз больше, чем за всю свою жизнь. Оно и не удивительно, ведь кроме обмундирования, которое было уже на мне, и разных других вещей, без которых не может обойтись ни один военный человек — артиллерийских эмблем на погонах, звёздочки на пилотке, подпруги с медной бляхой, — старшина навыдавал мне ещё и такого, какое разве девчатам и нужно, да не у каждой оно сейчас и есть. Ароматное мыло, например, и аж тройной, а не одинарный, одеколон. Такое и Кате с Сонькой не снилось, не говоря о подлюбских скворцах. А хоть и носовые платки, чтобы в голую горсть не сморкаться. Понятно, что от этого придётся отвыкать, а зубы чистить — привыкать. Не зря же выдана коробочка с порошком и щёточка в футлярчике. Словом, будем цвести и пахнуть! Даже иглу не забыл каптенармус уколоть мне в пилотку и обмотать её крест-накрест зелёной нитью, чтобы я знал, как это делается. А белых ниток — полную катушку! Я ими должен подворотничок подшивать. Не хватало мне только напёрстка. Завершилось вещевое обеспечение двумя свежими простынями. Старшина проверил мои подписи в ведомости, помог сгрузить всё добро в наволочку и — марш из коптёрки. Следующий!

Вот и заканчивается первый день моей воинской службы. Тяжелый это был день, суетливый: Батя, Маятник, санобработка, каптёрка, перестановка кроватей, построение, ужин и прогулка строем после него, снова построение, вечерняя поверка и наконец — подготовка ко сну. Все стелются, а я ломаю голову, что делать с двумя простынями. Всю жизнь я обходился без них: драную свитку под бок, самотканой постилкой накрылся — и смотри сны. А тут их аж две. Ну, одну расстелю под низ, сверху — есть байковое одеяло. Не иначе ошибся старшина — каптенармус. Гляну вокруг — у всех по две и все одну на одну расстилают. Ну что же, видимо, тут мода такая, от обилия бесятся. И мне не жёстко будет на двух.

Тут дневальный с порога крикнул «отбой» — заскрипели, заиграли по всей казарме металлические сетки на кроватях, я тоже шмыгнул под одеяло, вытащил ноги, ладонь под щёку — роскошь, аж не верится. Под боком на сетке с пружинами ватный матрас, и после кирпичной печи мне мягко так, как богу на облаках.

Интересно, а что там сейчас дома обо мне думают отец, бабушка, Глыжка? Боюсь, они и догадаться не могут, что у меня было сегодня на ужин, на чём я сейчас сплю. Это же если сказать, что к чаю было по два кусочка сахара и по краюшке белого хлеба со сливочным маслом — белого с маслом, то кто в Подлюбичах поверит? Мне самому не верилось, даже жалко было есть. И говорят, здесь каждый день так. Значит, можно жить, можно учиться. Только с маслом и белым хлебом я делал бы не так — не давал бы каждый день комару на клювик, а собирал бы всю неделю, а тогда — всё вместе. Так я и сам толком наелся бы, и Глыжке гостинец принёс какой-никакой, когда начнут пускать в увольнение.

Ароматным мылом, что дал каптенармус, пока что мыться не буду, хватит мне и того обмылка, который сберёг в бане и украдкой спрятал в своей тумбочке. А целый брусок отнесу бабушке, она за свой век, видимо, такого не видела. Вот пусть помнит мою доброту. А может, отцу отдать? Ему тоже нет уже с чего пену на бороду пускать, когда бреется. Нет — отцу, если мне ещё дадут.

Пожалуй, сейчас у Скоковой завалинке самые танцы. Вот бы туда заявиться таким, каким я сейчас есть, вот рты разинули бы! Рыжая Тыква прикусила бы язык со своими частушками, а то раскаркалась: мой милёнок — лейтенант. Только с этим нужно подождать, пускай на кавуне отрастут хоть те три сантиметра, которые нам будет позволено иметь, как и старшекурсникам.

И так меня одолели разные мысли и мечты, что я не услышал, как к кровати подошёл старшина.

— Где ваша простыня? — затормошил он меня за плечо.

Это было так врасплох, что я подхватился, словно на пожар, и первое, что подумал — украли, казённую простыню украли. Только как они сумели из-под меня? Быстренько глянул — на месте, не украдена.

— Так вот же она! — аж улыбнулся я от радости.

И старшина рассмеялся приглушённым смехом: после отбоя вслух нельзя. По его мнению, сукин я кот, темнота беспросветная. В каком лесу я вырос, что накрыться не умею? Казарма тоже тихонько захихикала, но старшина цыкнул — притихла. Он накрыл меня сам сначала той простыней, что была лишняя, а затем уже одеялом. А догадался он, что я неправильно накрылся, очень просто — тут порядок такой: край верхней простыни нужно заворачивать на одеяло, чтобы то не мусолилась от потной шеи. И спать обязательно на правом боку, чтобы сердцу было свободно. Век не подумал бы, что моему сердцу не всё равно.

Каптенармус Хомутов на цыпочках пошёл дальше, где-то там ещё кого-то шёпотом потревожил. Вот теперь я понял, что за чин — каптенармус. Генералиссимус — главный сверху, а каптенармус — снизу. Недаром в их звании заканчиваются на это самое «мус». Только у них, а больше — ни у кого, подумал я, засыпая.

От отца я неоднократно слышу, что солдат спит, а служба идёт. Первой моей военной ночью служба шла хорошо — до утра и на другую сторону не перевернулся и ни одного сна не увидел. Проснулся я потому, что кто-то что-то закричал словно резаный, проснулся и ничего не понимаю: где я и кто я — нет печи, нет дома, нет отца с бабушкой, и Глыжки не видно. А вокруг, словно встревоженный муравейник, суетятся хлопцы: кто хватает штаны, кто гимнастёрку натягивает на плечи, кто обувает уже и ботинок. Шум, гам, тарарам. Куда они так, не на пожар ли? Тут и меня само собой подбросило из постели: да я же — военнослужащий, вот кто я! И на меня не иначе пчёлы напали, так я начал кидаться, чтобы не отстать от всех. А оно, если очень спешишь, всегда что-нибудь да не так: в штаны вскочил правильно, а гимнастерку чёрт на меня напялил задом наперёд. Пока её снял да снова надел — обуваться некогда, в казарме пустеет. Носки — в карман, ботинки — на босую ногу и опрометью — на улицу уже самый последний. А куда и чего, сам не знаю.

Строй уже стоит, выравнивается, тихонько перешёптывается, а перед ним сам подполковник Асташевский молча раскачивается то на носках, то на каблуках, недовольно пошмыгивает носом, с нетерпением поглядывая на часы. А тут ещё и я из казармы выскочил словно Филипп из гороха. Вроде цыплёнка, что опоздал под наседку, а потом с писком бегает вокруг неё и не может забраться под спасительное крыло, так и я под строгим взглядом офицера не могу себе найти место в строю, куда ни соберусь — стена. Так мне и не удалось спрятаться за чужие спины, подполковник остановил мою беготню.

— Станьте здесь! — показал он мне пальцем место не в строю, а перед строем.

И я стал с чувством обречённого на смертную казнь. Это же, пожалуй, самое малое, что мне будет — прикажет всё что на мне сдать и отправить самого обратно домой по шпалам как миленького. Пускай бы что хотел делал, только не это. Я кляну сам себя последними проклятиями и вместе с собой тот матрас, на котором так сладко спится. Вот это начал службу — нечего сказать, молодец. Будет чем дома похвастаться.

А перед строем стыдно: сто пар глаз на меня глядят, и все чужие, кроме Санькиных; и смотрят эти глаза по-разному: какие с состраданием, какие с простым любопытством, а некоторые и с насмешкой.

Но, как говорят, из большого грома — малый дождь. Подполковник заговорил не столько сурово, как насмешливо:

— Ну что, сонная тетеря, ты спать сюда пришёл? Спать надо было у мамы под подолом, а тут служба, разгильдяй.

И мне стало спокойнее: ничего, видно, страшного не будет, а будет мораль. Но мораль морали — рознь. Эта была долгой, нудной и обидной. Она пробирала до печёнок. Таким, как я, оказывается, нельзя ничего доверить. Я усну в карауле на посту, и тогда всю батарею возьмут тёпленькую без единого выстрела. Я могу заснуть и возле пушки на огневой позиции — тогда нас подавят вражеские танки.

Подполковник как-то догадался, что мои носки не на ногах, а в кармане, и приказал их оттуда вытащить и показать всем, будто все их никогда не видели. По строю пробежал весёлый смешок. Командиру батареи не понравилась и моя военная выправка, потому что вся гимнастерка собралась впереди, а не за спиной, как это ей положено. Поэтому, кроме тетери и разгильдяя, я — ещё и пантюх. Но он из меня сделает человека, он мне покажет, где раки зимуют, и научит ценить звание будущего офицера советской артиллерии, он не позволит таким, как я, позорить свою батарею. И чтобы мне служба не казалась мёдом, на первый случай хватит и выговора перед строем. А там будет видно, что со мной делать. Мораль закончилась, как и вчера, когда он ругал меня за двойку: выгоню, будешь вывески в городе читать по слогам, невежда. Мне было уже известно, что «вывески» — его любимая угроза, как и то, что у него есть и другое прозвище — Грызь. Недаром Юрка Колдоба вчера хмыкал, когда узнал, что генерал меня направил в эту батарею.

В жизни иной раз бывает, словно в кино: только я вспомнил Юрку, а он тут и стоит неподалёку от подполковника. Я просто его не заметил. Не до поросёнка свинье, если её смолят. А он, по всей видимости, тоже будет каким-то над нами учителем, ведь это ему подполковник велел:

— Ведите на физзарядку!

Ну и Юрка — хитрюга! Друг мне называется. Не мог вчера похвастаться, что уже в командиры вышел. Вот он, как всегда, словно только что с картинки сошёл, висящей в казарме возле люстры, статный, отутюженный, подтянутый. Немного незнакомым мне металлическим голосом он скомандовал:

— Ба-та-ре-я-я! Прямо — арш! — и побежал рядом со строем лёгким шагом взлелеянного скакуна.

В строю я оказался рядом с Санькой. Уже почти сутки, как мы живём в одной казарме, я уже успел послушать две морали за это время и получить выговор, а поговорить с другом всё не приходилось. Да и тут под топот сотен ботинок не очень разговоришься, а если повысишь голос, то сразу — разговоры в строю! Поэтому Санька на ходу только крепко пожал мне руку и радостно бросил несколько слов:

— Всё хорошо! А Грызя не бойся. Он каждое утро ловит тех, кто опоздает, и одинаково грызёт. Не ты первый!

— Разговор в строю!

Санька замолчал, а я себе думаю под топот ног: дудки он меня теперь поймает, этот Грызь. У меня на плечах не пустой горшок, а с головой кого хочешь можно объехать на вороных. Вот возьму и умудрюсь лечь с вечера в штанах — всё же утром быстрее будет. Гимнастерку на плечи — и я уже в строю. Пускай других ловит, у кого башка не варит. А то, видите ли, договорился — из-за меня танки батарею растопчут.

Что такое настоящая физзарядка, я толком до этого не знал. У нас в школе смотрели на физкультуру сквозь пальцы. Обычно её заменяли другими уроками, а если и не заменяли, то мы просто этот час валяли дурака. Кроме химика, у нас не было и физкультурника. А наши учительницы — ещё те спортсмены! Не снимая верхней одежды, чтобы не околеть в холодном, словно улица, коридоре, немного руками помашем, ногами подрыгаем и — опять в класс, где изо рта идёт пар.

А тут физзарядка так физзарядка. Сначала Юрка нас гнал рысью вокруг казармы, а потом по стадиону, как Петька Чижик гоняет на луг колхозный табун, гнал до той поры, пока мы не засопели и не покрылись потом. Это называется лёгонькой пробежкой. Затем, построившись широкими рядами, вслед за Юркой мы начали делать разные выкрутасы: то, согнувшись крюком, махали растопыренными руками — представляли из себя мельницу, то прыгали на носках козлами, аж селезёнка ёкала и тряслась голова, то били поклоны, доставая пальцами рук пальцы ног, то лупцевали, словно боксёры, воздух, то, выпрямившись, словно доска, ложились на землю, касаясь её только руками и ногами и ничем больше другим, начинали отпихиваться от нее, аж трещали руки в мослах, а затем снова опускались, словно нюхали росистую траву. На втором или третьем отпихивании я сдался и лёг на живот — так нюхать землю легче. Смотрю — и соседи не дураки. Самое лёгкое упражнение — это расслабление: тут стой и махай неживыми руками, словно усталый аист, да вздыхай полной грудью, как по родному отцу.

После физзарядки по дороге в казарму мы снова смогли с Санькой перекинуться словечком-другим. Это уже насчёт Юрки. Если его не временно, а навсегда поставили нами командовать, то будет нам с Санькой не служба, а малина. Всё же как ни говори, а свой человек: на одной улице выросли, на одни гулянки ходили. Неважно, что мы танцевали только «Сербиянку», а он и в вальсе крутился в какую угодно сторону. И тут уж как ни крути, а будет нам облегчение.

И наши светлые надежды сбылись в тот же день. Намного загодя до обеда батарею уже который раз построили снова. Прошёл слух, что нас разделят на взводы и тогда, кроме подполковника, над нами будет ещё уйма нового начальства. Мы с Санькой стали рядом, чтобы попасть в один взвод. Думалось, что нас так и делить будут, как стоим — отсюда и до сих пор.

Подполковник Асташевский появился в казарме на делёж не один, а в окружении целой свиты офицерства. С ним были два майора и два капитана. После команды «вольно» подполковник объявил, что это будут наши командиры взводов, и попросил их любить и ценить. Они нас будут непосредственно воспитывать, они нас выведут в люди. Затем нас перестроили по ранжиру. Гражданский человек, разумеется, не знает, что это за штука, так я скажу. Ранжир — это когда во главе строя стоят дылды высотой с каланчу, а в хвосте — заморыши коту под пяту; а потом, если от макушки каланчи протянуть воображаемый шнур до макушки последнего недоростка, то все головы в строю должны быть, словно под линейку. Вот тогда строй будет строем, а не как забор с неровными досками. Долго нас перестраивали, чтобы добиться ранжира, ведь шнура же на самом деле не было, а всё на глаз. Нас с Санькой переставляли раз пять: то между нами попадутся высокие, то низкие. В итоге мы оказались друг от друга чёрт знает где. Видимо, лопнули наши надежды быть в одном взводе.

Наконец начальство в охоту наранжирилось. Подполковник не один раз критически осмотрел строй с обоих концов, или по-нашему, по-военному — флангов — и не нашёл, к чему придраться. Если чья голова немного и портила прямую линию, то урезать же не будешь. Вот только теперь майоры и капитаны отчислили каждый себе по порядку, не выбирая, по двадцать пять человек и начали их записывать в свои блокноты.

Мы с Санькой попали всё же к одному командиру: разница в высоте у нас оказалась не такой и большой — я выше друга всего на голову. Вот только с командиром взвода нам немного не повезло. В других взводах командиры — смотреть любо, все из себя офицеры — ничего не скажешь, особенно в первом взводе, где собрались хлопцы гвардейского роста. У них и майор высокий, статный, чёрные волосы — волной, и голос громовитый. А наш капитан Захаров, как он нам только что назвался, и лысоватый, и рябоватый, и в очках, губы толстые, словно коржи. Но какая печаль — нам с ним не целоваться, лишь бы не очень строгий был. Вызывая по фамилии, он к каждому из нас пристально присматривался через стёклышки очков и то вздохнёт, то морщится. Чем-то мы ему не нравимся, и скорее всего — своим ростом. Досталась капитану одна мелочь согласно тому самому ранжиру. Видимо, смотрит и думает: ну, шкеты!

Когда офицеры справились с перепиской и перекличкой, я думал, что уже больше интересного и неожиданного ничего не будет. Комбат есть, командиры взводов есть — начальства по уши, только слушайся. Но тут оно только и начало прямо на глазах размножаться. Офицеры выстроились в строй каждый во главе своего взвода, а подполковник как грянет команду «Смирно», аж стёкла в казарме зазвенели.

— Слушай приказ!

Приказ был начальника училища. Наверное, поэтому подполковник читал его так громко, подчёркивая каждое слово, чтобы не пролетело мимо наших ушей, сам стоял, словно статуя, не раскачивался и не шатался. Приказ же генеральский, и вместе с приказом здесь как бы присутствовал и сам генерал. У меня, по крайней мере было такое ощущение. Вот и дожился я наконец до того, что стою в настоящем строю, а не с подлюбскими хлопчиками на заливном лугу, который зарос репейником и крапивой; и читают мне приказ настоящего генерала, а не выдуманного нами, самозваного Чапаева в лице Саньки. Тут забудешь, что нужно и дышать.

А из приказа так и сыплются должности и звания: воспитанника выпускного курса Колдобу назначить старшиной батареи и присвоить ему звание — старшина; воспитанника Пятаченко назначить помощником командира взвода и присвоить ему звание — сержант. Новоиспечённое начальство выходит из строя, чтобы все его видели, и стоит, словно аршин проглотив. Аж не верится, что минуту назад это были обычные смертные, как и все мы, а теперь они имеют над нами власть, данную им самим генералом. Да сколько их! Я подсчитал, что двенадцать. Но самое удивительное не в этом. Самое неожиданное и удивительное в том, что перед строем стоит и Санька Маковей — командир отделения, а по званию — ефрейтор. Для меня это — словно гром с ясного неба. Когда и как он успел выслужиться? Разница же между моей и его выслугой всего три дня — на столько позже меня приняли в училище из-за той проклятой двойки, и он уже — на тебе — ефрейтор. Я человек не завистливый, не карьерист, а тут обидно.

А Саньку не узнать. Сначала, правда, и он растерялся, то бледнел, то краснел, затем взял себя в руки, очнулся, стоит, словно штык, напускает на себя суровости. Как же — шишка на ровном месте. Боюсь, что сейчас к нему на козе не подъедешь.

Приказ закончился словами «генерал-майор Степанов». Подполковник их прочитал, особо выделив голосом, словно печать поставил, чтобы до всех дошло, что это нам не шуточки.

А в глазах у Саньки суровости всё больше и больше. Её прибавляется по мере того, как подполковник, прочитав приказ, рассказывает, что значит младшие командиры и как мы их должны слушаться. А слушаться мы их должны больше родного отца, ведь в армии приказ начальника — закон для подчинённого. А это значит: как Санька что вякнет, то — для меня и закон, и уже не смей огрызаться, не смей слово поперёк сказать. Легко это мне будет, если мы иной раз в спорах доходим и до рук? Редко, правда, но было. А там кто его знает: может, он ко мне уже так и не будет цепляться, по-земляцки?

Тут комбат словно угадал мои мысли и давай учить новоиспечённое начальство, каким оно должно быть требовательным и строгим. Теперь для них, для командиров, не должно быть ни свата, ни брата, ни друга-товарища — все перед ними должны быть равны. За панибратство их тоже по голове не погладят. Этим они будут подрывать дисциплину — самое святое в армии. А чтобы её не взрывать, для этого нужно сохранять субординацию. Я до сих пор и слова такого не слышал замысловатого. Оказывается, по мнению подполковника, в жизни вообще, а в армии особенно существует такая служебная лестница, что кто на ней выше сидит, тот имеет больше права приказывать, а кто ниже, тот обязан больше слушать. Не слушается никого только на самом верху, а слушается всех на свете — на самом низу. В нашем училище на самом верху генерал, а на самом низу такие, как я. А Санька, выходит, уже мне на голову сел. Вот эта воображаемая лестница и есть субординация. Но бабушкиными словами можно было бы сказать проще: гусь свинье — не товарищ.

Словом, огорошил нас подполковник этой субординацией. Это же если на неё молиться, то я потеряю верного товарища, с которым жил душа в душу всю жизнь. А Саньку мне вообще жалко, ведь ему же нельзя иметь ни свата ни брата, хоть живи сиротой, как горькая рябина в чистом поле.

Когда строй распустили, началось великое священнодействие — пришивание лычек. Пришить лычку на погон — это тебе не заплатку на колено посадить, не пуговицу к воротнику рубашки пришпандорить. Там главное, чтобы прочно было, чтобы и собака зубами не оторвала. Короче — дело буднее, обычное, привычное. А лычка — военный знак отличия командира от рядового. Её дают не каждому и не каждый день. Скажите, вы много в своей жизни носили лычек? Вот же и оно! Это только так кажется, что там и работы той два раза иглой уколоть. Может, оно и два, но как?! Санька, почти что без пяти минут портной, который на материнской швейной машине мне даже кепку перелицевал, и тот три раза свои лычки пришивал и снова отпаривал. А о тех, кто иголки в руках не держал, и говорить не стоит.

А лычки той — хвостик жёлтой шелковистой ленты. Но и с ней Санька провозился с полчаса. Так это же ещё и я советы давал, как лучше делать. Однако наши с ним взгляды сейчас не сходятся: мне кажется, что нужно ближе к пуговице, а ему — что ближе к эмблеме — двум скрещённым пушкам; мне кажется, что ровно, а ему — что кривовато.

— Отстань! — гаркнул вдруг Санька на меня чужим голосом. — Без советчиков обойдёмся.

Нет, вы видели? На глазах мой друг превращается в ефрейтора. Хотел я послать его с лычками вместе туда, где Макар телят не пас, да спохватился, вспомнил про субординацию. Я надулся и думаю, как мне с ним дальше жить, А он на меня — ноль внимания, накинул на себя гимнастёрку и вертит головой, разглядывая свои плечи со знаками отличия. Так можно глаза покривить и позвонки на шее вывихнуть. Таких досмотров ему показалось мало — побежал в коридор, где висело большое зеркало. А там их с лычками целый рой, чуть друг друга не отпихивают, будто женихи свататься собираются. Нам, рядовым, аж смешно на них смотреть.

Покрутившись перед зеркалом, Санька вернулся к своей кровати, снова разделся и уже в который раз начал перешивать заново, добиваться, чтобы лычка была, словно приклеена. Вот наделали парню хлопот с этим званием!

Зато когда батарею снова выстроили, он не притулился уже на левом фланге среди самых недорослых, а вопреки ранжиру стал во главе своего отделения, хотя был всего по плечо правофланговому. Вот какое сейчас он имеет право, его и ранжир не касается.

А вечером, когда офицеры, кроме дежурного, отслужив день, пошли домой, вся батарея и я лично почувствовали на себе, что лычки — это не только право стоять на командирском месте, это ещё и твёрдая власть. Вечернюю поверку проводил Юрка уже в старшинских погонах. У всех у нас они тоже не полностью чёрные, как у артиллерийских солдат, а обшитые по кромке жёлтым, под золото, на Юркиных же вообще чёрного почти не видно. У него лычек — вдоль и поперёк, погоны, словно офицерские, одно только — звёзд не хватает.

— Я, — важно сказал Юрка, прохаживаясь перед строем — строевой старшина, а старшина Хомутов — каптенармус. Его дело — шмотки, а моё — строй. Ловите разницу, салаги, кому из нас первому честь отдавать!

После таких слов авторитет каптенармуса померк. Юрка как бы столкнул его со своей ступеньки на служебной лестнице на одну ниже. Будто на одной двоим там тесно.

Но и строевой старшина, да ещё почти наш ровесник, а мне так и вовсе земляк и товарищ — не сам командир батареи. Пусть у него будет хоть во рту черно, как у нашего Жука, всё равно он не такой страшный, как сам Грызь. И мы в строю чувствуем себя свободнее. Особенно вторая шеренга.

Во второй шеренге вообще много преимуществ. В первой стоишь перед начальством, словно под лучом прожектора, столб столбом: не пошевелись, с ноги на ногу не переступи, а чтобы перемигнуться с товарищем — и думать забудь. А во второй, за спинами передних, словно за забором; начальству видно, да не всё. Здесь можно позволить себе и кое-какие вольности: перемигнуться, ослабить ногу по команде «смирно», словом — можно пошевелиться. Во второй, я уже не говорю про третью и четвёртую, есть даже своя строевая забава. Называется она «по кочану». Хоть забава и опасная, но ведь очень смешная. Здесь нужно выбрать момент, когда командир не смотрит в твою сторону, а в бумагу или ещё куда, осмелиться и переднего по голой макушке — щёлк! А тогда уже и стой словно мыла съев: я — не я, и корова не моя. Вторая шеренга киснет от смеха, краснеет от напряга, чтобы не расхохотаться, но все молчат, разве который слюною брызнет сквозь стянутые зубы. Попробуй пикнуть — окажешься перед строем. Все шишки от начальства за развлечения второй шеренги летят на первую, на того, кто получил щелчок:

— Сидоров, не крутиться в строю!

— Кузнецов, последний раз предупреждаю!

Можно щёлкать и не по макушке, по оттопыренному уху тоже хорошо получается. Но при подполковнике, да и при других офицерах, сделать «по кочану» не каждый ещё и посмеет, разве что уж сорвиголова, которому и море по колено. Я, например, боялся. А при Юрке посмел. Посмотрю — посмотрю на макушку Лёвы из Могилёва, и рука чешется. Да что я хуже остальных? Подстерёг момент, когда Юрка-старшина опустил глаза в список батареи, и — щёлк! — по Лёвиной стриженой башке. Да громко так получилось, словно по пустой тыкве. Не успел Лёва и голову повернуть, чтобы посмотреть, кто его угостил, как раздался металлический старшинский возглас:

— Сырцов, выйти из строя!

Я не сразу и понял, что это мне, так надеялся на свою безнаказанность: за спинами же не видно, да и Юрка свой человек, не будет же он земляка и товарища перед строем унижать.

А он унизил. Да ещё и как. Правда, морали, как подполковник за опоздание на физзарядку, не читал, но наказал более сурово, чем тот. Моим ушам даже не верилось.

— За нарушение дисциплины в строю один наряд на кухню вне очереди! — объявил Юрка.

Может, он меня не узнал? Стриженые и в одинаковой форме, мы все здесь, словно из инкубатора, все на одну колодку шиты. Я хотел было сказать: брось, мол, Юрка, опомнись, это же я — Иван, но только рот раскрыл, а Юрка ещё суровее:

— За спор с командиром — ещё один наряд!

Теперь до моего сознания дошло, что служба — не дружба, а Юрка в погонах — не Юрка, а строевой старшина, правая рука комбата, и, чтобы не отхватить третьего наряда, послушно выкрикнул «есть» и, посрамлённый, смиренно встал на своё место. Щёки и уши горят пламенем: стыдно перед соседями по шеренге, которым я успел похвастаться, что старшина мне не шёл и не ехал, мы, мол, вместе с ним свиней пасли. Тогда мне завидовали, а теперь ехидно улыбаются и смотрят, словно на первого в мире брехуна. На их месте я бы тоже не поверил. Так друзья не делают. Теперь я с ним здороваться не буду, век руки не подам, пусть хоть на колени падает. Буду по субординации: козырну — и катись своей дорогой. Видели мы таких земляков.

А утром, на завтраке, и Санька свою власть показал. Село наше отделение за стол, и, как всегда, получилась заминка — никто не хочет кашу делить. У каждого свои причины: тот не умеет, тот далеко сидит, так неудобно, а я близко сижу, да боюсь врага нажить. Делёж каши — дело деликатное. Не доложишь — горе, переложишь другим — себе мало.

Тут ефрейтор Маковей, а для меня — просто Санька с лычкой, поднялся и беспрекословно велел:

— Сырцов, назначаю вас постоянным разводящим!

Дико, непривычно мне слышать это самое «вас» из Санькиных уст, но что ты сделаешь, надо мириться — служебная лестница, чтобы ей лихо. И я, наученный вчера Юркой, не полез в пузырь, словно оса. Буду «разводящим». Если подумать, половник в руке — тоже власть, хоть за это лычек и не дают. Теперь от меня зависит, кому густое хлебать, а кому — воду. Безусловно, я буду справедливым, но кто меня обидит, пусть не жалуется. А может, и не все гущу любят, тогда мне прямая выгода, ведь я её люблю. Недаром моя бабушка часто говорит, что гуща детей из дома не разгоняет.

А для начала, когда на обед дадут суп, плесну я Саньке одной юшечки, чтоб своих не забывал.

Прошло несколько дней. Все мы уже в основном познакомились и понемногу привыкаем к своей новой жизни. Если послушать, как мы между собой разговариваем, то и не подумаешь, что салаги. Речь от старших курсов мы легко переняли. Здесь, оказывается, вместо слова «спать» модно говорить «кимарить», а вместо «кушать» — «рубать». Новые хромовые ботинки почему-то называются «шкарами», а изношенные, починенные — «земледавами», или короче — «зэ-де». Хитрец, лентяй, лоботряс — это «сачок». Но это не обязательно оскорбление, ведь сачок сачку — рознь. Если ты «сачконул» от занятий или убежал от начальства, за это товарищи не осудят, а скорее наоборот — скажут в восторге: «Ну и сачок!» Это почти что похвала, мол, какой он смелый и находчивый! А вот когда все свои работают, моют, например, по приказу старшины в казарме пол или подметают дорожки на дворе, а кто-нибудь при этом притворяется, что у него болит голова или живот, или вообще старается убежать, выдумав какую-то причину, — вот это уже натуральный сачок. Таких никто не терпит, такому и надавать по шее могли бы, да командиры запрещают самосуд; о таких начальство требует докладывать. Но кто же доложит, если это считается последней низостью, кто захочет, чтобы ему приклеили прозвище «фискал»?

Есть у нас и секретный от начальства возглас «атас!», как и у моряков «полундра!» Скажем, прилёг ты на кровать в неположенное время и кимаришь, а тут — старшина. Товарищи обязательно тебя предупредят об опасности: «Атас!» Коротко и понятно — спасайся, кто может.

Обычный скворец, пожалуй, не всё и понял бы, если бы услышал, например, такой наш разговор:

— Тебе не давят зэ-де?

— Нет, шкары в самый раз.

— Пойдём их почистим, а то скоро рубать.

— Да чтобы быстрее, а то хочется кимарить.

— А я днём не люблю, думаю сачконуть.

— Атас, Маятник!

И разговор утихает. Подполковник ужасно не любит такой, как он говорит, тарабарщины, за неё он снимает с нас стружку, так что — «атас!» А наш «кэп» Захаров, услышав такое, брезгливо морщится и вместо морали коротко говорит:

— Племя… мумбу-юмбу.

Но они для нас пока что не авторитет, до них просто не доходит этот шик и блеск. Представляю себе, если бы мы с Санькой пришли в свои Подлюбичи и заговорили таким образом дома или на танцах, вот бы там рты открыли. Откуда им услышать такое. Село!

Санька. Это мое страдание, моя боль. Я уже тут ко многому почти привык: к порядку, к расписанию, к подъёмам и отбоям с их суетой и беготнёй, уже не ем, а рубаю, не сплю, а кимарю. Не могу привыкнуть только к одному, не могу смириться, что Санька теперь мой непосредственный начальник. Мне всё кажется, что сейчас он не такой, какой был. Гордый какой-то, что ли?

Да и ему, видимо, со мной не мёд. Как командир он должен держать меня в строгости, не допускать панибратства, но оно, это самое панибратство, иной раз из него само по себе лезет. Как забудет про лычки — свойский хлопец. Сразу у него и разговоры человеческие:

— Это же хорошо, Иван, что мы с тобой математику любим, а то не поступили бы.

А то вздохнёт и так скажет:

— А в Мироновом саду давно, видимо, груши поспели. Твой Глыжка теперь объедается.

В такие минуты мы сядем рядом, вспомним что-нибудь своё, что осталось вне стен училища, а то и заглянем в ещё неясное, но розовое будущее — немного помечтаем. Да оно и понятно, — что же ему теперь дружить только с ефрейторами?

И вдруг его словно муха какая укусит, опять начинает показывать свой нрав. В конце первой недели своего властвования он мне даже выговор влепил. Я уже который вечер умудрялся ложиться спать в штанах, чтобы утром не бросаться словно угорелому на «физуху», так он подсмотрел и зашипел, как змей:

— С-с-сейчас же раздевайся! Объявляю тебе на первый раз выговор!

И с таким это он запалом сказал, что можно было подумать: во второй раз отдаст под трибунал, которым нам уже грозился подполковник, жалея, что мы ещё не доросли до военной присяги. Ещё года два надо, а кому — и три.

А то однажды мою застеленную постель разбросал. Не так, видите ли, я застелил. Ну, немного была она холмами, немного не кирпичом была подушка, ведь в ней же не глина, а что-то мягкое, хоть и не пух. Вот он сразу: чик-брык — готово, застилай, Иван, снова. Самодур, а не Санька. Ох, и обидно мне тогда стало.

А перенял он это от Юрки. Увидел, как тот неряшливую постель разрушил в третьем взводе, так и он вслед. Как гусак, так и гусёнок. Думает, что можно старшине, то можно и ефрейтору. Правда, потом, когда мы остались вдвоём, он дал задний ход.

— Ты, — говорит, — извини. Все же знают, что ты мой друг, и если ты не будешь слушаться, то и остальные начнут сачковать. Они же на тебя смотрят.

Тут сердце моё смягчилось, но душа доводов не приняла. По-моему, это не Санька говорит, а ефрейтор Санькиным голосом. Выходит, что из-за его лычек я должен в отделении первую лямку тянуть.

Хотя, если прощения просит, значит, ему наша дружба — не трын-трава. Видимо, не насладился ещё властью, а как надоест, то никуда не денется, будет опять хлопец свойский. Да, видимо, и я — хороший ёрш. Но какой ни ёрш, а не был бы такой, если бы мне дали ефрейтора. Если бы мне дали ефрейтора, я… я делал бы так, как учил меня отец: чтобы и себе было хорошо, и товарищу. А как это делается? А живу ли я сейчас по отцовской науке? Не такая она и простая. Здесь задумаешься.

Задумаешься, но не очень, нет времени долго думать. Занятия в училище начнутся первого сентября, как и в обычных школах. Осталось каких-нибудь три дня, а мы ещё ходить в строю не умеем. Подполковник Асташевский аж кипит от возмущения, когда смотрит на наш строй, у него тогда такой мучительный вид, будто человека замучили зубы. По его мнению, это не строй, а отара овец или стадо гусей. Он провалится от стыда под землю, и произойдёт это именно первого сентября, когда генерал перед началом занятий будет делать училищу строевой смотр. Первый строевой смотр в нашей с Санькой военной жизни, он и нам не даёт спать, мы не знаем ещё, что это такое, и тоже боимся провалиться под землю. Удивительно разве, если даже офицеры из-за него так беспокоятся? Вот поэтому каждую свободную минуту нас учат ходить. Да мы и сами стараемся научиться.

А хитрая же это штука! Шестнадцатый год мы с Санькой ходим по земле, а только теперь поняли, что ходим не так. Надо же выглядеть орлом, а не мокрой курицей, надо ногу на землю ставить твёрдо, а не тянуть её как неживую. Пока что, по мнению комбата, никто не скажет, посмотрев на нас, что это идет гвардеец, хоть мы и носим военную форму с артиллерийскими эмблемами. А надо наоборот. Как птицу по полёту, так и нас по ходьбе люди должны узнавать издалека и без формы, даже в гражданской одежде; нужно, чтобы любой и каждый, увидев нас ещё за версту, сразу мог подумать сам себе: это идёт военный человек, сразу видно офицерскую косточку. А мы — э-эх! Где наша грудь? Нет, подполковник сгорит от стыда перед генералом.

Вот почему теперь каждый день от завтрака и до обеда, а потом ещё и после дневного сна, так называемого мёртвого часа, мы учимся ходить. Мы ходим по одному, по двое, шеренгой, отделением, взводом и батареей. Нам это уже надоело, опостылело, мы идём на строевую, словно на каторгу, нам кажется, что мы уже научились, а посмотрим на старшекурсников, и завидки берут. Против них мы действительно — стадо. А хочется же доказать. Нас не так комбат допекает, как «старики» своим презрительным взглядом и своим надменным видом. У каждого из них на лице написано: они — офицерская косточка, а мы — салаги.

Но не так это просто всей шеренгой в десять человек, да хоть и в четыре, всем вместе поднимать ногу ровно на двадцать сантиметров, как это нужно по строевой науке. Как тут определить, поднял ты её на двадцать или уже — и на все тридцать? Это же чтобы можно было остановиться и померить линейкой. Хотя по командам Юрки видно, что мы с этими сантиметрами скупимся. Он постоянно требует:

— Выше-е ногу!

Так мало же поднимать, надо ещё и носок оттягивать, чтобы подошва была параллельно земле, а потом уже и отбивать полной стопой, а не долбить гравий каблуками, словно козёл, и не ковылять на пальчиках. Мы — не балерины, чтобы ходить на цыпочках. Мы — строевики, а потому и ноги не должны гнуться, словно на шарнирах. О коленях мы должны забыть. Нет у нас колен после команды «строевым!». Они нам не нужны! Хорошо им командовать, а тут попробуй выключить это колено, если оно живое и само без тебя гнётся, хоть ты клёпку какую-нибудь к ноге прибинтуй.

Не будет хорошего строя, если ты забудешь и о равнении. Тут уж как хочешь, а смотри на грудь четвёртого от тебя человека, сам не выпираясь вперёд. А мне попался четвёртый человек с такой грудью, будто у воробья колено. Чтобы её увидеть из-за третьего крутогрудого парня, приходится всё же выпирать или так выворачивать шею, будто подглядываешь из-за угла. Хоть ты выйди из строя, посмотри на ту грудь, когда уж это обязательно нужно, а потом снова становись в строй. А начальство из-за этого думает, что я сутулый, и постоянно кричит, чтобы не горбился.

А нашему капитану Захарову ещё не нравится и то, что мы при ходьбе подпрыгиваем всем туловищем, будто верхом на лошади. По его мнению, надо ходить так, чтобы ноги отбивали шаг, а на голове стоял стакан с водой и ни капли из него не разлилось. Вот тогда мы можем считать себя настоящими строевиками. Ходи и думай, что ты несёшь на голове воду. Но чтобы кто-то из нас смог так ходить даже через пять лет, он не надеется и не рассчитывает на это. Здесь нужно иметь талант, это — уже искусство, экстра-класс. Такие строевики встречаются редко. Вот он, будучи молодым лейтенантом, так мог. Да и сейчас ещё, хоть и был ранен в ногу, может нам дать несколько очков вперёд.

Конечно, капитан прошёл перед взводом красиво, но чтобы на его голове устояла какая-нибудь посудина с водой, я сомневаюсь. Хоть капитанская голова и не так тряслась, как трясутся наши, когда мы топаем подошвами по земле, но всё-таки заметно было, что и она не плывёт по воздуху отдельно от туловища.

Не знаю, как кого, а меня похвальба взводного командира тронула за живое. Подумаешь, фокусник. Не один он такой. Мне тоже захотелось научиться носить на голове стакан с водой, чтобы всем утереть нос с этой строевой подготовкой. А тут и удобный случай случился попрактиковаться. Наряд на кухню Юрка заменил мне нарядом по казарме — дневальным. Попал на то дневальство и Лёва из Могилёва, только я, как вы помните, — без очереди, — а он — по очереди. За «кочан» мы с ним в тот же вечер помирились, когда меня наказали, так что были мы с ним заодно — моя затея насчёт стакана с водой ему тоже понравилась.

И вот когда батарею повели на плац и в казарме не осталось ни души, мы подмели пол, вытерли пыль, где нам было приказано, и, подкараулив момент, когда дежурный с третьим дневальным пошёл в столовую накрывать для обеда столы, взялись за тренировку в комнате для умывания. Стакана у нас не было, а был алюминиевый ковш. Нечего и думать, чтобы он, наполненный водой, хотел стоять на макушке. Лёва был на «шухере», а я долго и старательно мостил эту проклятую посудину себе на пилотку и, кажется таки, примостил. Вроде всё и хорошо. Но стоило мне не то чтобы сделать шаг, а чуть шелохнуться, как ковшик опрокинулся мне на спину и загромыхал по цементному полу. За воротник налилось воды. Лёва весело хохотнул и, кивнув мне, чтобы я занял его пост, самоуверенно сказал:

— Учись, пока я жив.

С Лёвиной макушки ковшик упал не на спину, а на погон и облил рукав. Оказывается, не так это и просто стать таким строевиком, как хочется капитану. Носить на голове посуду с водой ещё сложнее, чем ходить, не сгибая ноги.

Но упрямство берёт своё. После пятого или шестого упражнения, когда нас с Лёвой можно было уже выжимать, мне всё же удалось, не дыша, сделать пару шагов, пока ковшик не наделал грохота. Лёва сделал три.

И здесь мы потеряли бдительность. Когда на пороге умывальни появился капитан Захаров, я как раз решился отправиться в новую дорогу с ковшом на голове, а Лёва, затаив дыхание, ждал, что из этого будет, и не успел крикнуть «атас». Я так и застыл по стойке «смирно», а проклятый ковшик на этот раз, вместо того чтобы исчезнуть из капитанских глаз, стоит, словно гвоздём к макушке прибитый.

Что подумал капитан, глядя на эту картину, сказать трудно, может, ему показалось, что я с ума сошёл или переучился уже за три дня, но он тоже какой-то момент слова сказать не мог — остолбенел с недонесённой до губ папиросой в руке. Ну, теперь мне будет так будет на орехи. Капитан — это не старшина Юрка и не ефрейтор Санька. Этот уж отвалит на полную катушку, тут уж, пожалуй, не одним и не двумя нарядами пахнет. Не миновать мне гауптвахты, или, по-нашему, «губы». И буду я, орёл молодой, сидеть в темнице сырой как миленький.

К капитану, наконец, вернулась способность разговаривать, и он спросил:

— Что это за водные процедуры?

Молчок.

— Строевая? — наконец догадался он и сам без нашего с Лёвой ответа. Тут он весело расхохотался и так захлебнулся папиросным дымом, что я думал, не откашляется, придётся между лопаток кулаком бить. Нет — откашлялся, только слёзы выступили.

— Снимите, — замахал он рукой, потому что голос ещё проседал, — с головы этот дурацкий горшок и приведите себя и всё здесь в порядок.

Пронесло. Без наряда и «губы». Уходящий, взводный только одно сказал:

— Ну и племя!

Словом, не удалось нам с Лёвой, как следует потренироваться, чтобы стать строевыми асами. Интересно, а что сделал бы нам подполковник, застигнув за такими упражнениями? До вечера, видимо, грыз бы, не одну мы у него вывеску прочитали бы по складам — невежды. А капитан ничего — свой дядька.

Странная и приятная неожиданность произошла на строевой подготовке на следующий день. Когда нас привели на плац, там стояли уже солдаты с трубами — духовой оркестр. А духовую музыку я так люблю, что готов слушать её и день и ночь. Ещё сызмальства за мной бабушка заметила эту ненормальность. Стоило по громкоговорителю, висевшему на столбе возле сельсовета, отозваться трубе, как я бросал всё на свете: копать огород, пасти борова, даже ведро воды, что не донёс до сеней, — и бежал сломя голову под тот столб на волнующий призыв меди. Бабушка меня не понимала. Когда громкоговоритель замолкал, а я возвращался в свой двор, она мне обычно говорила:

— Пой песни, хоть тресни, а есть не проси. Лоботряс ты, а не музыка.

Так то же только громкоговоритель — серая жестяная штуковина на столбе, а тут — живой оркестр, который я вообще видел только один раз в жизни и то очень давно. Это было ещё до войны, когда умер наш первый председатель колхоза. Не помню уже, как его и звали, помню только, что хоронили с трубами. Вся деревня сошлась тогда их послушать, а без нас, ребят, ничего не обходилось. Взрослые на нас шипели, ведь похороны всё же, хоть и без попа, но всё равно мы толкались под ногами трубачей, пытались заглянуть во внутрь самой большой трубы, каждому хотелось украдкой стукнуть по гулкой стороне, величиной с кадку, барабана, но никому это не удалось, потому что барабанщик погрозил нам своей булавой. А я уже крутился вокруг той музыки так, что бабушка боялась, чтобы вслед за председателем, чего доброго, в могилу не вскочил. Понятно, что получил подзатыльник. А тут ещё грузовик — тоже немалое чудо по тому времени. И когда трубачи сели на него и поехали, я бежал за ним аж за околицу, люди думали, что со свету сбегу.

Вот и сейчас, когда я уже давно не мальчишка с грязными ногами и не в штанах с подтяжками через плечи, а стою в военном строю, и теперь, как только старшина — главный над всем оркестром — взмахнул руками и грянул марш, меня пронзило электричество с макушки до пят, у меня засвербели подошвы, так захотелось идти строевым шагом. Высоко взвилась команда:

— Батаре-е-я-я, шагом марш!

И… получилось — хуже не придумаешь: кто — в лес, кто — по дрова. Одни идут под большую басовитую трубу, другие — под тоненькую свистульку, третьи — под барабан. Сразу же:

— Бат-тарея, стой!

Нам что — медведь на ухо наступил? Оказывается, и строевикам нужно иметь хоть какой-нибудь слух, хоть такой, как у бревна. В оркестре, по мнению подполковника, главное — это барабан. Трубы пусть себе играют что хотят и как хотят, это нас не касается, это только для красоты. Их мы должны пропускать мимо ушей и слушать только барабан! Вот тогда будет в строю порядок. А кто будет заслушиваться на разные трели, тот пусть идёт в балет и служит там спящей красавицей, а в армии делать ему нечего. Нам, невеждам, самый раз вывески читать по слогам, разинув рот.

Подполковник отошёл в сторону, чтобы далеко увидеть, как оно пойдёт дальше после его разъяснения, а Юрка-старшина снова:

— Бата-а-ре-я-я!

А барабан: бум-бым, бум-бым. На «бум» — левой ногой, на «бым» — правой. Тут и мудрости, оказывается, на полногтя. Пошла батарея словно по маслу! Юрка вокруг строя вьётся: то ему равнение не нравится, то кажется, что у кого-то отмах руки неполный, то кто-то ноги низко подбрасывает, то туловище кто-то завалил, а кто-то сгорбился, то наши подбородки не на одинаковом уровне — словом, хватает забот и начальству. А тут ещё в первой шеренге такое безобразие проявилось — ходит там один шиворот-навыворот, какой ногой ступает, ту и руку вперёд выбрасывает. Захотел бы, да так не сделаешь. Разве специально натренировавшись. Пришлось этого артиста вывести из строя, и теперь он со своим командиром взвода марширует отдельно, разбирается там со своими руками и ногами.

А я хожу и пытаюсь представить себе, что у меня на голове стакан с водой, да ещё переживаю за свой музыкальный слух. Комбат же говорил, чтобы слушали только барабан, а мне и трубы лезут в уши. Куда тут денешься, если басовитая труба с дрожанием в голосе как затянет что-то такое нежно-сладкое, немного грустное, что-то родное до боли, то аж на душе щемит. Будто она сокрушается о чём-то. А ей подпевают молодые, высокие голоса малых труб, не иначе дочери успокаивают мать. А их поддерживает дед — барабан: так-так, так-так!

Когда наш строй идёт мимо оркестра, я нарушаю приказ начальства — не смотрю в затылок переднего «бойца», а смотрю на трубы, на сильно надутые щёки музыкантов, покрасневших от напряжения. Мне хочется разгадать секрет: на что жалуется большая труба, которая обвилась калачиком вокруг туловища поседевшего уже трубача, и чем её утешают трубы — дети.

— Сырцов, стать в строй! — вдруг развеял мои грёзы резкий старшинский голос. — Ты что — заснул?

А я и сам не заметил, как потерял равнение и оказался шага на два сбоку от строя, а за мной пошли и остальные. Строй остановили.

Подполковник так и знал — снова Сырцов. Долго ещё я буду испытывать его терпение? Чего я глазами моргаю? Ах, задумался! Мыслитель нашёлся. Мечты в строю — самая вредная вещь, их нужно выбросить из головы, тут нужны только уши, чтобы слушать командира и барабан, если он есть. Человек, способный парить в облаках даже под команду «левой-левой», может забрести в тёмный лес, даже не заметив, и тёпленьким попасть в лапы врагу. На батарею будут идти вражеские танки, а такой мечтатель, как я, будет считать на вербе груши, пока на него не наедут. На фронте был такой случай, так раззява-командир пошёл под трибунал. Но против лунатиков у нашего комбата есть средство. Правда, пока что он его не применит, но терпение уже на пределе прочности. Когда оно лопнет, все лунатики пойдут читать вывески, но уже не в стенах училища. Особенно это касается закоренелых и неисправимых.

А я, видимо, такой и есть, ведь, вместо того чтобы подумать о своём поведении, через минуту-другую уже забыл про вывески, про всю эту мораль. Когда объявили перерыв, я с наиболее любопытными хлопцами пошёл к оркестрантам, которые, положив трубы на траву, перекуривали. Здесь я и услышал, что марш, который так разбередил мне душу, называется «Прощание славянки». А Лёва похвастался, что он и слова знает. Его отец как будто тоже трубач и брал в своем Могилёве Лёву на репетиции и на различные городские праздники, где надо было играть на трубах.

Вечером, в свободный час, я прилип к Лёве словно слепой к забору и не отставал от него, пока он не переписал по памяти мне всю «Славянку». А ещё я узнал, что марш этот очень старинный, его играли ещё тогда, когда славные полки России ходили в поход освобождать болгар от турок, потому что болгары — тоже славяне, как и мы. А может, Лёва тут что-нибудь и напутал? Но всё это мне очень понравилось.

Сейчас каждый раз, когда нас выводят на строевую подготовку и когда оркестр играет «Прощание славянки», я всегда ему мысленно подпеваю и мне легче идётся.

— Тру-у, тру-ру-ру, — начинает басовитая труба, а я вслед за ней:

И тут к нам с басовитой трубой присоединяются остальные голосистые трубы:

И я представляю себе легендарных солдат, удалых командиров, а не таких, как наш Грызь-Асташевский, я слышу поступь полков России и вижу, как неподалеку от дороги стоят мои односельчане, а среди них — одна славянка. Катей зовут. А вместе с полками России иду и я. Мне жаль Катю, которая машет платком вслед, жалко и самого себя. И тут трубы чуть не плачут:

Это же и я могу не прийти назад. А славянка всё будет ждать и ждать. Мне бы очень хотелось, чтобы ждала. Хотя, чего доброго, может ей и другой какой славянин может найтись вместо меня. Костик Скок, например, или тот же Петька Чижик. Тут, видимо, надо что-то делать, хоть письмо написать. Некоторые же хлопцы из нашей батареи пишут. А то откуда она будет знать, что меня нужно ждать? Я же ничего ей об этом не говорил, так как такое сказать не сразу решишься. Да и сама она тоже мне говорила.

Такая же мысль созрела и у Саньки. Вечером, в свободный час, он, несмотря на субординацию, подошёл ко мне сам и сказал:

— Пойдём домой напишем, чтобы не грустили, мне конверты каптенармус дал.

Письмо отцу я написал быстро. Отцу ясно что писать: приняли, обмундировали, кормят хорошо, у начальства я в почёте. Написал, что его ботинки товарищ каптенармус не выбросил, а бережёт в своей каптёрке и обещал мне отдать, когда будут нас пускать в увольнение. Не забыл упомянуть, что выдали мне две простыни, теперь я на одной сплю, а другой накрываюсь. Затем передал привет бабушке, Глыжке, всем близким и знакомым — вот и всё письмо.

Кате письмо не писалось. Не находится таких слов, как мне хочется. А мне хочется, чтобы она знала, что я её не забываю, часто о ней думаю, что я хочу с ней дружить, что неплохо было бы и фотокарточку её иметь. У нашего Генацвале есть карточка девушки, так и я же не хуже его. Пусть бы и у меня была. А в то же время хочется мне перед Катей и фасон выдержать, чтобы слишком нежно не получилось, а то ещё представит себе, что на ней мир клином сошёлся.

Саньке хорошо — он поэт, сидит себе, на потолок глаза задрав, и что-то шепчет, будто молится. Это он на потолке рифмы выискивает, а потом уже их записывает. Конечно же, не матери сочиняет стихотворение, а своей Кучерявке. Что у него там выходит, не подсмотришь — ладонью закрывает.

Но и я выход хороший нашёл, написал — будь здоров! Служба, мол, у нас суровая. Не сегодня — завтра начнутся артиллерийские стрельбы. Некоторые, правда, их боятся, а мне — наплевать. Но и при такой службе я вспоминаю своё село и «наши с тобой встречи». Про «встречи» я, разумеется, подпустил для лирики, чтобы не отдавало одной службой и солдатчиной, а какие это были «встречи» — там и нечего вспоминать. Другие хлопцы, говорят, что обнимались, а то и до поцелуев доходило. Только попалась им не Катя. Эта же — как дикая коза. Чуть что не по ней — и дай бог ноги. Так что сама виновата, что были у нас с ней такие «встречи». И закончил я свое любовное послание хорошо, тоже стихами, как и Санька, а может, ещё и лучше, чем у него. Я запомнил, как старшекурсники пели в строю:

Так я всё и написал. Только сомневаюсь, чтобы она лила по мне горькие слёзы.

Конверты каптенармус нам дал фабричные, только без марок. Вместо марок на них синие треугольные штемпели со словом «армейское». Для нас это ещё лучше марки — сразу видно, что письмо писал не абы кто. Штемпеля мне показалось мало, поэтому в уголке конверта я вывел печатными буквами слово «армейское» да ещё и подчеркнул жирной линией. Я помню, как люди волновались в войну, когда получали такие конверты. Пусть и у Кати забьётся сердце.

Завтра первый день учебы, завтра торжественный развод на занятия. Начальник училища генерал-майор Степанов по этому поводу будет проводить строевой смотр, а затем принимать парад. Это, пожалуй, что-то уж такое необычное, что и свет не видел. Наше батарейное командование во главе с подполковником Асташевским в такой же панике, в которой была и моя бабушка, когда услышала, что меня вызывает сам генерал. Так она же беспокоилась, что меня не во что одеть, чтобы отправить в люди. А тут мы одеты с иголочки, но начальству кажется, что мы не умеем носить свои обновы — нет выправки. Гимнастёрка морщится на животе, а нужно, чтобы морщины были за спиной, а живот — гладкий, словно барабан. Белые подворотнички пришиты у кого как: то торчит на целый палец, то их совсем не видно, то гармошкой, то сикось-накось. Юрка построит батарею, проверит и поотрывает через двух третьему. Я пришил ничего себе, а Юрка отпорол — белая нить ему не понравилась, она насквозь прошла пунктиром вокруг воротника. Думал, что пойдёт и так — не пошло.

А с пуговицами сколько мороки? Век я их носил до сих пор и никогда не чистил. Мне и в голову такое не могло тюкнуть. А тут выдумали, чтобы медь золотом блестела. Да и напришивали же их уйму. Дали нам дощечки со щелями, куда пуговицы надо запихивать, и мы шуруем щётками и поплевываем на свои шуровки, пока они не позолотятся.

У старшины — каптенармуса Хомутова с нами забот полный рот. В коридоре возле электророзеток поставили два стола, он вынес из каптёрки два электроутюга, а теперь дрожит, чтобы мы не пожгли свои штаны, потому что нет-нет да и запахнет горелым. Кто совсем не умеет, тому он сам помогает утюжить, а тем временем и учит.

Совсем не умею и я. Где я мог такому научиться? Я утюг видел только у одной нашей учительницы, так в него жар из печи насыпали. А в нашем доме для глажки рубчатая качалка есть. Вот если бы мне её дали, то не хуже бабушки смог бы. А то застилай штаны сначала какой-то марлей, фыркай на марлю водой и только потом уже езди по столу утюгом. А что там, под марлей со штанами делается, то ни черта не увидишь.

Старшина Хомутов смотрел, смотрел на мои издевательства над штанами и плюнул — взялся учить. Долго учил и как штанины складывать, чтобы «стрелка» была аккурат посередине, и как пальцем пробовать горячий утюг, и как брызгать водой, чтобы она моросила, а не била изо рта струёй, словно из крана. Когда наука закончилась, мне, уже обученному, и делать было нечего — штаны отутюжили всем на зависть. «Стрелки» острые, словно лезвие.

Перед генералом, свой смотр нам сделал командир батареи. Он и командиры взводов пересчитали на нас все пуговицы и крючки, безжалостно искоренили до единой морщины на животах, проверили, будто хорошие хозяева упряжь на лошадях перед дальней дорогой, как подтянуты пояса, поинтересовались, начищены ли даже задники ботинок, зная наш общий грех чистить обувь только спереди, как говорится, для старшины, и мало того — скомандовали показать руки, будто боялись, что у нас не все пальцы на месте. Нет, пальцы оказались на месте, но у многих были ногти с траурной полоской. Пришлось кое-кому идти укорачивать ноготки.

Но и после всего этого начальству не хотелось распускать строй. Кажется, если бы можно было, комбат к завтрашнему дню держал бы нас, чтобы мы не садились, не ложились, не потеряли свой лоск до генеральского глаза.

Тревога начальства передалась и нам. Если бывалые офицеры так беспокоятся перед этим самым строевым смотром, то о нас и говорить нечего. Да, видимо, и женихи так не волнуются перед венцом. Ой, что это будет? Каждый из нас, ложась спать, так аккуратно и нежно складывал свою одежду на ночь, будто была она не из обычной, а из заморской ткани, из которой шьют только принцам. Упаси Боже, чтобы «стрелки» попортились. А если бы на неё кто сел, хоть и ненароком, или как-нибудь иначе помял, то того каждый из нас живьём съел бы.

И что вы думаете? Нашёлся такой отчаянный человек. Утром бросился я надевать гимнастерку — и не могу одеть: рукав завязан тугим узлом. Не думал я, что и здесь найдутся такие же шутники, как и у нас, в Подлюбичах. Это, бывало, пойдёшь купаться на озеро, плаваешь, ныряешь, а про штаны не забывай — подойдут на берег хлопцы из чужой компании и такого тебе узла засобачат, что будешь полдня развязывать зубами, пробираемый дрожью. А тут же казарма, дневальный на страже, и всё равно умудрился какой-то чёрт. В отчаянии от того, что не миновать мне нового наказания, стал я в строй в майке, держа гимнастерку в руках.

— Опять — Сырцов, — уже без удивления сказал подполковник и сморщился, словно от зубной боли. Видно, я начинаю ему въедаться в печёнки.

— Узел, — подал я робкий голос без надежды оправдаться.

— Кто? — сурово спросил комбат, сразу сообразив, в чём тут дело.

Известно, что никто не признался. Строй стоит, молчит, у всех невинный вид, все — ангелы. Кто сделал, тот боится, а кто видел, тот не скажет по другой причине, из-за которой даже я не сказал бы, если бы и знал того узловяза. «Фискал», донос — это позор, и наоборот: принять муку за товарища — почётно.

По мнению комбата, мы — детский сад, а не будущие офицеры. Государство открыло для нас артиллерийские подготовительные училища, чтобы дать нам среднее образование, которое мы не смогли получить из-за войны, чтобы мы потом стали курсантами — артиллеристами, а мы? Фабзайцы мы натуральные. Он, если бы его воля, нам и погоны запретил бы носить. Народ недоедает, а нам хлеб с маслом даёт, чтобы вырастить себе защитников. А кто из нас это ценит? Может, тот, кто узлы на гимнастёрках завязывает и командиров не слушается? Вот попадём мы в нормальное артучилище, будем курсантами, примем присягу, там с нами чикаться не будут, как здесь. Чуть что — и под трибунал! Это нам не у мамы под подолом. Не забыл подполковник и про вывески, которые мы будем читать по слогам, если у него не хватит терпения с нами нянчиться. А окончательный приговор был таков: дневальным за плохую службу объявить выговоры. Словом, мой рукав не обошёлся тем раззявам зря. Да и меня не похвалили. Я, по мнению комбата, — растяпа. Что же мне — надо было ночь не спать и караулить свои рукава?

Из-за строевого смотра в тот день у нас не было даже физзарядки, а вновь поступившая команда привести себя в порядок. И опять хлопцы взялись за пуговицы и пряжки, не жалея ваксы, наводили блеск на ботинках, умывались, не забывая про шею и уши. Перед единственным батарейным зеркалом в коридоре казармы была очередь и толкотня. Я так раза три успел перед ним покрасоваться, а некоторые и больше. Все мы сверкали пуговицами, эмблемами и пряжками, солнечные зайчики отражались от наших ботинок. Словом, как один красавцы, юные, подвижные. Эх, если бы таким показаться дома! Там, наверное, сказали бы: «Неужели это наш Иван!» Но пришли на построение офицеры, и сразу стала видна разница между нами и ими.

На офицеров я за войну насмотрелся. Разные они были: и в солдатских кирзачах, и в хромовых сапогах, и в ватных фуфайках, и в полушубках. А таких видел только в кино о параде Победы да ещё в фильме «Небесный тихоход». Только кино — и есть кино. Это всё равно что сон. А тут наяву. Мундиры полностью обшиты блестящими пуговицами: два ряда — впереди и четыре пуговицы — сзади. Пояса — тканые из золотых нитей. А главное — награды: ордена и медали. Орденские планки такого впечатления не делают, тут ещё надо разбираться, какая из них что значит. А так поглядел — и читай.

Посмотрел наш взвод на своего капитана Захарова и зашептался. Все мы сразу возгордились. Зря что капитан лысоватый и слеповатый, зато у него на груди иконостас будь здоров: две Отечественные войны, боевой красный флаг, две красные звезды и медалей не счесть. Известно, что и у остального нашего офицерства не пустая грудь, но у капитана наград больше. И, несмотря на свои заслуги, он на нас ещё ни разу не накричал, никого не назвал разгильдяем и растяпой. Мы только слышали от него одно: «У, племя… мумба-юмба!» Мы начинаем его понемногу любить. Мы даже ему прозвище ещё не дали.

Но больше всего меня поразили не шикарные мундиры и не множество наград, меня просто огорошили офицерские белые перчатки. Такое трудно представить себе и во сне: красные командиры и дворянские белые перчатки. Ходят здесь, видите ли, князьями, будто и не нашего рода-племени. Хорошенький бы я был если бы появился в своих Подлюбичах в белых перчатках среди лета. Вот, сказали бы, — пан. Да все люди пальцем на меня показывали бы.

Удивил нас тем утром и старшина — каптенармус Хомутов. Нечего греха таить, первые два-три дня, когда старшина нас мыл, одевал и укладывал спать и мы не знали ещё о субординации, то думали, что он здесь царь, бог и военный начальник. А потом, когда Юрка Колдоба — строевой старшина — перед строем объявил, что дело каптенармуса только «шмотки», мы перестали тому и честь отдавать. Подумаешь, кладовщик в погонах, а мы — будем офицерами. Правда, он и не добивался нашей «чести», а больше надоедал нам другими, на наш взгляд, мелочными прицепками: увидит сбитый носок ботинка и начнёт ворчать, что на нас не напасёшься; пуговица потерялась — государство нам — не дойная корова; мыло кто-то забудет в умывальнике — опять беда, опять о государстве напомнит. А то утром перед завтраком нас построят, и он начинает делать проверку на «форму двадцать четыре». Мы держим перед собой вывернутые майки, а он выискивает «диверсантов». Найдёт хоть одного на весь взвод и весь взвод погонит в тот же день в баню. Остальные насмехаются — вшивцы. Ну, за что ему козырять?

А сегодня мы посмотрели на него новыми глазами. Вышел он на построение, а на груди — три ордена Славы! Вот тебе и мешковатый дядька из колхоза. Комбат и тот первый козырнул старшине и даже поздоровался за руку. Выходит, что наш каптенармус — герой. Интересно узнать, что он такое сделал там, на войне? «Славу» лишь бы за что не дают, это из нас каждый знает. Жаль, что никто не посмел у него спросить об этом в бане, когда он нас парил. Мне бросились тогда в глаза его шрамы на спине и на плече. Но что это сейчас за диво? Теперь больше мужчин со шрамами, чем без них, есть без рук, без ног, слепые и обгоревшие, только очень редко которые из них с тремя «Славами», как наш каптенармус. Не знаю, как кто, а я теперь ему буду честь отдавать.

Подполковник Асташевский боится, что мы не сможем как следует на строевом смотре поздороваться с генералом. Поэтому, прежде чем вести нас на плац, он построил батарею, сам притворился начальником училища и требует, чтобы мы приветствовали его, будто генерала. Он нам:

— Здравствуйте, товарищи!

А мы ему, глотая слова, чтобы не отстать от общего темпа, в сто глоток в ответ:

— Здра…жада…тааш…ерал!

Это значит: здравия желаем, товарищ генерал.

Возле соседнего подъезда казармы — вторая батарея салаг, с ними свой «генерал» здоровается. И у нас, и у них получается так громко, что, видимо, и в городе слышно, но не очень складно: то кто-то поспешит и раньше всех гаркнет «здра», то кто-то запоздал и в пустой след одиноко вякнет «ерал».

И вот на плацу всё училище. Высокий деревянный забор, за которым недалеко окраинная улица города Батарейная, словно галки, облепили хлопцы. Мне знакома их зависть. Дежурный на КПП время от времени сгоняет их с забора, но стоит ему отойти, как они появляются снова.

А дальше было, словно во сне. Где-то там далеко, где стоял старший курс, кто-то петухом спел команду:

— См-и-и-и-рна! Для встречи-и-и!

Грянул оркестр — и не дыши.

Оркестр то играет, то замолкает неожиданно, словно выключенное радио: пик — и хватит. И тогда через полминуты до нас доносится стоголосое «здра…жада…тааш…ерал» Это генерал под музыку идёт вдоль строя и здоровается с батареями. Мне из третьей шеренги не видно, как он делает тот смотр: отпарывает или нет неряшливо пришитые подворотнички, как наш Юрка-старшина, поворачивает или нет шеренги, чтобы посмотреть, как начищены задники. Вот поэтому меня немного и берёт тревога, не расстегнулась ли какая пуговица, так ли сидит на голове пилотка, не собрались ли там морщины на гимнастёрке. Но по команде «смирно» не пошевелишься, не проверишь. Стой, словно статуя.

А что, если он меня узнает? Мы всё-таки немного с ним знакомы. А если ему доложили, как я мылся в бане по принуждению каптенармуса или как «по кочану» вклеил Лёве Белкину? Забеспокоишься тут.

Но не только я тревожусь, остальные тоже стоят под напряжением, вся батарея не дышит. Бросил я краем глаза взор на Саньку, так у того лицо окаменевшее и пот на носу выступает. Если бы в этот момент ему села на нос пчела, то он и ухом не повел бы.

Оркестр снова немного поиграл и захлебнулся — вот он, начальник училища, перед нами. А я смотрю и не узнаю генерала — тот и не тот. В кабинете он был не такой. Тогда глаза его светились то сочувствием, то едва заметной улыбкой, голос его мне казался добрым. Он не ругал меня за двойку, не угрожал выгнать из училища, а будто советовался: что мы с ней будем делать, хлопчик? Будто моя двойка наша с ним, общая. То был Батя, а это — генерал. Взгляд строгий, никаких тебе улыбок. Вместо планок — ордена и медали. А их столько, что живого места на груди нет — от воротника и почти до пояса. Как у старинного витязя латы. Шаг ступит — и слышно перезвон. Нелегко, видимо, носить эти латы.

Генерал не проверял ни подворотничков, ни ногтей на руках, ни задников на ботинках, он только окинул строй пристальным взглядом (я думаю, не полюбовался ли немного) и, приложив руку к козырьку с золотыми дубовыми листьями, громко поздоровался:

— Здравствуйте, будущие артиллеристы!

Напрасно так волновался из-за нас комбат. Как набрали мы воздух полной грудью, как грохнули в ответ своё «здра…жада…тааш…ерал», что дай бог и старшекурсникам так. Оно если с настоящим генералом, то по-настоящему выходит. А то хотели, чтобы перед подполковником, мы так горло драли. Кто-то там, правда, пискнул в конце нашего «здра-жада…», так это не в зачёт. Генерал того писку, кажется, и не услышал. Так же дружно мы прокричали и «ура», когда он поздравил нас с началом учебного года. А затем под музыку генерал развернулся и ушёл.

И это всё? А мы чистились, мылись, гладились, шили, перешивали, смотрелись в зеркало больше суток, когда здесь страха на две минуты. Если бы я был генералом, то похвалил бы за это, а он глянул и даже не удивился нашей выправке, как будто так и нужно каждый день.

Это я так, между прочим, а на самом деле радоваться ещё рано, впереди, как говорил наш подполковник, ещё будет парад. Как мы покажем себя ещё на том параде? А парад такой: посередине плаца стоит генерал с двумя полковниками, видимо, своими заместителями, а мы должны перед ними пройти, как это здесь называется, торжественным маршем. А ведь это вам не что попало, особенно для салаг. Поэтому под сердцем и холодок. Упаси боже с ноги сбиться.

Первыми под звуки «Славянки» идут старшекурсники — две батареи по сто человек. Вот эти идут как пишут. Нас просто зависть берёт. Сто человек шагают, как один, сто ног, как одна, вздымаются, словно под линейку, и сто рук одновременно делают отмах. Ровнюсенький квадрат строя, кажется, плывёт по земле, и только сильная поступь ста пар ботинок напоминает, что он всё-таки идёт, марширует. Лица у всех старшекурсников серьёзные, сосредоточенные и, я сказал бы, уже немного офицерские. Куда нам, салагам!

Но и мы не подкачали. Мы очень старались: выгибали грудь дугой, дружно топали подошвами, напрягались как могли, чтобы показать ту гвардейскую жилку, по которой нас можно отличить от гражданских людей. Мы довольны, что никто не сбился, никто никому не наступил на пятку, хотя самые последние в хвосте, как мы зовём их, шкеты, и шагали с подскоками, чтобы не отстать. А я прошёл мимо генерала и не посмотрел на него в этот раз, так как очень следил за затылком Генацвале, который по ранжиру идёт спереди меня. Всё, кажется, хорошо, всё как положено, а наш комбат недоволен. Видимо, он завидует другим комбатам, которые командуют старшекурсниками.

Теперь командиры батарей стоят в генеральской свите, а мы снова должны идти мимо них, только на этот раз уже не торжественным маршем, а со строевыми песнями, без оркестра. Видать, генерал — большой любитель песен. Тут нам есть возможность показать себя, ведь у нашей батареи хороший запевала — голос, словно у полковой трубы. Может, и поднимем настроение комбату.

Но тут, как на горе, выяснилось, что наш запевала осип. Ещё вчера он хорошо заводил наш любимый с Санькой «Марш артиллеристов», а сегодня сипит гусаком. Или он воды из-под крана перепил, так как на ужин была солёная треска, или перегрелся, а потом посидел на сквозняке — сипит.

Вот уже возле генеральской свиты старшекурсники дружно грохнули:

Не успело улечься эхо от «соколов» — новая батарея:

А у нас паника, полный конфуз. Командир первого взвода майор Варенич растерялся. Кто ещё умеет запевать? Никто не умеет, а может, и умеет, да не посмеет. Что же это будет, если все пройдут с песнями, а мы — молча? Что подумает генерал? Нам надо уже набраться голоса, а мы ещё и не начинали, хотя до генерала какая-то сотня-полторы шагов. Влипли. Подняли настроение своему комбату, называется.

И вдруг, когда уже до нашего окончательного провала оставалось шагов пятьдесят, Гетман из Чернигова, Толик-тихоня, завёл чистым высоким голосом:

Наши офицеры, я думаю, если бы могли, так под землю провалились бы. Капитан Захаров за голову схватился, но никто почему-то команды «отставить» не подал. Видимо, решили: погибать — так с музыкой. Но песня удивительно наладилась. Толику бросился на подмогу я, а потом и Санька. Мы эту песню от его матери-хохлушки переняли. Нашлись и ещё хлопцы, что поддержали. А кто слов не знал, тот просто голос под мотив начал подавать. А припев со второго раза все поддержали. Он такой простой, что там и запоминать нечего. А тут ещё Санька как свистнет! А мы всей батареей:

Проходим мы мимо генерала, а наш комбат, который стоит возле него, и глаза рукой закрыл, то ли чтобы лучше в песню вслушаться, то ли чтобы нас не видеть. А генерал ничего — стоит и улыбается.

Этой песни нам хватило как раз до учебного корпуса. Перед самым входом Санька последний раз свистнул, мы гаркнули:

И — батарея, стой! Все мы немного возбуждены от пережитого, возбуждённые и довольные, что так хорошо выкрутились с этой песней, что не растерялись в критический момент и постояли за честь родной батареи. Офицеры, видим, тоже повеселели, так что нас могут за находчивость ещё и похвалить.

Пока командиры взводов нам рассказывали, каким порядком расходится по классам и как себя вести на занятиях, подоспел и комбат. Он был также возбуждён, но не так радостно, как мы, а скорее наоборот — просто кипел от возмущения. Мы стоим по стойке «смирно», а подполковник ходит перед нами туда-сюда. Наконец, он остановился и ехидно сказал:

— Мы можем себя поздравить, товарищи офицеры. Вы знаете, как генерал отозвался о нашей батарее? Весёлая батарея — вот как!

Мы все в недоумении: ну и что, хорошо это или плохо? По-моему, ничего в этом плохого нет, было бы гораздо хуже, если бы мы не спели это самое «распрягайте», а прошли молча, словно немые. А подполковник разошёлся:

— Артисты погорелого театра! Тоже мне — хор Пятницкого! Может, в следующий раз и в пляс пойдёте? Запевала, выйти из строя!

Вышли сразу двое: тот, что был назначен старшиной, да потерял голос, и доброволец Гетман — вышли, как на плаху, с покаянными головами.

— Кто из вас запевал, а кто свистел?

Тут и Санька вышел, словно на горячую сковородку. Ну, думаю, досвистался и мой миленький дружочек, а то всё мне да мне. Сейчас подполковник задаст такого жара, что будет помнить до новых веников, перестанет нос задирать, будем мы одним миром мазаны.

Увидев эту троицу, комбат словно обрадовался:

— А-а, вот они — запорожцы. Казацкая вольница. Подавай им лошадей.

И обратился к строю:

— Может, ещё кто знает и «Гоп со смыком», то заодно выходи.

По правде сказать, я знаю, но вот дудки выйду, пусть не надеется.

Закончилось это всё, как и всегда, нотацией. Он не позволит, чтобы мы здесь разводили казацкую вольницу. Ах, мы — запорожцы, ах, гайдамаки! Мало нам хороших строевых песен? Но дело не дошло до того, что он «запорожцев» повыгоняет и будут они, невежды, тогда читать вывески по складам, — в подъезде зазвенел электрический звонок. Нам команда — по классам, а командирам взводов — остаться. Видимо, будет и им жару без нас, отдельно.

В военном училище — не в нашей сельской школе. Прошло уже два года после войны, но там до сих пор сидят ученики за самодельными из грубых досок длиннющими «партами» по шесть-семь человек и пишут на старых газетах вместо тетрадей. А тут мы расселись с Санькой за крашеным столом вдвоём, словно какое начальство. И учебников — не один на весь класс, а на каждого все. Тетради тоже настоящие, как довоенные, бумага белая и гладкая, аж писать на ней жалко. Про ручки, карандаши и говорить не стоит. Это здесь и за добро не считается. И о чернилах голова не болит, не забывай только подливать его из бутылки, стоящей за шкафом. Одним словом, если урока не выучишь или поленишься решать задачи, то и сослаться не на что. Здесь не скажешь, что книжки не было или Глыжка единственную твою чернильницу в школу унёс, так было нечем писать. Одно только что ручки были не автоматические, как у Лёвы, которую он привёз из дома. Это была трофейная ручка с «вечным» пером и резиновой пипеткой. Она набирает в середину столько чернил, что хоть целый день пиши, а всего не выпишешь. Правда, после каждой очередной заправки у Лёвы всегда синие руки, а бывает, что она пускает лужи на бумаге. Но Лёва ей всё равно дорожит и гордится, а мы ему завидуем. Такой мы с Санькой и в жизни не видели. Жаль, что нам таких не выдали.

Но, к большому сожалению, учат нас не тому, на что мы с Санькой, поступая в училище, очень рассчитывали. А мы рассчитывали, что пусть и не с первого дня, но ведь хоть через месяц-другой нас начнут допускать и к пушкам, если здесь училище артиллерийское, а там, глядишь, хоть в конце учебного года начнем уже вести огонь. Если какие-то там девчата-зенитчицы стреляли в войну за нашими огородами по немецким самолетам, так кто же нас, думалось, будет мариновать? Нас научить легче: мы смелее девушек — раз и мужчины — два. Но к каким пушкам нас пока что только допустили, так это к тем, что стоят у парадного подъезда учебного корпуса на деревянных, окованных железом колёсах. Как нам сказал наш капитан Захаров, это пушки времён первой империалистической войны, так называемые трёхдюймовки. В свое время эта пушка славилась своей скорострельностью, за что её называли ещё «коса смерти». Сейчас две эти «косы» стоят у подъезда, и рядом с ними наши старшекурсники иной раз фотографируются «на память», принимая различные героические позы. Мы им завидуем, но нам не было ещё когда и дыхнуть, а главное — у нашей батареи нет и захудалого фотоаппарата. И очень жаль, ведь Лёва говорит, что он смог бы. А пока что мы можем только постоять возле пушки, потрогать её руками, а то и посидеть на металлической станине, окрашенной в зелёный цвет. Вот тебе и вся артиллерия. Так что огонь мы будем вести, видимо, не скоро.

И что же, думаете, мы учим? Физику, геометрию, тригонометрию, литературу и язык, историю и различную другую зоологию. Ну, математика нам нужна. Это, как говорится, хлеб артиллериста. А зачем нам старый Державин с его одами вместе? А зачем нам разные жуки, черви и даже млекопитающие хищники? Без них что — стрелять нельзя? А ещё в классе над доской портрет полководца Кутузова повесили. Смотрит на нас тот полководец со стены единственным своим глазом и, видимо, думает: Эх вы! Нашли чем заниматься.

А ещё транспарант повесили над подъездом, где стоят две трехдюймовки: «Артиллерия — бог войны». При такой науке рак на горе свистнет, пока станешь этим богом.

Нет, а кто нас учит! Мы думали, что будут одни майоры и полковники, а на первый же урок по математике пришла та самая змея, что принимала вступительные экзамены, чёрная, в очках. Теперь она назвалась — Фаина Марковна. Да и кроме неё хватает гражданских преподавателей. Всё это учителя из городских школ. Правда, говорят, что генерал выбрал самых лучших, но всё равно — без погон. Из преподавателей было всего четверо военнослужащих, и среди них, на удивление, — преподаватель русской литературы и языка. Вот уж что преподавать гражданскому человеку сам бог велел. Так нет, поручили майору, а математику, видите ли, Фаине Марковне.

Оно пусть бы было и так, но ведь перед началом каждого урока, мы, люди в погонах, да и не в абы каких, должны при появлении в классе какой-то там, скажем, Анны Степановны, подавать команду «встать, смирно!», а потом ещё и рапортовать, что наш взвод к занятиям готов, будто перед нами сам комбат. А никто ведь не подумал, как это унижает нашу честь, даже сам генерал. Конечно, многие из учителей сами это понимают и не ждут рапорта, а сразу машут рукой, мол, садитесь. Но ведь не такие, как Фаина Марковна. Эта любит рапорты, слушает их от начала и до конца, стоя и сама навытяжку. Говорят, что кроме денег гражданскому учителю дают у нас ещё и сухой паёк: разные продукты, что по нынешнему голодному времени дороже денег. Вот она и старается, снимает с нас кожу. Мы её боимся не меньше комбата.

С началом учёбы наша жизнь пошла по строгому порядку. Нет уже той суеты, которая была в первые дни моей военной жизни: закончились санитарные обработки и медицинские осмотры, очереди под дверью каптёрки и лихорадка перед строевым смотром. Теперь мы наперёд знаем, как пройдёт день: подъём, физзарядка, умывание, чистка пуговиц, пришивание свежих подворотничков и утренний осмотр. Проверят наши младшие командиры — как мы причепурились, — и с песней на завтрак. Затем с песней на занятия, с занятий — с песней на обед. Весело живём.

После обеда отдых — «мёртвый» час. Хочешь спи, хочешь нет, а в постель ложись и не шевелись, другим сон не тревожь. Не отсохла у того голова, кто этот «мёртвый» час выдумал. Одна морока с ним: то раздевайся, то одевайся, то разбирай постель, то опять застилай, а спать и некогда. Если бы они омертвили часа два-три, то можно было бы и послушать, как шепчутся перья в подушке. А так не стоит и засыпать. Я обычно думаю о своей деревне, о родне, о Кате. Интересно, поступили они с Сонькой в техникум или нет? Что-то нет на моё послание ни письма, ни приветствия. Хочется заговорить об этом с Санькой, кровать его рядом с моей через проход, но тот, видимо, по ефрейторскому долгу притворяется, что спит. Как та лиса, спит и кур видит.

После «мёртвого» часа — снова с песнями в класс. Начинается самоподготовка к завтрашним занятиям, или, как сказал бы скворец, мы учим уроки. Тут уж никто тебе в этом не помешает, никто не скажет: «Иди кур из проса сгони», или «дров наруби», или «воды принеси», как это дома часто делала бабушка. Когда в доме или на огороде была работа, у неё по моей учёбе голова не болела. А тут у нашего начальства болит. От чего-чего, а от самоподготовки не сачконёшь. С нами на самоподготовке всегда капитан Захаров. Мы делаем упражнения, решаем задачи, а он, чтобы в классе было тихо, сидит за преподавательским столом и читает толстые романы.

Если у капитана роман очень интересный, тогда мы, выучив формулы и стихи, можем тихонько и пошептаться, написать домой или подруге жизни. Кто умеет, может и рисовать, или, как Санька, складывать стихи, или, как и капитан, взяться за «Трёх мушкетёров», или просто витать в поднебесье. Упаси боже, если книжка у капитана грустная. Тогда он часто от неё отрывается, поднимает глаза на каждый шорах, а то и ходит между столами, с которых моментально исчезают письма, стихи, рисунки и «мушкетёры». Бывает, что кто-нибудь и не успеет спрятать. Тогда перед ним нужно вставать и, стоя навытяжку, слушать нотацию. Его нотации короткие, не то что у подполковника Асташевского, но со шпилькой. Сначала нас потешали его любимые словечки про племя мумбу-юмбу, а теперь обижают, в них слышится презрение и насмешка. Это же он, видимо, нас считает за дикарей.

— Я вас насквозь вижу, — заканчивая свою мораль, обычно хвалится капитан своим ясновидением.

Но и мы его раскусили — не слепые. Уважение, которое было затеплилось, когда он пришёл на строевой осмотр весь в наградах, потихоньку начало потухать, и он уже носит у нас прозвище Педант.

В вестибюле учебного корпуса висят нарисованные солдаты, сержанты и офицеры, а сверху печатная надпись: «Форма одежды военнослужащих Советских Вооруженных Сил». Да можно подумать, что рисунки офицеров на тот плакат делали с нашего капитана, только губы нарисованы поменьше, не как коржи-сковородники.

Все офицеры в училище — аккуратисты, а капитан Захаров — аккуратист отпетый. Он весь такой отутюженный, блестящий, подворотничок всегда белее снега, сапоги — смотреться можно. Одним словом, приходит на службу, словно на парад или в сваты. Из-за своих сапог он всегда в заднем кармане брюк носит бархатцы, аккуратно завёрнутые в бумагу. От казармы до «учебки» прошёл — бархатцы из кармана, и вмиг на его сапогах ни пылинки. В казарму вернёмся — опять бархатцы пускает в ход. И странная вещь — сапоги же, конечно, в ваксе, а капитанская бархатца всегда чистая, словно новая. И как же назовёшь такого человека, если не Педант?

А вот с лица капитан неудачный. Там, на картинках, все красавцы писанные, а у него и залысины, и полные щёки в редких веснушках, а про губы вы уже знаете. Зато он всегда чисто выбрит, наодеколонен, и есть подозрение, что капитан пудрится.

Но это ещё — не странность. Странность — то, что он взял себе в голову и нам хочет вдолбить, будто на свете надо жить по часам минута в минуту. Самоподготовка у нас начинается ровно в пятнадцать часов, когда запикает радио, давая сигналы точного времени, точь-в-точь. Она идёт ровно четыре часа и ноль секунд — ни больше и ни меньше. Через каждые пятьдесят минут нам даётся перерыв — десять минут и тоже ноль секунд. Однажды дежурный забыл вытереть перед занятиями доску. На это дело по капитанским часам ему понадобилось две минуты. В тот день самоподготовку мы закончили позже на две минуты и ноль секунд. Словом — педант. Над ним посмеиваются даже офицеры:

— Товарищи, проверьте часы — майор Захаров идёт.

И что вы думаете? И проверяли, и подкручивали. По батарее ходила такая шутка: по Захаровским часам сверяет время московское радио. Нам, его воспитанникам, это нравится и не нравится. Нравится тогда, когда другие взводы после самоподготовки ещё слушают нотации по десять, а то и пятнадцать минут. Капитан Захаров и на секунду не задержит. Не нравится же тогда, когда других отпускают на минуту-другую раньше, когда все уже выбегают из классов, а мы ещё сидим. Капитан Захаров и на секунду раньше не скомандует «встать!».

Среди старшекурсников про нашего капитана ходит такая легенда. Говорят, однажды проверять училище приехало какое-то высокое начальство, какой-то большой генерал чуть ли не из Москвы.

После проверки назначил тот большой генерал сбор всему нашему офицерству в определённое время, чтобы похвалить, а скорее всего дать нагоняй. Разумеется, здесь каждый прибежал чуточку раньше, чтобы не опоздать. И вот когда тот нагоняй начался, появился капитан Захаров.

— Разрешите присутствовать.

Московский генерал и так был не в духе, а тут ещё какой-то капитан, видите ли, опаздывает. Какая может быть в училище дисциплина, если даже офицеры себе позволяют опаздывать?

А капитан ему:

— Никак нет, товарищ генерал, теперь ровно то время, что вы назначили, и ноль-ноль секунд.

Что там было, что там было! Генерал ещё больше обозлился.

— Могли бы, — кричит он, — и на минуту раньше прийти, коли я из Москвы приехал!

А наш капитан вроде ему так ответил:

— Точность — вежливость королей, товарищ генерал.

Словом, наш капитан — король точности. Он никогда не спешит и никогда не запаздывает. И самая большое для него оскорбление — сказать, что у него часы барахлят. Неточность для него хуже любой нечистоплотности, даже такой, как отсутствие пуговицы или подворотничка.

Но одеваться по картинке и жить по секундной стрелке для нас ещё ничего не значит. Похвастаться, что он каждого из нас насквозь видит, — тоже небольшая мудрость. Можно и так ляпнуть, не видев. Это любой солдафон и тупица сумеет. Так думаем мы, и особенно — Коля Кузнецов. Это тот самый тип, что поступал в училище в пёстром летнике и насмехался надо мной, что я — село. Сам он — москвич и до сих пор, хотя мы сейчас одинаково одеты и обуты, задирает перед многими нос, насмехается над нашей мужиковатостью и хвастается, что он знаком со многими столичными достопримечательностями, будто он самого певца Утёсова, которого мы почти каждый день слышим по радио, видел так близко, как теперь нас с Санькой. Вот этот Кузнецов и пообещал на перемене всему взводу доказать, что капитан — солдафон и тупица.

Проверка капитана началась с геометрии. После Колиной посулы в предвкушении краха капитанского авторитета мы сидим в классе тихо, словно мыши под веником, тщательно делаем чертежи, учим теоремы, и всё ожидаем, что будет. А бедный капитан, не зная, какая под него подводится мина, увлёкся очередным романом. И вот поднимается Коля-москвич.

— Товарищ капитан, — начал он несчастным голосом, — разрешите обратиться.

И таким ягнёнком прикинулся, такой казанской сиротой — умри, а не догадаешься, что хочет подкузьмить.

— Не могу понять теорему, товарищ капитан.

Капитан Захаров оторвался от романа, перед тем как закрыть книгу, положил в неё специальную аккуратненькую закладочку, и мы все затаили дыхание, перестали читать и писать, уставились на него кто с любопытством, а кто и с ехидной улыбочкой. Посмотрим, как он будет изворачиваться. Это ему не мундир, не часы, а наука геометрия. Цыкать на нас под минутную стрелку легко, а вот пусть покажет, какой он командир над теоремами и формулами.

К нашему удивлению, капитан Захаров не растерялся, на что рассчитывали зачинщики проверки, не стал отнекиваться, мол, это не моё дело, а спокойно спросил:

— Кто ещё не понимает?

У Коли-москвича нашлись соратники, и они дружно подняли руки.

Громко постукивая, по классной доске забегал мел. Капитанская рука чертит линии, углы и дуги мгновенно, уверенно и красиво без линейки и циркуля. Пестрят пулемётом меловые пунктиры. Одновременно капитан успевает объяснять, что делает его рука в данный момент: почему она провела прямую линию, почему прерывистую, почему нарисовала угол и почему этот угол именно такой, а не больший и не меньший, и что было бы тогда, когда бы так не было.

Мы не успеваем сверять чертёж на доске с чертежом в учебнике, всё ещё надеясь, что капитан споткнётся — совершит ошибку. А он чешет, словно по писаному, и объясняет ещё понятнее, чем Фаина Марковна. В конце концов он с силой долбанул доску мелом — поставил точку. Всё. Теорема доказана. Ладонью о ладонь он обтряхнул с рук меловую пудру и, обведя класс насмешливым взглядом, сказал, словно кипятком обварил:

— Это не понятно только телеграфному столбу. Или ещё кому-нибудь не понятно?

Нет, нам всем ясно, что капитана геометрией не укусишь. Он обтёр руки сначала тряпочкой, которой мы вытираем доску, а затем — розовым платочком из правого кармана кителя. Из левого кармана он вытащил голубой платочек и промокнул, словно промокашкой, лоб, на котором выступил пот. В жёлтый носовик он высморкался, когда уже сел за стол. Все переглянулись и заулыбались, но вслух никто не хихикнул: всё-таки не кто-нибудь, а капитан, очень не расхохочешься. Я был этим так поражён, даже рот открыл. Сколько живу, такого чистоплюйства не видел. Это же сколько надо каптенармусу носовиков нам раздать, если бы и у нас были такие манеры. Небось ворчал бы, что государство нам — не дойная корова.

На перемене мы выбежали на этот раз не в коридор, а во двор и там за орудиями времён империалистической войны, подальше от капитанского глаза и уха, нахохотались до колик в животе. Оказывается, три платочка — это ещё что! Мишка Цыганков — есть у нас такой фокусник во взводе — пять воображаемых носовиков использовал, передразнивая капитана: один — опять же на руки, второй — на лоб, третий — на нос, а четвертый и пятый — на губы и на глаза. Так он живо нам всё это показал, что кино — не надо.

Но как мы ни смеялись, а всё же должны были признать, что капитан в математике — молоток. Если он в истории и литературе так петрит, тогда многое можно ему простить, даже и то, что он — педант. Только какую бы ему булавку подсунуть, какую войну, какой бунт, чтобы он маком сел?

— Ничего, я ему загадаю загадку, — пообещал всем тот же Коля Кузнецов, который сам себя считает умнее нас. — Он у меня погорит, как швед под Полтавой.

Что это будет за такая загадка, Коля нам не признался, не посчитал нужным, и через десять минут и ноль секунд мы сидели уже в классе, уставшие от смеха. Перед нами учебники по истории, но никакая история не лезет в голову. Интересно, что там за такую загадку придумает наш московский мудрец, от которой капитану будет так, как шведам под Полтавой. Все мы сидим и поглядываем то на Колю Кузнецова, то на командира-воспитателя, который и не подозревает, что под него ведётся подкоп. И вот оно начинается. Коля снова поднимается из-за стола и снова таким кротким, невинным голосом спрашивает:

— Товарищ капитан, скажите, пожалуйста, а как там, под Полтавой, было с артиллерией у Петра Первого и у шведского короля?

Вот это он ему врезал, не дату битвы спросил, даже не о её значении, а именно — как у них было там с артиллерией. Мы же артиллеристы и должны это знать. Мне даже жалко стало капитана. Не надо было уж так этому Коле. Почти двести пятьдесят лет прошло от Полтавской битвы, даже внуки петровских солдат поумирали — кто может сказать, как оно там было, если в учебниках не написано? Ой, сядет наш Педант в лужу. Конечно, он может и Кузнецова посадить на место, чтобы не был таким умником, но ведь тогда Коля будет перед нами герой, а капитан — тупица. Не завидую я ему.

Но капитан в лужу не сел, не посадил он на место и Колю без ответа, а посадил в лужу всех нас. Оказалось, что его и в ступе толкушкой не поймаешь. Он, кажется, даже обрадовался такому вопросу. Может, он почувствовал в нём артиллерийский патриотизм, преданность своему роду армии? И снова заплясал мел по доске. На ней один за другим возникают кружочки с тремя чёрточками внутри — это артиллерийские огневые позиции, русские и шведские. И всё так точно и подробно, будто капитан сам расставлял и Петру Первому, и шведскому королю Карлу их пушки. И тут мы узнали, что с артиллерией у нас было уже и тогда хорошо: русские под Полтавой имели сто две пушки, а шведы — тридцать девять. Ни больше и ни меньше.

А всё это потому, что пока их Карл разгуливал с войском по Европе, представляя себя непобедимым полководцем, царь Пётр не спал, не сидел сложа руки на троне, как это делают другие цари и короли. Царь был и мастером, и артиллеристом, да ещё каким — не ровня нам, бомбардиром!

Капитан рассказывает нам всё это с таким восторгом, так хвалит царя, будто тот ему близкая родня, а мы аж рты разинули. Он просто уничтожает нас различными интересными подробностями и цифрами. Ему всё известно: сколько было убитых, раненых и пленных, сколько понадобилось русским телег для трофейного оружия и амуниции, даже сколько времени на разгром вражеской армии — два часа и тридцать минут. Тут капитан посмотрел даже на свои часы, будто проверяя себя, правильно ли он сказал, не ошибся ли на несколько секунд. И когда он положил мел и начал вытирать губы, руки и лоб, вынимая из разных карманов разные для этого платочки, мы уже не обращали на такую странность внимания, как будто так и нужно. Мы были ещё там, под Полтавой, в пороховом дыму петровских орудий. Капитан нас покорил, разгромил и взял в плен, как Пётр Первый шведов.

Сейчас для нас Педант — железный авторитет, и многие незаметно начали подражать его замашкам и манерам. Первый Санька разжился у каптенармуса обрезком шинельного сукна и начал носить его в заднем кармане брюк вместо бархатцы. Теперь и он счищает пылинки со своих ботинок этим сукном и мне его даёт, когда попрошу. Толик Гетман опять же у каптенармуса выпросил лоскуток белого ситца, будто на подворотничок, и теперь имеет два носовых платка. После этого к старшине Хомутову сунулись было и другие, но тот вдруг заупрямился, никому больше ничего не дал, сказав, что государство нам — не дойная корова.

А Лёва Белкин и Надар Дадалишвили, или, как мы его зовём, Генацвале, у которых отцы, видимо, богаче моего, написали домой, чтобы им купили наручные часы или выслали деньги на них, мол, жить здесь без часов невозможно, всё по секундам, и поэтому служба у бедных идет кувырком. Мне тоже очень хочется иметь часы, но писать такое отцу я и думать боюсь. Где он что возьмёт, если и сам ходит в одних штанах в будни и на праздники? Не идти же ему воровать. Вот поэтому однажды на самоподготовке я нарисовал на руке чернилами часы. Другие же рисуют разное: то якорь с цепью, то пронизанное стрелой сердце. А я — часы. Хорошие получились, как у капитана. Вот только браслет нарисовать не успел, потому что был застигнут как раз на циферблате. У Педанта, пожалуй, сегодня была неинтересная книга, вот я и не уберёгся. Посмотрел капитан на мою живопись и скомандовал:

— В казарму бегом марш! Десять минут ноль-ноль — смыть! Мумба-юмба!

Правда, нашёлся мне и напарник, только не с часами, а с сердцем, пронизанным стрелой. Вот мы и потопали вместе к умывальнику.

Педант. Жаль ему, чтобы я хоть такие часы на руке немного поносил.

В первом взводе самые рослые хлопцы батареи. Не скажешь, что эти богатыри с широчайшими плечами и мощными мускулами, — такие же заморыши, как остальные, даже есть высотой почти с комбата. Самые высокие они и самые худые; вырос на небо глядя, а обмундирование висит на нём словно на колу. Особенно — есть там у них такой — по фамилии Аникеев: шея, будто у гуся, плечи такие, что погоны висят на них крыльями, и впалая грудь, словно у него её и нет. Кто бы нас ни строил — старшина или сам комбат, — всегда мы слышим одно и тоже:

— Аникеев, где ваша грудь?

Вот тогда он выгнет свои рёбра дугой. Словом, мы дразним его — Сдыхля. А весь первый взвод вместе — дядьки. Если хочешь из них какого подколоть, достаточно сказать:

— Эй, дяденька, достань из-под крыши воробушка.

Не знаю, что в этом обидного, но они обижаются.

А наш, четвёртый, взвод самый низкорослый. Так мы подобрались, когда батарею делили на взводы по ранжиру. Я так ещё ничего себе — стою в строю ближе к голове взвода, а те, что в самом хвосте, или, по-нашему, по-военному, на левом фланге, те совсем коту под пяту. С ними каптенармус намучился, пока обмундировал, никак не мог подобрать ни штанов, ни гимнастёрки. Пришлось ему водить их в мастерскую и всё ушивать и укорачивать. Зато теперь стоят хлопцы в строю, как на подбор. Так вот дядьки нас называют шкетами. Согласитесь, что их прозвище более обидно, чем наше. Это уже почти оскорбление. А у нас же хлопцы — золото, не говоря обо мне с Санькой. О нас с ним здесь речи нет — мы у сослуживцев в авторитете. Хотя бабушка и говорила, что шелудивые, но всё-таки партизаны и подпольщики. Если мы разойдёмся, то о наших приключениях во время оккупации хлопцы слушают рты разинув, даже не верят. Особенно — про Санькин расстрел. Приходится божиться не только Саньке, а и мне, что так оно и было.

А они говорят — шкеты.

А наш помощник командира взвода, правая рука капитана Захарова? Нет больше в батарее такого помкомвзвода. Когда из нас назначали младших командиров и присваивали им звания, то кому-то дали только младшего сержанта — две лычки, кому ефрейтора — одну, а только нашему Митьке Яцуку сразу присвоили звание сержанта — три лычки. Разумеется, это не за красивые глаза, а за боевые заслуги. Ни один воспитанник даже, по-моему, со старших курсов, не имеет и завалящей медали, а наш Митя — «За отвагу». Что, по-вашему, и он шкет?

Мы все до единого знаем про его судьбу. Митька сам о себе как-то после отбоя до полуночи рассказывал полушёпотом, когда у него спросили про медаль.

У нас с Санькой была жизнь — не мёд, а у него и вовсе. Отец погиб на фронте, а мать потерялась во время одной из бомбёжек в чужом для него городе, куда они попали с эшелоном эвакуированных. Десятилетний Митька остался один, словно палец. Ходил голодный и холодный, кормился, как придётся, просил и даже воровал на вокзалах у баб-торговок. Потом как-то прибился к солдатам-артиллеристам, стал сыном полка. Это было не редкость в войну. Помню, я и сам хотел из дома сбежать со штабом, который квартировал в нашем доме, но солдат-кашевар помешал — нашёл под брезентом в штабной машине. И меня отправили домой с буханкой хлеба в руках, не дав повоевать.

А Митьке повезло, его артиллеристы пригрели, и он дошёл с ними вплоть до Германии. Там и медаль заслужил. А подвиг он совершил такой. В одном немецком городке, только что занятом нашими, пошёл он с лейтенантом со взвода разведки и ещё одним солдатом выбрать место для ночлега своей батареи. Зашли в один пустой дом — ничего себе, можно разместиться. И солдатам есть где отдохнуть, и пушки есть куда поставить. Лейтенант с бойцом шли впереди, а Митька всё отставал, рассматривал немецкое жилище разинув рот. И вдруг видит он, что из-за косяка дверей, мимо которых лейтенант с солдатом прошли, не заглянув, высунулся фашист и целится из автомата его боевым друзьям в спины. Но… первый успел выстрелить Митька. В его руке был трофейный пистолет «Вальтер». Хвалиться Митька не будет, он не застрелил фашиста — промазал. Зато лейтенант успел отскочить за угол, а потом дать по той двери автоматную очередь и срезать фашиста наповал. Если бы Митька не отстал, а хоть на минуту растерялся, лейтенанту, а то и всем троим была бы амба. Вот за это Митьке и дали медаль — за спасение командира, за отвагу и находчивость. Вот какой у нас помкомвзвода, сержант Дмитрий Яцук. А дядьки говорят — шкеты.

После войны Митьке была прямая дорога в суворовское училище, но на его письмо отозвалась из дома мать. Митька и надежду потерял, что когда-нибудь её найдёт, — отозвалась. Была она под той бомбёжкой, когда они разлучились, тяжело ранена и лечилась по больницам. Затем вернулась домой. Какое там суворовское училище — скорее к матери! Да и не хотел он в суворовское, в пехоту, повоевав в артиллерии.

Пожил Митька дома с полугода, начал ходить в школу, и снова постигло его горе — скоропостижно умерла мать. Догнала её бомбёжка и дома, прикончила. Куда деться Митьке? К тётке. Тётка хорошая, но куском хлеба нет-нет да упрекнёт. А затем и вовсе в детский дом сдала — сиротский приют. Очень не понравилось там хлопцу, бывшему сыну полка. На словах жалеют, по головке гладят, а сердца холодные, руки чужие. Убежал. Поймали — опять убежал, хотел найти свой бывший полк — пусть отправляют в суворовское, хоть и пехота. Лишь бы не детдом, хоть там и кормят, и одевают. Но опять попал в детдом, только уже в другой. Сбежал бы и с того, если бы не воспитатель, бывший офицер — калека без ноги. Был тот человек без ноги, но с душой. И Митька при нём успокоился. Словом, долго слушать, а всё не расскажешь. Закончил Митька семь классов в последнем детдоме, оттуда и попал к нам. Степан Макарович, тот самый калека — воспитатель, сам его привёз в наше училище.

А они говорят — шкеты. У какого ещё командира взвода есть такая правая рука, как у нашего капитана?

Это что касается боевой славы. Но и талантами наш взвод бог не обидел, не обделил. Взять хотя бы того же Гетмана из Репок. Вы не смотрите, что он парень тихий, покладистый, слово лишнего не скажет, а послушали бы вы, как он поёт. Правда, поёт он не при всех. Это он только один раз посмел в строю затянуть: «Распрягайте, хлопцы, коней…» Но, после того как комбат пригрозил разогнать казацкую вольницу, больше не осмеливается. В строю песню заводит один из дядек, тот, у которого голос, словно у полковой трубы. А Гетман так не кричит. Он поёт тихо, искренне, от сердца. Об этом, правда, ещё не все во взводе знают, но я однажды прочувствовал.

Как-то вечером, когда по распорядку дня у нас свободный час, вышел я за казарму, где росла старая плакучая ива. Там была лавочка, и мне хотелось посидеть на ней в одиночестве: почему-то тоскливо было на сердце. И вдруг в сумерках вижу, что кто-то там уже сидит, и слышу песню:

Это был Толик-тихоня, и пел он таким искренним, чистым и прочувствованным голосом, так он просил у бога крыльев, что и мне захотелось их иметь. Гетману, видимо, нужно крылья, чтобы слетать в Репки, а я на своих слетал бы в Подлюбичи, покружился бы над родным домом белым аистом и хоть одним глазком посмотрел, как там живут мои. Хотя я здесь сыт, одет и обут, и всё у меня есть, чтобы учиться, и хоть я не бог знает на какой чужбине — всего пятнадцать километров до двора, а как захочется иной раз домой, так хоть ты плачь. Вот и идёшь под плакучую иву на лавочку, мечтаешь тут о том времени, когда уже нас пустят в увольнение. А под ивой сегодня и Гетман у бога крылья просит. И как! Такого певца у дядек нет. А они говорят — шкеты.

Лёву Белкина вы уже немного знаете. У него тоже музыкальная душа, и ещё более тонкая, чем у Гетмана. И оно было бы странно, если бы это было не так: у Лёвы отец — трубач. А яблоко от яблони, как известно, далеко не падает. Только любит он почему-то преимущественно не наши, а итальянские песни. Сидят себе хлопцы вечером в ленинской комнате, кто книжку читает, кто домой пишет, кто играет в шашки, а Лёва станет у окна, смотрит на улицу и поёт:

Поёт он, по-моему, красиво, как это можно услышать часто и по радио, особенно если начнёт заливаться тонким голосом на припеве:

Когда Лёва поёт, он ничего не слышит и не видит вокруг себя: можно подумать, что там, за окном казармы, уже и впрямь Италия с морем и с красотками в золотистых кудрях. Лёва слушает только свой голос и заметно им любуется.

Когда ему надоедает море и красотки, он начинает «выйди-выйди». Это, по его словам, и не песня, а какая-то тарантелла. Что это такое, сами спросите у Лёвы. Вот он набирает воздух полной грудью и тянет бесконечно:

И когда Лёва всем уже так натарантит в ушах, что терпения нет, кто-нибудь да не выдержит:

— Лёва, выйди ты лучше отсюда сам, пока тебя не вывели.

Он тогда обижается, выпячивает нижнюю губу и выходит. А через минуту откуда-нибудь из пустой умывальни снова доносится «выйди-выйди». Там Лёва в гордом одиночестве допевает свои «тарантеллы».

Но это не единственная Лёвина способность. Он уверяет нас, что умеет фотографировать. Если у него будет «лейка» или хоть какой-нибудь другой аппарат, тогда он снимет нас возле «косы смерти» — будь здоров! Дядьки с первого взвода будут лопаться от зависти.

Не где-нибудь, а в нашем четвёртом взводе есть и художник, которого ценит сам комбат, подполковник Асташевский. Это мой недалёкий сосед по постели и тёзка — Иван Расошка. Если по правде сказать, он самый чумазый во взводе человек. Его руки всегда в разных красках: красных, зелёных, жёлтых и синих. Успел он и на гимнастёрку уже не одно пятно посадить. Так что же вы хотите? Мельник всегда в муке. Если бы это я ходил с такими руками или кто другой, то начальство уже давно заживо съело бы.

Ему тоже сначала перепадало на орехи за неопрятный вид, а потом все как бы и смирились, махнули рукой. Ничего здесь не сделает Санька-ефрейтор и даже Юрка-старшина, когда его сам комбат вызывает к себе в канцелярию и приказывает рисовать различные стенды: «наши отличники», «документация батареи». Но только вы бы посмотрели, как у нас всё разукрашено: красные флаги, дубовые листья, перевитые красными лентами, артиллерийские эмблемы, различные пушки, хотя и неизвестно какого калибра и назначения. И всё, словно живое. Зашёл к нам в казарму однажды генерал, так очень хвалил Расошкино искусство. А самого Расошку на это время от генерала в каптёрку спрятали, ведь он и сам, как на грех, тогда был хорошо раскрашен.

Само собой разумеется, что и наша взводная стенгазета «Залп», которая висит в классе учебного корпуса, заняла первое место на батарейном смотре. У нас самая красивая газета.

А они говорят — шкеты.

Но, конечно, ни певцы Гетман и Белкин, ни даже художник Расошка не пользуются такой известностью и вниманием, как Мишка Цыганков. Где Мишка, там всегда весело, там всегда смех. Даже в строю, где и пикнуть нельзя, на Мишку смотреть опасно: не удержишься, хохотнешь и отхватишь от командира выговор, а то и внеочередной наряд. Хоть он и русский, но есть у него действительно что-то цыганское: чернявый, подвижный и плутоватые глаза навыкате. Его между собой мы так и называем — Мишка-шельма.

Ну и фокусник! Он умеет говорить не своим голосом и так кривляется, такие корчит морды, что и мёртвый захохочет. С неделю он радовал нас, показывая, как капитан Захаров вытирает руки, лицо и губы платками. Когда всё это нам надоело, взялся за подполковника Асташевского. Но на этом чуть не спёкся.

Вот Мишка стоит перед нами, заложив руки под подпругу, качается маятником, то поднимается на цыпочки, то опускается резко на каблуки и подполковническим голосом читает нам мораль:

— Что? Выгоню, неучи! Будете ходить по городу и читать вывески по слогам!

Вокруг него собралось полбатареи, и все так увлеклись, все так хохотали, что не заметили, как и когда подошёл и сам подполковник, стал тихонько за спинами и наблюдает, как его передразнивает Мишка-шельма. Понятно, что никто и не крикнул спасительное «атас!». Все спохватились только тогда, когда комбат сам обозвался.

— Тэ-эк! — сказал он. — Что ещё нам покажешь, циркач?

Мы вмиг разбежались, словно мыши от кошки, а Мишка стоит перед подполковником навытяжку, руки по швам, смотрит невинным взглядом и глазом своим цыганским не моргнёт.

А подполковник, сам того не замечая, раскачивается так же, как только что делал Мишка, и совершает допрос, как идёт у Мишки учёба. По математике «четыре» Тэ-эк! А по истории! Тэ-эк! А почему пуговицы не блестят? А кто ему будет пришивать свежий подворотничок? Тэ-эк! Словом, придирается к чему только может. Одно что не спросил, почему у Мишки глаза лупатые. Но всё обошлось.

— Марш с глаз, циркач! — скомандовал в конце концов комбат и не объявил, что нас очень удивило, даже выговор.

А как Мишка может подделываться под рыбака-удильщика! Здесь уж без единого слова, молча. Вот он пристально-пристально смотрит на воображаемый поплавок, а руки тем временем крутят цигарку, дрожат — «рыболов» волнуется. Вот что-то клюнуло — махорка рассыпалась. Но клюнуло что-то большое. Раз-два! — не вытягивается. Удочки, разумеется, никакой нет, но мы видим, как она всё больше и больше гнётся. Так и есть — порвалась леска, и Мишка летит на пол. Теперь нужно «рыболову» снимать штаны и лезть отцеплять крючок. Особенно смешно смотреть, как «удильщик» боится холодной воды. Мишка делает вид, что он босой и голый, весь дрожит, лязгает зубами. Вот «рыболов» помочил осторожно ногу в «речку» и отскочил, затем — другую, снова отскочил. Наконец решился и полез. Но как полез! Нам смотреть — и то холодно.

Ну вот — давно надо было сразу окунуться. Мы видим, как «рыболов» ползёт по дну «речки» в поисках крючка, как он там вот-вот захлебнётся, как он хватает воздух широко открытым ртом, вынырнув из воды.

Всё в порядке, можно «удить» дальше. И Мишка снова пристально-пристально смотрит на воображаемый поплавок и никак не может руками, дрожащими, скрутить воображаемую цигарку, потому что снова «клюёт».

Посмотреть на это зрелище приходит вся батарея, включая дядек.

Вот тебе и шкеты.

Про грузина Надара Дадалишвили можно было бы не рассказывать, ведь он не поёт, не рисует, не умеет выбрасывать таких коньков, как Мишка-шельма, а тем более не подпольщик, не партизан, как мы с Санькой, и не сын полка, как Митька Яцук. Но у него широкая душа. Как-то я увидел у Надара перочинный ножик, хорошенький такой ножик с перламутровой рукояткой. Ну и похвалил. Надар очень обрадовался моей похвале и спросил:

— Тебе действительно нравится?

И уже совершенно неожиданно:

— На, бери! Теперь это твой нож.

Начал я отнекиваться, упираться, мол, как это так: этакую вещь и бесплатно бери? Тогда он бросился в обиду:

— Ты мне друг или враг? Бери, говорю тебе!

Чтобы не стать ему врагом, я взял и теперь шикую с Надаровым ножиком, если нужно заточить карандаш или в столовой попадётся толстый ломоть хлеба. Да если ломоть и в рот лезет, то все равно ножиком разрежу, чтобы лишний раз на него посмотреть.

А ещё Надар приглашает всех, кто ему нравится, к себе в Грузию в гости. Разумеется, не сейчас, а через год, на предстоящее лето, когда у нас будет отпуск. Каждому своему гостю он обычно говорит:

— Будешь шашлык кушать, виноград, чебуреки, сациви.

Что это такое, кроме винограда, мы с Санькой не знаем, но думаем, это, пожалуй, вкуснее чем картошка с салом, и драники. А про виноград знаем: в кино видели. Мы с Санькой также приглашены в Грузию.

Правда, нам ещё может быть и отказано, ведь Надар это иной раз делает. Вот Лёву Белкина он сначала пригласил, а затем из-за чего-то они не поладили, и Лёва получил отказ:

— Не поедешь в гости, не будешь кушать виноград, шашлык и чебуреки!

Зато остальные приглашённые могут, конечно, поехать в Грузию. Лишь бы захотели.

А они говорят — шкеты. Да ни одному дядьке Грузии не видеть как собственных ушей. У них нет своего грузина. И в остальных двух взводах нет.

Я, конечно, здесь не про весь свой взвод рассказал. Весь взвод — это двадцать пять человек. Я рассказал только о тех, с кем сейчас вожу дружбу. Но завелись у меня и враги. Немного, правда, один. Это Стёпка Рубцов из Ростова-на-Дону.

Я в своём отделении (а это полвзвода), как известно, по Санькиной милости — «разводящий»: делю за столом суп и кашу. И вот однажды после обеда уводит меня за угол столовой Стёпка Рубцов, коренастый и довольно-таки дебелый хлопец, и воинственно так говорит:

— Ты мне мясо клади как следует, самую большую порцию. Сам не ешь, а мне чтобы было. А не то — помни!

— Это почему же? — немного растерялся я.

— А потому, что кончается на «у», — сурово отрезал Рубцов, пронзая меня злобным взглядом прищуренных глаз, а затем всё же пояснил: — Я из Ростова. Слыхал о таком: Одесса-мама, а Ростов-папа? Мы там не любим таких фраеров, как ты. Мы им делаем — чик! — и ваших нет!

И тут он оттопыренным пальцем энергично ткнул себя в живот, показал, как они там, в Ростове, делают это самое «чик» таким фраерам, как я. И, видимо, чтобы мне не подумалось, что из ростовских блатных он самый последний, пошёл на открытость:

— Кто такой Принц, ты слышал? Так вот — от его имени весь Ростов дрожит и милиция рыдает. А я, — тут он ткнул пальцем себя в грудь, — из его придворных. Запомни — и рот на замок. А мясо чтобы было.

Не поверил я ни единому его слову. Берёт, конечно, на пушку, как у нас говорится. Так ему и сказал:

— Не бреши ты, как собака. А если бы и так, то тут тебе не Ростов. Тоже мне придворный.

— Ну помни, фраер! — пригрозил он мне напоследок, и на том мы разошлись.

Конечно, я никому об этом не рассказал, кроме Саньки, и тем более не донёс капитану Захарову. И не потому, что я боюсь этого «принца», а потому, что не хочу быть фискалом. Санька тоже не хочет. Он только посоветовал:

— Плюнь ты на него и разотри.

И я плюнул. Лишнего мяса, если оно попадётся в супе, ему как не давал, так и не даю, а «придворный принца» всё время молча сверлит меня злобными глазами. И я так думаю, что узел на рукаве моей гимнастёрки, за который я чуть не отхватил внеочередной наряд, — не его ли рук дело.

Словом, в семье не без урода. А так все наши хлопцы — золото, не говоря о нас с Санькой, и поэтому обидно нам слушать от других взводов, что мы — шкеты.

Вот офицеры говорят, что они знают о нас всё на свете, что видят каждого насквозь, что слышат, чем мы дышим. Конечно, знают, видят и слышат, но не всё. Они знают нас только на учёбе, по нашему поведению в строю, по нашему голосу, когда мы дневалим или дежурим и подаём команду «смирно» при их появлении. Но не всю ту жизнь, что учёба, строй и дежурство. Это только часть нашей жизни, остальное же, главная его часть — вне строя и дежурства. Оно в наших мыслях и душах, чувствах и во взаимоотношениях между собой. Всего этого наши офицеры, по-моему, и не знают. Они даже не догадываются, какое соперничество, какая сокровенная война идёт между дядьками и шкетами. Дядьки нас презирают, смотрят сверху вниз с высоты своего роста, у них свои разговоры, больше про девчат. Мы, шкеты, относимся к ним шутливо-насмешливо, подвергаем сомнению их рыцарские достоинства, их превосходство над собой, и это их задевает за живое.

За наши подъегорки они щедро расплачиваются с нами щелчками по «кочану», а то могут сделать и «уксоля». Поймает тебя этакая дубина, обхватит твою голову рукой, прижмёт к себе, что не пошевелишься, затем плюнет себе на большой палец другой руки и проведёт мокрым пальцем по твоей голове против шерсти. Раз проведёт — один «уксоль», два раза — два «уксоля». Да ещё прижимает палец вовсю. Это очень больно, аж слёзы выступают. Так, видимо, было больно тем, с кого индейцы снимали скальп. Что ты хочешь: сила есть — ума не надо.

Правда «уксоли» делаются редко и не всеми дядьками. Но есть там у них один дуралом по фамилии Лобан. Вот тот на такую расправу над шкетами — мастак. Однажды наш Пискля, самый меленький у нас хлопчик Костик Лемешко, прибежал в расположение взвода весь в слезах. Только что в умывалке Лобан сделал ему три «уксоли». Вся Костикова вина перед Лобаном была только в том, что он огрызнулся и сказал:

— Дядь, достань воробушку!

Мы все возмутились и даже советовали Косте доложить если не капитану Захарову, то хоть старшине, потому что три «уксоли» — это уже много. Это уже слишком дала волю рукам эта дубина. Но Костя докладывать отказался наотрез. Он — не фискал, он сам ему покажет, этому Лобану, он отомстит. С этого и началась война между шкетами и дядьками.

Неприятности у дядьки Лобана начались уже следующим утром. Он и его товарищ опоздали в строй на физзарядку, и старшина влепил им по выговору и предупредил, что при повторении опоздания даст по внеочередному наряду драить гальюн — туалет. А они оправдывались, кто-то им, видите ли, переставил ночью ботинки: у одного оказались оба левые, у другого — оба правые. Пока разобрались, так и опоздали.

Шкеты сразу догадались, чьих рук это дело — нашего Пискли, вот только никто не мог понять, когда он успел сделать такую диверсию. Все мы только подивились его выдумке, все её одобрили и между собой от души посмеялись. Будут знать, как нос задирать. Мы, видите ли, шкеты, а они гвардейцы, черти долговязые.

— Подождите немного, он у меня ещё и ваксы подъест! — поклялся перед нами Костик.

Прошло два дня, и наш мститель сдержал слово. Наесться, правда, Лобан ваксы не наелся, а зубы почистил. Вакса была так удачно замаскирована в коробку с зубным порошком, что Лобан её и не заметил — окунул щётку в порошок и давай шуровать по зубам. Ну и смеха было, на всю умывальню! Вся батарея хохотала, чуть не ползала, особенно — наш взвод, глядя на то, как Лобан то посмотрит на свою щётку, то её понюхает и недоумённо спрашивает:

— Хлопцы, откуда тут вакса?

Откуда. Пусть не будет такой лёгкий на руку, так и ваксы не будет на зубной щётке. Вот теперь пусть поплюёт, словно верблюд.

Затем наступило затишье. Сердце нашего Пискли смягчилось. Но неожиданно война вспыхнула снова. Это, я бы сказал, был её грузинский период. Обиженный тем же Лобаном, Надар Дадалишвили аж скрежетал зубами.

— Всё — кровная месть! — кипел он.

Все, кто это слышал, пытались успокоить Надара, чтобы дело до крови не доходило, а то ещё, чего хорошего, зарежет человека из-за щелчка по «кочану». У них там, в Грузии, говорят, с этим просто: чуть что — сразу кинжал.

— Не будет кинжал, — успокоил нас Генацвале, и все мы, затаив дыхание, немного чего-то побаиваясь, начали ждать Лобановой крови без кинжала.

У нас у всех завелась такая глупая привычка — ляжем спать, начальство всё разойдется, и то в одном углу казармы, то во втором начинаются дуэли на подушках. Подушки то летают, словно пушечные ядра, то дуэлянты, взяв их за рога, порют друг друга, аж перья летят. Конечно, не каждый вечер, а были такие баталии. Начинали их время от времени и Лобан со своим соседом.

Вот однажды они разбаловались: Лобан соседа подушкой — цоп, а тот в ответ — шмяк! И вместо шаловливого смеха раздался тут на всю казарму крик и вопль. Прибежал дежурный, подхватились соседи, зажгли свет — сидит Лобан и сверкает хорошим такой синяком под глазом. Посмотрели в соседскую подушку, а в наволочке — изрядный кусок кирпича. Сосед божится-клянётся, что он туда его не клал, а пострадавший не верит. В казарме шум, только наш взвод «спит».

Тут кто-то предположил:

— Это, наверное, шкеты. Наш взвод сразу проснулся:

— Ага! Ты попробуй докажи!

Столпотворение стояло в казарме до полуночи, пока кто-то не крикнул.

— Атас! Дежурный по училищу!

Дежурный по училищу — офицер. Свет вмиг погас, и батарея притихла — спит. Утром комбату никто об этом, разумеется, не доложил, а на его вопрос, откуда у Лобана такой прекрасный фонарь, тот свалил всё на косяк двери, в который он будто ненароком врезался.

— А косяк цел? — ехидно спросил подполковник Асташевский, на чём и закончилось. Следствия не было. Но теперь дядьки смотрят на нас совсем косо.

И тут у нас произошла измена. Как раз наступила моя очередь рассчитываться за обиду с тем дылдой Лобаном. Ох, и хитрую же я придумал против него штуку. Три дня я подкарауливал момент, когда в казарме никого не будет, и подкараулил. Я разобрал Лобанову постель и поставил её на живую нить, чтобы тот, кто на неё ляжет, загремел в тартарары. И Лобан загремел. Правда, ничего с ним не случилось: не ударился, не набил шишки, а только немного испугался. И снова возник вопрос — кто? Вот тут меня и продал «придворный принц» — Стёпка Рубцов. В последнее время он стал большим приятелем с Лобаном, всё время возле дядек ошивается, преданно смотрит им в рот, а они за это похлопывают его по плечу. Видимо, купил их своими ростовскими байками.

Лобан расквитался со мной тремя «уксолями», погрозил во второй раз пять отвалить и сдуру признался, откуда ему известно о постели.

Весь наш взвод объявил Стёпке бойкот. Все поклялись не разговаривать с ним до могилы и не смотреть даже в его сторону. Такие бойкоты мы иной раз объявляем тем, кто перед нами провиниться, но всего на неделю-другую, а тут — до могилы. Измена товариществу — хуже ничего быть не может, это даже хуже кражи.

Стёпка почувствовал, что такое бойкот, сразу. С ним никто не разговаривает, никто не отвечает на его вопросы, все смотрят на него с брезгливостью. Он ходит между нами, словно побитая собака, пытается к тому-другому подлащиться, чуть не виляет хвостом. Вокруг немая стена. Пусть идёт к своим дядькам-покровителям и лижет им пятки. Мне иной раз даже жалко его, но выразить этого не могу: тогда я сам буду предателем.

В чём-чём, а в учёбе у нас большая строгость. Здесь не поленишься. Капитан Захаров с присущей ему щепетильностью проверяет классный журнал каждый день, и мало того что проверяет, он завёл себе тетрадь, куда записывает все наши отметки. Бывает, что и сам забудешь, по какому предмету у тебя тройка, а Педант тебе напомнит. А тут, братки, ставят тройки за то, за что в нашей сельской школе отвалили бы пятёрку.

Записывает капитан, кроме оценок, в свою тетрадь и ещё что-то интересное о нас. Нам думается, что эти записи не слишком лестные, и каждому хочется в них заглянуть. Но это никому ещё не удалось: «чёрную» тетрадь, как она у нас называется, хоть обложка на ней и зелёная, капитан не оставляет на столе ни на минуту, а носит её в полевой сумке.

Ну, с капитаном понятно: он наш командир, и не просто командир, а воспитатель. Ему нужно всё знать до мелочёвки. Но раз в неделю классные журналы всех взводов носят и подполковнику Асташевскому, который просматривает их в своём кабинете — канцелярии батареи. После просмотра того-сего в кабинет вызывают на «беседы», которые мы называем санобработкой. Только из бани человек может выйти таким красным. Нам, шкетам очень по душе, когда подполковник беседует с дядьками. У нас тогда во взводе праздник.

Между многих «гражданских» наук, которым нас учат, втиснулась и одна военная — стрелковая подготовка. Преподаёт её сам капитан Захаров, наш командир-воспитатель. Это лёгкий для нас с Санькой предмет. Кто из ребят в Подлюбичах не умеет разобрать и собрать карабин? И научил нас этому не школьный военрук с единственной своей учебной винтовкой, да и та с просверлённым стволом, чтобы не стреляла. Научила нас война. Многие наши сверстники даже разбирали снаряды и мины, а если что не разбиралось — в ход шли зубило и молоток. Многие разбирали, но не все разобрали: кто без рук остался и глаз, а кто и на кладбище лежит. Так что карабин для нас — не новость, не большое чудо.

Но капитан умеет обо всём рассказывать так интересно, что уши развесишь. Кажется, покажи ему Глыжковую рогатку, из которой малыш стреляет по воробьям, и то он расскажет о ней что-нибудь небывалое. А тут карабин. Вот и началась история создания стрелкового оружия вообще — с тех пор, когда китайцы выдумали порох, и до наших дней. Долгая это была история — на целый час. А затем началась теория: «стебель-гребень-рукоятка-зуб-отсечка» — и всё это на одной железячине, затворе.

Затвор нам скоро надоел с его «стеблями» и «гребнями», и теперь мы ждём, когда нас поведут на давно обещанное стрельбище. Вот там мы с Санькой, пожалуй, себя покажем. Но на стрельбище всё не ведут и не ведут. Да и сама стрелковая подготовка в классе, когда мы собираем и разбираем карабины, бывает редко. Проклятая химия — гораздо чаще. А в ней, как ни стараюсь, я не понимаю ни уха ни рыла. Правда, тяну на четвёрку при помощи шпаргалок.

Светлый день настал для нас с Санькой, да и для новых наших товарищей, когда в расписании уроков вычитали неожиданное для себя: «ознакомление с материальной частью артиллерии». Вот когда оно начинается. А то — карабин. Да с карабином только пехота воюет. А мы — артиллеристы. Значит, нам пушки подавай. Вот только не понимаю, почему знакомить с той самой материальной частью нас поведут в какой-то артиллерийский парк. Не понимаю, а спросить стесняюсь. До смерти не люблю, когда надо мной смеются.

В моем представлении парк — это то место, где гуляют люди, когда им нечего делать. Видели мы это с Санькой собственными глазами. Однажды, когда мы носили на базар продавать щавель и рано распродали, ведь товар пошёл ходко в тот день, захотелось нам погулять по городу, на людей посмотреть и себя показать. И попали в парк. Вход был платный, но билеты недорогие. Прикинули, так цена им — одна кучка щавеля. Ну и не поскупились — пошли. И я вам скажу, не пожалели.

Было для нас в парке красиво и интересно. Высокие старые липы стоят ровными рядами, дубы и различные другие деревья, названий которых я не знаю и сейчас, так как не видел таких в Подлюбичах. Дорожки вокруг ровные, подметённые, аж приятно по ним идти босыми ногами. И множество цветов: и на разных грядках, и по обеим дорожкам. А посреди парка громкоговоритель играет духовую музыку, тут же танцуют разные танцы городские кавалеры и дамы. Постояли и мы здесь с мешками-крапивниками под мышками, в которых носим обычно свой щавель. Когда над нами начали посмеиваться разные франты, а больше — франтихи, подались к развалинам бывшего княжеского дворца. Там тоже было интересно: пленные немцы разбирали битый кирпич. Словом, гуляли мы по парку долго, пока нас ноги носили и животы не подвело под девятое ребро с голоду. А как же, зря разве мы деньги платили?

Вот таким я представляю себе парк. Так то же — культуры и отдыха. А что значит артиллерийский парк, в который мы пойдём? Неужели там также и деревья, и цветы? А между деревьев и цветов стоят, видимо, пушки, и гуляют там одни артиллеристы. Скучно одним, без девчат.

Каково же было удивление и разочарование, когда это оказался голый двор, без единого деревца и кустика, а на его плацу стоит несколько разных орудий. А они — «парк»! Сказали бы — пушечное стойбище или ещё как. Видимо, тот, кто это выдумал, настоящего парка и не видел.

Капитан Захаров построил нас перед пушками и долго, подробно объяснял, какая из них как называется и какая между ними разница, для чего каждая из них служит. Раньше мне было всё равно: пушка — и хватит. Нет, пушка пушкой, а гаубица гаубицей. Пушка с длиннющим стволом и стреляет напрямую — в лоб. Из неё лучше всего по фашистским танкам палить. Горят как миленькие. А у гаубицы ствол короче и больше задран вверх. Вот из неё можно и через гору снаряд перебросить прямо врагу на голову. Из одного пушечного ствола можно два сделать для гаубицы. Это только не артиллеристам все пушки кажутся одинаковыми. А мы теперь с Санькой знаем, что и к чему.

Немного уже образованные, на перемене, который объявил капитан на десять минут и ноль секунд, мы с Санькой и Толиком Гетманом подошли к солдатам, которые в самом конце двора чистили, по нашему теперь разумению, гаубицу. Солдат было всего четверо с сержантом во главе.

— Гаубицу чистим? — спросил я, поздоровавшись, чтобы не думали, что мы здесь лыком шиты.

— Правильно, товарищи будущие лейтенанты, гаубицу, — подтвердил солдатский сержант, вытирая промасленные руки паклей. — А вы тут что, на экскурсии?

Этот вопрос показался мне нелепым и немного обидным, а сам сержант — непонятливым, недалёким человеком. Что же он, не видит, какие у нас на погонах эмблемы? А если видит, то мог и сообразить, что мы ему — не пехота, чтобы ходить в артиллерийский парк прямо на экскурсию. Пушки для нас, артиллеристов, — обычная обыденность.

— У нас тут учёба, — объяснил я непонятливому сержанту.

Его солдаты также перестали работать и прислушиваются к нашему с сержантом разговору. Мне кажется, что они скептически поглядывают на нас, на нашу форму — брюки навыпуск и хромовые ботинки. Сами же известно в чём — в кирзачах.

— И многому вы уже научились?

Признаться, что мы только ещё начали, что сегодня мы здесь первый раз и, выходит, будто и действительно на экскурсии, нам не хочется, и меня чёрт потащил за язык:

— Порядком!

Получилось это у меня довольно вызывающе.

— Ну-у, — с уважением продолжил сержант, — тогда другое дело.

Солдаты с улыбкой между собой переглянулись. Пускай себе переглядываются: они — только солдаты, а мы будем офицерами. И тут сержант как-то по-свойски, искренне нас попросил:

— Хлопцы, не в службу, а в дружбу, нам тут некогда, вы сходите в мастерскую — вон она рядом — и принесите нам ось канала ствола. Скажите, что я просил, и вам дадут. Ефрейтор там есть, артмейстер.

Ну что же, если бы он нам приказал, то, может, и не пошли бы, потому что чужой, незнакомый сержант — небольшой для нас начальник. А тут человек попросил — нужно уважить. Мастерская, приземистое кирпичное здание, была действительно за каких-нибудь сотню шагов, и мы все трое побежали за той осью.

— Какую ось? — переспросил нас ефрейтор, который рылся до нашего прихода в каких-то железяках на верстаке. Руки у него были чёрные от металла, такая же гимнастерка и брюки. Еле-еле он догадался — какую, а догадавшись, аж засмеялся.

— Ну и сержант, ну и даёт. Скажите ему, что у меня нет такой оси. Была да погнулась, надо выпрямлять. Так и передайте.

Так мы и передали: была да погнулась, артмейстер будет её выпрямлять. Вы бы услышали, какой возле гаубицы грянул хохот. Все солдаты смеются, а сержант и голос потерял, только сипит.

В конце концов мы догадались, что с этой осью что-то тут нечисто, что мы влипли в какую-то смешную историю. А в чём её секрет, не знаем.

Не повезло нам и тогда, когда прибежали к своему взводу. Он уже стоял в строю, и капитан, глядя на свои часы, строго спросил, почему опоздали аж на тридцать секунд. А полминуты в артиллерии — это нам не шуточки, когда снаряд пролетает всего за секунду почти километр. За это время можно из пушки выстрелить, посмотреть в бинокль, попал ли снаряд в цель, сесть и закурить. И вообще: точность — вежливость королей и главное достоинство артиллериста, мумба-юмба. Словом, взял нас Педант в такой оборот, что деться некуда. Должны были мы защищаться, валить вину на того сержанта-шутника. Мы хорошие, это он нас заставил носить ось канала ствола.

— Ну, тогда другое дело, — засмеялся капитан и сменил гнев на милость. Позволив нам стать в строй, он сказал: — Это старая артиллерийская шутка-насмешка над новичками. Помню, и я на эту удочку когда-то попался. Ведь канала ствола — это всё равно что дырка от бублика. Слушайте все, чтобы не попадать в смешное положение…

Ну и жук тот сержант, ну и хитрюга. На чём он нас подкузмил, на такой простой вещи.

Во взводе дядек ещё не было занятий в артиллерийском парке, и наш Пискля вечером разыграл дядьку Лобана.

— Вот скажи, — пристав он к нему, — какая ось в канале ствола? Ага, и не знаешь.

— Отстань, — отмахивается Лобан от шкета, — железная.

— Сам ты дубовый! — триумфально смеётся Пискля и ловко увиливает от щелчка по «кочану».

Так мы и живём себе. Санька командует отделением, я — «разводящий» за столом, с переменным успехом идёт война между нами и дядьками. Первое знакомство с пушкой добавило всем артиллерийской гордости. Теперь мы ещё с большим презрением смотрим на гражданских учителей. Словом, всё установилось, всё идёт своим чередом, и ничего нового мы уже в своей жизни не предвидим. А оно возьми и объявись.

Я и слова такого не слышал — этикет. В один обычный день мы вычитали его в расписании уроков. Что это ещё нам за наука? С чем её едят? Она гражданская или военная? Это было для всех полной неожиданностью, потому что и учебников нам таких не дали, и в классном журнале для неё не отведено специальной страницы.

Первым, кто нам разъяснил её суть, был Коля Кузнецов — самый городской из всех городских человек. Что не говори, москвич.

— Эх вы — лапти! — презрительно сказал он. — Простой вещи не понимаете. Этикет — это правила обращения с дамами.

И показал нам эти правила наглядно: галантно поклонился, помахал по полу ногой, помахал рукой, будто в ней и впрямь была мушкетёрская шляпа — и всё это в мою сторону:

— Извините, мадам! Пожалуйста, мадам! Пардон-мерси!

Если в этом и весь этикет, тогда нашему москвичу по нему пятёрка обеспечена. Да и мы, немного потренировавшись, могли бы добиться успехов. Только скажите, пожалуйста, где это вы видели, чтобы военные перед домами подметали пол своими пилотками? Да меня убей и зарежь, перед Катей я так не буду выпендриваться эдаким манером. Она же подумает, что я издеваюсь или с ума сошёл. Шутит, конечно, наш москвич. Но что разговор идёт именно о манерах, это мы поняли, этому мы поверили, так как нашлись и ещё такие, которые слышали нечто подобное про этикет. Поверили мы сейчас и в слух, что наш генерал из бывших дворян. Он как будто перешёл на сторону Красной Армии в гражданскую войну, будучи ещё молодым прапорщиком. Перейти он перешёл, а своих замашек не бросил и сейчас. Вот по его милости мы и будем изучать за здраво живёшь лишнюю науку. Это он придумал, чтобы в его училище был этот самый этикет. И я верю этим разговорам, ведь не зря же он, если помните, на приёме в своем кабинете мне талдычил: офицер должен быть культурным, офицер должен быть культурным!

Наш взвод разделился надвое: одни — за, другие — против этикета. По-моему, это лишнее. Мы и так хлопцы хоть куда: глупости не скажем, чужого не возьмём. А поклоны бить — извините. Жаль, что не от нас только это зависит: велят — будешь учиться.

Все преподавательницы и преподаватели приходили к нам в класс сами. Сами и представлялись, кто они такие. А тут уж, видимо, по этикету новую преподавательницу привёл в класс капитан Захаров.

— Алла Аркадьевна, — как-то торжественно объявил он, — прошу любить и уважать. Она будет преподавать новый предмет.

Алла Аркадьевна нам с Санькой очень понравилась, и мы с ним многозначительно переглянулись. По-моему, таких я до сих пор и нигде не видел, кроме разве что в кино. Русые пышные волосы, личико такое аккуратненькое, глаза с чёрными ресницами, нос в меру и полные алые губы. И вся — словно кукла. Если бы где просто так встретил, то и не подумал бы, что она уже учительница, да ещё и по такой науке, как этикет. Девушка — и хватит.

Хлопцам она, видимо, тоже пришлась по сердцу, потому что все притихли, смотрят на неё во все глаза. Да у нашего капитана губа не дура. Ни на одном уроке, которые проводят другие преподаватели, он не присутствовал, только на нашей самоподготовке читает романы, а тут расселся на последнем ряду и не собирается идти. Что он, в этикете, по-вашему, не петрит, что собрался урок слушать? Тут и слепому видно, что приворожила его эта Алла.

В классе повеяло сладким ароматом духов, и она защебетала про свой этикет. Правду говорил Коля Кузнецов — это всё про вежливость. Ах, какие мы должны быть воспитанные, какие галантные, всем давать дорогу, здороваться со старшими и даже между собой, а перед девчатами и женщинами так бегать, как будто они все принцессы или княжны. Мы должны быть рыцарями. Словом, нелёгкая нам досталась участь, рождённым мужчинами.

Мы не столько слушаем, сколько смотрим на неё, и под нашими взорами она часто краснеет. От сверхвоспитанности, что ли? А может, от скептических улыбок? А скорее всего потому, что мы же — не дети, а хлопцы на подбор, хоть и шкеты. И все в погонах. Это тебе не гражданские скворцы.

Когда она уж очень распевалась про девчат и женщин, про деликатность обращения с ними, один из «рыцарей», по-моему, Мишка Цыганков, из-за моей спины отозвался вслух:

— И в очереди за хлебом уступать?

Алла Аркадьевна растерялась и в который уже раз закраснелась вишней. Но тут её выручил капитан.

— Разговорчики! — строго осадил он любопытного. — Вам говорят про этикет, а вы вопросы задаёте без разрешения!

Так Мишкин вопрос и остался без ответа. Видимо, этой пигалице-красотке, и капитану с ней вместе не чего сказать. Очередь за хлебом — не рыцарское гульбище: уступишь — сам будешь голоден. Вот как тут быть, чтобы и хлеба добыть, и рыцарем остаться?

На перемене у нас только и разговоров было, что про Аллу.

— Вот, этикетка! — показал большой палец Коля Кузнецов, и мы с ним согласились.

— Ничего себе, — сказал и КостикПискля.

Один только Мишка Цыганков не может жить без «цирка». Сложив губы бантиком, он прошёлся перед нами по-девичьи и прощебетал голосом Аллы Аркадьевны:

— Вы должны быть рыцарями, мальчики.

Не успели мы вдоволь рассмеяться, как из класса выбежал Лёва Белкин, а за ним вдогонку — наш художник Расошка. Художник делал попытки выхватить из Лёвиных рук какую-то бумагу, а тот со смехом отбивался. И вот бумага пошла по нашим рукам. Это оказался портрет Аллы. Не то чтобы очень, но этикетку в нём узнать можно. Значит, наш художник уже готов — влип по уши, влюбился. Острый на язык Коля-москвич на это сказал:

— Любви все возрасты покорны.

Следующие занятия Аллочка-этикетка, как мы сейчас называем новую преподавательницу, проводила уже не с одним нашим взводом, а со всей батареей вместе. Проходили они в столовой, когда уже всё училище пообедало. Нашу батарею с обедом специально задержали, и мы ради науки ходили голодные целый лишний час. Это чтобы на занятиях нам никто не мешал. Дело серьёзное — Аллочка будет нас учить культурности. Это мы так сами догадались, ведь какая же может быть ещё в столовой наука.

И вот на наших столах кроме нарезанного хлеба и бачков с супом белые салфетки, вилки и тупые, словно бабушкина мотыга, ножи. Это всё называется сервировкой стола. Правда, вилки на столах всегда есть, если мы и не учимся есть, а просто едим, но ими мало кто пользуется, разве уж какой большой интеллигент.

И начались мучения и смех: салфетку за воротник, словно маленькому слюнявчик, вилка — в левую руку, нож— в правую. Кому это нужны такие манеры? Да меня бабушка всегда по левой руке била за столом, когда я брал ею что-нибудь, кроме хлеба. Да я свой век прожил без разных там вилок и, когда было что кушать, никогда из-за стола голодным не вылезал. А тут котлета — наполовину с хлебом, и её нужно резать, словно у тебя зубов нет. А попробуй её ещё до рта донести левой рукой да на вилке. Нет, ложка — более надёжный инструмент: и быстрее, и поудобнее.

Но вилки ещё что? Не в них вся культура и весь этикет. Тут надо кушать так, будто тебе и не хочется, спокойно, рассудительно, словно телёнок жвачку жуёт. А ведь мы привыкли — аж за ушами трещит — не жуём, а «рубаем». Нам эти манеры не шли не ехали. Когда смотрят на нас Аллочка и офицеры, манерничаем, а как только отвернутся — опять по-своему. И урок культурной еды закончился досрочно.

— Всем и всё понятно? — спросила Алла Аркадьевна, вдруг увидев быстро опустевшие тарелки.

— Нет, — нашёлся шутник во втором взводе, — вот если бы снова повторить.

Батарея расхохоталась, а Этикетка покраснела.

Тут офицеры на нас прикрикнули, и на этом занятия закончились. А ужинали мы уже по-человечески, без барских замашек. Конечно, мы поняли, как ведут себя за столом согласно этикету, но ведь это, наверное, нужно не каждый день и не везде, где-нибудь только в больших гостях. Позовут — не подкачаем, покажем и этикет.

А между тем некоторые из нашего взвода часто начали вздыхать. И не без причины. Видимо, здесь виновата Аллочка. Один из таких мучеников — Коля Кузнецов. Её портрет, нарисованный Расошкой, он тогда в коридоре хозяину так и не отдал, хотя и подъегорил, что любви все возрасты покорны.

— Я отдам его ей, — пугал он бедного художника, и тот бледнел при этом и краснел. Но портрет оказался в Колиной тумбочке, прикреплённый к внутренней стороне дверцы. Правда, повисел он там мало — сорвал Юрка-старшина. Словом, мы знаем цену Колиной бравады — страдает тайно.

А чувства Вани Расошки на виду. Этот всё рисует и рисует даму своего сердца по памяти. Два новых портрета Аллы-красотки наш капитан уже отобрал у него на самоподготовке. Мы думали, что ему сразу будет от капитана нагоняй, но с первым портретом обошлось. Педант только внимательно посмотрел на это рисование и в задумчивости сказал:

— так-с, мой юный друг, вам нужно не здесь учиться, но если вы уж попали сюда по воле судьбы, то будьте добры изучать тригонометрию.

А нагоняй уже был на второй день за новый портрет.

Лёва Белкин тоже сейчас почему-то часто поёт в пустой умывалке:

Так не все же умеют рисовать и петь. Есть вздыхающие и незаметно. А Мишка Цыганков очень смешно показывает на перерывах наших мучеников, то закатывая глаза под лоб, то хватаясь за сердце с самым несчастным видом.

И вот однажды…

Это произошло на уроке танцев, которые также входят в этикет. Я не верил когда-то Юрке, что здесь будут нас учить и танцевать. Так вот учат. И не какой-нибудь там «Сербиянке». И не под балалайку, не под гармошку с бубном, а под духовой оркестр. Видимо, ждут нас в дальнейшей нашей службе частые балы, поэтому танцы здесь все бальные: вальс, краковяк, падекатр, падеспань, или, как мы его называем, «пойди спать».

Но пока что мы взялись только за вальс. Алла-этикетка сначала учит нас, как приглашать даму. Их, оказывается, приглашают не так, как мы Катю с Сонькой: «Эх, пойдём потанцуем!» Здесь надо кланяться. Разумеется, не так, как перед иконой, а только головой так кивнуть, будто она хочет у тебя отвалиться. Притом обязательно и каблуками хлопнуть. Так полагается по этикету.

У нас дам нет, и поэтому батарею разделили надвое: половина — кавалеры, половина — дамы. Я — кавалер, а Санька — дама. Я покачал головой, Санька поприседал, расхохотался и поменялись ролями: я поприседал, а Санька покачал головой. И все так. По команде Аллы Аркадьевны. Затем она громко похлопала в ладоши и звонко на весь спортзал объявила:

— Показываю вальс. Кто у меня будет кавалером?

Я боялся, чтобы меня не выбрала, так как танцор из меня лыковый, только ноги ей в туфельках оттопчу и наделаю смеха. Но она прошла мимо нашего взвода, мимо третьего и второго и выбрала себе гренадёра из первого, правофлангового. И кого вы думаете? Лобана! Все шкеты чуть зубами не заскрежетали. Я уже не говорю о наших «рыцарях», дамой сердца которых она была. Это был для них удар, чёрная измена.

А Аллочка-красотка, будто так и надо, летает бабочкой под звуки оркестра по спортивному залу вокруг своего «кавалера», только туфельки мелькают. И Лобан, холера, от неё не отстаёт, аж покраснел весь то ли от волнения, то ли от гордости. Словом, преподнесла Алла наглым поклонником хорошую пилюлю.

Показывая нам, как это делается, Алла Аркадьевна танцевала с Лобаном целый урок, о чём-то с ним даже переговариваясь. Батарея тоже танцевала, аж стены спортзала были тесны. А вечером «кавалер», ложась спать, своим хлопцам хвастался, что проводил Аллочку после занятий вплоть до КПП. У него вроде и уговор с ней есть встретиться и пойти в кино, когда нас пустят в увольнение. И это таким шёпотом, что всей казарме слышно.

— Все они такие, — утешил своего соседа Ваню Расошку наш Пискля.

Все так все. Этот Лобан и соврёт — дорого не возьмёт. Послушаешь его, то все девки перед ним ниц подают штабелями. А я думаю, что наши с Санькой не такие. Подлюбские девки верные.

Как моя бабка говорила, дома и солома съедобна. Это я насчет того, что хоть и кормят нас с Санькой в училище по курсантской норме, хоть и водят здесь по два раза в неделе бесплатно в кино, хоть мы здесь чистые и ухоженные, а родной двор снится. Иной раз как захочется домой, так хоть вой. Ну, кажется, что я там хорошего в своей жизни видел? Постную картошку, латаные штаны, плуг да косу с детства? Но глупое сердце умную голову не слушает. Ему не прикажешь. Тянет, и всё тут. Всего того дурного будто и не было, осталось в памяти только хорошее, а что — и сказать трудно. Всё! Запах сена, костры в ночном, щебетание воробьёв на вербах, мальчишеская вольница, бабушкин насмешливый и мудрый голос, отцовские руки в сосновой смоле — живице, Катин смех, преданные Жуковы глаза, надоедливый Глыжка — у каждого своё. Даже то, что отец как-то дал порку, вспоминается сейчас с умилением. Правильно дал: не надо было топтать гряды под дедовской грушей. Мало ли что они сладкие. Это не оправдание.

Старшекурсников каждое воскресенье пускают в увольнение. И в субботу — сразу после занятий. А мы только с завистью смотрим, как они, начищенные, отутюженные и счастливые, поспешно бегут то один, то второй, то целой группой за ворота КПП. Некоторых из них за воротами ждут девушки и реже — матери. А кого здесь никто не встречает, те — ноги в руки и с ветром наперегонки — в город. У тех, наверное, свидания в парке или где-нибудь возле кинотеатра. А нам остаётся только смотреть им вслед сквозь щели в ограде. Одно утешает, что и они были когда-то салагами, и не только они, а даже генералы. Дождёмся и мы своего времени. Но когда нас отпустят, то не побежим в парк сломя головы, мы полетим прямо домой, потому что нет уже терпения слушать, как Гетман из Репок поёт: «Гляжу я на небо и думку гадаю».

А проклятый Маятник всё нас не отпускает и не отпускает. То он на генерала ссылается, мол, генерал не позволяет, хотя мы и знаем, что Батя хороший, то он пугает тем, какие опасности нас ждут в городе, будто военный патруль нас там только и ждёт, чтобы схватить за неотдачу чести офицеру, то ещё какую причину придумает. Нашёл кого пугать. Пусть нас патруль сначала догонит. Не знаю, что салагам из второй батареи говорит их командир, подполковник Барданос, но и те ещё в увольнении не были.

Как ни странно, а легче это переживают далёкие. Подруг жизни они ещё в городе не завели, а в Грузию или даже и в Репки за несколько часов туда и обратно не сбегаешь. Они с этим смирились и живут от письма до письма. А тут же близко локоть, да не укусишь. Приходится и нам жить от письма и до письма.

Но пишут нам с Санькой из Подлюбич не густо. И особенно — мне. Бабка не умеет, отцу, видимо, некогда, чтобы часто писать, а из Глыжки известный писарь: начертал однажды аршинными буквами, о том, что некий Коля хотел у него отобрать гильзу от ракеты и они из-за этого подрались. Мол, в обиду он себя не даёт и я могу здесь быть спокойным. А у кого какое здоровье, так и не помянул.

Правда, с Катей переписка у меня завязалась частая. Такая частая, что не хватает и о чём писать. А тут ещё подполковник строго предупредил, чтобы мы в письмах не выдали военную тайну и особенно чтобы его фамилию — Асташевский — не выдали, ведь шпионы же не спят. О порядках в училище — тоже нельзя. Вот я и пишу только о том, что шпионам без пользы: что мы тут учим, какую книжку новую прочитал, какое кино нам показывали, как нас кормят. По-моему, в этом особой тайны нет. Разве вот про продукты. Но пусть знают, что мы здесь не голодны. Как однажды сказал наш капитан Захаров, чем лучше у нас аппетит, тем страшнее будет снабженцем и империализму.

А ещё, чтобы Кате было интереснее, я кое-что выдумываю. Мол, мы уже стреляем здесь из разных пушек и меня чуть не ранило снарядом. Пусть немного девка попереживает, поволнуется — ласковее будет. Вот Санька, тот строчит своей Кучерявке стихами, аж роща гудит. А мне остаётся только завидовать. Если я берусь за стихи, то у меня то слово лишнее, то его не хватает. Угловато как-то получается. А вот душой чувствую — есть у меня что-то такое к Кате в сердце, что просится в стихотворение. Просто так этого не скажешь.

Катя тоже мне ничего такого о чувствах не пишет. Живу с Сонькой на квартире… Хозяйка хорошая… По воскресеньям ходим домой за картошкой… Боится, чтобы не получить двойку — стипендии не дадут… Дома куры подохли — отравил сосед… И разное такое. Но мне всё равно интересно. Особенно по душе то, что в их техникуме скучно — редко бывают танцы. И очень хорошо! Пусть их совсем там не будет. А то ещё познакомиться с каким городским. Городские, они резвые.

В конце каждого письма она приписывает: «Жду привета, как соловей лета». Вот этот «соловей» и берёт больше всего за сердце. А то ещё и цветочек нарисует. В ответ на цветы я начал рисовать артиллерийские эмблемы — пушечные стволы крест-накрест. Нужно, чтобы чувствовалось мужество. Пишет не абы-кто — артиллерист. Пусть ценит.

И вот настал он, тот радостный и волнительный день, когда по батарее разнёсся слух: завтра у нас будет увольнение! Сам капитан сказал, чтобы его помощник, сержант Митька Яцук, подготовил ему список желающих. Заволновался взвод и вся батарея. Как? Что? Кого будут пускать, неужели всех желающих? Нет, не всех, а только кто заслужил — хорошо учиться и дисциплину не нарушает.

Тогда мне конец. Правильно выколото у того ростовского «принца» на руке — «нет в жизни счастья». Однако хоть и со слабой надеждой, но записался и я. Русский язык я уже исправил, на первом же диктанте получил четвёрку. Так что тут подполковнику не к чему придраться. Но ведь он может вспомнить моё опоздание на физзарядку, и ту весёлую забаву «по кочану». Тогда Санька пойдёт один — он заслуженный. Надо будет попросить, чтобы он хоть дома там не рассказывал о моих «успехах» и перед девками не распускал язык. Пусть скажет, что я на дежурстве. А лучше всего — в карауле. Правда, караульной службы мы не несём — всё, что нужно караулить, сторожат солдаты, — но откуда они там знают. Зато звучит весомо. Особенно оценит отец, сам бывший вояка. Он знает, что такое караул.

Но, к моей большой радости, никто меня из списков не вычеркнул, даже подполковник Асташевский. Какой хороший человек. Зла не помнит. А то болтают о нём разное: и придирчивый, и занудливый, и Маятник, и Грызь. Если немного и погрызет, то от них не отпадёт. Ну и народ.

Кто не служил в армии, тот и не ходил в увольнение, а значит, и не знает, какая это радость. Особенно когда ты идёшь первый раз, когда тебя ещё не видели дома в военной форме. Белые подворотнички подшиваются так, как никто их не подшивает и перед генеральским строевым смотром, — ни морщинки, ни складочки. Пуговицы, эмблемы и пряжки давно горят золотом, а их всё чистят и чистят зубным порошком, а ещё лучше — асидолом — специально для этого придуманной мазью. Возле стола с электрическим утюгом очередь, к зеркалу не пробиться — народ собирается в увольнение. Вокруг весёлый смех и гомон: ты куда? а ты куда? а давай пойдём туда. Во взводах идёт временный обмен с теми, кого обидела судьба, кого вычеркнули из списка. Выбираются ботинки по ноге, гимнастёрки не такие широкие в плечах, картузы, которые не лезут на уши. Святое дело — отдать всё лучшее и красивее товарищу. А не отдашь, так и сам потом не проси. Таков закон.

Кому бы мы только ничего не дали и не поменяли, так это дубине Лобану с первого взвода. Это — чтобы он не щеголял перед Аллой-этикеткой, к которой, видимо, и собирается. И куда человека несёт, если это действительно так? Она же, пигалица, хоть и молодая, но ему не пара — лет всё-таки на пять старше его, если не на больше. Возможно, что он пыль нам пускает в глаза: знайте, мол, наших, мелюзга. Конечно, у нас под носом ещё не ходило лезвие бритвы, а у Лобана уже ходит, потому что там растёт какой-то рыженький пушок, который он называет щетиной.

Но пыль или не пыль, всё равно ничего не дадим. Пусть и не просит.

Однако Лобан у шкетов ничего и не попросил. Он и без нас нарядился не только по форме, но и по моде.

Эх, мода-мода, и чёрт тебя выдумал на нашу голову! Даже сюда, в армию, она лезет. Тут же всё расписано и раскрашено: что, как и когда носить. Здесь же форма одежды утверждена самым главным из маршалов. Выше этого, видимо, не прыгнешь. Но мода сильнее и маршала. Она может форму видоизменить.

Нам выдали офицерские картузы, о которых мы с Санькой столько мечтали. Кажется, куда уж лучше? Но такие картузы среди воспитанников училища не в моде. У них, видите ли, козырьки большие, а верх мал. Почти все старшекурсники ходят в картузах, в которых козырёк всего на три пальца, он чуть прикрывает лоб, зато верх большой, словно решето, и так туго натянут, будто барабан. Вот это шик!

А подполковнику Асташевскому такой «шик» не нравится. Он строго предупредил, что если увидит в батарее такого модника, будет тот модник ходить в старом, изношенном картузе, но по форме. А об увольнении пусть и не думает. Он не позволит нарушать форму одежды. Если она кому не нравится, пусть идет прочь с училища и читает в городе вывески по складам. Вот почему мы с Санькой козырьки ещё не урезали, но в батарее уже нашлись такие.

Гимнастёрки у нас тоже не по моде. Их стоило бы и укоротить, чтобы не были такие длинные, словно подол в юбке. Но тут дело поправимое, нужно только уметь подпоясываться, а то можно низ подвернуть и подшить, не отрезая.

Хуже дело со штанами: дудочки! Ну кто, скажите, носит такие брюки, если в моде клёш? Вот матросам — тем позавидуешь. А тут толку из того, что сукно синее и красные офицерские канты. Видно, тот, кто их кроил и шил, ни черта в настоящих штанах не разбирается.

Но и это горе — не беда. Мы уже от старшекурсников узнали, как можно из дудочек сделать клёш. Во-первых, можно разжиться такой же материей, из которой сшиты брюки, и вшить в дудочки клинья. Будет клёш не хуже матросского. Где разжиться? А для этого нужно дружить с каптенармусами. В их каптёрках чего только не найдёшь. Попадаются там и старые, изношенные брюки. Вот из них можно и выкроить клинья. Есть и такой способ, что и вшивать ничего не надо. Можно вырезать клинья из фанеры, которой хочешь ширины. Разумеется, их в штаны не ушьешь, тут другое. Брюки нужно смочить, а затем под горячим утюгом натягивать их на фанеру. А сукно терпит, растягивается, только не надо уже через силу, а то дудочки треснут по швам, а то и расползутся по живому.

Вот если ты это сделаешь да ещё ночь переспишь на тех клиньях вместе со штанами, положив их под подушку, то утром будет у тебя клёш на загляденье. Такой клёш имеет преимущество даже перед расшитым. В расшитых, был случай, хлопцы однажды пришли из увольнения посрамлённые. Им патруль лезвием порезал вставные клинья. Да и в училище начальство надо обгонять — заставит распороть. А клёш цельнорастянутый всех ставит в тупик: и патруль и начальство. Посмотрят, что ничего не вшито, и плечами пожимают. А пройдёт день-другой, и всё становится на место: сукно садится. Вот в этом недостаток такого клёша. Перед следующим увольнением снова нужно его натягивать на фанеру. А штаны же, конечно, не железные — часто рвутся при этом, холера.

Все эти премудрости нам знакомы, но мы с Санькой перед первым увольнением боимся их применить. Может быть, что подполковник сам проверит каждого, раньше чем выпустит за порог казармы. Тогда и не захочешь той моды.

Так оно и случилось. Подполковник всех, кто идёт в увольнение, проверяет сам. Ну, думаю, дядька Лобан погорит, вылетит из строя шпунтом. И тогда мы ему весело споём «напрасно старушка ждёт сына домой» Под «старушкой» имея в виду Аллу Аркадьевну, конечно.

Но Лобан оказался не таким лопухом, как нам думалось. Он встал на проверку в обычном обмундировании и, только получив записку об увольнении, пошёл переодеваться в модное, одолженное у кого-то из батареи второкурсников. Там у него нашлись приятели. Ничего — не погорел здесь, так в городе, даст бог, схватят патрули.

И вот мы с Санькой, осмотренные комбатом с головы до ног и благословлённые им на хорошее поведение в людях, уже за воротами КПП. Впереди почти полсуток воли — иди куда хочешь, беги на все четыре стороны. И планы у нас прямо-таки наполеоновские — идти и всех покорять своим видом и подарками. Мы сегодня люди богатые. У меня за плечами вещевой солдатский мешок, а в нём для бабушки два брусочка душистого мыла, которые были выданы мне для умывания. Я их сберёг, сам пользуясь обмылками, что оставались после бани. Пусть старуха хоть в конце своей жизни помоется туалетным мылом, пусть понюхает, как оно пахнет. Она век такого не нюхала.

Отец тоже будет рад, ведь я несу обратно его солдатские ботинки, в которых он провожал меня в училище. Только он сейчас их не узнает. Я наваксил их казённой дармовой ваксой так, что аж блестят. А главное — старшина Хомутов сносил их в нашу мастерскую, и там их так подбили, что сноса не будет. Даже железные подковки есть на каблуках и носках. Тут, конечно, спасибо старшине. Я его не просил ремонтировать, так как даже не знал, что это можно. Это он сам, посмотрев на них, сказал:

— Что же ты понесёшь отцу такие развалюхи.

Сейчас ботинки вроде новые. Чем не подарок?

Есть и Глыжку как обрадовать: пара артиллерийских эмблем, два пера для ручки, карандаш и десятка два кусков сахара. Эмблемы и перья, конечно, — мелочь, они есть у нас в запасе, а вот с сахаром получилось неловко. Уже зная, что пойду в увольнение, я вчера за ужином и сегодня на завтраке пил чай постный. Это заметил Генацвале и прицепился, почему это я пощусь. Чтобы он чего не подумал, пришлось признаться, что брата хочу угостить. Тогда Надар блеснул глазами.

— Ты мне друг?

И свой сахар отдал. Санька, Лёва и Гетман также отказались пить чай с сахаром. Неловко получилось. Но теперь парень хоть во рту посластит. А я, если дома разживусь яблоками, то отблагодарю.

Санька тоже несёт своё мыло матери. Словом, мы идём домой не с пустыми руками. И не с пустыми карманами. Нам выдали оклады за месяц по солдатской норме. Так что хлопцы и при деньгах. И, по нашему разумению, не малых. Так мы прикинули, что, может, хватит сфотографироваться и перед своими ухажёрками шикануть — купить им граммов по сто конфет-подушечек с повидлом внутри, а то и по двести. Души у нас широкие. Конечно, неплохо было бы сводить их и в городское кино, но это уже как хватит средств.

Город мы миновали быстро, как сейчас можем сказать, форсированным маршем, и нигде, к счастью, не встретили патруля. Попался на глаза только один лейтенант. Хоть и пехотинец, но приветствовали, и он нам в ответ козырнул. В увольнении и с пехотой надо считаться. Придерётся, и что ты ему сделаешь, если он офицер, а мы ещё даже и не курсанты? Будешь стоять и слушать мораль.

Где мы только дали себе передышку, так это возле пустой витрины магазина, который попался нам по дороге. Тут оно, как на лихо, у Саньки шнурок развязался, а у меня с лямками вещевого мешка сделался непорядок. Вот из-за этого и остановились, а то ещё некоторые подумают, чтобы посмотреться в стекло. Мы только по одному или по два раза глянули в него и пошли своей дорогой.

Дома меня не ждали. Я же не писал, что приду, потому что и сам этого до последнего не знал. Открыл я тихонько дверь — бабка в одиночестве у окна Глыжкину рубашку латает. Не оборачиваясь она протянула одёжку в мою сторону и сказала:

— На, носи, шамадёрга. Может, до вечера и хватит.

Только когда я засмеялся, старуха оглянулась и открыла от удивления беззубый рот. Клубок ниток покатился с подола на пол, а бабка хлопнула в ладоши.

— Ах божечки же ты мой! Кто же это к нам пришёл. Я же думала, что умру и не увижу.

А потом подхватилась и закричала куда-то в сени:

— Гришка! Гришка! Где тебя черти носят? Беги отца поищи!

Глыжка не откликнулся, и старуха пожаловалась:

— Хоть на цепь сажай. Со школы — и за порог. А сегодня воскресенье, так, видимо, на край света сбежал.

Это для меня — не новость, меня поразило другое, как бабка бросилась к лавке, на которую я намеревался сесть. Она резво обогнала меня и вытерла лавку фартуком, будто перед большим гостем.

— А то у нас знаешь, как тут, — будто оправдываясь, сказала она при этом, — не успеваешь убирать. А у тебя же всё такое новое да дорогое.

Мне стало неловко, что бабка передо мной так бегает, и я взялся за пустое ведро, чтобы сходить за водой и тем показать, что я не такой уж и пан. А старуха опять:

— Ой, дитятко, брось! Там лужа у колодца, ещё утопчешься в грязь своей обувью. Прибежит тот басурман, сам принесёт.

Басурман известно кто — Глыжка. Когда я пришёл с водой, он уже был дома и ощупывал мой вещмешок. А вскоре пришел и отец, усталый и давно небритый.

Придя с войны, он редко бывает весёлым, а больше какой-то суровый, озабоченный, всегда в глазах его какая-то тяжёлая дума, много курит и вздыхает. А тут, вижу, обрадовался, улыбнулся. Здороваясь со мной, даже пошутил — перед тем, как подать мне, он обтёр свою руку о штаны, а затем уже и протянул:

— Ну, давай твою офицерскую.

Бабушка бросилась подавать обед, засуетилась возле печи, а отец пока что разглядывает меня. Сев на скамью, он попросил, чтобы я повернулся перед ним туда-сюда. Обмундирование ему тоже понравилось, но, не в пример бабушке, он нашёл к чему и придраться. Где были мои глаза, когда я брал себе ботинки? Не мог взять на номер больше? Впереди зима, а нога ещё растёт — не влезет портянка. Вот тогда я поулыбаюсь, когда ноги обморожу, тогда буду форсить. Но лучше всего для солдата сапоги, да ещё если есть суконная портянка — и валенки не нужны. Когда он служил, то всегда брал сапоги на номер больше и горя не знал: и зимой тепло, и летом мозолей не носил. Солдат с мозолями — это полсолдата, особенно в походе. И куда смотрит наш старшина?

Успокоился отец только тогда, когда я сказал, что наш старшина смотрит туда, куда и он. Мне дали ботинки действительно навырост. А эти я взял у товарища сходить в увольнение.

Мои подарки всем пришлись по душе. Бабка понюхала мыло раз пять. Ах, как пахнет, да маленькое. Отец, правда, от своих ботинок не ахал, но спасибо сказал и похвалил мастера, который хорошо подбил подошвы и подковки, а также старшину Хомутова — умный человек. А Глыжка и вовсе на седьмом небе. Такое богатство парню привалило: эмблемы, перья, карандаш и ещё сахар. Правда, бабка половину сахара тут же отобрала.

— Сразу съешь, так язык проглотишь вместе со сладким, — сказала она.

Глыжка не возражал, а только глазами проследил, куда старуха его спрятала. Я уверен, что долго он там не пролежит.

Сели обедать. Как я любил раньше густой ячменный крупяник! Да ещё с постным маслом. Один мог полчугунка съесть. А тут отведал — разучилась, что ли, его бабка варить? Лук жареный плавает. А я его не люблю, отгоняю ложкой в стороны. Вот и картофелина попалась «с козликом» — тоже её вбок.

Отец смотрит на всё это и хмыкает в усы. Заметила и бабушка, что я ем прихотливо, и — добавила мне лишнюю ложку постного масла, чтобы было вкуснее. И вдруг неуверенно как-то спросила у отца:

— Яичницу сделать, что ли?

Ну, если бабка решилась на яичницу, значит, я действительно — необычный гость. Простым гостям её не подают. Я же знаю, что такое яйца. Не успеют куры снестись, как их сразу — на базар, чтобы разжиться какой копеечкой. В колхозе же денег не платят, а на всё надо: и на штаны, и на керосин, и на соль. Да и каждая курица ещё обложена налогом. Её яйца нужно нести не только на базар, а ещё и государству, иначе придут из сельсовета и будут грозиться за недоимку её описать, чтобы забрать. Вот, видимо, отец и невесел от такой жизни. Но тут он бабку поддержал:

— Давай! Если уж такой праздник, режь последний огурец!

— А, не надо, — возразил я, потому что стало стыдно, что они ради меня идут на такое — яичницу будут делать.

— Чего там — не надо? — разошёлся отец. — Что мы, хуже тех, кому носим на базар? Съедим — не подавимся!

Больше всех яичнице был рад Глыжка. Он ел её не спеша, откусывал по чуть-чуть, чтобы на дольше хватило. За едой зашёл разговор, как там кормят, в училище. Ну, я и похвастался, что паёк хороший, даже масло дают аж по двадцать пять граммов в сутки.

— Тогда, конечно, — согласился отец, — что постное масло против сливочного? В армии не пропадёшь.

И начал он вспоминать, что когда и он был до войны красноармейцем, то тогда тоже хорошие пайки давали. А кто с поваром дружил, тот вообще жил припеваючи. Отец советует и мне подружиться с поваром. Аж слушать смешно. Ну, что он понимает, когда был тогда всего лишь солдатом? Но отцу этого не скажешь. Пусть старик хвалится, как ему земляк-повар наливал в котелок первый половник с самого верха котла, где один жир, а второй — со дна, где только гуща. Вот это было сытно. В войну, правда, как приходилось: иногда — с квасом, порой и с водой, а то и без воды.

Не преминул отец, чтобы не напомнить, как надо служить — стараться. Вот он старался, так, несмотря на малограмотность, и сержантом стал.

Из отцовских разговоров выводы сделала бабка.

— Вот так, бесёнок, — сказала она Глыжке, убирая со стола — учись как следует, Если хочешь быть командёром, а нет — сиди на постных харчах.

Глыжка — парень уже изрядный, перешёл в четвёртый класс, давно уже не картавил, хотя и носит свое детское прозвище.

— Не командёром, а командиром, — поправил он старуху и вылез из-за стола.

Когда пришёл Санька, отец сделал смотр и ему. А потом попросил нас стать рядом и весело сказал:

— Ты посмотри, старая, какие орлы. Пропали девки, посохнут на сухари.

Бабушка, глядя на нас, немного поплакала, вспомнила мою мать — вот бы та увидела. Затем она успокоилась, высморкалась в фартук и успокоила отца насчёт девок.

— Ты за девок, — говорит, — сильно не переживай. Они сейчас такие, что и сами захомутают этих телят.

Мы с Санькой, немного покраснев, хмыкнули. Много она знает, старая, какие сейчас девчата и какие сейчас мы. А она опять:

— Не хмыкайте — найдутся, если уже не захомутали.

Пристальное око у бабушки: нам действительно невтерпёж идти из дома, Санька уже давно мне подмигивает, но после таких бабушкиных слов сразу не уйдёшь, надо же хоть для приличия посидеть и поговорить, чтобы подозрения у старухи не укрепились. А ведь оно не сидится, мы словно на иголках. У нас времени мало, а ещё же надо купить подушечек с повидлом, ещё надо найти, где живут наши девчата, ведь мы только адрес знаем, а сами же там никогда не были. Было бы, разумеется, лучше, если бы мы их застали в деревне. Но Санька уже разведал, что они тут только переночевали, а утром, нагрузившись картошкой, пошли в свой техникум.

В конце концов мы всё, кажется, дома рассказали о своем училище, всем, чем было, похвастались и начали собираться в дорогу. А бабушка не хочет меня пускать.

— Хотя бы переночевал, — просит она.

Но тут её уже остудил отец. Он понимает, что служба — не дружба, что с этим в армии строго. Это если в колхозе не выйдешь на работу — прогул, а в армии — дезертирство. За это — трибунал.

Перед трибуналом бабка отступила, и мы побежали бы из дома сразу, но потерялся мой картуз. Лежал на углу и пропал.

— Это уже тот идол схватил — догадалась бабка и вышла вместе со всеми на улицу, чтобы поискать Глыжку. К счастью «идол» далеко не сбежал. Он красовался в картузе перед своими товарищами у двора.

В город мы пришли быстро. Летели на всех парусах: рассчитывали догнать Катю и Соньку в дороге, думали, что с картошкой они не очень разгонятся, если тяжёлая ноша, то будут отдыхать, но не догнали. Пришлось самим, как сказал бы подполковник Асташевский, ходить и читать вывески, искать улицу, искать дом, где они живут. Но ведь оказалось, что найти не так просто: вывески вывесками, да улицы же сейчас известно какие: дом стоит, двух нет — то пожарище, которое заросло полынью, а то полуразрушенные стены, если дом был кирпичный. Но где-то и там, под кучами камней, видимо, в подвалах живут люди, так как есть на руинах и номер дома. Но язык, как говорят, и до Киева доведёт. У одной молодки спросили, у деда, у дядьки, у дивчины — и нашли-таки. Санька остановился и спел:

Дом оказался не ахти какой — деревянная, осевшая от старости, изба. Правда, большая — на два крыльца. Когда-то она, видимо, была красива, ведь окна и наличники отделаны резьбой. Но остались от той резьбы одни следы. Железная крыша тоже по коньку вогнулась.

Вот здесь и живут наши студенточки. Только как с ними увидеться — свистнуть или зайти? Решили зайти: бог знает, что будет с тем свистом, всё-таки не дома, не в Подлюбичах. Да и в погонах же…

Только не так это просто взять и зайти. Там же и хозяйка есть, и неизвестно, как она относится к разным там ухажёрам, ещё покажет нам, где порог. Страх, правда, небольшой, но ведь у нас есть и своя гордость.

Зашли мы прилично, культурно. Деликатно постучали в дверь — нам никто не ответил, в тёмном коридорчике под кастрюлей только сердито сипел примус. Постучали во вторую дверь — выглянула седая бабушка в очках:

— Вам кого?

— Землячек ищем.

Из-за бабушкиных плеч показала голову Катя и охнула:

— Ой, одну минуточку!

Слышим, за дверью поднялся какой-то переполох: шушукание, беготня, донеслось ещё одно «ой». Когда мы переступили порог «землячки» сидели уже на диване с таким видом, будто собрались фотографироваться. Правда, немного озадаченные и покрасневшие.

Видим, что девчат мы поразили своей не просто военной, а почти что офицерской формой. А как же — на нас и в городе оглядывались. Бабушка в очках тоже нас с любопытством осмотрела и пропала в коридоре, видимо, пошла к своему примусу.

И вот сидим мы уже с четверть часа, а разговор не клеится.

— Ну, как вы?

— Ничего.

— А вы?

— Нормально.

Девушки почему-то стесняются, изредка перешёптываются и без причины хихикают. На столе лежат нетронутыми наши конфеты-подушечки, хотя Санька и предлагал уже не раз:

— Угощайтесь.

Взяли всего по одной.

Там, в деревне, мы с ними были бойкими. И разговаривать о чём находилось, и шутки шутили. А тут и у нас языки словно не свои. Может, что в гостях? Да и девчата наши уже какие-то не такие. Считай, что взрослые. Сколько мы их тут не видели, а как похорошели. У Соньки плойка городская, а Катя, кажется, свои веснушки на носу и щёках припудрила.

Выручила нас хозяйка. Она вернулась из коридора, одела фуфайку и сказала:

— Я, девочки, пойду займу очередь за хлебом на завтра, а вы уж тут так не сидите. Возьмите патефон, поиграйте, потанцуйте. К вам же такие кавалеры, пришли, а вы…

Патефон у хозяйки старый, пружина слабнет — надо часто подкручивать, иголки тупые, пластинки всего две, да и то на одной из них какие-то арии. Зато на второй — танго, как по заказу. Хоть оно и очень шипит, но слова разобрать можно.

Мы с Санькой поднялись с табуреток и показали свою светскость: пощёлкали каблуками, покивали головами, как учила нас Алла-этикетка, — прошу, мадемуазель! Катя с Сонькой переглянулись и брызнули смехом.

Я с Катей танцую танго. И как танцую — по науке! Это не то топтание на траве возле двора дядьки Скока.

Катя старается, но всё равно часто не может попасть мне в лад, так как я выбрасываю различные неожиданные, причудливые коленца, так называемые «па». Для моих «па» нужен спортивный зал, а тут комнатка тесная, и мы то налетаем на табуретки, то упираемся в шкаф, то толкнули стол, на котором стоит патефон. От толчка в нём что-то заело, и он зашипел одно и тоже:

Если бы призналась, а то не признаётся. Да и я не признаюсь. Это в кино легко: ах, я люблю тебя, дорогая! А мне тогда и смотреть на то кино стыдно. А им ничего — целуются. Редко которая даст по уху.

А патефон знает своё — шипит:

У Саньки что-то любовные дела не ладятся. Несмотря на светское приглашение, Соня танцевать не пошла. Она забилась в самый уголок дивана за стол и почему-то покраснела. Мой друг сначала смутился, а затем надулся и холодно сказал:

— Ну, как хочешь…

Я и сам удивляюсь, что это с девкой стало? Была такая охотница потанцевать, а теперь почему-то у неё охоту отбило. Может, ей такое шикарное танго не нравится? А может, и хуже — сам Санька?

Когда пластинку поставили заново, он снова её пригласил уже без всякого этикета, по-свойски:

— Ну, пойдём.

Всё равно не пошла. Только на этот раз чуть не заплакала, аж слёзы на глазах. Танцы расстроились. Послушали арию со второй пластинки. Ничего интересного — кто-то басом аж стонет, что «люди гибнут за металл». А мы и без металла можем погибнуть, если опоздаем в училище с увольнения, поэтому и начали прощаться.

Я с Катей вышел на крыльцо, чтобы сказать ей что-то без свидетелей, а Санька, видимо, с той же целью остался в квартире. Разумеется, будет выяснять, что это за фокусы такие его подруга выбрасывает. У меня же думка выпросить у Кати её фотокарточку, но тоже невтерпёж спросить, какая сегодня Кучерявку муха укусила.

— Всё вам надо знать, — с неохотой сказала Катя. — Стыдится Соня: сидит босая, нечего обуть.

— Как?

— А так. Сегодня у туфли подошва отвалилась, а других нет. Пока сношу их к сапожнику, будет сидеть дома и в техникум не пойдёт.

Фотокарточку мне Катя только пообещала, но вместо неё подала что-то другое в руки.

— Не смотри.

Застеснялась и побежала за дверь. Я развернул — носовой платок. Расшитый. А это что-нибудь, хлопцы, да значит, если дивчина дарит платочек со своими инициалами.

Утром после увольнения у меня было приподнятое настроение. Я жил ещё вчерашней побывкой, в ушах ещё звучало танго про утомлённое солнце, которое вчера танцевал с Катей, и мне захотелось при электрическом свете рассмотреть подаренный ею платочек. Интересно, что она там навышивала?

Но жить в казарме — всё равно что на людной улице. Здесь не спрячешься от чужих глаз ни на печь, ни за печь, ни в сени. Кажется, никто не видит, что ты там рассматриваешь, все поспешно одеваются, обуваются, чтобы не опоздать на физзарядку, но это только кажется. Есть глазастые. Мишка Цыганков, проклятый циркач, выхватил у меня платочек из рук и торжественно закричал:

— Ура покорителю дамских сердец!

Я бросился ястребом, готовый выдернуть его бессовестные глаза, но платочек перехватил Коля Кузнецов.

— Последние новости, — объявил он на весь взвод, — наш Иван завел роман! Вот полюбовный трофей! Смотрите и завидуйте!

Они смеются над самым моим сокровенным, над тем, чего не должна знать ни одна душа, что я так берегу и чем так дорожу, за что можно идти и на смертный бой. Но мои кулаки не достигают цели, хлопцы от них ловко уклоняются. Ух, что бы я им сделал в тот момент! Испепелил бы и пепел по ветру развеял.

Видимо, вид у меня был довольно отчаянный, потому что Лёва Белкин, возвращая мне платочек без сопротивления, смущенно сказал:

— На, чёрт безумный. И пошутить нельзя.

Да и остальные шутники, видимо, поняли, что пересолили, начали со мной заговаривать, будто ничего и не случилось такого. Но во мне ещё кипит гнев, я мрачный, суровый и неприступный, словно каменная стена. Тогда они начали хвалиться один перед другим, но чтобы слышно было и мне. Они, видите ли, тоже не лыком шиты. Платочек — это ещё что!

Мы бежим на физзарядку, с физзарядки, застилаем постели, а Цыганок ещё рассказывает, и показывает, как они вчера отбили у скворцов классных девчат, как им пришлось потом бороться, когда скворцы налетели на них целой группой, как на его свист прибежало ещё несколько наших, после чего противник был посрамлён и рассеян. Правда, и самим победителям пришлось потом спасаться бегством от патруля так, что дай бог ноги. Но, говоря по-военному, все появились в расположении вовремя и без потерь, даже без синяков.

Так будто было с этими двумя. А вот некоторых наоборот — принимали с горячими объятиями, а проводили совсем чуть ли не со слезами.

Всё это можно было бы и слушать, и принять за правду, если бы самохвалы раньше хорошо сговорились и так не путались: то они, видите ли, встретили тех классных девчат в парке, то — на улице; к физзарядке разговор шёл о пятерых скворцах, а после физзарядки их уже набралось столько, что и не счесть. Да и Лёвину знакомую, которая то обнимается, то проливает по нему слёзы, зовут то Лидой, то Людой.

— Трепло ты, — не верят ему хлопцы.

Я тоже не верю, но в разговор не лезу, молча застилаю постель. Хорошо, что хоть от меня отстали.

И вдруг всю эту похвальбу, шуточки, хиханьки и хаханьки остановил Костя Лемешко — наш Пискля. Он первым заправил постель и, покопавшись в своей тумбочке, растерянно спросил:

— Хлопцы, а кто у меня мыло украл?

Вопрос неожиданный, обидный, дикий. Такого у нас ещё не было, чтобы воровать. Если это шутка, то шутка ещё более неудачная, чем с моим платочком. Это оскорбление каждого из нас отдельно и всего взвода целиком, самого дружного и сплочённого взвода в батарее. За такую шутку можно получить и по шее. Коля Кузнецов так Костика и предупредил:

— Пискля, осторожно на поворотах!

А Толик Гетман, не поверив услышанному, поучительно, со свойственным ему украинским юмором сказал:

— А ты, кум, прячь, как я прячу, — и, заглянув в тумбочку, недоумённо развёл руками.

— Спрятал? — хмыкнул Пискля.

— Спрятал, — вздохнул Толик, — далеко спрятал, аж сам не найду.

И взвод заволновался, забурлил. Оказалось, что выданное нам каптенармусом два дня назад на новый месяц туалетное мыло «Земляничное» исчезло не только у Пискли и Гетмана, пропало оно и у Коли-москвича, и у Генацвале, и у Лёвы, и у Расошки-художника, и у моего ростовского неприятеля Стёпки Рубцова, и ещё у того-сего — человек у десяти.

Хлопцы забыли обо всём на свете: и о моём вышитом платочке, и о героической победе над скворцами, и о Лёвиной знакомой, проливающей по нему слёзы. Всех сейчас волнует только один вопрос: кто?

В голове не укладывается, что среди нас завёлся ворюга. Это в городе, говорят, их много. Однажды с Санькой, продавая щавель на базаре, сами видели, как обворованная на глазах сельская тётка рыдала в голос и кричала. Но никто ей не мог помочь: ни милиционер, ни соседки-торговки. Был здесь, говорят, один, крутился в шляпе, а теперь ищи вчерашний день.

Запомнился и ещё один довольно страшный случай. В магазинной очереди опять же у деревенской бабы-раззявы какой-то карманник умудрился вытащить деньги даже из-за пазухи. А баба, как говорили вокруг люди, солдатская вдова с оравой детей. И продала она корову-кормилицу, чтобы построить дом и вылезти из землянки. Так вот в той магазинной очереди её и обчистили. И люди же, наверное, видели, но побоялись рот открыть. Всем известно, что бандюги — отчаянный народ. Они могут и ножом дать в бок, а сами смыться.

Только к счастью той бедной женщины, попался в очереди смелый человек — демобилизованный матрос-фронтовик. Как рассказывали в толпе свидетели, схватил тот матрос карманника за рукав и говорит:

— Отдай тёткины деньги, гад!

Но карманник, видимо, был хорош бандюга: выхватил лезвие бритвы и в ответ:

— Много видишь, морячок!

Целился он резануть по глазам, да не на того попал. Ну и бил же его матрос — смотреть было ужасно: и под дых, и по зубам, и в ухо. Об этом мы уже не слышали, а сами видели. А народ — горой за моряка. Человек на фронте жизнью рисковал, так не хватало ещё, чтобы тут на него разная погань руку поднимала, чтобы из-за какого-то бандюги до матери не дошёл.

Словом, в городе рот не разевай и особенно смотри там, где тесно от людей: много рукастых развелось. Да и в поездах есть такие специалисты. Нам с Санькой, правда, ездить на поездах не приходилось, но люди говорят, что это так. Наш помощник командира взвода сержант Яцук — человек бывалый. Так он нам рассказывал, например, такое, что аж не верится. Ну просто анекдот. Ехал как будто в пассажирском вагоне один офицер из Германии. Положил он свой чемодан с подарками для семьи себе под голову, лёг, не раздеваясь и не разуваясь, на полку и задремал. И вдруг слышит, что кто-то стягивает у него сапог с ноги. «Ну-ну, — думает офицер, — давай-давай, я сейчас тебе, паразит, покажу, где раки зимуют. Только ты стянешь сапог, я тебя и схвачу, сокол ты мой ясный». И ещё больше притворился, что спит. Жулик, не стянув один сапог, взялся за другой. Тут уж и совсем интересно стало, что же тот задумал? «Давай-давай, — улыбается сам себе офицер, — сейчас ты у меня запоёшь». А вор в тот момент — цап чемодан из-под головы и хода. Подхватился майор или капитан — кто он там был, — а бежать не может, чтобы догнать. Пока натягивал сапоги, того и след простыл. Тю-тю, как говорят, чемодан с подарками, был и уплыл. Вот какие специалисты бывают.

Так то ведь на базаре, то же что и в поезде, где вокруг чужие, незнакомые люди, у которых на лбу не написано, вор перед тобой или честный человек. А тут же не базар и не вокзал, а казарма — теперь родное наше жильё. И тут не чужие люди, а свои хлопцы. Да и какие хлопцы — не разная же там шантрапа, а будущие офицеры. Вот что всех заедает. Пусть нам и рано ещё говорить об офицерской чести, но своё достоинство у нас есть. Кража и скворца не украшает, а о нас и говорить нечего.

Да и взвод же наш не абы какой. Зря, что шкеты, а в учёбе дядек победили. У нас аж трое отличников: сержант Митька Яцук, Коля-Москвич и Мишка Цыганков. Их фамилии, написанные нашим же художником Расошкой под золото, красуются в коридоре казармы рядом с тумбочкой дневального на красном стенде в обрамлении дубовых листьев, перевитых лентами. А из дядек там всего один. Всего один и с другой взвода, а в третьем взводе и вообще ещё отличника нет. Так что мы на первом месте.

Не так давно нас похвалил комбат и за внешний вид. Подражая замашке своего капитана, многие из нас тоже стали педантами не хуже его: и пуговицы горят золотом, и ботинки суконками всегда налакированы. Так что же теперь будет с нашей доброй славой после пропажи мыла? Теперь же на глаза не показывайся дядькам. Само собой разумеется, что и капитан Захаров, и комбат, подполковник Асташевский, не оставят этого просто так. Ой, что будет, что будет!

Весь взвод взволнован, но больше всех кипятятся Коля Кузнецов и, как мне ни странно, ростовский Стёпка Рубцов. Коля и Стёпка — это же день и ночь.

Если честно признаться, то многим из нас хотелось бы хоть немного походить на Колю. Один его внешний вид чего стоит. Он у нас общепризнанный красавец: благородное, хоть и немного худощавое лицо, тонкий с горбинкой нос, а не как у нас с Санькой — курносые пипки, и большие серые глаза с такими густыми ресницами, что любая дивчина позавидовала бы.

Но главное не в красоте. Коля — интеллигент во всех отношениях. За столом он ест только по этикету, в разговорах от него только и слышишь: «пожалуйста», «извините», а если с насмешкой, то — «пардон».

А ещё он, пожалуй, самый начитанный среди нас. И память у него на зависть. Каждый вечер после отбоя наш взвод обычно долго не может уснуть. Затаив дыхание, все мы слушаем Колины пересказы книг о чудесных приключениях отчаянных людей: о отважных моряках, индейцах и пиратах. Вот уже в течение двух недель он шепчет нам перед сном о подвигах благородного рыцаря Айвенго, шепчет, пока в казарме не найдётся какая-нибудь зануда и не начнёт возмущаться:

— Эй, шкеты, дайте заснуть!

Кроме всего, Коля у нас большой гусар. Он сожалеет, что не родился тогда, когда были эти самые гусары. Если уж быть военным, то только таким, как они. Вот это были люди, вот это офицеры! Немыслимая отвага, презрение к смерти, а главное — хрустальная совесть, высокая честь: чуть что не так — дуэль.

Хоть и прошли те времена, но Коля всё-таки гусарит как может. Он, например, не скажет, где мой картуз или шапка, а обязательно — кивер. Погоны называет эполетами. Из-за своего гусарства приходится ему иной раз и страдать. Сделал себе Коля невероятно блестящие «эполеты» из фольги — комбат приказал снять да ещё выговор влепил перед строем за нарушение формы одежды. А то как-то разлёгся он на кровати, думал, что начальства нет, лежит и напевает:

А тут откуда ни возьмись — Юрка Колдоба, наш старшина, и — получи, гусар, наряд на кухню картошку чистить!

К краже мыла Коля отнёсся также по-гусарски.

— В своё время его, гада, вызвали бы к барьеру, — сурово сказал он, подразумевая под гадом вора, — и ни у кого не дрогнула бы рука. Подумать только, какая погань есть среди нас!

Так это же Гусар, а Стёпка кто такой, чтобы кипеть гневом? Сам же мне по секрету хвалился, что ростовский жулик. Да и не рядовой, а ещё и закадычный друг какого-то Принца. Напрасно я тогда обо всём этом хлопцам не рассказал, Саньку послушал. Хотя попробуй расскажи, если он может и отказаться от своих слов, сказать, что просто взял на пушку, чтобы напугать деревенщину. Вот и будешь тогда ходить в трусах и клеветниках. И теперь я думаю, а не его ли это рук дело — пропажа мыла. Думаю, а доказательств у меня нет. Как говорят, не схватил за руку — не вор. Тем более что и сам он обворован и теперь так этим возмущён, что аж распинается.

— Правильно, бить таких надо, — поддерживает он нашего Гусара, — и без разных там барьеров, а в зубы. Накормить его тем мылом, чтобы век помнил.

Но от него все отворачиваются, как будто и нет Стёпки, будто это пустое место. Бойкот, который был ему объявлен за то, что он предал взводу во время нашей скрытой войны против дядек, ещё не забыт. Все держат марку, с ним никто не хочет разговаривать, хотя он и ведёт себя сейчас очень преданно. Особенно Стёпка поддакивает младшим командирам, сержанту Яцуку и Саньке — всего ефрейтору. Не успеет из них кто и рот открыть, а он уже — есть! Хочет выслужиться. Вот и сейчас заглядывает в глаза Митьке Яцуку:

— Это же пятно на всех нас. Правда, товарищ сержант?

Бойкот не бойкот, а командир должен отдавать приказы, это не считается нарушением уговора, и Яцук, не отрываясь от подворотничка, который он в этот момент подшивал, строго скомандовал:

— Воспитанник Рубцов, марш мыться!

Широкий, немного припухший, всегда блестящий, словно масленый, Стёпкино лицо, на котором только что было столько безграничной преданности, разочарованно потухло.

— Есть! — послушно щёлкнул Степка каблуками и, взяв причиндалы для умывания, исчез.

Теперь все вокруг оживились, заговорили почти все вместе, теперь здесь все, кажется, надёжны. Что делать? Проще всего доложить начальству, пусть оно само ищет вора и наказывает. Но многие с этим не согласны. Во-первых, не стоит самим себя позорить. Начальство поднимет бедлам, начнётся какое-нибудь следствие, начнут всех таскать к комбату в канцелярию — стыда не оберёшься. А во-вторых, начальство для вора — не самое страшное: оно будет с ним нянькаться, воспитывать, срамить, объявит выговор или ещё что, а по морде не даст. Коля Кузнецов в этом убеждён на все сто. А этого всем мало. И дело тут уже не в самом мыле, хотя оно сейчас и дорогое, а в том, что не можем мы жить с таким человеком рядом, гордость нам не позволяет.

— Тёмную, только тёмную! — настаивает Пискля.

Так же, как и Яцук, он сам бывший детдомовец и убеждён, что лучшего средства для перевоспитания людей, нечистых на руку, и разных фискалов нет. На всю жизнь любой воровать перестанет. И делается это просто: человек пять секретно сговариваются между собой, накрывают ночью сонного паразита одеялом, чтобы тот белого света не видел, да и лупят кто чем. Молча лупят, чтобы гад по голосу кого не узнал. И концы в воду.

— Так и из училища можно вылететь, — пытается охладить Костика всегда рассудительный Гетман. — Слышал, небось, что Маятник говорил про самосуд.

— А кто докажет, если секретно, — стоит на своём Костик, — а найдётся фискал — и тому тёмную.

И смех и грех слушать этого Писклю: самого пол горсточки, а воинственности вагон. Как сказала бы моя бабка, хоть мало силы, да много задиры.

Но тут многое зависит от Митьки Яцука, он всё же старше среди нас по возрасту на год-два. И по званию — сержант. Доложит он капитану — будет бедлам, не доложит — будет свой суд и расправа. Как говорят, шито-крыто, чтобы никто не знал. Но Яцук пока что молчит, подшивает свой подворотничок и молчит. Он всегда держится немного в стороне от всех то ли по своему характеру, то ли по субординации, чтобы мы не сели ему на голову. Мы его за это немного недолюбливаем, однако право командовать собой признаём: бывший сын полка, фронтовик, прошёл, как говорят, Крым и Рим, и Старый Быхов, где и чёрт не дышал. Как тут не признаешь?

Вот Митька наконец одел гимнастёрку, блеснул медалью и соизволил — отозвался:

— Докладывать, хлопцы, придётся: это же — «чепе».

Слово «чепе» заставило задуматься даже по-боевому настроенному Пискле, и он замолчал, но тут на помощь ему пришёл Коля Кузнецов. Правда, он не агитировал за тёмную, но рассудил так:

— Подожди с докладом, командир. Давай мы сами разберёмся. Узнаем — кто, тогда и доложим.

— Правильно, — поддержали Колю все, кто слышал этот разговор, — только как узнать?

— Ша, мальчики, — успокоил Коля народ и ударил снова своей начитанностью: — Про сыщика Шерлока Холмса слышали? Применим его дедуктивный метод, и всё тайное станет явным. Я за это берусь. И тихо.

Не знаю, как на кого, а на меня дедуктивный метод очень подействовал. Я впервые слышу такое. И хотя не знаю, с чем этот метод едят, но уверен, что сейчас Стёпка Рубцов никуда не денется. Здесь ему не Ростов-папа.

Подействовал, видимо, метод и на нашего сержанта. А может, и не метод. Может, то, что и он не бог весть какая шишка: с нами спит, с нами за одним столом ест, с нами учится. Только что бы то ни было, а, кажется, поддался Митька уговорам.

— Хм, — хмыкнул он и задумался.

Затем подали команду строиться, и батарея пошла на завтрак. Наш взвод, на удивление, ведёт сегодня себя в строю образцово: ни шуток, ни щелчков, все молчат, словно кого похоронили. Не надеясь на Стёпку Рубцова, его специально предупредили, чтобы о «чепе» ни гу-гу.

Я, правда, спокоен, моя душа на месте. Как говорит бабушка, не трогай ничего — не бойся никого. Откуда мне было знать, что надо мной собираются чёрные тучи.

Всё началось с того, что на перемене Стёпка подстерёг меня в коридоре одного и злорадно сказал:

— Ну, кореш, теперь ты у меня в руках, будешь под мою дудку скакать.

— Пошёл ты! — презрительно бросил я в ответ, хотя такая его заявочка меня заинтересовала и немного встревожила. На что это он намекает?

Пусть на что хочет этот наглец намекает, а разговаривать с ним не стоит: и самому не хочется, и хлопцы будут коситься, если заведёшь с ним шашни. Только не тут оно было: Стёпка преградил мне дорогу и сказал такое, что мне стало не по себе:

— А мыло кто спёр, фраер? Думаешь, я не видел, как ты прятал его в вещмешок перед увольнением?

От обиды и возмущения меня аж заколотило. Тут надо бы врезать кулаком ему в грызло, вмазать как следует по этой плоской и широкой, словно лопата-хлебница, морде, по ехидно прищуренным глазкам, но я растерялся и не врезал, и не вмазал, а только взревел зверем:

— Это было моё мыло, гад, моё!

Тут зазвенел звонок, с улицы в класс с гомоном и топотом ринулись все наши, и я ничего не успел доказать тому паразиту. Не дожидаясь, пока нас увидят вместе, он припустил в класс первый и только бросил мне напоследок:

— Будешь умницей, никому не скажу. Закон — тайга!

Ничего себе оладушки! Я и душой невиновен, а он, видите ли, никому не скажет. Да что же это на свете делается?

В классе я сижу словно на иголках: всё не могу успокоиться. Это же подумать только, что плетёт этот гад Стёпка! Да я за всю жизнь соринки чужой не взял, если не считать, разумеется, яблок из соседских садов. Так это же совсем другой коленкор. Чтобы вырасти в деревне и не сделать такой грех, нужно уж совсем святым быть. А тут такое! И повернулся у него, паразита, язык.

А что будет, если он и впрямь вякнет хлопцам своё враньё? Пропал я тогда с лаптями. Хоть и говорят: не трогай ничего — не бойся никого, а попробуй иной раз доказать, что ты не верблюд. Мне кажется, я попал как раз в такое положение. Что я перед увольнением прятал мыло в вещмешок, против этого не попрёшь. Это, кроме Стёпки, видели и другие, могут подтвердить. Странно, что они об этом ещё молчат. А если всё-таки думают?

Самое правильное, видно, пока не поздно, нужно самому рассказать хлопцам, что это за мыло и куда я его отнёс. А как докажешь? Действительно можно подумать, что на воре и шапка горит.

Правда, мою невинность может подтвердить Санька, но все знают, что мы с ним земляки и закадычные друзья. Скажут, что с одного поля ягоды. Куда ни кинь — всюду клин. Аж голова опухает.

Может, и действительно не дразнить этого оглоеда Стёпку? Отдам ему сегодня за обедом свою порцию мяса, пусть подавится. Откуплюсь данью, лишь бы молчал. Я так боюсь о себе плохих слухов, что готов пойти и на такое. Конечно, когда-нибудь правда всплывёт, но правильно говорит моя бабка: пока солнце взойдёт, роса глаза выест.

Математичка чертит на доске мелом разные чертежи, объясняет нам новый урок, но до меня сегодня доходит туго. Я смотрю на доску словно на новые ворота, делаю только умный вид, а сам — не запоминаю ничего. Рядом Санька пыхтит. Он так старается, перерисовывая чертежи в свою тетрадь, что аж высунул язык. Степка сидит справа от меня через проход между столами и, когда я поворачиваю голову в его сторону, заговорщицкий мне подмигивает. От этого аж кошки скребут на душе. Нашёлся мне кореш. Закон — тайга.

Чем больше я думаю о нём, тем больше теряюсь. Что он за тип, этот Стёпка? Умный человек не будет хвалиться первому встречному, что он жулик. Это уж совсем надо из ума выжить. А про Стёпку такого не скажешь: у него, кажется, все дома. Учиться не хуже других. Так вот же похвастался. До сих пор не могу сообразить, правду он говорил или нет, если в столовой требовал от меня больших порций и угрожал расправой по-ростовски. Может, просто проверял, не побегу ли докладывать, не фискал ли я. Я, конечно, не фискал и никогда им не буду, а он неизвестно кто. Может, и действительно закадычный друг блатного Принца, от которого рыдает милиция. Вон какая наглая ухмылка!

Не понимаю, как его приняли в наше училище, если он такой. Неужели генерал вместе с приёмной комиссией не смог его раскусить? Кажется же, были такие строгости. Меня так вон как крутили — со всех сторон: кто отец, кто мать, чем я сам дышу.

Загадка для меня и сегодняшний разговор с этим пройдохой в коридоре. Чего он добивается? Не сам ли он мыло свистнул, а на меня хочет свалить? Скорее всего так оно и есть. А то, что и его тоже обобрали, что он готов в зубы вору дать, — всё это тень на плетень.

Но тут меня сбивает с толку этот самый его закон — тайга. Если виноват, то, видимо, молчал бы в горсточку и дышал в две дырочки, а то ведь лезет на рожон. Да ещё и тайну обещает хранить. Нет, скорее всего не он.

А что, если подумать так? Про свою блатную жизнь до училища, допустим, он говорил мне правду — с языка сорвалось, а теперь чистый, мыло не воровал. Допустим, что он точно уверен, что это моих рук дело. Тогда, пообещав никому не говорить, он хочет найти себе союзника, друга-приятеля, или, как он говорит, кореша. Хочется же ему с кем-нибудь дружить, а тут на тебе, само в руки валится, нашёлся такой же, как и он, два сапога — пара. Для этого и нужно ему закон — тайга.

И тут меня вдруг осенила новая мысль: всё так, да не так. Он просто берёт меня на пушку: ты, мол, блатной, и я блатной — свои люди, чего там прятаться. И тут же меня продал бы, если бы моё рыло было в пуху. Тогда бы он обелил себя и ходил перед хлопцами в героях. Вы, так сказать, меня презираете, разговаривать со мной пренебрегаете, а я вон какой — преступника разоблачил. Ну и плут, ну и пройдоха.

А я и уши развесил, в панику бросился, дурак. Чуть дань ему не начал платить, этому обормоту. Дудки ему сейчас, а не кровную порцию! В таком случае поддаться — это всё равно что признаться. Тогда бы он точно из меня верёвки вил, а то и сделал бы козлом отпущения.

Додумавшись до такого, я немного успокоился. Страх пропал, остались только злоба, возмущение и жажда чем-нибудь насолить этому наглецу, только насолить благородно, не жалуясь начальству. Жаловаться — это всё равно что донести, это удел слабых и подлых, подлиз и карьеристов. Здесь я заодно с Колей Кузнецовым: очень жаль, что прошли гусарские времена. Эх, если бы мне этот подонок такое сказал, как сегодня в коридоре, лет сто назад!

Передо мной, словно наяву, встаёт картина дуэли. Мы стрелялись бы за дровяным складом. Это, пожалуй, самое глухое место. Там, за штабелями брёвен, часто прячутся наши сачки, когда батарею выводят подметать дорожки на территории училища, и не было ещё случая, чтобы начальство их там застукало. Не помешали бы нашему поединку и в соснах за стадионом.

Моим секундантом — Санька. Он меня отговаривает не рисковать жизнью и пойти на мировую, но пусть и не старается: гусары оскорбления не прощают.

А кто будет секундантом в Стёпки, придумать не могу. Вряд ли согласится кто из наших ребят. Разве что задавака Лобан с первого взвода, который, кажется, с ним воськается.

Из книжек я знаю, что на дуэли должен присутствовать и доктор. Здесь дело хуже. Не позовёшь же майора из нашего лазарета: тот дядька строгий, сразу испортит всю обедню. Разве что пригласить медсестру Люсю, которая ставит градусники и даёт пилюли, когда мы заглядываем в санчасть в надежде на освобождение от занятий. Только что-то я не помню, чтобы в дуэлях принимали участие женщины. Что с них возьмёшь? Ещё наделает слёз, шуму, потеряет сознание. Обойдёмся и без медицины. В правилах бывают исключения. А нет, то позовем того самого санитара, что делал нам санобработку в бане, когда нас только-только зачислили в училище. Того мы, может быть, упросим.

И вот дуэль. Я целюсь из пистолета Стёпке в сердце, а на моего противника аж смотреть стыдно: дрожит словно осиновый лист, ревёт горькими слезами, на коленях просит сжалиться и клянётся, что не будет больше заниматься клеветой.

Чёрт с ним, пускай живёт! Я выстрелил вверх, из сосен с криком разлетелись вороны, и тут… зазвенел звонок: занятия закончились.

Фаина Марковна попрощалась и ушла из класса. Наш сержант Яцук скомандовал выходить строиться, и я из гусарской старины оказался в сегодняшнем дне. Вот он Стёпка — паразит, не испуганный, не заплаканный, нагло улыбается и украдкой от других мне подмигивает. Проходя мимо, он сказал так, чтобы было слышно только мне:

— Не волнуйся, закон — тайга.

Меня опять будто укусили, но огрызнуться я опоздал: тот уже вышел из класса. И я снова в тревоге, опять на душе неспокойно, настроение испортилось — белый свет немил. А тут ещё этот зубоскал Цыганок насмехается.

— Хлопцы, смотрите, как наш ухажер страдает.

И все хохочут. Мне бы их заботы.

А тут, как на беду, не получается поговорить с Санькой. Он постоянно на людях: то командует отделением, то вокруг него просто так толчется народ. А мне нужно быстрее и по секрету.

В тревоге я не сомкнул глаз на «мёртвом» часе и на самоподготовке сижу как в воду опущенный. Санька, выучив уроки, в муках творчества грызёт карандаш — пишет стихотворение, а я собирался написать Кате, но сколько ни начинал — не то настроение. Так и тянет меня на разочарование жизнью, на людскую вероломность и на всё такое, отчего лермонтовский Печорин лез под пули. Дописавшись до полного неверия в счастье вообще, я смял письмо и спрятал его в карман. Тьфу на меня! Разнюнился перед девкой. Артиллерист, называется.

Но душа ищет выхода, и рука сама собой рисует на промокашке череп и скрещенные кости. Я ему покажу, этому Стёпке!

Закончилось моё рисование тем, что капитан Захаров, устав читать жирный роман, незаметно подошёл к моему столу. И вот я уже стою навытяжку, опустив глаза вниз, а он рассматривает мою промокашку и на потеху взвода будто меня хвалит:

— А ничего, ничего… Способности есть. Только позвольте спросить, пиратский герб это что — ваш идеал?

Нечего и говорить, что вид у меня был далеко не лихой.

Поговорить с Санькой про козни, которые делает мне ненавистный Стёпка, мне удалось только в свободный час перед вечерней поверкой. Сохраняя конспирацию, я завёл его в умывальню и только там раскрыл наболевшую за день душу. Конечно, тут я переступил святую заповедь — начальству не жаловаться, не фискалить. Но тут особый случай. Кому Санька — начальство, а мне всё-таки — близкий друг. Здесь должна быть скидка. Да я совсем и не жалуюсь, я просто советуюсь по-приятельски, как мне быть: наплевать на всё и растереть, доложить капитану или как-нибудь так приструнить этого паразита Стёпку?

А что Санька? У него также ума сокровищница. Камень из моего сердца он не снял, а ещё больше его разбередил. Сначала, правда, он загорелся, закипел гневом:

— Проучить его нужно как следует, гада!

— Правильно! — обрадовался я. Другого от друга и не ожидал и тут же предложил свой план расправы: — Давай заманим за дровяной склад и отлупим.

Вот тут мой Санька и задумался.

— Не так это просто, — поскрёб он в затылке, — тут надо ещё мозгами раскинуть.

— Да что тут разбрасывать? — не терпится мне поскорее дать Стёпке встряску, так не терпится, что аж ноги не стоят на месте и чешутся кулаки: — Завтра во время физзарядки и проучим. А то распустил язык.

Но Санька только пыхтит да в задумчивости хмыкает, будто у него в горле пересохло:

— Тут понимаешь… как тебе сказать…

Это меня вывело из равновесия. Тут и понимать нечего, почему он такой нерешительный. Как же: я — рядовой, а он, видите ли, — ефрейтор, командир отделения. А недавно прошёл слух, что нашим ефрейторам присвоят звание младших сержантов. Некоторые из них запаслись уже новыми лычками. Вот он и виляет, боится подмочить авторитет. И меня заполонила такая злость, что я не удержался и хлопнул:

— Карьерист ты несчастный.

Санька аж взвился от злости, покраснел, яростно сверкнул глазами:

— А ты… а ты…

Но больше ничего сказать не мог и, хлопнув тяжёлыми дверями, выбежал из умывальни словно ошпаренный. Очень хлопец обиделся.

И тут есть за что. Карьеристов у нас не любят не меньше фискалов, с ними никто не хочет связываться, от них таят свои секреты, от них держатся в стороне. Хочешь с товарищами жить душа в душу — выбирай одно из двух: уважение хлопцев или начальственную любовь. Угодникам у нас тяжело жить. Нет, ты можешь начальство уважать и даже любить, как все мы уважаем капитана Захарова, только не заигрывать, а если оно начнёт тебя выделять без меры, часто ставить в пример или давать послабления, все на это будут смотреть косо. Это я в училище сразу намотал на ус. Вот почему так рассвирепел Санька. Зная его характер, я думаю, что сейчас к нему долго и на козе не подъедешь. И как это у меня с языка сорвалось? Не хотел же я.

Но хотел или не хотел, а дело сделано. Поговорили, называется. Вот уже второй день мой друг ходит с казённым лицом, старается меня не замечать, а если уж без этого не обойтись, то обращается ко мне только по фамилии и на «вы», как и положено по военному уставу:

— Сырцов, поправьте постель!

Или:

— Товарищ воспитанник, перешейте подворотничок.

Как-то забыв, что мы с ним в контрах, я что-то хотел спросить у него по-приятельски, так он мне:

— Отставить разговоры!

И смотреть в мою сторону не хочет, боров в лычках. И я тоже обиделся и начал как мог ему докучать. Наши командиры отделений не любят, когда их называют ефрейторами, и в ходу чаще обращение «товарищ командир». Это их якобы возвышает. Так вот этим самым ефрейторством я Саньку и досаждаю, где надо и не надо, спрашиваю у него разрешения:

— Товарищ ефрейтор, разрешите идти мыться.

А умывшись, опять:

— Разрешите одеть гимнастёрку, товарищ ефрейтор.

Хлопцы посмеиваются и не понимают, почему это я, как они говорят, выпендриваюсь. А это я, между нами говоря, держу хвост пистолетом. На душе кошки скребут, а показывать этого не хочется. Пусть мой дорогой дружок так нос не задирает. Обойдусь. Так оно и идёт уже третий день.

А тайна пропажи мыла пока что так и остаётся тайной. В одиночку я против паразита Стёпки, который при каждом удобном случае мне подмигивает, так ничего путного и не придумал, ни на что не решился и рад, что хоть пока тихо. Все мои надежды сейчас только на нашего Шерлока Холмса — Колю Кузнецова, на его дедуктивный метод. Если тот метод даст результаты, то всё само собой отпадёт: вор будет разоблачен, Стёпкино подозрение развеется, а сам он получит от меня в рыло, если он даже и невиновен. Чтобы не плёл кое-чего. И сделаю я это при всех. И без Саньки справлюсь. А Санька пусть бережёт авторитет. Я с ним больше и в увольнение к девчатам не пойду.

Вокруг Коли постоянно крутятся Мишка-циркач и Генацвале. А это уже само по себе говорит, что у нашего сыщика нет к ним и тени подозрения, и я втихую им завидую.

Они ведут себя очень таинственно, ужасно секретничают, а о чём шепчутся, не допросишься ни за какие пряники. О ком у них там идёт речь, можно догадаться разве по взорам. Не очень сведущи в розыске, Колины приближённые, нет-нет да и поглядывают на того, кто у них на языке. Но это нужно быть уж очень бдительным, чтобы догадаться.

Кроме того, Коля с неделю приставал ко всем с разными нелепыми вопросами, или, как говорят хлопцы, вероломничал. Но вся его вероломность, все его уловки шиты белыми нитками. Они только нас злили.

Первый, к кому прицепился Кузнецов, был Пискля. Тот в увольнении ходил в кино и уже, может, раз пять рассказывал о кинокартине. И не только рассказывал, но и показывал жестами: Этот того — бух, тот этого трах! Здорово было! Так нашему Шерлоку этого мало.

— А как называется кинотеатр? — допрашивается он.

— Ну этого… как его… Луначарского, — не чувствуя каверзы, спокойно ответил Костик.

— А фильм?

Тут уже допрашиваемый обиделся на следователя:

— «Гуляла коза по Дунаю» — вот как! Проверяльщик мне нашёлся.

Вскоре на Колю уже обижалось полвзвода, и особенно — я: меня он оскорбил до глубины души. У меня он как бы между прочим хотел узнать, далеко ли тут базар и по чём там мыло.

— По деньгам, а кто спрашивает — по ушам, — отрезал я бабушкиной присказкой, понимая так, что это камень в мой огород. Теперь я не хочу даже и разговаривать с этой столичной цацой.

Был момент, когда наша следственная троица уже почти праздновала победу. Ей попались две-три бумажки от конфет, и было выяснено, что их хозяином является Лёва Белкин. Казалось бы, какое отношение имеют эти бумажки к пропаже мыла? Оказывается, самое непосредственное.

Многие думают, что Лёва — отпетый скупердяй. Почти каждое утро, перед тем как одеть гимнастёрку, он достаёт из нагрудного кармана полученное недавно денежное довольствие и тщательно его пересчитывает. Тогда хлопцы насмешливо перемигиваются между собой: скупой рыцарь. Это же подумать только, даже в увольнении, несмотря на городские соблазны, не потратил ни копейки. Мало того, в последнее время он делает попытки выгодно продать кому-то из нас свою трофейную авторучку, которой так гордится. Он предлагал её и мне, убеждал, что только по знакомству отдаёт за бесценок. И я купил бы, но больше половины своего жалованья прошиковал на подушечках.

Из-за того, что над ним смеются, Лёва не хочет ни перед кем оправдываться, закусил удила и обиженно молчит. А что им говорить? Разве они поймут? Он посмотрит, будут ли они смеяться потом, когда у него будет фотоаппарат. Они будут тогда бегать следом и канючить: «Лёва, сделай со мной фото». Дулю им с маком.

Фотоаппарат — это тот пунктик, на котором Лёва свихнулся. Здесь нужно средства. Обычную ломачину, уж не говоря про трофейную, с рук на толкучке не возьмёшь менее чем за пятьсот рублей. Лёва знает, он уже когда-то приценивался. Ещё на «гражданке», в Могилёве. Можно и за буханку хлеба, но где его возьмёшь? Лишнего у нас нет.

По всем подсчётам нужная сумма у Лёвы наберётся через год без малого. Это, конечно, если он будет экономным человеком и сбережёт своё денежное довольствие всё до копейки, если удастся выцыганить у родителей ещё какую-то сотню-полсотни и если за авторучку дадут хорошую цену.

Всё это я знаю, потому что Лёва почему-то предпочёл меня, он мне доверяет и делится со мной своими розовыми, почти несбыточными планами. Более того — он обещает потом, если у него будет аппарат, меня бесплатно фотографировать. Мне не придётся канючить: «Лёва, сделай со мной фото».

И надо же было, чтобы из кармана брюк вместе с носовым платком у народа на глазах вытянулась бумажка от конфеты и упала на пол.

— Лёва, ты казну потерял, — пошутил кто-то из хлопцев, а наши следователи тут как тут. Им лишь бы зацепиться. Они многозначительно переглянулись и начали шептаться. И их можно понять: человек своих денег не тратит, так за что же он покупает такие дорогие конфеты? Аж в бумажках.

Так на Лёву легла тень подозрения, и это вывело его из себя. Он просто место не находит.

— Сыщики-прыщики. Нашли большую тайну. Человека угостили, так они придрались.

— Кто? Может, комбат?

— При чём тут комбат? — отбивается Лёва. — Угостила моя баба.

И так это по-мужски грубовато, так важно было сказано — «моя баба», — что многие посмотрели на Лёву с одобрением. Над влюблёнными без памяти у нас хоть и добродушно, но посмеиваются. Их называют мучениками. Обо мне так было сказано: так гибнут на глазах лучшие люди. А настоящий сердцеед страдать из-за любви не будет. Моя баба — и всё здесь. Это по-гусарски. Вот почему на Лёву посмотрели с уважением.

Но нашлись и поклонники чистой любви, такие, например, как Коля Кузнецов. На всё это он с насмешкой сказал:

— Тоже мне рыцарь! Учили-учили его этикету, а он девчоночьи конфеты лопает, вместо того чтобы самому делать презенты.

— А что тут такого? — не сдался Лёва. — Её мама — директор магазина. Не обеднеет.

На этом вопрос насчёт бумажек был исчерпан. Лёве поверили, хотя за ним и окончательно закрепился авторитет корыстного человека. Сказано, скупой рыцарь. Всё у него с расчётом, даже знакомство с девчатами. И тут он ищет выгоду.

Но и вера в способности взводного Шерлока Холмса тоже полиняла. Сейчас народ смотрит на него вместе с помощниками довольно скептически: чем бы дитя ни тешилась… Кто-то им даже придумал общее прозвище — мыльная комиссия.

А дни не идут, а бегут по твёрдому, писаному военному порядку. Кажется, только что были подъём и физо, и вот уже — вечерняя поверка и отбой. Пролетел день, словно курьерский поезд.

Вот уже нам прочитали и генеральский приказ о переходе на зимнюю форму одежды. Опять суета и волнение: старшина-каптенармус нам выдаёт новые шинели и шапки. Опять заботы, как нам видоизменить обычные вислоухи в приличные «киверы». И переиначивали: где надо распороли, куда надо вставили негибкий картон — загляденье. Правда, сейчас вислоух не подвяжешь шнурками под бородой, но в этом нет и необходимости. Кто это из нас будет ходить телепнем. Холод — не холод, а «кивер» на макушке, пускай уши хоть поотпадают. И немного набекрень. Молодца и сопли греют, как сказала бы моя бабка.

С Санькой мы успели помириться, и теперь нас опять водой не разольёшь. Да теперь его, если и захочешь, не подкусишь ефрейторством. Накануне Октября всем нашим командирам отделений присвоили звание младшего сержанта. Сейчас мы их воспринимаем всерьёз, и насмешки закончились. Шутка Мишки-циркача насчёт того, что младший сержант — это всего дважды ефрейтор, успеха не имела. Она прожила всего одно утро и заглохла.

В очередном увольнении мы с Санькой, не дожидаясь, пока Лёва купит фотоаппарат, успели сфотографироваться в новых шинелях и «киверах». И так это удачно у нас получилось, что, пока мы сходили к своим девчатам на свидание, портреты были уже готовы. Получились мы красивее, чем даже рассчитывали. Хлопцы такие — не скажешь, что с Подлюбичей, — не узнать. Такой портрет не стыдно послать кому хочешь, не только Кате.

А на Октябрьский праздник снова был парад, только уже не в училище, а на главной городской площади. Я даже не думал, что так радостно идти в строю, когда на тебя смотрит народ. Чувствуешь себя чёрт знает каким важным. А у девчат на тротуаре аж глазки бегают: столько красавцев, и все — витязи. Только мы суровые и неприступные, не каждую ещё удостоим и взглядом. Пусть сохнут.

За всеми этими событиями пропажа какого-то там мыла забылась сама по себе. О том, что есть во взводе среди нас человек, нечистый на руку, мы перестали и думать. Да и он себя больше никак не проявляет. Или просто затаился, или одумался и перевоспитался, кто же его знает? Стёпке уже, видимо, надоело мне подмигивать, он больше не цепляется ко мне. Комбат молчит, и я этому рад. Пускай она, как говорила дома бабка, идёт в сухой лес, такая струшня.

А тут ещё у меня радость: моё старание по службе и в учёбе заметило начальство. До этого в наряд меня назначали только дневальным. А у дневального же известно какие обязанности: то убирай, то подметай, то пыль вытирай, то стой столбом возле тумбочки и береги начальство, чтобы не прозевать с командой «смирно». А дежурный тем временем ходит да только распоряжается. Чем не лафа?

Так вот и меня назначили дежурным по батарее. Растём! В моём подчинении трое дневальных: Пискля, Генацвале и Расошка-художник. Моя власть над ними, пусть хоть и на одни сутки, — не игра на подлюбском лугу в чапаевцев, а власть настоящая, законная, она принадлежит мне по военному уставу. Пусть скажут против хоть слово. Я сниму с них стружку, аж пищать будут. Мне нужно такой порядок, чтобы нигде — ни соринки, а все тумбочки — в струну. От ощущения такой власти у меня на душе мёд. А у Саньки такая сладость, пожалуй, каждый день. Теперь я его понимаю: здесь надо нести службу, а эти олухи царя небесного только и смотрят, чтобы сачконуть.

Нечего и говорить, что я изо всей силы стараюсь оправдать высокое доверие, дневальным не даю и присесть. Я нахожу пыль и грязь там, где её никто до меня не находил: за умывальниками, под тумбочками, за портретами полководцев. В самых глухих уголках казармы потревожен зимний сон всех батарейных пауков.

Хлопцы уже на меня косятся. Я знаю, что они думают — карьерист. Им наплевать, что в армии должен быть порядок. После отбоя я и пикнуть не дал батареи, сразу положил конец разным шёпотам и перешёпотам, хиханькам и хаханькам. У меня должен был молчать даже Коля Кузнецов, который обычно до полуночи дурит голову соседям приключениями разных там монтекристов и гусаров.

— Ну и цербер, — сказал кто-то из темноты на это. Жаль только, что я не узнал голоса. Ну и приструнил бы!

Наконец, уставший от служебного усердия, я лёг отдохнуть, раз пять перед этим приказавши дневальному, чтобы будил в случае чего. Тяжела ты, ноша власти. Даже засыпая, я думаю, как утром удачнее отрапортовать подполковнику о своём дежурстве. Ох и любит Маятник, чтобы ему рапортовали громко, отчётливо и командирским голосом. А как только растеряешься, начнёт качаться и заведёт своё аллилуйя:

— Что? Не обедал? Повтори ещё раз, мямля!

Сон у меня был беспокойный, прерывистый, но и тот потревожили среди ночи. Мне начала сниться какая-то бессмыслица: будто бабка затесалась каким-то образом в строй батареи, мне стыдно из-за её деревенских лохмотьев, я хочу её выгнать из строя, а она смеётся беззубым ртом и не хочет выходить. И тут кто-то деликатно начал тормошить меня за плечо:

— Товарищ дежурный. А, товарищ дежурный! Проснитесь. Открыл я глаза — ни строя, ни бабки — Пискля, приложив палец к губам, предупреждает, чтобы не было шума:

— Т-с, тихо. Он там!

— Кто? — не понимаю я спросонья.

— А чёрт его знает, — объяснил мне дневальный.

— Где?

— В кабинете подполковника…

Я сразу сообразил: там вор. Надо брать. А может, и не просто вор. Может, кого-нибудь интересуют наши секретные документы, списки офицерского состава, например, наш распорядок дня или приказы комбата. Тогда это шпион, а может, его правая рука.

— Буди остальных дневальных, — отдал я Пискле приказ, а сам ринулся к двери батарейной канцелярии, чтобы преступник, пока мы тут шушукаемся, не смылся. Я даже доволен, что на моём дежурстве случилось такое, и чувствую свою значимость и исключительность. Подумать только: вся батарея спит и в ус не дует, а я тут, может, рискую жизнью. Утром обо мне, конечно, заговорят. Я не из тех раззяв, что проспали Чапаева.

За дверью канцелярии действительно слышно какой-то шорох. В замочную щель видно свет. Честно говоря, мне немного страшновато, есть небольшой нервный колотун. Очень жаль, что нас, дежурных, ничем не вооружают. Дежурные по училищу офицеры, небось, ходят с пистолетом, а тут бери неизвестно кого голыми руками.

Когда дневальные собрались у меня за спиной, я решительно толкнул двери, но они оказались закрыты изнутри.

— Открывай! Дежурный! — пригрозил я.

Шорох за дверью утих, а затем и потух свет, но дверь не открылась. Проходит минута — вторая — тихо. Как бы тот гад через окно не убежал. Правда, они на зиму забиты, вставлены двойные рамы и заклеены бумагой. Так можно стекло разбить. Но мы на втором этаже. Не так просто выскочить: можно и ноги поломать.

— Дневальные, под окно! — громко приказал я, чтобы злоумышленник услышал и понял, что пути к отступлению у него отрезаны, а сам начал снова стучать в дверь.

Осада канцелярии длилась минут десять. В конце концов преступник понял, что ему не выкрутится, и открыл двери. Я переступил порог, включил свет и разочаровался: никакой это не шпион. Это Стёпка Рубцов. Куда и делась его наглая самоуверенность. Дрожащими руками он пытается засунуть на место ящик письменного стола, но тот перекосился и не слушается. Он такой растерянный, что не может и слово сказать.

— Что ты здесь делаешь? — сурово спросил я, а он бледный, словно молоко.

— Я это… папиросы хотел, — наконец пролепетал он, а потом начал проситься: — Слушай, будь корешем, не докладывай. А? Ты же — не фискал. А?

Таким я себе его и представлял, когда мечтал о дуэле, растерянном и жалком слизняке. Но сейчас радости у меня почему-то нет. Я тоже не знаю, что мне делать. На душе пакостно, мне почему-то стыдно, неловко. Мягкое всё-таки сердце, хоть бабушка и говорила, что оно у меня каменное.

Стёпку я отпустил спать, так ничего ему и не пообещав, а сам задумался. И мысли заполонили меня нелёгкие. Ну доложу я, так выгонят же гада из училища. Куда он потом денется? Будет, как говорит подполковник, читать в городе вывески по складам. Форму отберут, переоденут в свои обноски, и — шуруй, Вася, на все четыре! Жуть.

Да и докладывать — не очень приятное дело. Хотя он и ноготка моего не достоин, а всё же однокашник. Чего хорошего, во взводе найдутся такие, что подумают, будто я — фискал. Пусть бы без меня разбирались. Не хочу я этой славы.

Но и утаить ночное происшествие не выйдет: гляди, как бы самому дороже не обошлось. Докажи потом, когда всё откроется, что ты не одного с ним поля ягода. Скажут, что сообщник. Да и как я это утаю? А у дневальных разве языков нет?

И я доложил. Когда подполковник пришёл на службу, батарея уже вернулась с физзарядки и умывалась. Не успел комбат переступить порог казармы, как я душераздирающим голосом завопил команду «смирно!». Продуманный заранее рапорт льётся, словно выученный наизусть стих.

— Товарищ подполковник! За время моего дежурства в батареи никаких происшествий не произошло, кроме того, что воспитанник Рубцов, тайно пробравшись в ваш кабинет, шастал в вашем столе!

Кажется, так хорошо отрапортовал, как говорится, по всей форме, а Маятник недоволен. Качнувшись несколько раз, он ехидно спросил:

— Как это тайно пробравшись? А дневальный спал или ворон ловил? Растяпы!

Пискля, который как раз и подкараулил преступника, оказался не менее красноречивым чем я:

— Никак нет! Чтобы не уснуть, я ходил в это время умыться холодной водой!

— И оставил свой пост, растяпа!

А затем началось:

— Рубцова ко мне!

Не прошло и получаса:

— Сержанта Яцука к подполковнику!

Многих в тот день вызывали в канцелярию батареи. Вызвали из столовой, с занятий. Дневальные носились от казармы до учебного корпуса, будто фельдъегеря по приказу его величества. Не прошли они и мою особу — тоже позвали. Подполковнику, оказывается, уже известно и про мыло, которое у нас пропало, и про вещевой мешок, с которым я ходил в увольнение. Вот тебе и закон — тайга.

Ну и жарко было на том комбатском допросе. Я краснел там и белел, пришлось даже слезу пустить. Но в конце концов комбат поверил, и всё для меня закончилось счастливо.

А Стёпка проучился с нами всего ещё день. Затем его вызвали с урока, и когда после занятий мы пришли в казарму, то уже его не застали. Но мне он оставил прощальное «бывай». На своей постели я нашёл бумагу, на которой было поспешно начертано карандашом: «Помни, кореш, мы с тобой ещё встретимся». Наслышанный про замашки жуликов, я немного смутился, но через некоторое время успокоился: Стёпка из Ростова, а я туда не собираюсь.

Между тем стало известно, что в кабинете он свистнул не только папиросы, а и деньги, которые комбат почему-то оставил в столе, что со столовой уволена одна из кухарок. Ей как будто Стёпка сбыл мыло, а у комбата признался. Словом, в семье не без урода. Был такой и среди нас. Не гусар. За что и поплатился.

А я сейчас самый известный в батарее человек. Правда, хлопцы смотрят на меня по-разному: кто с уважением, а кто и с холодком. Не надо было начальству докладывать, выслуживаться: сами бы разобрались.

Нашлись мне умные головы. Пусть бы встали на моё место.

Если нам не за что прочитать мораль, а подполковник Асташевский в настроении, тогда он по-отечески нас поучает. Перекатываясь по привычке с носков на каблуки и многозначно держа перед собой палец, он не устает нам повторять:

— Из училища вы должны выйти хорошо подкованными. Можете быть уверены, что я об этом позабочусь.

То же самое толкует нам и капитан Захаров.

Помню, и генерал на Октябрьском параде в своей речи перед строем также сказал, что училище — это кузница кадров. Если бы дядька Петро, наш деревенский кузнец, послушал, в каком почёте здесь его ремесло, то от гордости, наверное, перестал бы и с людьми здороваться.

Отцовские поучения комбата нам надоели, и мы слушаем их со скрытой надменной усмешкой: опять он за своё. Зато когда остаёмся одни, даём волю шуткам. Куда Маятнику против каптенармуса?

Вот кто нас подковал не на словах, а на деле. И на все, как говорится, четыре: по две подковки на каждый ботинок. Одна — на каблук, вторая — на носок. Идёшь по мостовой — только звон стоит, а в темноте и искры летят.

Конечно, офицеры имеют в виду не те подковы, что есть в коптёрке ещё в запасе. Они гнут своё: учёба и дисциплина, дисциплина и учёба. Особенно нажимает комбат на Устав внутренней службы, о котором до училища я и не подозревал. Этот устав, по мнению подполковника, мы должны знать назубок, он должен быть у нас в крови, а он — сидит уже в печёнках.

В крови у нас пока что «гражданка» с её привычками и замашками. Считай, что полгода прошло, как мы носим погоны, а она из нас никак не выветривается.

Один забывает, что он не дома, и пропускает мимо ушей команду «подъём». Но тут не разоспишься: или товарищи разбудят, или сержант гаркнет:

— Это тебе не гражданка!

Второму идти в столовую строем — острый нож в сердце: так и хочется пробежаться зайцем. За это тоже не хвалят.

Но самая распространённая гражданская привычка — носить руки в карманах. Тут начальство, если увидит, что у тебя «руки в брюки», аж из себя выходит. Дело дошло до того, что старшина Юрка Колдоба приказал мне карманы в штанах зашить. Так и ходил я на потеху взводу без карманов целую неделю, пока не отвык.

Хоть Санька уже — младший сержант, но и в нём сидит ещё гражданский человек, скворец. Он не может избавиться от своей школьной привычки писать стихи. Наша стихия сейчас — траектория полёта снаряда, а он, глупый, забивает себе голову рифмами.

Что Санька — поэт, во взводе пока что знают мало: я да ещё двое-трое хлопцев, сидящих в классе за соседними столами. Сам поэт, правда, хотел бы, чтобы его дар был вообще в секрете: пишет украдкой, закрываясь от чужого глаза рукой, а написанное прячет так, как подпольщик листовки.

Но шила в мешке не утаишь. Наши с Санькой соседи нет-нет да и поворачивают головы, чтобы то что-нибудь спросить, то попросить ластик, то помочить перо в наши чернила, как будто оно тут вкусней. Ну, разумеется, и стреляют насмешливыми глазами по стихотворным строчкам.

Из черновиков свои произведения Санька переписывает в отдельную тетрадь. И вижу я, что под каждым стихом он пишет ещё и адрес нашего училища, и дату. Не думает ли он, что это кто-нибудь когда-нибудь будет изучать? Если да, то это предусмотрительно.

Из поэтов, которых мы проходили на уроках литературы, самый любимый у Саньки — Лермонтов. Он даже перерисовал из учебника его портрет в свою заветную тетрадь. Правда, получилось не очень похоже, но по эполетам мундира можно узнать, кого художник имел в виду.

Мне смешно на всё это смотреть: как же — родственные души. Тот — поэт и офицер, и этот — почти что поэт и почти что офицер. Высоко парень берёт!

Со своей тетрадью Санька носится как с писаной торбой или как Лёва со своей «казной». В классе, когда объявляют перерыв, он не забывает спрятать её в стол, а в казарме — кладёт под матрас. И чем больше Санька прячется, тем больше берёт хлопцев любопытство, что там за секрет.

Слава к Саньке пришла неожиданно. Правда, пришла она, как говорят, не с той стороны и не такая, о которой, я думаю, мечтают поэты. Однажды на одном из перерывов во время самоподготовки, когда Санька отлучился из класса, Коля Кузнецов похитил его заветную тетрадь. Как это случилось, не видел и я.

Я увидел это уже тогда, когда Кузнецов, запрыгнув на табуретку и потрясая Санькиным творчеством над головой, закричал:

— Внимание! Внимание, господа гусары! Слушайте, удивляйтесь и гордитесь: мы дышим одним воздухом с гением!

А потом, развернув тетрадь, начал вслух читать, протянув свободную руку в пространство:

— А. Маковей. «Элегия». Посвящается С.

Хлопцы сжались, а Пискля спросил:

— А что это такое — элегия?

— Как что? Жизнь, и слёзы, и любовь, — не полез за словом в карман чтец. — Словом, тихая скорбь. И не задавай только таких вопросов преподавателю литературы — схватишь двойку, турок.

И, отбросив артистически голову назад, он начал шпарить по Санькиной тетради:

Хлопцы заржали на весь класс, посыпались возгласы:

— Во даёт!

— Ну и влопался поэт!

— Акын!

А Мишка Цыганков, молитвенно сложив руки, с мученическим видом поднял глаза в потолок и шепчет:

— Ах, образ… ах, не забуду…

Мне нужно было заступиться за Саньку, но я не успел: как раз на «образе» он и появился в класс сам и сразу ринулся на декламатора, красный и разъярённый. Возможно, что дошло бы и до рукопашной, но Коля отдал «элегию» без сопротивления.

— Сдаюсь, — миролюбиво сказал он и поднял руку вверх.

Наступило неловкое общее молчание.

Чтобы разрядить атмосферу, Мишка Цыганков попытался свести всё на шутку. Он заложил руки под ремешок, зашатался, как это делает подполковник Асташевский, и подполковническим голосом заговорил:

— Товарищ Маковей, вы должны выйти из стен училища хорошо подкованными, а вы занимаетесь чёрт знает чем!

Это было очень смешно, но Санька шутку не воспринял.

— Заткнись, циркач, — сурово отрезал он и хмурый сел на своё место, при этом тетрадь демонстративно открыто положил на стол.

— Фу-ты ну-ты — поэт! — насмешливо бросил на это Мишка.

С этого времени такое прозвище за Санькой и закрепилось. А если уж очень хотят его досадить, тогда называют и вовсе стихоплётом. Говорил же я ему как человеку: плюнь ты на свою поэзию. Так нет, хоть кол на голове теши. Даже сейчас, после общего осмеивания «элегии», он не зарекается и царапает свои рифмы на разных черновиках и промокашках. Правда, свою тетрадь уже спрятал так, что и я не знаю, где она.

Долго и мужественно переносил Санька насмешки, отбивался от любопытных, когда те приставали с расспросами, что это за таинственная С, образ которой ему снится. Цеплялись и ко мне, потому что я это должен знать. Ага, держи карман — так и скажу, что это Соня-Кучерявка. Может, им захочется знать, чей образ и мне снится?

И вот мы сами того не заметили, как дожили до своего праздника — Дня Советской Армии. В этот день нам отменили занятия. В этот день у нас был праздничный обед — макароны по-флотски и по две порции фруктового киселя. А вечером, начистив пуговицы и пряжки, мы пошли в клуб на концерт.

Сначала наш Батя — сам генерал — выступил с речью. Очень было приятно слушать, как он говорил, что на нас надеется народ, что мы сейчас — его защитники. Между прочим, он похвалил и нашу батарею. Подполковник Асташевский при этом, сидя за красным столом президиума, расправил плечи и гордо повёл головой. И мы тоже с гордостью начали оглядываться на старшекурсников. Съели? А то всё — салаги да салаги.

После генерала на сцену неожиданно вышел наш преподаватель литературы майор Козловский и сказал неожиданные слова:

— Объявляются результаты литературного конкурса, посвящённого Дню Советской Армии! Первое место разделили воспитанник выпускного курса Маевский и воспитанник первого курса Маковей!

Всё училище захлопало в ладоши, и генерал тоже, а наша батарея закрутила головами, ища глазами Саньку.

Тем временем майора Козловского сменил на сцене первый из поэтов, незнакомый мне старшекурсник Маевский, и начал читать не что-нибудь, а… поэму. Читал он бодро, громко и связно, подкрепляя слова энергичными жестами. Сразу видно — хват — и не первый раз пожинает лавры. Оказывается, его все здесь знают: по залу пошёл шёпот:

— Ну, так это же Маевский.

Чего только не было в той поэме: и залп «Авроры», и красные флаги, пробитые пулями, и тачанки, и танки, и вероломные враги, и наша суровая поступь. И всё в склад, всё в лад. Ну, думаю, чего же уж наплёл Санька, что не поддался этому Маевскому и тоже занял первое место? Кажется же, уже ничего такого героического и нет, чего бы не помянул этот поэт.

И вот Санька на сцене. «Смелее!» — хочется крикнуть мне, потому что парень совсем растерялся, покраснел, не знает, куда деть руки, беспомощно оглядывается на майора Козловского, и тот его жестом успокаивает.

Наконец-таки он набрался духу и не своим голосом объявил:

— «Русский штык»!

— Громче! — крикнули с задних рядов.

— «Русский штык»! — по-девичьи тонко провопил бедный поэт и уже не остановился, пока и не закончилось его произведение.

А закончилось оно быстро, потому что это была не поэма, а всего короткое стихотворение.

Помянув ещё Кутузова и маршала Жукова, Санька призвал нас «сухим держать всегда порох» и на этом замолчал. Я испугался, что он забыл, как оно у него дальше, но это было уже всё, конец.

По-моему, Саньке училище аплодировало ещё громче, чем Маевскому, особенно наша батарея. А затем генерал вручил ему целую стопку книг и пожал руку.

Вот как оно бывает: я думал, что стихи нам в артиллерии не нужны, а тут генерал за них подарки даёт и жмёт руки.

Когда счастливый Санька сел рядом со мной на своё место, все потянулись к книгам, всем захотелось на них посмотреть. А и есть на что: «Повесть о настоящем человеке» и два толстенных тома Пушкина. А главное — все они с генеральской подписью и печатью.

Концерт тоже был интересный. Сводный хор училища так пел «непобедимая и легендарная», что в клубе дрожали стёкла. Медсестра Люся тонким голосом выводила «Синий платочек». Но по-настоящему развеселил всё училище наш Мишка Цыганков. Он молча, без единого слова показал, как рыбак рыбу удит, и все брались за животы. А генерал даже слёзы вытирал платком. Про Саньку в тот момент все будто и забыли.

Но перед отбоем в казарме у нас только разговоров было, что о его победе на конкурсе. Книжки с генеральской подписью ходили по рукам. На них установилась очередь — кто за кем будет читать.

Теперь Саньке завидуют, хоть и не хотят в этом признаваться. Свою зависть хлопцы прячут за шутками:

— Ты, Сань, теперь руку не мой, дай нам подержаться после генерала.

А хоть:

— Живём, мужики: у нас теперь свой акын!

Так к Саньке пришло признание. Сейчас у него уже есть поклонники. Лёва Белкин, например, за ним хвостом ходит. Он пристаёт, чтобы Санька написал элегию и для его Люды. Разумеется — от имени Лёвы. Лёва тогда сам подпишется. Пусть девушка думает, что и он поэт. И хоть Санька пока что не соглашается, но, мне кажется, Лёва его доконает.

Ходит за Санькой и редактор нашей стенгазеты «Залп» Иван Расошка. Написать заметку нас не допросишься, так вот теперь редактора выручает наш «акын». Расошка переписывает его произведения печатными буквами, отделывает их флагами и артиллерийскими эмблемами, и получается очень красиво — всем нравится. Даже капитан Захаров, прочитав однажды Санькину «Оду советской гаубице», с одобрением хмыкнул:

— Хм! Песняр в стане воинов.

Но на поэзии мир клином не сошёлся. Наступило время, когда заговорили и обо мне, хотя я стихов и не пишу.

У нас в училище преподают три иностранных языка: английский, французский и немецкий. Каждый изучает тот, которую начал в школе, на «гражданке». В зависимости от этого так и мы поделены: англичане, французы и немцы.

Нам, немцам, повезло и не повезло на преподавательницу. Повезло тем, что ей лет уже, может, столько, сколько и моей бабушке. Так моя бабка ещё — ого! — может трусцой обежать всю деревню, да и на огороде, пусть ей бог даёт здоровья, с мотыгой и лопатой с ней ещё не справишься. А эта, кажется, дунь — и повалится: седая, рыхлая, всегда задыхается и хорошо-таки подслеповатая. Она носит очки из такого толстого стекла, будто дно в бутылке.

При такой учительнице можно в классе на голове ходить. И если мы не ходим, то только потому, что звание не позволяет: всё-таки в погонах. И тот же Митька Яцук может цыкнуть — сержант. А вот крутиться можно как хочешь, и мы крутимся, переписываем друг у друга, почти вслух подсказываем, почти открыто пользуемся шпаргалками, а то и просто делаем ерунду — играем в «морской бой», крестики-нолики.

А не повезло нам потому, что она — натуральная немка, не из наших, где-то там выученных в институте, — Ирма Генриховна. Тут уж ей не соврёшь, не ответишь приблизительно: язык знает, как мы свой, и придирается из-за каждой мелочи. Если бы не её слепота, сидели бы мы на двойках.

Больше того — она хочет, чтобы мы этот язык полюбили. За что? Наслушались мы его в войну, до сих пор в ушах стоит. Иной раз закроешь на уроке глаза, и предстаёт перед тобой какой-нибудь фриц в каске. И хотя мы понимаем, что Ирма Генриховна здесь ни при чём, всё равно это дела не меняет. С любовью к немецкому языку у нас во взводе, как говорят, туго.

Но наша немка не теряет веры и настойчиво требует, чтобы мы знали назубок стих о какой-то русалке, или, как это по-ихнему, — лорелеи.

— Вы только послушайте, как это красиво звучит, — чуть не поёт она от восторга:

Мы слушаем, но наши души глухи.

— Это же великий Гёйне!

Но и великий Гёйне на нас не действует, не идёт любовь — и всё здесь. Чего только Ирма Генриховна добилась, так это того, что вместо первой клички Гросмутер (бабушка), она получила новую — Лорелея.

Известно, что настоящие русалки, заманивающие молодых рыбаков в речные водовороты, все до одной красотки неимоверной красоты, а наша Ирма седая, с морщинистым лицом, уже слеповатая гросмутер. В этом вся соль.

И вот настало время экзаменов. Только сейчас все спохватились: экзамен же будет принимать не одна Ирма Генриховна — комиссия. Там, видимо, на подсказках и шпаргалках не выедешь. Не у всех же очки из бутылочного дна.

Ни одного предмета сейчас никто так не боится, как немецкого языка. И все обвиняют начальство: зачем нам дали эту Лорелею? Это из-за неё мы всю зиму проваляли дурака.

Теперь немецкую грамматику не выпускают из рук, носят её даже в казарму, чтобы и там, когда выпадет свободная минута, хоть немного «пошпрехать».

Но, к нашему счастью, комиссия оказалась не очень суровая: сама Ирма Генриховна и ещё такой же, как и она, божий одуванчик. Только и разницы, что без очков. И хлопцы ожили.

Первые вышли из класса с довольно-таки высокими отметками. Но то были самые из нас подкованные, самые зубрилы и тихони, которые ведут себя даже на уроках Лорелеи тише травы. А такие смелые, как я, жмутся под дверью и охотно пропускают вперёд всех, кто захочет.

Наконец настало и моё время. И тут мне безумно повезло. Выбирая экзаменационный билет, я как-то неуклюже провёл рукой по столу, и несколько билетов упали на пол.

— О, mein, Got![3] — испуганно воскликнула Ирма Генриховна и, вместо того чтобы приказать мне подобрать билеты, она, видимо, боясь, чтобы я не выбрал там себе лёгкий, бросилась делать это сама. А с ней вместе, мне на радость, и её помощница. А стол остался без присмотра. Ну кто, скажите, удержался бы тут от соблазна и не выбрал в тот момент, что душа пожелает?

И я выбрал. Правда, чуть не погорел. Когда экзаменаторы начали вылезать из-под стола, в моих руках оказались два билета. Лишний класть на стол было поздно. Раздумывать уже было некогда, и я сложил их ровненько в руке один под другой.

Экзамены пошли словно по маслу. Мало того, что я сам отрапортовал на «четыре», так лишний билет сослужил ещё службу и хлопцам. Всё пошло цепочкой: по моему лишнему билету что нужно подзубрил Лёва, а свой потом передал Пискле, Пискля отвечал по Лёвиному, а свой передал Генацвале — и пошло, и поехало. Шпарят хлопцы по-немецки словно репу грызут.

Ирма Генриховна только радуется:

— Gut, Knabe, gut![4]

Ей и невдомёк, почему так вдруг поднялась успеваемость по её предмету: самые тупицы тянутся на «хорошо».

В тот день я ходил в героях. Хлопцы хлопали меня по плечам и хвалили:

— Молодец, выручил!

Беда только в том, что слава о моей находчивости слишком далеко разошлась, и на следующий день после занятий дневальный меня вызвал к комбату.

Я иду к нему с чистой совестью, забыв и думать об вчерашнем экзамене. Даже отрапортовав о своем прибытии, не мог догадаться, что у того на уме.

Сидя за столом, подполковник Асташевский как-то ехидно на меня посмотрел и спросил тоже ехидно:

— Ну, как успехи?

— Хорошие, — насторожился я.

— И по немецкому?

Тут моя душа и ушла под лёд: неужели знает, неужели выдали? Словом, чует кошка, чьё сало съела. Но виду не подал:

— И по немецкому — «четыре»…

— Липовая! — крикнул он и, поднявшись из-за стола, начал ходить по канцелярии. Я стою ни жив и ни мёртв, поворачиваю за ним голову, делаю на него равнение.

Разговор был долгий и тяжёлый. Точнее говоря, говорил только он, а я слушал, проглотив язык, какой я нехороший. Я — пройдоха и лжец. У меня совесть и не ночевала. Я не достоин того, чтобы носить погоны. Я запятнал честь батареи. Подполковник ещё подумает, что со мной делать.

— Фокусник, — заключил он и на этом, кажется, выдохнулся. Но ненадолго.

Вернувшись за стол, он заговорил снова, только уже более спокойно:

— Как будет по-немецки «есть»?

— Ист, — не дал я маху.

— Вот и проспрягай мне это «ист», чтобы я поверил твоей четвёрке.

Ну что же он думает, я совсем уж дурак необразованный? Да это его «ист» у нас в зубах застряло. И, приободрившись, я бойко начал:

— Их бин!

И, как это часто бывает, от волнения у меня вдруг всё вылетело из головы. В растерянности я не могу вспомнить, как оно будет дальше. «Их бин» — это значит «я есть». «Ты» — по-немецки будет «ду». А как же здесь изменится ихнее проклятое «ист»?

— Ду… ду… — вслух вспоминаю я.

— Бина? — хитро прищурил глаза подполковник, и я обрадовался подсказке:

— Ду бина!

И тут только спохватился:

— Нет! Ду Бист!

Но уже было поздно: что надо, подполковник выведал.

— Вот что, ду-бина, — подвёл он итог, — вскоре все получат месячный отпуск и поедут к родителям, а «ду», — тут он тыкнул в мою сторону пальцем, — будешь сидеть у меня в казарме и зубрить. Фокусник! И запомни, ты у меня отсюда выйдешь хорошо подкованный.

Ох и зарезал меня этот Маятник без ножа. И дались ему эти подковы!

Где куют, так там же и закаляют. Так ли Юрке Колдобе велено, или он сам это придумал, но даже в мороз и в пургу он гоняет нас на физзарядку без гимнастёрок, в одних майках. Сначала озноб берёт, а потом и впрямь не холодно — в казарму возвращаемся под паром.

Затем он становится у двери умывальни и туда не пускает уже и в майках, а оттуда — кто не помылся до пояса. Я, пользуясь тем, что он — мой земляк, вознамерился было выйти из умывальника с сухим животом, но и меня не выпустил. Как стал старшиной, и на бричке не подъедешь.

Несмотря на всё это, в батарее редко болеют. Если у кого из носа и потечёт, так это считается за счастье. Тогда можно пойти в лазарет к Люсе. Она измерит температуру, и, если бог даст, можно получить от физзарядки освобождение, а то и поваляться дня три в лазаретной постели. Ни тебе подъёмов, ни отбоев, ни комбата, ни сержанта — загляденье.

А кто умеет, у кого варит башка, тот и неделю может там пролежать. Для этого нужно только незаметно потереть градусник о сукно — штаны там или шинель. Тут у тебя температура такая подпрыгнет, какую ты хочешь. Можно и без сукна обойтись — постукать градусник щелчком. Только надо знать меру.

Наслушавшись об этих хитростях, мне тоже однажды захотелось сачконуть от занятий. Все сачкуют, а я что, рыжий? Щёлкнул по градуснику раз, щёлкнул второй, и когда Люся посмотрела, что он у меня там показывает, у неё чуть глаза не полезли на лоб. Температура оказалась такая, что меня в самый раз было бы уже и хоронить — все сорок два, а дальше шкалы не хватило.

Люся потрогала мягкой ладошкой мой лоб, мило улыбнулась и начала выбирать шприц. Я забеспокоился:

— Это вы мне?

— А кому же?

— Так мне, может, это… пилюлю.

— А может, мне доложить товарищу майору медицинской службы? — оставила наконец она в покое свои шприцы.

Здесь я, разумеется, дал ходу.

Кому чаще всего удается понежиться в лазарете, так это Мишке-циркачу. Тот как захочет сачконуть — и всегда без промаха.

Частый гость нашей медицины Коля Кузнецов. Этому не надо и мошенничать. Этот берёт своей внешностью и гусарским обращением. Люся от него, как говорят хлопцы, без памяти. Стоит Коле чихнуть — и у него постельный режим.

Но в последнее время зачастил в лазарет и Костик Лемешко, наш Пискля. Он и побил все рекорды по сачкованию. Неизвестно, чем он только берёт, ведь к ловкости рук, которой обладает Мишка Цыганков, ему далеко, а к гусарскому виду и ещё дальше. Пискля маленький, худенький, остроносый, словно синичка. Ему не помогает и наш курсантский паёк. Не по лошади корм. И вот смотри же ты — вид на Мадрид, а утёр нос и нашим сачкам-профессионалам.

Его часто кладут в лазарет на три-четыре дня. А вскоре начал отлёживаться и по неделе. После последней лёжки, вернувшись в казарму, Пискля всем на удивление начал собираться в город, чистить пуговицы, перешивать подворотничок. И это в будний день. Завидно, конечно.

И особенно завидно Коле Кузнецову: Пискля пойдёт в город с Люсей. Она поведёт его в гарнизонный госпиталь на обследование, так как наш медицинский майор не может сам в его болезни разобраться. Но тут ничего страшного нет: в госпитале его не укусят. Зато такая дорога. В сопровождении Люси.

И хлопцы шутят.

— Пискля, лови момент — заведи её в ресторан!

— Лёва, одолжи человеку денег, не будь жмотом!

У Лёвы копейки не выпросишь, но, понимая, что это шутка, он храбрится:

— А что? Хоть тысячу!

Но из этого увольнения Костик Лемешко в батарею не вернулся. На вечерней поверке, когда старшина выкрикнул его фамилию, вместо тоненького, детского «я» мы услышали сержантский басок:

— Госпиталь!

Сначала этому в нашем взводе не придали особого значения. Подумаешь, госпиталь. Люди в войну попадали туда чуть живые, насквозь простреленные, и то вылечивались. Вон у нашего каптенармуса рана на спине, словно плугом по ней прошлись, и ничего, ещё какой здоровый дядька: в бане чёрта с два его в парилке пересидишь. А у Пискли и прыщика нет: что ему будет?

Но прошла неделя, прошла вторая, а он всё лечится. И тут пошёл по взводу тревожный слух: болезнь у парня серьёзная. Коля Кузнецов нарочно сходил в лазарет, очаровав там немного Люсю, и та выдала тайну.

— Потемнение на лёгких, — сказал он нам.

— Ёлки зелёные, — аж присвистнул наш сержант Митька Яцук, — так это же пахнет керосином!

— Это пахнет чахоткой, — поправил его всезнайка Коля, и на него зашикали:

— Не каркай, знахарь.

Тем не менее знахарь не замолчал:

— Если найдут палочки Коха…

— Тогда что?

— Тогда будет плохо, — в рифму ответил Коля.

Сейчас во взводе никто Пискле не завидует: так «сачковать» никто не хочет. Это тебе не ручеёк под носом, который сегодня есть, а завтра нет.

А жизнь в батарее идёт как и шла: подъём, закалка, учёба. Дни бегут. И вдруг новость: всем медицинский осмотр. Приказ генерала.

Этот осмотр мы связали с Костиной болезнью и не хитрим, когда нас водят строем на уколы. На этот раз все пошли покорно, словно овечки. Пусть смотрят, пусть и колют, если такие пироги.

А врачей в наш лазарет понаехало столько, сколько я до сих пор всех вместе и не видел. Одни слушают тебя в трубочку, другие считают зубы, третьи и четвёртые заглядывают в нос, в уши и ещё неведомо куда. Нас взвешивают, обмеряют грудь, меряют рейкой рост, дают тискать какую-то блестящую штуковину, что показывает мощь наших рук, заставляют дуть в резиновый шланг — кто больше выдует. Словом, всё так, как и тогда, когда нас принимали в училище, только ещё пристальнее.

Но никого не забраковали. Всё обошлось хорошо, если не считать, что наш художник Ваня Расошка немного сдрейфил и потерял после укола сознание. Так оно и не удивительно: укол был какой-то тройной — сразу от трёх болезней — и болезненный, холера, терпеть нельзя. Мне и то давали нюхать нашатырь.

А ещё я удивил врачей, когда меня взвесили. Когда Люся сказала майору медицинской службы, сколько я потянул, тот, заглянув в медицинскую карточку, где были записаны мои прежние килограммы, аж не поверил.

— Не может быть. Прикинь ещё раз.

А потом и сам подошёл к весам, чтобы убедиться собственными глазами.

— Десять килограммов прибавки, — всё ещё как бы сомневаясь, сказал он врачу за соседним столом, — было сорок, а стало пятьдесят.

Врач с любопытством посмотрела на меня поверх очков и отметила:

— Чего же тут удивляться? Значит, принимали его сюда дистрофиком.

Последнее слово меня так заинтересовало, что я его запомнил и в казарме спросил у Кузнецова, что бы это значило?

— Дохляк, — пояснил он одним словом, — а тебе зачем?

Тут я прикусил язык: ему совсем необязательно знать, каким меня сюда принимали.

И чему тут врачам удивляться? Разве дома тот харч, что здесь? Будешь дохляком на постной картошке, да ещё и та за радость. А тут жить можно, хоть нам и надоела пшённая каша да ячменная шрапнель, так не макаронами же одними нас кормить, не господа.

Но есть в нашем пайке такое, на что никто не смотрит равнодушно, от чего никто не отказывается — масло. Правда, его нам столько дают — на один раз лизнуть, но дают ежедневно. А если не масло, то маргарин. Мне такие замены даже нравятся: маргарину перепадает похлеще. Но это редко бывает.

Намазывая ломти хлеба, все мы чувствуем себя счастливыми. Ну кому, скажите, ещё дают масло? Солдатам не дают, фабзайцам не дают. А где вы видели, чтобы его ели гражданские? Однажды, будучи в увольнении, я похвастался этим бабке, так она меня попросила:

— Ты хоть при Глыжке молчи, ему, бедному, и ложка постного масла — праздник.

Если о нас так заботятся, значит, мы того стоим, мы — защитники народа. Как говорит наш капитан, чем мы лучше едим, тем страшнее империализму.

С этим маслом мне, как «разводящему», целая морока. Чтобы его разделить на порции, нужен глаз да глаз и ловкая рука. На первых порах, пока я не напрактиковался, были у ребят и обиды. И тогда кто-то предложил: пусть «разводящий» берёт свою порцию последний. И это стало законом. Тут уж хитри не хитри, а себе больше не уделишь.

Но сейчас я в этой области — спец: порежу как в аптеке, можно не мерить и не взвешивать. Заканчивая делёж, я обычно даю предварительную команду:

— Не хватай, не хватай…

Вот хлопцы подготовились, вилки наготове, и звучит команда:

— Хватай!

Момент — и тарелка пустая. Остаётся только посмотреть, что осталось на мою долю.

Вот почему на Колю Кузнецова все посмотрели, как на ненормального, когда однажды перед построением на ужин он собрал в казарме вокруг себя группу и сказал:

— Хлопцы, есть предложение сегодня масло не есть…

— Правильно! — принимая это за неудачную шутку, не дал ему договорить Мишка Цыганков. — Будем поститься, словно монахи, откажемся от скоромного…

— У него температура, — предположил Лёва Белкин.

— Кончай, турки! Дайте сказать, — успокоил Коля взволнованное общество и поднял руку, прося внимания: — Я предлагаю масло не есть, а собрать его как можно больше и передать в госпиталь Пискле. Ему нужно питаться только маслом, тогда пятно на лёгких исчезнет. А кто не согласен — дело добровольное. Жмоты пусть лопают.

— А если его там сёстры пожрут? — засомневался Лёва, но на него так посмотрели, что он стушевался: — Да я что? Я, как все.

А все — за. Какие тут могут быть разговоры, если нужно товарища спасать? Не знаю, как у кого, а у меня аж на душе стало легче. Можно сказать, что дело с Костиковой болезнью решено: откормим парня маслом — и всё тут. Какие пятна против масла устоят?

То, что мы пьём чай с постным хлебом, за ужином не осталось незамеченным. За соседними столами на нас смотрели, как на чудаков, и пожимали плечами. Чтобы у нас отказаться от еды, нужно быть смелым. Был уже такой случай, когда один взвод не захотел есть пересоленный суп, то дело дошло до генерала. А как же: забастовать за столом — это всё равно что не выполнить боевое задание. Чрезвычайное происшествие. Дома что? Не хочешь — не надо, очень просить не будут, может, только въедливо скажут: губа толстая — кишка будет тонкая. А из-за супа такое поднялось, что все на цырлах ходили. Командир — воспитатель того взвода и наш врач, говорят, получили хороший нагоняй, а повара чуть не уволили.

Так это ведь какой-то суп, а тут масло. Такого, видимо, нигде не было, чтобы его не ели. И поползли слухи от стола к столу: бастуют, одурачили хлопцев, обвесили. И правильно, что бастуют, нечего нас дурачить.

А без нашего комбата, что без соли, нигде не обойдётся. Других командиров батарей редко увидишь в столовой, разве только тогда, когда они дежурят по училищу. Так и то сходят на кухню вместе с майором медицинской службы, снимут с варева пробу, как это положено им по уставу, и только их и видели. А наш как же — отец родной, припрётся и мозолит глаза: проверит, как хлеб нарезан, заглянет в бачки, в которых разносят первое по столам, даже понюхает, чем оттуда пахнет, возьмёт на выбор ложку или алюминиевый половник, осмотрит со всех сторон. А если мы «порубаем», пройдёт ещё мимо столов: всё доедено или нет?

Все вольнонаёмные, работающие на кухне, не любят нашего комбата и боятся страшным образом. Я сам, когда отбывал здесь наряд, слышал, как они ворчали: Опять этот хмырь припёрся.

Да и нам не нравится обедать или ужинать под его присмотром: ни повернись лишний раз, ни засмейся, ведь он стоит где-нибудь сбоку и качается маятником, будто куски считает, сколько ты их понёс в рот, будто следит, хорошо ли ты разжевал, правильно ли вилку держишь, не нарушаешь как-нибудь за едой Устав внутренней службы. За это его всё училище называет вечный дежурный по кухне.

Нечего и говорить, что он тоже увидел нетронутое нами масло, и вот уже — тут как тут, словно из-под земли вырос. Постоял, молча покачался над столом, взял в руки тарелку, понюхал, обвёл недоумённым взглядом каждого из нас и раздражённо спросил:

— А это что за бунт на корабле? Сержант, доложить!

Санька подскочил, словно на пружине:

— Это мы для Пискли!

— Для кого? — не понял подполковник, и пошло, и поехало: — Что это ещё за прозвища? Здесь коровье стадо или босяцкая малина?

Кабы знал он, как мы его дразним, не то ещё запел бы. А Санька тем временем, поняв, что дал маху, быстренько поправился:

— Для воспитанника Лемешко в госпиталь, товарищ подполковник.

Сообразив, что тут бунтом не пахнет, комбат сбавил тон и снова обвёл нас глазами, почему-то вздохнул и уже не очень уверенно проговорил:

— Всё равно нарушаете. Везде должен быть порядок. В госпитале ему дают, что положено… по норме. И в казарме продовольствие держать нельзя. Разведёте мне разных грызунов и тараканов.

И, уже собравшись идти, приказал, ткнув пальцем в Саньку:

— Зайдёте ко мне в канцелярию.

Его приказ мы поняли так: будет нашему командиру хорошая взбучка. При подчинённых комбат не захотел его распекать, чтобы не подорвать Санькин начальственный авторитет: устав запрещает.

Несмотря на запрет, масло мы всё-таки отнесли в казарму. Правда, и прятались, словно кошка с краденым салом. Сначала поставили в тумбочку к Пискле. Нет, ненадёжно. Хозяина нет, ещё кто-нибудь отполовинит, полакомится. Перенесли в тумбочку к Генацвале: всем известно, как он чутко спит.

Масло в тепле растаяло, расползлось по тарелке. Бог знает, в чём и как его нести сейчас в госпиталь. Выручил нас, как всегда, каптенармус Хомутов. У того нашёлся солдатский котелок, а в каптёрке — надёжное место, где масло не найдут комбат и грызуны.

Пока носились с маслом как чёрт с волынкой Санька пришёл от комбата. Окружили мы его кружком: что? как? очень нагорело? А Санька загадочно так и говорит:

— Ну, хлопцы, держитесь на ногах, не теряйте сознание.

— Да что такое? Не тяни кота за хвост.

— Вот! — торжественно показал Санька целую горсть денег, да и не абы каких — одни десятки.

— Неужели Маятник дал? — растерялись все.

— Он! — подтвердил Санька и, став в позу, начал передразнивать подполковника: — На вашу ответственность, сержант. Пойдёте в увольнение, попробуйте купить мёда для воспитанника Лемешко, а по прибытии доложите. Да не торгуйтесь, как бабы. Ведите себя достойно.

— Ну, молото-о-к, — только и сказал на это Мишка Цыганков, имея в виду комбата. А мы все просто остолбенели. Вот это номер выкинул наш Маятник. Кто бы мог подумать, что и у него есть сердце?

Когда Санька сказал, что с ним разрешено пойти к Костику в госпиталь ещё пяти человекам, тут вообще закричали «ура». Да это же не комбат, а золото. Кто сказал, что он зануда. Нет, над нами лишь бы кого не поставят.

За завтраком масла уже не ел весь взвод, а не только наше отделение. И комбат, прогуливаясь мимо столов, этого не заметил.

И вот мы во главе с Санькой шагаем в город. Мы — это я, Коля Кузнецов, Толик Гетман, Генацвале и Лёва из Могилёва. Лёва несёт котелок с маслом и всю дорогу канючит:

— Хлопцы, ну давайте по очереди.

С нами собирался пойти ещё и Ваня Расошка, но в последний момент погорел: перед увольнением подполковник проверял, хорошо ли мы убрались, и вытурил Расошку из строя из-за гимнастёрки, запачканной краской. Конечно — художник.

Разжиться мёдом можно только на базаре, и только там мы поняли, что не простое это дело — купить хороший мёд. Если бы его продавали только на взгляд, то оно быстрее можно выбрать, а то ведь дают и лизнуть с собственного пальца. А он один другого слаще.

Начали мы выбор у бородатого дядьки. Первый, как командир, лизнул Санька, похлопал губами и сделал вид, что прислушивается к вкусу. За Санькой — я. Сладко, аж горько. За мной — Коля. За Колей протянул к ложке палец Гетман, но Гетману, Лёве и Надару лизнуть уже не удалось: дядька спохватился и убрал ложку, посетовал:

— Ишь вы, купцы-молодцы. Так и будете всей командой? А в кармане вошь на аркане.

— На, смотри, — показал обиженный Санька подполковнические купюры, — ещё и тебя купим!

— Да я что? Пробуйте, пожалуйста, — сразу сменил пластинку скупой торговец.

Лёва протянул свой палец, но хлопцы на него цыкнули. Мы уже обозлились.

И сразу, увидев, что мы при деньгах, весь медовый люд оживился:

— Берите у меня, товарищи военные, хороший медок, липовый!

— Луговой! Луговой! С различных цветов!

— Пожалуйста, гречневый!

Лёва, чтобы снова не остаться с носом, где не возражают, лижет один и тот же мед и по два раза. Да и все мы хорошо насолодили во рту. А Санька — опытный базарный жук. Мы с ним в своё время немало щавелем поторговали и знаем правило: хочешь купить выгодно — не хвали товар. И Санька не хвалит, морщится, а глядя на него — и мы.

Купили мы мёд тогда, когда уже не было у кого выбирать, — у последней за прилавком бабки. Мед у неё был не слаще, чем у других, но ведь не заходить на второй круг, надо и меру знать. Тут Санька не сморщился, кивнул головой: вот он, мол, самый лучший.

В палату к Костику нас не пустили, но он умудрился выйти сам. На дворе весна, уже сошёл снег, вокруг бесятся воробьи, но от реки тянет сырым ветром, и мы нашли под стеной здания укромный уголок, где пригревает солнце и где нас не найдут госпитальные медсёстры. На Костике большой, не по росту, синий больничный халат, с взрослой ноги тапочки — шлёпанцы, и в этих нарядах он кажется нам ещё более маленьким и совсем несчастным. К тому же он заметно в больнице похудел, нос ещё больше заточился, а под глазами синие круги.

Пискля нам обрадовался неведомо как: горячо жал каждому руки, счастливо смеялся, всех нас хвалил:

— Ой, молодцы, что пришли. Я уже совсем здесь заскучал. Так хочется в батарею, что взял бы и убежал.

— Успеешь в батарею, — утешил его я и пошутил: — Посачкуй немного.

— Ага, посачкуй, — вздохнул Костик. — Каждый день уколы, пилюли. Ну его, такое сачкование.

Тут и хлопцы на меня взъелись:

— Ты скажешь тоже.

Хотя мы были в укромном месте, нам не удалось наговориться. Лишь отчасти рассказали батарейные новости, не успели ещё и ошарашить его маслом с медом, откуда ни возьмись — медицинская сестра.

— Лемешко, это что за фокусы? — налетела на Костика она. — Я уже с ног сбилась, его разыскивая, а он тут прохлаждается. Марш в палату!

Мы попытались были её уговорить, чтобы позволила Костику побыть с нами ещё, Коля-гусар отпустил ей даже комплимент насчёт чудесного характера, что будто видно по её глазам, но ничего не помогло. Хуже того, она набросилась и на нас, пригрозила доктором, чтобы мы не нарушали режим. Вот мымра!

Прощаясь, Костик вдруг повесил нос:

— Боюсь, хлопцы, что дела мои плохи.

Мы начали его уговаривать, чтобы не брал в голову, но он безнадёжно махнул рукой:

— Если опять рентген покажет, могут перевести в окружной госпиталь, а хотят и вовсе комиссовать.

И пошёл, так больше и не оглянувшись. По плечам, вздрагивающим под больничным халатом, можно было догадаться, что он заплакал.

Сейчас каждую субботу наш взвод не ест масла, а в воскресенье кто-нибудь относит его в госпиталь. Кроме нас, Костику помочь некому. Он — детдомовец. Может, наши передачи ему и помогут, и проклятый рентген ничего не покажет.

Экзамены прошли успешно. Я даже по химии четвёрку нахимичил. Нам прочитали приказ генерала о переводе на второй курс, и теперь мы — не салаги. Теперь и нам можно смотреть на будущих первокурсников сверху вниз. А они уже вьются у канцелярии училища, табунятся на КПП — сдают документы для поступления. Ну и скворцы, смотреть смешно, такие они пугливые, покладистые, особенно — деревня. Я для них — авторитет, а Санька — и того больше.

Сбылась мечта Лёвы Белкина: он купил-таки себе подержанный фотоаппарат «Москва». В раскрытом виде аппарат представляет собой чёрную гармошку со стеклянным глазком на конце — объективом.

Как и обещал, Лёва нас с Санькой сфотографировал первых. Снимались мы возле пушки, стоящей на цементированном фундаменте возле парадного подъезда учебного корпуса. Санька сел на станину и сдвинул пилотку набекрень, а я, стоя рядом, положил ему руку на плечо, а в зубы взял офицерский окурок из-под «Казбека», специально найденный для такого торжественного момента. Пускай думают, что я тут уже курю, и не что попало. Правда, за такой снимок от комбата или от капитана Захарова может и нагореть, ведь курить нам строго запрещено, ещё больше строго, чем в обычной школе. Но так красивее. Без папиросы невзрачно.

Хотя Лёва раньше на многих во взводе и злился, когда его дразнили скупым рыцарем из-за денег, которые он собирал на свою покупку, но теперь его сердце смягчилось, так что был сфотографирован и весь взвод вместе. Только вот взводная карточка получилась такая, что нужно хорошо присмотреться, чтобы узнать, где на ней кто. Какая-то она, будто в тумане.

— Бой в Крыму, всё в дыму, — сказал на это Коля Кузнецов. Наш фотограф и сам такого не ожидал и теперь смущённо оправдывался, мол, ему бумага такая попалась.

А мы с Санькой получились ничего себе — герои, и не в таком уж и тумане. Это фото я обязательно подарю Кате: очень я здесь симпатичный. Пусть её подруги завидуют. Не у каждой есть такой артиллерист.

Вскоре поступила команда составлять списки с нашими адресами — кто куда поедет в отпуск. Засуетилась батарея, забегала, заволновалась: целый год этого дня ждали. Теперь каждому хочется записаться первым, все боятся, чтобы наши командиры чего не напутали, всем хочется поскорее домой: Коле Кузнецову — в Москву, Гетману — в Репки, Лёве — в Могилёв, Надару — в Грузию.

Один я спокоен и грустен. Спокоен потому, что мой дом близко, мне не нужно выписывать документы на бесплатный воинский билет, а печален потому, что не знаю, придётся ли мне идти домой хоть пешком. Комбат же грозил держать меня всё лето в казарме, чтобы я зазубрил немецкий язык. А что, если так и будет?

И вот в разгар этой радостной суеты в казарму, словно с неба, упал наш Пискля.

— А вот он и я! — звонко объявил он о своём пришествии. Это было так неожиданно, что все посмотрели на него, словно на диво, словно человек вернулся с того света. Чего там греха таить, некоторые его, между нами говоря, уже и списали.

— Ну как, что? — посыпалось со всех сторон.

— Тревога была напрасной! — крикнул счастливо Костик. — Отбой! Старая простуда.

Хлопцы закричали «ура» и бросились качать Писклю на руках. И так он летал, что если бы в последний момент не успели подхватить, то грохнулся бы о железную спинку кровати. Было бы тогда из одного Пискли двое.

Когда взвод угомонился, Надар Дадалишвили, между прочим, у Костика спросил:

— Куда в отпуск едешь, дорогой?

Выяснилось, что, кроме детдома, Костику ехать некуда. Но ничего, можно и в детдом.

— Зачэм детдом? Поедем в Грузию! — оживился Надар и так начал приглашать, так расписывать, что я и сам согласился бы там побыть, если бы мне не надо было всё-таки в Подлюбичи. Подумать только: и Надара папа, и мама, и дедушка Гурам, и бабушка Мариам там ночей не спят — ждут Писклю. А что он там будет есть! Виноград, чебуреки, а то и шашлык. Вах! Дорогой гость будет наш Костик в Грузии.

— Соглашайся! — советуют ему хлопцы.

И Костик согласился.

Наконец решилась и моя судьба. Подполковник всё-таки меня наказал, но не так страшно, как грозил. Всё лето сидеть в казарме и изучать немецкий язык мне не довелось, а всего двое суток. Но что это были за сутки? Каждый день — год. Там Санька уже в Подлюбичах красуется, а ты тут сиди. Да если бы просто сиди, а то, когда все разъехались, я и ещё двое таких же штрафников под командованием старшины-каптенармуса разбираем и выносим из казармы кровати и разную другую мебель. Будет ремонт. И в этом наше счастье. Последнюю кровать вынесли — негде жить — и нам отдали отпускные билеты.

И вот я дома. Бабка не знает, куда меня посадить, и каждый раз спрашивает, что готовить — картошку целую или потолочь. Отец тоже смотрит, словно на картину. Очень он одобряет меня в военной форме. Глыжка не снимает моей пилотки со своей головы. Не успеешь положить, уже нет, на улице.

А по вечерам — известная история. Только начнёт смеркаться, идут девчата на гулянку и, поравнявшись с нашим домом, начинают под самыми окнами:

Отец где-нибудь на дворе ещё курит перед сном, а бабка занимается по хозяйству: выбирает картошку на завтра или моет посуду. И тут она не преминёт, чтобы не сказать:

— Ну вот, воробьи успокоились — канарейки начались. Это не твоя так тонко выводит?

А затем и посочувствует:

— А горе девкам, особенно переросткам. Сколько ребят война забрала. Так ты уже хоть не гуляй лишь бы с кем. Они теперь липучие.

— Сам знаю, с кем гулять! — злюсь я на бабку.

Другой вечер девчата досаждают мне частушками:

Выдумали они и такую:

Попали, как говорят, пальцем в небо. Ещё позавчера я осмелился. Думал, что Катя после этого обидится и убежит в свой двор, — нет, осталась.

На танцах произошли изменения. Сейчас возле Скокового двора, где дребезжит балалайка, толчётся уже наш Глыжка с такими, как он сам, а мы с Санькой и наши девчата ходим только на мост, что на шоссе, где играет гармошка, куда дорога раньше нам была заказана: прогоняли.

Но и под гармошку я не танцую. И не потому, что здесь чаще всего наяривают «Сербиянку», а мне подавай сейчас «Падеспань» или танго. Есть у нас с Катей заветное местечко, куда мы стараемся незаметно от всех поскорее смыться, — это лавочка под ивой возле Бусликового двора, недалеко от озера.

Тишина. Деревня спит. На ночной воде дорожка от месяца. Мы с Катей мечтаем. Вот стану я лейтенантом, а она учительницей. Тогда…

Что будет тогда, об этом я и родному отцу ещё не заикаюсь. Он же может и посмеяться. А не рано ли ты, скажет, думаешь о сватах?

Но это будет. Всё, как мы задумали, сбудется.

КПП — контрольно-пропускной пункт.

Я не знаю, что это значит,

Почему я такой грустный (нем.)

О, боже мой! (нем.)

Хорошо, мальчики, хорошо! (нем.)