— Ты представляешь, сижу в кафе, и вдруг — он! Вылитый Оле-Лукойе, как я себе его представляла в детстве, когда отец читал мне на ночь Андерсена. Смешной — жуть! Зеленый плащ, шарф по полу вьется, полосатый, как радуга на небе; шляпа еще такая — высокая, с погнутыми стенками, белые ботинки… и, не поверишь, носки в клубничку! Это же просто чудо какое-то!

— Познакомиться не додумалась? — снисходительно спрашивает Юська, мой старый добрый друг.

Он от меня еще не такие фантасмагорические описания слышал. Я их, можно сказать, коллекционирую. Только без фотоаппарата и другой какой технической оснастки. Коллекционирую и всем рассказываю. А среди моих друзей есть парочка писателей и художников — они, соответственно, пишут дальше; и становятся мои наблюдения мифами, только живыми. Чем не развлечение?

— Подожди, это только начало. Вот только с мыслями соберусь.

Мы сидим на моей кухне в домашних костюмах и меховых шлепанцах. За окном — поздненоябрьская пурга и мерцание витрины напротив. Оно отскакивает от белоснежной плитки на стене перед нами, и при выключенном свете можно решить, что мы просто заблудились в волшебном лесу и нет никакого ноября и прочих неприятностей.

— Милая Илька, я весь внимание. Сегодняшний мой вечер — целиком и полностью твой. Я для этого даже мальчишник отменил.

— Кто женится? — спросила я без особого энтузиазма.

Он у меня сейчас на другое направлен.

— Неважно. Рассказывай. А я буду пить чай. И кофе. А потом снова чай. Сколько успею. И тебе сделаю. Ты для меня сейчас как шкатулка с сокровищем, которая никак не хочет открываться.

— Ну ладно, слушай. Я не смогла удержаться, решила выяснить, куда он направляется. Вдруг на карнавал. Если так — неинтересно, я определенно рисковала. А если нет?.. А он… В общем, он зашел за угол, спустился по длинной лестнице, не забыв вытереть полами шарфа пыль чужих блужданий, и на перилах моста через ров оставил свой шарф. Просто привязал, спасибо, что не бантиком. Думаю — вдруг шпионский флешмоб или еще какое развлечение. Минут пять мы шли: он — спокойно, я — замирая от восторга и идиотизма ситуации.

— Как в детстве прямо, — кивнул Юська и многозначительно замолчал: продолжай, мол, не отвлекайся.

— На Почтовой он бросил слепому не монетку, а засохшую бабочку. Там же подобрал старый ботинок, который спустя несколько метров аккуратно — мне даже показалось, с математической точностью — поставил ровнехонько в центр одного из люков на проезжей части. Для этого нам пришлось дождаться, пока загорится зеленый. И в этот момент он вполне мог меня уличить. Но мне нужно было, понимаешь, посмотреть на его лицо. Толком я разглядела только спину. Даже там, в кафе. И, веришь, у меня ничего не вышло.

— Почему же?

— Я не смогла, — от расстроенных чувств я выпила сразу полчашки кофе. А следующую еще варить придется. — Когда я решила чуть изменить ракурс наблюдения, он повернул голову и мне снова стали видны только его затылок, плащ и прекрасная шляпа. И потом тоже: даже самый-самый профиль сложно было углядеть. А так хотелось узнать, какого цвета у него глаза.

— Ну ладно, что еще накуролесил этот прекрасный незнакомец? У тебя лихорадочный блеск в глазах, как будто ты только что встретила живого джинна и он пообещал исполнить все твои желания.

Думаю, у меня и улыбка соответствующая.

— Положил котенка в карман.

Видимо, Юська ушам своим не поверил: его правая бровь стремительно взлетела к макушке, а чашка резко звякнула о блюдце.

— Там на дереве очень громко взывал о помощи рыжий чудик месяцев четырех от роду. Так вот, Оле-Лукойе его взял и положил в карман. Готова поклясться, он оттуда куда-то делся: плащ даже не оттопырился ни на миллиметр. Но дальше — больше. Мы шли вдоль реки и напоролись на камень — большую такую глыбу, мне по макушку, а ему, соответственно, по плечо, как в сказках. То есть, конечно, он напоролся, а я еще бы чуть-чуть — и врезалась в него. И что ты думаешь?.. Это чудо в клубничных носках наклонилось к камню, приблизительно к тому месту, где, если бы из камня вытесали человека… ох, я совсем запуталась… где у этой гипотетической скульптуры должно быть ухо, и что-то долго ему рассказывал. Жаль, я не услышала, может, это хоть что-нибудь прояснило бы. А так — сижу теперь тут вся такая загадочная, в смысле, полная загадок, и не знаю, что и думать.

— Может, он ему сказку рассказывал? — предположил Юська. И ведь даже не в шутку.

— А может. Зачем все это — шарф, бабочка и котенок? Не знаю как камню, а мне интересно. Но и это — только начало.

— Да ты что? — рассмеялся мой дружочек.

— Мы долго шли по набережной. Его шаги были широки и легки, как у ветра, а я семенила за ним, прямо как Пятачок за Винни-Пухом. Когда он остановился посмотреть на воду, я успела даже мороженое купить для конспирации. Теперь вот чувствую: килограмм микробов по горлу скребется, но знаю — ты мне не дашь заболеть.

— Конечно, не дам, хорошо, что сказала. Приготовлю тебе фирменную отраву своей бабушки. Гадкую, но наутро все как рукой снимет, — улыбнулся Юська. — Прямо сейчас и начну, а ты рассказывай.

— Постоял он у воды, поглядел на облака, летящие по ее глади. Одно, кстати, уж очень напоминало почтового голубя. Даже что-то вроде письма в лапках можно было разглядеть. Я подошла ближе, решила, значит, пристроиться недалеко, но Оле отправился дальше. На стене одного из гаражей, куда мы добирались какими-то узкими переулками, он нарисовал мелом совершенно прекрасную кошку. Да еще разукрасил ее разноцветными рыбами!

— А потом?

— А потом я вдруг потеряла его из виду. Натурально — раз! — будто и не было. На открытой местности, никаких подъездов и углов дома в радиусе ста метров, напротив — широкий проспект, светофор, машины, а вот людей не так уж и много. В общем, у меня куча незакрытых гештальтов, как любит выражаться мой шеф. И как ты все это объяснишь?

— Ну… самое простое — объяснить котенка: он мог просто выпасть из дыры в кармане, а ты так спешила за своим Оле-Лукойе, что не обратила внимания.

— Да уж, конечно, — смеюсь, — но все возможно. А бабочку?

— Бабочку… — Юська притворно-задумчиво морщит лоб (брови его то подымаются, то опускаются от мнимого напряжения), кофе пьет нарочито медленно и даже подбородок свободной рукой почесывает. — С бабочкой все сложнее. В наших русско-белорусско-украинских мифах бабочка — олицетворение души. Может быть, твой незнакомец сказал нищему, мол, вот тебе новая душа, пусть старая перестанет страдать, или что-то в этом роде.

— Ага, а ничего, что она вдобавок предвестница смерти?

— А еще — символ перерождения, возрождения и новой жизни, — парировал Юська. — Ты, Илька, не забывай, что у каждого свой способ выражаться. Может, у Оле — такой. Неважно, поймет его нищий или нет, а он все равно — оставил ему свою надежду на его перерождение. А может, это вообще что-нибудь вроде черной метки у пиратов, только наоборот. Ну, мало ли, оставил бабочку, чтобы человек задумался о своей жизни: она так коротка, а тебе еще летать и летать, а ты…

— Ладно, — соглашаюсь, — действительно вариантов много. — А что с ботинком?

Дружочек мой все-таки задумался. Минут пять молча допивал три глотка кофе, практически не отрывая губ от чашки, — еще детская привычка: пока ты пьешь чай, никто не вправе требовать ответа, и ты всегда можешь растянуть оставшийся напиток на столько, насколько хватит твоего терпения разглядывать его остывающую гладь.

— С ботинком, как и с шарфом, кстати, это может быть условный знак, или игра, или просто дурь. Развлекается молодежь, что с них взять? Иные вон посреди Красной площади себя гвоздями к мостовой прибивают и ничего. А может быть, твой Оле-Лукойе просто предупреждал водителей о сдвинутом люке. Реальность может быть гораздо проще, чем мы имеем обыкновение ее домысливать.

— Не хочу с тобой соглашаться. Такой персонаж — и какой-то предупреждающий ботинок посреди улицы. Нет, нет и нет! В самом нейтральном из моих заключений ботинок может оказаться напоминанием, что человеческая жизнь более хрупка, чем жизнь вещей, и что ее нужно беречь и ездить осторожно. А самое сложное… существует, например, примета входить в святые места босиком, чтобы оставить контакт с земным снаружи, и этот ботинок посреди мостовой может призывать вспомнить о высшем.

— Поймут ли? — рассмеялся Юська. — Не всякий же учился на филологическом да еще и писал диссертацию по демонологии Полесья.

— Может быть, этот спектакль предназначался мне. Давненько я что-то не медитировала на свежем воздухе — аж с тринадцатого сентября.

— Ну и память у тебя! — Юська легонько щелкнул меня по носу, за что был в шутку припечатан ложкой по лбу.

— Тогда был день рождения моей подруги, все пьянствовали в лесу, а мне скучно стало. Но мы не о том. Как ты объяснишь разговор с камнем?

— О, я и забыл уже… Ну почему бы не побеседовать с камнем. Ты с кем общаешься, когда медитируешь?

— С собой, — улыбаюсь.

— А иные — со Вселенной и Высшим разумом. Чем камень хуже?

Тут уж я не выдержала и прыснула. Юська посмотрел на меня и тоже стал смеяться.

Ветер усиливался. Первые снежинки метались по небу, вытанцовывая что-то похожее на танец с саблями, то стремительно падая, то возвращаясь назад, в небо. За их метанием по небу мир совсем исчез. Не стало видно ни высотки напротив, ни даже огней ее витрин. Все исчезало — оставались только они и мы.

Зима, вечер, мы и кофе…

Мне даже показалось, что я сама — снег…

* * *

Конечно, я заметил ее — девушку, которой рассказал бы все тайны мира. Хорошая моя, любимая Илька. Разве кто поймет Дождь, если он сам не расскажет? Она забыла, что дождь может не капать, а просто идти. Идти, надев на себя человеческое тело как маску; в дурацком, но будоражащем воображение костюме, специально купленном в погорелом театре для мальчишника лучшего друга.

Просто идти, оставив любимый шарф на перилах моста, чтобы нежный октябрьский ветер не простудился от ноябрьской промозглой пурги. Я ведь знаю, как он любит сидеть там, болтать ногами и смотреть вниз — туда, где копошатся маленькие человечки. Он говорит — это примиряет его с наступающей зимой.

Идти — и вдруг заметить старинного приятеля, прикинувшегося нищим, и вручить ему мертвую бабочку в знак того, что его маскарад не удался. Пусть в следующей игре придумает что-нибудь поинтересней. А заодно и бедному насекомому помочь.

Идти — и наткнуться на ботинок, оставленный одной древней старушкой. Хлопнуть себя по лбу — едва не забыл! Она человек, но каким-то неведомым науке двенадцатым чувством всегда знает, по какой дороге я пройду на этот раз. У нас с ней уговор: каждый год, восемнадцатого ноября, в день ее рождения, я дарю ей еще один год жизни, а она вяжет носки и шарфы моим братьям-ветрам. Ботинок — просто знак того, что наш уговор еще в силе.

Идти — и мимоходом отправить к духам воды молодого двоедушника, застрявшего в беспомощном тельце маленького котенка. Первый раз такое встречаю, но они-то многое повидали, смогут помочь.

Идти — и выполнить обещание, данное накануне камню Гоше. Раньше он жил в музее при парадной лестнице. Там же работала техничка тетя Василиса, обожающая детективные сериалы. Особенно «Коломбо». Накануне своего переезда из музея на набережную камень Гоша не досмотрел серию, пришлось мне посмотреть и пересказать окончание, которое уже второй месяц не давало ему покоя. Он все думал, кто же убийца — официант или водитель. Не мог сосредоточиться на своей новой работе — охранять город от разыгравшихся чужестранных ветров.

Идти дальше — и вспомнить о проигранном споре Теплячку, западному ветру, гостившему в нашем городе в октябре. Благодаря ему и нам, гостеприимным хозяевам, город пережил еще одно начало сентября, хоть это и странно — ходить в шортах, когда впору доставать шапки и рукавицы из кладовых. Он утверждал, что кошка Алиса, которую подкармливает весь Илькин двор, на самом деле Земляная — та самая, охраняющая клады. Как ни странно, я проиграл. И кому — гостю! И обязался каждый день в течение трех лет рисовать по кошке. А поскольку всех городских кошек я уже запечатлел, приходится выдумывать.

Идти — и вдруг вспомнить о послании Юй-Ши, родного брата, обитающего не где-нибудь, а в стране красных драконов. То есть, конечно же, в Китае. Убедиться, что у него все хорошо, и отправиться дальше. Сообразить, что Ильке не стоит видеть, как мои братья-ветры выдают замуж вьюгу. Как и каждый год, накануне декабря.

Идти — и жалеть, что Илька выросла и все забыла. Даже то, как училась быть снегом. Снегопадочкой. Какие танцы танцевала в небе и какие следы оставляла на земле. И ведь нет никакой надежды взять ее за плечи, встряхнуть, сказать: возвращайся, дуреха, что ты забыла в человеческом теле, пусть даже в таком красивом? Сама должна вспомнить, сама вернуться. Таков закон.

Меня зовут Эска. Моя мать была ведьмой, отец — обычным человеком, а мне не повезло с определенностью. Не от мира сего, не от мира того, я видела призраков и демонов, но огня из пальцев выдавить не могла. Ни искорки. Неполноценных вроде меня называли бастардами, но так как я родилась девочкой, мне досталось более мягкое имя — полукровка. Для людей я была слишком странной, для колдунов — не представляла интереса, однако оба мира пленили меня своими историями. Я искала места, где пересекались колдовство и обыденность, и кривая дороженька привела меня в газету «Голоса Туата».

Ее редактор, сэр Бэлют, с юности увлекался паранормальными явлениями. Он искал встречи с Мерлинами и Талиесинами и, хотя колдуны отвергали его, не терял надежды. Имея семейный бизнес — винодельню, — на старости лет седой искатель приключений открыл ради хобби газету, персонал которой охотился только за мистическим материалом: полтергейста и умершие знаменитости, бабкины россказни и детские страшилки, интервью у магов поддельных, рассказывающих о магии драматично, и у магов всамделишных, готовых только шутки шутить. Сэр Бэлют смеялся, что газету читают только его друзья по студенческому клубу да любители городской фантастики, в то время как я видела магов, покупающих наш свежий выпуск: где им еще прочитать о последних событиях мира молчаливых колдунов?

Также сэр Бэлют не догадывался, что все три его репортера имеют к миру волшебства самое прямое отношение: все трое были бастардами, а значит, могли видеть скрытое и по семейным каналам знали, где что найти. Так, мой коллега из рода алхимиков любил приносить в редакцию статьи про артефакты и мурыжил без конца темы философского камня и Грааля. Второй собрат по перу — из скандинавских рунистов — мотался на пати рунных мастеров и ухаживал за гадающими домохозяйками, радуя сэра Бэлюта материалами по совпадениям, коллективным предчувствиям Надвигающегося Большого Зла и таинственным сновидениям.

Я же — бастард из семьи кладбищенских ведьм — искала не знающих покоя призраков. Моя разбавленная кровь все же имела кое-какие корни, и семейные склонности порождали гравитацию между мной и привидениями. Я тянулась к ним, а они находили меня. Находили меня забавной, или опасной, или съедобной. Я никогда не снимаю шарфа, чтобы скрыть шрам на шее, оставшийся от зубов призрачного человека. Я не хочу нервировать окружающих, но в то же время горжусь своим боевым ранением. Мой путь оплачен жертвой.

Не находись офис моей мечты в Вайтройте, я бы переехала в столицу соседнего штата, Блэкфорт. Город прожил на свете чуть больше века, но выглядел древнее пятисотлетнего Вайтройта. Кто-то ставил это в заслугу группе архитекторов, влюбленных в готику, кто-то припоминал, что на месте Блэкфорта в средние века стояла крепость, разрушенная во время одного из сражений Войны Десяти Лет, и говорил, что ее дух перешел по наследству современному городу. Но для меня гораздо привлекательней мрачной и возвышенной архитектуры был тот факт, что в Блэкфорте все время что-то происходило. Атмосфера — дело великое: даже призраки оценили ее.

В этой командировке я искала Черного Всадника. Так местные байкеры прозвали призрака, являвшегося на их ночные мотопробеги. После первого его явления соревнование провалилось. Но байкеры на то и байкеры, что вернулись на место странной встречи проверять друг друга на храбрость. Призрак тоже приехал на испытание, и в его честь дорогу переименовали в Рыцарскую. Начиная с сентябрьского меднолистного равноденствия и заканчивая пустынным октябрьским Самхейном, не живой и не мертвый конь составлял компанию коням железным. На год рыцарь пропал, а в следующем снова явился. Я приехала на третий год, надеясь на постоянство рыцаря.

Я разузнала, по какой трассе едут байкеры, и устроила засаду в ее середине. Моя работа — чистое безумие, потому что главное в ней — найти общий язык с призраком. Байкеры говорили, что рыцарь поворачивает голову на их оклики: значит, он слышит. Остановить его всего лишь криком, учитывая, что имя рыцаря мне неизвестно, — затея малоубедительная, потому я придумала иначе.

В моем гардеробе помимо современной одежды есть несколько специально пошитых платьев прошлых веков: призраки тянутся к своей эпохе. Я прикинула, в чем стоит явиться рыцарю. Притаившись за могильным камнем разбившегося на дороге с термосом в одной руке и серебряным футляром с крестиком в другой, я ждала своего «клиента». Мобильник мяукнул кошачьим рингтоном. Это пришло сообщение от одного из байкеров: рыцарь явился с английской пунктуальностью. Сжав в руке цепочку крестика, чтобы его можно было выдернуть в любой момент, я приготовилась. В разбухшем темными облаками небе сверкнула горизонтальная молния — фиолетового цвета. Мощное ржание коня раздалось над трассой, и до моих ушей долетел стук копыт и рев моторов.

Всадник скакал наравне с мотоциклами подобно эскорту. На первый взгляд в его появлении были демонические черты. Он вселял страх, как и все призраки. Но за те полминуты, которые предоставлял участок трассы от поворота до моего пристанища, страх уступил место восхищению. Этот всадник был как символ Свободы: черная фигура слишком ярко выделялась на фоне унылого пейзажа и даже на фоне умеющих удивлять байкеров бросала вызов окружающему — и побеждала обыденность мира. Я чуть не забыла, зачем пришла, только укус комара (этим тварям наплевать на мистику) в шею напомнил мне, что я здесь и сейчас.

Я выбежала перед ним на дорогу, встала и выставила вперед крест. Байкеры пронеслись мимо меня, подняв ветер. Я зажмурилась на мгновенье, а когда открыла глаза, надо мной нависли огромные копыта. Я отступила на шаг, и всадник заставил коня опуститься. Скакун был огромен. Мощные ноги и высокая шея, да еще покрывавшая его с головой черная попона. Я всем телом ощущала свою хрупкость, но природное любопытство кипело в моей крови. А еще — очарование. Хотя рыцарь был закован в латы цвета воронова крыла, шлема не было. Призрак имел совершенно нормальное, живое человеческое лицо без синевы или признаков тления. И лицо его было красивым, холодным и гордым. Синие глаза при черных волосах не могли не быть роковыми.

— Значит, ты не можешь сворачивать с пути! — обрадованно произнесла я. — Кто ты? Почему ты в мире живых?

Всадник молча смотрел на меня. Он тронул поводья, и конь пошел вперед неспешным шагом, не ступая ни вправо, ни влево — прямо на меня. Я так же медленно отступала, повторяя свои вопросы. Всадник оглянулся назад, и его брови тревожно сдвинулись. Я была помехой на его пути.

— Ответь, и я уйду.

Рыцарь наклонился вбок, как будто в другом положении я не услышу его слов. Я послушно подошла, надеясь услышать ответ. Но рыцарь, легко перебрав рукой пряди моих волос, насмешливо сказал:

— Я не хотел давить такую букашку.

Его конь сорвался с места, а когда я, обманутая, обернулась, трасса была пуста. Только ветер играл желтыми листьями и мой телефон надрывался от звонка байкера:

— Эй, ты там жива?!

В Блэкфорте у меня был знакомый аспирант с кафедры филологии, худосочный Карл. Мы познакомились во время одной из моих вылазок, когда дожидались призрака тринадцатого этажа — погибшую сотрудницу торговой компании и бывшую подружку Карла. Неожиданно я наткнулась в его лице на любителя мифологии, и мы шептались о том о сем четыре часа, даже не заметив появления призрака. Увидев нас, она зарыдала и навсегда исчезла. Неловко получилось. Однако я обрела друга. В своих командировках я жила в его однокомнатной квартирке, привозя откупом особую марку горячего шоколада, которой в Блэкфорте было не достать.

Сладкоежка Карл потягивал свой драгоценный напиток, а я перекапывала интернет в надежде отыскать образы, похожие на моего «клиента».

— Думаешь над его словами?

— Угу, — я не отрывалась от монитора.

— Раз он остановился не из-за креста, а из-за твоей ничтожности, то в следующий раз с крестом перед ним стоять не нужно. Он убьет тебя, Эска.

— Угу.

— Раз ты все это понимаешь, чего ты еще раздумываешь? Не связывайся. Катись в свой Вайтройт.

— Он не ответил на вопрос. Я не выполнила задание.

— Спорим, твой шеф опять не в курсе твоего задания?

— Совсем не в курсе. Понятия не имеет. Но я всегда привожу нечто ценное.

— Если один раз не привезешь — не страшно, а у города останется красивая легенда. Байкерам рыцарь нравится. Ты слушаешь?

— Угу.

— Совсем не слушаешь…

— Если… Если на него не действует крест, то он отступник?

— Получается, что так. Совершил какую-то мерзость, которая в рамки морали не укладывается, или атеистом был при жизни, или сатанистом. Весь в черном? Чем не сатанист. Попробуй его в следующий раз пятиконечной звездой.

— Еще на нем ни одного знака не было. Ни герба, ни предмета. Как из черноты отлили.

— Может, за его преступление его лишили всех гербов и званий.

— Хорошая мысль!

— Ну, что еще не так, наблюдательная наша?

— Он трогал мои волосы. С сожалением. Он смотрел на меня почти что как влюбленный. Ему было больно, грустно и, наверное, стыдно.

— Я знаю одну легенду — правда, она с запада пришла — про рыцаря, который был влюблен в женщину из волшебного народа Туата, — Карл вывел пальцем в воздухе женский силуэт. — Она спасла ему жизнь, но потом была вынуждена вернуться в свою страну. Рыцарь отправился ее искать и так и бродит по лугам и лесам, не находя прохода в волшебную страну Туата. Не подходит?

Я сложила все факты, известные мне про рыцаря, и легенду Карла. Идеально!

— Карл, сегодня ты мой герой!

— Твой герой — черный рыцарь. Не влюбись в призрака — утянет в могилу.

Рыцарь явно меня избегал. Я каждый день караулила его на трассе, выискивая на востоке силуэт чужой эпохи. Рыцарь появлялся не только вместе с байкерами. Он замечал меня. Его конь либо мчался так быстро, что я не успевала преградить путь, либо исчезал вовсе, появляясь уже впереди. Байкеры пытались сбить его с прямой линии или остановить, вихляя перед ним и идя на столкновение (вот же смелый народ!), но рыцарь поступал так же. Призрак не собирался никому причинять вреда, но и не уступал.

После новой неудачи я пришла к Карлу, и он уже держал наготове плед и горячий чай.

— Ты же вроде не ледяная ведьма. Чего морозишься?

— На кладбище тоже холодно.

— Снова никакой удачи?

— Всю байкеры забрали. Не понимаю, что ему нужно. И что меняется.

— А что меняется?

— Взгляд рыцаря. Он каждый раз смотрит прямо на меня, и его глаза все печальнее.

— Не влюбляйся в чужую печаль, Эска.

— Не в этом дело, Карл. Что-то происходит. Если я пойму, почему он меняется, я смогу получить свое.

— Предположим, мы угадали легенду. Он ищет женщину и останавливается перед тобой только потому, что ты — тоже женщина. Может, ты даже похожа на его любимую. Тогда что может остановить его?

Карл ждал ответа от меня.

— Не могу же я бежать за ним с воплями «Дай поцелую!».

— Да, глупо будет выглядеть. А что если ты сделаешь ему подарок? Ко мне-то ты всегда с гостинцами…

— Что можно подарить рыцарю далеких веков?

— Не так. Что может подарить рыцарю женщина?

В руках у меня был локон золотистых волос. Моих.

Октябрь погодой не радовал, и поверх платья я укуталась, как могла. Тоже мне — прекрасная дама, у которой зуб на зуб не попадает. Но сегодня — или в следующем году, или даже никогда, если я достала рыцаря… Небо начинало светлеть, и что это был за рассвет! Мрачный и зловещий, морозящий уже не руки, а душу. Но я ждала.

Наконец небо рассекла молния — глашатай моего рыцаря. Его конь шел не спеша, горделиво, а рыцарь ссутулился в седле, как будто на плечах его держалась огромная ноша. Он вовсе не походил на себя прежнего. Повторялось ли так каждый год — может статься, байкеры просто не замечали перемен в рыцаре?

Одна линия: на одном ее конце был он, другой отмечала собой я.

— Я хочу подарить тебе кое-что.

Рыцарь остановился. Его взгляд был прикован к дару. Он протянул руку, не веря, что я отдам ему волосы, а я не верила своим глазам, что все удалось. Рыцарь бережно принял локон, сжал в металлической перчатке и прижал кулак к сердцу. Мыслями он был далеко. Синие глаза заволокло туманом; но вдруг они прояснились и рыцарь улыбнулся — настоящей живой улыбкой, потому что только живые умеют улыбаться так: радостно напополам с горечью.

— Забери себе, — вернул он подарок.

— Назад не прирастут.

— Мне не стоит брать подарки живых. Вдруг я утяну тебя во тьму?

— Подарка я не приму. Мне от тебя нужна правда о тебе. Если ты ее помнишь.

— Я помню все.

Рыцарь поднял ладонь, пресекая попытки вернуть локон.

— Ты блуждаешь из-за женщины? Ищешь ее?

— Я не блуждаю, я мчусь. Я мчусь, чтобы чувствовать свободу.

— Вечно?

— Свобода на то и свобода, что она вечная. Тебе нужна история? Я расскажу. Я был рыцарем одного короля. По его приказу собрал войско и отправился на войну. Но в пути мне было слишком хорошо. Я увлекся дорогой и делал слишком много крюков под разными предлогами. Когда я прибыл на место битвы, она уже закончилась.

— Вы проиграли?

— Нет, выиграли. Но мне было стыдно показаться на глаза моему королю, моему другу. Я развернул коня и, не дожидаясь войска, поехал обратно. И мне было хорошо! Одному — было хорошо! Я не останавливал коня ни на минуту и даже ночью продолжал путь… а утро не настало. Когда я заметил, что рассвета долго нет, конь подо мной был холодным как лед. И дыхание мое было ледяным. Я понял, что в ту ночь умер от усталости. Я хотел вернуться, но позади меня была тьма. Поглощающая тьма. Я исчезну в ней, когда остановлюсь. Я исчезну в ней, если замешкаюсь. Я застрял между восторгом от свободы и страхом тьмы. Но мне нравилось это.

— Что-то случилось.

— Ты.

— Я?

— Мне встретилась ты. Я бы раздавил тебя копытами коня, но твои волосы — как у него. Как у моего короля. В знак уважения к нему я остановился. И пропал.

— Пропал?

— Тьма стала нагонять меня. За все время моих странствий я выиграл у нее не так уж и много времени. Из-за остановки я потерял его.

— Ты… после нашего разговора ты…

— Да, — рыцарь развернул коня, глядя на восток, где начинал брезжить рассвет. Раньше он всегда ехал на запад.

— Ты поедешь навстречу тьме?

— Сейчас, когда я наконец остановился, я увидел, что тьма — это солнечные лучи. Солнце — символ короля, а ты, человек, пришедший с востока, носишь волосы, похожие на волосы моего короля. Я бежал не от тьмы, а от страха явиться к сюзерену с повинной. Теперь я готов. Ведь я люблю моего короля, единственного, достойного править. Там, во тьме, он ждет меня. Спасибо, что остановила. Прощай.

Его конь сделал всего шаг вперед, и темный силуэт всадника был разбит тонкими иглистыми лучами зари. Никогда еще солнце не казалось мне таким мрачным. Наверное, король сурово наказал своего рыцаря.

Карл повеселел, когда я вернулась.

— Наконец-то ты прекратишь бегать на эти свидания.

— Я не влюбилась!

— Своему отражению это скажи.

— Как бы тебе объяснить… Можно влюбиться, а можно быть восхищенным картиной. Этот рыцарь — как картина.

— Красивый?

— Преувеличенный. Окутывавшие его печаль и свобода слишком велики. Ты заражаешься ими, ты видишь в нем идеал таких чувств. Как с картинами или музыкой. Меня зацепили его чувства. Наверное, мое отражение какое-то время будет казаться влюбленным.

— Тогда я прощаю его. А ты возвращайся поскорее из грез по идеалу. И расскажи мне про байкеров. Почему он появился рядом с ними?

— Наверное, напомнили рыцарю о его брошенном войске. Призраков привлекает то, что они знали при жизни.

— Байкеры-рыцари?

— А что? «Кони» и смелость-то при них.

Ветер нарушил тишину, всколыхнув ветви деревьев на ее вечернем платье. Одетый во фрак ночного неба, он спорхнул вниз и замер у земли, чуть слышно перебирая травинки и шепча приветствие.

— Здравствуй, Ветер, — промолчала Тишина, — ты пришел поиграть?

Легкий порыв, освежая опушку, утвердительно кивнул кронами молодых отпрысков леса, не вторгаясь в ночные владения подруги.

Тишина не возражала, и Ветер, разгулявшись, поднял и закружил ворох палой листвы, постепенно придавая ему форму.

— А у меня будет форма? — спросила Тишина, шурша подолом.

В ответ взметнулся второй поток, поднимая листья уже на ее территории. Спустя мгновение они вновь пали на землю, оставляя после себя постепенно проявляющийся человеческий силуэт. Проступало обрамленное светло-русыми волосами девичье лицо, венчающее тонкую фигуру в мерцающем длинном платье. Босые ноги чуть проглядывали из-под его подола, чувствуя под собой влажную землю.

— Я тоже хочу проявиться, — встрепенулся Ветер и осел, позволяя Тишине сплести из безмолвного воздуха силуэт, ранее очерченный взметнувшимся потоком листьев.

У него были взъерошенные темные волосы, приподнятый нос и немного пухлые губы. На спине висела гитара в черном клеенчатом чехле. Потертые джинсы, косуха и берцы дополняли образ.

— И где ты такого нахватался? — с улыбкой спросила Тишина, прерывая неподвижность лица девушки и сверкая луной в белках ее глаз.

— Где налетаюсь, там и нахватаюсь, — ответил Ветер, чуть разведя руки в стороны, и задорно улыбнулся своим новообретенным лицом.

Она подошла к нему и прикоснулась тонкими пальцами к плечу, чуть царапая его ногтями:

— Что за странная материя? Никогда не встречала ничего подобного!

— Кожа молодой клеенки, — ухмыльнулся он, — натуральный продукт нынче дорог, а это выглядит не хуже.

Они звонко рассмеялись. Он провел рукой по ее талии:

— А ты вся в шелках. Как в старые добрые!

— Ну я же девочка — мне положено! — в шутку возмутилась она.

— Прогуляемся? — предложил Ветер, и Тишина в безмолвном согласии двинулась вслед за его легким шелестом.

Вдали виднелись огни ночного города. Ковер из листьев вскоре сменился тропинкой, петляющей меж редких деревьев перелеска, выводя идущих на заасфальтированную дорогу, освещенную лишь далекими мерцающими огнями. Несколько минут они шли молча.

— О чем нынче говорят люди? — обратилась Тишина к Ветру, прерывая… саму себя? — Раз уж мы приняли такой облик, надо, пожалуй, соответствовать, а ты чаще заглядываешь в их жилища. Так что рассказывай.

— Говорят? О разном. Одни философски сотрясают воздух, пуская меня сквозь открытую форточку в накуренную кухню, другие и вовсе не замечают того, что говорят, закрутившись в ежедневной кутерьме забот и дел. Третьи поют.

— Они до сих пор не разучились? Когда так мало тишины в их городах, кому захочется петь?

— Все просто: некоторые перестают слушать гул голосов внутри и снаружи, и у них начинается голод по настоящим звукам — звукам, которые имеют значение. Такие люди начинают писать стихи. А где слов уже не хватает, помогает гитара.

— И много ты таких видел?

— За ними мне больше всего нравится наблюдать, так что немало, хотя найти их бывает непросто: иногда приходится долго кружить по паркам и подземным переходам. Да и не все они на самом деле такие, каковыми пытаются казаться.

— Мне так интересно! Может быть, мы тоже попробуем петь?

— Боялся уже, что ты не предложишь! Конечно, попробуем! Но место сегодня выбираю я.

— Согласна, — ответила она, жизнерадостно улыбнувшись.

Двое неторопливо приближались к городу, окунувшись в свои мечты. Негромко распевались, пробуя свежий воздух приближающегося утра на вкус.

Светало. Тишина и Ветер с улыбкой смотрели им вслед, зная, что теперь они не пропадут.

У Лафале тонкие черты лица, большие, прозрачно-зеленые, совершенно русалочьи глаза и трогательно-короткие волосы, цветом похожие на самый светлый мед. Лафале с одинаковым успехом может быть и парнем, и девушкой. Она-он вряд ли выбирает, кем стать сегодня, — скорее, надевает личину рассеянно, как одежду. Лафале всегда носит одежду с короткими рукавами и без воротника, чтобы видны были татуировки, покрывающие, наверное, все тело. Татуировки меняются каждый день. Лойи точно знает, что все они — тексты еще не написанных книг. Почти что больше всего на свете Лойи хотел бы прочитать их. Больше всего — быть рядом с Лафале, потому что существовать с ним даже не в разных реальностях, а на разных уровнях восприятия — это невыносимая боль.

Лойи абсолютно не умеет сдерживать слова, вихрями кипящие внутри, сворачивающиеся в горячие золотые спирали там, где у обычных людей по традиции находится сердце. У Лойи длинные, до плеч, пушистые черные волосы, а в глазах пляшут искры золотых огней, и Лойи, разумеется, тоже вполне может быть кем угодно — только бы его-ее слушали и слышали.

Лафале, к сожалению, не умеет слушать. И говорить тоже не может. Только писать. У Лафале невероятно красивые руки; но как же сложно заставлять себя внимательно смотреть, пока не заболят глаза, и не исчезать, потому что Лойи по сути своей невидим. Лойи раньше даже не представлял, что так можно — смотреть и быть видимым. Лафале точно так же не подозревал, что можно слышать и говорить. Лафале страшно закрывать глаза, потому что кроме бесчисленных букв в его жизни ничего никогда не было. Но теперь есть Лойи, и Лафале все-таки смыкает веки и очень старается слушать, пока не начинает кружиться голова от непривычных ощущений.

Лафале абсолютно не создан для того, чтобы говорить и слушать. Он-она умеет писать и читать — глазами, не слыша голоса даже в своей голове. Лафале создана быть совершенно счастливой со своими текстами и тонкими летящими буквами на руках, груди и животе. По утрам она-он подолгу смотрится в зеркало, не обращая внимания на то, что дом — уже новый, какого не было раньше. Иногда замок, иногда маленькая хижина, иногда тюремная камера. Лафале — живое воплощение всех книг и историй, что когда-либо были или еще не были написаны.

Лойи, честно говоря, не уверена, что у нее вообще есть дом. Вокруг есть только звуки — громкие и тихие: шелест, шепотки и грохот. Лойи считает, что нет в мире ничего прекраснее музыки. Лойи тоже вполне счастлив быть флейтой или скрипкой, потому что с губ его срываются слова, которых никогда не было в его голове — зато были в тысячах других. Лойи — самый точный в мире музыкальный инструмент. «Солнце играло на горячих изгибах серебряных труб». «Летний дождь танцует на крышах и целует лицо спящего города». «Я закрываю глаза и вижу во снах тысячи зеркал». Лойи не задумывается над тем, что произносят его губы. Лойи никогда никого не видел и тем более не целовал.

Лафале оказывается прекраснее музыки в тысячи раз, и Лойи ужасно боится признаться в этом самому себе. Лойи видит Лафале. Лафале слышит Лойи. И мир ломается.

Слова замерзают на губах у Лойи и начинают тревожно шевелиться на коже Лафале. Они обе дрожат не от страха, а от чувств, впервые зародившихся у них самих независимо от текстов чужих книг.

Только одни слова звучат в голове у Лойи. Он молчит невыносимо долго, не решаясь произнести их. Он думает о том, что Лафале все равно не сможет услышать.

Лафале беззвучно плачет, разглядывая слова, проступившие на коже. Лафале шевелит губами, чего никогда раньше не делала. С губ не срывается ни звука. Буквы плывут в глазах у Лойи, их никак не выходит прочесть. Но слез в глазах Лафале вполне достаточно.

— Я…

Лойи запинается, губы пересыхают, потому что у него — воплощения звука и голоса, по нелепой случайности получившего вдруг человеческий облик — никогда раньше не было своих собственных слов и чувств. Они оба не созданы для чувств — какая несусветная глупость!

Лафале улыбается, и слезы высыхают на ее-его щеках. Читать по губам — как же сразу не поняла? Читать по губам ничуть не сложнее, чем просто читать. Она беззвучно повторяет слова, и Лойи замирает, вслушиваясь в движения воздуха.

Лафале впервые обретает звучание и несмело улыбается еще раз, глядя на мерцающего Лойи, чуть не потерявшего видимость от удивления и восторга. Густые спирали строк пульсируют в такт, окончательно заменяя сердца.

Обрести настоящее физическое тело и прикоснуться друг к другу, оказывается, сложно только с непривычки. Лойи все еще не может прочесть татуировки, но ему невероятно нравится гладить их пальцами. Лафале не слышит слов, но очень быстро учится бегло читать по губам.

Город появляется сам собой. Они просто просыпаются в нем и вместе с ним — вместе друг с другом. Делают первый глоток горьковатого, но все-таки свежего воздуха. Лойи надевает наушники — музыку не включает, просто приглушает посторонние звуки. Лойи молчит и ведет за руку закрывшего глаза Лафале. Им обоим совершенно не страшно.

Джорджи больше всего на свете нравятся автобусы. Он подолгу смотрит на них: зелень и голубое небо отражаются в стеклах, Джорджи глядит и жмурится от удовольствия. Столько времени собирал на улицах потерянные людьми монетки, чтобы накопить на поездку, — и вот свершилось. Джорджи никогда раньше не ездил на автобусах, только смотрел подолгу — чуть ли не целыми днями мог так стоять.

Но теперь Джорджи сидит в автобусе, принюхивается к запахам духоты и бензина, и глаза его сверкают от радости свежей весенней зеленью. Джорджи высыпает мелочь в руку кондуктора и так счастливо улыбается, что никак не получается ругаться на него. Он забивается в уголок к окну, ерзает от нетерпения и почти перестает дышать, когда целую вечность спустя автобус все-таки отъезжает от остановки. Джорджи слушает шум колес и мотора, прижимается теплой щекой к стеклу. Сначала от счастья он даже не слышит чужих голосов. Но потом они все-таки врываются в уши:

— На берегу моря часто бывают шторма, но это совсем не страшно, потому что после бури море выбрасывает в дар прибрежным жителям свои сокровища. Самым ценным, понятно, издавна считается янтарь — золотые капли застывшего солнечного света, не отразившегося от поверхности волн, а утонувшего в его глубинах, — но тот, кто вместо янтаря найдет вечную память о лазурных волнах и серых бурунах, о темном морском дне и о закатном солнце на глади воды, будет счастливее в тысячи раз.

Джорджи растерянно моргает и думает, что ему, наверное, очень повезло и попался волшебный автобус — или просто слышится. Потому что он столько раз прислушивался к проезжающим мимо автобусам, и еще ни один — честное слово! — ни разу не заговаривал с ним!

Голос тем временем замолкает на пару секунд, чтобы почти сразу же начать снова:

— Звезды кружатся в собственном танце, ритм коего не уловим человеческим глазом, но зато прекрасно укладывается в такт любого, даже самого непослушного сердца. Звезды пляшут и по одной выходят из круга — спотыкаются и падают: кто на небесный свод, а кто и на земную твердь.

Голос говорит торопливо, чуть ли не глотая буквы, а то и целые слова, будто хочет залпом выплюнуть побольше текста, а то захлебнется, словно хочет отдохнуть от этой болтовни, но никак не получается.

Впрочем, и называть его слова просто болтовней язык не поворачивается.

Джорджи вертит головой, пытаясь найти источник такого восхитительного звука, и натыкается взглядом на двух людей, сидящих за ним.

У того, который трещит без умолку, золотистые искры в глазах и бронзовая кожа. Волосы, черные и взлохмаченные, прижаты к шее стянутыми с головы наушниками. Он бурно жестикулирует и говорит, останавливаясь только для того, чтобы вдохнуть. Второй, напротив, молчит, зато внимательно смотрит на первого. У него светлая кожа, украшенная мелкими убористыми витыми буквами татуировок, нежно-золотистые волосы и прозрачно-зеленые глаза. Джорджи улыбается. Ему нравятся люди с зелеными глазами.

— Светлые пушистые почки распускаются на деревьях, когда приходит весна, солнечный свет возвращается из своих дальних странствий и машет рукой: «Привет! Как вы тут без меня?»

Темноволосый замечает взгляд Джорджи и улыбается, говорит почти без паузы, передразнивая сам себя:

— Привет! Ну как вы тут без меня?

Джорджи растерянно кивает и несмело улыбается в ответ. С ним впервые заговаривают люди. Или, во всяком случае, кто-то очень похожий на них. С первого взгляда не понять.

— Лойи, — жизнерадостно представляется болтливый. Щурит глаза, разглядывая Джорджи, как будто не очень хорошо видит. Люди в таких случаях обычно носят очки, но у Лойи их нет. Джорджи бы тоже ни за что не стал носить, будь у него такие прекрасные солнечные глаза. Собственные зеленые ему, конечно, нравятся не меньше.

— Меня зовут Джорджи, — говорит он не без удовольствия. Ему очень нравится собственное имя — такое восхитительно человеческое и обычное, приятно перекатывающееся по языку. Лойи кивает и указывает взглядом на своего молчаливого приятеля:

— Это Лафале. Он не слышит и говорить не может, так что ты не удивляйся. Он хорошо читает по губам, так что отлично нас понимает. Мы с ней вместе, — многозначительно говорит он Джорджи.

Мальчик хмурится, думая, что его новый знакомый оговорился. Совершенно точно только что перед ним сидели два парня. Но он поднимает голову и видит Лафале — хрупкую девушку с огромными глазами. Девушка смущенно улыбается, глядя, как Джорджи растерянно хлопает глазами. Лойи смеется, а потом берет Лафале за руку. По телу девушки будто проходит рябь. Пылающими огненными буквами меняются надписи на ее коже. «Я люблю тебя», — читает Джорджи. Слова могут быть разными, но суть у всех одна. Лойи отпускает ладонь, и рябь бежит снова, обращая слова в новые длинные тексты. Джорджи вопросительно смотрит на так некстати замолчавшего Лойи.

— Я не очень хорошо вижу, — поясняет тот, подтверждая догадки мальчика. — Раньше, наверное, можно сказать, был слепым.

— Как это? — удивляется Джорджи. — Как же ты сейчас видишь?

Лойи пожимает плечами:

— Ну, вот так. Научился и вижу. Если ты не человек — чтобы начать видеть, иногда достаточно просто узнать, что так бывает. Или чтобы тебя увидел кто-нибудь другой. Или и то, и другое сразу.

Джорджи задумчиво кивает. И тут же вспоминает, что этому облику свойственны иные потребности. Он моргает, с изумлением понимая, что из глаз потекла влага и это, вообще-то, больно. Когда он снова смотрит, Лойи — девушка, а Лафале — снова парень. С сожалением Джорджи понимает, что его новые знакомые все-таки ну ни капельки не люди.

Лойи беспечно насвистывает что-то под нос, улыбается и смотрит краем солнечного глаза на Лафале. Джорджи ерзает на своем сиденье. Украдкой косится на собственные руки. Кожа потихоньку становится темнее и тверже. Мальчишка переводит взгляд на новых знакомых и поднимается с места.

Солнце пляшет в глазах продолжающего самозабвенно болтать Лойи:

— В старом городе каждый день рождается новая история. Начинается с одного слова, но очень быстро разрастается до целого сплетения длинных фраз. Если внимательно слушать, можно услышать их прямо в воздухе. И если ты стал персонажем того неведомого, что рассказывает их, или случайно услышал — запомни, потому что это абсолютно точно очень важно и абсолютно точно безумно хорошо. Я не знаю, что лучше: быть тем, о ком говорят, или тем, кто слышит.

Джорджи молчит несколько минут, вдумываясь в слова, затем кивает: мол, хорошо, так и сделаю. Быть и тем, и другим сразу — просто замечательно, а случайно услышанный совет — самый лучший. Лафале — кривое зеркало слов Лойи; и не будь оно кривым, они бы не дополняли друг друга, как две разные стороны единого целого, которым и вовсе не суждено было бы встретиться, потому что луна не существует без своей обратной стороны, но все равно никогда не видит ее.

Джорджи машет им рукой и выходит из автобуса, гладит ладонями на прощание теплые поручни. Он заехал чудовищно далеко от дома, но это как раз абсолютно не важно.

Джорджи торопится, выбегает на газон и замирает. Кожа становится тверже слой за слоем. Джорджи улыбается тому, кто смотрит на него сквозь небесный свод. Закрывает зеленые, как молодая листва, глаза…

И расправляет ветви.

Площадь залита светом: сейчас раннее утро, и солнце уже здорово припекает. С залива еще дует свежий ветерок, но скоро станет довольно душно. Я сижу прямо на земле, в моих руках старая гитара, и я пою блюз. В этот ранний час людей на площади совсем мало, но мне хочется просто петь для этого солнца, для этого морского воздуха. Я твердо знаю, что к обеденному часу монет в коробке из-под сигар наберется на скромный обед. Я люблю этот город за две вещи: здесь всегда тепло и в местных бистро можно хорошо пообедать. В последнее время мне пришлось полюбить рыбу: рыбная ловля здесь основной промысел и морепродукты довольно дешевы. По радио часто говорят о том, что морепродукты полезны для шестого чувства — мол, развивается интуиция и чуть ли не ясновидение. Возможно, поэтому мне снятся такие сны?

Я довольно молод — наверное, мне лет тридцать. Я живу на летней веранде одной старушки в пригороде. Вместо платы за ночлег я колю ей дрова и хожу за водой. Мы с ней почти не видимся: она все время проводит перед маленьким старым телевизором — смотрит музыкальные шоу и старые мелодрамы. Иногда, когда я вечерами играю у себя на веранде, она спрашивает меня: «Почему бы тебе не пойти на шоу и не заработать денег?» А я не знаю, что ей ответить. Во-первых, мне стыдно идти туда в своих драных джинсах, а во-вторых, там занимаются чем-то другим. Конечно, это кажется чем-то похожим на музыку, но это не совсем музыка. Мне сложно это объяснить, но та музыка, что играет у меня в голове, и музыка, слушая которую я научился играть, — это нечто совершенно другое. Это что-то свободное и чудесное. И совершенно не похожее на музыку из шоу. С таким же успехом я мог бы заявиться работать в стоматологию и сказать: «Ребят, можно я поработаю стоматологом, у меня же есть зубы!» Что-то вроде этого.

Самый частый вопрос, который меня волнует, — то, как я оказался в этом городе. Кажется, я здесь около двух лет, но что было до этого — мне не вспомнить. Я знаю, что учился в школе, что у меня были родители, что позже я встречался с девушками и даже жил с одной из них. Но эти воспоминания такие… подвижные. Как будто силишься вспомнить сон. Наверное, когда-нибудь вспомню, но сейчас я устал пробовать. Устал мучить себя тем, что не приносит плодов. Поэтому я просто прихожу с гитарой на площадь и пою свой блюз для людей.

Со многими я даже знаком: один парень в светлом костюме проходит мимо довольно часто, всегда бросает мне пару монет, дожидается, когда я закончу тему, и говорит одно и то же: «Помнится, я слышал что-то подобное, когда служил на торговом судне. Может быть, в Чикаго». Я не знаю, что это за место такое, но, наверное, там живет кто-то вроде меня. Изгой без воспоминаний.

Еще есть одна девушка — она никогда не подходит ко мне, но каждый раз, когда приходит на площадь, садится на ближайшую ко мне скамью и делает вид, что читает. Но я знаю, что она не переворачивает страницы. Я наблюдаю за ней: у нее белые волосы и она довольно загорелая. Думаю, что она старше меня, хотя выглядит девчонкой от того, что очень тощая. Наверное, у нее еще нет детей и поэтому она грустит и приходит слушать мой блюз.

Я знаю, что за книжку она держит в руках. Кажется, я читал ее в детстве — «Алиса в Стране Чудес». Иногда это наводит меня на мысли, что я, как Алиса, просто попал в кроличью нору. Когда-то давным-давно, когда был моложе. Попал в такое место, выйдя из которого очутился здесь, на пляже этого вечно теплого залива, со старой гитарой в руках. Этот момент я порой даже вижу в своих снах, но, скорее всего, мне просто нравится эта девчонка и не стоит придавать столько значения глупым снам.

Возможно, когда-нибудь я заговорю с ней и этот кошмар перестанет меня мучить. Но я очень стесняюсь своих драных джинсов.

Городские часы бьют полдень. Я засуну коробку из-под сигар со своим заработком под мышку, гитару повешу на плечо и отправлюсь в старое бистро. А вечером буду смотреть на море. Кажется, я никогда не видел моря, пока не прошел через эту кроличью нору.

На улице было влажно и тепло, легкий ветер приятно обдувал лицо и руки. Гулять ночью по переулкам и уютным дворикам центра Москвы — удовольствие нечастое: нужно умудриться опоздать на метро и оказаться вовсе без денег. Впрочем, кто-то на этом собаку съел. Знаем. Знакомства обязывают.

Однако сегодня я оказался в такой ситуации совершенно случайно. Погрузившись в воспоминания о тусовках времен разгара моей молодости, я загулялся в районе Чистых Прудов и, не встретив никого из тех, кого, в общем-то, не особо и надеялся встретить, присел на лавочку на аллее и продолжил блуждать в своих мыслях.

Встрепенулся я, лишь запоздало ощутив тишину вокруг себя — тишину города, выводящую шелест листьев, шум ветра и прочие несвойственные оживленным улицам центра звуки на передний план. Часы ввели меня в курс дела и навязали новый план действий. Оставаться на лавочке я не решился: так и уснуть недолго, особенно учитывая добитую только что третью по счету банку пива. Придется себя развлечь. Пошатаюсь.

Очередной дворик, арка в который оказалась почти напротив какой-то церкви, завлек меня внутрь не только таинственным налетом, в принципе, свойственным таким местам. Оттуда слышался звук, который было сложно с чем-то перепутать. Сотрясались струны гитары. Не все одновременно, как это обычно бывает, когда очередной дворовый гитарист исполняет заезженные вдоль и поперек песни Цоя, «Гражданской Обороны» и прочих «мэтров» трех аккордов.

Яркий, с оттяжками, синкопами и демпингом, испещренный неожиданными переходами, из арки раздавался вполне себе фанковый мотив. Я последовал за звуком. Нет, не пошел — именно что последовал. Взгляд зацепился за источник звука — на лавочке детской площадки, бесстыдно сжимая губами тлеющую сигарету, сидел немолодой дядька, кромсающий и без того рваный ритм на старой акустической гитаре.

Он не особо торопился меня замечать, да и я не слишком претендовал на его внимание, но ноги несли меня в его сторону, и я был не в силах сопротивляться. Еще с десяток секунд ушло на завершение его импровизации, после чего, вслед за утихающим финальным аккордом, он поднял взгляд на меня и усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы, из которых мгновение назад вынул осыпающийся пеплом окурок:

— Тебе тоже не спится?

— Потрясно лабаешь, — все, что я смог произнести в ответ.

— Спасибо! Да ты не стесняйся! Присаживайся — не каждую ночь здесь встретишь собеседника.

Я покорно присел, ожидая неловкого молчания. Но его не случилось.

— Ты здесь в первый раз?

— Кажется, да.

— А, тогда понятно! — вновь усмехнулся он. — Видишь ту дверь, нарисованную краской на стене прямо за мусоркой? Красную такую, манящую? Я вот тоже как-то по пьяни сюда с гитарой пришел, увидел ее — и понеслось… А ты, небось, творчеством каким занимаешься, так?

— Ну да, — говорю, — пишу понемножку.

— Так доставай блокнот и пиши. И не останавливайся, пока не допишешь! Ты пришел куда надо — так не каждый день бывает!

…Замечаю за собой, что пишу, чуть не разрывая ручкой лист блокнота. Сейчас вот пишу. Прямо сейчас. Пишу. И никого рядом нет. Только красная дверь. С аркой. Манящая. Дописал, по ходу. Надо бы выложить.

Йоль сбрасывает ботинки. Одно из главных безумий этого лета — ходьба босиком, и неужели он может упустить такой чудный шанс немного посходить с ума?

Асфальт на улицах теплый, припорошенный песком и на удивление чистый: ни разбитых стекол, ни камней. Еще бы — центр города, его сердце; а городов с неуютными сердцами Йоль не выбирает и, откровенно говоря, никому не советует: с ними каши не сваришь. Сварить же кашу с городом — дело, обязательное для каждого проезжего-прохожего, чего уж о постоянных жителях говорить.

Йоль переступает босыми ногами и медленно, прислушиваясь, обходит площадь. В определенный момент в земле чувствуется легкая дрожь — сердечный ритм этого сплетения дорог и домов. Вот здесь, в слиянии пульсовых нитей, самое место, чтобы высказать городу все, что о нем думаешь: раскритиковать, признаться в любви, пообещать вернуться или, наоборот, покинуть навсегда, если вы так сильно друг друга не устраиваете.

Ах, если бы все люди знали об этой точке наилучшего единения с энергией и мыслями города! Ведь стоит здесь что-нибудь заявить — хоть шепотом, хоть во весь голос — и оно становится услышанным. Правда, не целым Мирозданием, а лишь его небольшой частью — этим самым городом, в чьем пульсовом центре ты стоишь. Зато уж если город слышит — он принимает всерьез и никогда не забывает. Пожелаешь хорошей погоды — вытащит из-за облаков солнце. Признаешься в любви — трогательно полюбит в ответ. А обольешь словесной и эмоциональной грязью — обидится, будет устраивать противные дожди и подсовывать на пути самые глубокие лужи. Так и портятся у людей отношения с городами: не то слово в самом важном месте — и все идет наперекосяк. А заслужить прощение — ох как нелегко.

Йоль, конечно, знает об этом тонком уязвимом месте — и не просто знает, а успешно знанием пользуется. Вот и сейчас, остановившись, улыбается и шепчет:

— Ну что, город, сварим мы с тобой кашу, а? Густую и ароматную — из рассветных туманов, солнечных дождей, запаха кофе и яблочно-коричной выпечки. Как тебе рецепт, согласен?

— Конечно, согласен! Еще спрашиваешь! — шелестит в ответ город.

— По рукам! — смеется Йоль. — По ру-кам!

Я всегда хотел путешествовать, но денег у меня на это не было. Тогда, как только меня потянет в дорогу — я впускал Ветер в свой дом и делился с ним историями о городах, что слышал от своих друзей и знакомых, но его это не особо впечатляло. Мол, знаю я об этом. А всем известно: если заинтриговать Ветер, то он доставит тебя после этого куда захочешь. Но однажды я все-таки поразил Ветер рассказом о городе, что придумал на ходу со всеми его причудами в виде асфальтных морей-порталов в другой мир, глазастых древесных великанов, что тянут свои ладони к небу, людей, таящих в себе давно забытых богов, и иных странностей… Я сказал, что придумал его, но на самом деле просто описал город, где мы с вами живем (только тс-с, Ветру ни слова).

Так вот, выбрал я для своего путешествия Прагу. Поистине прекрасный город. Одна только Влтава со стайками серебряных рыб чего стоит. До самых сумерек я мерил шагами Вацлавскую площадь, слушая песни цветов о секретах пражской земли. Они ведь думают, что их языка никто не понимает — вот и поют, что вздумается. А одна фиалка и вовсе прошептала, что ужасается моим поношенным кедам. Ну а что можно ожидать от кед, которые носят в хвост и в гриву, — они не вечны, как и все в этом мире.

Увидев на агатовом небе первую звезду, я, конечно же, загадал желание (привычка детства). Что-то вроде «чтобы зубастые рыбы Солнце не проглатывали». Но стоило далеким лампочкам заполнить небесную гладь — на город опустился густой, как пена на молоке, туман. Из такого Большая Медведица варит какао для своих детишек. Я чувствовал себя ежиком в тумане — ни одной иголочки не видно. Так я шел по улицам, узнать названия которых из-за белой пелены не мог; все люди попрятались по своим уютным норкам: конечно, ведь дисплей моего телефона показывал полночь. Я обожаю ночные прогулки, пустые улицы, завораживающие своей тишиной и умиротворенностью.

И тут я услышал голоса; сначала показалось, что они в моей голове. Первые признаки шизофрении, да? Но потом с уверенностью можно было сказать, что голоса звучат где-то снаружи. Они шептали что-то о посланнике Либуше — безголовом всаднике, — прекрасной Лауре, что вновь ходит по коридорам бывшего монастыря, и сетовали на возможность танцевать на улочках Праги только глубокой ночью до первых следов абрикосового рассвета. Я видел девушку, кружившуюся вокруг старого здания, купола которого купались в пушистых облаках. Она то кокетливо исчезала, то вновь появлялась передо мной… Искристый смех разлетался по улице светлячками. Она будто звала меня за собой, а я, как влюбленный мальчишка, так и бежал за ней всю ночь, пытаясь догнать и увидеть ее лицо. Но стоило первым солнечным лучам коснуться земли, она исчезла, будто бы была всего лишь плодом моего воображения.

С той поездки прошло уже много лет, и я еще не раз бывал в этом чудесном городе. Я люблю Прагу. Как и тебя.

В этом городе лучше не грустить — это известно каждому Грустишь — значит, не любишь Город. Он может обидеться. Поэтому печальных или холодных людей вы здесь не встретите, даже не пытайтесь. Так, кто-нибудь унывает иногда, но это не всерьез, понарошку.

Я живу в Городе уже несколько лет. В маленькой квартирке с большими окнами на улице Кучевых облаков. Знаю-знаю, я могла бы поселиться около реки или напротив Главной площади, но, честно говоря, я люблю свою маленькую улочку. На ней часто светит солнце и еще чаще льют дожди; и мои соседи давно завели себе особенные зонтики с ручкой из сердцевинки грозы — чтобы карабкаться наверх по дождям, которые «словно хрустальные лестницы, соединяют небо с землей, как в сказке, помните, да»? Я не знаю, что можно делать на кучевых облаках, но если людям нравится, то почему бы и нет? Надо будет тоже попробовать…

Меня здесь зовут Луг. Как сказал однажды сказочник Матти из маленькой книжной лавочки на углу, я пришла из-за моря. «Подобно детям Туата, и их предводитель, бог Света, Луг… Ты понимаешь, да, девочка моя?»

Луг так Луг. Все равно сейчас все забыли, откуда у меня это имя. И потом, раньше было хуже — и имя, и жизнь, и вообще — все… Но об этом я вспоминаю редко.

Наш Город — один из самых удивительных городов на свете. Говорят, много лет назад здесь не было ничего, кроме реки, уходящей в море, и тумана. Но потом пришел один умелец, позвал сюда солнце и создал Город — с мостовыми из стеклянных булыжников, с ярко-красной, синей, желтой черепицей, с деревьями, которые клонятся к воде, с изящными ажурными мостиками через реку и волшебством повсюду.

…На улице Рассветного солнца есть маленький магазинчик. Там продают накидки, шарфы и вуали, сплетенные из теплых лучей. Они греют даже зимой — хотя как? Они же тонкие…

Меня там давно знают — люблю я эту лавочку! Часто забегаю сюда, чтобы помочь подруге Тине. Она главная вышивальщица, ее узоры славятся по всему Городу. Но в магазинчике нет никого, кто умел бы ловить солнечные лучи, и, когда они вдруг вылезают из корзинок и разбегаются по всей улице, на помощь прихожу я — меня они почему-то слушаются…

Волшебство тут действительно повсюду. В парках, которых здесь очень много, танцуют духи деревьев. Любимое их развлечение — втягивать в танцы местных жителей. Утащат за собой в пляс — и все, считай, день потерян! До вечера будешь кружиться — и очнешься, лишь когда появятся звезды… Но горожане не жалуются, а, напротив, любят своих духов — вешают колокольчики, яркие ленты и старые елочные игрушки на деревья, дарят плюшевых медвежат и детские книжки, а веселые парковые духи в ответ рассовывают по их карманам кусочки счастья.

…Маленькая кофейня на набережной Холодного ручья угощает клиентов чаем из хвойной росы и маленькими пирожными. Повсюду стоят стеллажи с книжками и разбросаны яркие подушки. Там работают Скагги и Моррис — они, как и я, появились в Городе несколько лет назад, но не переплыли море, а пришли с рюкзаками из северного леса. Мы с ними очень хорошо общаемся, и по пути на работу я иногда захожу к ним перекусить.

Еще в Городе самые странные мостовые на свете. Булыжники в них — из стекла, дерева, золота и льда. Они не разбиваются, не тускнеют — напротив, становятся только крепче и ярче. Они тихонько звенят, стоит лишь ускорить бег, и светятся в темноте не хуже фонарей. Нет, фонари тоже есть, но они не темноту разгоняют, а приманивают на улицу хорошие сны.

…Я приплыла из-за моря несколько лет назад. Жила, как обычный человек: дом, работа, Интернет — и снова все заново. Серо, в общем-то. Изредка приходила на берег моря — отдохнуть на несколько минут, чтобы потом снова кинуться в заколдованный круг. Однажды волны принесли маленькую бутылочку. Открыла — и наружу вырвался солнечный свет. И я сразу поняла: так больше не могу, нужно уходить.

А потом в гавань моего города вошел корабль с ярко-желтыми парусами….

Работаю я в Солнечной Башне. Она выше всех зданий в городе и стоит около самого моря. В бурю волны лижут подножие серых камней и башня еле заметно дрожит.

В ней работаю одна я. У меня была предшественница, но после моего прибытия она сразу уплыла. Ее звали Бригги. У меня до сих пор хранятся ее вещи.

Эта башня — Башня Погоды. Когда дождевые тучи остаются в наших местах слишком надолго, я поднимаюсь на самый верх, под крышу. Поворачиваю колесо — и черепица съезжает в сторону. Я закрываю глаза и нажимаю на кнопку фонаря. Огромный желтый луч света летит в небо, и тучи расходятся. И я буду разгонять их всякий раз, когда они надолго затянут небо.

Ведь я — Луг, Солнце, и это — моя работа.

(Человек заходит домой, идет к своей кровати и видит в ней куклу, свитую из мусорных пакетов, галстуков, электрических шнуров.

На лицо куклы небрежно наклеена прозрачной лентой неудачная фотография. На фотографии — лицо человека.

Четвертое слева.

В седьмом ряду.

Вырезано).

Детский лагерь «Вожделенная псырцха», одна тысяча девятьсот…, бесхитростные забавы и вода из бювета.

— А давай поменяемся заглавными буквами наших фамилий!? Чтоб нас на вечерней перекличке перепутали!

Разделившись на небольшие группки, мы каждый день менялись между собой, путались, переставляли буквы, прятали по карманам, подкладывали друзьям под подушки.

А перед отъездом мы на прощание торжественно поменялись буквами со всем отрядом. И все перемешалось.

Никто не мог нас узнать, и из лагеря меня забирала Иль. Да и сам я к тому времени запутался и забыл, кто я.

— Иль, а откуда я появился?

Иль вбивает колышки, достает цветные нитки и начинает плести:

— Считай!

Я считаю. На восемьсот двадцать третьем метре зеленой нити и сто сорок втором — фиолетовой — я понимаю, что меня нашли в верхней люльке внезапно остановившегося колеса обозрения.

Это сегодня. А позавчера, например, узнал, что я — выпавший из кармана коктебельский камешек.

— Иль, а как меня зовут?

Глянцевая. Бархатная. Тертая. Английский словарь.

Спички сгнили.

Коробки тоже.

Иль высыпает мне на макушку спички и заливисто хохочет:

— Пиши! Без словаря!

Из гнилых спичек получаются лишь вялые восклицательные знаки и претенциозные кавычки. Это так же пошло и безвкусно, как сломанное колесо обозрения, как лакированная галька с надписью «Привет из Коктебеля».

Иль резко перестает смеяться:

— Вижу. Снова не то. Снова не ты.

(Человек заходит домой, идет к своей кровати и видит в ней куклу, свитую из мусорных пакетов, галстуков, электрических шнуров.

На лицо куклы небрежно наклеена прозрачной лентой неудачная фотография. На фотографии — лицо человека.

Четвертое.

Слева.

В седьмом ряду.

— Не получилось, — со вздохом говорит человек кукле. — Но я попробую еще раз.

Меняет фотографию.

На снимке вагон, на котором ничего не написано. Стоящий возле вагона человек показывает рукой на несуществующую надпись.

Лицо человека на фото вырезано).

Сегодня вечность пахнет креозотом. Иль тянет меня мимо товарняков и заброшенных составов. Трое подростков цветными мелками разрисовывают ржавеющий вагон.

— А слабо нарисовать его? — задорно провоцирует Иль.

Ребята на время замирают и смотрят сквозь меня, потом один из них осторожно начинает рисовать силуэт дорожного знака.

Второй подросток неуверенно чертит полукруг со стремящимся к нему пучком линий — то ли воздушный шар, то ли одуванчик.

Самый младший, испуганно поглядывая на нас, быстро выводит ломаный орнамент, похожий на слово на каком-то древнем языке. Потом резко зачеркивает и еще долго возит мелком на одном месте, пряча рисунок.

— Не могу, — трясет головой, будто пытаясь отогнать — не то назойливую букашку, не то мысль. — Не получается.

Иль рукавом сметает с вагона в кисет меловую пыль рисунков. Из смеси мазута со шпал и мела мы лепим фигурку.

— Не похоже.

У меня за плечом стоит настоящая Остановочная Бабушка, эдакий добродушный реликт, милые морщины ископаемого. Я думал, они давно уже вымерли. Их души живут в кракелюрах осыпающейся краски на табличке с большой буквой «А» или «Т» под расписанием движения транспорта.

Остановочную Бабушку невозможно перепутать со старушками, торгующими у переходов вязаными тапочками и книгами про пламенных революционеров из серии «ЖЗЛ», или с пенсионерками, жадно разрывающими чрево утреннего троллейбуса. Иль научила меня их различать, благодаря ей я знаю, что иногда Остановочная Бабушка похожа на брошенный мимо урны счастливый билетик, не съеденный резко повзрослевшим пассажиром, а иногда — на забытый на лавочке конспект по сурдопедагогике.

Сегодняшняя выглядит как рекламный щит с местной газетой бесплатных объявлений.

Я разглядываю газету Остановочной Бабушки и привычно пробую на вкус аляповатые заголовки. «Говорящее меню», «Ни погоды, ни посуды: рыбацкие суеверия», «Декоративный бомж для двора. Прокат, продажа, сервисное обслуживание».

Аккуратно кусаю по буковке, осторожно раскатывая по нёбу рекламную кислинку.

Иль грустно улыбается и качает головой. Я понимающе развожу руками и отхожу от Остановочной Бабушки, на прощание оставляя ей «комплимент».

Так принято при встрече с Остановочной Бабушкой. Подарить ей маленькую детальку из мозаики бескрайних дорог, автостанций, вокзалов, желтых лавочек в залах ожидания…

Это как монетку бросить на погоду и удачу. Мой «комплимент» представляет собой «чух-чух» феодосийской электрички на полустанке в степи.

— Эх! Одержимолодость! — смеется Остановочная Бабушка и заливается ностальгическим румянцем.

* * * Несколько. Мимо. Вчера. Издали. Вскользь. Невзначай. Гулко. Живьем. Через край. Настежь. Врасплох. Сгоряча. Истово. Наоборот. Мысленно. Вверх. Чересчур. Шепотом. Затемно. Вброд. Незачем. Еле. Вприщур. Сдуру. Навстречу. Извне. Вплавь. Вперемешку. Навзрыд. Бурно. Всецело. Втройне. Насмерть. На чем свет стоит.

Совсем недавно Иль пела существительные из наполовину разгаданного кроссворда и такие немелодичные верлибровые диагонали судоку. Меня в них не было, и то хорошо: я бы все равно не хотел оказаться казенными нулями из заводских накладных или бесстыже-ширпотребными счастливыми семерками из игрового автомата.

Сегодня Иль поет-нанизывает наречия:

— Ближе. Теплей. Горячо!

Иль замирает и кладет гитару:

— Да. Почти. Возможно.

Пока плохо уловимо.

* * *

«Столярка-эпистолярка», «Ювелирная пекарня», «Скорогоп для Зодиаков на следующую неделю» — череда вывесок. Типичная провинция.

Я пройду здесь еще раз вечером. Когда никого вокруг не будет, с той вывески сниму пару букв, а с этой — целый слог. Потом мы — я и Иль — в очередной раз попробуем собрать из них имя для меня.

Вдруг наконец-то получится.

И я смогу прийти домой и лечь в свою постель вместо нелепой куклы.

* * *

Мне снилось.

Не существительное, не наречие. Не глагол. Может, частица? Предлог?

Междометие. Союз.

Мне снилось: я — Иль.

— Я нашел на крыше ракушку. Раньше здесь было море…

— Брось. Ее принесли вороны. Смотри — повсюду кости, камни, блестящие железяки. Все эти черные птицы.

— Не говори ерунды! Здесь было море. Разве ты не чувствуешь? Оно было здесь еще прошлой ночью, пока мы спали. Большое, пенное, бескрайнее. Осенний ветер гнал волны на запад. Светила играли лучами в толще вод, сквозь которую лениво плыли киты и касатки. Морские звезды водили хоровод вокруг телевизионных антенн, косяки мелких рыб шныряли по переулкам, акула лакомилась аквалангистом возле Павелецкого вокзала, морские коньки пробирались из продуктового в банк. Теперь все ушло — остались только камни, кости и эта ракушка.

— Эк тебя понесло!

— Ты не веришь, а зря. Тут было море. Нидерландские галеоны бороздили его волны, надувая паруса, и моряки наказывали провинившихся, привязывая к фалу и швыряя в волны. Испанские эскадры везли золото ацтеков, а британские корсары сбивали им книппелями паруса и брали по одному на абордаж отстающих. Дельфины позволяли хвататься за свои плавники и везли людей на Воробьевы горы к вышке, где можно было отдышаться и выпить рому. Сундуки с сокровищами шли ко дну вместе с тонущими судами и оседали на проспектах и бульварах. К утру ничего не осталось, асфальт всосал в себя трупы и обломки, кровь и слезы мертвецов ушли в ливневые стоки, и их не найти. Но послушай! Мы просто все проспали! Вот доказательства! Я расщеплю палку, вставлю туда эту ракушку, замотаю жилами — и буду ей есть, чтобы помнить о море!

— Море…

— Послушай! Оно было здесь и еще вернется. Мы все проспали! Никогда не знаешь, когда оно придет в следующий раз. Но если спать днем, а ночью ждать на крыше, то можно дождаться! Смотри! Мы будем ходить под парусом в лодке из пластиковых бутылок! Мы будем умываться соленой водой, нырять, чтобы коснуться старых жестяных крыш; мы поплывем к кремлевским звездам и нацарапаем на них наши имена, мы будем пить чай из термоса на башнях министерства иностранных дел. А утром, когда вода спадет, мы отправимся домой на первых собаках и никому ничего не расскажем. Как тебе?

— Эх…

— Да пошел ты! В тебе фантазии ни грамма, даже на самое маленькое чудо нет… Ладно. Пошли, что ли?

— А ложку все-таки сделай.

Снится мне сон: стою я где-то в столице, на остановке меж двух промзон, а мимо то и дело шныряют автобусы, маршрутки и трамваи. И то ли все не в ту сторону, то ли Интернет никак не расскажет, на чем же мне ехать, то ли это я никак не пойму, куда направляюсь. А воздух вокруг такой, что надо-то мне, конечно, в Питер начала моего тысячелетия: чтоб Финский залив еще не перекапывали, чтоб светило солнце и пели синицы.

А потом подходит ко мне добрый городской дух с лицом кого-то из полузабытых друзей, машет баллончиком краски и зовет рисовать на заборах: надо, дескать, оставлять свои следы по всей планете, коли уж заносит. Я с духом не спорю, ему виднее, вредительство тут или нет, только у меня свой рецепт: придет автобус, потянусь за билет платить — пара рублей из кошелька и выпадет. Примета — вернусь, стало быть. И возвращаюсь ведь: в город, где довелось выйти из поезда на два глотка воздуха и полпирожка, на станцию незнакомой мне ветки, куда однажды свернули ноги, — значит, и на остановку из сна вернусь. Интересно только, во сне или…

Один приятель, чье лицо являлось мне ночью уже с полдюжины раз, но ни разу и не подумало нарисоваться в реальности или сети, специально для этих целей подарил мне мешочек забавных продолговатых монет, которые назвал «следами». С тех пор они лежат у меня в кармане и, если в очередном сновидении та самая куртка не угодила в стирку, я разбрасываюсь ими повсюду, куда только занесет. Каждый раз монеты меняют форму, рисунок и самую идею: древними пластмассовыми жетонами проваливаются в турникеты, мелкими яркими купюрами исчезают в автоматах с переливчатой сюрреальной газировкой, карточкой мелькают перед носом охранника, чешуйками краски падают с футболки — но они всегда со мной и всегда делают свое дело, а значит, я еще вернусь. Как в песне, надо только выбрать день — и уйти в нужном направлении.

А теперь я стою на остановке и пытаюсь понять, куда же так страшно опаздываю. Солнце светит в переносицу. И вдруг доходит: это мне снится — значит, не успеть я могу разве только к будильнику. И можно спокойно задержаться еще на часок-другой. Я ложусь на горячий асфальт прямо поперек проезжей части и блаженно зажмуриваюсь — подремать во сне. Реальность чуточку подождет.

Я с детства страдал слуховыми галлюцинациями. Не знаю уж, в том ли причина, что еще ребенком мать отдала меня в музыкальную школу по классу скрипки, или проблемы с психикой крылись за куда более неведомыми дремучими лесами подсознания; и, кто знает, может быть, именно они и стали подоплекой моего таланта, о котором без перерыва твердили учителя и гремели аплодисменты на концертах в слишком больших залах для еще маленького ребенка. Мне прочили большое будущее, но я вовсе не горел им.

Мне нравилось играть. Наличие публики меня никогда не беспокоило: с равным упоением я эмоционально выкладывался в своей комнате, в кабинете преподавателя и на концерте. Никогда не волновался, стоя перед полным залом слушателей, — и все потому, что главная битва с самим собой дожидалась меня еще несколько часов после очередного грохота человеческих рук. Впрочем, она ожидала меня каждый вечер, когда я, приготовившись ко сну, ложился в кровать и закрывал глаза. Уже и не припомню, что в моей жизни появилось раньше — скрипка или ее звук, заполняющий тлеющее в преддверии сна сознание. Стоило пошевелиться, открыть глаза или просто сосредоточить внимание — и звук пропадал. Но, вновь расслабившись и почти засыпая, я опять начинал его слышать. В детстве меня это пугало — я неоднократно прибегал в комнату к родителям и рассказывал о своих переживаниях, но они все списывали на богатое воображение и не торопились вести меня к психологу.

Однажды (мне тогда было лет шесть) мать не поехала на работу, сказав, что сегодня особенный день и у нее для меня сюрприз. Мы вышли из дома, сели в машину и куда-то поехали. Спустя некоторое время, что ушло на разглядывание утренних улиц сквозь окно автомобиля, мы остановились у довольно старого трехэтажного здания. Когда мы вышли из машины, я услышал из его окон музыку. Мама открыла багажник и достала оттуда кофр, затем, нарочито протянув, вручила его мне. Я осторожно взял странный предмет за ручку и вошел вслед за ней в этот не менее странный музыкальный дом.

Честно говоря, не могу в деталях припомнить дальнейшие события: слишком много новых, необычных и интересных ощущений. Помню, как мать некоторое время разговаривала с какими-то приветливыми женщинами, а я все вслушивался в звуки, раздающиеся из-за высоких дверей комнат этого дома. Отовсюду лилась музыка. Новая атмосфера манила меня, и я буквально утопал в этом мелодичном гомоне. Потом было прослушивание: помню, меня сразу приняли и очень обрадовались новому одаренному ребенку.

Со временем вечерние приступы не изменились, но изменилось мое отношение к ним. Теперь они были интересным, затягивающим переживанием, и день ото дня я все больше тяготел своими мыслями к тому моменту, когда нужно закрыть глаза в преддверии сна. Порой ожидание было таким томительным, что звуки просто отказывались в очередной раз тревожить мое беспокойное сознание, и это меня огорчало.

Спустя некоторое время я все же сумел понять, что мелодия была всегда одной и той же. Иногда возникали какие-то незначительные вариации — но, кто знает, может быть, это просто мои додумки. Главной проблемой всегда было то, что эту мелодию вне полусонного состояния в упор не удавалось запомнить — не то что воспроизвести. Бывало, я среди ночи резко вставал и брал в руки скрипку, пытаясь сложить крупицы нот, чтобы озвучить услышанное, но они буквально уходили сквозь пальцы, а разбуженные родители хоть и ругались, но между собой потом часто говорили о том, как хорошо, что я так увлечен инструментом.

Я стал усердно заниматься. Думалось, что рано или поздно мастерство позволит мне запомнить и исполнить то, что было внутри меня. Но спустя годы учебы в школе и в музыкальном училище я не смог продвинуться ни на шаг. Это меня удручало. Бывало, я часами терзал скрипку после того, как заканчивал заниматься очередными заданными мне произведениями. Я пытался импровизировать, брать ноты наобум, использовал все известные мне приемы композиции, но они, как ни крути, не складывались в ту извечную мелодию, что я слышал, чувствовал, ощущал каждый вечер перед сном…

* * *

— Слушай, есть у меня одна история. В жизни не поверишь!

Двое сидели на кухне. Он легко трогал струны видавшей виды гитары, набрасывая на холст помещения, словно краски, звуки умело перебираемых струн. Она курила и выдыхала дым колечками.

— Рассказывай давай! Вечно ты тянешь, нагнетаешь атмосферу!

— Ладно, ладно, — добродушно ответил он, — продолжаю. В общем, гуляю я как-то ночью по Васильевскому острову, никого не трогаю, примус практически починяю, и тут потянуло меня к Тучкову мосту Подхожу, значит, и начинаю слышать музыку Тю! Да это же скрипка — вот так новость! Надо же! Смотрю: а на мосту силуэт. Со скрипкой. Играет. Ну я, естественно, ближе подхожу — послушать, посмотреть. А он стоит, играет, ни на кого внимания не обращает, да и нет никого вокруг — один я да Нева — слушаем. Вот уже с десяток метров до него осталось — и тут вижу, что глаза у парня плотно закрыты. Как во сне играет! И как играет — не описать — аж река затихла, замерла, вслушивается… Доиграл, в общем, и ушел; глаза так и не открыл — реально лунатик, и на меня — ноль внимания. А я и сам молодец: заслушался, задумался, за ним не пошел…

— Ты не устаешь меня поражать, — спустя секунды молчания сказала она в ответ. — Может быть, наиграешь то, чем он так тебя зацепил?

— Пожалуй, попробую.

Однажды на улице ко мне подошел бомж. Обычный среднестатистический бездомный, проживший на улице несколько месяцев — а может быть, даже и лет. Такие встречаются в любом мегаполисе или же городишке: сначала не подозреваешь об их существовании (потому что не сталкивался ни разу), а потом они буквально налетают на тебя, возникая из ниоткуда. С длинной нечесаной бородой, в поношенной грязной куртке. Приносят запахи болезни, перегара и давно не мытого тела — запахи тошнотворные и неприятные, вызывающие омерзение и сочувствие одновременно. Бездомные. Люди, которых не должно быть, но которые выныривают из подворотен и переулков, из городской системы канализации, неожиданно и в самом центре города. Неважно какого.

Однажды ко мне подошел бомж. Он остановился посреди улицы, преградив мне дорогу. Только мне: остальные люди, разделившись на два потока, буквально «обтекли» его по обе стороны, брезгливо морщась и отходя на пару шагов. Я остался на месте. Я не знал, как нужно себя вести, но вместе с тем проникся любопытством, действительно впервые столкнувшись с чем-то подобным. Бомж молчал секунд десять. Прищурившись, сверлил меня сердитым взглядом водянистых глаз — зло сверлил, исподлобья, до мурашек.

Потом усмехнулся-оскалился и произнес, будто выплюнул:

— Хочешь, расскажу тебе историю?

И я не смог ему отказать. Хотя, наверное, нужно было. Но, с другой стороны, часто ли вам что-нибудь рассказывают на улице? Сами, с бухты-барахты. Это редко и необычно настолько, что хочется покрутить у виска, но одновременно так интересно, что отказаться просто невозможно. Поэтому я кивнул. Отозвался коротко:

— Хочу.

И он, хромающий и грязный, повел меня в подворотню, в обитель «сливок», снятых и отправленных в утиль. И я, спешивший на работу, в хорошем дорогом костюме и с огромным кейсом под мышкой, пошел. Легко и беспрекословно, будто привязанный. Меня вел мой собственный интерес, неумолимая жажда познаний и по-детски глупое желание послушать сказку. Что же, он ее рассказал. Он рассказывал долго и монотонно, прерываясь на ненужные уточнения и гортанный, страшный кашель, который мог принадлежать разве что человеку при смерти, умудрившемуся заиметь сразу и туберкулез, и рак, и кучу хроники с тонной дешевого курева в довесок. Он рассказывал о странных существах и изнанке множества миров, о говорящем ветре и духах ночи, а я слушал, развесив уши и боясь пошевелиться. Он рассказывал хорошо. В нем умер великий повествователь. Его хотелось слушать бесконечно, не двигаясь с места — прожить истории, изложенные одна за другой, — и умереть на месте, ничуть не жалея об этом. Я был готов решиться на это — просить, умолять… Но он вдруг замолчал. Покосился на меня своими острыми глазами и смачно сплюнул на мусорную, высохшую землю:

— На сегодня все. Теперь твоя очередь.

Он недобро усмехнулся, оскалив ряд пожелтевших зубов, и сделал знак рукой, очень похожий на тот, каким обычно подзывают собаку. Бессознательный жест. И понял я его тоже бессознательно.

— Я не знаю историй.

И это было чистой правдой. Я окончил экономический университет, просиживая зад сначала там, а после — на новой работе, утратил воспоминания детства и похоронил под кипой ненужных бумаг остатки фантазии. Последняя являлась непригодным рудиментом и отпала сама собой вместе с необходимостью использовать ее по назначению.

Рассказчика это, однако же, не смутило. Скорее наоборот — он выглядел очень довольным. Таким довольным, что даже глаза заблестели — точь-в-точь отражения света в стекляшках. Откашлялся и тут же парировал:

— Рассказывай из жизни. То, что вспомнишь. Здесь не нужен особый талант, я просто хочу послушать. Не все же мне говорить.

Я хотел возразить. Уже открыл рот, чтобы сказать, что в сказочники не нанимался, да и вообще спешу на работу, за любимую макулатуру. Но он меня опередил:

— Иначе я больше совсем ничего не скажу.

Эта фраза что-то задела во мне. Оказалась ключевой для моего решения, напомнив игровой невинный тон, каким дети заставляют друг друга делать разные глупости, а родители принуждают отпрысков к подчинению. Она, как и ожидалось, сработала. Мгновенно и безотказно, ведь обращение к ребенку в человеке — верный способ уговорить его на что угодно.

И я заговорил. Я говорил, казалось, несколько часов подряд, выкладывая, поднося на блюдечке всю свою недолгую и откровенно неяркую жизнь. Про семью и про бывшую девушку, про то, как впервые проехался в электричке и съездил с отцом на рыбалку. Даже о том, что родился в лифте роддома, не забыл упомянуть. Черт знает зачем. Я говорил все, что только приходило на ум, — и меня внимательно слушали, лишь изредка перебивая кашлем.

Домой я вернулся затемно; на работу так и не пошел. Меня встретили две главные женщины моей жизни — темнота и абсолютная, глухая тишина. Самые терпеливые из всех моих любовниц. Единственные. Я сказал вслух несколько словечек, чтобы разрушить гнетущее молчание, но оно сомкнулось вокруг них, как волны над тонущим телом. Казалось, я уже давно похоронен, крышка гроба закрыта и плотно присыпана тяжелой, жирной землей. И я посреди всего: в тишине, темноте, одиночестве. Наедине с самим собой. Мерзкое ощущение. Разогрел ужин в микроволновке и поел быстро и без аппетита. Помыл посуду, принял душ и лег спать, оставив мысли о нелепом утреннем инциденте. Такого больше не должно было повториться.

Но повторилось. И повторялось еще множество дней после. Я собирался на работу, надевал свой чистенький и дорогой костюмчик, обливался парфюмом с ног до головы. Брал свой толстенький, забитый бумагами кейс, натягивал дежурную улыбку… И приходил в уже знакомую подворотню, напрочь игнорируя звонки сначала обеспокоенного, а после обозленного начальства. Истории были гораздо важнее.

В погоне за новым я обыскивал самые дальние уголки собственной памяти, напрягал почти сдохшее воображение — делал все, чтобы вытянуть что-то взамен тем чудесным мирам, которые один за другим открывал мне длиннобородый бездомный. Я раскрыл всего себя и даже больше, докопался до всех маленьких истин в своей голове, но истории рассказчика не кончались, казалось, множась с каждым новым днем. Колодец его воспоминаний, ларец сказок и притч, взятых неизвестно откуда, всегда был полон и, казалось, вовсе не имел дна. Я же иссяк совсем скоро, после многих бесплодных попыток тихо признавшись:

— Я не знаю больше ничего.

Бездомный смерил меня взглядом и почесал затылок. Он выглядел задумчивым и озадаченным, но мне почудилось, что все это просто игра, нелепая пантомима актера, не сумевшего вжиться в роль. Он был слишком всезнающим, слишком твердым, чтобы вдруг растеряться от самого обычного «Не знаю». Впрочем, на это мне было плевать: я хотел новых историй, хотел увидеть дно зияющего колодца и гордо сказать: «Я победил». Любой ценой.

— Тогда все, что сказано сегодня, будет считаться залогом, — просипел бомж. Не своим голосом, слишком хриплым и грубоватым, слишком режущим слух. — Завтра ты принесешь мне историю. Но… — он выдержал паузу, слишком длинную и драматичную, словно картонный злодей в каком-нибудь фильме. — Если ты ее не найдешь — не обессудь, сам станешь ею.

Больше он не сказал ничего. Вечер в тот день настал слишком быстро.

Новая история не приходила. Я перерыл все в своей голове, изнасиловал себя морально и выжал, словно лимон. Ничего. Один раз за вечер раздался звонок: шеф сообщил, что меня увольняют с работы. Семья не звонила давно, а девушка, коварная вертихвостка, ушла слишком рано, чтобы знать о том, что творилось со мной сейчас. Мне хотелось забыть всю эту безумную канитель, прокуренного бомжа, неудачи с работой, собственную бездарность и опустошенные запасы памяти. Я купил водки — и пил. Задыхаясь, до изнеможения и тошноты, до отключки и кругов перед глазами. С каждым новым глотком клятвенно обещая себе, что моя жизнь наладится и я никогда не вернусь в подворотню, где мне открывалось множество новых миров.

Только я знал, что это не так. Я стал зависим от этих историй, рассказанных с хрипом и перерывом на кашель. От чужих жизней, мелькающих перед глазами, от головокружительной возможности видеть и слушать, отворять закрытые двери и заходить в любую из комнат, созданных в чужой голове.

Если я стану историей, то какой?

За ответ на этот вопрос я мог бы отдать бездомному все, что имею.

Как жаль, что у меня осталась только жизнь. Да и та принадлежит мне лишь до завтрашнего утра.

В одном небольшом городе жил обычный мужчина по имени… Нет, обыденность какая-то получается, не то. Жил-был на свете один человек, и звали его… Ну да, еще напиши — в некотором царстве, некотором государстве, чего уж мелочиться. С другой стороны, история, которая со мной вчера произошла, однозначно напоминает сказку. Или все-таки бред сумасшедшего? Ладно, наверное, надо бы представиться. Красиво и правильно начать новый текст — всегда непростая задача, уж я-то это знаю точно. Итак, здравствуйте, меня зовут Максим, и я журналист-фрилансер. А эта фраза чем-то напоминает встречу анонимных алкоголиков: после подобных слов начинают хлопать и утешать: «И тебя вылечим…». Нет, работу я свою очень люблю и ни на какую другую ее не променяю, но иногда случаются моменты, когда кажется, что еще немного — и попадешь прямиком в дурдом. И я сейчас даже не про заказчиков, которые хотят жирафа по цене лошади. Хотя кого я обманываю — во всем виноват был тот странный заказ. Впрочем, обо всем по порядку…

Утро вчерашнего дня было спокойным и размеренным. Накануне я сдал сложный проект, над которым корпел несколько месяцев, поэтому мог отдыхать с чистой совестью. Что я и сделал — сначала провалялся в постели до полудня, а потом не спеша отправился на кухню варить себе кофе. Налил воды в турку, высыпал в нее две чайные ложки горького пахучего порошка, добавил щепотку корицы, перемешал ароматную смесь и поставил на слабый огонь. Пока кофе томился на плите, подготовил для него посуду: достал любимую чашку с забавным рисунком в виде сонного кота, положил на дно два кубика тростникового сахара. Я считаю, что кофе должен вариться без добавления сахара, так как тот безвозвратно портит его строгий вкус. Но я сладкоежка, так что всегда добавляю сахар в уже готовый напиток. Поэтому я дождался, пока над туркой появится пышная шапка шоколадного цвета, и залил ароматным кофе рафинад в чашке.

Вот так безмятежно начинался мой вчерашний день. И какой черт дернул меня проверить почту? В куче разнообразного спама и мусора выделялось одно письмо, которое сразу привлекло мое внимание. Потому что в его заголовке, там, где обычно находится имя адресата, стояло мое детское прозвище — «Лунтик». Нет, в моем детстве, разумеется, не было никакого сиреневого инопланетянина с раздвоенными ушами, просто я обожал книгу «Незнайка на Луне», вот и прицепилась кличка…

«Привет, Лунтик!

Хочу предложить тебе необычное и креативное задание. Я знаю, красиво писать ты мастер. А в этом деле тебе необходимо проявить смелую и безграничную фантазию, напрячь все свое воображение. Но задание на самом деле простое — нужно всего лишь придумать для каждой крупной улицы твоего города необычный магазин, бар, киоск или еще что-нибудь в этом роде: главное, чтобы его не существовало в нашей реальности. Но описать их следует достоверно и красочно, чтобы каждый читатель поверил в их существование. При этом придуманные тобой заведения должны приносить людям не только радость. Проект небольшой, но важный и очень срочный. Называется он „Химеры завтрашнего дня“».

Письмо меня очень удивило — в первую очередь, своей фамильярностью: давно мне никто так свободно не «тыкал», да еще это дурацкое детское прозвище… Однако чем-то меня этот заказ манил и очаровывал, и я не смог отправить его в корзину. Перечитал еще раз текст письма — понятнее не стало. Но если я правильно понял, то мне обещают заплатить за обычную ложь в красивой обертке. Почему бы и не написать, все равно срочных заказов сейчас в работе не было. Закрыв глаза на все странности этого заказа, я открыл новый вордовский документ. Всего в моем городе было четыре главные улицы; я решил начать с той, на которой проживал сам.

«На Вишневой улице в любое время года и суток можно найти необычную палатку с арбузами. Продавец в ней выглядит совершенно обыденно и не выделяется никакими особыми внешними приметами. Однако если однажды вы обнаружите мужчину, невозмутимо продающего арбузы ночью или зимой, знайте — это именно он.

Товар у него непростой, каждый арбуз таит в себе секрет. Один даст человеку вечную молодость, другой подарит бессмертие, третий — бесконечную удачу… Но среди арбузов попадаются и плохие, приносящие людям только горе и полный крах всех надежд. Получается своеобразная лотерея — продавец всегда предоставляет покупателю возможность самостоятельно выбрать себе арбуз. А уж что он в итоге принесет в свой дом — этого никто заранее сказать не может…»

«Где-то на Жемчужной улице находится стоянка Черного такси. Внешне его невозможно отличить от прочих желтых машин с шашечками. Понять, что ты оказался в ловушке, можно только непосредственно в салоне. Вместо привычной музыки по радио в машине постоянно звучат трагические новости, повергающие пассажира в глубокую грусть. Оказавшись внутри Черного такси, главное — не паниковать и за дорогой следить. А водитель будет вас старательно отвлекать, приковывая внимание к разным предметам, которые будет доставать из своего бездонного бардачка. Может даже вашу любимую детскую игрушку достать, начать про нее расспрашивать. Важно не потерять бдительность, не поддаться на провокации водителя. Под любым предлогом — например, разменять в магазине крупную купюру — выбегайте из салона: догонять он не будет. Но остается только догадываться, что случилось с теми, кто отвлекся и не смог вовремя покинуть это такси. Потому что их больше никто не видел…»

«В Холодном переулке расположился необычный обменный пункт. Его владельцы взяли за основу поговорку „Время — деньги“ и преспокойно обменивают всем желающим время на звонкие монеты и хрустящие купюры. Не желаете ждать пятнадцать минут в очереди или хотите побыстрее пропустить неприятный день? Добро пожаловать в этот пункт обмена, курс на сегодняшний день составляет пятьсот рублей за полчаса жизни. Однако не стоит увлекаться, ведь так можно всю жизнь променять и даже не заметить этого».

«На Зеленой улице раз в месяц случается удивительное происшествие. Однажды ночью, когда луна светит особенно ярко, в парке развлечений под названием „Остров Счастья“, расположенном на этой улице, собираются души умерших жителей города. Они гуляют по аллеям, катаются на аттракционах и веселятся до самого рассвета. Но горе тому ночному путнику, которому не посчастливится оказаться рядом с парком в эту ночь и увидеть пляски призраков. Они заберут его душу с собой, и в следующем месяце он будет гулять в парке вместе с ними. Отныне и навсегда».

Я отправил готовый заказ по указанному в письме адресу и со спокойной совестью отправился спать. А утром… Утром я не смог найти это письмо, хоть и перерыл все папки своей почты. Оно бесследно исчезло, как будто странный заказ мне просто приснился! А может быть, так оно и было? Но я же точно и детально помню, как придумывал все эти небылицы… В задумчивости я подошел к окну и отодвинул штору. Потом я долго-долго стоял и смотрел на противоположную сторону моей улицы. Точнее — на палатку с арбузами, которой вчера точно не было. Да и откуда взяться арбузам в ноябре?

— Я чуть не помер, — ошарашенно выдыхаю я, когда Марта загоняет последнее нарисованное чудовище в альбом.

Девушка вымученно улыбается и убирает прядь светлых волос за ухо:

— Ко мне нельзя заходить раньше девяти.

— Было без двух минут, я думал, уже считается… извини.

Неловкая пауза. Девушка покрепче прижимает к груди альбом, нерешительно поднимает на меня глаза:

— Чаю?

В ее квартире не хочется ничего, не хочется даже уходить. Само по себе желание приобретает какой-то трудный, далекий и совершенно ненужный смысл. Какой чай — я даже не понимаю, зачем мне в сторону шаг делать.

Первое время я впадал в ступор из-за таких мыслей, но потом научился перестраиваться.

Марта ставит на стол две чашки, кидает в них по пакетику.

Девушка не знает, что такое время, а время не знает, кто такая она. Даже не догадывается, что где-то в мире живет такая вот худенькая светловолосая Марта: на безымянном пальце левой руки синее пятнышко краски, на запястье правой — широкий шрам. Она никогда не снимает серого шарфа, в ее квартире нет часов на стенах и цветов на подоконниках.

Есть альбом. Обыкновенный детский альбом — на колечках, с домиками на обложке, — а внутри него живут нарисованные чудовища, которые иногда звереют и разбегаются. Например, когда идиоты типа меня приходят на чай в неположенное время, хотя знают: «Табу — с семи вечера до девяти утра!» Вообще, я — единственный такой идиот. Жители нашего города о существовании Марты будто не догадываются, будто я ее со скуки выдумал и просто никому не показывал, чтобы глаза на правду не открыли.

Девушка всегда держится равнодушно, по квартире передвигается босиком, бесшумно, у нее нет фотографий, где она маленькая, она сама как фотография — старая, черно-белая, кем-то для чего-то оставленная. У нее нет взгляда. У кого-то взгляд — майское солнце, у кого-то — пробирающий осенний ветер, у кого-то — усмешка, обращенная к судьбе, а у Марты — разложенное по буквам «н-и-ч-е-г-о». Смотришь на нее: хрупкая, серая, красивая — ждешь, какой же она станет, чем удивит, что покажет, а потом оказывается, что это обычный март — пора пустого ожидания, за которым энная в твоей жизни весна.

— Ты извини за моих чудовищ, — вдруг говорит Марта, привычно прижимая альбом к груди. — Они в последнее время расшалились.

Мне не хочется улыбаться. Она и так все понимает.

Марта с десяток лет рисует в одном и том же альбоме, потому что рисунки сходят с его страниц. Их приходится запихивать назад, в огромную смешанную серую кучу, которая гавкает и рычит, угрожает страшным басом, гремит нарисованными цепями и режется о бумажные ножи.

Марта держит чудовищ под контролем, не выпуская в мир. Она рисует их сама — с осознанием того, что делает. Марта собирает у людей все их пороки и грехи, заманивает их демонов в рисунки на альбомных листах и хранит под надежным замком.

…в бессонные ночи на другом конце города я слышу, как истошно они воют, как бьют в стекла окон нарисованные лапы, как царапают стены черные когти. Вижу, как стоит посреди комнаты хрупкая девочка с бесцветными глазами, прижимает альбом к груди и смотрит в пустоту — а вокруг вьются нарисованные монстры и карикатуры; огромные и просто большие, они выдыхают клубы черного дыма и поглощают мир взглядом…

Иногда я рассказываю знакомым, какой у нас город. Говорю о цветных голубях на крыше Собора, о счастливых велосипедах напрокат, о карамельных вечерах осени, о гонках на катамаранах трижды в июль. О школе, где дети и преподаватели передвигаются на роликах, о Волшебнике, который пьет вечерами кофе в маленьких кафе и исполняет желания всем, кто его узнает, о собаке, хозяин которой Йоль, потому что у нее розовое пятно на ухе и нескончаемая любовь к имбирным пряникам с воскресной ярмарки.

— Я их никогда не выпущу, — говорит Марта.

Мне страшно смотреть, насколько глубоким становится «ничего» в ее глазах.

Набережную небрежно окрасил прогорклый свет фонаря. Плитка заблестела болезненно-матово — для кого хранить глянец, кому улыбаться этими долгими обветренными вечерами, которые есть непрерывная суровая ночь?

Светлые локоны вновь взметнулись, путаясь в потоке воздуха, будто защищая лицо девушки от того, чего ей лучше было не видеть. Под ногами мешался истерзанный полиэтиленовый пакет, не знавший своего предназначения и то упорно прижимавшийся к земле, то цеплявшийся ручкой за носок ботинка, то жавшийся к каблуку вокруг подошвы. Пробежала мимо собака, широко и быстро открывая пасть.

Девушка застыла.

Сняв капюшон и шапку, она не услышала свиста ветра. Только чувство холода не подвело ее.

Сорвавшись с места, светловолосая проскакала все ступеньки, ведущие вниз, пытаясь считать вслух. Язык повиновался.

Взбрасывая песок за собой бегущими стопами, девушка оказалась у моря. Дрожащую, мерзнущую руку опустила в черный бархат воды. Немой кинофильм.

Тишина — отсутствие звука или лишь его разновидность?

Что в ней есть, а чего в ней нет? В чем больше смысла и значения — в высказанном или в том, о чем умолчали?

Море, колеблемое снаружи, с точки нашего видения, но непоколебимое в своей сущности, — беспременно единое, постоянное, как жизнь. Что оно желает высказать нам, что оно не в силах выразить?

Как мы преодолеваем силу тишины?

Как тишина преодолевает нас?

В каждом городе живет свой собственный лев. Один — царственно возвышается на крыше старинного дома, другой — спрятался в ущелье, охраняя свою добычу. Защитники, часовые. Ни одна темная тень не прошмыгнет мимо них, не убежит в узкие улочки, не посмеет посмотреть искоса. Лишь со страхом поклонится, предупредительно опустив глаза.

Белоснежные каменные львы, которые позволяют дотронуться до себя нежным пальцам людей средь бела дня и охраняют их сны по ночам. Мраморные изваяния, хмуро разглядывающие мир из-под шелковой гривы. Прекрасные в своей вечной полудреме. Величественные в своем бессмертии.

Но совершенно одинокие.

Их не радовал ни звонкий смех маленьких детей, забирающихся им на спины, поглаживающих гриву и шепчущих им на ушко свои трогательные мечты, ни гомон птиц, поющих о дальних путях, ни обволакивающие теплым воздухом южные ветра. Когда матушка-луна пряталась за ширмой из пушистых облаков, львы грустно вздыхали, задумываясь о том, что и им нужно время для того, чтобы быть счастливыми.

Они грезили о том, как пройдутся по брусчатой мостовой, громко выдыхая воздух из своих каменных легких, как встретят где-то далеко свое счастье, как отблагодарят праправнуков тех, кто когда-то подарил им бессмертие. Сладкие, недостижимые мечты.

Но однажды пасмурным днем луна закрыла солнце, успев лизнуть бока королей каменных лесов и разрушить их вековую дрему.

И взмахнули гривами крохотные солнечные дети, тихонько засипели и завели первые ноты, ступая первые шаги по дорогам, устланным бетоном. И пробежали по крышам, распугивая птиц с насиженных мест. И залюбовались на другие закаты, задумались, почувствовав другие запахи. И влюбились в свободу. Кратковременную, волшебную. Ради которой стоило охранять людей дальше. Ради одного часа в несколько лет… столетий.

Когда солнечный диск вновь показался из темени, львы вернулись назад, принимая давние насиженные позы, устраиваясь поудобнее и устремляя свой задумчивый взор далеко-далеко. Вот только не смогли скрыть своих улыбок, так и застыв на время обычных дней, когда солнце сменяет луну.

Множество людей дивились улыбающимся львам. Касались их морды, гривы, вновь шептали на ухо свои тайны и… полюбили их еще больше.

Как любят давних друзей и знакомых.

Дракон был очень красив. Он сидел на крыше и смотрел вниз, вытянув голову на длинной чешуйчатой шее; клыкастая пасть растянулась в ухмылке, чуть растопыренные крылья помогали держать равновесие. Когти впились в ограждение крыши, оставляя на нем длинные и глубокие царапины.

Люди внизу куда-то бежали, торопились, спешили. Дракона никто не замечал. А он все сидел и смотрел вниз, поворачивая точеную голову, как собака.

Я прислонилась к стене дома напротив, через дорогу, и наблюдала. Дракон встретился со мной взглядом и кивнул. Я чуть склонила голову и прикрыла глаза. Чешуйчатый ящер широко усмехнулся клыкастой пастью. Он ждал. Ждал, что его кто-то увидит.

— Ну что, опять без толку?

Баба Яга вынырнула из толпы, суетливо поправляя старенький платок на голове.

— Ждем, — ответила я, продолжая наблюдать за драконом.

— Давно? — не хотела отставать старая ведьма (впрочем, это ее любимый образ: старуха в драненьком платке, хотя уж она-то может себе позволить выглядеть как угодно).

— Час…

Недолюбливаю Ягу. Как, впрочем, и она меня. Но наш мир так тесен — приходится общаться.

— Думаешь, опять впустую? Никто его так и не увидит?

— Люди заняты собой, своими проблемами. Для чудес не осталось места.

Яга захихикала.

— На что спорили на этот раз?

— На текилу, — я затянулась вкусной вишневой сигаретой.

— Думаешь, отдаст? — ведьма кивнула головой в сторону дракона. Ящер сверкнул алыми глазами и взмахнул крыльями. Драконы обладают удивительным слухом.

— Не суть. Дело не в том, на что спорим, а в предмете спора. И в этом году его никто не заметит. Люди и чудеса стали несовместимы.

— Экая ты циничная. Раньше была мягче. Хоть и оборотень — но душа-то была добрая. А теперь… Ты знаешь, что тебя бояться стали?

Яга покачала головой. Седые кудри, похожие на паклю, выбились из-под платка.

— Пусть. Мне по барабану. И это не я такая — это жизнь такая: не подарок.

Яга вздохнула и замолчала.

Из толпы выскочил Тим:

— Не опоздал?

— Представление в самом разгаре, пристраивайся в первый ряд, — я подвинулась, уступая часть места у стены.

Тим хмыкнул и встал рядом. Яга беспокойно перетаптывалась с ноги на ногу, я прикрыла глаза и ждала. Дракон по-прежнему взирал на людей с высоты пятого этажа. Его никто не видел.

— Думаешь, опять все впустую? — тихо спросил Тим.

— Не знаю… но думаю, что да.

Он отвернулся и стал смотреть на людей, снующих по проспекту. Дракон вытянул шею, высматривая внизу того, кто поднимет голову и просто его увидит… Но люди смотрели вниз. Асфальт, покрытый льдом и грязным снегом, казался им куда интереснее, чем чудо, сидящее на крыше.

В потоке людей мелькнул белоснежный плащ Маленького принца. Он хотел подойти, но заметил меня — и не решился. Его я не любила от слова «совсем», а он меня (весьма справедливо) боялся. Тим дернулся было к нему, но посмотрел на меня и покачал головой:

— Ты стала очень злая, Рысь.

Я выкинула окурок в урну:

— Я знаю. Меня это не радует.

— Смотрите, смотрите, — закричала Яга, подпрыгивая на месте и тыча узловатым кривым пальцем куда-то вперед.

В самом центре спешащих куда-то людей застыл мальчик. Он задрал голову вверх и широко открытыми глазами смотрел на дракона. Дракон улыбался ему во все свои сорок два клыка… По лицу Тима растеклось блаженство. Старый Чеширский Кот был доволен. Чудеса еще были нужны этому миру. Люди их видели.

Яга судорожно поправляла свой дурацкий платок, украдкой утирая слезу Мы ждали этого давно. Маленький Принц выглядывал из-за рекламной тумбы, стараясь не попасться мне на глаза.

Мальчик все смотрел на дракона, а дракон смотрел на мальчика.

Я же поняла, что замерзла. Два часа на питерском морозе — это вам не хухры-мухры. Так и заболеть недолго. Я поежилась и решила, что хорошего помаленьку. Нырнула в людской поток и устремилась в теплое нутро метро. Стоя на эскалаторе, я думала, где бы купить текилу… подешевле. Кризис же, чтоб его…

Город вроде бы и чужой, а некоторые детали в нем помнил так хорошо, как будто знал о них всю жизнь, а может, даже и не одну Например, пепельно-серого кота с бездонными глазами, всегда сидящего на углу Колхозной и Вирты. Или виноградные заросли у рынка, летом скрывающие за собой дом, как стеной.

Так и с транспортом. Например, сто девятым маршрутом ездил уже столько раз, что дорогу изучил практически до мельчайших деталей. Прямо — на мост — направо — налево — прямо… Иногда маршрут удивлял чем-нибудь вроде новой клумбы, но крайне редко и не тогда, когда нужно. Всем же известно, что приятные новости нужны тогда, когда их не хватает.

Сейчас — хватало. Защитил диплом, ну надо же. Хотя не готовился от слова совсем, да и писал его от балды, по ночам, в перерывах от картины и до картины. Поэтому диплом тоже получился яркий и легкомысленный. Впрочем, к этому не придрались. И слава Мирозданию.

Поэтому в автобус — тоже давно изученный, старый, пыльный, залитый июльским солнцем — влетел не глядя. Уселся где-то в середине, привычно проводив взглядом покачивающуюся на поручне нитку с бусиной. Кажется, бусина была серо-зеленой, а вовсе не оранжевой. Впрочем, это неважно.

Народу почему-то было немного — еще трое. Так что из-за отсутствия обычной перебранки задумался и даже не заметил, когда развалины автопрома сдвинулись с места и бодро потарахтели по улице.

В июле любой город кажется дружелюбным. Даже если в остальное время года у него склочный характер, ямы на каждом квадратном метре дороги и еще какие-нибудь мутировавшие комары. Сейчас ямы не ощущаются, и то хорошо — просто замечательно.

— На улице Пятого Августа остановите?

Тетка, минуту назад сидевшая рядом, уже втиснулась в водительскую кабину чуть ли не полностью.

Едва не поперхнулся. Какой-какой улице? А ничего, что у нас таких сроду не было?

С легким злорадством стал ждать, что вот сейчас водитель посоветует ей съездить на Московскую. В психушку то бишь. Но вместо этого услышал что-то невнятное, зато определенно с утвердительными интонациями.

Подумал: кажется, и правда задремал. Задрых, как последний первокурсник, прямо в автобусе, а сны от радости перемешались с реальностью.

Подумал: ну и что. Так даже лучше.

Автобус вдруг повернул. Причем непонятно куда, потому что ближайший поворот — еще почти через километр. Проехал пару минут и остановился. Тетка вывалилась наружу, и в следующую же минуту я попытался углядеть ее на абсолютно пустой улице — тщетно.

Когда девчонка громко попросила остановиться у баобаба, я еще пытался найти этому логическое объяснение. Может быть, торговый центр — у нас же их как только не называют. Но она выпорхнула из дверей, не касаясь ступенек и асфальта, и, проследив ее путь, я с каким-то непонятным облегчением увидел силуэт огромного дерева, наполовину скрытого облаками и занавешенного солнцем.

— У поворота на Солнце остановите, будьте добры, — вежливо произнес дедушка из хвоста автобуса, встал, подошел к двери, ссыпал гору золотистой мелочи в протянутую ладонь; дверь открылась, он вышел и начал осторожно расправлять крылья. Я остался один, и мне стало немного страшно.

Пару минут посидел молча и неподвижно, потом отмер, встал, сунул купюру в трехпалую чешуйчатую лапу и шепотом сказал:

— На конечной, пожалуйста.

Что тебе рассказать? В Атлантиде штормовое предупреждение, в троллейбусе, на котором я добираюсь на работу, развесили валентинки, а лаборатории подтвердили существование гравитационных волн. Что касается меня, то я по-прежнему влюблен и прекрасен, хоть и вру, конечно, про прекрасного.

Недавно защищал дипломный проект — море и волны. Знала бы ты, чего я наслушался на защите!

— Это непрактично, столько воды!

— Никаких условий для жизни, ни одна из летающих наших рыб не променяет небо на этот аквариум!

— Слишком неустойчивая конструкция плюс высокая зависимость от луны, никто из мыслящих здраво не приблизится к этой штуке и на километр.

Я не лучший архитектор в мире, это точно. Но мой проект уже начали воплощать — и, похоже, людям действительно нравится.

В Атлантиде сегодня штормовое предупреждение, и вокруг только и разговоров, что о шторме. Люди распахнули окна и на улицы вынесли стулья — наблюдать за волнами.

— Чего вы ожидаете от сегодняшнего дня? — спрашивает юная журналистка.

— Надеюсь, я смогу почувствовать волну. Ученые говорят, это похоже на объятья, — отвечает девочка в желтом сарафане с волосами до самой земли.

— Мы все на это надеемся, — в кадр влезает немолодой мужчина.

Девочка размахивает синим куском картона, по краям которого вырезаны зубчики волн:

— Я по этому поводу даже сделала морентинку!

Первая волна несмело целует ей волосы.