Владимир Высоцкий написал более семисот песен и стихов, сыграл культовые роли в театре и кино.
Он был одним из немногих советских людей, кто мог свободно путешествовать по миру. Но было ли у него в жизни все так легко и безоблачно, как могло показаться на первый взгляд?
Он всегда жил крайностями и шел напролом, ни в чем не признавая чувства меры. Он прожил всего сорок два года. Но и при жизни, и по прошествии сорока лет после смерти его биография до сих пор остается предметом ожесточенных споров.
Эта книга — еще одна попытка попробовать понять и разгадать некоторые грани этой уникальной личности, а главное — попытаться ответить на вопросы: что сделало его таким, откуда в его песнях этот трагический надрыв, а в стихах — пульсирующий оголенный нерв?..
Своими мыслями и воспоминаниями о Владимире Высоцком и о том, как они относятся к разным аспектам его жизни и творчества, делятся двоюродная сестра поэта Ирэна Высоцкая, коллеги по актерскому цеху Лариса Лужина и Николай Бурляев, кинодраматург Илья Рубинштейн, режиссер, сценарист, Андрей Левицкий, главный редактор журнала «Наш современник» Станислав Куняев, рок-музыкант Александр Ф. Скляр, поэт, литературовед Константин Кедров, скульптор, художник Григорий Потоцкий и многие другие…
1.1 — epub в fb2, цитаты, фотографии, обложки (OMu4) — 03.01.2021
Приступив к работе над книгой о Владимире Семеновиче Высоцком, первым удивительным фактом, с которым я столкнулся, стало обилие клубов, форумов, фестивалей, обществ любителей творчества, тематических порталов и сообществ в интернете, посвященных его памяти. Причем во всех городах и весях бывшего СССР. А также и за рубежом, особенно среди русскоязычных диаспор.
Пожалуй, подобный впечатляющий размах — и количественный, и географический — и сравнить-то больше не с чем. Даже признанные классики, прилежно изучаемые на школьных уроках литературы, едва ли имеют хотя бы десять процентов неформальных «фанатских клубов» от числа подобных, посвященных Высоцкому.
Второй удивительный факт — обилие опубликованных исследований о Владимире Высоцком: его жизнеописаний, мемуаров о встречах с ним. Крайне подробных, тщательно выверенных. Когда я брал интервью у известного киносценариста Ильи Рубинштейна, то насчитал у него дома целых одиннадцать (!) полновесных полок книг, рассказывающих о Высоцком. (Издания самого Высоцкого и книги о его друзьях и коллегах стояли отдельно.)
При этом Илья Иосифович гордо продемонстрировал мне издания, в которых описывается буквально каждый день жизни Высоцкого: если события этого календарного числа известны многочисленным высоцковедам. Лучше приведу прямую цитату, чтобы мысль была выражена «из первых уст».
Илья Рубинштейн: Известный исследователь Лев Черняк, совместно с Музеем Владимира Высоцкого, издал капитальные труды, в которых досконально рассматривается биография Высоцкого. Уже вышли обширные тома с очень ценными документами: «Детство», «Отрочество», «Юность». Пока данная серия закончилась на учебе Высоцкого в Школе-студии МХАТ. Надеюсь, что вскоре выйдут и остальные тома, где подробно опишут всю жизнь Высоцкого, до самых его последних дней.
С одной стороны, можно только порадоваться, что поклонники таланта Владимира Семеновича так активно восстанавливают — буквально по крупицам! — все обстоятельства его жизни и творчества. Но с другой стороны — а нужна ли тогда еще одна книга о Высоцком? Что она должна из себя представлять: очередную компиляцию из уже вышедших работ? Классически: «из трех книг — сделать четвертую; из десяти изданий — состряпать одиннадцатое»?
После долгих раздумий я решил, что нужна. Но только если она не будет давать дежурный скомпилированный обзор или представлять тщательно выполненный рерайтинг из уже вышедших трудов. А предоставит читателю совершенно новый, эксклюзивный контент.
Собственно, пересказ самой биографии В. С. Высоцкого едва ли имеет смысл. Она в настоящий момент уже очень хорошо отображена в различных изданиях. Едва ли можно найти в ней какие-то белые пятна. Скажем, в той же «Википедии» приведена подробная биография Высоцкого, где дотошно прописаны все, даже самые, на первый взгляд, незначительные нюансы его жизни. Общий объем интернет-статьи — почти четыре авторских листа! Одних только ссылок в примечаниях насчитывается аж 429, а список литературы включает порядка 70 наименований! (Для сравнения: Статья «Википедии» о Владимире Маяковском занимает объем чуть более одного авторского листа, имеет 53 ссылки в примечаниях; в списке литературы — 46 наименований. А статья об Александре Твардовском умещается менее чем на 0,4 авторского листа: в десять раз меньше, чем у Высоцкого! И имеет 26 примечаний и 20 указаний на используемую литературу.)
Биография хорошо известна… Но вот в ее обсуждении, в различных предположениях, «как именно жизненные обстоятельства повлияли на творчество», думаю, можно сказать еще много чего интересного.
Впрочем, это и происходит по сей день. Довольно часто в СМИ появляются публикации, где приводятся рассуждения на подобные темы. Многочисленные друзья-последователи-поклонники Высоцкого делятся своими мыслями: как они относятся к тому или иному аспекту творчества Великого барда.
Впрочем, и те, кто «откровенно не жалует» данное творчество, также активно высказывают свои суждения. Благо Владимир Семенович был настолько удивительной, разноплановой (в чем-то даже — парадоксальной!) личностью, что различных, порой диаметрально противоположных, интерпретаций его жизни и творчества хватает с лихвой!
Снова приведу слова о собственном понимании Высоцкого, которое мне дал в интервью известный музыкальный критик.
Алексей Певчев: Фигура Высоцкого окутана таким количеством необъяснимого, обладает таким простором для исследований, окружена таким огромным числом разных версий и интерпретаций — что даже и не знаю, был ли в этом плане в России другой поэт, достигший подобного исследовательского интереса!
…Вот, кстати, потихоньку складывается и формат будущей книги. Прямые цитаты из интервью, данных экспертами издания, которые я буду лишь пытаться «сшивать» между собой — чтобы получилась единая ткань повествования. Надеюсь, получится интересное коллективное обсуждение, пусть и в некоем «виртуальном дискуссионном зале». Каждый из экспертов, согласившихся дать интервью специально для этой книги, будет выражать свою точку зрения. Но прежде всего — рассказывать, чем же лично ему нравится личность и творчество Высоцкого. Или — чем конкретно не нравится. Ведь как в любой широкой дискуссии, посвященной крайне неоднозначному и многоплановому явлению, всегда найдутся голоса как «pro», так и «contra». Тем интереснее — при наличии возможной полемики! — станет наше обсуждение.
А мне останется выступить лишь в качестве «технического модератора» отдельных выступлений спикеров проекта. Потому что в качестве главного арбитра я вижу исключительно читателя. И только его… Пусть именно он сопоставляет сказанное экспертами, взвешивает на своих внутренних весах различные точки зрения.
Конечно, тут следует благодарить счастливую журналистскую планиду — за встречи с уникальными людьми, без которых теперь уже просто и не представляю, как бы могло сложиться данное исследование.
Во-первых, это член семьи Владимира Семеновича, его двоюродная сестра Ирэна Алексеевна Высоцкая, чье эмоциональное и содержательное интервью очень украсило издание. И, безусловно, признанные сообществом высоцковедов исследователи-лидеры: Сергей Жильцов и Лев Черняк. По-хорошему, можно составить отдельный многотомник о Высоцком — основываясь лишь на беседах с каждым из них. Так же как вполне возможно зарядить телецикл часовых бесед с Ильей Рубинштейном, серий так на шестьдесят. Эти люди знают о Высоцком практически все! Не уверен, что даже он сам знал о себе так много…
Но, справедливости ради, следует поблагодарить всех экспертов издания! Ведь каждый поведал о Высоцком много интересного, а порой и неожиданного. А главное, выразил свою собственную точку зрения на жизнь и творчество Великого барда.
…Важно отметить, что как таковых наводящих вопросов экспертам и не задавалось. Чаще всего я обрисовывал простую ситуацию: мол, вам нужно рассказать о Высоцком тому, кто о нем еще ничего не слышал. Например, кому-то из представителей юного поколения. О чем бы вы рассказали? Что для вас главное в личности Высоцкого, в его творчестве, в его жизни?
А потом, уже в процессе разговора, с моей стороны задавались лишь уточняющие вопросы, исключительно по ходу самого рассказа. Правда, известных высоцковедов и высоцколюбов я неизменно спрашивал: вот вы прочитали огромное количество книг и статей о Высоцком. А что, по вашему мнению, недостаточно отображено во всех них? О чем бы еще вы сами хотели прочитать?
Удивительно, что, не сговариваясь, мои собеседники называли два момента.
Илья Рубинштейн: Очень много вышло книг о Высоцком. Но некоторая информация о нем, увы, отображается крайне слабо. Например, о его пристрастии к сильнодействующим медицинским препаратам перед самой смертью. Это стало трагедией. Причем данный факт окружение Высоцкого тщательно скрывало от общественности. Неслучайно не было даже вскрытия — чтобы никто не узнал лишней информации. Иногда говорят, что перед уходом из жизни Владимир Семенович резко сменил круг общения. Именно этот новый круг, мол, и сбил с толку Высоцкого. А ведь он этот круг не менял — он его просто максимально сузил. Остались только самые приближенные: Всеволод Абдулов, Станислав Говорухин, Вадим Туманов, Валерий Янклович. Именно для того, чтобы как можно меньше людей узнало про его пагубное пристрастие, про его болезнь.
Очень жаль, что тема, заслуживающая отдельного серьезного исследования, или до сих пор стыдливо замалчивается, или подается впроброс, без должного вдумчивого подхода. А то и вовсе искусственно педалируется, чуть ли не объявляется главным драйвером последних лет жизни Высоцкого!
Эксперты издания рассказали (насколько это было возможно) о пагубных пристрастиях Владимира Высоцкого: ведь без рассмотрения именно данных реалий просто невозможно понять весь трагизм его личности. Он превращается в шаблонный образ гитарного бунтаря в джинсах — и не более того… Конечно, формат издания, увы, не предполагает особо уж развернутого обсуждения данной темы. Но, следуя настойчивым рекомендациям высоцковедов, постараемся остановиться на разрушительных зависимостях, непосредственно приведших к гибели Высоцкого, более подробно.
А второй момент, который недостаточно отображен в литературе о Высоцком, — это творческая ревность со стороны коллег: в литературе ли, в бардовской песне, в актерском ремесле… Почему-то и эту тему тоже обычно замалчивают. А ведь без ее детального рассмотрения невозможно будет понять все перипетии творческой судьбы Владимира Высоцкого. Думаю, что и об этом эксперты издания выразились довольно недвусмысленно. И их мнение, уверен, будет интересно широкому читателю.
Но, конечно, хотелось создать такую книгу, такую коллективную беседу, чтобы вызвать интерес у всех: как у тех, кто изучает жизнь и творчество Высоцкого не один год, так и у тех, кто очень мало пока слышал о нем…
Насколько это удалось — судить Вам, дорогой читатель. Ведь это именно Вы, в качестве слушателя, присоединяетесь к выступлениям наших экспертов на страницах данной книги. Для каждого из которых жизнь и творчество Владимира Высоцкого является очень важной темой, о которой хочется говорить снова и снова: как с предельной эмоциональной вовлеченностью, так и с холодной логической рассудительностью.
Приятного вам путешествия в удивительную творческую Вселенную, именуемую «Владимир Семенович Высоцкий»!
Ты к знакомым мелодиям ухо готовь
И гляди понимающим оком,
Потому что любовь — это вечно любовь,
Даже в будущем вашем далеком…
Удивительно… Когда в издательстве только еще обсуждали предварительные планы по работе над данной книгой, первой фразой, что я тогда произнес, было: «Высоцкий — мой современник. Когда он ушел из жизни, мне было уже почти 14 лет!»
Затем я очень часто сталкивался с той же самой формулировкой. Мои собеседники, не сговариваясь, начинали свой рассказ со слов: «Когда Владимир Семенович умер, мне было…» Это удивительное ощущение, что застал Легенду, прикоснулся к ней при жизни!
Но… годы идут! Уже сорок лет, как Владимира Семеновича Высоцкого нет с нами. Выросло уже целое поколение, представители которого могут заявить: «Когда Высоцкого не стало — еще даже не появились на свет мои родители!»
Интересно… Почти все мои собеседники, рассказы которых вошли в данную книгу, вспоминали о своих ярких детских впечатлениях, о первой встрече с загадочной Вселенной под названием «Высоцкий». Именно оттуда, из самого раннего детства родом эта удивительная привязанность к Великому барду, к его удивительному творчеству и не менее удивительной личности.
Александр Цуркан: У меня первое впечатление от того, кто такой Высоцкий — из детства. Я прибегаю с хоккея, весь мокрый — мы там бегали как угорелые часами! Кричу: «Мам, дай попить водички!» Жду, пока она на кухне наливает воду. Вдруг слышу — музыка, смотрю, папа стоит и смотрит в телевизор. А потом как закричит, очень эмоционально: «Эля, иди сюда, послушай, это же Высоцкий!» Отец был мастер спорта по боксу: очень спокойный, сангвиник. Если он проявлял эмоции, то я понимал — что-то очень серьезное, интересное и важное для него случилось. Отец вперил в телевизор взгляд, а мне-то и не видно ничего из-за перегородки. Мать подбегает, быстро сует мне стакан воды — и к отцу. Слышу, что оттуда доносится песня какая-то — премьера фильма «Вертикаль» как раз шла по телеку! — «…отставить разговоры, вперед и вверх, а там…». А мои родители — такие потрясенные стоят. Мама прижалась к отцу, говорит: «Так же никто не поет! А какая правда идет от него!». А отец продолжает: «Ну, я же и говорю, что это Высоцкий!» Когда я увидел такое потрясение отца и то, что мать присоединилась к его чувству, то понял, что Высоцкий — это что-то очень необыкновенное! Это была первая встреча с этим именем, с этой магией — под названием «Высоцкий»!
Трудно не отметить, что те, кого судьба столкнула с творчеством Высоцкого в раннем детстве, выросли его горячими почитателями. Сохранив очень теплые чувства к тем благодатным «временам Высоцкого».
Сергей Нырков: Я впервые услышал его в 1971 году, когда мне было девять лет. Думаю, с этих пор я с песнями Высоцкого больше и не расставался. Это был самый известный поэт, певец, актер, которого вообще когда-либо слушали!
Мои собеседники признавались: «Высоцкий буквально окрасил мое детство своими песнями. Это был мой маленький школьный секрет — потому что учителя не одобряли моего увлечения». Впрочем, не только испуганные «возможной крамолой» педагоги, но и пионерско-комсомольские функционеры также с большой настороженностью относились к вольным песням. Ко всему тому, что не передают по государственному радио.
Андрей Левицкий: Я первый раз услышал песни Высоцкого, когда мне было шесть лет. Праздновали юбилей сестры моей бабушки — папа пришел, принес бобинный магнитофон. Я услышал тогда песню:
На меня тогда и хриплый голос, и сама песня произвели просто колоссальное впечатление! Я ее тут же запомнил и стал напевать в школе, в первом классе. В том числе и такие слова:
На меня все учителя смотрели буквально с ужасом: ведь я пел какую-то блатную, по их мнению, песню. А я с того самого времени запомнил ее на всю жизнь. Но не может маленький ребенок, если только на него это самым сильным эмоциональным образом не воздействовало, запомнить какие-то стихотворные строчки на всю жизнь!
Высоцкого на одном из концертов как-то объявили в качестве большого друга альпинистов. В соответствующей главе дойдем и до скалолазаний. Но то, что Высоцкий был кумиром советских мальчишек, неформальным лидером тех, кого райкомовские дяди упорно хотели именовать юными ленинцами, — тут даже и спорить как-то неуместно.
Александр Цуркан: Песню «Если друг оказался вдруг» мы все в детстве знали и пели, любимая была песня. У нас в семье песни Высоцкого слушали сначала на маленьких гибких пластинках. Магнитофон появился уже позже, где-то в 70-х годах. Когда я отдыхал в пионерлагере — мне уже было лет тринадцать, — помню, все говорили, что есть вот такой Высоцкий, которому все позволено, который все может назвать своими именами. Среди детей даже было разлито это чувство: гордости и радости — что Высоцкий очень веселый, любит жизнь и поет очень необычные песни. «Чуду-юду я и так победю…» — эту песню мы пели как детскую, когда она только появилась, она же как считалка воспринимается. Вроде и нелепость на первый взгляд, но были там и простота, и искренность, и они попадали прямиком в детское сердце. «…Мне бы выкатить портвейну бадью… // Мол, принцессы мне и даром не надо…» Мы даже и не понимали толком, что еще за «бадья портвейна», но когда слышали — нам было смешно, что герой отказался от принцессы и выбрал какую-то там бадью.
Анатолий Сивушов: Я впервые услышал Высоцкого совсем маленьким. Во дворе звучали песни, спетые для советского человека совершенно каким-то нестандартным голосом, особо, удивительно. Играли, помню, песни из цикла его сказок «В королевстве, где все тихо и складно». Мне было лет двенадцать, и не обратить на это внимание было невозможно, ведь песни Высоцкого очень сильно выбивались из всего, что мы обычно слышали по радио, по телевизору. Это сразу запало в душу и запомнилось!
…Детские увлечения потому и именуют «детскими», что считают чем-то таким несерьезным, не стоящим особого внимания. Мол, чем бы дитя не тешилось! Поэтому и реакция родителей на странные вкусы любимого чада была разной. Например, непонимание, этакое тактичное пожимание плечами.
Сергей Ерахтин: Когда мне было всего три года от роду, я — не выговаривая тогда еще букву «р» — распевал повсюду песню Высоцкого «Москва-Одесса»: «Мне это надоело челт мозьми, и я лечу туда, где плинимают!» Взрослые считали, что это у меня такая новая странная игра. А потом, 25 июля 1980-го, когда я с мамой был в доме отдыха в Казахстане, по радио сказали: «Сегодня умер актер театра и кино Владимир Высоцкий». Я очень громко заплакал: по-детски, со жгучей обидой. Мама и наша соседка за столом в буфете, волнуясь, стали наперебой меня спрашивать: «Сережа, что случилось?!» Я посмотрел на них и выкрикнул отчаянно: «Вы что, не понимаете?! Высоцкий умер!» Мне было тогда семь лет.
Но зачастую во многих семьях уже существовал своеобразный культ Высоцкого. И тогда дети просто перенимали интерес к его песням от взрослых: подражали родителям, пытаясь ощутить себя старше.
Андрей Никульский: Когда умер Высоцкий, мне было восемь с половиной лет. Но уже в столь ранние годы я был знаком с некоторыми его песнями. У нас в семье были его пластинки-миньоны — с этими песнями я рос с раннего детства. Мне их даже, помню, заводили перед сном. Позднее слышал разговоры взрослых: мол, где-то, у Главпочтамта, за большие деньги продают пленки Высоцкого с легендарной «Банькой» и другими песнями. Слышал и рассказы о поклонницах, дежуривших день и ночь на кладбище, у его могилы. А также о фотографиях с похорон, которые на Ваганьково продаются по три рубля, — большая по тем временам сумма.
Алексей Певчев: Впервые оценить всю мощь поэтического гения Высоцкого мне удалось в восемь лет. Произошло это в день его смерти. Мы с родителями заехали к их подруге, Нонне Келдыш, члену семьи выдающегося математика. Помню катушечный магнитофон и крутящиеся бобины с записями Высоцкого. Перед его портретом стояла зажженная свеча… В тот вечер я впервые услышал не популярные песенки с миньонов — «Жирафа», «Утреннюю гимнастику», которые может воспринимать ребенок, — а всю его мощь. Весь этот совершенно необычайный порыв Высоцкого! Плюс ко всему люди вокруг, воспринявшие смерть Высоцкого как уход родного человека. Помню, это продолжалось часа три или четыре. Мне врезались в память песни Высоцкого, звучавшие с магнитофона: «Дом на семи ветрах», «Райские яблоки», «Кони привередливые». Сложные для детского восприятия песни, и, вероятно, понять их до конца я был не в состоянии. Но энергия — просто била наповал!
Записи Высоцкого были во многих семьях особой гордостью. Как, например, корешки подписных собраний сочинений классиков в мебельных «стенках».
Александр Чистяков: Когда умер Высоцкий, мне исполнилось всего десять лет. Но его песни у нас в доме звучали всегда: мой отец был меломаном. У нас было не только несколько катушек с записями Высоцкого, но и совершенно редчайшая вещь: оригинал французского диска-гиганта. Брат отца служил в лондонском посольстве, и этот диск был специально привезен из Англии. Мне на всю жизнь передалось увлечение творчеством Высоцкого. Например, когда я служил срочную службу в Венгрии, то купил там сборник «Нерв», который гордо привез в Москву.
Хотя французский диск — уже совсем что-то из разряда небывальщины. О подобном можно было только мечтать! Обычный советский ребенок знакомился с песнями Высоцкого на отечественных магнитофонах, тех, что нещадно скрипели при воспроизведении записей. Но это еще полбеды. Хуже, что сами записи являлись копиями какого-то совершенно немыслимого количества перезаписываний. А потому — шипели и заедали.
Дмитрий Дарин: В моем раннем детстве был такой большой магнитофон — скошенный, желтый. Сверху — бобины с пленкой. У отца, помню, был записан Высоцкий — в том числе песня про Лукоморье. Меня она тогда буквально завораживала — такая вот необычная сказка. Хотя я даже не знал, кто это поет. Это уже потом я услышал среди мальчишек во дворе про Высоцкого. Помню, что все это жуткое шипение на записи делало ее еще более интересной и загадочной. Думаю, так Высоцкого и слушали везде в народе — через этот скрип на записи.
Песни, что с таким вниманием пытались расслышать на шипящих записях, пошли в народ. Думаю, именно тогда музыкальные школы Советского Союза столкнулись с серьезным оттоком учеников, занимавшихся по классу фортепьяно или скрипки — и желающих теперь учиться в гитарных классах.
Мария Богдашевская: Когда в детстве я училась в музыкальной школе, по классу гитары, все мои однокашники мечтали петь песни и при этом сами себе аккомпанировать на гитаре. И все мальчики хотели петь именно «как Высоцкий»: классические гитарные романсы как-то не прельщали молодых людей. А Высоцкий — это было модно, мощно, красиво. Это было круто! Многие юные мальчики даже специально пытались петь «с хрипотцой» — под Высоцкого.
Высоцкий стал для молодого поколения своеобразным символом свободомыслия, независимости от всех тех идеологических штампов, что пытались назойливо вдолбить им в головы некоторые взрослые. Это была своеобразная революция — в восприятии мира, общества и себя в нем, к которой отчаянно будил неподконтрольный властям бард.
Олег Черемных: В 1969 году моему старшему брату родители подарили магнитофон «Чайка-66». И в нашем доме зазвучал рок: «Битлз» и многое другое. Я с десятилетнего возраста влюбился в эту музыку, принципиально игнорируя всех отечественных исполнителей. На русском языке у нас дома был только Высоцкий: мощь, энергия, живые образы, правда жизни. Появлялись, правда, иногда в доме записи Вертинского, Аркадия Северного, но их быстро стирали. В 1975 году мы с отцом были в Питере, в первый же день он купил мне магнитофон «Маяк-202», и, пока отец в течение недели ходил в гости к нашим родственникам, я осел дома у своего ровесника, который приходился мне родней, и на новый магнитофон переписывал альбомы западного рока из его коллекции. Родственник оказался знатным меломаном. Я с удивлением узнал, что из всех отечественных исполнителей у него тоже записан один лишь Высоцкий, но зато — целое море записей! Помню, я тогда переписал у него Высоцкого — по принципу: все, что есть!
Жаль, что очень немногие из юного поколения тех времен могут похвастаться, что видели любимого певца живьем — пусть даже не на концерте, а в театре.
Наталья Козырева: В январе 1971 года я приехала в Москву к своей подруге — на зимние каникулы. И, конечно, мне очень хотелось увидеть Высоцкого! Хотя я и не представляла себе, как это может получиться. И тут мне несказанно повезло: у подруги отец был режиссером-оператором в «Центрнаучфильме» и имел магическую книжку члена Союза кинематографистов СССР, дающую право на бронь. И я попадаю на Таганку, смотрю «Антимиры» по произведениям Вознесенского! Это просто невероятно! Люди сутками простаивали в очередях, чтобы купить заветный билетик, а я, десятиклассница краснодарской школы, в числе небожителей. Дальше на сцену выходят знаменитые актеры: Алла Демидова, Борис Хмельницкий, Нина Шацкая, Зинаида Славина… С трепетом ожидаю появления Высоцкого. Где он?! Чуть не плачу — вижу щуплого невысокого человека с гитарой. А где тот богатырь-бородач из фильма «Вертикаль»?! Не может быть! Не могу скрыть разочарования. Но вот я слышу знакомый голос, который не спутать ни с кем, и все становится на свои места. Когда он запел «Молитву» — аж мурашки забегали по коже и перехватило дыхание. Свершилось! Я видела Высоцкого на сцене! Когда я, вернувшись после каникул, сказала, что была в Театре на Таганке и видела самого Высоцкого, встретила недоверчивые взгляды одноклассников. Пришлось предъявить программку и билет. Поверили!
И уж совсем мало кто может сказать, что в молодости общался с Владимиром Семеновичем! Но и такие свидетельства существуют. И трудно не удержаться, чтобы их не привести целиком.
Николай Бурляев: Мы познакомились с Владимиром Высоцким летом 1961 года, когда режиссер Андрей Тарковский готовился к созданию фильма «Иваново детство» и проводил кинопробы. В потоке актеров, которых пробовал в паре со мной Тарковский, прошло много уже известных личностей. Например, у меня были пробы с Владимиром Ивашовым, Евгением Жариковым, Валентином Зубковым. Очередным партнером по пробам стал какой-то «Володя», как мне его представили. Мне показалось тогда, что у него «охрип» голос: тогда я же еще не знал, кто передо мной! Кинопроба — это унижение актеров, которые должны понравиться режиссеру, чтобы их взяли в фильм. Но тогда этот унизительный акт нас подружил. По ходу проб мы друг другу говорили «ты» — затем это «ты» так и осталось в нашей жизни. Тем более что разница в возрасте у нас была небольшая: Володя был ровесником моего старшего брата Геннадия. Мне тогда было 14 лет, а Володе — 23 года.
Это чуть ли не единственный случай (из тех, что мне рассказали для книги), когда знакомство с самим Высоцким произошло гораздо раньше знакомства с его творчеством. Тем интереснее будет выслушать этот рассказ…
Николай Бурляев: Когда закончились пробы, Володя сказал: «Ты куда едешь?» Я ответил: «На улицу Горького». Он тут же оживился: «Я тоже туда!» И мы поехали вместе. В этот день, помню, мы оказались в саду «Эрмитаж». Мы прогуливались по саду, о чем-то увлеченно говорили. О чем был тот разговор — я уже даже и не помню. Но то что осталось в памяти — мы с ним зашли в кафе, он заказал бутылку шампанского и налил мне первый в жизни бокал алкоголя. Дальше мы, ожидая «приговора» Тарковского, часто виделись с Володей. Я к нему бегал в Театр имени Пушкина, где он в то время играл небольшие роли: что называется — «на выходах», с текстами типа «Кушать подано!» А я ждал моего старшего друга Володю, когда он выйдет на сцену и скажет эти свои незатейливые слова. После спектакля шел к нему за кулисы, потом мы отправлялись ко мне домой — здесь же рядом, на улице Горького. Там моя мама нас вкусно кормила. Это длилось где-то три-четыре месяца. Вскоре объявили, что я утвержден на главную роль в фильме Тарковского, а Володю не пригласили в нем участвовать. Я поехал с Андреем Тарковским и съемочной группой на Украину, где планировались все наши натурные съемки. Интересно, что иногда по вечерам в номере у Андрея Тарковского собиралась теплая компания, прилетал из Москвы Андрон Кончаловский — и они вдвоем с Андреем пели под гитару блатные песни. И говорили: «Это песни Высоцкого!» Тогда я даже не мог себе представить, что автор этих песен — мой добрый и трепетный друг по имени Володя. Мне почему-то казалось, что их автором был какой-то «зэк».
Про так называемые блатные песни (точнее художественные стилизации под них) будет необходимо рассказать поподробнее. Но только в другой главе. А здесь уместно лишь привести концовку этой истории.
Николай Бурляев: Спустя некоторое время я стал слышать записи его песен. Когда услышал его голос, стало понятно, что эти песни исполняет именно мой друг Володя. И что он и есть автор этих необычных, остроумных — иногда и с блатным оттенком, но чаще патриотических и исполненных добра, любви к Отечеству — песен. В них было много про подвиги, про самопожертвование, про бесстрашие. И с годами Володя неуклонно выходил на тот уровень, который уже сейчас всеми признан: стал безусловным духовным лидером.
Увы, просто обойти стороной расхожие обвинения Высоцкого в некоем воспевании блатняка — вряд ли получится. Слишком уж часто осторожные взрослые стремились оградить своих чад от влияния столь непонятных песен.
Лев Черняк: Высоцкого я первый раз услышал случайно в июле 1979 года: на магнитофонной пленке у моих родственников оказались его записи. А в одиннадцать лет мне совершенно случайно предложили записать Высоцкого с пластинки, и я стал его постоянно слушать и невольно вникать в смысл его песен. А когда неосторожно произнес дома, что «Высоцкий — гений!», мои родственники стали пожимать плечами, увещевая: «Да тебя в психушку надо положить! Он же пьяница и уголовник!» Увы, в те времена — особенно на периферии, я ведь жил тогда в Брянской области, — так думали многие! Но, несмотря на все эти неприятные разговоры, я купил семиструнку и стал учиться играть.
…Влюбленные в песни Высоцкого подростки — крайне интересная и обширная тема. Которая как минимум требует отдельной пухлой монографии. Или даже цикла тематических сборников. Из рассказов о первом свидании с творчеством Высоцкого можно даже устроить целую галерею.
Алексей Певчев: После того как я впервые, в восемь лет, услышал Высоцкого, стал собирать и слушать его песни, просить друзей и знакомых записать их на кассеты. Мой папа был физик-ядерщик, одно время работал в Ливии. Там советские специалисты экономили на всем, чтобы только купить качественный японский магнитофон. На одной из кассет, привезенных из Ливии, были записи Высоцкого. В 1983 году мне удалось услышать французские записи Высоцкого, и это был второй шок. Я заслушивал их буквально до затирания магнитофонных головок! Даже не знаю, как французские пластинки попадали в Ливию, к советским специалистам, но эти записи там были. Кассеты переписывали друг у друга и везли в Союз.
Анатолий Сивушов: Слушали Высоцкого все! Я его еще совсем пацаном первый раз услышал в Феодосии. Во дворе, самом обычном с самыми простыми людьми — из всех окон доносились его песни… В то время считалось абсолютно нормальным выставить на подоконник колонку — мол, вот какая у меня музыка, слушайте все. Невозможно было бы найти человека, который бы не знал, кто такой Владимир Высоцкий!
Владимир Родионов: С творчеством Высоцкого я познакомился, когда мне было одиннадцать лет — в 1965 году. В то время, в нашей области озорничали радиопираты: целыми днями по радио звучали его песни. Надо заметить, что и живьем — на речках, во дворах, парках — тоже много его песен пели ребята в те годы. Сам я с четырех лет играл на гармошке, потом на аккордеоне. И пел некоторые песни, что слышал на улице и по радио. Но особого восторга от них не испытывал: мол, все поют — и я пою. До тех пор, пока не услышал «Песню про нечисть». Правда, я тогда не знал еще имя исполнителя. Уже к тому времени мне было понятно значение слова «гений»: старшие сестры давали мне читать книги русских и зарубежных классиков. Прослушав впервые эту песню Владимира Высоцкого, в его же исполнении, — сразу, помню, пришло на ум это слово!
Геннадий Николаев: На третьем курсе режиссерского факультета ГИТИСА имени А. В. Луначарского у нас должна была состояться практика в театре. И я выбрал Театр на Таганке — исключительно потому, что там работал Высоцкий, с которым я познакомился через записи на магнитных лентах, когда мне было тринадцать лет. Так как я рос без отца, то наметил именно Владимира Высоцкого своим примером для подражания, духовным ориентиром — как это делают мальчики и юноши, ориентируясь на своего отца. Моя практика должна была закончиться в театре через полгода, но я попросил Юрия Петровича Любимова продлить ее еще на полгода — и он выполнил мою просьбу. Я захотел подольше остаться в театре именно из-за Высоцкого!
Сколько юных жизней было промодерировано надрывным голосом Высоцкого! Призывающим не только к благородству и бесстрашию, но прежде всего — к выходу за рамки собственной ограниченности.
Илья Рубинштейн: Высоцкий был не просто кумиром моего поколения, но еще и просветителем, непререкаемым культурным авторитетом. Он был светским проповедником. Не просто развлекал, а именно учил: пел в своих песнях и рассказывал на своих концертах такие вещи, которые, к примеру, мне, на тот момент двенадцатилетнему пареньку, просто негде было узнать. Например, слушаешь на пленке концерт Высоцкого — он рассказывает, что сыграл Гамлета. Сразу спрашиваешь родителей: «А у нас есть «Гамлет»?! И затем — в двенадцать лет! — садишься читать «Гамлета», именно с подачи Высоцкого! На другом концерте он упоминает фамилию Енгибаров — напрягаешь родителей, те перерывают все в надежде отыскать информацию — и вот ты уже открыл для себя этого замечательного циркового артиста. Кроме своего собственного творческого мира, Высоцкий открывал еще и другие миры, доселе тебе неведомые. И по мере того как я рос, это не заканчивалось. Узнаешь о дружбе Высоцкого с Шемякиным — и вскоре открываешь для себя авангардную живопись Ленинграда 60-х годов!
Просветительская миссия Высоцкого — отдельный серьезный разговор. Многие общественные явления, о которых полагалось тихо помалкивать, стали достоянием магнитофонной гласности (особенно для молодого поколения) именно через его песни!
Андрей Левицкий: Помню, когда стал чуть постарше, двое суток — почти не отрываясь! — сидел на даче и слушал песни Высоцкого, которые удалось записать: «Баньку по-белому», «Птицу Гамаюн» и другие. И для меня тогда эти песни стали откровением! Все мои сверстники заслушивались Высоцким. У нас висели его портреты. Именно портреты, а не плакаты: рисовали сами или просили того, кто лучше умеет, — с каких-то полуслепых, некачественных фотографий.
При этом после ухода из жизни Великого барда интерес к нему со стороны «юношей бледных со взором горящим» не только не угас, но разгорелся с новой силой. Тем более что многие его песни и стихи стали гораздо доступнее: в СССР начали понемногу выходить его книги и диски.
Сергей Ерахтин: В 1983 году я стал самостоятельно осваивать гитару — специально, чтобы петь песни Высоцкого. В седьмом классе мой классный руководитель спросила: сможет ли кто-нибудь провести классный час? На любую тему. Я сказал, что могу провести. И провел. Пел одноклассникам песни Высоцкого и рассказывал про него. Учитель была просто ошарашена! Впрочем, так же, как и большинство моих одноклассников. Потом я показал первые аккорды на гитаре нескольким мальчишкам из класса. Так и в их жизнь вошли гитара и песни Владимира Высоцкого.
Ошарашенные школьные учителя — особый разговор. Особенно после 1987 года, когда Высоцкий посмертно получил Государственную премию СССР и уже никак не мог считаться запрещенным. С одной стороны — вроде как разрешенный поэт и исполнитель, книги которого выходят огромными тиражами. А с другой — какой-то, мол, нездоровый интерес! Почему в почитание Твардовского так не заигрываются?
Первое издание знаменитой книги Высоцкого «Нерв», вышедшей в 1981 году, в открытую продажу не поступило (его нельзя было достать даже на черном рынке!). Второе издание распространялось исключительно по магазинам «Березка», предназначенных для иностранцев и вернувшейся из загранкомандировок номенклатуры. Неудивительно, что мало какой подросток в СССР мог иметь то заветное издание. Но постепенно книги Высоцкого — и о Высоцком — начали выходить массовыми тиражами, стали доступны простым советским людям, в том числе и школьникам. Например, выпущенная в 1988 году тиражом 200 тысяч экземпляров книга «Четыре четверти пути» (а потом имевшая и четыре дополнительных тиража, еще 380 тысяч копий), разбередила многие юные души и стала своеобразным цитатником прогрессивного школьника. Неким символом подросткового протеста против косности и зашоренности официоза…
Денис Гринцевич: Книга «Четыре четверти пути» о Высоцком — вообще стала в юности моей настольной! С ней я, можно сказать, ел, спал, ходил в школу… Она была настолько моей любимой, что иной раз я в старших классах на уроках алгебры или геометрии, вместо того чтобы решать примеры или уравнения, открыто читал ее, сидя за первой партой. Математичка смотрела в этот момент на меня возмущенным взглядом, вопрошающим: «Это что, мол, такое?» А я, соответственно, глядел на нее с ответно наглым выражением лица: «Да, я читаю о Высоцком. И что?» Такой диалог взглядами. И удивительно, что она мне не сделала ни одного замечания на этот счет, ни разу не отобрала у меня книжку, в то время как другим ученикам она за подобные вещи могла и просто по голове книжкой настучать. А может быть, она ее у меня потому и не отбирала, что это была именно книга Высоцкого?
Но это уже были благословенные времена, когда «кто такой Высоцкий» — знал уже, пожалуй, каждый житель СССР! Так же, как и многие факты из его биографии. Но существовал период, когда Высоцкий был некоей полумифической фигурой. Фильмы с ним показывали, даже диски можно было достать, если очень постараться. Но вот каких-то особых упоминаний в прессе, по телевидению, увы, явно недоставало. Вероятно, поэтому многие почти казусные истории происходили с его юными почитателями.
Лев Черняк: В августе 1982 года мы с бабушкой поехали к нашим дальним родственникам в Саранск. А так как дорога из Брянска в Саранск шла только через Москву, на обратном пути я решил обязательно посетить могилу Высоцкого. Узнав об этом, мордовские родственники меня заверили, что, дескать, делать там нечего: все заброшено и эту могилу ты и не найдешь даже.
Конечно, в Москве тогда про Высоцкого знали если и не все, то очень многие! По крайней мере те, кто этого хотел. Но в далекой провинции оказывается, довольствовались исключительно слухами. А что делать: интернета еще в мире не было, по телевизору ничего не показывали, по радио — не рассказывали.
Лев Черняк: На обратном пути, уже в Москве, мы остановились у наших столичных родственников. И чтобы мне все-таки попасть на могилу Высоцкого, бабушка их спросила: «А как нам проехать на Новодевичье кладбище?» В ответ мы услышали: «А к кому вы там собрались?» Я уточнил: «Ну как — к Высоцкому!» Нам объяснили, что могила Высоцкого — на Ваганьковском кладбище, подробно рассказали, как туда проехать. Когда мы вошли в ворота, мне показалось, что там по правую руку находится цветочный рынок, потому что увидели огромную толпу и очень много цветов — в руках и над головами. Я спросил бабушку: «Может, сразу купим цветов?» На что получил ответ: «Подожди, давай сначала хотя бы найдем саму могилу!» Уверенности в том, что наши поиски увенчаются успехом, не было никакой. И тогда мы решили спросить у прохожих, где же искать могилу Высоцкого. На что нам ответили: «Видите людей? Идите туда». И только тут я понял, что это не цветочный рынок, а огромная толпа с букетами — люди, желающие поклониться Поэту! Нам пришлось, как мне показалось, минут двадцать упорно протискиваться к могиле. А когда наконец-то подошли, то увидели, что высота горы возложенных цветов достигала моего тогдашнего роста! И еще я запомнил очень много плачущих людей. Та поездка стала самым сильным впечатлением, даже можно сказать — потрясением всей моей жизни! С того времени хотя бы раз в год я старался обязательно съездить в Москву на Ваганьково, к Высоцкому!
Почему случались такие истории? Прежде всего, из-за того, что информации о Высоцком довольно долгое время не было практически никакой.
Благо такое положение все же закончилось. И вскоре у той же Натальи Крымовой — чьи усилия в увековечивании памяти о Владимире Высоцком трудно переоценить! — стали появляться юные помощники, с энтузиазмом подключившиеся к работе на непаханом поле высоцковедения…
Сергей Жильцов: Когда мы с Крымовой начинали всю эту историю по поводу публикаций, в рамках комиссии по творческому наследию Высоцкого, я был еще совсем пацаном: мне было всего шестнадцать лет! А когда я познакомился с Всеволодом Абдуловым, то мне вообще было всего-то четырнадцать! Мне потом говорили, что он рассказывал: я, мол, разговариваю с Сергеем и в какой-то момент вижу, что он многое просто не воспринимает. А потом, когда я узнал, сколько ему лет, все понял.
Удивительный факт… Уже в шестнадцать (а многие еще раньше!), сразу после получения паспорта, юные поклонники Высоцкого были в первых рядах высоцколюбов и высоцковедов!
Сергей Жильцов: Мне сильно повезло в ранней юности попасть в ближний круг друзей Высоцкого. Например, мне много чего рассказал Всеволод Абдулов — я был хорошо с ним знаком. И мы вместе готовили ряд первых изданий Высоцкого. Рядом с нами работала и Наталья Крымова, жена Анатолия Эфроса. Она была секретарем комиссии по творческому наследию Высоцкого. После смерти Владимира Семеновича его рукописи по настоянию Марины Влади переснял и распечатал на фотобумаге Дмитрий Чижков. Один из этих экземпляров находился у Всеволода Абдулова, и поэтому нам было проще сверять какие-то непонятные моменты непосредственно по автографам.
Усилия многочисленных инициативных групп по сохранению и изучению наследия Высоцкого не пропали даром. День ото дня множились материалы о его жизни и творчестве, готовились к печати сборники его стихов, находились редкие магнитофонные записи с его песнями.
Алексей Певчев: Абсолютно гармонично родители и их друзья не только прониклись моим интересом, но и всячески этому способствовали. Я стал довольно быстро обрастать записями Высоцкого, газетными вырезками, переснятыми черно-белыми фото. Абсолютно нормальным было взять кассетный магнитофон и поехать к кому-нибудь чтобы переписать что-то из Высоцкого. В 1980-х годах появилось очень много самиздата о нем: ксерокопий, машинописных перепечаток. Очень мощным был выпуск газеты «Менестрель» — Клуба самодеятельной песни. Там сразу несколько выпусков были посвящены Высоцкому. Мне достались фотокопии этого издания. Какие там были фото, стихотворные посвящения, исследования и воспоминания!
Уже к 90-м годам усилия энтузиастов стали давать свои плоды. Все больше и больше людей стали приобщаться к творчеству Высоцкого. Для все более широкой аудитории слушателей и читателей он становится своеобразной путевой звездой, неким глашатаем нового взгляда — на мир и на себя самого.
Максим Замшев: Я Высоцкого, разумеется, лично не знал. Когда он умер, мне было всего шесть лет. Но все равно, для моего поколения Высоцкий — фигура почти святая! Это как раз парадоксальным образом связано с тем временем, когда Высоцкий уже не жил, с эпохой 90-х годов — временем очень сильного надрыва и определенного давления со стороны материальных ценностей на ценности иррациональные. Высоцкий — с его абсолютным иррацио, его запредельностью в песнях, попыткой разорвать сложившийся круг жизни — был очень важен для нас.
Раз уж зашла речь об иррациональном… Интересно, что некоторые приписывают первому знакомству с творчеством Высоцкого в раннем детстве даже некие мистические обстоятельства! Мол, любовь на всю жизнь к его песням была каким-то образом, предопределена.
Денис Гринцевич: Мое знакомство с песнями Владимира Высоцкого началось еще в детстве, причем благодаря Алле Пугачевой. Новый 1985 год, часы бьют двенадцать, и мои родители дарят мне двойную пластинку «Как тревожен этот путь», где Пугачева в числе прочих исполняет песню «Беда». Помню, я каким-то образом представил себе портрет автора этой песни, благо к тому времени я уже умел хорошо читать — как раз пошел в первый класс, — и поэтому мне ничего не стоило прочесть информацию на конверте пластинки: «музыка и слова В. Высоцкого». Мне этот автор представился так: человек в свитере, джинсах и почему-то с хриплым (!) голосом. Интересно, что до того момента я о Высоцком не знал вообще ничего! В том же году я услышал уже и голос самого Высоцкого. Это была пластинка со сказкой «Алиса в Стране чудес», где он озвучивает небольшие роли и поет несколько песен. Реальный голос совпал с тем, что представлялся мне в воображении, когда я слушал пластинку Пугачевой с его песней.
Некоторым из моих собеседников повезло больше: пусть и при случайных обстоятельствах, но в детстве им удалось столкнуться (в том числе — и буквально!) со звездой лично. Но опть же: обстоятельства встречи рисуются, по детским воспоминаниям, абсолютно иррациональными, насыщенными особой значимостью!
Александр Ф. Скляр: Моя первая личная встреча с Высоцким была совершенно мистической. Помню, когда учился в третьем классе, один раз опаздывал в школу, к началу занятий. Выскочил из автобуса и побежал что было сил — там метров триста: от остановки автобуса до школы. И буквально влетел, врезался в фигуру человека… Это был Владимир Высоцкий, который тогда жил в том районе! Можно верить или не верить в судьбу, но то столкновение оказалось для меня очень символичным!
Справедливости ради следует отметить, что чем старше были люди во время своего первого знакомства с Высоцким, тем сдержанней они его принимали. Ну, во всяком случае, без излишнего экзальтированного восторга и подросткового максимализма. Хотя и там не обходилось без восхищения!
Некоторые истории настолько интересны, что, думаю, имеет смысл привести их здесь.
Михаил Айвазян: С 1969 по 1975 год я работал во Всесоюзной книжной палате, в отделе книгохранения. Территория была обнесена глухим забором, но внутри находился довольно симпатичный садик, где стояла беседка. В то время я часто общался с актером Феликсом Антиповым. Однажды он пришел ко мне и говорит: слушай, мы посидим у тебя тут в беседочке? И они с друзьями пошли в эту беседочку, занявшись там распиванием каких-то напитков. Тогда-то я впервые и познакомился с Высоцким. Я помню, как они все сидели, и время от времени Владимир Семенович вдруг начинал что-то петь. Самое интересное — он а капелла пытался петь, без гитары. Но, видно, как-то не очень у него получалось. Поэтому Феликс прибежал ко мне спрашивает: нет ли у нас тут где-нибудь гитары? У кого-то из молодых ребят, работающих в Книжной палате, нашли гитару и потащили ее в беседку.
В общем, получился у Высоцкого очередной импровизированный концерт. Самое интересное, как мне потом рассказали, гитару ведь нашли шестиструнную. А Высоцкий всегда на семиструнной играл свои песни. Так что он ее как-то специально перестраивал и играл. Все молодые работники убежали в эту беседку — там уже даже не осталось сидячих мест, народ стоял и слушал. А я, к сожалению, не мог надолго отойти, поскольку заведовал этим отделом и понимал: нужно быть на страже, ведь тут кто угодно мог прийти. Жаль, что Высоцкий с Антиповым приходили всего один раз и больше потом у нас не появлялись.
Интересная особенность: Высоцкий везде выступает как желанный гость: пришел, увидел, удивил… И никогда не обманывал ожиданий потенциальных зрителей!
Валерий Иванов-Таганский: Я познакомился с Владимиром Высоцким в 1962 году в театральном общежитии. В тот год меня переполняло счастье: я стал первокурсником Театрального училища имени Щукина. Мало того, мне еще и выделили место в знаменитом общежитии. Жили мы на Трифоновке — большой коммуной: ходили друг к другу в гости, что-то вечно обсуждали, спорили. Однажды моя сокурсница, высокая и неотразимая красавица Нила Животова, громко постучала в комнату. Взволнованным голосом сообщила: «Валера, давай быстрей сюда! К нам в гости пришел Высоцкий!» Признаюсь, но на тот момент я этого имени еще не знал. Однако волнение Нилы странным образом передалось и мне. В тот день я впервые увидел своего будущего соратника по Театру на Таганке. Он сидел, глубоко провалившись на одной из коек, вплотную к нему был придвинут небольшой журнальный столик. Видно было, что ему очень нравится Нила: он то и дело останавливал на ней тяжелый, но ласковый взгляд. Я еще, помню, тогда подумал: небольшой совсем — «с комочек» человек! — а глазеет орлом! И голос, как прорвавшаяся труба. Минут через пятнадцать Нила, на правах хозяйки комнаты, стала просить Володю спеть. Высоцкий встал: он был невысоким, но складным; одет простовато, но опрятно. Что я запомнил хорошо: под светлой рубашкой у него была тельняшка, а к гитаре был приделан электрический шнур. Подстроив гитару, он стал петь свои песни. Через минуту нас всех странным образом затрясло. Во-первых, голосовая волна летела в полутора метрах от нас и била фронтально, будто током. Но главное, видно было, как певец выкладывается. Сидел — один человек, а встал и начал петь, сразу же превратился в человека-вулкана. Казалось, под ним пол ходуном ходит! Все присутствующие были студентами одного из лучших театральных вузов страны, к этому времени накопили немало разных, в том числе и гениальных, амбиций. Но вдруг все как мышки притихли, пришибленные необычным даром этого нежданного гостя. Это была наша с ним первая встреча, и то, как Володя пел в этот день, врезалось мне в память на всю жизнь. Он был практически мой ровесник — старше всего на шесть лет — и тем не менее безоговорочно заставил меня изумиться. В молодости, как у многих молодых актеров, у меня было немало гонора, но тут меня просто сшибло. «Как же здорово он поет, — подумал я, — да еще и на свои стихи!»
Высоцкий не мог не видеть, какое впечатление производит на людей. В том числе и на коллег по артистическому цеху. Но при этом, зная себе цену, никогда не зазнавался. И с готовностью ободрял коллег, если считал их творчество интересным.
Геннадий Норд: Когда Высоцкий ушел из жизни, мне уже было тридцать шесть лет, я работал далеко на севере. Но до этого я несколько лет трудился на калининградском телевидении. И вот я приехал в Калининград — это был март 1980 года, сразу позвонил старым знакомым, на телевидение. Они говорят: приходи сегодня, для тебя будет огромный сюрприз. А так как я уже считал себя состоявшимся автором — у меня же несколько книг к тому времени вышло, даже по радио крутили мои песни! — то подумал: мол, я сам для вас сюрприз, куда уж там больше! Но, естественно, пришел. Спросил: а что еще за сюрприз такой? Они говорят: подожди, сейчас будет. И вот когда зашел Владимир Семенович, то я буквально испытал настоящий шок!.. А дальше народ сидел, общался. Жаль, что не все помню, к сожалению, потому что был буквально ошарашен: я встретил человека, который стал для меня небожителем. Мы просидели очень долго. А потом он взял гитару, сыграл, спел несколько песен. Тут кто-то из ребят ему и говорит: а у нас тут тоже сидит человек, который пишет песни. Высоцкий удивился: интересно, кто это? Тут ребята на меня показали. Я взял гитару и сыграл три песни — в том числе «Лягухи» свои знаменитые, которые потом стали неофициальным гимном российской эмиграции. Он послушал. Потом, когда я отдал гитару, он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Пиши. Тебе надо писать!» Вот и все, что он лично мне сказал за весь вечер.
Думаю, что можно на этом пока и закончить: «вот и все», что хотелось сказать в этой главе… Дальше будет много других интересных историй, которыми с нами поделились наши эксперты.
И вот ушли романтики
Из подворотен ворами…
Считается, что довольно долго Высоцкий буквально находился в плену своего дворового, полублатного имиджа. Где-то ему это помогало — создавало некий ореол запретного, рискового и разбитного. Где-то порядком мешало: например, в тех случаях, когда функционеры с киностудий боялись утверждать его на очередную кинороль. «Как бы чего не вышло». Хотя Высоцкий уже давно перестал писать «хулиганские» песни. Но это его не спасало от предвзятого отношения членов разного рода художественных советов. Впрочем, вряд ли они глубоко знакомились его творчеством — скорее всего, просто «что-то такое слышали». А дальше вступала в силу та самая инерция восприятия.
Но, так или иначе, первая известность к Высоцкому пришла именно после его ранних песен, стилизованных под «блатную» тематику, лирическими героями которых становилась шпана, заключенные, «честные воры» и прочие представители уголовной субкультуры.
Владимир Гугнин: В нашем дворе, на задворках Москвы, среди пацанов ходили мифы и легенды о Высоцком, по накалу не уступающие мифам античным. Я, например, не раз слышал, что «Высоцкий сидел». А как же иначе? Ну никак не мог человек, ревущий «блатные» песни с кровавым надрывом, не сидеть! Говорили, что Высоцкого «упекли» за то, что он, мол, милиционера ножом «порезал». Также ходила молва, что Высоцкого самого «порезали» уркаганы, когда он с ними что-то там не поделил «на малине». Ударили якобы «пером» в самое сердце. Но Владимир Семенович, как настоящий супермен, выжил и «отомстил гадам». Много я слышал сказок о Высоцком, а вот о том, что он выходец из классической московской интеллигентной семьи, выпускник театрального училища и актер драматического театра, мы не знали! Да и знать не желали, если честно. Пацаны дружно считали Высоцкого криминальным элементом. То есть решительным, честным, свободным мужиком — с «фиксой» во рту и наколками по всему телу.
Нельзя утверждать, что уголовная тематика была для Высоцкого исключительно умозрительной, привнесенной извне. Исследователи не раз отмечали, что в детстве он многое из этих блатных понятий пропустил через себя. Поэтому и знал многие реалии, о которых пел, если и не изнутри, то во всяком случае — близко, по-соседски.
Александр Чистяков: Высоцкий — дитя войны, одно время был безотцовщиной, пока отец не забрал его к себе в Германию. Человек с хорошим образованием, но с уличным воспитанием. У него же практически рядом с домом находился Бутырский следственный изолятор. Он видел тех людей, кто носил передачи сидельцам — причем именно уголовникам, а не каким-то политическим репрессированным. Блатную романтику Высоцкий воспринял с самого детства.
Уличное воспитание накладывало свой отпечаток на ту картину мира, которая складывалась у подростков — сверстников Высоцкого, обитателей тех самых дворов, где частично царили блатные понятия.
Сергей Жильцов: Не забывайте, что это был Каретный, и все эти близлежащие переулки: драки уличные, стенка на стенку, борьба за лидерство и т. д. Высоцкий быстро в это дело втянулся и стал таким настоящим послевоенным москвичом.
Тут были не обычные мальчишечьи проказы а-ля приключения Тома Сойера, а что-то посерьезнее! Но не стоит забывать, что это был и вопрос выживания в том числе. Когда Высоцкий поет: «…дерзнули из напильников делать ножи! Они воткнутся в легкие, от никотина черные…» — то остается вопрос: какова тут доля авторского вымысла? Да и есть ли он тут вообще? И если даже не видеть все воочию, то как минимум частенько слышать о подобных реалиях в своем послевоенном детстве Высоцкий точно мог!
Сергей Жильцов: Тогда у них были компании интересные, но полукриминальные. Очень любопытную историю рассказал Вайнер: «Когда мы с Володей разговаривали, он спросил: а сколько у тебя в подъезде сидело? Я ответил: почти все в подъезде сидели! На что Высоцкий говорит: у нас — то же самое!» Это чтобы было понятно, что такое Москва послевоенная.
Однако Высоцкий не ушел в криминальный мир. (Хотя, как многие утверждают, его бы там вполне могли принять с распростертыми объятиями!) Возможно, именно тот талант, дар слова, который он в себе ощущал, просто не дал распорядиться своей судьбой таким лихим образом. Как вариант — в нем просто не хватало той озлобленности, тотального недоверия к людям и к миру. И ощущения себя волком-одиночкой, в том числе. Юный Володя Высоцкий попал в эту матерую среду уже после уроков воспитания, данных отцом-фронтовиком. Да еще — прямиком из вполне себе сытого бюргерского мирка поверженной Германии, где не было необходимости биться за место под солнцем.
Сергей Жильцов: У Высоцкого было детство непростое: эвакуация, потом жил в Германии с отцом. Но когда он вернулся в Москву, то стал крутым — в том смысле, что у него шмотки были крутые, из Германии. Он московского голода здесь и не видел, потому что там же он в воинской части жил, на полном довольствии. У него даже имелся свой аккордеон, было пианино. А сюда приехал — здесь вся дворовая шпана бегает чуть ли не босиком в центре Москвы: война только прошла, и неоткуда было взять хорошие вещи. Хотя и голод, и нужда все-таки его затронули, когда он в Москве с матерью жил, — потому что очень непросто было в то время сводить концы с концами. Но при этом рассказывают: когда мать Высоцкого жарила котлеты на противне, то он бегал во двор: выносил и раздавал всем детям. Это не происходило, конечно, каждый день. Но по возможности он их подкармливал, потому что понимал: дети просто не доедают!
Вот так — какой уж тут блатной мир, когда ведешь себя чуть ли не как мать Тереза! Но, с другой стороны, от нравов улицы, от окружающей его воровской романтики тоже не особо спрячешься. Оставалось одно: наблюдать, по возможности не выбиваться, не становиться белой вороной. Но и не терять себя, конечно. Как мы увидим дальше, сохранение своего внутреннего стержня, верность своей стезе и лире — это определяло всю жизнь Высоцкого!
Алексей Певчев: Послевоенное московское поколение — это вообще особая тема. И интерес к криминальной романтике — тоже. Очень многие в то время имели и непосредственно криминальный опыт. Вспомним песню Высоцкого «Баллада о детстве» — там очень хорошо все это отображено. Соответственно, в подобных условиях нужно было выживать, а в каких-то случаях — даже пытаться интегрироваться в ту среду. При этом не обязательно становиться ее частью. Но не запечатлеть атмосферу блатной романтики, вкрапленную в конкретное время, для такого большого мастера слова, как Высоцкий, было бы глупо. Тем более что он сам был непосредственным свидетелем этой эпохи и отлично знал все ее реалии.
Блатная романтика вообще могла считаться некой альтернативой скучной официальной казенщине. Да, отовсюду пропагандировали трудовые подвиги героев-полярников, летчиков, геологов и шахтеров-стахановцев. Но едва ли этих героических личностей можно было вот так запросто застать в простых московских дворах! Они красовались где-то там: в кадрах кинохроники, на трибунах съездов. Думаю, если бы условный арктический летчик с орденом Ленина на груди собирал во дворе пацанов и рассказывал про геройские будни Заполярья может, гораздо реже получалось бы так, как пел Высоцкий годы спустя:
Летчиков на все подворотни не хватало! Да, видимо, и не особо они туда стремились… А вот крохоборов, мелкой шпаны разного рода, играющей с пацанами в ножички или в пристенок на деньги в послевоенной Москве водилось с лихвой!
Геннадий Норд: Милиция сразу после войны, в 1946–1947 годах, в Москве отчаянно пыталась совладать с разросшейся преступностью, но воровское начало было, увы, возведено широкими пацанскими массами чуть ли не в доблесть. А Высоцкий воспитывался во дворе именно в то время!
Картинно-лубочные примеры нового советского человека, который неуклонно следует принципам социалистического общежития в голодной послевоенной Москве воспринимались несколько со скрипом. Гораздо активнее в ходу были «понятия» — некий негласный кодекс криминальной субкультуры.
Григорий Потоцкий: В советское время литературу преподавали неплохо, но это была именно пролетарская литература, соцреализм. Мировые нравственно-назидательные произведения, особенно с христианскими мотивами, были под спудом. Советскому человеку надо было заново понимать, что такое честь, личное достоинство, — и «моральный кодекс строителя коммунизма» едва ли мог с этим справиться! Поэтому, как ни парадоксально, может быть, те люди, которые жили в то время «по понятиям», — они и были тогда самыми порядочными. Как минимум, не кривили душой и не приспосабливались! И с ними можно было иметь дело: они презирали подлость, трусость, малодушие, неискренность, конформизм. Были открытыми, честными, верными данному слову. Может быть, именно поэтому Высоцкий в своих ранних песнях и выражал философию этих людей. Такое впечатление, что другого способа борьбы с той косной чиновничьей средой, которая властвовала тогда в культуре, с этим всеобщим лицемерием, просто не было.
Если думаете, что известный скульптор Потоцкий имеет в виду «понятия социалистического коллективизма» или еще что-то подобное, то спешу вас разочаровать. Речь идет именно о так называемых «криминальных понятиях»!
Григорий Потоцкий: Когда я учился в пятом классе, то думал: кем же хочу стать? Решил для себя так: если у меня откроется на то талант, буду художником! А если нет, то уйду в криминальную среду, стану бандитом. Хотя я никогда не дрался, не слыл хулиганом. Спросите — почему такой странный выбор? Просто я считал, что только вольные художники и бандиты являются свободными людьми. Остальные — все несвободны!
Возможно, именно желание этой самой «свободы» побудило Высоцкого не избегать криминальной романтики, а по возможности ее пристально изучать, фиксировать в своем творческом видении мира.
Детское восприятие многих явлений — в том числе драки «стенка на стенку», умение защитить себя и друзей, и все прочие «законы» городской шпаны — очень яркое. И у большинства людей оно лишь несколько тускнеет, но никогда полностью не уходит с течением лет. Можно вспомнить «компании на Большом Каретном», о которых у Высоцкого-юноши остались романтические воспоминания и «бедовые» строчки: «Где твои семнадцать лет?.. А где твой черный пистолет?..» Можно — другие компании, где остался этот незыблемый принцип московской шпаны: «свои-чужие».
Сергей Жильцов: После Большого Каретного были компании у Епифанцева. То есть Высоцкий все время по дворовому принципу кучковался. И даже когда он попал в театр к Любимову, то у них там тоже сложилась подобная компания из нескольких человек: Смехов, Золотухин, Кошман, Епифанцев… Они все время вместе держались! Высоцкий — человек коллективный. Я думаю, что он не изменился в этом смысле к концу жизни. У него все это осталось именно из детства — когда складывался определенный уличный круг. Который не подразумевает жмотовства всякого, снобизма, обмана друзей и так далее.
Важно, что дворовое воспитание в обязательном порядке подразумевало некую отвагу, силу духа — не на словах, а реальную. Необходимость действия, доказывающего, кто ты есть по жизни, чего ты реально стоишь. В какой-то мере это не могло не отразиться и на общем мироощущении молодого Высоцкого.
Геннадий Норд: Высоцкий был маленького роста, довольно щуплый — в той же компании мальчишек должен был все время доказывать собственную доблесть, силу, смелость. У меня ведь в этом плане — все то же самое было. С детства у меня очки — поэтому и дразнили «очкариком», считали, что я не способен подраться или в футбол поиграть. И мне приходилось и во дворе, и в школе всем постоянно доказывать обратное! Если, допустим, кто-то обижал девочку, то я мог, даже не будучи с ней знаком, вступиться за нее и отчаянно полезть в драку. И даже не из-за того, что мне стало жалко эту девочку, а просто чтобы доказать всем — и себе самому прежде всего, — что я не трус, не хлюпик, не «очкарик»!
Высоцкому, возможно, по молодости тоже хотелось доказать многое: и себе, и окружающим. Он, по воспоминаниям, всегда являлся неформальным лидером. А тут — для дворовой-то компании! — не только физическую силу нужно иметь. Которую, кстати, он в себе неуклонно развивал: очень многие отмечают его удивительную физическую форму.
Валерий Иванов-Таганский: Среди актеров Театра на Таганке у Высоцкого была чуть ли не самая лучшая физическая подготовка: он был этаким крепышом — жилистым и сбитым. Легко отжимался от пола 40 раз, даже мог сделать стойку на одной руке, что далеко не каждому спортсмену под силу!
Но одной физической силы для безусловного лидерства было явно недостаточно. Требовалась еще и некая психическая сила, если так можно назвать тот моральный авторитет, что зарабатывал юный Володя Высоцкий среди своих друзей.
Сергей Казначеев: Я думаю, в своих ранних произведениях Высоцкий выражал некую хулиганскую идею этаких полукриминальных понятий — причем вполне сознательно. Отчасти сказывались и личные комплексы: малый рост, непрезентабельная — чего уж скрывать! — внешность, сипатый голос. Со временем к его хриплому крику привыкли. Эта манера исполнения даже стала очень модной!
Но, думаю, со временем Высоцкого даже больше начала заботить не выправка собственного имиджа, а чисто художественные задачи. Тематика, которую он отображал в своих ранних песнях, помогала ему создать совершенно новый психологический тип лирического героя: этакого настоящего рыцаря, борца за правду и справедливость. И при этом — начисто лишенного сусальной правильности, коей так любила награждать разного рода примерных передовиков производства официальная пропаганда того времени.
Дмитрий Дарин: Высоцкий в интервью не раз говорил: «Меня интересует характер цельный, на грани!» От себя так и хочется здесь добавить: «…характер, проявляемый или на войне, или в тюрьме». А где еще проявляется подобный характер — чтобы именно так: на грани? И тут Высоцкий как большой художник абсолютно прав и убедителен!
В определенной степени Высоцкий являлся свидетелем описываемых ситуаций, общался с представителями этой приблатненной среды. Но тут важно отметить, что в данную социальную среду он не окунался сам, являясь именно бесстрастным летописцем, а не непосредственным участником.
Олег Черемных: Высоцкого нередко отождествляют с блатным миром, что не имеет под собой оснований. Среди многочисленных приятелей, а уж тем паче близких друзей Высоцкого не было блатных — в привычном понимании. В этой связи можно было бы упомянуть лишь одного Вадима Туманова. Но он в свое время сидел по 58-й статье, по политической, — а это уже совсем другая история! И тут важно, что обращение к блатной романтике было возможно и в советской официальной культуре. Вспомним хотя бы Кольку Свиста из фильма «Путевка в жизнь» или героя Марка Бернеса из фильма «Два бойца».
При этом многие отмечают, что Высоцкому для отображения неподцензурных тем — столь непростых во времена СССР! — не нужно было влезать в чужую шкуру, заниматься допущениями и фантазиями. И что существовал некий круг людей, кто мог ему поведать о лагерных и криминальных буднях: непосредственно из первых уст.
Алексей Певчев: Мне кажется, что блатная тема в творчестве Высоцкого очень органична. В своих стилизациях под блатную романтику Высоцкий вычленял некие жесткие ситуации, в которых проявлялся сильный мужской характер. С подобными ситуациями он был знаком не только по своему детству московской шпаны, не раз сталкиваясь с ними позже. Например, после знакомства с золотоискателем Тумановым, бравшим к себе в бригаду, на прииски, тех, кто имел за плечами лагерный опыт. На приисках работали лютые мужики, многие из них как раз жили «по понятиям». Но и здесь в почете были мужество, честь, хладнокровие, сила воли и умение выстоять в самых суровых ситуациях. Сюжеты для своих песен Высоцкий мог почерпнуть из рассказов этих людей, когда ездил к Туманову, пел для них.
Современные литературные критики, увы, не пришли к консенсусу: как воспринимать блатные песни Высоцкого в контексте его творческого наследия. С одной стороны, подобное вполне ложится в общую канву традиций русской литературы…
Сергей Казначеев: Очевидно, что на стилистику и содержание блатных сочинений Высоцкого отчасти повлияли озорные стихи Пушкина, сатира А. К. Толстого, Козьма Прутков и кабацкая цыганщина. Те же Есенин, Блок, а также Маяковский и обэриуты. Но еще в большей степени, думаю, Высоцкий шел именно от фольклорных корней: от былинного эпоса, раешного стиха и лубка — до залихватских хулиганистых частушек «с перцем». Так что Владимир Высоцкий был, конечно, составной частью русской поэтической традиции.
…С другой стороны, порой литературные критики отказывают ранним песням Высоцкого, из лихого цикла, в особой художественной ценности. Дескать, создавались подобные вещи исключительно как некое баловство (вспомним те же юнкерские вирши М. Ю. Лермонтова). И потому-де предназначались лишь для узкой категории слушателей.
Станислав Куняев: Российские интеллигенты, а особенно — столичные, нередко выдавали себя за выходцев из народа. Любили баловаться блатной феней, играть роли блатных персонажей: «За восемь бед один ответ // В тюрьме есть тоже лазарет», «Я был душой дурного общества», «Рыжая шалава, что ж ты натворила» и так далее. Все это привлекало подростков 60-х годов. Но вечно быть подростком — смешно и глупо.
Тут можно возразить: вечно муссировать подобную тематику Высоцкий и не собирался. Чуть позже он уже стал находить сильные характеры и пиковые психологические ситуации для своих героев — в той же военной песне. И тут важно отметить, что этот блатной цикл писался как бы по некоему алгоритму житейского благородства, по которому затем создавались и песни военного цикла.
Николай Бурляев: У Володи Высоцкого нигде нет пошлости: везде — даже в озорных его текстах, исполненных особого юмора! — идет чистая нота его души. Он просто не мог писать похабщину! И даже когда он писал приблатненные песни, подстраиваясь под дух уходящего времени, то все равно каждый его текст исполнен очень высоких категорий: преданности к Отечеству, самопожертвования, дружбы, любви!
Интересно, а почему Высоцкий именно подобный, приблатненный репертуар выбрал для своего дебюта в качестве автора-исполнителя? Да, тяжелое дворовое детство. Но ведь Высоцкий не в детстве же взял в руки гитару! В послевоенной Москве, еще будучи пацаном, он овладел явно не теми музыкальными инструментами, что ассоциировались со шпаной. Скорее классическими — аккордеон, пианино… Гитара появилась много позже, уже во времена его студенчества.
Сергей Жильцов: Высоцкий стал играть на гитаре довольно поздно — когда учился в Школе-студии МХАТ. А большим ценителем и собирателем блатных песен являлся Андрей Донатович Синявский — его педагог по литературе. И его многочисленные ученики волокли ему весь фольклор, который узнавали. И что-то даже Синявский записал на пленку. Слава богу, это сохранилось! Сам Высоцкий про свои самые первые песни, так называемые блатные, дворовые, всегда говорил, что это именно стилизация. На концертах объявлял: «Песня-пародия на блатные песни». А знал он их великое множество.
Возникает вопрос: откуда знал? Да еще и так много? Вот тут-то и вспомним ту самую городскую шпану и романтизацию в ее среде блатного житья-бытья. Но кроме подросткового периода, с его увлечением уличной романтикой, и гораздо позже Высоцкому попадали в руки образцы той самой лагерной лирики. В том числе и при довольно мистических, если так можно выразиться, обстоятельствах.
Сергей Жильцов: Откуда брались все эти блатные песни? Кто-то передавал, самодеятельные песенники какие-то по рукам ходили. Владимир Акимов, одноклассник Высоцкого, мне рассказывал: мы, говорит, с Володей поехали как-то в Химки купаться. Это же тогда был совсем глухой район! И нашли прямо на берегу, под бревном, от руки написанную тетрадку: песенник, составленный целиком из блатных песен. Это было еще в середине пятидесятых. И там были какие-то тексты: «там сидит вор, бандит, весь наколкой покрыт, спать ложится на голые нары» и все такое. И нам многое было непонятно, но при этом — в высшей степени удивительно…
Обращение к блатной теме в силу ее запретности в те годы являлось определенной смелостью, этаким культурным лихачеством. Многие представители интеллигенции позволяли себе заигрывать с данной полузапретной субкультурой. Соответственно, Высоцкий сталкивался с интересом к блатному репертуару не только в компании бывших дворовых друзей, но и в домах известных деятелей культуры.
Сергей Жильцов: Откуда еще блатной репертуар прибавлялся? Сохранились записи Кочаряна, сделанные на Большом Каретном — там не только Высоцкий поет, но и Стриженов, и Мордюкова, и Гладков тот же. И все показывают какие-то новые песни — те, что им попались где-то. Например, звучит песня «Здравствуйте! Мое почтение». И мы видим, что Высоцкий буквально снял с кальку с исполнения Юрия Гладкова. Олег Стриженов спел «Шнырит урка в ширме у майданщика», а Высоцкий потом всю жизнь — но тоже лишь в узких домашних компаниях — пел эту песню, с теми же точно интонациями, которые услышал когда-то в компании Льва Кочаряна.
Думаю, Высоцкий не мог не замечать, что создаваемые им вольные песни находят широкий отклик. А та тема, что он использует — добавляет ореола запретности. Его популярность становится неформальной, причем — с определенным эпатажем. Что сразу же выделяет его из среды условных молодых романтиков, пытавшихся сочинять некие самодеятельные романсы про рассветы-закаты и встречи-расставания.
Дмитрий Дарин: Блатная лирика Высоцкого — особая тема. Именно потому, что, как известно, запретный плод всегда привлекает! Может даже, в этом плане и был особый расчет. Да и потом — в СССР тогда сидели или уже отсидели многие миллионы. Это была своя, отдельная жизнь!
Анатолий Сивушов: После появления первых песен Высоцкого его имя было покрыто массой слухов: мол, он — матерый уголовник, свои песни пишет в тюрьме… Честно говоря, я до сих пор думаю — с позиции испорченного шоу-бизнесом человека сегодняшнего дня, — не был ли это продуманный пиар-ход с его стороны: специально запустить вот такой слух… Хотя, возвращаясь в то время, я сомневаюсь в этом, так как тогда не было еще такого понятия, как пиар. Просто первые его песни были блатные, а голос — таким необычным, хриплым. И все это сильно подкрепляло интерес к его персоне!
Даже не важно, был расчет осознанным или все вышло само собой. Интересно то, что Высоцкому поверили. И действительно стали считать чуть ли воспевателем криминала. Те же самые представители данной субкультуры…
Геннадий Норд: Широко известна история, которая произошла с Высоцким в Сочи. Он там выступал на гастролях, а его номер обокрали. Забрали джинсы, куртку, магнитофон, гитару. Все унесли! Высоцкий пошел писать заявление в милицию. Его там продержали часа три, пока он писал объяснительную, пока подробно описывал похищенные вещи. А как вернулся в номер — на кровати лежало все украденное. И рядом записка: «Владимир Семенович, извините, мы не знали, у кого мы воруем. К сожалению, джинсы уже успели продать, остальное — все возвращаем». Представляешь, какая популярность, что даже воры вернули ему все!
В этом эпизоде интересна такая деталь: Высоцкий пошел писать заявление в милицию. А ведь по понятиям — этого как раз делать было категорически нельзя. Приведенный пример очень наглядно показывает, что для Высоцкого криминальная романтика, ее жесткие законы, понятия и прочие условности воспринимались исключительно с позиций автора художественного произведения. Он не описывал блатной мир изнутри, из себя — исключительно извне, со стороны.
Максим Замшев: Часто говорят, что Высоцкий, романтизировал уголовные реалии — но он вообще к блатным никакого отношения не имел! Да, было в его песнях ощущение дворового детства — он вырос в этом: улица, шпана… Но это не блатной фольклор. Конечно, изучая жизнь, литератор хочет узнать все социальные группы, в том числе так называемых сидельцев. Но здесь совсем другая, совершенно книжная история!
Впрочем, сами криминальные элементы, видимо, не особо обращали внимания, что Высоцкий ведет себя не по понятиям, например пришел «писать заяву в ментовку». В его песнях была такая доля проникновенности, такой артистизм — помноженные на действительно удивительный талант, — что авторы дворовых и лагерных песен упорно принимали за своего!
Владимир Крупин: Мне рассказывал офицер МВД, который в 1980 году охранял тюрьмы, что в день похорон Высоцкого в тюрьмах и лагерях происходило ритуальное сожжение гитар: так зэки отдавали дань памяти народному барду. В его песнях порой были и блатные мотивы, вот они его и считали за своего: вроде, он их парень, дерзкий. Вспомним его строки: «Это был воскресный день, но мусора не отдыхают!..» А у него же много подобного было!
И даже не столь важно, относится данное свидетельство к области мифа или так и было на самом деле. Главное, что подобные истории широко ходили в тогдашнем СССР. И никто не заявлял: «Нет, такого категорически не могло быть!» Скорее наоборот, очень популярно было мнение: «зэки Высоцкого очень уважают!»
…Но если рассматривать сейчас данный период творчества Владимира Семеновича исключительно с художественных позиций, то нельзя не отметить, что этап блатняка был очень важен для автора. И не случайно он от него никогда не открещивался, как часто бывает с разного рода юношескими, незрелыми работами.
Денис Гринцевич: В начале творческого пути у Высоцкого был цикл дворовых, блатных песен. Перейдя на темы более серьезные, достигнув уже пика в своем творчестве, он все равно от этого блатного периода не открещивался. А наоборот, всегда говорил, что написанием этих песен он хотел не только усовершенствоваться как поэт, но и стремился, чтобы эти песни как можно глубже запали в души слушателей. Сочиняя песни в этом жанре и хорошо зная эту тему от своих знакомых, он, тем не менее, строго соблюдал грань, позволявшую ему не опуститься ниже должного уровня.
И тут важно уточнить, что не стоит как принижать значение данного тематического цикла, так и придавать ему излишнюю значимость. Все-таки, если рассмотреть продолжительность увлечения этой тематикой, то она не так уж и велика. Первую блатную песню — «Татуировки» — Высоцкий написал в середине 1961 года. А уже осенью 1964-го как бы подытожил данный хулиганский цикл, записав на магнитофонную пленку все, что сочинил к тому моменту. Последние произведения на данную тему исследователи относят к 1965 году. После этого новых песен в данном ключе Высоцкий уже не писал. Хотя и исполнял порой отдельные вещи этого ряда на своих выступлениях. Особенно в узком кругу.
Вот все, что касается временного интервала увлечения дворовыми песнями. Относительно их количества — тут тоже видим, что произведений с подобной направленностью у Высоцкого сравнительно немного. Из порядка пятисот авторских песен — блатных насчитывается лишь около пятидесяти, то есть не более десяти процентов. Думаю, это тоже показательно.
А главное — Владимир Семенович искал «сильные мужские характеры» в полукриминальных кругах лишь до того момента, как не нашел другие их источники. Вспомним: последнюю «блатную» песню Высоцкий создал в 1965 году. А уже в 1966-м, начав сниматься в фильме «Вертикаль», он примерял на себя уже совсем других лирических героев — бесстрашных альпинистов. С иными, если можно так выразиться, идеалами и жизненными понятиями.
И именно с песен «горного цикла» началась поистине всенародная известность Владимира Высоцкого — как минимум в масштабе бывшего Советского Союза. Впрочем, об этом — в следующей главе…
Как вечным огнем, сверкает днем
Вершина изумрудным льдом,
Которую ты так и не покорил
Довольно распространено мнение, что первых своих слушателей и почитателей Владимир Высоцкий обрел после своих талантливых стилизаций под «блатные песни». Получил устойчивый «бедовый» имидж, который, увы, для многих чиновников того времени (особенно из числа «официоза от культуры») так и не выветрился с годами.
Но «полукриминальная романтика» в советские годы все же подразумевала исключительно подпольное ее существование: как исполнение, так и прослушивание. Тогда привычная ситуация наших дней: с «Радио Шансон», на всю катушку завывающее в маршрутке что-нибудь про гоп-стоп и лагерную жизнь — была просто немыслима. Бдительные граждане сразу могли сообщить кому нужно. Поэтому «дворовые» песни Высоцкого слушали исключительно в закрытом кругу — на кухнях, дачах, где-нибудь в палатках геологической партии или артели золотодобытчиков.
Лариса Лужина: Мимолетное общение с Высоцким во времена его приходов в общежитие я не считаю. Просто мы, студенты и студентки ВГИКа, слушали его песни, он нам там что-то такое пел. Но к нам много кто приходил из певцов, уже в то время знаменитых. Например, Муслим Магомаев приходил в общежитие — поэтому я как-то тогда особо и не обращала внимания на Володю. Тем более что те его песни не очень-то и воспринимала, не особенно слушала: они были все немного «приблатненными». Это были его самые ранние песни. А вот на съемках фильма «Вертикаль» мы с ним познакомились ближе. И там Володя раскрылся с другой стороны. Хотя для нас он не был кумиром каким-то: мы просто знали, что он певец, сочинитель — поет свои песни. Станислав Сергеевич Говорухин его уже хорошо знал, уже с ним дружил, поэтому он и взял его сниматься в эту картину. Для этого фильма ему нужен был Высоцкий.
Нужно признать, что действительно всенародная (и всесоюзная!) известность к Высоцкому пришла именно с «альпинистских» песен, исполненных им в фильме «Вертикаль». Песни не только зазвучали с киноэкрана, но и передавались по радио, выходили на пластинках. И стали своеобразным «легитимным» пропуском в мир советских масс-медиа.
Фильм стал воистину звездным для молодого актера Высоцкого. И именно с него и начала восходить звезда Высоцкого-барда.
Лариса Лужина: Станиславу Сергеевичу Говорухину дали этот сценарий — фильма про горы — поскольку он имел второй разряд по альпинизму. И, как говорится, хорошо знал тему. Правда предложенный сценарий ему сразу не понравился: первоначально фильм назывался «Одержимый». И они с Борисом Дуровым, вторым режиссером фильма, кардинально переделали весь предложенный сценарий. Хотя намного лучше от этого он все равно не стал. Если честно, даже в окончательном виде сценарий был очень слабый. Да и фильм сам по себе — не ахти какой! Поэтому, наверное, так был нужен в нем Высоцкий! Говорухин знал многие песни Володи: ему хотелось, чтобы Высоцкий у него снимался. Но, насколько знаю, студия запретила снимать Владимира Семеновича, так как именно в те годы он как раз находился под негласным запретом.
Интересно, что как раз вот этот негласный запрет и был снят фильмом «Вертикаль». После этой кинокартины Высоцкого стали отождествлять не с «блатным», а с совершенно с другим репертуаром. Впрочем, не все. Иногда его стилизации про «мужественных ребят» с ледорубами и рюкзаками — все равно (до сих пор!) держат в разряде чуть ли не «блатных понятий»!
Константин Кедров: Очень мне не нравится песня Высоцкого: «Парня в горы тяни… там поймешь, кто такой». Там начинается этот жесткий испытательный срок и все такое. Жуткая, почти фашистская песня. Это опять какие-то дворовые, даже блатные инициации: «Если ты пацан — докажи! Или ты будешь отвергнут, станешь «опущенным»».
Хотя подобная точка зрения — скорее исключение. Ее придерживаются те, кто против перевоспитания личности, какой бы она не оказалась изначально. Мол, необходимо принимать человека таким, каким он хочет быть. Во что бы то ни стало!
Но для подавляющего большинства зрителей и слушателей, из хулигана-блатаря, поющего «политически сомнительные» песни, Высоцкий в одночасье превратился в символ мужественной, проникновенной, а главное — «правильной» советской романтики. В восторженного героя-альпиниста, уверяющего, что «лучше гор могут быть только горы». Хотя это и произошло не без помощи режиссера Говорухина, не отступающего от своего видения творческой задачи.
Лариса Лужина: Мы начали работать над «Вертикалью» в 1966 году. Высоцкий к этому времени уже начал где-то сниматься, хотя и очень понемногу. Уже работал в Театре на Таганке. Но публичные выступления ему тогда еще не разрешали проводить: он считался персоной нон-грата. К этому фильму у нас никаких кинопроб не было: Говорухин нас брал без них — всех, кого решил снимать. Но когда Говорухин назвал всех актеров, кого хотел бы видеть в фильме, директор студии отозвался категорично: нам, мол, не нужен твой Высоцкий! Это-де головная боль, обойдемся без него! Но Говорухин — человек в хорошем смысле «упертый». Его так просто не заставишь изменить свое решение. Он сказал: как хотите, я тогда вообще не буду снимать эту картину!
И тут сработал элемент удачи, тот самый счастливый случай. Могли бы ведь и вообще убрать Говорухина с режиссерского капитанского мостика. Но получилось — как получилось: за что поклонники Высоцкого до сих пор готовы благодарить счастливую планиду любимого певца и актера.
Лариса Лужина: В советские годы киностудия должна была выполнять план: определенное количество фильмов нужно было обязательно снять в календарный год. Если план не выполняли, что-то снимали из уже утвержденных ранее планов, деньги какие-то урезали, уменьшали общий бюджет киностудии. А это как раз была последняя картина, которую нужно было снять обязательно, чтобы киностудия выполнила план. И тут Говорухин категорично заявляет: без Высоцкого я не буду снимать! Поскольку руководству студии этот фильм был просто позарез необходим, они сдались: хорошо, пусть снимается Владимир Высоцкий, только чтобы не было ни одной песни! Говорухин понял, что все равно их в конце концов переиграет, поэтому с готовностью согласился: «Ладно, не будет его песен!» Так Володя Высоцкий и попал в картину.
А дальше — события стали происходить максимально благоприятно для включения песен Высоцкого в готовящуюся кинокартину. Чисто гипотетически: взялся бы Говорухин снимать фильм о дружном экипаже рыболовецкого траулера, мы бы и песни «на выходе» получили бы от Высоцкого совсем другие. Конечно, не «Ты морячка — я моряк, Ты рыбачка — я рыбак». Уверен, что-то гораздо более проникновенное. Только уже не про горы, а, скажем, про соленые брызги да крепкие снасти.
А тут — Высоцкий целиком окунулся в новую для себя среду! Ведь чтобы попасть «в десятку», чтобы песни органично «легли» в фильм об альпинистах — ему нужно было создать не «нечто на горные мотивы», а непосредственно что-то, идущее от духа гор: песни из самой сердцевины альпинистской темы, чтобы люди, живущие от восхождения до восхождения, восприняли их своими.
Лариса Лужина: Мы снимались в фильме целых пять месяцев. Причем непосредственно в горах: Кабардино-Балкария, Баксанское ущелье. Рядом был Эльбрус, гора Ужба. Жили мы в гостинице «Иткол» — она находилась на большой высоте и предназначалась в основном для горнолыжников и скалолазов.
Итак, необходимый антураж имеется. Все необходимое для вдохновения располагается вокруг: снизу, вверху, сбоку… Осталось лишь получить всю сопутствующую информацию: чтобы не быть голословным, не надумывать да додумывать.
Лариса Лужина: У нас на съемках «Вертикали» очень известные альпинисты работали — Елисеев, Кахиани, Маргиани, Абалаков. Все — заслуженные мастера спорта. Они и снимались в нашей картине, и были нашими консультантами. Конечно, мы все находились в общей компании — и актеры, и скалолазы. А Володя очень любознательный был, всем интересовался! Всегда расспрашивал какие-то нюансы об альпинизме: как что называется, как снаряжение используется.
Важно, что Высоцкий не просто хотел получить некий информационный массив, который можно бы было затем переплавить в песни. Подход известный, хотя больше чисто журналистский: накидал антуража да экзотики, желательно с профессиональными терминами, причесал, облек в некую удобоваримую форму — и вперед! Тут же у Высоцкого стояла совсем иная задача, которую традиционно ставят перед собой актеры: вжиться в тему, максимально точно ее прочувствовать, прожить ее, пропустить через себя. Поэтому так и интересовали Высоцкого все нюансы этого нового для него, альпинистского мира. В том числе — даже те, что не могли по ряду причин быть использованы при написании песен.
Лариса Лужина: Я сама слышала, как эти ребята, альпинисты, рассказывали Володе, например, такую историю. Они шли на очень сложное восхождение, и у них сорвалась девочка — упала на скалу, ее не смогли удержать. И тело разрезало почти напополам. Они много ему таких жутких историй рассказывали. Но многое из того, что они говорили, я не слышала — они с одним Володей беседовали. Не то чтобы от меня что-то скрывали! Но я просто не могла сидеть ночами напролет и все это выслушивать. Мне как-то и не нужно это тогда было. А вот Володе все это было дико интересно! Почему он всю эту романтику альпинистов очень точно ощущал? Почему, например, «Песня о друге» возникла? Думаю, потому, что в тех рассказах как раз было то самое важное, что крепко связывает ребят-альпинистов, а именно — дружба. Когда они в горах находятся, друг за друга готовы жизнь отдать!
Да, песни для фильма получились жизнеутверждающими. Но для этого Высоцкий должен был «пропустить» через себя много трагического — не только рассказы о радости покорения вершин, но и о горечи потери друзей, нашедших в горах свой последний скорбный приют.
Лариса Лужина: Помню, альпинисты из нашей съемочной группы помогли спустить своего погибшего товарища. Там еще были пострадавшие. Это на наших глазах все происходило, на большой высоте — около четырех тысяч метров. Мы как-то занимались репетициями, а тут сверху спускаются два очень расстроенных парня-альпиниста. Они видят, что у нас экипировка альпинистская, спрашивают: «Вы альпинисты?» Мы отвечаем: «Нет, мы артисты. Мы кино снимаем». Тут Володя спрашивает: «Ребят, а что случилось-то?» Отвечают: пошли на восхождение четыре человека из клуба «Спартак». Вершину они, мол, не успели взять до ночи. А ночью по инструкции нельзя восхождение продолжать, поэтому и решили заночевать. Специальные металлические костыли вбили в скалу, привязались веревками — и вот в таком висячем положении ждали, как начнет рассветать. А тут начался камнепад. Одного альпиниста убило насмерть, еще двое — сильно пострадали. Хорошо, что у них с другой группой была радиосвязь! Они с ней связались, а те дали сообщение в лагерь «Шхельда», где находятся спасатели. Но пока еще спасатели поднимутся… Так вот эти ребята, как раз и были из той группы, с кем успели связаться попавшие под камнепад альпинисты. Мы были от пострадавших недалеко, поэтому наши ребята и не стали ждать спасателей. Саша Фадеев, Гена Воропаев, Володя Высоцкий, Станислав Сергеевич Говорухин, даже оператор Алик Осипов — все пошли. И помогли спустить пострадавших ребят в лагерь.
Думаю, что поведанная партнершей по фильму история как раз и доказывает, что для Высоцкого альпинистская тема была не просто дежурной стилизацией, пусть даже и вполне удачной. Ведь не по рассказам абстрактным его песни писались — а с соленым по́том и кровавыми мозолями на свет появлялись!
Лариса Лужина: Целый месяц мы жили так, как живут в горах альпинисты: на леднике, в палатках. Естественно, мы там и тренировались, и репетировали. Поэтому и приходилось делать все, что делали настоящие альпинисты. Даже нам с Володей: хотя он играл радиста, а я — врача. Но нужно было уметь носить рюкзаки, «зарубаться» ледорубом: ведь мы были на этой большой высоте — вместе со всеми! Мы не могли же где-то в гостинице отсиживаться!
Отсидеться в гостинице никому бы не позволил требовательный режиссер Говорухин. Даже своему другу Владимиру Высоцкому. Днем — работа со съемочной группой: тренировки со снаряжением, репетиции, прогоны, дубли, съемки. Вечером — после столь насыщенной дневной программы, по идее, ранний отбой и здоровый сон. Но это только по идее…
Лариса Лужина: Вся съемочная группа очень сдружилась, потому что мы жили в достаточно спартанских условиях. После одиннадцати часов вечера в гостинице был строгий режим: нельзя было выходить из своих номеров. Даже свет специально везде гасили. Но это было очень забавно, потому что все равно все ползали по балконам — перелезали из номера в номер. Если выйти вечером, после одиннадцати, и со стороны посмотреть — то там буквально шевелилась вся стена! А потом всю ночь сидели в номерах и разговаривали. Володя Высоцкий все ночи напролет просиживал с альпинистами: они ему рассказали столько историй, столько песен своих спели! У них же тоже были какие-то свои, самодеятельные песни на тему альпинизма.
Важно отметить, что не каждый мог добиться подобной привилегии: просиживать ночи с инструкторами. Для этого действительно нужно было быть самим Высоцким! Интересно свидетельство еще одного эксперта про информацию, которая витала уже непосредственно внутри «альпинистского сообщества» того времени.
Андрея Юрков: Владимир Высоцкий во время пребывания в горах быстро нашел ход в инструкторскую столовую — своего рода полузакрытый клуб, предназначенный строго для избранных. Это единственное место в любом альплагере, где полуофициально разрешалось употреблять алкогольные напитки. Вообще-то, в альплагерях всегда соблюдался жесткий сухой закон, но после серьезных восхождений узкому кругу лиц это негласно позволялось. Красивых видов из альплагеря и общения вечерами в инструкторской столовой с бывалыми альпинистами Владимиру Высоцкому вполне хватало для глубокого погружения в свое творчество. Так песни и рождались!
Это, кстати, к теме строгого режима, неких правил распорядка, норм, устоев, традиций, гласных и негласных законов… и прочих условностей. Не думаю, что Высоцкий не принимал их просто в силу своего перманентного бунтарства. Скорее — просто не замечал. Если не мешали — то пусть будут себе. А так — ниспровергал, особо не задумываясь. Во имя творческого вдохновения…
Лариса Лужина: Хотя это только вначале все строго запрещалось. А потом, когда уже вовсю стали сниматься, Володя Высоцкий уже постоянно внизу появлялся, на первом этаже гостиницы. У нас там находились столовая, ресторан-бар — и мы вечером стали частенько собираться там. Володя всегда был с гитарой. И, естественно, всегда пел свои песни. Причем это не выглядело, как концерты. Нет, он просто нам, своим друзьям и коллегам, исполнял написанные им вещи.
Вот такой ритм жизни. Днем — напряженная работа. Вечером — импровизированный концерт для друзей. Ночью — беседы с профессиональными альпинистами, изучение «горной темы» из первых уст. А когда же он тогда написал все эти свои ставшие столь знаменитыми песни из «горного цикла»?
Лариса Лужина: Я не видела, когда Высоцкий в горах писал. Или хотя бы записывал в блокнот какие-то свои мысли, отдельные строчки. И он никогда никому не показывал какие-то черновики, наброски. Я часто слышала от общих друзей, что он именно по ночам писал свои песни: сидел, работал. Наверное, так и есть, потому что днем — ну просто некогда было этим заниматься!
Так ведь нашел время! Ведь, как уверяют исследователи, на начало съемок готовых «домашних заготовок» у Высоцкого в творческом загашнике не имелось. Все рождалось непосредственно в процессе, во время погружения в соответствующую атмосферу. Как вариант, возможно, Высоцкому иногда необходимо было выйти из данной альпинистской ауры. Чтобы посмотреть на ситуацию немного со стороны. Во всяком случае, есть свидетельство, что Владимир Семенович привозил альпинистские песни во время коротких вылазок на большую землю.
Лариса Лужина: Кстати, с песней «О друге» была очень смешная история. Володя иногда ненадолго улетал в Москву: он все-таки уже в Театре на Таганке тогда работал. А когда возвращался — обязательно всегда с новой песней. Так вот, Говорухин после очередного возвращения Володи зашел к нему в номер. Но Высоцкого там не застал — Володя куда-то вышел. А мы же там не запирались, все номера были открыты… Он заходит — а на столе лежат листочки с песней «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг…». Она запоминается очень легко. Говорухин прочитал, запомнил. А потом встречает Володю на съемочной площадке и говорит Высоцкому: «Слушай, ты можешь написать что-нибудь о дружбе? Песню о друге, скажем? Например, как-нибудь вот так: «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг — а так…»» У Володи глаза начинают на лоб лезть: он бледнеет, потому что Говорухин слово в слово повторяет его песню. А Станислав Сергеевич просто решил Высоцкого разыграть! Но Володя-то не знал о том, что тот уже прочитал его песню. Высоцкий нахмурился, спрашивает: «А почему именно такое начало?» На что Говорухин с серьезным лицом отвечает: «Да я уже слышал здесь примерно вот такую же: ребята-альпинисты ее пели!» И Володе аж плохо стало, он заметно погрустнел. Потом Говорухин увидел, что испортил человеку настроение, говорит: «Да ладно, не переживай — и не разбрасывай листочки на столе. Я прочитал, и все запомнил!»
Вот так, потихоньку, песни и начали просачиваться в фильм. Сейчас уже, пожалуй, никто не оспаривает то, что песни Высоцкого буквально спасли «Вертикаль» от забвения. Без них она не то что не произвела бы такой впечатляющий фурор, но и вообще бы вряд ли запомнилась зрителям.
Лариса Лужина: Финал у нас в «Вертикали» был вначале какой-то совсем не яркий. Вот альпинисты на перрон вышли — и все, прощаются. Кого-то встречает невеста, кого-то жена, а мою героиню, например, встречает отец. И мы все расходимся… Когда сделали сначала такой финал — смотрим предварительный монтаж, а Станислав Сергеевич Говорухин говорит: «Финала нет: не хватает завершающей точки — и все!» Что делать? Говорухин, помню, мучился — искал решение. Потому что тот диалог, который у нас стоял по сценарию, — он незначимый совершенно, совсем ничего не дающий. Володя пишет тогда свою знаменитую песню:
Эту песню он прямо тогда написал и принес режиссеру. И Говорухин убрал все наши прощальные диалоги в концовке и поставил вместо них эту песню. Получилась красивая точка: очень хороший конец фильма! А если бы не было всех этих песен Володи Высоцкого? Сам Говорухин говорил, что никогда и не думал, что картина будет так долго жить. И что это, конечно, только благодаря Володе: не будь его песен, картина уже давно бы умерла, о ней никто и никогда бы не вспомнил!
Подобное утверждение — не единственное. Наоборот, не удалось найти ни одной даже слабой реплики, что «Вертикаль» без песен Высоцкого имела бы хоть какой-то шанс на зрительское внимание!
Андрей Юрков: По сути, своими песнями Высоцкий «Вертикаль» и вытянул! Надо сказать, что примерно через 6–7 лет начали снимать фильм «Пока стоят горы». На ту же тему. Была надежда как минимум повторить успех «Вертикали». Были приглашены известные артисты. В частности, на главную роль, руководителя группы альпинистов, был приглашен культовый актер того времени — брутальный красавец Олег Видов. Снимали в Домбайском ущелье, очень старались. Да и фильм получился добротный. Но помнит ли сейчас кто-нибудь его? Едва ли… А песни из фильма «Вертикаль» поют до сих пор. Исполняют даже те вещи, которые были написаны Владимиром Высоцким в тот самый короткий горный период — в основном под впечатлением разговоров в инструкторской столовой альплагеря «Шхельда», — но так и не вошедшие в фильм.
Эффект, который произвел фильм «Вертикаль», трудно описать словами. Это был небывалый всплеск интереса к альпинистской теме, к горной романтике. Дети стали наперебой писать в школьных сочинениях, что мечтают стать альпинистами…
Наталья Козырева: Мое знакомство с творчеством Высоцкого началось с фильма «Вертикаль». С моими одноклассниками после его первого просмотра мы с ужасом поняли, что не запомнили тексты песен, а они нам очень понравились, и хотелось их петь — причем сейчас же! Это заставило нас еще раз отправиться в кинотеатр, в самое ближайшее свободное время, где каждый из нас лихорадочно записывал все, что успевал. Потом мы все вместе расшифровывали наши каракули, соединяли записанное каждым и пели, дополняя «ммм…» — в недостающих строчках. А особо нетерпеливые — снова ходили в кино и с гордым видом приносили «добычу».
Думаю, что исследователи модных социальных тенденций советского периода не могут не отметить, что после «Вертикали» на советский героический Олимп мирных профессий уверенно вскарабкался образ романтика-альпиниста. Потеснив уже прочно обосновавшихся ранее на этой вершине полярных летчиков, моряков-подводников, сибирских геологов, первопроходцев-целинников да бдительных пограничников. Но интересно, что альпинисты — пожалуй, единственные в этом мужественном кругу, чья повседневная деятельность не приносила каких-то зримых результатов для народного хозяйства. Тут больше или спорт, или хобби. Хотя в случае спорта имелась, конечно, и мощная идеологическая подоплека. Советские чемпионы выполняли миссию пропагандистов социалистического строя: победа во имя родной страны! Преодоление — если и не забугорных соперников, то хотя бы неких необузданных сил природы…
И Высоцкий, и его песни, написанные для «Вертикали», одномоментно стали, что называется, культовыми! Думаю, в этой связи крайне интересен следующий рассказ. Важно, что с момента премьеры фильма «Вертикаль» (июль 1967 года) прошло всего лишь чуть больше года. Но Владимир Высоцкий уже воспринимался поклонниками как бог альпинизма!
Валерий Поволяев: В 1968 году отмечалось пятидесятилетие комсомола. Естественно, была шумиха в прессе, много разных начинаний и молодежных инициатив. Была сформирована молодежная группа альпинистов, которая должна была отправиться в район ледника Федченко: штурмовать там безымянную гору, которой было решено присвоить имя «Молодой гвардии». А поскольку мы все тогда были влюблены в горы, то были влюблены и в Высоцкого! Поэтому и взяли с собой громоздкий, очень тяжелый катушечный магнитофон. Это, конечно, безумие — тащить его в горы. Но никаких компактных магнитофонов на батарейках тогда еще не было. А вот электричество уже много куда провели.
Я даже не могу сейчас точно определить, что это было. Представьте: ригель с гидрометеостанцией «Ледник Федченко» находится примерно на высоте пять с половиной тысяч метров. До него — исключительно пешком, в полном альпинистском снаряжении. Затащить туда тяжелый бобинный магнитофон — для этого надо было иметь нечто большее, чем просто любовь к творчеству Высоцкого! Тут даже и слова «восторженное почитание» или «благоговение» — не особо подходят. Тут — что-то большее!
История очень интересная. Тем более, увы, так и не получившая должной известности даже среди высоцковедов. Думаю, есть смысл остановиться на ней более подробно.
Валерий Поволяев: Состав группы подобрался очень интересный. Прозаик Давид Маркиш, он сейчас является председателем Союза русскоязычных писателей Израиля. Сын знаменитого Переца Маркиша, заместителя председателя Антифашистского еврейского комитета, где незадолго до смерти Сталина расстреляли все руководство, в том числе и отца Давида. Следующий член группы — Михаил Лаврик, редактор издательства «Молодая гвардия». Третьим был я, молодой тогда художник, а четвертым — опытный альпинист Учкун Курманов, мастер спорта, заведующий отделом пропаганды Фрунзенского горкома партии. Он был единственным среди нас опытным альпинистом, к тому же хорошо знал Памир: это была его родина.
Вот как. Профессионал — лишь один-единственный. Все остальные решились на рисковое восхождение исключительно под впечатлением эмоционального порыва да воодушевления от альпинистской романтики. В том числе — и не в последнюю очередь — от горного песенного цикла Высоцкого.
Валерий Поволяев: Экспедиция проходила под эгидой комсомола. И мы, и наши комсомольские кураторы очень спешили, потому что альпинистский сезон уже практически закончился. Мы опаздывали, но нельзя было сорвать акцию: накостыляли бы всем так, что мало бы не показалось. Времени в обрез: ведь обязательно надо было останавливаться на определенной высоте, привыкать к ней какое-то время. Иначе, если пойдешь наверх без остановок, без акклиматизации, — охватит страшная горная болезнь, что может привести даже к летальному исходу!
Туристической прогулкой данное мероприятие уж никак нельзя было назвать. Тут скорее некое преодоление, порой — на стыке с понятием «гражданский подвиг».
Валерий Поволяев: Шли мы очень тяжело. От трудностей нас никто не оберегал — изначально экспедиция планировалась на пределе сил. И неслучайно мы все потом получили памятные комсомольские знаки и почетные грамоты с пафосными формулировками: «за мужество, проявленное при восхождении…» Помню, нас тогда предупредили: «Ребята, не так много альпинистских групп в этом году было, год был очень тяжелый!» И действительно: незадолго до нас разбилась группа Минобороны, десантники, причем все мастера спорта, которые совершали коллективный прыжок на пик Ленина — тоже к комсомольскому юбилею. По-моему, четыре человека погибло тогда у них: когда оставалось совсем чуть-чуть, грохнула лавина в одном из близких ущелий, и по их ущелью, как по аэродинамической трубе, на них выкатил шквал ветра. Их всех снесло с горы, кто-то успел зацепиться, но четверых унесло: скомкало парашюты, разбились… А еще там в тот год разбилась группа пензенских альпинистов: они сходили с вершины и побоялись ночевать в неуютном месте. Срезали снежный пласт под горой — и их накрыло.
Казалось бы — прямая угроза жизни и здоровью. Да к тому же, на кону не просто какие-то личные спортивные амбиции, но престиж всего Ленинского комсомола. При успехе — открывались дополнительные карьерные перспективы (все же социальные лифты посредством комсомольско-партийной линии тогда очень неплохо работали — примеров масса!). При неудаче — ожидались неумолимые в таких случаях оргвыводы. Вроде бы: все силы бросить на выполнение поставленной задачи, отставить все второстепенное. Ан нет…
Валерий Поволяев: Где бы мы ни останавливались — сразу же искали электричество и слушали песни Высоцкого. Мы других катушек с собой даже и не взяли! Вначале это было в Дараут-Кургане, — первая точка, откуда можно было уехать на машине, а раз в неделю даже самолеты четырехкрылые летали. Там мы встретились с двумя совершенно легендарными людьми, прославленными альпинистами, чемпионами Советского Союза: Виталием Абалаковым и Иосифом Кахиани. Мы вместе с ними сидели в горах, в небольших палатках, к которым шнур питания от генератора был брошен, — крутили катушки с песнями Высоцкого, восхищались. Альпинисты с мировым именем — Абалаков и Кахиани — все слушали и слушали, без перерыва. По нескольку десятков раз: просили включить снова и снова! Вот насколько в горах соскучились по альпинистским песням Высоцкого! Альпинисты-чемпионы ведь уже уходили вниз, а мы только шли наверх.
Даже обычные туристы (а уж альпинисты — тем более!) очень тщательно следят за лишним весом носимого снаряжения, стараясь избавиться от него по максимуму. Мне рассказывали о целлофановых пакетах вместо мисок (делалась небольшая ямка, а затем в заботливо распластанный в земле пакет выгружалась пища). О таблетках сахарина вместо сахара (стремление сэкономить каждый грамм!). И много еще чего подобного. А тут — громоздкий звукозаписывающий аппарат, весящий, как скромных размеров шкаф. Что и по дому-то переставлять не всегда хватит сил и упорства!
Валерий Поволяев: Мы подключали магнитофон к источнику электричества и слушали Высоцкого практически до самого нашего подъема. Кроме одного места, которое называется «Алтын Мазар». Это такая метеостанция в горах, мы там ночевали — непосредственно перед уходом на сам ледник Федченко. В том месте не получилось подключиться: просто не было ничего такого у них предусмотрено. Помню, там как раз большая группа наших метеорологов дежурила: очень сокрушались, что не удастся послушать песни Владимира Семеновича! А самая последняя наша стоянка — гидрометеостанция «Ледник Федченко», что находилась на ригеле. Ригель — такая каменная основа на леднике, которую льды обходят. Представьте: скала, а со всех сторон идет ледник: движется вниз и обтекает ригель — слева, справа. На гидрометеостанции у них свое электричество, свой генератор, там все проще. Там мы и слушали Высоцкого перед самим восхождением. И там же, на ригеле, мы оставляли все вещи, в том числе и магнитофон: наверху, на самой вершине, его просто не к чему было подключать.
Просто не мог удержаться от вопроса: наверное, все же пожалели, что потащили с собой такую тяжесть? Вначале легко было. А потом, высоко в горах, при разряженном воздухе, не возникали мысли: может, зря?
Валерий Поволяев: Мы ни разу не пожалели, что протаскали тяжеленный стационарный катушечный магнитофон практически по всем горам. Так и шли, попеременно меняясь: в одной руке — ледоруб, в другой — магнитофон с Высоцким. Думаю, без его песенной поддержки вообще бы не дошли! Самое великолепное, что когда мы уже спустились с вершины назад — измотанные, буквально выжатые, — нам зимовщики баню приготовили! Баня была примитивная: надо было окунаться в бочку — другой воды просто не было. Но это казалось настоящей сказкой, которая запомнилась точно так же, как и песни Высоцкого, которые мы, выйдя из бани, слушали на своем магнитофоне!
Специально привел историю во всех подробностях. Думаю, едва ли был другой человек в Советском Союзе, кто сделал бы так много для пропаганды альпинистского спорта! И неслучайно вот уже не одно поколение альпинистов считает Высоцкого своим в доску.
Если вспомнить про мифологизацию личности, без сомнения, Высоцкий является узнаваемым символом альпинизма, даже своеобразной иконой движения. Если же брать строгие факты — разумеется, никаким альпинистом Высоцкий не был по определению. Просто как гениальный актер удивительно органично вжился в эту роль.
Константин Кедров: Высоцкий, думаю, до конца жизни продолжал оставаться дворовой шпаной. А дворовые ребята — они же все дети, независимо от того, сколько им уже стукнуло лет. Этот мир шпаны, мир пацанских понятий — довольно инфантильный, привязанный к авторитетам. Вся эта их бравада: я все могу, мне все по плечу! Василий Аксенов красочно описывает, как Высоцкий в Коктебеле на какую-то там скалу полез. Мол, «лучше гор могут быть только горы!» Все решили, что раз лезет — значит, знает, зачем лезет! Значит, он, мол, альпинист. А Высоцкий там застрял, повис где-то. Его всем Домом творчества потом полдня снимали. Но он вот просто захотел выглядеть таким — сильным, ловким, выносливым, мужественным, умелым альпинистом.
Не только коллеги-литераторы традиционно скептически относятся к Владимиру Семёновичу. (Ну, во всяком случае — в отдельных проявлениях его талантов.) Многие энтузиасты-альпинисты, отдавшие любимому увлечению скалолазанием половину жизни, также несколько скептически относятся к наделению Высоцкого сиятельным ореолом лидера альпинистского движения.
Андрей Юрков: Высоцкий и горы — тут все очень непросто. Высоцкий никогда альпинистом не был. И после фильма «Вертикаль» альпинистом он также не стал: не ездил больше в горы и песен про горы больше не писал. С другой стороны, сыграл он альпиниста в фильме «Вертикаль» настолько убедительно, что многие зрители поверили, что есть такой бард-альпинист Высоцкий. Сменилось поколение, и песни про горы Владимира Высоцкого стали образцовыми, буквально классикой жанра. Хотя, помню, в горах его песни вначале не сразу прижились. С другой стороны, обычные люди — не альпинисты — про горы тут же начали петь на площадях и в скверах.
Непосредственно альпинистский послужной список Высоцкого (без учета творческих заслуг в пропаганде движения) хорошо известен профессионалам. Назвать Владимира Семеновича далеким от темы ни у кого, даже у его откровенных хулителей, язык не поворачивается. Все же Высоцкий прошел необходимое горное посвящение.
Андрей Юрков: Говорят, что другие режиссеры отказывались снимать фильм «Вертикаль» из-за откровенно слабого сценария. А Говорухин взялся — во многом потому, что сам был альпинистом. И знакомств у него в горах было много. К съемкам фильма привлекли знаменитых альпинистов, а актерам предложили пройти обучение в альплагере по программе на значок «Альпинист СССР», считавшейся самым начальным уровнем. Большинство актеров предложение приняли, а Высоцкий не то чтобы отказался, но на занятия ходил редко. Во всяком случае, так рассказывали сами альпинисты, что были тогда там. Актеры двадцать дней изучали передвижение по осыпям, по скалам, по снегу и льду, ходили в перевальный поход. А в конце их ждало зачетное восхождение на гору — завершающий пункт программы обучения на значок «Альпинист СССР».
Кстати, не могу не похвастаться откровенной журналистской удачей. Партнерша Высоцкого по съемкам фильма «Вертикаль», Лариса Лужина, рассказала мне совершенно эксклюзивную историю про это финальное восхождение. Во всяком случае, с ее слов, раньше она всегда опускала важные детали из этой истории. Думаю, что известный высоцковед Лев Черняк удивился, услышав от меня (во время интервью) эту информацию. Даже пообещал найти профессиональных инструкторов по альпинизму, которые могли быть непосредственными участниками данных событий. Чтобы уточнить детали. Да и вообще — подтвердить сам рассказ… Не знаю, правда, чем дело у него кончилось.
Итак, из первых уст…
Лариса Лужина: В сценарии и в жизни так происходит, что альпинисты очень дружны в горах — когда они в связке, когда покоряют вершину, когда чувствуют себя храбрыми, смелыми, сильными, упорными. Человеком с большой буквы себя ощущаешь! Это мы на себе испытали, когда пытались покорить вершину Вулей, вся наша актерская группа. Там Володе, как он потом признался, и пришла строчка:
А целиком эта песня была написана как раз после того, как мы вернулись с покорения вершины Вулей. Не я у него спрашивала, но хорошо запомнила ответ Володи, так как присутствовала при том разговоре. Он рассказывал, что должен быть первый толчок для песни. Когда мы подошли к этой вершине, а мы уже шли почти весь день: преодолели леса, альпийские луга, ледник. И подошли уже к взятию этой вершины, осталось совсем немного добраться до нее, чтобы флажок свой воткнуть. А там уже кругом сверкает лед, кругом вершины в снегах, и вот Высоцкий, как увидел эту красоту, так у него и родилась строчка: «Весь мир на ладони — ты счастлив и нем…»
Впрочем, здесь постараемся отвлечься от рассмотрения творческого процесса. И перейдем непосредственно к сопутствующим ему событиям.
Лариса Лужина: Думаю, так и родилась эта песня: «Сверкает изумрудным льдом, вершина, которую ты так и не покорил». Эти строки пришли к нему здесь, при восхождении на Вулей! Который мы, к сожалению, так и не взяли. Ведь когда мы к пику самому этой вершины подошли, у нас уже просто сил никаких не было. Знаете, я это раньше никому не говорила. Мы ведь по возвращении все дружно заверили Говорухина, что, мол, эту вершину покорили! Но на самом деле мы ее не взяли, — у нас просто сил больше не осталось! Там нужно было пройти еще совсем немного, но это был самый трудный путь. Это уже практически скалолазание — надо было в связке идти!
Невинная по-своему ложь, если подумать. Просто не хотелось расстраивать своего режиссера, что имел некие организаторско-альпинистские амбиции. Но ведь не стоит забывать, что в той штурмующей вершины группе находились две хрупкие женщины — актрисы, а не спортсменки. Привыкшие дефилировать на высоких шпильках, а не продираться куда-то вверх с ледорубом!
Лариса Лужина: Сил не было ни у кого — мы же нетренированные люди! Эта вершина, вообще-то, считается не очень сложной. Она находится около трех тысяч метров над уровнем моря, но она снежная. Нам говорили, что берут ее обычно «значкисты», то есть начинающие альпинисты. И вот нас Говорухин послал эту вершину взять — чтобы мы получили те самые значки и стали наконец «значкистами». А мы дошли — и все, нет просто больше никаких сил! Нас сопровождала опытная альпинистка, заслуженный мастер спорта. Она посмотрела, какие мы все бездыханные, и говорит: «Ладно, ребята — отдохните пока: я сейчас, быстро!» Ей-то такое восхождение — раз плюнуть: она берет по шесть-семь тысяч метров вершины! Вскарабкалась одна — и все!
Помню, озадачился во время интервью: а инструкторша-то зачем тогда туда полезла? Что, просто нельзя было сказать? Оказалось, все не так-то просто. Там же целый ритуал у альпинистов продуман. Чтобы не примазывались к ним те, кто не прошел всех этих горных инициаций. Впрочем, в данном случае случилось исключение из жестких правил. Из гуманных, я думаю, соображений.
Лариса Лужина: Там же нужно было доказать, что мы действительно взяли эту вершину! Нужно было поставить флажок, отрыть специальную ямочку, где лежит список предыдущей группы. Все фамилии, имена вновь взобравшихся кладутся в эту ямочку, ставится флаг. А когда следующая группа покоряет эту вершину, то достает и этот флаг, и эти имена — складывает туда свой список и уже свой флажок ставит. И вот с этим флажком ты спускаешься и доказываешь, что ты, мол, эту вершину взял. Но у нас сил нет. Она говорит: ладно, ребята — не надо, я сейчас сама. Заслуженная альпинистка, жалея нас, за полчаса «сбегала» наверх, положила наши фамилии, флаг наш поставила, забрала с вершины что нужно вниз — отдала нам. Помню, когда мы возвращались уже, то под Вулеем как раз поляна была такая огромная. Так там прямо минеральная вода бьет из земли — мы припали, оторваться не могли, так устали. Ног своих просто не чувствовали: потому что спускаться еще сложнее, чем подниматься, — все время очень быстро идешь, практически бежишь.
За давностью лет данная история почти забылась. Тем интереснее открыть в ней новые важные детали.
Лариса Лужина: Говорухину мы ничего не сказали, что до самого конца не дошли — так формально и не покорили вершину! Сказали, что, мол, взяли. И никто потом так и не открылся. Я Говорухину буквально за несколько лет до его смерти только рассказала правду! Помню, он так злился. Говорит: «Какие же вы сволочи, артисты! Вы меня обманули, а я вами так гордился: всем друзьям-альпинистам рассказывал, что мои артисты — они вон какие!» Про съемки «Вертикали» я много, конечно, рассказывала. Но вот про то, что вершину актерская группа так и не покорила, — раньше не говорила нигде в прессе. По-моему, это и никто другой не рассказывал. Думаю, что можно теперь и широкому читателю сказать правду: считаю, что это действительно интересный и даже по-своему смешной эпизод. Тем более что кроме меня и Риты Кошелевой никого уже в живых не осталось из нашей актерской группы.
Рассказ Ларисы Лужиной крайне интересен. И не только тем, что стала более понятной известная строка из песни: «Вершина… которую ты так и не покорил…» Но и тем, что раскрывает какие-то новые детали в характере Высоцкого. Возможно, этот эпизод можно было дать в соответствующей главе, где речь пойдет о характере Владимира Высоцкого, его личностных чертах. (Действительно, тут же много может быть интерпретаций: не видел смысла в тщетном упрямстве; умел сдаваться, признавать свое поражение; жалел по-рыцарски хрупких дам — что уж точно имели сил гораздо меньше, чем у него, известного своей отменной физической подготовкой; умел благородно хранить чужие и общие секреты… Последнее, кстати, специально для тех, кто уверяет, что для Высоцкого не было ничего святого. И, мол, он ерничал практически над всем, с чем сталкивался. Мог бы ведь и высмеять неудачное восхождение, но нет. Хранил тайну восхождения до самого конца!)
И все же думаю, что данный рассказ уместнее оставить в этой главе. Пусть иллюстрирует непростые отношения прекрасного актера Высоцкого и высокой идеи покорения горных вершин. Как видим в его активе таковых нет. Что, впрочем, никак не помешало ему войти в шкуру горных покорителей, выразив их надежды и чаяния максимально проникновенно.
Неудивительно, что сам Высоцкий после кинокартины «Вертикаль» стал, как бы сейчас сказали, лицом советского альпинизма. Предание об альпинисте-Высоцком как-то без особого труда завоевало сердца простого советского человека. Хотя, как это ни странно, среди самих скалолазов песни Высоцкого не сразу были встречены на ура. Думаю, тут и соответствующая ревность присутствовала: «Мы, мол, тут вершины, рискуя жизнями и здоровьем штурмуем, а он всего лишь пару песенок спел…» И профессиональный снобизм закрытой группы, куда допускают лишь после особых, суровых инициаций.
Андрей Юрков: Песни о горах, написанные Высоцким, довольно долго в горах не приживались. Причин тут было несколько. Ведь до фильма «Вертикаль» альпинисты привыкли к тихим задушевным песням, что-то типа: «Ночи платье бальное звездами вышито…» В горах пели «Военную баксанскую песню», на мотив танго Бориса Терентьева. Пели «Барбарисовый куст». Это все — достаточно лиричные песни. А тут — такие надрывы: «…свою добычу смерть считала!» Хотя после выхода «Вертикали» многие в горах стали принимать Высоцкого за своего. Но другие возражали: дескать, своим в горах он никогда не был! Мол, историей со съемками фильма его горная жизнь и закончилась. Если не считать еще пару эпизодических выездов в Приэльбрусье. Плюс к этому, многие в горах обсуждали несколько неприятных случаев: например, когда за выступления в альплагерях Владимир Семенович потребовал деньги — искренне при этом считая, что дает концерты. А народ же в альплагерях после выхода фильма «Вертикаль» стал считать Высоцкого своим. А как же может свой брать деньги за песни? Визбор-то, мол, всегда пел бесплатно… Я вот еще помню времена, как начинали кривиться губы у старых альпинистов, когда молодежь затягивала «…ведь это наши горы, они помогут нам!» Но это было в середине 70-х годов, не позже… А дальше — пошло-поехало! Да как! Молодые альпинисты опять поверили, что Высоцкий — свой.
Теперь то давнее скептическое отношение старых альпинистов — уже история. Ныне молодые романтики часто заболевают горными восхождениями именно после песен Высоцкого. При этом могут даже и не быть знакомыми с тем фильмом, для которого все эти песни были написаны.
Андрей Юрков: Прошли годы. Подросло молодое поколение альпинистов, уже целиком воспитанное на песнях Высоцкого про горы. И так вот стали складываться легенды про «мастера спорта по альпинизму Высоцкого». Я как-то раз — уже в нашем тысячелетии — попытался объяснить молодым, что не было такого мастера спорта. Побить, слава богу, не побили… Но недовольны молодые были сильно. Главный их аргумент: «Так он же наш!» И правда, в Харькове, например даже скалодром назвали «Высоцкий». А рядом поставили памятник. Так что теперь назначают время тренировки молодых альпинистов так: «Сбор на тренировку — в семь, у Высоцкого».
Но если не забегать так далеко, отодвинуть в сторону вот эти самые «прошли годы», то нужно признать, что для самого Владимира Семеновича фильм «Вертикаль» стал в определенном смысле судьбоносным. Именно с ним связана резкая смена его публичного имиджа.
Если раньше — у тех же чиновников, скажем, — с Высоцким ассоциировались «неполиткорректные» песни, наподобие «Я был душой дурного общества», то теперь — вполне себе идейно выдержанные воспевания красот альпийских лугов и заснеженных вершин.
На записях ранних концертов Высоцкого можно услышать, как его объявляют организаторы: «актер и большой друг альпинистов». Имидж романтика горных вершин как раз и поможет Высоцкому в организации своих первых творческих вечеров и концертов.
Многие новые зрители, не слышавшие до этого его «блатного цикла», станут воспринимать Высоцкого исключительно как романтика гор с гитарой. В круг почитателей его таланта начнут массово подтягиваться туристы, альпинисты, романтики лесных костров из движения «Самодеятельной песни». А главное, сольные выступления Высоцкого, его песенные концерты уже не будут восприниматься некой крамолой!
Впрочем, рассказ о концертах пойдет в одной из следующих глав…
Мой финиш — горизонт, а лента — край земли,
Я должен первым быть на горизонте…
В процессе работы над книгой мне было крайне интересно узнать: как называют Высоцкого его поклонники? Например, когда рассказывают о нем подрастающему поколению…
Легко почитателям таланта Александра Блока: можно сделать «вечер памяти великого поэта». Любителям Шолохова — смело можно учредить премию (и не одну!) «имени великого прозаика». А как быть с Высоцким? Он к какой категории «великих» относится?
Насколько я понял, Высоцкий — это прежде всего Великая Личность. Так считают практически все, с кем я общался. В том числе даже те собеседники, кто явно недолюбливает собственно само творчество Владимира Семеновича.
Константин Кедров: Высоцкий — несомненно, гениальная личность! Но спросите меня, в чем именно он гений? Кто он? Гениальный поэт? Я так не думаю. Прозаик? Совсем нет! Если брать Высоцкого как чистого барда, то он далеко не самый сильный бард. Артист? Любимов говорил: «Так себе…» — утверждая, что у Высоцкого довольно средний уровень игры. Причем не раз так говорил. Опубликована даже моя беседа с ним, интервью: целый час мы об этом разговаривали… А вот все вместе, как некий сплав творческих качеств — у Высоцкого получается просто гениально! Бывает так: гениальная личность, где трудно вычленить какую-либо одну из составляющих.
Данную мысль высказывали многие эксперты издания. Может даже показаться, что существовал специальный «провокационный» вопрос. Мол, разговор специально подводился к тому, чтобы дать определение гениальности Высоцкого. Так ведь нет! Подобного вопроса, клянусь, и не было как такового. Собеседники рассказывали, как они лично воспринимают Высоцкого и его творчество. А ответы получились довольно схожи, возможно из-за того, что подобное мнение является довольно распространенным. Ну, во всяком случае — среди людей творческих специальностей…
Анатолий Сивушов: В каждой отдельной составляющей Высоцкого его нельзя назвать гениальным. Это не гениальный актер, не гениальный поэт, не гениальный певец. Но вот все вместе — это совершенно неповторимый, оригинальный — и да: гениальный! — образ. Самое главное в нем — способность говорить от имени совершенно разных людей на языке, понятном каждому. Высоцкого нужно рассматривать исключительно целиком! Вычленять что-либо одно — совершенно противопоказано! И вот только тогда он становится абсолютно уникальной и неповторимой фигурой.
Причем подобное я услышал совершенно от разных людей, с разной степенью категоричности. Менялось лишь базовое определение отдельных составляющих его творческой активности: от уклончивого «не гениальный» до резкого «слабый». Посмотрел: можно привести еще аж семь подобных цитат, от разных экспертов. Но ограничусь всего одной, наиболее категоричной.
Сергей Соколкин: Высоцкий, безусловно, крайне интересное явление, которое просто нельзя не заметить! Но если спросить: «А кто такой Высоцкий?», то даже и не знаю, как лучше ответить. Как поэт — он слабый, как композитор — слабый, как исполнитель — слабый. Все вместе — гениально и ни на кого совершенно непохоже! Так что с этой точки зрения — зачем было печатать книги Высоцкого или принимать его в Союз писателей? Он же никакой не поэт! Он что-то совсем, совсем другое. Он — Высоцкий!
Вот так. Даже хотел вначале эту главу так и назвать: «Что-то совсем другое…». Действительно — интригующе и емко…
И все-таки: что это было — то самое «другое»? Версий много. При желании можно насчитать пару десятков: для каждого уникальность Высоцкого — в чем-то своем. Думаю, что нет смысла даже комментировать следующие строки — пусть так и идут: единым блоком. Тем более что все сказанное отображает какие-то отдельные важные грани этой уникальной личности.
Дмитрий Дарин: Лира Высоцкого была до крайности, до самого предела правдивой. И еще она была рисковой, надрывной и мятежной. И вот это и сделало его поэзию, его творчество народным. И Бог недаром дал ему такой голос, недаром дал гитару!
Анатолий Сивушов: Невозможно выразить словами, что это за явление такое — Владимир Высоцкий. Гениальность которого именно в сращивании актерства, поэзии и музыки. От всего понемногу — и формируется совершенно гениальная и уникальная личность, которая своим удивительным талантом цепляет абсолютно любого!
Александр Нотин: Просто невообразимой популярности Высоцкого способствовали три фактора. Во-первых, это удивительная поэтическая точность и емкость его строк, масса ярких образов и художественных находок. Во-вторых, это нервная, порывистая, немножко специально недостроенная семиструнная гитара. А главное — хриплый, рвущийся буквально из каких-то болезненных глубин его личности голос, которым он буквально кричал.
Максим Замшев: Владимир Высоцкий был голосом поколения: многие люди мыслили, жили и говорили его голосом, его биографию прикидывали на себя. Он человек абсолютно народный, как Есенин, Рубцов. Есть поэты, может быть, и выше их по качеству стихов, но они не могут с такой точностью попасть в народное сознание: чтобы «без зазора». Высоцкий просто абсолютно попадает в наше народное фольклорное ощущение мира, поэтому его песни так запоминаются и их цитируют. Более того, Высоцкий был артистом, а стало быть он умел этому попаданию в народный мир придать ту форму, которая была наиболее понятна и близка людям.
Алексей Певчев: Думаю, творчество Высоцкого — вневременное. Это часть не только культурной, но и исторической традиции страны. Конечно, у него существовали стихи и песни, жестко привязанные к реалиям той эпохи и носившие сиюминутный характер. Но основной пласт, основные глыбы остаются неизменно актуальными — они вне времени, да и вне географической или национальной привязки. Если твой внутренний мир созвучен вечным ценностям и находится в системе координат и формулировок Высоцкого, то уже совсем не важно, в какой социальной или временной системе ты находишься.
Вневременное… «Что-то совсем другое…» Один из возможных ответов — Высоцкого нельзя скопировать, нельзя повторить: так, чтобы это могло хотя бы сравниться с оригиналом. А уж «сделать лучше» — вообще что-то немыслимое!
Сергей Сибирцев: Все эксперименты с творческим наследием Высоцкого — когда его песни, например, пытается исполнять кто-то другой — выглядят малоубедительными. Вроде и хрипит почти так же, на пределе сил. И надрыв «подпускает» очень старательно. И копирует все интонации. А все равно — нет главного: гениальности, масштаба личности Высоцкого! Его удивительной харизмы и неиссякаемого творческого драйва!
Я не раз сталкивался с утверждением, что стихи многих современных поэтов гораздо лучше исполняют именно профессиональные актеры, чтецы. Конечно, и в авторском исполнении поэтических строчек порой тоже можно найти определенный шарм… Но зачастую все эти декламаторские импровизации творцов рассчитаны на уж очень большого любителя! Так же выглядят и попытки талантливых композиторов — с более чем скромными вокальными данными — присесть к роялю и попытаться что-то такое там «намурлыкать». Но с Высоцким — совсем другая история.
Вряд ли кто-то будет оспаривать тот факт, что кроме профессионально написанного произведения должна быть и соответствующая форма подачи. В случае с Владимиром Высоцким — тут просто какой-то непревзойденный феномен. Удивительная органичность слов, музыки и исполнения! Исполнить песню Высоцкого лучше, чем он делал это сам, пожалуй, еще никому не удавалось. Во всяком случае, так в один голос уверяют респонденты данного издания.
Алексей Певчев: Современные публичные прочтения Высоцкого, на мой взгляд, неизменно кошмарны. Ну, за редким исключением, которое составляют все те же рок-музыканты — духовные наследники и последователи Высоцкого. Я имею в виду трибьюты Александра Ф. Скляра, Юрия Шевчука, Сергея Галанина, Константина Кинчева, Натальи О’Шей (Хелависы), Александра Васильева из «Сплина» и некоторых других. Но примеры того, когда люди сделали достойные песни или альбомы-трибьюты, посвященные Высоцкому, можно пересчитать по пальцам. Прикосновение к Высоцкому — огромная ответственность, простирающаяся за умение выучить текст, играть на гитаре и с драматическим выражением на лицо сжимать микрофон, стоя в красивой позе. Не пережив, не погрузившись в его стихи, не осознав то, что он написал, — невозможно даже взяться ни за одну из его песен!
Но даже «духовные наследники» Высоцкого признают, что невозможно передать весь тот драйв и душевный надрыв, который выдавал он во время концертов. Внутренних сил на такое хватало только у самого Владимира Семеновича!
Александр Ф. Скляр: От многочисленных предложений выступить с отдельным сетом, посвященным именно Владимиру Высоцкому, я, как правило, отказываюсь. Ведь для меня это подразумевает просто колоссальное вокальное напряжение. Однако включаю песни Высоцкого в свои программы регулярно. Трудно представить, как бы выглядел Владимир Семенович, скажем, в восемьдесят лет, но могу вам сказать откровенно: исполнять его песни, с теми же надрывом, накалом и неистовостью, в мои шестьдесят — задача крайне сложная!
«Надрыв души», что демонстрировал Высоцкий в своем творчестве, не всегда мог восприниматься положительно. Иногда ему ставили подобные «крайние эмоциональные проявления» в укор. Что воздействует на зрителей исключительно «внешней стороной», непосредственно яркой и эмоциональной подачей — по сути, красивой оберткой, красочным фантиком…
Валерий Хатюшин: Высоцкий как талантливый актер умел играть на чувственных струнах обывателей. Для них он был, конечно, кумиром. На слушателей и зрителей особенно действовали внешность Высоцкого, его необычный голос, его резкие, бьющие по нервам интонации. То есть внешние, артистические проявления Высоцкого-исполнителя действовали на них завораживающе, и даже не имело значения, о чем именно он поет. Главное было — как он это делает. Его голос и исполнение, конечно, всех обезоруживали.
И, конечно, не могла не завораживать непредсказуемость творчества Высоцкого, его поведения, даже его жизненной позиции, если хотите! Ведь то, что «Высоцкий был разным» отмечалось уже не раз. При этом разговор идет не о метаниях из крайности в крайность, а скорее о частой смене творческих интонаций, смысловых акцентов, эмоциональных приоритетов. Да и всего творческого алгоритма, если можно так выразиться, — в том числе и под воздействием неких внешних жизненный обстоятельств. До поездок во Францию и по остальному миру — Высоцкий один. После — совсем другой. Или водоразделом в его «творческом мироощущении» вполне можно считать: «до поступления в Театр на Таганке» и «после». То же можно сказать про его знакомство и последующую женитьбу на Марине Влади: там тоже можно вычленить ярко выраженное «до» и «после». Как минимум, это хорошо заметно в любовной лирике.
Часто можно услышать: эта тема у Высоцкого мне очень нравится, а вот другая — напротив.
Сергей Соколкин: У меня неоднозначное отношение к Высоцкому. С одной стороны, он мне очень нравится как автор-исполнитель. С другой стороны, он не был цельной личностью: по отношению к миру, к людям. Сегодня он один, а завтра — другой. В некоторых песнях отношение к простому человеку из народа зачастую у него напоминает откровенную «хулу». Зачастую простые люди у Высоцкого — ограниченные, недалекие, плохо образованные… А вот все его военные песни — отличные патриотические вещи! При этом очень проникновенные, емкие, а главное — точные, избавленные от авторских домыслов!
Из-за того, что творчество Высоцкого трудно «привести к единому знаменателю», порой так трудно и определить его предшественников. Тут также получается разноголосица. Каждый записывает Высоцкому в предтечи каких-то своих «кандидатов».
Сергей Казначеев: Говоря об истоках творчества Владимира Высоцкого, надо помнить о том, что они весьма и весьма разнообразны. Иногда говорят о влиянии Александра Галича, иногда — Окуджавы. Правда, ни разу не слышал о сближении имен Высоцкого и Вертинского. И тут тоже есть о чем порассуждать. Конечно, тонкий эстет и суровый мужлан — пусть даже чисто внешне! — кажутся полярными фигурами. Но и тот, и другой на сцене создавали прежде всего некий артистический образ. Но если у Вертинского это всегда лишь один Пьеро, то у Высоцкого — то Пьеро, то — Арлекин, а то и Карабас-Барабас!
Очень важное наблюдение. При такой изменчивости мировосприятия и обратного мироотображения, при такой гибкой фактуре творчества — возможно, влияние какого-то одного автора (или даже группы авторов одного направления) на творчество Высоцкого не стоит переоценивать. Высоцкий мог как испытывать творческое влияние «сразу от всех», так и — что интереснее! — ни от кого вообще: ориентируясь исключительно на личные интуитивные прозрения.
Алексей Певчев: Я не знаю, был ли Высоцкий большим знатоком литературы, держал ли руку на пульсе новейших творческих тенденций, перенимал ли какие-то поэтические приемы у своих приятелей-шестидесятников: Галича, Окуджавы, Ахмадулиной, Евтушенко, Вознесенского. Думаю, что его абсолютного божественного дара было более чем достаточно! Ну а чем еще объяснить процесс, по ходу которого из обычного московского мальчишки возникает поэт такой гениальности, масштаба и влияния? Конечно, это и образование, и опыт, и талант… Но и еще что-то — то, что дается свыше.
Обычно утверждается, что «свыше» дается как раз-таки талант. Прежде всего… Или даже огромный талант, плавно переходящий в то, что принято называть гениальностью. Поэтому можно долго спорить, насколько гениальным поэтом был Высоцкий. Думаю, тут оценки могут быть разные. Но вот с чем согласны практически все опрошенные эксперты, так это с гениальностью его личности.
Сергей Сибирцев: Не думаю, что можно отдельно обсуждать стихи Высоцкого или его музыку — какая там заложена мера таланта. Прежде всего, Высоцкий — гений сам по себе, без привязки к чему-то конкретному. Даже если бы он вообще никаким творчеством не занимался — все равно бы слыл гениальным: просто в силу своей неуемной жизненной энергии, своей бьющей через край эмоциональности, своей яркой «человечности» — в чистом ее виде.
Часто подобные рассуждения продолжаются в следующем ключе: все, что делал Высоцкий — вне зависимости от профессионального владения соответствующими навыками или знаниями, — окрашивалось неким «крылом ангела» его гениальности. А потому — интересно и необычно!
Константин Кедров: У меня есть большие вопросы к поэтическому творчеству Высоцкого. Но он прежде всего — гениальная личность. А когда гениальная личность начинает писать стихи, то там всегда найдутся какие-то удачные повороты, новые ходы. Гениальная личность, даже если начнет сапоги тачать, то и там чего-то добьется — что-то такое свое, оригинальное сделает!
Как тут не вспомнить великого Леонардо! Или Дмитрия Менделеева, достигшего высот во всем, за что брался: в химии, физике, метрологии, экономике, геологии, метеорологии, педагогике, приборостроении… А ведь он еще удачно отметился в нефтяном и в таможенном деле. К тому же являлся известным воздухоплавателем и конструктором летательных аппаратов. И уж совсем неожиданно — признавался одним из лучших в столице изготовителем чемоданов и дорожных сумок ручной работы.
Неслучайно столь ярко выраженный талант — именно в плане бурлящей жизненной энергии! — не мог не привлечь к Высоцкому внимание. А дальше, через талант автора, внимание стало приковываться и к его произведениям.
Михаил Айвазян: Как человек, живущий внутри той гущи событий, что происходили в литературном мире, могу совершенно точно утверждать: все 70-е годы Высоцкий был крупнейшей литературной фигурой в Москве. Во в всяком случае — в массовом сознании. Мы как-то с приятельницей, в начале 70-х, шли пешком от Таганки до Красной площади. И заметили одну странность: был вечер воскресенья, и чуть ли не из каждого окна слышались песни Высоцкого. Почему — не знаю. Причем люди специально открывали форточки, окна — чтобы соседи и даже случайные прохожие слышали: а у нас Высоцкий!
Что привлекало поклонников к его творчеству? Думаю, что всех — разное. Кого-то — предельная точность, емкость, афористичность фразы…
Сергей Нырков: В те времена все было на слуху, но все говорилось шепотом, тайно, по кухням. А Высоцкий проговаривал то, что было на слуху, понятным языком: всем, а не только высоколобым любителям изящной словесности! И вот эта простота, доступность выражения, которая казалась поэтам того временем дилетантством, сейчас очень широко употребляется поколением новых поэтов. Многое из песен Высоцкого сегодня уже давно стало афоризмами. Этот человек буквально говорил афоризмами: придумывал такое яркое, емкое словосочетание, которое в будущем становилось афоризмом.
Другим импонирует его безоглядность, отсутствие преклонения перед правилами и авторитетами. Смелость отхода от незыблемых канонов, чтобы даже стать для зрителей юродственно-смешным, если потребуется.
Петр Калитин: Владимир Высоцкий обладал особым безумно-юродственным куражом — потому и был негласным и непредсказуемым победителем в творческом плане: тем самым «иноходцем», о котором пел. А еще он пел о «последних», официально непризнанных:
Да, официально он считался в литературе одним из «задних», из «последних». И затем заслуженно ставшим «первым» — но только посмертно: так и не утешив свою авторскую гордыню при жизни… Навсегда предпочтя — именно по-юродственному! — чистую Правду: «какую-то мразь», которая «пропилась, проспалась догола», как поет он сам в одной из песен.
Если уж зашла речь о некоем «юродстве» Высоцкого, то как тут не вспомнить и пророческую миссию, которую ему нередко приписывают!
Александр Ф. Скляр: Высоцкий как большой поэт во многих своих произведениях выступает как пророк — ему, возможно, открылись некие непознанные стороны бытия! Актуальность его стихов и песен не померкла до сих пор. Высоцкий смог объединить целую страну и несколько поколений! Нынешнее поколение тридцатилетних все еще понимает и ценит творчество Высоцкого. Уверен, что и нынешние дети, когда вырастут, смогут понять эту важную грань отечественной культуры. Я могу объяснить это только лишь промыслом Божьим! Увы, когда такого масштаба творец уходит, то все мы прекрасно понимаем, что на его место не придет никто.
…Можно долго перечислять «аспекты» таланта или гениальности Владимира Высоцкого (попутно споря, что относить к первому, а что — ко второму). При этом тот факт, что Великий бард прочно занял достойное место среди лучших представителей своей эпохи, трудно отрицать. Как и то, что он — возможно, один из многих! — уже благополучно «пережил» и непосредственно свою эпоху, и еще пару последующих.
Анатолий Сивушов: У меня дочь, которой сейчас двенадцать лет, знает Высоцкого, с удовольствием его слушает. А это же поколение, для которого Советский Союз — уже просто пустой звук! Но они все равно знают Высоцкого! Что-то происходит, когда даже слышишь его песни краем уха — и все, запоминается! Человек откликается! Считаю, что его песни — это что-то Богом данное, так как не зависит от времени и эпохи.
Вряд ли есть смысл спорить, что ныне Высоцкий уже причислен к легендарным личностям. А что, как не это, принято считать гениальностью?
Влад Маленко: Сегодняшнее соседство на полках пластинок Высоцкого и вторичных исполнителей того времени лишь подчеркивает путаницу внеидеологического вакуума, при котором народ на время теряет чутье. А любая выходка, любой писк, поддержанный финансово, вмиг делает что-то востребованным, «отличным от нуля». Впрочем, и время пластинок стремительно утекает, перемещая внимание активной аудитории в виртуальное пространство. Но и здесь у Высоцкого, к счастью, уже давно имеется свое место. Необыкновенный дар совмещения поэтического таланта и уникального голоса; время и место жизни: Советский Союз; яркая судьба и пороки; восхитительная заграничная жена и ранняя смерть — вот составные части того, что мы называем Легендой. Высоцкий состоялся именно как Легенда. И это главное!
А отдельные аспекты легендарной личности — поэта, прозаика, сценариста, певца, композитора, актера, просветителя и выразителя голоса эпохи Владимира Семеновича Высоцкого — мы постараемся еще внимательно рассмотреть…
Не выходите в первые ряды
И не стремитесь в примы-балерины…
Высоцкий-киноактер был долгое время гораздо известнее, чем Высоцкий-бард. Почему? Фильмы в те годы выходили на широких экранах сразу по всей стране, всех актеров знали в лицо и по фамилиям. А в киосках «Союзпечати» продавали открытки с лицами героев телеэкрана.
А вот магнитофоны, где можно было послушать Высоцкого-барда, были далеко не у всех. Да что магнитофоны! В те годы, когда Высоцкий получал первую известность через записи на «бобинах», даже электричество было еще не везде проведено!
Александр Комбатов: Самое начало семидесятых, небольшое село в центре европейской части России, где буквально «вот только что» появилось электричество. Помню патефон с ручным заводом и пластинки: Руслановой, Пахоменко, Бернеса. После окончания сельской школы я приехал в город Куйбышев (ныне Самара), поступил на завод, стал жить в общежитии. Из открытых окон звучало веселое «Вдох глубокий, руки шире…» или романтическое «Корабли постоят и ложатся на курс». «Кто это?» — спрашивал я. — «Деревня! Да это же Высоцкий!» — отвечали мне удивленные сверстники.
Впрочем, к тому времени (скажем, к 1970 году) Владимир Высоцкий уже снялся в более чем двадцати кинокартинах — в том числе и в таких знаковых, как «Вертикаль», «Служили два товарища», «Хозяин тайги» и «Опасные гастроли». Поэтому и не объясняли умудренные знаниями «городские» деревенскому пареньку, кто такой Высоцкий. Фильмы-то с ним он уж точно смотрел: привозил же «из районного центра» сельский киномеханик!
Впрочем, сейчас трудно понять, почему талантливый актер Высоцкий сыграл в столь малом количестве кинокартин! В 1970 году актер снялся в своем двадцать втором фильме, «Эхо далеких снегов». А в год своего ухода из жизни, 1980-м, снялся в тридцать первом, последнем в своей карьере киноактера («Маленькие трагедии», режиссера Михаила Швейцера). За десятилетие — всего девять?! Увы…
При этом многие отмечали, что на киноэкране Высоцкий выглядел очень интересно: он был фактурным, очень харизматичным актером.
Галина Нерпина: Я дружила с Валерием Семеновичем Фридом, сценаристом фильма «Служили два товарища». Валерий считал, что Высоцкий — очень мощный актер. Один из самых интересных на то время. И у него есть просто великолепные работы. В «Дон Жуане», например, у него замечательная роль, трагическая. Как будто печать смерти на лице!
Александр Цуркан: Для меня Высоцкий очень разный, очень разноплановый: русский офицер, дворянин, в «Двух товарищах» — он один, а в «Месте встречи…» — он сыграл совершенно советского человека! А в «Интервенции» какой он? Совершенно другой!
Были еще, конечно, и театральные роли Высоцкого — в знаменитом Театре на Таганке. Но постановок театра при жизни Владимира Высоцкого не «крутили» по Центральному телевидению. (Хотя тогда и были модны так называемые «телеспектакли».) А сам театр, хоть и был безумно популярным у московской богемы, вмещал довольно мало зрителей. Поэтому и билеты туда простому смертному было просто не достать. К тому же, даже в родном театре Высоцкому хоть и доставались ключевые роли, но — увы! — их было не так много: Галилей («Жизнь Галилея», 1966), Хлопуша («Пугачев», 1967), Маяковский («Послушайте!», 1967), Гамлет («Гамлет», 1971), Лопахин («Вишневый сад», 1975), Свидригайлов («Преступление и наказание», 1979). Эпизодические роли Высоцкого и выходы в массовке еще в пяти спектаклях театра — в основном в начале своей артистической карьеры на Таганке — не в счет.
Опять это «увы!» Почему оно все время возникает? Давайте разбираться…
Прежде всего, следует признать, что довольно часто Высоцкого не воспринимали и продолжают не воспринимать многоплановым актером. То есть он им, вполне возможно, и был — но вот режиссеры оставались в плену его уже сложившегося образа.
Александр Цуркан: Так получилось, что Высоцкий играл цельных, мощных мужиков. С таким голосом — как можно играть характерные роли? Куда он должен был девать свой голос, эту мощную «машину»?! Так, в фильме «Стряпуха» его даже специально переозвучили, потому что не соответствовала роль его голосу, да еще и волосы покрасили в белый цвет. Там же он был мальчик по сценарию. А какой может быть мальчик с его таким-то грозным «аппаратом»!
Согласен, Высоцкий в роли «юноши бледного со взором горящим», а-ля Пьеро, как-то плохо представляется. Даже если взять фото совсем молодого Высоцкого — студента, — там он уже везде выглядит именно мужиком: мощным, волевым, уверенным в себе.
Хотя, возможно, именно данное обстоятельство и помешало ему сыграть многие роли: режиссеры просто не были уверены, что Высоцкий будет органично смотреться в любой роли, не предполагающей мужского (даже мужланского!) напора.
Максим Замшев: Иван Бортник мне о Высоцком много рассказывал. Говорил, что человек он был глубокий, но до конца как актер не реализовавшийся. Очень часто в кино эксплуатировали его сложившуюся, привычную фактуру — потому он и не сыграл все то, что мог бы сыграть.
Сергей Казначеев: Фильмография актера Высоцкого не слишком обширна, но выразительна и впечатляюща. И это несмотря на то, что в основном все роли принадлежали к одному амплуа — мужчины рокового, брутального типа. Но в пределах этих достаточно узких и жестких рамок ему удалось вылепить такие разные характеры, как герои картин «Вертикаль» и «Место встречи изменить нельзя», «Служили два товарища» и «Хозяин тайги», «Плохой хороший человек» и «Сказ про то, как царь Петр арапа женил».
Впрочем, можно услышать вполне обоснованные сетования, что кинорежиссеры зря не пробовали актера Высоцкого в других, необычных для него амплуа. Вот, мол, Юрий Любимов пробовал — и оказывался прав: Высоцкий удачно смотрелся во многих образах. Например, как это ни странно, в комичных ролях.
Александр Цуркан: Высоцкий безумно смешным делал Керенского в спектакле «Десять дней, которые потрясли мир» на Таганке — это факт. Все просто хохотали. Он имел блестящее чувство юмора. Например, играл Ножа в «Добром человеке из Сезуана». Он был в той роли такой маленький, нелепый… и, что называется, «борзой»! Еще очень смешная роль Гитлера была у него в постановке «Павшие и живые»: он изображал тирана почти в том же ключе, что и Чаплин.
Жаль, что в кино Высоцкому не дали возможности попробовать себя в подобных ролях. Там он неизменно играет людей непростых, но с настолько сильным характером, что над ними как-то и не рискнет никто «посмеяться».
Сергей Казначеев: В последнем фильме, где он снимался, — «Маленькие трагедии» — Высоцкому удалось выйти за грань привычного амплуа, к которому так привыкли кинозрители. И сыграть человека, скорее тонкого и ранимого, чем грубого и мужественного. Думаю, что в этой области творческий потенциал его был отнюдь не исчерпан.
Возможно, актеру Высоцкому просто не хватило времени, чтобы вырваться за пределы своего сложившегося образа в кинематографе.
Согласен, мужественный типаж «рыцаря без страха и упрека» всегда был затребован в актерской профессии. Особенно в то время: признанными героями тогда являлись моряки, летчики, танкисты, геологи, шахтеры и люди других «мужественных» специальностей. Едва ли жеманный «офисный креакл» или некий «интроверт-интерсекс» мог стать востребованной фигурой у режиссеров того времени.
Петр Калитин: Высоцкий как актер воплотил и на театральной сцене, и на киноэкране тип настоящего русского мужика — этакого «посконного», изначального! Уже тогда это был исчезающий тип, в силу неистово «безумной» харизмы. Мужика, который никогда не унизится до выпрашивания «справедливых» холуйных привилегий.
«Посконная мужественность», так или иначе, должна была присутствовать практически в каждом фильме. Ну действительно, кто должен быть примером для подражания у молодых строителей коммунизма? Даже ученые в белоснежных халатах (вспомним Баталова в «Девять дней одного года») — и то обладали завидной крепостью духа… И да — мужественностью в чистом виде. И тут, вроде бы, Высоцкий должен был органично вписаться в ореол деятелей социалистического производства. Кому, как не лирическим героям в его исполнении следовало, невзирая на все невзгоды, двигать страну к заявленной победе коммунизма?
Александр Цуркан: Высоцкому давали играть исключительно благородных, сильных духом, цельных, мощных, трагичных личностей! У него не было ролей, как у Евстигнеева, например, где он там комично изображал что-то. Может, и смог бы Высоцкий так, но его не брали на эти роли: были другие актеры, которые в этом смотрелись органичнее. Режиссеры готовы были ставить на Высоцкого свои фильмы, биться за него. Говорухин год бился за Высоцкого — и все-таки добился! Сколько сняли, сколько зарубили ролей Высоцкому, которые он мог бы сыграть, — хороших, интересных ролей!
И вот тут-то мы подходим к основному моменту: почему Высоцкого снимали с ролей? В кино, во всяком случае. Как это ни странно, но существуют две совершенно противоположные точки зрения относительно актерского дарования Владимира Высоцкого. Чаще всего можно встретить словосочетания: «великий актер», «выдающийся исполнитель» и так далее. Если хотите более подробной расшифровки, то вот что об этом рассказал его коллега по театральной сцене.
Валерий Иванов-Таганский: Я играл вместе с Высоцким на одной сцене первые двенадцать лет. Какое-то время мы находились с ним в одной гримерной. Лучшей театральной работой Высоцкого, на мой взгляд, была роль Хлопуши. В этой роли, на короткое мгновение монолога, у него была невероятная концентрация природных данных: темперамента, эмоциональности, харизмы. Все вышеперечисленное производило потрясающее впечатление. Прямо скажу: запредельное! Я во время монолога Хлопуши находился рядом: играл Бурнова и Торнова — держал и бросал Высоцкого на цепи. Я помню эту мощь, эти вспухшие жилы на шее Высоцкого, эти его слезы, эту почти откровенную актерскую «агонию», забыть которую невозможно!
С моей точки зрения, актерскую игру Высоцкого отличала подлинность. В его даре была не только страсть к перевоплощению, а кипел какой-то глубинный, «мясистый» драматизм, через который отчетливо видна была его измученная душа.
Такой выдающийся режиссер, как Юрий Любимов, не мог не чувствовать, насколько интересный актер перед ним. Поэтому и поручал ему традиционно главные, ключевые роли в спектаклях.
Александр Цуркан: Если бы Любимов не чувствовал энергию Высоцкого, не видел его выдающиеся актерские качества — не дал бы ему никогда ни одной главной роли. А требовалось — ни много ни мало — зажечь, поднять зал! Почему Высоцкий — единственный, кто играл Хлопушу? Что, некому было больше в театре так надрывно орать? Да было кому! Но замен никаких не было! А Вилькин, помню, вообще сказал, что к концу жизни было страшно смотреть, когда Высоцкий играл Гамлета: играл просто гениально!
Ну, когда подобное слышишь от коллег по театру, понимаешь, что обсуждаемую тему следовало бы на этом закрыть. Что тут еще можно добавить? И вот тут возникает «сюрприз». Оказывается, актерская игра Высоцкого вызывала неоднозначную реакцию даже у опытных коллег, которые были связаны с ним как минимум приятельскими отношениями. Возможно, разница в темпераменте, в алгоритме эмоционального восприятии мира?
Николай Бурляев: Володя меня позвал на премьеру Театра на Таганке — «Гамлет». Помню, мне все там не понравилось: и сама постановка, и то, как он играл. Я даже не пошел потом к Володе за кулисы, чтобы не обманывать и не говорить неправду. Я не понял, зачем он так кричал на сцене — и вообще показалось, что это все мимо текста, мимо глубины Шекспира.
Если подобное утверждает профессиональный актер, то чего же ждать от простых зрителей, пусть даже и являющихся профессиональными работниками культуры?
Марина Замотина: У меня ничего, кроме непонятного ощущения, актерская игра Высоцкого не вызывала. Как актер он был, на мой взгляд, совсем неинтересный. Возможно, такое ощущение возникало потому, что я застала уже далеко не лучший период его творчества…
При этом, как вспоминает Марина Анатольевна, в те годы она была заядлой театралкой. Через аппарат Союза писателей, где работала, доставала билеты на лучшие спектакли, стараясь не пропустить ни одной премьеры. И вот — на тебе: «непонятное ощущение»! Приведем целиком ее слова и попробуем понять, что же именно ей показалось «не так».
Марина Замотина: Я видела все спектакли Театра на Таганке в те годы, когда был жив Высоцкий. У меня сложилось стойкое ощущение, что он не играл роль, а просто был на сцене самим собой. Он был не Хлопушей, он был не Гамлетом… А когда я Свидригайлова в исполнении Высоцкого увидела, то прямо даже расстроилась. А ведь это была чуть ли не премьера: зима 1979 года, только-только они поставили спектакль. Помню, думала: удивительно, вроде такой интересный человек — и такая роль блеклая, просто никудышная актерская работа. Вот он вышел в цветном халате, терпеливо выслушал «авансовые» аплодисменты, хмуро исполнил какую-то песню, как-то потерянно походил по сцене — и все, ушел. Так же и его Хлопуша, который истерически кричал, дергался в этих цепях — как-то все это было невпопад. Я на все эти спектакли шла с замиранием сердца, в ожидании какого-то шедевра, невероятной исполнительской находки. А тут обыкновенный, даже несколько будничный Высоцкий, который просто громко что-то вопил и, откровенно говоря, действовал на нервы. И Гамлет у Высоцкого был более чем странный. Я смотрю на него и вижу певца из России Владимира Высоцкого, а не принца датского!
Уже второе скептическое мнение. Возможно, здесь сыграло роль что-то личное, неприятие яркого темперамента, разница в эмоциональном складе? Справедливости ради отмечу, что два приведенных выше мнения принадлежат людям сдержанным, рассудительным, умеющим контролировать себя в любых ситуациях. Неслучайно и следующее суждение — высказанное человеком более чем уравновешенным в проявлении своих эмоций — в чем-то созвучно двум предыдущим.
Константин Кедров: Я с супругой был на любимовском «Гамлете» — это просто было невозможно смотреть. С точки зрения искусства — это ужасно, безвкусица полная! Причем сидели мы на первом ряду, на почетных местах. Но лучше бы мы уж сидели на последних — так можно было бы незаметно уйти. Высоцкий, по замыслу режиссера, разделся до пояса, схватил гитару и зарычал: «На меня направлен сумрак ночи…» При чем тут Гамлет, при чем тут Шекспир? Ведь в искусстве, в поэзии — энергия должна быть в слове, а не в том, кто громче что-то прорычит.
В данном случае интересен тот факт, что Константин Кедров является автором драматической мистерии «Посвящение Сократа», поставленной Юрием Любимовым в Театре на Таганке. Причем прославленный режиссер был соавтором спектакля, переработав первоначальный текст сценария. И вот, со слов Кедрова, как сам Любимов относился к актерской игре Владимира Высоцкого.
Константин Кедров: Что касается актерских дарований Высоцкого, то тут Любимов был довольно скептичен. Он рассказывал: у Владимира, мол, все внутри постоянно кипело, он размахивал руками, излишне воодушевлялся, работая над ролью. И поэтому даже не мог над могилой монолог Гамлета произнести — все куда-то убегал. И дальше Любимов сокрушался: мне, мол, пришлось Высоцкого привязать веревочкой к лопате, чтобы он далеко не убегал, чтобы на месте произносил свои слова. Вот до такой степени. Впрочем, он всех своих актеров рассматривал просто как марионеток, которыми он всецело управлял на сцене.
История с «привязыванием к лопате» показалась мне интересной. Встречаясь с другими экспертами, я неизменно просил прокомментировать эти кедровские слова. Могло ли такое быть? Или это что-то из разряда традиционных актерских баек?
Александр Цуркан: Любимов мог и пошутить, мог и подурачиться, позволить себе так сказать. Но ведь есть и другое: у Любимова ни один актер не играл главную роль, если он не был прекрасным артистом! Любимову по-другому было просто неинтересно. Я один раз позволил себе репетировать с ним Бездомного, что называется, «в половину силы». Первая же всего репетиция. Так Любимов рявкнул: «Стоо-ооп! Это вот что такое ты мне сейчас показываешь?» Я отвечаю: «Ну так репетиция же. Я пока роль просто в полноги прохожу!» И услышал грозное: «Чем в полноги проходить, ты лучше не приходи сюда вообще! Так, все сначала!» То есть он требовал максимальной отдачи, сразу же сделай все, что у тебя есть сегодня!
Впрочем, актерская версия «с шуткой» так и остается одной из версий. И не подкрепляется суждением профессионального режиссера, знавшего Юрия Петровича Любимова.
Андрей Левицкий: Высоцкий — человек с каким-то просто невероятной силы темпераментом. Когда темперамента много, его нужно сдерживать. Довольно часто у актера не получается это сделать самому. Вот для этого и нужен режиссер, который «привяжет к лопате» или придумает еще что-то. Это рабочий момент работы над спектаклем, а вовсе не показатель актерского мастерства или его отсутствия. Помню, когда мы репетировали «Макбета», я того же Александра Цуркана развернул спиной к зрителю и сказал: хочешь этот монолог кричать на надрыве — тогда бейся при этом в стену! После нескольких его попыток побиться о кирпичную стену — все встало на место. Я как режиссер понимал, что актерский темперамент Цуркана буквально захлестывает. Поэтому он теряет органичность в своей роли. Так что, когда говорят о том, что режиссерское «привязывание к лопате» или «направление в стенку» говорит о некоем слабом актерском даре, — это интерпретация непрофессионала. «Человек театра» так никогда не скажет!
Хотя с подобной интерпретацией согласны не только профессионалы, но и обычные почитатели актерского таланта Высоцкого. Ведь просто следуя формальной логике, многие из них делают примерно такой же вывод.
Александр Чистяков: Я считаю «привязывание к лопате» нормальным режиссерским процессом. Нужно очень любить актера, чтобы попытаться обуздать его экспрессивность, пусть и таким нестандартным образом. А не снять его, к примеру, с роли или вообще выгнать из театра. Кстати, не стоит забывать, что на роль Гамлета Любимов не делал дубляжа в актерах. Был заявлен только один Высоцкий. Он ставил спектакль под одного конкретного актера — делал на него одного свою «режиссерскую ставку»!
Ну, с этим вроде разобрались. Но как быть со зрительскими оценками? Слова «человеков театра», разумеется, более весомы в профессиональном плане, чем мнения рядовых театралов, дотошных зрителей. Но, с другой стороны, актер же играет не для коллег, не для критиков — а нацелен именно на зрителя. И если что-то идет «не так», то въедливое мнение откуда-то «с восьмого ряда партера» — гораздо ценнее, чем «солидарный» взгляд из-за кулис.
Марина Замотина: На мой взгляд, я застала худший период театрального творчества Высоцкого — конец 70-х годов. Никакого перевоплощения я у него абсолютно не видела. Наверное, это уже были те годы, когда он находился в сложных отношениях с жизнью. То ли это с алкоголем было связано, то ли с какой-то зависимостью от медицинских препаратов, но у меня складывалось такое ощущение, что сцена его просто тяготила. Совсем не чувствовалось, что он играет с удовольствием. Смотришь любой его фильм — все совершенно иначе. Я так люблю, например, его роль в «Сказе о том, как Царь Петр арапа женил»! Очень простенькое кино, ничего особенно в фильме нет — но смотреть можно от начала до конца, просто не отрываясь! И Высоцкий там прекрасно играет. Да и вообще: любой фильм с Высоцким, какой ни включи смотрю с большим удовольствием!
Ну, то есть это не некая «личная неприязнь», как можно было подумать. Просто Высоцкий — театральный актер как-то «не зашел», не запал Марине Замотиной в душу (в отличие от Высоцкого — киноактера).
Хотя эти две его ипостаси тесно связаны. Не раз выслушивал мнение, что в кино Высоцкий мало бы чего достиг, не попади он в крепкие и умелые режиссерские руки Любимова! Мол, «до Любимова» Высоцкий как актер еще «не совсем состоялся».
Илья Рубинштейн: Посмотрите фильм «Стряпуха» — у Высоцкого никаких актерских открытий там нет: абсолютно проходная, невыразительная роль. А затем он попадает в Театр на Таганке, в руки режиссера Любимова. Проходит всего два года, и выходит фильм «Служили два товарища». Там Высоцкий играет одну из своих лучших ролей! А ведь какой небольшой срок между этими двумя фильмами! Но эти две роли Высоцкого уже просто нельзя даже сравнивать!
Впрочем, пусть это мнение и профессионального актера, режиссера, сценариста — но всего лишь мнение. Некоторые собратья по театральному цеху придерживаются других взглядов.
Марина Замотина: Мой хороший знакомый актер Игорь Сыхра, недавно умерший, когда-то работал вместе с Высоцким в театре имени А. С. Пушкина. Это было начало 60-х годов. Так вот он отзывался о Высоцком как об очень своеобразном и одаренном актере. Каким он был уже тогда, работая в Пушкинском театре. Хотя Высоцкий совсем недолго там продержался. По рассказам Игоря, они с Высоцким в «Аленьком цветочке» друг за другом играли, находясь в сменных составах.
Хотя тот факт, что становление Высоцкого как актера прошло именно в чутких режиссерских руках Любимова, в наше время, пожалуй, уже не отрицает никто. Действительно, до начала работы в Театре на Таганке все киношные роли Высоцкого — исключительно эпизодические, «проходные» и маловыразительные.
Александр Цуркан: Насчет Высоцкого как актера я слышал многое от очень серьезных людей: от Александра Михайловича Вилькина, от Зинаиды Анатольевны Славиной. Они говорили, что Высоцкий поначалу был очень робок, скован, не было какой-то свободы в его игре. И Любимов его сначала тоже сильно теребил: поначалу как-то уж сильно он Высоцкого сдерживал! Юрий Петрович же был очень сильный, авторитарный человек: но если ты не ломался, то он начинал тебя уважать: мол, если ты такой же силы, то давай вместе пойдем!
Благо Любимову не удалось «сломать» Высоцкого, он стал не только отдавать ему дань за актерское дарование, но и по-особому относиться к его личности, считая уникальным поэтом!
Для тех читателей, кто «не очень в теме»: А. М. Вилькин — знаменитый театральный режиссер и педагог, народный артист РФ; З. А. Славина — народная артистка РСФСР, ведущая актриса Театра на Таганке, которая сыграла более полутора тысяч спектаклей.
Валерий Иванов-Таганский: С годами, понимая, насколько значима, насколько велика и объемна стала деятельность Высоцкого, Любимов начал все больше говорить о том, какой Володя замечательный поэт. И что он вырос за эти годы как артист. А главное — и к счастью обоих! — Любимов терпел и прощал Высоцкому очень многое, за что другие, давно бы потеряли место в труппе театра.
Вскоре, буквально за очень малый срок, Высоцкий стал не только одним из ведущих актеров, но и своеобразным «символом» Таганки. Таковым его стали считать не только зрители, но и коллеги из других театров.
Валерий Минаев: Я некоторое время работал секретарем парткома Историко-архивного института, на базе которого и был затем создан Российский государственный гуманитарный университет. У нас, в Свердловском районе столицы, имелось несколько театров, несколько вузов. И вот однажды я угодил в комиссию, созданную в районном комитете партии, которая рассматривала «поведение режиссера Григоровича». На него в партийные организации пожаловались некоторые солисты Большого театра. Суть претензий была в том, что у режиссера-постановщика наступил некий простой в творчестве, длившийся на тот момент уже несколько лет. Соответственно, это не способствовало творческой карьере пожаловавшихся артистов. Также были обвинения в том, что Григорович имеет любимчиков и не всех артистов труппы берет в гастрольные поездки за рубеж. Возглавлял данную райкомовскую комиссию прославленный режиссер Марк Захаров. Я хорошо запомнил его выступление на этой комиссии: есть талантливые люди, которым просто необходимо прощать гораздо больше, чем всем остальным! К ним неприменимы те критерии, что применяются для всех остальных. И комиссия, помню, единогласно встала на сторону Григоровича. Потому что именно благодаря ему и существовал балет Большого театра в то время! Именно он и был тем самым магнитом, что притягивал зрителей на постановки. Публика же шла целенаправленно «на Григоровича». Не случайно во время обсуждения тогда прозвучало — как пример, — что в Театре на Таганке таким магнитом безоговорочно является именно Владимир Высоцкий!
Как тут не отметить, что данный магнит имел просто невероятную мощность! Выражение «Попасть на Таганку» — превратилось даже в своеобразную поговорку. И означало что-то из той же серии, как и «Поступить учиться в МИМО» (то бишь в Московский институт международных отношений). Теоретически — можно, но вот что касается практики…
Геннадий Николаев: В Театр на Таганке было невозможно попасть не только советским гражданам, но даже иностранцам. Там возле театра дежурили по ночам, жгли костры, чтобы согреться — все ради того, чтобы поставить заветный крестик в списке живой очереди за билетом!
Марина Замотина: В тот период, в 70-е годы, Таганка была очень значимая, о ней в культурной среде очень много говорили. И Высоцкий воспринимался как важная составляющая часть этого прославленного театра. Например, многие литераторы из моего окружения буквально рвались на спектакли Таганки. Конечно, с большими проблемами туда попадали, потому что достать билет на их спектакль — это была действительно целая история! Обычно — просто безбожно переплачивали спекулянтам: литераторы в то время неплохо зарабатывали.
Причем магнит Высоцкого тянул к театру на Таганке не только зрителей, но и новых актеров. Некоторые из моих собеседников вспоминают, что на театральную стезю их подбил именно Высоцкий! Не лично, конечно — но так хотелось быть сопричастным к миру своего героя…
Илья Рубинштейн: По второму своему образованию я профессиональный актер. И на актерскую стезю я пришел именно благодаря Владимиру Семеновичу.
Иногда на данную стезю получалось ступить лишь через несколько лет. Но все равно — свет Высоцкого не давал погасить в душе стремление к сцене. Именно к сцене Таганки!
Андрей Левицкий: Закончив школу, я поехал поступать в некое «театральное училище при Театре на Таганке». Мне было тогда 16 лет, шел 1980 год. Но поехал я в Москву только под воздействием творческого гения Высоцкого. Я, наивный провинциальный мальчик, был твердо убежден: если есть училище при МХАТе, при Театре Вахтангова — то и при Театре на Таганке оно тоже просто обязано быть! Это же самый известный, самый лучший театр! Очень разочаровался, когда понял, что такого училища нет. А когда вскоре узнал, что Высоцкий умер, то у меня просто все оборвалось. И я уже дальше поступал в театральный вуз по инерции — без особого желания, без блеска в глазах.
С уходом Высоцкого из жизни — не только для нашего эксперта, но и для многих других — Таганка начала меркнуть. А когда в 1983 году и ее главный режиссер, Юрий Любимов, остался на Западе, отказавшись возвращаться в Москву, Таганка, как уверяют многие, совсем потеряла былой блеск.
Андрей Левицкий: Должно было пройти долгих десять лет, мне необходимо было прожить свой тяжелый отрезок жизни — и дождаться, когда вернется из эмиграции Юрий Любимов. Чтобы поступить в Щукинское училище на его курс — в студию, которая была набрана специально для Театра на Таганке. Мы и экзамены сдавали в Театре на Таганке, и учились потом в нем: у нас процентов восемьдесят занятий, даже теоретических, проходило именно там. И могу сказать, что тогда практически невозможно было попасть на этот курс: абитуриенты приезжали в три часа ночи и записывались в очередь — это только чтобы их прослушали. Некоторые лезли куда-то вверх по этой знаменитой красной кирпичной стене — в надежде потом просочиться на прослушивание откуда-то с третьего этажа. Это было просто какое-то безумие! А почему? Потому что мы шли поступать в живую Легенду, в некий удивительный миф. И сами хотели стать частью этого мифа! И огромной, если не главной составляющей этого мифа как раз и являлся Владимир Высоцкий. Он был его эмоциональной составляющей. Можно сказать, что все мы этот театр понимали именно через Высоцкого! И только гораздо позже — через Юрия Любимова.
По прошествии многих лет фигура Высоцкого как актера обрастала новыми мифами, становилась неким мерилом мощной творческой личности. Главное, что молодым артистам уже приходилось постоянно «подтягивать» себя до уровня Высоцкого. Работать на сцене так, чтобы быть достойным его памяти.
Андрей Левицкий: При мне Юрий Любимов выговаривал Александру Цуркану, когда тот смотрел на него исподлобья, недовольный каким-то решением режиссера. Любимов тогда совершенно ровным тоном произнес: «Саша, не нужно тут на меня скрипеть зубами. На меня не такие скрипели! Володя Высоцкий — и тот ничего не мог сделать!» Кстати, с Высоцким Любимов соотносил все и всегда. Мы, следующее поколение, пришли в Театр на Таганке — и часто слышали сравнения того или иного явления именно с Высоцким! Думаю, что для Любимова было очень важно, что Высоцкий — прежде всего великий поэт.
Не одно поколение высоцколюбов будет теперь благодарно режиссеру Любимову — за то, что поверил в талант Высоцкого и сделал на него, если хотите, основную свою режиссерскую ставку.
Александр Цуркан: Любимов доверял Высоцкому как личности, уважал его, ценил, можно даже сказать — обожал. Знал, что Высоцкий — как истинный мастер, как Микеланджело! — уберет лишнее из роли и сделает именно то, что нужно. Высоцкий был актер, блестяще владеющий формой и умеющий наполнить все энергией, содержанием на сцене. У Любимова ты должен каждую секунду жить. А на главной роли — ты просто все должен отдать! Любимов был безумно требовательным. Так был устроен мир Таганки — именно по этим законам: полная самоотдача, предельная искренность, безукоризненное владение профессией.
Максим Замшев: В театре Высоцкий, несомненно, сыграл очень многое. Любимов понимал, какое дарование перед ним. Может быть, он был не таким уж тонким актером, но вот этот его прямой порыв, человеческая энергетика, внутренняя сила — она и по сей день видна во всем, что он делал, в каждом жесте и движении.
…Вот то главное, что хотелось бы сказать, раскрывая тему, затронутую в этой главе. А все остальное — вопрос вкуса. Кому-то нравится взрывная волна актерской игры Высоцкого. Другому она не очень близка, потому как тяготеет к некой камерности, к неспешной гармонии. Но от этого незаурядный талант актера Владимира Высоцкого не станет менее значимым.
Сны про то, как выйду, как замок мой снимут,
Как мою гитару отдадут…
По воспоминаниям современников, обкатывал свои песни Высоцкий не на больших концертах, а в кругу друзей. Ведь все первые выступления барда относятся к кухонным посиделкам. Песни исполнялись исключительно для друзей и знакомых и не предназначались для широкого круга.
Лариса Лужина: Высоцкий к нам часто приходил домой, когда мы с мужем Лешей Чердыниным жили на улице Удальцова. Наша двухкомнатная квартирка располагалась на десятом, последнем этаже. Володя мог приехать и днем, и среди ночи. Помню, как он песни у нас пел. Как исполнял «Порвали парус» и «Спасите наши души!» Володя никогда не мог петь вполсилы. Он полностью выкладывался, даже если перед ним был не большой зал, а всего несколько человек сидело в комнате. Даже нам двоим с мужем — он пел «на разрыв аорты»! Если он что-то делал, то никогда не халтурил. Все было не просто так, между делом, а на предельно натянутом нерве. При этом каждая песня еще являлась и мастерски сыгранной в актерском плане!
Увы, всенародной известности у Высоцкого тогда еще не было. Поэтому и домашние выступления могли не вызывать восторгов у случайных слушателей.
Лариса Лужина: Помню, было лето — у нас лоджия открыта. А под нами жили две старушки, лет под семьдесят. И они не понимали, почему кто-то ночью орет благим матом. Они же тогда не знали про Высоцкого абсолютно ничего. Считали, что мы там просто выпиваем и буяним. И поэтому-то у нас там шум, гам, песни, крики. На меня даже подали заявление в товарищеский суд, в кооперативе. И меня потом осуждали, стыдили… Даже выговор вынесли какой-то. А я оправдывалась: никто не пьет, не буянит, не хулиганит — это просто актер, Володя Высоцкий, он всегда так надрывно поет.
Благо известность Высоцкого — особенно, после выхода фильма «Вертикаль» и первых пластинок с песнями оттуда — буквально свалилась на голову простому обывателю. Даже тому, кто до этого времени совершенно не интересовался жанром бардовской песни.
Лариса Лужина: Интересно, что потом прошло какое-то время — всего пару лет где-то — и Володя стал вдруг очень популярен: стал часто выступать с концертами, его магнитофонные записи везде ходили, пластиночки маленькие даже стали появляться. И эти две старушки уже сами ко мне приходили: спрашивали, нет ли у меня пластинки Володи Высоцкого.
Впрочем, утверждать, что массовые концерты Высоцкий стал давать именно после «Вертикали», не совсем верно. После фильма у него просто появилось для этого гораздо больше возможностей…
Как утверждают высоцковеды, первый концерт «для массового зрителя» Высоцкого состоялся еще до выхода фильма «Вертикаль» на широкие экраны. Было это в 1965 году, в Институте высокомолекулярных соединений Академии наук СССР, в кафе «Молекула», предназначенном исключительно для сотрудников института. Из-за этой «закрытости» нельзя назвать тот концерт публичным в привычном смысле слова. Да и песни тогда исполнялись соответствующие: «Их было восемь», «Штрафные батальоны», «Татуировка»… Неслучайно, по воспоминаниям присутствующих, в конце выступления даже прозвучал наивный вопрос от слушателя: «А правда, что вы сидели в тюрьме?» Слишком уж Высоцкий вжился, видимо, в создаваемые образы лагерников да сидельцев.
После роли бесстрашного романтика-альпиниста, воплощенной Высоцким на киноэкране, его концерты стали проходить с завидной регулярностью. Тем более что и в репертуаре заметно прибавилось правильных песен (тех, что не вызывали оторопь у начальства).
Константин Кедров: Первые выступления Высоцкого пошли в основном по закрытым Научно-исследовательским институтам. Они его к себе очень часто приглашали: в эти академические городки, в ядерные институты и так далее. А им разрешали, но не всегда: где-то запретят, где-то разрешат. Так со сталинских времен повелось: когда Берия стал «хватать» физиков, Сталин приказал: «Физиков не трогать! Они бомбу делают!» Поэтому такое к ядерщикам имелось послабление.
Нужно отметить, что бардовский жанр не был изобретением Владимира Высоцкого. Уже почти с десяток лет по стране гремели исполнители собственных песен из движения КСП (Клубов самодеятельной песни).
Валерий Минаев: Высоцкому повезло поймать особую волну, даже оседлать ее. Все-таки 60-е годы — это время, когда стали появляться неформальные исполнители-барды. Не думаю, что Высоцкий как-то специально пытался подстроится под эту новую волну. Скорее она стала для него родной, естественной — он нашел в ней свое место. Ему не нужно было под что-то подстраиваться: это была «его эпоха» — и он очень органично в нее вписался.
Правда, кеэспешники в те времена больше в абстрактную романтику ударились: бригантина — каравелла, пути — дороги, закаты — рассветы, горы — моря, пахучая лапа ели — чайка над пенной волной… Но и острая социальная тематика уже начинала осваиваться — в первую очередь, Александром Галичем.
Константин Кедров: У Галича, например, вообще не было концертов. Точнее, всего один случился — в 1968 году, в Новосибирске. Но все его тексты я в то время знал наизусть! Причем первые прочитал еще где-то аж в 1957 году! И вскоре мы уже в студенческой компании пели его песни под гитару. А с начала 60-х годов вся страна заучивала Галича. Люди для этого потом и магнитофоны начали покупать: чтобы можно было слушать записи. А иначе — зачем они были нужны? А потом пошла волна кеэспешная. Конечно, очень глубоко в народ это движение не пошло, но студенческая молодежь, а также интеллигенция — преимущественно инженерно-технические работники, итеэры — массово увлеклись движением КСП. Опять же власти никак все не могли свое отношение к этому явлению четко определить: то есть они как бы этого всего и не хотели, но в то же время поняли, что бороться невозможно. Ведь буквально миллионы людей стали уходить в лес, собираться у костра и петь песни под гитару.
Вряд ли движение КСП можно было назвать образцом контркультуры, открыто противопоставляющей себя официальной. Но с тем, что это была своеобразная субкультура в социалистическом обществе — едва ли можно спорить.
Константин Кедров: Это была совершенно особая, независимая от официальной, культура: магнитофонная и гитарная. Я же помню, как адепты Клубов самодеятельной песни уходили в лес с палатками и даже с этими магнитофонами тяжелыми. Например, помню такой магнитофон: «Астра» назывался. Ничего, тащили — вместе с котелками, топорами да лопатами. Подключали потом к машине, к «Жигулям». И сидели у костра, слушали. То сами побренчат что-то на гитаре, то пленку кого-то из именитых бардов запустят.
Стоит отметить, что многие барды того времени старательно избегали острой социальной проблематики. Не хотели подвергнуться жесткому прессингу со стороны карательных органов государства. Ведь на слуху была расправа с Галичем, попавшим под идеологический пресс уже в начале 1968 года. Сначала разгромные статьи, затем последовательное исключение из Союза писателей, Союза кинематографистов, Литфонда (комфортных кормушек для народной интеллигенции советских времен). Наконец, эмиграция и запрет на всей территории Страны Советов ранее изданных его произведений.
Высоцкий прочно занял нишу Галича, хотя его песни и не являлись столь вызывающе политически провокационными, но при этом исполнение и подача песен на социальную тематику у Высоцкого были гораздо более высокого уровня.
Сергей Нырков: Если сравнивать Галича с Высоцким, то сравнение будет явно не в пользу первого. Высоцкий был талантливым актером, а Галич им не был. Поэтому и артистизма у Галича в песнях — ноль. К тому же он очень плохо играл на гитаре, у не было практически никакого музыкального слуха: человек угрюмо начитывал стихи под гитару, которая, к тому же, была просто ужасная. Хотя у Галича тоже были очень интересные, именно в социальном плане, тексты. Высоцкий, несомненно, слышал песни Галича, как и все: на магнитофонных записях, зачастую — на чужих кухнях. Конечно, определенное влияние Галич на Высоцкого оказал, но Владимир Семенович все сделал очень по-своему, ничего ни у кого не заимствуя.
При желании, можно найти много предтеч его творчества. Высоцкий и не скрывал, что многое воспринял от своих предшественников. Но скорее не манеру исполнения, а именно отношение к собственному творчеству и к зрителям.
Сергей Жильцов: Бардовский жанр существовал задолго до Высоцкого. Тут и Франсуа Вийона можно вспомнить, и Вертинского. Высоцкий всегда называл Окуджаву своим духовным отцом в этом смысле, а своим кумиром — Марка Бернеса: тот относился к текстам предельно серьезно, в отличие от многих эстрадных певцов, что Высоцкому очень импонировало. Ведь и сам Владимир Семенович всегда относился к песенным текстам более чем серьезно.
Выстраивание Высоцким алгоритма своих собственных концертов — особая тема. Тут он действительно ни на кого не был похож! Манера исполнения Высоцкого не имела аналогов. Более того, породила целый сонм подражателей и продолжателей.
Лев Черняк: Есть очень много рассказов об особой «гипнотической силе» Высоцкого во время исполнения песен. Когда человек, впервые попавший на его концерт, послушав его в живую, в корне менял представление о личности Высоцкого в лучшую сторону. Это, естественно, не умаляет поэтическую неординарность Высоцкого — необычную «обычность», которой он завоевывал еще бо́льшую популярность.
Хотя тут и нет однозначного мнения. Кто-то считает, что Высоцкий-исполнитель очень помогал Высоцкому-поэту. И обратная связь со зрителем, и отточенность формулировок, и изящность строк — все видно сразу: «попал в десятку» или нет. Другие уверены, что Высоцкий-поэт становился зависим от сиюминутной зрительской реакции. И потому должен был регулярно «наступать на горло собственной песне (почти по Маяковскому!) — в угоду изменчивой конъюнктуре.
Андрей Добрынин: Это были концерты, на которых народу преподносились произведения разного уровня, но все концерты проходили «на ура» за счет личного таланта Высоцкого. Давайте с уважением вспомним, что у него не было подсветок, каких-то шоу-групп, полуголых девок в перьях. Он был вообще один на голой сцене: все было предельно лаконично — и такой успех! С одной стороны, все это прекрасно: да, человек, приходивший на вечер Высоцкого, конечно, получал свою долю драйва! Получал, наверное, даже больше, чем рассчитывал. Но Высоцкому, как поэту это явно не на пользу шло: он видел, что самый большой успех у публики имеют такие вещи, которые, наверное, вообще лучше бы и не писать. То бишь весьма незатейливые, с обычным бытовым юмором. Вроде как «пипл схавает» — значит, давай-ка я еще нечто подобное напишу! Я специально еще раз очень внимательно перелистал том Высоцкого — там есть просто пустые вещи: даже непонятно, для чего они были написаны! Ясно, что автор может утешать себя: сейчас нужно что попроще. А вот, мол, в будущем — конечно, напишу уже что-нибудь более интересное! Но это вечное «будущее» — когда оно наступит?
То, что Высоцкому порой приходилось сочинять песни на злобу дня (так же, как и откровенно на потребу публике), отмечают довольно часто. Все-таки концертный жанр — тот, который заботливо выстроил под себя Высоцкий, — это именно зрелищный, зрительско-центрированный жанр. Это не камерное чтение салонных виршей для высоколобых эстетов, где желательно возвещать некие абстрактные вечные ценности. Массовый зритель Высоцкого должен узнавать в его песнях себя и страну. Поэтому и менялась редакция у песен. Если текст становился туманным, повествующим о том, что уже порядком подзабыто, — автор переиначивал песню.
Сергей Жильцов: Некоторые песни Высоцкого становятся через какое-то время малопонятными. В том смысле, что были написаны на злобу дня: как говорится, «утром — в газете, вечером — в куплете». А что-то уже становится историей. Простой пример — это песенка «О слухах»: когда-то там был куплет о том, что «отменили даже воинский парад». А воинский парад отменили 1 мая 1969 года. Вот Высоцкий об этом и поет. Но в поздних концертных выступлениях он уже не исполняет этот кусок, потому что слушатели уже и не помнят, о чем идет речь, — много времени прошло с того события.
Социальная тематика — это не любовная лирика, где плачущая свечка или томный вздох в ночи могут благополучно гулять по текстам целые столетия, нисколько не теряя актуальности. Тут — все очень быстро меняется. Если какие-то реалии не находятся на острие общественного внимания, то о них просто забывают.
Сергей Жильцов: Можно вспомнить песню «Жертва телевидения», где Высоцкий сначала пел «С Мюллером я на короткой ноге». Но когда он это писал, кто такой Мюллер — было понятно. Это в те годы был очень известный футболист из ФРГ. Но когда в 1973-м вышел фильм «Семнадцать мгновений весны», люди стали ассоциировать героя песни с одним из действующих лиц фильма, руководителем гестапо. И, чтобы не объяснять каждый раз, о каком именно Мюллере идет речь, Высоцкий просто этот кусок убрал. Когда он написал песню «Лекция о международном положении», сначала пел: «Уйдет вдова Онасисса, Жаки. Я буду мил и смел с миллионершами. Вы дайте только волю, мужики». Но большинство слушателей и тогда-то особенно не знали эту «Жаки», а в восьмидесятом — так и совсем забыли. Поэтому Высоцкий стал заканчивать песню на два куплета раньше. И не раз так было: какие-то злободневные вещи он переставал исполнять, потому что видел непонимание в глазах зрителей — осознавал: что-то уже устарело.
Зрительский интерес — вещь двоякая. С одной стороны, именно зритель, а не критик или искусствовед определяет то, что называют популярностью, востребованностью, актуальностью. С другой стороны, излишняя погоня за всем этими категориями может сильно ограничивать автора как в творческом плане, так и в выборе средств выражения. Ведь когда зритель пришел с активным требованием «сделайте мне красиво!», то особого маневра у автора уже и не остается. Если, конечно, он хочет удержать этого зрителя.
Андрей Добрынин: Я входил в Орден куртуазных маньеристов, который гремел в 90-х годах. Мы собирали такие аудитории, которые, наверное, не снились никому: ни тогда, ни теперь. Обычным делом у нас был набитый битком Большой зал Центрального Дома литераторов — 550 человек. Вход — исключительно платный. Мы целых два года подряд — причем каждый месяц! — большую аудиторию в Политехническом музее собирали. Шестидесятники хвалились тем, что они, мол, ее тоже собирали! Но они-то ее собирали всего несколько раз и со свободным входом! А мы — два года подряд, причем за деньги! Я хочу сказать, что как раз мне эта проблема — влияния зрелищности, коммерции на творчество — очень близка.
И тут мы выходим еще на один пласт, который вызывает полемику у ценителей творчества Высоцкого и тех, кому оно явно несимпатично. Довольно распространено такое утверждение: Высоцкий-де просто стриг бабло, зарабатывал деньги на невзыскательном слушателе. Потому, мол, и все творчество у него было заточено именно под коммерческую составляющую. Так ли это? Возможно, совсем сбрасывать со счетов влияние финансовой успешности не стоит. Но заявлять, что оно было определяющим?.. Для этого нужно уж очень не любить и не знать творческое наследие Высоцкого!
Андрей Добрынин: Что греха таить, Высоцкий был коммерческим проектом уже в начале 70-х годов. Причем весьма коммерческим: на нем грели руки уже тогда! Да и сам он был заработками не обижен. Я могу говорить тут как эксперт: в Ордене куртуазных маньеристов мы всегда старались поэзию отделять от зрелищности, всегда следили именно за поэтической стороной своих произведений. В том смысле, что отделяли стихи, которые можно было читать именно знатокам, ценителям поэзии. А не людям, что приходят просто посмеяться, получить заряд энергии, — это лишь одна часть аудитории, пусть даже и самая большая. Но мы также хотели выступать именно перед знатоками и настоящими ценителями поэзии, поднаторевшими в мировой культуре, чтобы они могли понять какие-то наши ассоциации и задумки. Часто у нас это получалось. И все-таки, даже при такой нацеленности на знатоков — должен откровенно признаться, что удавалось нам это не всегда. Потому что мы все равно держали в голове все эти овации, эти деньги за билеты. Куда же это денешь: это все равно давит, оказывает влияние, определяет очень многое в выступлениях! И уже у себя, например, я вижу стихи, созданные явно под прессом всего этого. Мне не стыдно за эти стихи, они достаточно профессионально написаны… Но, тем не менее, лучше бы, наверное, я их не писал вообще. И у многих моих товарищей была такая же история.
Эксперт и не скрывает, что не является почитателем таланта Высоцкого. Но при этом отдает дань мастерству Владимира Семеновича — как барда, как шансонье… Как шоумена, наконец.
Андрей Добрынин: Надо сказать, что Высоцкий был не только поэтом — он был выдающимся шансонье. Как шансонье он был действительно велик. Песенные тексты у него были и впрямь неплохие. Я бы даже отметил, что у большинства шансонье всего мира тексты гораздо хуже, чем у Высоцкого. Так вот, Высоцкий брал свой неплохой текст — и выдавал зрителю на самом высоком градусе. Это был феноменальный драйв: он умел создать такой накал, что от самых незатейливых острот — вроде «выпитого Бермудского треугольника» — люди ржали, как стадо лошадей. И только потом начинали задумываться: а над чем смеялись-то, собственно говоря?
Тема коммерческой успешности как определяющего фактора в творчестве поставлена уже давно. И Высоцкий — далеко не первый, к кому предъявлялись подобные претензии.
Не думаю, что можно осуждать человека за то, что он честно, своим трудом и талантом зарабатывает деньги. Хотя упрямые адепты некого чистого искусства считают это чем-то чуть ли не постыдным для творца! Мол, как можно примешивать к вечному какую-то меркантильную составляющую. В большинстве случаев подобную позицию именуют ханжеством.
Михаил Айвазян: Как актер Высоцкий получал довольно небольшую зарплату в театре. Он же не был ни заслуженными, ни народным. Поэтому основные деньги он зарабатывал исключительно за счет концертов. Он ездил по всей стране, его много куда приглашали. Был специальный человек около него, который этим всем занимался: собственный директор-администратор, что договаривался о платных выступлениях и затем организовывал гастроли.
В артистической и литературной среде даже бытует устойчивое мнение, что именно Владимир Высоцкий первым в Советском Союзе стал специально заниматься организацией собственных гастролей. Возможно, просто не было другого такого артиста, неофициальные концерты которого готовы были организовывать практически во всех уголках бывшего СССР. А возможно, это характеризует и самого Владимира Семеновича. Особые черты в его характере: готовность к риску, отсутствие страха перед переменами. А также, разумеется, веру в свои силы, в свою Музу и в свою Счастливую Планиду. Плюс к этому — деловитость и практичность, в хорошем смысле.
Михаил Айвазян: До того как Высоцкий первым в СССР решил воспользоваться услугами теневого концертного директора, эту работу брали на себя Бюро пропаганды, что были созданы в то время при всех творческих союзах. Например, у литераторов имелось замечательное Бюро пропаганды художественной литературы, что частенько устраивало писателям разного рода выступления. Важно, что за это платили — по тем временам неплохо. Скажем, двадцать пять рублей за лекцию могли заплатить. Для многих литераторов, не отличающихся творческим трудолюбием, это было неплохим подспорьем. И все представители творческой интеллигенции этим пользовались. И актеры, и те же режиссеры — у них была своя структура: Бюро пропаганды советского киноискусства. И всех, в общем-то, подобное положение дел устраивало. Но вот впервые отправился в свободное плавание именно Владимир Семенович Высоцкий. У него появился личный директор, личный администратор, который стал заниматься его пиаром, концертами. И стал возить известного барда по всей стране. Таким образом Высоцкий очень большие деньги начал зарабатывать. Пусть и полулегальные — что ни для кого не было секретом, — но на это смотрели сквозь пальцы.
Впрочем, бард-бизнес не был таким уж безоблачным. Например, его омрачали регулярный прессинг со стороны правоохранительных структур. И не столько в сторону самого Высоцкого, сколько по отношению к его оборотистым концертным директорам.
Андрей Добрынин: Хорошо известны факты про посадки концертных администраторов Высоцкого. Думаю, абсолютно точно было за что, по законам того времени. Они же все мыслимые финансовые законы, действующие тогда, нарушали. Но администраторам тоже ведь надо было соображать: то, что Высоцкого опекают, крышуют, вовсе не значит, что и их будут опекать. Могла и голова закружиться от финансовых успехов. Ведь в большом научном центре в актовый зал тысячи две народу влезало! Пусть даже всего по три рубля за вход — это стоимость автомобиля «Жигули» за один вечер!
Ну что же деньги и правда неплохие! И могли дать Владимиру Семеновичу ощущение определенной финансовой независимости: не нужно заискивающе заглядывать режиссерам в глаза на кинопробах. (Ох уж эти издержки актерской профессии!)
Хотя финансовая сторона едва ли являлась доминирующим стимулом. Многие актеры, певцы, писатели, режиссеры — список можно продолжить — уверяют, что при встрече со зрителем возникает особое состояние, что просто настоятельно необходимо для дальнейшего творчества. Мол, без него творческое вдохновение как-то мельчает и понемногу испаряется.
Геннадий Норд: Я даю концерты не для денег. Могу петь и бесплатно: финансовая сторона — это далеко не главное. И для меня, и для многих моих коллег по бардовскому цеху крайне важен тот кураж, что возникает при живом общении со зрителями. А возникает он от многих факторов. Но главное — как публика тебя встречает. После самой первой песни тебе начинают аплодировать, хлопать, и ты заводишься. И все — ты поймал струю! Например, помню, дело было в Самаре. Там на Новый год собираются все местные артисты, делают сабантуй. Меня туда привезли за три часа до поезда. Просто негде было пересидеть. Они уже были немножко поддатые, а я сказал, что не стану пить перед поездом. А затем поймал слово какое-то или фразу — и ответил стишком. Затем ответил вторым, третьим — и все, отдельные разговоры прекратились, все слушали только меня. И два часа я был примой, центром внимания. Я вышел оттуда — у меня словно крылья за спиной выросли. Такой восторг меня обуял! Вот что значит: «поймать кураж». И обратный пример. Мы с Риммой Казаковой выступали много по «детским садикам» в Америке. Там так называют учреждения для стариков. Их привозят утром в определенное место, где есть зал, столовая, врачи. Аналог нашего дома престарелых, только однодневный: развлекают, устраивают экскурсии — а вечером всех увозят обратно в семьи. Я в Бостоне выступал именно в таком. Огромный зал, на 800 человек. Так я целых два часа буквально себя выкручивал, из кожи лез, полностью выкладывался — но так и не услышал ни одного хлопка. Старики эти, среди которых было много русскоязычных, сидели молча, неподвижно. Причем самому младшему слушателю было около семидесяти пяти лет, а старшим — под сто! Но я так и не смог их расшевелить, как зрителей. Это единственный случай в моей практике, в моей жизни. Я потом три дня просто лежал пластом, не мог даже встать: совершенно без сил, просто в жуткой депрессии. Ничего не хотелось больше — ни петь, ни сочинять, ни даже говорить с кем-то! Они из меня выжали все соки. Какой там кураж можно было поймать?
Высоцкому, уверен, повезло. На своих концертах он мог вволю наловить того самого куража, о котором так восторженно рассказывает Геннадий Норд. Концерты Высоцкого — это не только неизменный аншлаг, но еще и неизменный успех. Они становились не просто важным, но основным культурным событием во всех городах, где проходили.
Владимир Родионов: Казань, Ташкент, Харьков, Белгород, Сумы, Череповец — эти города запомнились нашими совместными гастролями с Владимиром Высоцким на концертах в 1977–1978 годах. Запомнились глаза людей — на всех концертах, без исключения, во всех городах — безумно-восхищенные, если можно так выразиться. На видеозаписях, которые сохранились с тех лет таких глаз, увы, нет. Но я-то их хорошо запомнил!
Столь колоссальный успех (в том числе и чисто коммерческий, что скрывать) не мог не радовать ни самого Высоцкого, ни его неформальных импресарио, занимавшихся организацией гастролей. Неслучайно существуют многочисленные свидетельства, что Высоцкий всерьез обдумывал предложение значительно сократить (или даже прекратить вообще) всю творческую деятельность — кино, театр — кроме концертной.
Сергей Жильцов: Как раз к 1977 году к театру, кино, друзьям и личным делам прибавились еще и многочисленные гастроли. И Высоцкому просто предложили: «Завязывай с театром, уходи. Мы тебе будем устраивать гастроли по Союзу — ты будешь иметь за неделю столько, сколько ты зарабатываешь в театре за год!» Из театра он не ушел, но стал везде ездить. Конечно, там и левые концерты, и какие-то паленые билеты. Но тогда это было обычным делом: со всеми так было — с Пугачевой, с Толкуновой, с Кобзоном. Интересен факт: когда концерты других исполнителей вдруг срывались — потому что билеты не смогли распродать — срочно вызывали Высоцкого. Как, например, в Ярославль, где группа Стаса Намина не смогла заполнить зал. Он там выступал, чтобы прикрыть коллег — собрать зрителей и кассу.
Есть такое мнение: театральный актер не может жить без театра. Соответственно, киноактер — без съемок. Вот поэтому он так сильно и зависит от худсоветов, от режиссеров. Они, мол, решают, состоится творческая реализация актера или нет. Высоцкий, имея сильный характер и ярко выраженное творческое достоинство, добился для себя независимости. Он мог при желании определять собственную творческую судьбу исключительно самостоятельно. Да, его могли, теоретически, лишить и театра, и кино… Но тот особый сценический жанр, концерт Высоцкого, созданный им, забрать не мог никто.
Илья Рубинштейн: Владимиру Семеновичу всегда было чем заниматься. Ведь самое страшное для писателя — отсутствие публикаций. Для актера — когда тебя не приглашают на роли. Для режиссера — когда не дают осуществлять постановки. А Высоцкий изобрел для себя такой жанр, который позволял всегда быть предельно востребованным зрителями и слушателями.
Такая огромная востребованность предполагает особый разговор. Только лишь на эту тему, уверен, можно издать обширный многотомник исследований! Она порой принимала просто какие-то невероятные, совершенно фантастические формы!
Владимир Крупин: Слава Высоцкого как автора песен была повсеместной! Мне рассказывали друзья из Набережных Челнов: когда он был на гастролях в их городе, то из каждого окна звучал его голос: народ специально включал магнитофонные записи и ставил динамики у раскрытых окон. Все знали, что он приехал. И думали: а вдруг он мимо будет проходить? Вот таким образом хотели сделать ему приятное. И Высоцкий действительно прошелся по улицам города — услышал это все и очень удивился.
Григорий Потоцкий: Это было во времена моей молодости, Высоцкий приезжал с концертами в Одессу. Но я не смог попасть на его выступления, хотя и безумно этого хотел: желающих было гораздо больше, чем мест в зале. Всеми правдами и неправдами народ стремился просочиться в зал! Творчество Высоцкого мне бесконечно нравилось. И практически всем моим знакомым: еще при его жизни многие люди были восторженными поклонниками Высоцкого!
Сожаления о том, что жил, мол, в эпоху Высоцкого, но так и не попал на его концерт, — встречаются часто. Да, магнитофонные пленки, да, клипы-ролики (пусть и много позже)… Но непосредственный концерт Высоцкого, живая энергия его голоса — это нечто большее!
Дмитрий Дарин: Я очень жалею, что мне ни разу не удалось побывать на концерте Высоцкого. Когда он ушел из жизни, я был еще школьником. Кто же в школьные годы думает о том, что кто-то из кумиров может покинуть эту землю? Вся страна в годы моего детства говорила на языке Высоцкого! И сейчас, даже спустя десятилетия, народ все равно — пусть не особо вдумываясь — воспринимает, чувствует строки, зачастую даже не зная, кто их автор. Это относится и к Есенину. Но к Высоцкому — все-таки больше. Он как-то ближе в памяти народной. Поэт не может считаться до конца поэтом в России, если он не растворен в генетической памяти своего народа. Высоцкий в ней растворился. И Есенин растворился. Пусть их и не все любят, пусть кто-то даже клянет или относится пренебрежительно. Но и те, кто не любят его творчество, волей-неволей вдруг что-то вспомнят или используют созданные им образы.
Магнитофонные записи — особая тема. Это сейчас уже в порядке вещей: гастроли для продвижения нового песенного альбома. Или наоборот: широкая ротация на радио и телевидении, концертная деятельность — во имя раскрутки нового диска. Чтобы раскупали…
Во времена СССР обо всех этих пиар-ходах мало кто слышал. И тем удивительнее, что авторы-исполнители (пусть и далеко не все) всерьез были озабочены популяризацией своего творчества. Как бы сейчас назвали — раскруткой.
Михаил Айвазян: Галич не очень стремился распространять свои песни, а вот Булат Окуджава — как раз наоборот. Он был за то, чтобы все время записывать свои песни на магнитофон. И затем их широко распространяли в народе. Сейчас бы сказали, что он активно занимался самопиаром. Вслед за ним и Владимир Высоцкий быстро сообразил, что широкое распространение магнитофонных бобин с записями собственных песен создает очень неплохую творческую репутацию.
Инициатором создания первых магнитофонных записей был не сам Владимир Семенович, а его дядя, Алексей Владимирович Высоцкий. Причем вопрос о широком распространении тогда еще не ставился. Пленки писались своими и для своих. Практически только для близких родственников и друзей.
Ирэна Высоцкая: В качестве оригинала ранних песен Володи была одна-единственная большая бобина, что записал мой папа. У моего брата Александра — он старше меня на восемь лет — имелась первая копия, и у дяди Яши Гольденберга, замечательного папиного друга, тоже была. А потом, уже с этих копий, многие родственники и знакомые переписывали что-то себе, обменивались ими.
Неудивительно, что и первыми поклонниками песен Высоцкого также становились родственники и знакомые. Именно их реакция и дала возможность молодому автору Володе Высоцкому поверить в себя. А также получить столь необходимую обратную связь со слушателями.
Ирэна Высоцкая: Мы переехали в Москву в 1959 году. Папа тогда приносил со студии магнитофоны — «Урал» или «Романтик» — и записывал Вову. И еще до начала популярности Володи приезжала бабушка, слушала эти записи. И ей страшно все нравилось, особенно песня «Я ударил ее, птицу белую, — закипела горячая кровь…». Понимаете, до всенародной популярности — и папе, и бабушке очень нравилось исполнение Володей своих песен!
Сейчас можно часто услышать, что именно Высоцкий стал первым неформальным идейным лидером в социуме, предвосхитив всех блогеров-миллионников, что в эпоху интернета уверенно завоевывают себе сторонников и почитателей. Только тогда аналогом личного блога — где можно выдавать заждавшимся слушателям свои суждения и выражать мнения, альтернативные официальным СМИ, — являлась магнитофонная пленка. И счастливые обладатели свободного голоса и свободного взгляда на мир, воплощенного в песнях Высоцкого активно обменивались магнитофонными катушками и кассетами: записывали и перезаписывали его концертные выступления.
Александр Нотин: Высоцкий был для власти чрезвычайно неудобен, потому что являлся таким вот всесоюзным блогером — в те времена, когда еще не было интернета. Думаю, что он в какой-то мере, стал чуть ли не предтечей всех нынешних блогеров. Тогда же был совершенно другой способ распространения информации. Это магнитные пленки, которые, кстати, слушали и Андропов, и Брежнев, и все сильные мира сего — но только не афишируя, втихаря. Магнитофонные записи разлетались мгновенно по всей стране. Эта невероятная популярность сыграла с Высоцким по-своему злую шутку. Потому что у него, в отличие от современных блогеров, популярность была живая, то есть его любили, живые люди и реально ходили на его концерты, и реально носили его на руках. Я не думаю, что какой-нибудь нынешний блогер с миллионной аудиторией может достичь такого. Сегодня очень много виртуального, а тогда все было реально. Все шло от сердца к сердцу.
А в результате — создавался не только широкий социальный слой горячих поклонников песен Высоцкого, но и целая мировоззренческая система, отличная от официально признанной. Магнитофонный мир Высоцкого был своеобразной альтернативой идейной атмосфере советской действительности. Так же, как радиостанция «Голос Америки», фильмы Голливуда в любительском переводе, дореволюционные издания поэта Николая Гумилева и философа Фридриха Ницше, книги Николая Бердяева, выпущенные на русском языке парижским издательством «ИМКА-пресс», ксерокопии с «Архипелагом Гулаг» или «Агни-йогой» Рерихов.
Дмитрий Дарин: Наше поколение — поколение Высоцкого — может любое явление объяснить его языком. Да и не только наше поколение! Ведь в каждом поколении — одни и те же проблемы практически, одна и та же несправедливость. Мы можем цитатами из Владимира Семеновича объяснить буквально все: от чиновников до бандитского беспредела. От цензуры до поножовщины пьяной. Высоцкий очень емко, очень метко, предельно точно описал жизнь в России — причем на много лет вперед! Лучше, чем он, и не скажешь. Например, одна только фраза «Вы тоже пострадавшие, а значит, обрусевшие» — и можно не читать всего Ивана Ильина или Алексея Лосева. В одной фразе сконцентрирована философия русской идентичности! Эти слова нельзя придумать — их можно только родить!
…По прошествии стольких лет — все-таки уже четыре десятилетия прошло с момента последнего концерта, данного великим бардом за девять дней до своего ухода из жизни. — изменилось очень многое. Выросло уже не одно новое поколение, для которых «концерт Высоцкого» является уже совершенно абстрактным понятием.
Считается, что общее число посетивших концерты Высоцкого, больше полумиллиона! И это при том, что в той же Москве ни одного официального концерта (с анонсами в прессе, афишами и открытой продажей билетов в кассах) у него так и не случилось. Они все проходили полулегально: в закрытых НИИ, в вузах или на различных предприятиях.
А еще множество концертов шли в совершенно в экзотических местах. Трудно удержаться, чтобы не привести слова самого Высоцкого, сказанные в одном из интервью:
Для него действительно не имело значения — где петь. Главное, чтобы вокруг были те зрители и слушатели, кому необходимы его песни.
Увы, коллекционеры с горечью констатируют, что не осталось ни одной полной видеосъемки сольных концертов Высоцкого — лишь магнитофонные записи. Но, слава богу, еще живы многие, кому посчастливилось присутствовать на этих концертах. Видеть выступления легендарного барда вживую и прочувствовать на себе эту удивительную магию слова, голоса и музыки, именуемую «Владимир Семенович Высоцкий».
Поэты ходят пятками по лезвию ножа
И режут в кровь свои босые души…
В процессе работы над книгой лично для меня самым парадоксальным открытием стал тот факт, что многие литераторы наотрез отказывались обсуждать поэтическое творчество Высоцкого. Причем главным аргументом было что-то вроде: «Ой, ну я вас умоляю: какой Высоцкий поэт? Увольте-с!» Так я «потерял» нескольких экспертов, на мнение которых очень рассчитывал.
Те же литераторы, кто согласился поговорить о достоинствах поэтических произведений Высоцкого, порой также были крайне сдержанны в похвалах.
Андрей Добрынин: Я не хотел быть голословным в своей оценке: достал с верхней полки книгу Высоцкого, все внимательно просмотрел и заметил, что мне вряд ли захочется когда-то это все перечитывать. Хотя поэтический потенциал у Высоцкого был хороший — просто ему, видимо, что-то помешало дорасти до своего природного уровня, который задан был его врожденной одаренностью.
А многие из тех, кто согласился высказать свое отношение, были еще более категоричны.
Сергей Соколкин: Одно дело, как песни слушаются, когда их поют, а другое дело — читать эти тексты с листа, как стихи. Почитайте вещи Высоцкого с листа. Почти все его вещи — это не стихи. Он не был поэтом в прямом смысле. Рифмы порой просто ужасные. У него и восприятие мира было в поэтическом плане малоубедительным. Порвать на себе рубаху, проорать, что «все не так, ребята» — вот тут да: он мог быть крайне убедительным!
Это наиболее распространенная позиция, которую я выслушал не раз. Словосочетание «читать с листа» обыгрывалось множество раз, лишь с небольшими вариациями. И подобная позиция, как оказалось, вызывает недоумение не только у меня.
Дмитрий Дарин: Я часто сталкивался с тем, что якобы Высоцкий о чем-то истошно кричит, но его авторские песни без гитары — с листа, как стихи — воспринимать просто нельзя. Я не понимаю людей, кто утверждает подобное!
Но «подобное» утверждают довольно часто. Особо при этом не стараясь «быть понятыми всеми». Например, вот что говорит по этому поводу один широко известный среди высоцковедов критик.
Станислав Куняев: Поэтом великой книжной культуры Высоцкий никогда не был. Я, по крайней мере, не слышал, чтобы актеры, чтецы-декламаторы или его горячие поклонники именно читали наизусть или с листа его стихи. И сам он их никогда не читал. Только пел, а вернее — исполнял. Вкладывая в исполнение свой незаурядный актерский талант. Без его особенного голоса, без гитары, без его артистизма — эти стихи умирают, засыхают, обнаруживая все свои изъяны. Вот почему даже его друзья — Окуджава, Вознесенский, Евтушенко и другие — не считали Высоцкого поэтом в общепринятом смысле слова и не давали ему рекомендаций для вступления в Союз писателей СССР.
Кстати, неслучайно Куняев привел здесь слова о Союзе писателей — об этом упоминали многие мои собеседники. И все в контексте: «Высоцкий-де просил, но ему-де не давали!»
Валерий Хатюшин: Любить простого человека — не алкаша, не психа, над которым можно поерничать, — Высоцкий не умел и, видимо, не хотел: такой любви в его стихах и песнях мы не видим. А ведь именно этим — любовью к простому русскому человеку — отличаются наши лучшие поэты. И даже поэты так называемого «либерального толка» — Вознесенский, Евтушенко, Окуджава, Ахмадулина — это понимали. Они не признавали в нем своего собрата, то есть серьезного поэта. Если и не равного себе по уровню, то хотя бы сопоставимого! На Высоцкого они смотрели как на дилетанта в поэзии. И вовсе не случайно не давали ему рекомендацию в Союз писателей, хотя он и обращался с этой просьбой.
При этом как тут не отметить, что в Московской городской организации Союза писателей России, например, в настоящий момент состоят две тысячи семьсот человек. В благословенные «застойные» времена насчитывалось немногим меньше: полторы тысячи. Даже умозрительно допустить, что все члены оного творческого союза являлись и являются талантливыми Литераторами, — поэтами и прозаиками в полном смысле этого слова — как-то язык не поворачивается…
Дмитрий Дарин: Высоцкий с трудом мирился с тем, что его как поэта — совсем не воспринимали. В Союз писателей, например, так и не приняли, шли издевательские статьи в «Известиях» — дескать, «о чем поет Высоцкий?» Представьте, как это было колко, насколько унизительно для поэта, любимого народом? При этом тысячи стихотворцев были приняты в то время в Союз писателей, но были абсолютно забыты еще при жизни и воспринимались лишь узким кругом.
И тем не менее Высоцкий, по свидетельству современников, производил разведку боем, выведывая, как бы вступить в столь желанную организацию.
Константин Кедров: Поразительно, но Высоцкий очень хотел быть профессиональным писателем. Он же буквально рвался в Союз писателей! Андрей Вознесенский мне рассказывал, как Владимир Семенович к нему с елкой завалился на Новый год. И расспрашивал: как ему в Союз писателей вступить, как напечататься, как издать свои сборники? Правда, ничем так дело не закончилось: выпили, закусили… И Высоцкий ушел. Хотя, по словам Вознесенского, он очень хотел в большую литературу, хотел официального признания поэтического.
Удивительно, что этого эфемерного официального признания среди так называемого профессионального литературного сообщества хотел не только Высоцкий, но и, например, другие поэты-песенники, произведения которых знала вся страна. Едва ли присутствовал в списочном составе Союза писателей тех времен хотя бы с десяток поэтов, строчки которых мог процитировать по памяти обычный советский гражданин. Но при этом даже чисто гипотетически трудно было найти такого человека в СССР, кто бы не мог процитировать на память куплеты популярных песен Высоцкого. Увы, это ничего не решало.
Константин Кедров: А вообще с Вознесенским я не раз обсуждал личность Высоцкого. И мы сходились с ним на том, что Владимир Высоцкий — очень интересная, яркая личность, но он не поэт. Да, он — мастер слова, песенник. Был же еще, скажем, песенник Николай Добронравов — лауреат Государственной премии, орденоносец. Так его тоже не приняли в Союз писателей. Хотя он тоже очень рвался. Песни при этом сочинял замечательные, вместе со своей женой, Александрой Пахмутовой. Но это совсем разные вещи — поэзия и песни.
Вот так. И никак иначе. Адепты Высокой Поэзии (именно так: оба слова — с прописной буквы!) не допускали в свой помпезный «творческий цех» никого из «непосвященных». Ну прямо масонство какое-то, не иначе!
Сергей Соколкин: То, что Высоцкого в Союз писателей не приняли, так и правильно сделали! Тогда, во времена СССР, все-таки очень внимательно, даже придирчиво смотрели на то, насколько профессионально написаны поэтические строки. И почему его должны были печатать — он же не был поэтом как таковым! А в те времена печатали не абы кого, а только профессиональных поэтов!
Хотя не то чтобы у многих, но у большинства людей, знакомых с творчеством Высоцкого, позиция тогдашнего руководства писательского союза вызывает недоумение.
Анатолий Сивушов: Если вся страна заслушивается твоими песнями, значит, у тебя должно уже выйти собрание сочинений, а в Союзе писателей говорят: «Нет!» К высокой поэзии творчество Высоцкого, дескать, не имеет никакого отношения. Почему-то для профессионального литератора говорить о том, что Высоцкий — гениальный поэт, не приходилось…
Интересно было бы выслушать мнения тех самых профессиональных литераторов — тех, кто таковыми является по роду основной деятельности. И — важно! — имел статус профессионала именно во времена, когда Владимир Семенович был еще жив.
И чтобы попытаться понять, чем же так не угодил он коллегам по писательскому ремеслу, приведу несколько цитат.
Константин Кедров: Если рассматривать поэтическое наследие Высоцкого, то оно все — между эстетиками. Сюрреализма, постмодернизма, футуризма, обэриутства — список можно продолжать — в нем нет. То есть все эстетические течения XX века прошли вне его поэзии. Высоцкий представляет тот слой, я бы сказал, дикой полуинтеллигенции советской, которая формируется практически «во дворе». У него дворовая эстетика.
Это, как говорится, если копнуть «поглубже в науку». Без конкретики, чисто в глобальном смысле. Если нужны детали — то вот, например. Целый букет профессиональных претензий!
Андрей Добрынин: Меня не устраивает слишком прямолинейное, зачастую балаганное остроумие Высоцкого, а ведь у него очень много в творчестве завязано именно на юморе. Мне не нравится у Высоцкого его невероятное многословие там, где можно сказать тремя четверостишиями или вообще не говорить! Уж если ты не можешь поймать собственную идею, то лучше вообще не пиши стихотворение: наверное, просто сам концепт, сам замысел, увы, не состоялся. Вместо этого Высоцкий пишет десятки четверостиший, чтобы в итоге — совсем ничего не сказать. А к тому же, во многих стихах Высоцкого я просто не вижу какого-то поэтического содержания, например: «Мы все живем как будто, но не будоражит нас давно…» Или такое: «Штормит весь вечер, и, пока заплаты пенные латают…» Я не вижу в подобных строках какого-то вдохновения. Вдохновение — это, как я понимаю, идея, концепт какой-то. Идеи я не вижу, которая проходит сквозь стихотворение, которая и создает само стихотворение. Это не самые известные вещи, но все-таки, извините, это в книгу «Избранное» Высоцкого вошло — и такого здесь на самом деле много.
Просто не удержался, чтобы не привести совсем другое мнение по тому же поводу. Вот и думай, почему столь радикальные расхождения в восприятии «Штормит весь вечер, и, пока…»
Сергей Жильцов: Уже не обсуждается вопрос, поэт ли Высоцкий. Просто прочтите вслух несколько его текстов, например «Балладу о брошенном корабле» — она просто потрясающа — вам все сразу станет ясно! Говорухин очень любил читать «Штормит весь вечер и пока…» — именно как стихи. Сам Высоцкий считал стихами «Памятник» — «Я при жизни был рослым и стройным». То есть он придумал мелодию, потом спел несколько раз… А потом сказал: «Нет, я лучше буду это читать, пусть будут стихи!» Конечно, поэмы «Дорожный дневник» или «День без единой смерти», как и многие другие стихи Высоцкого, — не на слуху, но ведь, считаю, счастливы те, кто их прочтет впервые.
…И тут даже хочется прекратить прения. Когда одно и то же произведение оценивается со столь полярных позиций. Дело вкуса, личных пристрастий? Возможно…
Во всяком случае, каких-то критериев «непоэтичности» Высоцкого было приведено очень много. Впрочем, как и обратных утверждений.
Взять те же рифмы. Большой вопрос: насколько они важны в поэтическом произведении? И уж точно трудно ответить: оправданно ли придавать им чуть ли не первостепенное значение, как это пытаются делать некоторые «литературные специалисты».
Жаль, один из докторов филологии, интервью с которым я рассчитывал поместить в книге, отказался от участия в проекте. Но кулуарно чуть ли не пристыдил меня: зачем взялись за столь «слабого» поэта? Сказать, что я удивился, — ничего не сказать. Попросил расшифровать его мнение.
Первое, конечно, я выслушал указания на некие «потакания невзыскательному вкусу». Хорошо, еще вернемся к этому. Второе — те самые пресловутые рифмы (выше уже было приведено мнение: у Высоцкого они «порой просто ужасные»). Для примера приведена песня «Чужая колея», что исполнялась автором очень часто, являлась чуть ли не программной. Нередко именно ею Высоцкий и закрывал свои концерты. Ну и дальше: мол, там есть рифмы «ее / мое» и «я / моя»… Как же так?! У нас в литинститут ни один абитуриент с такими рифмами вступительного творческого конкурса даже не пройдет!
Что тут возразить? Разве что, справедливости ради, следует отметить, что сама песня (если читать ее «с листа») насчитывает свыше семидесяти строк. И всего в четырех строках — рифма, возможно, не самая удачная. Как раз те, что указал несостоявшийся эксперт издания.
Ну а как же тогда насчет психологического надрыва, ярких и свежих образов в этой песне? Навскидку:
или
Увы, подобный критический анализ мне представляется несколько односторонним. И, считаю, он продиктован скорее чисто личным восприятием, при том — эмоционально окрашенным.
Засомневался: может, я не прав? Специально задал вопрос в нескольких интервью: прав ли мой респондент, отказавшийся от участия в книге? Получил довольно единодушные ответы. Чтобы не повторяться, приведу самый показательный и во многом обобщающий другие отзывы.
Андрей Левицкий: Все эти доктора филологии — они «просто хотят свою образованность показать», как говорилось в пьесе «Свадьба» Чехова. Я считаю, что главное в поэзии — эмоциональная составляющая. Идущая от метафор, от ритма, от самого строя фразы и от многих других иррациональных вещей. Когда пытаются сухо препарировать форму, находя какие-то неточности и огрехи, как правило, про эмоциональную составляющую забывают напрочь! А ведь именно последняя — то, что воздействует на читателя, слушателя, зрителя. На тех, ради кого творческие люди и занимаются своим делом: в театре, на концертах, в книгах.
К тому же, как оказалось, не все маститые литературоведы (с научной степенью по филологии) согласны с подобным подходом в оценке поэтического дара Высоцкого.
Сергей Казначеев: Не знаю, почему некоторые мои коллеги говорят, что Высоцкий — не поэт. Поэтом Высоцкий, конечно же, являлся. И с техникой версификации у него все было в порядке. Он не просто писал интересные стихи, но и занимался поиском новых форм, разрабатывал свои оригинальные приемы, много работал над рифмой и строфикой. На лекциях по теории стихосложения в Литинституте мне доводилось не раз приводить студентам цитаты из его сочинений. Например, для того, чтобы показать: талантливый автор может спрятать созвучие даже внутри слова. Это сделано Высоцким в незамысловатой, казалось бы, песенке про утреннюю гимнастику:
Или дальше у него идет:
Кстати, стремление к оригинальности поэтического звучания, к отходу от штампов и закостеневших норм — признак не просто хорошего поэта, а именно очень талантливого (а то и гениального). Во всяком случае, такое доводилось слышать не раз.
Можно здесь продолжить обсуждать чисто стилистические находки Высоцкого. Например, его удачные эксперименты с фонетикой.
Сергей Казначеев: Высоцкий как поэт использовал очень оригинальную технику — лично я ни у кого из других стихотворцев и бардов так до сих пор подобную и не встречал. А именно: продолжительное воспроизведение сонорных согласных «л», «м» и «н»: «…И народ зажигалки тушил-л-л-л…», «…Пленных гонят, — чего ж мы дрожим-м-м-м…», «…Мой песок и дырявый кувшин-н-н-н…» и так далее. Тут уже видим авторские эксперименты с фонетикой: интересный, неповторимый звуковой ход. Особенно если учесть сложность ситуаций, в каких Высоцкому доводилось исполнять свои партии. Пробродив полночи в переулках, он находил в себе силы и на надрывный хрип, на эти сугубо индивидуальные голосовые модуляции. Отсюда, вероятно, идет и традиция длительных прелюдий-объяснений перед песнями в залах, где его боготворили зрители: певцу требовалось время, чтобы восстановить дыхание и обеспечить слушателям полноценное восприятие тембра, ритма и мелодии.
Но все равно — часто Высоцкому отказывали в праве величаться поэтом, именно в силу того, что расхожее мнение приписывало ему исключительно сочинение незатейливых песенок. С этаким «юморным» оттенком… И без всяких поэтических изысков, столь ценимых в сообществах почитателей «настоящей поэзии»!
Насчет песенного жанра как такового — тут можно и отчасти согласиться. «Я встретил девушку: полумесяцем бровь, на щечке родинка, а в глазах любовь» — трудно представить больший троллинг (как выразились бы в эпоху интернета) по отношению к ценителям так называемой высокой поэзии. Но при этом — популярность данной песни в свое время начисто забивала все томные романсы с витиеватыми образами, причем — вместе взятые!
Сергей Соколкин: Я по своему опыту могу сказать, что различаю свою поэзию и тексты песен. Настоящая поэзия предполагает серьезное углубленное чтение, обдумывание, сопереживание. Песенная поэзия — всегда балансирование на грани духовной пошлости. Если я буду говорить в песнях серьезные и умные вещи — народ просто ее не поймет. Любая песенная поэзия оперирует клише, стилистической пошлостью, банальщиной и штампами — чтобы всем было понятно…
Соответственно, вот всем и «было понятно», что «песенки Высоцкого» едва ли представляют нечто такое, о чем пишут диссертации или ломают копья в глубокомысленных обсуждениях критики и литературоведы.
Вообще тема литературных критиков, особенно из числа современников Высоцкого, очень непростая и болезненная. Думаю, Владимир Семенович вдоволь наслушался нелестных отзывов. Где его снисходительно величали кем угодно, только не профессиональным поэтом.
Марина Замотина: Визбора тоже только сейчас стали называть поэтом. А то, что раньше он писал, это тоже никого в литературном мире особо не волновало. Все эти ребята именовались бардами, авторами-исполнителями. Этакими «куплетистами», но никак не поэтами и не композиторами. Высоцкого тоже при жизни свысока называли самодеятельностью. То есть как актер — согласны: он профессионал! А с точки зрения литературы почему-то его упорно не хотели считать профессиональным поэтом. Помню, я всегда с этим не соглашалась и даже спорила в компаниях.
Прежде всего, думаю, тут присутствовали и определенный снобизм, и особая «профессиональная гордыня». Действительно: как так — поэтический пьедестал распределяют не маститые уважаемые критики из толстых литературных журналов, а простой народ?!
Валерий Хатюшин: В свое время критик Крымова определила Высоцкого как большого поэта весьма своеобразно. Не удержусь, приведу цитату: «На памяти моего поколения не было человека, на которого бы так откликнулась публика, как на Владимира Высоцкого. Так откликнулась, с таким доверием отнеслась, с такой любовью и печалью проводила бы с этой земли. Значит, он был поэт». То, что публика «ТАК не откликнулась, не отнеслась» и не проводила в последний путь с требуемым уровнем печали его современников: ни Рубцова, ни Кузнецова, ни Фатьянова, ни Тряпкина, ни Цыбина, ни Прасолова, ни Передреева, ни Примерова — ей ни о чем не говорит. Даже о таком выдающемся поэте, как Павел Васильев, тоже из предшественников. Возможно, по Крымовой, они просто не являлись поэтами в истинном значении этого слова. Публике, как говорится, виднее. Еще тогда, в 1988 году, я риторически воскликнул: давайте спросим публику, кто и что ей больше нравится, и на основании этого ответа представим народу правду о настоящей поэзии и перепишем заново учебники литературы.
…И снова вернемся к непримиримым ценителям «высокага штиля», что отказывали Высоцкому в заслуженном месте на поэтическом Олимпе. Как же так, — всю «поэтическую Табель о рангах» утверждают не литературоведы с научными степенями, из прославленных академических институтов, а переписывает «под себя» широкая публика?!
Дмитрий Дарин: Не могу забыть, как профессор Литинститута, довольно известный, в компании сказал как-то: «Высоцкий — поэт для черни!» Я вступил с ним в гневный спор. Меня это буквально возмутило, потому что я уже не в первый раз сталкивался с подобным мнением. От поэта, критика, литературоведа, профессионального литератора, преподавателя слышать это было особенно неприятно. Я не очень понимаю, когда Высоцкого называют «поэтом для черни», пишущим что-то на потребу публике. Поэт не может быть «для черни» или «для элиты». Поэт может быть только для Бога, а не для кого-то еще!
Думаю, что это некий злой поэтический рок преследовал Высоцкого — как при жизни, так и продолжает допекать поныне. Расхожий стереотип, родившийся на свет, вероятно, еще во времена ранних, блатных песен Высоцкого, оказался очень живуч. Любители «высокой поэзии» до сих пор испытывают некое предубеждение к Высоцкому именно как к автору стихотворных текстов. А потому — увы! — могут просто не удосужиться взглянуть на эти тексты чуть пристальнее.
Дмитрий Дарин: Помню, две дамы, большие ценительницы изящного слова, тоже стали что-то такое про «ограниченность» и «песенность» Высоцкого говорить. Я ничего им сразу не ответил, сделал вид, что пропустил мимо ушей. Через некоторое время прочитал им нараспев «Балладу о Любви»:
В ответ дамы аж руками всплеснули: «Ой, как здорово! А кто это?» Я отвечаю: «Гений земли Русской!» Они, с воодушевлением: «Да мы и не сомневаемся! Просто гениально! А как фамилия автора?» Ну, я подождал, пока они там подумают, поспорят между собой, переберут варианты. «Это Высоцкий, Владимир Семенович!» — говорю им. Они так удивились, что вначале даже не поверили: «Хватит нас тут разыгрывать!» Так и хотелось добавить: «Вот те крест!»
Возможно, правы те, кто заявляет: гениальность автора — определяется не критиками и не узкими специалистами (музыковедами, литературоведами и прочими), а именно теми, для кого и предназначается произведение. То есть зрителями, слушателями, читателями.
Алексей Певчев: По поводу того, считать Высоцкого поэтом или нет, — дело каждого. Но есть же фраза: «Успех артиста определяет зритель». То есть не цензура, не критик, не охранник на входе в зал. То же самое и с поэтами. Интересно, найдется ли в период 70–80-х годов прошлого века в СССР поэт, цитируемый столь часто?
…Хотя внимание к мелочам, к деталям, к отдельным «шероховатостям» — возможно, тоже важно. Например, в узкой прослойке профессиональных исследователей. Для неких внутренних нужд академической науки. Ведь и самого Александра Сергеевича Пушкина порой обвиняют в том, что в отдельных его произведениях аж до сорока процентов рифм — отглагольные. (А в стихе 1825 года «Если жизнь тебя обманет…», например, и все семьдесят пять!)
…И что с того, что в наше время «абитуре», с подобным же результатом — ну, просто никак не преодолеть творческий конкурс в Литинститут?
Дмитрий Дарин: Начало двадцатого века. Василий Львов-Рогачевский — известный критик, литературовед, академик — пеняет молодому Есенину: «Как вы пишете, Сережа? Так нельзя писать!» Стихотворение знаменитое — «Запели тесаные дроги». А там: «Опять я теплой грустью болен от овсяного ветерка, и на известку колоколен невольно крестится рука». «Сережа, нельзя так писать! Крестятся рукой, а не рука крестится. И тем более, не на колокольню, и тем более не на известку, Сережа, а на иконы». Формально, может быть, он и прав, но это стремление разобрать на правильные винтики поэтические вещи — как-то удручает! Прочитайте это стихотворение вслух, и ни один человек, кто тонко чувствует поэзию, не задаст таких странных вопросов. Почему все эти критики думают, что они, зная, как будут звучать правильные морфологические формы от глагола — «лазить» или «лезть», — имеют право разобрать строфу гениального человека на составные части?
И все-таки, как бы там что ни говорили поклонники Поэта Высоцкого, именно так называемое профессиональное литературное сообщество определяло, кого считать поэтом, а кого — лишь самодеятельным автором. Пусть даже и весьма талантливым…
Константин Кедров: Высоцкий, конечно, никакой не поэт. Хотя песенник замечательный. Правда, он весь исключительно на интонации выезжает. Причем интонации-то у него всего две. Одна — рычащая, другая — ироническая. Ироническая — условно добрая, рычащая, достаточно энергично-сокрушительная. Это не Галич, где очень много всего, целый спектр.
Справедливости ради следует отметить, что Высоцкого не то чтобы не приняли в творческий союз (отклонили, завернули кандидатуру), а даже и не дали самой возможности попытать счастья. Увы, по условиям вступления — в те годы! — у Высоцкого даже не было шанса испытать творческую судьбу. Хотя бы потому, что его лишили шанса опубликовать две книги — что по условиям вступления являлось необходимым условием, наряду с рекомендациями.
Вячеслав Огрызко: Почему мы не увидели сборника со стихами Высоцкого в 70-е годы? И что бы изменилось, если бы эти в те годы сборники вышли? Думаю, если бы книга Высоцкого вышла в начале или хотя бы в середине 70-х годов, многое в его творческой судьбе сложилось бы иначе. Это не только продлило бы его творческую судьбу, но, возможно, сподвигло и на какие-то новые художественные открытия. Ведь Высоцкий был человек особого, артистического темперамента: ему нужна была обратная связь со своим читателем! Думаю, что после выхода книги он бы подвел черту под определенным творческим этапом, и это могло бы его побудить к каким-то новым творческим дерзостям — уже иного уровня, другого плана.
Тут сразу возникает вопрос: а что ему этот творческий союз, собственно, сдался? Не хватало признания? Увольте — только не это… Хотелось признания именно коллег по перу? Уже ближе…
Вячеслав Огрызко: Высоцкий рвался в Союз писателей не для материальных благ, как это делали практически все прочие. А для обретения некоего статуса — причем не для широкой публики: та и так его знала, любила, боготворила… Статус ему нужен был именно в кругах богемы: показать, что он признан профессионалом именно писательским сообществом! Но и здесь никто из его собратьев по перу не помог со вступлением, с выпуском книг: шли одни обещания, но дальше них — дело не двигалось.
И опять повторюсь: коллеги по поэтическому творчеству к Высоцкому относились (да и продолжают относиться) — несколько странно. Чаще всего — никак, настороженно или с явным непониманием!
Валерий Хатюшин: Подлинные русские писатели, гуманитарии видели и понимали, что феномен Высоцкого — дутый, искусственный, неестественный. Даже когда вышли книги стихов Высоцкого, то они не пользовались спросом, их читать люди не имели особого желания — всем хотелось эти тексты именно слушать в исполнении автора, все хотели слышать голос Высоцкого. А книги его были большинству неинтересны. Стихи Высоцкого без его голоса и его гитары читателю в большинстве своем и не нужны вовсе!
И опять сталкиваюсь с неким вроде как бесспорным утверждением: Высоцкий-де не поэт!. А дальше, дескать, можно уже и обсуждать все остальное. Хотя респонденты, сами поэтами не являющиеся, а представляющие другие творческие «амплуа» — почему-то рисуют совсем другую картину. Даже не хочется разбивать своими комментариями столь единодушный хор деятелей культуры — причем самых разных ее ипостасей. Но — что характерно! — без присутствия профессиональных стихотворцев…
Алексей Певчев: Высоцкий — выдающийся поэт. И тут совсем неважно, насколько фонетически, с точки зрения высоколобых литературоведов «грамотно сформулированы» его строки и насколько филигранно он владел какими-то формальными поэтическими приемами. В поэзии Высоцкого, как мне кажется, важны, не стилистические нюансы, а ее буквально космическая проникаемость в сердца людей. Причем, самых разных: от дальнобойщиков до министров.
Григорий Потоцкий: Я не перестану считать, что Высоцкий — это лучший поэт всего ХХ века, хотя мне иногда чуть ли не с пеной у рта доказывают, что он просто песенник, даже и не поэт вовсе! Я считаю, что он — уникальный народный поэт, что реально только он и останется, вполне возможно, в веках: как это не было бы обидно для большинства суперизвестных поэтов!
Николай Бурляев: Существовал, конечно, и некий снобизм интеллигенции. Многие знали отдельные песни Высоцкого, но к самому их автору относились снисходительно. Мол, какой он поэт? Он же ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Есенин! Каюсь, поначалу, когда я знал только «озорные» песни Высоцкого, я и сам так думал. Теперь же, у меня сформировалось более ясное ощущение духа Владимира Высоцкого, и его значения для всех для нас. Я уверен, что Высоцкий — не только ярчайшая личность ХХ века, но и один из лучших поэтов России, многие строчки которого уже стали крылатыми фразами! Его поэзия — живет и будет жить в России!
Вячеслав Огрызко: Творчество Высоцкого — важная часть русской культуры. Мне кажется, давно уже пора положить конец спорам: поэт ли Высоцкий, или просто самодеятельный автор. Безусловно, Высоцкий — очень серьезный поэт! А почему это не прозвучало в 70-е годы — это уже отдельный вопрос. Можно допустить, что не все это поняли в начале, в середине 60-х годов. Даже, пускай, в конце 60-х могли идти еще какие-то споры: что это, песенные тексты или поэтические произведения? Но в семидесятые годы любой человек — хоть мало-мальски разбирающийся в искусстве, понимающий ценность слова — должен был видеть и осознавать поэтический дар Высоцкого!
Михаил Ходанов: Высоцкий был настоящим поэтом, одним из самых великих в России. Наверное, он был самый значимый человек XX столетия. Можно с этим полемизировать, а можно — нет. Вот смотрите: Пушкин, Есенин, Высоцкий — три звена одной цепи.
Лариса Лужина: Только сейчас, когда Володи уже почти без малого сорок лет нет с нами — начинают говорить о том, что он настоящий, величайший поэт! Уже его сравнивают и с Пушкиным, и с Есениным! Жаль, что он не услышал хотя бы толики этих пышных сравнений при жизни!
Александр Цуркан: Не могу понять тех, кто говорит, что Высоцкий — не поэт. Думаю, что так могут говорить только завистники! Никто ведь не написал лучше Высоцкого о любви! Даже если у Пушкина, у Тютчева и у других поискать. Посмотрите «Балладу о любви»: там сливаются пространство, время, перекрестки мироздания, эти макро и микромир — так может мыслить только масштабная личность! Это же просто Вселенная!
Чтобы не заподозрили в предвзятости, нужно, думаю, привести и мнения оппонентов столь единодушного лагеря почитателей поэзии Высоцкого. Про рифмы и прочие мелкие огрехи — не буду. (Помня восклицание Дмитрия Дарина о том, что часто Высоцкому пеняют на несовершенство поэтического стиля: отдельные рифмы выдергивают слабые!.. И что, по его мнению, это непорядочно).
Начну с главных претензий… Боже, прямо какое-то «дежавю»! Опять про «невзыскательность публики», про «потрафить низменным вкусам». Что, в конечном итоге, опять сводится к уже обозначенному выше «поэту толпы». Увы, как-то других претензий к поэтическому дару Высоцкого никто из коллег по поэтическому цеху так и не выразил!
Валерий Хатюшин: Потребности публики, в массе своей — мелки и примитивны. Ей подавай что-нибудь незатейливое, лучше острое и с грубым юмором — и поголовный успех обеспечен. И что? Получается, что автор ревущего из всех окон шлягера — и есть настоящий поэт? Высоцкий писал для чрезмерно широкой, слишком неразборчивой публики, и потому был любим в столь громадной массе. Конъюнктура бывает всякая: официозная и мещанская. Последняя отвечает мелким сиюминутным запросам и вкусам обывателей, часто подпорченным. Так вот песни Высоцкого и есть самая настоящая мещанская конъюнктура. Он знал, на кого и для кого работал, чувствовал потребности своей аудитории. Служил ей верой и правдой, а за свою популярность регулярно оплачивал все новыми и новыми вульгарно-ерническими безделками, не имеющими к поэзии никакого отношения!
Сергей Соколкин: Народу, чем проще — тем лучше! «Распоряжусь своей субботою…» Народу понятно: нет красивостей, все просто. Отчасти, извините, это рассчитано на совсем невзыскательный поэтический вкус. Выражается интерес именно такого человека. Возможно, академик какой-то плевался или воспринимал с юмором, а сантехник — тот с очень большим энтузиазмом воспринимал: потому что «как про себя». Высоцкий осознанно выбрал стезю именно песенную, а не поэтическую. Поэт — это тот человек, который открывает миру нечто неведомое; приходит в мир, чтобы сказать не сказанное ранее Слово. Высоцкий — не произносил «новое слово»: он просто отображал настроение окружающих его людей. Чаще всего — это даже не его поэтическое слово: подслушанное, подсмотренное, подхваченное и так далее. В этом и его заслуга, и его беда.
Константин Кедров: Тогда время такое было, что многие актеры ринулись графоманить. Например, у коллеги Высоцкого по театру, Леонида Филатова — идет уже полная графомания, стопудовая. Но она опять же популярна, потому что совпадает с невзыскательными вкусами среднего слоя. Конечно, человеку, который читает Мандельштама, Пастернака — это все смешно читать! А инженерно-технические работники, «итеэры», съедают все, за милую душу. Они стали думать, что это и есть настоящая поэзия. Куда ни придешь, хвастаются: а у меня, вот, все записано Высоцкого! У него есть, конечно, какие-то удачные высказывания, но, конечно, назвать этой поэзией я не могу. В ней есть то, что в сегодняшнем сленге — словесный поток. Очень много слов, но они — не всегда оправданы!
Даже и не знаю, как можно найти консенсус между поэтами и «не поэтами». Слишком разное, видимо, у них понимание поэзии, как явления.
В результате — если следовать сказанному! — приходится признать, что существует на свете некая поэзия «для души», которую можно воспринимать сердцем, интуитивно или еще каким-то иррациональным способом. И искренне восхищаться красотой строк.
А есть другая поэзия — та, что являет себя исключительно «по гамбургскому счету»! Как особая искусная пиитика, недоступная профанам. Как некое проявление внеземных, надбытийных «поэтических эмпиреев».
…Это если я правильно понял. Пусть читатель меня поправит, если что.
А в результате — две непримиримые точки зрения. Одна — восторженная.
Дмитрий Дарин: Владимир Семенович Высоцкий входит, по моему убеждению, в пятерку оправдательных, критериальных поэтов, без преувеличения, кудесников русского слова: Ломоносов, Пушкин, Лермонтов, Есенин, Высоцкий. Хотя, как раз его место в этом ряду, в отличие от Есенина или Пушкина, часто оспаривается. Причем, профессиональными литераторами!
Вторая — скептическая. Не менее часто встречающаяся…
Андрей Добрынин: Странно называть Высоцкого, буквально на каждом углу — гением, великим. Мне не жалко: пусть он будет для кого-то и гений, пусть будет великий. Но мне, становится жалко молодых, начинающих авторов! И вообще народ наш жалко: потому что тогда народ просто перестает понимать: а почему тогда Пушкин — гений? И какая разница вообще между гениальностью, и не гениальностью — все критерии сбиваются абсолютно. А раз сбиваются критерии оценки, значит, умирает литература, умирает поэзия!
…Не знаю, существует ли способ прийти к некоему общему знаменателю: слишком уж полярными выглядят оценки. Думаю, в данном случае каждый останется при своем мнении. И здесь имеет смысл разве что попробовать обсудить саму поэтическую ситуацию того времени. Потому как даже заявление, высказанное в лучших традициях нигилизма, «Высоцкий — не гениальный поэт» — совершенно ничего еще не значит! Сразу хочется спросить: по сравнению с кем? Если брать признанный мировой ряд поэтических гениев — Шекспир, Байрон, Данте, Петрарка, Гёте, Шиллер, Лопе де Вега, Малларме, Бодлер и так далее, — то увидим, что поэтов, пишущих по-русски, туда и не так-то уж чтобы много готовы включить! Ряд прогрессивных западных литературоведов отказывают в месте среди всех этих гениев даже Александру Сергеевичу Пушкину! Дескать, как выдающийся реформатор национального литературного языка — разумеется. А вот как поэтический гений — большой вопрос. Мол, много встречается в его творчестве вторичного и откровенно подражательного…
Поэтому, может и существует особый резон в словах тех экспертов, которые предлагают рассматривать гениальность поэтов исключительно в контексте их времени.
Сергей Сибирцев: Глупо сравнивать Высоцкого с некой абстрактной мировой литературой, что длится как бы вне времени! Гомер был гениален — и для своего времени, и много, много позже. Но сейчас его вещи, если их рассматривать по модулю, без привязки ко времени создания произведений — вызывают лишь недоумение. Во всяком случае — не выдержат конкуренции со многими более поздними вещами, созданными блестящими литераторами! Как и все эти скучные гекзаметры Античности: вне контекста своего времени они смотрятся довольно жалко. Есть же поэты Золотого века, поэты Серебряного века… И Боратынского нет смысла сравнивать с Мандельштамом. Высоцкого, как поэта — прежде всего, есть смысл рассматривать в контексте его времени: всех этих шестидесятников, скажем. И вплоть до времени конца советской поэзии как таковой.
Думаю, разумное зерно в этом предложении имеется. Тем более что именно в контексте времени точки зрения на значение поэтического творчества Высоцкого сходятся — как у его сторонников, так и у противников.
Дмитрий Дарин: Часто Высоцкому противопоставляют неких «мастеров стиля» — шестидесятников. Хотя, считаю, что последние — поэты больше «по диплому», деланные. Если вспомнить такие вещи, как «Лонжюмо» Вознесенского или «Братская ГЭС» Евтушенко, — то видно, что это был чистый социальный заказ. Я не говорю, что у них там вообще не встречалось хорошей поэзии. Нет, прорывалась порой. Но они — поэты придворные, поэтому и не интересовались правдой или самим народом. Они занимались собой в искусстве или искусством в себе. И все это при профессиональной, даже порой мощной поэтической технике — этого нельзя отнять, конечно.
Шестидесятников, как наиболее заметный «поэтический пласт» второй половины ХХ века порой рассматривают как некий эталон. Мол, вот: действительно новое, яркое явление — созданное если не гениями, то, по крайней мере, редкими поэтическими талантами! Отсюда и ожидаемые сравнения с Высоцким — одно ведь время, одна поэтическая аудитория слушателей!
И вовсе неслучайно так часто сравнивают переполненные стадионы шестидесятников — с неизменными аншлагами на концертных выступлениях Высоцкого! Впрочем, чаще — не в пользу нашумевших в массовом восприятии стадионов.
Константин Кедров: Так называемая поэзия шестидесятников — несколько искусственное явление. Взять хотя бы все эти легенды о переполненных стадионах… Да, стадионы были переполнены, но только тогда, когда это требовалось Хрущеву. Это ему надо было создать тогда заслон против сталинистов, против Молотова и так называемой антипартийной группы, которая хотела его сместить. Он дал указание, и народ стали централизованно свозить на стадионы. В каком-нибудь институте или на заводе говорят: «Хотите на вечер? Вам даже автобус дадут». Вот так и родился миф о всех этих переполненных стадионах. То есть они действительно были заполнены до краев. Но туда свозили народ с заводов. И солдат с воинских частей. А кто хотел туда попасть сам, — его даже и не пускали.
Кстати, для ряда экспертов, которых я попросил прокомментировать эти слова, они выглядели несколько неожиданно. Слишком уж оказался живуч расхожий миф о пресловутой оттепели, активно продвигаемый в 90-е годы. Но Константина Кедрова нельзя обвинить в отходе от либеральных ценностей! Он — чуть ли не самый известный в новой России литератор, последовательно отстаивающий идеи либерализма и «бескрайней» свободы отдельно взятой личности!
Константин Кедров: Про стадионы шестидесятников — это не раз Вознесенский рассказывал. А к тому же, мы сами были участниками всего этого процесса, все сами видели. На предприятиях, — как говорится: в трудовых коллективах — распространяли билеты на выступления поэтов. Это — с одной стороны. А с другой стороны — были толпы желающих купить лишний билетик перед началом выступления. Пытающиеся выманить его у тех, кого власти наметили свезти по разнарядке. А всякая интеллигенция да полуинтеллигенция — мечется, спрашивает билетики. Вот так и зародился этот миф о том, что в шестидесятые годы вдруг все, массово, заболели поэзией.
И в этом смысле, концертные залы Высоцкого — куда не только никого централизованно не свозили, а порой даже и не давали банальную афишу — выглядят гораздо убедительнее. Особенно с учетом малого количества звездных стадионных выступлений шестидесятников, и практически нескончаемыми концертами Высоцкого — во всех городах и весях тогдашнего СССР.
Алексей Певчев: По охвату аудитории, по своему влиянию на огромную аудиторию — людей, подобных Высоцкому, в нашей стране просто не было! Высоцкий не просто важнейшая часть «магнитофонной культуры» последней трети ХХ века — а пожалуй, главная ее часть! Ну, а уж андеграундная культура доказала свою стойкость и значимость — по сравнению уже с большинством образцов официальной радио, телевизионной, газетной, книжной и прочими официозными институциями того времени».
И вовсе не случайно сами видные шестидесятники отмечали приоритет Высоцкого в плане народной популярности!
Константин Кедров: Вознесенский много раз в разговоре восхищался Высоцким. У Андрея было одно удивительное свойство: для него все, что имеет массовый успех, — это уже безоговорочная победа. А при этом, успех после смерти — все пустая иллюзия… Он много раз говорил: все надо достигать именно сейчас, потом — ничего не будет! И буквально восторгался Высоцким — именно из-за резонанса, который тот вызвал в народе. Однажды Вознесенский мне сказал: «Никто не знает, что такое поэзия, но среди всяких других определений есть еще и такое: поэзия — это энергия. Она может выражаться в стихах, может выражаться в поведении». Вот в этом смысле — Высоцкий гениальный поэт! У него жизненная энергия была просто бешенная!
Важно отметить, что и другие авторитетные поэты того времени отмечали приоритет Высоцкого.
Галина Нерпина: Бродский невероятно ценил Высоцкого. Он и говорил, и писал, что Высоцкий — настоящий поэт. Он ценил его гораздо выше, чем Вознесенского и Евтушенко.
Но даже если отставить в сторону все споры о литературном значении творчества Высоцкого, не пытаться выискивать огрехи и недочеты в его текстах — то невозможно не признать как минимум культурное значение его творчества, его влияние на советскую культурную ситуацию в целом!
Александр Ф. Скляр: Высоцкий — выдающийся русский поэт, который жил волею судьбы в советское время. Но он гораздо шире советского поэта, намного глубже его. Высоцкий — поэт в самом высоком смысле этого слова! Соглашусь — возможно, он неравнозначен в своем творчестве. Но ни один из великих поэтов не бывает равнозначным во всех своих произведениях.
Думаю, вряд ли покажется странным, что чем больше времени проходит с момента ухода Высоцкого из жизни, тем его значение — именно как поэта! — становится все шире. Вспомним, что другой великий поэт как-то воскликнул: «Большое видится на расстоянии». Пусть даже это расстояние — время…
Сергей Нырков: В значительной мере в произведениях Высоцкого всегда присутствует неожиданная новизна. Практически в любом стихотворении — или образ, или словосочетание, или выражение. Эта новизна и удивляла поэтов-современников: они считали ее отходом от канонов — и чуть ли не проявлением некого дилетантизма. Потому, что все были воспитаны на Светлове, Смолякове, на других поэтах 30-х годов. Была мода на этакую холодность, отстраненность, созерцательность — все подавалось несколько так свысока. А здесь — такая яркая эмоциональность, такой психологический накал, такое страстное слововыражение. Такое сопереживание и вовлеченность в текст! Поэтому и трудно было воспринять его революционную новизну, в выгодном свете отличавшуюся от сложившихся косных форм. Поэтому проще всего было обвинить поэта в непрофессионализме. Но вот, проходит всего каких-то двадцать лет, и все это начинают воспринимать не как странное дилетантство, а именно как гениальность!
Иногда складывается впечатление, что признание Высоцкого поэтом происходило как-то уж слишком неторопливо! Постепенно, словно по спирали. Вначале «самодеятельный», потом «своеобразный» и «необычный». Дальше «интересный», затем — «талантливый». И так — вплоть до гениального! Когда его уже ставят в один ряд с признанными классиками.
Григорий Потоцкий: Если и можно сравнивать Высоцкого с кем-то по степени гениальности, то только с Есениным. Но Есенин — это величайшее выражение именно русской национальной ментальности. Что касается Высоцкого, то он воспитан в советской среде и выражал ментальность всей многонациональной советской формации. Он был своим для всех народов, что жили в Советском Союзе! Его считают гением не только те, кто говорит на русском языке! Он не занимался стилизацией, а являлся выражением души советского человека: умел просто гениально выражать народное состояние.
Ничего удивительного, что простой читатель последовательно открывал и приобщался к Высоцкому уже после его смерти. И определял для себя уровень гениальности поэта — уже исключительно самостоятельно…
Олег Черемных: Начиная с 1980 года, с траурной даты, я видел, как трудно, мучительно, шаг за шагом Высоцкий избавляется от ярлыка «автор самодеятельной песни», становясь — именно Поэтом, с большой буквы. Евтушенко и Вознесенский, считая себя его приятелями, как известно, не считали его творчество поэзией, не помогали печататься. Да что там говорить: они даже не пришли на похороны Высоцкого! Хотя у Иосифа Бродского я читал, что, по его мнению, поэзия Высоцкого гораздо глубже, чем у всех этих шестидесятников. Моему знакомому литературоведу, Анатолию Кулагину, долгие годы не давали выйти на защиту докторской диссертации о творчестве Высоцкого: какой он поэт? Но нас, среднестатистических читателей — не обманешь! С 1980 года я бережно хранил четвертый — или даже пятый! — «полуслепой» экземпляр закладки «под копирку» пишущей машинки, со стихами «Семеныча». Потом издали «Нерв» — и пошло-поехало! Теперь у меня дома — целая библиотека изданий Высоцкого.
Думаю, что есть смысл признать (всем, даже тем, кому Высоцкий в силу каких-либо причин «активно не нравится»), что этот процесс уже не остановить!..
Сел композитор, жажду утоля,
И грубым знаком музыку прорезал…
Отдельная творческая ипостась Высоцкого — сочинение музыки. Но вот только во всех представлениях Владимира Семеновича обычно видишь: «актер театра и кино, автор-исполнитель, поэт…» Иногда можно даже увидеть «прозаик» (все-таки среди творческого наследия Высоцкого можно обнаружить и прозу, и киносценарии — хотя они и гораздо меньше известны, чем его стихи или песенные тексты). Но вот именование «композитор» — что-то уж крайне редко встречается по отношению к Высоцкому. Я бы даже уточнил: незаслуженно редко!
Чаще употребляется расхожий стереотип: «поэт с гитарой». Где музыкальный инструмент — всего лишь дополнительное средство, чтобы подчеркнуть поэтический ритм, или просто несколько разнообразить монотонную декламацию.
Сергей Казначеев: Поэт использует гитару как мощное подспорье, своего рода рычаг. Это как в прыжках: простой прыгун в высоту не добирается и до двух с половиной метров, а с шестом — способен взять все шесть. Однажды я присутствовал на вечере Беллы Ахмадулиной. Зал тепло, но сдержанно приветствовал ее. Но потом Окуджава взял в руки гитару, спел одну песню и… буквально утонул в аплодисментах. Тексты Высоцкого без музыки, без мелодии — тоже заметно проигрывают!
Тема «дополнительного приспособления», задающего стихотворному произведению соответствующий ритм, довольно часто встречается в ответах экспертов. Мол, при чем тут музыка? Где она тут вообще?
Сергей Нырков: Правильнее будет сказать, что у Высоцкого были даже не песни, а речитативные стихотворения. Поэтические произведения, исполняемые под музыкальный инструмент. Если хотите, ритмизованное чтение, «пропевание» стихотворения через музыкальный инструмент. Естественно, выражая стихи через музыку, гораздо легче сделать в стихотворении необходимые автору акценты. И Высоцкий в этом деле, конечно, был большой мастер! Вспомним: если говорить вообще о поэзии, то она и пошла от музыки. Это и «Илиада», и «Одиссея» — с древности поэзия связана с музыкальным инструментом. В Античности поэты именно «пропевали» свои стихи! Но на протяжении тысячелетий стихотворцы потеряли музыкальные инструменты — и появились такие вот «автономные от музыки» поэты.
…С одной стороны — многие вообще отказывают Высоцкому в музыкальном даре. Слишком уж бесхитростный, дежурный у него аккомпанемент: «три аккорда». При чем тут композиторство?
Валерий Минаев: Я не являюсь большим поклонником творчества Высоцкого. Особенно его музыки. Мне она представляется слишком простой и однотипной.
Тем более что Владимир Высоцкий и сам не претендовал на высокое звание «композитор»! О чем не раз и говорил на концертах.
Сергей Жильцов: Высоцкий всегда пояснял, что музыка вообще у него не главное в песнях. А это лишь такое подручное средство — для того, чтобы доносить стихи до публики. Так же, как на своих концертах он, как правило, использует какие-то бурлески, шутки — чтобы было легче доносить до зрителей свои мысли. Высоцкий же всегда говорил, что он не композитор!
Но при этом — даже те, кто явно не в восторге от мелодий Высоцкого, не могут отказать ему в умелой подаче своих песен. Где музыка, ее ритмическая основа, очень сильно работала на конечный результат.
Андрей Добрынин: У Высоцкого при исполнении собственных песенных текстов работала мимика, работали глаза, работало все его поведение. Хотя собственно музыкой то, что он делал Гитарой, нельзя назвать. Это крайне незатейливый аккомпанемент, а не музыка. Но при этом — аккомпанемент тоже не плохой: очень энергичный и вариативный. Высоцкий был мастером ритма прежде всего. Почитайте его стихи: там в каждом слове — ритм. И даже такие, я бы сказал, скучноватые вещи — типа «Баллады о Правде и Лжи»: такие, прямо скажем, далеко не свежие поэтические аллегории, которые и поэзией-то не назовешь, настолько это все уже избито! — неплохо прокатывали при его манере сценического исполнения.
Иногда утверждают, что для профессионального музыканта мелодии Высоцкого кажутся уж слишком дилетантскими. Такое, дескать, может воспринять лишь тот, кто не знаком с лучшими образцами мировой музыкальной культуры. Даже такое мнение услышал: чем ниже общий культурный уровень, в том числе музыкальный, — тем меньше претензий к мелодиям Высоцкого. В профессиональном плане. Насколько тут силен снобизм, насколько — некий сальеризм, адепт которого «отверг… праздные забавы… предался одной музыке…», трудно судить.
По собственным наблюдениям, творчество Высоцкого труднее всего воспринимать тем, кто любит повозвещать о некоем Служении Высокому Искусству. (Именно так: все торжественно выписывается с заглавных букв — и никак иначе!)
Хотя, даже в более мягких суждениях, Высоцкого порой обвиняют в отсутствии музыкальной изысканности.
Геннадий Норд: Я взял первый раз гитару в 14 лет — потому, что наслушался бардов, которые так были популярны в те годы. Хотя я не очень любил Высоцкого — за этот его грубый баритон, за эти его вечные три аккорда. Большинство песен — на один мотив. Мне больше нравился Визбор, Окуджава. Может быть, потому что я из интеллигентной семьи: отец — врач, мать — учитель русского языка и литературы. Мать любила высокую, классическую поэзию — ту, что не для всех.
А музыка Высоцкого, как, впрочем, и тексты самих песен — были, как раз тем, что называется: для всех! Поэтому и с трудом воспринимались теми, кто ждал от музыкального сопровождения текстов чего-то выдающегося, выполнения некой сверхзадачи.
Геннадий Норд: Когда я довольно много послушал песен Высоцкого, вдруг понял, что вот это его исполнение под гитару, оно — в общем-то, бедненькое. Да, хорошо в компании взять гитару, поиграть, потрынькать. Тем более что играл Высоцкий не очень хорошо. Во всяком случае, не так, как тот же Розенбаум, скажем. Я вот, тоже играю недостаточно хорошо. Поэтому и понял, что нужно делать профессиональные аранжировки, оркестровки, надо приглашать музыкантов. Теперь я сам пишу аранжировки, приглашаю музыкантов, набираю именно те инструменты, которые нужны.
Еще немного, и мы так плавно подойдем к утверждению, что «Высоцкий — не композитор». Помните же, как мы активно обсуждали в прошлой главе похожую сентенцию: «Высоцкий — не поэт!» Чтобы сразу же внести антитезу, приведем слова известного музыкального критика.
Алексей Певчев: Когда говорят, что «Высоцкий — не композитор», я с этим просто категорически не согласен. Высоцкий — композитор ровно настолько, насколько это ему было нужно для своих песен. Ну а насчет мелодий: послушайте, пожалуйста, его альбомы, сделанные в сотрудничестве с профессиональными музыкантами оркестра Гараняна или западными инструменталистами и аранжировщиками! Вам многое станет ясно!
Как раз профессиональные музыканты и не подвергают сомнению, как выясняется композиторский талант Высоцкого!
Алексей Певчев: Если вспомнить опыт работы Высоцкого с оркестром Гараняна или оркестрантами в Париже — есть много свидетельств, что профессиональные исполнители были буквально поражены композиторским талантом Высоцкого! Для представления его песен в привычном музыкальном формате был необходим всего лишь неплохой аранжировщик. В музыкальной первооснове песен Высоцкого, исполняемых им под гитару, был заложен очень широкий простор для работы профессионального оркестрового аранжировщика».
Иногда сразу же возражают: но Высоцкий же был дилетантом! Тут даже не знаю, что и сказать. Ведь широко известен факт, что никто из ливерпульской четверки «Битлз» (во всяком случае, из ее звездного состава) не знал нотной грамоты. Это не помешало группе стать самым популярным музыкальным коллективом всех времен и народов! (Пусть меня поправят их ненавистники, если что.)
Высоцкий также вполне мог обходиться без привычных нотных значков. Во-первых, хорошо владел обозначением гитарных аккордов. А во-вторых, имел собственную авторскую систему создания музыки, которая органично ложилась на песенные тексты.
Сергей Жильцов: Интересно, как Владимир Семенович сочинял мелодии своих песен. Я точно знаю, что у него были особые рабочие кассеты. Иногда он мотивы какие-то напевал: многие рассказывали, что он просто что-то про себя бурчал и мурлыкал. А на концертах всегда рассказывал, что у него сначала появляется ритм. Что-то стучит в голове, и уже на этот ритм потом появляются некие идеи… Ведь ритм — это же уже мелодия! И только потом у него потихонечку появляется текст. Ритм у Высоцкого очень сильно выражен в песнях. Он у него все время буквально бьет! Вспомните: «Идет охота на волков, идет охота!» А уже потом только все остальное — мелодия, текст — на выбранный ритм наращивается. Второй вариант — это когда у него еще нет полного текста, одни лишь заготовки. И он их все время насвистывает. Получается какая-то сложная мелодия, но ее надо еще долго доводить до ума. Третий вариант — чужие мелодии — например, в песнях для спектаклей. В принципе, и сейчас принято, что в фильмах или в спектаклях музыку к песням пишет композитор, слова — поэт, а поет — певец. Так вот Высоцкому композиторы играли мелодию, но он же не мог ее обычными нотами записать. Поэтому сразу начинал писать на нее некий текст, чтобы потом уже на основе него работать. Скажем, видим такое: «По полю шли три полуидиота, // И говорили каждый о своем… // Один сказал: тяжелая работа, // Другой сказал: но завтра ведь суббота, // А третий промолчал. В тонику, в тонику, в тонику спел он». И мы видим, что это будущая песня «Стоял тот дом, всем жителям знакомый». То есть Высоцкий таким вот своим, оригинальным способом записал мелодию, на которую нужно было потом придумать текст.
Возможно, что профессионализм в чистом виде и талант — как одаренность, гениальность — иногда могут мирно уживаться. Но бывает, что у них просто разные творческие дороги.
Алексей Певчев: Когда говорят, что Высоцкий не был композитором в привычном смысле этого слова, я, в принципе, готов с этим даже согласиться. В том смысле, что Высоцкому какая-то уж очень изысканная мелодическая основа в песнях была и не нужна. Ему требовалась мелодия, на что бы мог органично лечь текст. А скорее даже — ритм! Хотя с мелодичным рядом Высоцкий также работал: например, даже выдумывал собственные, авторские аккорды, чему есть много свидетельств.
И тут важно учитывать, что «самоучкой-самородком» Высоцкий не был! Он все же получил начальное музыкальное образование. Так что, во всяком случае, азы музыкальной культуры ему были хорошо известны.
Сергей Жильцов: У Высоцкого имелось музыкальное образование, хотя и начального уровня. Все-таки он жил в Германии, у него даже была учительница по музыке. По воспоминаниям Вениамина Смехова, Высоцкий хвастался этим фактом и называл свою наставницу «бонна». Владимир Семенович играл на аккордеоне, потом на фортепьяно. Он это всю жизнь помнил, хотя и не мог бы записать свои песни нотной грамотой, чтобы предоставить куда-то для исполнения. В основном за него это делали друзья. Кстати, я знаю нескольких известных композиторов, которые тоже не умели довольно долго это делать. Они писали музыку к фильму, а их знакомые или родственники записывали затем нотами мелодию.
Если развивать тему дальше, то можно услышать и другие мнения. Например, об особом виде музыкального дара у выдающегося барда, коим многие считают Высоцкого.
Сергей Нырков: Многие из поэтов в определенном периоде своего творчества пытаются терзать гитару, баян, гармонь, пианино, привлекая к своему стихотворению музыкальный инструмент. Кто-то из поэтов талантливый в этом отношении, кто-то — увы! Высоцкий — так просто гениальный в этом отношении! Он как раз был тем бардом, который обладал просто идеальным музыкальным слухом и удивительным чувством ритма. А к этому, как и Скрябин, обладал еще и даром сочинительства. Но тот же Скрябин, например, просто не мог повторить музыкальные вещи классиков: у него начисто отсутствовала музыкальная память! Зато у него имелся несомненный мелодический дар. Так же у Высоцкого: в его песнях присутствует удивительное мелодическое многообразие! В отличие, скажем, от песен авторов из «Клубов самодеятельной песни», которые все на одно лицо, на одну тональность. Да, в конечном счете, и на одну мелодию — с небольшими вариациями.
Нельзя не согласиться, что музыку, которую сочинял Высоцкий к своим песням — трудно назвать просто аккомпанементом, обычной ритмической основой. Возможно, для того, чтобы она зазвучала во всех своих красках, ей и не хватало профессиональной аранжировки. Ну, так это совсем другое дело. Та же песня Пола Маккартни «Yesterday» вошла в Книгу рекордов Гиннесса как имеющая наибольшее количество аранжировок и кавер-версий (более 3700). При этом сам Пол Маккартни собственно композитором себя и не считал никогда. Он рок-музыкант, автор-исполнитель песен, гитарист… Даже прозаик! (Ну чем не прямая аналогия с Владимиром Высоцким?) Да еще, к тому же, и нотной грамоте не обучен: за него всегда песни раскладывали на ноты продюсеры.
Из нижеследующих высказываний можно сделать вывод, что Высоцкого можно считать вполне сложившимся, профессиональным композитором с уникальным авторским звучанием. Во всяком случае, многим членам совдеповского Союза композиторов он бы дал сто очков вперед! Как минимум — по популярности созданных им музыкальных тем…
Сергей Жильцов: Высоцкий очень серьезно относился к музыкальному творчеству. Он даже на одном концерте сказал, что собирается писать балет. Тот же Андрей Макаревич заявил, что Высоцкий — просто потрясающий стилизатор: у него стилизованные мелодии — очень удачные. Сам Высоцкий говорил, что о его музыке хорошо отзывались известные композиторы — Родион Щедрин и Сергей Слонимский.
Высокая оценка признанных музыкантов — дорогого стоит. Тем более, что это не просто дежурный комплимент именитому коллеге. Высоцкого в СССР особо не жаловали. Многие считали его выскочкой, смутьяном, дилетантом… список можно продолжить! В отдельной главе мы еще коснемся необъятной темы творческой ревности и банальной человеческой зависти, окружающей Высоцкого. Здесь лишь можно отметить, что признанным маэстро музыки не было особого резона хвалить музыку Высоцкого. Наоборот — они в некоторой степени подставлялись перед официозом чиновников. Например, могли получить обвинение в некоем дешевом популизме. Но многих музыкантов это не останавливало. Им действительно нравились мелодии, написанные композитором Владимиром Высоцким!
Денис Гринцевич: О композиторских способностях Высоцкого хорошо сказал Альфред Шнитке: «Музыка Высоцкого — отдельная тема, которую еще предстоит изучать и исследовать профессиональным музыкантам, и критикам». Есть, кстати, целый ряд музыкантов, выросших на его песнях. О своем большом уважении к Высоцкому неоднократно говорили Раймонд Паулс, Георгий Гаранян, Александр Градский, Александр Розенбаум и многие другие известные персоны. Я лично считаю многие мелодии Высоцкого достоянием отечественной музыкальной культуры!
Важно, что это мнение профессионального музыканта. Вот еще одно, приблизительно в той же тональности.
Максим Замшев: Конечно, мы вслушивались прежде всего в стихи Высоцкого. Несмотря на то что он плохо настраивал гитару, он был человек необыкновенно одаренный в музыкальном отношении. Его песни очень своеобычны, неординарны по мелодике, по музыкальной гармонии, ритму. Они не примитивны, не классические дворовые три аккорда. Конечно, его песни крайне интересны и в музыкальном отношении. Не все, конечно, но многие, особенно поздние.
Тут интересен момент, что данный эксперт по одному из своих образований является профессиональным музыкантом: с «красным дипломом» окончил Музыкальное училище имени Гнесиных. Неудивительно, что он отметил — как и подобает профессионалу, на слух! — факт, что гитара Высоцкого плохо настроена. Меня, признаюсь, данный факт несколько заинтриговал — я обратился за разъяснениями к высоцковедам.
Дмитрий Дарин: Эту историю мне рассказывал Александр Кальянов. Мы с ним очень хорошо знакомы, потому что он исполняет несколько моих песен. Он в молодости был одно время звукорежиссером у Высоцкого. И как-то на концерте он у Владимира Семеновича гитару взял и подстроил одну струну. У Высоцкого седьмая струна была специально немного расстроена. Это даже можно услышать: она чуть-чуть отличалась по тону — чуть выходила, даже дребезжала. Как же Высоцкий потом его ругал! «Я думал, — рассказывал мне Кальянов, — что он меня сейчас гитарой просто пришибет!» А потом жестко так сказал: «Никогда не смей перенастраивать мою гитару!» А потом — это со слов Кальянова — Высоцкий ему уже спокойно объяснил, что специально одну струну держит не в лад, чтобы она чуть дребезжала, чтобы получалась некоторая неправильность и давала нужный эффект. Чтобы не было такой скучной выверенности и точности, а чувствовалось что-то такое живое. И в этом Высоцкий абсолютно прав! Жива ведь не симметрия — жива всегда гармония, которая отличается от строгой симметрии. Некоторые неправильности, что рассыпаны в строках гениальных поэтов, и создают эту гармонию. Гладкопись — лысый бильярдный шар, а поэзия должна быть кудрявая, как облако.
Данную мысль иногда выражают и по-другому. Да, мол, эффект неправильности присутствовал, но не всегда достигался посредством осознанного действия. Иногда случался и стихийно. Как вариант — не иногда, а в большинстве случаев. Мол, не хотел Высоцкий вылизанности, а дальше — «как пойдет».
Сергей Жильцов: Я работал с Александром Шевцовым, сыном Игоря Шевцова. Он киношный композитор, настоящий профессионал. Мы с ним делали проекты «Высоцкий. Новое звучание» и «Новый звук». Так вот, он совершенно профессионально может подтвердить: у Высоцкого гитара все время расстроена. И не просто расстроена, а она еще чуть ли не в каждом куплете расстроена по-разному! То есть говорить о том, что у Высоцкого идеально настроена гитара, можно только лишь в редких случаях. На студиях, возможно, когда специально метроном ему ставили. Думаю, это не какая-то примочка. Это действительно такая беда… Но это лишний раз доказывает то, что он относился к гитаре лишь как к вспомогательному инструменту. Потому что, как говорят, Высоцкий свои песни сначала чуть ли не на табуретке стучал — мол, главное, чтобы ритм у него выходил такой, какой он хотел. Хотя, согласен — говорят, что у Высоцкого первая струна была не под «ре», а под «фа» настроена. То есть — чуть-чуть сдвинутая.
В принципе, это мнение не противоречит предыдущему. Хотя вопрос: «Насколько осознанно Высоцкий стремился к своей фирменной «непричесанности», к отходу от сложившихся норм?» — остается открытым.
Интересен рассказ Ларисы Лужиной. Пусть не напрямую про стремление к музыкальной вихрастости, но тоже о важном качестве Владимира Семеновича. О его более чем серьезном отношении к звуку, о том, что он хотел найти некое особое, нестандартное, не штампованное звучание. А потому не только струну специально расстраивал, но и сам музыкальный инструмент выбирал необычный, по-особому звучащий.
Лариса Лужина: Володя к нам с мужем со своей гитарой всегда приходил. У нас же не было гитары. Иногда, конечно, забегал и без нее, но тогда — не пел. Тогда обязательно рассказывал что-нибудь интересное. Помню, все говорили, что у него какая-то особая гитара, к которой он очень бережно, очень трепетно относился. А еще я была свидетельницей истории, как Владимир Высоцкий добывал для себя очень редкую гитару. Мы с Лешей Чердыниным снимали комнату, в свое время, на площади Пушкина — в квартире народного артиста СССР Алексея Денисовича Дикого. Его самого уже не было в живых, поэтому снимали комнату у его жены, Александры Александровны. Так вот сразу после выхода фильма «Вертикаль» хозяйка квартиры уже была наслышана о Высоцком. Говорит: приведите ко мне его в гости! Пришел Володя. А там на стене у хозяйки висела «краснощековская» гитара. Алексею Денисовичу Дикому подарили когда-то ее цыгане. Володя, как эту гитару увидел, его так прямо и заколотило! Он взял ее в руки и говорит: «Александра Александровна, продайте мне эту гитару». Она говорит: нет, гитару я, мол, продать не могу, это память о моем муже! Так Володя раза два потом к ней приходил — все выпрашивал эту гитару, буквально умолял, а она все никак не хотела с ней расставаться. И потом, все-таки, не устояла перед Володей! Но не просто так ему подарила, а продала: за сто рублей и бутылку водки».
А вот еще одно интересное свидетельство по поводу стремления Высоцкого к оригинальности, к непохожести на привычные эталоны.
Алексей Певчев: Относительно «расстроенной» гитары Высоцкого — тут типичный рок-н-рольный прием. Возьмем тот же открытый гитарный строй, который использует Кит Ричардс из The Rolling Stones. У него это придает гитаре другое, очень оригинальное звучание. Но думаю, что Высоцкий не знал, как настраивают гитару рок-музыканты, а пришел к этому чисто интуитивно.
Вообще «Высоцкий и рок-культура» — тема совершенно особая. И ждет отдельного вдумчивого исследования. Многие эксперты ее, так или иначе, касались. Трудно удержаться, чтобы не привести хотя бы пару соответствующих фрагментов из интервью.
И начнем, конечно, с известного российского рок-музыканта. Кому, как не ему, проводить параллели между творчеством Высоцкого и рок-культурой?
Александр Ф. Скляр: Песни Высоцкого, которые я исполняю сегодня, имеют очень мощный скрытый потенциал — и достойны, чтобы их исполняли не просто под гитару! Оркестровые аранжировки песен Высоцкого — это очень интересно. Но творчество Высоцкого — специфическое: оно гораздо более близко к рок-н-роллу, чем к привычной эстраде. Если понимать под рок-н-роллом — живой, изначальный рок-н-ролл, который, собственно, всегда шел против эстрады! Рок-н-ролльная эстетика Высоцкому подходит гораздо больше, чем высокая оркестровка. Увы, чувствуя этот «роковый нерв», Высоцкий все же был лишен с ним прямого соприкосновения: его окружение составляли театральные люди, артисты кино, путешественники — кто угодно, но только не рок-музыканты. Поэтому и возникла любопытная идея: мы представили себе, как бы прозвучали песни Высоцкого в то время, когда он был жив и активно работал, если бы в его ближайшем окружении имелись друзья-музыканты, владеющие искусством исполнения «олдскульного» рок-н-ролла и блюза. Возможно, мы восстанавливаем некую историческую справедливость: именно так могли бы звучать эти песни в исполнении рок-бэнда при жизни Высоцкого!
Впрочем, вряд ли кого удивит, что рок-исполнители видят в Высоцком своего, джазисты — своего. Не отстают от них и классические эстрадники, и барды, и сторонники блатного шансона, и приверженцы легкой ресторанной музыки. Для всех он — свой! Все это говорит лишь о чрезвычайной популярности Владимира Высоцкого!
Денис Гринцевич: Многие рок-музыканты считают Высоцкого предтечей рок-музыки, утверждая, что он писал именно рок. Хотя тут сложно сказать! Думаю, специально он не писал ни рок, ни джаз, ни поп-музыку, ни даже бардовские песни. Но многие его песни по своему стилю подходят к этим жанрам. Один мой калининградский приятель, джазовый музыкант Владимир Родионов, несколько раз аккомпанировавший в ансамбле Высоцкому на концертах, рассказывал, что в плане джаза Владимир Семенович был очень подкован и интуитивно играл с ансамблем так, как это делают самые настоящие джазмены.
Впрочем, с роком — все же особая история. Джаз интуитивно понимал, а вот относительно рока — тут Высоцкий действительно многое предвосхитил своим творчеством. Во всяком случае — отечественную его ветвь.
Олег Черемных: Высоцкий у меня всегда ассоциировался с роком. Вот он отрастил волосы, вот он с усами и бородой, вот — в джинсовом костюме. А в фильме «Бегство мистера Мак-Кинли» так вообще появляется с настоящей рок-группой — впереди, как фронтмэн, с электрогитарой. Не случайно Василий Аксенов по масштабности приравнивал Высоцкого — к «Битлз». Меня никогда не интересовали все эти «машины времени» да «аквариумы», исключение составил только Егор Летов. Те, кто любит Высоцкого и знает творчество «Гражданской Обороны» Летова, поймут — почему.
Это — личные ассоциации. Хотя, согласитесь, почему бы им не иметь право на существование? Но есть и более убедительные доводы. Что называется — от самих носителей рок-культуры. Тех, кто ее, собственно, и представляет.
Алексей Певчев: Лучшие отечественные рок-музыканты признают сильное влияние Высоцкого на свое творчество. Об этом говорили Андрей Макаревич, Борис Гребенщиков, Майк Науменко, Юрий Шевчук, Александр Башлачев, Егор Летов… Это логично. Возникли бы они в стране без Высоцкого? Скорее всего — да, но вот раскрылись бы, не имея в учителях Высоцкого? Не берусь ответить. В Высоцком подсознательно были заложены рок-н-рольные драйв и энергия. Да и сугубо рок-н-рольный термин «саунд» здесь тоже вполне уместен. Практически любое выступление Высоцкого — по духу абсолютно точно соответствует рок-концерту. И неважно, пел ли он по Домам культуры или на больших стадионах. Любую площадку Высоцкий зажигал и превращал в стадион ничуть не слабее, чем по прошествии ряда лет это стали делать рок-н-рольные исполнители. У Высоцкого и харизма, и подача песен, да и само восприятие мира во многом рок-н-рольны. Во всяком случае, русскоязычные рокеры именно так его воспринимают».
Интересно отметить, что восприятие Высоцкого, как практически предтечи отечественного рока идет не только от его исполнительского драйва и острой социальной направленности песенных текстов, но и непосредственно от его «композиторских пристрастий».
Алексей Певчев: Когда Высоцкого называют первым российским рокером это, в принципе, верно. Он первым стал особое внимание уделять энергетике песни, форме ее подачи, концертному драйву. А для этого какой-то особый уникальный дар мелодиста и не нужен. Хотя, безусловно, в нужной степени он им обладал. Но давайте рассмотрим тот же музыкальный ряд Высоцкого. Ведь, по большому счету, то, что он играет — совсем не то, что присуще авторскому аккомпанементу. Это классический «рифовый» подход: как, скажем, у The Rolling Stones и других рок-команд, сделавших ставку на особую энергию исполнения и на лежащий в основе мелодии «риф».
Конечно можно возразить: мол, сейчас творчество Высоцкого можно подогнать подо что угодно. А вот сам он очень бы удивился, если бы его песни классифицировали как образцы рок-культуры. Так ведь нет. Есть свидетельства, что Высоцкий как минимум знал о подобной оценке своего песенного творчества.
Лев Черняк: Высоцкий сам как-то на концерте 1979 года сказал, что ему, с такими вокальными данными, давали настойчивые советы петь рок. И даже пропел несколько слов в стиле рока. Тем более что отечественный рок, в отличии от западного, зачастую обладал более глубоким текстовым смыслом. Но все же Владимир Семенович больше тяготел к западным группам, чем к советским эстрадникам.
Западные музыканты также были знакомы с творчеством Высоцкого. Правда, получить такую феноменальную известность, как в Советском Союзе, ему там не удалось.
Сергей Жильцов: Я знаю, что многие роковые музыканты чтут память Высоцкого. И не только роковые, но и попсовые — причем, не только наши! Элтон Джон, например, приезжал на могилу к Высоцкому. Думаю, что музыканты, играющие рок, восхищаются его манерой подачи песен, драйвом. Ценят его отношение к текстам, их жесткую социальную направленность.
Разумеется, тема «композиторский талант Высоцкого» — очень непростая. Как, впрочем, непростой был подход самого Высоцкого к сочинению музыки. В нем можно увидеть и муки творчества, и стремление довести мелодию до совершенства…
Сергей Жильцов: Высоцкий иногда песню изначально задумывал, в ритме вальса. А потом, в конце работы над ней, она вдруг становится маршевой. По его словам, песня даже, и смысл могла менять из-за этого. Например, песня «Полководец с шеею короткой» — идет сначала как шутка, перебором легким наигрывается, а потом, к концу жизни, Высоцкий делает из нее такую маршевую вещь. Она у него совсем по-другому уже звучит! Или песня «Братские могилы» — тоже писалась как вальс сначала, потом стала маршевой. А «Звезды» — наоборот: писались как маршевые, а потом стали вальсом.
Подытоживая приведенные рассуждения, следует отметить, что «композиторская» тема Высоцкого требует серьезного изучения. И, возможно, не одной исследовательской монографии критиков и музыковедов.
Ну а здесь, в конце главы, можно лишь попытаться ответить в общих словах на пару вопросов. Скажем, можно ли Высоцкого считать великим композитором, и поставить в один ряд с Моцартом, Бетховеном, Бахом, Чайковским и прочими признанными мастерами нотных совершенств? Думаю, ответ будет: «Вряд ли…» Хотя с другой стороны — а скольких композиторов, живших во время Высоцкого, можно в этот ряд поставить? Ответ будет, увы, неутешительным…
А второй вопрос: «Был ли Высоцкий талантливым мелодистом, можно ли считать написанную им музыку к песням оригинальной и интересной?» И тут практически все эксперты единодушны: «Несомненно!»
И меня — окровавленного,
Всенародно прославленного,
Прям как был я — в амбиции
Довели до милиции.
Во время работы над книгой приходилось встречаться и разговаривать о личности и творчестве Владимира Высоцкого с очень разными людьми. Кто-то был ценителем его творчества, кто-то — нет. При этом последние, обычно, на чем свет стоит кляли Владимира Семеновича: мол, такие как он «развалили великую державу», а первые (те, что из поклонников) — восторженно вздыхали: «Если бы не он — потеряли бы мы страну!» Мол, в тяжкие годины смуты лишь он, да такие как он, и помогли выстоять народу!
Соответственно, при этом и сам Высоцкий виделся для одних — государственником, выразителем некоего «исконного» духа страны, носителем глубинной народной философии, вековой мудрости. А другие — воспринимают Владимира Семеновича исключительно «гражданином мира», убежденным космополитом. А в СССР ему-де было очень душно и тесно: ну не мог он, мол, творчески раскрыться в условиях тоталитаризма и всю жизнь лелеял — когда втайне, когда открыто — либеральные ценности.
И та, и другая сторона приводит довольно убедительно звучащие доводы — так что, признаюсь, я сильно озадачился: как же «примирить» эти точки зрения.
Увы, не придумал. Потому просто предоставлю слово экспертам. А возможность сделать вывод — самому читателю.
С одной стороны, есть же и такая позиция: «Истина лежит посередине». Возможно… А с другой — ее вообще в данном случае может и не быть. Потому что «все течет, все изменяется». Странно было бы предполагать, что В.С. Высоцкий имел некую незыблемую, закостеневшую и забронзовевшую систему жизненных взглядов. В том числе и по политическим вопросам. Скорее всего, в какой-то момент времени — больше склонялся к чему-то одному, в другой — возможно, несколько корректировал свою позицию.
В результате — как раз и получаем ту самую «срединную» позицию, к которой склоняется ряд экспертов.
Александр Нотин: Высоцкий — очень противоречив и многогранен. И я бы не пытался его вместить, вдавить в некое прокрустово ложе: антисоветчика или конформиста, скомороха или какого-то бунтаря, диссидента-пересмешника или одесского такого балагура, куплетиста, космополита или патриота-государственника. В случае с Высоцким — все было гораздо сложнее!
Иногда положение Высоцкого «между и посередине» объясняют лишь свойством его характера.
Марина Замотина: Думаю, диссидентство Высоцкого, если оно и было, то очень и очень деликатным: очень «в меру», строго дозированное. Но и особого патриотизма я у Высоцкого не видела никогда. Все было как-то ровно, взвешенно, без крайностей. Он был, все-таки, очень осторожный человек, мне кажется.
Неслучайно так любят вспоминать одно из его интервью, данное на Западе.
Денис Гринцевич: Высоцкий никогда не писал собственно политических песен. Остросоциальные — да, тут он был непревзойденным мастером! Но политикой, как таковой, не занимался! И на вопросы о жизни в СССР, особенно часто задаваемые ему иностранными журналистами, всегда отвечал так: «Меня многое в моей стране не устраивает, но обсуждать это я буду не с вами и не здесь».
Чаще условный «политический нейтралитет» певца объясняется его житейской мудростью. Мол, отлично понимал он все — но чего бодаться со стеной? Нужно делать лишь то, что получается в заданных условиях…
Алексей Певчев: Высоцкий не был антисоветчиком, как некоторые пытаются его представить, но и не был классическим «советским человеком», оставаясь при этом абсолютно «человеком своей Родины»! Конечно, он прекрасно понимал: где его зритель, где слушатель, где темы для его творчества. Все его песни созданы на российской платформе — вспомните: «Не волнуйтесь, я не уехал. И не надейтесь — я не уеду!» Ни с французским, ни с английским языком, он бы не смог войти ни в одну другую систему координат.
Забегая чуть вперед: пожалуй, эти слова можно даже рассматривать как определенный ключ к пониманию «политической» позиции Высоцкого. Как бы он ни был критично настроен к советским реалиям, «другого зрителя» (кроме как советского) для него в этом мире просто не было. Ну, если не считать весьма и весьма скромный по численности кружок бывших соотечественников, осевших за рубежом. Едва ли здоровые авторские амбиции Высоцкого позволили бы ему ограничится этим малым эмигрантским мирком!
Константин Кедров: Вот возьмем моего друга Алексея Хвостенко, автора слов песни «Над небом голубым есть город золотой…». Помню, когда я приехал в 1989 году во Францию, он мне категорично так заявлял: я даже, мол, и смотреть в эту сторону не буду — не хочу, мол, обратно в Советский Союз! Но как только появилась первая малюсенькая возможность — мгновенно вернулся и уже не хотел ни в какой Париж. Это же вполне естественно — тут же крайне важна языковая ситуация! Художники там — другое дело. Да и то — многие вернулись. А что русскому поэту делать за рубежом? Он же никакой подпитки не получает. Язык меняется чуть ли не каждый день. Чужбина — это творческое самоубийство! Это для поэта немыслимо. Высоцкому за рубежом делать было, конечно, нечего. По ресторанам петь? Ну, разве что…
Ну а раз все творческие устремления находятся в СССР — то и нужно пытаться «творчески обустроится» (найти точку приложения своих возможностей) именно в этой стране, именно с этой государственной властью.
Илья Рубинштейн: Есть мнение, что Высоцкий был типично «советским», по духу и мироощущению. Иногда его называют ярым диссидентом, чуть ли антисоветчиком. Как по мне, это все пустые клише, выражение личных предпочтений самим комментаторов. Думаю, что в случае с Высоцким — все намного сложнее!
Опять пришли к тому, с чего и начали разговор. Возможно, данная точка зрения все же превалирует в ответах. Тогда давайте примем ее за основу… Но тогда сразу же возникает вопрос: а как именно «сложнее»? Тут же тоже множество мнений. Давайте разбираться.
Александр Нотин: Высоцкий для власти был невероятно опасен. Особенно для той ее части, которая привыкла руководствоваться исключительно лозунгами «Партия — наш рулевой», и ставившей задачу превратить человеческую личность в мелкий винтик государственной машины. Высоцкий был возмутитель вот этого спящего, сонного царства — это был прямой, дерзкий вызов! Он пробуждал и выводил из состояния амнезии уставшее и задавленное советское общество, оказавшееся в какой-то момент под гнетом коммунистических доктрин. Он был мощный раздражитель общества и власти. Как гениальный поэт он очень обостренно воспринимал то, с чем в те годы все мирились — и я, в том числе. На что мы не обращали внимания, что принимали как должное, чему подчинялись. А он не подчинялся!
Интересно, что очень многие отмечают эту непримиримость и даже «революционность» Высоцкого. Дескать, у творческой интеллигенции всегда, во все времена было модно заниматься этаким «мягким фрондированием» с государством — через «фигу в кармане» или подобные безопасные инструменты. Чтобы через разного рода полунамеки, робко выраженные эзоповым языком, показать свою значимость да независимость. Ну и в результате получить некие «задабривания», кои власть пыталась превентивно раскидывать «непослушным малышам» творческой индустрии.
Так вот с Высоцким, как уверяет значительная группа экспертов издания, было все совсем не так. Он безоглядно рубил наотмашь — без экивоков и недомолвок. Потому и можно, его считать диссидентом — в прямом смысле этого слова, безо всяких натяжек.
При этом, во вдоволь напичканной «демонстрирующими свою независимость» деятелями культуры Москве — Высоцкого могли и не особо воспринимать «смутьяном» да «якобинцем». Все-таки играл в прославленном столичном театре, «знавался» со многими лицами государственного официоза.
Но тут показательна ситуация «на местах», где партийные и прочие чиновники лишь вожделенно мечтали о служебном росте и вожделенном «переводе в Москву». Здесь Высоцкого уже вполне могли воспринимать как диссидента, творчество которого «искажает», «очерняет» да «высмеивает» — и потому, явно нежелательно.
Хизри Ильясов: Все семидесятые и начало восьмидесятых годов у нас на Кавказе считались годами развитого социализма, не терпевшего никакого инакомыслия. Поэтому, острые социальные песни Высоцкого считалась в Дагестане диссидентскими, чуть ли не откровенно антисоветскими. Его творчество, за исключением небольшого числа известных песен из фильмов, не вписывалось в рамки официальной идеологии «нового, советского человека». Во всяком случае, тогдашние идеологи из партийного руководства Дагестана считали именно так! И это было недалеко от истины: ведь во многих песнях Высоцкого слышался жесткий протест против гнетущей атмосферы тоталитарного режима — хотя и выраженный опосредовано, через систему сложных ассоциаций.
Возможно, отсюда и идет такое расхождение во мнениях. Конечно, в Москве — могли относиться с определенным снисхождением (что мол, один он такой «бунтарский» у нас тут?). А вот в Советском Дагестане Высоцкого уже вполне могли воспринимать чуть ли не «антисоветчиком»! Как минимум — неким «вредным элементом». Ну а как еще, если за излишний интерес к его творчеству местные чиновники могли даже и «власть применить».
Хизри Ильясов: При советской власти молодежь в Дагестане боялась слушать «неофициальные» записи Высоцкого. Одно дело — официальные пластинки, коих было очень немного. И другое — магнитофонные записи, с острыми, сатирическими песенными памфлетами. Были даже отдельные примеры того, как расправлялись с поклонниками опального поэта. Студентов, слушающих его магнитофонные записи, могли исключить из высших учебных заведений, хотя и под другим предлогом. Людей постарше — могли уволить с хорошей должности. Особенно за свою карьеру тогда боялись чиновники: никому не хотелось, чтобы тебя воспринимали «политически неграмотным». Правда до лишения свободы никогда дело не доходило — но люди все равно опасались: мало ли, чего!
Вот такая получалась ситуация. И если за «Архипелаг Гулаг» можно было действительно пойти по «антисоветской» уголовной статье, то песни Высоцкого, стихи Бродского, рассказы Довлатова — на «срок» явно не тянули, но прослыть «неблагонадежным» (будучи их открытым почитателем) можно было в два счета. Во всяком случае, в сознании «широких народных масс» такое мнение бытовало.
Хизри Ильясов: В те годы мы — молодые ребята, студенты — собирались по вечерам у кого-нибудь на даче или просто на кухне, чтобы слушать магнитофонные записи Высоцкого. Было даже немного страшно: боялись, что об этом узнают, донесут — очень не хотелось быть пойманными, получить возможные разборки в деканате.
И тут важно отметить момент, что открыто антисоветских песен Высоцкий не исполнял. Ну, во всяком случае — так, чтобы в лоб. Хотя исследователям творчества Высоцкого известны его песни, что можно было бы признать «мягко диссидентствующими» — да и то лишь с определенной натяжкой!
Сергей Жильцов: Высоцкий не был каким-то антисоветчиком, каким считался Галич, например. Не случайно Высоцкий говорил, что диссидентское движение идет «отдельно от него». И писал в своем дневнике об «оголтелых противниках режима». Но в то же время, когда особо припекало, друзьям грозился, что вот-вот что-то «такое» споет: «Напишу такие вещи! И чего-нибудь похлеще!» У него самое антисоветское из наследия — это текст «Много во мне маминого», что был написан вслед за принятием новой Конституции СССР в 1977 году. Смысл такой: «собрались старейшины на съезд… нам они — примеры: по две женщины, по три пещеры». Там идет: «…дети крепко заперты на цепи да замки, а на крайнем Западе открыты бардаки». В этой песне вообще особое отношение выражено — более чем критическое к тогдашним властям. Хотя и эзоповым языком, конечно. Еще у него, конечно, «История болезни», которую он не пел на концертах, а только в узком кругу — заканчивалась словами «Вся история страны — история болезни». И, конечно, песня «В гербарии», которая заканчивается так:
И так далее. Он ее потом немного правил, но у Туманова, по крайней мере, пел: «Лихие пролетарии, закушав водку килечкой, спешат в свои подполия налаживать борьбу, а я лежу в гербарии, к доске пришпилен шпилечкой и пальцами до боли я по дереву скребу». Сразу аналогии довольно прозрачные возникают.
Вот, исчерпывающий список. Всех тех произведений, что действительно могли вызвать у власть имущих определенное раздражение… Но тут важно, что эти песни не исполнялись на концертах, не имели хождения на магнитофонных записях. Близкий круг друзей и приятелей — ну, знал, наверное. Как вариант — кто-то, кто общался с этим «близким кругом», мог тоже прознать, пусть и в цитатах. И даже, вполне возможно, «стукануть», куда надо…
Но вот только условные «дагестанские чиновники» — те уж никак не могли слышать подобных песен! И потому переживать о том, как сделать так, чтобы не допустить горскую молодежь до ознакомления со столь «вредным» контентом. Тут скорее уже сработала та самая «мифологизация личности». Те более что, как говорится, «сигналы были». Не думаю, что местная власть национальных окраин не слышала о разного рода «вредных настроениях»!
Хизри Ильясов: В те годы нам, горской молодежи, казалось, будто Высоцкий зажег в наших юных душах огонь свободы — и в мышлении, и в поведении — мы буквально жаждали его новых песен! Он многому научил нас: быть независимыми, иметь свое собственное мнение и смелость высказывать его.
А вот это — в тоталитарном государстве уже непростительно. Это — уже самая настоящая идеологическая диверсия! При открытом лицемерии на всех уровнях, при нарочитом «вылизывании» действующей власти всеми видами художественных методов — «голая правда» Высоцкого и впрямь выглядела вызывающей! Хотя этот вызов едва ли подавался «открытым текстом».
Владимир Гугнин: Возможно, творчество Высоцкого не очень-то и сильно раскачивало «Титаник» советского государства, поэтому он и не был так уж опасен для него. Но все-таки он был открытым оппозиционером. Не диссидентом, а именно оппозиционером. Некоторое его песни отличаются вызывающим содержанием, которое не может не спровоцировать явное недовольство у консерваторов всех времен. Например, его хрестоматийная песня «Охота на волков». Казалось бы, сочинил и исполнил добрый человек песню в защиту природы… Но он исполнил ее так, что всем вокруг стало понятно: мы живем в мире, где кровавая травля вольнолюбия — обычное дело. И это поняли даже самые тупоголовые истуканы от власти!
Опасным, может быть, и не был. Но неудобным — более чем. И тут все: и «дерзкая» манера исполнения, и свободолюбивый образ жизни… И нежелание сварганить что-то такое «политически грамотное», на злобу дня — чтобы потрафить чиновничьим чаяниям. Но и само содержание — ну разве, мол, можно прямо так, без всяких прикрас и фигур умолчания?
Сергей Нырков: Высоцкий был очень неудобным для власти. Он не пел про красноармейцев, про Братскую ГЭС или про «юный Октябрь впереди». Он исполнял песни про тюрьму, про рецидивистов и воров, что были частью этого общества. Ведь в обществе много людей сидело в тюрьмах — и по политическим, и по уголовным статьям. Причем такая «криминальщина» в советские времена вылезала везде. Трудно было найти человека, кто бы с этим не сталкивался! Но только всего этого не было в официальной литературе — та выражала лишь условные характеры неких персонажей, «строителей коммунизма». А Высоцкий выражал реальных людей — в том числе и с криминальным прошлым и настоящим.
А это лишь один из «неудобных» аспектов! А было и множество других. Вообще, сам факт того, что кто-то отображает «советскую действительность» не так, как было обговорено в высших партийных кабинетах, как спущено во все нижние инстанции, ответственные за «культурное строительство» — уже являлся крайне неудобным! Создавал плохой прецедент, умалял авторитет официальной культурной политики и значение «партийного руководства искусством». А главное — создавал авторитетную фигуру в народных массах, что не была «утверждена» в соответствующих инстанциях.
Владимир Крупин: Высоцкий — чистой воды явление социальное! Как сказал бы Маяковский, выражение «улицы безъязыкой». Это был яркий протест против официальщины, заидеологизированности, зашоренности. Во многом именно его творчество подготовило те перемены, которые впоследствии на нас нахлынули в конце 80-х годов.
Ну да официоз Высоцкий высмеивал достаточно. И тут важно: не сам государственный строй, не систему ценностей, а именно эту самую чиновничью «официальщину» да казенщину, меркантильную и выхолощенную от высоких идей. Что являлась конъюнктурной и карикатурной версией тех восторженно звучащих идеалов, что были когда-то провозглашены идеалистами, свершающими социалистическую революцию.
Сергей Жильцов: Есть исследования на тему «Высоцкий против Советской власти», но я считаю, что там изначальный посыл неправильный! Потому что правильнее — не советская власть, а советская пресса. То, что Высоцкий высмеивал, Ильф и Петров описали в «Двенадцати стульях» и в «Золотом Теленке». Например, у Высоцкого есть произведение с названием «Четыре» или «Сорок девять дней». Оно написано по принципу «пособия для поэтов», с готовыми вариантами рифмы и так далее. Это не что иное, как пародия на советскую прессу — на все эти официозные газеты, которые одно и то же содержание мутузят по всем статьям, причем одним и тем же казенным стилем.
Чтобы почувствовать «фронду» Высоцкого официальной идеологии, вовсе не обязательно нужно было знать все его песни. Буквально по десятку-другому можно было убедиться, что «певцом официальной идеологии» он уж никак не является! Все его песни, даже разрешенные к выпуску на пластиночках — избавлены от того, что портило культуру советского государства буквально на корню: притворство, неискренность, замалчивания, осторожные формулировки. И, в конечном счете, усердные стилизации «под то, что требуется», что хотят услышать в условном министерстве культуры.
Хизри Ильясов: О чем бы Высоцкий ни пел — всегда говорил правду, пусть даже горькую правду. И не боялся последствий: этой своей «безоглядностью», бескомпромиссностью — он сильно выделялся среди других исполнителей. Не будет преувеличением сказать, что поэзия Высоцкого — эта поэзия социального протеста: он призывал к личной свободе, открывал наши глаза, очищал наши головы от идеологических клише.
Абстрактная правда, сама по себе — может, и не так была страшна для типичного советского чиновника. А вот то, что ее талантливое выражение творческими методами могло привести к избавлению от «идеологического продукта», настойчиво продвигаемого в широкие массы трудящихся (чем и занималась чиновничья рать), это уже серьезно! Нет, чтобы написать что-то «на злобу дня», да в тех красках, что подскажут «компетентные товарищи». Ан нет! Добиться от Высоцкого «Чего изволите?» — советским чиновникам явно не удавалось! Высоцкий упорно писал «про то, что есть», никак не подстраиваясь под настойчивые рекомендации того «реализма», что дискредитировал себя назойливым определением «социалистический».
Григорий Потоцкий: Я до сих пор помню страх, ощущение тотального притворства во всем, с которыми мы жили в советское время! Люди, у которых было острое чувство протеста и несогласия — рано или поздно оказывались там, где живут уже «по понятиям». Для некоторых людей того времени другой среды «жить не по лжи», оставаться порядочным — просто не оставалось. Они подобным образом пытались защитить свои убеждения: это был их своеобразный протест. Они не могли молчать сидеть, кивать, поддакивать — лицемерить, со всем соглашаться. Думаю, таким людям особенно было близко творчество Высоцкого: правдивое, прямолинейное, без капли притворства. Многие не были зомбированы официальной пропагандой: они видели реальность, называли вещи своими именами. А Высоцкий, как никто другой, мог называть вещи своими именами: не пытался приукрасить какое-то явление, смягчить — резал правду-матку!
Тут необходимо отметить, что злорадства, ехидства по отношениям к описываемым негативным социальным явлениям — в песнях Высоцкого нет. Его творчество — это не гневный памфлет, не революционное послание. А просто правдивая летопись, выраженная с сочувствием и пониманием.
Александр Нотин: Многие иронические песни Высоцкого — во многом смотрелись асоциально: он показывает жизнь в ее обнаженном и невероятно откровенном виде. С сочувствием к простому человеку, который стал жертвой вот этих всех ограничений советской системы, этой ее несвободы.
Отсюда, из обостренного чувства правды — сознательный уход в некий «андеграунд», даже в контркультуру. Ну а что делать, если понимаешь — для того, чтобы быть признанным официальными «распорядителями культурного процесса» в стране — нужно отказаться от основных принципов своего творчества. Начать угодничать, подстраиваться, предугадывать желания разного рода «худсоветов». И буквально по Маяковскому: «Наступить на горло собственной песне»!
Геннадий Норд: Высоцкий поймал струю времени: тот мощный культурный пресс, то давление советской власти, которые тогда действовали. И заставляли народ жадно слушать каждый правдивый голос, чтобы глотнуть свежего воздуха. Высоцкий — это внутренний эмигрант. Он не эмигрант «туда», он был эмигрант «здесь». Это фактически внутренняя эмиграция — от засилья официальной пропаганды. Но он писал предельно правдивые вещи о советской действительности! За что советская власть его и не любила в конечном итоге.
Непримиримую оппозицию во времена СССР очень активно выдавливали из социального (в том числе — культурного) пространства. За рубеж, в психушку, в тюрьму, в ссылку, «на тот свет» — тут, как говорится, возможны варианты. Оппозицию что называется «мягкую», не идейную — окружали «повышенным вниманием», следя за тем, чтобы она не пробилась в широкие массы, оставаясь в условно разрешенном загончике, этаком «заказнике».
Константин Кедров: Высоцкий вобрал себя — особенно после эмиграции Галича — все, что можно было назвать тогда словом «оппозиция». Но это была оппозиция не какого-нибудь отдельного слоя — интеллигенции, инженерно-технических работников, крестьянства — это, в общем, был голос всей страны. Ведь после Маяковского и Есенина — у страны такого голоса не было.
Высоцкий таким народным голосом стал. И его полюбили даже те, кому политика в любом ее виде была не особо интересна. Ведь дело не в том: ругал ли Высоцкий Советскую власть, или хвалил ее. Для некоторых все эти реалии «были где-то далеко» от обычной повседневной жизни. Важно, как именно Высоцкий рассказывал в песнях о своих героях (если они таковыми являлись) или действующих лицах (читай: «антигероях»). С каким надрывом и степенью искренности.
Анатолий Сивушов: Во времена СССР почему-то считалось, что советское искусство — это искусство, крепко застегнутое на все пуговицы. Возможно, это шло от тех министров культуры: Фурцевой и так далее. Они были из простых людей, из самых низов. И считали, что искусство — это что-то монументальное, пафосное, серьезное: что-то, что «нельзя руками трогать». Они и создавали такой вот «храм искусства», эту вот «официальную культуру», в котором не дай бог повысить голос или затанцевать. Например, если ты на эстраде, то обязан петь закрытым, а не открытым голосом — оперным, фактически. При этом обязательно должен стоять в официальном костюме, практически не двигаясь. Если бы Муслим Магомаев начал бы танцевать твист, то разразился бы скандал! В то время все, что пыталось делать шаг в сторону от этой «застегнутости», где не было всех этих громких лозунгов и «трудовых подвигов» — простой народ буквально рвал друг у друга из рук, так как этого было очень мало. Именно поэтому Высоцкого так много записывали и перезаписывали. И слушали, открыв рот.
И не просто слушали — но и вслушивались. По «охвату слушательской аудитории», как бы сейчас сказали — в семидесятые годы Высоцкий просто не имел себе равных. Да и сравнивать было особо не с кем. Ведь острыми социальными проблемами в творчестве едва ли кто столь активно занимался в те годы. Если только не традиционно «писал в стол», пугливо пряча рукописи от посторонних людей. Высоцкий — не боялся. Много сочинял, много выступал… И армия его поклонников по численности была, пожалуй, самой многочисленной.
Анатолий Сивушов: Могу сказать, что поколение людей, родившихся в 50-е и 60-е годы, во многом были воспитаны именно Высоцким. Наверное, не было в СССР ни одного человека, который бы ни слушал, не знал его песен. Официально они почти не звучали и не издавались, но самиздат очень широко расходился в самых разных слоях общества. По поводу официальной идеологии в обществе присутствовала большая доля иронии и скепсиса. Единицы в партии и правительстве были людьми верными своим идеям и упертыми, а большинство — просто тихо посмеивались. Все, даже высокие чиновники, слушали Высоцкого, читали самиздат… Думаю, Высоцкий, по своему влиянию на массы, стоил Солженицына и всех антисоветских деятелей вместе взятых, при этом не будучи сам антисоветчиком.
Чаще всего «диссидентство» Высоцкого увязывают с богемной артистической тусовкой, к которой он — по роду профессиональных занятий — принадлежал отчасти сам. Но более — имел в ней множество знакомых и коллег. Именно в данной среде «определенное» фрондирование к официальной власти и ее идеологии считалось неким особым «шиком».
Андрей Добрынин: Не приемлю я постоянных «наездов» Высоцкого на русскую действительность, на прошлое России: вспомним песню «Сколь веревочка не вейся, все равно совьешься в плеть». То есть вот у нас, мол, такая несчастная история. У него есть целый ряд таких произведений, с которыми я просто фундаментально не согласен: веревочка наша не только в плеть сворачивалась, а и в такелаж кораблей, и в поднятие мраморных плит на великих стройках, и прочее-прочее. И в конце концов те «веревочки», что сворачиваются в плеть, мы давно переросли уже. Я прекрасно понимаю, что Высоцкий жил в том обществе, где присутствовали мощнейшие диссидентские настроения. И когда он писал про якобы «русскую жуткую действительность», в которой народ-де жил — это вызывало аплодисменты, это находило понимание, вызывало восторг и все такое. Если бы он вдруг что-нибудь написал по-другому, то, боюсь, ему стало бы неуютно: не вообще в обществе, а именно в том богемном слое, к которому он привык.
…Многие эксперты с большой долей скепсиса относятся к подобному «мягкому бунтарству» деятелей культуры советской эпохи. Мол, исключительно благодаря той эпохе — их произведения, их деятельность на ниве культуры и стала известна потомкам. Убери, саму эпоху — и тогда «в сухом остатке» (если считать по «гамбургскому счету», в контексте общемирового культурного значения) вообще мало что останется. Представители «творческой богемы» того времени и остались в истории — исключительно, мол, благодаря сопричастности к уникальной эпохе «советской империи».
Влад Маленко: Любые члены «творческого антисоветского ареопага» могли и могут сколько угодно проклинать «красное» время, но все они исключительно советские деятели культуры и только это спасает их самих от забвения. Соответственно спасут и их стихи, спектакли, кинокартины, песни… Помните, сколько было новых героев в девяностых? Где все они? Сгинули. Стена Цоя на Арбате еще, конечно, пытается пародировать Берлинскую стену — но только потому, что Цой тоже является выходцем из последнего вагона империи.
К современной ему «богеме» Высоцкий едва ли мог встать в глухую оппозицию. Должен был как минимум хотя бы чисто теоретически учитывать царящие в ней настроения. Но при этом, как уверяют мои собеседники, Высоцкий не мог и не дистанцироваться от нее. Хотя бы для того, чтобы быть понятным не только ее представителям, а самому широкому кругу зрителей и слушателей.
Александр Чистяков: Элитная творческая богема в СССР была всегда «диссидентствующей». Хотя не общаться с ними Высоцкий не мог: он же был человеком их круга! Так же, как и Василий Шукшин. Но по сути своей Высоцкий — сын офицера, племянник героя войны, пацан из московских подворотен; так же, как и Шукшин, крестьянский сын — был совсем другой, чем большинство представителей отвязной московской богемы! Неспособный к предательству идеалов Родины. Тут даже не будем рассматривать коммунистические идеалы, потому что они в данном случае совсем не при чем. Я какое-то время плотно общался с Сергеем Золотухиным, режиссером-документалистом, снимавшем фильмы во время чеченских войн, сыном актера Валерия Золотухина. У него до самой смерти был конфликт с отцом — в том числе именно по поводу отношения к актерской богемной тусовке.
Кстати, выражения «сын офицера» и «племянник героя войны» не раз встречались в высказываниях экспертов. Особенно в рассуждениях о политической и гражданской позиции Высоцкого.
Владимир Крупин: Высоцкий никаким диссидентом никогда не был, шагов против власти не делал. В этом отношении, можно назвать его даже патриотом, человеком государственным. Высоцкий был советским человеком, хотя и независимо мыслящим, в некотором смысле — неуправляемым. Но я просто уверен, что он бы и воевать пошел за свою страну. Ведь он же сын офицера! И дядя его — доблестный фронтовик! Высоцкий же рос в то военное время, когда всеми нами, мальчишками, владело ощущение подвига. Я хоть и чуть помоложе его, но отлично помню, как мы играли в матросов, солдат. И страдали, что нам не удалось повоевать.
Мнений о «патриотизме» Высоцкого — гораздо больше, чем предположений о его «диссидентстве»! Что интересно, они звучат совершенно из различных «политических лагерей» современности, если можно так выразиться. С одной стороны, представители так называемой «патриотической линии» безоговорочно считают Высоцкого «за своего».
Сергей Соколкин: Еще в далекие 90-е годы известный критик Владимир Бондаренко написал, что если бы Высоцкий не умер в 1980-м, то после перестройки он бы однозначно был бы в рядах патриотов, чуть не пошел бы Белый дом защищать в 1993 году!
Но тут особо удивляться нечему. Странно другое. Признанные литературные мэтры из так называемого либерального лагеря — так же считают Высоцкого патриотом. И чуть ли не коммунистом!
Константин Кедров: Высоцкий был советским человеком по своим взглядам. У него не было призывов, что нужно сменить власть или еще что-нибудь в таком роде. Он любил Советский Союз, но желал «советской новой формации»: хотел перемен к лучшему, чтобы народ процветал, чтобы не было подлости, чтобы «все было по-честному». Высоцкий имел абсолютно патриотически настрой. Назвать его западником просто смешно. То, что он жил с Мариной Влади? Так она была членом французской компартии. Там вся парижская русская эмиграция, да и парижская интеллигенция были марксистами, имели насквозь прокоммунистические взгляды. Вспомните: коммунистическая партия Франции была партией интеллигенции. Это же все коммунисты известные: Сартр, Камю, Пикассо!
Хотя тут возникает резонный вопрос: если Высоцкий был «выразителем» официальной государственной идеологии, тогда почему его так упорно «не пущали» в широкие массы. Свидетельств о том, что Владимира Высоцкого если и не подвергали гонениям напрямую, то, как минимум, относились к нему и к его творчеству «весьма настороженно» — более чем достаточно.
Илья Рубинштейн: Мало кто знает, что Высоцкого даже в Союз кинематографистов СССР приняли только лишь с третьего раза! У него в активе уже было много ролей в кино, в том числе и главных, но его долго не хотели туда принимать. Причем одна из формулировок отказа звучала: «за аморальное поведение». В одном из посвящений Высоцкий даже подтрунивает над собой, подписываясь, как «вечный кандидат в Союз кинематографистов».
И это при том, что указанные кинематографические роли доставались Владимиру Семеновичу очень большой кровью!
Александр Цуркан: Высоцкий должен был играть Бориса Савинкова, в фильме 1972 года «Петерс», но его сняли с роли. Председатель Госкомитета по кинематографии Филипп Ермаш, который просто ненавидел Высоцкого, сказал тогда: «Какой Высоцкий?! У вас где голова? Вы что делаете? Вы антисоветчину затеяли!..» Эту историю мне сам Сергей Тарасов, режиссер фильма, рассказывал. Ермаш просто поставил тогда режиссеру ультиматум: «Или будет другой актер, или фильма не будет вовсе!» А Высоцкий как раз уже написал пару песен для этого фильма: о белых, об эмиграции… И он звонил режиссеру, спрашивал: «Что не звонишь? Я уже понял, что не утвердили…» Тарасов ему ответил: «Ну ты же понимаешь все. Но я уже придумал: следующий фильм будет про Робина Гуда, и для тебя там будет роль шута». Высоцкий воодушевился: «Да ты что? Я, может, баллады напишу?» И он написал девять баллад за полтора месяца: «Баллада о ненависти», «Баллада о любви», «Баллада о времени» и другие из этого известного ряда. Он принес и все отдал им. И опять утверждение, и Высоцкого снова не утверждают. Помню, Тарасов говорил мне: «Они буквально убивали Володю. Он в таком расстройстве ушел, когда ему не дали роль шута. Что для него этот шут, когда он уже и Гамлета играл на мировом уровне? В Белграде же был всемирный фестиваль, и Таганка выиграла с Высоцким, как лучшим Гамлетом Европы! А ему не дают какую-то роль шута и баллады его выкидывают!»
Действительно, странно. Тем более когда оказывалось, что те же песни Высоцкого нельзя вставлять в фильмы не «в принципе», (из неких идейных соображений), а именно лишь «в частности». Получается, исключительно, чтобы насолить их автору?
Александр Цуркан: Мне рассказывал режиссер Сергей Сергеевич Тарасов: «Позвонили в шесть утра, мол, можешь включать баллады Высоцкого в фильм. — Я говорю, чего ты в такую рань звонишь, в шесть утра? — А ты не знаешь, что ли, ничего? Высоцкий же умер! Этот разговор был про фильм «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго». Разрешили вставить баллады Высоцкого в фильм — но только после его смерти. А до этого — не разрешали, просто ни в какую!» Вот так уничтожали его, как автора: песни великие выплевывали, выбрасывали, выхаркивали из фильмов!
Примеров, когда те же песни Высоцкого, что понравились и режиссеру, и сценаристам фильма, выкидывали без объяснения причин, чуть ли не в самый последний момент, — более чем достаточно!
Сергей Жильцов: Для фильма «Антрацит» Высоцкий написал знаменитую песню «Черное золото», которая вышла потом на пластинке-миньоне еще при его жизни. Режиссеру, да и всей съемочной группе фильма, для которого Высоцкий и написал песню, все очень понравилось. С Высоцким составили договор, киностудия «Мосфильм» даже уже заплатила ему авторский гонорар. А дальше происходят чудеса — на худсовете вдруг сказали, что в песне есть блатные нотки! Да и сам, мол, голос Высоцкого совершенно в фильме не воспринимается. И в приказном тоне заявили режиссеру, Сурину: «Нужно срочно заменить песню!». В результате нашли какого-то певца, с таким откровенным суржиком, и засунули в фильм с каким-то совершенно дурацким текстом и мелодией. То есть песня в фильме выглядит просто убого — никак не звучит, да и просто идет в разрез с замыслом картины! Сурин, с его слов, специально такой ход придумал: мол, сейчас худсовет посмотрит, ужаснется и скажет: «Ну ладно, давайте уж лучше Высоцкого, потому что так оставлять — это просто отвратительно!» А худсовет постановил: Высоцкого убрать, оставить песню, которая там была. И это, к сожалению, не единственный пример. Режиссер Туров боролся за песни к фильмам «Война под крышами» и «Сыновья уходят в бой». Но тоже сказали — Высоцкого не брать! Он, мол, там под гитару поет, а не надо так — давайте под оркестр. И лучше, чтобы не Высоцкий, а Вуячич спел. И Турову пришлось крутиться, как ужу, и какие-то песни Высоцкого в результате совсем вылетели, а какие-то вошли лишь фрагментарно.
И не только песни «слетали», но и уже утвержденные роли. Такое впечатление, что Высоцкий попал под чей-то очень жесткий прессинг! Какая-то «темная сила» буквально испытывала его на прочность! Как тут не сломаться после всего подобного?
Илья Рубинштейн: Представьте: когда именно тебе предлагают роль, когда ты прошел все пробы, понравился режиссеру. Более того — когда даже сама роль «под тебя» и написана, как, например, произошло с фильмом «Я — Шаповалов Т. П.», где сценаристы Юлий Дунский и Валерий Фрид видели в роли главного героя исключительно Высоцкого! Эти же сценаристы, когда работали над фильмом «Красная площадь», даже специально вывели отдельного персонажа, «матроса-анархиста Володю» — также именно под Высоцкого, буквально списав с него характер героя. И опять Владимиру Семеновичу отказывают в роли — без всякой мало-мальски веской причины! Представьте, его сначала зовут в какой-то фильм: мол, роль специально под тебя. Например, роль Крестовского в фильме «Земля Санникова», на которую его очень хотели взять режиссеры фильма. Высоцкий готовится, пишет специально для этой роли замечательные песни, в том числе такие известные, как «Баллада о брошенном корабле» и «Кони привередливые». А затем, когда тебя представляют на художественном совете киностудии «Мосфильм» — получает категоричное: нет, Высоцкого в этом фильме не будет! Причем, без объяснения причин. Заметьте, все происходит на самом низовом уровне: даже до уровня Госкино не дошло это обсуждение. Просто «зарезали» — и все! Интересно, что в поддержку Высоцкого писали письма даже космонавты, но ответ был неумолим: «Высоцкого в фильме не будет!»
Тут, признаюсь, я был сильно заинтригован: как же так? Так было указание о запрете? (Пусть даже о «негласном запрете»?) Или что — некое «цензурное указание» звучало как-то уж совсем экзотически: «не брать песен при жизни автора»?! Начинаешь даже понимать сказанное «в сердцах» восклицание эксперта.
Алексей Певчев: В финале повести Валентина Каверина «Два капитана» есть такая фраза главного героя, капитана Татаринова: «Горько мне думать о всех делах, которые я мог бы совершить, если бы мне не то, что помогали, а хотя бы не мешали!» Применительно к Высоцкому — это тот самый случай!
Можно было бы снять все дальнейшие обсуждения, если имелась возможность просто списать все на «свирепствующую» в то явно непростое время идеологическую цензуру. Тем более что данный инструмент партийного «идеологического контроля» в наши дни не пнул разве что ленивый. Увы, оказывается, все не так просто. И цензура как таковая тут вообще ни при чем!
Вячеслав Огрызко: У Главлита СССР существовали особые списки: что именно запрещено к печати. Есть интересный исследователь советской цензуры, Арлен Блюм, опубликовавший уже в наше время все эти документы. Важно, что никаких упоминаний Высоцкого в этих списках нет! Существовали еще Постановления ЦК КПСС, которые вводили запрет на те или иные упоминания. Там Высоцкого тоже нет! В справках отделов ЦК КПСС, которые сейчас обнародованы — также не видим Высоцкого. Хотя все эти справки, заключения отделов ЦК КПСС — сохранились в партийных архивах. Например, в ЦК КПСС шло донесение: «Такое-то произведение является идейно неправильным, идеологически вредным. Предлагаем запретить к обнародованию!» И в ответ появлялось заключение Отдела ЦК КПСС: «Автора пригласить на беседу… Автору указать на недопустимость…» Но не с Высоцким! Хотя по другим авторам мы можем найти много подобных дел: например, по повестям Владимира Тендрякова, по пьесам Михаила Шатрова — целые баталии шли в ЦК КПСС! Было даже постановление Секретариата ЦК КПСС, по повести о школе, написанной Разумовской. Это где-то 1983-й или 1984 год, кажется. И к Юрию Любимову были претензии в ЦК КПСС — также выносились постановления на этот счет. Но Высоцкий всего этого избежал! В Советском Союзе не было прямых указаний на запрет упоминания Высоцкого, или его отдельных песен. При этом согласен: те или иные произведения других авторов — действительно входили в цензурные списки.
То есть в высших государственных кабинетах (партийных ли, или, скажем, «кегэбэшных») Высоцкого не числили ни диссидентом, ни антисоветчиком, ни еще каким-либо «культурным деятелем нон-грата».
Как вариант, тут многое, (если не все!), зависело от частных мнений тех или иных руководителей. И еще от их услужливой «перестраховки»: мол, а вдруг?
Григорий Потоцкий: Я не думаю, что «не пущать никуда Высоцкого» — было решением высших властей того времени. Скорее всего, все решалось, как говорится, «на местах». Вы знаете, чиновники всегда боятся: «Как бы чего не вышло?» И пытаются «на всякий случай», перестраховаться: не давая ход ничему новому — тому, на что нет прямого указания «сверху». Пусть даже нет никакой цензуры, но чиновники — по частной своей инициативе, по собственному своему разумению — вводят какую-ту свою, личную цензуру. Как говорится, «на всякий случай».
Валерий Минаев: В советские времена однажды я сам слышал очень нелестный отзыв о Высоцком, произнесенный рядовым чиновником ЦК КПСС. Помню, он сказал с раздражением: «Ну не люблю я Высоцкого!» Думаю, во многом благодаря именно таким чиновникам и складывалась атмосфера вокруг Владимира Семеновича. Как в старинной пословице: «Жалует царь, но не жалует псарь». Его могли любить очень многие, в том числе и люди, находящиеся у власти. Но те немногие, у кого Высоцкий вызывал раздражение, могли ставить ему всякие препоны: и в концертной деятельности, и в издании его стихов, и в актерских ролях в кино.
Данная версия очень похожа на правду. Архивы ЦК КПСС — открыты для исследователей. Все постановления, и даже «суждения-мнения» доступны для изучения. Про Высоцкого — нигде ничего не найдено. Какая-то злая ирония. Вроде и не запрещен официально, а вроде — присутствует стойкое предубеждение к его творчеству.
Анатолий Сивушов: Нужно понимать, что была определенная двуличность системы и общества в последние десятилетия советской власти. С одной стороны, его как бы не запрещали, с другой — как бы зажимают всеми правдами и неправдами. Вроде он есть, а вроде бы и нет его!.
Дмитрий Дарин: Высоцкий, который всегда на грани, всегда опальный, если не откровенно гонимый. Вспомните мемуары Говорухина: он же взял актера Конкина на роль Шарапова только потому, что тот был доверенным лицом советской власти: играл Павку Корчагина и был весь из себя такой «положительный». Только поэтому и пропустили в фильм Высоцкого!
Думаю, однозначное «нет!», некий категорический запрет был бы для самого Высоцкого более понятен. Он бы тогда и не питал тщетных надежд. Не тратил бы зря время, сосредоточившись на «обходных путях» популяризации своего творчества. Тех же сольных концертных выступлениях, скажем.
А так — более чем странное состояние: рассматривают, принимают, обещают… А потом или внезапно отказывают, без объяснения причин, или нескончаемо тянут, не говоря ничего вразумительного!
Сергей Жильцов: Это, в общем, беда людей, что Высоцкого не издавали. Того же Окуджаву все-таки хоть как-то показывали по телевизору и выходили какие-то его диски-гиганты. А у Высоцкого ведь ни одного диска-гиганта при жизни не вышло! Хотя еще в 1974 году был записан двойной диск с песнями Высоцкого. Один диск с Мариной Влади: где одна сторона — только Марина, другая — он с ней вместе поет. А второй диск — его сольный, песни и баллады с ансамблем «Мелодия». А вот дальше пошла непонятная чехарда. Вначале диск сократили до одного: мол, все-таки двойной — это тяжело, давай пока один сделаем! Марина, мол, с одной стороны, а ты — с другой. Так вот этот диск уже стоял в производственном плане «Мелодии» целых два года: и в 1975-м, и в 1976 году, но в результате — так ничего и не вышло. «Мелодия» вместо этой пластинки взяла и выпустила небольшой миньон. Так что, считай, с 1974-го по 1980-й, до самой смерти, Высоцкий ждал свой первый диск-гигант в СССР — но так и дождался! И только уже после ухода Высоцкого из жизни, наконец, выпустили первую большую пластинку. Где все равно перемешали песни из фильмов: «Вертикаль», «Сыновья уходят в бой».
Странная какая-то игра, буквально детство какое-то: черное и белое — не надевать; «да» и «нет» — не говорить; о хорошем — не мечтать!..
Тут разные существуют точки зрения. Как вариант: оглядка на «высокие власти». Мол, даже не идейные соображения брали вверх, а банально низкий художественный вкус у чиновников. Причем самого разного уровня.
Константин Кедров: В те времена нас спасали «ребра» так называемые: самопальные пластинки на рентгеновских снимках. Дальше уже пошла магнитофонная культура. Энтузиасты записывали все то, чего не хотела видеть советская власть. А она не хотела Вертинского, она не хотела Петра Лещенко. И много чего еще! До сих пор удивляюсь: почему советская власть все время вредила самой себе, разжигала ненависть к себе со стороны интеллигенции? Думаю, связано это, прежде всего, с чудовищным бескультурьем и крайне незатейливым вкусом ее руководства. Мне вот Любимов рассказывал, что тот же Брежнев очень любил плакать. Генсек был твердо уверен, что искусство — это когда плачут, что-нибудь слащавое, сентиментальное. Любимов как-то, при выпавшей случайно встрече, пригласил Брежнева на свой спектакль «А зори здесь тихие», по Борису Васильеву. Сентиментальная такая вещь про молодых девушек, что геройски погибли. Брежнев ответствовал: «Ну, я в театр не могу прийти: я — руководитель государства! Я же там обязательно расплачусь!» Хрущев тоже не понимал, что такое искусство. Он говорил: «Я считаю, что литература — это артиллерия, которая бьет, куда нам надо!» И он так действительно думал. Вкусы высших партийцев были, в лучшем случае, на уровне какого-нибудь романса. Поэтому всю острую, социальную песню они и не понимали.
Еще версия: силовые структуры (прежде всего КГБ, отвечающий тогда за практику насаждения и «оберегания» господствующей в стране идеологии) пытался в определенной степени «упредить» все то, что не совсем ложилось в русло идейного официоза.
Алексей Певчев: Конечно, прямого «запрета на Высоцкого» в СССР не было. А как его можно было запретить? Разом стереть со всех магнитофонов? Посадить? Советская власть была какой угодно, но не глупой. Любая подобная выходка, моментально привела бы к прижизненной канонизации Высоцкого. И дело тут не в вое, который подняли бы все вражеские голоса и правозащитные организации, а в огромной любви народа, проживающей на территории от Калининграда до Владивостока. Масштаб личности Высоцкого не укладывался ни в какие идеологические рамки и даже нелепым советским чиновникам была понятна вся нелепость этого занятия.
Но «отчитаться» то — в случае чего! — все равно было необходимо. Вот и «стелили соломку», дабы показать служебное рвение в деле оберегания «госбезопасности» — во всех областях, в том числе и в сфере культуры.
Если посмотреть вышедшие на сегодняшний момент публикации, то можно увидеть, что тема «Высоцкий и КГБ» — является довольно часто обсуждаемой. Одни авторы уверяют, что «комитетчики» его жестко прессовали. Правда, все аргументы — опосредованные: мол, а кто еще смог бы так удачно «вредить» Высоцкому, «затирать» его в самых разных ситуациях, снимать с ролей и отменять гастроли? Другие — как ни странно, но подобных свидетельств набирается гораздо больше! — наоборот, пытаются доказать, что Высоцкий был и с КГБ, и с МВД чуть ли не «на дружеской ноге». Во всяком случае, многие «силовики» открыто симпатизировали Высоцкому.
Александр Цуркан: Были среди сотрудников КГБ и хорошие, порядочные люди. Но были и хорошие, сами по себе, вроде бы, люди, но которых вынуждали просто подлость совершить. А были — откровенные мерзавцы и карьеристы. Самый первый платный концерт у Высоцкого состоялся в Самаре: огромный и красивый зал на 700 мест в Доме культуре КГБ. То есть его в спецслужбах знали, ценили и уважали.
Андрей Добрынин: Высоцкий в то время был один из самых богатых людей в России, не будем забывать об этом! Причем это богатство ему заботливо обеспечивала «страшная организация КГБ»: он же порой выступал в таких местах, куда обычному человеку просто войти даже было нельзя. Высоцкого сотрудники КГБ непосредственно привозили на режимные предприятия и увозили оттуда. При этом дозволяя дичайшие нарушения всего финансового законодательства тогдашнего Советского Союза. Из-за которых другой человек лес поехал бы в тайгу валить — сразу же, по первому же эпизоду. Но на все это закрывали глаза.
При этом подобные рассуждения не являются неким «абстрактным предположением», без указаний имен. Очень часто называются и конкретные личности. Например, родственники Владимира Семеновича, что знали его жизнь не только по «публичной» стороне.
Ирэна Высоцкая: В те времена очень неглупые ребята работали в руководстве «силовых структур», как сейчас их называют. И спасали Володю не раз от разных надуманных обвинений. Например, генерал-лейтенант МВД Виктор Семенович Папутин, что жил выше дяди Сени несколькими этажами: они очень дружны были! А жена Папутина и тетя Женя, мачеха Володи — тоже дружили. Дядя Сеня рассказывал, что один раз сына поймали на таможне: что-то он пытался вывезти из СССР. И тогда генерал Папутин его буквально спас. Да и потом: дядя Сеня приглашал к себе в гости многих действующих генералов, он вообще любил водить знакомства с высокими чинами! Помню, пригласил в гости нас с мамой, уже после смерти моего папы. Мы приходим — и такие товарищи сидят, с «серьезными» погонами: с женами, без жен. И, помню, слышала такой разговор: «Ты передай своему сыну, чтобы он не особо там…»
Можно возразить, что тут сыграло роль банальное «соседство». Но это далеко не так. Даже в тысячах километров от родного дома «силовики» Высоцкого знали и уважали. Соответственно, пытаясь помочь. Ну, в меру своих сил.
Ирэна Высоцкая: Когда мой брат Александр ездил в город Гудауту, в Абхазию, там тоже произошел интересный эпизод. Когда узнали, что приехал двоюродный брат Высоцкого, то собрали огромный стол, пригласили гостей. Пришел даже городской прокурор. Он отозвал Сашку в сторону и говорит: «Ты передай своему брату, что пускай в страну везет все, что хочет, а вот из Союза — пускай не везет больше ничего!» То есть Володю даже здесь прикрывали. Но Володе с Мариной все равно приходилось что-то все время везти: это же был вопрос выживания для ребят, о чем тут говорить!
Можно выслушать свидетельства бывшего кадрового офицера КГБ из первых уст. Не будем обобщать, тем более, что в рассказе речь идет о времени, когда самого Высоцкого уже не было в живых. Но, тем не менее, саму атмосферу «отношения в органах» к феномену Высоцкого это может передать.
Александр Комбатов: В начале и середине 80-х годов я мотался по отдаленным гарнизонам и везде «орал Высоцкий» — ну, так выражались в то время. Выражение это не оскорбительное, а доброе — в переводе с военного: «кричал». От себя скажу: предупреждал нас всех: «Надо потихонечку меняться!», необходимо изменить что-то в себе и в стране. Почему Высоцкого полюбили мои сослуживцы, когда — буквально сразу после смерти! — его творчество стало более доступно? Да потому, что он преподносил нашу жизнь в том виде, какая она была на самом деле. Поэтому, считаю, его и не запрещали. Ну не было злости в его творчестве к действительности нашей советской, не было очернительства. А была правда, пусть и с определенной долей юмора, который принимался всеми с улыбкой и уважением. Ну как по Гоголю: «Над кем смеетесь — над собой смеетесь!» Да, в конце 1980-года, когда был в Москве проездом, в метро я не купил с рук у «спекулянта» кассеты с песнями Высоцкого. Но чуть позже все чаще и чаще я слышал его песни: и по радио, и по телевизору. А ведь тогда шли советские — как любят сейчас говорить: «тоталитарные времена». Что якобы были «ужасными» для художников, поэтов, режиссеров. Где, мол, была сплошная цензура и слежка за творческой личностью!
Опять слышим: не было цензуры! И не было никаких «внутренних предписаний» скажем в том же КГБ. Ну, на уровне простых офицеров.
Александр Комбатов: Мое мнение однозначно, о какой-то «тотальной цензуре и творческой несвободе» в СССР говорят лишь неудачники, что «призывали» Запад, зарубежье оценить их якобы гениальное творчество «по достоинству». Считаю, что в их, так сказать, «творческих шедеврах» красной линией всегда проходила ненависть ко всему советскому! У Высоцкого этого точно не было! Хотя в его произведениях было все: и неприукрашенная реальность, и отображение пороков советской действительности. Но главное, присутствовала и гордость за нашу страну: «Шар земной мы толкаем ногами…», или «А наши ребята за ту же зарплату…». Конечно, в офицерской среде Высоцкого любили. Очень за многое: за его Жеглова, за его голос, за исполнение необычное, за добрый юмор, раскрывающий и показывающий нашу действительность. И не только у меня, но и у многих моих коллег-офицеров сложилось такое мнение о Владимире Семеновиче, как о талантливом исполнителе авторских произведений, содержащих реалии того времени. Прорывающиеся в нашу среду его стихи и песни вызывали уважение и улыбку, так как в них излагалась правда жизни, а не черный негатив!
Быть может, именно поэтому «их среда» и не старалась каким-то образом «попридержать Высоцкого». Ну или как минимум — память о нем и его песенном наследии.
И тут интересно, что творческая интеллигенция того времени (что не отказывала себе в удовольствии картинно пофрондировать с «искусствоведами в штатском», как с иронией тогда именовала «комитетчиков» творческая богема) как минимум догадывалась о более чем великодушном отношении «системы» к Высоцкому.
Константин Кедров: Высоцкий был близок кегэбэшникам тогдашним. Ведь они только на собраниях были такие железные, а в баню они приглашали к себе именно Высоцкого. Ведь неслучайно упорно ходили слухи, что в своих кругах на вечеринках и всюду кегэбэшники приглашали Высоцкого, слушали Высоцкого, любили его песни. Думаю, его любили подпольно. Как это ни странно, они любили его как бы тайком от самих себя! К тому же, на его близость к структурам КГБ повлияло происхождение. Он все-таки из семьи военного. А в те времена очень большое внимание обращали на то, «кто откуда». Это же было абсолютно кастовое общество. И Высоцкий, по своему происхождению принадлежащий к касте «простым языком изъясняющихся» — был им близок. Хотя официально разрешить его они были не в состоянии».
Но, главное — опять к этому приходим! — прямых указаний-то на разрешение/запрещение никто и не давал… Ну, разве что играл свою роль «человеческий фактор», на уровне «рядового исполнителя».
Думаю, в завершении главы уместно будет привести два свидетельства, которые могут стать интересными даже для профессиональных исследователей биографии В.С. Высоцкого! Как говорится, журналистский эксклюзив.
Первое свидетельство — лично мне кажется крайне важным, если мы хотим понять «как работали запреты» в советское время. Что вообще представляла собой пресловутая цензура, какие включала в себя конкретные механизмы. Конечно, мы теперь уже едва ли сможем восстановить все досконально, по пунктам — все те многочисленные эпизоды, когда Высоцкого «снимали», убирали из некоего творческого процесса (будь то кинороли, песни к фильмам, выпуск пластинок, отмена концертов и так далее).
Но, например, чтобы понять неформальный механизм «как бы чего не вышло», о котором не раз упоминали наши эксперты, я думаю, данный рассказ будет крайне полезен.
История, конечно, не короткая… Но, поверьте: стоит того, чтобы с ней ознакомиться подробно.
Вячеслав Огрызко: Середина 80-х годов: я работаю в газете «Книжное обозрение». Горбачев еще не пришел к власти, пока еще правит Черненко. Периодически на Старой площади, в здании ЦК КПСС, проводятся совещания главных редакторов столичных изданий. Председательствующие: заведующий отделом пропаганды ЦК, секретари ЦК по пропаганде. На одном из совещаний поднимается тема: «А не слишком ли много у нас стало в печати Высоцкого? Не создаем ли мы его культ?» И рекомендация — вполне себе нейтральная: надо быть повнимательнее, не нужно искусственно преувеличивать значимость Высоцкого для советской культуры. Это сказал Михаил Зимянин, секретарь ЦК, до этого десять лет являвшийся главным редактором газеты «Правда». Но эту рекомендацию каждый из присутствующих главных редакторов понимает по-разному. Одни — как прямое указание: «Все, отныне упоминание Высоцкого — табу!» Другие — просто «приняли к сведению» и не более. А третьи — вообще на это «плевали»: мол, раз не выходило постановления ЦК КПСС по этому поводу, значит все это просто частные «мысли вслух» одного из сотрудников партийного аппарата, пусть даже и высокопоставленного. Тем более, что прямо же не было сказано, что «Высоцкого следует запретить!» Все было сказано эзоповым языком: понимай, как знаешь!
Это, так сказать, экспозиция дальнейшего действия, его предыстория. Дальше все начинает раскручиваться «по нарастающей».
Вячеслав Огрызко: А теперь последствия данного «пожелания» от секретаря ЦК КПСС. К нам в газету «Книжное обозрение», в рубрику «Клуб книголюбов», приходила самая разная почта. В том числе и такая информация: «Читатели в местной библиотеке провели заседание Клуба книголюбов по стихам Твардовского». В другом городе — провели заседание по стихам Смелякова. Ну а где-то провели заседание, посвященное стихам и песням Высоцкого. Мы традиционно размещаем на специальной полосе эти короткие сообщения: максимум в двадцать строк. И в тот раз также дали полученную от наших книголюбов информацию — в том числе и по вечеру Высоцкого. Номер печатали в типографии газеты «Московская Правда»: все полосы традиционно попадают цензору. Через какое-то время цензор, молодой совсем парень, заходит к нам в газету, находит кого-то из редакционного начальства и информирует: «А вы в курсе, что не так давно Зимянин проводил совещание и отзывался относительно Высоцкого?» Начальство с готовностью отзывается: «Да, что-то было такое припоминаем…» На что цензор говорит: «Хорошо. Я просто обращаю ваше внимание». И молча уходит. Главное: цензор не снял этот материал! И даже не предложил его снять или что-то там в нем сократить. Он ведь «только напомнил». Но «машина» работает: каждый не хочет брать ответственность на себя. И на всякий случай перестраховывается. Тогда главным редактором у нас был Алексей Овсянников — он дает команду снять вообще эту заметку из номера. Я — тогда молодой, горячий! — начал возмущаться: как же так? Тут же нет никакой крамолы, нейтральная информация. Да нам же и не дали указание «снять» этот материал!
Разумно, логично. Следим за дальнейшим развитием этого захватывающего, буквально детективного сюжета.
Вячеслав Огрызко: Какие рассуждения своего руководителя я тогда услышал: газета, мол, завтра выйдет, ляжет на стол ко всем начальникам от культуры. Цензор, что сейчас к нам приходил — обязательно доложит своему руководству о том, что напоминал руководству газеты относительно Высоцкого. Доложит, чтобы просто снять с себя любую дальнейшую ответственность. Начальник цензурного отдела — обязательно позвонит в Госкомиздат: опять же, именно по этой причине — нежелании брать ответственность за некие решения непосредственно на себя. Позвонил, доложил — можно теперь и забыть! Функционеры Госкомиздата — также должны хоть как-то среагировать: а вдруг будут выяснять, «кто распорядился» не дать хода «полученному сигналу». Должны доложить председателю Госкомиздата, Борису Пастухову: мол, смотрите, что газета напечатала, хотя их цензор и предупреждал! А дальше я услышал от своего начальника такой аргумент: «А вдруг Пастухов начнет весь наш номер читать под лупой, еще чего-нибудь «этакое» выискивать. Нам это надо?!» Да и потом, мол, это же будет доложено нашему непосредственному куратору в ЦК КПСС, в отдел пропаганды. А вдруг и он тоже начнет «под лупой» изучать нашу газету? Нам разве надо находиться «под прицелом»? Легче снять эту заметку и поставить другую. Что, у нас, мол, нет заметки про вечер Исаковского, Симонова или Бориса Полевого? Какая нам разница?
Вот, оказывается, как все просто. Не такие уж сложные «шестеренки» работали тогда в подобном механизме «непущания». И всего-то ничего требовалась: в длинной череде тех, кто «делает культуру» — необходимо было найти всего одного, кто бы решился просто «взять ответственность на себя». А не привычно «отфутболить куда-то вверх».
Благо такие люди находились. Думаю, было бы несправедливо не указать здесь на их смелость. И профессионализм, разумеется.
Вячеслав Огрызко: Уверен, что некий страх — «как бы чего не вышло!» — сидел впереди большинства руководителей. Боязнь пусть даже гипотетической ответственности — решала очень многое. С «перестраховщиками» я встречался очень часто. Скорее, обратных примеров не так уж и много! Помню, когда газету «Книжное обозрение» возглавил другой главный редактор, Евгений Аверин, то все поменялось просто кардинально! Аверин — человек непростой, пришедший из партийного аппарата, прошедший все ступеньки партийной карьеры. И вот был такой случай: в газете шел мой материал о Федоре Абрамове. И в тексте я привожу цитату: что говорил Абрамов о «проклятии цензуры». Главный редактор пропустил этот материал без проблем. А дальше на моих глазах стали происходить интересные вещи. Вначале, когда этот материал проходил уже в типографии, к нам в редакцию буквально ворвался рядовой цензор. И с порога начал чуть ли не угрожать: «Что вы тут себе позволяете?» Помню, заместитель главного редактора был готов тут же, без лишних вопросов, снять этот материал с печати. Я попытался возразить: «Давайте дождемся главного редактора!» На что получил ответ: «А чего ждать, зря время терять? Из-за тебя мы тут все получим нахлобучку!» Потом, правда, немного сдал назад: хорошо, давай дождемся. Но уже сейчас готовь замену на эту полосу! Замглавного считал вопрос уже предрешенным! Появился Аверин, внимательно перечитал материал — сказал: «Оставляем, как есть!» Его заместитель аж изменился в лице: «Что значит оставляем? Цензор же сказал!..» На что Аверин возразил: «Цензор нам только порекомендовал!» Спустя какое-то время прибежал в редакцию заведующий цензурным отделом — главный цензор, сидевший в здании типографии «Московская правда». Начал буквально метать гром и молнии! На что Аверин спокойно ответил: «Не надо на меня кричать! Я — главный редактор, я несу ответственность! Вы выразили свое мнение — мне оно понятно… До свидания!»
Жаль, что данный случай не про материал о Высоцком. Но считаю, что данную историю просто необходимо привести целиком. Тогда многое — если не все! — в процессе «цензурного давления в СССР» предстанет совсем в другом свете!
Вячеслав Огрызко: Сразу после этого начались звонки — от главлита, непосредственно от чиновника, курировавшего нашу газету. Но тот был старый аппаратчик, «хитрая лиса» — поэтому и не говорил прямо: «Я приказываю снять материал!» А начинал издалека: «А каково ваше мнение? А с кем вы посоветовались? А как думаете — оправдана именно такая подача?» То есть прямо не давил — все исподволь. А вот то, что он сделал прямо, так это сразу же после разговора с Авериным позвонил Дмитрию Мамлееву, первому заместителю председателя Госкомиздата СССР. А потом еще и куратору нашей газеты в ЦК КПСС. И всем им сказал буквально следующее: «Главлит руководство газеты предупредил — умываю руки! Все, вы дальше сами решайте!» Я помню, что тогда на нас «давил» по телефону инструктор ЦК КПСС, наш куратор. И еще сильно возмущался Дмитрий Мамлеев, который считал себя нашим начальником. На все это Аверин невозмутимо говорил: «Простите, но в законе четко указано: «под ответственность главного редактора!» Я беру ответственность на себя!» Помню, все ему пообещали «дальнейшие разборки». Возможно, они потом и случились. Но, к чести Аверина, он не посвящал нас в подробности: что обсуждали, как… Когда мы в редакции попытались спросить: как закончилась «эпопея» с материалом об Абрамове — он ответил: «Не ваше дело! Я здесь — главный редактор. Ваше дело — сдать мне материалы. А дальше — уже все решаю я!» Заметьте, тогда уже шел 1988 год! И было совсем еще непонятно: куда повернут рельсы государственной политики.
Думаю, данный рассказ (особенно вкупе с материалами той главы нашей книги, где рассказывается о зависти в профессиональной среде) могут многое прояснить в вопросе: «Почему чиновники так упорно не давали Высоцкому проявить себя?»
И второе интересное свидетельство, что пообещал читателю — о роли конкретной личности, «засовывающей палки в колеса» исключительно от собственного упоения властью. Пусть и ограниченной.
Александр Чистяков: В середине 90-х годов, в газете «Совершенно секретно» выходила серия статей, что называлась «Последний год жизни Владимира Высоцкого». Там была описана последняя автоавария, в которую Высоцкий попал на Ленинском проспекте, столкнувшись с троллейбусом. Высоцкого забрала «Скорая помощь», но потом отпустила — он даже не доехал до больницы. Но важно, что и милицейский протокол также составлен не был. Возмущенный этим фактом, капитан ГАИ Третьего отдела ДПС, отвечающего за Ленинский проспект, завел на Высоцкого уголовное дело — за то, что тот скрылся с места ДТП. Как рассказывали потом друзья Высоцкого, а также писала Марина Влади — эта история очень сильно повлияла на морально-психическое состояние Высоцкого в последний год жизни. Тяжело «ходить под уголовной статьей», тем более что до этого на Высоцкого никакие дела никогда не открывались! Как пишут некоторые исследователи, якобы сам министр Щелоков лично звонил этому капитану-гаишнику. Но тот, мол, оказался настолько принципиальным, что отказывался закрывать уголовное дело.
Долгая преамбула, но она необходима. Специально нашел указанную публикацию, бережно переснятую поклонниками Владимира Семеновича. Так и есть. Уголовное дело. Дознание, расследование, угроза реального срока. Как тут не польститься на некую «конспирологическую» теорию — о некой хорошо продуманной провокации против Высоцкого, со стороны того же «всесильного КГБ», скажем?
Интересна будет предоставленная информация, полученная непосредственно «изнутри» той ситуации.
Александр Чистяков: Должен признаться — я лично знаком с этим человеком, этим капитаном-гаишником. Причем очень хорошо — это мой бывший тесть. Он приехал в Москву из Сибири, отслужил во Внутренних войсках срочную службу, окончил школу милиции, женился на москвичке, старше его. Как он сам рассказывал, его убрали, мол, с трассы за излишнюю честность и за то, что не брал взяток. Хотя, как понял по его же рассказам, убрали за то, что он буквально «зверствовал», пытаясь выказать свои властные амбиции. Когда я спросил: почему так произошло с Высоцким — он раздраженно ответил: «А чего они там гоняли, как хотели? Зажрались совсем. Он «Мерседес» разбил. Наверное, он и девкам со «Скорой помощи» просто поулыбался — да и сбежал потом с места происшествия!» Уверяю, этот капитан не был принципиальным — мотивом являлось исключительно чувство «власть показать». Он рассказывал, что заявил Высоцкому: «Ты ко мне еще на коленях приползешь!» Никакой Щелоков, и вообще никто из милицейского руководства моему бывшему тестю не звонил. Потому что, если бы это действительно произошло — то дело было бы закрыто просто моментально, без всяких разговоров! И пока Высоцкий лично не пришел к нему с дорогим импортным «пузырем» и двумя билетами на свой концерт, «гаишный» капитан данное уголовное дело упорно не закрывал. Но теперь, по прошествии лет, этот эпизод обрастает все новыми и новыми мифами.
Думаю, мифов о Владимире Высоцком и дальше будет создаваться все больше и больше. И вряд ли этого стоит опасаться — ведь сей факт говорит о любви «простого зрителя и слушателя» к великому исполнителю, к его творчеству. А мифы — это неотъемлемая часть «посмертного творческого существования». И такова доля всех великих мира сего…
Не знаю, как другие, а я верю,
Верю в друзей…
В книгах об известных исторических персоналиях никогда не обходят вниманием их личностные качества: склад характера, особенности поведения, привычки и пристрастия.
В многочисленных книгах о Владимире Высоцком также встречаем много определений его личности. Чего только не встретишь: и «мятущаяся», и «капризная», и «склонная к самоотречению во имя…»
Иногда даже удивляешься: каким образом столь разные качества уживались в одном человеке?
Лев Черняк: Говорить о каких-то «незыблемых» чертах характера Высоцкого — думаю, некорректно. По многочисленным воспоминаниям его современников — и по его личной анкете, где на вопрос «Каким человеком ты себя считаешь?» он ответил одним словом: «Разным», — можно сделать вывод, что в разных ситуациях он был действительно разным. Но всегда очень боялся спада своей популярности. В этом смысле он был очень мнительным.
О мнительности и о переменах в настроении, как об устойчивых — даже, в определенном смысле: незыблемых! — свойствах его характера, упоминают и другие эксперты. Например, о том, что Высоцкий довольно мнительно относился к тем людям, в отношении которых у него возникали подозрения, что они имеют некие корыстные цели при общении с ним.
Илья Рубинштейн: Высоцкий был очень разным. Многое у него случалось «под настроение». Думаю, что не следует пытаться его «привести к единому знаменателю». Давид Карапетян рассказывал мне такой случай. Позвонил он Высоцкому: «Володь, подъеду сейчас к тебе!» Тот отвечает: «Без проблем. Жду!» Как подъехал, Давид спрашивает: «Позарез нужны срочно пятьдесят рублей!» Высоцкий ушел за деньгами, возвращается — и, как бы в шутку, бросает: «Да я понимаю: для денег только вам всем и нужен. Вы все мной пользуетесь!» Давид клятвенно заверяет: «Я через неделю отдам!» Высоцкий, с улыбкой: «Да, конечно, отдашь… Все вы так говорите!» Через неделю Давид приезжает, протягивает деньги: «Вот, хочу долг отдать!» На что Высоцкий аж изменился в лице: «Какие еще пятьдесят рублей? Ты что, с ума сошел?! Спрячь деньги, иначе мы поссоримся!»
Нет особого смысла выяснять — когда в этом эпизоде Высоцкий был искренен, а когда «играл», напускал на себя некую суровость. Думаю, он оба раза был предельно искренен. Просто в первый раз Карапетян попал ему «под горячую руку», под определенное настроение. Во второй раз — настроение Высоцкого было уже совершенно другим.
…То, что Высоцкий порой считал свое окружение не до конца к нему искренним, открыто укорял в своекорыстных интересах — отмечают и другие эксперты.
Геннадий Николаев: Помню, я был свидетелем такого эпизода. Хмельницкий спросил подъехавшего к театру Высоцкого: «А ты с гитарой?» Помню выражение лица Высоцкого, который посмотрел сначала на Хмельницкого, затем кивнул на заднее сиденье — через стекло виднелась гитара, аккуратно лежавшая там, — и ответил с явной иронией: «А зачем я вам нужен без гитары?» Думаю, что они ехали на какую-то, прямо скажем, пьянку — к кому-то в гости. Конечно, нехорошо говорить «торговать Высоцким», поэтому скажу помягче: выступление Высоцкого — это была своеобразная плата за угощение. Поэтому его друзья и везли Высоцкого «как бычка на заклание». Самое интересное, что конкретно в тот момент Высоцкий не пил, потому что был «в завязке». Но то, что потом все равно случались разборки с Мариной Влади, — это наверняка!
…Иногда можно услышать о том, что у хороших актеров существует своя, особая «профессиональная болезнь». Или даже «беда» — не знаю, как лучше тут обозначить. Мол, иногда они «заигрываются» в жизни: становятся людьми настроения, порыва. И их внутренний отклик на одни и те же, вроде бы, ситуации — очень зависит от конкретного антуража, от мельчайших «сценических деталей жизни», которые эти ситуации обрамляют.
Станислав Куняев: Высоцкий не был ни поэтом, ни прозаиком, а всего лишь — хотя это не мало! — выдающимся актером, которому было мало театральной и киношной славы. Кто он был в жизни? Поскольку Высоцкий был талантливым актером, то мог «быть» кем угодно, мог сыграть любую роль и в жизни, что с успехом и делал. Надо понимать, что это поэт выражает всегда самого себя. Но актер выражает не себя, а лишь роль, ему заданную!
Когда в актере включается его очередное «я», его «следующая в списке» внутренняя роль — тут также зависит от множества факторов, большинство которых не лежат на поверхности. Наверное, существует определенная закономерность… Только человеку со стороны крайне трудно в этом разобраться.
Анатолий Сивушов: В 90-е годы у меня был проект, где снимался Василий Семенович Лановой. Как раз тогда случился праздник «День кино»: прошли съемки, устроили сабантуй — все выпивали, закусывали. Это был 93-й год, расстрел Белого дома. И меня поразило, как по мере каждый выпитой рюмки в актере просыпался один из сыгранных им персонажей. Для меня это стало очень ярким примером. Сначала человек рассказывал что-то такое задорное про коммунистов, и я видел Павку Корчагину с горящими глазами. А через несколько рюмок — он вдруг начинал говорить, что будет «вешать коммунистов на фонарях»! И я видел поручика Шервинского из «Белой Гвардии» Булгакова. Это очень яркая иллюстрация того, что в одном актере могут уживаться множество разных персонажей, которых он играл. Наверное, дело еще в школе Станиславского, ведь нашим актерам необходимо именно прожить роль, полностью примерить на себя чужую жизнь. В системе Чехова, которая используется в Голливуде, роль включается «по щелчку» и так же выключается. А подход Станиславского, я считаю, накладывает неизгладимый отпечаток на личность актера.
Именно из-за обилия субличностей — запрятанных внутри собственной, главной личности — выдающийся актер и не может порой даже для самого себя определить, кого в нем больше в данный момент.
Анатолий Сивушов: Кем именно считает себя конкретно сегодня каждый актер — да, кто его знает! Но если мне нужно организовать чисто деловую встречу с кем-то из актеров, я всегда слежу за тем, чтобы рядом не было зеркала. Иначе этот актер забудет про все деловые предложения и будет все время смотреться в зеркало! Позерство и нарциссизм — неотъемлемая черта любого артиста. Он все время думает о том, как он выглядит. Женщина-актриса — это еще полбеды! А вот мужчина-актер — тут совсем беда!»
Кстати, позерство — еще одна профессиональная «лицедейская» болезнь. Актер, если он действительно предан своей стезе, не может не думать: как его воспринимают зрители, органичен ли он в своей роли, не «переигрывает» ли, насколько убедителен. А если согласиться с Шекспиром, что «…весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры…», то можно предположить, что некая профдеформация восприятия мира (и себя в нем) у актеров все же существует. И чем талантливее актер — тем сильнее зависит от оценки окружающих.
Анатолий Сивушов: Почему мне кажется, что я понимаю внутреннюю трагедию Высоцкого — при всем этом внешнем успехе и признании? Казалось бы, любит же его народ! Но этого недостаточно: не хватает некой официальной «галочки». И тут проявляется традиционное «актерское позерство». Например, Николаю Еременко, с которым мы долго дружили, это актерское позерство было очень свойственно. В этом отношении, общаясь с Еременко, я тоже чувствовал у него постоянную боль. К нему нельзя было подойти на улице, хлопнуть по плечу и сказать: «А, это вы!» Он создавал жесткую дистанцию для окружающих. Это было даже написано на его лице. Однажды, когда только появились мобильники, он купил себе телефон, и как многие творческие люди, не очень дружащие с техникой, попросил заполнить ему список контактов. Я сначала подумал, что их будет очень много, но оказалось, что у него было всего-то меньше десятка номеров: жена, дочь, механик, который машину чинит… и кто-то еще. Думаю, что Высоцкий был похожей личностью: не подпускал к себе многих, но сам же и страдал от этого. И затем закрывался из-за того, что страдает.
Не хочется повторяться, но снова отсылаю читателя к самому началу данной главы. Слова известнейшего высоцковеда-исследователя Льва Черняка: «… был разным… Но всегда очень боялся спада своей популярности…»
Из всех возможных характеристик личности Высоцкого, в своем роде «незыблемой», указана только одна! Это та чисто актерская черта, которую просто невозможно не заметить со стороны.
Интересное наблюдение на этот счет у Анатолия Сивушова, хотя он и рассказывает о другом популярном актере:
Помню, Николаю Еременко исполнялось 50 лет. Он уезжает ко мне на дачу. Категорично так заявляет: не хочу, мол, больше никого слышать — все надоели! При этом каждые полчаса он звонил в Москву и осведомлялся: «Ну, что? Кто еще поздравил?» Он сидел, как на иголках. Вижу, что у него настроение все хуже и хуже становится. Предлагаю: давай шашлык из осетрины сделаем. А это был конец 90-х годов, не везде можно купить осетрину. Едем в один магазин, в другой… Николай на глаза надвинул меховую шапку — а это зима, 14 февраля — чтобы его не узнали… Вдруг в одном из магазинов находим мы эту несчастную осетрину. Стоим на кассе уже, а Николай громко так объявляет: «Слава богу, теперь к юбилею все готово!» Кассирша заинтересовалась: «А какой юбилей сегодня?» А он шапку с глаз — назад, на затылок сдвинул, и гордо так ответствует: «У Николая Еременко!» Тут кассирша и узнала его: «Ой, это вы! Я вас поздравляю!» И я вижу, как Николай просто расцветает на глазах. Казалось бы — народный артист, все у него есть, и все его знают. Ан нет!
Тут важно отметить, что подобное «актерское позерство» никак не связано со снобизмом, с высокомерием, с чванством. Тут совершенно разных полей ягоды! Говорят, что высокомерие проявляется, прежде всего, в общении с теми, кто ниже тебя на социальной лестнице. Потому что для высокомерия в отношении начальства — нужно быть воистину какой-то «неимоверно героической» личностью.
Геннадий Николаев: С первого дня практики в Театре на Таганке, я поставил себе задачу: первым поздороваться с Высоцким! В старом здании театра — со служебного входа шел длинный-длинный коридор, который вел в закулисную часть сцены. Каждый, кто входил через служебный вход, должен был пройти по этому коридору — там даже разминуться было трудно! А на Таганке — как, впрочем, и в каждом театре! — по неписанной театральной этике в закулисной части здороваются со всеми: потому что «случайных» людей, как правило, там не бывает. Но в Таганке это было подчеркнуто важным: здороваться со всеми! Любимов требовал этого очень строго. Потому что в служебные помещения приходили именно друзья театра. Когда я в первый раз шел по этому коридору, смотря по сторонам, — все-таки святая святых прославленного театра! — вдруг, как из-под земли, появился Высоцкий и сказал мне: «Здравствуйте!» И вот тогда я и дал себе слово, что в следующую встречу я обязательно первым поздороваюсь! Увы, за весь год работы в театре я так и не умудрился — просто не успел! — первым поздороваться с Высоцким. Он ходил очень стремительно, но при этом — очень тихо. Тут важно — не крадучись, а именно «тихо»: не в туфлях с цокающими каблуками, а в какой-то мягкой спортивной обуви: мокасинах, кроссовках, даже кедах. Шел беззвучно и появлялся всегда неожиданно. И традиционно здоровался первым. Я злился на себя, что опять не успел поприветствовать первым, но ничего поделать с этим не мог!
…Не нашел свидетельств, что Высоцкий страдал «звездной болезнью». Хотя и хотел привести, как альтернативу, хоть одну «цитатку из интернета», чтобы хоть чем-то подкрепить данное предположение. Но, увы…
Зато противоположных свидетельств — более чем достаточно. И тут даже «на сторону», в просторы интернета ходить не нужно. Многие эксперты охотно поделились своими воспоминаниями. Думаю, будет интересно послушать их истории…
Лариса Лужина: У Высоцкого никогда не было звездной болезни! Потому, что Володя действительно обладал огромной самоиронией. Именно она спасает от гордыни и тщеславия. Когда он выступал, то говорил: не аплодируйте после песен — аплодисменты отнимают время, без них я могу на две-три песни больше спеть в концерте!
Владимир Родионов: Высоцкий был гораздо доступнее, проще в общении, чем другие «звезды эстрады» той поры — особенно между концертами и гастролями. Свободно общался со всеми: и зрителями, и нами, музыкантами. Помню, в Белгороде даже провел девушек наших солистов вечером в гостиницу: до этого их упорно не пускали швейцар и горничные».
Николай Бурляев: Одна из наших последних встреч с Владимиром Высоцким состоялась у Беллы Ахмадулиной. Он тогда пришел в гости вместе со своей женой, Мариной Влади. Я запомнил, как он представлял меня Марине — мы же тогда еще не были с ней знакомы. Он смотрел на нее с огромной нежностью и говорил: «Вот это — тот самый Коля Бурляев. Помнишь же фильмы «Иваново детство», «Андрей Рублев»?» Он очень хотел, чтобы я понравился Марине. И я тогда увидел прежнего Володю, которым его запомнил в 1961 году. Его душа совсем не изменилась, хотя к этому времени — конец семидесятых! — он уже стал легендой, кумиром миллионов! И тем ни менее: какой честный, преданный друг. Никакой заносчивости, некого «отношения свысока» — просто предельная искренность и дружелюбие!
Ирэна Высоцкая: Когда Владимир приезжал к моему папе в больницу, в отделение хирургии, то там буквально все были счастливы! Владимир же всегда был скромнейший, простой, доступный парень. Со всеми общался в отделении, руки жал. Я вместе с ним тогда к папе пришла, мне 21 год был. Помню, там находился лет пятнадцати мальчик — подскочил к Володе и все вертелся вьюном вокруг него. Попросил автограф, так Владимир написал ему аж целое послание! Потом этот мальчик — когда вырос, женился, обзавелся детьми — нашел где-то мой телефон, позвонил и говорит: «Я помню ту нашу встречу. И бережно храню послание, что мне тогда Владимир Семенович написал. Это теперь семейная реликвия». А еще я помню, как уже после окончания школы моя бывшая классная руководительница, Ольга Алексеевна, встретила меня и спросила: «А вашего брата Владимира не развратила слава?» Я ответила: «Ни капли!» И нисколько не покривила тогда душой.
Это были свидетельства «из первых рук» — людей, непосредственно общавшихся с Владимиром Семеновичем. Следующее — уже «из вторых». Но зато каких: например от человека, профессионально занимавшегося сыскной деятельностью!
Александр Комбатов: С 1995 года я жил и работал в Москве, где имелся избыток информации обо всем и обо всех. Конечно, много информации, в том числе и о Высоцком, получал я от своих сослуживцев и друзей. Один мой друг рассказал, как ему посчастливилось несколько минут провести в обществе Высоцкого и Марины Влади в палате первой градской больницы, куда Владимира Семеновича спрятали от прессы после незначительной автоаварии — чтобы оградить его от назойливых корреспондентов и скандальных публикаций. Другие рассказывали о встречах с Высоцким в военном госпитале имени Мандрыка, куда он приезжал к своему отцу, когда последний находился там на диспансеризации или проходил курс лечения. Вопреки скандальным историям, публикуемым о Владимире Семеновиче, в рассказах и этого моего друга, и других людей — я не услышал каких-либо негативных впечатлений о Высоцком. Из воспоминаний следует, что Высоцкий с людьми себя вел очень доброжелательно, не брезговал пообедать или поужинать вместе с отцом в госпитальной палате, поговорить с медперсоналом, или позволить давление себе померить. И даже на предложение «прокапаться» — с готовностью соглашался лечь под капельницу. Из рассказов у меня сложилось мнение о Высоцком, как о скромном в быту человеке, сдержанном и доброжелательном, с чувством юмора, не любившем лести и обсуждения вопросов, связанных с его талантом.
Но при этом эта «открытость и доброжелательность» Высоцкого — вовсе не предполагала фамильярности и вседозволенной бесцеремонности. Он чувствовал, когда человек проявляет неискренность, пытаясь просто «погреться в лучах чужой славы» или обустроить свой корыстный интерес. Например, вот что вспоминает о Высоцком его коллега по работе на Таганке.
Валерий Иванов-Таганский: У Высоцкого был очень непростой характер. С одной стороны, он для многих в театре являлся недосягаем в общении, быстро став, после роли Галилея, ведущим артистом. С другой — если он какого-нибудь человека принимал, то тогда становился доступным, сердечным и внимательным.
…То, что Высоцкий крайне избирателен при выборе своего круга общения, отмечали многие. Причем, ему не было дела до каких-то официальных регалий или других, чисто внешних, проявлений. Он всматривался в глубь человека. И если принимал его, то потом уже прощал ему если и не все, то очень многое!
Валерий Поволяев: Помню, терпимость у Высоцкого совершенно бесконечной бывала к человеку — причем, даже к пьяному, даже к не очень умному — но только при одном условии: если этот человек ему понравился. И тут мне совершенно ясен подход Высоцкого: ведь человек понятен не по тому, что конкретно он говорит, а по тому, как именно он это говорит. А также по тому, как берет хлеб, как держит сигарету — есть очень много таких дополнительных знаков, которые рассказывают о характере человека. И если Высоцкий ловил, пусть чисто интуитивно, своего собеседника на фальши, на неискренности, на том, что он не очень честные мысли в голове держит — то Владимир Семенович к этому человеку начинал относиться очень плохо.
Сказанное очень заинтриговало. Я даже попросил эксперта поподробнее объяснить: действительно ли Высоцкий, чтобы разобраться кто перед ним, пользовался какими-то иррациональными интуитивными наитиями.
Валерий Поволяев: В нашей компании никто и не утверждал, что Высоцкий, мол, видит людей насквозь! Но понять человека по интонации, по манере разговора, по взгляду — тут Владимир Семенович прекрасно все это чувствовал. Причем он ловил все эти нюансы в поведении человека абсолютно спокойно, пристально не вглядываясь — каким-то своим особым чутьем. И потом, Высоцкий — прежде всего актер: он любой свой взгляд, так же как и свое пристальное внимание, мог прикрыть, сделать незаметным для окружающих! Смотрит Высоцкий в упор или смотрит куда-то в сторону, но боковым зрением все фиксирует: что человек делает, как говорит, как смеется, как поправляет рубашку… Я уверен, что даже и не видя человека, Высоцкий мог все прочувствовать — по тембру голоса, по интонации, по каким-то личностным волнам, испускаемым человеком — давая затем безошибочные характеристики.
После таких рассказов порой даже странно слышать в наши дни заявления, что Высоцкий был «крайне неразборчив в связях». Мол, и пил с кем попало, и гулял, и концерты организовал… При этом не упоминается ни одной конкретной фамилии «кого попало», просочившегося к Высоцкому в ближний круг общения. Все — на уровне ни к чему не обязывающих обобщений.
А ведь, при этом, и пресловутое «пил-гулял» — тоже как-то не находит достоверных свидетельств. Во всяком случае, публично-декларативных «загулов» Высоцкий явно избегал!
Марина Замотина: За период где-то с середины до конца 70-х годов я очень часто видела Высоцкого в ресторане Центрального дома литераторов, причем в самых обычных компаниях. Я же ходила туда-сюда через ресторан достаточно долго: поскольку рабочие комнаты Московской писательской организации располагались на верхних этажах ЦДЛ, то приходилось в течении дня часто входить и выходить через ресторан. Надо сказать, но Высоцкий никакого негативного впечатления не оставлял: не могу сказать, что он пил, гулял, буянил, или просто как-то там «ликовал». Я даже ни разу не слышала, чтобы он голос поднял. Хотя такого «добра» от других литераторов много было: все эти тосты, здравицы, пьяные выяснения отношений. А Высоцкий с друзьями всегда скромно обедал или ужинал. Это были какие-то совсем тихие, совершенно неприметные компании. Я такого не помню, чтобы он хоть раз в ресторане ЦДЛ «загулял»: напивался или скандалил — это бы сразу же начали обсуждать! Я лично видела его много раз, но всегда в каких-то таких небольших, но серьезных — то есть не в разбитных! — компаниях: люди пришли, попили, поели, посидели и ушли, не привлекая к себе внимания. Пройдешь — и не заметишь, если только лицо специально не вспоминаешь.
Возможно, Высоцкому вовсе не нужно было привлекать к своей персоне внимание некими «разгульными выходками». Зачем пить или буянить, если он и так, по своей природе, не мог не привлекать к себе внимание окружающих? Являясь признанным неформальным лидером практически в любой компании?
Валерий Поволяев: Конечно, песни Высоцкого в живом исполнении, тем более в камерном, для друзей — это что-то невероятное! У него было какое-то магическое обаяние, которое начисто подчиняло себе, заставляло слушать не отрываясь, во все глаза смотреть. Когда Владимир Семенович приходил — все начинало вертеться исключительно вокруг него. Он был прирожденный, непререкаемый лидер: бесполезно было кому-либо соревноваться с ним в обаянии, или соперничать с ним за неформальное лидерство. Он безоговорочно затмевал всех и сразу — причем без усилий, как-то совершенно естественно.
Последняя фраза — необычайно важна. Одно дело — классическая борьба за лидерство. Когда два или три кандидата упорно бодаются: чья возьмет? Совсем другое — когда присутствующие сами рады вручить «лавры неформального лидера». Одна из ранних песен Высоцкого называлась «Я был душой дурного общества». Думаю, можно утверждать, что не только «дурного». Владимир Семенович становился «центром притяжения» в любой дружеской компании. Как точно подмечено чуть выше: «…все начинало вертеться вокруг него!»
Лариса Лужина: Володя особо внимание на себя никогда не переключал. Но когда он появлялся, сразу уже какая-то особая атмосфера возникала — все сразу от него чего-то ждали особенного! Не то, чтобы он сам предлагал: я сейчас буду петь, а вы сидите, слушайте меня. Такого не было никогда! Просто его личность заставляла всех сразу же ждать, что сейчас появится что-то новое, интересное, необычное — что-то такое, чем опять будешь очаровываться и заслушиваться. Важно, что Володя никогда и не отказывался спеть: не набивал себе цену, не кокетничал и не ломался. Удивительно, но Володя не то, чтобы старался завладеть общим вниманием — нет, также внимательно слушал, смеялся вместе со всеми над чьими-то шутками. Просто, когда он брал в руки гитару, то все уже как-то сразу, не сговариваясь, переключались на него — потому что знали: вот, сейчас что-то произойдет!
Роль неформального лидера — неизменно называют тяжелой ношей: мол, люди все время от тебя чего-то ждут, ты должен быть всегда на высоте, всегда в «форме». Возможно, такое положение добавляло внутреннего напряжения: дополнительная психологическая ответственность за свое окружение не могла не давить.
А еще часто отмечают, что все эти неформальные лидеры — порой, слишком уж заигрываются в это свое «приоритетное» положение. Не желают никого слушать, кроме себя. Отвергают все авторитеты на корню: дескать, сам во всем разберусь. Слава богу, что это все — не про Высоцкого. По воспоминаниям, он был просто отличный собеседник: умел слушать и слышать. Да и авторитеты для него существовали. Другое дело, эту привилегию нужно было еще заслужить!
Около десятка экспертов, не сговариваясь, назвали мне в качестве такого непререкаемого авторитета — дядю Высоцкого — Алексея Владимировича. Именно после разговоров с ним, мол, и вдохновился его племянник на создание песен «военного» цикла. Еще бы: дядя — полковник, кавалер трех Орденов Красного Знамени, освобождавший от гитлеровцев Украину и Польшу, участвовавший в боях за Берлин!
Ирэна Высоцкая: Когда к нам в гости приходил Владимир — или с женой Мариной, или один — то он же от своего дяди буквально ни на шаг не отходил: садился рядом и слушал его рассказы о войне. Володя же так умел вдумчиво, внимательно, заинтересованно слушать собеседника: это искусство, конечно, так уметь слушать! Мой отец — это как огромный метеорит упавший, необычайная комета: просто колоссальная личность! Потому, что дядя Сеня, отец Володи — он и эрудированный, и умница большой, но он совершенно другого плана человек. В войну он штабным офицером был — весь 1942 и 1943 год он вообще в Москве прослужил! А мой папа — воевал, не раз видел смерть лицом к лицу! Мой папа и Володя очень дружили, у них было колоссальное взаимное уважение. Когда Владимир узнал в Париже, что его дяди не стало, то он просто ото всех сбежал: в каком-то привокзальном кафе его Марина Влади нашла — он плакал и рассказывал об усопшем! Это мне лично Марина рассказывала: какие он слова говорил и что для него «дядя Леша» значил!
…Увы, нельзя считать, что характер Высоцкого никто не подвергал критике — ни тогда, ни сейчас. Что ему вменяют в вину? Да многое — тут все зависит от «фокуса зрения» осуждающих. Например, как это ни странно, дурной художественный вкус!
Константин Кедров: С художественным вкусом, считаю, у Высоцкого были определенные проблемы. Играть Гамлета босиком, снимая свитер и обнажая узкие плечи?! Вкусовые проколы у него в актерской игре очень сильны!
Или, как вариант, сетуют на определенный конформизм Высоцкого, готового потакать дурному вкусу своих невзыскательных слушателей.
Станислав Куняев: Высоцкий плыл по течению, которое создавали его многочисленные поклонники. Ради того, чтобы сорвать аплодисменты в их среде, мог даже поглумиться над Пушкиным. Помните его «Лукоморье»: «И Русалка — вот дела! — // Честь не долго берегла // И однажды, как смогла, // родила // — Тридцать три же мужика // Не желают знать сынка, // Пусть считается пока // сын полка…».
Не вижу смысла тут особо спорить. Тем более что говорят же «О вкусах не спорят!» Неважно даже о каких: дурных ли, «имеющих определенные проблемы» или неких иных.
…Какие еще отрицательные качества характера отмечают у Высоцкого? Иногда пеняют Высоцкому на некое позерство, даже нарциссизм. Хотя порой это и формулируют в мягкой форме, даже с некоторой симпатией.
Марина Замотина: Высоцкий — классический нарцисс: он собой любовался, любил себя безмерно. Потому и был всегда очень аккуратный: подтянутый, ухоженный, элегантный, очень модный. Конечно, в первую очередь, тут определенная черта характера. Если человек аккуратен по жизни, если он любит красиво одеваться, если он любит выглядеть элегантным — то это уже ничем не вытравишь. Он действительно был всегда — сколько раз видела его — очень «ладненький»: маленький такой, как игрушечный, и всегда — «ну прямо весь из себя».
Иногда встречаются оценки более осуждающие. Мол, характер у него был ужасно мнительный: он всегда должен был чувствовать себя исключительно «первым во всем»! И это «выставление себя во главу угла» частенько мешало Высоцкому в жизни.
Сергей Казначеев: Конечно, Высоцкий был эгоцентричным и самовлюбленным. Отсюда и стремление любыми путями завладеть всем самым лучшим. Самую красивую игрушку, цацку, фирменные штаны, заграничную машинку, женщину-куколку, главную роль. И здесь проявлялась не детскость, а скорее — избалованность, переизбыток всеобщего внимания, восхищения, поклонения. Выдержать подобное испытание — чертовски трудно!
Хотя большинство экспертов и не видят ничего плохого в том, что человек всегда сражается за свой приоритет — в любых сферах жизни. И действительно: борьба за лидерство — это же неотъемлемое качество любого спортсмена, деятеля искусства… Да и просто настоящего, амбициозного профессионала в любой области! И стремление быть элегантным, хорошо одеваться — также едва ли можно считать недостатком. Особенно для публичного человека! Тем более — для актера.
Михаил Айвазян: Известно, что Высоцкий всегда хотел быть первым — во всем! Но, считаю, для актера — это очень хорошее качество. Тем более, у такого творчески разностороннего актера. Мы же все, в массе своей, были в то время очень скромно одеты. И чтобы как-то выделяться среди этого общества — нужно было выглядеть очень модно. Думаю, что в некотором смысле здесь даже был определенный социальный протест. Вспомните, например, стиляг или битников.
Отсюда и все эти «мерседесы» что до сих пор любят припоминать Высоцкому его недоброжелатели! Мол, позерство… Кичился своим богатством. Хотя это далеко и не так.
Михаил Айвазян: Странно, когда сетуют: ах, мол, Высоцкий купил себе дорогую машину! Могу сказать, что в самом конце 70-х годов мой знакомый литератор тоже «загорелся» и прикупил себе «Мерседес». Не новый, а трехгодичный — но вполне еще «на ходу». Так вот он приобрел его за десять тысяч рублей — это меньше, чем составлял гонорар за изданный в центральном издательстве какой-нибудь рядовой производственный роман. Так что слухи о «богатстве» Высоцкого очень сильно преувеличены! Обидно, что этот пресловутый «Мерседес» Высоцкого, стал буквально притчей во языцех! А ведь певцу это просто помогало экономить время, избегать ненужных проблем. Его милиция в нем просто не останавливала, а если и стопорила, то они уже знали, кто перед ними.
Если бы этот «Мерседес», модные заграничные «шмотки» были бы нужны Высоцкому для демонстрации собственного превосходства (или как некие «атрибуты нарциссизма», в чем его так часто упрекают) — то он бы и в обществе вел себя соответствующе. Но, напротив, по воспоминаниям, Высоцкий всегда держался скромно. Может быть — даже более скромно, чем мог бы себе позволить, учитывая свою популярность. Так нет же: воспитан, предупредительно вежлив, не выпячивает свою личность. Уж точно не похож на большинство поэтов того же Серебряного века, стремившихся, почем зря, эпатировать публику своей «значимостью и гениальностью»!
Марина Замотина: На одном из литературных вечеров в ЦДЛ — что-то было связано с испанской поэзией — я сидела буквально за Высоцким. Он был вместе с Мариной Влади. Хочу отметить, что он всегда — а я его много раз видела! — был какой-то очень тихий, совершенно не выпячивающий свое «я». Он же еще невысокого роста, его даже и не увидишь сразу. А потом, учитывая количество знаменитостей «на единицу паркета» в ЦДЛ, то Высоцкий в те годы был далеко не самой знаменитой личностью! Думаю, он это вполне осознавал. И я бы не сказала, что он с супругой были так уж очень заметны на том вечере. Важно, что там же вход был открыт только для членов Союза писателей, или тех, кого они проводили в качестве гостей. И в тот вечер — он же явно «за кем-то» прошел. Его же с Мариной Влади явно кто-то провел по своему писательскому билету!
Кроме скромности и доброжелательности к людям, часто отмечают и другие качества Высоцкого, что сразу же бросались в глаза. Например, его широту души, абсолютный такт и боязнь обидеть собеседника неосторожно брошенным словом.
Ирэна Высоцкая: Помню, я к нему полезла со своей писаниной, учась еще на первом курсе журфака. Но при этом я уже считала себя «вполне сложившимся автором». И потому — чуть ли не на равных, как к коллеге — обратилась к нему для обсуждения своего творчества. А он смех-смехом, ни слова критики не сказал — хотя было за что! — очень мягко ушел от обсуждения. Причем не осадил даже, а именно с юмором, очень по-доброму увернулся от разговора. Чтобы и не соврать, и не обнадеживать меня необоснованными надеждами. Но при этом и ненароком не обидеть!
Широта души подразумевала готовность снисходительно прощать чужие прегрешения. Мелочным Высоцкий точно никогда не был!
Валерий Иванов-Таганский: Помню один случай, когда у Володи как раз появилась новая машина «Ауди», голубого цвета. Вызвавшая немалую зависть у доброй половины труппы. В это время актриса театра Наталья Сайко — замечательная Офелия и популярная киноактриса — только-только получила водительские права. И, разворачиваясь на своих «Жигулях», случайно задев, поцарапала эту роскошную машину Высоцкого.
Думаю, что вряд ли кто осудил бы Высоцкого, если бы он наорал на незадачливую автолюбительницу. Или хотя бы выразил раздражение. А уж поставить вопрос о возможной компенсации за столь досадную неловкость — тут уж сам бог велел! Реакция Высоцкого — удивительна…
Валерий Иванов-Таганский: В этот момент весь коллектив, прогуливавшийся в ожидании репетиции по двору, буквально «взмок» от любопытства и ожидаемой предстоящей расправы над виновницей. Сайко тоже не на шутку испугалась: видимо, подумала — «вот, сейчас выйдет Высоцкий, устроит скандал, и что тогда делать?» Все затаив дыхание ждали «кровавой» развязки. И вот появился Высоцкий. Он каким-то одному ему свойственным чутьем, молниеносно понял: все жаждут расправы или хотя бы громкого скандала. Володя неторопливо закурил, выдержал, глядя исподлобья, долгую паузу… Потом осмотрел машину и, увидев заплаканные глаза начинающей «шоферки», обнял ее, и, не сказав ни единого слова, сел в свою машину. Наташа Сайко бросилась к открытому окну кабины, что-то на ходу лепеча в извинение. Перекрывая шум включенного двигателя, Высоцкий добродушно сказал: «Да прекрати ты истерику! Ерунда… Не волнуйся — залепим!»
Таких эпизодов не так уж и мало было в жизни Владимира Высоцкого. Внутреннее благородство не позволяло ему становиться мстительным, мелочным, злопамятным. Даже когда кто-то вполне осознанно делал ему гадости. Высоцкий был просто выше всего этого.
Валерий Иванов-Таганский: Мне нравилась в характере Высоцкого выдержка, умение не придавать значения бытовым мелочам и досадным неприятностям. Конечно, в нем были и другие качества, позже так непомерно растиражированные: благородство, человеческая щедрость, способность дружить, жертвуя в отношениях своими личными интересами!
Кстати «умение дружить» отмечают у Высоцкого практически все комментаторы. Для многих — это вообще является чуть ли не главным свойством Высоцкого как личности. Думаю, есть смысл остановиться на данном качестве поподробнее…
Прежде всего, отмечают, что Высоцкий, особо не стремился «задружиться со всеми». Мог пойти и на обострение, и на открытый конфликт — если того требовали обстоятельства. Но если чувствовал симпатию к человеку, ощущал некое притяжение, душевную близость, то мгновенно, забывал обиды. И готов был стать искренним другом вчерашнему оппоненту.
Лариса Лужина: Я с Владимиром Высоцким познакомилась именно на съемках картины «Вертикаль». Правда, до этого фильма он приходил к нам, во ВГИКовскую общагу. И там, в общежитии, он подружился с моим будущим мужем, Лешей Чердыниным, кинооператором. Это было еще до фильма «Вертикаль», примерно в 1962–1963 году. И там же и с Володарским он подружился. Причем подружились очень смешно. Сначала они втроем — Чердынин, Володарский и Володя Высоцкий — чуть ли не подрались в туалете, активно выясняли какие-то отношения. Видимо, между собой что-то не поделили. Не знаю, на какой почве и что именно они там выясняли — но шум стоял сильный. Складывалось ощущение, что они там дерутся. Помню, все переживали, но боялись зайти посмотреть, как и чего. Но когда все закончилось, то они все втроем вышли — уже обнявшись.
Когда работал над книгой, читал многочисленные статьи в интернете — порой складывалось ощущение, что поставь кто задачу выпустить краткий биографический указатель «Друзья Высоцкого», то не хватило бы и пары томов, выполненных в большом формате и мелким шрифтом. Действительно, кто только не кидал между делом: «Мой лучший друг, Вова Высоцкий…» Однако, упоминая о друзьях Высоцкого следует каждый раз особо оговаривать: что будем иметь в виду в каждом конкретном случае.
Например, совершенно особая категория — те, кого Высоцкий безмерно уважал. Наверное, даже хотел считать своими друзьями.
Александр Цуркан: Высоцкий очень ценил Шукшина. Володя единственный отпросился у Любимова на похороны Шукшина — больше никого не отпустили. Я, помню, сидел на кухне у Лидии Николаевны, вдовы Шукшина, — сказал, что очень хочу спеть песню, которую написал Владимир Высоцкий. А она сказал: «Он вот здесь сидел, где и ты сейчас. Пой». Я спел. Она плачет, продолжает: «Я тогда ничего не понимала. У меня будто земля под ногами разверзлась. Володя Высоцкий пел, а я говорю: какая хорошая песня! А он ответил, что Васе посвятил». Высоцкий за сутки эту песню написал, вот как он Шукшина любил!
Но в этой дружбе, возможно, присутствовало много и от соперничества. Пусть и не со стороны Высоцкого. Но, во всяком случае, такие свидетельства имеются.
Лев Черняк: Совсем недавно я общался с человеком, который был близким другом Шукшина. Я спросил: что Василий Макарович говорил о Высоцком? Ответ был таким: «Шукшин при слове Высоцкий сразу как-то дергался и напрягался. И раздраженно вопрошал: почему, мол, все говорят о Высоцком? Куда не придешь — везде только: Высоцкий, Высоцкий… Почему же обо мне так не говорят? А я, дескать, что же — хрен собачий?»
И как бы кто ни говорил, что настоящий гений не завидует другому гению, проблема все же остается! Трудно представить, что, хотя бы чисто подсознательно, у потенциальных друзей-партнеров (читай: конкурентов по завоеванию зрительских симпатий) теплые дружеские чувства по отношению к более удачливому коллеге не начинают заменяться на глухое раздражение.
Лев Черняк: Мне рассказал эту историю мой друг, ставший очевидцем такой истории. Висит афиша на Доме культуры: «Творческая встреча. У нас в гостях актеры Театра на Таганке. Участвуют: В. Высоцкий, В. Смехов, В. Золотухин, И. Дыховичный…» И дальше — еще несколько известных фамилий. В зале — аншлаг. Люди спрашивают «лишний билетик», всеми правдами-неправдами пытаются просочиться в зал, милиция их сдерживает. И тут, уже после начала, выясняется, что Высоцкий заболел, не приехал. Об этом делается соответствующее объявление со сцены. Добрая половина зала сразу же встает и уходит. Представляете состояние оставшихся на сцене актеров?
Впрочем, творческой ревности — и тому, к чему она приводила — в этой книге будет посвящена целая глава. Как по мне — возможно, одна из самых интересных в данном исследовании. Поэтому не будем забегать вперед…
Рассмотрим только «классическую» дружбу — когда люди встречались, общались, имели общие интересы, помогали друг-другу. Были вместе «и в радости, и в горести».
…Если набрать в интернете по поиску «Владимир Высоцкий» — на мониторе высветится очень много воспоминаний о нем. Причем несколько десятков людей будут с полной уверенностью называть себя его «друзьями» (или даже «лучшими друзьями», тут уже от решимости самого мемуариста многое зависит).
Может, действительно таким «дружбообильным» был Владимир Семенович? Или просто вел себя с людьми настолько открыто, что им начинало казаться: вот, мол, «дружбан Володька»? Или тут больше из серии «выдавать желаемое за действительное»? Попробуем разобраться…
Лариса Лужина: Я хорошо знала Владимира Высоцкого, но, честно говоря, я не была его подругой, другом или чем-то подобным. Удивительно, что после смерти Володи у него сразу появилось очень много «друзей»: в том числе и таких, кто, может быть, даже и знаком-то с ним не был! Но при этом все они считают, что имеют право называть себя почему-то «другом», раз «засветился» где-то с Высоцким на одной фотографии! А вот Леша Чердынин — мой первый муж, с которым мы потом разошлись, — вот он до конца жизни был действительно другом Володи: до конца, до последних дней с ним общался. Я Высоцкого тоже хорошо знала. Даже можно сказать — в приятельницах была. Но только до моего развода с Лешей Чердыниным. Но как только с Лешей мы разошлись, то так получилось, что мы и с Володей тоже «разошлись».
То, что «друзья» Высоцкого стали проявляться в качестве таковых лишь после смерти Великого барда, отмечают многие респонденты.
Валерий Минаев: Высоцкий любил своих современников и своих соотечественников. И находил тех, кто был ему дорог: имел свой близкий круг друзей. Жаль, что после смерти актера и певца слишком много народа тут же «записалось» в друзья Высоцкого!
В том, что многие бывшие коллеги, случайные знакомые, да и просто «люди со стороны» решили погреться в лучах славы Высоцкого, объявив о некоей «дружбе», уверены большинство моих собеседников.
Олег Черемных: После ухода Владимира Семеновича появилась масса его «близких друзей», что охотно пересказывали или общеизвестные факты, или на ходу придумывали самые нелепые сюжеты. Или, как вариант, очень многозначительно молчали, заявив тем самым свои «особые права»: мол, уж я-то знаю такое, что вам и не снилось, но никогда не предам память друга. На самом деле при всей внешней открытости и общительности «таганский Гамлет» имел очень мало подлинных друзей.
Честнее, когда говорят: да, видел Высоцкого в общих компаниях, довелось и лично пообщаться с ним пару раз. Но даже просто «приятелем» не могу, мол, себя назвать.
Валерий Поволяев: У меня был хороший товарищ — актер Всеволод Абдулов. У него мы часто встречались с Высоцким: на классических таких вечеринках — с алкоголем, с песнями, с гитарой. Они обычно надолго затягивались. Хотя и не все досиживались до конца: многим надо было пораньше уйти с них, потому что утром — на работу. Сева Абдулов — он же актер, ему не надо утром рано вставать! А я трудился тогда главным художником на фабрике «Парижская коммуна»: в половине девятого утра мне надлежало уже быть на рабочем месте!
По воспоминанию Валерия Поволяева, Высоцкий не особенно-то и дорожил знакомством с этими «случайными людьми на случайных посиделках». Возможно, они ему были нужны как антураж веселой разгульной компании. Как потенциальные слушатели и ценители. А что касается собственно «дружбы» — тут уж: «извините!». Что, впрочем, не помешало многим «статистам застолий» торжественно объявлять в свое время о некой «тесной дружбе» с Высоцким.
Валерий Поволяев: Увы, вскоре наши дружеские посиделки с Высоцким как-то сами собой закончились. Ведь это уже была та пора, когда Высоцкий очень сильно увлекся Мариной Влади. Помню, шел тогда уже 1968 год, а поженились они в конце 1970-го. А до этого какое-то время «женихались»: начали в 1967 году, и чем дальше, тем активнее — то он старался за границу к ней вырваться, то она старалась сюда прорваться. И на это время Высоцкий стал для друзей, да и просто для случайных приятелей — скажем так: практически потерян.
Думаю, что на протяжении всей жизни у Высоцкого стихийно складывались подобные «кружки приятелей», с кем можно было весело провести время: выпить рюмку-другую, побалагурить, «обкатать» новую песню, перед тем, как исполнять ее на большом сольном концерте. Вряд ли он особо выделял в подобных кругах каких-то отдельных личностей из «приятельской толпы».
Максим Замшев: Я был знаком с некоторыми артистами театра на Таганке, которые дружили с ним и общались. Это и Иван Бортник, и Валерий Иванов-Таганский… Они о нем говорили разное. Вероятно, Высоцкий в жизни был человеком сложным и не всегда приятным в общении. У него был свой, жестко очерченный, круг друзей. Человеком Высоцкий был элитарным: то есть близко подпускал далеко не всех, а лишь только тех, кого сам хотел.
Исследователи жизни и творчества Высоцкого отмечают, что он имел всего лишь нескольких настоящих друзей, отношениями с которыми очень дорожил.
Александр Цуркан: Друзья Высоцкого — уникальные люди, которые никогда не выпендривались и не хвалились своей дружбой. Бортник, например, всегда отказывался, когда я приглашал его выступить на вечерах памяти Высоцкого. Я спрашивал: «А почему? Это же так важно!» А он говорил: «Я не приду. У меня с Вовкой другие отношения. Он для меня — как живой: я иду в храм, молюсь за него. Прихожу домой, достаю его песни, стихи. Я всегда с ним». Это дружба, которая продлилась до конца его дней. И Шемякин, и Туманов, когда придет время им умирать, будут помнить Володю. И скажут то же самое. Потому что они любили его. Как галактики, что проходят друг через друга — так и они. Там все спаяно энергией творческой взаимосвязи, любви, дружбы.
К названным — можно добавить буквально еще пару-тройку фамилий. Но уж никак не несколько десятков, а то и сотен — как может показаться при тщательном изучении российского сегмента сети Интернет!
Олег Черемных: Одним из близких друзей Высоцкого был актер Театра на Таганке Всеволод Абдулов. И вот пример, на что был способен Высоцкий ради друга. От самых разных людей, которые бывали на концертах Высоцкого в конце 1970-х годов, что проходили в подмосковных Домах культуры, я слышал похожую историю. В некоторых концертах принимал участие Всеволод Абдулов — читал стихи со сцены. Читал феноменально, но мог вдруг резко замолчать, и тут же на сцену выходил Высоцкий и продолжал читать вместо него. У Абдулова после серьезной аварии были проблемы с памятью, он не мог даже из-за этого служить в театре. И здесь помогал его друг, Володя Высоцкий — брал в свои концерты, давал возможность заработать. Мы понимаем: люди шли на Высоцкого, едва ли Абдулов смог бы сам собрать зал!
На Абдулова как многолетнего, преданного друга Высоцкого указывают многие. При этом он являлся одновременно и «самым незаметным», не выпячивающим свои близкие отношения.
Александр Цуркан: Мне повезло: я хорошо знал Всеволода Осиповича Абдулова. Это же необыкновенный человек: такая тонкость, интеллигентность, скромность — Личность с большой буквы! Юля Абдулова, его дочка, рассказывала, что когда Высоцкий ушел из жизни, то отец воскликнул, находясь в каком-то оцепенении: «Господи, как же теперь жить-то без Володи?!» И, со слов Юлии, она даже на него тогда безумно обиделась: «Папа, да ты что! Мы же у тебя есть — я и внук!» А он, мол, так посмотрел сквозь нее и промолвил как-то обреченно: «Ну, да — конечно, конечно…»
Какие еще фамилии называются? Из действительно «близкого круга друзей», услышал еще одну — Карапетян. Ну и все, в общем-то!
Илья Рубинштейн: Давид Карапетян был чуть моложе Высоцкого, но они с ним были очень дружны. При этом Карапетяна очень ценила Марина Влади. Но еще больше его ценила мама Высоцкого. Мне Давид даже показывал письмо мамы Высоцкого, написанное уже после смерти Владимира Семеновича, где были такие строки: «Давид, мне очень нужно с вами встретиться. Вы же знаете, что я вас всегда выделяла из всех друзей Володи!»
Давид Карапетян известен куда меньше, чем многие коллеги-знакомые Высоцкого, в отношении которых закрепилась слава его «закадычных друзей». Но это не отменяет того, что он был одним из немногих, на кого Высоцкий мог бы положиться в трудных жизненных ситуациях.
Илья Рубинштейн: Давид Карапетян тогда жил со своей женой Мишель. И у них в квартире стоял особый «диван Высоцкого», куда тот мог прийти в любое время. Как рассказывал мне Давид, даже посреди глубокой ночи мог раздаться дверной звонок — и на пороге стоял улыбающийся Высоцкий со своим коронным: «Привет, ребята, это я!» При этом он мог быть разным: пьяным в хлам, полупьяным, или трезвым, как стеклышко. Трудно представить, чтобы Высоцкий мог позволить себе такое по отношению к коллегам по работе в Театре на Таганке — хотя практически все они называют Высоцкого чуть ли не «своим лучшим другом». Да и как вы себе подобное представляете: прийти пьяным, в полчетвертого утра, к двери Смехова и попросить: «Привет, Веня, это я! У тебя переночую…» Считаю, что «театральные друзья» — это просто знакомые, коллеги. Настоящие друзья у Высоцкого были вне театра.
Близкие друзья Высоцкого, по воспоминаниям, не стремились «светиться» с ним: фотографироваться, появляться вместе на разных столичных «тусовках». Даже пластинок, как выясняется, не клянчили!
Сергей Жильцов: Как ни странно, у близких друзей Высоцкого его пластинок не было. Объясняется это очень просто: он дарил, но никогда не подписывал. Например, мне Владимир Шехтман говорил: Высоцкий пластинку подарил — я, мол, слушаю с удовольствием. Потом «Семеныч» говорит: «Слушай, Вовчик, у тебя моя пластинка есть, мол, вот эта? Сейчас, как приедешь, захвати ее!» Приехал — Высоцкий говорит: «Слушай мне надо сейчас срочно ее передарить — я тебе потом новую привезу!» То есть он у своих друзей забирал, кому-то передаривал — утешая: «Мы же с тобой все равно увидимся, и я тебе привезу еще!» Поэтому, когда я познакомился с Всеволодом Абдуловым, то считал, что у него уж точно должны стоять все пластинки Высоцкого с дарственной надписью: «Севе дорогому…» Ничего подобного не было: потому что Сева — он всегда как брат родной! А сам Сева так и не озадачился попросить: «Володь, ты мне диск-то подпиши!»
По воспоминаниям современников, во имя дружбы Высоцкий был готов на очень многое! Неслучайно тема настоящей дружбы не раз и не два всплывает в его песнях. Та же «Песня о друге», скажем! С замечательными строками, характеризующими друга, доказавшего право им быть: «…значит, как на себя самого // положись на него!»
Лариса Лужина: Давид Карапетян — он был чуть моложе Высоцкого, но они с ним были очень дружны — писал о Высоцком такую вещь: если бы Володя жил во времена рыцарства или мушкетеров, то у него бы на семейном гербе было бы обязательно крупными буквами начертано слово «дружба». Володя Высоцкий считал, что дружба — это даже выше, сильнее чем любовь!
При этом кроме близкого круга друзей у Высоцкого имелся круг «шапочных знакомых», коллег, случайных приятелей, деловых партнеров… И перед всеми он чувствовал определенные обязательства, пусть и в разной степени. Но по мере сил старался помогать всем.
Владимир Крупин: Высоцкий выручал многих своих знакомых, которых «забирали» в милицию. Мне об этом, например, рассказывал поэт Валерий Фомин — как раз в конце семидесятых годов он работал в системе МВД, в городе Кирове. Высоцкий специально приезжал из Москвы и за своих знакомых просил: из-под ареста их вытаскивал. Как мне Фомин рассказывал, какие-то деньги там «левые» крутились, друзья какие-то сомнительные — тем ни менее, Высоцкий специально приезжал и «уговаривал отпустить». При этом он не пел ничего милиционерам, хотя они его и очень просили. Просто выпивал с ними стакан водки и уходил. И, со слов Валерия Фомина, производил впечатление замотанного, измученного человека.
Важно, что это не просто «по пути забежать» да слово замолвить. Это же специально нужно было ехать в другой город — неблизкий свет! И по воспоминаниям — Высоцкий находился тогда не в лучшей своей форме, уже имел определенные проблемы со здоровьем.
Как вариант, Высоцкий мог «прикрывать» людей, устраивающих ему полулегальные гастроли в городе. Но все равно же мог и отказаться: ваши, мол, проблемы — сами и решайте! Найти новых организаторов — явно не было для него сложностью: многие хотели заработать «легких денег» на гастролях всенародного любимца. Но просто не мог отмахнуться: люди же ему доверились, рассчитывают на его дружеское участие!
Боюсь, именно на этом спекулировали его оборотистые приятели, нещадно эксплуатировавшие талант Высоцкого в своих корыстных целях. Где надо: подпевали да поддакивали, где надо — подливали… В главе, где рассмотрим разрушающие пристрастия Высоцкого, мы еще коснемся роли подобных «заклятых друзей». А здесь можно разве что привести слова двоюродной сестры великого барда.
Ирэна Высоцкая: Когда Владимир скончался, мы с мамой были в Крыму: уехали 20-го числа в Керчь, к маминым сестрам. Мой брат Сашка нас встречал на вокзале, и первые слова его были про смерть Вовы. Помню, Саша сказал тогда: «Боже, какая же шушера окружала Вову!» Это затем повторяли очень многие — но так оно и есть! И это при том, что мой брат, в отличие от меня — очень сдержанный. Мы с папой всегда «рубили с плеча», а Сашка — очень вдумчивый, тактичный, дипломатичный.
…Заканчивая разговор о характере Высоцкого, нельзя не упомянуть еще одну важную черту: трудолюбие. Какое-то просто феноменальное: изматывающее, на пределе сил, на износ!
Владимир Родионов: В 1977 году, осенью, в Казани я впервые увидел живую работу Владимира Высоцкого на совместных концертах. Я тогда был бас-гитаристом в ансамбле «О чем поют гитары». После Казани, где ему аккомпанировал ансамбль «Шестеро молодых», мы вместе с Высоцким улетели в Ташкент. В день прилета — сразу дали пять концертов: два в ДК тракторного завода и три во Дворце спорта. Мы в таком ритме давали концерты всю неделю! В Ташкенте трио нашего ансамбля аккомпанировало Владимиру Высоцкому. Начинали с песни «На братских могилах не ставят крестов». А дальше он работал уже сам и всегда выкладывался на полную мощь. Одно дело, когда ты слушаешь записи или пластинки. Совсем другие впечатления, когда ты видишь, как человек пашет по пять концертов в день всю неделю! Наш ансамбль аккомпанировал многим известным в СССР исполнителям, но никто так не выкладывался, как это делал Высоцкий!
И не только концерты требовали столько сил. Ведь еще были роли в театре, в кино. Да еще и собственное творчество: поэзия, проза, киносценарии… И, конечно, сочинение музыки и текстов к песням.
Сергей Нырков: Сергей Арцибашев мне рассказывал, что Высоцкий очень много работал, не жалея себя. Так как Владимир Семенович любил добиваться своих целей, то он работал, конечно, гораздо больше других. Он не оставлял «на завтра» никаких дел, то есть он все всегда доделывал. Вот эту его особо черту отмечал: сначала все доделать, добиться максимального результата — например, максимальной точности передачи чувства в исполняемой роли на репетиции — а только после этого, естественно, он уже мог и куда-то уйти!
Высоцковеды отмечают, что «праздным» Высоцкий никогда не был. Даже если и казалось, что он «ничем не занят» — порой оказывалось, что он мучительно ищет необходимые слова, нужные ходы для новой песни. Или для новой роли. И это, время от времени, прорывалось наружу. Об этом же вспоминают и те, кто близко знал Владимира Семеновича…
Николай Бурляев: Последний раз я видел Высоцкого уже после нашей совместной работы в фильме «Маленькие трагедии». Мы с Владимиром вышли за ограду «Мосфильма» — это уже дело к ночи было, после окончания съемок. Он спросил: «Тебе куда нужно?» Отвечаю: «В район Киевского вокзала». Тогда он предложил: «Давай тебя подброшу?» И открыл дверь голубого «Мерседеса» с дипломатическими номерами. Тогда это вообще было некое чудо! Я сел к нему в машину, и мы с ним поехали по ночной Москве — шел где-то первый час ночи. И мы молчим оба, очень долгое время. Я боялся нарушить эту тишину каким-нибудь глупым вопросом или некстати сказанной фразой. Он — видимо, тоже: не хотел нарушить красивую тишину какой-то необязательной фразой. Видимо, пытался прощупать меня: «Какой ты теперь стал, Коля? Остался таким же, как был раньше, или «зазвездился»? Он заговорил только уже тогда, когда мы уже практически приехали. Володя Высоцкий мне тогда сказал: «Вот, сейчас вернусь домой — сяду и напишу три песни!» Я удивился: «Пока приедешь, пока сядешь писать — там уже три ночи будет! Да ты же устал, наверное, за целый день съемок!» На что он мне сказал: «Это все не имеет значения! Какой бы я усталый не был — я за день все равно делаю три песни! У меня сейчас такой план: три песни в день!» Он сказал это на полном серьезе, без тени улыбки! Помню, при прощании он меня снова приглашал в свой театр, в гости. Я обещал прийти… Но, увы, мы с ним больше уже не виделись! Вот, сейчас думаю: а может, он тогда и молчал в машине, потому что думал об этих своих «трех песнях»: вынашивал их?
Кто знает, может, и так. Жаль, что этого мы уже никогда не узнаем. Как и того, что же все-таки по большому счету, творилось в душе Высоцкого, что он чувствовал, какие надежды питал? А без всего этого — описание его характера может затронуть лишь какие-то чисто внешние проявления.
Но другого выхода у нас просто нет. Так что продолжим, уважаемый читатель, исследовать эту творческую глыбу, эту таинственную душу, которую именуют Владимир Семенович Высоцкий. Поэт, музыкант, певец, актер… Философ, провидец, пророк… Да и просто — удивительная и загадочная личность…
Страна Любви — великая страна!
И с рыцарей своих для испытаний
Все строже станет спрашивать она…
Иногда за известным человеком тянется навязчивый шлейф совсем ему ненужной славы… Что хоть и добавляет порцию внимания охочей до сплетен публики, но вовсе не помогает ему в обычной жизни. Причем что-либо опровергать, протестовать — бесполезно: людская молва жестко непреклонна в суждениях. Примеров — море. Например, слава бабника может преследовать всю жизнь, основываясь лишь на паре романтических увлечений, ставших достоянием гласности, да расхожих слухах, щекочущих воспаленное воображение обывателей. Пушкин, Есенин… Не обошла чаша сия и Высоцкого.
Думаю, нет смысла приводить слова всех респондентов, которые уверяли со знанием дела: «Высоцкий — бабник!» Ограничусь словами одного.
Сергей Сибирцев: Высоцкий был любителем женщин. Вокруг даже удивлялись: как это ему здоровья хватает на всех его дам! Если где-то просто заходила речь о симпатичной женщине — Высоцкий сразу же настораживался, узнавал: где ее можно встретить, как лучше познакомиться? Любая мало-мальски симпатичная женщина, попавшая в поле зрения, неизменно становилась объектом его интереса и настойчивых ухаживаний. К тому же, памятуя о браваде «московской шпаны», ему было интересно именно отбить даму у ее нынешнего кавалера.
Пожалуй, господин Сибирцев емко подытожил то, что пытались так или иначе выразить многие. Давайте разбираться: так ли это?
С одной стороны, кому нравится считать Высоцкого «знатным котярой» — ссылаются даже чуть ли не на врожденную предрасположенность. Мол, это он в отца своего пошел.
Александр Чистяков: У Владимира Семеновича был перед глазами пример отца, что завел себе «походно-полевую жену», не разводясь при этом с матерью Высоцкого. Если уж говорить о каких-то традиционных семейных ценностях, вряд ли Владимир Высоцкий такое им уж важное значение придавал! Тут не нужно забывать, что он прежде всего был великим поэтом! И жил не для семьи, не для любимых женщин, а для Бога, для страны, для народа, для своих слушателей и зрителей.
Насчет «потомственного донжуанства» интересны свидетельства близких родственников Владимира Высоцкого.
Ирэна Высоцкая: Что Володя увлекался женщинами — вполне допускаю. Хотя точно утверждать не берусь: не присутствовала. Но вот его отец, дядя Сеня — тот очень увлекающейся натурой был. У дяди Сени ведь было 155 женщин: он это и не скрывал, а наоборот — даже гордился этим числом! Я в молодости ему по руке гадала, сказала, что у него больше десятка женщин. А он мне в ответ: «Сколько-сколько, говоришь? Больше, гораздо больше!» Дядя Сеня ведь красавец был — просто невероятный! Темные волосы, синие глаза — ну прямо кисонька! И при этом ходок: на него многие дамы просто вешались!
Но ведь сын за отца не отвечает! Вовсе не обязательно, что по наследству могли передаться гены бабника: это же не группа крови! Двоюродная сестра Высоцкого особенно подчеркивает это обстоятельство.
Ирэна Высоцкая: У нас и дедушка был многократно женат, и дядя Сеня, и Вова: они все — многолюбы. Володя, конечно, неравнодушен был к красивым женщинам, хотя он и не «котяра». Это вот дядя Сеня у нас был настоящий «котяра»: смотрит на симпатичную женщину — и уже облизывается. А Володя — нет, это совершенно точно! Но тут же обстоятельства могут играть большую роль: когда красивая женщина сама проявляет инициативу — тут же не каждый мужик может устоять!
Последняя фраза объясняет многое. Очень важно разобраться — так кто же был инициатором романтических знакомств? Ну, в большинстве случаев?
Однозначного ответа нет. Но чаще упоминают о том, что это именно дамы искали знакомства и последующих встреч со столь известным, талантливым и харизматичным мужчиной, как Высоцкий. Так же, как подчеркивают, что для Владимира Семеновича не стояла никогда приоритетной задача именно отбить даму у другого ухажера.
Сергей Нырков: Высоцкий был человеком публичным, известным. Я думаю, не он отбивал женщины, как ему это часто приписывают. А наоборот: это женщины уходили от своих мужей, от своих женихов к нему. И были счастливы, если он обращал на них внимание. Высоцкий никогда не был монахом, не хранил жесткий целибат. Да и потом: актерская атмосфера, как и любая другая творческая среда — она всегда была такая: постоянная влюбленность.
Трудно спорить, что творческая профессия, которую в контексте многочисленных влюбленностей Высоцкого упоминают многие респонденты издания, действительно давала массу возможностей в завязывании новых ярких романов.
Валерий Минаев: Высоцкий был просто необычайно популярен. Буквально обожаем в народе. Очень многие хотели с ним дружить — чтобы поднять свою самооценку. Что касается женщин — они тоже многое чего хотели от Высоцкого. Им необычайно льстило его внимание. Это неотъемлемый атрибут публичности, известности. Тем более для таких людей, как Высоцкий, — обладающих очень сильной харизмой и притяжением для противоположного пола. В результате он столкнулся с ситуацией, когда все хотят быть рядом с тобой. А многие — так просто хотят тебя. И вот как этому противостоять?
«Хм, вероятно, совсем не просто!» — только и остается ответить на заданный риторический вопрос…
Но чтобы лучше разобрать заявленную тему, прежде всего, думаю, нужно попытаться ответить на главный вопрос: кем был Высоцкий — вдохновленным рыцарем, романтиком или позером и распутным повесой? Думаю, без ответа на данный вопрос дальше мы никуда не продвинемся.
Не секрет, что нередко встречаются мужчины, стремящиеся банально самоутвердиться на любовном фронте. Очередная «сдача крепости» заметно повышает их самооценку. И, как им самим кажется, оценку окружающих: вот, мол, каков герой — настоящий Казанова!
С одной стороны, если подобный незатейливый флирт воспринимается самим адептом как забавное приключение, веселое времяпрепровождение — то… почему бы и нет? Тем более, когда сторонник активной полигамии является человеком искусства. Ведь нередко приходится слышать про всякие там новые вдохновения, обострения чувственности и другие подобные состояния, сопутствующие случайно-мимолетным влюбленностям.
Галина Нерпина: Из тех, с кем я много общалась, и с кем Высоцкий был близко знаком — могу назвать Аркадия Вайнера. Я Вайнера выспрашивала о Высоцком буквально все, досконально. Он мне, помню, рассказывал, как они втроем приезжали в Одессу — Высоцкий, Говорухин и Вайнер. И были у них там всякие чисто мальчишеские развлечения: они там выпивали, знакомились с девушками. Ведь всегда много крутилось вокруг них различных дам! Они сидели в компании, в ресторане, а потом расходились — каждый со своей новой пассией. А утром делились своими победами. У всех все складывалось, кроме — как это ни странно! — Высоцкого. В него всегда дамы влюблялись, именно по серьезному — и хотели серьезных отношений: так, чтобы на всю жизнь… А потому, что девушка думала: раз это такая вот большая любовь, то крайне важно, как она будет себя вести, что Высоцкий о ней потом подумает. Вайнер с Говорухиным подтрунивали над Высоцким: «У Володечки — опять облом, потому что любая девушка за ним готова сразу же на край света идти, как декабристка!»
Интересное свидетельство. Вайнер и Говорухин — в данном эпизоде ведут себя как типичные Дон Жуаны. Но кому из провинциальных девушек не хочется крепко задружиться со столичной знаменитостью? А вот Высоцкий… Ведь сразу же приходит на ум поговорка: «Обещать — не значит жениться!» Кто мешал ему, что называется, наплести с три короба, чтобы добиться своего? Ан нет! Владимир Семенович так просто не мог: он был крайне романтично настроен ко всем своим дамам: даже потенциальным возлюбленным! Да, был влюбчивым… Может быть, излишне напористым в отношениях с прекрасными дамами (по рассказам современников). Но для него важную роль играла именно романтическая, сентиментальная составляющая отношений!
Денис Гринцевич: Интересны воспоминания актрисы Татьяны Васильевой: когда она была студенткой театрального училища, то вместе с ней на курсе училась студентка, что была на тот момент девушкой Высоцкого и которой прочили блестящее актерское будущее. Он за ней очень красиво, совершенно по-рыцарски ухаживал. Все студенты жили в общежитии, что закрывалось в десять вечера. После этого времени — посторонних туда уже не пускали. А спектакли в Театре на Таганке заканчивались позже. Высоцкий нанимал грузовую машину, подъезжал, ближе к полуночи, к общежитию — и на подъемном кране проникал к ним в комнату через окно, с огромным букетом цветов. Как говорила та же Васильева, этой ее сокурснице завидовали буквально все подруги. Им всем тогда хотелось быть девушками Высоцкого!
Ну, «красиво ухаживать» — это уже не мало! Но одного этого явно недостаточно, чтобы прослыть серцеедом. Влюбить в себя, добиться взаимности в процессе ухаживаний — дело, согласен, непростое. Но как изначально обратить на себя внимание? Как сделать так, чтобы твои ухаживания хотя бы стали приниматься?
Думаю, тут нужно дать слово женщинам. (Не удержусь, чтобы не добавить от себя: действительно очаровательным женщинам, способным свести с ума многих ухажеров.)
Лариса Лужина: У Высоцкого была совершенно удивительная особенность: если он брал в руки гитару, то все — уже нельзя оторвать глаз от него, потому что он просто завораживал. От него шла непередаваемая энергия: тебя буквально обволакивало его мощью, его голосом. Такого не было ни у кого. У всех тех, кто ему даже в деталях пытался подражать, — так не получалось. Даже близко!.. Это что-то такое удивительное, от природы!
То, что завораживало современниц во Владимире Высоцком — не поддается каким-то рациональным определениям. Проще, когда можно скупо констатировать: красив, высок, с мощным мышечным рельефом… и так далее. Что интересно — все это, увы, не про Высоцкого! Некоторые его современники (и, что важно: современницы!) даже с некоторым недоумением описывали первое впечатление от неотразимого для прекрасного пола Высоцкого: обычное лицо, невыразительные глаза, заметно ниже среднего роста, худой, узкоплечий… Тогда что же в нем так привлекало прекрасных дам?
Лариса Лужина: Да, Володя, конечно, был сердцеед! Многим женщинам он безумно нравился: интересен, очень харизматичен. Знаю, что у него поклонниц действительно много было, потому что очень трудно устоять перед таким человеком. Когда он начинал петь — да, я тоже увлекалась, просто нельзя было не увлечься! Он как-то весь преображался: в нем чувствовалась удивительная сила такая — мужская. Особенно действовал вот этот его голос, что буквально завораживал. Да и сам текст песни, которую Володя исполнял — настолько был глубокий, что заставлял тебя вслушиваться. Сейчас стало модным слово «брутальность». Но тут, скорее, некое непреодолимое мужское притяжение было. Когда он пел, то сразу мне напоминал Жана Гобена — у того тоже было удивительное мужское обаяние!
Вот, опять в неких полумистических терминах. Но это далеко не единственное мнение. Многие определяли воздействие Высоцкого на женщин как совершенно необъяснимое логическим путем. Тут что-то на каком-то новом, высшем уровне.
Сергей Сибирцев: Высоцкий воздействовал на женщин инфернальными чарами. Это часто называют «безумным наваждением». Это особая магия, причем, что называется, высшего порядка!
Снова выслушаем версию представительниц прекрасной половины человечества.
Галина Нерпина: Голос Высоцкого действовал как сирена наоборот, то есть как бы сирена в мужском обличии. Как только Высоцкий брал в руки гитару, начинал петь… он становился неотразим! Хотя был невысокого роста, довольно щуплым, да и красавцем, в прямом смысле слова, его точно не назовешь. Но начинаешь слушать его — и невозможно просто оторваться! Это я говорю, как женщина. Голос Высоцкого, его энергия, харизма — попадают в какую-то точку женского счастья! Где бы ни звучала песня Высоцкого — в машине, да где угодно! — я всегда дослушаю до конца! Это абсолютная мужская энергия и интонация!
Вот такое мнение — с огромным количеством восклицательных знаков… Может быть, именно в том, что Высоцкий умел вызывать у женщин такое обилие восклицательных знаков, и заключался его секрет? Та самая абсолютная мужественность, о которой томно вздыхают по ночам многие дамы, уставшие от кавалеров некоего промежуточного пола?
Лариса Лужина: Когда Володя исполнял свои песни — то очень сильно вырастал в глазах окружающих! Такая мощь вдруг в нем откуда-то появлялась! Мне кажется, с таким человеком любая женщина чувствовала себя очень уверенно. От Володи шло чувство уверенности, надежности: мол, пока я рядом с тобой — все будет хорошо! Складывалось ощущение, что на него можно было опереться во всем! В нем присутствовали просто невероятная внутренняя сила, мощь, мужской характер, стержень!
Ну вот — как-то так… И опять — с восклицательными знаками… Что ж, поверим нашим свидетельствам на слово. Ничего другого просто не остается: они ведь совсем не логически выверено выстроены. Скорее — эмоционально насыщены, и сильно окрашены иррациональностью, некой невысказанностью.
Подозреваю, что мужчины могут лишь попытаться рационально объяснить эту невысказанность, перевести на язык логики. В отличие от женщин, воспринимающих ее неким интуитивным чутьем.
Впрочем, и мужчины иногда пытаются описывать — применительно к себе, разумеется! — данный феномен харизматичности.
Геннадий Норд: Вот мой, конкретный пример: я уже немолодой, лысый, беззубый, толстый. Но стоит мне выйти на сцену — из зала могу забрать любую даму. Тут не только исполнительская харизма, которая тебе присуща. Но главное — особый кураж. Когда ты его поймал — никаких преград нет! Любая дама будет твоей, если ты этого только захочешь! Против Высоцкого дамам было никак нельзя устоять: он хоть и маленький, худенький, щупленький, но ему покорялась буквально любая! При этом он мог использовать все: стихи, шутки, анекдоты, байки. Но главное: его песни, его исполнение, его голос.
Хм… Опять этот туманный мистицизм. Этот самый кураж — как его перевести на язык логики?..
И все же, попробуем вернуться к логике и рациональности. Сам собой напрашивается вопрос: Высоцкий, как человек наблюдательный, не мог не замечать, какое гипнотическое действие он оказывает на женщин. А как он этим пользовался?
Лариса Лужина: Володя был очень влюбчивый. Понимаете, ему нужна была — как любому поэту, как тому же Пушкину, скажем — муза, которая бы его очаровала. Володя влюблялся — и у него начинался новый цикл вдохновения! Вот поэтому он действительно часто увлекался женщинами. Он красиво ухаживал, забрасывал подарками, цветами. Был настоящим рыцарем: беззаветно водружал женщину, которой увлекся, на пьедестал. А главное, женщина для него была именно музой, неким небесным созданием. Думаю, именно это еще и привлекало к нему женщин! Когда ему нравились дамы, то он смотрел на них таким очаровывающим взглядом, что все думали: «Я — его единственная! Раз он на меня так смотрит, то — я и есть та самая муза!» Хотя он ведь так смотрел очень на многих. Ему просто нравились красивые женщины! И при этом очень уважительно, даже трепетно к ним относился. Ничего не требовал, ничего не домогался: его ухаживания совсем не значили, что нужно было вступать с ним в какие-то отношения.
Ну, как видим, очень по-рыцарски вел себя Владимир Семенович. Вспомним свидетельство со слов Аркадия Вайнера, размещенное в начале этой главы. Согласитесь — как-то очень далеко от поведения записного Дон Жуана. Скорее — рыцарь. И вся сопутствующая романтика из Средних веков…
Александр Чистяков: Добиваться взаимности от красивой женщины — это нормальное мужское воспитание. Это романтический флер рыцарства, который свершает подвиги во имя своей Прекрасной Дамы. Неслучайно у Высоцкого есть песня, написанная для фильма о Робин Гуде, в который есть строчка: «Прекрасная дама должна быть моя!» Это настоящее мужское начало — вспомним, хотя бы, все эти классические рыцарские турниры! Завоевать внимание красивой женщины — одна из высших мужских доблестей! И то, что Высоцкий относился к женщине как к рыцарской добыче, — это, считаю, нормально. Тут важно, что у него неизменно присутствует не просто уважение к слабому полу, а даже восхищение. А то что женщины воспринимали расставанием с ним как измену, как предательство, — так это проблема самих женщин, которые хотели превратить Высоцкого в свою собственность. Кто видел рыцаря, который бы являлся собственностью Прекрасной Дамы? Рыцарь побеждает на ратном поле во славу ее имени, может принести в жертву, во имя этих побед, даже свою жизнь. Но никогда не приносит в жертву Даме — самого себя! Настоящий рыцарь — это не тот, кто умирает героем. Это тот, кто побеждает героем!
Немного забежали вперед… но я считаю, что это было важное уточнение. Вполне возможно, что именно те Прекрасные Дамы, что не смогли взять в эксклюзивное бессрочное пользование Высоцкого — и подпитывали затем своими обиженными жалобами досужие сплетни о некоем донжуанстве нашего героя-рыцаря!
А теперь — еще один важный момент. Считаю, что вопрос далеко не праздный: имел ли Высоцкий романы ровно столько раз, сколько был влюблен? Перефразируя: мог ли он замутить интрижку, не испытав влюбленности: от скуки; на спор; чтобы доказать кому-нибудь что-нибудь; для самоутверждения; с надеждой получить какую-либо осязаемую выгоду или помощь? Да просто — повинуясь банальному зову плоти?
Андрей Добрынин: Я много читал про Высоцкого: такого момента, чтобы он ни одной юбки не пропускал, нигде не встречал! Даже про Пушкина подобные утверждения можно найти, хотя Пушкин был крайне далек от этого, особенно когда уже на Гончаровой женился. Но даже если на Пушкина умудряются повесить донжуанство, то на Высоцкого тем более бы уже давно повесили. Но не вешают же почему-то! Скорее всего, не такой уж он был и Дон Жуан!
Встречал подобные мнения не раз: влюбчивым был, но вот распутным — никогда. Да и этой своей любовной романтичности отдавался не ради самоутверждения, а лишь во имя своей единственной любви — во имя творческой музы!
Валерий Минаев: Прежде всего, для Высоцкого, я думаю, в жизни главным было именно само творчество. А не все то, что можно получить посредством него: известность, деньги, женщин…
Для верного рыцаря искусства, которому он был всю жизнь беззаветно предан — в этом, пожалуй, нет ничего странного. Ведь наличие ярких, буквально обжигающих изнутри, эмоций — одно из условий неизбывного творческого вдохновения. И тут был важен весь их спектр и ощущений, что могла дать каждая новая влюбленность!
Александр Чистяков: Думаю, что для Высоцкого было необходимо постоянное наличие состояния страстных отношений — это был его своеобразный творческий допинг. Такой же, как скажем, алкоголь. Поэтому тут не только классическая влюбленность, страстная увлеченность — но и состояние скандала, разрыва, развода с любимой женщиной. Это все может стимулировать творчество — даже больше, чем классическая счастливая любовь. Не случайно же говорится, что ничто так не убивает творчество, как счастье в браке! Я не думаю, что при разводе он переставал любить своих женщин. Скорее он приносил эти отношения в жертву своему гению, своему творчеству! Думаю, просто начинал чувствовать, что семья и общество начинают от него требовать скатывания к бытовухе: когда все свои душевные силы тратятся на достойное содержание семейного очага. Думаю, каждый из творческих людей должен сделать свой выбор: или ты идешь по пути гения, через отречение от любви, от семьи и от самого себя, в конечном счете. Или свое творчество кладешь на заклание, на алтарь семейных ценностей! Уверен, о каких-то семейных оковах, которые бы его приземлили — речи быть не могло! Как только появлялись некие кандалы, уводящие его от искусства — Высоцкий их безжалостно рвал. Пусть и с болью, но он просто не мог жить иначе! Ведь он был человек другого — творческого! — мира и мироощущения.
Согласитесь, подобная трактовка открывает некие иные грани в расхожих обвинениях Высоцкого в излишней любвеобильности. Ведь последнюю — зачастую интерпретируют лишь как неуемную тягу к чувственным удовольствиям. Что на этот счет думают эксперты? Во всяком случае, они предлагают не ограниваться какой-то одной версией.
Александр Нотин: Высоцкого многие любят укорять в любвеобильности. Но в данном случае — все не так просто. Мы имеем дело с явлением, сотканным из многих нитей. Одна из них — артистическая среда, где подобное увлечение флиртом не только практиковалось, но даже — культивировалось. Это было там принято. Вторая ниточка — активная позиция самих женщин, старательно искавших расположения Высоцкого. Третья нить — это определенный вызов общественному мнению. Владимир Семенович часто эпатировал жеманное советское морализаторство, бросал ему вызов. И, конечно, внутреннее одиночество Высоцкого — также ниточка, причем очень важная. Потому что, наверное, он искал какого-то утешения и в том, и в другом, и в третьем — в алкоголе, в наркотиках и в романтических отношениях с женщинами. Он искал какого-то тепла, будучи абсолютно одинокой личностью. И, кстати, до конца так и не нашел!
Другие собеседники предлагают свои варианты указанных «нитей». Например, те, кто не понаслышке, а изнутри знает о богемной жизни поэтов как особой социальной страты.
Дмитрий Дарин: Поэт должен находиться в состоянии перманентной влюбленности. Это естественное агрегатное состояние поэта. Любовь — безусловно необходимое топливо для сжигания поэтического огня. А на огне всегда все сгорает, в том числе и сам поэт: так или иначе. Без влюбленности — поэт холоден. И плюс к этому — предельный максимализм, со всеми идиотскими последствиями: «Украсть — так миллион, жениться — так на королеве!»
Видимо, иногда одна ниточка, о которой чуть выше поведал эксперт, тянула за собой другую. А та — третью, четвертую и так далее. Поэтому и трудно было определить наверняка: за какую именно нить судьба дергает поэта Высоцкого в какой-то отдельный момент.
Галина Нерпина: Владимир Семенович был нормальным мужчиной и любил женщин. Его отношения с женой, Мариной Влади, в последние годы были уже очень сложными: двенадцать лет — таких неровных, нервных, да еще и, большей частью, на расстоянии… Хорошо еще, что Марина была мудрой женщиной. Она очень точно сказала в интервью Эльдару Рязанову: «Я знала, что когда Володя выпивал, то становился Дон Жуаном. А поскольку выпивал он часто, то и…» Ну только представьте: когда Высоцкий видел эти влюбленные глаза своих поклонниц — это поклонение, это обожание!
Представил. Нелегко устоять, чего уж тут спорить! Помню, как один вполне еще не старый начинающий поэт — в данный момент холостой, обеспеченный, довольно симпатичный, но не очень удачливый в опытах изящной словесности — в сердцах жаловался мне: я, мол, с женой развелся, потому что она считала мои стихи невинной блажью. Клянусь, мол: как только найду-де женщину, что восхитится мной, как поэтом — сразу же женюсь. Возраст, красота, ум и чувство стиля — мол, не имеют значения… Может, он немного и сгустил краски… Но поэтом сие простительно…
Но я не раз слышал что-то подобное! А теперь представьте: искреннее обожание, сравнимое с поклонением, горящие глаза… Да еще — со стороны красивых, обаятельных женщин. Многие бы удержались?
А как это все должно греть самолюбие, творческое самоощущение! Неслучайно в писательских кругах даже ходили байки про некий любовный нарциссизм Высоцкого!
Марина Замотина: Многие писатели, что общались с Высоцким, рассказывали, что в его ближайшем окружении всегда были влюбленные по уши барышни, многочисленные поклонницы, воздыхательницы — этого добра было просто в избытке. Но когда человек очень любит себя, в первую очередь, то и в любых отношениях — он любит себя, а не другого. Я думаю, что Высоцкому очень льстило лицезреть около себя красивых, ярких женщин. Не потому она его женщина, что является восхитительной и талантливой. А потому, что он весь такой замечательный — вот у него и такая женщина!
Вопрос, конечно, спорный. Не думаю, что всегда — без исключений! — только лишь льстило. Думаю, не реже — докучало. Интересно в этом плане еще одно свидетельство о тех временах, когда выступления «Ордена куртуазных маньеристов» буквально атаковали восторженные почитательницы.
Андрей Добрынин: Вы знаете, поэт — это обычный, нормальный человек: если на него бросается какое-то экзальтированное существо, он шарахается от него, а вовсе не лезет к нему в объятия и не тащит «в номера». Такие бабы — а я их по-другому и назвать-то не могу, уж извините! — действительно встречались. Но лично я от них всегда шарахался.
Соответственно, вопрос остается открытым: насколько Высоцкий, что называется, использовал своих восторженных почитательниц? Так, чтобы цинично, утилитарно, чисто прагматически? Или он именно восторженно увлекался женщинами: как человек творческий, с тонким художественным вкусом: желал именно очароваться, почувствовать романтическое восхищение?
Андрей Добрынин: Не думаю, что Высоцкий так уж увлекался романами со своими фанатками! Мы знаем его женщин — они все хорошо известны исследователям. И тут трудно не отметить, что дамы сердца Высоцкого — все прекрасны: красивы, милы, умны, с хорошими манерами и так далее. Высоцкий — нормальный мужчина! А если у нормального мужика есть возлюбленная женщина, то пока не появится что-то более любимое, более желанное, то не будет ее менять на неизвестно что.
Кстати, многие собеседники отмечали тонкий вкус Высоцкого. Он очень придирчиво относился к своим романам и не страдал глупыми комплексами самоутверждения через любовные победы.
Дмитрий Дарин: Думаю, что Высоцкий просто не мог быть с той женщиной, в которую не влюбился по-настоящему! У него же очень тонкий поэтический вкус — естественно, он выбирает что-то такое для души. И эта женщина, его избранница — потом дает ему тепло: согревает его поэзию, собирает в фокус его строчку, его слово. А затем это слово уже достается нам, читателям.
Тем более что мимолетные связи с поклонницами, что на все готовы, едва ли Высоцкого, не страдающего от отсутствия женского внимания, могли бы привлекать. Ведь подобный экстрим — удел совсем уж рисковых любителей.
Андрей Добрынин: Экзальтированные поклонницы настораживают различными сложностями, причем не только психологического порядка — тут может случиться всякое! Может попасться какое-то сумасшедшее существо, которое напрочь отравит энное количество времени, будет настойчиво преследовать и докучать своим обществом. А может просто гонорея случиться или чего похуже — уж извините за жизненную прозу. Потому что, если она на вас так вешается, то и на кого-то другого может точно так же повеситься!
Насчет возможных преследований интересным воспоминанием поделилась двоюродная сестра Владимира Семеновича.
Ирэна Высоцкая: Помню, мы с мамой приходим к Володе домой, он открывает дверь — расстроен безумно. У него тогда был красивый серебристый «Мерседес», так ему какая-то влюбленная дура гвоздем нацарапала на бампере «Я тебя люблю!» Володя только что не плакал — сильно так расстроился!
Думаю, у публичных персон есть поводы остерегаться излишне впечатлительных поклонниц. Многие популярные творческие личности уверяют, их что настораживает безмерное обожание со стороны поклонников и поклонниц таланта — оно же питается совсем уж невразумительными эмоциями! И потому совершенно непредсказуемо: не знаешь, когда, мол, человека перемкнет да заглючит.
Но если отбросить крайние проявления обожания, то все равно напрашивается определенный вывод: особого недостатка кандидатур в «штатные любовницы» Высоцкий не испытывал. Поэтому и не находился в перманентном активном поиске, не выискивал себе новых партнерш, стремясь увеличить некий личный победный счет.
Максим Замшев: Высоцкий был обаятельным, ярким человеком: к нему тянулись все женщины: и красивые, и некрасивые. При этом пуританином Высоцкий явно не был, исходя из его биографии. Достаточно долгие периоды своей жизни он был человеком холостым, ну и жил он достаточно свободно. Важно, что жизнь у Высоцкого была гораздо более публичная, чем, например, у прозаика, сидящего большую часть времени за столом: спектакли, концерты, банкеты, застолья… Конечно, у него было очень много возможностей для знакомств с новыми женщинами. Но чтобы он, как озабоченный, гонялся бы за кем-то — это вряд ли!
Не раз, и не два в интервью я услышал, что Высоцкий, как человек, в какой-то мере даже избалованный обществом красивых и ярких женщин, что называется — знал себе цену. Поэтому очень придирчиво выбирал себе новых пассий.
Дмитрий Дарин: Женщина, особенно красивая женщина, особенно если еще с тонким художественным вкусом — она всегда неравнодушна к поэтам. Думаю, что поэты всегда именно отвечают на женскую внимание, на женскую ласку. Некое завоевывание поэтами желанных им женщин — это все фикция. «Сходиться нужно только с теми женщинами, которые тебе за это признательны!» — сказал Антисфен аж 2500 лет назад! Так или иначе, женщина дает первичный сигнал для развития отношений — именно она решает и она дозволяет!
Иногда можно услышать, что решали и дозволяли многое Высоцкому — чуть ли не все первые красавицы тогдашнего СССР. Многие, мол, известные в стране женщины, признанные королевы мужского внимания, не могли устоять перед обаянием певца и поэта.
Галина Нерпина: Партнерша Высоцкого по фильму «Служили два товарища», Ия Саввина, рассказывала потом, что у нее с Высоцким постельная сцена в этом фильме была крайне выразительной, и ее потом вырезали: потому что так любить враги, мол, не могут! У них и в жизни потом случился роман: Саввина призналась в одном из интервью. Всю жизнь она его помнила и любила.
Можно привести здесь еще несколько известных фамилий. Но к чему? Что это изменит? Гораздо интереснее обратить внимание на то, что, когда ведущие советские красавицы перестали оказывать сопротивление ухаживанием Владимира Семеновича, он решил, видимо, не ограничивать себя узко региональными рамками — замахнувшись на мировую знаменитость. И, конечно же, добился своего! Неслучайно его многолетний роман с мировой звездой кинематографа, очаровательной Мариной Влади, стал так широко обсуждаем в обществе. Еще бы! Влади была своеобразным секс-символом, как бы теперь сказали. У самого Высоцкого — еще до знакомства с ней, в 1964 году! — была песня, где Марина выступала в качестве некого эталона женского очарования! Вспомним, пусть и шуточное, но все же: «Я платье, — говорит, — взяла у Нади, // Я буду нынче, как Марина Влади…» И дальше: «…Глядь — две жены: ну две Марины Влади!» Подобным символом могла служить в те годы, например, и та же Мэрилин Монро. Только последняя в момент написания песни в отличие от Влади уже два года как не находилась среди живых.
Часто отмечают, что для завсегдатаев богемной Москвы стало совершенно неправдоподобной новостью, что у скромного столичного актера и барда вдруг случился роман с мировой знаменитостью.
Галина Нерпина: Высоцкого я так люблю, что действительно очень многое знаю о нем: смотрела, читала, изучала, расспрашивала его бывших друзей и знакомых. В Марину Влади он влюбился по фильму. И в воспоминаниях Ольги Аросевой я читала, что у Высоцкого с Влади случилась как бы случайная романтическая связь, а потом она уехала обратно во Францию. Это был период, когда что-то такое промелькнуло — и дальше лишь полная неопределенность впереди. А Высоцкий, воодушевленный, бегал по всей Москве и всем радостно рассказывал, что у него роман с Влади! А он в то время не был особенно знаменит: не сыграл еще крупных ролей в кино. Только по голосу, по песням его знали. И вот Аросева вспоминала: сидит Высоцкий, хвастается, что у него с Влади любовь. А это звучало так, как если бы она стала всем рассказывать, что у нее роман с Мастроянни. Никто в это сначала просто не поверил!
А зря не поверили. А когда были вынуждены смириться с очевидным, то некоторые вдруг стали исходить желчной завистью. Еще бы! Можно представить типичную реакцию: «Да кто он такой? Что он о себе возомнил?» Влюбить в себя первую красавицу мирового уровня… Это вам не набившие оскомину «мерседес с кожаными курточками», которыми любили попрекать Высоцкого злопыхатели. От машин и шмоток еще как-то можно было отмахнуться свысока! А тут — что-то совсем для Советского Союза немыслимое! Всемирно известная актриса, объект вожделения миллионов мужчин на всех континентах!..
Валерий Поволяев: Думаю, что Высоцкому жутко завидовали менее удачливые собратья по перу. В том числе и его головокружительному успеху у прекрасной половины человечества. Ну надо же: умудрился, мол, влюбить в себя одну из самых известных мировых красавиц! Хотя считаю, что для того, чтобы завидовать Высоцкому, на мой взгляд, надо было иметь какое-то гипертрофированное чувство восхищения собой: просто гипернарциссизм должен быть какой-то!
Впрочем, нарциссизма (с любыми приставками: «гипер», «супер», «экстра» и так далее) в творческой среде — не занимать! Потому не просто мимолетная связь, а женитьба на звезде мирового кинематографа не позволяла многочисленным коллегам по творческому цеху проигнорировать феноменальный успех Высоцкого у противоположного пола. Думаю, что недоуменное: «Ну чем же он ее взял?!» — было едва ли не самой мягкой реакцией.
Марина Замотина: Один раз, тоже в конце 70-х годов, я видела Высоцкого в Большом зале Центрального дома литераторов, вместе со своей женой-француженкой. На него как-то особо и внимание даже никто не обращал. А вот на Марину Влади глядели во все глаза: многозначительно переглядывались, перешептывались. Но они очень органично смотрелись: красивая такая пара. Она — эффектная, вызывающе красивая, очень яркая. И он, такой — скромный, хрупкий, трогательно ее опекающий…
Иногда говорят, что отношения Высоцкого с Мариной Влади были чем сродни отношениям Пушкина и Натальи Гончаровой. Мол, точно также яркая и эффектная Влади могла давать «скромному советскому актеру» Высоцкому множество поводов для ревности. Хотя бы по количеству банальных восхищенных взглядов и натужных комплиментов со стороны сильной половины человечества. Возможно, в какой-то степени, все так и было.
Но гораздо интереснее то, что многие Высоцкому просто по-мужски завидовали. Поэтому и пытались сравнить его брак с Влади — с браком Есенина и Дункан. Трудно было смириться с тем фактом, что два человека просто нашли друг друга! Гораздо убедительней звучали предположении о некоем имиджевом ходе, для создания яркого информационного повода. Или даже разного рода конспирологические теории…
Станислав Куняев: Есенин, с отчаяния или сдуру, связался с Айседорой Дункан. Маяковский, не найдя себе музы во время зарубежного турне, вернулся к жизни втроем в семействе Бриков. Вознесенский привез из Америки истерию, зашифрованную в словах «Юноны и Авось». А Высоцкий, чтобы не отставать от своих кумиров по мировой антрепризе, нашел для себя Марину Влади…
А раз не понимали, то лишь недоуменно пожимали плечами… И пытались пророчествовать о неизбежном скором завершении этой странной, на их взгляд, связи.
Сергей Сибирцев: Едва ли у Высоцкого к Влади была такая уж великая любовь. Скорее он стремился выделиться из своего окружения, показать свою исключительность. А для Влади — это был своеобразный эпатаж. Этим браком она привлекла французских и мировых журналистов к своей персоне. Заодно эта связь органично смотрелась в контексте ее членства во Французской коммунистической партии. Они подолгу проводили время вдали друг от друга. И, знаю, как минимум Высоцкий находил, в чьих бы объятиях утешиться в отсутствии законной супруги. Даже странно, что они так долго пробыли вместе!
Александр Нотин: С Мариной Влади, насколько я понимаю, у Высоцкого был такой, мягко говоря, очень странный союз, что мог в любую минуту распасться. В любом случае — полноценной семьи он ни с кем так и не создал!
Некоторые личности из ближайшего круга Высоцкого перешли от простого выражения недоумения — непосредственно к «торпедированию» странного, по их мнению, брака. Активно пытаясь расстроить отношения поэта с заморской знаменитостью.
Ирэна Высоцкая: Семен Владимирович, отец Володи, нам с мамой рассказывал, что так называемые «друзья» его сына постоянно стравливали Марину с Вовой. Подсовывали ему разных девок. А потом злорадно звонили Марине: «А твой любимый Володя сейчас с такой-то». Вы понимаете, какая подлянка! Они ведь не то чтобы ревновали к Марине: ревность рождается от любви, а здесь — какая-то лютая черная зависть. И циничный расчет. Им надо было выкачать с Володи всего побольше, а Марина им мешала.
Хотя, конечно, были и те, кто искренне радовался за красивую и талантливую пару. Все-таки не так уж плох и циничен наш мир — если повезет, то попадаются и независтливые, незлобливые люди!
Денис Гринцевич: Актриса Татьяна Васильева рассказывала про свои впечатления о Марине Влади. На съемки фильма «Четвертый», где она снималась вместе с Высоцким, приезжала Марина Влади. Так, вот, при этом замирал, мол, буквально весь «Мосфильм». Высоцкий с Влади — являлись для Васильевой небожителями! Она вспоминает, что все на съемочной площадке смотрели на них, будто зачарованные.
И те, кто долго наблюдал за отношениями звездной пары, не мог не заметить, насколько органично Высоцкий и Влади смотрелись вместе. И насколько тонко чувствовали друг друга.
Александр Чистяков: По воспоминаниям современников, в отношениях Высоцкого и Влади не было никакого мезальянса. Думаю, что, когда он начинал ухаживать за Мариной Влади, то видел перед собой тот юный киношный образ, в который когда-то сильно влюбился. Да и не следует забывать, что мы сейчас видим только внешний, экранный образ. Хотя многие отмечали, что и Высоцкий, и Влади обладали просто мощнейшей харизмой, очень сильной жизненной энергией. И в этом они тоже сошлись. Думаю, что и по своей известности, и по своему мироощущению — они были, в определенной степени, равновеликими.
Не значит, что их отношения были безоблачными. О трудностях брака Высоцкого и Влади, особенно в последние годы, очень много написано. И тут сыграли свою зловещую роль не только алкоголь и наркотики, что так часто упоминают сейчас комментаторы. Но и та самая перманентная влюбчивость Высоцкого, поиск свежих романтических ощущений.
Галина Нерпина: Конечно, история с Оксаной Афанасьевой, последней сердечной привязанностью Высоцкого, Марину Влади очень подкосила. Она и не предполагала, что все это настолько серьезно. Влади даже в книге своей написала, что «была больна от ревности». Но при этом Высоцкий всегда любил Марину. Он говорил: «в моем сердце места всем хватит». В последнее время он уже сильно болел — ему просто необходимо было женское тепло. А с Мариной в этот период у них произошел практически разрыв: она уже устала его вытаскивать. Эти двенадцать лет, хотя и были полны любви, но были для нее изматывающе трудными.
Странно, что никто из экспертов не выделил как-то особо никого из женщин Высоцкого! А он ведь даже женат был три раза. Иногда и Оксану Афанасьеву считают чуть ли не его четвертой женой: мол, собирался с ней обвенчаться в церкви, перед самой своей смертью!
Но нет — не акцентируют внимание на его законных бывших женах: ни на Изе Жуковой (Высоцкой), ни на Людмиле Абрамовой. Марину Влади упоминают чуть чаще, но ненамного. Чаще употребляют выражения «многочисленные избранницы Высоцкого», или «Музы Высоцкого». Не было, видимо, у Высоцкого своей Натальи Гончаровой или Полины Виардо! Может, когда говорил: «… в моем сердце места всем хватит» — он действительно нисколько не лукавил? И любая женщина являлась прежде всего выразительницей Вечной женственности, его лирической музы — которой он верой и правдой служил всю свою недолгую жизнь?
…Иногда гипотетические «многочисленные романы» Высоцкого указывают как нечто разрушающее для личности, чуть ли не в ряду алкоголя и сильнодействующих медицинских препаратов. Мол, мешали все эти романтические интрижки Высоцкому творить! Отвлекали своей суетностью… Как уверяют большинство экспертов — тут не все так просто.
Дмитрий Дарин: Странно слышать некие рассуждения: были или нет женщины злом в судьбе Высоцкого? Что тут обсуждать? Вот если бы его придушила любимая женщина, как Николая Рубцова — тогда можно было бы что-то обсуждать. Вот это — несомненно, зло! А так избранницы Высоцкого были источником вдохновения, возможно — одним из самых важных.
…Конечно, теперь, по прошествии стольких лет, мы можем лишь гадать: а как Высоцкий на самом деле относился к женщинам? Что было от актерства, что — от сиюминутного романтического вдохновения, а что — выражало глубинную сущность Великого поэта? Можно выдвигать любые, самые смелые версии. Но при этом — едва ли они будут исчерпывающими. Можно лишь предполагать, делать какие-то умозаключения на основе рассказов его современников.
Потому, в качестве вишенки на торте в завершение данной главы хочется привести интересный рассказ коллеги Владимира Высоцкого — эксклюзивно для настоящего издания. Конечно, в жанре актерских баек это было уже не раз пересказано во время соответствующих застолий. Но вот так — под запись! — по словам самого Валерия Александровича Иванова-Таганского, надиктовано впервые.
Долго думал — куда вставить эту захватывающую историю. Она же, с одной стороны — взрывной, импульсивный характер Высоцкого характеризует. С другой — его дворовое воспитание, понятие «защиты чести». А с третьей стороны — отношение к дружбе, к товариществу, к некому заединству.
Но, хорошо подумав, решил: это будет наиболее органично смотреться именно в данной главе. Потому что «Высоцкий-рыцарь» — тема гораздо менее раскрытая, чем расхожая «Высоцкий-бабник».
Валерий Иванов-Таганский: Меня всегда покоряло в Высоцком мужское поведение, умение ухаживать за женщинами: длительная осада, если все не удавалось сразу. Но иногда у него случались и стремительные романтические увлечения. Это история приключилась на гастролях театра в Вильнюсе. В этот день я был свободен. Утренние «Десять дней, которые потрясли мир», где мы в очередь были Керенскими, играл Высоцкий. Вдруг в районе одиннадцати мне в номер звонит Любимов. «Валерий, немедленно приезжай в театр, Володя не в форме». Я хватаю такси и на всех парах еду во «Дворец профсоюзов», где шли гастроли Театра на Таганке. Действительно, видно было, по первой сцене, где Керенскому по ходу спектакля приходилось стоять на плечах пантомимиста, что Володю буквально качает. Любимов дал команду, чтобы дальше играл я. Я надел свой костюм и без настроения отыграл оставшиеся сцены.
Ситуационная экспозиция вырисовывается довольно ожидаемая: выпил, мол, Владимир Семенович, по обыкновению. Чуть не сорвал спектакль. В первый раз, что ли? Наберитесь терпения: алкоголь тут совсем ни при чем! Совсем другое мучало Высоцкого!
Валерий Иванов-Таганский: Как отыграл, переоделся, выхожу — смотрю, стоит Володя Высоцкий: глаза воспаленные, красные. Ждет, видимо, меня. Спрашиваю: «Что случилось?» Он в ответ: «Можешь поехать со мной на драку? А то мне одному несподручно, а в паре я хорошо работаю! Я к кому из наших не обращался — все трусят. Помоги!» Видимо, он через много лет вспомнил о нашем спарринге в общежитии на Трифоновке! Говорю: «Конечно…» Подходим к его машине, вижу: уж больно тяжело Володя идет. Помню, у меня в тот момент мелькнула единственная мысль — куда садиться: вперед или назад? Где больше гарантий, что мы доедем и драка состоится? А он как сел — сразу дал газ! Я по дороге спрашиваю: «Куда хоть едем, кого бить будем?» Он мне рассказывает, что с вечера ухаживал за одной девушкой, игравшей на барабане в оркестре гостиницы «Интернационал». Эта прелестница-барабанщица Высоцкому очень понравилась. Позже, когда девушка освободилась, они долго сидели с ней в баре гостиницы, вместе выпивали, а потом, как сказал Володя, пошептались и ушли к нему в номер. А рано утром девушка позвонила Высоцкому в номер и, еле ворочая языком, рассказала, что ее молодой человек, тоже барабанщик, но в другом оркестре, приревновал и избил так, что она теперь в больнице. Володя признался, что с самого утра на нервах и из-за большого возбуждения «добавил» на старые дрожжи. Он гнал машину «за сто» и по ходу рассказывал план наших действий: «Мы едем сейчас в бар «Эрфурт», где работает этот мерзавец, поднявший руку на такую красивую женщину! Я узнал: у них как раз там сейчас идет репетиция!»
Тут важно, что «этого мерзавца» Высоцкий даже и в глаза не видел. Но еще интереснее, что даже и за глаза — непосредственно в сторону Высоцкого ничего не было сказано. Владимир Семенович стремился именно защитить честь своей новой знакомой — случайной, добавим. При этом едва ли он стремился к продолжению с ней романтических отношений: иначе бы стремился сделать то, что задумал, более наглядно — непосредственно для нее. Смотри, мол, Прекрасная Дама — на какой подвиг во имя твое выдвигаюсь!
Но тут — скорее чувство поруганной справедливости. По отношению к некой абстрактной Высшей Женственности, к собирательному образу Лирической музы!
Валерий Иванов-Таганский: Заходим с главного входа. Володя прет, как танк, впереди. Встречает нас литовец, по-русски говорит с акцентом: «Ви к-кудаа? Ссюдаа ннельзяаа!» В ответ Володя хмуро отрезал: «Я — Высоцкий!» Но на нашего визави это не произвело никакого впечатления: «Я нне знаааю, каккой таккой Везоттске!» «У тебя есть деньги?» — спрашивает меня Высоцкий. Я достаю пять рублей, пытаюсь всунуть в лапу незнакомца. Тот отнекивается: нет, мол, нельзя здесь проходить — идите в обход, там есть дверь на сцену. Мы отправляемся в указанное место, идем рядом, молча, настраиваемся «на бой». Оба в черных, тогда модных, кожаных куртках и оба зло сопим в «носокрутки». Обошли здание, входим по винтовой лестнице сзади. Видим, и правда идет репетиция оркестра. Ну и как там было не заметить барабанщика: он у них один был! Я предложил: «Давай я пойду первым, вызову его на разговор…» Но не успел я договорить: Высоцкий буквально проскочил мимо меня, выбежал на пятачок, перед всем оркестром, прокричал что-то очень нелитературное и бросился, буквально ввалился в этот оркестр — напрямик, с кулаками, к этому барабанщику! Оказывается, у него при возбуждении такая черта была — не любил ходить вокруг да около, действовал напрямик, почти напролом! А в тот раз, прыгнув на сцену, за что-то там зацепился и, не удержавшись, упал, повалился прямо «в ноги» оркестра! Ну и, конечно, его тут же разгневанные оркестранты стали мутузить со всех сторон. Причем совсем бессовестно — ногами! Я поспешил на помощь, успел даже крепко заехать барабанщику, который и впрямь пылал гневом…
Ну просто остросюжетный боевик! Думаю, именно такие случаи из жизни Высоцкого нужно было экранизировать.
Валерий Иванов-Таганский: Мне тут же полетели удары со всех сторон: руками, ногами. Я схватил Володю, кое-как нам удалось подняться и убежать по этой винтовой лестнице! А за нами погоня — человек восемь с криками неслись в след. Подбегаем к машине, понимаем, что не успеем сесть, завести, чтобы уехать. Снова готовимся к бою, трезво оценивая свои шансы. И тут прямо к машине Володи подъезжают два такси, из которых выскакивают наши ребята: Хмельницкий, Шаповалов, Дыховичный и Бортник. Тут уж мы разворачиваемся в боевом порядке, а наши преследователи останавливаются — стоят напряженно, зыркают: хоть и зло, но уже несколько трусливо. Дыховичный — он в это время был зятем члена Политбюро ЦК КПСС Полянского — тихо говорит: «Ребята, никакого боя — скандал же будет просто жуткий!» Мы постояли, постояли — сели в машины и уехали…
Думаю, этот рассказ — очень важное свидетельство! Особенно если попытаться ответить на вопрос: использовал ли Владимир Высоцкий тех женщин, кто в него влюблялся — или был настоящим рыцарем, готовым вступиться за честь Прекрасной Дамы, невзирая на возможные крупные неприятности?
Ну, рассуждая логически: он уже от своей новой пассии «все получил». Не неволил — сама согласилась. Какие, мол, к нему претензии? А то что у нее до этого были отношения с другим — так это уже к ней все вопросы.
Но никто же у него отчета не спрашивал, никто «вызовами на дуэль» не докучал. Да и город — чужой: закончатся через пару дней гастроли… И когда еще сюда попадешь?
…Все верно, но только с обывательской, меркантильной стороны. Высоцкий, видимо, не мог не идеализировать свои отношения с прекрасным полом. Вряд ли ему была нужна «дежурная партнерша», чисто в физическом плане. А вот новое воплощение Музы — другое дело! И тогда он вступался — не за конкретную гражданку, а, можно сказать, за лирическую героиню! За честь Прекрасной Дамы, за олицетворение Вечной Женственности, за воплощение Небесной Музы, если хотите! А за свою Музу, как знаем, Высоцкий ожесточенно бился с окружающим косным миром всю свою жизнь…
Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,
Мне есть чем оправдаться перед Ним…
Не скрою, на основе бесед с моими экспертами, личность и творчество Владимира Высоцкого вырисовывались довольно противоречивыми. Слишком уж много было высказано разных версий, которые зачастую так трудно привести к единому знаменателю. Но в целом все же удавалось достичь некого консенсуса. Как говорится, «плюс-минус».
Но когда речь заходила о духовных воззрениях Владимира Высоцкого — тут возникал самый большой разброс мнений. Просто концептуальная синусоида какая-то: кто вверх ее задирает, а кто — упрямо вниз.
Поэтому начнем по порядку. Прежде всего следует отметить те суждения, где Высоцкого чуть ли не откровенно демонизируют. Такие тоже есть.
Сергей Сибирцев: На мой взгляд, популярность Высоцкого — закономерный итог договора с определенными мистическими силами. Ведь он оказывал на людей совершенно гипнотическое действие — как удав на кролика, — умел завораживать женщин! Они бросали все — своих женихов, мужей — и готовы были идти за Высоцким, куда он скажет. Отсюда же и массовая истерия его почитателей. Как не вспомнить подобный психоз во времена Паганини: ведь очень похоже! А помните, что современники говорили о маэстро Паганини? Вот откуда эти губительные алкогольные и опиумные возлияния! А если вспомнить о том, что церковь актеров, как и самоубийц, вообще не отпевала и не дозволяла хоронить на освященной земле — так вообще все становится на свои места!
Если убрать все эти экивоки про «демонизм», то в сухом остатке получим прямое сравнение с Никколо Паганини, про которого утверждали, что тот натурально «продал душу дьяволу» — ни больше, ни меньше! Ну да: на поверхностный, беглый взгляд — все очень похоже. Вспомним: начало XIX века… Но при этом феерические гастроли по всей Европе: концерты (причем — именно сольные!), где он исполнял собственные сочинения. Везде он востребован, везде его с нетерпением ждут! А «до кучи» — толпы фанатичных обожателей и массовый психоз. Ко всему — обилие экзальтированных любовниц, готовых на все ради своего маэстро. И даже алкоголь и опиаты — как закономерный итог. Читаем в источниках:
Однако же, к моему удивлению, господин Сибирцев далеко не единственный, кто так считает. Иногда цитируются отдельные фразы из песен Высоцкого, зачастую — вырванные из контекста. Например:
Итак, давайте разбираться. Попробуем сначала найти следы этого самого «демонического» в жизни и творчестве Владимира Семеновича Высоцкого…
Большинство экспертов предлагают не выдергивать отдельные слова или фразы из общего контекста песни или стихотворения. А также следовать библейскому принципу: «По плодам их — узнаете их!»
Александр Нотин: Я сам, как человек верующий, понимаю, что все обвинения Высоцкого чуть ли не в сатанизме, в поклонении каким-то темным силам, основанные на некоторых выхваченных из контекста выдержках, — абсолютно голословны. Например, строка: «Церковники хлебальники разинули». Дело в том, что надо различать священников и попов. Потому что и в церкви есть случайные люди. Извините, но из двенадцати апостолов Христа один был Иуда Искариот, который его предал. Хотя сам Господь их отбирал. Христос этим хотел, может быть, нам показать, насколько мы несовершенны. Конечно, Высоцкий был невероятно противоречивой, многогранной личностью. Но я ничего не вижу в нем сатанинского!
Денис Гринцевич: Высоцкий не раз в своих песнях касался духовной темы. Достаточно вспомнить хотя бы две самые известные из них, где эта тема упомянута: «Я не люблю насилье и бессилье, // Вот только жаль распятого Христа!» и «Купола в России кроют медным золотом, // Чтобы чаще Господь замечал». Написать и публично спеть такие строчки в эпоху советского государственного атеизма — было очень смелым поступком! При этом «Купола» в Советском Союзе даже были изданы на одной из прижизненных пластинок-миньонов Высоцкого!
Действительно, в стране, где официальной идеологией являлся атеизм, подобная философская лирика грозила их автору большими проблемами! А уж песня «про купола» — и вовсе стала в советской атеистической реальности неким духовным откровением!
Алексей Певчев: То, что Высоцкий был человеком высокой духовности — бесспорно. Вспомните его: «Купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал!» Уверен, что для очищения духа, для проповеди высокой морали — Высоцкий сделал куда больше, чем те, кто называет его безбожником! Понимание им высоких истин, в том числе и религиозных постулатов, которые он выражал в своих песнях — куда важнее, чем пустопорожние слова многих попсовых моралистов. Думаю, что духовность — это то, чем ты отвечаешь перед собой и перед Небом. Я знаю священников и действительно духовных людей, кто отдает дань гению Высоцкого.
Мнение священников в данном вопросе — действительно будет крайне важным и интересным. Особенно тех, кто глубоко знаком с творчеством Высоцкого.
Актриса Лариса Лужина дала мне почитать на время книгу действующего священника Павла Гумерова. Там Высоцкий предстает в неожиданном, совершенно «благостном» образе. «Ну, это частная позиция!» — может возразить читатель… И будет в некоторой степени прав. Потому что на книге стоят выходные данные обычного частного издательства. А сейчас — что, мол, только не издают: кто во что горазд! Убрали же необходимость лицензирования издательской деятельности!
Но вот передо мной лежит книга действующего протоиерея Михаила Ходанова, «Владимир Высоцкий. «Мне есть что спеть перед Всевышним…»». Так вот — на этой книге уже стоит: «Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви». То есть данное издание может продаваться в книжных лавках, на территории храмов. А изложенное в ней — уже может восприниматься как официальная позиция РПЦ.
Интервью у отца Михаила мне довелось взять прямо в служебных помещениях храма, непосредственно перед церковной службой.
Михаил Ходанов: Сейчас Высоцкого порой очень критикуют в духовном плане, называя чуть ли не оголтелым грешником. Согласен, он падал, был нецерковным человеком. Тогда сразу вопрос: а кем были все эти академики, что его обличают, когда была советская власть? Чего они так шкалу завышают, планочку-то задирают? Не надо! Нужно отдавать себе отчет, что Высоцкий был нецерковный человек — он был советский человек! Лишенный возможности духовного прозрения — поэтому и действовал как бы в сумерках: наобум, интуитивно, спонтанно. В сердце каждого есть тяга к Богу, ощущение божественного присутствия. А у поэтов — они же особенно тонко чувствующие люди! — это особенно развито. И в этом смысле Высоцкий — действительно феномен, с поразительным духовным чутьем и интуицией. Это — великий человек!
Ну, обо всем по порядку. Хочется чуть вернуться, куда-то в преддверие интервью. Чтобы понять: почему же я решил во что бы то ни стало встретиться с отцом Михаилом, чтобы поговорить о великом барде?
Денис Гринцевич: К личности Высоцкого неравнодушны многие представители духовенства. У меня есть очень хороший друг, православный священник Михаил Ходанов — довольно давно, помимо служения Богу, занимающийся осмыслением православного аспекта в творчестве Высоцкого и вообще его отношения к религии.
Важно отметить, что протоиерей Михаил Ходанов не просто «умозрительно изучает» творческое наследие Высоцкого. Приведу важное, на мой взгляд, представление, данное из третьих уст. Сам батюшка Михаил, как человек по сану «в миру смиренный», мягко, но настойчиво отказывался беседовать о себе. Мол, разговор о Высоцком — ну так и давайте о нем!
Денис Гринцевич: Отец Михаил исполняет со сцены песни Высоцкого. И делает он это очень хорошо: выглядит это весьма достойно! Я познакомился с ним в Польше, на одном из Кошалинских фестивалей: у всех, кто был в зрительном зале, создалось впечатление, будто мы присутствуем на концерте самого Высоцкого. Хотя отец Михаил отнюдь не подражает ему. Но, так же, как и Высоцкий, обладая от природы голосом с небольшой хрипотцой — он, не меняя музыкальную стилистику песен, просто слегка привносит в них немножечко своей эмоциональной исполнительской интонации, а в промежутках между ними по-доброму беседует с публикой, рассказывая ей о своем отношении к Высоцкому.
Что сразу хочется отметить, что во время интервью священник Михаил Ходанов очень часто ссылался на Священное Писание. Чтобы не выхолащивать теологическую значимость беглым изложением, я решил не давать эти ссылки здесь: отсылаю читателя непосредственно к книге отца Михаила.
Михаил Ходанов: Истина, добро, красота, любовь — Высоцкий работал в этих направлениях, и они дали ему неслыханную популярность. Высоцкий не может пройти мимо темы Бога и дьявола, жизни и смерти, любви и ненависти. Это где-то десять-пятнадцать основных, глобальных тем, которые всегда волновали человечество. Никогда настоящий поэт атеистом не был!
Эта мысль встречается в разных вариациях у многих. Не один и не два моих респондента предлагали прежде всего разобраться: что считал идеалами в своих песнях Высоцкий, к чему призывал, какие чувства будил в человеческой душе. А не начинать в сотый раз нервно муссировать тему зависимости от алкоголя или обсуждать отдельные фразы, (чаще всего — ироничные), сказанные от имени очередного лирического героя его песен.
Сергей Нырков: Высоцкий классичен по своей душе, по своему способу выражения. Это некая божественная субстанция, то есть это, по большому счету — молитва. Говорят, что Высоцкий был неверующим. Да нет, он был верующий, потому что создавал своим творчеством гармонию. И через нее — стремился к Богу.
Данное «стремление» не могло остаться без Высшего ответа. Поэтому-то Высоцкий и стал неким проводником в мир Божественной гармонии. Во всяком случае, так думают многие из опрошенных.
Александр Нотин: Через Высоцкого, я думаю, Господь, как через провод какой-то обнаженный, нашел способ коснуться многих душ человеческих. Задача поэта такой величины, такого значения — совершить над душами некое Божье воздействие. Это же не что-то такое «его личное» было! Через него просто изливалось то, что шло откуда-то свыше. Это и называется — откровение или озарение. Открытие — это когда что-то открывается, а озарение — когда что-то озаряет человеческую душу. Высоцкий именно изливал. Очень много примеров, когда он буквально за несколько минут мог написать совершенно гениальное произведение.
Про «выразителя высших миров», пусть даже и неосознанного (или — не до конца осознанного), упоминают часто.
Анатолий Сивушов: Все, что делается нарочито, с какой-то сугубо меркантильной целью — не работает! Невозможно потрафить всем. Нельзя искусственно сделать то, что потом будет длиться годами и десятилетиями — как это произошло с песнями Высоцкого. Это явно что-то из области нечеловеческого, из области неких Высших сфер.
Многих Великих поэтов их обожатели стремились объявить чуть ли не святыми. Как минимум — подвижниками на духовном пути. Мол, стихи — та же сокровенная молитва!
Валерий Иванов-Таганский: Надо не забывать, что сочинение стихов и их исполнение — гораздо ближе к богослужению, чем обычно полагают. Не случайно последними строками последнего стихотворения Высоцкого были: «Мне есть, что спеть перед Всевышним, мне есть, чем оправдаться перед ним». В апостольском зачале оправдываются только верою во Христа, а не делами закона».
Отсюда всего один шаг — если и не к канонизации (все-таки это дело очень непростое!), но к признанию особой высшей миссии. Опять-таки: «по плодам их…»
Александр Цуркан: Многие, кто хорошо знал Высоцкого, потом признавались, что они столкнулись с такой душой и личностью, таким посланцем от Бога, который буквально являлся чуть ли не апостолом. Это мое мнение: Владимир Семенович — являл себя в СССР как настоящий апостол! Потому что все его песни, в конечном счете, говорят только об одном: пытайтесь соблюдать Господни заповеди! Не предавайте, не трусьте, не лгите, не отступайте, а спасайте и защищайте. Даже в его «блатном» цикле говорится прежде всего о понятиях справедливости, и свободы.
Конечно, не все согласны с тем, что Высоцкого следует воспринимать как апостола, посланника из божественного мира. Хотя и принижать его духовную миссию не стоит!
Александр Нотин: Высоцкий, конечно, ни в коей мере не относится к числу праведников ни посвоей жизни, ни по своим взглядам и убеждениям. Но при этом, я жил в те же самые годы, что и он, — и, увы, не сделал в духовном плане даже малой доли того, что успел сделать Высоцкий! В то время как он все-таки настойчиво искал Бога, создавал песни, поднимающие высокие нравственные вопросы, — я даже ничего и не искал. Жил просто, как заурядный бытовой неверующий, и хорошо, что обстоятельства жизни мне помогли эту ситуацию изменить — опять-таки, с помощью Божьей!
Приравнивать Высоцкого к праведникам — это, пожалуй, действительно «несколько смело». Но многие отмечают, что он являлся неким «проводником»: избранником на особую миссию. И миссия эта была однозначно светлой!
Александр Нотин: Многие песни Высоцкого — это излияние Высших миров! Уверен, что душа Высоцкого была избрана Богом — для своего времени и места. Если хотите, Высоцкий — это апостол советских времен. Но, с другой стороны, ни в коем случае нельзя придавать ему самому как личности ничего божественного! И тем более возлагать на него бремена неудобоносимые, то есть заявлять, что он — пророк или святой. Безусловно, святым он не был, никоим образом. Его духовная роль — была совершенно в другом: в том, чтобы пробудить спящие души.
Роль гениальной личности, в том числе и поэтов как неких глашатаев, «пробуждающих от спячки» — эмоциональной ли, политической ли, духовной ли, не суть важно, — описана в мировой истории очень подробно. Тот же Маяковский, «агитатор горлан-главарь», будил серые мещанские души к вожделенной им Мировой Революции. Другие поэты — не исключение. Как минимум — все они призывали к неким высоким реалиям, к воспитанию чувств и души.
Николай Бурляев: Когда я сейчас думаю о Владимире Высоцком, то вспоминаю строчку Марины Цветаевой: «одна — из всех — за всех — противу всех». Это как раз очень к Высоцкому подходит. Также, впрочем, как и к Лермонтову, и к Есенину, и к Тарковскому — к тем пророкам, которые грудью прорубают вековую тьму, обступившую человека. Эти пророки зажигают свое сердце, как факел. И идут бесстрашно вперед, жертвуя собой.
А ведь кроме непосредственно «будильника», творчеству Владимира Высоцкого приписывают и много других благородных функций!
Григорий Потоцкий: Философ Николай Бердяев как-то написал, что русский народ пережует коммунизм, выплюнет — и не заметит даже! Так вот, Высоцкий — это воплощенный иммунитет русского народа. В своем творчестве Высоцкий вышел на понятия «доброта», «благодарность», «честь», «достоинство» — и создал на этой базе свои песни: о человечности, о красоте человеческого духа.
Это — к вопросу «чести и совести нашей эпохи», столь любимого политического тезиса при жизни Владимира Семеновича. А есть еще мнения относительно его роли в предельно честном отображении тогдашнего общества, в отличие, скажем, от официальных историков того времени.
Михаил Ходанов: Высоцкий очень точно отобразил душу своих современников, которые подверглись атеистическому, богоборческому «красному колесу». Тогда же жили в условиях духовного вакуума. Может быть, даже не все это замечали, но понимали, что жизнь без Бога — это тупиковая жизнь. Лучшие произведения Владимира Высоцкого, которые дали ему настоящую популярность, которые давали пользу людям, были, несомненно, от Бога. Потому что у него был дар любви, дар творчества. И пусть хулители Высоцкого не злобствуют — пусть любят больше: как он, например. И не забывают, что тот, кто любит людей, открыт для всяких стрел и подвергается критике и хуле гораздо больше, чем другие.
На этих убедительных словах можно было бы и поставить в этой главе точку… Но тогда все получится «в общих чертах», слишком схематично. Думаю, есть смысл поподробнее остановиться на отдельных тезисах. И на отдельных строчках из песен, где упоминаются духовные реалии.
Прежде всего — опять слово уже знакомому нам священнику. Думаю, к его мнению есть смысл прислушаться особо внимательно!
Михаил Ходанов: Высоцкий был не церковным человеком, но ищущим Бога и нашедшим его во Христе. Его песни, творчество, как таковое, представляет собой стадии духовного развития человека — даже каких-то отклонений, отступлений, болезней роста.
Впрочем, относительно «поисков Бога» иногда выражается и определенный скепсис. Мол, не нужно поэту приписывать некие «напряженные духовные поиски». Не до того ему было: всегда находил, чем заняться.
Сергей Казначеев: Во что верил Владимир Высоцкий? Интересный вопрос, не правда ли? Стоит задать его, как будто что-то толкает тебя в бок: ни во что, мол, он не верил. Ну как ни во что? В себя верил, в любовь верил, в дружбу верил, в «пути-дороги» верил! Впрочем, в «выпить-закусить» в хорошей компании — тоже верил. Но вот насчет религии — думаю, у него как-то не очень сложилось. Самотека в Москве — это же скрещение разных конфессий. Тут и православные храмы, и соборная мечеть, и синагога — все рядом. Только выбирай! Но Высоцкий так и не выбрал: может, просто не успел. Поиздевался над реинкарнацией — в песне «О переселении душ», — хотя и беззлобно. Но саму идею «метемпсихоза» выразил при этом крайне поверхностно. Думаю, что и сведения о христианстве он имел довольно общие. Оно так и осталось для него — terra incognita. Например, в церкви у него — «дьяки курят ладан». Где он там дьяков — письмоводителей, секретарей канцелярии — выискал? Хотел, видимо, сказать: «диаконы», а вышло — то, что вышло! Проживи он еще с десяток лет, пришлось бы, скорее всего, определяться с отношением к вере! Но, увы, не довелось…
Вот и известный литератор, пишущий на духовные темы, также находит определенные «нестыковки» с точки зрения христианской традиции.
Владимир Крупин: Вряд ли Высоцкий был воцерковленным человеком. Ну, как так можно было написать: «В гости к Богу не бывает опозданий!» Как раз к Богу-то и бывают опоздания, сплошь и рядом! Можно жизнь прожить и к Богу так и не успеть, а провалиться в тартарары. Конечно, творчество Высоцкого ни в коей мере не религиозное явление, а чисто социальное. Это было во многом площадное искусство: раскованное и свободное».
Какие еще вопросы предъявляют тем, кто говорит о высокой духовной миссии Высоцкого? Один из самых распространенных — обвинение в «лицедействе». Мол, как против этого попрешь?
Станислав Куняев: Ну не даром же в Средние века — и в Европе, и в России — актеров хоронили за пределами церковных погостов. Люди церкви знали о них нечто такое, о чем, видимо, не принято говорить…
Тут, думаю, вовсе не случайно эксперт уточнил важную вещь: «в Средние века». Потому как очень много воды утекло с тех пор. Соответственно и официальная позиция церкви претерпела изменения.
Михаил Ходанов: По поводу «лицедейства» Высоцкого, на чем часто спекулируют те, кто хочет выставить Высоцкого в черном свете. Древняя церковь в лице своих апологетов обличала театр Рима, потому что он был просто ужасен. Там не было никаких художественных сцен, постановок на уровне «Вишневого сада» Чехова. Там были ряженые мужики, одетые в женскую одежду. Они вопили непристойности, чуть ли не показывали свои гениталии. Это было отвратительное в целом зрелище. Неслучайно подобный «театр» выполнял роль своеобразных клоунов, что заполняют время между боями гладиаторов. Народ, римский плебс, был охоч до разного рода непотребных зрелищ — хотелось им, порой, посмотреть на такое. Именно такой театр и осуждала Церковь, такого рода лицедейство: актеры там надевали маски, кривлялись, орали, губили образ Божий. Театр ХХ века — совсем другой. Лицедейство как проблема осталось — все актеры это признают. Но там главный акцент сместился на психологическую игру. Люди, что выбирают для себя театральную стезю, сегодня отдают себе отчет в том, что они делают. Поэтому сейчас и нет запрета на отпевание актеров, их хоронят на освященной земле. Это — другое понятие актерства. Оно очень утончилось. Действительно, при отсутствии церкви — театры, в лучшей своей части, всегда пытались дать людям ответы на вопросы вечного порядка. Хотя, увы, в последние годы некоторые театральные режиссеры и их труппы не очень-то и пытаются. Сейчас модернистское искусство порой как раз и возвращается на уровень Древнего Рима: нужники на сцене, голые люди, совокупления. И что?..
К Театру на Таганке, где «лицедействовал» Высоцкий, последние фразы не имеют никакого отношения. Там как раз всегда ставили только высокохудожественные произведения, в основном — мировую классику. Спектакли с участием Высоцкого, не будили «дремавшие темные стороны души», а наоборот — обращались к ее светлой стороне.
Николай Бурляев: Отношение к актерскому творчеству действительно изменилось. Церковь уже не отрицает сам факт актерского служения. И в церковной доктрине прописано, что Церковь принимает то творчество, которое устремляет душу ввысь: служение Богу через актерское, режиссерское, поэтическое творчество. Все, что возносит человека в мыслях к Господу Богу, а не увлекает в преисподнюю. Поэтому Церковь принимает тех актеров, которые творят во славу Божию — а такие актеры есть! Когда я проводил в Минске один из своих театральных форумов, то сделал конференцию и специально провокационно озаглавил ее: «А богоугодное ли дело — театр?» И мы тогда получили ответ: через спектакль «Оскар и Розовая Дама. Четырнадцать писем к Богу», где блестяще играла Алиса Фрейндлих. В спектакле рассказывается о письмах безнадежно больного мальчика, которые он пишет к Господу Богу.
Так что, «большинством голосов» на данных страницах придется склониться к тому, что обвинения в «лицедействе» Высоцкого — хоть и имеют место быть! — не могут охарактеризовать его личность именно по отношению к религии. Огульное, скопом, обвинение представителей целой профессии — едва ли может выглядеть убедительным.
Другое дело, что Высоцкого при этом обвиняют еще и в атеизме — и тут уже несколько иной вопрос. Все-таки — это уже индивидуальный выбор человека!
Николай Бурляев: Считаю, что обвинять Высоцкого в «лицедействе» — это просто глупо! Так же, как довольно глупо обвинять его и в атеизме. У нас был практически один круг общения, одни и те же друзья: Андрей Тарковский, Андрей Кончаловский, Всеволод Абдулов, Белла Ахмадулина… Думаю, что нас всех в то время можно было назвать атеистами: мы все были тогда далеки от Церкви! Например, мы с Тарковским никогда о Боге не говорили. Но Тарковский начал говорить о Церкви, о Христе в своем фильме «Андрей Рублев», сам делая шаги к Богу.
…Как это ни странно, но действующий священник — видимо, предвосхищая возможные вопросы — сам подробно разобрал все строчки Высоцкого, где его можно обвинить и в атеизме, и в нигилизме… Да и вообще в нелестном отношении к духовным вещам.
Как тут не поверить в особый «дар предвидения»! Все мои заготовленные на бумажке цитаты «со спорными местами» из песен Владимира Семеновича — оказались просто не нужны. Батюшка Михаил назвал их всех: как оказалось, их не так и много уж имеется! А также назвал и другие, которые я, готовясь к интервью, не нашел.
Михаил Ходанов: Поначалу, когда Высоцкий еще учился во МХАТе, он был по форме бытовым атеистом, каковыми были тогда очень многие. В чем это выражается? Вот, пожалуйста, песня «Марш космический негодяев»:
Это был дух времени. Потому что были еще отголоски 50–60-х годов: целина, героизм, какие-то новые веяния — мы все, мол, сами сможем! Война выиграна, будем строить социализм — боженька сидит где-то там, на облачке, а мы здесь, на земле, делаем важные дела. Тогда вообще к Богу отношение было такое сатирическое и несерьезное!
Думаю, нет смысла приводить все выдержки из стихов Высоцкого, с комментариями Отца Михаила. Очень уж объемный анализ: формат издания не позволяет привести все высказывания. Думаю, достаточно обозначить сам подход. И он действительно верный — можно сказать, является классическим в литературоведении: «Нельзя смешивать лирического героя, от имени которого ведется повествование, и самого автора».
Михаил Ходанов: Важно, от имени кого исполняется песня. Например, «Баллада о маленьком человеке» из фильма «Бегство мистера Мак-Кинли». Начинается она так:
Но это же явно не Высоцкий такое говорит! Это говорит именно персонаж — серый западный человек, стиснутый в раковине своего потребительского эго. Думаю, Высоцкому очень хорошо удалось передать психологию этого меркантильного клерка, мечтающего о некоем «земном рае». Очень хорошие баллады, глубокие!
Ярлык «атеизм» во времена СССР можно было присвоить подавляющему числу советских граждан. Верующих, воцерковленных людей было ничтожно мало.
Ирэна Высоцкая: Помню, со мной училась девочка из церковной семьи: так ее травили с первого по четвертый класс! Ее не пускали никуда, а учителя говорили, что, мол, «нехорошо-то как»! В школе мы все атеисты были — нас так воспитывали. Поэтому и Владимир тут, конечно, не исключение.
Не обошла чаша сия и деятелей культуры. Так уж сложилось, что те из них, кто активно демонстрировал свою религиозность — стараниями парткомитетов, худсоветов, силовых структур, а то и даже психиатров, — были оттеснены от возможности что-либо определять в культурной жизни страны. Поэтому и все симпатии к вере и к церкви у людей искусства были больше тайными, публично не демонстрируемыми.
Николай Бурляев: Не случайно отношения Тарковского и Высоцкого были такие, что Андрей пробовал Володю на главные роли, с азартом пел его песни. Душа Андрея Тарковского принимала эти песни. Даже если посмотреть на «озорные» песни Высоцкого — видим, что в них нет пошлости! Нельзя ни Тарковскому того времени, ни Высоцкому — предъявлять обвинения в атеизме! Это абсолютно несостоятельное обвинение: все нужно мерить, как говорил Иван Ильин, мерою Христа. А если мы будем измерять именно этой мерой творчество Тарковского, Высоцкого, то увидим, что непосредственно против христианства там нет ничего! Напротив, есть устремление из этого мрака, который обступал тогда, в атеистическое время, любого деятеля культуры. У них был прорыв, пусть больше неосознанный, к Господу Богу: к чему-то светлому и доброму — к утверждению честности, правды, подвига, самопожертвования, России.
Но если словом «атеизм» в случае с Высоцким нельзя объяснить практически ничего, то с помощью слов «скепсис» или «недоверие» — можно уже попытаться понять многое. Например, отец Михаил подробно рассмотрел причины, по которым Высоцкий мог «несколько осторожно» (даже порой — скептически!) относиться к церкви. Правда все они относятся больше к ассоциативному ряду, который, в силу разных причин, мог возникнуть у Высоцкого.
Михаил Ходанов: Не забывайте, что, когда он влюбился в Марину Влади, он раз сто, наверное, просмотрел фильм «Колдунья» по мотивам повети Куприна. Там верующие люди представлены в отвратительном виде. Верующие тетки мучают эту красивую девушку — героиню, что играет Марина Влади, — истязают ее. А там даже чисто внешне эти женщины из фильма — очень похожи на некоторых наших, приходских. Этот фильм, думаю, сыграл какую-то свою роль. И хочу особо отметить, что и Марина Влади ведь была атеисткой. Известны свидетельства, когда она говорила Высоцкому, при попытке того затронуть тему Бога: «Володя, ну что ты, в самом деле? Ну, в конце концов, не надо об этом!» Она же была даже членом французской компартии!
Этот пример — из мирового кинематографа. А следующий — из отечественного театрального искусства. Здесь уже Высоцкий — на сцене, а не в зрительном зале.
Михаил Ходанов: Посмотрите, Высоцкий играет Хлопушу в «Пугачеве», изучает этот период, читает Пушкина, Карамзина — все про тот исторический период. И Высоцкому очень импонирует Пугачев, так же, как Шукшину импонировал Разин. Народные люди, вожди, буйные головушки. А главное — за правду, за простой народ, против жестокого общественного строя, против царизма. Царизм, думаю, у Высоцкого напрямую ассоциировался с советской властью. Ему не нравилось, что казнили Пугачева, нарушили заповедь «не убий». А главное, что эту лютую казнь священники благословили, церковь. Поэтому, думаю, и появилась у него потом строчка: «…нет, и в церкви все не так…»
…Иногда задают вопрос: а был ли Высоцкий суеверен? В том смысле, что верил в хорошие и злые приметы, в некое проведение, в удачу… Мог ли считать, что ему помогают некие абстрактные «высшие силы», что не обязательно должны располагаться в лоне традиционной религии?
С одной стороны, часто уверяют, что все актеры суеверны: боятся провала, верят в разного рода суеверия. Например, считают за счастье найти гвоздь на сцене (всегда, мол, теперь будут востребованы). Худшая примета — уронить текст пьесы во время репетиции. Хотя если сразу же сесть на упавшие листы, то негативное действие приметы, якобы, нейтрализуется. А еще нужно в гримерку заходить левой ногой, а на сцену — правой.
Ой, там много чего — даже не вижу смысла перечислять. Наверное, актер Высоцкий (как минимум, из некой цеховой солидарности!) не мог не следовать хотя бы некоторым подобным «языческим условностям». Хотя бы для того, чтобы не навлечь на себя гнев коллег, более «мистично настроенных».
Хотя и у него самого были случаи, которые иначе, чем неким мистическим провидением, объяснить было трудно. Об одном из них рассказывает непосредственный свидетель случившегося.
Валерий Иванов-Таганский: Я был свидетелем случая, когда Высоцкий был буквально в шаге от смерти! Это случилось во время репетиций «Гамлета». В этот день мы репетировали сцену «похороны Офелии». Гроб Офелии выносили слева, если смотреть из зала. Справа, за кулисами, готовясь выбежать на истерику Лаэрта, находился Высоцкий. Непосредственно у гроба находились король Клавдий — Вениамин Смехов — и Лаэрт, которого играл я. За королем шла королева — Алла Демидова. Началась музыкальная тема композитора Буцко, похоронная процессия двинулась вперед, и вдруг алюминиевый круг, державший под куполом сцены занавес, валится левой частью в сторону актеров, несущих гроб, а потом срывается в другую сторону и со страшным грохотом плашмя падает на сцену. И в этой гробовой тишине раздается голос Любимова: «Кого убило?» В этот день — всем повезло! Особенно Высоцкому: если бы он свой выход не задержал на секунду — железный круг как раз накрыл бы его с головой. После происшествия Володя тотчас сел в машину и, не говоря ни с кем, уехал с репетиции.
Могут возразить: мол, подобный случай можно объяснить обычным везением, совпадением, особым стечением обстоятельств и так далее. Пусть так… Но у Высоцкого, по воспоминанию современников, были и более яркие переживания. Которые уж точно связаны с некими мистическими феноменами!
Александр Нотин: Мой близкий друг и наставник, Виктор Николаевич Тростников рассказывал одну историю, что ему поведал сам Высоцкий, которого он хорошо знал. Тростников был математиком и работал в Академии наук. Так вот, с его слов, перед написанием своих «Коней привередливых» — этой проникающей, пронзительной, буквально рвущей душу песни о пограничном состоянии человеческой души, когда она «несется по краю над пропастью», да еще и на почти обезумевших конях — Высоцкий побывал в состоянии клинической смерти. Отсюда и этот «гибельный восторг», что упоминается в песне. Так вот Высоцкий рассказывал Тростникову, что идея данной песни ему пришла буквально «на том свете». И что он просто не может передать то состояние словами: на человеческом языке таких слов просто, мол, не существует. И поэтому он выразил это песней: вот это жуткое, потрясающее, ни с чем не сравнимое состояние. Состояние безумия, полета, вот этого «гибельного восторга» и одновременно — отчаяния. Все эти переживания он постарался вложить в эту песню.
Не удивительно, что у Высоцкого появился интерес ко всем учениям и течениям, описывающих разного рода «пограничные состояния сознания».
Илья Рубинштейн: Определенный интерес у Высоцкого ко всякой там «парапсихологии» имелся. Например, известно, что в конце жизни его настоятельно хотели привести к целительнице Джуне — он даже дал свое согласие. Он же любил фантастику, читал литературу о йогах, о неких «психических сверхвозможностях» человека — тогда, думаю, все через это прошли! Тот же фильм «Индийские йоги. Кто они?» буквально произвел фурор в среде московской интеллигенции.
Насколько Высоцкий серьезно увлекся всеми этими «экстрасенсориками»? Теперь уже трудно сказать. Но есть свидетельства, что к тому же методу Джуны (или чему-то похожему) он относился с определенным доверием. Во всяком случае — какое-то время…
Хотел эту часть интервью привести в главе, где рассказывается, каким хорошим и преданным другом был Высоцкий. Или в том месте, где повествуется о покровительстве, которое оказывали Высоцкому высокопоставленные «силовики». Но решил, что здесь этот рассказ будет даже интереснее смотреться для читателя.
Илья Рубинштейн: Когда Давид Карапетян был еще женат на своей французской жене Мишель, у него уже случился бурный роман на стороне — со своей будущей женой. Давид, никому ничего не говоря, уехал из дома к своей новой женщине… и пропал на три дня! На исходе третьих суток Мишель позвонила Высоцкому: «Володя, я не знаю даже, что и подумать — Давид пропал!» Высоцкий через своих знакомых с «большими» погонами тогда поставил на ноги всю милицию — не нашли! Он тогда приехал к Мишель, стал ее успокаивать. Сказал: «Сейчас я поеду к Крылову, заместителю министра МВД. Не волнуйся — найдем Давида!» И тут открывается входная дверь — возвращается Карапетян. Молча проходит в свою комнату, садится на стул и обхватывает голову руками. Мишель в этой ситуации так и не смогла проронить ни слова, а Высоцкий зашел в комнату к Давиду и спросил: «Ты где был? Тебя уже три дня ищет вся московская милиция!» В ответ получил только односложное: «Я не знаю, что сказать! Я сейчас не знаю, что мне делать!» И остался сидеть, не меняя позы. Это был конец шестидесятых годов — многие тогда увлекались модной йогой, всякими разными «биополями», экстрасенсорикой. Видимо, модное поветрие зацепило и Владимира Семеновича. Со слов самого Карапетяна: «Меньше всего в тот момент мне хотелось услышать какие-либо слова. И Высоцкий просто встал передо мной и целый час водил руками, делая какие-то пассы у меня над головой! И ничего не говорил, ни о чем не спрашивал. А потом он меня поцеловал в макушку, и, так ни слова и не сказав, ушел. Вот что значит настоящий друг!»
Повторюсь: интересен момент про милицейское начальство, про настоящую дружбу… Но тут более «загадочным» выглядит другое: видимо Высоцкий все же верил в то, что все эти «структурирования биополей» реально «работают» и помогают! Иначе, стал бы он осуществлять эти пассы битый час?! Ну, поводил бы пяток минут, как бы «отмечаясь в участии». А тут…
Впрочем, каждый сам может сделать для себя необходимые выводы!
Разговор о духовных воззрениях Высоцкого — непростой, сразу признаюсь. Сторонники той или иной теории всегда могут привести те или иные доводы, или версии. Ряд которых, станут выражать уже некую «мифологическую» сторону вопроса.
Со своей стороны — хочется привести небольшое «журналистское расследование», если уместно так выразится. Возможно, оно поможет определиться: что из биографии Высоцкого является неким мифом, сложенным впоследствии.
Но сначала — дадим слово одной стороне…
Михаил Ходанов: У Высоцкого был друг, переводчик — Давид Карапетян. Он был сыном предсовмина Армении. Как-то в 70-м году они вместе поехали в Армению. Об этом есть свидетельства и Марины Влади, и Людмилы Абрамовой. Я с последней общался на эту тему. Она сказала, что Высоцкий, как приехал, уверял, что крестился. Она даже подарила ему фамильный нательный крест. Про крещение Высоцкого говорил и Валерий Золотухин. По свидетельствам, он сказал об этом своей бывшей жене. Она сама была верующая, поэтому он ей и сказал. Золотухин и сам был неравнодушен к вере. Но больше никому не говорил: это же было опасно в то время. Это была определенная «подстава» Любимову, «подстава» родному отцу-офицеру. Возможно, на кого-то другого могли бы и сквозь пальцы посмотреть. Но тут: жена состоит во французской компартии, он сам — актер всемирно известный, популярный в народе бард, еще и оппозиционные песни сочиняет. А при этом еще и крестился! Куда, мол, смотрели, товарищи?!
Или вот еще похожий рассказ, но с несколько другими деталями.
Александр Цуркан: Я думаю, что Высоцкий принял крещение в Армении. Его мачеха была армянкой. Она его очень любила, и он ее обожал, она была просто его второй мамой. Мачеха была верующая, и когда он поехал туда, она могла вполне связаться с кем-то, помочь, передать письмо, чтобы он покрестился. Более того, когда он туда поехал, он же там пропал на какое-то время в Армении. Я слышал, где-то об этом упоминала Людмила Абрамова, его вторая жена. Такие слухи ходили между близкими ему людьми. Высоцкий старался это не афишировать, так как Любимова подвел бы! Тогда многое делалось втайне: например, они — Золотухин, Демидова, Смехов и Высоцкий — тихой сапой поехали в 1974 году на могилу Марины Цветаевой: приехали тихонечко, никому ничего не сказав, поклонились там ей.
Соответственно, резюмируем: существует определенная точка зрения о принятии Таинства крещения Владимиром Высоцким. Что выглядит достаточно убедительно.
Михаил Ходанов: Есть все основания полагать, что Высоцкий принял крещение в 70-м году в Армянской апостольской церкви. Крещение, которые мы, Русская Православная Церковь, признаем. Считаем его полным. Просто если человек хочет перейти из армянской церкви в православную, он должен сделать это через покаяние.
Теперь выслушаем другую сторону. И будем опираться на свидетельства уже упоминаемого Давида Карапетяна, пусть и пересказанные из вторых уст — человеком, который с ним близко общался.
Илья Рубинштейн: В 2002 году проходила очередная конференция в Музее Высоцкого. Одним из пунктов как раз и стояла встреча с Давидом Карапетяном, по поводу только что вышедшей его книги: Владимир Высоцкий. Между словом и славой». Его посадили на сцену, рядом с ним — Людмилу Абрамову. Последняя завела довольно абстрактный разговор, стала вспоминать свои «вгиковские» времена. Ключевая тема у нее была следующая: «Большой Каретный — это апокриф!» Высоцкий его, мол, легендизировал. Потом были другие выступающие… Только в самом конце Давиду дали сказать всего несколько слов. Он вышел в некоем недоумении, даже шутливо спросил меня: «Что это было? Что я здесь делал?»
Потом прошло четыре года — и Давида не стало. И буквально через пару месяцев после его смерти мне позвонил знакомый. Говорит: «Почитай интервью Людмилы Владимировны Абрамовой. Она пишет о крещении Высоцкого в Армении». Я прочитал. Получается, что Высоцкий чуть ли не специально поехал с Давидом Карапетяном в Армению — принимать крещение. Потому как в Москве и Подмосковье, мол, креститься нельзя: сразу становилось известно «кому надо». У меня сразу мысль: а почему она эту тему не подняла четыре года назад, когда Давид сидел с ней целый вечер на одной сцене? Уточнить: когда именно, в какой конкретно церкви он крестился? Но как только Давид ушел из жизни — практически сразу же появляется это интервью, с версией об «армянском крещении».
Странно? Возможно… С другой стороны, важно учитывать, в каком человек сидел настроении, что у него до этого произошло. Может, что называется — «не до чего было». Ну, тогда идем дальше…
Илья Рубинштейн: Мало кто знает, даже из тех, кто читал книгу Карапетяна, что весной 1970 года практическую каждую минуту — от самого прилета в Армению, до его отлета — вместе с Высоцким был рядом не только сам Давид Карапетян, но и его двоюродный брат, Мгер Карапетян. Или как его называл сам Давид — Рерик. Это первое. Второе — они уехали в Армению из Сочи, где хорошо до этого «погуляли». И уже в сочинском аэропорту Высоцкий вдруг спросил: «Позвони, может в Ереване мне смогут организовать пару концертов?» Давид звонил в Армению непосредственно из аэропорта. И получил ответ: «Приезжайте!» Давид, с его слов, тогда непосредственно с летчиками договорился, чтобы попасть на ближайший рейс на Ереван. Тем более что они как раз все деньги прогуляли тогда в Сочи — просто не на что было купить авиабилеты.
Можно воскликнуть: ну и что? А разве важные решения в жизни не могут приниматься спонтанно, повинуясь порыву? Могут, слушаем дальше…
Илья Рубинштейн: После выхода статьи Абрамовой, я тут же набрал номер телефона Рерика. Спрашиваю: а что, Владимир Семенович, когда приезжал к вам — крестился? На что получил ответ: «Ты что, с ума сошел?» Я переспрашиваю: «А чего ты так реагируешь? Всякое же могло быть. Может, он на несколько часов из твоего внимания выпал?» На что Рерик ответил: «Я же Давида с Высоцким везде возил, был их водителем. Ты пойми одно: Володя там был в таком состоянии, что даже если бы он и захотел вдруг креститься, то его бы ни один священник не крестил!» Это, кстати, мне еще и Давид рассказывал: Владимир Семенович там было в двух состояниях: «выпивший» и «сильно выпивший». У него не было ни одного «трезвого» периода. Визит в Армению ведь являлся спонтанным продолжением «сочинского загула». Высоцкий же его изначально не планировал! Я стал уточнять: «Ну, может быть, в какой-нибудь» катакомбной» церкви у вас там крестился?» Рерик был категоричен: «Я и Давид были с Володей каждую минуту — никакого крещения в Армении не было!» Да и потом — не было тогда даже такого желания. Даже сам Давид крестился лишь в самом конце жизни, в 2006 году!
Это слова Мгера Карапетяна. Довольно категорично. Верить им или нет — дело сугубо личное. Наверное, как я понимаю, «хотел бы соврать» — как раз бы начал уверять: да, крестился, мол. Все-таки — даже из чистого патриотизма! — тут есть чем гордиться. И с национальной точки зрения: «Как-никак выбрал нашу древнюю церковь!», и с личной: «Мол, присутствовал при знаменательном событии. Сопричастен!»
Ну хорошо, просто приведу еще один фрагмент для полноты картины.
Илья Рубинштейн: Я же потом сам вместе с Давидом Карапетяном был в Армении, через год после выхода книги Давида, в сентябре 2003 года. Почему я запомнил — как раз в тот момент умерла Нина Максимовна, мать Высоцкого. Давида даже позвали выступить на местное телевидение. И мне Давид тогда представил своего двоюродного брата: вот Мгер, декан Ереванского педагогического института — он, вместе со мной, всегда был с Володей, когда тот гостил в Ереване. И добавил: его же одного оставлять было нельзя! Помню, Давид для второго издания своей книги фотографировал те места, где бывал Высоцкий: например, здание армянского КГБ, где Высоцкий дал единственный концерт. И дома, в которых они с Высоцким бывали, — например, у поэтессы Аллы Тер-Акопян. Он мне тогда чуть ли не по часам все расписал: вот, мол, здесь с Володей были, вот сюда заходили. В самых мельчайших деталях. Но про крещение вопрос даже не подымался. Хотя на дворе уже было начало 2000-х годов. С чего бы ему — уже в то время! — скрывать данный факт?! Думаю, что даже если бы тогда у него с Высоцким просто бы зашел разговор про Армянскую церковь — он бы именно с этого и начал свой рассказ про пребывания Владимира Семеновича в Армении!
С другой стороны, и свидетельство Ильи Рубинштейн можно также назвать «мифом» — было бы желание. Хотя, как выясняется, наш эксперт не то чтобы отрицает саму возможность крещения Владимира Семеновича Высоцкого (скорее — наоборот!), а лишь поясняет относительно конкретного времени и конкретного места.
Илья Рубинштейн: Хотя то, что Высоцкий хотел креститься, — это несомненный факт. Ведь в 1980 году, незадолго до своего ухода из жизни, он захотел венчаться с Оксаной Афанасьевой. Этот факт высоцковедам широко известен: жениться он на ней не мог, потому что был официально женат на Марине Влади. Но с Мариной он не был венчан. Поэтому, по церковным канонам, он мог, в принципе, венчаться с Оксаной. Уверяют, что он даже уже нашел священника, который был готов провести таинство. Но чтобы венчаться — нужно быть крещеным. И тут уже есть варианты. Может он договорился с батюшкой, что незадолго до венчания примет крещение. Либо даже уже успел покреститься. Тут трудно теперь что-либо утверждать наверняка.
От себя хочется добавить: о многом в жизни и творчестве Высоцкого трудно что-либо утверждать наверняка. И данный случай — не исключение.
Мы можем долго обсуждать, как относился Высоцкий к духовным понятиям, к вере и различным религиям. А также как менялось это его отношение со временем. Но это будут всего лишь предположения, а не утверждения.
…Хотя все же хочется иногда безоговорочно согласиться с некоторыми утверждениями. Например, принять на веру следующее.
Дмитрий Дарин: Истинная поэзия — это вообще наднациональная мировая религия! Здесь какие-то отдельные религиозные воззрения, или конфессии, или принадлежности к определенному этносу — не имеют никакого значения! Высоцкий — настоящий Апостол Слова. Он — Гений и Пророк надконфессиональной религии!
Не волнуйтесь, я не уехал.…
И не надейтесь — я не уеду!..
«Иноземье» как таковое занимало в жизни Высоцкого не особо заметную на первый взгляд, но очень важную роль.
Вспомним, что еще в детстве он жил с отцом и мачехой в Германии. Вернувшись оттуда, не мог не заметить ощутимую разницу в быте — «там» и здесь. Все-таки отцу Высоцкого выделили для проживания в Германии целый трехкомнатный этаж, в роскошном доме — на улице, где проживали бургомистр и остальное руководство города. У девятилетнего Володи Высоцкого была даже своя отдельная комната! (Разительный контраст с московскими коммуналками, которые в песне Высоцкого охарактеризованы довольно мрачно: «Все жили вровень, скромно так: система коридорная, // на тридцать восемь комнаток всего одна уборная…»)
По письмам самого Володи и его отца узнаем, что после приезда мальчику справили два новых костюма, пальто, купили ботинки, сапоги, аккордеон… Затем — пианино. Все три года, что Володя пробыл с отцом в Германии — он занимался музыкой с приходящей преподавательницей.
Александр Цуркан: Высоцкий — очень чуткий человек был, с самого детства! Известен эпизод, как он немецкому мальчику, у которого отца убили на войне, отдал свой велосипед!
Думаю, что, вернувшись в послевоенную Москву, Высоцкий не мог не сравнивать эти два таких разных мира. Ведь тот же велосипед — в столице СССР был уже долгое время, для большинства сверстников, несбыточной мечтой! Наверное, где-то на глубинном уровне Владимир Высоцкий хотел снова вернуться в то «забугорье», что по ярким детским воспоминаниям могло казаться сказочным.
Но в следующий раз он попал в заграницу уже в 35 лет, когда его новая жена, Марина Влади, добилась получения для своего мужа загранпаспорта (в том числе через подключение к данному процессу руководства Французской коммунистической партии). Потом уже были путешествия не только во Францию, но и в Польшу, Болгарию, Испанию, Мексику, США, Канаду… Думаю, мало кто, кроме советских дипломатов или журналистов-международников мог похвастаться столь обширной географией поездок.
Что они ему дали? Вопрос непростой. Во-первых, незабываемые встречи с яркими, незаурядными людьми, бывшими соотечественниками: Бродским, Барышниковым, Шемякиным. А также со многими известными деятелями культуры из-за рубежа: Милошем Форманом, Кшиштофом Заннусси, Анджеем Вайдой…
По свидетельству моих собеседников, произошедшие с Высоцким перемены после этих поездок нельзя было не заметить!
Ирэна Высоцкая: Помню, у нас с Владимиром случился большой перерыв в общении: он куда-то все время уезжал — то в Париж, то еще куда-то, на гастроли. А потом папа заболел, перенес тяжелую операцию. Так вот, когда мы снова встретились, то я заметила, что у Владимира появился какой-то особый лоск в речи. До этого он очень просто объяснялся — как и все. Я не помню сейчас точно детали, но четко запомнила явное преображение речи у Володи. Язык — моя родная стихия: я же закончила журфак, всегда обожала изящную словесность! И, помню, моментально уловила у него эти трансформации.
Изменилось и творчество Высоцкого. Неслучайно многие даже делят периоды его творчества следующим образом: «до начала зарубежных поездок» и «после».
Михаил Айвазян: Владимир Семенович пошел гораздо дальше столь модных тогда бодрых бардовских песенок с налетом романтизма, немножко такого лубочного: горы там, палатки, костры… Что пели Визбор или Ким. Тогда бардовские песни являлись отражением того, что происходило в унылой советской действительности того времени. Пусть и чуть приукрашенным в романтические тона. Любые попытки авторов бардовской песни выйти за советские реалии — звучали как-то совсем неубедительно! А Владимир Семенович в этом смысле — особенно после того, как женился на Марине Влади, начал активно путешествовать по миру и встречаться с зарубежными деятелями культуры — стал буквально на голову их всех выше! У него вдруг появилось ощущение мирового понимания литературы. И это главное, я считаю, что заставило его выйти на совершенно другой уровень собственного творчества, особенно в последние годы. Он написал несколько знаменитых песен, которые буквально «витают над пропастью». Это все уже был уровень по-настоящему высокой поэзии, именно не «внутрисоветского», а мирового уровня!
Изменилось и отношение к Высоцкому в самом СССР. Он стал «выездным», его диски начали активно выпускать за рубежом: Франция, Финляндия, Болгария…
Сергей Жильцов: Один диск-гигант Высоцкого власти выпустили в 1978 году — но в самом СССР его почти что никто не видел. Он вышел в Болгарии, в Финляндии и где-то еще. В принципе, его покупали наши моряки, чекисты, военные, дипломаты, инженеры — все, кто туда ездил. Почему выпустили? Потому что Высоцкий во Франции до этого записал гораздо больше: двойной альбом в 1975 году, один диск в 1976 году, да в 1977 году еще два. У него к этому 1978 году было аж пять дисков-гигантов!..
Диски, выпущенные «там» — массово скупались всеми, кто был «допущен до загранок» и активно везлись «сюда». Соответственно, это добавлялось красок в сложившийся образ Высоцкого, как гражданина мира! Как-то трудно уже было воспринимать певца, как исключительно «плод советской системы»!
Сергей Сибирцев: Высоцкого очень многие в СССР, при его жизни, воспринимали как бы «немного иностранцем», человеком «наполовину оттуда». Ведь практически никто из артистов, кроме него, не мог тогда так спокойно, без массы согласований с КГБ и Гоконцертом, поехать на Запад — в Европу, в Америку. Да еще и жить там, частным образом, почти по полгода. Неслучайно вечно ползли эти слухи: мол, он «там» уже остался, в этот раз уже точно не вернется назад. Высоцкому даже пришлось написать специальные строки: «Не волнуйтесь, я не уехал!..» При этом и «прикид» у Высоцкого был всегда соответствующий: новомодный, западный — то под «битлов», то брюки-клеш, то еще что-то. А в песенном творчестве он иногда напоминал «Голос Америки» или какую-нибудь «Свободную Европу!» Потому что так смело, так безоглядно, так оппозиционно по отношению к официальной точке зрения, транслируемой СМИ — не говорил в Советском Союзе больше никто! Его ненавистники не раз обвиняли Высоцкого в том, что он, мол, «агент Запада» и завербован, чтобы разрушать социализм изнутри!
С радиостанцией «Голосом Америки» Высоцкого сравнивают неслучайно. Миллионы «диссидентов глубоко в душе» крутили по ночам ручку настройки радиоприемников, надеясь словить заветные забугорные трансляции. Ведь, порой — лишь только там можно было услышать правдивую информацию о многом, что происходило в СССР и в мире. А еще — в магнитофонных пленках с песнями Высоцкого. Только у последнего, в отличие от всех этих «вражеских голосов», чувствовалась искренняя боль за родную страну.
Александр Нотин: Для моего поколения, конечно, Высоцкий был человек откровения, человек-истинный взгляд! Главное, что без всех этих «Голосов Америки», «Радио Свободы» и так далее… То есть абсолютно правдивый взгляд изнутри — на ту действительность, которая нас окружала. Не буду ей давать оценку, хорошая она была, плохая, но она была наша.
Да, и насчет «прикида» о котором уже упоминали выше. Ну не был Высоцкий похож на застегнутого на все пуговицы советского культурного деятеля! Скорее — на модного битника, на заезжего гитариста с «вечно загнивающего» Запада.
Владимир Гугнин: Высоцкий активно придерживался либерального, западного имиджа: ходил в джинсах, в модных батниках, носил бороду и длинные волосы, женился на француженке, разъезжал по Москве на роскошных иномарках. А еще он дружил с эмигрантами Шемякиным, Барышниковым и прочими. Встречался с Бродским. И играл в самом модном экспериментальном театре СССР тех лет, считавшемся «оппозиционным».
Но это все — о восприятии Высоцкого здесь, в тогдашнем СССР. А как его воспринимали — там, на Западе? Сейчас можно услышать, что Высоцкий является уникальным феноменом советской системы: мол, это только при советской власти (учитывая тотальную ее закрытость, жесткую цензуру, «Железный занавес» и так далее) Высоцкий мог стать всенародным любимцем. В капиталистическом-де мире, с его декларируемой свободой личности во всех проявлениях — он, мол, неинтересен. Да и вообще — раз он так воспевал будничные советские реалии, то нигде, кроме как на родине его не поймут…
Думаю, тема «Высоцкий и его зарубежные поклонники» — является насколько интересной, настолько и малоизученной. Сразу возникает вопрос: действительно ли это так: только в СССР существовала такая просто безудержная, всепоглощающая любовь к отдельному автору-исполнителю? Или в мире есть похожие примеры?
Выяснил, что во многих странах есть свой подобный певец — всенародный любимец, выражающий некий национальный дух.
Алексей Певчев: Когда думаешь, есть ли в других странах какие-то «местные аналоги» Высоцкого — по массовой популярности, по всеохватному «владению умами, душами и сердцами» слушателей — сразу вспоминаются Леонард Коэн, великий поэт-исполнитель из Канады, или Адриано Челентано из Италии. Неслучаен и тот факт, что Высоцкого в США часто называли «русским Бобом Диланом». Хотя мне, например, Высоцкий больше напоминает Брюса Спрингстина, которого боготворят и Европа, и Америка. И речь тут не о каких-то музыкальных или поэтических параллелях, а о всеохватности, о мастерстве отразить в творчестве некие запросы, чаяния общества, самых разных его слоев, оставаясь при этом самим собой и не идя на поводу ни у власти, ни у рекорд-лейблов и бизнес-структур, ни у переменчивых вкусов публики. И «на выходе» — получать заслуженную всенародную любовь и признание!
Насчет того, что Высоцкий — продукт исключительно «советской эпохи». Описывает реалии, жестко привязанные по времени и месту — потому его творчество вне соответствующего исторического и географического контекста непонятно. Другими словами, творчество жестко направлено на «гомо советикуса», иным — ну не «въехать» никак!
Так ли это? Не хочется ожесточенного спора, но некоторые доводы следует привести.
Денис Гринцевич: Вот удивительный парадокс. Казалось бы, Высоцкий является нашим достоянием. Как говорится, свой в доску! Но что так привлекает в нем иностранцев? Людей, которые не то чтобы не живут нашими мыслями — но даже если они здесь вообще никогда не были, и ничего толком о России не знают? Ответ на этот вопрос дает Марина Влади в книге «Владимир, или Прерванный полет», когда повествует о выступлении Высоцкого в Америке перед звездами Голливуда и описывает реакцию на его песни Лайзы Минелли, Грегори Пека и других американских знаменитостей. Эмоция! Вот что, в первую очередь, восхищает иностранцев в Высоцком! Они не понимают ни слова по-русски, но тут в них врывается пусть что-то и инородное, но эмоционально настолько сильное, что, может быть, даже и перевод им не особо нужен! В чем-то они начинают понимать песни Высоцкого интуитивно!
Согласитесь, не так уж мало эстрадных исполнителей, что тянут песни старательно, но «вполсилы» — плавно, профессионально выстроенно… Только, вот, не «цепляет» что-то зрителя. Эмоций не вызывает. Реденькие хлопки для вежливости — и все, забыл и исполнителя, и то, что он только что пропел. С Высоцким — так не получится! Он может вызывать раздражение, даже отторжение (тут уж дело личных пристрастий) — но не заметить, «пропустить мимо ушей» его просто невозможно! Слишком уж сильный надрыв, подача, драйв, харизма… Тут долго можно продолжать этот ряд. Сам встретился с ситуацией, когда «потенциально интервьюируемый» категорически заявил, что о Высоцком говорить принципиально не будет. На вопрос: «А что так?» — своеобразный ответ. Лучше дословно: «Да, наглый он какой-то в исполнении, бесцеремонный: прямо в душу норовит пролезть без спросу!» Уж и не знаю… Мне, вот, кажется, что для любого исполнителя это, скорее, комплимент. Который еще нужно заслужить!
Сергей Нырков: Я уже долгое время живу в Латинской Америке: в основном — на Кубе, в Парагвае. И там, и в Бразилии, например, очень почитают Высоцкого! Во-первых, они удивлены тем, что он играл на семиструнной гитаре. Потому, что для них это невероятно: во всем мире давно перешли на шестиструнную. Он один из немногих известных людей, что играл на семиструнной гитаре. И, конечно, их удивляет его манера исполнения: это не что-то такое протяжное славянское, или «холодное» европейское. Тут буквально взрыв эмоций, драйв — что-то такое сродни зажигательному фламенко, что-то ближе к латиноамериканскому драйву! А казалось, откуда бразильцы понимают песенный язык Высоцкого? Они же не знают русский язык, ни слова не понимают — но они ведь его с большим удовольствием слушают!
Но не только горячий темперамент Латинской Америки воспринимает Высоцкого. Многие и в более близкой Европе воспринимают Высоцкого, как своеобразный «эталон» современного менестреля.
Геннадий Норд: Два года назад в Венгрии вышла книга: «Геннадий Норд, или неизвестный Высоцкий». Написал ее один из крупнейших на Западе высоцковедов, Петер Вицаи. Я недавно гастролировал в Австрии, в Венгрии. Кстати, Петер как раз и помогал организовывать эти концерты. Что интересно: среди публики русскоязычных было там процентов десять, от силы! Все остальные — венгры. Причем в местных газетах меня тоже сравнивали с Высоцким! Это у них такое универсальное мерило бардов, причем не только из России. А для меня — это огромная ответственность: если меня с ним сравнивают, то это очень дорогого стоит!
Если сравнивают, значит — знают. Едва ли сейчас, после крушения социалистического лагеря, в далекой (по менталитету и культуре) Венгрии знают так уж много исполнителей из России. Даже современных А вот Высоцкого, которого нет с нами уже сорок лет — знают. Прежде всего, благодаря таким энтузиастам, как господин Вицаи.
Геннадий Норд: Петер Вицаи ведь специально выучил русский язык — для того, чтобы слушать Высоцкого в оригинале! Для того, чтобы читать Высоцкого в оригинале. И теперь детей своих учит русскому языку. И он считается в Европе одним из крупнейших высоцковедов.
Странам бывшего социалистического лагеря вообще везет на преданных ценителей творчества Владимира Высоцкого, настоящих энтузиастов и подвижников!
Денис Гринцевич: У меня в Польше живет друг, музыкант. Однажды он попал в страшную автомобильную аварию. И, находясь в больничной палате, как-то услышал по радио запись песни Высоцкого «Счетчик щелкает». «Какой красивый певучий язык», — подумал тогда мой приятель и решил его выучить. После выписки он поступил в университет, на факультет русской словесности, который окончил с отличием несколько лет назад. Наряду с русским языком он начал изучать нашу историю, начиная со времен этрусков — и вплоть до наших дней. Он вышел на организатора фестивалей имени Высоцкого в Кошалине Марлену Зимну, став одним из завсегдатаев фестивальных мероприятий, а пару лет назад создал группу, репертуар которой основан исключительно на русских песнях. Вот так наш Высоцкий вывел его, поляка, на новый жизненный виток!
Тут трудно особо не отметить знаменитую исследовательницу творчества Высоцкого из Польши, о которой даже самые «продвинутые» отечественные высоцковеды говорят с придыханием. Она действительно посвятила всю свою жизнь памяти Высоцкого!
Денис Гринцевич: Хочется рассказать о Международных фестивалях имени Владимира Высоцкого в польском городе Кошалине. И особенно об их организаторе, Марлене Зимна. Она долгое время являлась директором Кошалинского музея имени Высоцкого… Как вообще наш бард появился в ее жизни? Однажды — в 1984 году, еще будучи школьницей — Марлена, придя после уроков домой, увидела на столе поэтический журнал, где содержалось девять стихотворений Высоцкого, переведенных на польский язык музыкантом и переводчиком из Варшавы Войтеком Пашковичем. В ту школьную пору юную девушку настолько поразила сила мысли Высоцкого, пусть и в переводном варианте, что ей захотелось как следует выучить русский язык, чтобы прочитать эти стихи в оригинале. Марлена Зимна выиграла Международную олимпиаду по русскому языку, что позволило ей в Москве поступить в МГУ имени М. В. Ломоносова. За время учебы она как следует изучила биографию своего кумира, пообщалась с большинством людей из его окружения и собрала достаточное количество информации о нем, чтобы после окончания университета продолжить работу уже в Польше.
Это было время, когда бывшие сателлиты СССР стремительно выходили из-под влияния своей, некогда грозной, политической метрополии. В странах бывшего соцлагеря, кафедры русского языка активно закрывались, а местная гуманитарная наука массово переключалась на изучение «западных» ценностей. Да и на самой территории бывшего СССР подобно взрывной волне плодились призывы к разрыву любой культурной преемственности с «советским прошлым». В ту же Польшу начали полноводным потоком поступать гранты на изучение «прогрессивной» культуры Америки и Западной Европы. А в новой, «либеральной» России — увы! — тогда стыдливо открещивались от советского наследия: без разбора, скопом… И упрямо не желали помогать исследователям из других стран, желавшим изучать хоть что-либо из реалий эпохи СССР.
Денис Гринцевич: Первым делом, вернувшись домой из Москвы, Марлена — вместе со своей мамой, пани Ингрид Моникой Зимна, — открыла у себя дома Музей Владимира Высоцкого, расположившийся в двух из трех их комнат. Это знаменательное и значимое для всех высоцколюбов событие произошло еще аж в далеком 1994 году! Мать и дочь собирали со всего мира для музея все, что связано с Высоцким: вышедшие в разных странах пластинки, книги, документальные и художественные фильмы, открытки, афиши спектаклей. Даже почтовые марки с изображением Высоцкого, выпущенные в Новой Зеландии. А спустя три года после открытия музея, в январе 1997 года, состоялся первый — тогда еще только всепольский! — фестиваль, посвященный Высоцкому.
Помощь из Новой России? Хотя бы информационная, моральная? Увольте… Только со стороны таких же энтузиастов, как она — частных лиц, любящих творчество великого барда и актера.
Денис Гринцевич: Этот фестиваль, получил несколько лет спустя статус Международного. Туда регулярно стали съезжаться не только русские или поляки. Это грандиозное событие собирало людей со всего мира, знающих и любящих творчество Высоцкого. Кинематографисты разных стран демонстрировали свои фильмы о Владимире Семеновиче — где говорится, как понимают его они, иностранцы. А участники интернациональных концертных программ давали прекрасную возможность публике услышать и оценить звучание песен и стихов Высоцкого на разных языках мира. Получается, что он объединяет не только соотечественников, но и людей самых разных национальностей, со всех уголков земного шара. Таким образом выясняется, что Владимир Высоцкий — это явления международного масштаба и даже после смерти он продолжает знакомить и объединять людей. На Кошалинский фестиваль даже приезжали представители Ирака, Иордании и Эфиопии! Вот докуда дошла поэзия Высоцкого! Даже там есть желающие перевести его на свои языки и познакомить с его творчеством своих соотечественников! Стоит заметить, что поэзия Высоцкого переведена более, чем на сто языков мира! И, думаю, самую главную роль в этом сыграла Марлена Зимна, положившая на алтарь служения Высоцкому абсолютно все. Даже личную жизнь и собственное здоровье!
Увы, многие из моих собеседников (из сплоченного клана «высоцколюбов») с большой скорбью сетовали, что время идет… и из жизни уходят лучшие люди — из их среды! Я вот и сам с этим столкнулся: так и не успел взять интервью у известного библиографа-высоцковеда Вадима Дузь-Крятченко, хоть уже и договорился о встрече. Увы, человека не стало…
Денис Гринцевич: К сожалению, Марлены Зимны не стало в 2016 году… Но фестиваль в Кошалине сохранился. Только теперь называется «Дни Памяти Владимира Высоцкого и Марлены Зимна». Но формат фестиваля остался прежним: кинопоказы, встречи с разными представителями искусства, концертные программы, выставки, посвященные Высоцкому и простое дружеское общение участников фестиваля со зрителями.
Фестиваль продолжается, каждый год принимая все новых и новых поклонников творчества Владимира Высоцкого. Их год от года становится все больше. На Кошалинский фестиваль приезжают со всего мира. В частности, не в последнюю очередь именно благодаря фестивалю многие европейские исполнители включают в свой репертуар песни Высоцкого.
Денис Гринцевич: Говоря о зарубежных исполнителях нельзя не назвать и дружившую с Высоцким Марылю Родович, гениально исполняющую на русском и польском языках, в переводе Агнешки Осецкой, «Коней привередливых». Кстати, эту же песню хорошо исполняет на итальянском языке популярная певица Мильва.
Да, есть у Владимира Семеновича поклонники в самых неожиданных уголках земли!
Геннадий Норд: Высоцкого очень любят. Не только Венгрия, Болгария и Польша — где все же старшее поколение могло запомнить его еще по советским временам. Но и та же Австрия, та же Франция. Мы же помним, что во Франции даже оркестр ему дали специально, чтобы он записал свои песни в студии под оркестр, а не под гитару. Америка его принимала замечательно, Канада…
Насчет заокеанских стран — особый разговор. С одной стороны, сами канадцы к Высоцкому прохладно-равнодушны. Они просто о нем ничего не знают. Причем, с таким отношением довелось столкнуться лично самому Владимиру Семеновичу.
Геннадий Норд: В Канаде у Высоцкого был интересный случай. Он вышел из гостиницы и увидел Чарльза Бронсона, оскароносца, сыгравшего в знаменитом фильме, хорошо известном в СССР, «Великолепная семерка». Высоцкий подбежал к нему и говорит, можно автограф взять, сфотографироваться с вами? Я, мол, Высоцкий. Бронсон посмотрел на него внимательно и спрашивает: «А кто такой Высоцкий? Я не знаю». И потом Владимир Семенович говорил, что на него словно ушат холодной воды вылили, потому что в России любой мальчишка знал, кто такой Высоцкий, а на Западе — увы!
Но русскоязычная публика (точнее — те, кто могли уже плохо знать русский язык, но имели русские корни: потомки «белогвардейских» эмигрантов, бежавших от революционных событий в России, что, по идее, должны чураться «всего советского»), как выясняется, буквально боготворит Высоцкого! Хотя он, в отличие от ряда других бардов, не заигрывал с эмигрантской темой и не воспевал «красоты Брайтон-бич».
Геннадий Норд: Русскоязычная эмиграция принимала Высоцкого всегда «на ура». Когда я приехал в Канаду в 1991 году, там было очень мало наших эмигрантов из современников. Но я познакомился с эмиграцией первой волны. Это уже были древние старики, но со звучными фамилиями: Демидовы, Врангели, Юсуповы. И когда русское консульство проводило в Монреале какие-то мероприятия — к примеру, приезжал Григорий Потоцкий, художник и скульптор, со своей выставкой — то именно этих стариков-эмигрантов и приглашало российское консульство. Тогда эмигранты были очень далеки от реалий современного Советского Союза, а тем более — от СССР образца 70-х годов. Но при этом — эти люди, что уехали уже давно, которые в большинстве уже родились за границей, а также их потомки, внуки — с обожанием слушали Высоцкого!
Творчество Владимира Высоцкого даже становилось определенным «пропуском» в довольно закрытый «для чужаков» эмигрантский мир.
Геннадий Норд: Я в Канаде организовывал Международный фестиваль искусств «Кленовые листья». Проводил его с 1992 по 2000 год. Это всежанровое мероприятие, которое обычно длилось целый месяц. А до этого готовили мы его целый год! В рамках фестиваля иногда проходило до шестидесяти мероприятий — выставки, концерты, творческие вечера и так далее. А рядом с Монреалем есть городок, который называется Роуден. И в нем живут потомки деникинских казаков. Когда-то их предки ушли с Врангелем в Турцию, затем во Францию, оттуда перебрались в Канаду. И этот город, Роуден, они ныне считают своей родовой станицей: даже устроили православное кладбище, поставили православную часовню. И я к этим казакам поехал. При этом знал, что они не принимают нас, новую эмиграцию — ну просто ни в какую! Я позвонил Григорию Болдыреву, их атаману, — сказал, что делаю фестиваль, и мне бы очень хотелось «просто поговорить». Он отнекивался долго, а потом согласился: ладно, приезжай. Он меня принял очень хорошо, показал журнал, который они у себя издают. Но сразу отрезал: мы, мол, ни в каком концерте участвовать не будем. Я погрустнел, но спросил: у вас же есть люди, которые на гитаре играют? Мы, мол, делаем бардовский концерт, посвященный Высоцкому. Он отвечает: «Вы серьезно? Раз так, то мы будем участвовать в этом фестивале!» И они не просто участвовали в фестивале, не просто дали своих гитарных исполнителей! Но и прислали целый хор, дали танцевальный коллектив. Это было здорово, потому что у меня собиралось за один фестиваль до 25 тысяч человек зрителей. Не только русскоязычных. Так что, именно благодаря Высоцкому, у меня казаки, что никогда не выступали в мероприятиях, проводимых «эмиграцией новой волны», приняли участие в фестивале. И потом каждый год в нем неизменно участвовали.
Песни Высоцкого знают порой в самых неожиданных, в географическом плане, местах. Например, в Японии. Вроде бы: совсем иная, культура — таинственного Востока. Культурных связей — традиционно не так чтобы уж очень много… Так ведь нет — узнают, слушают, обсуждают.
Хочется в случае с Японией остановится поподробнее. Надеюсь, что в конце этого разговора — читатель поймет, почему. Пример Японии, думаю, очень нагляден в процессе поиска ответа на возникающие вопросы: «Что происходит с нашей современной эстрадой, с нашими авторами-исполнителями?» и «Почему популярность Высоцкого со временем в мире снижается?»
Рейко Сузуки: Я выросла в Советском Союзе: мой отец работал в Москве. Хотя я училась в японской школе, при посольстве, но очень хорошо помню СССР середины и конца 70-х годов. Именно поэтому для меня Владимир Высоцкий имел особое значение. Меня с детства потрясла его мощная энергия, особый драйв в исполнении своих песен. Возможно, привлекло и некоторое созвучие Высоцкого с японской культурой: тут и дух самурая, и классическое искусство японских барабанщиков. Мне импонировал его мощный голос, особая жизненная сила. К тому же лично у меня Высоцкий ассоциировался с идеей борьбы за свободу: тогда, в 70-х годах, в японской культуре эта идея была необычайно популярна. Если вспомнить писателя Юкио Мисиму, ушедшего из жизни в 1970 году, то можно увидеть, насколько его творчество — по интонациям, по духу — перекликается с творчеством Высоцкого.
Несколько неожиданно, не правда ли? Высоцкий-самурай? Но, почему нет? Он куда ближе именно к этому национальному героическому образу, чем, скажем, ко многим другим. Ну не Бэтмен же он. И не пират-флибустьер, и не мушкетер д, Артаньян, в конце-то концов!
Рейко Сузуки: Высоцкого можно условно отнести к тому направлению, которое в Японии называется «Какко ии» — оно безоговорочно превалировало с окончания Второй мировой войны и вплоть до начала 90-х годов прошлого века. Японское послевоенное общество ускоренно двигалось вперед и нуждалось в образе героя, который бы боролся за свободу, заступался бы за слабых, стоял на страже справедливости. Этакий молчаливый, мужественный, сильный «старший брат», чей образ тогда ценился в Японии в самых разных культурных проявлениях: и в кинофильмах, и в литературе, и в музыкальных произведениях. Среди ярчайших представителей «Какко ии» за пределами Японии — американские актеры Джеймс Байрон Дин и Брюс Ли. Из россиян, кроме Высоцкого, можно назвать певца Виктора Цоя. Известная на весь мир японская «Якудза», или спортивные машины, типа «Ягуар» — тоже из сферы «Какко ии».
Неслучайно именно эта мужественность (в наше время даже бы уточнили — брутальность) Высоцкого так понравилась японцам. Приятно ведь найти отголоски самурайского духа совершенно в ином культурном пространстве!
Мария Богдашевская: Когда я приехала в Японию на учебу, то старалась больше читать на родном языке, любила слушать отечественную музыку, и не только классическую, но и эстраду. Иногда мне хотелось поделиться со своими друзьями из Японии: мне было интересно их мнение. Когда я им давала послушать что-то из отечественной эстрады тех лет — это было начало 90-х годов! — их как-то совсем ничего не впечатлило. Сказали, что это просто подражание Европе и Америке. Тогда предложила послушать Высоцкого — у меня как раз с собой были кассеты с его записями. Сразу же почувствовала интерес — меня спросили: «Кто это?» Помню, все мои японские знакомые восхитились голосом и манерой исполнения Высоцкого: мол, очень оригинальный тембр и необычная подача песен. Да и потом: японцы в то время очень любили черный цвет в одежде — особенно девушки и молодые люди. Поэтому им был близок образ Высоцкого, когда они видели его на фото: наш бард тоже предпочитал этот цвет. Японцы не понимали слов его песен, потому что русский язык в Японии очень мало кто изучал. Но им нравился его хрипатый брутальный голос, темный цвет одежды. Да и потом им легче с ним как-то себя ассоциировать: телосложение, рост, цвет волос у Высоцкого были как раз «японского» формата!
Но не только чисто внешние данные привлекали интерес к певцу из России. Важную роль играла его самобытность, оригинальность исполнения.
Мария Богдашевская: Я училась в Японском университете музыки святой Елизаветы, в городе Хиросима, изучала японскую классическую музыку. Поэтому о Высоцком говорила с профессионалами, очень хорошо разбиравшимися в мировой музыкальной культуре. Вот как раз от них и услышала, что Высоцкий чуть ли не единственный «представитель современной русской эстрады» — так они в то время его называли, — который отличается оригинальным звучанием. Все остальное, лишь подражание или стилизация.
Думаю, перспективы Высоцкого в Японии были очень высоки. Возможно, и не так, как у Петра Ильича Чайковского, ставшего чуть ли не «всенародным любимцем» в Стране восходящего солнца… Но все же, все же… Особенно если учесть, что в творчестве Высоцкого можно было найти много созвучий с традиционной японской культурой.
Мария Богдашевская: При мне японцы сравнивали голос Высоцкого с национальным театром «Но». Этот театр зародился еще в XIV веке и стал популярным именно в среде самураев: простым гражданам он оставался недоступным довольно долго. Меня очень впечатлила современная постановка в традиции «Но»: там все фразы произносятся с жутким эмоциональным надрывом, буквально на пределе сил. Отличительная особенность: представление проходит под аккомпанемент хора, барабанов и флейт. Действительно, что-то есть общее: декламации под музыку театра «Но» — и пение Высоцким своих песен. Думаю, что и режиссер Юрий Любимов, вольно или невольно, воплощал в своих постановках приемы классического японского театра «Но».
Увы, сейчас в Японии творчество Высоцкого, как это ни странно, почти никому не известно. В отличие, скажем, от 80-х или 90-х годов прошлого века. Так что произошло? Давайте попробуем выяснить.
Мария Богдашевская: Я заметила, что особенно Высоцкий понравился японским девушкам: в голосе чувствовалась мужественность, в хорошем смысле — жесткость. В те годы японские мужчины, особенно молодые, как раз попали под странную моду: так называемого унисекса, чуть ли даже не женственности. Я тогда очень удивилась, что среди японских юношей считалось нормальным выщипывать брови и брить ноги. И тут Высоцкий давал мощную струю классической мужественности, яркой брутальности.
Напомню: эксперт рассказывает про начало 90-х годов. «Странная мода» — увы! — была явно недооценена хранителями суровых самурайских традиций. И стала исподволь «разъедать» привычный мужественный имидж представителей «сильного пола» из некогда «тотально маскулинной» Японии!
Рейко Сузуки: Где-то с начала 90-х годов, когда экономическое развитие достигло своего пика, тенденция «Какко ии» стала неуклонно отходить на второй план. В культурной жизни общества стал доминировать образ «Каваий». Как его обозначить? Например, устрашающего вида мужчина, самурай, типичный носитель идеи «Какко ии», взял на руки щеночка и стал кормить его с соски: для японцев эта сцена будет в высшей степени «Каваий»!
А теперь посмотрим сухую статистику. Как именно творчество Высоцкого «проникало» в Японию. Просто по годам — тем более что Рейко Сузуки предоставила исчерпывающую информацию.
Рейко Сузуки: Интересно посмотреть, когда в Японии выходили диски или сборники песен Высоцкого. Первые две его песни вышли еще в 1976 году, на пластинке «Курс русского языка. Песни этого месяца». В 1982 году вышла пластинка «Еще не вечер», с восемнадцатью песнями. В 1983 году — три песни Высоцкого вошли в сборник «Сон не вернувшегося из боя солдата». В 1988 году вышел альбом Высоцкого «Песни о земле», в который вошли два компакт-диска. Увы, более поздних дисков Высоцкого в Японии уже не издавалось. Но были видеоматериалы: в 1992 году на японском телеканале «NHK» вышла передача с писателем Хироюки Ицуки, посвященная Высоцкому; в 1995-м выпущен видеофильм под названием «Четыре встречи с Владимиром Высоцким», а в июле 1999 года — видеофильм о Высоцком «Монолог» на японском языке. Увы, позднее этой даты — ни диски, ни видеофильмы, ни телепередачи о Высоцком в Японии больше не выходили. Думаю, из-за того, что как раз тогда образ «Каваий» стал безоговорочно доминировать над «Какко ии», к которому можно было отнести творчество Владимира Высоцкого. Сейчас в Японии есть еще поклонники творчества Владимира Высоцкого. Но, к сожалению, их очень немного.
Думаю, что, по-хорошему, данный феномен должна исследовать не одна диссертация или научная монография. Тут возникают вопросы больше к философам, социологам, культурологам, а не только к востоковедам! Считаю, что и в отечественной культуре сейчас происходит что-то очень похожее. Только в России еще не придумали термина для собственного «Каваий»!
Пусть это будет неким лирическим отступлением, но, думаю, нужно привести здесь свидетельство нашего эксперта с Северного Кавказа. Ведь традиционно — в рамках Российской империи, а затем СССР и Российской Федерации — на этой территории культивировался особый «самурайский» дух в местной интерпретации. Только назывался он «Кодекс джигита», адаты… или как-то еще.
Хизри Ильясов: Помню, как молодежь в Махачкале собиралась вечерами и с наслаждением слушала басистый, немного с хрипотцой голос Высоцкого. Для дагестанской городской молодежи он был кумиром. Нам, ребятам гор, импонировало то, что певец не был женственным и изнеженным, как некоторые тогдашние звезды эстрады, а наоборот — отличался яркой, настоящей мужественностью. Да и репертуар его песен выгодно отличался от других исполнителей. В своих песнях он утверждал суровую мужественность: не хныкал, не жаловался на судьбу. А призывал быть стойким, не лгать, не ловчить, держать данное слово.
В Японии «мужественность» сейчас явно не в тренде. Соответственно и ее яркий выразитель, Владимир Высоцкий — тоже. Культурное пространство заполонил цветастый аниме, расфуфыренный косплей, да прочие «ми-ми-мишки».
Рейко Сузуки: Увы, в настоящее время идея «Какко ии» — будь то «борьба за свободу» или преодоление жизненных невзгод — в культурной жизни Японии отошла далеко на задний план. В японских книгах, комиксах, «манга», а также в японских мультфильмах, «аниме», фильмах — стало превалировать направление «Каваий». Люди стали находить в незначительных сентиментальных вещах — в маленьких, слабых, миловидных образах героев — средство обретение душевного покоя. В современной культуре Японии главное внимание уделяется умиротворяющим, «успокоительным» качествам произведений искусства. Люди хотят отдохнуть от сумасшедшего темпа жизни, получить некоторый «лечебный» эффект через произведения культуры: возможность забыть про жестокие реалии жизни.
С сожалением приходится констатировать, что сейчас в Японии в массовой культуре остались лишь жалкие отголоски того интереса к творчеству Высоцкого, который проявлялся еще лет двадцать-тридцать назад. Скорее, как некая инерция.
Мария Богдашевская: В наши дни из творчества Высоцкого лишь песня «Кони привередливые» знакома многим японцам, хотя они могут и не знать, как зовут ее автора и исполнителя. И даже само слово «кони», то есть как оно звучит именно по-русски, — теперь, после этой песни, тоже знакомо японцам: они знают его перевод. Понятия не имею, почему именно она. Но так произошло и с песней Аллы Пугачевой «Миллион алых роз»: ее японцы часто поют в караоке, в переводе на свой язык.
Но это не значит, что Высоцкий забыт в Японии. Нет, люди старшего поколения все еще помнят его надрывный хриплый голос. Пусть даже не всегда знают по имени…
Мария Богдашевская: Когда я согласилась на интервью, то сразу же написала в Японию, своей подруге Михо Накано, которая вот уже более четверти века преподает японский язык. И спросила ее в письме: что она думает о Высоцком? Видимо нет смысла пересказывать ее слова, лучше привести их целиком: «Вначале я не смогла вспомнить — кто это, Высоцкий? Но потом в интернете нашла множество видео его песен. Его имя не всплыло в моей памяти, но вот мои уши очень хорошо запомнили его голос: грубый, экспрессивный, яркий и очень необычный! Россия остается для японцев загадочной и непонятной страной. И когда я слушаю Высоцкого — это подобно тайне… Мы не знаем точно: что там, в далекой России, на самом деле. Но русская культура всегда нас привлекала».
Не хочется заканчивать главу на грустной ноте. Надеюсь, что наше отечественное «Каваий» не будет безжалостно задавливать своей грузной «ми-ми-мишной» массой все другие направления. И песни Высоцкого еще очень долго будут жить в многонациональной российской культуре!
Да, нас ненависть в плен захватила сейчас,
Но не злоба нас будет из плена вести…
Тема «цеховой ревности» — очень непростая. Чаще всего зависть коллег по творческому цеху предпочитают не признавать открыто. Или допускают, «в принципе», ее существование, но отрицают ее значение. Мол, «бывает, бывает такое» — но зачем на этом акцентировать внимание? Сбрасывают со счетов как нечто малозначительное.
В результате — получаем странные утверждения: «советская власть» не издавала книги Высоцкого! Или: преступный режим всячески «затирал» гения! Но… так же не бывает! Не существует никакой «абстрактной власти». Есть конкретные ее институции, с реальными людьми, которые и являются непосредственными проводниками идеологии данной власти! Допускаю, что была дана некая команда: Высоцкого «не пущщ-аать»! Тогда становится интересно: кем дана? Каковы были мотивы? И тогда — кто, какое конкретное ведомство стало исполнителем данного распоряжения?
Давайте не спеша разбираться, вместе с нашими экспертами…
Григорий Потоцкий: Ревность к Высоцкому, к его успеху в народе — была, конечно. Но также было ярко выражено и непонимание, и нежелание принять новое. Думаю, многие искреннее заблуждались: считая Высоцкого ниспровергателем устоявшихся основ! Мы же жили в эпоху суррогатной подделки: в эпоху мнимых ценностей, искусственных мерил, подгонки всего и вся под некие жесткие правила «соцреализма». А Высоцкий активно против этого восставал!
Как можно понять, тут больше про чиновников сказано. Тех, что должны были охранять, развивать и пропагандировать социалистический реализм, официально довлеющий над всеми другими направлениями в искусстве.
Но мне больше хочется рассмотреть не отношение чиновников из Минкультуры СССР — те, все-таки, люди в определенной степени «подневольные». Да и к тому же — традиционно осторожные: «как бы чего не вышло!» Тут как раз интересна реакция коллег Высоцкого: по перу, по сцене, по гитаре, по микрофону…
Денис Гринцевич: Зависть со стороны коллег всегда присутствует в богемном обществе. Не важно, кто ты: актер, певец, художник, композитор, писатель или режиссер. Чуть больше на тебя обращено внимания со стороны публики — тут же среди коллег начинается возня: пренебрежение, зависть, россказни, злые взгляды, пасквили, подсидки…
Вот это уже более интересно! Чиновники ведь меняются, как и культурная политика страны. Клерки из министерства культуры могут получить новую директиву руководства — и, вот, нате: получите свежеиспеченного таланта… или даже «гения земли Русской»!
Но когда современные деятели культуры — литераторы, актеры, певцы, музыканты — начинают давать крайне нелицеприятные отзывы о творчестве коллег, то тут уже привычной «культурной политикой» все это не объяснишь. Скорее вступают какие-то чисто психологические феномены. Банальная черная зависть и ревность к успеху.
Анатолий Сивушов: А то, что Высоцкого ругали, или гнобили равнодушием прежде всего его коллеги — уверен, что в основе этого лежит самая примитивная ревность. Это то, что отравляло ему существование при жизни, и продолжает клубится вокруг его имени после смерти. Не охота же так называемой «творческой элите» копаться и понимать, почему абсолютно все люди, от прораба до министра, слушали и продолжают слушать Высоцкого!
Максим Замшев: По поводу «талантливости» или «художественной одаренности» — деятелей культуры не очень стоит-то и слушать. Они вообще крайне ревнивый народ и никого кроме себя гениями не считают. Популярность Высоцкого, конечно, очень многих травмировала. Но так всегда бывает! И наше время — не исключение!
Можно даже попробовать взглянуть на проблему не в общем, а более подробно — последовательно перебрав те сферы, где Владимира Семеновича особо недолюбливали потенциальные «конкуренты по творчеству».
Прежде всего, возьмем театр и кино. Все-таки официально Высоцкий считался «артистом театра и кино». И здесь он числился «профессионалом» даже по официальным государственным критериям. Так что можно было, при желании, сколько угодно объявлять Высоцкого «любителем и дилетантом» в поэзии, в музыке, в песенном исполнении — но актерский профессионализм ставить под сомнение было просто глупо. Все-таки, официальный статус актера был подтвержден дипломом государственного театрального вуза, опытом работы в госучреждении культуры. Да и членством в соответствующей творческом союзе (Союзе кинематографистов) — чего уж говорить. Актерская стезя Высоцкого была оформлена всеми надлежащими «атрибутами» — оспаривать его статус как актера едва ли имело смысл. Разве что выдавать оценочные суждения: «нравится — не нравится».
Ну так ведь и «выдавали». Густо и обильно…
Александр Цуркан: Трудно не отметить активное неприятие Высоцкого коллегами: тут и зависть, и ревность, и снобизм, и цеховая гордость, и творческая мнительность — все! В театре у Высоцкого случались разные интриги: так что даже, бывало, он ни с кем из коллег просто не здоровался. И шел в театр, как с шорами у лошади — никого не замечая. Зависть страшная была, буквально — лютая ненависть к нему. Многое Любимов ему прощал. Он понимал, кто такой Высоцкий, любил его — как интеллектуал, как человек, знающий поэзию, понимал, кто перед ним! Боровский тоже сразу понял, Бортник тоже. Но думаю, что многие в театре так и не поняли…
Андрей Левицкий: Лично мне трудно говорить что-то про Владимира Высоцкого и не думать про Таганку и про Юрия Любимова. Я знаю, что в театре Высоцкого очень многие недолюбливали. Причем именно вследствие творческой и обычной человеческой зависти. Когда Высоцкого не стало, Давид Львович Боровский сказал Любимову: «Ну вот и закончилась твоя борьба с актерами за Володю!» Мне об этом, кстати, рассказывал сам Боровский.
Особенно интересны мнения — тех, кто непосредственно, изнутри, «окунался» в атмосферу Театра на Таганке. И слышал разного рода рассказы о Высоцком. В том числе и критику от его бывших коллег.
Александр Цуркан: Думаю, что зависть к Высоцкому как к актеру была очень сильной. Вот этот весь как бы «эстетизм», а-ля: мы, мол, больше знаем, понимаем про актерскую профессию! Что там Высоцкий? Мы же, мол, знаем, как Лоуренс Оливье играл Гамлета, как Смоктуновский играл… Что вы равняете? Это же совершенно разные вещи. Гамлет не был эстетом — времена были жестокие: он был грубым, жестким! В то время они же спали на шкурах. И ели руками, сидя на тех же шкурах. Пистолетов не было, и чтобы убить противника, нужно было подойти вплотную — видеть его глаза, наполненные страхом или яростью. На войне нужно было именно зарезать друг друга: выпустить кровь, перерезать жилы или дубинкой забить. И Высоцкий именно такого Гамлета и играл! И мне очень нравится фильм Гибсона: нравится, как он играет. Мне его Гамлет — всех ближе по эпохе. Смоктуновский тоже играет гениально, но это уже другой Гамлет, другой эпохи, века так XVIII-го, но никак не XV-го или XVI-го.
Хотя тотального неприятия актерского дара Высоцкого не было. Утверждают, что люди талантливые — Высоцкого жаловали. А кто был «дарами муз» в той или иной степени обделен — те, вот: «не очень», мягко скажем.
Александр Цуркан: Я знаю, что Высоцкого обожали те, кто сам обладал значительным талантом. Такие люди понимали, что это за душа перед ними! Потому что, будучи большими актерами, играя огромные роли, вникая в огромные чувства — а Таганка играла только классику, только вечная проза или стихи великих поэтов! — там всегда были огромные, глубокие драматические чувства. Их гениально разрабатывал Юрий Петрович Любимов. Он в своих больших актеров буквально «ввинчивался»: их воспитывал, очеловечивал их. Большие актеры в Театре на Таганке — были еще и большими людьми, с большой душой. Вот они Владимира Высоцкого просто обожали! Те же, кто мало что играл — те завидовали, гадствовали, жаловались: почему, мол, он едет туда на гастроли, а не они? Почему, мол, опаздывает, выпивает? Почему сорвал спектакль… Но они масштаб личности Высоцкого просто категорически не принимали! Хотя, наверное, их можно, по-своему понять: что им еще оставалось?
Можно понять. И даже простить — как-то ведь нужно было бороться с ощущением собственной творческой несостоятельности! Особенно, когда этот «признанный всеми гений» постоянно мелькает перед глазами. Благо, что не все резко негативно относились к несомненному творческому дару Высоцкого.
Александр Чистяков: Я бы назвал это «сговором гениев». Гениальный Любимов брал к себе в театр самых талантливых! Ведь когда он принял в труппу Высоцкого, тот еще не был известен как автор-исполнитель. Гениальный Говорухин также не стал бы делать ставку на Высоцкого, начиная с самого первого своего фильма «Вертикаль». Если мы посмотрим тех, кто работал и дружил с Высоцким, то увидим длинный ряд гениальных личностей. Это — представители высшей творческой касты, в отличие от остального богемного болота. Те же, кто прозябал в этом болоте, яростно завидовали гениям. Но сами гении — друг друга поддерживали, понимая одаренность каждого.
Интересно отметить, что искренне восхищались даром Высоцкого те деятели культуры, кто не являлся ему «потенциальным конкурентом»: режиссеры, сценаристы. Как тут не вспомнить Станислава Говорухина, Георгия Юнгвальд-Хилькевича, братьев Вайнеров, Сергея Тарасова, Александра Митту и многих других. Хотя и в этом вопросе встречаются несколько иные точки зрения.
Валерий Минаев: Я хорошо знал и много общался с Юрием Любимовым: он был дружен с Юрием Афанасьевым, ректором и создателем РГГУ, под началом которого я работал долгие годы. Помню, даже несколько дней провел вместе с Любимовым в Италии, когда там проходили «Дни России». В жизни Любимова очень расстраивало — а иногда и просто злило, даже ожесточало! — несовершенство мира. В том числе и несовершенство «этих сучьих детей», актеров театра, с которыми его свела судьба. Неслучайно он не раз подчеркивал, что актеры — это почти несуществующие личности. Они, мол, сложены из многих своих ролей да из того, что вытягивает из них режиссер. Юрий Петрович не любил рассказывать о Высоцком — мне показалось, что вопросы о Высоцком его как бы «мучали»: он весьма неохотно, даже с неким раздражением, на них отвечал. Думаю, между ними существовала определенная творческая ревность. Причем в основном, я считаю, именно со стороны Любимова.
Возможно именно из-за этого Юрий Любимов порой говорил о Высоцком несколько «свысока».
Валерий Минаев: Любимова, по его собственным рассказам, Высоцкий очень боялся. Например, когда пропускал спектакль — скажем, «загулял» и не успел вернуться с концертных гастролей — то звонил друзьям и просил, чтобы они попытались его как-нибудь перед Любимовым выгородить. Я сам лично эту историю слышал из уст Юрия Петровича. При этом он об этих «выгораживаниях» отзывался снисходительно, красноречиво махал рукой: «Я его прощал!..»
И тут непонятно, чего было больше: банальной ревности к всенародной славе Высоцкого, ощущение собственной зависимости от этой славы… или сожаления о когда-то не сложившейся собственной актерской карьере.
Галина Нерпина: Любимов говорил, что всегда ценил Высоцкого, в первую очередь, именно как поэта. Он тоже ревновал к славе Высоцкого, но и страшно от нее зависел. Сам Любимов был весьма средним актером, так, по крайней мере, говорят. Хотя ему вообще «большие актеры» и не нужны были: Таганка — театр сугубо режиссерский. Любимов был кукловодом, по своей сути. Зачем ему гении? Ими же тяжело управлять!
Качество «кукловода», этакого волюнтариста, требующего беспрекословного поведения — отмечают в знаменитом режиссере Таганки многие эксперты. Если бы это открылось только сейчас — был бы другой разговор. Но тут важно, что данная информация не являлась ни для кого секретом именно в те годы, при жизни Высоцкого. Во всяком случае — для столичной творческой богемы.
Михаил Айвазян: Стремление к определенной творческой независимости у Высоцкого прекрасно понимал режиссер Таганки Юрий Любимов, поэтому между ними вечно и происходили стычки. Ведь было хорошо известно уже в те времена, что основной методикой работы Юрия Петровича с актерами — являлось полное, тотальное, беспрекословное подчинение их режиссерской воле. Любимов являлся жестким диктатором, этаким Карабасом-Барабасом, дергающим за ниточки своих послушных кукол. И неуклонно требовал от актеров делать на сцене исключительно лишь то, что хочет режиссер. Причем у него даже был специальный фонарик с разными цветами: он им с места в зрительном зале руководил всеми актерами — как на репетициях, так и на самих спектаклях. Он мог так просидеть на первых десяти спектаклях и руководить фонариком: кому куда пойти, кому что говорить. Актер полностью превращался в винтик, в безропотную куклу. Но такова была авторская режиссерская методика Юрия Петровича! И все, кто интересовался Театром на Таганке в то время, об этом прекрасно знали.
Можно предположить, что Высоцкий, со своим более чем свободолюбивым и независимым характером, очень страдал от этого обстоятельства. До него же не могли не доходить разговоры о том, что в богемно-творческой среде актеров Таганки считают чуть ли не безвольными марионетками. К тому же издержки авторитарного отношения Любимова к актерам своей труппы — Высоцкий мог не раз ощущать непосредственно на себе!
Валерий Иванов-Таганский: С Высоцким Любимов иногда поступал очень жестко. Помню, было какое-то собрание — Владимир Семенович в очередной раз провинился. Любимов стал ему выговаривать, причем по-своему справедливо и страстно: «Но что вас так заносит, Владимир?! Ну сочинили вы три-четыре хороших песни, и что — это повод так высоко себя воспринимать?! В такую впадать грандоманию?» Это все происходило в буфете, наверху. Высоцкий тогда весь распереживался: вскочил, убежал вниз. Позже, мы с Валерием Золотухином нашли его в гримерной. В ответ Высоцкий начал ругать Любимова. Мол, «сочиняет Любимов поэзию. А какую?!» Ну и «прошелся» по поэтическим талантам худрука.
Справедливости ради стоит отметить, что Высоцкий к тому времени создал не «три-четыре» хороших песен, а уже несколько сотен. Если считать «хорошими» — все те, что завороженно слушали миллионы почитателей его таланта. Думаю, что и в этих словах Любимова также не обошлось без определенной творческой ревности. Если даже допустить, что все спектакли Любимова были «хорошими» — сколько всего он создал их на то время? Иванов-Таганский, ставший свидетелем данной истории, покинул труппу Таганки в 1977 году. К этому времени Любимов успел поставить на Таганке чуть больше двух десятков спектаклей. Неплохой результат. Но зал тогдашней Таганки был крошечный. Телеспектакли по постановкам Любимова тогда не снимали, и по «ящику» не крутили. За пределами Москвы о нем как о режиссере мало кто знал! Разве только «очень продвинутые» театралы. (В отличие, скажем, от того же Марка Захарова, удачно отметившегося съемкой суперпопулярных телефильмов, и потому — имевшего «громкое» имя в народе.)
А Высоцкий… У него имелось в творческом багаже уже почти семь сотен песен, которые ценители буквально рвали друг у друга из рук: записывали и перезаписывали на магнитофоны. Да и в Театр на Таганке — многие ходили именно «на Высоцкого»! Чему имеется немало свидетельств.
Анатолий Сивушов: Помню, в Театр на Таганке шли только на Высоцкого. Для многих это было событием всей жизни — увидеть его живьем.
Сергей Сибирцев: Когда упоминали о Театре на Таганке, то обычно подразумевали исключительно Высоцкого. Знаю, что литераторы даже хвастались друг перед другом: «Достал билеты в театр, на Высоцкого!» Того же Любимова — знал по фамилии лишь узкий круг фанатов-театралов. А в актерской труппе театра вообще других «звезд» — величины, подобной Высоцкому! — не было. Да, играл еще Золотухин-Бумбараш, Смехов-Атос… Но их известность не шла ни в какое сравнение с просто неимоверной славой Высоцкого!
Закономерным итогом превращения в народе «любимовского детища» в «театр, где играет Высоцкий» — стало сначала «заметное охлаждение» между Любимовым и его некогда «любимым актером». А затем — и вовсе «заметные трения» в отношениях.
Сергей Жильцов: Широко известен такой факт: Высоцкий с Любимовым совершенно был «в контрах» в последние годы. Неслучайно Владимир Семенович из театра не то, чтобы хотел совсем уйти, но, думаю, собирался кардинально сменить род деятельности: заниматься кино серьезно и так далее. Но, к сожалению, просто время жизни у Высоцкого уже заканчивалось: просто не успел!
Люди, близко общавшиеся с режиссером Любимовым, не могут не отметить определенную ревность испытываемую им к славе Высоцкого. Но при этом отмечают, что данная ревность заметно «гасилась» тем, что Высоцкий все же считал себя учеником Юрия Петровича. И открыто подчеркивал, что тот помог ему «открыться» как актеру.
Андрей Левицкий: Юрий Петрович Любимов был моим мастером, я считаю себя его учеником. Думаю, что у Любимова была определенная ревность к Высоцкому. Потому что этот театр воспринимался не «театром Любимова», как он себе это хотел видеть, а «театром Любимова и Высоцкого». А порой — и просто «театром Высоцкого»! Хотя Высоцкого Любимов полностью воспитал как актера. Он — его «дитя в искусстве», заботливо выпестованное. Потому-то ревность эта и не могла быть настолько уж сильной! Я знаком с режиссером, который к своим бывшим сокурсникам относился с очень большой творческой ревностью, даже завистью. Но при этом всегда искренне радовался за успехи своих учеников. Когда я спросил об этом прямо, тот ответил: «Ну, ученик — это же совсем другое. Это как родной ребенок!»
Но если ревность чувствовалась даже со стороны режиссера, успех постановок которого напрямую зависел от присутствия в спектакле актера Высоцкого, то что тогда говорить об актерах!
Во-первых, трудно было не ревновать к «особому» положению Высоцкого в театре. Во всяком случае, со стороны это выглядело именно так: Высоцкий один имел свои «творческие права» там, где мнение остальных актеров труппы банально игнорировалось.
Михаил Айвазян: Владимир Семенович был задействован почти во всех постановках: считалось, что его присутствие в спектакле сразу создает ажиотаж и аншлаг. Поэтому Любимов «проглатывал» все выходки Высоцкого и, скрипя зубами, терпел его неповиновение. А многих других актеров Любимов мог даже и не считать за таковых: мог чуть ли не издеваться над ними! А те все это терпели, потому что понимали, как важно носить эту маску — актера Театра на Таганке.
Интересно свидетельство сестры Владимира Семеновича.
Ирэна Высоцкая: Как сейчас помню: на каждую премьеру спектакля Театра на Таганке нам приходил конверт: личное приглашение папе с мамой. Но только им: ни мне, ни брату ничего не присылали. Мой брат очень серьезно занимался тогда академической греблей: попросил билеты на Таганку для своего тренера. Папа позвонил, попросил — Владимир тут же привез. А я очень хотела на «Гамлета» пойти — тогда шел 1975 год, — сказала об этом Володе. Тот ответил: «Без проблем, приезжай!» Я подъехала к театру, ждала около служебного входа. За это время перезнакомилась со всеми ребятами, фанатами Володи. Они его возле служебного входа обычно караулили — и такие теплые слова говорили о нем! Мол, без Высоцкого — это вообще не Таганка: все зрители ходят только на него. Ребята — интересные: студенты, интеллектуалы. Потом выходит Владимир, позвал меня. Завел в театр через служебный вход, достает такой внушительный сверточек этих билетов. А я говорю: «Вова, я же одна!». Он, с досадой: «Ну что же ты!» Видимо, рассчитывал, что приведу всех своих подруг.
Это снова к вопросу о «положении Высоцкого в театре». Не думаю, что «внушительный сверток билетов» — вот так легко мог раздобыть кто-то еще из труппы! Вряд ли есть смысл напоминать, что остальным актерам Таганки порой «становилось обидно».
Настоящие театралы наслышаны, насколько непростыми бывают отношения между актерами в труппе любого театра. Кто смотрит на ситуацию «изнутри» — заявляет, что слово «непростой» является еще крайне мягким, не отражающим весь негативный спектр перманентно имеющихся противоречий в любой труппе.
Андрей Левицкий: Не стоит забывать, что любой актер — это большой клубок амбиций. Если у тебя нет амбиций, значит, тебе не стоит даже идти в театр! А что делать режиссеру, когда перед ним находится целая толпа актеров, у каждого из которых существуют собственные амбиции? Иногда это выливается во вполне безобидное творческое соревнование, но чаще — совершенно в нелицеприятные какие-то вещи! В театре, между собой, иногда называют труппу «террариум единомышленников»! Театр — крайне сложный механизм. И в первую очередь — как раз из-за тех творческих амбиций, которыми обладают и актеры, и режиссеры… И даже — гримеры и осветители!
Слово «террариум» может обозначать не только «гадюшник», есть и другие варианты. Но, согласитесь, данное самоназвание довольно показательно, не так ли? Тут же нельзя забывать, что члены актерской братии родного театра являлись, как ни крути, прямыми «конкурентами» Высоцкого — за те же новые роли, за успех у публики, за участие в гастролях и творческих вечерах. Неслучайно, я так часто слышал в интервью: «Отношение к Высоцкому со стороны коллег по театру? Тут все сложно!» Хотя понять это, в общем-то, легко…
Анатолий Сивушов: Для меня большая загадка, как ведущие актеры Таганки — Золотухин, Смехов, Хмельницкий и другие — могут между собой дружить? Я еще понимаю, как эти люди могут дружить с людьми других профессий, но друг с другом?! Здесь же постоянно есть вот этот момент: «Меня узнали, а его не узнали» или «У него взяли автограф, а у меня — нет». Условно говоря, приезжает Таганка на гастроли, и бежит толпа за автографами к Высоцкому, минуя их… Думаю, для остальных это был удар по актерскому самолюбию. Ведь их собственная популярность — была, в сравнении с ним, просто несоизмерима!
И дело даже не только в актерской популярности, в «узнаваемости» киношных ролей и чем-то подобном. У Высоцкого было то, о чем другим актерам можно было только мечтать!
Анатолий Сивушов: Даже если бы коллеги Высоцкого по театру были бы все сплошь такие же знаменитые, как Нонна Мордюкова или Вячеслав Тихонов, например, — все равно не могли бы состязаться с Высоцким во всенародной любви. Высоцкий же «присутствовал» буквально в каждом доме! Песенная составляющая его творчества, его популярность как певца-исполнителя была несоизмерима и несопоставима с их известностью. Считаю, что во многом именно из-за этого, при любом удобном случае, и мир поэзии, и мир театра, и мир кино готов был с издевкой подчеркнуть, что место Володи Высоцкого — во дворе. Думаю, что подобное отношение активно культивировалось и коллегами по актерскому цеху!
На мой взгляд вовсе не случайно тот же Леонид Филатов, коллега Высоцкого по сцене, стал сочинять свою стихотворную сказку «Про Федота Стрельца…», а также наигрывать бардовские песенки про «фиолетовый пломбир». У Леонида Алексеевича даже была песня с показательным названием «Бандитская» — видимо, помятуя о первых, «блатных» опытах Высоцкого. Очень уж хотелось, видимо, повторить успех своего коллеги. Ну, пусть хоть в какой-то мере!
Часто можно услышать, что между актерами и не может быть никакой дружбы. Никто из них искренне не порадуется за творческие успехи коллеги! Да и вообще — ревность изначально заложена в столь нелегкой актерской стезе!
Анатолий Сивушов: Если продолжать эту линию, каждый актер — это абсолютно самовлюбленный эгоист, который уверен в том, что он самый лучший. Это профессиональное чувство, потому что если у него нет такой уверенности, то что тогда вообще делать на сцене или экране? Ты же не выйдешь на сцену или в кадр, если не убежден, что ты самый крутой в этом мире! Второй человек, который заявляет, что это именно он самый классный, а не ты, — должен автоматически стать твоим врагом. Поэтому в любом союзе творческих людей будет очень жесткая конкуренция. Здесь каждый — отдельная личность, каждый «я — самый-самый». И каждый — соперник другому!
Но оказывается, не только к сыгранным ролям, таланту и всенародной славе ревновали Высоцкого коллеги. Имелись и другие, куда более меркантильные обстоятельства.
Сергей Жильцов: Некоторые коллеги по театру не любили Высоцкого еще и за то, что, когда он женился на Марине Влади и стал выезжать за границу, то практически по полгода стал проводить там. В 1973 году — например, всю весну. А это что значит? Мне рассказывал Никита Прозоровский: у них в театре была такая особая тетрадь, где учитывались поощрительные бонусы. То есть ты получаешь зарплату, но у тебя есть также и бонусы — билеты на спектакли. Билеты — это была своеобразная «валюта» в то время. Особенно на такие спектакли, как «Гамлет», или «Мастер и Маргарита». Это значит, что за билет на «Гамлета» можно было устроить своего ребенка в детский сад или телевизор, мебель купить вне очереди. Билеты в супермодную «Таганку» в то время ценились чуть ли не как чеки «Внешпосылторга», а то и круче. А главное, что не только актеры, но и каждый монтажер или осветитель имел право на определенное количество билетов, контрамарок в течение года. Но при этом — ему никогда не дадут лишнего. Поэтому, допустим, если назначен спектакль «Гамлет» с Высоцким в главной роли, например, на 31 января 1977 года, а работники театра получили свои билеты чуть ли не за полгода до этого — то они эти билеты уже давно «отоварили»: в условиях тотального дефицита отдали «нужным людям» за определенные товары или услуги. А тут Высоцкий, допустим, запил или уехал раньше за границу — спектакль отменяется! Вы можете представить состояние тех людей, которым предлагают или сдать билеты в кассу театра по себестоимости или посмотреть какие-нибудь «Десять дней, которые потрясли мир». Тоже спектакль театра, но это уже совсем другая стоимость! То — бриллиант, а это — серебряное колечко. Конечно, все это очень людей раздражало. Тут дело даже не в том, что Высоцкий «зазнается» или что-то еще. Тут просто сорвалась сделка серьезная, испортились отношения с «нужными людьми». Потому, что на следующий спектакль «Гамлет» — в той тетради уже совсем другие люди записаны. А ты жди теперь своей очереди: когда снова получишь билеты на «Гамлета» с Высоцким!
Это тоже добавляло «настороженного» отношения к Высоцкому в театре. А при этом любой «ведущий актер» по штатному расписанию отлично понимал — кто в действительности тут «ведущий»! И как это переварить, если не на него «идет народ», а именно на Высоцкого?
Сергей Жильцов: Высоцкий рассказывал историю из жизни труппы: «Мы сидим, мол, смотрим, показывают любительские ролики, что сняли на пятнадцатилетие театра — все смеются, живо комментируют. А как только меня стали показывать — все напряженно молчали». Считаю этот эпизод очень показательным!
И не только в этом случае Высоцкий снисходительно отзывался о реакции коллег на собственную персону. В своей обычной манере — философски, без раздражения, с грустным юмором…
Ирэна Высоцкая: В 1972 году мои папа с мамой поехали в Ленинград, там у них намечалась встреча ветеранов. Когда собрались обратно, то уже на Московском вокзале выяснилось такое совпадение — труппа Театра на Таганке как раз с гастролей возвращалась, в том же самом поезде. У родителей билеты в «СВ» были: так вот, Володя к ним в купе из своего вагона зашел — так и проговорили они всю ночь! А я тогда училась на втором курсе, мне было безумно интересно все, что связано с моим двоюродным братом: мне Володя всегда очень дорог был и близок. Так вот, папа по моей настойчивой просьбе потом многое порассказал о том разговоре. Например, про Евтушенко Володя тогда сказал, что тот «большой мастер приспосабливаться». А когда зашла речь о Золотухине, то отозвался с иронией: «Ну, Валера у нас вообще на все руки мастер: и поет, и играет. И где только он не пролезет!». Но без злости было сказано, по-доброму: «Ну, Валера — он такой…»
Впрочем, рыцарское отношение Высоцкого к глухому недовольству коллег по театру вряд ли было оценено по достоинству. Тут же актерские амбиции гудят — чего уж сделаешь! При этом творческая ревность — если нужно! — вполне себе уживалась с творческими амбициями… Как и с чисто меркантильными соображениями.
Андрей Левицкий: Зависть к всенародной популярности Высоцкого чувствовалась среди актеров Театра на Таганке, даже когда уже наше поколение туда пришло. Хотя открыто никто ничего и не говорил. Но вот пример: в 1998 году я делал на Таганке торжественный вечер, посвященный 60-летию Высоцкого. Меня тогда удивило то, что коллеги Высоцкого по театру — все как один! — отказались этот вечер вести. Не буду называть фамилии — кое-кто из них жив и по сей день. Мотивов, как я понял, несколько. Во-первых, у многих чувствовалась творческая ревность — она никуда не ушла с годами. Во-вторых, кого-то в тот день приглашали выступить на стадионе — тогда как раз начали проходить торжественные мероприятия подобного масштаба, посвященные Высоцкому. Конечно, выступить на стадионе, да еще получить за это деньги — это совсем не то, что «за бесплатно» отметиться на домашней сцене Театра на Таганке. Но было странно, когда вначале актер заявлял: «Ой, не хочу о Володе больше ничего говорить — я уже столько о нем рассказал!» А потом уходил участвовать в «стадионных» мероприятиях, где снова всем рассказывал дежурную историю — как он «был другом Высоцкого». Хотя и на вечер, что я организовывал, все равно пришли люди, хорошо знавшие Владимира Семеновича. Интересно, что некоторые совсем уж «дальние» знакомые Высоцкого поинтересовались: «Сколько заплатят за выступление на этом вечере?» На этом вопросе я общение с ними сразу прекращал… Благо никто из серьезных его друзей такого вопроса даже не задал!
Часто можно услышать, что все проявления творческой ревности идут исключительно на подсознательном уровне. Мол, человек не способен даже отследить это в себе. Не знаю: возможно, для кого-то и так. Однако считаю, что люди, склонные к рефлексии — прекрасно осознают в себе эту черту. И не пытаются ее отрицать. Так что неудивительно, что профессиональную «актерскую болезнь» — ревность к зрителю — осознавал в себе и сам Высоцкий. Только у него не было оснований исходить желчной злобой: у него по популярности у зрительской аудитории просто не было конкурентов! Да и человек он был другой…
Андрей Левицкий: Актер Таганки Виталий Шаповалов — которого в театре прозвали «Шопен» за умение играть на многих музыкальных инструментах и по созвучию фамилии — рассказывал мне: «Когда мы выпивали с Володей Высоцким, тот предложил мне — давай, мол, со мной по концертам ездить! Ты же так здорово играешь на семиструнке!» А тут нужно сказать, что Шаповалов в определенной мере даже учил играть Высоцкого на гитаре: показывал ему аккорды и так далее. На что Шопен ответил: «Нет, я не поеду. Во-первых — это твои концерты. А во-вторых — ты же завтра ревновать начнешь к зрителю и жалеть, что меня пригласил. Тебе и отказаться будет неудобно — так что потом не будешь знать, что с этим поделать. Так и порешили тогда отказаться от этой затеи. Думаю, хороший артист понимает, что такое творческая ревность! Она не только на подсознательном уровне как-то там происходит, но и вполне осознанно проявляется.
А теперь обратимся к такому редкому (в те годы, конечно!) жанру, как создание и исполнение песен. Тут уж для чиновников было раздолье: можно было с полным основанием объявить творчество Высоцкого «самодеятельностью»! Все же он ни литературный институт по семинару «поэзия», ни консерваторию по классу «вокал» — увы или к счастью! — не заканчивал. А потому не мог официально считаться ни дипломированным «литературным работником» (как было прописано у «поэтов по диплому»), ни прошедшим аттестацию Госконцерта исполнителем-вокалистом. Как уж тут чиновникам не поупражняться в разного рода обвинениях (дилетантство, непрофессионализм, незнание «классической школы» и так далее).
Но опять-таки: интересно рассмотреть не чиновничью реакцию (она как раз вполне ожидаемая!), а отношение непосредственного окружения Высоцкого: актеров и литераторов.
Картина вырисовывается следующая: в театральных кругах — подчеркнутое равнодушие. Во всяком случае, на первых этапах. Не знаю, может снобизм своеобразный. Мол, высокое театральное искусство — это на века, это высшее творчество. А «бренчание на гитарке» — это что-то такое несерьезное, сиюминутное.
Александр Цуркан: В театральных кругах, да и в самом Театре на Таганке не все понимали размах таланта Владимира Высоцкого! Например, я спрашивал про Высоцкого своего педагога, замечательного актера Александра Исааковича Биненбойма, профессора Щукинского училища. А он отвечал: «А мы просто не понимали, кто такой этот Высоцкий. Ну, играет себе и играет. Как-то все тогда выступали где-то на концертах, что-то записывали на радио, жили своей творческой жизнью! И только потом, как пошли его пластинки, все стали понемногу понимать, что он сочиняет что-то такое необычное!»
В литературных кругах — похожее отношение. Мол, существует «высокая литература» — вот, ей и нужно служить. А всякие веселые куплеты (а-ля частушки) под гитару или балалайку? Нет уж — увольте…
Марина Замотина: Общее отношение к Высоцкому, при его жизни, в литературных кругах было довольно снисходительное: ну, поет там себе, хрипит что-то — и пусть дальше поет. Он воспринимался в общем ряду людей, которые что-то в этой жизни пытаются делать в творческом плане. Причем, навострились делать это неплохо — ну, как говорится, и слава богу! Мол, «есть свой слушатель» — ну да и бог с ним! Тем более что Высоцкого всегда воспринимали больше как поющего актера, нежели как литератора.
Хотя тут можно возразить: дескать, не их жанр. И литераторы, и актеры могли-де просто «не догонять» что-то в авторской песне. Потому как творчески самоутверждались в несколько иной плоскости.
Тем интереснее рассмотреть реакцию бардов, то бишь непосредственно «коллег из самодеятельности». Тех самых исполнителей песен собственного сочинения. Все же Высоцкий — выдающийся автор-исполнитель. По мнению подавляющего большинства исследователей, здесь он оставил просто колоссальный след. Неслучайно уже не одно поколение бардов ощущает на себе мощное влияние Владимира Высоцкого! И данный факт вроде бы даже и не оспаривается никем. Но, как выясняется, лишь на первый взгляд.
И если вспомнить пословицу «Что у трезвого на уме — то у пьяного на языке», выясняется много чего интересного. Современные барды до сих пор очень ревниво относятся к своему именитому предшественнику.
Геннадий Норд: Очень многие барды, с кем я общался, когда трезвые — говорят: согласен — Высоцкий, мол, гений, он — непревзойденный! А когда напьются, начинают «открываться», делиться, хвалить «себя любимого»: слушай, а мои песни же ничем не хуже, чем у Высоцкого! А потом, как совсем перепьют, начинают откровенничать: мол, в их собственных песнях и рифма лучше, и размер лучше, и гитарой-де владеют они гораздо профессиональнее. Но Высоцкий — все равно остается мерилом. Как бы они все ни завидовали, как бы они ни хотели до него дотянуться — вряд ли это кому удастся!
Это — наши современники. Которым, на первый взгляд, с уже сорок лет как ушедшим из жизни бардом — и делить-то нечего! Их потенциальных зрителей и слушателей Высоцкий же ни у кого из них «не отбивал»! А что было делать тем, кто в далеких 60-х вдруг с ужасом осознал, что слушатель, интересующийся проникновенными песнями под гитару — вдруг массово «сваливает» с их выступлений? Предпочтя дежурные романтические экзерсисы про лесные костры и «бригантины» (под незатейливый струнный перебор) энергичным и социально емким песням Высоцкого, сыгранным на предельном «нерве»?
Илья Рубинштейн: Понятно, почему Высоцкого так «активно» не любят кеэспэшники, то есть адепты Клубов самодеятельной песни. Это движение зародилось в середине 50-х годов. Знаменитый педагогический институт, где одновременно учились Ада Якушева, Юрий Визбор, Юлий Ким и другие барды — стал их своеобразной точкой отсчета. Целых десять лет, со времен зарождения, многие авторы туристской или самодеятельной песни — буквально пробивали ее на всех уровнях. Потратив на это очень много энергии. И вот в середине 60-х годов наконец-то произошла своеобразная легализация Клубов самодеятельной песни, они стали массово открываться в стране. Например, широко был известен клуб «Восток» в Ленинграде. Все, кто стоял у истоков создания КСП стали восприниматься заслуженными мэтрами, признанными кеэспэшными лидерами. И вдруг, словно бы из ниоткуда, выходит худой мальчик с гитарой и хриплым голосом — и буквально в течение года-двух для широких народных масс именно он начинает олицетворять «певца с гитарой», захватив всю неформальную концертную площадку Советского Союза.
Старшие товарищи по «самодеятельной песне», естественно, несколько «поднапряглись». Тем более когда Высоцкий стал призывать на своих концертах не называть гитарную песню «самодеятельной», а именовать «авторской». А ведь у ребят к тому времени уже бренд практически сложился! Что же теперь: переименовывать КСП в КАП?
Сергей Сибирцев: Я отлично помню то время, когда все эти кеэспэшники буквально брызгали слюной на Высоцкого! Мол, не знаем его и знать не хотим! Кто он, вообще такой? Откуда он взялся? Пришел, тут блатняк какой-то продвигает: хрипит, струны рвет — ни петь, ни играть не умеет! Просто-таки лютая черная зависть чувствовалась к нему! А все потому, что известность и популярность этих кеэспэшников едва ли выходила за пределы десятка доморощенных туристических клубов по всей стране. Этих «лесных бардов» даже могли показать, от случая к случаю, по телевизору, поставить на радио — но народ был как-то отстраненно равнодушен ко всем их творческим потугам. А Высоцкого завороженно слушала вся страна!
Активно не любили Высоцкого не только «широко известные в узких кругах» КСПшные барды, но и их малочисленные адепты — в кедах и с рюкзаками. Потому как объективно не могли «использовать» творчество Высоцкого для своих незатейливых лесных посиделок. Легкозапоминающаяся лирическая зарисовочка, «Мии-ила-ая мо-о-оя, со-о-лны-шко-оо лесно-оое» — вполне себе удачно тянется у костерка: с любым уровнем музыкального слуха и степенью трезвости. А песни Высоцкого — тут другое: едва ли возможно их адекватно повторить! Тут же и собственная личность должна быть созвучной, в определенном смысле — соизмеримой великому барду!
Сергей Нырков: Кеэспэшники Высоцкого очень не любили. И эта нелюбовь идет от того, что его нельзя, просто невозможно адекватно исполнить! Все эти тусовки Клубов самодеятельной песни — воспринимают песни как нечто, что можно весело исполнять хором у костра. Такая традиция идет из глубокого Советского Союза: все степенно рассаживаются — вокруг костра или дома, на кухне — и вдохновенно поют. «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!» — как раз типичный настрой КСП. У Высоцкого не было этого. Его просто невозможно было «спеть хором». Его можно было только послушать. Поэтому я думаю, что Высоцкого если не все, то многие из Клубов КСП слушали — пусть и не открыто! Ценили и знали, что это непревзойденный талант. Но не могли воспользоваться его творчеством, как обычно привыкли с песнями других авторов: песни Высоцкого — так проникновенно мог петь только он сам. Когда пытались это делать другие — получалось «совсем не то», что уж тут говорить!
Авторская песня одними только КСП не ограничивалась. Многие актеры, сценаристы — также брали в руки гитару, исполняя песни собственного сочинения. И также сталкивались с тем, что их начинали сравнивать с Высоцким. Причем практически всегда — не в их пользу.
Сергей Соколкин: Первые вещи Высоцкого были написаны и спеты в 60-х годах. Мне рассказывал Михаил Иванович Ножкин, как у него брали интервью. Спрашивают: «Вы знали Высоцкого?» Короткий ответ: «Конечно, знал». Снова спрашивают: «А как он на вас повлиял?» Отвечает: «А как вы считаете он мог на меня повлиять, если первые песни Высоцкого — это мои песни?» Какие вещи ранний Высоцкий взял у Ножкина? Например песню «А на кладбище все спокойненько».
Интересно, что я так и не нашел в интернете записей Высоцкого, где бы он исполнял эту песню Ножкина. Или даже заслуживающие внимание упоминания об этом. Выложены какие-то шипящие аудиозаписи с древних кассет — указано, что это «Кладбище. Исполняет Высоцкий». Но только голос-то Михаила Ножкина! О чем, кстати, информируют комментаторы данных постов. И автор, ностальгирующий по безвозвратно ушедшей юности, явно недоумевает: «Простите, не знал! Мне, мол, кассета без подписи в свое время попалась. Я и подумал, что это Высоцкий». И чтобы уж совсем «добить» своей эрудированностью, невинно добавляет: «А кто это, Ножкин?»
Лев Черняк: Я несколько лет назад общался с Михаилом Ивановичем Ножкиным. Случайно встретился с ним в Доме кино. Помню, тогда спросил: «А могу ли я поговорить по поводу ваших встреч с Высоцким?» Он с готовностью отозвался: «Звони сегодня вечером!» Но когда мы начали общаться по телефону, сразу же недовольно спросил: «А что, вы разве Высоцкого поэтом считаете? Увлекайтесь лучше Некрасовым!» Чувствую — беседа как-то не клеится. Думаю, сейчас ведь повесит трубку, нужно как-то поддержать разговор! Поэтому перевел немного тему. Только успел начать фразу: «А вот ваши песни…» И даже не успел закончить свой вопрос! Я был просто потрясен: Михаил Иванович не меньше чем полчаса пел мне — а капелла! — свои песни по телефону! Потом сам назначил мне встречу в метро — принес и подарил свои диски, при этом подписав их. Но о Высоцком он мне все-таки рассказал — в одном из последующих телефонных разговоров: «Высоцкий начал свою творческую деятельность с исполнения моих песен!» Это выглядело, как сенсация: исследователям-высоцковедам об этом факте ничего не было известно. Я чуть ли не взмолился: «Ну подтвердите хоть каким-то фактом свои слова! Дайте пленку!» В ответ услышал: «Да, у меня где-то на антресолях лежит — как найду, передам!» Но потом он уже отказался от тех слов, что у него имеется подобная пленка. Сказал: «Просто поверьте мне на слово!»
Кстати, ясности в этом моменте до сих пор нет. Михаил Иванович Ножкин утверждает одно, исследователи творчества Высоцкого — другое. Ну, разве что можно привести еще один аргумент — слова самого Высоцкого на одном из концертов (в городе Киеве, в «ДСК-3», 22 сентября 1971 года). Высоцкому пришла записка из зрительского зала. Дальше — прямая цитата, расшифровка с концертной записи:
Хотя можно оставить в стороне препирания — кто что у кого заимствовал и кто на кого «больше повлиял». Благо утверждение, что Высоцкому в жанре бардовского исполнения подражают гораздо больше, чем кому бы то ни было, даже самые непримиримые «хейтеры» уже не берутся оспаривать.
Сергей Нырков: В наше время пришли уже новые поэты, которые на Высоцком выросли и которые его по-своему пытаются развивать. И Владимир Семенович уже давно стал предтечей и непререкаемым авторитетом для очень многих авторов. Определенным эталоном в авторской песне, если хотите. Я считаю, что Высоцкий не то, что даже предвосхитил время. Он предвосхитил саму форму выражения авторской песни — многие барды буквально начали с него «списывать».
Важно отметить тот факт, который подчеркивают многие высоцковеды: маститые коллеги по авторской песне Высоцкого тоже не особо жаловали. Я вот, помню, еще пацаном, читал в «Собеседнике» интервью с Окуджавой. Где тот с вершины своего непререкаемого исполнительского авторитета снисходительно бросал о Высоцком: как поэт, мол, тот еще-де не развился, не оформился…
Александр Цуркан: Высоцкий же совершил революцию в песенном стихосложении. Это было просто кардинально революционно! Ну никто же так до него никогда не писал и не пел. Он же все привычные схемы и клише сломал! Где этот пафос-то стихотворный? Куда убрал, кто дал право? Да ты кто такой, мол, вообще? Вот почему так пишешь про войну — ты что, воевал? Ведь все, кого мы называем «шестидесятники», не писали о войне так, как Высоцкий — от первого лица. Да еще, кроме того, он же поднял запретные тогда темы: штрафных батальонов, разведки боем. Это было безусловное новаторство, настоящая революция в авторской песне. И это было гениально!
И не оценить эту гениальность было просто невозможно. Если, конечно, подходить к явлению объективно. А не относится как к потенциальному конкуренту, завоевавшему такую популярность, что на всех остальных — работающих на похожем, буквально на соседнем творческом поле! — уже и не остается практически ничего.
Лев Черняк: Именно из-за бешеной популярности в народе, и не хотела принимать Высоцкого творческая интеллигенция того времени. Как им казалось, он внезапно вырвался из «подворотни» и на этих «простых песенках» обрел просто невероятную славу.
Справедливости ради стоит отметить, что далеко не вся творческая интеллигенция того времени категорически не принимала Высоцкого. Мне кажется, что только те ее представители, кого к настоящему времени забыли начисто. Тут скорее не в самом Высоцком дело. Не одному ему так «повезло» с завистниками.
Николай Бурляев: При жизни песни Владимира Высоцкого звучали из каждого магнитофона. Популярность Высоцкого в народе была просто колоссальная! Очень многие актеры пели его песни. Я сам, например, часто исполнял их. И, конечно, чувство зависти, творческой ревности — всегда было, есть и будет: у очень многих людей. Было много тех, кто завидовал прямоте и смелости Высоцкого: когда все вокруг молчали, он бесстрашно говорил обо всем, в полный голос. Я мог наблюдать подобную зависть и к Тарковскому, и к Высоцкому.
Зависть — завистью, тут уж никуда не денешься: что-то «сугубо человеческое» сидит очень глубоко внутри, запрятавшись где-то в самых недрах обиженной творческой души. Прорываясь то в виде презрительного снисхождения, то в виде отстраненного снобизма. Но все равно, утверждают же, что «талантливый человек не может не заметить другой талант». Та же классическая пословица «Рыбак рыбака видит издалека!», только применительно к творческой среде. Уверен: те, чье творчество потомки помнят и ценят — не могли не отдавать дань удивительному таланту Владимира Высоцкого. Пусть даже своеобразная ревность и имела место быть…
Ирэна Высоцкая: Однажды Владимир пришел и рассказывает: «Дядя Леша, вы знаете, как я вошел в зал, так Окуджава даже встал, в знак уважения». Это было, по-моему, то ли в Доме журналистов, то ли в Доме литераторов — уже сейчас и не помню. Папа потом мне сказал: «Ну и загибает же Вовка!» А на самом деле, как потом выяснилось, это действительно было: имелись свидетели, которые подтвердили этот факт.
Но все проявления творческой ревности, в самых различных областях — буквально меркнут перед совершенно иррациональной ревностью, что испытывали к Высоцкому избранники литературных муз. Тут — просто какая-то беда. Ни разу не встречал утверждений: «Высоцкий — не актер… не певец… не гитарный исполнитель…» А вот фраза «Высоцкий — не поэт!!!» (именно так: три восклицательных знака, как минимум) — встречалась мне буквально десятки раз. При личном разговоре, в каких-то критических статьях в интернете… Обратных утверждений — гораздо меньше.
Увы, с литературным миром — в плане творческой зависти — все обстоит гораздо, гораздо хуже, чем с актерским или песенным.
Марина Замотина: Высоцкий писал не для того, чтобы это где-то вышло — в каком-нибудь «толстом» литературном журнале, которые мало кто читал. Он звучал из домашних магнитофонов: его голос практически из каждого окна было слышно. Чуть ли не наизусть его песни знали. На всех тех поэтов, что себя считали «очень известными», которых официально печатали много, но в народе читали и знали гораздо меньше — это действовало крайне раздражающе… Конечно, никто из современников Высоцкого в этом никогда не сознается, что банально завидовал такой популярности, причем именно «черной» завистью! Но ощущение, что у человека есть такая всенародная слава, какая-то просто беспрецедентная известность — не может не злить. Я бы назвала это обычной человеческой завистью, даже не творческой, к его произведениям — а именно к нему самому, как личности, а также к его колоссальному успеху.
Это действительно важное уточнение: если бы зависть шла только от «литературных неудачников», которых мало кто знал — это еще можно было понять. Но многие эксперты отмечают, что буквально весь «поэтический Олимп» того времени был настроен к Высоцкому крайне негативно!
Лариса Лужина: Я не могу сказать, почему Высоцкого при жизни довольно прохладно принимали все наши известные поэты. Хотя знаю, что он с ними дружил: даже на многих фотографиях — он вместе с Евтушенко, с Вознесенским, с Окуджавой. Но они как-то ревностно все к нему относились: не воспринимали как поэта — и его больно било подобное отношение! Я это не просто чувствовал, а точно знаю: это мне говорил Леша Чердынин! Причем непосредственно со слов самого Высоцкого: мол, тот очень по этому поводу переживает. И Сева Абдулов об этом мне тоже не раз рассказывал: «Володя Высоцкий очень сильно переживал, болезненно воспринимал всю эту ситуацию». Мне тоже не совсем понятно, почему так происходило. Ведь на смерть Володи потом все они написали стихи, в память о нем! Но, тем не менее: почему при его жизни с их стороны чувствовалось определенное пренебрежение — я до сих пор не могу понять!
Впрочем, чуть позже в интервью актриса сама же и отвечает на заданный вопрос.
Лариса Лужина: Думаю, что литераторы — что при его жизни, что сейчас — Владимиру Высоцкому, по большей части, просто завидуют. Мне кажется, все наши известные поэты — банально ревновали и продолжают ревновать Высоцкого к его поистине всенародной славе! А как тут можно не завидовать? Ведь такой популярности, такого обожания — не было больше ни у кого!
Пусть даже указанная зависть и не проявлялась порой открыто, но сквозила буквально во всем. В первую очередь — в отношении.
Галина Нерпина: Популярности Высоцкого очень многие завидовали, потому что она была колоссальная, по-настоящему всенародная. Хорошо известна такая история: Вознесенский и Высоцкий где-то читали стихи, в какой-то компании… Высоцкий прочитал стихотворение, Вознесенский одобрительно, но свысока похлопал Высоцкого по плечу: «Молодец, растешь!» Высоцкий до конца жизни не мог этого забыть.
При этом было же понятно, что те, кто относился к Высоцкому с позиции «старшего брата», порой сам пытался «играть» на том же самом песенном поле. Только с гораздо худшим результатом.
Сергей Казначеев: То, что люди из его литературного окружения скептически относились к стихам Высоцкого, — это их собственные проблемы. Тот же Вознесенский частенько писал тексты песен. Можно подумать, что «Миллион алых роз» или «Танец на барабане» — поэтические шедевры! Да и Окуджаве, не раз в печати критиковавшем якобы несовершенство песен Высоцкого, следовало бы вести себя поскромнее: его тексты без гитарного сопровождения, витальности исполнителя и гнусавого тембра тоже не очень-то воспринимаемы!
С другой стороны, довольно известна и такая история. И даже не важно, приукрашивали изначально в нее что-либо рассказчики или нет. Важно другое: что данный эпизод — как минимум на уровне расхожих баек! — имел широкое хождение в богемной среде. Ее не могли не слышать — как сам «мэтр Евтушенко», так и люди из его ближайшего окружения.
Илья Рубинштейн: Очень часто рассказываемая история, как на дне рождения Галины Волчек встретились Высоцкий и Евтушенко. Последний за столом начал читать свои стихи. В результате через некоторое время картина выглядела так: в комнате с праздничным столом одиноко сидела Волчек, виновница торжества, рядом с ней Евтушенко, что продолжал упорно начитывать свои вирши. А остальные гости — были уже все на кухне: слушали Высоцкого, который пел свои песни под гитару. Хозяйке квартиры было просто неудобно оставить Евтушенко совсем одного — поэтому она продолжала обреченно выслушивать его декламации.
Даже если и предположить, что здесь много чего «додумали рассказчики» — все равно это уже ничего не меняет. Ведь обычный «обитатель» сборищ творческой богемы охотно верил в подобную историю! А какой ущерб это наносило творческому имиджу Евтушенко — даже трудно представить!
Илья Рубинштейн: В семидесятые годы среди интеллигенции даже ходила такая шутка: «Пока Евтушенко и Вознесенский спорили между собой, кто же из них «поэт номер один» в СССР — им стал Высоцкий!»
Что оставалось тем, кого незаслуженно (в их глазах) подвинули с поэтического пьедестала? Правильно, отзываться о победителе свысока, пренебрежительно — не замечая в упор его убедительное лидерство.
Сергей Жильцов: Коллеги по поэтическому цеху относились к Высоцкому подчеркнуто снисходительно. Ведь Вознесенский на полном серьезе писал: «Меньшого потеряли брата», а Евтушенко вообще посвятил стихи: «Володя, как жалко, тебя полюбили со стереомагами автомобили…» Даже Александр Иванов, знаменитый пародист, на апрельском концерте 1980 года сказал так: Окуджава — да, это поэт, а Высоцкий — ну, это просто какие-то незатейливые песенки. Но он потом, правда много позже, объяснял, что на тот момент ничего особо из текстов Высоцкого и не знал.
Про «стереомаги» — это я даже сам запомнил. Помню, еще в ранней юности прочитал это «посвящение». Был крайне удивлен… Там вообще содержались такие строчки, которые иначе, как желчью, и назвать-то трудно:
Вывод напрашивался сам собой: «настоящим», мол, поэтам внимает исключительно «почтенная публика», истинные ценители да носители высокой культуры. А вот Высоцкого слушают — ну, мол, сами понимаете, чего уж тут…
А ведь это стихотворение являло, по идее, некое посвящение на смерть коллеги. Увы, уход Высоцкого из жизни не изменил у «остающихся здравствовать поэтов» отношения к его творчеству. В лучшем случае — оно так и осталось пренебрежительным.
Константин Кедров: Сразу после смерти Высоцкого Юнна Мориц написала мне письмо: «Мне жаль этого Арлекина!» Оно до сих пор хранится у меня в архиве. Причем написано было это с некой уничижительной ноткой.
А некоторым коллегам-стихотворцам и этого, оказывается, было мало. Хотелось напоследок еще разок пнуть усопшего — да побольнее!
Сергей Жильцов: По интернету гуляет просто мерзейшая стихотворная пародия. Там первая строка: «Что от Высоцкого осталось». Махровая антисемитская поделка, там Высоцкий предстает агентом некой «мировой закулисы»:
Увы, подобное отношение к более удачливому, к более талантливому представителю литературного мира (особенно, уж так сложилось, поэтического) известно давно. Обратные примеры — настолько редко встречаются, что мне так никто из респондентов и не привел ни одного!
Владимир Крупин: Знаете, когда мы говорим о поэте, то непременно нужно учитывать и чисто человеческие качества. Слаб человек: и гордыня, и тщеславие не обходит его стороной. Помните, есть знаменитые строчки: «У поэтов есть такой обычай — в круг сойдясь, оплевывать друг друга»? Я помню сам, не раз так было: когда в кампании — например, в поездке — садимся с писателями в купе, то тут же строжайше запрещаем читать свои стихи! Потому что проще изначально считать, что все — гении, Иначе — может и до мордобоя дело дойти!
Доводить дело до мордобоя — при жизни Высоцкого собратья по поэтическому цеху не решались. Побаивались… и не без оснований! Высоцкий очень хорошо был развит физически, с детства привык к дракам во дворах и подворотнях. У рафинированных эстетов, промышлявших изящной пиитикой, едва ли были хоть какие-то шансы в честном мужском поединке. А вот закулисные интриги… В этом Высоцкий был явно не силен! Поэтому-то и неизменно проигрывал.
В результате — начинаешь понимать, почему Высоцкого часто называют «внутренне одиноким». Мол, были у него приятели да коллеги (что порой пытались использовать популярность Высоцкого в каких-то своих целях). Но настоящих друзей, мол, не было. Ну или точнее: «практически не было».
Ирэна Высоцкая: У Володи не было практически друзей. Во всем его окружении чувствовалась просто какая-то дикая зависть! Единственный его настоящий друг — это Сева Абдулов. Я когда приходила к папе, смотрю: стоит машина Володи, а в ней — Сева Абдулов. Они даже приезжали к папе вместе. Я потом прочла небольшую статью, где Сева пишет о Володе. Там всего три столбца. Знаете, я подобной любви, подобного уважения, подобного понимания творца — больше ни у кого никогда не читала!
Но Всеволод Абдулов к литературному «фронту» не принадлежал. Увы, в плане коллег-литераторов мне так и не назвали ни единой фамилии, носителя которой можно было бы назвать именно «другом» Высоцкого! Того, кто бы порадовался, а не позавидовал его успехам!
Михаил Айвазян: Зависть — злобная, порой просто жуткая! — в литературном цехе, в общем-то, была всегда! И вряд ли когда-то настанет ситуация, когда она исчезнет. Тут можно сослаться на поэта Николая Глазкова, с которым я был очень хорошо знаком. Он считал, что в литературной среде именно мнительность и зависть являются определяющими факторами в любых отношениях. Вспомним его строки:
Увы, думаю, что и поныне мнительность и зависть — главные факторы общения среди литераторов! Но тут еще, уверен, отношение к Высоцкому со стороны современников, коллег по поэтическому цеху можно охарактеризовать как искреннее непонимание его значения для литературы. Хотя особая творческая мнительность — гораздо более мощный фактор. Ведь и Евтушенко, и Ахмадулина, и Вознесенский, которых я очень хорошо знал, и все остальные — они легко могли дать, например, рекомендации к вступлению в творческий союз другим людям, гораздо менее талантливым, чем Высоцкий. А тут они понимали, что у их коллеги — и так огромная, просто нереальная популярность в народе! Конечно, она в них вызывала мнительность: еще, мол, ему и в Союз писателей — этот элитарный клуб для избранных — теперь вступить?! Он, мол, и так ездит на «Мерседесе» да каждые полгода летает в Париж!
Ох уж эти «парижи да мерседесы»! Кто-то пытался цепляться к отдельным строчкам, выдергивал какие-то фрагменты из контекста, обвинял в безвкусице и даже в «быдлячестве». Но, как это ни странно, чаще всего обвиняли именно в некоей «разгульной жизни». Видимо, завидовали больше не вдохновенным поэтическим строкам поэта Высоцкого, а тому, как он эти строки сумел «конвертировать» во вполне осязаемые жизненные блага.
Николай Бурляев: Многие завидовали Высоцкому не только в плане народной популярности. Но даже и по чисто бытовым обстоятельствам: мол, у него и жена красивейшая, всемирно известная француженка. И за границу он «катается», когда захочет, и «Мерседес» он имеет, и денег без счета — вот ведь, «сумел же устроиться!»
Изнанку этой «успешной устроенности» почему-то мало кто видел. Скорее — просто не хотели, упорно не замечали. Чисто внешние эффекты перевешивали в воспаленном завистливом сознании все остальное.
Александр Цуркан: Высоцкий был великий труженик: у него же в год было до 250 концертов, на каждом из которых он полностью выкладывался! А сколько съемок, репетиций, спектаклей! И к этому всему — он же еще и постоянно писал. Это же бессонные ночи! Если на одного человека «положить» то, что Высоцкий сделал, то он к двадцати годам умер бы уже! Но кое-кто упорно припоминает ему «Мерседес» и кожаные курточки. Это все зависть — обыкновенная, банальная, филистерская, мелкая, позорная.
Благо простые слушатели, зрители и читатели воспринимали (в отличие от коллег: литераторов, певцов да актеров) Высоцкого совсем по-другому.
Дмитрий Дарин: Можно спросить у людей, что стояли в очереди на Ваганьково, стремясь проводить любимого поэта в последний путь — а это десятки, даже сотни тысяч людей! — они о «Мерседесе» Высоцкого много говорили? О пьянках, о бабах его они много говорили — когда стояли, прощаясь, на солнцепеке? Я думаю, они говорили о литературе, о русской нашей жизни. И о нем самом, вспоминая его великие строчки. Если ты стоишь и обсуждаешь его баб и машины — тебе в этой очереди просто делать нечего! В ней не разговаривают обо всем этом. А вот кто в эти очереди не встает, кто не видит в Высоцком гения, а только лишь скандальную фигуру да поставщика сплетен, для них могу сказать только одно — завидуйте молча!
Возможно, именно в следствие подобной позиции — и не иссякает до сих пор поток поклонников Великого барда на Ваганьково!..
Чую, с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю…
Очень непростой разговор нас сейчас ожидает, уважаемый читатель. Будем обсуждать темы, что в отношении биографии Владимира Высоцкого очень долгое время просто замалчивались. Ну а теперь — совсем наоборот: излишне педалируются, чуть ли не «водружаются на стяг». Жаль, что пока еще никто не сумел запретить «желтую журналистику», с неизменным смакованием обсасывающую «жареные факты».
Думаю, тут очень непросто сделать правильный выбор, выбрать нужную интонацию для последующего разговора.
Николай Бурляев: Я абсолютно не разделяю стремления многих журналистов и исследователей покопаться в чужом грязном белье. Поэтому и не смог принять фильм о Высоцком «Спасибо, что живой!» Помню, откровенно сказал продюсеру этого фильма, что он является «заложником рынка». Ведь весь фильм построен на алкоголе, наркотиках, адюльтере при здравствующей супруге, конфликте с КГБ. Разве этим нам ценен Владимир Высоцкий?! Нужно мерить совсем иными категориями: безгрешных людей нет — нужно смотреть, какой вклад человек оставил в русской культуре! Как сказано в Писании: «По плодам их узнаете их!» Думаю, что пора выносить на законодательный уровень постулат, запрещающий подобным образом принижать пророков Отечества! Зачем это делать — нельзя так бесцеремонно принижать пророков, культурных символов страны!
С одной стороны, можно согласится с данным тезисом. И на этом просто закрыть дальнейшее обсуждение. Но, с другой стороны, так мы оставляем недоброжелателям Владимира Высоцкого возможность и дальше презрительно фыркать, низводя на нет весь статус «культурных символов Отечества», о которых поведал актер Николай Бурляев.
Не хочется называть конкретных фамилий — тем более тех, кто отказался от участия в проекте. Но заметил: если потенциальный кандидат в эксперты издания был настроен к творчеству Владимира Высоцкого крайне негативно, то первое, что он говорил, не раз было: «Ну что можно сказать об этом алкоголике?»
Странно, но это «алкогольное клише» намертво пристало к личности Высоцкого. Поклонники же творчества Владимира Семеновича на прямой вопрос о «разрушительных пристрастиях» отвечали уклончиво. Что-то типа: «Увы, увы! Но любим же мы его не за это!»
А ведь это только «надводная часть айсберга»! Все-таки, к неумеренным алкогольным возлияниям гениальных личностей как-то уже попривыкли. Ведь слишком длинен список, составленный из тех знаменитостей, кто злоупотреблял общением с «зеленым змием».
Ну что ж. Давайте начнем разбираться.
Прежде всего, насколько пагубные пристрастия определяли творчество Высоцкого? И насколько значительную часть жизни занимали?
Лариса Лужина: Сегодняшняя молодежь, которая не знает Высоцкого, если посмотрит про него фильм «Спасибо, что живой!», то решит, что он якобы законченный алкоголик и наркоман… Но ведь в этой картине показываются лишь четыре дня его жизни! Они же не знают о том, какой Володя был на самом деле! Написать больше 800 песен и стихов, написать пьесу, сняться в более чем сорока фильмах, сыграть на сцене столько замечательных ролей!
Вопрос — в чем причина? — конечно, выходит на первый план. И все-таки, почему? Думаю — все очень непросто!
Петр Калитин: Высоцкий — как никто из советских русских творцов его поколения — оказался и внешне, и внутренне свободен. Почти по Альберу Камю: экзистенциально свободен, поэтому и превратил свою жизнь в органично-квантовую череду «смертельных рисков». Да, они не были простодушно-боевыми. Буквально как на «мирной передовой»: как в лице своих доблестных персонажей, так и лично! Неслучайно создавалось частое впечатление, что в любой момент Высоцкий может погибельно захрипеть прямо перед микрофоном! И не как исполнительский прием для «привередливых коней», скажем. А где-то вообще глобально, метафорически.
Уже ближе. Тему подхватывают многие респонденты. Высоцкого многие упрекают в излишней «бедовости»: стремлению к риску, к азарту. А в следствии этого — к алкогольному куражу.
Дмитрий Дарин: Вспомним строку Высоцкого: «И счастлив он висеть на острие, зарезанный за то, что был опасен…» Вот это «висение на острие» самого Высоцкого — это сознательное решение.
Многие отмечают «рисковость» Высоцкого, его безоглядность. У него отсутствовало то, что называется «просчет вариантов», — он был человеком эмоции, человеком импульса. При этом не просто свободолюбивым, а «подчеркнуто, бескомпромиссно свободолюбивым»!
Сергей Сибирцев: Думаю, что алкогольные напитки являлись для Высоцкого своеобразным протестным транспарантом. И символом, личным штандартом свободы. Это — его гневный бунт против советской власти, что бесцеремонно вмешивалась и в личную жизнь, и в процесс творчества. Алкоголь для Высоцкого — прежде всего социальный бунт!
Объяснять любые негативные (и даже — просто непонятные!) явления исключительно «тиранией советского строя» — стало после развала СССР этаким модным брендом. Им что только не пытаются объяснить!
Валерий Минаев: Любимов традиционно прощал Высоцкого, когда тот подводил труппу: не являлся на репетиции, на спектакли. Причем не раз, не два и не три. Но Высоцкого и нужно было прощать! Его «болезнь», неумеренное увлечение алкоголем, была свойственна многим творческим людям в России. И тут может быть много объяснений. Например, часто говорят, что советское государство очень жестко давило на талантливых людей — психологически, морально, духовно. Я думаю, что Высоцкий просто не мог не чувствовать сильнейшее давление со стороны власти.
Согласен, возможно, отчасти это так и было. Как одна из многих причин. Только вопрос: «В какой степени личностная несвобода в советском обществе определяла влечение творческих людей к алкоголю?» — все равно остается.
Сергей Сибирцев: Употребление алкоголя — вот такое нарочитое, открытое — в советском обществе не приветствовалось. Это был сильнейший позыв к внутренней свободе. Высоцкому было ужасно тесно в жестком прокрустовом ложе социалистической действительности. Его не интересовал унылый мир «соцреализма» — он метил куда-то выше: в иную, запредельную творческую даль. Пусть и посредством алкоголя, а также других экстремальных увлечений, что давали ему порцию здорового адреналина! С помощью алкоголя он перемахивал через «социалистический забор» — и удирал куда-то за свой творческий горизонт!
Тема «бегства за горизонт» появляется у многих респондентов. Очень романтично, возвышенно… А к тому же: разве не вызывает сочувствия и понимания? Куда же, мол, податься во времена СССР человеку тонкой душевной организации?
Петр Калитин: И куда было спрятаться Владимиру Семеновичу от этого вот самого: «Нет, ребята, все не так, все не так, ребята…» Оставалось только некое метафизическое путешествие: за горизонт! Вспомним его строки: «тормоза отказывают… я за горизонт промахиваю с хода!..» Высоцкий нашел единственный для себя выход, убежище — исключительно из своей собственной «медленной смерти». Естественно, с «гибельным восторгом» неофита!
Итак, одно устоявшееся объяснение мы уже нашли: социальный протест! Здесь и стремление к свободе личности, и внутренний отказ от навязанных извне жестких косных правил.
Валерий Минаев: Высоцкий же всегда плевал на общественное мнение, на разного рода жесткие рамки, навязываемые государством. Для него очень условными являлись все социальные рамки «можно-нельзя». Он если и прислушивался к чьему-то мнению, то только самых близких друзей. Считаю, что некоторые поступки Высоцкого — в том числе его пагубные пристрастия — были в не малой степени обусловлены бунтом против косных социальных норм и приличий того времени.
Любители толковать Священное Писание буквально, иногда заявляют, что любой бунт против сложившегося государственного устройства — есть грех. Мол, заповедано же в Послании святого апостола Павла к Римлянам: «…нет власти не от Бога; /…/ Посему противящийся власти противится Божию установлению…»
А в случае с Высоцким — у него же не только «социальное бунтарство» к греховным деяниям можно отнести. Ну а уж алкогольная зависимость — тут вообще без вопросов!
Владимир Крупин: Я разговаривал со многими священнослужителями: они считают, что уход Высоцкого из жизни можно расценивать как грешный, как растянутое по времени самоубийство. Так как он не мог не понимать, не отдавать себе отчет, что злоупотребление алкоголем и наркотиками — это, по сути, медленное самоубийство. И поэтому нужно молиться за грешную душу раба божьего Владимира и соответствующим образом поминать его.
Хотя и не все согласны с подобной точкой зрения. Считая, например, что все обвинения Высоцкого в неумеренном употреблении алкоголя не имеют под собой особых оснований.
Николай Бурляев: Что до некой «греховности» Высоцкого, о которой порой пытаются рассуждать. Во-первых, безгрешных людей вообще нет! Был всего один безгрешный — богочеловек Иисус Христос. Я за все время общения с Владимиром Высоцким — в том числе, когда мы с ним виделись в каких-то компаниях и застольях или когда я к нему приходил в театр — нигде не видел его не только опьяненным, но даже в небольшом подпитии! Все наши совместные работы в кино, в том числе и в чисто рабочих каких-то моментах — Володя всегда был трезвым! А даже если и поднимал какой-то бокал на совместных застольях — то оставался абсолютно нормальным!
Есть и те, кто вообще считает, что для творческих людей грех как таковой (в том числе — и «грех пития зело не в меру») не является чем-то предосудительным!
Сергей Сибирцев: Не следует забывать и про особый «греховный кураж»! Обычно считается, что грех всегда вызывает в человеке чувство вины, вгоняет его в депрессию. Но это далеко не всегда так. Для человека, серьезно занимающегося творчеством, грех бывает жизнерадостным, а греховные забавы могут стать жизнеутверждающими! А также источником адреналина и особого куража, что дает силы и творческое озарение в нашей повседневной серой жизни!
Не все эксперты согласны со столь «позитивным» восприятием пагубных пристрастий, но стремление обрести в пагубных привычках некий источник вдохновения — отмечают многие.
Валерий Минаев: Мне кажется, что в обычной жизни Высоцкому не хватало ярких красок. Поэтому он так настойчиво и пытался «расцветить» свою жизнь. Прежде всего — через творчество. Но также — через алкоголь, через дружеские посиделки, через бурные романы с красивыми женщинами. Я не раз сталкивался с тем, что человек не может управлять алкоголизмом. Поэтому это и называют болезнью. Если человек ощущает, что ему это настоятельно требуется, если это является для него мощным источником удовольствия, вдохновения, каких-то новых ощущений — то все логические доводы становятся бессильны.
Это не значит, что без употребления алкоголя визита долгожданной музы можно не дождаться. Для творческих людей, как показывает практика, спиртное не является таким уж незаменимым источником вдохновения. Гораздо чаще творцы ищут вдохновение в романтической влюбленности, в общении с природой, друзьями. И даже в таких возвышенных вещах, как любовь к Богу и к Родине. Но сбрасывать со счетов иные «подпорки вдохновения», более приземленные и даже «грешные» — также не стоит.
Валерий Минаев: Высоцкий жил очень насыщенно, «на очень большой скорости», совершенно не жалея себя! А тут, видимо, без допинга, без дополнительного стимулирования — очень трудно. Можно вспомнить многих известных писателей и поэтов, злоупотреблявших алкоголем. А, например, среди художников — там это почти поголовное увлечение. Я знаком очень со многими современными художниками: подавляющее большинство из них — сильно пьющие. У меня сложилось мнение, что если художник не пьет, то он не очень талантливый художник. У него может иметься в активе хорошая «школа», профессиональная техника. Но чтобы «выпрыгнуть» за пределы чего-то такого стандартного — нужно изменить сознание, как бы «расширить» его. И тут уже у каждого — свои приемы: все зависит от конкретного человека. Влюбленности, экстремальные виды спорта. Ну, в том числе — и алкоголь…
Хотя трудно не признать, что алкоголь не является таким уж универсальным средством. Можно допустить, что кому-то он — да и то: исключительно в определенных ситуациях! — и дает некие дополнительные источники вдохновения. Но другим людям и в других ситуациях — ровно наоборот. Тормозит полет творческой мысли и вгоняет в депрессию.
Более того, ряд экспертов утверждает, что для одного и того же человека действие алкоголя может быть совершенно разным.
Геннадий Норд: Иногда водка действительно несколько добавляет творческого куража, но чаще — наоборот, гасит этот кураж на корню! Ты, вроде бы, уже и так в хорошем настроении. А потом предлагают: «Ой, давай коньячку выпьем перед выходом на сцену!» Выпил — и вдруг настроение резко упало. Все, ничего не хочется больше! Алкоголь всегда по-разному действует. Может иногда и заводить, конечно. Все зависит от твоего настроения, от того, как принимает публика, от общего антуража концерта. Насколько знаю, большинство артистов предпочитает не рисковать: не употреблять алкоголь перед выходом на сцену. Ведь никогда не знаешь точно, как спиртное пойдет в этот раз.
Но вот относительно написания песен в некоем «творческом алкогольном дурмане» — здесь мнения категоричны. Творческий и алкогольные полеты — абсолютно не совместимы. Во всяком случае — по времени… Для литературной деятельности нужны трезвые мозги! И тут мнения единодушны.
Максим Замшев: Алкоголь и творческая профессия — никак не связаны. Насчет получения вдохновения от алкоголя — это все полная чушь, недобросовестные мифы: никто в пьяном виде творчеством не занимается! Алкоголизм — это всего лишь болезнь, к сожалению. Причем очень тяжелая болезнь, практически неизлечимая — которая существует во всем мире, а не только в России.
Сергей Соколкин: Кто говорит, что алкоголь или наркотики являются неотъемлемой частью поэтической жизни — тот просто бредит! В состоянии алкогольной или наркотической интоксикации вообще невозможно написать ничего дельного! Все лучшие и пронзительные вещи творцы, как правило, пишут в молодости, когда не бывают пьяницами. В молодости все эти алкогольные «костыли» прекрасно заменяются романтическими влюбленностями. Считаю, что алкоголь и наркотики не дали Высоцкому каких-то дополнительных творческих результатов. Скорее — разрушали творчество, приближали его конец: нравственный, физический и духовный.
Иногда отмечают, что с помощью водки Высоцкий старался избавиться от определенных негативных черт своего характера. Дескать, знал, чувствовал: в состоянии «подпития» люди его воспринимают гораздо теплее, больше тянутся к нему.
Иногда «заходят» и совсем с другой стороны. Практически снимая с Высоцкого ответственность за неумеренные алкогольные возлияния. Якобы искать истоки неумеренного пьянства следует «на стороне». Мол, время такое было, окружение подталкивало — как он мог противостоять «алкогольному натиску», когда все вокруг него предавались этому пороку?!
Сергей Жильцов: Как человек, Высоцкий был сложный. Ведь все его проблемы с выпивкой — это же ведь не только проблемы самого Высоцкого. Известно, что в 1979 году из театра выгоняли за пьянство и Золотухина, и Бортника. То есть Высоцкий в этом смысле совершенно не был исключением.
В гости к актерам Таганки приходили многочисленные друзья, приятели, шапочные знакомые… да и просто любители «засветиться» на фоне признанных звезд! Сколько из них потом хвастались, что «пили, мол, с самим Высоцким»? Думаю, невозможно подсчитать.
Станислав Куняев: У Высоцкого были разрушительные пристрастия. Еще раз подчеркну — это было чуть ли не обязательным условием для шестидесятников той эпохи. Причем в мировом смысле. И друзья его вложили свой вклад в эти пристрастия.
Существует много свидетельств, что Высоцкий периодически пытался «завязать» с алкоголем. Ведь он не мог не осознавать, что эта слабость мешает ему и в творчестве, и в профессии, и в отношении с близкими людьми. Трудно назвать такую сферу, где бы это ему помогало… Среди причин, вызывающих у творческих людей непреодолимую тягу к алкоголю, часто называют необходимость снять напряжение, расслабиться, очистить сознание от «шлаков» предыдущей роли — дабы, подготовиться к следующей.
Андрей Левицкий: Хороший актер живет в колоссальном душевном напряжении. Ведь манипулирование собственной психикой — тяжелое занятие! При этом актер всегда «раскачивает» свою психику, свое тело — чтобы точнее «попасть» в роль. И наиболее талантливых актеров, которые больше остальных подвержены этой «раскачке» — часто просто «срывает с катушек».
Такая точка зрения преподносит алкогольную зависимость как некие издержки актерской профессии. Есть же много профессиональных болезней — у тех же преподавателей: перманентно громкий, менторский голос… И вечно больные связки. А у актеров — стремление «снять напряжение», чтобы «очиститься» от вхождения в старую роль и быть готовым к новой. Мол, с этим нужно просто смириться. Понять, простить…
Неслучайно действующий священник как раз и призывает снисходительнее отнестись к чужим грехам. Ведь ритм жизни у актера и автора-исполнителя был такой: сумасшедший! А потому: «Не судите, да не судимы будете!»
Михаил Ходанов: Очень большое напряжение по жизни было у Высоцкого! Он жил один год — за пять, если не за десять! Может быть, вы замечали: когда много работаете — приходите домой опустошенным. И, может быть, просто включаете компьютер, ищете фильм какой-то незатейливый — боевик, Скажем, — и начинаете его смотреть. И так понемногу нервы-то и отходят. А поскольку у Высоцкого напряженность не спадала — очень много всегда было работы, съемок, репетиций, концертов, а к этому еще каких-то договоренностей, выездов, встреч, да еще и личная жизнь очень непростая! — то разрядка должна была, с его точки зрения, приходить немедленно.
То, что ныне модные психологи называют «дистресс» и советуют безжалостно бороться с ним затейливыми психопрактиками, под руководством опытного специалиста — в годы СССР многие пытались снять с помощью «проверенного в боях» алкоголя.
Максим Замшев: Ошибка, что алкоголь пытались и пытаются использовать как антидепрессант. Высоцкий в этом плане был человеком страдающим. Не надо из этого делать какую-то эстетическую историю. Он сам старался, что было сил, с этим бороться.
Геннадий Норд: У Высоцкого, думаю, была особая необходимость к катарсису, к снятию колоссального внутреннего напряжения — пусть и алкогольному.
Иногда необходимость алкоголя для Высоцкого — комментаторы заметно усиливают. Тут уже указывается не просто желание «снять накопившееся напряжение», а буквально непреодолимая жажда заглушить боль, избавиться от невыносимых внутренних страданий (вызванных несправедливостью начальствующих властей или еще какими факторами).
Илья Рубинштейн: Представьте, вас постоянно лупят! Не объясняя причин, снимают с уже утвержденных ролей, выбрасывают песни из уже отснятых фильмов. Когда восемь лет лежит «без движения» твой диск-гигант, что записал на «Мелодии»: выпуск все откладывают и откладывают. Как жить с пониманием того, что тебе вставляют палки в колеса, активно мешают творческой реализации! Как тут обойтись без алкоголя как мощного средства против стресса! Думаю, тут никто не вправе Высоцкого в этом обвинять!
Трудно не согласиться с тем, что поводов «впасть в уныние» от вопиющей несправедливости у актера Владимира Высоцкого было более чем достаточно. Наверное, невезенье и неудачи изначально присущи каждому виду творчества. И на актерской стезе — их также чересчур много. Но когда сталкиваешься именно с некой «злой внешней волей», основанной на откровенном предубеждении? Думаю, первый вопрос, что возникает в таких случаях: «Как с этим дальше жить?»
Сергей Жильцов: В кино иногда к Высоцкому было отношение как к одиозной личности. И киношные начальники даже прямо об этом говорили на худсоветах. Например, фильм «Один из нас»: к нему Высоцким было написано несколько песен, но роль ему так и не дали! А ведь изначально этот сценарий Высоцкий писал с соавторами именно «под себя». Написанные песни взяли, но авторский договор был заключен на Игоря Кохановского, хотя песни и значились за авторством Высоцкого! Просто надо было как-то «изловчиться» Высоцкому заплатить за его песни, а начальство категорично заявило: не будем с ним дела иметь! И это при том, что бились за Высоцкого очень серьезно: бился режиссер Полока, бились сценаристы, а это какие-то заслуженные чекисты же были! Я читал протокол худсовета: Полока давил: почему, мол, не хотите ему роль доверить? Увидите, что он вас не подведет! В результате — все равно ничего не добились. И Высоцкий даже потом «подвел» их здесь. Через какой-то момент у него из-за этого случая начался запой, потому что он очень рассчитывал на эту картину!
Запой — это вообще особый случай! Тот, где человек уже не просто «злоупотребляет» алкоголем, а становится полностью неуправляем. Его буквально «выкидывает» из привычного жизненного круга: профессиональные, родственные, дружеские и любые другие социальные связи — все нивелируются, просто «под ноль»!
Но тут также разные существуют мнения о причинах запоев Высоцкого. Возможно, не было «универсального» повода, который бы вгонял актера и певца в это разрушительное для личности и для творчества состояние. Каждый раз — что-то свое. Хотя так или иначе связанное с внешним давлением — обстоятельствами непреодолимой силы, справиться с которыми человек не в состоянии. Насколько помогал запой? Вопрос открытый…
Сергей Жильцов: Владимир Шехтман, ныне покойный, мой хороший товарищ, двоюродный брат актера Всеволода Абдулова, рассказывал, что Абдулов сетовал: Высоцкий уходил в запой только тогда, когда понимал, что просто катастрофически не успевает сделать все запланированное! Вот в какой-то день у него по графику одновременно съемки, спектакли, репетиции, концерты, встречи, подписание договоров. Но он понимает, что получились накладки: он просто физически ничего не успевает! И, как ни старайся, все равно многих подведет… И вот тогда, мол, Высоцкий начинает беспробудно пить! С одного маха пытается разрубить этот узел противоречий, раз не может его развязать как-то по-иному!
Последнее свидетельство можно расценить, как констатация некой психологической слабости Высоцкого. Мол, по-другому и не пытался справиться — просто бежал без оглядки от проблем. Пусть очень по-своему, через запой… Но все равно, мол, все это — проявление банальной человеческой слабости.
Мнение довольно распространенное. Нередко можно услышать, что человек, злоупотребляющий чем-то — просто не обладает достаточной решимостью и силой воли, чтобы побороть свою пагубную зависимость. Соответственно и сама зависимость воспринимается как слабость характера.
Валерий Хатюшин: Именно бешеная слава стала разрушительной слабостью Высоцкого! А в конечном итоге — эта слабость и погубила его. Везде и всюду он был в центре внимания и по-другому уже жить просто не мог. Организм сильно изнашивался от этого постоянного «героического» пребывания. Его быстрый конец был неизбежен. Кстати, некоторые «друзья» ему в этом сильно «помогли» — они его фактически убили!
Комментариев в духе «Слаб человек!» — я слышал не так уж и мало. Приводить все, может, и нет смысла. Поэтому ограничусь лишь самыми «непримиримыми».
Сергей Соколкин: Иногда любят поразглагольствовать о том, что Высоцкого гнобили, затирали, во всем ограничивали, никуда не пускали. Так в чем же его ущемили? Не дали писательскую дачу в Переделкино? Ну, разве что. Его же выпускали за рубеж, женился на француженке, много «левых» концертов давал… Первый «Мерседес» в Москве купил — при этом постоянно нарушал правила, а милиция при этом ему еще и честь отдавала. Денег ему не хватало? Так Церетели ему давал деньги и не взял обратно, хотя Высоцкий и пытался настойчиво вернуть — это я лично от самого Церетели слышал. Высоцкий же играл в самом модном на тот момент театре, куча фильмов с ним выходила. У человека было все! Кто его заставлял пить?
Позиция довольно распространенная. Дескать, Высоцкий «нырнул» во все тяжкие именно от некоего «жизненного пресыщения». У него просто не хватило сил побороть его. Все-де у него было: нечего даже уже и пожелать больше. И приводят, как аргумент, Элвиса Пресли, Джима Моррисона, Курта Кобейна и других «баловней судьбы». Те, мол, так же точно закончили: смертельно устали от популярности, от женского внимания, от денег… И сами себя разрушили.
Сергей Соколкин: Вообще, всегда нужно четко разграничивать Высоцкого-поэта и Высоцкого-актера. Его исполнение своих песен на сцене — всегда мини-спектакль. Хотя тут разделить, говорил ли он свои слова или повторял чужие — сложно. Впрочем, не раз уже ставился вопрос: что такого он оригинального и нового сказал в творчестве? Другое дело, что в его концертах появлялось какое-то своеобразное алкогольное обаяние. Здесь ему алкоголь, возможно, в чем-то даже и помогал. Только этот фейерверк быстро и трагически сгорел. Но когда говорят, что «всеми гонимому и жутко ранимому» Высоцкому просто больше ничего не оставалось, как только начать «бухать» в этом жестоком мире, — то тут я не согласен.
Как видим, наиболее требовательны к Высоцкому его собратья по перу, поэты и литераторы. Именно они последовательно непримиримы к алкогольным пристрастиям Высоцкого. Именно они не готовы снисходительно пожать плечами и понимающе воскликнуть — вслед за Омаром Хайямом и Уильямом Вордсвортом — «Слаб человек!»
Сергей Сибирцев: Я знаю нескольких людей, кто смог перестать увлекаться алкогольными забавами. Но это люди просто с какой-то гранитной силой воли. Чаще всего для того, чтобы бросить пить, человеку банально не хватает внутренней смелости, силы воли, силы духа. А творческая личность зачастую просто не понимает: ну, брошу пить — а что получу взамен? Сам Высоцкий написал: «Чую с гибельным восторгом — пропадаю!» Его внутренняя, чисто человеческая слабость не давала ни малейшей возможности уйти от разрушающих воздействий алкоголя. И ему оставалось лишь «с гибельным восторгом» наблюдать процесс собственного разрушения!
Коллеги-литераторы последовательно отказывают Высоцкому и в попытках самооправдания. Непримиримо призывая не перекладывать ответственность на кого-то или что-то. И буквально заставляя взять ответственность «за собственную слабость» — на самого себя.
Андрей Добрынин: Мне очень не нравится стихотворение Высоцкого «Во мне живет мохнатый злобный жлоб с мозолистыми цепкими руками». Второе «Я» — живет вообще во всяком человеке! Но тут Высоцкий выдает такую трактовку, что жлоб этот разрастается, толкает его на какие-то дурные поступки, а он, исключительно в целях самозащиты, пускает в вены себе яд — алкоголь и наркотики, — и жлоб этот замолкает. У меня это вызывает горький смех: это чистая попытка самооправдания, наивной «самоотмазки». Высоцкий просто оправдывает себя таким странным образом: за то, что он алкоголик и наркоман. За то, что таким образом гробит в себе внутренние худшие инстинкты какие-то. Мол, а так он мог бы и совсем «скурвиться» — может быть, кого-то предал бы или обокрал.
Даже когда про «запретное увлечение» Высоцкого стало широко известно, данная тема все равно как-то уже «по привычке» замалчивалась.
Андрей Левицкий: В театре на Таганке очень многое говорилось о Высоцком как о любителе выпить. Но тема наркотиков, сильнодействующих медицинских препаратов — всегда была табу. Даже когда стали появляться многочисленные публикации на эту тему — в театре ее никто не затрагивал, даже в частных разговорах.
Может, поэтому и возникло столько мифов относительно некой «наркомании» Владимира Высоцкого. Думаю, следует сразу поставить все точки над «i». Наркотики — в том смысле, в каком это обычно понимается — Высоцкий не употреблял. Точка. Но был зависим от сильнодействующих медикаментозных препаратов. Тех, что были официально разрешены тогдашним Минздравом и официально использовались в медицинской практике. Да, они выдавались лишь по специальным рецептам и не имели свободного хождения…
Ирэна Высоцкая: Володя же всегда был очень доверчивый. Верил людям. Этим его качеством часто многие злоупотребляли. Концертный директор Валерий Янклович, который организовывал гастроли Володе, на очередную годовщину его смерти дал интервью по телевидению. Сказал с большим пафосом: «Высоцкий вовремя ушел. Наркота догнала его и добила!» Хотя Владимир не употреблял какие-то там запрещенные наркотики. Лишь использовал легальные лекарства, пусть и сильнодействующие, чтобы себя как-то подстегивать. У Володи такая колоссальная нагрузка же была: репетиции, спектакли, гастроли, съемки! А он еще писал много по ночам: и стихи, и песни, и прозу, и сценарии… Последний год жизни у него вообще выдался жуткий: он столько всего взвалил на себя!
Валерий Минаев: Впечатлительным людям с богатой фантазией иногда хочется попробовать «что-то такое запретное». В надежде обрести некие новые ощущения и вдохновения. Высоцкий — далеко не первый творческий человек, решивший поэкспериментировать с «запрещенными веществами». Когда дело касается талантливых людей, тут очень трудно представить: как бы на их творчестве сказалось отсутствие разного рода пороков. Того же алкоголя или наркотиков, скажем. Мне кажется, что Высоцкий в алкоголе и наркотиках видел некую творческую опору. Насколько это его видение было иллюзорным — большой вопрос!
Иногда предполагают, что Высоцкий с помощью нового «запретного допинга» пытался побороть внутренний творческий кризис. Стремился-де вдохнуть в ставшее уже столь привычным творчество некую «новую струю».
Марина Замотина: Высоцкий не мог не понимать, что пишет замечательные тексты, что он попал «в свое время». И то, что он необычайно талантлив, — тоже знал. Видимо, соотношение «внутреннего Я» Высоцкого и просто бескрайней зрительской симпатии — сыграло с ним определенную злую шутку. Он стал не находить, может быть, какого-то удовлетворения в привычном творчестве, которым занимался уже столько лет. Мучительно искал какие-то новые формы, форматы общения со зрителем. Думаю, он переживал в последние годы жизни определенный творческий кризис: не знал, что делать дальше. Отсюда и все его «медикаментозные» эксперименты. При этом держал все их в тайне, даже многие его близкие не знали об этом разрушительном пристрастии. Но это было буквально уже за год до смерти. А так, насколько я помню, Высоцкий всегда выглядел, как натянутая струна — трудно было понять: что же с ним в действительности происходит?
Александр Чистяков: Для людей такого таланта, такого творческого накала, как Высоцкий, алкоголь — это неизбежное зло. Он не мог не видеть свою трагедию, становившуюся медленным самоубийством. Поэтому и пытался «испробовать все», что только могло ему помочь в борьбе с «зеленым змием».
Получилась классическая ситуация «из огня да в полымя»: пытаясь снизить число разрушительных запоев, Высоцкой неожиданно попал в куда более сильную зависимость.
Лев Черняк: В последние годы, на фоне разрушительных пристрастий, произошел сильный спад в творчестве Высоцкого — именно количественный спад в создании произведений, ведь качество никуда не ушло. Впрочем, и какого-то особого «вдохновения» эти разрушительные «увлечения» не давали. Если говорить о пристрастиях Высоцкого к алкоголю и медицинским препаратам, то мне кажется, что Бог неслучайно назначил такой выдающийся талант в неподходящее тело. Но, может, поэтому так и случилось, что он и стал ВЫСОЦКИМ, потому что его жизнь была построена на сопротивлении личности и таланта?
Если посмотреть количество написанных Высоцким песен по годам — его поклонники все разложили досконально! — то видим, что в последний год жизни (1980-й, с января по середину июля включительно) бард написал и исполнил всего лишь 3 (!) новые песни: «Граждане, ах, сколько ж я не пел, но не от лени…», «Грусть моя, тоска моя» и «Письмо торговца ташкентскими фруктами с Центрального рынка». (Думаю, что название первых двух — показательно…) За год до этого, в 1979-м, — 5 новых песен за весь год. Для примера: в 1974 году, скажем, новых песен было создано и записано общим числом 25! А в 1973 году — аж целых 56! Трудно не согласиться со Львом Черняком — тенденция, однако, прослеживается…
Хотя он и отчаянно предпринимал такие попытки, пытался «соскочить» с иглы, но… безуспешно. В СССР о наркомании (и особенно — о способах ее излечивания) мало что знали даже сами наркологи. А на прогрессивном Западе — все оказалось «несколько запущено».
Зависимость усиливалась, требовались все большие дозы, чтобы заглушить наркотические ломки. Думаю, Высоцкий обреченно понимал: выхода из этого тупика может и не быть…
Мир потерял, проглядел, упустил великого человека — главное, что можно тут сказать. И на этом закончить скорбную главу.
Если в жарком бою испытал, что почем, –
Значит, нужные книги ты в детстве читал!
Несколько раз приходилось слышать, особенно от тех, кому явно не импонировало творчество Владимира Семеновича Высоцкого: ну, мол, столько лет уже прошло! Тогда другая эпоха была. И сегодня Высоцкого можно-де рассматривать исключительно в контексте советского времени. Благо такое мнение явно непопулярно. Чаще как раз говорили о том, что творчество Высоцкого — вневременное.
Алексей Певчев: Возможно, некоторые фразы Высоцкого, отражающие реалии советского времени, поймет далеко не вся сегодняшняя молодежь. Да и в переводе на другой язык они явно не всем будут понятны. Тем не менее вечные ценности и незыблемые постулаты, к описанию и воспеванию которых сжато, лаконично и потрясающе красиво обращался Высоцкий, читаются на любой территории и в любое время. Помните: «Время подвиги эти не стерло, оторвать от него верхний пласт. Или взять его крепче за горло, и оно свои тайны отдаст». Все верно. Здесь не важен вопрос прошлого или настоящего времени — речь только о восприятии или о желании восприятия. Мы же не удивляемся, почему стихи Пушкина до сих пор проходят через жизнь многих людей!
А еще не раз выражалась точка зрения, что Высоцкий — один из немногих представителей эпохи СССР, кто останется в пантеоне великих. В отличие от многих фигур, обласканных официозом при жизни, но ныне прочно и безоговорочно забытых.
Влад Маленко: Теперь мы находимся на таком расстоянии от Высоцкого, на каком были в шестидесятых поклонники гения Владимира Маяковского. Я не сравниваю их дарования, а просто сопоставляю… Тогда, в шестидесятых годах, каждый поэт хотел быть следующим после великого Маяка. За это место даже шли сражения. Сегодня подумать о месте Высоцкого среди поэтов — интересное дело. Как бы кто не юлил, называя то пространство совковым, сегодня отчетливо понятно, что светильники, которые загорелись в той, советской культуре — являются настоящими, и память о них не оскудевает.
Возможно, Владимиру Семеновичу Высоцкому повезло: далеко не каждый видный представитель советского времени имеет столь яркую посмертную славу и людей, которые спустя десятилетия не забывают любимого поэта и исполнителя.
Илья Рубинштейн: Вот интересный факт посмертной биографии певца. У меня на полке стоит интересная книга — «Светлой памяти Владимира Высоцкого». В ней 600 страниц со стихами, посвященными Высоцкому — написанными с 1980 по 2000 год. Причем стихи не профессиональных поэтов, а обычных людей. Эти посвящения передавали в Театр на Таганке, оставляли на Ваганьково, у могилы барда. Неслучайно некоторые стихи предваряются пометками: «автор не известен». То есть безымянный поклонник Высоцкого просто принес свои рукописные стихи на его могилу. А другие поклонники — не дали этому листочку пропасть: бережно сохранили для потомков. При этом, как утверждается, в книге опубликована лишь малая часть того, что существует в архивах: имеются десятки тысяч стихотворных посвящений Владимиру Высоцкому, написанных гражданами России и сопредельных стран.
Действительно впечатляет! Я других подобных примеров не знаю. Да есть эпитафии, посмертные посвящения и другим поэтам. Но чаще — от бывших коллег, друзей. В любом случае — не таким впечатляющим числом…
Очень непросто, заканчивая книгу, прийти к какому-то общему знаменателю. У многомиллионного сообщества высоцколюбов — будет одна позиция.
Лев Черняк: Высоцкий для меня является высшим образцом как творческой, так и личностной реализации человека.
У тех, кто не очень-то уж и жалует творчество Владимира Семеновича — совершенно другая. При этом последние и не скрывают, что порой им приходится активно воздерживаться от декларирования своих мнений. А то, неровен час, оппоненты могут и к нестандартным аргументам прибегнуть!
Андрей Добрынин: Высоцкий — очень экспансивный автор, он действует, в том числе, и на людей нервно возбудимых. И зачастую — не самым лучшим образом. Его самые горячие поклонники — бывают, порой, просто не в меру горячими: сразу же идет переход на личности и так далее. Это должно настораживать: значит, что-то с оценкой творчества поэта и барда происходит в нашем обществе не то. Не так должны заступаться за поэта, не так должны поэта оценивать и не так его защищать!
Про наличие особо горячих поклонников — высоцковеды не спорят. Бывает, случается всякое. Но чаще об этом говорят с иронией. Все-таки, это крайне малая часть из почитателей его таланта.
Илья Рубинштейн: У меня в коллекции есть книги одного самодеятельного поэта. Он пишет стихи исключительно о Высоцком. И потом сам же их издает. Только в последнем сборнике представлены двести его стихов, посвященных Высоцкому! А еще есть книга, в которой непрофессиональный автор сравнивает всю свою жизнь — с жизнью Высоцкого. Книга так и называется: «Я и Высоцкий». Автор пишет: «…в такой-то день, такого-то года Высоцкий был на гастролях в городе N. А я в этот самый день сидел и слушал его магнитофонные записи в гостях у своего приятеля такого-то». И подобным образом досконально вспоминает всю свою жизнь, день за днем — привязывая ее именно к жизни Высоцкого! Сам Владимир Семенович как-то пел про «психопатов и кликуш». И я считаю, что это тоже какая-то психопатия: когда ты всю жизнь завернут на чем-то одном. Пусть даже и на творчестве великого поэта!
Хотя иногда можно услышать и раздражение. Действительно, обидно — когда память о замечательном поэте пытаются монетизировать, использовать для обретения известности или повышения собственной значимости. И при этом делают это безвкусно, даже пошло…
Валерий Иванов-Таганский: Мне грустно смотреть, что из года в год идут примерно одинаковые — словно штампованные на конвейере! — телевизионные передачи, посвященные Владимиру Высоцкому. Звучит один и тот же подбор песен, одна и та же биографическая справка. А главное, некоторые исполнители так уж пытаются «реветь» на сцене «под Высоцкого», так уж из кожи лезут «переиродить Ирода», что просто диву даешься такой безвкусице! Часто на так называемых концертах памяти Высоцкого невооруженным взглядом видно, что сценическое действо не выстроено, песни звучат неубедительно, поверхностно. Если просто петь подряд его песни, нередко еще в плохом исполнении — то это никак не добавляет любви к этому замечательному поэту и актеру!
В этой связи часто сетуют: жаль, мол, что творчество Высоцкого недостаточно ценит сегодняшняя молодежь! Но тут — вопрос скорее не к ней. А к самому сообществу высоцколюбов. Возможно, не стоит отдавать на откуп память о Владимире Семеновиче Высоцком современным эффективным менеджерам от культуры, в том числе и представителям СМИ, что поставили на поток производство информационного контента. И для кого памятная дата, связанная с Высоцким — лишь очередной рутинный проект, что должен быть выполнен эффективно и с наименьшими трудозатратами.
Сергей Казначеев: Когда приближается очередная круглая дата или просто день рождения Высоцкого, я с ужасом представляю себе, что в течение нескольких дней мой слух будут терзать и насиловать одними и теми же композициями вроде чересчур пафосных «Коней привередливых». Песня, может, и неплохая. Но, когда слышишь ее уже в тысячный раз, становится даже как-то неловко за поэта, раз за разом выкрикивающего эти форсированные по эмоции словеса. А в итоге те новые генерации потенциальных ценителей, которым не довелось слушать Высоцкого еще на катушечных магнитофонах, пребывают в наивной уверенности, что тот кроме «коней» и «друга, который оказался вдруг» — ничего путного и не написал. А потому среди нынешней молодежи — сужу по своим студентам в Литературном институте! — практически нет тех, кто достаточно знает и ценит его творчество.
Андрей Добрынин: Если говорить о какой-то пропаганде творчества Высоцкого, то происходит это обычно так: достаточно пошлые эстрадные концерты, когда человек вчера пел что-то незатейливое «про кровь-любовь», а сегодня он поет Высоцкого, не моргнув глазом. Что-то тут не так, мне кажется.
Алексей Певчев: Из Высоцкого создан некий поэтический символ, но в чем его величие, особенно после концертов из серии «Своя колея» — понять бывает сложно. Сомневаюсь, что я, будучи юношей обдумывающим житье, услышав даже великие строки Высоцкого из уст соляриево-тренажерных певцов, принял бы их всерьез.
Разница в оценке творческого наследия Высоцкого и его значения для современной российской культуры — и определяет, как мне кажется, два разных полюса в его посмертной судьбе. С одной стороны, возможно, следует согласиться — хотя бы частично! — с данными мнениями о том, что крайне важна сама форма подачи, донесения до современного слушателя-зрителя-читателя всего, что связано с Владимиром Высоцким. И тут не должно быть никакого формализма или привычно-штампованных попсовых алгоритмов!
Но с другой стороны, мало кто даже из признанных классиков имеет столько энтузиастов, отдающих свои силы, время и средства на пропаганду его творческого наследия! Так, как это сейчас происходит с памятью и наследием Высоцкого.
Илья Рубинштейн: В серии, которую выпускает Валерий Перевозчиков, один из известнейших биографов Высоцкого, уже вышло порядка сорока выпусков. Есть и другие интересные сборники, разрабатывающие тему высоцкианы. Например, «Белорусские страницы»: их на сегодняшний момент вышло уже более 180 печатных сборников! Энтузиасты-исследователи из Минска под руководством Александра Линкевича разыскивают и публикуют самые мельчайшие детали из жизни Владимира Семеновича. Есть еще исследовательские группы из Новосибирска, под руководством Анатолия Олейникова. Думаю, практически в каждом крупном российском городе есть свои энтузиасты-исследователи его жизни и творчества!
Тут важно отметить, что никаких денег за это высоцколюбы не получают. Увы, почему-то не спешат выдавать на это гранты и субсидии заинтересованные структуры. Поэтому и получается странная картина: тот же успешный бизнесмен Олейников зарабатывает деньги по основному виду деятельности, а тратит их — через созданный им «Сибирский фонд по увековечиванию памяти Владимира Высоцкого», которым много лет руководит.
Энтузиасты все делают сами, без особой помощи извне. Обращаясь к местным властям лишь с просьбой разрешить установить памятник Высоцкому, деньги на который уже собрали сами — традиционным способом: пуская шапку по кругу.
Геннадий Норд: Я в Новосибирске познакомился с Анатолием Олейниковым, который был главным инженером крупной электростанции, потом работал директором завода бурового оборудования. Инженер до мозга костей, но, при этом, человек, который хорошо играет на гитаре и безумно любит Высоцкого. И для него Высоцкий — царь и Бог! Он создал Фонд Высоцкого, фестиваль в честь Высоцкого, который называется «Свой остров». И он же — своими усилиями и на свои средства! — поставил в центре Новосибирска памятник Высоцкому в полный рост. Знаю, что в прибалтийском Калининграде энтузиасты поставили замечательный памятник Высоцкому в парке. А вообще, в каком бы городе я ни был, первое, что делаю, — иду к памятнику Высоцкому: в Волгограде, в Екатеринбурге, в Ростове-на-Дону, в Сочи, в Воронеже…
При этом следует добавить, что эксперт назвал далеко не все памятники. В одном только Краснодарском крае воздвигнуто несколько памятников Высоцкому: в самом Краснодаре, а также в Геленджике, Новороссийске, Армавире, Гулькевичах, Ейске… Существуют еще в Самаре (целых два!), Владивостоке, Барнауле, Чебоксарах, Симферополе, Саранске, Магадане, Набережных Челнах, Волгодонске, Солнечногорске, Ангарске, Новом Уренгое, Бологое, Дубне, Воткинске, Гороховце… А еще — на Украине: два в Мариуполе, два в Одессе, в Киеве, Мелитополе, Харькове…
Согласитесь, какой еще наш современник сможет хотя бы даже близко подойти к числу памятников на постсоветском пространстве? Сравнивать просто больше не с кем! Таких нет. И я не уверен, что когда-либо будут…
При этом далеко не все разделяют столь восторженное подвижничество энтузиастов и местных властей. Мол, тех же памятников Высоцкому в Москве — существует аж несколько штук! Один расположен на Страстном бульваре (работы известного скульптора Геннадия Распопова). А буквально в пятидесяти метрах от него, во дворе Музея современного искусства на Покровке — еще один, от мэтра Зураба Церетели. А еще — во внутреннем дворике Театра на Таганке. И еще один — в Нижнем Таганском тупике, около Государственного культурного центра-музея В. С. Высоцкого. Это если не считать знаменитый памятник скульптора Рукавишникова на Ваганьково.
Андрей Добрынин: Памятники, монументальная пропаганда — это особый разговор. Зачем с такой навязчивостью пропагандировать человека, который, в общем-то, является нашим современником — почти что среди нас, почти еще жив! Когда у нас Афанасию Фету в Москве нет памятника, который, согласитесь, совсем другая величина по сравнению с Высоцким! Вся эта навязчивость в увековечивании идет каким-то странным клубком: эстрадность, зрелищность; драйв этот, достаточно искусственно созданный; впечатления, полученные людьми на тех еще концертах; экспансивность — все это в странный клубок с творчеством Высоцкого замешалось, замоталось и катится до сих пор. И не дает нам его творчество спокойно и внятно оценить!
Впрочем, не знаю, насколько недоуменная ремарка Андрея Добрынина справедлива. Не нашел ни одного неформального объединения поклонников Афанасия Афанасиевича Фета-Шеншина. При всем к нему почтении, в России существует всего два его памятника — и оба в Орловской области. Один в самом Орле, около Дома писателей (все-таки: единственный признанный классик — уроженец города!). Второй — непосредственно в городе Мценске: ведь именно в Мценском уезде Орловской губернии поэт и появился на свет.
В русском сегменте социальной сети Фейсбук на сегодняшний день существует всего лишь одна тематическая страница «Афанасий Фет»: на ней указана краткая биография поэта и размещены пять кратких постов с фото. Ну а главное — указано: «Нравится 38 людям, подписаны 39 человек». При том, что данная страница создана в марте 2011 года. То бишь за девять лет в сети Фейсбук заинтересовались Афанасием Фетом меньше 40 человек.
Тематических страниц и групп Высоцкого в Фейсбуке — несколько десятков. В топовых группах указано: 470 публикаций в день, 440 публикаций в день… Количество подписчиков или участников, навскидку (в нескольких первых группах и страницах, что показал поиск): несколько десятков тысяч!
И что тут комментировать? Думаю, можно было бы на этом и закончить тему «Современное значение В. С. Высоцкого».
Впрочем, тема избирательности читателя, его несколько прямолинейное отношение к своим кумирам — ставилась не раз. Так же как и подчеркивалось, что не всегда какие-то чисто литературные достоинства являются основной причиной популярности. Вступают в ход очень многие факторы, в том числе и не обязательно такие, которые можно описать в категориях культурологии. Где требуется привлекать социологию, философию… и много других дисциплин.
Тот же Высоцкий — это не просто автор, к произведениям которого следует подходить исключительно с позиций литературоведения. Он же еще и символ протеста против косности и чванства, символ личной независимости, символ утверждения высшей справедливости… список можно продолжить!
Рассматривать творчество Высоцкого без привязки к его внутренней революционности, без декларируемого им свободолюбия и жизненной честности — едва ли получится!
Влад Маленко: Высоцкого, как и Че Гевару, можно носить на майках. Маяковского тоже можно «на майку». Возможно, если рассуждать об этом глобально, то мы в какой-то момент придем к выводу, что от всего того времени останутся только герои-солдаты, бросающие к Мавзолею нацистские штандарты, да Юрий Гагарин с его бессмертным «Поехали»! Но для потертых маек Гагарин слишком чист и недостаточно порочен. А майкам нужна порочность. Время виртуальной реальности обнулило все счетчики, упростило понимание поэзии, скоропостижно расставило поэтов в пионерскую линейку: Пушкин-Есенин-Маяковский-Бродский-Высоцкий, убив по пути Лермонтова, Тютчева, Блока, Гумилева, Цветаеву и других гениев. Но Высоцкого спасает то, что он действительно поэт и сатирик необыкновенного дара и абсолютно русское явление, способное продолжаться.
Думаю, что даже у тех, кто Высоцкого явно недолюбливает, едва ли возникнут сомнения: способно ли продолжаться его творчество в нынешних реалиях. И дело тут не только в количестве памятников, изданных книг или музыкальных дисков. Хотя и в этом тоже!
Но попробуем еще раз ответить на вопрос: что же так привлекает сегодня в Высоцком его многочисленных ценителей? Все-таки уже сорок лет прошло со дня его смерти. Поколение Высоцкого — увы! — можно уже назвать уходящим. Ведь столько уже новых художественных реалий, новых явлений в обществе возникло с 1980 года!
Ан нет: горячие поклонники его творчества продолжают свою подвижническую работу!
Андрей Никульский: Я рад, что мне посчастливилось познакомиться с горячими поклонниками творчества Высоцкого: Натальей Масловой, Еленой Илютиной… С Александром Вишневским — создателем торгового павильона на Ваганьковском клабище, для пропаганды творческого наследия Высоцкого, где многие годы собирались друзья и поклонники Владимира Семеновича. С Анатолием Семячко — писателем, автором первой в мире мемориальной доски Высоцкому; Евгением Миловым — человеком, добившимся того, что одну из улиц в городе Пыть-Яхе назвали именем Высоцкого, а также объездившего многие города для знакомства с местами, названными именем Высоцкого; Олегом Мищенко — энтузиастом и исследователем, беззаветно преданным творчеству Высоцкого — проехавшим всю Украину и Донбасс, половину России для съемки мест, связанных с его памятью.
Геннадий Николаев: Впервые в Краснодарском крае был создан музей Высоцкого в станице Нововеличковской. Затем, в 2013 году, к семидесятипятилетию со дня рождения Владимира Высоцкого, был открыт Дом творчества Высоцкого в самом Краснодаре — любителем и знатоком Михаилом Сердюковым, который на свои личные средства содержит его вот уже семь лет! Это не коммерческое предприятие: в музее бесплатный вход для всех посетителей. И работает он без праздников и выходных. Когда я пришел туда и познакомился с Михаилом, то мы буквально взахлеб, очень долго проговорили о творчестве Высоцкого. И в процессе разговора родилось желание — обязательно в будущем поставить спектакль о нем. И я остался в качестве режиссера в созданной при Доме творчества театральной мастерской, приглашая для постановок как актеров-любителей, так и актеров профессиональных театров.
Увы, объем настоящего издания не позволяет рассказать о всех неформальных высоцковедах, посвятивших жизнь исследованию творчества Высоцкого. Так, чтобы хотя вскользь ознакомить читателя с их деятельностью.
К примеру, только приступив к работе над этой книгой, я обратился к Наталье Масловой с просьбой подсказать кого-то из интересных исследователей. Думал, хотя бы пару интересных персоналий назовет — уже вполне хватит. Она выслала мне список из более чем 50 человек! После каждого контактного телефона стояли краткие справки, которые могли бы на раз закрыть тему пространных рассуждений, насколько популярен Высоцкий в наши дни.
Например, были такие пометки рядом с контактными телефонами: «изучает творчество Владимира Семеновича уже почти пятьдесят лет», «имеет полную коллекцию изданий со статьями о Высоцком», «собрал и систематизировал все известные записи…», «занимается составлением полной библиографии…», «более тридцати лет участвует с докладами во всех конференциях и форумах, посвященных В. С. Высоцкому». Просто ценителей и любителей — кто бы ничего не делал для изучения и пропаганды творческого наследия Высоцкого — в данном списке просто не оказалось.
Андрей Никульский: Совместно с другом и соратником Наталией Тезюничевой, родилась идея обобщить материалы, связанные с увековечиванием памяти Владимира Высоцкого. Так появилась на свет книга «Высоцкий в памяти народной», выдержавшая уже четыре издания и постоянно пополняемая новыми материалами. Работая в сфере культуры, совместно со Станиславом Горшковым и Александром Шевляковым мы провели большой уличный концерт «Высоцкий в Крылатском», а также выставку ГКЦМ им. В.С. Высоцкого «Дом Высоцкого на Таганке» в клубе-галерее «Крылатский орнамент». Владимир Высоцкий — часть моей души. Человек, который вдохновляет на многие свершения и благовидные поступки.
Каждый почитатель творчества великого барда делает для увековечивания его памяти что-то свое. По зову души, не рассчитывая на коммерческую прибыль или еще на какие-то дивиденды.
Лариса Лужина: У меня много друзей, которые очень много делают для сохранения памяти о Володе Высоцком. Например, Владимир Карецкий, руководитель волгоградского яхт-клуба «Парус». Он добился того, что местные власти даже дали одной из набережных города имя Владимира Высоцкого. А еще он построил целых семь часовен на берегу Волги — все в честь Володи Высоцкого. Каждый год они отмечают в Волгограде день памяти — приезжают барды со всей России! Причем Карецкий все делает на собственные деньги!
Не раз я сталкивался и с рассказами о том, что «дух и аура» Высоцкого, его творческое наследие, люди, которые ему были близки — продолжают помогать его поклонникам и сегодня.
Григорий Потоцкий: Я работал над памятником «Тургенев и Виардо». Директор литературного музея, который находится под Парижем, обратился ко мне с просьбой: «Музей собираются закрыть: дом, в котором жил Тургенев, перепрофилировать: из музея — в гостиницу. Ты не можешь подарить нам памятник — с тем, чтобы получилось некое событие, информационный повод для СМИ? Таким образом, может быть, мы и спасем музей?» Я приехал, привез французам в подарок памятник «Тургенев и Виардо». И открывала этот памятник сама Марина Влади: она читала письма Тургенева к Полине Виардо. И на русском языке, и на французском — причем очень хорошо, вдохновенно читала! И я подумал: действующее лицо великой любви ХХ века — читает письма великой любви XIX века! Музей сохранился — у нас все получилось. Муза Высоцкого, Марина Влади, и мой памятник привлекли внимание общественности: сторонникам устроения гостиницы было отказано.
А следующая история выглядит как сценарий голливудского блокбастера. Но в среде высоцколюбов относятся к подобной информации спокойно. Потому что уже зафиксирована масса подобных историй!
Лариса Лужина: Мне Владимир Карецкий, рассказывал об удивительных вещах, связанных с Владимиром Высоцким. Иногда некоторые даже в это не верят! Он осуществил заплыв на яхте — от Волгограда до Торонто — с чтырнадцатилетним сыном и еще с одним своим другом. Можете представить себе, сколько они проплыли до Торонто? Так вот: во время этого путешествия они попали в руки пиратов. Все могло кончиться довольно трагически. И дальше Володя Карецкий рассказывает: я стал петь пиратам песни Владимира Высоцкого. И пиратам так понравилось, что «лихие люди» подарили ему тысячу долларов и отпустили на все четыре стороны. И он с сыном и другом просто дальше поплыл в Торонто.
И вовсе не случайно к Высоцкому иногда обращаются чуть ли не к как к личному небесному покровителю, а к его строчкам — как к своеобразным светским молитвам!
Сергей Сибирцев: Я не очень верю в церковные молитвы. Может, для большинства людей они и действенны, но мне почему-то особенно не помогают в трудных ситуациях. А вот строчки Высоцкого — которые и учить специально не нужно: они сами откладываются в голове! — меня не раз выручали. Иногда попадешь в такую ситуацию, что даже и не знаешь: сможешь ли выбраться. Начинаешь хрипеть: «Из худших выбирались передряг… Еще не вечер, еще не вечер!» И берешь себя в руки. Или иногда, когда чем-то таким обольстился сиюминутным, приходят строки: «Нет, ребята, все не так!» — и словно просыпаешься, скидываешь наваждение!
И это далеко не единственное свидетельство. Многие из экспертов отмечали, что нередко обращаются со своими мыслями к Владимиру Семеновичу. В трудных ситуациях спрашивают себя: «А как бы поступил он?» Да и вообще — соотносят свою жизнь со всеми теми высокими принципами, о которых так надрывно, так ярко пел в своих песнях Владимир Семенович.
Лариса Лужина: Я часто вспоминаю Володю Высоцкого. По крайней мере, мое поколение всегда его вспоминает! Мы — его поколение, поэтому мы о нем никогда не забываем. На своих выступлениях, творческих вечерах я всегда рассказываю о Владимире Высоцком. У меня такое ощущение, когда я говорю о нем, что для меня он — небожитель. Он для меня — святой человек. Поэтому, когда я рассказываю о нем со сцены, читаю его стихи или пою песню «Если друг оказался вдруг» — то потом у меня ощущение, что я побывала в храме, что я очистилась. Да, Владимир Семенович Высоцкий меня очищает. И помогает жить. И еще я знаю, что, по крайней мере, все мое окружение — очень его любит!
Отдельная тема — творческое наследие. И это не только стихи или записи песен в авторском исполнении. Сегодня очень многие известные артисты, музыканты исполняют произведения Высоцкого!
Александр Ф. Скляр: Я люблю песни Высоцкого и пою их всю свою жизнь — с самого детства, лет с десяти. Прошло уже очень много времени с тех пор, как вместе со школьными друзьями я заслушивался этими песнями. Наступило новое время, но его песни поют, слушают и любят — ничуть не меньше. До сих пор поклонники творчества Высоцкого обнаруживают новые песни, редкие записи, неизвестные стихотворения поэта! Вряд ли можно назвать другого певца и музыканта советских времен, кого можно поставить рядом с Высоцким — по масштабу и глубине его личности. Высоцкий, для меня — один из самых важных людей второй половины ХХ века в России!
Другое дело, что нет согласия даже в среде самих высоцколюбов — можно ли исполнять его песни другим людям? С одной стороны — никто больше не сможет спеть эти песни так же проникновенно, как исполнял их сам Высоцкий. А потому можно задать резонный вопрос: а стоит ли тогда за это вообще браться?
Дмитрий Дарин: Кто бы ни пробовал перепевать Высоцкого — убедительно не получается! Мне особенно претит каждый ежегодный юбилей Высоцкого, когда все начинают петь его песни. Кто попало поет его песни, отоваривают как могут. Тот, кто его копирует, делает какую-то черно-белую ксерокопию, не имея возможности приблизиться к оригиналу. Думаю, что они просто не видят того, что вкладывал поэт в свои строки!
Но с другой стороны, а разве плохо, когда каждый находит в его песнях что-то близкое именно для себя? Соответственно, и хочет дать песням Владимира Семеновича новое звучание — так, как человек сам это видит и чувствует.
Денис Гринцевич: В Калининграде, в котором я живу и работаю, у меня среди артистов есть друзья, которые превосходно, каждый по-своему, исполняют песни Высоцкого, и это имеет успех у публики! Хотя сейчас ходит много всяких противоречивых разговоров о том, можно или нельзя исполнять песни Высоцкого другим артистам. Одни говорят «да», другие, наоборот, категорическое «нет». Что касается лично моего мнения, то я считаю, что не только можно, но и должно. Есть даже фольклорные и джазовые интерпретации его песен. Кстати, одна моя знакомая, американка Руби Джонс из Техасского университета, несколько лет назад даже написала диссертацию на тему «Высоцкий поет джаз».
Возможно, для исполнения песен Высоцкого — нужно и самому быть яркой творческой личностью. Быть способным услышать те интонации, которые вкладывал в свои произведения Владимир Семенович. И добавить какие-то свои, личные — выстраданные творческим вдохновением.
Александр Ф. Скляр: Сегодня Высоцкого поют очень многие, но очень важно отыскать убедительную для зрителя интонацию, а для себя — мотивацию: зачем ты это делаешь? Я стараюсь почувствовать, как самому Высоцкому хотелось бы услышать свои песни в новом исполнении. Думаю, что как автор Высоцкий не мог не видеть, насколько его песни выигрывают в звучании, насколько проще могут быть лучше донесены до слушателей, если поются не под гитарное соло, а исполнены с оркестром, с соответствующей оркестровой аранжировкой. Многие песни Высоцкого стали широко известны именно благодаря выходу пластинки с оркестровками Гараняна. Неслучайно сам Владимир Семенович очень хотел поработать с большими музыкантами, поскольку, видимо, чувствовал некий симфонический потенциал, изначально заложенный в некоторых его песнях.
Хотел я привести цифру: сколько исполнителей используют в своем репертуаре песни Высоцкого? Но так никто мне и не дал точной информации на этот счет. Как минимум, речь идет о сотнях… На многих фестивалях, посвященных Высоцкому — как крупных международных, так и небольших региональных, — каждый раз выступают все новые и новые исполнители, чувствующие свое родство с его песнями. При этом для многих — это дебют: они даже специально осваивают для этого гитару! Да и не один бардовский слет уже много лет не обходится без песен Владимира Семеновича.
Сергей Ерахтин: В краснодарском Доме творчества Высоцкого состоялся мой творческий вечер, продолжавшийся почти два часа. Тогда я спел двадцать две песни Владимира Семеновича — и зрителям очень понравился. И с каждым новым годом жизни я открываю для себя все новые и новые глубины творчества гения. Иногда мне кажется: когда я пою его «Колокола», «Кони привередливые» — то могу просто умереть: столько эмоций меня переполняет! Я — счастливый человек. В моей жизни вот уже более сорока лет есть Владимир Высоцкий: гражданин, поэт, певец, актер. И сколько мне даст Бог сил, я буду петь людям его песни!
«Я — счастливый человек!» — пожалуй, это некая квинтэссенция отношения к Высоцкому ценителей его творчества. Многие мне выражали, разными словами, именно эту мысль: счастлив, что был знаком с ним; счастлив, что жил с ним в одно время; счастлив, что могу слушать его песни; счастлив, что читаю его книги…
Что еще можно сказать в завершение? Разве что: счастлив тот читатель и слушатель, кому еще только предстоит ознакомиться с творчеством Владимира Семеновича Высоцкого! У него еще весь восторг первого впечатления — впереди!..
Айвазян Михаил Арамисович — поэт, кандидат философских наук, заведующий сектором Института мировой литературы имени А. М. Горького Российской академии наук (ИМЛИ РАН). Член Союза писателей России.
Богдашевская Мария Михайловна — музыкант, историк музыки, востоковед. В течение пяти лет стажировалась и работала в Японии (Университет музыки св. Елизаветы).
Бурляев Николай Петрович — актер, кинорежиссер. Народный артист Российской Федерации. Генеральный директор киноконцерна «Русский фильм». Президент Международного кинофестиваля славянских и православных народов «Золотой Витязь». Член Патриаршего Совета по культуре Русской православной церкви. Член Общественного совета при Министерстве культуры Российской Федерации. Один из учредителей «Фонда православной культуры священника Павла Флоренского». Лауреат премии Ленинского комсомола, лауреат Национальной премии «Имперская культура» имени Эдуарда Володина. Член Союза писателей России.
Высоцкая Ирэна Алексеевна — двоюродная сестра В. С. Высоцкого. Публицист, журналист, редактор, детский писатель, автор книги воспоминаний «Мой брат Высоцкий. У истоков». Автор альбома-энциклопедии для школьников «Шедевры русской живописи». Член Союза писателей России.
Гринцевич Денис Эдуардович — актер Калининградского областного театра кукол, актер кино, эстрадный певец. Участник Международных фестивалей имени Владимира Высоцкого в Кошалине (Польша). Автор сценариев, режиссёр-постановщик и участник концертных программ, посвящённых Дню рождения и Дню Памяти В. С. Высоцкого в Калининграде.
Гугнин Владимир Александрович — прозаик, поэт, критик, эссеист. Заместитель руководителя Литературно-издательского агентства «Классики XXI века» и одноименного Книжного салона при московской Библиотеке имени А. П. Чехова.
Дарин Дмитрий Александрович — поэт, прозаик, публицист, член песенной комиссии Союза московских композиторов, художественный руководитель музыкального коллектива «Рядовой Дарин». Сопредседатель Исполнительного комитета и председатель отборочного жюри Международной литературной премии имени Сергея Есенина «О Русь, взмахни крылами…» Координатор Фестивального движения «Осиянная Русь». Лауреат Международного фестиваля патриотической песни «Красная гвоздика». Член Союза писателей России.
Добрынин Андрей Владимирович — поэт, прозаик, переводчик. Работал ведущим редактором в крупнейших столичных издательствах: «Росмэн», «ОЛМА», «АСТ» и др. Один из основателей Ордена куртуазного маньеризма, (самоназвание: «Объединение поэтов нового сладостного стиля»). Являлся Великим Приором данного Ордена. После его распада — основал и возглавил Общество куртуазных маньеристов. Член Союза писателей России.
Ерахтин Сергей Анатольевич — инженер-мостостроитель, участник строительства Крымского моста через Керченский пролив. Известный исполнитель песен В. С. Высоцкого, многолетний участник бардовских фестивалей.
Жильцов Сергей Владимирович — писатель, публицист, исследователь жизни и творчества В. С. Высоцкого с более чем 35-летним стажем. Составитель собрания сочинений В. С. Высоцкого в семи томах (Venda Pub, 1994 г.) и многих других изданий. Один из самых авторитетных современных высоцковедов.
Замотина Марина Анатольевна — прозаик, литературный критик, литературовед, публицист, историк. Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Член Союза писателей России.
Замшев Максим Адольфович — поэт, прозаик, публицист, критик. Главный редактор «Литературной газеты», журнала «Российский колокол». Председатель Правления Московской городской организации Союза писателей России. Член Наблюдательного совета литературной премии «Лицей» для молодых писателей и поэтов, руководитель Конгресса писателей русского зарубежья, член экспертного совета международного аналитического журнала «Геополитика». Заслуженный работник культуры Чеченской Республики. Лауреат премии Центрального федерального округа России в области литературы и искусства, а также литературных премий: имени Николая Рубцова, имени Николая Гумилёва, имени Дмитрия Кедрина, имени Александра Грибоедова.
Иванов-Таганский Валерий Александрович — прозаик, драматург, актер, режисср. С 1966 года по 1977 год являлся одним из ведущих артистов Московского театра на Таганке. С 1979 года по 1982 год являлся главным режиссёром Академического театра имени М. Ю. Лермонтова в Алма-Ате, где поставил более десяти спектаклей. В театре «Содружество актеров театра на Таганке» поставил спектакли «Полковник птица» Х. Бойчева (2001) и «Исповедь хулигана» С. Есенина (2003). Заслуженный артист России, лауреат Всероссийских конкурсов артистов-чтецов. Многолетний ведущий телепередачи «Искатели» на «Первом канале». По его роману «Семя Отечества» вышел четырехсерийный телесериал «Репортеры» (режиссер Ю. Кара). Автор книги мемуаров «Триумф и наваждение. Записки о Театре на Таганке». Секретарь Союза писателей России.
Ильясов Хизри Ильясович — писатель, публицист, сценарист, драматург. Заслуженный деятель искусств Республики Дагестан, член Союза журналистов России, Союза писателей России, Союза театральных деятелей России, Союза кинематографистов России. Профессор, доктор исторических наук, заведующий кафедрой социально-гуманитарных дисциплин Университета Шафии (г. Махачкала).
Казначеев Сергей Михайлович — поэт, прозаик, критик, публицист. Доктор филологических наук, доцент Кафедры теории литературы и литературной критики Литературного института имени А.М. Горького. Лауреат премий журналов: «Литературная учеба», «Дальний Восток», «Московский вестник». Член Экспертного совета Книжной дирекции Правительства Москвы — руководитель секции «Москва в классической литературе». Член Союза писателей России.
Калитин Петр Вячеславович — поэт, прозаик, публицист, историк. Доктор философских наук, профессор. Руководитель Студии литературного мастерства Юрия Полякова в Московском государственном областном университете, ведущий эксперт Изборского клуба, президент Фонда «Судьба бытия». Член Союза писателей России.
Кедров Константин Александрович — поэт, литературовед, литературный критик. Кандидат филологических наук, доктор философских наук. Основатель поэтического течения «метаметафоризм», главный редактор издания «Журнал ПОэтов». Лауреат Международной премии Республики Корея («Премия Манхэ»), премии газеты «Литературная Россия». Член исполкома Российского ПЕН-клуба.
Козырева Наталья Владимировна — экскурсовод, заместитель руководителя по творческим вопросам Дома творчества В. С. Высоцкого в г. Краснодаре.
Комбатов Александр Евгеньевич — полковник запаса ФСБ России. За время службы был награжден именным оружием, государственными и ведомственными наградами. В настоящее время — руководитель одного из столичных Научно-производственных объединений, работающих в системе государственного оборонного заказа. Кандидат исторических наук, кандидат технических наук, лауреат Премии Правительства РФ в области науки и техники. Член Союза писателей России, автор семи поэтических сборников.
Крупин Владимир Николаевич — прозаик, публицист. Сопредседатель Союза писателей России, лауреат Патриаршей литературной премии имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. Главный редактор христианского журнала «Благодатный огонь», председатель жюри фестиваля православного кино «Радонеж». Являлся главным редактором журнала «Москва», преподавателем Московской духовной академии.
Куняев Станислав Юрьевич — поэт, публицист, переводчик, критик. Главный редактор журнала «Наш современник» (с 1989 года). Автор множества переводов из украинской, грузинской, абхазской, киргизской, бурятской и литовской поэзии. Сопредседатель Международного Шолоховского комитета. Лауреат Государственной премии РСФСР имени М. Горького, «Большой литературной премии России» Союза писателей России, Патриаршей литературной премии имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, Всероссийской литературной премии имени С. Т. Аксакова. Ряд произведений С. Ю. Куняева переведены на болгарский, чешский и словацкий языки. Сопредседатель Союза писателей России.
Левицкий Андрей Юрьевич — режиссер, сценарист, театральный педагог. Закончил Московское Высшее театральное училище им. Б. В. Щукина (курс Ю. П. Любимова — студия при Московском театре на Таганке). Автор ряда теоретических работ по проблемам современной режиссуры, мастерства актера, ритмической координации. С 2006 года работает в Театральном институте имени Бориса Щукина преподавателем на кафедрах «Режиссура» и «Мастерство актера». Лауреат премия «Лучший театральный педагог России 2011 года» (премия М. И. Царева «За успешное воспитание актерской смены»). Поставил более 40 спектаклей в следующих московских театрах: Театр на Таганке, Экспериментальные Театральные Мастерские, «Арт-Хаус», Театр имени Гоголя, Театр Человек, Еврейский театр «Шалом».
Лужина Лариса Анатольевна — актриса, народная артистка РСФСР. Снялась более чем в 80 кинофильмах. Лауреат Национальной премии «Золотая ветвь телевидения ГДР». Преподаватель актерского искусства Московской детской академии народного художественного творчества «Россия» при Департаменте образования Правительства Москвы. Член правления Центрального дома работников искусств (ЦДРИ), председатель Женского клуба «Сударыня».
Маленко Владислав Валерьевич — поэт, баснописец, режиссер, актер, телеведущий. С 1996 по 2016 год — ведущий актер Московского театра на Таганке (сыграл в 12 спектаклях, в том числе: «Высоцкий», «Братья Карамазовы», «Мастер и Маргарита», «Марат и маркиз де Сад», «Театральный роман», «Шарашка» и др.) Художественный руководитель Московского государственного музея С. А. Есенина в Москве. Основатель и художественный руководитель Московского театра поэтов (подразделение Московского театра «Центр Драматургии и Режиссуры»). Художественный руководитель Всероссийского фестиваля молодой поэзии и драматургии имени Леонида Филатова «Филатов-Фест». Во время второй Чеченской кампании являлся военным корреспондентом телеканала «ЦТРС» Министерства обороны. Награжден медалями и знаками отличия ВВ МВД России, Медалью Министерства обороны РФ. Лауреат всероссийской литературной премии «Литературной газеты» имени Антона Дельвига. Член Союза писателей России.
Минаев Валерий Владимирович — профессор, кандидат исторических наук, доктор экономических наук. Более тридцати лет проработал в Российском государственном гуманитарном университете: проректором по учебной работе, первым проректором, и.о. ректора. Являлся заместителем председателя Совета УМО вузов Российской Федерации по образованию в области историко-архивоведения, главным редактором «Экономического журнала», членом редколлегии журналов «Новый исторический вестник», «Юриспруденция», Популярной экономической энциклопедии издательства «Большая Российская энциклопедия». Почетный работник высшего профессионального образования Российской Федерации.
Нерпина Галина Николаевна — поэт, публицист, секретарь Союза писателей Москвы, главный редактор литературного журнала «Кольцо А». Кандидат философских наук. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Октябрь», «Юность», «День поэзии» и др. Лауреат премии «Венец» Союза писателей Москвы, литературных премий имени Бориса Корнилова, имени Анны Ахматовой. Член русского ПЕН-центра. Член Общественного совета при Префекте ЦАО г. Москвы.
Николаев Геннадий Валентинович — режиссер. В 1979 году окончил режиссерский факультет ГИТИСа имени А. В. Луначарского. Во время учебы (на третьем курсе) проходил практику в Московском театре на Таганке. С 1986 года работает в Краснодарском государственном краевом театре драмы имени Горького. За время творческой деятельности поставил более 70 спектаклей в отечественных и зарубежных театрах (в том числе — в городах Сухуми, Кирове, Вологде, Барнауле, Орле, Рязани, Махачкале). Действительный член Гильдии режиссеров России.
Никульский Андрей Евгеньевич — актер, член Союза театральных деятелей Москвы. Артист драмы высшей категории. С 2000 года — художественный руководитель ГБУК г. Москвы «Территориальная клубная система «Кунцево»». Автор 14 книг, в том числе: «Ваганьковское кладбище» (выдержало 2 издания), «Некрополи Москвы», «Некрополи Петербурга», «Высоцкий в памяти народной» (выдержало 4 издания).
Норд Геннадий Эдуардович — поэт, композитор, бард. С 1992 года проживает в Монреале (Канада). Создатель и руководитель Союза писателей Северной Америки. Составитель «Антологии русских писателей Северной Америки». Лауреат премии ГУВД города Москвы, Международной премии «Золотой Дюк». Член Союза писателей России.
Нотин Александр Иванович — прозаик, публицист, постоянный член Изборского клуба. Кандидат исторических наук. Основатель и руководитель Культурно-просветительского православного сообщества «Переправа». Помощник губернатора Нижегородской области В. П. Шанцева. Член Союза писателей России.
Нырков Сергей Ильич — поэт, бард. Лауреат Всесоюзного конкурса одного стихотворения газеты «Литературная Россия», лауреат премии газеты «Поэтоград». Член Союза писателей России.
Огрызко Вячеслав Вячеславович — литературовед, публицист, критик. Работал заведующим отделом в газетах «Книжное обозрение» и «Советская литература», заместителем главного редактора журнала «Наш современник». В настоящее время — главный редактор газеты «Литературная Россия» и журнала «Мир Севера». Один из авторов школьного учебника для 11-го класса «Русская литература XX века». Лауреат Всероссийской литературной премии «Литературной газеты» имени Антона Дельвига. Член Союза писателей России.
Певчев Алексей Юрьевич — писатель, публицист. Музыкальный критик «Радио Россия»; телеканалов «Общественное телевидение России», «Москва 24»; газет «Известия», «Газета», «Metro»; журналов «Профиль» и «ГДЕ». Автор ряда книг о современных рок-исполнителях.
Поволяев Валерий Дмитриевич — прозаик, публицист. Заслуженный деятель искусств Российской Федерации, заслуженный работник культуры РСФСР. Лауреат Государственной премии Российской Федерации имени маршала Советского Союза Г. К. Жукова в области литературы и искусства, лауреат Премии Ленинского комсомола. Работал завотделом «Литературной газеты», заместителем главного редактора журнала «Октябрь», председателем литфонда России, главным редактором журналов «Земля и небо» и «Русский путешественник». В настоящее время — председатель Московского пресс-клуба (ЦДРИ), председатель Федерации спортивной литературы России. Ряд книг В. Д. Поволяева переведен на английский, немецкий, французский, арабский, датский, казахский, украинский, азербайджанский и другие языки. Член Союза писателей России.
Потоцкий Григорий Викторович — скульптор, художник, общественный деятель. Член Союза художников СССР, МОСХ, член Международной федерации художников при ЮНЕСКО. С 1971 года по настоящее время провел более 200 персональных и международных выставок: в Молдове, России, Латвии, Эстонии, Германии, Франции, США, Швеции, Канаде, Швейцарии, Турции, Японии, Малайзии, Македонии и других странах. Установил более 135 памятников в 41 стране мира (в том числе 10 памятников Пушкину: в Китае, Филиппинах, Канаде, США, Сербии, Турции, Германии, Египте, Греции). Автор памятников В. С. Высоцкому (в том числе установленному в Болгарии).
Родионов Владимир Алексеевич — музыкант, мульти-инструменталист, композитор, аранжировщик, лауреат международных джазовых фестивалей. Аккомпанировал: Владимиру Высоцкому, Александру Градскому, Людмиле Сенчиной, Валентине Толкуновой, Владимиру Мигуле и другим артистам. Руководитель Музыкальной школы-студии Владимира Родионова.
Рубинштейн Илья Иосифович — кинодраматург, член Союза кинематографистов России. Автор сценария и режиссер более тридцати художественных и документальных фильмов среди которых «Папа», «Умножающий печаль», «Кавалеры Морской звезды», «Тальянка», «Отрыв», «Французский сон» и др. Лауреат российских и международных конкурсов киносценариев и кинофестивалей, среди которых Международный кинофестиваль имени Владимира Высоцкого (г. Кошалин, Польша). Лауреат литературной премии Международного Чеховского общества (Германия), литературной премии имени Петра Вегина (США), литературной премии Союза писателей Израиля имени Владимира Добина и др. Автор ряда книг (в том числе — о В. С. Высоцком): «Мы жили в семьдесят девятом», «Ошибка Владимира Семеновича», «Песни из ка/фе» и др. Имеет публикации в периодических изданиях России, США, Бельгии, Германии, Израиля.
Сибирцев Сергей Юрьевич — прозаик, публицист. Руководитель Клуба писателей-метафизических реалистов при Центральном доме литераторов. Лауреат Международной литературной премии имени Андрея Платонова, лауреат Всероссийской литературно-театральной премии «Хрустальная роза Виктора Розова». Член Союза писателей России.
Сивушов Анатолий Игоревич — кинопродюсер, генеральный директор Ассоциации каскадеров России (с 1991 по 2002 год), генеральный продюсер кинокомпании «Аватар Фильм». Организовал Первый Международный фестиваль каскадеров кино «Прометей». Один из основателей шоу-проектов «Гонки на выживание» и «Бои без правил». Являлся продюсером телесериалов «Бригада», «Звездочет», фильмов «Крестоносец», «Рыцарский роман» и др. Лауреат премий «ТЭФИ» и «Золотой орел».
Скляр Александр Феликсович (Александр Ф. Скляр) — музыкант, композитор, автор песен, радиоведущий, актер. Создатель и лидер группы «Ва-БанкЪ». Заслуженный артист Российской Федерации. Организатор и вдохновитель Фестиваля альтернативной музыки «Учитесь плавать».
Соколкин Сергей Юрьевич — поэт, прозаик, автор текстов песен, музыкальный продюсер, переводчик. Председатель Просветительского проекта «Белые журавли России». Составитель Антологии современной патриотической и военной песни России «Работайте, братья!». Лауреат Международной литературной премии имени Андрея Платонова «Умное сердце», Всероссийской литературной премии имени Н. С. Лескова «Очарованный странник», четырежды лауреат телевизионного фестиваля «Песня года». Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Секретарь Союза писателей России.
Судзуки Рейко — переводчик, преподаватель русского, японского и немецкого языков. Получила научную степень по русской литературе в Токийском университете, степень по немецкой литературе в Университете Sophia (JOCHI) в Токио. Преподавала русский и английский языки в «Николай Гакуин» (Токио). Преподавала японский язык и японскую литературу в Британской международной школе (Москва), в Восточном университете — Институте стран Востока (Москва), в Японском центре при «МИРБИС» (Москва).
Хатюшин Валерий Васильевич — поэт, прозаик, критик, публицист, переводчик. Главный редактор журнала «Молодая гвардия». Лауреат Литературной премии имени Сергея Есенина, Международной литературной премии имени М. А. Шолохова, Международной литературной премии имени А. П. Платонова. Член Союза писателей России.
Ходанов Михаил Алексеевич (о. Михаил) — протоиерей Русской православной церкви. Автор ряда публицистических и художественных книг на духовную тематику (в том числе книги «Владимир Высоцкий. «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним…» Попытка духовного осмысления творчества Владимира Высоцкого»). Работал телеведущим в православной программе «Месяцеслов» на ВГТРК. В настоящее время — главный редактор духовно-светского культурологического журнала «Шестое чувство», заместитель главного редактора журнала «Вверх». Старший преподаватель философско-богословского факультета Российского православного университета Святого Апостола Иоанна Богослова в Москве. Член Союза писателей России.
Цуркан Александр Иванович — актер театра и кино. Окончил Московское Высшее театральное училище имени Б. В. Щукина (курс Ю. П. Любимова — студия при Московском театре на Таганке). С 1994 по 2001 год — ведущий актер Московского театра на Таганке (сыграл в 13 спектаклях, в том числе: «Владимир Высоцкий», «Братья Карамазовы», «Москва — Петушки», «Мастер и Маргарита», «Марат и маркиз де Сад» и др.). Участник международных театральных фестивалей в России, Германии, Чехии, Колумбии, Японии, Франции, США, Финляндии. Получил Гран-при Международного театрального фестиваля «Балтийский дом». Известный исполнитель песен В. С. Высоцкого. Заслуженный артист Российской Федерации.
Черемных Олег Александрович — историк, публицист. Кандидат исторических наук, доцент Академии социального управления. Член Союза писателей России.
Черняк Лев Николаевич — публицист, исследователь и биограф Владимира Высоцкого с более чем тридцатилетним стажем. Один из самых авторитетных современных высоцковедов. Участник многих научно-практических конференций («Высоцкий — 21 век», «Форум Высоцкого на Куличках» и др.). В городе Новосибирске было подготовлено трехтомное издание избранных интервью Льва Черняка о В. С. Высоцком (1-й том: «Хозяин тайги», 2-й том: «Студия Богомолова, 3-й том: «Расшифровки разных лет»).
Чистяков Александр Александрович — поэт, руководитель Всероссийского форума гражданской поэзии «Часовые памяти», директор Всероссийского открытого фестиваля молодых поэтов «Мцыри», организатор литературных фестивалей «Московские салюты», «Мартовские львы», «Барышневый сад». Член Союза писателей России.
Юрков Андрей Львович — прозаик, публицист. Доктор технических наук, ведущий научный сотрудник Института новых углеродных материалов и технологий. Мастер спорта СССР по альпинизму. Член Союза писателей России.