Лесь Кубаек решил убить кадровичку.

Эту лихую и ужасную идею продиктовало отчаяние. Кадровичка была врагом номер один и основным препятствием на пути к блистательной карьере. Изо дня в день она отравляла жизнь, изо дня в день ястребиными когтями рвала его здоровье и нервы, ежеутренне воплощаясь символом его поражения. Безжалостно, полностью пренебрегая его художественно-раскидчивой натурой, она вылавливала все опоздания и непреклонно вынуждала детально живописать их в специально на сей случай заведенной тетради большого формата, называемой книгой опозданий.

Фамилия Леся повторялась в ней с похвальной регулярностью. Начальство с давних пор относилось к нему недоброжелательно и подозрительно, все более явно давая понять, что не очень-то ценит его деловые качества, считает человеком несолидным и вообще сомневается в его профессиональной пригодности.

Ежедневно с нервным колотьем Лесь переступал служебные пороги и тотчас же натыкался на кадровичку, неумолимо протягивающую ему роковую книгу опозданий. Ничего не поделаешь, приходилось что-нибудь да черкать! Его творческое воображение давно уже спасовало, и rf рубрике «причина опоздания» красовались объяснения, равно скверным образом свидетельствующие как об умственном уровне, так и о характере, не говоря уж о времяпровождении, вызывающем омерзение у людей порядочных. Объяснения и у самого Леся вызывали унылое отвращение! А кадровичку, словно гранит, Немезиду или фатум, не удавалось ни обольстить, ни подкупить, как не удавалось улизнуть, обмануть и ничего не писать.

У других кадровиков случались служебные промахи. Иной раз они заслушивались, забывали о служебном долге, бывало, смягчались и смотрели сквозь пальцы, а то даже и болели, не приходили на работу. Наша кадровичка — пани Матильда — никогда! Обладала твердой душой, железным здоровьем и каменным сердцем.

Отчаявшийся, доведенный до крайности, замордованный Лесь нашел один единственный радикальный выход: преступление, причем идеальное, без малейших улик!

Эта творческая идея осенила его на автобусной остановке, пока он безнадежно подманивал все подряд механические средства передвижения, включая и фургонетки, развозившие уголь. Часы неумолимо показывали пять минут девятого, и бедолага отчаянно соображал, что сегодня вписать в проклятую рубрику.

Почти все возможности были исчерпаны. Газовую плиту и краны чинил уже столько раз, что зав мастерской, подозрительно и в то же время сочувственно, предложил, наконец, отправить к нему домой служебную сантехническую бригаду, дабы привести в порядок газ и водопровод. В трамвайных и автомобильных авариях Лесь опять-таки участвовал повсеместно, удивительным стечением обстоятельств выходя из них целым и невредимым. На всех перекрестках он то и дело встречал слепых старушек, коих благополучно провожал через проезжую часть, а также беспрерывно доставлял заблудившихся детей в отделения милиции. Страдал тысячами недомоганий исключительно в утренние часы, терял ключи от квартиры, тушил пожары, вел срочные междугородные переговоры, а однажды ввязался в грандиозный скандал по поводу вырубки зеленых насаждений. В последнее время, весьма обеспокоенный иссякновением творческой изобретательности, регулярно просыпал — такое объяснение, хотя и безусловно правдивое, чрезвычайно неприязненно принималось начальством. На этот раз он просто не представлял, чем еще заполнить роковую книгу: потому-то и явилась ему сия преступная мысль.

От неожиданности — ведь какой великолепный выход! — Лесь даже перестал останавливать машины. С поднятой рукой, с физиономией вдохновенной и экстатической, он застыл на краю тротуара, вперив неподвижный взгляд в пространство. Поликовав некоторое время и лелея в душе радужное видение, он опустил руку и решительным шагом направился к очереди на автобус. В ожидании столь радикального прекращения мучений счел несвоевременной трату пятнадцати злотых.

Столь внезапно расцветшие надежды чрезвычайно укрепили дух: все тем же решительным шагом он вошел в комнату кадровички, мужественно взял ненавистный документ и в порыве безрассудной отваги начертал: «Без причин». Затем, ошеломленный собственной дерзостью, отправился в рабочее помещение, уселся за столом, закурил, невидящим взглядом окинул сослуживцев и предался размышлениям.

Убийство кадровички, разумеется, лишено всякого смысла, если убийцу вычислят. А посему все надлежит сделать так, чтобы на него и тени подозрения не упала Лучше всего создать видимость самоубийства или еще лучше: померла, мол, естественной смертью. Естественной… А какая смерть естественная?

Перед глазами заглядевшегося в окно Леся замелькали восхитительные картины. Вот кадровичка летит с балкона четвертого этажа; споткнувшись, падает с лестницы; захлебывается в ванне; умирает от яда в колбасе, в грибах или мороженом. Кончает счеты с жизнью тихо и безболезненно, ибо доброе сердце Леся не в силах перенести мысли о чьих-то страданиях. Им вовсе не движет жажда мести: просто надо убрать кадровичку с жизненного пути.

Но как же убедить ее проглотить яд, неважно в чем, выпрыгнуть из окна или захлебнуться в ванне? Едва ли она согласится на это добровольно, ради спасения профессиональной карьеры Леся. Обманом?.. Да, исключительно обманом. А, может, плюнуть на естественную смерть и задушить чем-нибудь в подходящее время? Пырнуть ножом, наконец? Длинным, острым ножом, герлаховским…

Однако представив, как он будет резать женщину, Лесь содрогнулся и отвел взгляд от окна: около него стоял зав мастерской, который очевидно и уже давно ожидал ответа на какой-то вопрос. Вопроса Лесь не слышал, а потому уставился на зава, который отнюдь не уловил в Лесевых глазах служебного рвения. Переключение с преступных размышлений на текущие дела сработало не очень.

— Вы не больны? — подозрительно осведомился зав.

Лесь заморгал. К сожалению, он чувствовал себя превосходно!

— Болен ли я? — повторил он с удивлением. — Да-да, я болен, — быстро спохватился он — ведь и в самом деле неплохая мысль. — Как-то так, знаете, плохо чувствую себя. Верно, отравился чем-нибудь…

Руководитель недоверчиво посмотрел на него.

— Пожалуй, и правда вы неважно выглядите. Постарайтесь прийти в себя. На который час вы договорились с завом приемочной группы?

Душу Леся защемило от страха. Господи Боже мой, зав приемочной группы!..

Лесь не договорился вовсе по самой простой причине: забыл ему позвонить. Потому что в жилом доме напротив вчера мыла окна очаровательная блондинка; прелести этой — особы удержали Леся на служебном балконе, где он и провел несколько приятных часов. А оставшееся время ушло на сладкие и абсолютно нереальные мечты о блондинке. Разумеется, зав приемочной группы, не выдержав подобной конкуренции, совершенно вылетел из головы. После он клятвенно решил позвонить с утра на следующий день, тотчас по приходе на работу, однако сегодня его целиком поглотила увлекательная мысль об убийстве кадровички.

А теперь отвечай вот на идиотский вопрос своего начальства!..

— Чем же это я мог отравиться? — бормотал Лесь, нахмуренными бровями изображая усилия памяти и одновременно выискивая спасительную ложь. — Может, ветчина? Черт-те что продают в магазинах!

— А где вы покупали ветчину? — недоверчиво справился зав.

Про себя он подумал, что это наверняка был алкоголь, но не высказал догадки: насчет потребления своими подчиненными алкоголя зав предпочитал ничего не знать, к тому же сама мысль о пьянке в жару привела его в ужас. Умственные потуги, начертанные на Лесевой физиономии, забеспокоили его и он вернулся к теме.

— Так что с приемочной группой? Вы вообще-то туда звонили?

— Да, — решительно брякнул Лесь. — Звонил и звонил, звонил и звонил… И звонил…

— Ну ладно, звонили и что?

— И не мог дозвониться. Целый день промучился.

Трое сослуживцев Леся приостановили работу. Зав мастерской спохватился — он руководитель, занимает ответственный пост, надо взять себя в руки.

— Ну хорошо, — сказал он мягко. — Мучились вы и звонили, и что? До чего дозвонились?

— Ни до чего, — радостно сообщил Лесь. — В конце концов дозвонился, но он не уточнил времени. Попросил позвонить снова сегодня утром.

— Так чего же вы ждете? Вот-вот позвонит заказчик-инвестор, а я не знаю, на какой час с ним договориться. Он настаивает сразу забрать проект! Позвоните и сейчас же сообщите мне точное время! У вас, надеюсь, все готово?

— Разумеется, — ответил Лесь нерешительно, не слишком-то он был уверен, что именно у него должно быть готово. Всяческие сложные административные отношения как-то не укладывались у него в голове. Он медленно встал.

— Уже звоню, — заявил он, без всякого успеха пытаясь изобразить усердие.

Зав мастерской взглянул на него весьма недоверчиво, поколебался, хотел что-то сказать, но махнул рукой и вышел из комнаты с удрученным выражением красивого лица. Лесь глубоко вздохнул и бросился к телефону.

Через пятнадцать минут стало ясно, что его преследует ужасный рок. Пронзительный дамский голос известил, что зав приемочной группы в командировке и вернется только через два дня. Оглушенный Лесь принялся разглядывать и ласково поглаживать телефонную трубку.

— А может, он и в самом деле чем-то отравился? — заметила сидящая напротив него Барбара. — Вон какой бледный.

Януш и Каролек повернулись к Лесю с умеренным интересом. Служебные проблемы не раз наводили бледность на лица сотрудников, таковыми проблемами занимающихся, удивление скорее вызывал бы цветущий и румяный Лесь.

— Если отравился, то, верно, и в мозгах отозвалось, — Януш критически посмотрел на Леся. — Признавайся, где вчера набрался? Выглядишь так, будто уже не с похмелья, а чуть ли не белая горячка.

— А может, он вовсе и не набрался, просто поел несвежих яиц, — мягко предположил Каролек. — Сдается, именно яичное отравление вызывает отупение.

Лесь взглянул на сослуживцев со страдальческим упреком. Мерзкие, бездушные людишки! Ах, кабы чувствовать себя настоящим мужчиной! И прекратилась бы наконец эта идиотская, беспрерывная нервотрепка и одурение, и все это, само собой, из-за сволочных опозданий! Он бы им показал, на что способен! Им всем и этой, что сидит за столом рядом и глядит на него неодобрительно, если не с отвращением, этой самой зловредной и — ах! — самой прекрасной!

Лесь, как и положено истинному художнику, был чрезвычайно чувствителен к чарам пола, справедливо названного прекрасным. А женщина за столом рядом была поистине достойной представительницей оного. Лесь просто смотреть не мог в удивительные, бездонные, голубые глаза, осененные вызывающе длинными черными ресницами, — какая уж тут паскудная, тягомотная работа, когда совсем рядом двигался стройный стан и прочие формы; и кто тут удержится, чтобы не засмотреться на глубокий вырез или на несравненные ноги; и Лесь, конечно же, мечтал, что когда-нибудь эту великолепную женщину покорит. Покорит, вместе они переживут поразительные мгновения, каких никто не переживал и не переживет, а после он оставит эту женщину! Покинет, ибо должен так поступить. Ведь не станет же он разбивать две семьи и лишать двух невинных малышей их родителей; у нее есть муж, у него — жена, у обоих есть дети, а посему и впредь они будут исполнять семейные обязанности и влачить свое ярмо с гордо поднятой головой, а утраченное счастье осветит их жизненный путь, словно недоступная звезда в небесах…

— Чего это вы на меня уставились, словно баран на новые ворота? — огрызнулась прекрасная Барбара, которой и в голову не приходило трагическое будущее, разделенное с Лесем. — Меня это раздражает. Извольте смотреть в другую сторону, если уж делом не можете заняться.

Грубые слова вырвали заглядевшегося на Барбару Леся из грез о великом романе и вернули к скверной действительности. Ох, Господи, ведь на нем эта приемочная группа, что же делать?

— Януш, что делать? — спросил он беспомощно. — Эта скотина уехала в командировку.

— Не валяй дурака! — всполохнулся Януш, наконец-то проявив живой интерес. — Заказчик сегодня придет за проектом! Ипочка уверил его, что все готово.

— Вот именно! А этот скот умотал и будет только послезавтра. Что делать?

— О Господи, не знаю! Беги, осчастливь Ипочку, пока заказчик не успел позвонить. Ей-богу, не хотел бы я быть в твоей шкуре!

Лесь тоже очень не хотел. Вместо шкуры он самым противным образом покрылся гусиной кожей и гаденький морозец пробрал до костей. Он продолжал сидеть отрешенно и тупо.

— Ладно, а что говорить? Ты сам слышал, что я говорил… что он говорил, что сегодня будет…

— А не надо чепуху плести, — выпалила Барбара. — Солгать толком не может. Господи, ну и растяпа! Да скажите, заказчик, дескать, неожиданно уехал ночью. Прадедушка скончался!

В голове у Леся наконец шевельнулась изобретательность. Он благодарно и с обожанием взглянул на Барбару, встал, выпятил грудь, откашлялся и, без труда состроив удрученную физиономию, отправился к заву.

Зав висел на телефоне, вежливо убеждая висящего на телефоне по другую сторону заказчика, что проект он может получить в любой момент. Лихорадочно сообщенная Лесем в свободное ухо новость заставила зава круто передислоцироваться: ошеломленный, он ни с того ни с сего начал договариваться на послезавтра. В равной степени захваченный врасплох заказчик согласился прийти через два дня, сам не понимая почему. Прежде чем он успел опомниться и запротестовать, зав архитектурной мастерской внезапно положил трубку и обернулся к Лесю…

Разговор продолжался долго; когда бледный Лесь вышел из кабинета, на глаза попалась кадровичка.

Да, ничего не попишешь, ее надо убить. Второй такой назолы во всем мире не сыщешь. После ее смерти никто не станет его сторожить, никто не сунет проклятую книгу опозданий, прекратится, наконец, этот утренний кошмар, отравляющий все его существование! Лесь вздохнет свободно, заживет как человек, а не как затравленный зверь, перестанет нервничать, совершать кретинские ошибки и подвергаться подобным выволочкам! Вот тогда он и покажет, на что способен! Титаническим трудом докажет, кто он такой, из рук его прямо-таки потекут гениальные чертежи… У всех этих глупцов челюсти отвиснут! А он будет блаженствовать в атмосфере восхищения, признания, уважения!..

— Ну и как? — с интересом осведомился Януш.

— Ничего, — небрежно проронил Лесь. — Заказчик придет послезавтра. Я его убедил.

Он сел за стол, закурил и, как всегда, задумался. Великолепный план убийства постепенно обозначился…

После работы обмозгованный уже до черточки убийственный план толкнул Леся в Центральный универмаг и поставил в очередь за мороженым Калипсо. По удивительному стечению обстоятельств мороженое Калипсо оказалось в продаже. Прикинув что и как, будущий преступник нашел, что Калипсо удобнее, чем Бамбино, в коем мешала палочка.

На всякий случай Лесь закупил восемь порций. Правда, он не был уверен, согласится ли кадровичка потребить такое количество мороженого, однако принял во внимание возможные потери части сырья при переработке в смертоносный препарат. Покупку уложил в портфель, а для себя приобрел одну порцию Бамбино.

Углубленный в преступные размышления, в нервах съел обед с нетерпением ожидая начала активных действий. Предварительную подготовку хотелось проскочить поскорей. Дождаться не мог, когда он, всесильный хозяин убийственной субстанции, получит власть над кадровичкой и спасительную свободу на всю оставшуюся жизнь!

После обеда его всполошило требование жены отправиться в город за покупками. На робкое упоминание о плохом самочувствии жена, недовольная странной рассеянностью супруга, ответила ледяным взглядом и приказом одеть ребенка. И в нормальных условиях такое задание превышало все возможности Леся, а на сей раз просто-таки было не под силу. Ведь он одевал дитя убийцы!..

Недосмотры в виде странного фасона брючек, надетых задом наперед, и диспропорцию огромного — в сравнении с количеством петель — количества пуговок жена убийцы привела в порядок собственноручно.

В очереди за сыром Лесь претерпел поистине адовы муки. В Детском мире отстрадал геенну огненную, с ненавистью сверля глазами занудно вежливую продавщицу, до бесконечности извлекающую откуда-то все новые и новые свитерочки. На прилавке с овощами и фруктами испытал великое отвращение к болгарским абрикосам. А чуть не доходя до магазина с деликатесами, повернул, было, на другую сторону улицы, чему решительно воспротивилась жена.

— Посмотрим, нет ли ветчины, — заявила она ободряюще, направляясь к сему мерзкому заведению.

Леся просто-таки передернуло.

— Да откуда возьмется ветчина! — завопил он. — Нету никакой ветчины, нечего и заходить!

Жена проявила завидную целеустремленность.

— Нет, есть чего заходить. Целый век уже в глаза не видела ветчины, а сейчас, может, и есть! Не могу же я бесконечно кормить ребенка яйцами.

— Вот именно надо яйцами, это очень полезно. В такую жарищу ветчина протухла. Впрочем, ее и так нету.

— Ну вот и зайдем, посмотрим.

Лесь схватил жену за руку.

— Касенька, дорогая, не ходи туда, не беспокойся, не стоит. Смысла нет, какая там ветчина, кто теперь ест ветчину…

— Да отпусти же меня, ты что, очумел?! Не тащи меня, что это на тебя нашло?! А может, как раз и есть… Отпусти немедленно!

— Дорогая, сокровище мое, ну зачем тебе…

Обозленная Касенька энергичным движением вырвалась от мужа и вошла в магазин. Ветчина была. Прекрасная, баночная, нежирная ветчина пирамидами красовалась на прилавке, а вокруг суетилась возбужденная толпа плотоядных фанатиков. Лесь обреченно застонал.

— Возьмем такси, — мрачно потребовал он, выйдя из магазина с ветчиной.

— Такая хорошая погода! Зачем такси? Пусть ребенок подышит воздухом.

Лесь начал тихо сатанеть на собственное дитя.

— Я тороплюсь, — нервно забормотал он. — То есть нет, плохо себя чувствую.

Жена внимательно и подозрительно посмотрела на него.

— Как это плохо? Что с тобой?

— Да так, вообще… Зубы разболелись.

— Ну, зубами ты не ходишь. Хорошо, что напомнил, зайдем в аптеку, заодно купим тебе верамон.

Леся заколотило от переживаний.

Дома, в передней, в портфеле лежал яд, стафилококки в нем, верно, уже сами собой зародились (их ведь везде полно, как он слышал), расплодились и , кто знает, может, повсюду расползлись, а он здесь, обреченный на каторжные муки, должен обалдело шляться по каким-то магазинам… Лукреция Борджиа… Интересно, а Лукреция Борджиа тоже ходила по магазинам?..

Пробило семь часов, большинство торговых точек закрылось, и невыносимые мучения прекратились. Лесь смог, наконец, вернуться домой.

Вне себя от беспокойства он тотчас же бросился к портфелю с мороженым, но вовремя вспомнил о секретности операции. Посему, сломя голову, полетел в противоположном направлении, где оказалась редко им посещаемая кухня, однако в голове свербило, что портфель надо спрятать поосновательней, и он снова кинулся в переднюю. И тут сообразил: яд-то он трогал голыми руками и теперь этими же руками брать еду… и метнулся в ванную. Скачки с препятствиями по апартаментам вызвали оживленный интерес жены, которая принялась присматриваться к нему все более подозрительно и недоверчиво.

После нескончаемых веков медленных пыток — ужин, вытирание посуды, купание ребенка, созерцание телевизора — обожаемые родичи отправились, наконец, спать, и до чертиков дошедший Лесь остался один.

Стиснув зубы, упрямо выбивающие дробь, стараясь не дышать, он взял из прихожей портфель с мороженым, на цыпочках проскользнул в кухню, поставил портфель на стул, открыл и жадно заглянул внутрь. Там белел молочный суп, в котором торчали помятые обертки от мороженого Калипсо.

Потрясенный Лесь долго и пристально рассматривал молочное месиво. Наконец, деловито оживился и утешился: в этом густом калипсовом супе стафилококки, надо полагать, расплодились великолепно. Теперь следует их снова заморозить в соответствующей форме и отрава готова!

Он достал из буфета блюдо и осторожно разложил восемь оберток. Должным образом согнул, затем вытащил салатницу и вылил в нее содержимое портфеля. Из салатницы извлек несколько служебных и личных документов, как то: профбилет, заявление об отпуске и календарь Главной технической организации; чуть-чуть смахнул кремовую жижу, не давая себе труда обработать их получше, и положил обратно в портфель. Затем приступил к самому важному: взял ложку и с бьющимся сердцем начал деловито переливать суп в упаковки.

Упаковки, естественно, прилегали плохо. Налитое сверху вытекало снизу. Положив немало усилий на это занятие и убедившись в их безнадежности, Лесь прекратил сизифов труд, подумал, осторожно положил ложку, на цыпочках отправился в комнату и принес скотч и лезвие. Залепил скотчем упаковки с одной стороны и снова принялся за свое небывало мучительное и сложное дело.

Через два часа ему удалось наполнить и положить в морозилку шесть упаковок. Пот ручьями стекал со лба, руки дрожали, а в сердце расцветало горячее сочувствие ко всем убийцам вообще. Ему и на ум не приходило, что преступление настолько тягомотное дело.

Донельзя утомленный, он вылил остатки супа из салатницы в раковину, выбросил оставшиеся две упаковки и взялся уничтожать прочие следы своей преступной деятельности. Более всего пострадал стул, на коем покоился портфель с мороженым — часть молочного супа протекла. Еще четверть часа каторжной работы — и он упал на отчищенный стул, отер пот со лба.

Только теперь мозги его принялись малость шевелиться. Жуткое, нудное, напряженное занятие последних часов затянуло Леся настолько, что никакие посторонние соображения просто не умещались в голове. Теперь же они заерзали с удвоенной скоростью. Тело наслаждалось заслуженным покоем на еще влажном стуле, а взбудораженный криминальными страстями дух кипел и клокотал.

Смертоносные объекты, уже приготовленные, замерзали в холодильнике. Перед зачарованным Лесем поплыли упоительные картины. Кадровичка пожирает последнюю порцию мороженого, около нее разбросаны пять упаковок… Кадровичка в гробу, на катафалке, окруженная колоннадой высоких погребальных свечей и пышными кустиками хризантем в горшках… Со вкусом выполненное надгробие на Брудне… Пустой стул пани Матильды и брошенная в угол, пропыленная ненавистная книга опозданий…

В измученной Лесевой душе вдруг что-то дрогнуло. Картина уставленного цветами катафалка вспыхнула снова — на сей раз на фоне дверцы холодильника. В открытом гробу покоилось тело. Лесю сделалось как-то не по себе; наслаждение, столь интенсивное минуту назад, несколько поблекло. Надо бы закрыть гроб, с отвращением подумал Лесь и почувствовал все возрастающие претензии к некоему кому-то, кто свалял дурака; после того вдруг панический страх пронзил его до костей. Это специально оставили открытый гроб!.. Пани Матильда сейчас сядет и перстом покажет на своего убийцу!..

Ужас нахлынул ледяной волной. А ведь убийца — это он, Лесь! Автор чудовищного преступления! Убил бесповоротно, окончательно, навсегда!..

Потрясение было основательное: еще немного, и он сорвался бы со стула, чтобы немедленно уничтожить результаты многочасового кропотливого труда; он даже сделал первый шаг, однако мысль о книге опозданий пригвоздила его к стулу. Нет! Он больше не вынесет этой дьявольской пытки! Пусть он станет убийцей и до конца дней пронесет в сердце преступную тайну, нет, к черту эти нелепые укоры совести и трусливые нашептывания! По трупам он взойдет на вершину! Не задрожит рука, прочь колебания — никакой жалости! Он станет отравителем!!!..

Обеспокоенная странным поведением Леся пополудни и вечером, Касенька проснулась ночью и, обнаружив отсутствие мужа, решила поискать его. Заглянула в другую комнату, в ванную и, наконец, на кухню: он сидел на стуле — брюки измазаны какой-то клейкой белой жидкостью, в лице отчаяние и ужас, дикий взгляд устремлен на дверцу холодильника.

Вконец встревоженная Касенька решила на всякий случай обуздать свои финансовые претензии…

С некоторого времени над мастерской навис несомненный финансовый крах.

Началом и непосредственной причиной этого печального положения вещей стал великолепный монументальный конкурс, в котором зав мастерской решил принять участие вместе с родным коллективом.

Искушение было велико: предлагалось разработать большой курортно-туристический комплекс для разбивки в самых живописных уголках отечества — от комфортных зданий до эстетичных, радующих глаз мусорных контейнеров. Весьма подбадривал и дополнительный стимул: комплекс предназначался скорее на экспорт, нежели на отечественную реализацию. Призеров ждали слава, почет, да и немалые денежки!

Зав мастерской загорелся с первого момента: очами души созерцал он толпы восторженных иностранцев, заполнивших прекрасные гостиничные, им спроектированные строения; заморские гости плескались в живописных бассейнах, скользили в танце на паркетах ресторана и кафе, орали от восхищения и визжали от восторга на каждом шагу; пожелтелые от зависти лица и вытаращенные глаза иностранных архитекторов маячили в его сновидениях. Заголовки хвалебных статей в отечественной и зарубежной прессе мелькали повсюду — на стенах и потолках, причем на мыслимых и немыслимых языках, а однажды привиделась лестная надпись арабскими закорючками; правда, расшифровать ее он не смог, но сердце подсказало, что она самая хвалебная из всех. Вот он в окружении государственных мужей, поздравляющих его: пиджак оттягивают всевозможные медали и ордена. Под конец приснился сам премьер, затормозивший около него черный «мерседес»: первый сановник страны вышел из машины и публично, на весьма людной улице, выразил ему глубочайшее уважение.

Это видение из высших сфер воодушевило его до крайности, и зав без особого труда заразил своим энтузиазмом весь коллектив.

Три с лишним месяца шла адова работа. На три с лишним месяца двенадцать подвижников забросили текучку, изощряясь в точнейшем черчении, лепке, рисунке, обрамлении и расчетах, выкладывая на поставленную цель последние гроши, вкалывая по ночам до потери пульса. Настал звездный час зава: окрыленный великим порывом, он хотел как можно искусней воплотить блистательное провидение и до последней минуты изменял, улучшал, дополнял, не обращая внимания на приближение неумолимого срока. И вот время выкинуло обычный свой фортель — остались последние сутки.

Последние сутки — конец света, землетрясение и Дантов ад, вместе взятые.

В семь вечера на импозантный макет туристического комплекса наводили последний глянец. Януш и Каролек сбивали из досок ящик, в коем шедевр уезжал во Вроцлав, волевая Барбара, с трудом сдерживая лихорадочное нетерпение, тщательно и тонко засыпала последние газоны порошковой зеленой краской, Влодек-электрик феном для волос просушивал фотооттиски, а зав топал ногами и бушевал в переплетной мастерской, где обрамляли цветные таблицы.

В девять вечера выяснилось, что на таблице одного из интерьеров отклеилась целая стена, выложенная клинкером. В половине одиннадцатого кто-то сигаретой прожег последние страницы пояснительной записки к проекту, старательно выпестованной пани Матильдой. В одиннадцать при упаковке макета оторвалась труба котельной. В одиннадцать тридцать весь коллектив зашелся в истерике — в машине Влодека-электрика не включалось зажигание, а именно этому средству передвижения выпала почетная обязанность доставить ценный груз в экспедицию на Центральном вокзале. Машина зава не годилась, ящик с макетом можно было впихнуть только в «вартбург-комби», принадлежавший Влодеку. Поиски грузового такси поздним вечером — дело гиблое, равно как поиски шофера-филантропа. Надо заметить, что истощились все капиталы коллектива, самоотверженно вложенные в конкурс.

Ровно в полночь кончался срок сдачи конкурсных работ.

Зав призывал бороться до конца. К тому же стоящая рядом с ним, локоть к локтю, пани Матильда — олицетворение административного усердия — выкрикивала нечто мало вразумительное, но безусловно ободряющее:

— Дата… Сегодняшнее число! Через мой труп!.. Число!..

В час ночи на улице перед зданием мастерской слышался согласный рев:

— Эх… взяли! Эх… взяли! Да пихай же, черт подери, чего стоишь, корова! Эх… взяли! Третью включай, баран, третью!!! До вокзала тебя толкать?!

Доведенный до отчаяния коллектив победил, наконец, капризы зажигания.

Экспедиция на Центральном вокзале была последним бревном на пути к славе. Бревно это взвалила на свои плечи пани Матильда.

Сверкающим оком она безошибочно вычислила пани, шлепавшую печать с датой. Предоставив будущим лауреатам метаться около весов, она атаковала оную пани. Бормоча что-то дикое, извлекла из-за стойки удивленную и обеспокоенную женщину, затащила в дамскую уборную и там прикипела к ней, заливаясь обильными слезами.

— В пани всё наше будущее! — вопила она. — Наша судьба зависит только от вас! Я всё для вас сделаю! Всё!..

При этом, одной рукой обхватив шею потрясенной работницы — экспедиции, другой она пихала ей кровные, отложенные про черный день, сто злотых. Из драматических, трагических, слезливых, а в иные моменты и кровожадных выкриков пани Матильды несчастная женщина, наконец, поняла, что речь идет о пустяке, о пометке посылки не сегодняшним числом, а вчерашним.

— Всего полтора часа! — голосила пани Матильда. — Полтора часа!.. И целая жизнь!.. Что для вас эти полтора часа!..

Смущенная, застигнутая врасплох и безмерно удивленная владелица печати прониклась неведомой трагедией, разыгравшейся на ее глазах и на ее шее. К тому же она, очевидно, засомневалась в психическом состоянии пани Матильды и благоразумно предпочла ей не перечить. Передвинула в почтовом штемпеле одну цифру и, разнервничавшись, принялась лупить печати одну за другой. Пани Матильда — спутанные волосы, безумные глаза, фанатичная гримаса — стерегла ее, будто палач свою жертву, ни на минуту не отцепляя взгляда. И лишь с последним ударом штемпеля героиня перевела дух.

— Судьба вас возблагодарит, — заявила она торжественно.

Тут ошеломленная работница экспедиции вспомнила о насильно всученных ей в интимном помещении ста злотых и попыталась вернуть деньги пани Матильде — больно все это смахивало на взятку, — но пани Матильда с ужасом содрогнулась и, громко протестуя, обратилась в бегство. Конкурсный проект отправился к месту назначения вовремя.

А на следующий день выяснилось: уже неделю назад срок конкурса был продлен на четыре недели из-за протестов и настояний большинства заинтересованных авторов. Это известие не дошло не только до ошалелого от творческого порыва зава, не только до его в равной степени ошалелых сослуживцев, но даже до значительно менее ошалелого главного инженера. А дойдя post factum[2], известие не вызвало уже никакой реакции.

Совершенно очумев от бешеной нагрузки, коллектив чуть-чуть оклемался и вспомнил про запущенные будничные занятия. И тут началась новая драма.

Три месяца о договорах с заказчиками никто и не вспоминал, сверхурочной не было, премий тем более, а взамен посыпались договорные неустойки за просроченные работы. К счастью, не слишком высокие. Хотя зав, воспарив к творческим высотам, утратил всякий здравый смысл и интерес к темам приземленным и рутинным, главный инженер сохранил бдительность, по крайней мере, до середины конкурсного срока и трезвый взгляд на служебные обязательства. Разработанный им план действий на ближайшие полгода позволял питать надежды, что при интенсивных усилиях мастерская встанет на ноги с условием, правда, получения достаточного количества заказов.

Однако насчет заказов дело обстояло совсем не блестяще: инвесторы, разочарованные полнейшей халатностью исполнителей, не очень-то давали о себе знать. Таким образом, только победа на конкурсе и получение заказа на реализацию давали шансы доблестному коллективу выйти с почетом из запутанной ситуации. В ожидании еще весьма не близких творческих результатов все сотрудники в едином порыве объявили боевую готовность, которая, конечно же, исключала любую деятельность вне родной мастерской. Никакой халтуры, никаких подрядов, никаких дополнительных заработков на стороне! Все силы — общему делу!

А между тем великая цель высосала все личные и служебные капиталы…

Побледневший Влодек вспомнил, как уже трижды вежливый директор бюро по продаже в кредит согласился на перенос срока очередного платежа за машину. Теперь плати, по меньшей мере, три взноса, а, может, и четыре, что вместе составляет семь тысяч двести злотых, иначе все пропало.

Янушу и Каролеку грозило отлучение от жилищного кооператива, который нагло домогался выплаты от каждого скромной суммы в шестнадцать тысяч, причем, благодаря тяжкому труду предков, Янушу не хватало только девяти тысяч, а Каролеку — восьми.

Красавица Барбара забуксовала в самом разгаре квартирного ремонта. Ее супруг, погруженный в докторскую диссертацию по химии, отказался участвовать в этом оздоровительном мероприятии, и вся тяжесть ответственности обрушилась на ее плечи. И теперь красивые глаза пылали мрачным огнем, когда милейшим и мягчайшим голосом она убеждала по телефону столяра: вот-вот и всенепременно заплатит долг в семь тысяч. Мрачный огонь поддерживала не менее мрачная уверенность в полной безнадежности благополучного исхода.

У Леся дела обстояли еще хуже. Четыре телефонных счета, три за свет и газ и три за квартиру вместе составили приятную сумму в четыре тысячи злотых, не поражающую, правда, астрономическим размахом, но вполне достаточную для отключения телефона, света и газа. Лесь без всяких раздумий взял бы взаймы необходимую квоту у богатых друзей, но, с одной стороны, вокруг него наблюдался неурожай на богатых друзей, а, с другой, он и так был должен разным людям около пяти тысяч. Смертельно опасаясь конфликтов с бюро по продаже в кредит и стараясь скрыть от жены печальное положение своих финансов, Лесь пока что регулярно платил взносы за холодильник и телевизор. А теперь беспардонное поведение телефонщиков, электриков и газовщиков потрясло фундамент его семейного счастья и радикально отучило от ранних возвращений домой.

У главного инженера, который пошел в кабалу за семейный домик, не было денег на очередной взнос. Зав мастерской увидел дно в своей шкатулке как раз в тот момент, когда уже почти считал себя полноправным обладателем механического средства передвижения. Анджей, сантехник, не смог своевременно опутать себя супружескими узами по причине отсутствия денег на обручальные кольца, что произвело поистине фатальное впечатление на семью будущей жены. Личная свобода Стефана, тоже сантехника, оказалась под угрозой, поскольку, будучи причиной автомобильной аварии, он был не в состоянии оплатить штраф, и перед ним замаячила перспектива шестинедельной отсидки. Остальной части обслуживающего персонала, проживающей последние деньги, также грозил финансовый крах.

Короче говоря, мастерская заехала в беспросветный денежный тупик.

Группа архитекторов в проектной мастерской увеличилась еще на одну рабочую единицу.

Лестное количество заказов и благородный энтузиазм зава, твердым курсом идущего к оптимальному обеспечению потребностей общества, снова привели к сокращению сроков работ. Коллектив трудился за двоих и за троих, безуспешно пытаясь справиться с изобилием заказов.

Зав удостоился чести приглашения на беседу к одному из государственных мужей. После беседы глубокое волнение и чувство высокой ответственности поселились в его душе и обосновались в ней, судя по всему, надолго. Не менее четко запечатлелось убеждение, что количество работы не только не уменьшится, а даже увеличится.

Посему пригласили еще одного сотрудника. Иностранца, соотечественника самого нерешительного во всей истории принца. Нового сотрудника горячо рекомендовал оный государственный муж. Зав охотно согласился взять на работу иностранца, считая, что собственная слава не только не пострадает, напротив, ее ореол распространится далеко за пределами отечества. Его не отпугнула даже полная невозможность как-либо объясниться с новым подчиненным, который на глаз показался весьма приятным и симпатичным.

Пришлось пока что ограничиться впечатлением чисто оптическим: иностранец не знал польского. Едва-едва и чуть-чуть объяснялся по-английски. В группе, куда его определили; двое владели французским, двое неплохо немецким, по-английски же разговаривали, примерно, на уровне заморского гостя. О датском — родном языке нового сотрудника — никто и понятия не имел.

В довершение всех бед его звали странным именем, выговорить которое не было никакой возможности. Почти час Барбара, Каролек, Лесь и Януш, бросив все занятия, повторяли слово «Бйорн», всеми силами и способами пытаясь воспроизвести акцент бородатого молодого человека с мягким взглядом голубых глаз.

— Хватит, — заорал остервеневший от болезненных усилий Януш. — Все едино, как это звучит, ясно одно: нечто короткое на «бэ» — это он. Он тоже привыкнет. Оставим это, на шее более важные вещи.

Зав, сам в глубине души несколько обеспокоенный своим решением, привел молодца в комнату архитекторов, поручил втянуть его в работу и тут же улетучился, не вдаваясь в детали оного втягивания. Рекомендовал относиться к нему вежливо и по-дружески и произвести хорошее впечатление.

Лишняя пара рук очень даже не мешала, и Януш поспешил выполнить приказ начальства. Он всячески принялся устраивать нового сотрудника за свободным столом, дабы передать ему часть работы. Первые минуты реализации хороших намерений привели к мрачному вопросу: а существуют ли хоть какие-то общие черты между представителями разных национальностей. Разум оказался понятием чисто теоретическим.

— Сядешь здесь. Вот здесь, — указал Януш место за столом жестом столь выразительным, что нельзя было его не понять.

Иностранец с интересом осмотрел доску и стул.

— Я так, — вежливо ответил он.

Януш застрял в повороте к своим чертежам и удивленно взглянул на него.

— А кто не так? — покосился Януш.

— Ва ба? — явно спросил иностранец, глядя на него с добродушной симпатией.

— Вот вам ролики для вашего Бобика или как его там, — объявил, входя в комнату, Влодек. — Матильда разыскала на складе. А рейсшину, так и знайте, Ипочка от сердца оторвал. Подавитесь. А шнура нету.

— Ладно, шнурок найдется, — рассеянно ответил Каролек, поглядывая на сцену за соседним столом. — Слушай, я не понимаю, чего ему…

— А разве кто-нибудь понимает? — удивился Влодек.

— Мне показалось, он по-польски говорит. Сказал: я так.

— А кто не так? — рассудительно заметил Влодек. — И чего это он так?

— Посажу его за тем столом. Неизвестно, кто не так. То есть известно, никто другой там не сядет, и чего он на это упирает?

— А, может, у них сажают по несколько штук за одной доской? Чтобы не скучали…

— Одурел, я на картинках видел: у них места побольше, чем у нас. Януш, чего он говорит?

— Черт его знает, — пыхтел Януш, в поте лица пытавшийся объяснить иностранцу, как подготовить стол для работы. — Давайте рейсшину, разговорами ни черта не добьешься.

При виде роликов иностранец безусловно и наглядно удивился. Он издал несколько вопросительно интонированных горловых звуков, осмотрел рейсшины, прикрепленные на остальных досках, подвигал их легонько и жестами показал, что не понимает отсутствия кульмана, то есть поперечника на рейсшинах. Он осмотрел привинчиваемые Янушем ролики, обследовал механизм приспособления, и на лице его отразились полные неуверенность и сомнение.

— Для него и ролики внове? — ухмыльнулся Лесь. — Дичь какая-то на этом Западе… А еще толкуют про ихний технический уровень!

Иностранец махнул рукой по левому краю чертежной доски и загулькал явно вопросительно.

— Скажи, работаем, мол, на роликах, у нас нету третьей руки для поперечника, — подсказал Янушу Каролек. — У них, может, и есть, а у нас нету.

— Сам скажи, — проворчал Януш. — Я занят. И, вообще, вдолбите ему, что это параллельные, а у меня больше нету сил.

Каролек и Лесь бросили работу. Несколько насильно оторвали иностранца от Януша и принялись за какие-то анатомо-технические объяснения, видя в этом единственный шанс на успех. Через пятнадцать минут все обороты старых фотооттисков были разрисованы, причем чаще всего фигурировал мотив трехрукого человека. Пока Януш приспосабливал стол для работы, в голову нового сотрудника усиленно вбивалось убеждение, что где-то в Европе существуют таинственйые существа о трех руках, работающие с традиционными рейсшинами. По нарисованным на старых фотооттисках чудесным историям выходило: существа эти эмигрируют из Польши, не оставляя после себя никаких следов, если не считать отрубленных, по-видимому, топором, третьих рук. Иностранец балдел и тупел на глазах.

— Ничего, он когда-нибудь привыкнет, — утешал Лесь.

— Говорят, дрессированные обезьяны даже на машинке печатать умеют.

Януш отер лоб и закурил.

— Ничего не поделаешь. Раз козе смерть, берем быка за рога.

Сия эффектная пословица немало озадачила присутствующих. Сосредоточенный Януш отмахнулся от объяснений и ринулся в лобовую атаку на иностранца. Посадил за стол и разложил перед ним несколько старательно выбранных чертежей. И, похоже, стена непонимания все-таки треснула.

В голубых иностранных глазах впервые блеснуло любопытство. Новичок внимательно осмотрел разрез строений и сделал рукой жест сечения.

— Snip, cut[5].

— Правильно, разрез, — согласился Януш. — Разреза еще нет. Not jet. Ты сделаешь, понял? Это эскизы. You. Machen. Arbeiten.[6]

В горле чужестранца забулькало, словно он чем-то давился, заикал, заскрежетал — словом, выражал полное одобрение.

— Ему нравится, — обрадовался Каролек. — Я всегда говорил: это административное здание у нас неплохо получается.

— Человек дикий, а вкус есть, — согласился Лесь.

Первые трудности были преодолены, и новый сотрудник начал понемногу приспосабливаться, вполне благожелательно выслушивая весьма вольные трактовки своего имени. Служебная жизнь коллектива снова обрела разнообразие и свободу маневра.

Интенсивное обучение польскому языку давало слабые результаты. За отсутствием единого способа взаимопонимания использовались нужные в данный момент слова из каких-нибудь других языков, причем никто из заинтересованных лиц не отличался излишним педантизмом насчет грамматических правил. Чужеземец вообще плевать хотел на грамматику.

— Дает мне калька, ты. Please, — обращался он с приветливой улыбкой в голубых глазах к пани Матильде. Улыбка, вероятно, была и на губах, но из-за густой бороды это лишь угадывалось. Пани Матильда в ответ всякий раз нервно вздрагивала.

— Не имеется план фундаментен, — деловито сообщал Януш, стараясь говорить предельно понятно. — Ты gehen[7] к инженер.

Однако два выражения, с непонятным упорством употребляемые иностранцем, вызывали особое недоумение. Одно особо подчеркивало, что речь идет о его персоне, а второе звучало как «висель».

— И чего он все про свой индивидуализм талдычит? — ворчал Каролек. — Он так, да он так. А кто не так, к черту?

— Отъединиться желает, — объяснил Лесь. — Слышал насчет коммунизма, вот и психанул. Думает, у нас все общее, а он хочет быть индивидуальностью.

— А вдруг это, наоборот, согласие? — сказал Януш. — Он, мол, на все согласен, а другие пусть как хотят. Ведь приехал же он в Польшу и сидит тут…

— Возможн. Почему-то ведь он явился сюда. Кто знает, вдруг да хочет дать понять, что ему наш строй нравится?

«Висель» беспокоил больше, чем возможное отношение чужеземца к строю. Звучало это слово ежедневно и постоянно и заинтриговало всю группу донельзя.

— И чего он лезет, черт побери, с этим виселем? — нервничал Януш. — И чего он имеет в виду.

— Верно, это сокращение от висельника, — твердил Лесь. — Его кто-то научил, а он привык.

— Допустим. Ну а что у него при этом на уме? — размышлял Каролек. — Чаще всего кроет этим словцом при обсуждении проектов. Может, он Януша так поносит?

Тайна висельника в конце концов измучила всех. Потребовали объяснений от зава. Зав мастерской, ежедневно подвергающийся атакам оголтелых от любопытства сослуживцев, после долгих и бесплодных поисков знатока датского, обратился в последнюю инстанцию — к государственному мужу, который протежировал новому сотруднику. Усилия несколько ошеломленного сановника увенчались успехом, и ответ пришел по той же лесенке, что и вопрос, только в обратном направлении.

— Он вовсе не говорит «висель», — сообщил зав, счастливый, что ему удалось выяснить столь животрепещущую проблему. — Он говорит «we shall». Будущее время ко всему. А «я так» по-датски значит «да, спасибо». Купите датский словарь и не делайте из меня идиота.

По сему случаю купили единственную доступную книгу

— «Польско-датский разговорник». Сей труд целиком почти заполняли рассуждения о вкусной и здоровой пище. Судя по данному произведению, оба народа ничем на свете не интересовались, кроме потребления пищи и закупки продуктов. Про одежду там упоминалось от случая к случаю. Посему чтение разговорника привело к естественному результату.

Прекрасным весенним днем улыбчивый чужестранец вошел в служебную комнату, несколько запоздав, положил на стол завернутую в небольшой листик бумаги колбасу и триумфально изрек:

— Кал… баса!

Наступило тревожное, сосредоточенное молчание. Потом Каролек вполголоса выдал:

— Моча тенора.

— Что?! — спросил изумленный Януш.

Каролек слегка засмущался.

— О Боже, по ассоциации. Есть такое дурацкое перекручивание слов. Кол баса и зуб тенора и так далее. Что, не слышал?

— А, — Януш как-то растерялся. — Сначала висель, теперь кал тенора, ой, пардон, кол… баса…

— Перестань, из-за тебя колбасу перестану есть! — возмутилась Барбара.

Чужеземец рассматривал их с любопытством.

— Калбаса! — повторил он с радостной гордостью.

— Кол! — поправил Януш. — Кол! Кол! Колбаса! Боже мой, он нас всех доведет до идиотизма. Меня доконает этот словесный кавардак! Только хочу сказать «я так», тут же хватаю себя за язык, может, я не так, может, вообще все наоборот! Польский уже забываю!

— Вот он полегоньку научится, и ты вспомнишь, — утешил Лесь. — У него уже неплохо получается!

Изучение польской речи и в самом деле продвигалось, хоть и не быстро, зато постоянно. Почему-то Бьерн-Бобик для оживленных конверсаций выбрал Каролека и частенько на нем оттачивал свое мастерство.

— Сколько имеешь сантиметры, ты? — спросил он неожиданно, прерывая сосредоточенную тишину в комнате и разглядывая Каролека с любопытством.

Каролек поднял голову от чертежа и удивленно захлопал глазами.

— Какие сантиметры?

Чужестранец, нахмурив брови, продолжал его разглядывать.

— Сколько имеешь сантиметры? — повторил он с усилием: — Долгости…

— Иисус Христос! — простонал Каролек. — Это он про что?!

— Какие-то интимные подробности выясняет, — осторожно и наудачу предположил Лесь.

— Да уж, сказанул, — фыркнул шокированный Януш.

— Наоборот, я слышал, они очень тактичный народ.

— Идиоты, — спокойно вступила Барбара. — Он говорит «долгости», длины, значит.

— Дльюны! — обрадовался датчанин. — Сколько сантиметры ты имеешь?

Замешательство в комнате продолжалось. Настырный иностранец не на шутку ошеломил Каролека.

— Не знаю, — пробормотал он. — Чего, Господи?!

Бьерн встал с места и показал рукой от башмаков до макушки.

— Здесь, там. Сколько сантиметры ты имеешь?

— А, какой рост? Высота? — обрадовался Каролек.

После долгих и многочисленных вопросов, наконец, уразумели: у любознательного Бьерна был брат, очень похожий фигурой на Каролека. После других, еще более жутких словесных мытарств, выяснили: оного брата Бьерн решил осчастливить подарком в виде закопанского кожуха, размеры же задумал выпытать у Каролека. После передачи необходимых сведений Каролек разошелся и предложил самолично примерить кожух перед покупкой. Узы дружбы постепенно крепли.

— Я те любит, — сообщил Бьерн вскорости, глядя на Каролека с доброжелательной улыбкой.

— Господи милостивый, ну чего он ко мне липнет, как репей к собачьему хвосту?! — возопил Каролек.

Януш, радуясь, что избежал агрессии иностранных чувств, не отказал себе в удовольствии поиронизировать:

— Любит тебя, не слышишь что ли? А к кому ему еще липнуть? Любимое существо, ох как, притягивает.

— Но почему ко мне? — протестовал Каролек. — Почему именно ко мне?

— Дам те рыла, — благостно улыбнулся Бьерн.

— Не хочу! — застонал Каролек, отнюдь не соблазненный подобным обещанием.

— И напрасно, — съязвил Лесь. — Пусть даст, посмотрим, что это такое.

— Что такое рыло? — наивно удивился Януш.

— Я те любит, — повторил Бьерн, упорно обращаясь к Каролеку. — Отважься.

— Надо же! Любопытно, — Барбара с интересом прислушивалась к беседе. — Он, верно, имеет в виду что-нибудь другое.

Путем изощренного дознания и последующего анализа других столь же поразительных высказываний были установлены два источника пикантных польских словечек. Оказывается, датчанин бросил отечество и временно перебрался в чужую страну из-за некой молодой, соблазнительной дамы: их отношения, вероятно, отличались столь бурной эмоциональностью, что обучение языку в ее обществе ограничивалось лишь одной областью. Остальные уроки чужестранец усвоил в совершенно иных местах, а точнее, в пивных. Он просто не мог жить без пива и почему-то с самого момента приезда считал, что уличные киоски — единственный источник этого нектара. Там-то, прохлаждая и услаждая гортань несколько раз на дню, он заодно услаждал память народной лексикой, что в сочетании с уроками дамы сердца принесло плоды неординарные и поэтичные.

Все началось с того, что моя машина вышла из строя. Я возвращалась в Варшаву из Гданьска и за Пасленком свернула в лес, чтобы нарвать цветочков. Правда, в начале марта трудно рассчитывать на настоящие цветы, но вот уже несколько дней стояла чудесная погода, солнце светило вовсю, и флора не замедлила прореагировать — из-под засохших стеблей прошлогодних трав пробивались кое-где зеленые побеги.

От шоссе к лесу вела колея, делая заманчивую петельку. Выглядела она вполне сухой и невинной, как будто сама приглашала путника в лес. Внешность оказалась обманчивой, петелька представляла собой такую трясину, где и корова утонет по самые рога, и моя машина, отчаянно пробуксовав, безнадежно увязла.

Наверное, нужно было выйти на шоссе, проголосовать и попросить помочь, но такое простое решение как-то не пришло мне в голову. Приходили другие, и из них самое гениальное — дождаться лета, когда болотце подсохнет, и уж тогда выбраться из него. От собственной глупости я совсем расстроилась, окончательно потеряла всякую способность действовать спокойно и рассудительно, а вместо этого принялась таскать со всей округи прошлогоднюю траву и охапками заталкивать ее под колеса машины. Кончилось тем, что из трясины я вылезла задом с жутким натужным ревом — ну точь-в-точь тонущая корова. Машина моя, далеко не новая, не вынесла пережитого и под Млавой развалилась на куски. Не буквально, разумеется, но что-то внутри ее отломилось. Двигатель вышел из строя окончательно и бесповоротно. До Варшавы меня дотащили на буксире.

Оставив драндулет в ремонтной мастерской, я стала пользоваться общественным транспортом, преимущественно автобусами-экспрессами. Такси исключались, ибо езда в легковой машине в качестве пассажира не для моих нервов.

Так вот, как-то поздним вечером я возвращалась от знакомых, которые живут на Старом Месте. Привыкнув всегда иметь под рукой собственное средство передвижения, я совершенно упустила из виду, что автобусы ходят до определенного часа. Внезапно с ужасом вспомнив об этом, я на полуслове прервала визит и в панике покинула хозяев. К остановке я неслась сломя голову и чувствовала, как парик съехал набок, а на лоб выбилась идиотская челка, макияж размазался, и вообще я напоминала пугало огородное. Привести себя в порядок не было времени, да и какой смысл? Вероятность встретить кого-то, кому мне захотелось бы понравиться, равнялась нулю: на улицах было темно, холодно, сыро и пусто. Пробежав Замковую площадь, я несколько замедлила шаг на Краковском Предместье, так как дорога пошла в гору и остановка была уже видна. Навстречу шел какой-то мужчина. При виде меня он остановился как вкопанный, лицо его последовательно отразило целую гамму чувств, начиная с изумления и кончая восторгом. Нет, я вовсе не собираюсь утверждать, что ни на какой улице, никогда в жизни, ни в одном прохожем не вызывала восторга, тем не менее его проявления у этого незнакомого человека показались мне несколько преувеличенными. Из-за чего это он буквально врос в землю, то бишь в тротуар? Может, мы просто знакомы и он собирается поздороваться? Да нет, скорей всего, я действительно выгляжу как огородное пугало, и человек не понимает, как это варшавянка может дойти до такого…

Как бы там ни было, я обошла неподвижный столп и проследовала к остановке.

Наверное, столп все-таки ожил и оторвался от тротуара, ибо, выходя на своей остановке, я опять увидела этого человека. Значит, он ехал со мной в одном автобусе, а теперь вышел через вторую дверь и разглядывал меня с таким напряженным интересом, что, казалось, сам воздух между нами пропитался этим напряжением. До самого дома он шел за мной, и я чувствовала, как его взгляд сверлит мне спину. Неприятное ощущение… Не хватало еще, чтобы он сунулся за мной в подъезд. Чтобы избежать этого, в подворотне я остановилась и, обернувшись, испепелила нахала взглядом, от которого он должен был пасть трупом на месте. Не пал, видимо, потому лишь, что в подворотне было темно и убийственная сила взгляда пропала зря.

Войдя в подъезд, я опять обернулась, грозно взглянула на него и захлопнула дверь перед самым его носом. Орлиным носом. Над входной дверью горела лампочка, и я смогла хорошо рассмотреть моего преследователя. Это был высокий худощавый мужчина, черноволосый и темноглазый, с тонким орлиным носом, лет сорока. Одет прилично, если не сказать — элегантно. Удивило меня выражение некоторой робости и нерешительности на его лице. Нет, он никак не походил на любителя ночных приключений, а уж тем более на бандита. Совсем непонятно. Чего же тогда так пялится на меня?..

И хотя он выглядел вполне прилично и не опасно, дверь за собой я с треском захлопнула. Не выношу орлиные носы!

Назавтра, с самого утра, я то и дело стала натыкаться на него — в магазинах, на улице, везде. Он путался у меня под ногами, как собака, почуявшая мясо, и не отводил от меня напряженного, испытующего взгляда. Несколько раз мне пришлось изучать свое отражение в стеклах витрин — нет, решительно у этого типа не было никаких оснований до такой степени терять из-за меня голову.

Тонкими дипломатическими путями, через знакомых, я навела справки. Стефан Паляновский, магистр экономических наук, действительно работает в Министерстве внешней торговли и пользуется репутацией знающего и ценного специалиста. И в загранкомандировку собирается, тоже правда. Проявив чудеса предусмотрительности и предосторожности, я довела свою проверку до конца, незаметно показав его издали одному знакомому внешторговцу, и тот удостоверил его личность.

Для получения юридической консультации тоже пришлось прибегнуть к тонким дипломатическим маневрам. Моя знакомая судьиха, женщина хорошо воспитанная и с ангельским характером, терпеливо отвечала на все мои, наверняка идиотские, вопросы, тактично избегая вникать в их причины. Ее четкие, бесхитростные ответы чуть было в самом зародыше не погубили всю хитроумную операцию. Ведь мы с паном Паляновским как рассудили: и паспорт, и свои водительские права Басенька оставит мне, и я буду ими пользоваться. А от своей юридически подкованной подруги я узнала, что за такое могу свободно схлопотать пять лет строгого режима. Мне это не понравилось, о чем я не замедлила проинформировать пана Паляновского.

Тот страшно расстроился, ведь я уже была готова отказаться. Первой его реакцией было удвоить гонорар, но и сто тысяч злотых показались мне недостаточной компенсацией за пять лет тюряги. Несчастный влюбленный, по своему обыкновению, впал в отчаяние и принялся рвать на себе волосы. Из безвыходного положения выход нашла я сама: просто не буду пользоваться никакими документами, свои оставлю у себя дома, Басенькины пусть лежат в ее доме, а я ничего предъявлять не стану. И не столь уж это нереально, если разобраться. Реальную опасность может представлять лишь излишняя настырность сотрудников дорожной инспекции, но езжу я, как правило, осторожно, останавливают меня очень редко, а штраф мне приходилось платить в основном за парковку машины в неположенном месте. Выходит, риск минимальный. В эти три недели буду ездить еще осторожнее, а парковаться… могу и вовсе не парковаться это время!

Уж не знаю почему, но столь гениальный выход не привел пана Паляновского в восторг. Он даже предпринял робкую попытку не согласиться с ним, но я уперлась всеми четырьмя лапами и заявила, что даже из уважения к роману века не согласна сесть за решетку.

Потом возникла новая проблема — найти место, где произойдет замена меня на Басеньку, или Басеньки на меня. Всплыли непредвиденные осложнения.

— Она выйдет из дому и уже не вернется, — вслух рассуждал взволнованный любовник, что звучало как-то зловеще. — Вместо нее вернетесь вы. И вам обеим нужно где-то спокойно переодеться, загримироваться. Нельзя же это сделать на улице! Преображение должно произойти незаметно, в этом гарантия его успеха, а как? Ведь за Басенькой постоянно следят.

— Так давайте преобразимся в ее доме, — внесла я конструктивное предложение. — Выберем момент, когда мужа не будет.

— А слежка?

— Пусть себе следят. Я могу проникнуть в дом под видом торговки яйцами. Переоденусь в деревенскую бабу, возьму корзину. Ведь вон сколько их ходит по домам! А потом я останусь, а Басенька выйдет как торговка со своими яйцами.

Пан Паляновский с сомнением качал головой.

— Баба с яйцами… Допустим, но ведь нужен еще и гример. Ему что, переодеться мужиком с углем? Представьте, сначала в дом входит торговка яйцами, потом торговец углем? Не знаю, не знаю… Наблюдателям может показаться подозрительным такое нашествие. Пожалуй, лучше будет… Минутку, а за вами нет слежки?

— За мной? Да вы что! Кому нужно следить за мной?

— Не знаю, не знаю… Может, это у меня уже стало навязчивой идеей, но все-таки очень прошу вас, проверьте, пожалуйста, не следят ли за вами тоже. Ну что я говорил! Вот и сейчас. Видите, вон за тем столиком у стены? Какой-то нахал уставился на вас. Только осторожненько обернитесь, нельзя показать, что мы заметили слежку.

Очередное производственное совещание мы проводили в маленьком уютном зале «Свитезянки». Я недовольно оглянулась, не соблюдая осторожности. Нахал у стенки вежливо раскланялся со мной. Пан Паляновский нервно вздрогнул. Я успокоила его.

— Да не волнуйтесь! Это всего-навсего мой первый муж. И судя по вежливости, меня не узнал. А уставился потому, что ломал голову — откуда он знает эту бабу? У него всегда была плохая память на лица.

Уж не знаю почему, но мое простое объяснение не очень-то успокоило пана Паляновского. Душевное равновесие он восстановил не сразу. А восстановив, вернулся к прерванной теме:

— Гримера тоже придется посвятить в нашу тайну. Есть у меня один приятель, так что с этим порядок. Если за вами слежки нет, всю операцию можно проделать в моей квартире. Вы придете раньше, Басенька немного позже, потом вы выйдете под видом Басеньки, за вами потянутся шпионы, а она останется у меня.

— А как же ревнивый муж? Опять устроит скандал на лестнице, станет ломиться в вашу дверь!

— Такая опасность существует, но пока ему шпионы донесут, что Басенька у меня, пока он примчится… Полчаса ему понадобится, а то и минут сорок. За это время, если поторопиться, вы успеете и переодеться, и загримироваться. Да, чуть было не забыл — на встречу вам опять следует явиться преображенной до неузнаваемости, нельзя, чтобы ктонибудь, пусть случайно, увидел вас в настоящем виде. Впрочем, теперь я спокоен, зная вашу удивительную способность гениально менять свою внешность. Подумав, я согласилась. Пожалуй, это действительно наилучший выход. Нанятые мужем шпионы следят за Басенькой, а не за мной, значит, я могу спокойно заявиться в квартиру Стефана Паляновского в любое удобное для меня время, действительно немного раньше Басеньки, и с помощью гримера начать преображение. Потом придет Басенька со своими шпионами. И практически тут же покинет опасную для нее квартиру (то есть я выйду под видом Басеньки), муж прибежать не успеет, а шпионы последуют за Басенькой (то есть за мной). Тем самым снимается наблюдение.

— А Басенька пусть все-таки переоденется и под видом меня выйдет из квартиры в обнимку с гримером, чтобы окончательно запутать слежку, если она почему-либо останется, — внесла я конструктивное предложение.

Пан Паляновский с восторгом принял его и добавил:

— А чтобы у них уж никаких сомнений не осталось, вы можете сразу же отправиться на свою обычную прогулку.

Я замерла, остановившийся в горле глоток кофе чуть не стоил мне жизни. По всему телу прошла дрожь.

— На пр… пр… — Проглотив кофе, я смогла наконец выговорить: — На прогулку? Я не ослышалась?

— Да, на прогулку, — подтвердил собеседник, удивленный моей реакцией. — На обычную ежедневную прогулку. И лучше это сделать сразу, а не оставлять на поздний вечер, тогда они уж наверняка ни в чем не усомнятся. Басенька всегда так делает. Поставите машину, и отправляйтесь.

— Минутку, минутку, проше пана, — все еще сдавленным голосом произнесла я, стараясь держать себя в руках и не сразу вцепляться в его лохмы. — Что это еще за обычная прогулка? Первый раз слышу.

— Ох, это действительно мое упущение, прошу милостивую пани простить меня. О стольком надо рассказать, поневоле что-то забудешь. А ведь это очень важно. Так вот…

И я узнала, что скрупулезная Басенька ведет невероятно размеренный образ жизни, до омерзения повторяя каждый день одно и то же. То-то мне она как-то сразу не понравилась… Да как можно жить вообще, повторяя одно и то же каждый день?!

Назвался груздем… Пришлось мне ознакомиться с распорядком Басенькиного дня, чтобы столь же пунктуально следовать ему, с ума сойти! Итак, каждый день, утром и после обеда, она работает в мастерской, рисует уже упомянутые узоры. Около полудня отправляется на машине за покупками, в основном в продовольственные магазины. Даже война с мужем не влияет на распорядок дня, на что я тихо надеялась! Готовит обычно домработница, но, поскольку она ушла в отпуск, теперь каждый из них готовит себе отдельно и отдельно же ест. А ближе к вечеру, около семи, потрясающая Басенька каждый день совершает моцион для здоровья и как минимум часа полтора шляется по скверику. В крайнем случае может не поехать за покупками, может отлынивать от работы, но не пойти на прогулку не может ни в каком крайнем случае! Исключено!

— Господи, какой еще скверик? — чуть не плача, прошептала я. — И где она вообще живет? Еще одно упущение…

— На Спацеровой, знаете, район коттеджей?

Еще бы не знать! Отдельный домик с участком, это хорошо. Теперь я уже и в самом деле многое знала о Басеньке. И о ее семейном положении, и о полном отсутствии друзей и знакомых, которые могли бы помешать осуществлению нашей затеи, и о ее привычках, и о том, что всю корреспонденцию ведет она, причем и личные, и деловые письма пишет на машинке. Я задавала тысячу вопросов, стараясь ничего не упустить. Посуду за мужем она не моет, и вообще наводить порядок в доме не входит в ее обязанности. Газеты и журналы покупает в киоске на Бельведерской, а на ночь запирается на ключ в своей комнате. Знать, где что лежит в доме, мне не обязательно, ибо Басенька, желая отравить жизнь мужу, самые необходимые предметы, в том числе и продукты, прячет в разных неподходящих местах. И еще много всего узнала я о женщине, роль которой мне предстояло играть в ближайшие три недели.

Как только я смолкла, обдумывая следующий вопрос, любовник меня вернул к злосчастной прогулке. Тут я должна сказать, что одной из вещей, которых я совершенно не выношу, к которым питаю неосознанное отвращение, которые считаю безнадежно глупой потерей времени, является бесцельный моцион якобы с пользой для здоровья, идиотское хождение, нога за ногу, по скверикам. Нет, нужно совсем спятить, чтобы полюбить нечто подобное! Глухая неприязнь к Басеньке заворошилась в самой глубине моей души. Хотя, может быть, в скверик бедная женщина сбегает от ненавистного мужа, чтобы хоть ненадолго побыть вдалеке от него? Это ее как-то оправдывает, но я-то за что должна страдать?!

Это был критический момент, я чуть было не отказалась от всего мероприятия. Пять лет строгого режима меня пугали меньше, чем эти систематические ежевечерние прогулки по чахлому скверику в центре Варшавы.

— А вдруг дождь? — с надеждой в голосе поинтересовалась я, но мои надежды были тут же разбиты.

— Все равно гуляет, — безжалостно парировал Стефан Паляновский, — под зонтиком. Она, знаете ли, уж очень привыкла к прогулкам.

— И обязательно в скверике, что на улице Морске Око? В другом месте гулять нельзя?

— Нет, нельзя. Видите ли, ей нравится это место, а кроме того, привычка. Очень успокаивающе действует на нервы.

Он это называет привычкой? А по-моему, мания. В деликатной форме пан Паляновский напомнил мне, что прогуливаться я буду не задаром. Быстренько подсчитала в уме, и получилось — если одну прогулку я совершу бескорыстно, то за каждую мне заплатят по две с половиной тысячи злотых.

И тем не менее моя решимость участвовать в мистификации здорово поколебалась.

— Знаете что, пожалуй, я откажусь. Чем больше думаю, тем все более сомнительной представляется мне наша афера. Боюсь, мне не удастся как следует сыграть свою роль, и муж непременно обнаружит подмену. Все-таки Басенька совсем другой человек, мало ли какие неожиданные черточки в моем характере покажутся ему подозрительными, и я сразу себя разоблачу…

Стефан Паляновский побледнел.

— Как же так? Ведь вы уже согласились, мы раскрыли вам величайшую тайну. Мы так надеялись на вас!

— Надеялись, надеялись… Ну согласилась сдуру, а теперь вот, поразмыслив хорошенько, засомневалась. Да сами поймите — каждый мой жест, каждое мое слово могут меня выдать.

Теперь пан Паляновский позеленел и чуть не задохнулся от волнения. С лихорадочной поспешностью он принялся излагать аргументы, которые должны окончательно рассеять все мои сомнения. Риск разоблачения минимальный, к операции они с Басенькой подошли ответственно и продумали все до мелочей. Предвидя замену, Басенька заблаговременно решила приучить мужа к тому, что способна выкинуть самые невероятные штучки, не зная, в какой ситуации может оказаться заменяющая ее женщина. При этом ей случалось откалывать такие номера, которых и я бы не постеснялась. Ну например, как-то повыбрасывала в окно всю грязную посуду, а картины по всему дому перевесила лицом к стене. На глазах ошарашенного мужа однажды спустилась по лестнице из своей спальни (у них квартира в двух уровнях) задом наперед на четвереньках. На вопросы дает идиотские ответы невпопад. Все это для того, чтобы приучить мужа к самым неожиданным выходкам сменщицы, чтобы он уже ничему не удивлялся. Последовательно, с присущей ей основательностью и пунктуальностью отказывалась Басенька от своих прежних привычек и заменяла их новыми, причем старалась делать это хаотично, без всякой системы. Так что муж не удивится ничему. Что бы я ни сказала, что бы ни выкинула, он воспримет это как очередные выходки сумасбродной жены. Мне даже имеет смысл тоже что-нибудь этакое выкинуть… Да в конце концов, всего три недели, о чем тут вообще говорить?

Он меня убедил, во всяком случае мне пришлась по душе такая свобода действий. Пункт за пунктом развеивал пан Паляновский мои сомнения, доказывая, что обман удастся. Умом я понимала — все это чистейшей воды афера, смысла в ней ни на грош, но мне уже не раз в жизни доводилось влипать в аферы, абсолютно лишенные здравого смысла, которые тем не менее — или именно благодаря этому? — удавались. А что касается дурацких выходок — тут уж я просто талант!..

Вот так я опять позволила себя уговорить.

Отправляясь в дом пана Паляновского, где мне предстояло перевоплотиться в Басеньку, я постаралась одеться так, чтобы как можно меньше походить на себя: натянула старое, вылинявшее и вытянувшееся платье, которое лишь по рассеянности не выбросила в свое время, резиновые сапоги и еще довоенную теткину шляпку «ретро», украшенную искусственными цветами. Просто не понимаю, как я не собрала толпу на улице, во всяком случае таксист потребовал плату вперед. Ясное дело, принял меня за ненормальную, тем более, что я заловила его недалеко от сумасшедшего дома. Решил, должно быть, что я оттуда сбежала. Очень приятно было сознавать, что дом возлюбленного Басенька покинет именно в таком виде. Забота о конспиративной одежде настолько занимала меня, что я была не в состоянии думать ни о чем другом, например о преображении в Басеньку. Занялась я этим в такси, но оказалось, для серьезных раздумий такси не очень подходящее место. Во всяком случае, от моих раздумий толку было немного. А может, дело все в том, что просто мои познания в области перевоплощения в другого человека были чисто теоретическими. В голове мелькали навеянные детективами отрывочные картины превращения одного персонажа в другой, причем это были преимущественно шпионы разных разведок, и вроде бы процесс выглядел невероятно сложным, требующим специальных познаний и технических средств. Я смутно отдавала себе отчет в том, что специальными познаниями не обладаю, а у пана Паляновского не окажется необходимых технических средств, но утешалась мыслью — в конце концов, я же не шпион, государственные интересы не понесут ущерба в случае моего провала, в моем частном, штатском случае можно обойтись и менее изощренными средствами. Стефана Паляновского я застала в состоянии крайнего волнения. Похоже, переживания последних дней сказались на его умственных способностях, ибо он пришел в дикий восторг при виде шляпки «ретро». Ох, боюсь, в таком состоянии он вряд ли способен оказать существенную помощь нам с Басенькой. Время до прибытия гримера мы провели в кухне. Поглощая неимоверные количества кофе, я, чтобы не терять времени даром, выясняла кое-какие архитектурно-топографические детали, необходимые в моей будущей жизни. Выяснилось, что недружная чета проживала в большом двухэтажном коттедже, построенном два года назад. Вход с улочки на задах дома. Под домом гараж, но хозяин переоборудовал его в мастерскую, а машину, драгоценное «вольво», они держат под открытым небом во дворике. Рисовать пан Паляновский не умел, дворик описать толком не мог, и я совсем пала духом, представив, как, демонстрируя уверенность в себе, на полном ходу въезжаю на свежепосаженные георгины или другую какую морковку. Не мог он мне толком рассказать и о планировке домика, даже о количестве комнат, что, впрочем, и понятно, ведь он ни разу не был в доме супругов Мацеяков.

Оставив дом в покое, я переключилась на Басеньку — уж ее-то он знает хорошо! — пытаясь извлечь из почти невменяемого любовника как можно больше сведений о его возлюбленной — о ее привычках, вкусах, манерах. И в тот момент, когда он меня буквально сразил известием, что его Басенька обожает верховую езду, пришел гример. Им оказался лысоватый человечек, невзрачный и тощий. Едва удостоив меня взглядом, он заявил, что надо подождать прибытия оригинала, и отказался до прихода Басеньки заняться мною. Впрочем, я тоже не проявила к нему интереса и не огорчилась, что наши планы переодевания уже в самом начале были нарушены. Огорчило меня другое — пристрастие Басеньки к верховой езде, и все помыслы были заняты поисками возможности ее избежать.

На лошади я сидела лишь раз в жизни, в детстве, когда наша семья проводила лето в деревне. Вскарабкалась я на бедную клячу с намерением осторожно прокатиться, но деревенские мальчишки напугали ее; бедное животное, позабыв о возрасте, помчалось каким-то неимоверным аллюром, а я… Сказать, что я на ней сидела, было бы преувеличением. И когда она влетела в свою конюшню… Ох, страшно вспомнить. На всю жизнь остался в памяти этот неудачный опыт верховой езды, и ничего удивительного, что я впала в панику.

— Ради Бога, вы уж сразу скажите, какие еще неожиданности меня ожидают! — взмолилась я. — Легче пережить одноразовый шок, чем вот так, каждый раз новый сюрприз! Что еще делает Басенька? Прыгает с трамплина? Поет? Ходит на лыжах? Сейчас середина марта и, если очень постараться, можно отыскать снег и походить…

— И вовсе не обязательно так уж стараться, — некстати вмешался гример. Правильно мне показалось, за что-то он меня невзлюбил с первого взгляда. — В Закопано самый разгар сезона.

Сезоном он меня окончательно добил. Мы с паном Паляновским в полной растерянности смотрели друг на дружку, не зная, что делать — вернуться к конскому вопросу или переключиться на сезон в Закопане. Совсем обалдели! Хорошо, что в этот момент прибыла главная героиня трагедии. Приход Басеньки заставил отвлечься от теории и заняться конкретным делом.

При виде образца гример вдруг развил бешеную энергию. Схватил меня, усадил перед зеркалом, осветил юпитером и запретил двигаться и разговаривать. Не знаю уж, какая ему была от образца польза, потому что Басенька, вздрюченная до крайней степени, с безумным взглядом и трясущимися руками сразу же затащила в угол пана Паляновского, судорожно вцепилась в лацканы его пиджака и стала о чем-то шептаться с ним. В мою голову мертвой хваткой вцепился гример. Несчастный Паляновский пытался одновременно разговаривать и с Басенькой, и с гримером, то и дело путая, с кем из них он говорит шепотом. Я же пыталась выяснить еще кое-какие мелочи моей будущей жизни.

— А у мужа моего какие привычки? — канючила я, почти не разжимая губ и стараясь не двигаться. — Он узнает, что я не жена, сразу узнает!

— Не узнает, где ему! — рассеянно успокаивала меня Басенька, не переставая ни на минуту шептаться с любовником. — Да и вообще, не обращайте на него внимания!

Квартира пана Паляновского напомнила мне палату в сумасшедшем доме, ибо все ее обитатели казались спятившими. «Ох, что-то здесь не так», — мелькнула мысль, но я не успела ее додумать, ибо ненароком взглянула на себя в зеркало и от ужаса уже не могла ни о чем думать. Лысый человечек с невероятным проворством отнимал у меня одну за другой черточки моего лица, и все отчетливее проступало чужое. Сначала он сделал мне черные-пречерные брови. К счастью, покрасил их не краской, а тушью, ладно, смоются. Посадил под глазом родинку — ну прямо как живая! А главное — рот. Он изменил форму губ, и лицо мгновенно приобрело выражение недовольной жизнью примадонны. С ужасом смотрела я на чужую бабу в зеркале и не знала, как буду жить такая.

Достигнутых потрясающих эффектов гримеру показалось еще недостаточно. Он занялся глазами, потратив немало труда на их раскраску, а потом принялся замазывать четвертый верхний зуб по левой стороне, поскольку у Басеньки он был мертвый. Зуб меня доконал.

— Это что, навсегда так останется? — вскрикнула я, резким движением вырывая голову из цепких лап гримера, полная решимости немедленно и окончательно отказаться от участия в афере или по крайней мере потребовать миллион. Темный зуб, о Матерь Божья!

— Я кому сказал — не двигаться! — рявкнул на меня гример. — Ничего не останется, и зуб, и родинку вам придется подкрашивать каждый день. Тут, подбежав к Басеньке, он сорвал с ее головы парик с челкой и нахлобучил его на меня. Результат был ошеломляющим. От меня не осталось абсолютно ничего! Передо мной сидела вылитая Басенька. Я сама готова была ошибиться и принять себя за нес. Надежда и вера в успех вернулись ко мне. Нет, пожалуй, не столь уж сумасбродным был план Стефана Паляновского с заменой меня на Басеньку. Определенно есть шансы на успех! И зря я считала всех присутствующих ненормальными.

Окаянная Басенька перестала, наконец, шептаться со своим любовником, и оба во все глаза уставились на меня. Буря восторгов пролетела по комнате. А потом мы поменялись одеждой. Я похвалила выбор ею костюма. Сочетание оранжевого цвета, яркой киновари и темного траурного фиолета составляло незабываемую гамму и было способно увести за собой слежку даже в том случае, если бы в костюме оказался бородатый старичок.

Настали минуты прощания.

— Так вы помните, милостивая пани, — нервно бормотал хозяин квартиры. — Что это я хотел сказать? Ага, значит, покупки… Ах, как чудесно вы выглядите, восхитительно!.. Ежедневная прогулка, обязательно! И немного поработать в мастерской, пусть вас там увидят… Ах, как вы восхитительны, просто шарман! Теперь я уже ни капельки не сомневаюсь в успехе нашего дела.

Его дурацкий оптимизм просто действовал на нервы, а в бесконечном повторении моих обязанностей удивляла какая-то непоследовательность и в то же время настырная закономерность. Одно и то же, одно и то же, сколько можно повторять? Мне достаточно сказать один раз. А этот… заладил, как попугай, — работа, прогулки, магазин. Драгоценное время шло, вот-вот мог появиться ревнивый муж. Поднимет крик на лестнице, заколотит в дверь, может, и выломает ее с помощью нанятых хулиганов, увидит двух женщин и, разумеется, набросится на меня с кулаками, а может, и с ножом! На меня, потому что я похожа на Басеньку больше, чем она сама. А потом, когда я уже буду лежать с ножом в груди, сорвет с меня парик и поймет свою ошибку. И вообще все поймет, к черту полетят их хитроумные планы. Не волнует их это, что ли? Почему они не торопятся? Явится муж…

И тут меня молнией пронзила мысль — а как он выглядит, этот муж? Ведь я же не имею ни малейшего представления о его внешности, мы как-то ни разу об этом не говорили. Опять упущение… Вдруг в доме окажется не он, а я выкину свой фортель? Или встречу его тут, на лестнице?

Басенька и ее поклонник чуть с ума не сошли, когда буквально в последний момент я вспомнила о такой важной детали. И в самом деле, не знать, как выглядит собственный муж?!

Дорожа каждой секундой и боясь потратить их на поиски фотографии, романтичная пара сделала попытку описать внешность мужа своими словами, но я решительно потребовала фотографии. Кинулись искать фотографию. Басенька перетряхнула обе сумочки, свою и мою, запутавшись в них, — которая из сумочек теперь ее? Она обнаружила лишь фотографию брата мужа и попыталась всучить ее мне, уверяя, что они с мужем очень похожи. Я была непреклонна — зачем мне шурин? Тогда Басенька набросилась на любовника с криком, из которого я поняла, что требуемое фото должно находиться среди какихто оставленных у него документов. Совсем обалдевший любовник бросился к письменному столу, и я, тоже обалдевшая от всего происходившего, наблюдала картину полного светопреставления. Оба они принялись лихорадочно рыться в ящиках стола, потом вывалили их содержимое на пол и на коленях копались в куче бумаг. Наконец извлекли из нее нужный снимок. Странные люди, странные порядки… Любовник хранит у себя фотографию мужа своей возлюбленной, а та носит в сумочке фото шурина… Совсем ума лишились, вот до чего любовь доводит! Я так и не испытала счастья лицезреть Басеньку в теткиной шляпке «ретро». Когда я в спешке покидала конспиративную квартиру, она (Басенька) в купальном халате хахаля сидела в полной прострации на тахте, курила и тупо глядела в пространство. Процесс преображения занял не более получаса, были поэтому шансы избежать встречи с мужем на лестнице. Его и в самом деле не оказалось, и все-таки я лишь тогда перевела дух, когда уселась за руль «вольво». Машина всегда действовала на меня благотворно. Я не рванула с места, о нет, и вообще не торопилась. Надо было дать шансы слежке. Медленно включила газ, медленно тронула с места чудесную, новую, восхитительно послушную машину. И тем самым бесповоротно, вниз головой, бросилась в новую аферу. В чудесном «вольво» сидела уже не я, а Басенька Мацеякова.

Помещение бывшего гаража поделили на две неравные части. Большую занял муж с помощником. Рабочее место жены находилось в меньшей, с окошечком почти под потолком. Это то самое окошко, которое помогло мне влезть в дом. На столе был прикреплен лист астралона с начатым узором, очень простым — кружки и полукружия.

Для меня не составляло ни малейшего труда продолжить начатую Басенькой работу, я выполняла ее почти автоматически, так что голова была свободна, и могла размышлять о чем угодно. А подумать было над чем. Вчера я начала новую жизнь в непривычном для себя амплуа, в незнакомом доме, и, чтобы дебют не провалился, просто необходимо было подвести баланс моим достижениям и поражениям, ознаменовавшим эту жизнь.

Обстановка спокойная, никто не мешает, работу делаю автоматически и все равно сосредоточиться никак не могу. Мешает жгучая зависть к Басеньке. Она овладела моим существом сегодня утром, когда, проснувшись, я при свете дня как следует разглядела ее комнату. Ничего похожего мне еще не доводилось видеть! Ладно, я согласна примириться с висящим на стене точнейшим зеркалом венецианского стекла, могу простить ей серебряные подсвечники в стиле рококо, как-нибудь переживу изящнейший письменный столик, тем более, что он для меня явно мал, и удобное вертящееся кресло перед ним. Но вот комод… Он и сейчас стоит перед глазами, как живой, и никакая сила не может заставить меня не думать о нем. Всю жизнь я мечтала о комоде, но и представить не могла, что на свете может быть такое чудо! Если бы Басенькин комод я увидела в музее, ни секунды не сомневаясь, сочла бы его за настоящее рококо. Однако в рококо в частном доме не верю. Значит, имитация. Но какая превосходная имитация!

Я просто не могла оторваться от сказочного комода, внимательнейшим образом изучила это чудо, ощупала каждый сантиметр, несколько раз на четвереньках проползла вокруг него, обследуя нижние части, чуть ли не обнюхала драгоценный антик. Не скажу, что он был в прекрасном состоянии, напротив, явно нуждался в реставрации. Полированную поверхность драгоценной мебели испещрили многочисленные царапины, одна из них, на боку, напоминала по форме морского конька. Замочек одного из ящиков был неисправен и не запирался. Но все равно, комод был просто великолепен, и сейчас я вновь и вновь представляла его себе во всем великолепии и со всеми изъянами.

Надо признать, этой Басеньке слишком много дано судьбой — и поразительная, неземная любовь, и новое «вольво», теперь вот еще сказочное сокровище в виде комода. Не знаю, заслуживает ли такого счастья женщина, которая не держит в доме ни соли, ни сахара…

Руки делали свое дело, голова свое Комод удалось немного потеснить, и я вернулась к вчерашней неразрешенной проблеме. Как все-таки зовут мужа? Сегодня я его еще не видела, зато сейчас хорошо слышала. С раннего утра он честно трудятся со своим помощником. Через тонкую стенку их голоса доходили отчетливо, и я надеялась, что помощник обратится к нему, наконец, по имени. Ну например, скажет: «Послушайте, пан Каэтан». Или: «Пан Ипполит». Или просто: «Пан Янек, а не кажется ли вам…» И я узнаю, какое имя было дано мужу при святом крещении, ведь другой возможности у меня нет. Перед тем как спуститься в мастерскую, я, воспользовавшись отсутствием мужа, тщательнейшим образом обыскала гостиную, надеясь найти какие-нибудь документы, письма, бумаги, в которых бы фигурировало имя хозяина дома, но не нашла ничего. Абсолютно ничего! Видимо, перед уходом в отпуск домработница произвела генеральную уборку и выбросила все, до последней бумажки.

Зато вместо имени я обнаружила поразительное количество сахара в четырех разных емкостях, запрятанных в самых неожиданных местах. Две сахарницы скрывались за рядами книжек в стеллаже, одна коробка с сахаром стояла под телевизором и притворялась обувной и, наконец, сахаром-рафинадом была заполнена большая китайская ваза, в которую для отвода глаз воткнули икебану из сухих цветов и веток. Глядишь, так я и соль найду, может, вот в этой коробке с пылесосом? Надо будет на досуге продолжить поиски.

Занятая своими мыслями, я совершенно забыла о необходимости отправляться за покупками. О, куплю соль, и конец проблеме! Бросив взгляд в окошко под потолком, чтобы узнать, какая сегодня погода, я чуть не слетела со стула — на меня смотрела кошмарная рожа! В тот момент я как-то не подумала о том, что все рожи, расплющенные о стекло, производят неблагоприятное впечатление, и с трудом удержалась от крика. «Муж!» — мелькнула мысль, тем более ужасная, что я слышала его голос за стеной. Не раздвоился же он, в самом деле! Но тут сообразила — рожа за окном намного шире мужниной, рыжая и без очков. Несколько минут она нахально пялилась на меня, ритмично двигая челюстями, потом исчезла.

Я заставила себя собрать остатки мужества и преодолеть оцепенение. Нет, никаким рожам не позволю запугать себя! Выскочив из мастерской, я бросилась к кухонному окну (ведь окно в мастерской было под самым потолком) и успела-таки увидеть обладателя рожи. По улице не торопясь удалялся оборванец, огромный рыжий детина.

Не знаю, как дальше будет, но пока не скажешь, что в этом доме я веду тихую, спокойную жизнь. Все еще в полном расстройстве чувств села я в Басенькину машину и отправилась за покупками. По дороге вспомнила, что забыла оставить дома Басенькины документы, они так и остались лежать в сумочке, вот она, рядом, на сиденье. И расстроилась еще больше, ибо они сулили мне пять лет строгого режима. Никогда еще я столь пунктуально не следовала правилам уличного движения!

Прошло три дня, и я окончательно успокоилась. Немного даже привыкла и к новой роли, и к новому дому. Жизнь, в общем, шла спокойная, я старалась придерживаться раз заведенного порядка. В своем рабочем столе в мастерской я обнаружила множество Басенькиных рисунков и набросков. Три из них были сколоты вместе и обозначены жирной «птичкой» — явно те, над которыми следовало работать. Я прикрепила к чертежной доске новый лист астралона и приступила к работе, за которой с захватывающим интересом наблюдал рыжий дебил за окном. К нему я тоже немного привыкла, и он уже не так мешал. А если свистнет нашу коммерческую тайну, пусть голова болит у Басеньки.

Муж тоже не доставлял особых хлопот, вел себя, как положено, в меру придирался, в меру грубил, в общем, ничего особенного. Виделись мы нечасто, должно быть, мое присутствие ему тоже не доставляло радости.

Итак, я успокоилась и обрела душевное равновесие, которого лишилась, ознакомившись с романом века и согласившись личным участием помочь бедным влюбленным. Немало нервов мне это стоило, чего скрывать, но, кажется, все обошлось, мероприятие оказалось не столь уж сумасбродным.

В спокойной обстановке ко мне вернулась способность мыслить логично, и я стала удивляться. Играть роль Басеньки оказалось что-то уж слишком легко… Вот если бы муж встречал меня очень редко, видел издали, например, на улице, в Басенькиных одеждах, которые знает и помнит, я бы еще могла понять… Внешне я действительно очень походила на его жену, каждое утро перед тем, как выйти из своей комнаты, старательно подделывалась под Басеньку, положив перед собой ее фотографию и стараясь выполнять все указания гримера. Но ведь лицо — это еще не все, у человека столько индивидуальных черточек, характерных только для него… А ведь мы встречаемся по нескольку раз на день, общаемся, он видит меня вблизи. И до сих пор не понял, что я — не Басенька? Удивительно.

Я удивлялась и в то же время смутно чувствовала — не тому я удивляюсь! И дело вообще не в этом, а в чем-то другом. В чем — трудно сформулировать, но происходило что-то неестественное, нелогичное, чего никак не должно было быть.

Поужинав, я мыла за собой посуду в кухне, стараясь не перепутать и ненароком не вымыть его чашки или тарелки, когда он по своему обыкновению просунул голову в дверь и невежливо буркнул:

— Ты… куда утюг задевала?

Грязный нож вывалился у меня из рук. Вот, опять он начинает! Откуда мне знать, куда Басенька спрятала утюг? Он мне нигде не попадался, точно так же, как и швейные принадлежности. До сих пор я их не обнаружила. Почувствовала, что опять впадаю в панику, почувствовала, как во мне растет раздражение, на сей раз против несносной Басеньки, из-за которой приходится столько нервничать, и совершенно естественным раздраженным тоном ответила:

— Туда, куда положено. А если там нет, то в другом месте. Разуй глаза и поищи.

Муж явно собирался дать мне достойный ответ, но, похоже, ничего не придумал, пожал плечами и убрал голову из кухни.

Покончив с посудой, я занялась поисками утюга. Интересно, куда Басенька могла его сунуть? Не выбросила же, в самом деле, в окно, как однажды поступила с грязными тарелками. Но в любом случае, что бы она с ним ни сделала, я должна это знать, ибо Басенька — это я.

Муж, похоже, больше не собирался задавать мне глупые вопросы и взялся самостоятельно отыскать утюг, стараясь, чтобы я этого не заметила. Я, со своей стороны, старалась скрыть от него свои поиски. Мы энергично работали. Я в кухне, муж в прихожей. Перетряхивая в двадцатый раз все кухонные шкафчики, я вздрогнула от грохота, который раздался в прихожей. Оказалось, роясь в большом встроенном шкафу под лестницей, муж уронил пылесос и теперь стоял над его останками как живой памятник отчаянию и безнадежности. В одной руке он держал очки, другую запустил, по своему обыкновению, в шевелюру.

При виде меня он вздрогнул и попытался сделать вид, что ищет совсем не утюг.

— Ну, разумеется, — сказал он голосом, который наверняка считал ехидным. — Нигде не найдешь этого… как его… Нигде ничего не найдешь!

Я глядела на него во все глаза и совсем забыла, что надо тоже ответить что-нибудь поехиднее. Я вдруг четко осознала — он меня боится! Ведь это же ясно как день — он так же панически боится меня, как и я его. Ничего не понимаю. Ну я его боюсь, это понятно, я играю чужую роль. Но почему боится он?

Возможно, уже тогда я бы все поняла, если бы не проклятый утюг. Он мешал сосредоточиться. Во что бы то ни стало надо найти его, чтобы ничто не мешало думать. Муж из прихожей сбежал. Оставшись одна, я попыталась рассуждать, пользуясь дедуктивным методом, хотя сомневалась, что, пряча утюг, Басенька могла им руководствоваться. Где уж ей! Итак, утюг должен находиться там, где гладят. Там же должна быть и гладильная доска. Гладильная доска нигде мне не попадалась на глаза, а она, что тут говорить, побольше утюга, и спрятать ее труднее. Вряд ли хозяйка дома гладит сама, если есть домработница, правда? Домработница гладит, домработница гладит… Если не в кухне, то где? Всего вероятнее, в отведенном ей специальном помещении, то есть в своей комнате.

Гладильная доска и в самом деле стояла в комнате прислуги, в углу за шкафом. Рядом, на полочке, стоял и утюг. Я с трудом удержалась от того, чтобы не помчаться к мужу с радостной вестью.

А потом меня поразило следующее соображение: утюг находился там, где и должен быть, так почему же он не мог его найти? Не знает, что в доме есть домработница? Ну, допустим, раз есть домработница, сам никогда ничего не гладил, даже порток себе, эта сторона жизни его абсолютно не интересовала, допустим, утюг ему понадобился первый раз в жизни и он не имел понятия, где ему положено быть. Допустим. И что искал его в самых несуразных местах из-за сумасбродной Басеньки — тоже понятно. Не понятно только, почему делал это втайне от меня. Тут могут быть разные объяснения. Например, он занимается каким-нибудь нелегальным бизнесом, мошенничеством, злоупотреблениями, не знаю, чем еще, и очень не хочет, чтобы Басенька знала об этом. Вот и с Викторчаком не хотел говорить, пока я не выйду из комнаты. Или такой вариант: он прекрасно знает, что я — не Басенька, по каким-то своим соображениям не показывает мне этого, притворяется, что принял меня за Басеньку, а чужому человеку не желает открывать свои коммерческие тайны и боится, что я пойму, что он понял…

От всех этих сложностей голова у меня пошла кругом. Так недолго и свихнуться. Я окончательно запуталась в своих рассуждениях, но меня не покидало тревожное ощущение — что-то тут не так… Перед выходом на прогулку я наткнулась в холле на этого забитого, несчастного дуралея, и невольно в сердце закралась жалость.

— Ты, конечно, так и не нашел утюга? — презрительно спросила я. — Стоит на своем месте, в комнате прислуги, как тебе и говорили. Не знаю уж, где были твои глаза…

Дуралей мрачно взглянул на меня, кинул «Ну не видел!» и скрылся в кухне.

А завтра ранним утром меня разбудил звонок. Ничего не соображая со сна, я взглянула на часы. Полшестого! Какому кретину вздумалось звонить в это время? Набросив халат, я ощупью спустилась в гостиную, ощупью отыскала телефон — глаза никак не раскрывались. И только тут поняла, что звонили в дверь. Ну, конечно, этот дуралей забыл ключи и теперь будит меня в такую несусветную рань. Нет, даром ему это не пройдет! Одурелая со сна, зевая во весь рот, я распахнула дверь, совершенно позабыв о том, что появлюсь в собственном виде, а не в образе Басеньки. За дверью стоял незнакомый мужчина.

— Куры здесь есть? — грубым голосом спросил он.

Спятить можно! Чуть свет меня будит эта неотесанная дубина для того лишь, чтобы задавать идиотские вопросы!

— Нету! — рявкнула я в ответ и сделала попытку захлопнуть дверь у него под носом, но этот хам придержал ее ногой.

— А что есть? — упорствовал он.

— Крокодилы! — раздраженно бросила я, готовая задушить его голыми руками.

Неотесанный хам вроде бы засомневался и решил что-то для себя уточнить:

— Ангорские?

Нет, это уж слишком! В полшестого утра ангорские крокодилы?!

— Ангорские! — только чтобы отвязался, подтвердила я. — Воют на луну.

— А морковь они едят?

— Вам-то какое дело? Что вам тут вообще нужно?

Мое раздражение отскакивало от хама как горох от от стенки. Он невозмутимо продолжал:

— Мне сказали — будут ангорские кролики. Вот, берите. Это для шамана. Доставить немедленно. Тут Мацеяк живет?

Очень хотелось ответить: «Нет, король Густав Адольф!», но я заставила себя промолчать, только кивнула.

— Ну тогда правильно, сюда принес. Так это для шамана, немедленно доставить!

И невзирая на мое слабое сопротивление, впихнул мне в руки огромный пакет, размером с хороший чемодан и такой тяжелый, что я чуть было не уронила его себе на ноги.

— Шаману передать! — повторил он грозно и ушел, прежде чем я успела воспротивиться.

Я осталась стоять на пороге дома, наверное, с очень глупым видом, придавленная тяжестью пакета. Весил он никак не меньше ста килограммов и содержал, надо полагать, морковь для ангорских крокодилов.

Объяснение случившегося могло быть только одно — муж. Он проворачивает свои темные дела, а чтобы подложить мне свинью, специально уезжает в этот день, договорившись о доставке товара чуть свет. Знает, что для меня страшнее всего встать в такую дикую рань. Негодяй, мерзавец! Нет, больше я с ним не выдержу, развод немедленно! Похоже, я совсем вжилась в роль Басеньки.

С превеликим трудом отволокла я пакет с морковью в кухню и, сама не знаю как, взгромоздила на стол, а потом отправилась досыпать.

Муж объявился, подлец, только ближе к вечеру. К тому времени я уже, конечно, проснулась и была в состоянии соображать. Пожалуй, все-таки грубиян со своей морковью явился экспромтом, без договоренности с мужем, иначе бы тот меня предупредил. А если из вредности и подложил свинью, как я предполагала, то теперь уж, вернувшись, обязательно бы поинтересовался пакетом для шамана. А он не поинтересовался. Странно все это… Странно не то, что принесли морковь, и даже не тот факт, что принесли ее чуть свет. Странными были расспросы доставившего пакет посланца. Куры, крокодилы, ангорские кролики… Если бы он не назвал фамилию Мацеяков, я бы ни минуты не сомневалась в ошибке.

Закончив послеобеденную часть работы, я покинула мастерскую и, прежде чем подняться к себе, заглянула в кухню. Муж готовил себе еду. Ему очень мешала занявшая весь стол передача для шамана. Услышав, что я заглянула в кухню, он поинтересовался, ткнув пальцем в пакет:

— Это обязательно должно тут лежать?

Интересно, а где же лежать моркови, как не в кухне? Но я не стала вдаваться в дискуссию:

— Не знаю. Ты должен это немедленно доставить шаману.

— Что?!

— Доставить шаману. Немедленно. Какой-то хам принес сегодня чуть свет.

Муж остолбенел и разинул рот, будучи не в состоянии вымолвить ни слова. Я встревожилась — а вдруг доставка пакетов шаману входит в обязанности Басеньки? А вдруг это тайна, тщательно скрываемая от мужа? Эх, надо было заранее все как следует продумать, теперь вот неизвестно, как лучше поступить. Ладно, сказанного не вернешь, посмотрим, что он предпримет.

Муж с большим трудом пришел в себя и явно тоже раздумывал, как отреагировать. Долго думал, потом неуверенно поинтересовался:

— Он что-нибудь передал?

— Кто?

— Ну, этот хам.

— Передал. Вот этот пакет для шамана.

— Нет, пакет понятно, но он что-нибудь говорил?

Пожалуй, про крокодилов я ему не скажу, мои настроения в ранние утренние часы — мое личное дело. Возможно, Басенька ведет себя по-другому. Поэтому я на всякий случай ответила осторожно:

— Ничего особенного. Спросил, здесь ли живет Мацеяк, передал пакет и велел немедленно доставить шаману. Думаю, первый раз сюда приходил.

— Кто?

— Ну, этот хам. Я его не знаю.

А! Похоже, муж его тоже не знал. Он все еще выглядел ошарашенным, но это меня не очень удивляло. Не разбираюсь я в их взаимоотношениях, возможно, дела с шаманом ведет Басенька, пусть сами разбираются. Оставив мужа в кухне наедине с пакетом, я ушла, а когда перед сном зашла выпить чаю, пакета уже не было.

Обнаружила его я на следующий день, когда в поисках подходящей кисточки ненароком отодвинула мешавшую мне чертежную доску в мужниной половине мастерской. Отодвинула и наткнулась на собственность шамана. Не знаю, почему мне взбрело в голову вмешаться в это темное дело, но я набросилась на мужа:

— Это как понимать? Я же тебе польским языком сказала — немедленно доставить шаману!

Муж стоял ко мне задом, прикручивая что-то к столу. Нервно вздрогнув, он застыл по своему обыкновению, потом нерешительно обернулся:

— Ты о чем? А, это… Времени у меня не было. И сейчас я занят. Будь добра, займись этим сама. Давай я отнесу пакет в машину, а ты отвезешь.

— Еще чего! Не буду добра. Я тоже занята. Отнеси сам!

— Чем же, интересно, ты занята? Вроде ничего срочного нет. Если немедленно, то немедленно и доставь! Тебе говорили, а не мне! Вот сразу же и отправляйся.

Сама виновата, нечего было вмешиваться. Как выйти из глупого положения? Где искать шамана? Если, по всей вероятности, грубияна курьера ни Басенька, ни ее муж не знают, то шамана знать должны. По непонятным причинам муж пытается на меня свалить доставку пакета, вот теперь и ломай голову…

Муж аккуратно положил проклятый пакет на заднем сиденье, захлопнул дверцу машины и жестом показал — ну же, двигайся! Выхода не было, пришлось сесть и поехать.

Где только я не побывала! Шаман мог жить и на соседней улице, и в отдаленном предместье Варшавы. Поскольку надо было сделать вид, что я у него побывала, не следовало возвращаться домой слишком быстро. В «Копченостях» я пристроилась в самую длинную очередь, в «Молоке-Яйцах» сделала запас на будущее, с час отдыхала на паркинге перед универмагом.

Отдыхала и думала. За последнее время накопилось что-то слишком уж много всяких подозрительных моментов. Я легкомысленно не задумывалась над ними, занимаясь текущими делами, но вот сейчас, когда они предстали не поодиночке, а кучей, поняла, что отмахиваться просто не имею права. Долго ломала голову, ничего умного не придумала и поехала домой.

— Что это значит? — возмутился муж, заглянув в машину и увидев на заднем сиденье шаманский пакет. — Ты почему его не передала?

Черт возьми! Совсем из головы вылетело! Вот к чему приводят раздумья над абстрактными проблемами. Что теперь делать с этой конкретной?

— Только даром проездила, никого не застала, — раздраженно объяснила я. — Придется еще раз съездить вечером. А пока отнеси в дом, а то еще украдут. И вообще я не собираюсь больше поднимать такую тяжесть. Мне вовсе не улыбается из-за твоих делишек на всю жизнь остаться калекой, так что возьми уж на себя эту обязанность.

Муж недовольно нахмурился, потом пожал плечами, выволок проклятый пакет из машины и потащил в дом. А я уж было совсем пала духом, представляя себе, как до конца дней своих буду возить его в машине.

На следующий день с самого утра лил дождь и было не похоже, что к вечеру перестанет. В соответствии с инструкцией на обязательную прогулку следовало отправляться под зонтиком. Понятно, под зонтиком, но для этого нужен зонтик, а его нигде не было. Поверхностные поиски позволили обнаружить лишь летний пляжный зонтик в ярких цветочках. Он явно не подходил, надо отыскать нормальный.

Пригодился опыт, я не кинулась сразу перерывать весь дом, а села и подумала, пользуясь дедуктивным методом. Если следовать логике, то зонты, плащи, сапоги, то есть все вещи, которые мокрыми поступают в дом, должны находиться там, где стекающая с них вода не повредит пол. А значит — в кухне, в ванной, в подвальном помещении, там, где вместо паркета линолеум, плитка, бетон.

Поиски в кухне, ванной и моем рабочем кабинете в полуподвале ни к чему не привели. Тем более обидно, что муж, кажется, догадался — я что-то ищу. Он несколько раз являлся в самый неподходящий момент и подозрительно глядел на меня, будто следил. Это было очень неприятно.

Вешалку и весь холл я прочесала несколько раз, и тоже без толку. Остается подвал. Я уже совсем было собралась спуститься туда, когда обнаружила не замеченную до сих пор дверцу встроенного шкафа на площадке у подвальной лестницы.

В шкафу оказалось три дамских зонтика, один мужской, две пары резиновых сапог, два непромокаемых плаща и пакет для шамана.

Что же это все значит, в самом деле? Значит, муж не отнес его шаману вчера, не отнес сегодня… Да черт с ним, пусть хоть вообще не относит, но зачем он его прячет в укромное место?

И тут муж появился собственной персоной. Возник на лестнице, как призрак, как привидение… Нет, теперь уж никакая сила не заставит меня еще раз поднять вопрос о пакете для шамана! Оставив его без внимания, я протянула руку за ближайшим зонтиком. Муж за моей спиной откашлялся и произнес осипшим голосом:

— Да, вот кстати… Я о пакете для шамана. Вчера его… того… вчера я не успел. Может, ты сегодня отвезешь ему?

Нет, с меня достаточно!

— Пропади ты пропадом со своим шаманом! — не помня себя от злости, заорала я. — Слышать больше о нем не желаю! Сыта по горло! Оставь меня в покое!

Муж испугался смертельно, это точно! Возможно, я и взмахнула зонтом, не поручусь, во всяком случае муж в панике попятился и слетел с лестницы. Дорога была свободна, я рванулась вверх по лестнице так стремительно, что споткнулась о ступеньку и со всего размаху ударила себя по уху ручкой зонтика. В глазах потемнело. Я бессильно опустилась на ступеньку. Чтоб их черт побрал, и шамана, и этого недотепу!

Недотепа копошился в низу лестницы, ползал на четвереньках, наверное, искал очки.

— По мне, так можешь его и вовсе не относить! — почти прошипела я. — Сам будешь отвечать. Меня это не касается!

— Не знаю, действительно ли это так срочно? — муж наконец нацепил очки. — Сказал бы, если срочно.

— Так он и сказал! Немедленно доставить!

— Мне он этого не говорил!

— Зато мне сказал!

— Раз тебе говорил, ты и относи!

Нет, я с ума сойду! В голове у меня все перепуталось, и я уже не знала, скандалю от лица Басеньки или от себя лично. Чего он так зациклился на этом пакете? Непонятное упорство… Хотя… Я внимательнее посмотрела на жалкую фигуру мужа. Какое там упорство! Панический страх и безнадежное уныние — вот что отражалось на его лице. Что-то тут не так…

Муж вдруг встряхнулся, придал лицу нормальное выражение, пробормотал что-то непонятное и скрылся у себя в мастерской. Я тоже успокоилась. Надо будет на досуге все это как следует обдумать, может, пойму, что же тут не так…

Дождь, как ни странно, прекратился. В мрачном раздумье я сидела на лавочке в темном уголке сквера и курила сигарету. В некотором отдалении фонарь освещал часть аллейки.

Наверняка уже в этот вечер я бы совершила потрясающее открытие, если бы спокойно могла подумать о своих проблемах, но мне не дали спокойно думать. Помешала сцена, разыгравшаяся на освещенном участке аллейки. Впрочем, то, что я увидела, вряд ли можно назвать сценой.

Блондина из автобуса «Б» я приметила еще издали. Он, как и я, регулярно появлялся в скверике, что было совершенно непонятно. Вот если бы это был лес, парк. Лазенки на худой конец, тогда еще можно было бы понять. Гуляет человек, потому что так ему хочется. Любит гулять, и все тут. Лично мне трудно в такое поверить, но согласна — такое случается. Или вот если бы он проходил через скверик быстрым целеустремленным шагом — тоже понятно. Возвращается с работы домой, живет где-то неподалеку. Но ведь он по большей части именно гулял, прохаживался не торопясь. Ну какому нормальному человеку могут нравиться, прогулки по чахлому скверику, состоящему из одной лужи посередине и нескольких перекрещивающихся аллеек?

С каждой встречей он все больше интересовал меня. Похоже, и он стал отличать меня от кустов и деревьев. Уже на третий день он посмотрел на меня как на человеческое существо, хотя, готова поклясться, наверняка не отдавал себе отчета, кто перед ним — восьмилетняя девочка или столетний старичок. Я, естественно, придумывала причины его ежевечерних прогулок по паршивому скверику и остановилась на одной: наверняка эта неприятная особа, его красавица жена, создает в доме невыносимую обстановку, и он уходит, куда глаза глядят.

Как хорошо все-таки, что я уже давно, раз и навсегда отказалась от глупых иллюзий! Еще несколько лет назад, встреться мне мой идеал — не знаю, что было бы со мной. А теперь — все в порядке, я спокойна. Нет, больше не попадусь. Сколько раз, встречая такого блондина, я думала — вот он, настоящий! И с головой бросалась в омут, а потом… Эх, лучше не вспоминать, что потом. Кровь стынет в жилах! Все надежды мои развеивались как дым, и я оставалась одна, как потерпевший кораблекрушение моряк на пустынном берегу. Нет уж, больше меня на такое не поймаешь. Теперь вот этот блондин мог заинтересовать меня чисто теоретически.

Вот я и наблюдала за ним с теоретическим интересом, отложив пока все прочие проблемы. Блондин шел по аллейке в мою сторону, а навстречу ему шел какой-то неприметный тип. Разминулись они как раз в том освещенном фонарем месте, о котором я сказала.

Если бы они разминулись, совершенно не обратив внимания друг на друга, или если бы приветствовали друг друга как знакомые, я совершенно не обратила бы внимания на их встречу и никакое подозрение не закралось бы мне в голову. Но они… Это очень непросто описать, что они сделали, ибо обменялись… Нет это не был кивок, не было приветствие в обычном понимании этого слова. Просто незаметное для постороннего глаза мгновенье взаимопонимания, общения хорошо знающих свое дело людей. Заметила же я это неуловимое мгновение только потому, что не спускала глаз со своего блондина, следила за каждым его жестом, каждым движением. А главное — я случайно знала, кем является неприметный тип и какие обычаи приняты в их ведомстве…

Сердце сильно забилось, меня попеременно бросало то в жар, то в холод. Теперь я поняла, почему блондин так меня заинтересовал. Не только потому, что он — блондин моей мечты, нет, какое-то шестое чувство еще там, в автобусе, заставило меня обратить на него внимание. Пусть он выглядит, как моя воплощенная мечта, не это в нем главное. Главное — тайна. Ох, как интересно! Непременно надо с ним познакомиться, узнать поближе! Сделать это любой ценой! Я забыла обо всем на свете. Из головы вылетели все занимавшие меня до сих пор проблемы — недружная чета Мацеяков, подозрительное поведение мужа, пакет для шамана. Остался только вот этот блондин на темном сквере — заинтриговавший меня безумно и безнадежно недоступный. Будь он каким-нибудь другим, уж я бы нашла способ с ним познакомиться, уж я бы не робела, уж я бы впилась в него пиявкой, в общем, нашла бы к нему подход. Но в данном случае… Его сверхъестественная красота делала невозможными обычные, банальные способы знакомства. Представляю, как бабы рвут его на части, наверняка успех у женщин… нет, не вскружил голову, но осточертели ему бабы до крайности, и как тут убедить красавца, что интересует он меня совсем не с этой точки зрения?

Ничего умного не приходило в голову, разве что опасение — если так и дальше пойдет, идиотские прогулки станут дурной привычкой, я до конца дней своих, даже покончив с мистификацией и приняв собственный облик, буду бесцельно бродить по скверику, скрывая от самой себя несбыточные надежды, чтобы не сглазить… И если я могу, стиснув зубы, отказаться от возможности познакомиться с самым интересным мужчиной в мире, то отказаться от причастности к захватывающей дух тайне — свыше моих сил.

Посидев еще немного на лавочке, я промерзла насквозь и отправилась домой. На полпути спохватилась, что иду домой к себе, а не к Басеньке, и свернула в нужном направлении. Выходит, возвращаюсь в этот опасный дом, так и не продумав ситуацию. На чем это я остановилась, когда блондин спутал все мысли? Ага, на странном поведении мужа и пакете для шамана.

И в самом деле, муж вел себя очень странно в самых простых, казалось бы, ситуациях, что вызвало у меня законные подозрения, какими бы невероятными они ни казались. Для таких подозрений тем не менее были все основания, как вдруг все запутала передача для шамана. Не оставлял сомнений факт, что муж всеми силами пытался сначала всучить ее мне, а натолкнувшись на сопротивление, принялся прятать ее в самые укромные уголки вместо того, чтобы доставить адресату. Что все это значит? Что такое «шаман» — человек, учреждение, условленное место? И чего муж так панически боится? Ясно же, что стремится отделаться от обременительной передачи, но не относит ее, держит в доме и трясется от страха при виде ее? Что же в таком случае может в ней быть? Додумав до этого места, я остановилась, помертвев от ужаса, волосы под париком встали дыбом. Вместо слегка подгнившей моркови мое буйное воображение представило мне расчлененные на куски человеческие руки и ноги, а также остальные фрагменты туловища. О, теперь я все поняла! Муж прекрасно осведомлен о содержимом проклятого пакета, того и гляди человеческие останки начнут испускать запах и я догадаюсь… Как это я не сообразила понюхать пакет, может, уже испускают?

Мне не удалось найти логичное объяснение причин, по которым Роман Мацеяк держит в доме расчлененный человеческий труп, каждую минуту в паническом страхе ожидая, что его жена пронюхает. Я представила себе опять трясущегося от страха мужа, его полубезумные глаза, и меня тоже охватил панический страх. Может, пока не поздно, бежать куда глаза глядят? Как вернуться в этот проклятый дом, где притаилась неведомая опасность?

Нет, не паршивые пятьдесят тысяч пана Паляновского заставили меня все-таки вернуться в дом Басеньки, а… чувство долга, что ли, ну и еще неистребимое любопытство. Хотелось узнать, что же все это значит.

Атмосфера в доме четы Мацеяков была гнетущей. Муж боялся и избегал меня, я боялась и избегала его. Теперь я почти не сомневалась в его преступных деяниях, подозрение перешло в уверенность. Непонятно только, зачем идти на преступление, если у тебя нервы ни к черту? Одновременно не покидало ощущение того, что у меня буквально под носом находится развязка какой-то потрясающей тайны, что я уже даже начала было приоткрывать над ней завесу, что, можно сказать, полизала краешек тайны, да не успела откусить, переключилась на другое. На блондина переключилась, чего уж там, а надо было додумать, собрать воедино все, связанное с мужем, шаманом, бессмысленными поисками в доме самых необходимых вещей, и множество других мелочей. Блондин сбил меня с толку.

Была уже поздняя ночь, когда я закончила свои поиски. Просмотрела все шкафы, папки, ящики в столах во всем доме. Искала я фотографии. Любые — семейные альбомы, конверты с любительскими снимками, фото на память о путешествии. Нет семьи, где бы не нашлось хоть несколько таких фотографий. Не может человек не сфотографироваться хоть раз в жизни!

Не имея вещественных доказательств, я боялась делать окончательный вывод, уж больно нелепой и лишенной всякого смысла представлялась мне история, в которую меня втянули. Никак не укладывалось в мозгу, что Стефан Паляновский и в самом деле спятил и кроме меня оплатил также поддельного мужа, наверняка в ярких красках и ему тоже обрисовав свои любовные страдания. Усомнившись в подлинности мужа, я решила отыскать в доме фотографий настоящего Романа Мацеяка и сопоставить ее с пребывающим в квартире подозрительным индивидом.

Нельзя сказать, чтобы я вообще ничего не нашла. Нашла, а как же, даже целый альбом, да что толку — он посвящен был младенческому периоду жизни хозяина дома. На аккуратно вклеенных фотографиях, снабженных четкими подписями типа «Ромочка, Пабянице, 1938», был представлен один и тот же младенец. Вот он разливается в три ручья, уцепившись за гигантских размеров мяч, вот ползет по ковру, а рядом зайчик сверхъестественной величины. Никакой пользы от таких вещественных доказательств. Интересно, чем руководствовались родители младенца Ромочки, со столь нежного возраста пытаясь привить ему гигантоманию?

В ходе поисков я обнаружила множество бумаг, точно таких, какие заполняют каждый нормальный дом, — всевозможные документы, счета, страховые полисы, квитанции, справки и пр. Не было только фотографий. Вывод однозначен — фотографии спрятали специально. Спрятали от меня, значит, этот человек — не муж. А раз он не настоящий муж, от него спрятали фото Басеньки, чтобы он не догадался, что я не настоящая жена. Вот и опять пришла к тому же, с чего начала, — странная, непонятная, подозрительная история или просто сумасшедший дом. Предположения, одно другого несуразнее и страшнее, лезли в голову, и я решила лечь спать — утро вечера мудренее, на свежую голову, может, что и придумаю. Погасив свет, я легла, но не могла заснуть. Долго вертелась на постели, курила, дремала. От переживаний и сигарет пересохло в горле, неплохо бы выпить стакан чаю. Включив прикроватную лампочку, я набросила халат, влезла в тапки и тихо открыла дверь. И тогда я услышала какой-то подозрительный звук. Он доносился снизу. Держась за ручку двери, я замерла, прислушиваясь. Только этого мне и не хватало! Подозрительные звуки, когда нервы и без того на пределе. Муж — настоящий или поддельный — наверняка слал каменным сном в своей комнате, да и чего другого можно ждать от этого теленка? Вон как храпит, словно труба иерихонская, аж дом трясется. В его спальне, должно быть, стекла в окнах бренчат. А раз храпит тут, значит, не может издавать звуки там. Значит, там, внизу, звуки издает кто-то другой!

Затаив дыхание, я так долго прислушивалась, что чуть не задохнулась. Переведя дух, я отпустила дверь и стала на цыпочках спускаться по лестнице, стараясь это делать бесшумно.

Внизу в гостиной кто-то был. Из-за неплотно притворенной двери пробивался слабый свет, должно быть, электрического фонаря. Дверь он не закрыл понятно почему — ведь она так отчаянно скрипит. В перерывах между громовыми раскатами всхрапываний мужа я расслышала снова те самые подозрительные звуки, но, как ни прислушивалась, не могла понять, что они означают.

Я не труслива от природы и у себя дома, в обычных условиях, вела бы себя совсем по-другому. Тут же мной овладела дикая паника. Такая, что я сама удивилась. Наверно, слишком уж много испытаний выпало в последнее время мне на долю, вот нервы и не выдержали. В доме и без того гнетущая обстановка, а тут еще взломщик! В какие-то доли секунды целый вихрь мыслей промчался в уме: вот этот домушник обчистит Мацеяков, они подумают — это я; вор увидит, что внизу нет ничего ценного, и поднимется наверх, тут ему подвернусь я, и он прикончит меня просто от неожиданности: неизвестно, сколько их там внизу, может, сорок разбойников, у меня же под рукой никакого подходящего орудия, а этот кретин спит сном праведника, а я тут волнуйся и за себя, и за него…

Последнее соображение подействовало на меня вдохновляюще, обида заглушила все слабые протесты истощенного разума. Одним прыжком взлетела я по лестнице и рванула ручку двери в мужнину комнату. Дверь оказалась запертой. Разум пытался предостеречь меня от излишнего шума, но я уже не владела собой, изо всей силы заколотила в дверь и заорала диким голосом:

— Эй, ты-ы-!! Вставай! Имя мужа вылетело из головы, я никак не могла его вспомнить и выла, как раненая львица:

— Ты-ы-ы! Проснись, дурак! В доме бандиты!!! Не знаю, как отреагировал на мои вопли взломщик, но реакция мужа была самая что ни на есть правильная. Через дверь до меня донеслись вопль, стук и грохот — похоже, он слетел с кровати, заскрежетал ключ, и в дверях предстал муж собственной персоной, — ошалелый со сна, волосы взъерошены, в глазах безумие, босиком, в пижаме и без очков. Хорошо, я отшатнулась, иначе он бы налетел на меня и столкнул с лестницы.

— Что? Что такое? — бормотал он нечленораздельно.

Потянув его за рукав пижамы, я страшным шепотом засипела:

— Тихо!! Внизу воры! Сделай что-нибудь! Тихо! Они в гостиной!

— Телефон тоже в гостиной! — неизвестно зачем сообщил он тоже страшным шепотом. И перегнулся через перила, пытаясь разглядеть, что там, внизу, происходит.

Для тех или того, кто был в гостиной, мои вопли явились полной неожиданностью, ибо он или они на какой-то момент замерли. Однако грабители, по всему судя, были тертые калачи, так как оцепенение длилось действительно только момент. В гостиной что-то щелкнуло, полоска света исчезла, а из двери выскочила какая-то темная фигура и бросилась вниз по лестнице к подвалу, не заботясь о соблюдении тишины. Муж нервно дернулся, секунду поколебался, а потом тоже бросился вниз. Я не колебалась ни секунды и, еще не осознав, что делаю, уже мчалась следом.

Глухо топоча босыми пятками, муж скатился с лестницы, пересек холл и, споткнувшись в темноте на подвальной лестнице, с грохотом свалился с нее. Надо бы зажечь свет в холле! Напрасно шарила я по стене в поисках выключателя, забыв, где он находится, потом, плюнув, вбежала в гостиную и там зажгла свет.

— Погаси! — рявкнул муж снизу. Я послушно погасила. И в самом деле, вдруг ктото снаружи начнет в нас палить! Тем временем муж поднялся с пола и понесся в темную кухню. Припав к окну, он пытался что-то разглядеть. Я тоже. За окном была непроглядная темень. Муж помчался в гостиную и опять прильнул к окну. Я тоже. Муж сделал попытку распахнуть окно — неизвестно зачем, ведь на окне была решетка. В темноте снаружи не просматривалось абсолютно ничего.

— Лови его! — сдавленным голосом прошипел муж. — На машине догонишь!

И он дернул оконную раму. Что-то со звоном посыпалось на пол, что-то забренчало за окном. Наверное, на меня действовала общая нервная обстановка, потому что я совсем перестала соображать, металась, как пришитая, за мужем, и сейчас, не раздумывая, бросилась к двери, готовая выполнить его приказание. У двери вспомнила о ключах от зажигания, которые лежали в сумке наверху, резко повернулась и больно ударилась коленом о ступеньку лестницы. Боль меня немного отрезвила. Кого ловить, куда в такой темноте мчаться? Да пока я доберусь до машины, он уже будет за тридевять земель. Где искать его?

— Милиция! — вырвался у меня привычный в подобных случаях крик о помощи. И тут же я прикусила себе язык. Какая милиция?! А вдруг муж вызовет милицию? Тогда я пропала — Басенькины документы, пять лет строгого режима…

К счастью, муж не торопился вызывать милицию. Он, наконец, оторвался от окна, перестал выглядывать из него, как обезьяна сквозь прутья клетки, и обратился ко мне:

— Ладно, включи свет. Если он что и свистнул — ты свидетель, я спал… То есть… того…

Он поздно прикусил язык. Выболтал то, что и у меня было на уме, — как бы истинные хозяева дома не подумали, что кражу совершил он! Если бы я раньше не разоблачила его, то сделала бы это сейчас. Вытаращив глаза, муж уставился на меня, повидимому проклиная собственную глупость. А может, его ошарашил мой вид? Ведь на мне не было ни парика, ни грима Басеньки.

Муж, наконец, с усилием отвел глаза и пошевелился. Что-то забренчало у него под ногами. Мы оба одновременно глянули на пол. Под окном валялась большая раскрытая шкатулка, а по всей комнате разлетелись нитки, иголки, булавки, пуговицы. Те самые проклятые швейные принадлежности! Стояли на подоконнике, за занавеской.

Оба с мужем мы бессмысленно пялились на разгром в комнате, потом взглянули друг на друга. Муж отвел глаза:

— Э… того… — неуверенно начал он и закончил неожиданно твердым голосом: — Нет смысла вызывать милицию. Не похоже, что вор что-то украл. Впрочем, тут и красть-то нечего. Зачем сразу поднимать шум? Впрочем, мы его вспугнули, он наверняка ничего не успел взять.

Я больше не желала теряться в догадках. Вот он, подходящий момент выяснить, наконец, всю правду!

— Завтра приезжает тетка Розмарина, — сказала я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Она звонила. Спрашивала, ты уже принес ее шубу из химчистки?

На лице мужа появилось хорошо знакомое мне выражение паники и безнадежности.

— Откуда она звонила? — подумав, поинтересовался он.

— Из Плоцка. Так ты взял шубу из химчистки?

— Какую шубу?

— Теткину. Муж явно лихорадочно пытался что-то придумать, но мысли ему не повиновались. Ничего лучшего не пришло ему в голову, как по своему обыкновению, спотыкаясь на каждом слове, произнести:

— Нет. То есть… того… пока не взял. Куда-то подевалась… эта, как ее… квитанция.

Я была беспощадна. Надо его добить, припереть к стенке, а то опять увильнет от ответа.

— Ну так что же ты будешь делать?

— С чем?

— С теткой. Сам знаешь, какая она. Любая неприятность может ее прикончить. Сколько ей лет?

На мужа жалко было смотреть.

— Не знаю, сколько ей лет, откуда мне знать. А ты знаешь?

— Это твоя тетка, а не моя, — обиженно заявила я, почти поверив в существование только что выдуманной тетки. — Ты говорил, очень старая. С пожилыми людьми все может случиться…

Мрачно взглянув на меня, муж нагнулся и принялся собирать с пола иголки, нитки и булавки. Ему явно нечего было ответить. Я продолжала внимательно наблюдать за ним. Достаточно или еще добавить дядюшку из Радома?

— Послушай, а кто ты, собственно, такой?

Заданный спокойным и даже сочувственным тоном вопрос подействовал на мужа, как удар молнии. Он дернулся, больно укололся иголкой, вскочил и глядел на меня с тупым страхом, уже явно ничегошеньки не соображая.

— У тебя и в самом деле есть тетка, которую зовут Розмариной?

— Никак ты спятила, — пробормотал он, отступая на шаг. — Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Теперь поздно отпираться. Отпираться надо было тогда, когда я первый раз упомянула тетку Розмарину. А теперь все, пропало дело. Ты что, и в самом деле такой глупый, каким кажешься? Неужели тебе ни разу не пришло в голову, что я не та, за которую себя выдаю? Ни разу тебя ничего не удивило в этом доме? На какой срок тебя наняли играть роль Мацеяка?

Муж пососал уколотый палец, исподлобья недоверчиво поглядел на меня и отошел к окну. Не оборачиваясь, он осторожно спросил:

— А ты… ты кто? Ты что?..

— Наверное, то же, что и ты. Во всяком случае, я не твоя жена. А ты не мой муж. И если хочешь, в два счета докажу тебе, что ты — не он, а ты. Твоя роль в этом представлении мне пока не ясна, и больше я ни слова не скажу, пока ты не признаешься, потому что все это мне очень не нравится.

И в самом деле, если вся эта афера задумана кем-то для того, чтобы по неизвестным причинам втянуть меня в неизвестную западню, а муж состоит в сговоре с неизвестными злоумышленниками, то своими словами я только что приготовила самой себе петлю на шею. Хотя, может быть, попробую сбежать. Муж повернулся ко мне лицом.

— Ноги замерзли, — сказал он. — И вообще, идиотское время ты выбрала для выяснения отношений. Пойду обую тапки.

И он не торопясь двинулся по лестнице вверх, шлепая босыми пятками. Я подумала и тоже поднялась к себе, одеться. В гостиную мы спустились одновременно.

— Ты пока докончи собирать все это с пола, а я пойду приготовлю чай, — предложила я.

— Мне лучше кофе.

— Ладно, тебе сделаю кофе. А ты все-таки собери с пола эту свалку.

Он не возражал, даже с охотой взялся за наведение порядка, наверное, хотел без меня на свободе подумать. Когда я вернулась в гостиную с подносом, он сидел в кресле у журнального столика, тупо уставившись на шкатулку со швейными принадлежностями.

— Ты уверена в том, что сказала? — устало спросил он. — Ну, в том, что я — это не я?

Поставив поднос на столик, я тоже села в кресло.

— Господи Боже мой, ты должен лучше меня знать, кто ты! К тому же… Погляди на меня. Не замечаешь разницы? И где твои очки?

— Холера! Так и знал — если попадусь, так из-за этих проклятых очков. Никогда в жизни не носил…

— А женат ты когда-нибудь в жизни был?

— Нет, а что?

— Оно и видно. Женатый знает — для ссоры с женой подходит любое время дня и ночи. Так ты можешь объяснить, что все это означает?

Муж тяжело вздохнул, безнадежно взмахнул рукой и принялся наливать кофе мне и себе.

— Если честно, мне бы самому очень хотелось это знать, так что давай разберемся. Так ты моя жена или нет?

— Я такая же тебе жена, как ты мне муж. Похоже, и тебя, и меня поймали на один крючок. С какой целью это сделали, понятия не имею. Давай вместе подумаем.

Муж молчал, помешивая ложечкой кофе, потом решился:

— Эх, была не была! Давай! Знаешь, мне тоже казалось — что-то тут не так, но уверенности не было. Ведь меня предупредили, какая сумасбродка моя жена, может выкинуть что угодно, не надо реагировать. И я боялся тебя как черт ладана, — добавил он уже менее уверенно, наверное, не хотел обидеть.

— Точь-в-точь то же самое было и со мной, — призналась я. — И боялась я тебя по-страшному, ведь ты ужасно ревнивый и вспыльчивый. А что ты теряешь, если афера раскроется?

— Кооперативную квартиру М-З в «пломбе», если ты знаешь, что это такое.

Я знала и посочувствовала. На жаргоне строителей «пломба» обозначает здание, которое встраивают между уже двумя существующими, по большей части старыми капитальными домами. По разным причинам в таком строении трудно соблюдать существующие строительные нормативы, поэтому квартиры в «пломбах», как правило, бывают больше обычных и улучшенной планировки. Трехкомнатная квартира в «пломбе» могла оказаться роскошными апартаментами. Редкое счастье подвернулось этому ротозею. Как бы прочитав мои мысли, ротозей пояснил:

— Мне просто повезло, знакомому пришлось отказаться, и он уступил мне свой пай. Но надо было выложить сразу всю сумму. У меня были накопления, двадцать тысяч, не хватало еще пятидесяти, и этот Мацеяк для меня был подарком судьбы. А что дали тебе?

— То же самое плюс еще пятьдесят долларов. Ты все еще боишься меня? Можешь перестать.

— Хорошо. Прекращаем бояться и пьем кофе. А дальше что будем делать?

Я и сама не знала, что дальше. Бросила в чашку с кофе кусочек сахара, закурила сигарету и поудобнее устроилась в кресле. Не стану скрывать, мне стало намного легче, когда я разгадала эту загадку, кое-что прояснилось, но вместо одной появилась куча других загадок, едва ли не более сложных и подозрительных. Вокруг них толпилось множество более мелких и простых. Начинать следовало с них. Теперь у меня был союзник. Перестав бояться, муж оживился, расслабился и теперь казался намного симпатичнее. Между нами сразу же установились непринужденные, дружеские отношения.

— Давай начнем сначала, — предложила я. — Кто тебя нанял и зачем? Ты разводишься со мной?

— И речи быть не может! Я в тебе страшно заинтересован. Во-первых, у тебя деньги, это ты в основном финансируешь наше предприятие, а во-вторых, ты подготавливаешь узоры. Нанял меня Мацеяк, тот самый, настоящий. Флокировку я знаю.

— Он похож на тебя?

— Не очень. Честно говоря, я блондин, а тут пришлось перекраситься в черный цвет и отпустить бороду. Брови мне нарастили. Знаешь, тем самым методом, как на лысине выращивают волосы. Сказали, потом, если хочу, могу повырывать. Не знаю, может, так и оставлю, мне они не мешают. А вот фигурой я точь-в-точь он. Правда, я малость толще, поэтому вечно отлетали пуговицы и на брюках, и на пиджаке, рубашки с трудом сходятся на шее, а во всем доме не нашлось ни одной иголки, ни катушки ниток. Какого черта ты их так припрятала?

— Это не я, это Басенька. Слушай, а что он тебе наплел?

— Довольно запутанная история. Разводиться с тобой мне невыгодно, но ты этого желаешь, воспользуешься любым предлогом, поэтому я должен быть чист, как слеза ребенка. У меня есть девушка, хотелось бы съездить куда-нибудь недели на три, но ты следишь за каждым моим шагом, если пронюхаешь про девушку — конец, сразу подаешь в суд на развод. Вот я и согласился разыграть перед тобой Мацеяка, пока он будет там развлекаться со своей девушкой. А что, он богат, может позволить себе. Мы с тобой видимся редко, ты не разберешь, он это или не он. Только время от времени надо устраивать сцены ревности. А я вечно забывал об этом.

— А, понятно, вот почему ты как с цепи сорвался с этой, как ее, распутницей.

— Ну да. Неплохо получилось, правда? Я боялся, ты что-то заподозришь из-за утюга, он ведь и в самом деле стоял на месте, вот мне и надо было укрепить свои позиции. Чего улыбаешься, разве плохо получилось?

— Да уж, не очень естественно. Главное — ни с того ни с сего. Я решила, ты малость спятил.

Муж тяжело вздохнул.

— Я и сам чувствовал, что роль у меня не очень-то получается… Ну, а теперь ты про себя расскажи.

Я рассказала в подробностях историю со Стефаном Паляновским. Муж слушал затаив дыхание.

Получилось, что Басенька и ее муж в результате непонятного и подозрительного стечения обстоятельств стали жертвой нежной страсти и им обоим пришла в голову идея о мистификации с переодеванием. Чудеса да и только!

— Ты веришь в чудеса? — муж с сомнением покачал головой. — Веришь в такое стечение обстоятельств? Когда он мне рассказывал свою историю, я и то не очень верил, а теперь, когда узнал и про жену… Подозрительно все это.

Мне тоже казалось это подозрительным, но ведь и не такие чудеса творятся на белом свете. Подумав, муж согласился — да, в принципе все возможно. Боюсь, и ему, и мне трудно было здраво рассуждать после перипетий последних дней, только что раскрытой мистификации, пережитого этой ночью ограбления, то есть попытки ограбления, но все равно стоившей нам больших нервных издержек. А тут еще ночная пора. Надо отложить разговор до утра, может, придумаем что умнее. Выяснилось, что мужу совсем не хочется расставаться, у него, оказывается, накопилось много вопросов.

— Вот если бы ты в самом начале не полезла в окно, — упрекнул он меня, — я бы, глядишь, гораздо раньше почувствовал, что тут что-то не то. А так — все как полагается. Меня предупредили, что моя жена чокнутая, может отколоть любой номер, ну ты и оказалась такой… Я даже посочувствовал Мацеяку, жить в одном доме с такой гнусной бабой… Я бы не выдержал.

— А какого черта ты запер дверь на цепочку? — огрызнулась я. — Цепочки не было в программе.

— Правильно, не было, — согласился муж. — Просто нервы не выдержали. Мне все казалось, у дверей кто-то ошивается, боялся, ты ведь способна на все! А мне хотелось немного, пусть полчаса, побыть одному, с незнакомой хатой освоиться. Ну а потом я просто забыл про цепочку. Да, кстати, может быть, теперь скажешь, где в этом доме соль?

Оказывается, так и не найдя соли, он купил себе немного и втайне от меня носил ее в кармане. И многие другие вопросы выяснились в нашей длинной ночной беседе, и развеялись мои последние сомнения — этот человек не замешан в преступных махинациях, он такая же жертва обмана, как и я. А соль… Что-то очень важное ассоциировалось у меня с солью, но я никак не могла ухватить ускользавшую мысль. Ладно, может, позже сама всплывет.

— Через девять дней у нас истекает срок работы по найму, — сказала я мужу, видя теперь в нем своего союзника. — Сейчас нам надо определиться — что мы делаем эти оставшиеся девять дней и что делаем потом.

— В каком смысле?

— Ну продолжаем ли играть роль Басеньки и… тебя как зовут? Ага, и Романа, притворяясь, что ни о чем не догадываемся, а потом выложим все как есть? Ты как считаешь?

— А ты как считаешь?

— Я считаю, что мы должны быть последовательными. Наши частные наблюдения и выводы абсолютно никого не касаются. Нас наняли, заплатили, и мы должны выполнить работу. А потом посмотрим.

Муж глубоко задумался. Он закурил сигарету и сделал попытку с ногами устроиться в кресле. Я кинула ему с дивана подушку, чтобы прикрыл босые ноги и не чихал мне потом по всему дому.

— В качестве посторонней особы ты намного приятнее, — заметил он.

— Ты тоже, как муж. То есть именно не как муж. Ну так что же мы решили?

— Так, как ты сказала. Я целиком с тобой согласен. Будем притворяться до конца, тем более, что теперь это легче пойдет и, возможно, я не совсем расшатаю нервную систему.

— Да, кстати, о нервах. У тебя и в самом деле с этой системой не все в порядке? Что за штуки ты вытворял в машине? Ты и в самом деле с приветом или действовал по программе?

— О, холера! — муж в смущении взъерошил волосы, что с несомненностью свидетельствовало о естественной природе этого жеста, а не принудительном подражании пану Роману. — На это он обратил особое внимание, а я все время забывал. Он, видишь ли, страдает какой-то автоманией или фобией, а я, видишь ли, должен поэтому изображать из себя полного идиота! Почему-то очень большое значение придавал этому, очень большое. Лично я никакой фобией не страдаю и понятия не имею, как ею страдают. Но старался я изо всех сил, честно!

— У тебя неплохо получилось, — снисходительно похвалила я. — Ты и в самом деле выглядел полным идиотом, только немного забывчивым. Да, пока не забыла — портняжный метр стоит в кухне, за холодильником. Хватит мучиться с треугольником.

— А ты откуда знаешь? Услышала?

— Услышала. Так вот, что касается…

Он не дал мне вернуться к теме, невежливо перебив:

— А твой узор и в самом деле великолепен, я его обязательно использую. Я ведь действительно химик, как и Мацеяк, в производстве тканей немного разбираюсь. У меня приятель занимается флокировкой, я время от времени с ним сотрудничаю. Тут я ему даже новый клей придумал. А теперь, с твоим узором, я войду к нему в долю. Погоди, не прерывай, тебе тоже какой-нибудь процент причитается. Это уже наш личный уговор, а не в рамках аферы, так что все честно, заработаем немного.

Я не была уверена, так ли уж все честно.

— А ты как с ними договорился насчет работы?

— Да никак. Мог бы и вообще ничего не делать, но это будет выглядеть подозрительно, ну и решил — хоть чем-нибудь заняться. А все заказы откладывать на неопределенное время. И все равно, пока я здесь, успел сделать в два раза больше того, о чем мы договаривались. Интересы этих Мацеяков не пострадают, не сомневайся. А ты и вовсе не обязана была проявлять инициативу и проектировать сверх программы свой собственный узор, так ведь? Сколько ты за него хочешь?

— Больше всего мне хочется вообще о нем забыть. На редкость бездарный мотив.

— Да брось выпендриваться, посмотришь, сколько денег загребем за него! Ну, согласна?

— Вот привязался! Ладно, согласна.

Мы с мужем пришли к согласию и по всем остальным пунктам программы. До конца дней своих будем держать язык за зубами, никому ни словечка. Совесть наша чиста. Басенька достигла вожделенной цели, и ее теперь не интересуют похождения мужа, а о похождениях жены пан Мацеяк узнает и без нас. Самое умное в нашем положении — выполнить все пункты соглашения, а в остальное не вмешиваться.

— Хорошо, что все прояснилось! — радовался муж. — До того глупо я себя чувствовал, ты не представляешь. Теперь намного лучше! Да, кстати, что там за история с этой теткой… как ее — Розамундой? Я действительно должен был взять из химчистки ее манто?

— Тетка Розмарина. Какое манто! И манто, и тетку я выдумала, чтобы окончательно выявить твою личность. Если ты муж настоящий, сказал бы, что никакой тетки Розмарины знать не знаешь.

— Ну вот, а я опять впал в панику. Он о стольких вещах забыл меня предупредить, что запросто мог и тетку упустить.

— А о рыжем дебиле предупредил?

— О ком?!

— О рыжем оборванце с тупой мордой. Ошивается у нас во дворе, взбирается на окно мастерской и все смотрит, чем я занимаюсь. Тебе говорили о нем?

— Первый раз слышу. Ни о каком дебиле не предупреждали. Сейчас я припоминаю, действительно какого-то оборванца видел, но не обратил на него внимания. А что?

Страшное подозрение закралось мне в голову, и я поспешила поделиться им с мужем:

— Слушай, из-за исторического открытия этой ночи мы с тобой как-то совсем забыли о взломщике, но ведь кто-то действительно забрался в дом! А перед этим тут крутился дебил, не иначе, высматривал… Знаешь, как принято у домушников? Сначала один производит разведку на местности, потом подключается вся банда…

— Правда. И что же?

— А то, что о дебиле придется сказать хозяевам.

— И о ворах в доме. Только пусть каждый из нас расскажет об этом поодиночке, нельзя ни в коем случае излагать одинаковую версию, а то догадаются, что мы с тобой снюхались.

Меня приятно удивила мужнина сообразительность, а тот добавил:

— И о шамане расскажем. Каждый своему нанимателю.

— Ах, да! Шаман совсем вылетел у меня из головы! Расскажи, в чем тут дело.

Муж забеспокоился:

— Я думал, ты знаешь. Мне ничего не известно.

— И Мацеяк тебе не давал никаких инструкций на сей счет?

— Ни словечка. А тот, что принес, тоже ни словечка?

— Нет, тот как раз повторял одно и то же немедленно доставить, доставить немедленно…

— Кому доставить?

— Ну этому, шаману.

— Никому ничего доставлять не буду! — разволновался муж. — Пусть оно и сверхсрочное! Холера знает, что такое «шаман», я не ясновидящий, и в условиях договора не предусмотрено ясновидение. Надо было предупредить, что такое принесут!

— Послушай! — вдруг всполошилась я. — Пойдем посмотрим, что там с дверью, наверняка они оставили ее нараспашку…

— Какая дверь? — удивился муж. — Там никакой двери нет, в доме одна дверь. — И в самом деле, как я не сообразила, что в мастерскую можно проникнуть только через холл, а ворота в бывший гараж намертво заперты и заставлены шкафом. Выходит, мы тут откровенничаем, а он… они притаились где-то в укромном уголке и все слышат. Попав в западню, они способны на все…

Оба мы одновременно вскочили с намерением отыскать преступников. Мне попал под руку тяжелый подсвечник с камина, муж вспомнил мои слова о портновском метре, ринулся в кухню и вернулся вооруженным. Потом мы тихонько, стараясь не шуметь, спустились в погреб.

Никаких грабителей там не оказалось, и по очень простой причине: окно над моим рабочим столом было распахнуто. И сразу стало ясно, что в доме орудовали не сорок грабителей, а один, причем этот парень был довольно щуплого телосложения, но спортсмен, ведь окно отличалось весьма малыми размерами и находилось под самым потолком.

— Вот милиция бы обрадовалась, — меланхолически рассуждала я, рассматривая прекрасный отпечаток подошвы ботинка грабителя на прикрепленном мною к столу чистом листе бристоля. Давай на всякий случай сохраним вещдок…

— Милиции на твои вещдоки глубоко наплевать, — скептически заметил муж. — Вот если бы он нас убил, а тут, похоже, даже ничего не украли. Ты что делаешь?

Он удивленно наблюдал за тем, как я, полная решимости все-таки сохранить зримые доказательства пребывания бандита в доме, достала кусок целлофана, накрыла им отпечаток подошвы злоумышленника и, взяв ножницы, собралась аккуратненько вырезать его. Но тут рука с ножницами замерла, и я принялась с интересом рассматривать рисунок упомянутой подошвы.

— Погляди-ка, — сказала я мужу, — великолепный узор. Если это пустить по частям между загогулинами в моем проекте… Вот тут и тут… А? Прямо как кружевной выходит…

Муж пришел в полный восторг:

— Провалиться мне на этом месте, гениально! Как раз то, чего не хватало. Превосходная мысль!

Будничная проза грубо вторглась в романтичную любовную аферу супругов Мацеяков, сразу отодвинув в сторону все ее загадки и несообразности. Нас целиком поглотил гениальный проект, суливший немалые материальные выгоды, и мы с энтузиазмом занялись его разработкой. Вот как получилось, что бесконечно размноженная бандитская подошва осталась навсегда запечатленной на сотнях погонных метров нарядной ткани. И в моей памяти тоже…

— Ну ладно, мы на славу поработали, на сегодня хватит, — заявил муж, с удовлетворением оглядывая результаты наших совместных усилий. — Спать хочется зверски, и ноги совсем закоченели…

Этот день начался, как все, ничто не предвещало последующих исторических событий. И сердце мне ничего не подсказало. Ну абсолютно никаких предчувствий…

Солнце светило совсем по-весеннему, стало тепло. Сидя за своим рабочим столом в мастерской, я с удовольствием работала над новым узором. Радикально преображенный муж весело насвистывал в своей мастерской.

Как и договорились, мы твердо придерживались установленного распорядка и, только оставшись одни, позволили себе сесть рядом и пуститься в откровения. Я в гостиной пыталась сконструировать из сухих палок икебану в алебастровой вазе Басеньки. Разговор муж начал с довольно неожиданного вопроса:

— А ты-то сама была когда-нибудь замужем?

— Была, но давно.

— И что? Если бы тебе в дом подсунули постороннего мужика вместо мужа, ты бы не заметила?

Я поставила вазу с икебаной на место, сгребла оставшийся мусор в кучку и устроилась на диване у столика.

— Ну во-первых, не найдется другого такого, как мой бывший муж, — ответила я подумав. — А во-вторых, я бы не вела с ним идиотскую войну. Если бы я вообще на него не смотрела, не говорила с ним, возможно, сразу бы и не заметила, что вместо него — совсем другой человек. Ведь если человек своим ключом отпирает дверь, свободно ходит по квартире… Но в таком заблуждении я могла бы пребывать дня два, от силы три.

Муж энергичным кивком подтвердил мои слова, снял очки и положил их на столик.

— Вот и я так думаю. И пусть меня повесят, если я хоть что-то понимаю. Вот, смотри, с одной стороны, он жутко заинтересован в том, чтобы его заменили, а с другой — слишком многих вещей не предусмотрел. Ведь надо было предусмотреть все мелочи, обо всем меня предупредить, а он нет… Вроде бы его совершенно устраивало… даже не знаю, как объяснить… очень отдаленное сходство между нами, как говорится, на глаз плюс лапоть, чтобы меня издали можно было принять за него. А на то, как меня воспримут вблизи, плевать он хотел!

Я слушала его внимательно и чувствовала, как у меня проясняется в мозгах и вот-вот я ухвачу ту самую, постоянно ускользающую мысль.

— Продолжай, ты говоришь очень умные вещи. Но сначала скажи, что тебе известно о шпионах.

— О каких шпионах? — заинтересовался муж.

— О шпионах, которых ты нанимаешь для слежки за мной. Хулиганье всякое.

Он нетерпеливо отмахнулся от меня:

— Если станем это выяснять, только запутаемся. Вечно ты все усложняешь. Допустим, каждый из них действовал в одиночку, каждый сам по себе, тогда она могла и в самом деле опасаться слежки со стороны мужа. Мне же он говорил, что это Барбара нанимает всяких бандитов. Это действительно ты нанимала?

— Слушай, вот теперь ты меня запутываешь. Я ведь не Басенька, а Стефан Паляновский сказал мне, что шпионов нанимает ее муж, значит, ты. Так ты не нанимал? Фу, голова идет кругом, действительно запутаться ничего не стоит. Давай сначала. Предположим, что он… или она… или оба вместе до того, как покинуть дом, и в самом деле обеспечили себе шпионские услуги. И каждый из супругов спокойно отправился в любовное путешествие, зная, что по возвращении получит подробный рапорт, ведь вместо себя он оставлял своего двойника. Поэтому они и велели нам держаться подальше друг от друга, поэтому они вполне могли ограничиться сходством на расстоянии.

Муж ритмично кивал, соглашаясь со мной.

— Ну, допустим, можно принять такое объяснение сходства на расстоянии. А теперь попробуй мне растолковать насчет сходства вблизи. Ведь я как рассуждаю? Чтобы похоже изобразить какого-то человека, надо этого человека как следует изучить. Присмотреться к нему, научиться ковырять в носу так же, как это делает он, грызть ногти, ну и прочее. А мы ведь никакой подготовки не прошли. Когда он меня нанимал, до того задурил мне голову, что я уже ничего не соображал. К тому же пришлось покрутиться с квартирой, срочно переоформить, заплатить, перевести деньги. В общем, некогда было задуматься над тем, что я делаю и как справлюсь со своей ролью. По инструкции выходило, что мне с тобой почти не придется встречаться, говорить мы друг с другом совсем не говорим, а в случае чего я должен сразу же поднимать крик из-за хахалей. А на деле эта инструкция оказалась, как бы это помягче выразиться… Хотя кое в чем указания Мацеяка были очень четкими. Так, например, к Земянскому я не имел права ехать иначе, как на машине, которую ведешь ты.

— А почему?

— Понятия не имею.

— А откуда ты вообще знал Земянского?

— А тот мой приятель, о котором я тебе говорил, как раз у него делал шаблоны. Ну и еще инструкция правильно предупреждала — ты мне изо всех сил отравляешь жизнь. В самом деле, так отравляла, что дальше некуда! Змея ядовитая… Вот, пожалуй, и все. А в остальном получалось совсем не по инструкции. Я уже не говорю об очках, вечно они слетали с носа. Главное, я не мог понять, как ты не догадалась до сих пор, что я — это не он.

— Взаимно. Я решила — или ты слепой, или совсем идиот. Ну точь-в-точь как ты, думала.

— Так какой же отсюда вывод?

Вывод напрашивался только один — и муж, и жена Мацеяки знали, что их двойники не смогут заметить подмены. Пусть каждый из нас делает все, что угодно, второй все равно будет убежден — так и надо. Только в таком случае они могли позволить себе пренебречь мелочами и не устраивать для нас курсы обучения.

— Выходит, они действовали сообща?

— Выходит, так.

Неясные подозрения стали складываться в логическую цепочку. Легкомыслие, которое и Басенька, и Стефан Паляновский, и Мацеяк проявили при подготовке дублеров, можно объяснить только тем, что они действовали согласованно. Ежу ясно, что, будь хоть один из супругов настоящим, он в мгновение ока обнаружил бы подмену. Нет, не могли они не понимать этого!

— Допустим, — задумчиво протянул муж. — Тогда на кой черт им вообще понадобилось это представление?

— Не знаю, — ответила я с тяжелым вздохом. — До того ошарашил он меня своей великой любовью, что я поверила и уже ни о чем другом не думала. А теперь выходит, тут не один роман, а два. Ничего не понимаю.

От сложных любовных перипетий супругов Мацеяков недолго и свихнуться. Ведь не могли же они оба знать заранее о любовных вояжах друг друга и заангажировать дублеров только для того, чтобы ввести в заблуждение нанятых друг другом шпионов? Бред какой-то. Мы оба глубоко задумались. Первой заговорила я:

— Представление могло иметь смысл только в том случае, если муж и жена Мацеяки не только знали о планах друг друга, но и действовал согласованно. И тогда я уже совсем ничего не понимаю. Ведь они же находились в состоянии войны…

— Враки, — перебил муж решительно. — Не верю я ни в войну, ни в их великую любовь. Давай попробуем сопоставить факты.

Сопоставили. Оказалось, и меня, и мужа обрабатывал один и тот же гример, лысый замухрышка.

Преображение происходило в один и тот же день. Мужа нашли раньше, чем меня, переговоры с ним вела Басенька, Стефана Паляновского муж в глаза не видел. Тут меня будто что укололо, и я потребовала у мужа показать мне фотографию Романа Мацеяка, настоящего хозяина дома. Фотография у мужа была, ведь он жил по документам Романа Мацеяка, и он мне ее показал. Правильно меня кольнуло — на фотографии было лицо того типа, которого Басенька представила мне как своего шурина.

— А твоя фотография обнаружилась в доме романтического любовника, — сообщила я мужу. — Уже этого одного нам достаточно. Все они находятся в сговоре и по непонятным причинам наняли тебя и меня играть роли мужа и жены Мацеяков. Подозрительно все это.

— Ты права, подозрительно, ведь от нас все это скрыли.

— О, только теперь я поняла истинную причину кошмарного беспорядка в доме. Мне объяснили, что Басенька всячески отравляет мужу жизнь и назло ему выкидывает всяческие штучки и я тоже могу вести себя, как мне заблагорассудится. Враки это все. Уже казус с солью показался подозрительным, забрезжила смутная разгадка, а сейчас я в ней совершенно уверилась…

— Погоди, я не могу угнаться за тобой, повтори еще раз.

— Камуфляж. Сделано специально для нас. Они понимали, что каждый из нас будет удивляться, как это другая сторона его до сих пор не расшифровала, и выдумали байку о том, как Басенька уже давно стала приучать мужа к мысли, будто у нее неладно с психикой и она откалывает самые невероятные номера. Если бы, поселившись в ее доме, я не обнаружила никаких следов ее безумств, это меня бы удивило и насторожило. Вот и пришлось устроить в доме беспорядок, а делали они это второпях, времени, повидимому, оставалось мало, поэтому Басенька ограничилась тем, что кое-как пораспихала самые необходимые вещи по разным закоулкам, не очень продумывая систему. И получился полный бардак.

— Так ты думаешь, это нарочно, а в принципе она совсем не такая?

— Ясное дело. Обрати внимание — там, где она не успела напаскудить, везде царит педантичный порядок. Похоже, до последней минуты они вели правильный, размеренный образ жизни, а перед тем, как покинуть дом, принялись устраивать в нем весь этот бедлам. Наверняка вместе имитировали безумства. И весьма в том преуспели, ведь и тебя, и меня ввели в заблуждение.

— Точно, ввели, — подтвердил муж. — То, что ты сказала, очень логично…

— …и очень подозрительно! — подхватила я.

— Темная история! — резюмировал муж. — Никто не станет выбрасывать сто тысяч на ветер лишь для того, чтобы полюбоваться, как они полетят. Мне совсем не улыбается иметь дело с уголовным кодексом. Обещали мне стипендию на полгода в Швейцарии, ну и всякие другие планы, которые я не намерен ломать из-за каких-то Мацеяков с их подозрительными делишками. Всю жизнь честно вкалывал, и теперь одним махом перечеркнуть… Ну, нет!

— А где ты работаешь?

— В Политехническом.

— Как же тебе удалось урвать три недели?

— Две недели остались от прошлогоднего отпуска, а неделю взял в счет этого. Не отвлекайся, думай о нашем деле.

Думали мы усиленно. Воздух в комнате стал сизым от сигаретного дыма, чай и кофе то и дело заваривались по новой, но ничего умного так и не пришло в голову. Тайна как была, так и осталась покрыта мраком, а притаившаяся на ее дне неведомая для нас опасность доводила до полного умопомрачения.

— Нет, так нельзя, — простонала я. — Давай еще раз попробуем рассуждать логически. Начнем с самого начала. Роман века — мура. В таком случае зачем им понадобилась двойная замена? И к тому же только напоказ?

Муж расхаживал по комнате, запустив обе руки в волосы, и бормотал:

— Напоказ, напоказ… Слушай, а почему именно напоказ?

— Я все больше прихожу к мысли, что весь этот маскарад устроен не для тебя и не для меня, а для кого-то другого. Того, кто мог наблюдать за нами. Сам говоришь, Мацеяк особо настаивал на том, чтоб к Земянскому мы поехали вместе и чтобы ты устраивал в машине цирк со своей автофобией. А что ты делал в Лодзи?

— Ничего особенного. Оформил заказ на тафту. Мог бы и по почте послать, но он мне велел поехать лично.

— Вот видишь! А мне велели каждый вечер отправляться на идиотскую прогулку в скверик. И желательно каждый день ездить за покупками. Нет, как пить дать, кто-то за нами наблюдает.

— На прогулке никто не приставал к тебе? А может, в магазинах заглядывал в корзину с покупками?

— Заглядывал дебил в окно, когда я работала в мастерской. А всякий раз, как мы выбирались к Земянскому, там обязательно кто-то крутился. Теперь я припоминаю… Один раз пьяница в такси, потом парень на мотоцикле…

Сделав остановку у стола, муж допил свой кофе, и опять принялся метаться по комнате.

— Напоказ, напоказ… А знаешь, в этом что-то есть. Напоказ… пусть думают, что они никуда не уезжали… Но не то, не то… Вот только что ты сказала что-то очень важное, и у меня даже появилась мысль… Ты не помнишь, что сказала?

— Много чего я сказала. Больше всего меня беспокоит тот факт, что они действуют в согласии, а от нас этот факт скрыли.

— Погоди, погоди… Действуют в согласии, а говоря проще, одна шайка! Да, так оно и есть! Завлекли нас сюда хитростью, поселили вместо себя в своем доме… С какой целью? Чтобы взорвать нас вместе с домом?!

Мне стало плохо. Холодный пот выступил на лбу, руки и ноги сделались ватными. Я с трудом прошептала:

— Где пакет для шамана? Муж столбом замер посреди комнаты.

— У меня в спальне. А что?

— Они ведь знали, что мы его никуда не отнесем, оставим в доме. А если в этом пакете… Ну не обязательно бомба с часовым механизмом, но, может, какие вредные излучения… О, Господи!

Муж побледнел и прошептал охрипшим голосом:

— Радий? А я там сплю…

Я уже вскочила с места.

— Откуда мне знать? Все может быть. Взорвется и сметет с лица земли не только этот дом, но и пол-улицы. Знаю, такие вещи проворачивают. Мне попался на глаза их страховой полис, может, они запланировали свою фиктивную смерть…

Не дослушав мои апокалипсические предсказания, муж бросился из комнаты, чуть не сорвав двери с петель. Я бросилась следом. Ввалившись в его комнату, мы затормозили перед столом, на котором лежал пакет, и уставились на него, как на опасного ядовитого гада, до поры до времени погруженного в сон.

Немного отдышавшись, мы одновременно нагнулись над пакетом. Ничего не тикало. Пакет лежал, можно сказать, молча, не издавая никаких звуков. И запахов тоже.

— Тикало бы, если бомба, — почему-то шепотом заметила я.

— Тяжелое, как сто тысяч чертей, — без всякой связи ответил муж тоже шепотом.

Какое-то время мы стояли над свертком неподвижно. Возможно, думали, что делать, но я не уверена — вряд ли мы оба были на это способны. Однако долго я так стоять не могла.

— Что будем делать? — мой драматический шепот разорвал затянувшуюся тишину.

— Не знаю, надо бы посмотреть… — неуверенно отозвался муж.

— Распаковать?

Не отвечая, он кивнул, не отрывая взгляда от притаившейся змеи.

— С соблюдением всех правил предосторожности, — прошептала я. — Ты знаешь эти правила?

Оторвав наконец взгляд от пакета, муж взглянул на меня и словно проснулся.

— Какого черта мы шепчем? — спросил он нормальным голосом. — Того и гляди, совсем спятим! Ясное дело, надо узнать, что там внутри, теперь из-за твоих инсинуаций я спать не смогу. И вообще, может, из-за этого вор залез в квартиру, хотя само по себе проникновение в чужой дом уже преступление, а если это так или иначе связано с преступлением, я не хочу рисковать, и пусть оно раскроется, я сам это сделаю, и, кажется, я окончательно запутался…

— Ничего, я поняла тебя. Ты хотел сказать, что, если будет или было совершено какое-то преступление, трудно доказать твою невиновность. Заметь, я в таком же положении.

— А наши показания в пользу друг друга помогут как мертвому припарки. Придется вскрыть шаманское имущество.

— Давай лучше откроем в кухне, — предложила я. — Там и вода под рукой, и разный инструмент. Муж согласился, осторожно взял пакет в объятия и отнес на кухонный стол. Он уже взял нож и приготовился разрезать бечевку, но я его остановила:

— Погоди, а вдруг там ничего такого нет? Тогда мы окажемся в глупом положении, вскрыли чужую собственность… Давай попробуем так его вскрыть, чтобы можно было в случае чего запаковать, как было.

Муж, естественно, согласился, и мы принялись за каторжную работу.

Сверток был упакован в грубую бумагу и несколько раз перевязан бечевкой. И как перевязан! Со множеством узелков, распутывая которые мы прокляли все на свете. Я поочередно пользовалась вилкой, штопором и вязальным крючком, муж использовал кусачки и клещи. Несколько веков прошло, прежде чем мы развязали проклятую бечевку.

Я уже взялась за угол оберточной бумаги, чтобы развернуть ее, но теперь муж меня остановил:

— Стой! Вот теперь надо соблюдать максимальную осторожность! Неизвестно, что нас ждет.

Я отдернула руку с таким ужасом, как если бы пакет рявкнул на меня. Сдвинув брови, муж думал.

— На всякий случай наденем маски и перчатки. От радиации это не спасет, но от радиации не спасет вообще ничего. А вот если там вдруг соединятся какие-нибудь химические субстанции, от отравляющих веществ убережемся.

Совет, конечно, правильный, и мне почему-то даже в голову не пришла простая мысль о том, что доставивший сверток неотесанный хам обращался с ним не очень-то осторожно, да и мы уже неоднократно перетаскивали его с места на место. Субстанции имели прекрасную возможность уже давно соединиться и начать испускать отравляющие вещества. Нет, об этом я не подумала, а кинулась к аптечке, достала вату и марлю, и уже через минуту мы с мужем выглядели, как жертвы какой-то катастрофы. Белые подушки на лицах оставляли свободными только глаза, а голоса доносились как из бочки. Сняв бумагу, мы обнаружили большую картонную коробку, тоже с необыкновенной тщательностью перевязанную бечевкой. Похоже, до конца дней своих нам предстоит распутывать узелки.

— Черт бы побрал этих зануд Мацеяков! — раздраженно просипела я сквозь заглушку. — И охота была накручивать столько!

— На редкость неприятная пара! — донеслось до меня, как со дна колодца. — Если там окажется еще одна бечевка… Осторожно, подхвати с той стороны.

Мы осторожно приподняли крышку коробки, стараясь сделать это одновременно. От волнения меня в жар бросило.

В коробке лежала доска. Мы уставились на нее, потом друг на друга, потом опять на нее. Доска как доска, из оструганного дерева, довольно толстая. Она занимала почти всю огромную коробку, а щели по бокам были забиты скомканной туалетной бумагой. Осторожно, кончиками пальцев, мы эту бумагу повытаскивали, после чего муж взялся за доску обеими руками и медленно поднял ее вверх, придал ей вертикальное положение и, держа, как икону, перед собой, нетерпеливо пробубнил:

— Ну что там?

Я ответила не сразу, ибо от увиденного у меня перехватило дыхание. Муж истолковал мое молчание по-своему:

— Взрывчатое устройство?

Не сводя глаз с увиденного, я, наконец, отозвалась:

— Нет, кажется, это живописное полотно. Вряд ли взорвется, единственная опасность — может присниться.

Заинтригованный информацией, муж высунул голову из-за доски, тщетно пытаясь увидеть ее лицевую сторону. Поняв, что не получится, он осторожно опер доску ребром о стол, перевернул и положил лицевой стороной, кверху. И застыл, узрев эту лицевую сторону. Было от чего застыть. То, что мы увидели, можно было счесть картиной в массивной раме, которой, по всей видимости, и объяснялась неимоверная тяжесть свертка. Картина представляла рыцаря на коне на фоне грозового неба, перечеркнутого зигзагом молнии, тютелька в тютельку таким, который с грозной надписью «Не влезай, убьет!» помещается на трансформаторных будках. Голова рыцаря была как пивной котел, впечатление от тупого выражения лица усиливали маленькие косящие глазки. Конь поражал рахитичными ножками и мордой, почему-то смахивающей на рыбную. Рядом простирала к небесам руки дева в белой хламиде, в облике которой наиболее примечательной была ее брюшная часть. Вообще с точки зрения анатомии и зоологии данное произведение искусства, безусловно, представляло собой уникальное явление. Впечатление усиливала рама, по своей мощности не уступающая иным оборонительным сооружениям. Сравнение тем более правомочное, что сделана она была из камня. А точнее, из кусков мрамора и кое-где булыжника. Ничего подобного я в жизни не видела! Муж, наверное, тоже, потому что просипел в полнейшем ужасе:

— Что… что это означает?

— Может, шаманы такое любят, — неуверенно предположила я. — Да не пялься так, еще на здоровье отразится!

С каким-то сдавленным не то стоном, не то воплем муж поспешил положить жуткую картину лицом вниз и с беспокойством спросил:

— А больше там ничего нет?

— Боюсь, есть.

В коробке лежали какие-то предметы, завернутые в мягкую бумагу и ею же обложенные со всех сторон. Мы осторожно их достали. Вроде не такие уж большие, а какие тяжелые! Развернули, и взору предстали невероятно уродливые подсвечники, грубые, бесформенные. Их было четыре штуки, два железных, два керамических, и все они были унизаны множеством тех безвкусных, дешевых украшений, которые обычно продаются во время костельных праздников и на ярмарках, — какими-то фигурками, цветочками, ленточками, сердечками и черт знает чем еще. Пожалуй, по стилю они вполне соответствовали рыцарю с головной водянкой. Под подсвечниками виднелся еще один слой мягкой бумаги.

— Не бойся, — успокоил меня муж. — Хуже ничего уже быть не может. — И он снял слой бумаги. По сравнению с тем, что предстало нашим взорам, и рыцарь, и подсвечники были просто семечками. Если уж приснится, то вот это!

Вторая картина была точно в такой же раме, как и первая, — куски мрамора вперемежку с кусками булыжника. А вот содержание картины… Содержание не сразу до нас дошло. Женская фигура в черном заламывала руки над открытой могилой, в которой отчетливо просматривался гроб, противоестественно зависший в воздухе. Обе картины явно принадлежали кисти одного художника — и тот же колорит, и та же манера начинать с головы. На остальное уже не хватало ни сил, ни места. Женская фигура впечатляла, да что там — убивала зрителя наповал: голова еще больше, чем у рыцаря, широко разинутый рот с торчащими во все стороны огромными зубами и бельма на обоих глазах.

Муж нервно сорвал с лица маску и глубоко втянул воздух в легкие.

— Теперь я все понял!

— Что именно?

— Козни Мацеяков. Получив такое, разъяренный шаман примчится и убьет всякого, кто подвернется ему под руку.

— Не думаю, слишком уж изощренный и дорогостоящий способ избавиться от нас, — возразила я, тоже снимая защитную маску. — Хватит, больше не смотрим на эти шедевры, так и заболеть недолго. Знаешь, я не удовлетворена…

— Тебе еще мало?

— Смотря чего. Эстетических впечатлений более чем достаточно, не удовлетворяет меня твое объяснение. И теперь, когда я узнала содержимое пакета для шамана, еще больше запуталась, если такое вообще возможно. С какой целью посылать кому-то эту жуткую мазню? На полуторадюймовых досках?.. И в таких рамах?.. Чем может руководствоваться человек, приобретая подобные шедевры?

— Может, в расчете на то, что они в нужный момент свалятся на нужную голову… Кстати, и подсвечники вполне годятся для этой цели. Особенно железные. Что же касается керамических, если и разлетятся от удара, не жалко. Похоже, это обычная глина.

Мы заинтересовались подсвечниками. В одну руку я взяла железный, в другую глиняный. Оба годились в качестве орудия убийства. Оба одинаково тяжелые, оба очень удобные… Что-то здесь не так. Я поделилась с мужем сомнениями:

— Послушай, они вроде бы одинаково тяжелые, а ведь, насколько я помню, удельный вес железа около семи тысяч на килограмм… То есть я хотела сказать, семь тонн на кубический метр. Глина же, даже если она утрамбована…

— Точно, утрамбована, — подтвердил муж, пощупав керамический подсвечник.

— Глина — от тысячи восьмисот до двух тысяч. Железный должен быть в три раза тяжелее!

Взяв по подсвечнику в каждую руку, муж добросовестно взвесил их и пришел к выводу:

— Одинаковые! Мы молча уставились друг на друга. В кухне Мацеяков появилась на свет еще одна загадка. От тяжести подсвечников у мужа онемели руки, и он, наконец, догадался поставить их на стол. Освободившиеся руки немедленно впились в шевелюру.

— Будь я проклят, если хоть что-нибудь понимаю! Неземная любовь отпадает, в передаче не оказалось ничего взрывчатого…

— И не воняет ничем, — добавила я, предварительно обнюхав произведения искусства.

-. Может, какие яды? Хотел бы я взглянуть на того, кому придет в голову лизнуть такое…

— Так за что же, в конце концов, эти люди заплатили нам сто тысяч злотых?

Шаманское имущество безмолвно оберегало свою тайну и не только не помогло распутать загадку супругов Мацеяков, но еще более ее запутало. При мысли о хозяевах дома и о своем гонораре я вспомнила и о налагаемых на меня условиями соглашения обязанностях. Уже как минимум полчаса назад мне следовало появиться в скверике на обязательной прогулке. Я заторопилась.

— Пока оставим это, сейчас у меня нет времени, спешу на барщину, — крикнула я, выбегая из кухни, и докончила уже на лестнице: — Постараюсь быстренько управиться, когда вернусь, займемся подробным осмотром.

Медленно тащилась я по аллейке, глядя в основном под ноги, чтобы по возможности не ступать в грязь и лужи, поэтому предмет моих воздыханий заметила лишь тогда, когда поравнялась с ним. Наверное, у меня что-то дрогнуло в лице от неожиданности, потому что, взглянув на меня, он мне слегка поклонился. И я сразу поняла, что он за человек. Существует очень редкий, почти исчезающий подвид рода людского, людей поразительно хорошо воспитанных, у которых это воспитание стало неотъемлемой частью их натуры. С любой женщиной, пусть это будет самая старая и самая толстая базарная торговка, эти люди обращаются, как с прекрасной герцогиней. Надо знать этих людей чтобы здраво воспринять вежливость и предупредительность обращения. Неопытной же особой женского пола каждый их жест воспринимается как признак глубокой заинтересованности. Поэтому вежливый поклон я восприняла спокойно, но меня порадовало открытие о принадлежности блондина к вымирающему подвиду хорошо воспитанных интеллигентных людей. Глупая, мне-то чего радоваться? Ведь у него такая красивая, хоть и малосимпатичная жена…

Как всегда при встрече с блондином, все занимавшие меня дотоле проблемы вылетели из головы, и я целиком переключилась на него. Я продолжала идти по аллейке, а супруги Мацеяки, шаман и муж остались где-то далеко-далеко. Эх, встретился бы мне такой блондин лет десять назад! А теперь… теперь я даже и не буду пытаться познакомиться с ним, все равно без толку, такой не клюнет на обычные дамские приемы обольщения, и говорить нечего. Как, должно быть, здорово не любит меня судьба, если выкинула такую штуку — произвела на свет, как по заказу, блондина моей мечты, а на мой жизненный путь подкинула его только сейчас…

Опаздывая на обязательную прогулку, я в спешке оделась слишком тепло. Напрасно под зимний костюм напялила еще теплый свитер! И вдобавок вместо легкого шелкового шарфика, который я обычно повязывала на шею, сегодня пришлось повязать теплый шерстяной, потому что тот куда-то подевался, а искать не было времени. В результате я изжарилась, а может, еще и в жар бросило при встрече с блондином, только, медленно шествуя по аллейке и вновь погрузившись в размышления, правда, уже другого характера, я машинально расстегнула жакет и развязала шарф.

Шагов за собой я не расслышала и вздрогнула от неожиданности, когда раздался голос.

— Прошу меня извинить, но, кажется, это вы потеряли?

Я обернулась. Блондин всех времен и народов протягивал мне какую-то тряпку. Продолжая свой внутренний монолог, я выпалила, прежде чем успела дать себе отчет в том, что говорю:

— Исключено. Ничего я не теряла и не собираюсь делать из себя посмешище.

Блондин слегка оторопел.

— Не понял. Еще раз прошу извинить меня, но я собственными глазами видел, как пани это уронила.

Ах, как шло к нему совершенно неописуемое выражение вежливого, неназойливого любопытства! Я наконец очнулась и распознала в тряпке Басенькин шелковый шарфик, тот самый, который не могла найти дома. Наверное, сама же засунула его в рукав костюма, в спешке не могла найти, а теперь, когда расстегнулась, он и выскользнул из рукава. Будь это мой шарфик, я, не задумываясь, отреклась бы от него, но чужую собственность не имела права разбазаривать.

— Это и в самом деле мое. — нехотя призналась я и не смогла удержаться от того, чтобы не добавить: — Но потеряла я его не нарочно!

Казалось, блондин был несколько сбит с толку. Он переводил взгляд с меня на грязный шарфик, который все еще держал в руке, и не знал, как поступить.

— Мне очень жаль, — наконец сказал он, — но я все еще ничего не понимаю. С какой стати вы стали бы нарочно терять это или что-либо другое?

Глупейшая создалась ситуация, и с каждой секундой меня все глубже засасывала трясина безнадежности. Можно было, конечно, вырвать у него из руки Басенькин шарфик и бежать куда глаза глядят, издалека крикнув «спасибо». Можно было попытаться культурно разъяснить смысл моих слов. Не знаю, что хуже. И то, и другое одинаково плохо, но я умудрилась глупейшее положение довести до уже совсем абсурдного, ибо выбрала третий, самый глупый выход. Вернее, даже не выбрала. Все еще находясь под воздействием своего внутреннего монолога, я ляпнула:

— Какое счастье, что вы не встретились мне десять лет назад! Тогда бы я уж точно побежала топиться!

Ответ был достоин истинного джентльмена:

— Не смею подвергать сомнению слова пани, но не сочтите за труд объяснить — почему?

— Потому что десять лет назад я была молодая, глупая, исполненная самых трепетных чувств. Как нежный росток или едва распустившаяся почка, которые моментально скукоживаются от одного сурового дыхания заморозка.

— Не смею настаивать, но, боюсь, вы все еще говорите загадками.

— Да нет, все очень просто: вы с потерянным шарфиком появились как раз в тот момент, когда мыслимой были заняты абстрактными рассуждениями, в частности о том, с какой целью и как следует терять разные вещи. Ну я и запуталась…

— Допустим, но при чем тут замороженный нежный росток?

Нет, так мне никогда не вырваться из трясины, в которую я угодила по собственной глупости. Блондин задавал конкретные вопросы, требующие конкретных же и ясных ответов, а я своими ответами лишь усугубляла путаницу. Пришлось сдаться.

— Ладно, дайте сюда эту тряпку, — и я вынула из его руки Басенькии шарфик, — а то потом еще сошлетесь на материальные факторы… Для того, чтобы по возможности понятно и дипломатично все объяснить, мне потребуется не менее часа, у вас же, уверена, каждая минута на счету.

— А если не очень дипломатично?

Не знаю, как это получилось, но прогулку мы продолжили уже вместе.

— Не понимаю, с чего это вдруг вам захотелось разобраться в том вздоре, который я тут несла. Не все ли вам равно? — перешла я в наступление.

— Не все равно. Когда я слышу такой захватывающий вздор… О, простите, я не хотел вас обидеть, но ведь это ваши слова. Так вот, когда я такое слышу, мне обязательно хочется разобраться, понять причину сказанного, цель… Привык понимать все, относящееся ко мне.

— Обременительное хобби. Значит, я ошиблась и у вас масса лишнего времени?

— Нет, напротив, вы правы, времени у меня очень мало.

— В таком случае, зачем вы теряете свое ценное время, околачиваясь в этом паршивом скверике?

— Пытаюсь вытянуть из вас тайну странной реакции на возврат даме потерянной ею вещи.

Слишком уж упорно придерживался он темы, это начинало раздражать, и, боюсь, в ответе мне не удалось скрыть раздражения:

— Это была реакция не на утерянную вещь, а на вас! Неужели вы думаете, что я думаю, что вы не знаете, как дамы реагируют на вашу внешность? Вот так всегда! Как и следовало ожидать, я утратила последние остатки внутреннего контроля и выболтала то, чего ни в коем случае не следовало говорить! Да еще тоном величайшей претензии — уж не знаю, к судьбе или к нему.

Джентльмен не противоречит даме.

— Хорошо, — согласился он. — Допустим, вы в чем-то правы, хотя и сильно преувеличиваете мои скромные достоинства. Но тогда объясните, ради Бога, чем вам мешает моя внешность?

— Да познакомиться с вами мешает, ну что здесь непонятного? Не могу же я первая заговорить с мужчиной, которого уже тошнит от бабских приставаний! А для меня вы представляете интерес совсем в другом смысле.

От этого другого смысла я уже совсем одурела и поняла, что из трясины своих умствований мне в жизни не выбраться. Как объяснить незнакомому человеку и свою извечную мечту о блондине, свою страсть, свою неистребимую склонность к захватывающим приключениям и жутким тайнам, которые потом находят отражение в моих книгах, мою невероятную способность постоянно влипать в глупейшие истории, что я — Басенька, что я — не Басенька… И тысячу других вещей. К тому же он с каждой минутой нравился мне все больше, а я ему — это чувствовалось — все меньше.

— Из сказанного вами следует, что вы любите тайны и приключения, — резюмировал блондин тоном легкого укора и даже осуждения. Тон меня удивил, но еще больше удивило то, что из сказанного мною вообще может что-то следовать.

— Люблю, — призналась я. — А вы нет?

— Нет, ничего хорошего в них не нахожу, уж слишком они утомительны.

— Возможно, но утомляться я тоже люблю. Зато как интересно! Лично я очень довольна, что моя жизнь заполнена потрясающе интересными нелепостями, невыносимыми для нормальных людей. И когда наступает застой, период относительного спокойствия, он кажется мне ненормальным и даже подозрительным.

— И вы не устали от такой жизни? Неужели вам еще мало?

— Конечно! Меня утомляют не развлечения, а, наоборот, спокойное однообразие. Портится настроение, теряется интерес к жизни. Сразу как-то глупею…

— Сомневаюсь, не похоже на вас. Ведь и энергии, и интереса к жизни у вас хоть отбавляй.

— Вот еще! Откуда вы знаете, что на меня похоже, а что не похоже, если видите меня первый раз в жизни, да еще в темноте?

— А вам откуда известна моя внешность? Да к тому же достаточно перекинуться с вами двумя словами, и черты вашего характера прояснятся даже в беспросветной тьме. Мне не приходилось встречать человека столь кипучей жизненной энергии.

— Вы это говорите так, будто осуждаете. Мне же, напротив, активность характера всегда казалось достоинством.

— Мне тоже. А скептицизм, который вы уловили в моем тоне, объясняется лишь тем, что иногда энергия и активность направляются людьми не туда, куда следует, и это приводит к весьма плачевным результатам.

Бушевавший во мне хаос вдруг пронзил резкий сигнал тревоги. Что он такое говорит? На что это он намекает? Неужели знает об афере Мацеяков?!

В глубине души зародилась уверенность в том, что ему все известно. Он знает, я не Басенька, и деликатно дает мне это понять. Каким-то боком он причастен к этому делу, понятно каким, совершенно непонятно каким, неясно, что он тут делает, хотя совершенно понятно, что именно…

Я совсем запуталась в своих рассуждениях о том, что понятно и что непонятно. Кто он, в конце концов, такой и чем занимается? И, как водится, не удержалась, чтобы спросить:

— А кто вы, собственно, такой? Случайно, не журналист?

— Да, — спокойно ответил он. — Я журналист.

Какое-то проклятие тяготело надо мной в тот вечер, я все время говорила вещи, которых не следовало говорить, и просто не в состоянии была удержаться от того, чтобы не брякнуть глупости. И теперь брякнула:

— А еще кто? Блондин, подумав, ответил:

— Кто еще? Ну, например, рыбак.

— Кто?!

— Рыбак.

В глубинах моего совершенно замороченного сознания мелькнула мысль, что всякий нормальный человек непременно бы удивился и спросил, с какой стати ему быть кем-то еще. Этот же отвечал так, будто находил мой идиотский вопрос вполне естественным.

— Какой рыбак? — поинтересовалась я. — Из тех, что стоят на берегу Вислы, запустив в нее палку?

— Нет, это удильщики. А я обыкновенный рыбак, из тех, что выходят в море на лов рыбы.

— Как-то очень далеки одна от другой ваши профессии. А может, вы еще кто-нибудь?

— Может. У меня весьма широкий круг интересов. Например, меня очень интересуют последствия необдуманных действий, к которым побуждает человека излишек неупорядоченной энергии.

— И вы стараетесь им противостоять?

— Как могу, стараюсь…

— В таком случае у вас очень много работы.

— Не могу пожаловаться на ее недостаток.

— И значит, вы тоже, не желая того, оказываетесь втянуты во всевозможные глупые истории? — осторожно заметила я. — Наверняка таинственные и захватывающие? И надоели они вам до чертиков, вот почему вы мечтаете о тишине и спокойствий?

— Удивительно точно сформулировано! Может, немного вы и упростили, но суть выражена верно.

— В таком случае вы полная противоположность мне. Я лично мечтаю о таинственных и захватывающих приключениях и не выношу тишину и спокойствие.

— И поэтому хватаетесь за все, что только подвернется вам под руку?

Я так и вросла в землю. В этом месте аллейка кончалась. Мы остановились как раз под фонарем и глядели друг на друга. На его спокойном лице ничего нельзя было прочесть, во взгляде выражался вежливый интерес, и только. Я же, вместо того, чтобы разгадать, что значат его слова, чтобы как следует осмыслить услышанное, думала лишь об одном — он смотрит не на меня, а на лицо Басеньки. И видит идиотскую челку, дурацкую родинку, агрессивные брови и капризный рот обиженной примадонны… Черт с ним, с лицом, сейчас главное — ответить поумнее, а у меня, как назло, ни одной умной мысли. Редко попадался мне такой сильный противник. А может, он вовсе и не противник? Так распорядилась судьба, вот ему сейчас открою всю правду! Стой, не делай глупостей!

И обиженная примадонна обиженным тоном поинтересовалась:

— А откуда вы знаете, проше пана, за что я хватаюсь?

— Да ниоткуда, просто делаю вывод из того, что вы мне сказали.

В его глазах мелькнула лукавая искорка, и вдруг совершенно непонятным образом все вокруг преобразилось. Исчезла куда-то гнетущая меня тяжесть, хотя я ясно осознавала, что весь вечер только и делаю, что покорно подчиняюсь развитию событий, не зависящих от меня ни в малейшей степени. Обычно я подчиняю себе события, а тут все происходит независимо от моей воли. Главное же — я совершенно вышла из роли Басеньки, оставив от нее только лицо… Мы продолжали ходить по аллейкам, и я совершенно не отдавала себе отчет в том, сколько времени прошло, лишь ноги робко напоминали о пройденных километрах. Не было недостатка в темах для разговора, напротив, эти темы множились, как кролики весной, мы перескакивали с одной на другую, все было чрезвычайно ново и интересно. Мне казалось, что я знаю этого человека уже много лет, я забыла о необходимости соблюдать осторожность. Остатка здравого смысла мне хватило лишь на то, что я запретила провожать себя, разрешив довести только до края сквера.

На прощание я инстинктивным жестом протянула руку, и, разумеется, джентльмен не замедлил мне представиться.

— Раевский, — вежливо сказал он и выжидающе взглянул на меня.

— Х-х-х-х, — захрипела я, в панике пытаясь сообразить, на что можно переделать первую букву моей фамилии — кашель, хрип, все, что угодно, только не Хмелевская! Никакая сила не могла заставить меня произнести и фамилию Мацеякова, она просто застряла в горле. Ну ее к черту, верну им паршивые пятьдесят тысяч… И я ограничилась нечленораздельным бормотанием.

Муж весь извелся от нетерпения, поджидая меня.

— Наконец-то, я уж думал, ты под машину попала, — раздраженно приветствовал он меня. — Не иначе, в Марше мира участвовала? Я тут жду и жду, а ты себе там прохлаждаешься, а тут такое, такое… Теперь мне все известно!

Я позволила себе размечтаться, разнежиться, расслабиться психически. Очень нелегко было вот так, сразу, перестроиться на восприятие суровой действительности. Дом Мацеяков, муж и шаман совершенно вылетели у меня из головы, и в первый момент я просто не понимала, о чем говорит этот человек.

— О чем ты?

— Пошли! — муж схватил меня за рукав и, не дав раздеться, поволок в кухню. — Я химик! Я все понял! Я раскрыл их штучки!

«При чем здесь химик?» — успела подумать я, но тут увидела результаты его деятельности и поняла. Шаманское имущество лежало на кухонном столе и представляло собой жалкое зрелище. Из каменной рамы в нескольких местах были повыковырены камни, из рыцаря торчали, щепки, а лишенные ярмарочных украшений подсвечники казались какими-то обкусанными.

— Гляди! — муж с такой силой ткнул меня в спину, что я чуть не свалилась на шедевр изобразительного искусства. — Гляди! — возбужденно заговорил он, размахивая руками. — Ты пошла гулять, мне нечем было заняться, ну я и принялся изучать вот это! И знаешь, что я тебе скажу? Железные подсвечники вовсе не железные, а глиняные совсем не глиняные! Если это железо и глина, то я — китайская роза!

— Так что же это?

— Это… это… — от волнения муж забыл слово и тщетно старался его вспомнить. — Мрамор не мрамор, а вот когда делают стены под мрамор и такие завитушки на потолке…

— Лепнина? Алебастр?

— Вот-вот! Сколько они весят? Столько же, как мрамор?

— Ты спятил? Мрамор — это камень, а лепнину делают из гипса. Разница в весе тонны две, не меньше.

— А я что говорю! И мрамор подделали, и подсвечники надувные!

Господи, что он говорит? Просто не в себе человек. Вырвавшись от него, я отошла на безопасное расстояние и посоветовала:

— Постарайся успокоиться и расскажи все по порядку. Может, дать тебе воды? Или давай, сделаю холодный компресс на головку. При чем здесь лепнина и как подсвечники могут быть надувные?

— Да ты сама погляди, ослепла, что ли, на своей дурацкой прогулке?

И он опять силой заставил меня нагнуться над раскуроченным произведением обезумевшего гения. Теперь, похоже, обезумел муж и в припадке бешенства пообгрызал подсвечники, а сейчас стоял, как палач над жертвой, и силой тыкал меня носом в упомянутое произведение, громко сопя от волнения. Приглядевшись, я увидела отпиленный кусок железного подсвечника, разломанные куски мраморной рамы.

Взяв в руку отпиленный кусок подсвечника, я с изумлением обнаружила, что он действительно полый, а внутри что-то поблескивает.

— Там внутри что-то есть? — спросила я, не веря своим глазам.

Муж так энергично кивнул головой, что она у него чуть не оторвалась.

— Золото! — сказал он замогильным голосом. — Золото, лопнуть мне на этом месте! Во всех.

Невероятно! Теперь уже я добровольно принялась за осмотр искореженных сокровищ шамана. Внимательно изучила куски рамы, остальные подсвечники, заглянула внутрь рыцаря. Толстая деревянная доска, на которой он был нарисован, тоже оказалась полой и не целиком деревянной. Осторожно ухватившись за щепку, я немного увеличила дыру в брюхе рыцаря. Муж посветил фонариком — на фоне потемневшего от времени дерева блеснули драгоценные камни и благородный металл.

— Похоже на икону, — нерешительно предположила я, не до конца осознав значение открытия. — Старинную, в золоте и драгоценных камнях.

— Икона, как пить дать! — тяжело дыша, подтвердил муж. — Такой антиквариат, такие ценности — и в такой гнусной упаковке! Ты что-нибудь понимаешь?

Щипать себя, чтобы убедиться, что не сплю, мне не пришлось, это сделал рыцарь, точнее, щепка, о которую я укололась. Еще раз внимательно осмотрев достояние шамана, я наконец оторвалась от него, расстегнула жакет и уселась на стул. С этого и надо было начинать!

— Зажги газ, — попросила я мужа. — Дело серьезное, нужно как следует обдумать. А для начала напьемся чаю.

— Жулики они, уж это точно, — отозвался муж, послушно доливая водой чайник. — Не знаю, кто такой шаман, но ежу ясно — дело не чисто, а расплачиваться придется нам с тобой. Подбросили нам эту пакость, знают, что мы ее никуда не денем, так и будет лежать. А тут того и гляди нагрянет милиция…

— Глупости, вот уж что нам не грозит! Каждый гражданин имеет право держать свои сокровища в том виде, как ему нравится…

— …и даже упаковать в рыцаря?

— Да хоть в… Тьфу, чуть не выразилась! Да во что угодно. А напускать на нас милицию им нет никакого смысла, ведь она сразу установит, что мы — это не они. Нет, милицию на нас не напустят. Разве что… погоди…

— Разве что?..

— Постой, не мешай. Мелькнула какая-то умная мысль…

Муж замер у плиты, а мое воображение заработало полным ходом:

— …разве что их убили и хотят, чтобы подозревали нас с тобой. Возможно, где-то обнаружат их трупы, явятся сюда, а тут мы с награбленным имуществом, подделываемся под законных владельцев, ну и привет, поймали преступников! А когда мы, арестованные по подозрению в убийстве, начнем давать показания… Ни один нормальный следователь нам не поверит. А поверит — тоже ничего хорошего, тогда осудят за то, что живем под чужими именами. Получается, и так, и так мы преступники, никакого выхода не вижу!

Муж у плиты запустил обе руки в волосы и принялся отчаянно их теребить. Его лицо выражало тупой ужас. Охрипшим голосом бедняга прошептал:

— Ты это серьезно?

Я с трудом попридержала мое распоясавшееся воображение, которое уже принялось мне подсовывать Басенькин труп, извлеченный из какого-то болотца в какой-то незнакомой местности. Стоп! Это что же получается? Супруги Мацеяки выложили сто кусков за то, чтобы их убили?! Ничего себе логика! С трудом оторвавшись от созерцания Басенькиного трупа, я заставила себя встать со стула, сняла жакет и повесила его на спинку, а сама принялась расхаживать по кухне, рассуждая вслух:

— Ну ладно, убийство отпадает, что же тогда? Нас с тобой хотят втянуть в какое-то темное дело… Хотя, может быть, не нас, а этого шамана, нас же используют… используют нас… Для чего нас используют? Ясно, для того, чтобы втянуть шамана! Хотя… опять получается ерунда. Как мы можем втянуть человека, о котором и представления не имеем?

Муж очнулся, опустил руки и прикрутил газ под закипавшим чайником.

— Ну с убийствами ты явно загнула, но все равно, дело нечисто. Согласен, золото, драгоценности могут быть и законными, вот только зачем их так по-дурацки прятать? Это же сколько труда положено! Второй момент — наше сходство напоказ. Слушай, а на этих прогулках за тобой никто не следит?

Следит! Еще как следит! Все во мне перевернулось, ноги подкосились. Хотя… можно ли, честно говоря, назвать это слежкой? И снова неимоверный хаос наполнил мою бедную голову. Реалии суровой действительности смешались с мечтами об идеальном мужчине, конкретные факты с догадками и вымыслами. Нет, не стоит мужу говорить о блондине, мы и так запутались, зачем еще более усложнять себе жизнь?

А муж, не дожидаясь ответа, мрачно тянул свое:

— С одной стороны — дурацкий маскарад, с другой — нашпигованные настоящими драгоценностями халтурные поделки. Одно я бы еще как-нибудь пережил, но и то, и другое для меня уж слишком…

— И для меня тоже, — согласилась я.

— А пятьдесят тысяч я уже вложил в квартиру. Что делать — ума не приложу.

— Заварить чай. Надеюсь, умеешь?

Пока он занимался чаем, я малость подумала и пришла к твердому выводу:

— Еще немного — и я созрею до того, чтобы пойти в милицию.

— Вот те раз! Да ты никак спятила?

— А ты предпочитаешь дождаться того, чтобы милиция сама пришла к нам? Ведь пока мы с тобой ломаем голову над загадками, пока в полнейшей темноте пытаемся понять, что да как, может такое случиться, что будет поздно! Я бы на всякий случай с ними связалась.

— А как, ты себе это конкретно представляешь? Расскажешь им сказочку о, романе века? Романтическую историю о неземной любви? Так они и развесят уши! А пять лет строгого режима за то, что живем по подложным документам? Сама же предупреждала.

— Ты кому-нибудь уже предъявлял документы Мацеяка?

Муж замер с чайником в руке. Как всегда в минуты глубокого раздумья, ему захотелось запустить обе руки в волосы, но помешал чайник, и бедняга едва не ошпарился. Это ничуть не уменьшило его радости, ибо он и без того сообразил, что до сих пор чужими документами ни разу не воспользовался.

— Вот видишь, и я тоже. Значит, нам не могут инкриминировать нарушение какой-то там статьи уголовного кодекса. А об условиях найма никто, кроме нас, не знает, совсем не обязательно изливать душу перед милицией. В доме Мацеяков мы могли поселиться просто по просьбе хозяев на время их отпуска, чтобы присмотреть за домом и стеречь мастерскую…

— А знаешь… того… вполне возможно… Неплохая мысль. Совсем неплохая. Просто гениальная мысль!

Немного сдвинув подозрительные сокровища, мы освободили часть кухонного стола и приступили к чаепитию. За чаем нам удалось кое-как упорядочить свалившиеся на нас проблемы. Не вызывало сомнения, что вокруг нас заварилось сложное, совершенно непонятное и весьма подозрительное дело. Обсуждая его на все лады, мы все более склонялись к мысли посоветоваться с милицией. Тем более, что не видели никакого другого выхода. Немного успокоившись, часа через два мы были в состоянии рассуждать уже совсем трезво. До того трезво, что я самокритично заявила:

— Никакая это не гениальная мысль, наоборот, мой очередной идиотизм. Ведь если обратимся в милицию, должны будем рассказать все начистоту, иначе введем их в заблуждение и только запутаем и без того запутанное дело. А главное, навлечем на себя подозрение. Нет, мы не можем скрывать условий найма и прочих обстоятельств. Да все это не так страшно, хуже другое…

— А что может быть хуже?

— Да проклятая показуха. — Ну то самое сходство напоказ, которое и тебя тревожит. Ведь для чего-то оно задумано… Боюсь, за нами наблюдают. Кто-то постоянно следит…

Муж нервно оглянулся на кухонное окно. А я продолжала зловещим тоном:

— …за тем, что мы делаем. Увидят, что в милицию отправились и…

— …и…

— И пристукнут, они церемониться не будут!

— А они кто?

— Откуда мне знать? Я что, святой дух? Но раз уж эти Мацеяки позаботились о том, чтобы издали нас можно было принять за них, значит, кто-то же будет принимать. Или для того, чтобы проверить, как мы справляемся с работой, или… Или какие-то враги Мацеяков будут думать, что вот они, Мацеяки, никуда не делись… И ведь на самом деле кто-то тут крутится. Не мы же сами прислали себе передачу для шамана, не мы влезли к себе в дом через окно. Вряд ли наш визит в милицию предусмотрен их планами.

— И что? Они застрелят нас у порога отделения милиции? Или накинут лассо на шею…

— Ну как ты не понимаешь? Ведь не останемся же мы в этой милиции на всю жизнь. Выйдем, вернемся сюда, а тут… тут все может случиться. Или несчастный случай, или под покровом ночной темноты…

Мужу очень не понравилось услышанное.

— С меня достаточно, хватит мне морочить голову. То говоришь одно, то прямо противоположное. Все, больше я на твои провокации не поддамся! Уж слишком буйная у тебя фантазия. Давай рассуждать здраво. Если отбросить все твои вымыслы и предположения, что остается конкретно? Слежка. С этим я согласен. Но ведь не обязательно из-за какого-то убийства, может, просто обыкновенные махинации, жульничество, мало ли, что еще.

— Вряд ли жуликам нравится иметь дело с милицией… И еще — вдруг мы напали на какое-то особое жульничество, вдруг эти драгоценности — национальное достояние, и нехорошие люди собираются нашу нацию лишить ее богатства… Или, напротив, хорошие люди специально скрывают его от нехороших, замаскировав под Бог знает что! В любом случае явиться в милицию открыто нельзя. И выложить им все как есть тоже нельзя. Ну сам подумай. Или мы имеем дело с преступниками, и тогда они нас пристукнут, или сами напридумывали невесть что, а в действительности нет никакого преступления, эти драгоценности честно заработаны четой Мацеяков, они нам хорошо заплатили и вправе за свои денежки морочить нам голову.

Муж со своей мужской логикой не мог уследить за моими мыслями:

— Ну и что ты прелагаешь? Незаметно пробраться в милицию и там заявить — послушайте, мы напали на одно подозрительное дельце, но только никому не говорите… Так, что ли? Ведь надо будет наверняка написать официальное заявление, милиция начнет расследование.

Я успокаивающе помахала у него перед носом чайной ложкой:

— Да не волнуйся, все не так. Ты уж совсем дурой меня считаешь. Не пойду я в незнакомое отделение милиции. Знаешь, к кому я обращусь? К одному знакомому полковнику, есть у меня такой. Не очень близкий знакомый, но все-таки меня знает. А главное, умный человек. В жизни он и не на такое насмотрелся, так что поймет.

— Вместе пойдем или ты одна?

— Пойду я одна. Созвонюсь, договорюсь и встречусь.

— Встретишься как Басенька или как ты?

— Сдурел? Конечно, как я! А ты должен мне помочь, ведь где-то по дороге мне надо будет переодеться и вообще из Басеньки перевоплотиться в себя. Понятно? Из дому выйдет Басенька, а на встречу приду я, собственной персоной. Надо что-то придумать. Предложение мужу понравилось. Знакомый полковник милиции его вполне устраивал, особенно после того, как я расписала в красках достоинства вышеупомянутого полковника. Мы принялись обсуждать техническую сторону намеченного мероприятия и просидели до глубокой ночи.

Знакомому полковнику я позвонила утром и договорилась о встрече на следующий день, ровно в двенадцать дня. Затем, в соответствии с намеченным ночью планом, я обеспечила себе средство передвижения. С этой целью я позвонила знакомому владельцу «трабанта». С ним можно было договориться, он давно меня знал и привык ничему не удивляться.

— Послушай, Ежи, — сказала я без предисловий, — ты сможешь завтра ровно без четверти двенадцать ждать меня на Хмельной у входа в кинотеатр «Атлантик»? Надо съездить на Мокотув. Только отвезешь, и все, как можно скорее.

— Завтра?

— Завтра. Без пятнадцати двенадцать. В полдень, значит.

— Я и моя машина к услугам пани. Наверняка есть на свете машины, которые доставили бы тебя на место скорее, например мащины пожарной команды, но я горжусь тем, что ты предпочла мой скромный «трабант». Без пятнадцати двенадцать на Хмельной мы будем ждать тебя у кинотеатра.

Вот и все. Больше пока от меня ничего не требовалось. Колесо загадочных событий вдруг перестало вертеться и приостановилось, как бы давая нам передышку.

Вопреки мрачным пророчествам мужа до утра ничего не произошло. Не было необходимости искать мой хладный труп, ибо я вернулась с прогулки целая и невредимая, шаманские сокровища лежали в целости и сохранности в кухне под столом, никакого следа непрошеных гостей не обнаружилось. Тишина и спокойствие.

Три слесаря-водопроводчика пришли к нам около двенадцати часов дня. Я была растрогана до слез, узнав в одном из них капитана. Он собственной персоной самоотверженно волок чугунное калено канализационной трубы. Я воспользовалась случаем прояснить остававшиеся до сих пор для меня неясными некоторые аспекты дела. Во-первых, какое отношение имеет к нему полковник. По имеющимся у меня сведениям, он должен заниматься совсем другими делами.

Капитан не стал темнить:

— Нашим делом полковник интересуется, можно сказать, в частном порядке. У него свое особое отношение к расхищению национального достояния, и он пожелал, чтобы его держали в курсе всех перипетий нашей операции. Мне кажется, он охотно бы лично возглавил ее, такой у него зуб на всех этих подонков, да времени нет.

Во-вторых, меня интересовал вопрос с передачей для шамана, но капитан сказал, что и сам не в курсе и ровно ничего не понимает. Остается ожидать развития событий.

Водопроводчики рассыпались по дому, опылили порошком для снятия отпечатков пальцев все ценности, включая и комод, велев мне потом все тщательно поубирать, открыли неоткрывающийся ящик секретера, который оказался пустым, сделали еще тысячу дел и, наконец, угомонились. Перед уходом капитан пожелал выяснить у меня с мужем кое-какие недостающие мелочи.

— Как вы договорились с Мацеяками о возвращении? — задал он вопрос, повергший меня и мужа в полное смятение. Вытаращив глаза, мы уставились друг на друга, но ни один из нас и слова не произнес. Капитан терпеливо ждал, хотя времени у него было в обрез. Не дождавшись ответа, он задал наводящие вопросы:

— Они вам позвонят? Кого-нибудь пришлют? Вы договорились где-то встретиться? Когда? Где?

— Никак не договорились, — наконец пробормотал муж. — Я как-то упустил этот вопрос из виду. А ты? — с надеждой посмотрел он на меня.

— И я упустила, — сокрушенно призналась я. — Просто не было об этом разговора. У меня создалось впечатление, что они каким-то образом сами проявятся. Хотя, если честно, впечатление вот только сейчас создалось…

Не стану описывать, с каким выражением смотрел капитан на нас обоих и даже сделал такой жест, будто хотел покрутить пальцем у виска, да из вежливости удержался. А я с ужасом подумала, что вот из-за этого очередного упущения могу всю оставшуюся жизнь прожить в шкуре Басеньки.

— Знаете что, мои дорогие, — укоризненно вымолвил капитан, — если бы у меня еще оставались какие-то сомнения относительно вашего участия в афере Мацеяков, теперь их бы не осталось. Ладно, сколько еще?

— Чего сколько?

— Сколько времени еще вы будете играть роли Мацеяков? Сколько дней?

— Дней пять… Вроде бы пять? — муж вопросительно смотрел на меня. — А потом они проявятся, не сомневайтесь…

— А если не проявятся, тогда что?

— Не знаю, что вам и ответить, пан капитан, — сокрушенно произнес муж. — Должно, совсем он мне голову заморочил — три недели, три недели, а как закруглимся — и не решили. Затмение на меня нашло, не иначе…

Я в ужасе воскликнула:

— Они что, не вернутся? Пан капитан, у вас есть основания думать, что они уже сбежали? Тогда на кой черт вся эта петрушка с нашим переодеванием? Да нет же, вернутся!

Капитан с сомнением крутил головой.

— Думаю, что пока не успели сбежать и, возможно, вскоре объявятся. Дней пять подождем. Но в такой ситуации мы с вами сейчас ни о чем договориться не можем. Как тут согласуешь наши действия? Остается одно — будете информировать меня обо всем, что произойдет, даже о каждой мелочи. Понятно? Что бы ни случилось — сразу звоните, но так, чтобы вас не было видно в окно. Понятно? Наверное, по нашим лицам он увидел, что не совсем понятно, потому что еще раз повторил категорическую просьбу обязательно звонить, причем делать это из какого-нибудь укромного угла.

— Поставьте телефон пониже, — посоветовал он, и мы поняли, что лучше всего звонить в позиции лежа на полу.

Тем временем два других водопроводчика вплотную занялись сокровищами шамана и не скрывали своего недовольства тем, что большинство отпечатков пальцев на предметах искусства мы с мужем очень хорошо стерли. Поскольку раскуроченные сокровища невозможно было реконструировать на месте, решили забрать их с собой и завтра вернуть в реставрированном виде. Это означало, что водопроводно-канализационные работы в особняке Мацеяков немного затянутся. Нас с мужем научили, что говорить хозяевам по этому поводу, причем капитан особый упор сделал на то, чтобы наши показания были согласованы. На следующий день бригада водопроводчиков, теперь уже в составе лишь двух человек, принесла в сумке с инструментами шаманские сокровища. Они были так чудесно восстановлены, что мы с мужем потеряли при виде их дар речи. Ни следа нашей разрушительной деятельности! Муж в полном восторге рассыпался в похвалах способностям специалистов соответствующих служб милиции и даже о чем-то очень интересном поговорил на языке химиков с ее славными представителями. А затем под их бдительным оком мы с мужем должны были завернуть сокровища в пакет и обвязать его бечевкой в точности так, как было раньше. С мужа немного слетела эйфория, и он заговорил на нормальном языке:

— А золото в середке вы оставили на месте? — подозрительно спросил он. — И иконы? А то пропадет, а мы отвечай…

— Не беспокойтесь, вам отвечать не придется, — успокоил его один из работников коммунальной службы. — Теперь уже мы проследим за этим.

— Нет, но в середке… — попытался настаивать муж, однако ему не дали договорить, заявив, что в середке как раз то, что положено.

Когда они ушли, я стала разъяснять этому дураку:

— Ну как ты не понимаешь — наверняка они в середку положили поддельные драгоценности. Ведь то, что там было, стоит бешеных денег, кто же будет так рисковать. Слушай, какие мы с тобой умные, не разрезали бечевку, а осторожненько развязывали, вот и пригодилось…

Итак, передача шаману приобрела прежний вид и стала дожидаться своего часа в кухне под столом. Не знаю, почему это место казалось нам самым подходящим, но мы выбрали его. Пакет лежал себе спокойно, а мы с мужем не находили места от беспокойства. Как же раньше мы оба не подумали о возвращении к прежней жизни, не обсудили все подробности этой важнейшей процедуры! А теперь вот мучайся… А вдруг эти Мацеяки продержат нас тут еще три недели? Да что там недели — три года! А уж милиция не снимет нас с поста до конца операции — это как пить дать. Муж настолько пал духом, что совсем перестал соблюдать условия конвенции. Пришлось его призвать к порядку.

— Ты что сидишь, как сосватанный? — недовольно спросила я во время нашей очередной поездки к Земянскому. — Я, что ли, буду за тебя бояться? Нервно вздрогнув, он и в самом деле испугался, так что устроить представление ему было совсем нетрудно. И только потом спохватился и постучал себя пальцем по лбу.

— Ты, видно, совсем спятила! — недовольно сказал он. — Ведь строить из себя шутов мы должны были напоказ, для милиции. А раз милиция все знает, на кой черт устраивать такие представления? Из любви к искусству?

— А ты уверен, что за нами не наблюдает, например, шаман? Или тот же Земянский. Спросит Мацеяка, с каких это пор тот излечился от автофобии. Так что лучше не рисковать, да и вообще делай, как договорились, а то запутаешься, для кого стараемся. Тяжело вздохнув, муж продемонстрировал такой приступ паники, что любо-дорого смотреть. Впрочем, ему весьма помогло в этом то обстоятельство, что, занятая разговором, я чуть было не угодила под самосвал. Правда, виноват был самосвал, но ведь в таких случаях это уже неважно…

Я же честно исполняла все обязательства. На прогулку, например, ходила изо дня в день, правда, теперь уже не только по долгу службы. Отношения с блондином все более беспокоили меня. Уж больно он умный, даже какой-то всезнающий, и к тому же вел себя странно. С самого начала давал мне понять, что он человек чрезвычайно занятой, а в то же время проводил со мной на скверике целые часы, не жалея времени, без всякой видимой причины. Ох, неспроста это!

Погода испортилась, похолодало, дул пронизывающий ветер. Я честно гуляла и в такую паршивую погоду. Сидя на лавочке в сквере вся съежившись, я так глубоко погрузилась в свои невеселые мысли, что забыла, где нахожусь. Мысли перескакивали с шамана на блондина, контрабанда предметов искусства смешивалась с антиконтрабандой, организованной с моей активной помощью, романтичные любовные похождения Басеньки — с элементами моей собственной биографии. И опять блондин… Все чаще мне в голову приходила мысль, что он прогуливается по скверику только для того, чтобы следить за мной. Вот только на кого он работает? На милицию? На пана Паляновского? Чем больше я размышляла, тем больше приходила к мысли, что, пожалуй, верно последнее…

А вот и он сам, собственной персоной. Подошел к моей скамейке, поздоровался. Автоматическим жестом я пригласила его присесть рядом. Клянусь, именно автоматическим, сознательно я не сделала ничего, чтобы укрепить связывающие нас узы.

— Вы так задумались, что заметили меня лишь тогда, когда я здоровался с вами в третий раз, — мягко произнес он, присаживаясь на скамейку. — Что-нибудь случилось? Может, я смогу быть вам полезным?

Не знаю почему, но с самого начала так уж повелось — в его присутствии я всегда говорила то, чего не следовало говорить. Так было и на этот раз.

— Как вам сказать, — ответила я. — Может, и случилось, не знаю. То есть, конечно же, знаю, но это смотря что. Пока же я совсем запуталась в проблемах, но в них я должна разобраться сама. Не буду скрывать — одну из проблем создаете вы, твердый орешек и, боюсь, мне не по зубам. Во всяком случае, никак не удается разгрызть, аж зубы болят, а загадка остается загадкой.

— Значит, по крайней мере в решении одной проблемы я мог бы вам помочь или хотя бы попробовать помочь. Правда, я не дантист, да и не понимаю, что загадочного вы нашли во мне, но охотно помогу в решении этой загадки. Вам не холодно? Холодно мне было страшно. Просидев около часа на пронизывающем до костей ветру, я промерзла насквозь, а зубы сами по себе выбивали звонкую дробь. Никаких гриппов и ангин я не боялась, зато меня очень беспокоила мысль о том, как я выгляжу, — наверняка лицо посинело, а нос красный от холода. Одно утешение, это не я, а Басенька предстала перед блондином в виде сине-зеленого трупа.

Честная по натуре, я выполняла условия конвенции, но, если Стефан Паляновский подложил мне такую свинью, могу я немного нарушить Басенькины привычки и позволить себе согреться чашечкой кофе? Принимая предложение блондина погреться в кафе, я — уже не как Басенька, а как я — может быть, поступила не совсем благоразумно, но еще в семнадцатилетнем возрасте я поклялась себе никогда не быть благоразумной и этой клятве всю жизнь оставалась верна.

Сев за столик напротив блондина, я, наконец, получила возможность рассмотреть его в хорошем освещении. Он не носил бакенбард и не предложил мне начать со спиртного. Даже если бы не было других причин, уж одного этого достаточно, чтобы почувствовать симпатию к человеку.

Но были и другие причины. Те самые, в силу которых я просто не в силах была отвести от него взгляд. Смотрела и смотрела, пока, наконец, моя одурманенная душа не очнулась от летаргического сна. Что-то очень странное и в блондине, и в нашем знакомстве…

— Если еще к тому же вас зовут Марек… — произнесла я, скорее продолжая внутренний монолог, чем обращаясь к нему.

Блондин внимательно посмотрел на меня.

— Так уж случилось, что меня действительно зовут Марек, — с расстановкой произнес он, помолчав. — Откуда вы знаете?

Я его знала пять дней. Пять дней, которые потрясли мир… Ну, может, и не мир, а только меня. Всего пять дней, трудно поверить! И к тому же его зовут Марек! Нет, такое невозможно, нереально, просто фантастично. Как же я с самого начала этого не поняла? Все это мне привиделось, такое в жизни просто не может произойти. Такого человека нет в действительности, ибо я его придумала!

На блондинов я настроилась в те давние времена, когда чуть-чуть стала проясняться дотоле беспросветная чернота моего первого в жизни романа. Настроилась, и ничего хорошего из этого не вышло. Со всеми встречающимися на моем жизненном пути блондинами я претерпела столько неприятностей, что страшно вспомнить.

А началось все в стародавние времена, когда на новогодний вечер у нас в доме один из знакомых привел с собой незнакомого нам молодого человека, блондина потрясающей красоты. И в смокинге! Увидела я его — и сердце молвило: вот он! Вот тот, о ком я с детства мечтала, и теперь моя мечта воплотилась. Не помню, как прошел вечер, не помню, о чем мы говорили. Нас познакомили, я протанцевала с ним несколько томных танго, мы распрощались, и больше я его не видела.

Знакомый, который привел блондина в наш дом, находился в тот вечер под сильным воздействием алкоголя и совершенно не помнил, откуда блондин взялся. Я неоднократно приставала к нему с расспросами, он искренне пытался вспомнить, мы сообща набросали несколько вариантов, но ни один из них не сработал. Искать его по всей Варшаве не имело смысла, тем более, что лица его я не запомнила. В памяти остался лишь светлый образ принца из волшебной сказки.

Судьба из вредности подсовывала мне на жизненном пути совсем не то — у одного волосы черные, у другого глаза темные, у третьего вообще что-то этакое в лице, у четвертого нос подкачал, у пятого зубы… Возможно, именно о таких мечтают другие женщины в бессонные ночи, но для меня это не подходило. Мне нужен был только мой блондин.

Годы шли, блондин не попадался, и, потеряв всякую надежду встретить его, я позволила разыграться своему воображению. По опыту я знала — стоит только размечтаться, стоит представить себе свою мечту со всеми подробностями — и прощай надежда на ее осуществление. В жизни непременно получится подругому, если и вовсе не наоборот. Судьба способна подбросить такую карикатуру на мечту, что страшно делается. Вот почему я ни за что не позволила бы себе создать в воображении зримый образ моей неосуществленной мечты, если бы совсем не утратила надежды на ее осуществление.

Итак, блондина я придумала очень давно и прекрасно понимала, что ничего подобного вообще не может быть на свете. А если и есть, он мне наверняка не встретится. А если и встретится, ровно ничего не произойдет — он меня просто не заметит, и привет. Ну я и напозволяла своему воображению… Времени было достаточно, годы ушли на отшлифовку милого образа. Я усовершенствовала его характер, облагородила манеры, прибавила кучу достоинств. И вот настало время, когда блондин принял окончательную форму — ни прибавить, ни убавить: рост — выше метра восьмидесяти, телосложение — пропорциональное, избави Бог, не толстый, но и не худой, глаза — голубые, черты лица — те самые, запомнившиеся. Никаких недоразвитых или сверхразвитых челюстей, никаких срезанных или выдающихся подбородков, никаких бакенбард и бород! Физическая подготовка превосходит всякое воображение, но поскольку я отдавала себе отчет в нереальности своей мечты, имела право напридумывать, что хочу. Блондин умел плавать, хорошо ходить на лыжах, прекрасно грести, стрелять, вести машину и реактивный самолет, бить морду и бросать нож, носить меня на руках и многое другое. Короче говоря, он умел делать абсолютно все! Кроме этого, он получил гуманитарное и техническое образование в таком объеме, которое не уложится в среднюю человеческую жизнь. Эрудиция его абсолютно во всех областях культуры и науки превосходила всякое воображение. Иностранные языки знал все. Обладал необыкновенным умом и большим чувством юмора. Что же касается вкуса… Со вкусом, похоже, у него не все было в порядке, ибо мои недостатки он считал достоинствами, высоко ценил несколько специфические черты моего характера и активно добивался моей благосклонности. Что же касается его гражданского состояния, это не представляло для меня никаких трудностей. Блондин был разведен. А вот его профессия… Его профессия доставила мне много хлопот. В принципе он был журналистом, но это показалось мне недостаточным. А сверх того он должен был сотрудничать — но ни в коем случае не состоять в штате! — с множеством таких интересных учреждений, как МВД, контрразведка, тайная полиция, и Бог знает каких еще. Самая же главная сложность заключалась в том, что он должен быть одновременно и молодым, и старше меня. Как все вышеописанное совместить в одном человеке, понятия не имею и никогда не имела…

Ну и последнее — в результате многолетних раздумий и сомнений я пришла к выводу, что имя моего блондина будет Марек.

Сидя за столиком кафе, я глядела на плод моего разнузданного воображения и не верила, что напротив меня сидит человек из плоти и крови. Такого просто не может быть, вот сейчас он растает в воздухе и выяснится — он мне привиделся…

— Вы, конечно, умеете плавать? — недовольно спросила я. Неизвестно, чем именно я была недовольна — им, собой или злой судьбой.

— Умею. — с улыбкой ответил он, не выказывая удивления. — И вообще, что касается воды, то я все умею. Это моя любимая стихия.

— На лыжах вы ходите?

— Уже несколько лет не ходил…

— И наверняка стреляете? Я хотела сказать — сумеете попасть в то, что наметили?

— Пожалуй, да…

— И у вас есть шоферские права?

— Есть, но я…

— И в случае чего вы и самолетом сумеете управлять?

— Не всяким. Но изо всякого сумею выпрыгнуть на парашюте.

Мое недовольство росло в устрашающем темпе, и, задавая следующий вопрос, я уже ни на что не надеялась:

— И фехтовать вы тоже, небось, умеете? То есть драться на всяких там шпагах, саблях и прочих клинках?

— Да, и когда-то у меня это очень неплохо получалось. А теперь скажите, с какой целью вы устроили мне весь этот экзамен? Или это один из способов разгрызть орешек?

Не отвечая, я несколько мгновений молча смотрела на него, потом решительно заявила:

— Значит, вас не существует. Не знаю, отдаете ли вы себе в этом отчет…

— Но почему, скажите на милость?

— Да потому, что вы лишь плод моего воображения. Я придумала вас точно таким, каким вы вот только что мне представились. Ведь не может на самом деле существовать такое, что точка в точку соответствует придуманному. За одним только исключением. Я считаю это неумной и бестактной шуткой. А может, вы искусственно созданный фантом?

— Не думаю. До сих пор считал, что появился на свет самым что ни на есть естественным способом. Интересно, чего же мне не хватает? Вы сказали — за одним исключением.

Он смотрел на меня с живым интересом, и, кажется, весь этот разговор его забавлял. У меня же не было ни малейшего желания информировать его, что от придуманного мною идеала его отличает лишь одна черта — он не добивается активно моей благосклонности.

— Единственный выход из положения я вижу в том, — заявила я, не отвечая на вопрос, — что вы должны оказаться бандитом и в один холодный хмурый вечер всадить мне нож в сердце под кустом на безлюдном сквере. Тогда все встанет на свои места, жизнь пойдет по раз заведенному порядку, а действительность не станет преподносить сюрпризов с идеальными фантомами.

— Мне очень жаль, сударыня, но я вынужден обмануть ваши ожидания. Я не преступник, не бандит, и меня совсем не привлекает мысль всадить вам нож в сердце. А без этого можно как-нибудь обойтись?

— Не знаю. Может, удастся что-нибудь придумать…

Собственно, и придумывать было нечего, и без того все ясно. Мною он занялся в силу служебной необходимости, и какая разница, кто его нанял — Стефан Паляновский или полковник. И тот, и другой были бы наверняка недовольны тем, что я вышла из образа Басеньки, который теперь давил меня, словно мельничный жернов на шее. Если бы я, дура беспросветная, не вляпалась в эту романтично-контрабандную аферу, могла бы вот сейчас свободно, в собственном облике вести совершенно личную, никого не касающуюся беседу с плодом моего воображения, стараясь раскрыть тайные глубины его экзистенции. И не боялась бы, что тем самым нанесу вред общему делу или важному государственному учреждению. Тогда вред я могла бы нанести лишь себе самой. Да и выглядела бы сама собой…

Он смотрел на меня так, будто я и в самом деле выглядела сама собой, и разговаривал со мной весело и непринужденно. Без всяких моих дальнейших расспросов он по собственной инициативе проинформировал:

— А еще я умею доить коз. И если вас интересует полный перечень моих способностей…

— А коров? — перебила я. Интересно, при чем тут коровы?

— Коров намного легче.

— Да умей вы доить даже гиппопотамов, все равно непонятно, с какой целью вы гуляете по этому паршивому скверику. Никакого рогатого скота тут нет…

— Гиппопотамы — не рогатый скот.

— Господи Боже мой! Ну пускай носороги, какая разница? Их здесь тоже нет. А мне уже давно хочется знать, что вы здесь делаете. Живете неподалеку?

— В общем, да, тут недалеко.

— И давно?

— Минутку, дайте подумать… Лет тринадцать-пятнадцать.

Мысль о том, что я сама живу недалеко отсюда уже пятнадцать лет и как-то умудрилась ни разу его не встретить, чуть не увела меня в сторону от темы беседы, и мне стоило немалого труда вернуться к нити разговора. Я решила рискнуть:

— И постоянно бываете здесь? Вот интересно, а раньше вы меня тут не встречали? Скажем, месяца два назад или, допустим, в прошлом году? Ни в коем случае не намекаю на то, что не заметить меня невозможно, но все-таки…

Он так долго молчал, что мне стало нехорошо. Не стоило так рисковать! Наконец он заговорил:

— Гулять по скверу я стал только с недавних пор. Мне хорошо думается во время ходьбы, а этот сквер как раз по дороге… А вас я видел, несколько раз…

Он опять помолчал, а мне стало совсем плохо. Вот сейчас скажет, что это была вовсе не я…

— У меня создалось странное впечатление, — произнес он с расстановкой, — что в вас будто что-то изменилось. Будто два месяца назад вы выглядели по-другому, хотя мне и трудно сказать, в чем именно заключается различие. Честно говоря, мне все время хотелось спросить вас об этом, но я боялся показаться бестактным.

Это прозвучало искренне. Искренне, логично и так понятно, что я чуть было не попалась, в последнюю долю секунды сдержав готовое сорваться с губ объяснение. А солгать я тоже не смогу, никакая сила меня не заставит. Забыв о том, что не он, а я первая подняла вопрос о том, кто есть кто, я недовольно заметила:

— Поразительная наблюдательность! Думаю, различие в том, что тогда я была немного глупее, в последнее же время живость мысли и сообразительность у меня значительно возросли. Как видно, это и на внешнем виде отражается.

— Именно так я и думал, да не осмелился сказать. А упомянутая вами повышенная живость мысли проявляется всегда и везде или же ограничивается пределами этого скверика?

— Никогда в жизни не приходилось мне вести столь неудобный разговор, — вырвалось у меня.

— Вы сами его начали.

— Ну и что же, что сама? Надо же было узнать хоть что-то о вас! А вы! А вы!.. Как угорь из рук выскользнули и давай допытываться обо мне!

Он не обиделся, а, напротив, неожиданно развеселился.

— А не кажется ли вам, сударыня, что вам вовсе не обо мне хотелось узнать, а о том, что мне известно о вас? Ну так вот — ничего не известно, и очень бы хотелось кое-что узнать.

— Вот теперь вы мне арапа заправляете… то есть неправду говорите. И как это увязать с вашим позавчерашним заявлением о том, что вы не выносите лжи…

— А вы? — только и произнес он, но этот коротенький вопрос сбил весь мой боевой пыл.

Пришлось перевести разговор на нейтральную тему, но тут стали закрывать кафе и пришлось выйти в промозглую мартовскую тьму. Сумятица в мыслях достигла своего апогея.

Телефон зазвонил под вечер. Телефонный звонок в этом доме раздавался очень редко и поэтому вызвал в наших рядах настоящую панику. Мы с мужем, как дед и баба в детской игрушке, поочередно наклонялись над аппаратом, не решаясь поднять трубку, и всполошенно гадали, кто бы это мог звонить. Естественно, первой сдалась я.

— Это ты, Басенька? — раздался ласковый конспиративный голос. — Узнаешь меня? Да, я, Стефан Паляновский.

Трубка лишь потому не вывалилась у меня из руки, что я ее судорожно сжала. Голос я узнала по первому же звуку и подумала — опять неприятности. Или пан Паляновский забыл о подмене и принимает меня за настоящую Басеньку, или прекрасно все помнит, но уже должна была произойти обратная замена, Басенька должна была возвратиться домой, но не возвратилась, меня не предупредили, мистификация окончилась, а возвращающуюся домой Басеньку где-то по дороге пристукнули, о чем ее воздыхатель не знает. Или ее перехватил капитан, о чем тоже больше никто не знает…

— Да, это я, — неуверенно ответила я.

— Как живешь, кохана? Я так о тебе беспокоюсь. Звоню я из Быдгоща, уже скоро вернусь. Ты одна? Мужа нет поблизости, ты можешь говорить?

— Могу, его нет поблизости, — ответила я, плечом оттеснив муха, который пытался приложить ухо к телефонной трубке, уж очень ему хотелось знать, кто звонит. Интересно все-таки, за кого меня принимает Стефан Паляновский?

А тот все не унимался:

— Как твои дела, мое сокровище? Почему у тебя такой грустный голосок? Какие-нибудь неприятности? Скажи мне, поделись…

Особый упор на слове «неприятности» расставил все по своим местам. Пан Паляновский не сошел с ума и не забыл о мистификации, со своей Басенькой он меня не путает, а говорит именно со мной и именно от меня хочет знать, все ли тут в порядке. Невинные же вопросы и нежный щебет предназначены для нежелательных подслушивателей. Пусть думают, что Басенька в доме.

— Да нет, никаких неприятностей. Все в порядке, — осторожно ответила я. — Он тоже ведет себя вполне прилично, никаких конфликтов.

— Ну и слава Богу! А краны все еще тебя беспокоят?

— Какие краны?

— Ну те, что протекали, ведь ты вызывала сантехников. Они все исправили?

Меня бросило в жар. Значит, за нами следят! Они увидели водопроводчиков и сразу встревожились, более того, у Стефана Паляновского возникли нехорошие подозрения, вот почему он звонит. Быстро надо что-то придумать, рассеять подозрения, причем сделать это так, чтобы он не догадался, что мы с мужем прозрели, что связались с милицией, иначе все пропало. Попытаюсь сыграть еще одну роль — той самой Иоанны Хмелевской, которая из лучших побуждений две недели назад согласилась пойти на глупую мистификацию и сейчас ни о чем не догадывается.

Вдохновение снизошло на меня как по мановению волшебной палочки, и я начала тоном обиженной примадонны:

— Откуда ты взял, что протекли краны? И вовсе это не краны. В кухне появилась лужа, и оказалось — лопнула труба под мойкой. Пришлось менять.

— И тебе, моей маленькой птичке, пришлось заниматься этой нехорошей трубой! Бедняжка, как я тебе сочувствую! Сантехники сами пришли или ты их вызывала?

Примадонна вконец разобиделась:

— Ты когда-нибудь видел сантехников, которые пришли бы по собственной инициативе? Я, сколько живу, не видела, — тут мне вовсе не пришлось притворяться, слова прозвучали вполне искренне. — Конечно же, твоей птичке пришлось самой их вызывать. Два раза! Представляешь, в кухне все течет и течет. Ужас!

Очень мешал муж. Он смотрел на меня большими глазами с безопасного расстояния и мешал войти в образ. Пришлось сделать паузу, которую заполнил нежными словечками пан Паляновский. Кажется, относительно водопроводчиков он успокоился.

— Минутку, — прервала я поток сердечных излияний, — у меня тут еще одна проблема. Ты ведь знаешь мужа, он всегда старается сделать мне какую-нибудь пакость. Вот и теперь. Принесли пакет и велели ему быстро доставить, а он до сих пор этого не сделал. Противный! Хочет свалить на меня. Ну нет, не стану я в его дела вмешиваться!

У пана Паляновского даже голос изменился, и он засыпал меня вопросами:

— Что ты говоришь, дорогая? Для кого пакет? Куда доставить?

– Какому-то шефу. Он валяется под ногами. Не знаю, что с ним делать.

Такой способ сообщения о непредвиденных событиях казался мне самым безопасным. Была вероятность получения инструкций, которые объяснят что-то еще и погубят шайку преступников, кроме того, мое молчание на эту тему показалось бы подозрительным, я имела право на претензии. Они недосмотрели, не предупредили…

Пан Паляновский отдышался:

– Ничего не делай, сокровище, ничего не делай. Не поддавайся ему. Если это срочно, если кто-то этого ждет, он сам объявится. В случае чего, отвечать ему.

Я скорчила злорадную рожу для прислушивающегося мужа, жестами показывая ему, что он получит по морде. Пан Паляновский, застигнутый врасплох посылкой для шефа, закончил разговор так быстро, что я не успела сообщить ему про вора. Кроме того, я не успела договориться о деталях окончания представления, но мне показалось, что очень скоро он объявится вновь.

– Что это было? Кто звонил? – нетерпеливо допытывался муж.

– Басенькин ухажер. Пообещал всыпать тебе за пакетик. Он намекнул мне, что ты должен был доставить его без моего участия.

– Что он, чокнулся? – забеспокоился муж. – Лучше бы ему от меня отцепиться. И вообще, когда все это кончится, я не я буду, если не дам Мацеяку по морде! Твоему любовнику тоже можно, что он еще хотел?

– Подожди, надо сообщить властям. Можешь послушать, все и узнаешь.

Капитан сильно обрадовался, два раза просил повторить разговор с почитателем, согласился с моим предположением, что кто-то явится за пакетом и приказал отдать его без препираний. Взволнованным голосом он еще раз предостерег, что преступники могут сделать с нами все, что угодно, и нам придется рассчитывать на скорое развитие событий. Я уже и сама не знала, чего было больше, заинтересовал он меня или напугал.

– Интересно, а сколько всего, – задумчиво произнес мой муж, – нам известны три штуки…

– Чего сколько?

– Преступников. Это какое-то камерное выступление или целое предприятие? Мы лично знаем троих, но еще есть шеф. Неизвестно количество участников. И еще художник, который так замечательно замаскировал драгоценности…

– По моему опыту, их должно быть довольно много. Зачем тебе это? Ловить-то их не тебе.

– Но, в случае чего, они будут за мной охотиться. Непонятно кого бояться, одного поймают, а другой заедет мне по кумполу на темной улице. Почему ты уверенна, что их должно быть много?

— Раз они сумели отыскать сокровища барона фон Дуперштангеля и организовать их пересылку за границу…

— Барон фон… Как ты сказала?

— Я сказала: фон Дуперштангель, но не все ли равно, какой фон? Тот фриц, который собирал произведения искусства в оккупированных немцами странах, награбил их множество, но не все успел вывезти. Да тебе ведь тоже это известно.

— А да, вспомнил. Ну и что?

— Вот и прикинь, получается длиннющая цепочка. Кто-то разыскал сокровища, очень сомневаюсь, что Басенька, кто-то сколотил шайку, кто-то организует поступление драгоценностей в укромное место, кто-то на этой малине облепляет их глиной, кто-то перевозит, кто-то организует переброску через границу. Да мало ли еще всяких хлопот, ведь я не специалист, всего не знаю. Но думаю, вокруг этой кормушки топчется целый табун.

Муж запустил в волосы обе пятерни — так напряженно думал. И придумал.

— А тебе не кажется, что шаманом может быть именно этот барон фон Дуперштангель? — произнес он конспиративным шепотом. — В мою концепцию он как раз укладывается.

— Тогда ему должно быть под девяносто. А почему укладывается?

— Ну во-первых, явный преступник, тут уж, никаких сомнений, и если мы станем у него на пути, вряд ли его остановят соображения нашего здоровья. А во-вторых, не мешало бы самим его поймать, чтобы оправдаться в глазах властей. Мне все кажется, что они нас все-таки немного подозревают в соучастии.

— Разбежался! Голыми руками брать явного преступника? Дело твое, но я в нем не участвую, предпочитаю именно барона оставить милиции.

— Ну не знаю… Не слишком ли многого мы требуем от милиции?

Я с интересом взглянула на него, неожиданно услышав вполне здравое рассуждение. А он продолжал рассуждать:

— Каждому хочется, чтобы все грязные дела брала на себя милиция. Чуть что, и уже вопят: «Милиция-а-а-а!» И днем и ночью. А опоздай милицейский патруль или еще какая накладка, снова поднимается крик. И в печати, и по радио только и слышишь ругань в адрес милиции. Хоть слово благодарности слышала? А вот чтобы помочь милиции, так никто не торопится.

— О какой помощи ты говоришь?

— Да обычной. Я не за то, чтобы люди писали доносы, но надо разграничить подлый донос и информацию о действительных преступлениях. Ведь, в конце концов, милиция же не Дух Святой, не может она сама догадываться о всяких там злоупотреблениях и преступлениях. Тот, кто знает и считает себя честным человеком, должен сказать, если что не так. Откуда им знать, если никто ничего не станет говорить? Ну что, разве я не прав?

Я согласилась — еще как прав. Мне самой такие мысли не раз приходили я голову. А сколько было случаев, когда мои знакомые с пренебрежением отзывались о сотрудниках милиции, всеми силами избегали давать показания относительно происшествий, свидетелями которых стали, чуть ли не плевали вслед патрулю, встретив его на улице, и не стеснялись после всего этого бежать именно к парням в серой форме за помощью, когда дело касалось их самих!

Видимо, у мужа на душе накипело, потому что он никак не мог остановиться:

— Или взять ту же вежливость! Сколько слышишь вокруг — милиция грубая, милиция невежливая! А откуда им быть вежливыми, если так называемые порядочные люди брезгуют с ними общаться и приходится беднягам вращаться среди всяких подонков? Откуда набраться хороших манер? Или вот…

Я прервала этот бесконечный гимн нашей славной милиции:

— Ничего подобного! На грубость милиции жалуются те, кто сам невоспитанный и грубый или милиция им чем насолила. По личному опыту знаю. Сколько раз приходилось мне обращаться к милиционерам с самыми идиотскими просьбами, и ни разу меня ни один к черту не послал! Это же какое ангельское терпение надо иметь, чтобы хоть выслушать и попытаться понять, чего хочет от них эта взбалмошная баба? Правда, хотела я самых правильных вещей, но ведь пока разберешься!.. Хотя, должна признаться, один раз встретился мне грубиян в отделении милиции и послал куда подальше, и как раз тогда, когда лично мне от милиции ничего не надо было, а наоборот, я хотела оказать им большую услугу. Но так уж устроена жизнь. Моя мамочка только раз в жизни порола меня и именно тогда, когда я ни в чем не была виновата. Вот так! Ошейником.

Ошейник сбил мужа с толку, он сразу забыл, о чем говорил.

— А почему именно ошейником?

— Потому что оказался под рукой.

— А какой?

— Что какой?

— Какой собаки ошейник?

— Какая тебе разница? Ну пастушьей овчарки. О Господи, оставь собаку в покое, мы же говорили о свиньях!

По лицу мужа было видно, что он пытается представить себе свинью в ошейнике. Потом он энергично тряхнул головой, отгоняя и свинью, и ошейник, и вернулся к своим дифирамбам:

— Вот и я говорю. Одно дело — донос, и совсем другое — честная помощь порядочных людей. Так ты поняла? Я против доносов, но за помощь. А ты?

Я была всецело «за», но проблема оказалась настолько серьезной, что разговоров хватило на полночи, тем более, что ничего конкретного предложить любимой милиции мы не могли. Решили ждать дальнейшего развития событий.

Стефан Паляновский вновь проявился по телефону на следующий день.

Я корила себя — полночи проболтали на отвлеченные темы, а не догадались обсудить конкретные шаги на самое ближайшее время.

— Рыбонька моя, — начал нежный любовник, — ты же знаешь, как беспокоит меня твое ценное здоровьечко. Душа изболелась из-за всех гадостей, которые устраивает тебе этот подлый человек. Вот и теперь еще этот пакет, вечно мозолит глаза, действует на нервы моему сокровищу дорогому. Так ведь?

Я нерешительно поотвердила, что да, действует, хотя и не была уверена, правильно ли поступаю.

— Так зачем же тебе так мучиться? — продолжал заботливый хахаль. — Раз этот подлец поступает тебе назло, убери ты пакет с глаз долой, чтобы не раздражал. Ну например, отнеси его в мастерскую. Да, кстати, там по-прежнему этот невыносимый запах?

О чем это он? Я молчала, не зная, что ответить, а Стефан Паляновский продолжал щебетать, явно пытаясь мне окольными путями что-то втолковать:

— Я так переживаю за тебя, моя драгоценная, не хочу, чтобы у тебя головка разболелась. От красок всегда неприятный запах, а уж если глазки щиплет, то тебе никак нельзя там работать! Заставляют мою бедненькую… А ты и мучаешься, Так ведь? 

— Не знаю, — неуверенно ответила я, не понимая, к чему он клонит. — Последнее время вроде ничего не чувствую.

— Потому что притерпелась, бедняжка, притерпелась! — настаивал этот конспиратор, чтоб ему пусто было! — А это уже никуда не годится, так и заболеть нетрудно. Обещай мне, моя любимая, как следует проветривать помещение, раз уж тебе необходимо там работать. А лучше всего оставляй приоткрытым окно, пусть за ночь как следует проветрится комната.

Вот в чем, оказывается, дело! Действительно трогательная забота, но не о здоровье драгоценной Басеньки. Пожалуйста! Могу пооткрывать настежь вообще все окна и двери в их доме, но за последствия не ручаюсь.

— Хорошо, — капризно протянула я, — но мне страшно! А вдруг кто влезет в окно? Был тут уже один ворюга…

— Что?!

— Не что, а кто, вор, взломщик, откуда я знаю, кто именно? Ночью влез в окно.

— Ты мне ничего об этом не говорила!

— Ну так сейчас говорю.

Пан Паляновский жутко разнервничался. Из этого я сделала вывод, что взломщик действовал независимо от него, так сказать, по собственной инициативе. Возлюбленный буквально засыпал меня градом торопливых, беспорядочных вопросов. Мне пришлось в подробностях восстановить все обстоятельства той страшной ночи и по нескольку раз заверить встревоженного Ромео, что моему драгоценному здоровью не нанесено ни малейшего ущерба и что в милицию я не обращалась. Я проявила ангельское терпение и с покорностью выслушала идиотские советы о том, как впредь избегать опасных для здоровья потрясений, а также кучу заверений в его неземной любви ко мне. Я понимала, в создавшейся ситуации Стефану Паляновскому будет очень трудно накормить волков и сохранить овец, но надо отдать ему должное — он с честью вышел из положения.

— А насчет окна сделаем так — пусть остается открытым весь день. Нет, нет, у открытого окна не сиди, простудишься, открывай его, лишь уходя из мастерской, и пусть до позднего вечера остается открытым, а на ночь обязательно запирай. А если твой тиран воспротивится, не слушай его, любовь моя!

Я обещала сделать так, как он посоветовал, и на этом разговор закончился. Я тут же позвонила капитану:

— Шаманский пакет планируют похитить. Время точно не установлено. Любовник велел отнести его в мастерскую и оставить открытым окно. Что делать?

— Отнести и открыть окно.

— А когда за ним придут — поднять крик?

— Ни в коем случае! Пани должна быть слепой, глухой и глупой. И ваш муж тоже. В случае чего — звоните, но так, чтобы вас не было видно. Вот сейчас прекрасно видно в окно, как вы говорите по телефону.

Перепуганная, я сократила разговор, поставила телефон на пол и проинструктировала мужа, как ему следует себя вести. События развивались в хорошем темпе, того и гляди может начаться такое! Наверняка в предвкушении грядущих сенсаций я бы пренебрегла своими ежедневными обязанностями, если бы лично не была в них заангажирована. Я все более склонялась к мысли, что плод моего воображения каким-то боком причастен к тому, что происходит вокруг меня, и через него обязательно что-нибудь со мной приключится. Ясное дело, что-то неприятное, разве может быть по-другому?

Рано утром на следующий день нас посетил капитан собственной персоной. Поскольку он прибыл под видом электромонтера (кстати, в рабочем комбинезоне он выглядел намного симпатичнее, чем в милицейском мундире), принимать его пришлось в холле у счетчика, так что мы с мужем были вынуждены примоститься на ступеньках лестницы. Сегодня настроение у капитана было несравненно лучше, чем вчера. И с нами он обращался совсем по-другому. Начал с декларации:

— Уважаемые господа! Органы милиции обращаются к вам…

Но не выдержал торжественного тона и закончил по-свойски:

— Вообще-то никакие не органы, а я лично… То есть, разумеется, с согласия органов но вот какое будет предложение, а может, просьба, не знаю, что правильнее. Дело в том… Видите ли… Как правило, наше ведомство не включает в состав участников своих тайных операций посторонних лиц, но тут совершенно исключительный случай. Сейчас все объясню, прошу слушать внимательно. Есть основания полагать, что эти самые Мацеяки обратятся к вам с просьбой еще раз подменить их.

— Этого еще не хватало! — вырвалось у мужа. Меня тоже, мягко сказать, не обрадовала подобная перспектива, но я благоразумно промолчала, поэтому неудовольствие капитана излилось только на мужа.

— Неужели вам так плохо с этой женой? — вступился он за меня.

— Да нет, я не потому, — неловко оправдывался тот. — Правда, жена из нее никакая, но сама по себе она ничего. Но я больше не могу тут, я не гожусь в преступники, и вообще, с меня достаточно! Сплошные нервы, сил больше нет! И отпуск кончился.

— У тебя же осталось еще три недели, — выдала я его с головой.

— А если они совсем совесть потеряют и запросят месяц, тогда что?

Я собралась ему как следует ответить, но капитан жестом призвал нас к порядку.

— Дайте же мне договорить! В интересах милиции, чтобы преступники чувствовали себя в безопасности, это здорово облегчит нашу задачу. Конечно, и без вас мы их переловим, но на это потребуется гораздо больше времени, да и во многом осложнит все дело. С вашей же помощью…

Муж опять застонал, но уже как бы сдаваясь, а капитан продолжал нас агитировать:

— Мы гарантируем, что ваше участие останется в тайне, официально вы нигде не будете фигурировать. Разумеется, вы вправе не согласиться, откровенно говоря, и уговаривать-то вас я не имею права, но уж очень мы заинтересованы в вашем содействии.

— Меня можете не агитировать, — меланхолически заметила я. — Обожаю принимать участие во всяких интересных авантюрах, даже если меня не приглашают. Он протестует, так объясните ему своими словами, что с юридической точки зрения мы оба выглядим достаточно подозрительными. И нам остается одно из двух: или оправдаться перед законом, или нас затаскают по судам. Ну какой судья поверит, что мы взялись за это дело исключительно по глупости? Ясно, нам инкриминируют соучастие в преступной шайке с целью извлечения нетрудовых доходов.

— Так я же написал заявление, что возвращаю свои доходы!

— Только потому и возвращаешь, что тебя застукали!

— А как же добровольная явка с повинной? Мои благие намерения?

— Можешь их себе на зиму засолить. В суде как пить дать усомнятся, была ли она такой уж добровольной.

— А отпуск… — завыл муж, в мгновение ока изобразив себе прическу а-ля огородное пугало. Капитан успокоил его:

— Во-первых, все дело займет не больше двух-трех дней, а во-вторых, пани Хмелевская сгустила краски. Неужели мы не знаем, кого в чем подозревать? Еще раз напоминаю, ваше участие целиком и полностью добровольное, вы вправе не согласиться.

— Мы согласны, — муж безнадежно махнул рукой. — Пропади оно все пропадом, еще немного попритворяюсь идиотом.

Итак, поставив интересы общества выше личных, мы с мужем присягнули на верность милиции до гробовой доски, после чего приступили к обсуждению технических деталей предстоящей операции. Капитан тактично не заинтересовался нашими гонорарами, без протеста принял адресованное ему письмо и в десятый раз призвал нас соблюдать максимальную осторожность, подчеркнув, что мы идем на опасное дело. При этом почему-то грозно смотрел именно на меня.

— И не забывайте, — сказал он на прощание, — вам нельзя друг с другом общаться, когда будете на свободе. Ведь вы друг друга не знаете!

— Само собой! — пробурчал муж, а я обиженно добавила:

— Совершенно напрасно нам об этом напоминать, дураки мы, что ли?

Капитан как-то странно взглянул на нас, с трудом удержавшись от какой-то реплики, распрощался и покинул наш дом.

Близкая свобода придала другое направление мыслям. Сбросив личину Басеньки, я наконец-то смогу зажить собственной жизнью, а в ней просматривались кое-какие обнадеживающие и весьма приятные перспективы. Если бы… Если бы не пакт с милицией. Ну да ладно, об этом я подумаю после, сейчас же предстояло в самое ближайшее время общение с паном Паляновским по телефону и, увы, обратное переодевание у него в доме, что ничего приятного не сулило, но тем не менее все требовалось хорошенько продумать.

Наступили томительные часы ожидания. Делать нам с мужем было нечего, он уволил помощника, так как истек срок договора с ним. Свой собственный узор я закончила, Басенькин тоже, а начинать за нее новый не хотелось.

— Интересно, как ты собираешься вынести такое из этого разбойничьего притона, — поинтересовалась я, помогая мужу свернуть в толстый рулон плод нашей творческой фантазии. — Ведь не станешь объяснять Мацеяку, что мы тут с тобой занимались собственными делишками.

Оказывается, муж уже все продумал:

— Как только этот подонок позвонит и договорится о встрече, я сразу звоню корешу. Дескать, сейчас к нему приедет бородатый черный придурок, глухой и немой от рождения, и доставит от меня тот самый узор, о котором мы еще раньше договорились. И я по дороге подброшу ему рулон.

— Черный придурок — это ты? — уточнила я.

— Ясно, а кто же? — ответил муж и вдруг разозлился. — И вовсе не я, а Мацеяк! То есть я под видом Мацеяка. А лично я блондин.

Что-то в последнее время везет мне на блондинов. Кстати, если сегодня состоится обратное перевоплощение, то вечером на встречу с моим блондином отправится Басенька. Бог знает, к чему это приведет! Надо что-то придумать, ни в коем случае нельзя допустить такого!

Впрочем, появление настоящей Басеньки было чревато и другого рода последствиями.

— Слушай, — сказала я мужу замогильным голосом, исполненная самых мрачных предчувствий. — Нам надо придумать пароль.

— Какой еще пароль? — вскинулся муж.

— На случай, если нас вторично попросят подежурить. Ведь может получиться так, что ангажируют лишь кого-нибудь одного, тебя или меня. И мы не разберемся, мы ли это или они.

— Не понимаю.

— Ну представь, тебя наняли вторично, приходишь ты сюда, а тут вместо меня сидит настоящая Басенька, ты, как ни в чем не бывало, обращаешься к ней, как ко мне, — и конец! Все раскрыто! Думаешь, они нас по головке погладят за это?

Муж вскочил и забегал по комнате.

— Черт возьми, тогда нам и впрямь крышка! Как пить дать прикончат! И какого черта я ввязался в это дело? Какой леший меня дернул? Жил бы себе спокойно, так нет! Укокошат, не успеешь и глазом моргнуть! Что делать?

— Так я же говорю — придумать пароль.

— Какой пароль?

— По возможности самый невинный.

— Разве такие бывают? Я читал: пароль, отзыв — всегда что-нибудь этакое. А, знаю! Я вхожу и спрашиваю: «У вас продаются куры?»

— Уже было, не пойдет. И потом это некультурно.

— Значит, я вхожу и спрашиваю: «Быть или не быть?» А ты отвечаешь…

— О Господи, я же сказала — самый что ни на есть невинный. Помолчи, дай подумать!.. Ну хотя бы так: ты входишь, видишь сомнительную особу, похожую на меня, но не заговариваешь с ней, а молча начинаешь барабанить пальцами по стеклу. Вот так. При этом мечтательно смотришь в окно, а не на меня.

Подойдя к окну, я наглядно продемонстрировала, как это делается. Муж послушно повторил. Получилось неплохо. Он одобрил идею:

— Подходяще. А ты тоже будешь барабанить при виде сомнительного меня?

— Нет, одно и то же — скучно. Сделаем по-другому. Я вхожу, вижу подозрительного типа, похожего на тебя, снимаю туфлю и вытряхиваю из нее камушек.

— А откуда ты возьмешь камушек?

Нервотрепка последних недель, похоже, сказалась-таки на его умственных способностях. Я не стала сердиться, только вздохнула:

— Камушек в натуре не потребуется, я просто сделаю вид, что его вытряхиваю.

Ну хорошо, мы придумали, как избежать одной опасности, но ведь их могло быть великое множество. Ближайшее будущее изобиловало ловушками, подводными камнями и капканами на каждом шагу, и любой из этих шагов мог для нас стать последним. Муж еще был оптимистом, ибо высказал предположение, что наши патроны обвели милицию вокруг пальца, или, как он выразился, «выставили кормой к ветру», и сбежали с награбленным имуществом через зеленую границу, а нам придется сидеть тут до конца дней своих обреченными на общение друг с другом. Я же предвидела другой финал: мы попадаемся в расставленную для нас ловушку, из которой милиция извлечет лишь наши трупы, да и то в ненаилучшем состоянии. И все равно, скорее бы уж они появились, если придется ждать еще день, нервы не выдержат.

Зловещие прогнозы прервал телефонный звонок. Слава Богу, это был Стефан Паляновский.

— Мое сокровище, вот и я, вот и я, — разливался он соловьем. — Так соскучился по тебе, что и выразить трудно! Немедленно приезжай, что бы этот изверг ни говорил! Я жду, драгоценнейшая!

Прикрыв трубку рукой, я шепотом сообщила извергу, что это мой хахаль, а в трубку ответила:

— Ладно, приеду. Через полчасика.

— На своей машине, разумеется?

— На машине.

— Оденься потеплее, еще простудишься. На улице холодно.

Поскольку было как раз тепло, я поняла — мне давали понять, что нужно соответственно одеться, то есть мой наряд должен бросаться в глаза. Может, я ошибаюсь, но, кажется, пан Паляновский ни о чем не догадывался.

А теперь за работу! Дел предстояло немало. Сначала я позвонила капитану, известив его о развитии событий. Рапорт был по-военному коротким, зато много времени занял разговор с владельцем мастерской, где уже успели отремонтировать мою машину. Трудность заключалась в том, что приехать за ней я могла лишь после семи вечера, а мастерская работала до пяти. Помогли материальные аргументы. Затем принялась одеваться. Подобрать соответствующую одежду было очень непросто, а времени оставалось в обрез. Надеюсь, одеяние мое было достаточно безвкусным и кричащим. Наскоро попрощавшись со вздрюченным до последней степени мужем, я на хорошей скорости помчалась в «вольво» на свидание с истосковавшимся любовником.

Вот его дом, вот квартира. Притормозив перед дверью, я малодушно подумала, что еще не поздно сбежать. Кто знает, что там ожидает меня? Нет, отступать я не привыкла. Собрав все силы, позвонила. За порогом никто на меня не напал, не связал, не заткнул рот. Не видать и дюжих молодчиков с револьверами в руках. Это меня немного успокоило. Стараясь не показать, что трушу, я прошла в комнату. Шляпа «ретро» моей тетки лежала на столе, а на тахте сидела Басенька в халате любовника. Казалось, так она и просидела тут все три недели. Стефан Паляновский представлял собой сущий гейзер благодарностей и заверений в признательности по гроб жизни. Среди них я не приметила и тени подозрительности.

— Вы понимаете, милостивая пани, мне пришлось позволить себе обращаться в такой интимной манере, делая вид, что я разговариваю с Басенькой. Этот мерзкий тип, ее муж, способен на все, он мог и подслушать наш разговор, а значит, расшифровать подмену. О моих же чувствах к жене он знает, нежности его не удивят, удивила бы как раз деловая манера общения. Вы не сердитесь? Разрешите сейчас принести извинения за вынужденную фамильярность и скажите, что прощаете меня!

Я заверила его, что прекрасно понимаю вынужденную конспирацию и нет необходимости извиняться. На этом протокол закончился, и мы перешли к деловой части беседы.

— Вы уверены, что все прошло хорошо? — допытывался пан Паляновский. — У него не закралось никаких подозрений? А что там за сантехники были? И еще электромонтер? Расскажите нам, пожалуйста, обо всем поподробнее.

Мне приготовили кофе, но я твердо решила не прикасаться к нему, в крайнем случае вылить себе в декольте. Небрежно размешивая сахар, я приступила к рассказу. Смысл расспросов нанимателей был ясен: им хотелось оценить ситуацию, чтобы знать, все ли в порядке. Значит, надо их успокоить. С мстительным удовлетворением выдавала я им успокаивающие подробности, черпая их из неиссякаемого кладезя моего воображения. Надеюсь, мне удалось создать достаточно убедительную картину вселенского потопа в квартире и полнейшую беспомощность водопроводчиков, которых, сами знаете, днем с огнем не найдешь, когда приспичит. Да, отыскала я их в какой-то конторе по ремонту сантехники, да разве я помню какой, обзвонила десятка два, пока нашла. Пришлось им и на следующий день приходить, кое-что доделать. А электрик всего-навсего починил пробки.

— Ваш муж полнейший кретин, — пожаловалась я Басеньке. — Даже такой малости не способен сделать!

Та легким пожатием плеч согласилась с моей оценкой, а я продолжала отчет. Вор-домушник прошел гладко, не вызвав никаких дополнительных вопросов, а вот пакет для шамана стоил мне немалых усилий. Пришлось напрячь все умственные способности, ибо расспрашивали меня с пристрастием. Особенно настойчиво любовник допытывался о реакции мужа на шамана и дотошно выспрашивал подробности разговоров с мужем на эту тему. Через полчаса таких усилий я была мокрая, как мышь под метлой, и уже не чаяла выбраться из этого разбойничьего притона. Надо переходить в наступление!

— Почему вы меня не предупредили о передаче для шамана? Естественно, я велела этому идиоту, — (оба сразу поняли, что я говорю о муже), — отвезти пакет по назначению, ведь, насколько я понимаю, раз мне про шамана не сказали, им занимается муж. Тот из вредности отказался и приставал ко мне два дня, чтобы отвезла пакет я. Я на него рявкнула…

— И правильно сделали, и правильно сделали! — поспешил похвалить меня Паляновский. — Тут наше упущение, вы уж извините, он и в самом деле не знал пана Шамана, пакетом должна была заняться Басенька, но мы не предполагали, что его доставят на той неделе, тем более, что пана Шамана не было в Варшаве. А приставал он к вам, чтобы разузнать о Басенькиных деловых связях, в которые она его, естественно, не посвящает, а он делал вид перед вами, что посвящен в ее тайны и только по своему обыкновению вставляет палки в колеса, а на самом деле ничего не знал…

Он путался в объяснениях, а мне очень интересно было узнать, как он выкрутится, как представит всю эту историю с пакетом, и я слушала внимательно, не сводя с него глаз и не облегчая его задачу. И чем дольше я смотрела, тем больше он запутывался, пока до меня не дошло, что веду себя неправильно. Как легковерная и легкомысленная особа, слепо верящая всему, что он мне наплел, я просто не имела права интересоваться так долго каким-то одним аспектом дела и пытаться выяснить его подноготную. Вообще это не должно меня занимать, на такие вещи я просто внимания не обращаю, никаких несуразностей не замечаю. И я сама сменила тему беседы к немалому облегчению хозяина, переключившись на случайного знакомого в скверике.

— Можете с ним раскланяться, если хотите, — проинструктировала я Басеньку. — Человек мне совершенно незнакомый, просто тоже гулял в том сквере, ну мы пару раз и поговорили с ним на самые нейтральные темы — о погоде, о хулиганах. Сам он с вами не заговорит, не беспокойтесь.

— А мы уже беспокоились, что вы с ним сдружились, — нервно рассмеялся Стефан Паляновский, — это могло привести к осложнениям.

Хотела я ему сказать, что если даже и сдружилась, то не как Басенька, а как я лично, но не стала. Вообще меня очень измотал разговор с ними, много нервов мне стоил, хотелось его поскорее закончить и уйти отсюда. Уйти, наконец, в своем собственном виде! Я взглянула на часы, и это не прошло незамеченным.

— Вы торопитесь? Мне бы не хотелось проявить бестактность, но, кажется, вы чем-то взволнованы? Может, еще что-нибудь случилось, о чем вы нам не сказали?

— Что-нибудь случится, если сюда заявится муж и станет скандалить! — раздраженно ответила я. — Меня удивляет, что вы так легкомысленно относитесь к этому. Впрочем, вы как хотите, дело ваше, но лично мне не терпится отсюда уйти. Давайте кончать маскарад! Считаю, что наша афера удалась, но нервов она мне стоила немало. Три недели я жила в постоянном напряжении, с меня достаточно. А если еще хотите поговорить, давайте встретимся где-нибудь в другом месте.

Стефан Паляновский понял свое упущение и заторопился, всячески демонстрируя беспокойство и чрезвычайную озабоченность. Он согнал Басеньку с тахты, велев ей заняться делом, и мы принялись переодеваться. Теперь этот процесс доставил мне величайшее удовольствие. Поддельная героиня поддельного романа натянула на себя свои оранжево-фиолетовые одеяния, а я сдирала с себя ее шкуру. Долой родинку, долой мертвый зуб, долой идиотскую челку, долой капризные губки недовольной примадонны. Под париком волосы сбились в колтун, расчесывать который не было времени, навести марафет не было чем, так как моей косметики в моей сумке не оказалось, но эти мелочи не испортили мне настроения. Душа пела — свободна, наконец свободна! Ладно, дома приведу себя в человеческий вид. Басенька удалилась, мне надо было полчаса переждать, и эти полчаса показались мне годом. Хозяин квартиры занимал меня светской беседой, но, поскольку мысли его явно витали далеко отсюда, беседа шла через пень-колоду, пока не иссякла совершенно. Несколько минут мы сидели молча, а потом Стефан Паляновский откашлялся и совсем другим, деловым тоном произнес:

— А теперь к делу. Спохватившись, он сменил тон:

— Не хотелось бы злоупотреблять вашей добротой, но может возникнуть необходимость… Вы проявили такое понимание наших трудностей… Позволю себе надеяться… Знаете, после минут безоблачного счастья так трудно вернуться к суровой действительности… Пока еще ничего определенного, но хотелось бы предварительно узнать, не окажете ли вы еще раз любезность, может, через несколько дней? Не согласитесь ли еще раз заменить Басеньку, уже на более короткий срок, на недельку, может, дней на десять? Разумеется, за особую плату.

Даже если бы капитан меня не предупредил, я бы все равно согласилась. И без всякой особой платы, лишь бы сейчас уйти поскорей отсюда. Когда он, запинаясь, стал излагать просьбу, я вся похолодела, предполагая самое плохое: меня попросят остаться в этой квартире, меня посадят в машину и отвезут в безлюдную местность, меня силой заставят выпить остывший кофе. Да мало ли что мне могли предложить?! Воображение за доли секунды предоставило большой выбор самых ужасных ситуаций.

Так что, услышав предложение, которое предвидел мудрый капитан, я с облегчением перевела дух и сразу же согласилась. События развивались по предусмотренному сценарию, и это вселяло надежду на скорое окончание принудительного дежурства. Определив сумму нового гонорара в десять тысяч злотых, пан Паляновский, возможно, приготовился поторговаться со мной, но я проявила полнейшее равнодушие к материальной стороне вопроса, согласившись на первую же предложенную сумму. С равным успехом он мог предложить мне как десять миллионов злотых, так и десять грошей. Точно так же, без возражений, приняла я все дальнейшие инструкции, которые выслушала вполуха, запомнив лишь необходимость соблюдать абсолютную тайну.

Ну, кажется, я могу уйти! Только бы выбраться отсюда целой и невредимой! Опасность подстерегала во всем: на лестнице мог притаиться бандит с ножом, в подворотне мог свалиться на голову кирпич, на улице мог увязаться следом гориллообразный верзила с рукой в кармане, да и сам хозяин квартиры мог выкинуть в последний момент какую-нибудь пакость. Все обошлось, разбойничий притон я покинула беспрепятственно. Насладиться этим обстоятельством решительно не было времени. Надо было заехать к себе домой, взять деньги и мчаться в ремонтную мастерскую за машиной, а уже без десяти семь, вернуться, привести в порядок лицо и одежду и скорей, скорей на сквер! Ведь если не успею, там Бог знает что может произойти. Вот появляется блондин, видит эту кикимору в обычных фиолетах, спешит к ней, заговаривает, та в ответ несет чепуху, он пытается разобраться, что же происходит, может, и не поймет, зато Басенька поймет все. Тут появляюсь я… Нет, это уже второй вариант. Басенька прохаживается по скверику, блондин еще не успел подойти к ней, появляюсь я, кикимора видит нашу встречу и обо всем догадывается. Во втором варианте убивают не только меня, но и его, в скверике трупы, трупы… Или третий вариант. Появляюсь я, Басенька меня не видит, но он видит нас обеих, подходит к ней, поскольку она похожа на меня больше, чем я… Тьфу, сплошная неразбериха, но оба они обо всем догадаются, и все по моей вине, за это благодарная милиция упрячет меня за решетку на продолжительное время. Или вот еще вариант… Хватит, всех не перечислишь, но результат во всех случаях один — отчаяние и скрежет зубовный. Так что надо успеть!

Удалось схватить такси. Заехала домой за деньгами, в мастерскую поспела в последний момент, расплатилась, проигнорировав совет насчет смены масла, бросилась в машину и вылетела за ворота. Молнией промчалась по улицам, с визгом затормозила у собственного дома, галопом поднялась по лестнице. Трясущимися руками кое-как вернула себе собственное лицо, блузку надела задом наперед, уронила на пол часы и сломала о колтун зубья расчески.

Когда я подъехала к скверику, было четверть восьмого. Кошмарная Басенька прогуливалась как нарочно по наиболее освещенной аллейке и уже издали бросалась в глаза, как статуя Свободы. Объехав вокруг сквера, я припарковалась в темном уголке и, закрыв машину, тоже пошла на прогулку по скверику, выбирая, наоборот, наиболее темные места. Одетая во все черное, я не очень была заметна в сумерках. Сев на подходящую лавочку — в тени дерева, вдали от фонаря, с прекрасным видом на все четыре стороны, — я принялась ждать.

Блондина еще не было, так что не все потеряно, хотя неприятности отнюдь не снимались с повестки дня. Ну ничего, судьба послала мне свободную минутку, можно обдумать план действий. Главное — перехватить блондина до того, как он увидит Басеньку. А все остальное зависит от моих дипломатических способностей. Сначала как-то подипломатичней объяснить ему изменения в моей внешности — «с женщинами такое случается», потом опять же дипломатично уговорить его сесть со мной в машину и уехать куда глаза глядят, только бы подальше от проклятого скверика, причем сделать это в самых общих выражениях, избегая конкретики.

Первую фазу операции удалось провести блестяще. Блондин подошел к скверу с той стороны, где я оставила машину. Сорвавшись со скамейки, я бросилась к нему резвой рысью. К счастью, в этот момент Басенька прохаживалась по дальней аллейке, оборотясь к нам задом. Споткнувшись о какую-то корягу, я с разбегу с такой силой налетела на блондина, что он чуть не упал.

— Немедленно уходите отсюда! — дипломатично выдохнула я свистящим шепотом и, спохватившись, что говорю не совсем то, поправилась: — То есть, мне кажется, этот скверик не очень подходящее место для прогулок. Есть скверики намного симпатичнее. Поехали туда! У меня машина.

Видимо, это прозвучало достаточно дипломатично, потому что блондин не только не протестовал, но даже не особенно удивился. Он послушно развернулся и позволил затащить себя в машину. Недаром я ценила мою мастерскую, и деньги они брали недаром. Машина рванула с места, как зверь, мотор работал почти бесшумно. Проехав половину Варшавы, я остановила машину только на Рацлавицкой, в разрекламированном районе зеленых участков, предназначенных под частные домовладения. Тут было довольно темно, оба левых колеса увязли в какой-то яме, наполненной жидкой грязью, я выехала из нее задним ходом и выключила мотор, временно не способная продолжать дипломатические ухищрения. Блондин вел себя изумительно. Что значит воспитание! Никаких неудобных расспросов, никаких требований объяснить, что происходит. С улыбкой глядя на меня, он сказал:

— Сегодня вы изумительно выглядите.

— Освещение плохое… — начала было я, а оно и в самом деле было неважное, уличный фонарь давал мало света, но он меня перебил:

— Нет, нет, дело не в освещении. Вы изменили прическу? И форма глаз другая, и губы… Так вам намного лучше!

Какой человек! Будто и не увезла я его в диком темпе с того скверика, будто мы только что встретились, поздоровались, а не мчались в машине на край города. И какой комплимент!

— Мне сегодня вообще намного лучше, во всех отношениях, — отозвалась я. — Постараюсь оставаться и впредь столь же привлекательной, особенно в слабом освещении. Вы не в претензии, что я вас увезла? Вам обязательно гулять именно в том скверике?

— Если б было обязательно, я не уехал бы оттуда. Кажется, вам разонравилось там прогуливаться?

— Да моей ноги там… — начала было я с жаром и осеклась, вспомнив уговор с паном Паляновским. Закончила я уже без энтузиазма: — … целую неделю не будет.

— А через неделю опять предстоит работа по найму?

Я посмотрела на него с подозрением:

— И откуда вы все знаете? Ведь вроде бы частное лицо… Или я ошибаюсь? Напротив, причастное?

— Конечно же, я частное лицо. Каким мне еще быть?

— Понятия не имею. Все время пытаюсь понять, но ничего в голову не приходит. Как частное лицо вы не должны знать…

— А если допустить, что я на редкость любопытное и сообразительное частное лицо? Умею сопоставлять факты и делать из них соответствующие выводы. Предпосылки же вы мне сами поставляете в таком изобилии, что любого дурака заставят призадуматься. Вот только до сих пор не сказали, как вас зовут.

— Могу поклясться, что вы и без того знаете! — воскликнула я раздраженно.

— Даже если и знаю, хотелось бы, чтобы вы мне сами назвали свое имя.

Ну и как-то само собой случилось такое, чего вообще не должно было случиться. Мое воображение было посрамлено. Действительность сделала то, чего оно не было в состоянии представить, а именно романа с блондином моей мечты. Ведь в воображении я доходила только до знакомства с ним и останавливалась. Представить, что будет дальше, не было никакой возможности. В воображении, доходя до знакомства, я так и застывала на этой фазе, уж не знаю, окаменев ли или вовсе дематериализовавшись… Иногда, правда, он предлагал мне свою дружбу, иногда мы говорили о платонической любви, иногда, чтобы наконец покончить с мучительной неизвестностью, я позволяла ему в моем воображении просто придушить меня.

В действительности же то, что произошло в разрекламированном районе фешенебельных домовладений, превзошло все ожидания. Изумленная и ошеломленная, я утратила не только всякую способность критически воспринимать действительность, но и вообще способность рассуждать.

Ясно было одно — роман с таким блондином не может не быть действительно романом всех времен и народов!

Стефан Паляновский позвонил через восемь дней и огорошил просьбой превратиться в Басеньку на следующий день. Самозабвенно погрузившись в личные переживания, за истекшую неделю я так далеко ушла от проблем четы Мацеяков, что мне стоило невероятных усилий согласиться на его просьбу. Мы договорились о технических подробностях, и на прощание я чуть было не ляпнула: «А мужа тоже заменяете?» Хорошо, вовремя прикусила язык.

Сообщив капитану по телефону о планах шайки, я не скрывала своего недовольства. Он заверил меня, что вся операция займет не больше трех дней. Вечером мне предстояло свидание с Мареком, а я не представляла, в какой форме преподнесу ему известие об изменениях в моей жизни. За время нашего романа мы ни словом не упоминали о происшествии в сквере, я же сама не начинала разговора на щекотливую тему.

— Послушай, милый, — сказала я со вздохом, когда он занял место рядом со мной в машине, — не появилось у тебя случайно желание возобновить вечерние прогулки по скверику?

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он мне вместо ответа, к тому же мешая вести машину. — Хорошеешь с каждым днем!

— Не волнуйся, завтра подурнею. Оставь, слушай, что говорю. В скверик будешь приходить или нет?

Перестав демонстрировать наличие черты, в отсутствии которой я его несправедливо подозревала, Марек откинулся на спинку сиденья и внимательно посмотрел на меня.

— Понятно, подурнеешь от прогулок… И надолго ты перевоплощаешься в таинственную личность?

— На три дня, — ответила я, поеживаясь от омерзения. — Начиная с завтрашнего. Вечером пойду на прогулку уже в ее шкуре. И что скажешь?

— Тоже пойду, только в своей собственной. И знаешь, дорогая, что я тебе скажу? Мне бы хотелось, чтобы ты больше не принимала участия в этом деле.

Вздрогнув, теперь уже по другой причине, я резко свернула вправо, съехала на обочину и остановилась.

— Нет, это становится невыносимым, — решительно заявила я. — Хватит, мой дорогой! Хоть от любви к тебе я и здорово поглупела, но всему есть предел. Поговорим серьезно. Что тебе известно об этом деле?

Он ответил не сразу. Он всегда отвечал не сразу, если собирался сказать что-то чрезвычайно важное, такое, что могло перевернуть всю жизнь.

— В принципе все, — наконец ответил Марек. — Или почти все. В любом случае достаточно для того, чтобы беспокоиться о тебе.

— Во-первых, ты не сказал, откуда тебе все известно, а во-вторых, почему беспокоиться? До сих пор со мной ничего не случилось, так что, надеюсь, и впредь не случится.

— Впредь будет все по-другому. Не знаю, отдаешь ли ты себе отчет в том, как мало людей знало о твоем перевоплощении в пани с челкой. И в интересах этих людей было держать язык за зубами. Теперь же события начнут разворачиваться в бешеном темпе, трудно предусмотреть все последствия, и твое участие в обмане может раскрыться.

— Ну так что? Не я же выдумала этот обман.

— Я имею в виду твое… твою договоренность с некоторыми лицами.

— Понятно. И тогда другие лица с наслаждением перережут мне горло?

— Что-то в этом роде.

— Но эти другие лица ничего не узнают до тех пор, пока их не переловят. А тогда им просто технически трудно будет перерезать мне горло.

— Милая, как же ты наивна! Разве можно гарантировать, что переловят всех до одного? Вижу, ты не отдаешь себе отчета в том, какие громадные суммы могут потерять эти люди. Такие не остановятся ни перед чем, а ты поразительно легкомысленна.

— Преувеличиваешь, милый. Давай рассуждать логично. Ведь не уголовники же они, высшая мера им не грозит, отсидят свое, и дело с концом. Никто не станет меня убивать, ибо это уже тянет на вышку. А если среди них есть какие-то особо важные преступники, мне о них ничего не известно, следовательно, я для них не опасна. Видишь, я все хорошенько продумала и перестала бояться.

Мои рассуждения не убедили Марека, это было видно по его лицу.

— Не знаю, как тебя переубедить. Какой-то особо важный может не знать, что ты не знаешь…

— Хватит нагонять на меня страх! А впрочем, если ты считаешь, что мне нужно бояться, что ж, могу и бояться! А пока перестань увиливать и скажи наконец, откуда тебе все известно.

— Да от тебя же! Ты сама мне обо всем рассказала. И я с самого начала понял, что ты играешь чью-то роль, а выяснить, чью именно, для меня не представляло трудности. О той женщине мне уже приходилось слышать и даже видеть ее, и мне самому было интересно, каким образом милиция выйдет на языческого священнослужителя…

— Так ты и о шамане знаешь! — поразилась я. — Тогда одно из двух — или ты состоишь в шайке, или, как частное лицо, дружишь с полковником.

— Полковники, как правило, не имеют обыкновения делиться служебными тайнами со своими друзьями.

— Ну тогда остается одно — ты тоже преступник. Из их шайки. Не ясновидящий же ты в самом деле…

— Одно мне непонятно, — прервал меня Марек. — Как ты ухитрилась обвести их вокруг пальца?

— Кого я обвела?

— Да нашу милицию. Что ты такого сделала?

— Ничего особенного. Просто работала.

— Работала? Где работала? Кем работала?

— В ихней мастерской, сидя за рабочим столом Басеньки, — буркнула я, и вдруг у меня прояснилось в голове. Так вот в чем дело! — Я намного лучше хозяйки умею рисовать узоры, работа для меня привычная. А за окном сидел рыжий дебил…

— Что сидело?!

— Рыжий оборванец с тупой рожей. С первого дня прирос к окну, сидел, жевал резинку и смотрел мне на руки. Я думала, у них так заведено, и не прогоняла его. А теперь получается…

— Говоришь, рыжий дебил?

— Теперь окажется, что это один из самых способных агентов милиции, — с досадой сказала я, видя, какое странное выражение приняло его лицо. — Вечно меня вводят в заблуждение. Это они обвели меня вокруг пальца! Я не удивлюсь, если в следующий раз их сотрудник переоденется страусом, чтобы я не догадалась. И, пожалуйста, не воображай, что ты слишком умный, раз во всем разобрался. Это только потому, что я сама тебе проболталась. А им откуда знать? Они видят — Басенька со своей родинкой и челкой изо дня в день сидит у себя за столом и тянет узор. А много ли найдется женщин, которые умеют делать это? Вот ты, например, умеешь? Или хотя бы знаешь, что шаблон делается так, чтобы в любую сторону с максимальной точностью повторял один и тот же узор?

— Представь, знаю. Им очень повезло, когда они вышли на тебя. Просто выпал счастливый случай. Знаешь, меня очень беспокоит передача шаману. Что-то у них не сработало, и это может оказаться очень опасным для тебя.

— Рада, что ты наконец-то перестал ходить вокруг да около и перешел к конкретике, — съязвила я. — Интересно, как ты узнал о ней? В перископ подглядывал?

Марек рассмеялся:

— Конкретику оставим для посвященных. Теперь, когда ты уже кое в чем разбираешься, я могу позволить себе и проговориться.

— Так и знала, что с тобой будет нелегко! Разбираться! Как будто я могу во всем этом разобраться! Что же касается пакета, то я очень надеялась — хоть ты мне объяснишь, потому как я ничегошеньки не понимаю.

— Не одна ты не понимаешь. Я начинаю кое о чем догадываться, но пока рано об этом говорить.

— А ты, случайно, не догадываешься, что теперь будет?

— Догадываюсь. Теперь милиция должна выбрать подходящий момент и захватить всех сразу. Выбрать же подходящий момент — самое трудное в этом деле. А ты… слышишь меня? Ты чтоб сидела тихо и не высовывалась! Знаю, тебе это очень трудно, но уж постарайся. Хотя бы ради меня. Обещаешь?

Метаморфоза свершилась, как и в первый раз, на квартире Стефана Паляновского, с той лишь разницей, что я пришла туда в своем собственном виде, непереодетой и в препаскудном настроении.

Гримера не было, пришлось нам с Басенькой самим позаботиться о родинках, челках и зубах. Пан Паляновский наводил тень на плетень и нес чепуху о своих горячих чувствах к избраннице сердца, а также о неделе счастья, которую они получают благодаря мне. Басенька туманно намекнула о генеральной уборке в доме, сделать которую заставила домработницу. Я не совсем поняла, следует ли это воспринимать как упрек в собственный адрес или как информацию о каких-то перестановках в доме, но не стала выяснять, удовлетворившись лишь заверением, что домработницы опять не будет.

В дом Мацеяков я вступила с опаской — а вдруг там меня ждет западня в лице настоящего мужа? В гостиной сидел уже знакомый мне субъект, только сильно похудевший. Увидев меня, он, ни слова не говоря, сорвался с кресла, кинулся к окну и принялся изо всей силы барабанить по стеклу. Того и гляди разобьет! Я поспешила снять туфлю и помахать у него перед носом.

— Успокойся, это я. Да перестань колотить по стеклу, а то самому же придется вставлять новое! Ты болел, что ли? Плохо выглядишь.

Убедившись, что пароль сработал, муж освободившейся рукой схватился за сердце.

— Езус-Мария, я инфаркт заработаю из-за этих проклятых спекулянтов! Знала бы ты, как я тут напереживался! Так это ты или не ты?

Заверив, что я, попросила успокоиться и рассказать, из-за чего это он так напереживался.

И муж начал свой эмоциональный рассказ, то бегая по комнате и ероша волосы, то хватаясь за сердце и падая в кресло.

— Когда я пришел, ты уже была здесь. То есть теперь я знаю, была не ты, а настоящая жена, но точь-в-точь ты Но это оказалась не ты, потому как, когда я принялся стучать по окну, она презрительно тоже постучала себя по лбу. Туфлей и не шевельнула, ничего не вытряхивала, посмотрела только с презрением, как на идиота какого. Хорошо, что сразу вышла, а то меня бы кондрашка хватила, когда я понял, что мне подсунули настоящую!

— А ты давно тут?

— Еще как давно, с самого утра!

— Ей ты что-нибудь говорил?

— Ничего, говорю тебе, чуть трупом на месте не пал, язык у меня отнялся. И ноги, наверное, тоже, так полдня у окна и простоял.

— И от этого ты так похудел?

К мужу постепенно возвращалось спокойствие, он уже нормально дышал и говорить стал нормально:

— Нет, не от этого, просто всю эту неделю я вкалывал, как проклятый. Мы с корешем день и ночь штамповали ткань по нашему образцу, знала бы ты, какой на нее спрос! Говорю тебе, раскупается моментально, только успевай поставлять. Вот твоя доля, пока полторы тысячи. Мацеяк нанял меня на неделю, так я уж за эту неделю отосплюсь. Ждал только твоего прихода, чтобы убедиться, что явишься именно ты, и теперь могу спокойно спать.

— Как неделя? Мне капитан сказал, только на три дня! Так что спи интенсивнее, вместо недели придется тебе выспаться всего за три дня. Видишь, как мы умно поступили, придумав пароль! А больше ничего новенького?

— Не знаю, может, и есть, да больно спать хочется, слабо соображаю. Вроде в доме чего-то не хватает, но сейчас не пойму. Сама разбирайся.

Заинтригованная этим сообщением, я с интересом огляделась. Не хватало алебастровой вазы, которая стояла на старинном столике. Столика тоже не было. Вспомнив туманные намеки на генеральную уборку, почувствовав недоброе, я помчалась наверх, в спальню Басеньки. И сразу позвонила капитану, бросив на пол у телефона подушку с тахты.

— Пан капитан, — докладывала я, удобно устроившись на подушке и вытянув усталые ноги, — довожу до вашего сведения, что из дома Мацеяков исчезли следующие вещи: небольшая картина Ватто, возможно оригинал, два серебряных подсвечника в стиле рококо и комод в том же стиле. Наверняка они собираются переправить их за границу, хотя лично я не представляю, как можно комод… Что? Нет, не только. Отсутствует также алебастровая ваза, возможно восемнадцатый век, и старинный столик. Китайский, лакированный. Не обнаружила также старинных серебряных столовых приборов, ножей и вилок. Что? Были, точно были! Не хватает и картины из спальни мужа, но какой — не знаем.

Страшное известие капитан принял спокойно, только из вежливости поинтересовался:

— А комод тоже старый?

— Старый. Лет двести пятьдесят ему было, — подтвердила я и ехидно добавила: — Да и все остальное тоже не молодо.

С той стороны телефона помолчали, а потом капитан спросил, почему-то внезапно оживившись:

— А вы бы опознали этот комод?

— Если не реставрируют, опознаю. У него есть особые приметы. А что, вы держите его у себя?

Грубиян не ответил. Опять помолчав какое-то время, он дал мне странное поручение. А именно: начиная с завтрашнего дня, отправляясь под видом Басеньки за покупками, я должна посещать все попадающиеся мне по дороге мебельные магазины, особенно антикварные, антикварные же частные лавки, столярные мастерские и тому подобные учреждения. Даже сообщил несколько адресов, велев записать. Цель — отыскать знакомый комод. Если я его где увижу, ни в коем случае не должна бросаться к нему с криками радости, наоборот, не показать, что заметила, никому никаких глупых вопросов не задавать, а вернуться домой и сразу позвонить куда надо, то есть ему, капитану. Не знаю зачем, капитан несколько раз повторил: действовать тактично, дипломатично, не нахально. Я решила не обижаться, тем более, что данное задание было мне очень приятно. Я и раньше, без всяких заданий, любила заходить в антикварные магазины и любоваться старой мебелью.

Муж, как и обещал, уже завалился спать. Оставив его храпеть на весь дом, я отправилась отбывать барщину в скверик. Правда, теперь делала это совсем с другим настроением.

Естественно, я сообщила Мареку о переменах, которые застала в доме Мацеяков. Его тоже заинтересовало это обстоятельство. И почему-то тоже наибольший интерес вызвал комод. Он принялся меня расспрашивать о нем:

— А большой был комод?

— Довольно большой. Вот такой ширины, вот такой вышины…

— А сколько он мог стоить?

— Точно, конечно, не скажу, но думаю, никак не меньше ста тысяч. Что я говорю! Больше! Намного больше!

— А насколько намного?

— Этого я не знаю. Да и вряд ли кто знает. На такие вещи постоянной цены нет. Главным образом потому, что таких вещей нет.

Нет, я не забыла, я очень хорошо помнила наставления полковника о необходимости соблюдать полнейшую тайну и никому, ни слова о нашем общем деле, но ничего не могла с собой поделать. Приходилось полковника и его слова старательно загонять в самый дальний угол сознания. И еще я оправдывала свою болтливость тем, что комментарии любимого человека помогут нашему общему делу. Надежды не оправдались. Комментарии любимого человека сводились в основном к заверению, что я в своем натуральном виде гораздо больше нравлюсь ему, чем в виде Басеньки. Признаюсь, приятно было слышать такое, но в нашу аферу это ничего нового не внесло.

Номер с видом на море я выбирала сама. Когда обнаружила, что он еще и с видом на улицу, было поздно менять на другой, все оказалось занято. Пришлось примириться с шумом машин, которые всю ночь напролет подъезжали и к нашей гостинице, и к соседнему «Гранд-отелю».

Девушку из соседнего номера я впервые увидела лишь на четвертый день нашей идиллии. Я вышла из номера в тот момент, когда она как раз запирала свою дверь. Заперла, взглянула на меня и пошла к лестнице. Разумеется, я на нее тоже взглянула и очень порадовалась, что на сей раз имею дело не с каким-нибудь бабником, а с порядочным человеком, для которого внешность — это еще не все.

Девушка была очень красива. Пожалуй, ее следовало бы назвать не девушкой, а молодой женщиной, потому что ей явно было уже за тридцать пять, хотя она выглядела от силы на двадцать пять, и ни один мужчина не дал бы ей больше. Обращали на себя внимание искусный макияж и асимметричные брови, делавшие красивое лицо еще и оригинальным. К тому же у нее были красивые волосы и красивая фигура — стройная, гибкая, какая-то пружинистая и ловкая. Что-то в девушке мне показалось знакомым, связанным с какими-то неприятными воспоминаниями, хотя готова поклясться, я видела ее впервые. Мне хватило ума не говорить о ней с Мареком. Вечером же этого дня она попалась мне навстречу второй раз. Мы с Мареком спускались на ужин, как всегда немного запаздывая, а она поднималась к себе. Столкнулись мы на лестничной площадке. Я не унизилась до того, чтобы проверить, какое впечатление она произвела на моего спутника, мне вполне достаточно было видеть, какое впечатление он произвел на нее. Быстрый взгляд на него, потом сразу на меня… Красноречивый взгляд, понятный любой женщине. Смешанные чувства овладели мной.

— Очень интересно подведены глаза у той девушки, — сказал Марек, усаживаясь за стол. — Ты заметила? Теперь такая мода?

Очень довольная, я только кивнула. Камень свалился с сердца. Ведь он замечал абсолютно все, и хорошо, что сам заговорил о красотке. Было бы хуже, если бы промолчал…

— У нее разные брови, и она правильно делает, что подчеркивает это, — разъяснила я. — Небанально и пикантно. А глаза и в самом деле искусно подведены. Пока я не заметила в ней ни одного изъяна, чтобы заострить на нем твое внимание. Разве что возраст… Она намного старше, чем кажется.

— А ты откуда знаешь? Вы знакомы?

— Нет, первый раз ее вижу и не знаю, кто она. Знаю только, что занимает номер рядом с нашим. А возраст… Женщина всегда определит возраст другой.

— Выглядит она на двадцать восемь, — заметил Марек, — но мне тоже кажется, что она старше. Года тридцать два…

— Все тридцать пять, — безжалостно парировала я. — Или даже шесть. Можешь мне поверить.

Больше мы о девушке не говорили, у нас были более интересные темы.

На следующий день, однако, мне пришлось убедиться, что она Марека приметила, о чем свидетельствовало множество вроде бы мелких, но весьма убедительных фактов. С самого начала я знала, что Марек должен нравиться женщинам, что наиболее агрессивные и самоуверенные будут всячески ему навязываться, и была готова к этому. Оказалось, не вполне. Вот, например, из-за этой язвы сразу же начала нервничать…

В этот вечер она тоже пришла на ужин с опозданием. Под конец ужина, как обычно, составилась компания для игры в бридж. За одним столиком уже начали играть, для второго подбирали партию.

— Может, вы? — обратился к нам с Мареком известный композитор, заядлый бриджист. Я собралась отказаться, но Марек не дал мне слова сказать и принялся уговаривать:

— Сыграй! Ты же бридж любишь, а не играла давно. Наверняка тебе хочется.

Тем временем друг композитора пригласил деву, она согласилась, так что от нас требовался только один человек.

— А ты? — спросила я Марека.

— А я с удовольствием поболею за тебя, вообще больше люблю наблюдать за игрой, чем играть. Сыграй!

Я не знала, на что решиться. Может, лучше не испытывать судьбу и держаться подальше от искусительницы? Вот еще, не хватало спасаться бегством. Ишь, как смотрит, думает, испугаюсь! Или все-таки лучше и в самом деле увести Марека подальше? Не будить лихо, пока спит тихо? Но есть и другая пословица: волков бояться — в лес не ходить.

— Но как же ты?

— Говорю же, с удовольствием поболею. Сыграй, ну что ты упрямишься?

Ох, что-то уж излишне рьяно он меня агитирует. Неспроста это… Я уже совсем было решила отказаться, но композитор вцепился в меня, как клещ, пришлось согласиться.

Мы сели за стол, моим партнером оказалась девушка. Джентльмены против дам… Марек принес стул и сел рядом со мной. Чего, собственно, я на нее так взъелась? Ведь пока она мне ничего плохого не сделала, а иметь претензии к человеку только из-за его внешности глупо.

— Обдерем мужчин? — добродушно предложила я ей.

— Охотно! — ответила она, мило улыбаясь одним краешком губ, тоже как-то асимметрично. Похоже, асимметрия — главная отличительная черта этого красивого лица.

Естественно, в карты я смотрела лишь краем глаза, основное внимание уделяя не игре, а партнерше. Играть она умела, в этом не было сомнения, и мы бы действительно ободрали мужчин, если бы не досадная случайность. Приготовившись сбросить мелкую карту, дева держала ее в руке, а сама о чем-то задумалась. Противник нам попался нерешительный, он долго колебался, надо ли импасировать под даму или нет, импас не имел никакого смысла, и все говорило о том, что импасировать он не станет. Я сама в таких случаях обычно держу в руке приготовленную для сброса мелкую карту. И вдруг противник решается импасировать и кладет валета. Дева, не глядя, бросает на него заготовленную карту и спохватывается уже в тот момент, когда карта коснулась стола, обратно не возьмешь!

— Ох! — изображая испуг, дева грациозным жестом прикрыла рукой лицо и набросилась на партнера: — Вы не должны были импасировать! — И мне: — Прошу извинить, мне так неловко…

— Ничего страшного! — отвечала я, смеясь со всеми остальными. — Я знала, вы положите ту карту, которую заготовили, потому что на стол не смотрели. Я сама так всегда поступаю. Не огорчайтесь, мы все равно их обыграем.

— Какие нахальные бабы нам попались! — воскликнул в притворном ужасе композитор.

Грациозный жест партнерши позволил мне, наконец, обнаружить изъян в ней — два кривых ногтя, на среднем и безымянном пальцах правой руки. Благодаря искусному маникюру этот недостаток не бросался в глаза. Боюсь, двух кривых ногтей мне не хватит для того, чтобы опорочить красотку в глазах Марека.

А с ним вдруг с этого момента стало твориться что-то непонятное. До сих пор сидел себе спокойно и болел, а тут вдруг кинулся за ней ухаживать. Сигаретку зажег, кофеек заказал, пепельницу пододвинул, отодвинув от меня!! И вообще, так расточал свою заботливую обходительность, что глаза бы мои не глядели! Гораздо больше заботился об этой кикиморе, чем обо мне. А она ведь не знала, из какой он породы, не знала о самой толстой базарной торговке и принимала знаки его внимания Бог знает за что. Я лично о торговке знала и приняла бы спокойно Марековы выходки, будь эта гадюка сирой и убогой. Тогда, глядишь, она бы вызвала в моем сердце жалость, но тут! Ничего, кроме яростного протеста, не зародилось в моем сердце, которое ужалила ядовитая змея… ревности.

Но все это были лишь цветочки. Ягодки я увидена на следующий день перед обедом. Готовясь спуститься в ресторан, я наводила марафет перед зеркалом, и закрытая дверь не помешала мне слышать, как Марек увивается вокруг красотки в коридоре. Видимо, эта паршивка только что вернулась из города, была нагружена покупками, и они посыпались из ее паршивых ручек. Выбрала момент, когда Марек вышел из номера, зараза! Разумеется, он, как джентльмен, помог собрать упавшие пакеты, занес в ее номер и, очень может быть, помог ей снять пальто. Может, и в шкаф повесил на плечики. Я не унизилась до того, чтобы выскочить из комнаты и лично проконтролировать, чем он там занимается. И даже если бы у меня под носом начался пожар, я лучше сгорела бы, но не вышла! В конце концов, жизнь немного знаю и разбираюсь, что стоит предпринимать, а чего не стоит.

Ангельским характером я никогда не отличалась и безответной жертвой быть не привыкла. Душевные муки не входили в число моих излюбленных переживаний, а скрывать чувства в тайниках сердца было не в моих привычках. Я и не скрывала, а накинулась, как фурия, на любимого человека во время первой же прогулки, как только мы присели на берегу канала.

— Послушай, мой драгоценный, я успела привыкнуть к тебе и поверила, что ты будешь любить меня до гроба. Объясни, сделай милость, что же в таком случае означают твои афронты?

Его реакция была самой что ни на есть типичной для мужчины.

— Какие афронты? — безмятежно удивился Марек. — Что ты имеешь в виду? Не понимаю тебя.

Нет, это уж слишком! После всего, что я недавно пережила, еще одно испытание вывело бы из себя даже флегматичного слона. И в самом деле, сначала я несколько недель прожила в шкуре другой женщины и в вечном страхе перед сама не знаю чем, потом меня обвинили в краже драгоценностей и милиция прямо сказала, если не отдам — плохо мое дело, потом закручивается роман века с блондином моей мечты, я несколько расслабляюсь, как вдруг появляется красотка-вампирша, блондин переключается на нее, и выясняется, что никакой он не сказочный принц, а самый обычный мужчина, способный на самые заурядные фигли-мигли. А я должна спокойно это сносить? Нет уж, ни за что на свете!

Скандалы у меня всегда получались потрясающие, признаюсь без ложной скромности. Мой драгоценный слушал сначала с изумлением, потом с искренним интересом, а потом… потом неизвестно чему обрадовался.

— Да ты никак ревнуешь? — с восторгом вскричал он.

— Дошло! Ясно, ревную! И непонятно, что тут такого смешного.

Неприятно удивленная этим бестактным приступом веселья, я не могла понять, почему мой совершенно законный протест против ухаживания за мерзкой гарпией кажется смешным. А Марек все не мог успокоиться. Реакция на сцену ревности была совсем не типичная, а тут он еще, вместо того, чтобы успокоить мое истерзанное сердце, подлил масла в огонь, со смехом прибавив:

— Ты же сама высказала надежду на то, что в Сопоте случится что-нибудь интересное. Подожди немного, может, и случится.

Бог свидетель, я вовсе не это имела в виду! Ничего интересного не нахожу в том, что он увивается вокруг этой гетеры, но слова его прозвучали так интригующе, что я тут же прекратила скандалить. Однако истерзанное сердце не успокоилось. Правда, амуры с гетерой отодвинулись на задний план, зато на передний выползло беспокойство другого рода. Какая неведомая опасность подстерегает меня здесь? Что меня ждет?

— По крайней мере не ухлестывай за ней так активно, — устало попросила я.

— Да я и не ухлестываю как-то особенно, обращаюсь с ней так же, как с любым другим.

Я взвилась опять:

— Но ты не помогаешь снять пальтишко старичку, который живет в номере напротив! И старичок не строит тебе глазки! Не заигрывает, не роняет из ручонок покупки прямо тебе под ноги, не закрывает ручонками личико в притворном испуге, не затягивает обед и ужин в ожидании, когда ты спустишься. И я ни разу не видела, чтобы ты помогал старичку раскурить его трубочку!

— Боюсь, я получил бы этой трубочкой по лбу.

— А вот если бы случилось кораблекрушение и мы оказались в воде, интересно, которую из нас ты кинулся бы спасать? Наверняка ее, и, разумеется, только из вежливости.

— Думаю, она умеет плавать, похоже на то…

— А если бы не умела?

— Ну ладно, я не буду больше ею заниматься. И если она уронит покупку, ловким ударом ноги я отфутболю ее подальше, издевательски хохоча при этом. Правильно?

— Хорошо, если это будут сырые яйца, — вслух подумала я и перестала злиться. Отфутболивание сырого яйца меня вполне удовлетворило.

Работала я как зверь. За работой просидела весь вечер, прихватив еще и полночи, проснулась чуть свет и до самого обеда вычитывала и вносила правку, за обедом думала над сложными местами, не замечая ничего вокруг, в голову пришли интересные соображения, сама не заметила, как опять оказалась за столом, внесла эти соображения в корректуру, с разгону поработала еще часа два и почувствовала — все, выдохлась. Надо сделать передышку. Что ж, я ее вполне заслужила. А те мелочи, которые остались, уже не требовали столь интенсивных творческих усилий, они не займут много времени.

Очень довольная собой, я влезла в куртку и джинсы, натянула резиновые сапожки и с чистой совестью покинула рабочее место, намереваясь забежать к Мареку в «Гранд-отель» и вытащить его на прогулку по берегу моря. Из того, что он мне говорил, следовало — в эту пору я непременно застану его в номере, где он отсыпается без задних ног.

Пройдя через вертящуюся дверь в холл «Гранд-отеля», я так и приросла к полу. Через холл проходила роковая красотка собственной персоной. Меня она не заметила. Видимо, только что отужинала в ресторане и теперь направлялась к лестнице, чтобы подняться к себе в номер. Была она без пальто, в руке держала гостиничный ключ с деревянной блямбой, так что не оставалось сомнений — она живет в гостинице.

Все во мне окаменело, сердце болезненно сжалось. Неизвестно почему, в этот момент я вдруг вспомнила, как ее зовут. Еще в нашей гостинице, сидя в холле в ожидании заказанного разговора с Варшавой, я отыскала в списке постояльцев ее имя. Мануэла… Тоже мне имечко! Хотя, надо признать, в ее внешности было что-то от южанки. Черные гладкие волосы, то распушенные, то закрученные узлом, смуглое лицо… Сейчас на свитер она небрежно повязала зеленый шейный платок, и мне вдруг стало понятно, какие ассоциации она вызывала у меня с первого же дня. Как гром с ясного неба пришло озарение. Ну конечно же, именно так должна была выглядеть красивая жена блондина, которого я впервые увидела в городском автобусе маршрута «Б»!

В голове мгновенно родилась концепция: она действительно жена Марека или была его женой, скорее всего и является ею до сих пор, он меня морочит самым бессовестным образом, оба скрывают свою связь наверняка из преступных соображений, мне же втирают очки… С какой целью втирают мне очки? Зачем я им? Да чего тут гадать, ясно — из-за брильянтов полковника. То есть, не полковника, а Мацеяков. Хотя… Изобретать такие сложные подходы, тратить столько сил из-за одной бабы? Впрочем, ради ста тысяч долларов стоит и потратить.

Тут я вспомнила, что у меня этих брильянтов все равно нет и никакие сложные подходы не помогут их из меня выдоить. А стоять столбом в дверях гостиницы и вовсе глупо. Поборов волнение, я заставила себя сдвинуться с места. Никто не запретит мне пройти туда, куда я хочу!

Я прошла к лестнице и стала подниматься следом за девой. Зловредная выдра поднялась до второго этажа и свернула в коридор налево. Меня она не увидела и не услышала, спасибо резиновым сапогам. Осторожно заглянув в коридор, я увидела, как она отпирает дверь в самом конце, рядом с женским туалетом.

Вот и еще одно неприятное открытие! Номер Марека находился этажом выше, прямо над ней. И третье открытие, уже просто страшное! Оказывается, он снял номер не на тихую сторону и с видом на море, из-за чего, собственно, и переселился в «Грандотель». Окна его номера выходили на ту же самую шумную улицу с ревущими машинами и с прекрасным видом прямо на автостоянку!

Слишком много страшных открытий для одного дня! Спокойно, надо постараться трезво их воспринять и не впадать сразу в панику. Не мог же он, в конце концов, разыграть комедию влюбленности в меня! Фальшь я сразу чувствую. Отнестись к открытиям спокойно и подождать его объяснений? Потребовать этих объяснений немедленно? Устроить скандал, по сравнению с которым тот, прежний, покажется благостным воркованием? Нет, никаких расспросов, никаких скандалов, ни в коем случае не показать, что я догадываюсь о чем-то. Сама все распутаю, разнюхаю, выясню с помощью научных методов…

— Ты чего снял комнату не на тихую сторону? — с места в карьер начала я, входя к Мареку, совершенно игнорируя только что принятое твердое постановление. — Вид на паркинг, это же надо придумать!

— А других не было, — последовал безмятежный ответ. — Все оказалось занятым, оставался лишь люкс, но не стану же я снимать его. Мы отправляемся на прогулку, как я понимаю?

— Минутку, дорогой. Под тобой проживает чудо природы, та самая роковая красотка. Тебе это известно?

— Видел я ее в гостинице, — услышала я столь же безмятежный ответ. — Подо мной, говоришь? На это я не обратил внимания. А поскольку яиц она не роняла, отфутболивать было нечего…

— Не пудри мне мозги этим яйцом, сокровище мое ненаглядное. Сам видишь, слишком много набирается фактов, чтобы объяснять их простой случайностью, так что изволь меня успокоить! Не обязательно сию минуту, можешь сделать это во время прогулки.

— Вот уж не думал, что ты такая мнительная! А если я поклянусь, что все эти, как ты выражаешься, факты действительно представляют одно грандиозное, но совершенно случайное стечение обстоятельств, ты успокоишься? Потому что это действительно так.

— Ясно, успокоюсь, если поклянешься убедительно и аргументированно, — ответила я уже в коридоре, потому что оделся он в мгновение ока. — Ведь ничего другого я так не желаю, как успокоиться.

Сама не знаю, что обо всем этом думать. Неверность любимого человека, его измену нельзя не почувствовать. И вот парадокс: я, можно сказать, собственными глазами видела доказательства его измены и в то же время сердцем ничегошеньки не чувствовала. Странное состояние, странная складывалась ситуация. Ладно, посмотрим…

С лестницы мы спускались бегом, но внизу пришлось притормозить, потому что дорогу нам загородил какой-то мужчина. Он сходил не торопясь, со ступеньки на ступеньку, не могли же мы его столкнуть с лестницы. В холле я подождала, пока Марек сдавал ключ от номера администратору. Выходя на улицу, Марек заметил:

— Не мешало бы тебе поглядеть на свою машину. Я видел в окно, как возле нее подозрительно крутился какой-то парень. Не сделал бы чего…

В данный момент мне было совершенно наплевать на машину, сердце терзали муки ревности — что по сравнению с ними разбитое стекло, прокол баллона или поцарапанный лак? Как он может не понимать этого? Да крутись там хоть сто парней… Бросив мимолетный взгляд на паркинг, я издевательски заметила:

— А теперь ты скажешь, что лишь для того поселился в комнате с видом на паркинг, чтобы стеречь мою машину.

— Ты угадала, именно для того. Ладно, ты иди, я гляну, все ли в порядке с машиной, и догоню тебя.

Не торопясь спускаясь по лестнице, ведущей к пляжу, я видела, как он бегом припустился к автостоянке, обогнал того мужчину, который шел вниз по лестнице, обежал вокруг моей машины, заглянул через стекло внутрь и успокаивающе помахал мне рукой.

Я спустилась к морю, Марек бегом догнал меня, с налету толкнул, оба мы влетели в воду, промочив ноги, и неизвестно почему это обстоятельство вдруг привело меня в расчудесное настроение. Улетучилась куда-то сжимавшая сердце тревога. А может, просто потребовался толчок, чтобы очнулась от летаргии дремавшая доселе часть сознания?

У нормальных людей нечто подобное называется интуицией, инстинктом и даже, возможно, даром ясновидения. Не знаю, как у нормальных, я же приписываю все своему воображению. А сейчас оно получило пищу в лице мужчины, спускавшегося по лестнице перед нами. Неизвестно почему, я вдруг совершенно твердо решила, что он был у той самой красотки, Марек об этом знал, поэтому так быстро оделся и мы бегом спускались с лестницы, а мою машину использовал как предлог для того, чтобы увидеть его спереди. Значит, дело не только во мне! Красотка может и не быть его женой, но интересуется он ею чрезвычайно, это факт. Каким образом Марек узнал, что в ее номере находится гость и что вот сейчас он выходит, — не знаю, такими мелочами мое воображение просто не занимается.

Сознание мое раздвоилось. Лучшая половина плавилась от счастья в лучах любви, вторая пыталась разобраться в происходящем и подготовиться к грядущим неприятностям. Собрав в кулак всю силу воли, я соединила воедино обе половины и, не позволяя себе ни на что отвлекаться, сохраняя их в нужной пропорции, прожила в таком состоянии до полудня следующего дня, то есть до последней страницы корректуры. Совершенно измученная этим сверхчеловеческим напряжением, невыспавшаяся, я села в машину, поехала на почту и отослала в издательство выправленную корректуру. Гора свалилась с плеч!

Выйдя с почты, я прошлась пешочком по бульвару до книжного магазина, ибо чтение собственных произведений обычно пробуждает во мне желание почитать чужие. Выходя из магазина, я так и замерла на пороге: по бульвару в направлении почты шел Марек с той самой зловредной выдрой.

Выдра вела себя безобразно. С Мареком она обращалась, как со своей собственностью: клала ручку ему на плечо, тянула за рукав к витринам магазинов, что-то чирикала ангельским голоском, в общем, кокетничала напропалую. Он подчинялся всему этому с вежливой покорностью хорошо воспитанного человека, которая не очень умных баб заставляет вообразить невесть что.

Гармония между моими двумя «я» в мгновение ока с треском лопнула как мыльный пузырь. Худшая половина энергичными пинками выгнала с поля боя лучшую, оставив его целиком за собой. Ярость глухо заклокотала во мне, как лава в вулкане.

Теперь я уже не могла ни трезво рассуждать, ни трезво поступать. Вернувшись к гостинице, я перешла через улицу и, войдя в «Гранд-отель», поинтересовалась в бюро обслуживания, как у них обстоит дело со свободными номерами, выходящими окнами на море. Были. И не только сейчас, но с самой осени. И вообще у них не густо с клиентами. Вот только в январе, когда в городе проходил конгресс специалистов по разведению пушных зверей (или чего-то в этом роде), участники конгресса забронировали все номера. Администратор до сих пор вспоминал со слезой умиления о счастливом времени.

Сидеть у себя в номере не было сил. Одевшись потеплее и заменив туфли на резиновые сапоги, я отправилась в длительную одинокую прогулку вдоль моря для обретения душевного равновесия.

Море не подвело. Уже где-то под Гдыней мне удалось обрести — нет, не равновесие душевное, но хотя бы способность хоть как-то обдумать создавшуюся ситуацию. Столько раз в жизни меня обожали, ублажали и потом бросали, столько раз приходилось испытывать самый широкий диапазон самых противоречивых чувств, столько раз потом занималась я анализом этих чувств, что определенный опыт в этой области у меня имелся. И вот теперь происходит что-то непохожее на все прежнее, мой богатый опыт оказывается бессильным помочь. Вроде бы все ясно. С одной стороны, он явно пренебрегает мной ради этой бесстыжей вампирши и врет без зазрения совести, с другой — совсем не собирается меня бросать, и не только в силу каких-то непонятных трезвых расчетов, но просто потому, что я по-прежнему ему нравлюсь. В этом я не обманывалась. В чем же дело? И так, и эдак прикидывала, но понять ничего не могла. Учитывала и версальское воспитание своего возлюбленного, и бесстыжее нахальство злой разлучницы, и все равно концы не сходились с концами.

Границу переходить я не собиралась и повернула обратно к Сопоту. Погода испортилась. Поднялся сильный ветер, черные тучи затянули небо, и из них что-то посыпалось. Ну прямо февраль, совсем на май не похоже. Замерзла я страшно, но холод не остудил клокотавшую во мне лаву. Идти на ужин в таком состоянии не имело смысла, кусок в горло не пойдет. И заснуть я не смогу, тоже ясно. Поскольку все мои попытки самостоятельно разрешить проблему оказались тщетными, спрошу его прямо. И немедленно! Поставлю вопрос ребром — или она, или я! Так и сделаю! И я решительно повернула к «Гранд-отелю».

Уже на лестнице я спохватилась, что вид у меня неподходящий для решительного разговора с любимым мужчиной. Мокрые пряди волос выбились из-под теплой шали и сосульками свисали на лоб, нос излучал красное сияние, а остальные части лица наверняка посинели или даже позеленели. Надо хоть как-то привести себя в порядок. Косметичка была у меня с собой, и я не раздумывая свернула в сторону, к женскому туалету, зная, что он находится в конце коридора.

Туалет оказался на ремонте, но заперт не был, и зеркало висело. И хорошо, что на ремонте, значит, никто из проживающих в гостинице мне не помешает и не грозит встреча с этой самой…

Вынув расческу, я принялась яростно терзать слипшиеся космы, как вдруг до меня донеслись какие-то звуки. Прислушалась — кто-то разговаривал. В чем дело? В туалете никого не было, акустика в наших гостиницах та еще, но все-таки не до такой степени, к тому же „Гранд-отель“ довоенной постройки, так что слышимость у него должна быть в норме. Рука с расческой замерла, я напрягла слух и в мужском голосе узнала знакомый. Марек!

И тут же поняла, почему так хорошо слышны голоса. Рабочие вынули часть канализационной трубы, соединяющей туалет с номерами, причем вместе с куском стенки, так что образовалась дыра в полкирпича, через которую отчетливо доносились голоса из соседнего номера. Из номера этой дряни!

Зажав расческу в одной руке и косметичку в другой, я наклонилась к дыре, вся обратившись в слух, а клокотавшая во мне лава чуть было не задушила меня. Сомнений не оставалось — Марек был в ее номере. Разговаривали они у моей стенки. Зная расположение номеров в „Гранде“, я поняла, что сидят на кровати. Сидят, потому что голоса слышались именно на таком уровне. Сидят, слава Богу, сидят! Сказанное Мареком я не разобрала, потому что поздно стала прислушиваться, но зато вот теперь отчетливо расслышала шепот зловредной выдры:

— Но почему, почему? Может, я слишком навязчива…

Эта мерзкая жаба еще сомневается! Еще как навязчива!

А та продолжала воркующим, утробным шепотом:

— Не верю, ни за что не поверю, что ты меня не хочешь! Ты же видишь, я… Ну какое еще нужно доказательство, что я без ума от тебя?

Интересно, какие она до этого приводила доказательства?!

От ее завлекающего, страстного шепота мне стало нехорошо, и я лишь потому не пала трупом на месте, что само место показалось мне не очень подходящим для того, чтобы здесь закончить свой жизненный путь. Не романтичное место…

А эта пиявка все искушала, шепот ее становился все более страстным и настырным, сколько можно, он уже понял, отцепись, оставь его в покое! Бывают же бабы без стыда и совести!

— Перестань! — вдруг раздался голос Марека. Странный какой-то голос, сдавленный, на его не похожий. Я аж подпрыгнула и запуталась волосами в свисающей с потолка проволоке.

А за стенкой все стихло. Оборвался страстный шепот. Заткнулась, наконец! Любая заткнется, если на нее так рявкнуть.

Какое-то время за стеной было тихо. Потом послышался испуганный голос обольстительницы:

— Что случилось? Что с тобой?

Мне и самой интересно было знать, что случилось. Почему он молчит? Может, помер, не вынеся соблазнов? Или укоров совести? Что-то там, за стенкой, происходило. Скрипнули пружины матраса, не иначе как эта гарпия опять кинулась на него, потому что вновь раздался голос Марека — странный голос, прямо замогильный какой-то:

— Оставь!

— Но почему? — не унималась пиявка. — Что такое?

Марек разъяснил тем же драматическим, нет, трагическим загробным голосом:

— Я не хотел говорить… В этом трагедия моей жизни…

Какая еще трагедия? О чем он? Не обо мне ли?! Вампирша впилась мертвой хваткой:

— Какая трагедия? Скажи! Ах, не молчи же так! Ты должен мне сказать!

Напряженное молчание повисло в комнате. Я тоже затаила дыхание.

— Видишь ли, — раздался, наконец, надломленный голос Марека, — тяжело в этом признаваться… Я не хотел говорить, но ты сама вынуждаешь меня. Видишь ли, состояние моего здоровья… Мое несчастье в том, что я импотент. Понимаешь?

Не знаю, как вампирша, но я была так потрясена, что с трудом удержалась на ногах. Что он такое несет? Один из нас явно сошел с ума, он или я. Или… зачем-то ему надо выдумать такую чушь. А может, он выздоровел, но как-то не заметил этого, молнией пронеслось в голове. Глупости! Значит, для чего-то ему надо было выдумать такую чушь. Для чего же? Издав сдавленный крик, гетера отшатнулась — опять скрипнули пружины матраса. Там вновь воцарилось молчание. Не позавидуешь этой твари, в глупейшем положении она оказалась. Интересно, что предпримет теперь?

— А, ну тогда понятно, — послышался ее холодный, злой голос, и вдруг она резко сменила тон: — Это действительно ужасно! А ты не пробовал лечиться? С врачами советовался?

— Советовался когда-то, — Марек продолжал играть непонятную мне роль, — без толку. Не верю я им, ничего не помогает.

— Но зачем же тогда меня… Как ты мог!

Вот именно! Правильно она говорит, зачем же тогда? Я чуть было опять не кивнула головой, да вовремя вспомнила о свисающей проволоке. Ясно, эту вампиршу он не хочет, так какого черта тогда обольщает? Захотелось разыграть из себя слезливого идиота? Или ее поставить в идиотское положение? Последний вариант я всячески приветствую, но уж очень он сомнителен.

Меж тем в раззадоренную вампиршу вступили новые надежды, и она мертвой хваткой впилась в свою жертву:

— Нельзя терять надежду! И не такое теперь излечивается. У меня много знакомых врачей, найдем самых лучших. Мой отец врач, он поможет. Если надо, и за границу пошлем, там уж обязательно вылечат. Знаешь, как далеко шагнули в последнее время техника и медицина, просто чудеса творят.

И много еще подобной чепухи пришлось выслушать нам с Мареком. Он, видимо, счел нужным постепенно поддаться ее уговорам, потому что протестовал все слабее и даже согласился показаться врачу сначала тут, в Гданьске, а потом с помощью ее папочки и в Варшаве. Интересно, как он выполнит это обещание…

А потом мне представилась возможность узнать кое-что и о себе. Не хотелось бы мне показаться бестактной, сюсюкала выдра, но как же в таком случае обстоит дело с пани, в обществе которой его все тут видят?

Интересно, как он выкрутится? Оказалось, я — воплощенная духовность, некое астральное тело, прямо-таки неземное существо, и ничто плотское, в том числе и секс, меня не волнует. Выдра позволила себе выразить по этому случаю снисходительное сожаление. Подслушанная сцена заставила меня отказаться от первоначального намерения — решительного разговора с Мареком. При первых же признаках окончания его визита в соседнем номере я поспешила покинуть укромное местечко и вообще „Гранд-отель“. Все происходящее было мне непонятно, но одно не вызывало сомнения: что бы он ни делал, какую бы цель ни преследовал, мороча голову этой дряни, мне он об этом говорить не желал. А раз так, я стану на голову, но тайну его раскрою. Своими собственными силами! Пусть наводит тень на плетень, я буду не я, если всего не разузнаю, не докопаюсь до всего. Нет, он меня еще не знает!

Прошло два дня.

— Хватит! — решительно заявила я. — Сколько можно испытывать мое терпение? Как покорная овца, я выполняю все требования. Куда надо — еду, что надо — делаю, а меня держат на голодном пайке, лишь время от времени подбрасывая жалкие ошметки информации. Больше я не выдержу! Или ты сейчас же мне все расскажешь, или я не знаю что сделаю!

Передо мной опять сидел идеальный продукт цивилизации, и просто трудно поверить, что всего две ночи назад он тащил утопленника из воды. Впрочем, столь изысканное творение природы никто не мог бы заподозрить и в том, что он мог скрываться в заброшенной собачьей конуре на пустынном пляже… А ведь как первое, так и второе имело место, и он просто обязан был наконец все мне объяснить!

— А я думал, ты сама все поняла! — в своей обычной манере ответил мужчина моей мечты, позволив себе проявить невинное удивление. — Ведь ты принимала личное участие во всех событиях.

Я принимала личное участие! Он это называет участием! Правда, после событий памятной ночи я действительно вместе с Мареком посетила несколько солидных учреждений, но назвать это личным участием никак нельзя. Я лишь украшала своим присутствием эти светские визиты, во время которых вежливые мужчины в штатском общались с Мареком с помощью малопонятных отрывочных слов, жестов и взглядов. Мало того, что для меня тайна оставалась покрытой мраком, создавалось впечатление, что мрак только сильнее сгущается…

— Ну что ж, мой дорогой, — стараясь сохранить спокойствие, зловеще прошептала я, — в таком случае ответь мне на один-единственный вопрос. Ладно?

— Ладно. А на какой именно?

— А именно, кто ты такой, собственно, мое сокровище?

Сокровище удивилось так, будто я попросила поделиться со мной секретом разведения жирафов.

— Я?!

— Нет, шах персидский!

— Да обыкновенный человек, совсем обыкновенный. Главным образом журналист…

Нет, кажется, мне-таки с ним не сладить.

— Хорошо, — устало согласилась я, — пусть журналист. Тогда откуда же тебе все было известно?

— Мне ничего не было известно, приходилось обо всем самому догадываться.

— Слушай, если ты хочешь, чтобы меня хватила кондрашка, ты этого сейчас добьешься! Перестань издеваться и разговаривай со мной как с человеком! Мне надоело строить предположения, я хочу знать!

— Что ты хочешь знать?

— Все! Сама не знаю, с чего начать… Например, какого черта ты задавался с этой девкой? Зачем ломал всю эту комедию?

Марек ответил не сразу. Кажется, он вдруг засмущался. Он!

— Мне надо было увидеть ее в голом виде, — неохотно признался он наконец.

— Что?! В голом виде?

— Вот именно. Я подозревал, что именно она — тот человек, которого я разыскиваю, но надо было убедиться. У той должно быть родимое пятно в форме полумесяца…

— Можно знать, на каком месте? — ледяным голосом поинтересовалась я.

— Вовсе не на том, о каком ты думаешь. На бедре. Ну почти на бедре… Летом, на пляже, не было бы проблемы, но я не мог ждать до лета.

Переварив эту информацию, я вскоре смогла задать следующий вопрос:

— А чем вызвана такая необходимость? Не осматриваешь же ты всех встречных баб подряд…

— Знаешь что, может, мне лучше начать сначала? Это довольно длинная история. Меня интересовала не девушка, я разыскивал ее отца.

— Утопленника?

— Вот именно. Я потерял его из виду двадцать семь лет назад и поклялся найти во что бы то ни стало. И вот только теперь…

— Двадцать семь лет назад ты был сопляком.

— Правильно, причем во всех отношениях, в том числе и в буквальном смысле этого слова. Но как все послевоенное поколение, сопляком был самостоятельным и энергичным.

Вскоре после войны вместе с приятелем мы занялись поисками сокровищ. Искали их в замке. Принадлежал этот замок одному немцу, из старинной родовой аристократии. Его предки уже давно коллекционировали предметы искусства, и в их замке в Нижней Силезии подобралась неплохая коллекция. Этот же фашист.:.

— …барон фон Дуперштангель! — вставила я.

— И в самом деле, фамилия похожа. Так вот, этот фриц во время войны разъезжал по оккупированным немцами странам и грабил все, что попадало под руку. И прятал в замке.

— А ты откуда знаешь?

— А я под конец войны нанялся в замок работником. Немцев разгромили, барон сбежал, коллекцию же где-то спрятал. Вывезти ее он не успел, это точно, значит, или где-то закопал, или в замке замуровал. Вот мы с приятелем и взялись за розыски. Не думай, делалось все официально, с ведома властей, только широко не афишировалось, иначе не избежать было нашествия искателей сокровищ.

Вместе с нами поисками сокровищ в замке, тоже с согласия властей, занимался специалист, представитель какого-то музея, хранитель, что ли. Ему было поручено составить опись самых ценных коллекций, оставленных немцами на землях, возвращенных Польше после войны. И вот что-то в поведении этого хранителя показалось нам подозрительным. Я стороной навел справки, и оказалось, во время войны он состоял при господине бароне кем-то вроде секретаря по особым поручениям, помогая тому разыскивать и присваивать все ценное, что удавалось найти. Очень подозрительный оказался тип. И он упорно торчал в замке барона, пренебрегая своими прямыми обязанностями. Разумеется, делал вид, что что-то описывает, но сам тоже искал, это вскоре стало совершенно ясно. И когда понял, что мы с приятелем занимаемся тем же самым, подстроил нам такое…

Я слушала, затаив дыхание, и только теперь осмелилась заметить:

— Какая романтическая история!

— О, ты еще не знаешь, насколько она романтическая! Сейчас узнаешь. До конца дней своих не забуду то, что он нам устроил… Мы с приятелем обыскали все окрестности замка и шаг за шагом обстукивали и ощупывали сам замок. И попалась нам каменная кладка в таком месте, где мы ее не ожидали. Ни на что не похожая стена из кирпича, вернее, не стена, а колодец в стене. Он проходил насквозь через несколько этажей, а подобраться к нему по разным причинам можно было только снизу. Обнаружив подозрительную кирпичную кладку, мы с приятелем попытались исследовать ее. Это оказалось неимоверно трудно, приходилось пробиваться сквозь стену. Работали мы попеременно в тесном закутке подземелья, где двоим было не поместиться. Вдобавок прямо подобраться к кирпичной стене не удалось, долбить ее приходилось наискосок. Лежа на спине в тесной дыре, один из нас долбил над головой проклятую стену, а когда уставал, вылезал, и его место занимал другой. Пан хранитель тоже вышел на таинственную стену, тоже предполагал найти замурованные в ней сокровища и всячески поддерживал наше стремление пробиться к ним. Но пан хранитель лучше нас знал замок и принял меры. Ночью, воспользовавшись тем, что в дыре никого не было, он влез туда и поработал в нашем раскопе, изменив направление работ таким образом, чтобы мы, минуя первый этаж, сразу пробились в кирпичный колодец на втором этаже. А мы не знали, сколько каждый из нас сделал, и продолжали долбить и долбить, пока… Пока не случилось нечто ужасное.

Я смотрела на Марека, не понимая.

— Перестань смеяться, что может быть смешного в ужасном?

— Не могу! Теперь, через столько лет, не могу не смеяться, но тогда мне было не до смеху.

— Рассказывай же!

— Пробились мы, значит, наконец сквозь стену каменного колодца, только не в том месте, где хотели, а в другом, и лишь чудом удалось спастись.

— Да в чем дело-то?

— Стену пробил мой приятель, как раз была его смена…

— Ну и что?

— Не зная, что его ждет, он выбил последний кирпич, и тут случилось страшное! Дело в том, что кирпичный колодец оказался средневековым нужником.

— Чем? — переспросила я, не веря собственным ушам.

— Нужником средневековым. Многие годы, а может, и столетия назад замурованным. Очень тщательно замурованным. И на несчастного парня вывалилось все, что накопилось за несколько столетий. Он бы утонул в хлынувшей под огромным давлением зловонной массе, если бы случайно я не пришел раньше обычного и не извлек его за ноги. Он уже и дышать перестал! Теперь сама понимаешь, тогда нам было не до смеху… Весь день он просидел в речке, что протекала рядом с замком, а я бегал в поисках одежды для бедняги. И для себя тоже. От меня люди перестали шарахаться уже через три дня, от него же — только через две недели. Волосы ему пришлось наголо сбрить. Ты не представляешь, как провонял парень! Одежду, конечно, пришлось выбросить, и обувь тоже, но документы мы выбросить не могли, а они у него были в кармане. Так, знаешь, одного удостоверения личности было достаточно, чтобы провонять всю округу!

Ужасная картина так живо предстала у меня перед глазами, что я начисто забыла, о чем мне хотелось еще узнать. Теперь понятно, почему Марек чуть не утопил злодея…

— Не удивительно, что ты искал его двадцать семь лет! Такое не забудешь.

— Да нет, не поэтому я его разыскивал…

— Погоди! — перебила я. — А зачем он изменил направление вашего пролома? Чтобы самому найти сокровища, они были где-то рядом?

— Нет, сокровища вообще были спрятаны не в замке, а в другом месте. Он же просто хотел избавиться от нас, надеясь, что потонем в этом средневековом… дерьме. Так вот, значит, сокровищ в замке не оказалось, и дальше события развивались двумя путями…

— Сколько раз я просила тебя не прерывать рассказа, когда я слушаю, затаив дыхание!

— Я просто думаю, о чем рассказать раньше, чтобы тебя не запутать. Пожалуй, сначала о псевдохранителе. Стало известно не только его позорное прошлое, но и преступное настоящее. Он оказался бандитом и убийцей, готовым на все ради обогащения. На его совести не только грабежи и убийства ради денег, но и смерть невинных людей, которых он оговаривал… Из-за него один был приговорен к высшей мере, а другой повесился, не вынеся подозрений. Нас с приятелем он обвинил в том, что мы тайно обнаружили сокровища барона и присвоили их. Досталось нам тогда здорово! И возможно, для нас дело кончилось бы очень печально, если бы его самого в ту пору не узнал случайно один из пострадавших от него во время войны, когда негодяй сотрудничал с немцами. Пришлось ему скрыться.

— А сокровища барона?

— Незадолго до своего бегства он их нашел. Не в замке, спрятаны они были в домике старичка-садовника. Негодяй хладнокровно убил его и забрал все, до последнего гроша, но не успел ни вывезти за границу, ни реализовать. Только где-то перепрятал. И сам как сквозь землю провалился.

— А почему искал его ты, а не те, кому следовало?

— Те тоже искали, но вскоре перестали, так как разошлась весть о его смерти. Я бы, может, тоже перестал, да и переставал в свое время, но вот вдруг стали появляться кое-какие веши из коллекции господина барона, а никто, кроме меня, не знал, что это за вещи. И когда несколько лет назад начался…

— …нелегальный вывоз за границу? — перебила я. — Так вот в чем дело!

— Именно! Слушай дальше. У псевдохранителя была дочка, тогда совсем малышка. Я часто видел, как она плескалась в той самой речке, что протекала у стен замка, и запомнил ее родинку. А однажды при мне папочка чуть не отсек девочке пальцы дверцей автомашины. Ребенка положили в больницу, и как раз в это время папочке пришлось срочно смываться. Ребенка он бросил и многие годы не поддерживал с дочкой связи. В Сопот я поехал неспроста, у меня было достаточно фактов, чтобы предположить — именно отсюда преступник попытается смыться за границу. Но как на него выйти? И помог случай. В гостинице мне встречается на лестнице девушка с очень знакомым лицом, хотя я ее никогда не встречал. Позднее выяснилось, что встречал, но малышкой, а знакомым лицо показалось потому, что уж очень она была похожа на отца. Его же я на всю жизнь запомнил. А потом вы сели играть в бридж, и я увидел — у девушки два ногтя искалечены. Не знаю, заметила ли ты? Теперь надо было окончательно убедиться, что это его дочь. Появлялись шансы через нее выйти на папочку…

— Сам же только что сказал, что отец с ней не поддерживал связи.

— Да, долгие годы, но я не знал, что было потом.

— А фамилия девушки тебе ни о чем не говорила?

— Она взяла фамилию отчима.

— Так значит, папа-врач, к которому тебя на аркане тащили…

— Как раз тот самый отчим. Я все-таки к нему выбрался, но это был не тот человек, которого я разыскивал. Помолчи, знаю, что скажешь. Действительно, прошло много лет, человек меняется, человек мог сделать себе пластическую операцию, но не мог укоротиться на полметра. Такое исключено.

— Так за этим ты летал в Варшаву?

— И за этим тоже. Увидев ее в Сопоте, понял, что развязка близка, надо было кое-что проверить. Интуиция подсказывала мне, что она здесь ждет отца.

— А чем руководствовалась твоя интуиция?

— Так это же проще простого. Молодая женщина приезжает в Сопот не в сезон, ничего не делает, на прогулки не ходит, знакомств не ищет…

— Не ищет? — ехидно перебила я.

— Не перебивай. Знакомств не ищет, даже номер снимает не со стороны моря. В общем, ничего не делает, ничто ее не интересует. Чем занимается? Ждет. И тут появляется связной. Посланец папочки, чтобы сказать — нужно сориентироваться на местности, выбрать подходящее местечко и послать папе фото. А связной — личность мне известная, и отнюдь не с хорошей стороны.

— А! — только и произнесла я, про себя удивляясь собственной сообразительности.

— Со связным мне пришлось сталкиваться в те самые далекие послевоенные времена, что и с папочкой. Его посадили за ограбление костелов. Потом, значит, выпустили.

Марек рассказывал, и из разрозненных кусочков постепенно складывалась цельная картина. Афера четы Мацеяков и Паляновского, нелегальный вывоз за границу произведений искусства и ценностей, таинственный шеф банды, сокровища барона, брильянты Басеньки, роковая красотка — каждый камешек постепенно занимал свое место.

А Марек продолжал:

— Для меня больше не оставалось сомнений в роли девушки, и я сознательно принял участие в спектакле. Она решила за одну прогулку заснять с моей помощью все нужные места на пляже. Я понял, где должна состояться встреча…

— Скажите, какой гениальный! Я за вами следила и не поняла, а он, видите ли, понял.

— Не обязательно гениальный, просто наблюдательный. Причем до конца не был окончательно уверен, что правильно понял, но дальнейшие события подтвердили — правильно.

— Какое же место она выбрала?

— Да ведь ясно — на мысочке, под ивой.

— Кому ясно, а кому и нет. Как ты догадался, что именно там назначается их встреча? Ведь фотографировалась поганка по всему пляжу…

— …и все кадры снимались в определенном ракурсе, с видом на мыс. Впрочем, свою догадку я проверил на всякий случай, просмотрел, какие кадры она отправила.

— И по фотографиям ты догадался, что состоится встреча, на встречу явится папочка и попытается покинуть родину на надувной лодке?

— Не ехидничай, я тебе уже объяснил, что отдельные предметы из коллекции барона, перехваченные таможенниками на границе, позволили предположить, что действует мой старый знакомый. Милиция проводила широкомасштабную акцию по выявлению шайки контрабандистов, у них земля горела под ногами, отсюда простой вывод, что он попытается скрыться. А с ее помощью я вышел на главаря.

— Хорошо, а куда подевался взломщик?

— Какой взломщик?

— Тот самый вор-домушник, который через окно в мастерской пробрался в дом Мацеяков и похитил брильянты. Я очень хорошо запомнила рисунок отпечатка его подошвы и видела его на мысочке, у ивы. Это не мог быть папочка, если я правильно поняла, папочка приехал в последний момент, а следы я видела и раньше. И даже срисовала. Слушай, я правильно поняла, шефом был папочка?

— Правильно.

— И очень неплохо наладил дело. С дочкиной помощью распределял работу…

— …и с помощью твоего Паляновского.

— Что?

— Да, они работали в одном учреждении.

— В Министерстве внешней торговли?

— Да, только он рангом выше. В подручных у него была и чета Мацеяков с их шаманом…

— …а на него они вышли через комод! — подхватила я. — Не Мацеяки, конечно, а милиция. Это ведь он забрал его с помойки? Так ему были нужны сто тысяч злотых?

— Сто пятьдесят тысяч. А комод ему понадобился для того, чтобы преподнести очень важной персоне в дипломатическом мире. С Мацеяками он не поддерживал прямой связи, общался через посредников, никто из шайки не знал его в лицо. Мацеяки мебель выбросили на помойку, как им велели, никто не придерется, их вещь, что хотят, то с ней и делают. А шеф объяснил дипломату, что случайно наткнулся на выброшенный дураками хозяевами бесценный предмет антиквариата, он в этом разбирается, отвез его в столярную мастерскую, а когда столяр отреставрировал, презентовал его дипломату. Вот так, только благодаря комоду милиция и вышла на шефа.

— А что, неужели никто из подшефных не догадывался?

— Может, и догадывались, но уверенности ни у них, ни у сотрудников милиции не было, уж слишком много набиралось кандидатов. Теперь же проследили путь комода — и пожалуйста, вышли на голубчика. От столяра к дипломату, от дипломата к папочке — главарю банды. А с твоей помощью дело пошло быстро.

— Выходит, без меня шефа так быстро бы не нашли?

— Конечно. Кто, кроме тебя, мог подтвердить, что комод — тот самый? Впрочем, шеф считал, что не очень рискует. Забрать комод с помойки мог кто угодно, любой прохожий. И милиция, следуя за комодом, еще не имела полной уверенности, что вышла именно на шефа. Но поскольку он и раньше был одним из кандидатов, им занялись серьезно. Так что в случае с комодом он поступил неосмотрительно. Наверное, считал, что сто раз успеет смыться, пока до него доберутся. Ведь он же не знал, что подключишься ты.

— И все равно успел бы сбежать, если бы не ты. А что за корабль его ждал?

— В министерстве папочка занимал ответственную должность в департаменте морской торговли. Через него проходили все морские перевозки, все заходящие в наши порты морские торговые суда. С механиком одного из них ему удалось договориться, что корабль постоит на рейде в такой-то день и такой-то час. У механика откажет машина, и он будет возиться с ней до тех пор, пока человек в надувной лодке не поднимется на борт. А случилось так, что в машине действительно что-то испортилось, и корабль задержался с выходом на целых пять дней.

— Так вот почему его дочь целых пять ночей дежурила на пляже?

— Да, поэтому. Договорились, что шеф приедет в последнюю минуту. Вечерним поездом. Без багажа, чемодан оставит в купе. Надувную лодку и сумку папочки дочка все это время возила в багажнике своей машины. Но за ним уже следили. Милиция устроила на него засаду. В Гдыне.

— А почему именно в Гдыне?

— Я тебе говорил, это преступник умный, все просчитал на десять ходов вперед. Даже не будучи уверен, что за ним следят, на всякий случай делал вид, что сговорился с одним типом из Гдыни, у которого была собственная яхта. Власти не сомневались, что бежать он собирается именно на той яхте.

— И в самом деле предусмотрительно. И если бы не ты… А о Басенькиных брильянтах как он узнал?

— Это уж его тайна, но о них он знал все. Даже то, что они по ошибке оставили их в доме. Думаю, просто подслушал, ведь Мацеяки чуть друг другу глаза не выцарапали, когда выяснилось, что произошло недоразумение. Они столько кричали о своих сокровищах — мудрено было не подслушать.

— И шеф знал, какую ценность представляют камни?

— Разумеется. Весьма возможно, что Мацеяки заполучили брильянты через него. Ведь почти все сделки проходили через него, члены банды, не зная своего шефа в лицо, подчинялись ему безоговорочно и так же безоговорочно доверяли.

— А он их не обманывал?

— Еще как обманывал! Впрочем, так он поступал всю жизнь, использовал сообщников и беззастенчиво надувал их. А от неугодных избавлялся.

— Но он действительно руководил всем делом?

— Да, все держал в руках, входил во все мелочи. Это его идея — заменить Мацеяков поддельными. Он знал об оставленном в ящике секретера ключике от тайника, похитить брильянты не составляло особого труда.

— Но ведь не он же влез собственной персоной в дом Мацеяков через подвальное окно? Кто же, наконец, тот самый вор-домушник?

— Неужели ты до сих пор не догадалась? Неужели тебе действительно надо это объяснять?

Я опять взвилась. Почему нельзя сказать нормально, почему я опять должна думать сама, сопоставлять, делать выводы, дедуцировать? И окажется, что в моем распоряжении все факты, а я, дура последняя, не могу сделать из них простейших выводов! В восемь утра какая-то бабулька вошла в рыбный магазин, а в семнадцать сорок взлетел на воздух железнодорожный вокзал. Как можно не сопоставить столь очевидные факты?

— Как я могу догадаться? — разозлилась я. — Хоть и следила несколько вечеров, в человеческом облике видела лишь одну личность — эту гетеру. А в виде следов проявились два человека — ты и взломщик. Ее следов нигде не было… Постой, как это не было ее следов, если она там ходила? Что у нее было на ногах?

И вдруг вспомнила — ведь я знаю, что у нее было на ногах. Ведь я же успела на стоянку перед гостиницей до того, как она по другую сторону гостиницы пристраивала свою машину. Сидя в машине, я видела, как красотка входила в «Гранд-отель». На ногах у нее были мягкие мокасины на плоском каблуке.

— Не может быть! Так это она! Как же я до сих пор не сообразила. Эта змея подколодная копалась в брильянтах и в банке с чаем! И я пила чай!!

— Вот видишь, как легко ты обо всем догадалась, нечего сердиться. Стоит немножко подумать…

А я все еще не могла прийти в себя. Подумать только, выходит, узор, который я так старательно рисовала для мужа, снят с подошвы этой мерзкой твари! И теперь уже не переделаешь…

— Окно, сквозь которое протискивалась гидра, было очень узким. И расположено высоко. Как ей удалось пролезть два раза туда и обратно, причем так, что ни мы с мужем, ни милиция ее не заметили?

— А ты подумай…

— Уже подумала. Она — знаменитая спортсменка, чемпионка… Нет, окончила балетную школу…

— …Или прошла специальную тренировку.

Он таким тоном произнес эти слова, что я внимательно взглянула на него. Неспроста он так говорит… А Марек продолжал:

— Место она выбрала идеальное. Мысок, выходящий в море, овраг и бегущий по нему ручеек — отдаленная, безлюдная в это время года местность. Пусто, тихо, ты сама убедилась, гуляющих там нет. Гуляющим мог представиться папочка. Пожилой человек совершает вечерней порой моцион по берегу моря… Да, место выбрано идеальное. Тебя это не удивляет?

— Теперь меня уже ничто не удивляет, — мрачно ответила я. — Наверное, и тут она тоже прошла специальную подготовку. Удивляет лишь то, что не бежала вместе с папочкой.

— Думаю, это не устраивало их по двум причинам. Первая — он не мог признаться, что является ее отцом, не мог вернуться к своей настоящей фамилии, слишком много преступлений он совершил в свое время. И хотя сделал себе пластическую операцию, жил по другим документам, слишком много людей знало, кто настоящий отец красотки. А главное, знали власти. Нет, он не мог так рисковать, через нее могли выйти и на него. Вот почему связь с ней он поддерживал в глубочайшей тайне. А вторая причина… Она, собственно, бежать не собиралась. Это у него горела земля под ногами, ведь большинство сокровищ барона он уже успел вывезти, и надо было скорее сматываться. Ее же никто не подозревал… ну, скажем так — почти никто… И она бы еще очень пригодилась ему здесь, в Польше, со своей специальной подготовкой. Ведь ты уже поняла — не только сокровища они вывозили, сама видела фотопленки…

— А почему ты не мог всего этого рассказать мне? Знал бы, как я настрадалась! Помогла бы тебе…

— Вот этого я и боялся! Я знал, на что иду, мне была необходима полная свобода действий, и я не хотел тобой рисковать. Ведь ты до сих пор не представляешь, какой опасности подвергалась, выслеживая их, особенно в тот, последний вечер. Если бы они тебя заметили — все, крышка. Без колебания на месте бы пристрелили! Оставлять в живых свидетеля его бегства и ее соучастия? Ни в коем случае! И кроме того, я боялся, как бы она чего не заподозрила. Не мог же я попеременно то с ней, то с тобой… Наверняка ее бы удивило, с чего ты вдруг такая снисходительная? Вот и пришлось исчезнуть.

— Мог бы хоть сообщить, что переселяешься в собачью конуру. Кстати, как ты туда пролез?

— Через крышу. Если бы я знал, что ты выкинешь, — обязательно бы сообщил. Но мне и в голову не приходило, что ты способна на такое.

— Ты меня всегда недооценивал…

— Согласен! Правда, кое-что я начал подозревать, когда заметил, что ты вытащила антенну из своей машины, но никогда не думал, что ты способна на такое! Многое в твоем поведении я мог понять, кое-что заранее вычислил, но вот какого черта ты заметала пляж — до сих пор голову ломаю!

— А я ломала голову, какого черта ты бегаешь по врачам! В следующий раз, будь любезен, подумай о моем здоровье и не заставляй переживать такие потрясения!

— О, в следующий раз я буду умнее… Фу, да о чем ты говоришь? Какой следующий раз? Никакого следующего раза не будет. Псевдохранитель был один, и он пойман.

— Жаль, что она выкрутится, — вздохнула я. — В чем ее могут обвинить? Помогала папочке сбежать, но ведь отец родной, значит, смягчающее обстоятельство.

— Брильянты украла.

— Тоже для папочки. А что еще ей могут инкриминировать?

— Девушка отличалась многими талантами. Творческая натура, разносторонняя. Интересовали ее произведения искусства, например. И она весьма талантливо умела одни из них фаршировать другими.

— Откуда знаешь?

— Догадываюсь. И еще догадываюсь о том, что ее папочка совершенно целенаправленно вел дело к тому, чтобы его подшефных или партнеров, не знаю, как будет правильнее сказать, чтобы, в общем, его сообщников переловили. Прекрасно знал, когда это произойдет, и заранее подготовил себе путь к бегству. Целый год готовил.

— При утопленнике долларов не было, — сказала я, помолчав. — Ведь я сама просмотрела его вещи. Может, в карманах? В скафандре?

— Нет, доллары были у его дочки. Я вскочила вне себя:

— Ты все знаешь! И с самого начала все знал, а не просто догадывался. Тебе нет необходимости догадываться! Ты знаешь! И водишь меня за нос!

Марек вдруг опять развеселился и долго смеялся.

— Ничего подобного, — запротестовал он. — Ничего я не знаю! То есть знаю, что при ней нашли доллары, и все. А об остальном только догадываюсь.

— И как только стали нелегально вывозить за границу сокровища, ты сразу догадался, что они из коллекции барона, хотя таможенники ничего не нашли и сокровищ никто в глаза не видел?! А ты догадался! Интуиция, псякрев! Телепатия!!

— Ну что ты так кипятишься? Ладно, допустим, кое о чем я могу получить сведения… А что касается пана хранителя, не надо быть гением, чтобы догадаться, что он жив, раз всплывают сокровища барона. Он один знал место, где их спрятал, и наверняка никому об этом не сказал.

— Я просто удивляюсь, как ты до сих пор не догадался, где же это место…

— Да нет, я догадался, только не был уверен. И одно это доказывает, что действительно ничего не знаю и обо всем вынужден только догадываться…

Из Сопота в Варшаву я возвращалась чудесным весенним днем. Время от времени бросала взгляд на профиль сидящего рядом человека. Человек выглядел точно так же, как и два месяца назад, когда я впервые увидела его в автобусе-экспрессе маршрута «Б», только теперь над ним уже не витал призрак его жены-красавицы, совсем для него неподходящей и неизвестно кому больше, ему или мне, отравляющей жизнь. Не могу пожаловаться, что он не обращал на меня внимания. Еще как обращал! Даже иногда мешал вести машину.

— Ну и как после этого не верить в судьбу? — философски заметила я, сбрасывая скорость, так как предстояло проехать через лесок. — Провидение существует! Теперь никто не разубедит меня! Если бы не эти вот цветочки, видишь? Как не видишь, вот же они! Ну, пусть бурьян. Если бы не они, я не стала бы сворачивать сюда с шоссе. Вот в этом месте как раз свернула, вот след, видишь? А вон там увязла в трясине. Если бы не буксовала, машина бы не разлетелась на куски. То есть разлетелась бы, но гораздо позже. А если бы не отсутствие машины, пан Паляновский не наткнулся бы на меня на Замковой площади, я бы там пешком не ходила. И меня не заставили бы совершать моционы по дурацкому скверику, и я бы еще пятнадцать лет тебя не встретила. И не ездила бы я в городских автобусах, и не встретила бы там тебя. И не обратил бы ты на меня внимания…

— Нет, надо вернуться во времена еще более отдаленные, — задумчиво произнес Марек. — Если бы барон так хорошо не запрятал награбленные сокровища, если бы средневековые нечистоты не свалились на наши головы, если бы пан хранитель не прищемил дверцей машины пальцы своей дочке и если бы ему уже тогда удалось покинуть нашу страну, то некому было бы через двадцать пять лет так широко поставить дело и высказать гениальную идею о замене супругов Мацеяков на двух совершенно посторонних людей…

— Замолчи! Как ты неромантичен. Получается, что наши судьбы связали средневековые нечистоты! Ничего себе роман века!

— Боюсь, что они все-таки в большой степени причастны к нему. Видишь ли, так получается… у меня есть основания полагать, что полковник что-то о тех событиях знал. Да чего уж, прямо скажем, все знал. И сопоставив кое-какие факты, предположил, что речь идет о человеке, которого никто, кроме меня, не станет искать с таким упорством…

— Еще один из тех, что догадываются! Дедуцируют! — фыркнула я.

Вот он сидит рядом со мной, человек из плоти и крови, так идеально воплотивший в себе творение моей мечты. И как невинно смотрит! Нет, невозможно, чтобы реальный человек так поразительно соответствовал во всех мельчайших деталях тому светлому идеалу, что создало мое разнузданное воображение! И что я должна думать о нем? Что всю жизнь он только то и делал, чтобы подстраиваться под мой идеал, всю жизнь совершенствовался и продолжает это делать…

Похоже, никогда в жизни я не пойму, кто же он, собственно, такой…

Р.S. Но, откровенно говоря, мне все равно.