– Срок?

– Год, сэр.

– Приступайте, – лаконично бросил первый морской лорд Джон Арбетнот Фишер, прозванный на флоте Её Величества «Джеки».

Кораблестроитель Джордж Нарбет сдержал слово: через год и один день новый линейный корабль «Дредноут» – «Неустрашимый» – стоял у стенки пирса в Портсмуте, готовый к испытаниям. Военные моряки были потрясены рождением первенца новой эры. В «Дредноуте» поражало всё: и размеры (почти 18.000 водоизмещения), и десять 305-мм орудий в пяти башнях; и сплошная броневая защита, прикрывавшая весь корпус корабля и делавшая его неуязвимым для фугасных снарядов, причинивших столько бед русским броненосцам у Цусимы. Была усовершенствована и энергетическая установка – привычные поршневые паровые машины впервые уступили место турбинам Парсонса. В результате «Дредноут» получил превосходство в скорости на два-три узла и мог теперь при дуэли с броненосцами старых типов выбирать дистанцию боя, наиболее выгодную для своей мощной артиллерии.

^{Линейный корабль «Дредноут»}

«Неустрашимый» родился из опыта русско-японской войны. В июле 1905 года, спустя два месяца после Цусимского сражения, английский адмирал Пэкенхэм, принимавший участие в этом бою в качестве наблюдателя, высказал свои соображения и выводы перед комиссией, состоящей из военных моряков и кораблестроителей. Сокрушительный разгром русского флота произвёл сильное впечатление на весь мир и показал, что в будущем исход морского боя будут решать хорошо бронированные быстроходные корабли, вооружённые дальнобойной тяжёлой артиллерией. А этим условиям не отвечал ни один из находящихся в строю броненосцев флота Её Величества. Многовековой лозунг «Правь, Британия, морями» оказался под угрозой.

Идея создания принципиально нового линейного корабля к этому времени носилась в воздухе. Первый морской лорд британского Адмиралтейства Фишер ещё в 1899 году пришёл к выводу, что прицельный артиллерийский огонь можно вести не только с дистанции 15–20, но и 30–40 кабельтов (что и было доказано японцами на практике при Цусиме). Однако максимально эффективным этот огонь мог быть только при стрельбе из орудий одинакового калибра. Вывод напрашивался сам собой: линкор требовалось вооружить как можно большим числом дальнобойных крупнокалиберных орудий, отказавшись от традиционной для броненосцев того времени средней артиллерии. По замыслу Фишера, вместо четырёх 12-дюймовых орудий в двух башнях предполагалось установить двенадцать таких пушек в шести двухорудийных башнях с тем, чтобы в нос и в корму могли стрелять шесть стволов, а на любой борт – восемь.

Аналогичное предложение ещё в 1902 году высказал инспектор артиллерии английского флота Мэй. В результате тщательных исследований он пришёл к выводу, что средняя артиллерия на линкорах бесполезна: возросшая скорострельность орудий крупного калибра обесценивает «железный дождь», обеспечиваемый орудиями среднего (6–8 дюймов) калибра, и средняя артиллерия неминуемо будет уничтожена главным калибром неприятеля с дальней дистанции, ещё до того, как сама она сможет открыть огонь. Исходя из этого, Мэй предложил вооружить новые броненосцы «Лорд Нельсон» и «Агамемнон» двенадцатью 305-мм орудиями. Но в 1902 году подобная идея показалась Адмиралтейству чересчур смелой. Сработала инерция мышления, и для «Лорда Нельсона» была принята стандартная схема размещения артиллерии: четыре 12-дюймовых и десять 9,2-дюймовых пушек.

Теперь же, после Цусимы, когда всем всё стало ясно, требовалось спешно нагонять упущенное время. На конкурс поступило восемь проектов линейных кораблей, которые рассматривались комиссией, возглавляемой лордом Фишером. Среди этих проектов были и очень удачные и оригинальные, в том числе и проект линкора с трёхорудийными башнями, что сулило немалые технические и тактические выгоды, однако победителем оказался проект Нарбета. Комиссию и лично лорда Фишера ошеломил срок готовности корабля, заявленный автором – всего один год (обычно военные корабли тогда строились гораздо дольше).

Фишер оказался поистине провидцем, поставив во главу угла кратчайший срок постройки нового линкора. Великобритания первой получила корабль, появление которого обесценило все прежние броненосцы, включая и недавно заложенные. Ни один из них не мог противостоять «Дредноуту» в бою, и государства, затратившие огромные средства на их постройку, оказались почти безоружными в войне на море. Именно поэтому с появлением «Неустрашимого» началась новая эпоха военного кораблестроения.

Однако это было только началом. Военно-морское соперничество началось с нуля, и главный противник британской империи, «над которой никогда не заходит солнце», – Германия – не преминула приступить к серийному строительству дредноутов. К 1910 году в строю и на стапелях в Англии находилось десять дредноутов, а в Германии – восемь, причём немцы намеревались закладывать по четыре новых дредноута ежегодно. Двухдержавный стандарт – принцип, согласно которому британский флот должен быть равен флотам двух любых морских держав, – оказался под угрозой, а этого «Владычица морей» допустить никак не могла.

Английский ответ на германский вызов был прост: если Германия будет закладывать по четыре новых дредноута ежегодно, Британия будет закладывать по восемь. Кроме того, англичане постарались добиться и качественного перевеса в огневой мощи: главный калибр орудий британских «сверхдредноутов» возрос с 305 мм до 343 мм, а затем и до 380 мм.

…Волны Северного моря стонали под тяжестью сползавших в них бронированных чудовищ. С английской стороны выстраивались эскадры «сьюпербов», «коллингвудов», «геркулесов», «монархов», «центурионов», «мальборо», «инвинсиблов», «индефатигэблов» и «лайонов», с германской – эскадры «вестфаленов», «гельголандов», «кайзеров», «кёнигов», «мольтке» и «дерфлингеров». Они мрачно смотрели друг на друга сквозь узкие щели боевых рубок в ожидании часа, когда можно будет обменяться ударами многосоткилограммовых снарядов. И этот час был уже близок…

Британия выиграла гонку морских вооружений. К началу Первой Мировой войны она имела в строю 20 дредноутов и 9 линейных крейсеров, в постройке – 12 дредноутов и 1 линейный крейсер против германских 14 дредноутов и 4 линейных крейсеров в строю и 5 дредноутов и 3 линейных крейсеров в постройке. Полуторократное превосходство англичан не оставляло немцам надежды на победу в генеральном сражении, и Флот Открытого моря действовал в соответствии с доктриной «предварительного уравнивая сил», намереваясь пощипать Гранд Флит минами, ночными торпедными атаками эсминцев и подводными лодками и отчаянно надеясь на встречу с частью британского флота, уничтожение которой уравновесило бы шансы сторон. И такая встреча почти состоялась в декабре 1914 года…

30 октября 1914 года

Адмирал Джон Джеллико был мрачен. Общеевропейская война на море развивалась совсем не так, как привыкли считать военно-морские авторитеты. С самого её начала было ясно, что ближняя блокада германского побережья невозможна: минные заграждения и атаки миноносцев в тёмное время суток чреваты для Ройял Нэйви тяжёлыми потерями. Оставалась блокада дальняя, требовавшая от англичан огромного напряжения сил и оставлявшая флоту кайзера известную свободу действий – немецкие корабли могли выходить в Северное море, не рискуя немедленно встретиться с превосходящими силами противника. Британцы берегли свой флот, прекрасно понимая, что в случае утраты господства на море Англия проиграет войну.

Правда, ещё в августе, вскоре после начал войны, британские корабли совершили набег на Гельголандскую бухту и учинили там погром, обильно пустив кровь немцам, – были потоплены три германских лёгких крейсера. Однако не прошло и месяца, как германцы взяли реванш: маленькая немецкая подводная лодка «U-9» играючи пустила на дно три английских броненосных крейсера, расстреляв их в упор торпедами из-под воды. Это был шок – в войне на море во весь голос заявила о себе новая сила, и сила очень опасная. Подводные лодки казались вездесущими: грозные дредноуты Гранд Флита прятались в базы Шотландии, боясь высунуть оттуда нос, но даже там они не чувствовали себя в безопасности[1]. Дошло до того, что англичанам пришлось в спешном порядке строить макеты своих линкоров и выставлять их напоказ на восточном побережье Великобритании от Темзы до Инвернесса – трепещите, флот Её Величества здесь, и он во всеоружии!

А кроме подводных лодок, были ещё и мины. И не далее как три дня назад, 27 октября, на этих минах (точнее, на одной-единственной мине из двухсот, поставленных у северного побережья Ирландии немецким вспомогательным крейсером «Берлин») подорвался и погиб новейший дредноут «Одейшес». Это произвело на командование Гранд Флита впечатление, схожее с впечатлением, произведённым на японцев гибелью на русских минах под Порт-Артуром двух эскадренных броненосцев. Активность британского флота резко снизилась, тем более что англичане испытывали острую нехватку эсминцев прикрытия – их при Гранд Флите было не больше полусотни.

30 октября 1914 года лорд Фишер сменил на посту первого морского лорда принца Луи Баттенбергского (формальным поводом для отставки последнего послужило немецкое происхождение принца – впоследствии Луи даже сменил фамилию, дословно переведя её на английский, и стал лордом Маунтбэттеном). Агрессивная энергичность «Джеки» Фишера была хорошо известна, и адмирал Джон Джеллико, командующий Гранд Флитом, поспешил написать письмо в Адмиралтейство, в котором излагал своё видение сложившейся ситуации и свои тактические соображения, сводившиеся к чистой обороне.

Адмирал пробежал глазами написанное. «Я предполагаю сражаться только в северной части Северного моря» – так, всё верно. И ещё мы добавим вот что, подумал Джеллико: «При известных обстоятельствах, если бы немцы отходили перед моим наступающим флотом, я счёл бы этот маневр за намерение навести британский флот на мины и подводные лодки и отказался бы от преследования».

Сэр Джон ещё не знал, что в конце октября командующий Флотом Открытого Моря Ингеноль получил от Вильгельма II разрешение произвести миннозаградительную операцию у Ярмута. Ингенолю снова отказали в разрешении рискнуть в бою линейными кораблями, но разрешили использовать для нанесения удара по англичанам в Северном море линейные крейсеры.

Сэр Джон Джеллико ещё не знал, что сегодня, 30 октября 1914 года, в четырнадцати милях от побережья Норвегии, германской подводной лодкой «U-17» под командованием старшего лейтенанта Фельдкирхнера был потоплен британский пароход «Глитра», ставший первой жертвой беспощадной войны против английского судоходства.

И ещё он не знал, что завтра, 1 ноября, морское могущество Великобритании получит хлёсткую пощёчину: в бою возле острова Коронель, что у тихоокеанского побережья Южной Америки, германские крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау» быстро потопят два английских броненосных крейсера – «Гуд Хоуп» и «Монмут».

Командующий Гранд Флитом не знал многого: людям не свойственно знать будущее, в том числе и вероятностное…

* * *

3 ноября 1914 года

Невысокие волны с тихим шорохом набегали на песчаный пляж Ярмута. Было раннее утро, и берег был пустынным. Впрочем, пляж этого курортного местечка и днём не кишел народом – погода в начале ноября не балует теплом, а главное – война, вот уже три месяца полыхавшая в Европе. Там, за Каналом, железные дивизии кайзера, смяв Бельгию, рвались к Парижу, но споткнулись о Марну. Там, на континенте, ревели сотни и тысячи орудий, и сотни тысяч солдат с обеих сторон шли на пулемёты и устилали землю своими трупами. Там, в Европе, ежедневно – и в большом числе – умирали люди, одетые в военную форму. Они горели желанием принести победу своей стране (немцы – Германии, французы – Франции), и монотонная мясорубка позиционной войны ещё не перемолола их воинственный патриотизм в мелкий фарш. Но всё это был там, за тускло-серой лентой Ла-Манша, а здесь, в доброй старой Англии, о войне напоминала только печать встревоженности на лицах прохожих, заметное уменьшение количества мужчин да указующий перст лорда Китченера на плакатах с призывом «Вступай в армию своей страны!».

Над морем стлался туман. И в этом тумане, что-то тяжело погромыхивало, как будто за его колышущейся серой завесой рычали какие-то неведомые чудовища. Рык это был очень зловещим, и мальчишка с собакой, бегавший по пляжу в поисках даров моря, выброшенных прибоем, счёл за лучшее подозвать своего пса и убраться в дюны подобру-поздорову, пока ревущие монстры не вздумали вылезти на пологий берег. Мальчишка этот не разу не слышал артиллерийской стрельбы, зато он читал волшебные сказки про драконов…

Рано утром 3 ноября 1914 года британская торпедно-канонерская лодка «Хэлсион», производившая траление к северо-востоку от Ярмута, была обнаружена германской эскадрой контр-адмирала Хиппера, приближавшейся к английским берегам. Эскадра состояла из линейных крейсеров «Зейдлиц», «Мольтке» и «Фон дер Танн», броненосного крейсера «Блюхер» и легких крейсеров «Грауденц», «Кольберг» и «Штральзунд». Против этой армады с бортовым залпом шестьдесят три ствола калибром от 105 до 280 мм шансов у раритетной канонерки было не больше, чем у черепахи против хищного динозавра, и обстрелянный немцами английский корабль стал уходить. Это ему вряд ли бы удалось, если бы не помощь эскадренных миноносцев «Лайвли» и «Леопард», которые поставили плотную дымовую завесу. Кроме того, немцы опасались, что «Хэлсион» заведет их на минные заграждения, и не стали его преследовать. Канонерка отошла, отделавшись незначительными повреждениями от близких разрывов снарядов и тремя ранеными, и подняла тревогу, спеша сообщить по радио о неслыханном – о появлении вражеских кораблей у британских берегов.

В 8 часов 30 минут на пляж Ярмута упали первые германские снаряды. Мальчишка с собакой испуганно вжался в песок и закрыл голову руками при виде громадных фонтанов земли, выдранной взрывами. Стрельба кораблей Хиппера была абсолютно безрезультатной, но под её прикрытием «Штральзунд» выставил минное заграждение – матросы кайзера споро выкатывали с кормы крейсера мину за миной. Мины тяжело плюхались в воду и замирали на заданной глубине в ожидании добычи. И они её дождались: британская подводная лодка «Д-5», спешившая из Ярмута для атаки наглого противника, наткнулась на одну из плававших мин, поставленных немцами, подорвалась и затонула – из экипажа субмарины спаслись только два офицера и два матроса.

Несмотря на то, что обстрел Ярмута имел нулевой эффект, адмирал Франц Хиппер имел все основания быть довольным: его корабли безнаказанно обстреляли британский берег и безнаказанно ушли – могучий флот «владычицы морей» не смог их перехватить. Это уже можно было считать успехом, и адмирал Ингеноль, командующий Флотом Открытого моря, с трудом выбивший у кайзера Вильгельма разрешение на проведение миннозаградительной операции у Ярмута под прикрытием линейных крейсеров, вознамерился развить этот успех.

* * *

– Есть основания полагать, – адмирал Ингеноль обвёл взглядом офицеров, сидевших в адмиральском салоне линейного корабля «Фридрих дер Гроссе» и внимательно слушавших командующего Флотом Открытого моря, – что несколько британских линейных крейсеров направлены против эскадры фон Шпее, недавно добившейся столь впечатляющего успеха в бою у острова Коронель. А это значит, – взгляд Ингеноля остановился на адмирале Хиппере, – что ваши линейные крейсера при встрече с отрядом Битти будут иметь неплохие шансы: я бы сказал, равные. И на сей раз, – добавил адмирал с торжеством в голосе, – Его Величество кайзер разрешил поддержать крейсера линейными кораблями: наши дредноуты – все! – тоже выйдут в море, и будут держаться в ста тридцати милях позади крейсеров Хиппера.

^{Линейный корабль «Фридрих дер Гроссе» – флагман Флота Открытого моря}

– Цель набега, – продолжал Ингеноль, – обстрел Хартлпула, Скарборо и Уитби. Но не самоцель! – веско произнёс он. – По мнению Адмиральштаба, Гранд Флит скрывается в какой-то отдалённой базе, недоступной для субмарин. Наша задача – выманить его оттуда под удар наших подводных лодок, заранее развёрнутых у британского побережья, у Гарвича и Хамбера. Нападение на английские порты должно заставить сэра Джеллико выйти в море – гордость «владычицы морей» не потерпит такого оскорбления. С нами Бог!

* * *

16 декабря 1914 года

…Серая вода Северного моря расступалась под форштевнями линейных крейсеров. Во главе эскадры, именовавшейся 1-й разведывательной группой, шёл флагманский корабль адмирала Хиппера – «Зейдлиц», за ним следовали «Мольке» (однотипный, но чуть меньше по размерам), броненосный крейсер «Блюхер», новейший «Дерфлингер», только вступивший в строй, и «Фон дер Танн» – первенец германских линейных крейсеров. Эскадра располагала восемью двенадцатидюймовыми, двадцатью восемью одиннадцатидюймовыми и восемью восьмидюймовыми орудиями в бортовом залпе плюс двадцатью восемью шестидюймовыми орудиями противоминной артиллерии. Вместе с ней шли 2-я разведывательная группа в составе четырёх лучших лёгких крейсеров – «Штральзунда», «Грауденца», «Страсбурга» и «Кольберга», – имевших в бортовом залпе двадцать четыре стопятимиллиметровых орудия и скорость хода двадцать семь узлов, и две флотилии эскадренных миноносцев. Немцы всерьёз бросали вызов морскому могуществу Британии – у её берегов.

^{Линейный крейсер «Зейдлиц» – флагманский корабль контр-адмирала Хиппера}

Побережье Англии встретило немцев штормом. Сильный ветер развёл злую волну, и Хиппер отослал назад в открытое море все свои лёгкие корабли, за исключением гружёного минами «Кольберга». На параллели Уитби германские крейсера прошли между минными полями у Тайна и Хамбера и разделились: «Зейдлиц», «Мольтке» и «Блюхер» взяли курс на Хартлпул, а «Дерфлингер», «Фон дер Танн» и «Кольберг» направились к Скарборо.

В восемь часов утра старые британские эскадренные миноносцы типа «ривер» – «Дун», «Вэйвней», «Тест» и «Мой», – находившиеся в дозоре у Хартлпула, внезапно увидели три больших корабля, призраками выскочивших из туманной дымки. Это были «Зейдлиц», «Мольтке» и «Блюхер» – немцы открыли огонь и сразу же захватили миноносцы в вилку, не дав им подойти на дистанцию торпедного залпа. Эсминцам оставалось только уходить, что они и сделали, маневрируя среди высоченных всплесков от тяжёлых снарядов. Подойдя к берегу на двадцать кабельтовых, германские корабли открыли огонь по городу и порту, пристреливаясь по лёгкому крейсеру «Пэтрол», который в это время выходил из гавани, и угрожая уничтожением подводной лодке «С-9». Спасаясь от обстрела, «Пэтрол» сел на мель и получил два попадания, а субмарина спешно погрузилась.

Нейтрализовав символические морские силы англичан, немецкие линейные крейсера всей мощью обрушились на беззащитный город, выпустив по нему свыше тысячи снарядов крупного, среднего и малого калибров. Горели и рушились дома (было повреждено около трёхсот зданий, в том числе семь церквей), под обломками гибли люди. Восемьдесят шесть мирных граждан погибли, четыреста двадцать были ранены. Среди убитых было пятнадцать детей – после этого набега германские линейные крейсера получили кличку «детоубийцы», которая закрепилась за ними до конца войны.

Отпор пиратам дала береговая артиллерия, состоявшая всего из трёх шестидюймовых орудий: двух – на батарее Хью и одного – на Маячной батарее. Английские артиллеристы отважно вели огонь среди клубов дыма и пыли, поднятой взрывами. Они потеряли убитыми и ранеными два десятка человек, но выпустили сто двадцать три снаряда и добились восьми попаданий в немецкие корабли. Одним из снарядов, попавшим в «Блюхер», было подбито два 88-мм орудия и уничтожено много сложённых возле них боеприпасов. Однако взрыва не последовало – немецкие заряды горели, но не взрывались, и эта их особенность ещё даст о себе знать в последующих боях.

Пока Хиппер с тремя линейными крейсерами громил Хартлпул, а «Кольберг» ставил мины на фарватере, шедшем вдоль британского побережья и протраленном для каботажного плавания, «Дерфлингер» и «Фон дер Танн» свели счёты со Скарборо, открыв огонь по станции береговой стражи, пустым казармам и городу. Безнаказанно выпустив по Скарборо около восьмисот снарядов, которыми было убито восемнадцать человек и ранено более ста, германские крейсера вернулись к Уитби, где в течение десяти минут выпустили без малого двести снарядов среднего калибра. Жертвы и разрушения в этом городке были ничтожны – самым крупным успехом германских артиллеристов стало повреждение ворот местного аббатства, вдребезги разнесённых прямым попаданием, – однако психологический эффект обстрела сразу трёх населённых пунктов побережья «доброй старой Англии» был велик.

Вражеские корабли не угрожали британским берегам со времён англо-голландских войн семнадцатого века. Двенадцать поколений островитян росли с твёрдой уверенностью в непобедимости флота Её Величества и в неприкосновенности берегов Англии. И вдруг эта святая вера в одночасье рухнула, взорванная тяжёлыми немецкими снарядами, падавшими на головы законопослушных английских граждан.

Потревоженное осиное гнездо гневно загудело: многочисленные английские корабли со всех сторон ринулись туда, где гордому девизу «Правь, Британия, морями!» был нанесён такой болезненный укол.

Благодаря радиоперехвату, намерение германского командования произвести набег на побережье Йоркшира не было тайной для англичан. Адмиралтейство известило Джеллико, что противник собирается направить свои линейные крейсера к британским берегам на рассвете 16 декабря, но при этом «весьма маловероятно, чтобы германские линейные корабли вышли в море». Зная о трепетном отношении кайзера Вильгельма к драгоценным дредноутам Флота Открытого моря и о его нежелании рисковать ими, в Адмиралтействе полагали, что новый рейд будет точным повторением ноябрьского набега на Ярмут, и будет осуществлён одними линейными крейсерами Хиппера.

Исходя из этого, Гранд Флит получил приказ отправить на юг на поддержку Битти только 2-ю эскадру линкоров в составе шести новейших дредноутов – «Кинг Джордж V» (флаг командующего эскадрой вице-адмирала Уоррендера), «Аякс», «Центурион», «Орион» (флаг контр-адмирала Арбетнота), «Монарх» и «Конкерор», – вооружённых десятью 343-мм орудиями каждый, и 3-ю эскадру крейсеров контр-адмирала Пэкенхэма (броненосные крейсера «Энтрим», «Эрджилл», «Девоншир», «Роксборо») из Росайта. В повышенную готовность была приведена эскадра броненосцев, базировавшаяся на порты восточного побережья (додредноуты типа «Кинг Эдуард»). Адмирал Битти, вышедший из Кромарти 15 декабря, вёл четыре линейных крейсера («Лайон», «Куин Мэри», «Тайгер», «Нью Зиленд»), 1-ю эскадру крейсеров коммодора Гудинафа (лёгкие крейсера «Саутгемптон», «Бирмингем», «Ноттингем», «Фалмут», «Бланш») и гарвичский отряд коммодора Тэрвита (лёгкие крейсера «Аретуза», «Орора», «Андаунтед», «Фирлесс»). Англичане испытывали острую нехватку эсминцев: из-за плохой погоды миноносцы Тэрвита остались у Ярмута, и с крейсерами Битти шли всего лишь семь кораблей 4-й флотилии – «Линкс», «Эмбускейд», «Юнити», «Харди», «Шарк», «Акаста», «Спитфайр». Из-за сильного волны крейсера-скауты «Бланш» из отряда Гудинафа и «Бодицея», сопровождавший дредноуты Уоррендера, также были вынуждены вернуться, однако ловчая сеть, раскинутая англичанами, стягивалась.

^{Эскадра британских дредноутов типа «Орион»}

Англичане задались целью выйти в тыл германскому флоту, если он посмеет напасть на британские берега, и отрезать его от баз. Адмиралтейство не то чтобы напрочь исключало вероятность встречи 2-й эскадры Уоррендера с дредноутами Флота Открытого моря, однако считало, что «орионы» превосходят германские линкоры по скорости и смогут уклониться от боя в случае неблагоприятного для англичан соотношения сил. На самом деле это было не так: «аяксы» превосходили по скорости хода на один узел немецкие дредноуты типа «Позен» и «Гельголанд», но уступали на два узла новейшим турбинным «кайзерам».

Эскадра Хиппера вышла в море рано утром 15 декабря, а вскоре за ней последовали и четырнадцать германских дредноутов: четыре «рейнланда», четыре «остфрисланда», пять «кайзеров» и новейший «Гроссер Курфюрст». Линейные корабли Флота Открытого моря прикрывал передовой дозор в составе броненосных крейсеров «Принц Генрих» и «Роон», лёгкого крейсера «Гамбург» и флотилии эсминцев. С флангов шли четыре лёгких крейсера с двумя флотилиями эсминцев; замыкали строй лёгкий крейсер «Штутгарт» и две флотилии эскадренных миноносцев. Вместе с дредноутами шли восемь броненосцев типа «Дойчланд»: эти корабли не могли тягаться с новыми линкорами Гранд Флита, но с броненосцами типа «Кинг Эдуард» – вполне.

Рандеву британских сил было назначено на 16 декабря в 7 часов 30 минут, примерно в 110 милях восточнее мыса Флэмборо Хед. Рандеву линейных кораблей Флота Открытого Моря случайно было назначено почти там же, лишь в каких-нибудь 30 милях севернее, на 6 часов 16 декабря. Британский флот двигался отрядами и подвергался опасности наткнуться по частям на весь германский флот с его восемнадцатью дредноутами (считая линейные крейсера за дредноуты) против десяти британских – 160 тяжелых орудий (280-мм и 305-мм) у немцев против 92 тяжёлых орудий (305-мм и 343-мм) у англичан. Кроме того, германские корабли превосходили британские по бронированию.

Два мощных флота шли навстречу друг другу: столкновение казалось неизбежным.

* * *

В полночь с 15 на 16 декабря германские линейные и легкие крейсеры, идя на запад, прошли как раз впереди британских сил возле Доггер-банки, едва не встретившись с ними. Британский флот двигался строем фронта, растянувшись на тринадцать миль и направляясь на позицию, находившуюся позади продвигавшегося противника. А в 5 часов 15 минут 16 декабря на Доггер-банке семь британских эскадренных миноносцев наткнулись на немецкий эскадренный миноносец «V-155» (530 тонн, 30 узлов, два 88-мм орудия), шедший впереди кораблей, прикрывавших главные силы Флота Открытого Моря. Запросив опознавательный и получив неверный ответ, эсминец «Линкс» открыл огонь по германскому миноносцу.

Было темно, сильно штормило, и британские миноносцы «Эмбускейд» и «Линкс», несмотря на значительное превосходство вооружения (они несли по три 102-мм орудия), получили повреждения, тогда как шустро нырявший среди волн «V-155» ушёл невредимым и вызвал по радио помощь. На его вызов подоспели лёгкий крейсер «Гамбург» и ещё два германских эскадренных миноносца; последовал жаркий артиллерийский бой на дистанции в 7 кабельтовых. Английский эсминец «Харди» выпустил торпеду, но промахнулся и отошёл, получив несколько попаданий и потеряв двоих убитыми и пятнадцать человек ранеными. В «Гамбург» было два попадания (потери – четыре человека). Каждая из сторон донесла о потоплении противника – англичане, приняв столб воды от снаряда у борта «Гамбурга» за торпедное попадание, сочли германский крейсер потопленным; немцы решили, что потопили один вражеский эсминец и ещё один повредили (на самом деле у англичан были повреждены три эскадренных миноносца).

Эта короткая перестрелка лёгких сил имела неожиданно большое значение. Адмирал Ингеноль, получив известие, что британские эскадренные миноносцы находятся поблизости – прямо по курсу, – задумался. На плечи адмирала давил груз страшной ответственности: командующий Флотом Открытого моря не хотел подвергать свои дредноуты риску ночной торпедной атаки (и что скажет кайзер?). Первым побуждением Ингеноля было отвернуть и обойти опасный район (а ещё лучше – уйти от него подальше). Но в этом случае линейные крейсера Хиппера, уже подходившие к британским берегам, оставались без поддержки линейного флота, и в случае встречи с превосходящими силами англичан их судьба была бы незавидной. «Что же делать?» – лихорадочно думал адмирал.

В боевой рубке «Фридриха дер Гроссе» висело напряжённое молчание – офицеры Флота Открытого моря ждали решения своего командующего.

– Сбавить ход на четыре узла, – произнёс Ингеноль, – до рассвета и до прояснения обстановки. Рандеву с 1-й разведывательной группой откладывается. Кораблям охранения – повысить бдительность[2].

Англичане не подозревали, что они сражались с авангардом Флота Открытого моря. Битти не стал преследовать лёгкие корабли противника, поскольку принял их за отдельную флотилию. В 06.50 его эскадренные миноносцы имели ещё одну перестрелку с эсминцами противника, а затем обнаружили «Роон» и погнались за ним, взывая по радио о помощи, пока появление двух немецких крейсеров не заставило их прекратить погоню. Радиограмма с эсминца «Шарк» была принята Уоррендером только в 07.30, и около восьми часов адмирал запросил Битти, намерен ли он преследовать «Роон». Выяснилось, что Битти ничего не знал о германском крейсере. Однако он тут же повернул на восток и увеличил скорость, не подозревая, что впереди – медленно приближавшиеся главные силы германского флота. В 08.35 британские эсминцы прекратили преследование противника, а в 08.45, получив сообщение о нападении немцев на побережье Йоркшира, от преследования отказался и сам Битти: теперь он видел свою задачу в том, чтобы перехватить германских корсаров.

Как только Джеллико из перехваченных радиограмм узнал об обстреле Скарборо и Хартлпула, он приказал всем силам Гранд Флита, которые ещё оставались в Скапа-Флоу, выйти в море и идти к Гельголандской бухте. 3-й эскадре линейных кораблей (корабли типа «Кинг Эдуард») было приказано выйти из Росайта, чтобы перехватить немцев, если они пойдут на север вдоль побережья. Действий командующего Гранд Флитом были правильны, но он не исправил – и не мог исправить – первоначальной ошибки Адмиралтейства, которое с самого начала не выслало в море весь Гранд Флит на случай возможного боя с немецкими дредноутами.

Хипперу пришлось думать о своём спасении. Он не знал, что все три возможных пути отхода мимо минных полей у восточного побережья Англии были перекрыты: на юге – линкорами Уоррендера и отрядом Тэрвита, в центре – линейными крейсерами Битти, а на севере – броненосцами Бредфорда. Хиппер выбрал для отхода центральный фарватер. Тем временем – в 09.30 – эскадры Уоррендера и Битти соединились и повернули на запад. Битти шёл южнее, развернув впереди завесу лёгких крейсеров, а Уоррендер – севернее, расширяя прочёсываемый район моря. Оба английских адмирала были уверены, что вот-вот поймают за хвост пиратов кайзера.

В 11.30 «Саутгемптон», фланговый корабль завесы, двигавшийся в трёх с половиной милях впереди флагмана Битти – линейного крейсера «Лайон», – обнаружил вражеский крейсер, шедший на юг. Это был «Штральзунд» из состава 2-й разведывательной группы. «Бирмингем», «Ноттингем» и «Фалмут» пошли на помощь своему коммодору. Гудинаф лёг на курс, параллельный курсу противника, и открыл огонь, сообщив по радио адмиралу Битти о контакте с неприятелем.

Германский лёгкий крейсер с его стопятимиллиметровками многократно уступал по огневой мощи английским «городам», вооружённым шестидюймовыми орудиями. Дуэль была бы неравной, тем более что за кораблями Гудинафа в тумане проступили угловатые силуэты линейных крейсеров – «кошек» Битти: тех самых, которые в августе рвали на части немецкие крейсера в бою у Гельголанда. «Штральзунд» получил в том бою царапины от «кошачьих когтей» (от гибели его спас только туман), и его командир не имел ни малейшего желания связываться со столь грозным противником. Германский крейсер, отстреливаясь и уклоняясь от залпов, бросился наутёк, разумно полагая, что самоубийство можно обставить несколько менее помпезно, и сообщил по радио Хипперу о появлении английских линейных крейсеров.

«Штральзунд» по скорости (28 узлов) превосходил крейсера Гудинафа (25 узлов), и это стало для него спасением. В 11.50 Битти передал прожектором сигнал «Ноттингему» и «Фалмуту»: «Лёгким крейсерам занять место в завесе и следовать за неприятелем, находясь в пяти милях впереди меня». «Саутгемптон» и «Бирмингем» продолжали погоню, с каждой минутой приближаясь к линейным крейсерам Хиппера, шедшим за «Штральзундом»[3].

1-я разведывательная группа резко повернула на север, уходя от погони. Но этот курс вёл прямиком на линкоры Уоррендера, и расстояние между ними быстро сокращалось. В 12.15 с «Ориона» – с флагманского корабля контр-адмирала Роберта Арбетнота, младшего флагмана эскадры Уоррендера, – заметили лёгкие крейсера и эсминцы Хиппера в разрыве дождевого шквала. Флаг-капитан Арбетнота Дрейер навёл орудия на головной германский крейсер и запросил у адмирала разрешение открыть огонь. «Подождём приказа Уоррендера», – ответил тот, и уходившие на север германские корабли скрылись в полосе тумана.

Тем временем «Саутгемптон», гнавшийся за «Штральзундом», увидел в туманной дымке силуэты пяти больших кораблей и опознал в них германские линейные крейсера.

Получив сообщение от Гудинафа, Битти немедленно увеличил скорость хода своих кораблей сначала до двадцати пяти, потом до двадцати семи, а затем и до двадцати девяти узлов. Такой ход мог дать только «Тайгер» – «Нью Зиленд» начал отставать, однако «Лайон» и «Куин Мэри» не сдавались: их машинные команды, горевшие желанием отомстить немцам за обстрел британских городов и возбуждённые близостью боя, сделали невозможное.

Разбросав на полнеба густые космы тяжёлого угольного дыма, англичане настигали противника, и Хиппер сделал то, что должен был сделать: дал радио командующему Флотом Открытого моря. В его сообщении ничего не говорилось о линкорах противника (2-я эскадра Уоррендера ещё не появилась в пределах прямой видимости), и поэтому Ингеноль, отбросив колебания, повёл свои дредноуты на выручку Хипперу[4].

Место встречи изменить нельзя – британские и германские корабли сближались, и бой между ними был уже неизбежен.

Вице-адмирал Дэвид Битти поднялся на мостик «Лайона», пренебрегая бронёй рубки. Этот человек обладал незаурядным мужеством, а из тесных боевых рубок было очень плохо видно, и Битти не хотел из-за ограниченной видимости упустить какую-либо важную деталь предстоящего сражения.

– «Кошки» поймали мышек, – процедил он сквозь зубы, разглядывая в бинокль серые силуэты германских кораблей.

Броненосный крейсер «Блюхер», заложенный в 1907 году и спущенный в 1908, вошёл в строй в 1910. Он был последним и лучшим кораблём своего класса в германском флоте (подобно «Рюрику» флота российского), однако проект его явно запоздал. В Англии уже вовсю строились корабли нового подкласса – линейные крейсера, в бою с которыми крейсера броненосные имели столько же шансов на успех, как броненосцы в бою против дредноутов. По замыслу «Блюхер» был уменьшенной копией «Нассау» – первого германского дредноута, – с уменьшенным (с 280 до 210 мм) главным калибром, облегчённым (с 300 до 180 мм) бронированием и повышенной (с 20 до 25 узлов) скоростью хода. В какой-то степени проект этот был результатом дезинформации: предполагалось, что английские «инвинсиблы» будут вооружены десятью 234-мм пушками (традиционный калибр для британских броненосных крейсеров), против которых двенадцати восьмидюймовых орудий «Блюхера» было бы достаточно. Когда же выяснилось, что на самом деле первые английские «кошки» несут двенадцатидюймовые орудия, останавливать постройку «Блюхера» или в корне его переделывать было уже поздно. Вот так и получился корабль, тактико-технические данные которого лучше всего характеризовались русской поговоркой «Ни богу свечка, ни чёрту кочерга» – германское командование толком не знало, что же с ним делать. Из-за относительной слабости вооружения «Блюхер» нельзя было считать полноценным линейным крейсером, а направлять его для службы в колониях было бы слишком расточительно. Поднимался даже вопрос о продаже крейсера Турции, но в конце концов «Блюхер» стал учебным артиллерийским кораблём. А после начала мировой войны он (после долгих препирательств) вошёл в состав 1-й разведывательной группы Флота Открытого моря – линейных крейсеров у Хиппера остро не хватало, а скорость «Блюхера», считавшегося «самым быстроходным крупным кораблём с поршневыми машинами», была вполне приличной.

^{Броненосный крейсер «Блюхер»}

…В колонне линейных крейсеров 1-й разведывательной группы, прорывавшейся к Гельголанду, «Блюхер» шёл концевым. Адмирал Хиппер назначил ему это место с холодным цинизмом военачальника – он был готов отдать «Блюхер» на съедение, если при встрече с «кошками» Битти у него не будет другого выхода. Германского адмирала вряд ли можно было обвинить в недостатке агрессивности и воли к победе: на Хиппера давил ореол непобедимости, окружавший британский флот с его многовековой славной историей – командующий 1-й разведывательной допускал, что исход боя с таким противником может быть не в его пользу. История знала подобные примеры «синдрома грозного врага» – японский флот в 1904 году (несмотря на превосходство в силах) поначалу крайне осторожно проводил операции против овеянного славой многочисленных побед русского флота, ожидая от него всяческих чудес.

Получив сообщение от своих лёгких сил о кораблях, обнаруженных на севере, Хиппер изменил курс на NNO и увеличил скорость до двадцати двух узлов. Корабли противника опознаны не были, однако командующий 1-й разведывательной группой предполагал, что это могут быть дредноуты Гранд Флита, и счёл за лучшее с ними не встречаться. К тому же на новом курсе он шёл на сближение с подходившим с северо-востока Флотом Открытого моря, наводя на него преследователей. «Кошки» нагоняли немцев с правого борта, и лёгкие крейсера 2-й разведывательной группы с миноносцами держались левее колонны германских линейных крейсеров. Хиппер располагал восемнадцатью эскадренными миноносцами, но бурное море, взаиморасположение противников и плохая видимость – полосы тумана были перемешаны с дымом из труб – не благоприятствовали успеху торпедной атаки.

Битти перестроил свои крейсера в строй пеленга – с тем, чтобы иметь возможность действовать всеми орудиями по одной или разным целям, – и в 13.00 «Лайон» открыл огонь по «Блюхеру» с дистанции около 100 кабельтовых. Немцы открыли ответный огонь, причём «Блюхер» стрелял левым бортом по лёгким крейсерам Гудинафа и вынудил их отойти.

Сэр Дэвид Битти трезво оценивал ситуацию. Он понимал, что не имеет подавляющего превосходства, но это его не смущало. Англичане в былых морских баталиях – как правило – брали верх не за счёт численного перевеса, а благодаря отваге, выучке команд и передовой тактике. «Командир кавалерии» Гранд Флита знал о приближении эскадры Уоррендера и надеялся выбить из строя пару кораблей противника и заставить их снизить ход, после чего британским дредноутам останется только добить подранков. И первым кандидатом в жертвы стал концевой германский корабль – броненосный крейсер «Блюхер».

В 13.10 «Блюхер» получил первое попадание 343-мм снарядом с «Лайона». Крейсер получил пробоину и осел на корму, продолжая энергично стрелять по английским линейным крейсерам с дистанции 90 кабельтовых. Три «кошки» сосредоточили на нём свой огонь, и в 13.25 снаряд с «Куин Мэри» попал в самое уязвимое место «Блюхера» – в горизонтальный проход под броневой палубой, который тянулся почти на треть корабля и служил для подачи боеприпасов в четыре бортовые башни. Разрыв снаряда воспламенил около сорока зарядов, передвигаемых в проходе по специальному навесному рельсу-транспортеру.

Через шахты элеваторов пламя перекинулось в передние бортовые башни, уничтожив там весь личный состав башенных расчётов. Из башен вырвались потоки огня, но взрыва не произошло. Не загорелись и заряды, находящиеся в латунных пеналах, однако вся середина корабля была охвачена пожаром.

В этом проходе под бронепалубой были проложены и наиболее важные внутренние коммуникации, поэтому рулевой привод, машинный телеграф и система управления огнём сразу вышли из строя. Ко всему прочему, взрыв тринадцатисполовинойдюймового гостинца с «Куин Мэри» повредил главный паропровод третьей кочегарки, в результате чего скорость «Блюхера» упала до семнадцати узлов.

Адмирал Хиппер, следивший за боем, правильно оценил обстановку. Соотношение сил отнюдь не исключало возможности противоборства на равных, и потому командующий 1-й разведывательной группой не собирался безропотно жертвовать «Блюхером». К тому же он, в свою очередь, знал, что на помощь ему идёт весь Флот Открытого моря. Хиппер поднял сигнал «Снизить ход до 15 узлов», чтобы дать возможность своему повреждённому кораблю укрыться от вражеского огня за нестреляющими бортами германских линейных крейсеров. Выход «Блюхера» из боевой линии ненамного её ослаблял: на дистанции свыше семидесяти кабельтовых восьмидюймовые снаряды (как показал бой у Фольклендских островов) были практически неопасны для «кошек». У Хиппера всё равно оставалось четыре корабля против трёх британских – «Нью Зиленд» не мог поддерживать заданную Битти скорость и отстал.

Настигнув противника, англичане поочередно переносили огонь на другие германские корабли. Но не дремали и моряки кайзера, и флагманский «Лайон», шедший головным, стал их главной мишенью – попадания в него следовали одно за другим. Первое не причинило крейсеру серьёзного вреда, зато одиннадцатидюймовый снаряд, пробивший шахту погреба 102-мм противоминной артиллерии, едва не стал для него роковым (к счастью для англичан, он не разорвался). В 13.35 снаряд с «Мольтке» попал в крышу первой носовой башни и на несколько минут заставил замолчать одно из башенных орудий. В 13.45 корпус «Лайона» тяжело содрогнулся: снаряд вдавил броневую плиту с левого борта, повредил холодильник левой машины и вывел её из действия – флагманский корабль адмирала Битти начал терять ход. Почти одновременно второй крупнокалиберный снаряд – с «Зейдлица» – проломил девятидюймовую бортовую броню, сделал большую подводную пробоину и вызвал крен на левый борт.

Плохая видимость затрудняла стрельбу и англичанам, и немцам. «Лайон» стрелял по «Зейдлицу», «Тайгер» – по «Мольтке», «Куин Мэри» – по «Дерфлингеру», периодически перенося огонь на «Фон дер Танн». «Зейдлиц» и «Мольтке» обстреливали «Лайон», «Фон дер Танн» и «Дерфлингер» вели огонь по «Куин Мэри», оставляя «Тайгер» необстрелянным. На ходе боя это не сказалось: «Тайгер» только что вступил в строй, и его команда не имела никакого опыта – самый мощный корабль адмирала Битти не добился ни одного попадания.

В 14.00 343-мм снаряд «Лайона» попал в барбет кормовой башни «Зейдлица», пробил броню и разорвался во время прохождения через неё. Раскалённые осколки брони попали в рабочее отделение башни и подожгли несколько находившихся там зарядов. Огонь пошёл вниз, и команда перегрузочного отделения, пытаясь спастись, открыла дверь в переборке, отделявшей подбашенное отделение соседней кормовой башни. Пламя проникло во вторую башню и зажгло и там большое количество зарядов.

Вспыхнуло шесть тонн взрывчатых веществ, из обеих кормовых башен «Зейдлица» выметнулся огромный сноп пламени и повалил густой дым. В огне мгновенно погибли сто шестьдесят человек. Но заряды, находившиеся ещё в металлических гильзах, не взорвались, и в погреба огонь не проник: трюмный главстаршина взялся голыми руками за раскалённые вентили клапанов затопления и повернул их. Он сжёг себе мясо на руках, но спас корабль от гибели.

Адмирал Хиппер побледнел, но на его лице не отразилось ни малейшего смятения. В течение нескольких минут из башен валил дым, и все на «Зейдлице» ожидали, что корабль взорвется. Чтобы до своей гибели нанести как можно больший ущерб противнику, старший артиллерист «Зейдлица» хладнокровно открыл частый огонь – залпы трёх оставшихся башен грохотали каждые десять секунд под крики «Хох!». Но взрыва не произошло, и управление огнём сохранилось, хотя положение корабля было очень серьёзным: крейсер принял около шестисот тонн воды, сел кормой и потерял сорок процентов своей огневой мощи.

Ответный удар германцев не заставил себя ждать. Пристрелявшись по «Куин Мэри», «Дерфлингер» (он тоже был новым кораблём, но его команда была укомплектована хорошо обученными артиллеристами) накрывал английский крейсер в течение нескольких минут, и накрыл его по крайней мере шестью залпами (двадцать четыре 305-мм снаряда). С «Тайгера» было видно, как три крупных снаряда попали в носовую часть «Куин Мэри», и из корпуса крейсера вырвалось яркое пламя. Вслед за этим залп угодил в середину корабля у орудийной башни, а затем «Куин Мэри» окутало громадное облако дыма.

В воздух взлетела масса обломков, среди которых можно было разглядеть шлюпку, летевшую вверх дном. Крыши орудийных башен подбросило вверх на сто футов, из корпуса корабля поднялся грибообразный столб чёрного дыма высотой до тысячи футов. Когда дым рассеялся, «Куин Мэри» исчезла. Кормовая часть крейсера погрузилась последней – видно было, как вращались над водой гребные винты, и как из кормовой башни выползали люди. Офицеры на мостике «Лайона» молчали – зрелище мгновенной гибели огромного корабля потрясло всех. Но бой продолжался, и скорбеть о погибших было некогда.

В 14.15 к месту боя подоспел «Нью Зиленд» и вступил в дуэль с «Фон дер Танном». Дуэль была недолгой – германский крейсер быстро пристрелялся и перешёл на поражение, не получив в ответ ни единого попадания.

В 14.30 три 280-мм снаряда попали в «Нью Зиленд» возле грот-мачты. Над кораблем поднялось облако дыма; британский крейсер вывалился из строя вправо с заметным креном на левый борт. Вслед за тем в него попало ещё два снаряда: один в бак, другой – в переднюю башню, а затем «Нью Зиленд» взорвался точно так же, как «Куин Мэри», исчезнув в дыму и огне. Когда дым рассеялся, крейсера уже не было на поверхности моря…

– Неладно что-то с нашими проклятыми кораблями, – негромко произнёс адмирал Битти, сжимая в руках бинокль.

^{Взрыв «Куин Мэри»}

Более слабый духом командующий, потеряв за полчаса половину своей эскадры, тут же вышел бы из боя – было ясно, что «кошки» имеют какие-то конструктивные недостатки, и что «кошачьи хребты» не выдерживают сильных ударов. Но Дэвид Битти, взращённый на традициях Нельсона, продолжал сражаться.

«Лайон» жестоко страдал под сосредоточенным огнём противника. Он получил ещё три попадания, одно из которых вызвало пожар в погребе носовой башни. Это грозило ему гибелью, но погреб удалось затопить, и пожар был погашен. «Хищные кошки» – «Лайон» с «Тайгером» – отважно сражались против четырёх германских линейных крейсеров, хотя скорость хода флагманского корабля адмирала Битти упала до пятнадцати узлов, и он плохо слушался руля.

Положение англичан становилось скверным, когда с левого борта колонны Хиппера из тумана наконец-то появились дредноуты вице-адмирала Уоррендера, опоясанные багрово-красными вспышками выстрелов, и вокруг «Блюхера» поднялся целый лес высоких водяных столбов.

* * *

Море кипело от падающих снарядов. Шесть дредноутов Гранд Флита вцепились в крейсер «Блюхер» пятью дюжинами тринадцатисполовинойдюймовых орудийных клыков и собирались их разжимать, пока жертва не перестанет трепыхаться и не обмякнет. «Блюхер» быстро превращался в обломки: его броня не могла противостоять шестисоткилограммовым снарядам.

Линейные крейсера Хиппера оказались между двух огней, и германский адмирал приказал увеличить ход, выходя из-под обстрела (кроме «Блюхера», попадания получили «Дерфлингер» и «Фон дер Танн», на котором вышла из строя кормовая башня). Ещё дымившийся «Зейдлиц» мог дать двадцать один узёл, но «Блюхер» был обречён: его скорость упала до тринадцати узлов. Хиппер послал в атаку миноносную флотилию, однако «хохзееторпедоботен» были встречены яростным огнём и отошли, при этом «V-28» получил прямое попадание тяжёлым снарядом, переломился пополам и затонул.

Горящий «Блюхер» доживал последние минуты – линкоры Уоррендера расстреливали его с дистанции в четыре мили. Выказывая удивительную живучесть, он упорно держался на плаву, отстреливаясь из уцелевших орудий, и влепил шестидюймовый снаряд в эскадренный миноносец «Шарк», вышедший на него в атаку. Два других эсминца Гудинафа – «Акаста» и «Спитфайр» – выпустили торпеды, одна из которых попала в крейсер под носовой башней, а вторая в кормовое машинное отделение.

Перестало действовать рулевое управление. Заклиненный в крайнем положении руль вынудил почти не имевший хода корабль медленно двигаться по кругу. Большая часть его надстроек была разрушена, из всех восьмидюймовых орудийных башен только кормовая ещё могла вести огонь. Рядом с ней упал снаряд, оторвав ствол и цапфы одного из орудий, но другое орудие продолжало стрельбу.

В 14.55 истерзанный крейсер, державшийся под ужасающим огнём шести линкоров двадцать минут и получивший свыше пятидесяти попаданий крупнокалиберными снарядами и два – торпедами, перевернулся и затонул. Около трёхсот человек команды корабля, стоя на юте, пели: «Германия, Германия превыше всего…» и песню о немецком флаге «Гордо веет черно-бело-красный флаг..». Командир «Блюхера», фрегаттен-капитан Эрдман, погиб вместе со своим кораблём.

^{Гибель броненосного крейсера «Блюхер»}

Дредноуты адмирала Уоррендера обрушили всю свою огневую мощь на линейные крейсера Хиппера…

Хохзеефлотте – Флот Открытого моря – шёл на грохот канонады, который становился всё отчётливее. Колонна дредноутов растянулась на добрых десять миль – головная 3-я эскадра, состоящая из новейших «кайзеров», держала девятнадцатиузловой ход, и линкоры 1-й эскадры поспевали за ней с трудом. Старые «дойчланды» 2-й эскадры и вовсе отстали, но это не имело особого значения: исход предстоящего боя должны были решить дредноуты.

Флот вёл линейный корабль «Принц-регент Луитпольд» под флагом вице-адмирала Рейнхардта Шеера, командующего 3-й эскадрой[5], за ним следовали «Кайзер», «Кайзерин», «Кёниг Альберт», «Фридрих дер Гроссе» – флагманский корабль Хохзеефлотте, – «Гроссер курфюрст» (первый корабль типа «кёниг», на котором все пять башен главного калибра располагались в диаметральной плоскости) и дредноуты первых серий: «Остфрисланд» (флаг вице-адмирала Шмидта), «Тюринген», «Гельголанд», «Ольденбург», «Позен» (флаг контр-адмирала Энгельгардта), «Рейнланд», «Нассау» и «Вестфален».

Видимость была отвратительной: полосы тумана и дождевые шквалы смешали в этот день карты обеим сторонам. Германские корабли прорезали завесу английских броненосных крейсеров незамеченными: флагманский корабль контр-адмирала Пэкенхэма «Энтрим» был обнаружен только «Нассау» – тринадцатым кораблём германской колонны. Это число стало поистине роковым для британского крейсера: он немедленно попал под ураганный огонь дредноутов «Рейнланд», «Нассау» и «Вестфален» с дистанции всего двенадцать-пятнадцать кабельтовых – практически в упор. «Энтрим» не только не успел открыть ответный огонь, но даже сообщить по радио о встрече с противником. Одиннадцатидюймовые снаряды ломали его, как корку хлеба, взрыв следовал за взрывом, пока наконец английский крейсер не исчез в огненном облаке. Десять лет назад Пэкенхэм, будучи наблюдателем при Цусиме, ждал взрыва японского броненосца «Фудзи», поражённого русским снарядом, но дождался взрыва только сейчас, причём своего собственного корабля. О чём он думал в последние минуты, неизвестно – спасённых с «Энтрима» не было.

Расстрелянный английский крейсер ещё не затонул, когда головные дредноуты Флота Открытого моря, распоров очередную туманную полосу, обнаружили по левому борту, в пятидесяти пяти кабельтовых, линкоры Уоррендера, ведущие огонь по кораблям 1-й разведывательной группы. Встреча стала неожиданной для обеих сторон, однако для англичан неожиданность была полной: имевшаяся у них информация о местонахождении Хохзеефлотте, основанная на данных радиоперехвата, была смутной и недостоверной.

Эскадры шли встречными курсами, сближаясь со скоростью почти сорок миль в час, и времени для раздумий уже не оставалось. И Рейнхардт Шеер не размышлял: он немедленно открыл огонь по британским кораблям, не дожидаясь приказа Ингеноля[6].

Встретившиеся флоты образовали своеобразный «слоёный пирог»: Хиппер со своими крейсерами оказался между английским линкорами и уцелевшими «кошками» Битти, а вице-адмирал Уоррендер, в свою очередь, попал в клещи между 1-й разведывательной группой и 3-й эскадрой Флота Открытого моря. Но британцам пришлось хуже: два крейсера Битти (при том, что «Лайон» был серьёзно повреждён) вряд ли смогли бы остановить крейсера Хиппера, если бы те развернулись на юг, а за 3-й эскадрой германских дредноутов показались линкоры 1-й эскадры – Уоррендер имел всего шесть линейных кораблей против четырнадцати.

«Орионы» торопливо разворачивали башни на левый борт – «кайзеры» были гораздо опаснее, чем потрепанные германские линейные крейсера. Уоррендер хорошо понимал, что бой с Хохзеефлотте в полном составе кончится для него печально – силы слишком неравные. Английский адмирал мог бы бросить в атаку эсминцы, но у него их практически не было: отряд Тервита остался позади, у берегов Йоркшира, а из семи эскадренных миноносцев Гудинафа четыре имели повреждения, а два расстреляли торпеды, добивая «Блюхер». Надо было отрываться, причём незамедлительно, и Уоррендер начал поворачивать свою эскадру на обратный курс.

Разумнее всего было бы выполнить поворот «все вдруг», но в британском флоте этот маневр под огнём противника считался опасным и трудновыполнимым[7]. И вице-адмирал Уоррендер в 15.10 начал последовательный поворот влево – при повороте вправо возникала угроза повторной атаки эсминцев Хиппера.

Разворачиваясь, английские дредноуты били из всех орудий. Стрельба на повороте, когда кильватерный строй сдваивается, малоэффективна: британцы добились всего одного попадания, зато такого, которое могло изменить весь ход боя.

343-мм снаряд с «Аякса» с дьявольской точностью (и по дьявольской случайности) угодил в просвет боевой рубки «Фридриха дер Гроссе». Шестнадцатидюймовую броню он не пробил, но разорвался снаружи и огненной метлой ударной волны, щедро приправленной горячими осколками, вымел внутренности рубки. И вместе со всеми остальными людьми, там находившимися, в кровавую кашу превратился командующий Флотом Открытого моря адмирал Фридрих фон Ингеноль. Судьба сражения повисла на волоске…

Люди зачастую становятся великими, оказавшись в нужное время в нужном месте. Увидев на флагманском корабле сигнал «Адмирал передаёт командование», Шеер тотчас же поднял на «Принц-регенте Луитпольде» сигнал «Командую флотом». Первым приказанием нового командующего дредноутам стало «Бить по точке поворота», а флотилиям эсминцев – «Атаковать неприятеля». В отличие от Уоррендера, у Шеера миноносцев хватало – их у него было около сорока, – а волнение моря к этому времени несколько улеглось. Адмирал Шеер не собирался упускать счастливый случай, предоставленный ему судьбой: ему нужно было заставит англичан сбавить ход, чтобы ввести в сражение все свои дредноуты (а желательно – и броненосцы) и добиться решительной победы, причём с минимальными потерями. А для этого требовалось повредить хотя бы два-три британских линкора.

Эскадра адмирала Уоррендера уподобилась солдату, прогоняемому сквозь строй, только вместо шпицрутенов её беспощадно хлестали залпы германских кораблей. По точке поворота стреляли сначала шесть, затем девять, а потом и двенадцать дредноутов. Линкоры типа «Орион» были мощными кораблями, однако их броня, особенно на средней дистанции, была вполне по зубам германским орудиям. Три головных английских линкора – «Король Георг V», «Аякс» и «Центурион» получили по несколько попаданий: на флагмане полыхал пожар, «Аякс» сел носом из-за подводной пробоины, на «Центурионе» вышли из строя две башни из пяти. Но солонее всего пришлось «Ориону», шедшему четвёртым.

Адмирал Шеер командовал 3-й эскадрой Хохзеефлотте всего месяц, однако и за столь короткий срок он многое успел сделать для повышения её боевой подготовки. Когда в точке поворота оказался «Орион», немцы уже хорошо пристрелялись, и обрушившийся на линкор снарядный град давал большой процент попаданий. И из шестнадцати снарядов, попавших в «Орион» всего за несколько минут, один оказался для него роковым.

Четырёхсоткилограммовая стальная туша проломила десятидюймовую броню барбета средней башни главного калибра, протиснулась внутрь, и там, в перегрузочном отделении, обернулась ревущим огненным вихрем. На «Орионе» повторилось то же, что произошло на «Куин Мэри» и «Нью Зиленде»: заряды, упакованные в шёлковые картузы, вспыхнули, огонь змеёй протёк в погреб, и чудовищный взрыв вздыбил палубу линкора, одновременно вырвав у него днище. Младший флагман 2-й эскадры линкоров, контр-адмирал Роберт Арбетнот, погиб вместе со своим кораблём[8].

Дымное облако, проглотившее «Орион», пронизывали многочисленные белые точки, похожие на снежную метель, – взрыв поднял вверх огромное количество бумаги.

– Это летят к престолу Господа души наши храбрых моряков… – тихо произнёс кто-то в боевой рубке «Короля Георга».

– Прекратить! – сорвался на крик Уоррендер. – Ваше богохульство неуместно!

Гневную речь адмирала прервал глухой рокот взрыва. У правого борта «Центуриона» поднялся столб вспененной воды – торпеды, выпущенные эсминцами Шеера, дошли до линии британских кораблей. Противоминная зашита линкоров типа «Орион» была слабой (что и подтвердила гибель «Одейшес») – теряя ход, торпедированный дредноут всё заметнее кренился на правый борт.

Тем временем с левого борта избиваемой колонны английских дредноутов закипела яростная схватка между эскадренными миноносцами Хиппера, также устремившимися в атаку, и лёгкими крейсерами Гудинафа, пытавшимися прикрыть свои линкоры. Поначалу это им удалось, но затем в дело вмешались германские линейные крейсера. Несколько залпов с «Мольтке» последовательно накрыли «Саутгемптон» – за три минуты на нём были убиты и ранены девяносто человек (большинство из них на верхней палубе). Из корпуса крейсера вырвались столбы пламени: казалось, корабль вот-вот взорвётся, однако этого не произошло. Тем не менее, крейсера Гудинафа вынуждены были выйти из сферы боя, и германские эсминцы разрядили свои торпедные аппараты по «Монарху» и «Конкерору» – по концевым кораблям 2-й эскадры. «Конкерор» счастливо избежал попаданий, зато «Монарх» получил две торпеды в левый борт и вывалился из строя, погружаясь кормой. Он продержался на воде немногим более получаса и затонул, оставленный командой. Немцы не мешали спасению утопавших: у германских адмиралов были более важные заботы.

^{Гибель торпедированного линейного корабля «Монарх»}

В 15.30 потрепанная эскадра адмирала Уоррендера легла на обратный курс. Бой был проигран за двадцать минут: «Кинг Джордж V» горел, над «Аяксом» то и дело взмётывались дымные фонтаны всё новых и новых попаданий, подорванный «Центурион» захлёбывался водой, а концевой корабль линии – «Конкерор» – временами почти полностью скрывался за водяными смерчами, поднятыми разрывами германских снарядов. Ход в двадцать узлов мог дать теперь только флагманский корабль Уоррендера, однако английский адмирал не стал спасаться бегством. Он ещё надеялся на помощь 1-й и 4-й эскадр Гранд Флита (о выходе их из Скапа-Флоу ему было известно) или хотя бы на то, что удастся продержаться до темноты. И британские корабли продолжали неравный – и уже проигранный – бой.

«Кайзеры», пользуясь преимуществом в скорости, обогнали англичан, рисуя «палочку над Т» – классический кроссинг. Они расстреливали «Короля Георга», «Гроссер курфюрст» и «гельголанды» вели огонь по «Аяксу» и «Центуриону», а «рейнланды» – по «Конкерору». С левого борта гремели орудия линейных крейсеров – адмирал Хиппер вносил свою лепту в разгром.

Англичане, блюдя традиции непобедимого флота, дрались до конца. Они добились попаданий в «Принц-регент Луитпольд», «Фридрих дер Гроссе», «Остфрисланд» и «Позен», но это уже не могло переломить ход боя. Пользуясь своим подавляющим преимуществом, Шеер мог временно выводить из линии тот или иной корабль для исправления повреждений, не допуская их гибельного накопления: четыре корабля против восемнадцати – соотношение безнадёжное. «Тайгер» на какое-то время отвлёк линейные крейсера Хиппера, но вскоре был вынужден отойти на помощь тяжело поврежденному «Лайону».

К семнадцати часам всё было кончено. «Кинг Джордж V», «Центурион» и «Конкерор» один за другим перевернулись; изувеченный «Аякс» уже в сумерках был добит торпедами с германских эсминцев. 2-я эскадра линкоров Гранд Флита была уничтожена полностью, и вице-адмирал Уоррендер разделил её судьбу. Не дошёл до родных берегов и «Лайон» – из-за штормовой погоды все попытки взять его на буксир оказались тщетными, и в 18.45 Битти приказал покинуть корабль, сойдя с него одним из последних. Из всех английских линейных крейсеров уцелел один только «Тайгер», отбивший все ночные атаки немецких миноносцев и добравшийся до Росайта вместе с отрядом коммодора Гудинафа. Потери Флота Открытого моря в генеральном сражении были ничтожны: несколько эсминцев получили повреждения, и два из них затонули. Фактически немцы обменяли «Блюхер» на девять тяжёлых кораблей противника – размен более чем выгодный.

* * *

Линкор «Айрон Дьюк», флагманский дредноут Гранд Флита, тяжело раскачивался на волнах. Адмирал Джон Джеллико, нахохлившись, периодически бросал взгляд в узкую щель прорези боевой рубки, но делал это скорее машинально: в ночной темноте, разбавленной дождём, нельзя было ничего разглядеть. Мысли адмирала были очень невесёлыми: судя по отрывочным радиодонесениям, 2-я эскадра Уоррендера перестала существовать – целиком.

«Если идти прямо к Хорнс-рифу, – размышлял командующий Гранд Флитом, – то есть ещё шанс догнать немцев и дать бой. Повреждения кораблей противника неизвестны, но, надо полагать, не все снаряды с линкоров Уоррендера упали в море. И снарядные погреба германских дредноутов наверняка опустели – «орионы» не тонули от одного попадания. Всё так, но…». Это «но» было очень большим, и размеры его увеличивались пропорционально колебаниями адмирала и времени, прошедшему с момента получения первого сообщения о бое 2-й эскадры с Хохзеефлотте. Это «но» состояло из многих неизвестных величин – место противника, его скорость, степень повреждения немецких кораблей, планы Ингеноля (о его гибели сэр Джон ещё не знал), – и все они не воодушевляли командующего Гранд Флитом. А промозглая тьма, спеленавшая «Айрон Дьюк», действовала Джеллико на нервы – в темноте ему мерещились быстрые тени «хохзееторпедоботен», идущих в атаку (адмирал уже знал о попаданиях торпед в британские дредноуты). И если в дневном артиллерийском бою ещё можно было померяться силами с Флотом Открытого моря, то в ночной бой Джеллико не хотел ввязываться ни под каким видом.

«Флот – это спасение Англии, – думал он, – тогда как отсутствие флота – это её гибель. Я не имею права ставить на карту судьбу моей страны – надеюсь, в Адмиралтействе меня поймут»[9].

– Передать на все корабли, – хрипло бросил адмирал своему флаг-офицеру. – Флот возвращается в Скапа-Флоу.

Гранд Флит не стал преследовать германский флот. У Джеллико оставались ещё 1-я и 4-я эскадры линейных кораблей – четырнадцать дредноутов, – но большинство из них были ближайшими потомками первенца дредноутной эры, имели сравнительно слабое вооружение и бронирование, и стали бы лёгкой добычей для более мощных германских линкоров. А потеря всего линейного флота означала смертный приговор для Британской Империи, и на такой риск не мог пойти ни командующий Гранд Флитом, ни лорды Адмиралтейства.

Перехватить возвращавшийся с победой Хохзеефлотте попытались подводные лодки, но безуспешно: две субмарины типа «Е» увидели и атаковали германские линейные корабли, однако обе атаки не удались, а подрыв на мине линейного корабля «Вестфален» стал слабым утешением для англичан – повреждённый дредноут благополучно добрался до базы.

Гордые островитяне пребывали в шоке от небывалого поражения. Выяснилось, что молодой германский флот превосходит британский чуть ли не по всем статьям: немецкие корабли оказались прочнее английских, германские снаряды, несмотря на меньший калибр, имели неожиданно большую разрушительную силу, стрельба германских кораблей была гораздо более эффективна. Защита погребов на британских кораблях никуда не годилась (не говоря уже о том, что английские заряды при воспламенении имели неприятную склонность взрываться, тогда как немецкие сгорали не взрываясь), а к ночным боям Хохзеефлотте был подготовлен куда лучше своего противника. И в довершение всего – германские адмиралы превосходили британских в стратегическом мышлении и тактическом мастерстве.

После боя в Северном море 16 декабря 1914 года история сделала крутой поворот…

1915 год

«Господи, – раздражённо думала женщина, – он ведёт себя в постели как на трибуне парламента: не дай бог нарушить чопорность! Одно слово, англичанин…».

Тем не менее, она сладострастно стонала, вскрикивала, выгибалась всем телом, то есть пускала в ход все уловки, придуманные женщинами для того, что убедить мужчину в том, что он доставляет своей любовнице неземное наслаждение. Разыграть этот маленький спектакль для неё не составляло никакого труда: танцовщица «восточного стиля» Мата Хари была не только успешной куртизанкой, пользовавшейся благосклонностью влиятельных особ, но и хорошей актрисой, вошедшей в роль и не выходящей из неё в повседневной жизни. И ещё она привыкла врать, живя в вымышленном мире своих фантазий, где Мата Хари (что в переводе с малайского значило «око дня») была то ли экзотической принцессой, то ли дочерью короля Эдуарда VII и индийской княжны, то ли жрицей древнего культа. Она жила в этом мире, созданном ею самой, и мужчины осыпали её деньгами: одна из первых стриптизёрш Европы владела искусством эротического обольщения и техникой любви, основательно изученной во время её пребывания в Индонезии.

Её любовник, добросовестно, но несколько однообразно трудившийся над роскошным телом куртизанки, шумно выдохнул и в изнеможении откинулся на спину, машинально вытерев вспотевший лоб.

^{Мата Хари}

– Это было божественно… – прошептала Мата Хари, всем видом изображая крайнюю степень упоения. По-змеиному гибко соскользнув с развороченной постели, она накинула полупрозрачный шёлковый халат, села на низкий пуфик, закинув ногу на ногу, и закурила тонкую папироску, красиво выпуская через нос кольца синего дыма. Англичанин наблюдал за ней, лёжа на спине, и женщина чувствовала, как в нём снова закипает страсть. «Это хорошо, – подумала она, – а то твоя любовь, милый, была похожа на аперитив: возбуждает аппетит, но не даёт ощущения сытости».

Разговор скакал мячиком от лаун-тенниса, и среди ничего не значащих глупых мелочей, которыми всегда обмениваются в таких случаях мужчина и женщина, быстрыми искорками проскакивали и более важные «мелочи», в равной степени интересовавшие и танцовщицу «восточного стиля», и британского морского агента, оказавшегося в её постели.

– Ах, эта нелепая война! – проговорила Мата Хари, томно закатывая глаза. – Смерть, кровь, горе и разрушения! Скорей бы она кончилась, и тогда по Елисейским полям снова будет гулять нарядная публика, а на набережных Сены будут целоваться влюблённые. Мне тут позавчера, когда я была в Испании, один мой знакомый, германский офицер, говорил, что немцы хотят послать в Ирландское море свои, эти, как их, большие крейсера, вот. И они потопят там все торговые корабли, и тогда война сразу кончится, правда?

Англичанин мгновенно напрягся, и женщина, старательно игравшая роль глупой овцы, тут же это заметила.

– Ты что, ревнуешь? – игриво спросило она. – Не ревнуй, не надо. Он ничего от меня не добился – я осталась холодна и неприступна! И он был такой скучный – не то что ты, мой дорогой. Этот немец пытался менять улестить и болтал без умолку, чтобы произвести на меня впечатление, и я запомнила его слова о больших крейсерах. Смешно, правда? Крейсера – они ведь все такие большие, разве бывают маленькие крейсера?

– Мгхм… – буркнул англичанин, вставая. – Я совсем забыл – меня ждут в посольстве. Извини, дорогая, но мне надо идти.

– Ты оставишь меня одну? – обиделась Мата Хари. – И я буду спать всю ночь совсем одна в холодной постели? Ты жестокий, жестокий, жестокий!

– Не сердись, – британский морской агент ласково привлёк её к себе и поцеловал, не переставая, однако, одеваться. – Это всё война, а у меня служба – увы. Вот, – он достал из кармана портмоне, извлёк оттуда несколько крупных купюр и вручил танцовщице. – Купи себе что-нибудь в память о нашей встрече.

– Спасибо, милый, – куртизанка расцвела искренней улыбкой. – А когда ты снова ко мне придёшь?

– Не знаю, – ответил англичанин, думая о своём. – Это всё война, но я постараюсь навестить тебя при первой возможности, моя несравненная!

– Я буду ждать, милый…

Когда британский морской агент ушёл, Мата Хари пересчитала деньги. «Скупердяй, – подумала она. – Пауль заплатил мне втрое больше, чтобы я передала тебе эти сведения о больших крейсерах немцев, которые куда-то там пойдут. И он провёл со мной всю ночь, а не убегал, ссылаясь на неотложные дела. Но ничего, это тоже деньги: их как раз хватит, чтобы погасить мой последний карточный долг. А спать одна я сегодня не буду – я позвоню Этьену и позову его к себе. Жизнь коротка – надо ею наслаждаться!».

Приняв такое мудрое решение, она взяла телефонный рожок. Подобной технической новинкой могли похвастаться немногие особняки Парижа, однако танцовщица «восточного стиля» по имени Мата Хари (хотя настоящее её имя было Маргарета Гертруда Зелле) умела превращать своё искусство и свои ласки в осязаемые материальные блага. Телефон, несмотря на войну, работал исправно.

…Телеграф через Ла-Манш тоже работал исправно, и уже через несколько часов в британском Адмиралтействе узнали о готовящемся рейде германских линейных крейсеров в Ирландское море, причём сведения эти оценивались как «полученные из достоверного источника». И сведения эти вскоре подтвердились: судя по данным радиоперехвата, адмирал Хиппер со своей 1-й разведывательной группой вышел в море. «Кошки» адмирала Битти немедленно направились к Оркнейским островам, и 4-я эскадра дредноутов Большого Флота приготовилась выйти следом с тем, чтобы оказать «кавалерии» Гранд Флита необходимую поддержку в предстоящем столкновении с крейсерами Хиппера.

* * *

Торная морская дорога – пролив Ла-Манш – исстари служила ареной бесчисленных стычек, зачастую переходящих в масштабные баталии. И каждая такая битва оставляла на дне пролива изуродованные останки кораблей, присыпанные костями погибших моряков, от галлов и викингов до голландцев адмирала де Рёйтера и экипажей французских фрегатов. А потом пришло время паровых железных судов, которые тонули в боях так же охотно, как их деревянные парусные предки. Вековые соперники, Англия и Франция, усевшиеся на разных берегах Ла-Манша, яростно обменивались арбалетными стрелами и ядрами бомбард, пока извивы истории не сделали старинных врагов союзниками, а сам Канал не стал важнейшей коммуникацией, по которой шли и шли военные транспорты и грузовые пароходы, битком набитые всем необходимым для продолжения общеевропейской войны.

С самого начала этой войны Ла-Манш привлекал пристальное внимание германских адмиралов. Но видит око, да зуб неймёт: британский флот надёжно прикрывал эту артерию, и английским кораблям на Спитхэдском рейде достаточно было чуть шевельнуть стволами орудий, чтобы отбить у немцев всякое желание соваться в узкую щель между континентом и британскими островами.

Всё изменилось после боя 16 декабря: Хохзеефлотте нацелился на Ла-Манш – мишень была очень уж соблазнительной. Сам по себе погром в Английском канале (а если получится – то и в устье Темзы) имел бы весомый военный и оглушительный психологический эффект; кроме того, имелось и ещё одно важное соображение, связанное с подводной войной против британской торговли.

Противолодочная оборона всех стран в пятнадцатом году пребывала в зачаточном состоянии. Никто ещё толком не знал, как бороться с невидимым врагом, таившимся под водой, – моряки уповали на мины да на таран, посмеиваясь над анекдотической инструкцией, предписывавшей сворачивать замеченные перископы кувалдами, предварительно накинув на них мешок. И поэтому неудивительно, что идея использовать против субмарин дрифтерные сети (А что? Лодка – она ведь та же рыба, только большая и железная) нашла живейший отклик в умах английских адмиралов и была незамедлительно претворена в жизнь. Сети должны были буксироваться дрифтерами, и, буде рыбка попадётся, её следовало выволочь на поверхность и уничтожить.

Идея оказалась не из лучших: сети сносило, они цеплялись за обломки затонувших судов, стеклянные поплавки разбивались, и ловчая снасть тут же тонула. Тем не менее, после донесения командира «U-33», запутавшегося в такой сети и очень нервно отреагировавшего на пляску поплавков, привязаны к сети и сигнализировавших о факте поимки, немцы решили разогнать «рыбаков». Подводная война набирала обороты, а Ла-Манш был кратчайшей дорогой для германских субмарин, рвавшихся в заповедник Ирландского моря (путь вокруг Шотландии занимал слишком много времени – для охоты его оставалось всего ничего).

В набег вышла эскадра адмирала Хиппера в составе четырёх линейных и четырёх лёгких крейсеров, сопровождаемых двумя флотилиями эсминцев и флотилией тральщиков, присоединившейся к 1-й разведывательной группе у побережья Фландрии (о наличии в Ла-Манше мин немцам было известно). «Фон дер Танн» был в ремонте, и его заменил новейший «Лютцов», систершип «Дерфлингера», введённый в строй в кратчайшие сроки: программа Тирпица по всемерному усилению флота действовала.

Данные радиоперехвата, на основании которых англичане сделали вывод о выходе в море германских линейных крейсеров, были достоверными. Однако шли эти крейсера не на север, а на юг: с самого начала целью набега был Ла-Манш.

«Достоверный источник» по имени Мата Хари передал британскому морскому агенту откровенную дезинформацию. Впрочем, куртизанку и авантюристку мало интересовало, кем был на самом деле «Пауль» – германским агентом или агентом Интелледженс сервис. Ей, голландке по подданству и по национальности, было безразлично, кто победит в тотальной войне. Мату Хари интересовали только деньги и чувственные наслаждения, а бравый Пауль предоставил танцовщице «восточного стиля» и то, и другое.

Утлый пароходик, натужно пыхтя машиной, выгребал против волны. Седой шкипер, облокотившись о раскрытую дверь рубки, дымил трубкой, намертво вросшей в угол сердито сжатого рта. Старому валлийцу по имени Блейт не нравилось всё: и туман, и волна, качавшая его дрифтер с красивым названием «Леди Энн» (это неважно, что внешний облик ветхой посудины очень мало ему соответствовал), и вообще всё это времяпрепровождение. Блейт всю жизнь ловил треску и сельдь, насквозь пропах рыбой и морем, и не знал другого дела. Да, конечно, идёт война, враг угрожает берегам Альбиона, и каждый англичан должен нести свою ношу (каждый на своём месте), однако сегодня в сыром воздухе Канала плавало что-то зловещее (вроде утро как утро, а вот поди ж ты – ноет сердце, и всё тут). Хорошо бы выпить рому, а потом хорошенько вздремнуть, но всё это можно будет сделать не раньше, чем «Леди Энн» вернётся в Рамсгейт, уступив место другому дрифтеру, такому же утлому и такому же упрямому. Ничего, остался последний галс поперёк пролива, а там…

Шкипер не додумал эту греющую душу мысль до конца. В воздухе что-то грохнуло, ухнуло, просвистело над самыми волнами, и в пятидесяти ярдах от борта «Леди Энн» вырос белый водяной столб, перевитый дымом и огнём. А потом из колышущейся дымки выползли огромные серые тени, плюющиеся длинными языками пламени.

Трубка выпала изо рта Блейта и покатилась по палубе, но он этого даже не заметил.

– Боцман! – заорал старый шкипер. – Билли! Руби ваера, иначе через пять минут твоя Мэри станет вдовой, а дети – сиротами! Это немцы, помоги нам святой Патрик!

Линейные крейсера Хиппера вели беглый огонь противоминным калибром – тратить на дрифтеры солидный боезапас немцы сочли неразумным. Для рыбачьих скорлупок хватало и шестидюймовых снарядов, разносивших дрифтеры в щепки. Блейт видел, как громадный водяной столб с лёгкостью вырвал из воды соседний пароходик («Кажется, это «Красотка Сью»), подбросил высоко вверх, словно забавляясь, и рассыпался радужной пылью, оставив на взбаламученной поверхности пролива обломки да двух-трёх кричащих людей.

– Где же наши корабли? – прошептал капитан «Леди Энн», вцепившись в штурвал. – Нам говорили, что нас будут прикрывать лягушатники, но на них у меня надежды мало…

В начале двадцатого века французский флот, в течение всего века девятнадцатого прочно удерживавший второе место в мире, являл собой зрелище жалкое. Некомпетентность политиков, ответственных за кораблестроение (и среди них морского министра Пеллетана, прозванного «разрушителем флота»), привела к тому, что Франция тратила огромные средства на постройку морально устаревших додредноутов, больших, но слабо вооруженных броненосных крейсеров и многочисленных немореходных миноносцев, тогда как другие страны вводили в строй однотипные линкоры, лёгкие крейсера и эсминцы. В итоге Франция, затратив на флот в полтора раза больше денег, чем Германия, переместилась со второго места на четвёртое. Оригинальные по архитектуре многотрубные французские корабли смотрелись экзотически, но и только: реальная мощь флота резко снизилась.

Ситуация несколько улучшилась лишь в последнее предвоенное пятилетие благодаря энергии адмирала Буа де Лапейрера, занявшего пост морского министра. Хороший моряк и патриот Франции, он добился принятия в 1912 году внушительной кораблестроительной программы, согласно которой французский флот за последующие восемь лет должен был пополниться восемью линкорами, десятью лёгкими крейсерами, пятидесятью эсминцами и почти сотней подводных лодок, а по дополнительной программе 1914 года предполагалось построить восемь линейных крейсеров.

Но этим планам не суждено было сбыться. К началу войны Франция подошла, имея в строю четыре дредноута типа «Жан Бар», шесть сильных додредноутов типа «Дантон», не уступавших по огневой мощи первым английским и германским дредноутам, одиннадцать устаревших броненосцев, около тридцати крейсеров и большое число миноносцев. По всем предвоенным планам сферой ответственности Франции было Средиземное море, а главным противником – австрийский флот, однако бой 16 декабря все перечеркнул.

Англия, отринув спесь, просила своего главного союзника о помощи. «Дредноуты Франции нужны в Северном море» – таков был смысл британской просьбы, облечённой в витиеватые дипломатические выражения. Но ответственность за Средиземное море с Франции никто не снимал: австрийские «вирибусы» превосходили французские «курбэ» по весу бортового залпа, и поэтому французам пришлось усилить свою отдельную эскадру дредноутов (линейные корабли «Курбэ», «Жан Бар», «Пари» и «Франс») тремя «дантонами» 1-й эскадры. И был ещё грозный «Гебен», упущенный союзниками в самом начале войны и прорвавшийся в Дарданеллы, под крылышко турецкого султана. Его тоже надо было пасти, чтобы он не вырвался на оперативный простор Средиземноморья и не перетопил там всё, что плавает, и три оставшихся «дантона» караулили турецкие проливы – в способности старых броненосцев Франции остановить германский линейный крейсер Буа де Лапейрер сильно сомневался.

В результате, после залатывания всех прорех своего морского фронта, Франция смогла только выделить для охраны Ла-Манша эскадру броненосных крейсеров контр-адмирала Сенэ. Четыре его крейсера – «Эдгар Кинэ», «Вальдек-Руссо», «Эрнест Ренан» и «Жюль Мишле» – были примерно равны по огневой мощи и бронированию покойному «Блюхеру», и для единоборства с линейными крейсерами не предназначались. Но лучше что-то, чем ничего: союзное командование надеялось, что от лёгких крейсеров противника они Канал прикроют, а если появятся «большие дяди»… В этом случае французским крейсерам надо было продержаться до подхода подкреплений, а при самом печальном раскладе (хотя об этом вслух не говорилось) – сыграть роль приманки.

^{Броненосный крейсер «Эдгар Кинэ»}

Нельзя сказать, что последний вариант приводил в восторг французских адмиралов, но Ла-Манш был слишком важен для французской армии, и поэтому крейсера Виктора Сенэ прибыли в Булонь, откуда они попарно в сопровождении миноносцев выходили на боевое патрулирование.

И сумрачным апрельским утром, когда на британские дрифтеры в Дуврском проливе обрушились германские снаряды, серую воду Канала резали «Эрнест Ренан» и «Эдгар Кинэ» под флагом контр-адмирала Сенэ.

* * *

– Боши, – отрывисто бросил адмирал, не отрываясь от бинокля. – Линейные крейсера, – добавил он, вглядываясь туда, где перепуганными утятами метались рыбацкие судёнышки, спасаясь от месивших воду германских снарядов.

Офицеры на мостике «Эдгара Кинэ» молчали. Они были военными профессионалами и отлично знали, что любой из четырёх кораблей Хиппера превосходит по огневой мощи оба французских крейсера вместе взятые, не говоря уже о том, что снаряды французских 194-мм пушек не могли пробить немецкую броню.

– Полный вперёд! – приказал Сенэ. – Огонь по головному германцу! Если нам удастся сократить дистанцию, мы пощекочем ему брюхо. И отгоним лёгкие крейсера немцев – они режут англичан, как волки овец.

– Это самоубийство, господин адмирал, – тихо сказал командир крейсера. – Немцы утопят нас за четверть часа – повторится то же, что было в бою при Фольклендах.

– Капитан Ренэ, – мягко, но с убийственной безжалостностью произнёс адмирал Сенэ, – одиннадцать лет назад я командовал стационером «Паскаль» в корейском порту Чемульпо. И я видел, как русский крейсер «Варяг» шёл в бой, навстречу целой эскадре японцев. Это были настоящие моряки… Там, – он ткнул зажатым в руке биноклем в дымный горизонт, – гибнут люди, которых мы должны прикрывать. А вот там, – Сенэ махнул в сторону кормы, – идёт через Ла-Манш караван войсковых транспортов. Вы представляете, капитан, что будет, если эти плавучие германские чудовища до него дорвутся? Мы военные моряки Франции, и мы исполним свой долг!

…Когда первые французские снаряды упали у борта «Лютцова», немцы, отставив в покое дрифтеры, устремившиеся к спасительному берегу, перенесли огонь на «Эдгар Кинэ». Бой был жестоко неравным: германские снаряды легко прошивали шестидюймовую броню крейсера, раскалывали его орудийные башни, срезали трубы, разносили надстройки, рвали металл палуб. Из разодранных магистралей со свистом вырывались струи пара, заглушая крики обваренных людей. «Эдгар Кинэ» вспыхнул от носа до кормы, и чёрный дым окутал корабль погребальным саваном. Получая попадание за попаданием, французский крейсер медленно кренился, глотая воду пробоинами, и, продержавшись под шквальным огнём около получаса, затонул. Спастись удалось немногим. Контр-адмирал Виктор Сенэ погиб вместе со своим кораблём[13].

Горящему, но сохранившему ход «Эрнесту Ренану» удалось уйти – германцы не стали его преследовать, опасаясь атак французских миноносцев, кидавшихся вперёд очертя голову (миноносец «Этандар» был потоплен прямым попаданием, но остальных это не остановило). Не рискнули немцы и углубиться в Ла-Манш: фактор внезапности был потерян. Адмирал Хиппер не знал, какие силы противника могут встретить его за белыми скалами Дувра, но предпочёл не рисковать. Не пошёл он и к устью Темзы: соваться в её эстуарий, на минные поля и под плотный огонь береговых батарей (не зная, какие корабли англичан могут подойти с севера) было бы сущим безумием. В конце концов, задача набега выполнена: дуврский патруль разгромлен (на дно отправилось по меньшей мере четыре десятка дрифтеров), оба берега Канала объяты паникой, да и потопленный французский крейсер тоже чего-то стоит. Не надо жадничать, лучшее – враг хорошего.

Германские крейсера легли на обратный курс. Немцы не меньше британцев берегли свой флот и не хотели рисковать попусту.

* * *

– Вот он, этот их чёртов Большой Флот! – воскликнул Йоганн Шписс. – Атакуем!

Возбуждение командира «U-39» было понятным: в его поле зрения один за другим выплывали громоздкие силуэты дредноутов. Туман скрадывал их очертания, однако Шписс, прошедший хорошую школу на борту «U-9», будучи старпомом у самого Отто Веддигена, лучшего аса-подводника германского флота, вызубрил контуры вражеских кораблей и мог узнать почти любой из них если не с первого, то со второго взгляда.

– «Бенбоу», «Император Индии», – произносил он вполголоса, припав к перископу, – за ними старички: «Беллерофон», «Сьюперб», «Темерер», родные братья «Дредноута». И сам он наверняка где-то здесь – он ведь тоже входит в состав 4-й линейной эскадры. Так, а это у нас кто? «Эджинкорт», больше некому – только он один имеет семь башен главного калибра.

«U-39» действительно встретилась с 4-й эскадрой линкоров Гранд Флита, вышедшей в море для поддержки адмирала Битти. Четыре его линейных крейсера – «Тайгер», «Принсес Ройял», «Индифатигэбл» и «Острелия» – были усилены быстроходными дредноутами «Куин Элизабет» и «Уорспайт», недавно вступившими в строй; их присутствие обеспечивало Битти перевес над Хиппером, однако Адмиралтейство сочло нужным подкрепить «кавалерию» 4-й эскадрой, чтобы не оставлять немцам ни единого шанса – англичане были уверены, что линейные крейсера Хиппера огибают Шотландию, направляясь в Ирландское море. И восемь дредноутов последовали за «кошками» Битти, копя в орудийных стволах боевую ярость.

^{Германская субмарина «U-39»}

Йоганн Шписс стал командиром «U-39» недавно, и новая лодка по сравнению со старушкой «U-9» казалась ему крейсером. Субмарина так называемой серии «тридцатых», «U-39» была вооружена четырьмя 500-мм торпедными аппаратами (два в носу и два в корме) и 88-мм палубным орудием, вполне подходящим для расстрела торговых судов. Правда, из-за большого расхода топлива и низкой надёжности дизелей далеко в Атлантику «тридцатые» не забирались, но в Ла-Манше и в Северном море они чувствовали себя как дома: для «северной засады» у берегов Шотландии эти лодки подходили как нельзя лучше. А старший лейтенант Йоганн Шписс жаждал встречи с английскими дредноутами, чтобы отомстить за гибель своего бывшего командира – 25 марта 1915 года «U-29», которой командовал Отто Веддиген, встретилась с Гранд Флитом, вышедшим в море для испытаний нового линкора «Уорспайт», и погибла со всем экипажем под форштевнем «Дредноута». И теперь Шписс высматривал среди неясных серых теней силуэт «первенца» лорда Фишера, чтобы всадить в него торпеду.

Шписс был увлечён своим занятием, то и дело поднимая перископ, как вдруг по его хребту дыханием близкой опасности пробежала ледяная струйка.

– Погружение! – выкрикнул он, ещё не осознав, что же его встревожило. – Глубина – тридцать метров!

Наверху нарастал грохочущий гул, как будто там катилась каменная лавина. Лодку сильно качнуло, Шписс едва устоял на ногах. «Вот так, наверно, и погиб Отто, – мелькнуло в его мозгу. – Увлёкся атакой, и не заметил, как попал под таранный удар. И «Дредноут» растоптал его лодку как носорог крота…».

Грохот винтов удалялся – линейный корабль «Эрин», заметивший перископ «U-39», промахнулся. Вытерев вспотевший лоб и мельком взглянув на бледные лица подчинённых, Йоганн Шписс стиснул зубы и снова припал к окуляру. Медлить было нельзя – субмарина была обнаружена, и новая атака могла последовать в любую секунду. Характерный силуэт «Эджинкорта» висел в перископе – до линкора было каких-то восемьсот ярдов, – и командир «U-39» разрядил в него носовые торпедные аппараты. Обе торпеды попали в цель. Линкор повалился на борт, но наслаждаться этим волнующим зрелищем командир «U-39» не стал: эсминцы охранения кинулись к субмарине со всех сторон, и надо было уносить ноги.

Заказанный в своё время Бразилией и носивший «девичье» имя «Рио-де-Жанейро», «Эджинкорт» строился для Латинской Америки. Его подводная противоминная защита была облегчённой – попадания двух крупнокалиберных торпед оказались роковыми для бывшего «Султана Османа I»[14]: «Дворец Джинна»[15] опрокинулся и ушёл под воду. Потеряв след лодки-убийцы, британские эскадренные миноносцы занялись спасением людей: вода у Оркнейских островов в любое время года мало подходит для купания.

Британское Адмиралтейство выразило восхищение мужеством французских моряков, проявленным ими в бою при Па-де-Кале. Однако французы воздержались от соболезнований по поводу гибели «Эджинкорта» – они считали, что называть корабль именем деревушки, у которой во время Столетней войны англичане нанесли жестокое поражение французам, есть прямое оскорбление союзника.

Дредноуты Гранд Флита без дальнейших приключений вернулись в Скапа-Флоу, а крейсера Хиппера – в Вильгельмсхафен.

Война продолжалась.

* * *

Несколько слов, произнесённых в будуаре парижской куртизанки, привели к гибели многих сотен людей.

В 1916 году Мата Хари была арестована по обвинению в шпионаже и расстреляна по приговору французского военного суда. Суд был закрытым, и приговор привели в исполнение без проволочек. Согласно вердикту, Мата Хари работала сразу на две (или даже на три) разведки – на французскую, германскую и английскую, – но её шпионские заслуги были явно преувеличены. Да, она была виновна – косвенно – в гибели моряков крейсера «Эдгар Кинэ», линкора «Эджинкорт» и дрифтеров дуврского патруля, но говорить о том, что танцовщица «восточного стиля» нанесла Антанте стратегический ущерб, было бы неверно.

Основная причина закрытого суда над Матой Хари и её скорой казни состояла в том, что любвеобильная куртизанка знала кое-какие тайны парижской элиты, и очень многим не хотелось, чтобы эти «скелеты из шкафов» вытащили на всеобщее обозрение. И была ещё одна причина, о которой говорили исключительно шёпотом.

Некий высокопоставленный французский военный (его имя не называли) увлёкся авантюристкой и был до глубины души оскорблён, узнав, что она, будучи его любовницей, щедро дарила свои ласки и другим мужчинам. Стареющий ловелас лучше согласился бы послать под германские пулемёты дивизию зуавов или пару полков храбрых «пуалю»[16] и нести за это ответственность, чем стерпеть такое оскорбление от голландской потаскушки. И он, употребив всё своё влияние, жестоко расправился с Маргаретой Гертрудой Зелле.

После провала наступления во Фландрии осенью четырнадцатого года, Фалькенгайн, по настоянию Гинденбурга, решил перенести основные усилия на Восточный фронт, и первым шагом к этому стало формирование в Восточной Пруссии 10-й армии. Однако день 16 декабря спутал все карты сторон: Англия, озабоченная безопасностью метрополии, резко сократило своё присутствие на материке (и вообще участие в континентальных делах), предоставив Франции разбираться с немцами практически один на один. Несмотря на успех «зимнего сражения в Мазурии», в ходе которого германские 8-я и 10-я армии нанесли поражение 10-й русской армии, окружив и уничтожив в Августовских лесах один из её корпусов, Фалькенгайн (в противовес мнению Гинденбурга) хотел решить «французский вопрос», причём безотлагательно: «Русские варвары подождут – Франция важнее».

Германское армейское командование, ревниво следившее за успехами Хохзеефлотте, сочло, что пришло время (не дожидаясь, пока флот сокрушит Англию и пожнёт все лавры) сломать хребет Франции и доказать кайзеру, что второй Седан возможен, и что армия Германии может взять Париж и пройти парадным маршем по Елисейским полям. Момент казался подходящим: военные перевозки через Ла-Манш сократились – английские генералы предпочитали высаживать войска на континентальный берег, а не на морское дно, и кроме того, из-за опасности высадки немецких десантов на британское побережье территориальные английские дивизии нужны были в метрополии, а не во Фландрии. И две гигантские армии столкнулись.

В феврале 1915 года немцы начали наступление на Верден. При равной численности войск германская армия превосходила союзников по артиллерии, а под Верденом немецкие генералы сумели создать подавляющее превосходство в силах и средствах и захватить форт Дуомон – одну из ключевых точек обороны французов. Однако тактика прорыва глубокой обороны окопавшегося противника в условиях резко возросшей огневой мощи пехоты, вооружённой скорострельными магазинными винтовками и пулемётами, пока ещё не была отработана, потери были огромными, причем оборонявшиеся, вынужденные подниматься в контратаки, несли ничуть не меньшие потери, чем атакующие. Продвижение немцев шло со скрипом, хотя огневой перевес делал своё дело – германская тяжелая артиллерия сравнивала с землей одну французскую позицию за другой, и гренадёры кайзера медленно, но верно продвигались вперёд. У французов наблюдался дефицит снарядов – промышленность ещё не успела полностью перейти на выпуск военной продукции, – и это сказывалось.

Через полтора месяца тяжёлых боев (к началу апреля), немцы захватили Верден и к концу апреля окончательно срезали верденский выступ. Примерно в это же время (в мае) во Фландрии развернулось германское наступление у Ипра. Здесь атаке пехоты 4-й германской армии предшествовала первая в истории массированная газобаллонная атака: германцы выпустили на позиции французов огромное количество хлора, а вслед за плывущими по ветру удушливыми желто-зелёными облаками пошли пехотинцы 25-го и 26-го резервных корпусов. Благодаря внезапности применения нового оружия – боевого газа – был достигнут частичный успех: оборона французов была прорвана на всю глубину. Однако развить прорыв немцам не удалось: французское командование оперативно подтянуло резервы, и бои стали затяжными, постепенно переходя во взаимную мясорубку. Повторная газовая атака не дала ожидаемого эффекта, поскольку элемент внезапности был уже утрачен. Немцы форсировали Изерский канал и захватили Ипр – итог более чем скромный, особенно если соотнести его с цифрами потерь.

«Положить две тысячи солдат ради захвата домика паромщика на Изере, – мрачно констатировал Фалькенгайн, – цена непомерная. Если так пойдёт и дальше, то для взятия Парижа придётся выстелить подступы к нему трупами всего мужского населения Германии, включая стариков и подростков».

Равнина казалась мне совсем плоской, а на самом деле она покатая. Это невиданная живодерня. Она кишит трупами, словно кладбище, где разрыты могилы.

Здесь бродят солдаты; они разыскивают тех, кто был убит накануне и ночью, ворошат останки, опознают их по какой-нибудь примете, а не по лицу. Один солдат, стоя на коленях, берет из рук мертвеца изодранную, стершуюся фотографию – убитый портрет.

К небу от снарядов поднимаются кольца черного дыма; они выделяются вдали, на горизонте; небо усеяно черными точками: это реют стаи воронов.

Внизу, среди множества неподвижных тел, бросаются в глаза зуавы, стрелки и солдаты Иностранного легиона, убитые во время майского наступления; их легко узнать: они разложились больше других. В мае наши линии доходили до Бертонвальского леса, в пяти-шести километрах отсюда.

Началась одна из страшнейших атак за время этой войны и всех войн вообще; солдаты единым духом добежали сюда. Они составляли тогда клин, который слишком выдался вперед, и попали под перекрестный огонь пулеметов, стоявших справа и слева от пройденной линии. Вот уже несколько месяцев, как смерть выпила глаза и сожрала щеки убитых, но даже по этим останкам, разбросанным, развеянным непогодой и почти превращенным в пепел, мы представляем себе, как их крошили пулеметы; бока и спины продырявлены, тела разрублены надвое.

Валяются черные и восковые головы, похожие на головы египетских мумий, усеянные личинками и остатками насекомых; в зияющих черных ртах еще белеют зубы; жалкие потемневшие обрубки раскиданы, как обнаженные корни, и среди них – голые желтые черепа в красных фесках с серым чехлом, истрепавшимся, как папирус. Из кучи лохмотьев, слипшихся от красноватой грязи, торчат берцовые кости, а сквозь дыры в тканях, вымазанных чем-то вроде смолы, вылезают позвонки. Землю устилают ребра, похожие на прутья старой, сломанной клетки, а рядом – измаранные, изодранные ремни, простреленные и расплющенные фляги и котелки. Вокруг разрубленного ранца, лежащего на костях и на охапке лоскутьев и предметов снаряжения, белеют ровные точки; если нагнуться, увидишь, что это суставы пальцев.

Всех этих непохороненных мертвецов в конце концов поглощает земля, – кое-где из-под бугорков торчит только кусок сукна: в этой точке земного шара уничтожено еще одно человеческое существо.

Немцы, которые еще вчера были здесь, оставили без погребения своих солдат рядом с нашими; об этом свидетельствуют три истлевших трупа; они лежат один на другом, один в другом; на голове у них серые фуражки, красный кант которых не виден под серым ремешком; куртки – желто-серые, лица – зеленые. Я рассматриваю одного из этих мертвецов; от шеи до прядей волос, прилипших к шапке, это – землистая каша; лицо превратилось в муравейник, а вместо глаз – два прогнивших плода. Другой – плоский, иссохший, лежит на животе; спина в лохмотьях; они почти развеваются по ветру; лицо, руки, ноги уже вросли в землю.

На грязном, большом пустыре, поросшем сожженной травой, рядами лежат мертвецы. Их приносят сюда по ночам, очищая окопы или равнину. Они ждут – многие уже давно, – когда их перенесут на кладбище, в тыл.

Мы тихо подходим к ним. Они тесно прижались друг к другу: каждый окаменел в той позе, в какой его застигла смерть. У некоторых лицо заплесневело, кожа словно заржавела, пожелтела, покрылась черными точками. У многих лицо совсем черное, смоляное; губы распухли: это раздутые, как пузыри, негритянские головы. А ведь здесь лежат не негры. Между двух тел торчит чья-то отрубленная кисть руки с клубком оборванных жил. Другие – бесформенные, загаженные глыбы; среди них разбросаны какие-то предметы снаряжения или куски костей. Дальше лежит труп, который был в таком состоянии, что его пришлось втиснуть в проволочную сетку, прикрепленную к концам кола, чтобы тело не рассыпалось по дороге. Его принесли сюда, словно какой-то комок; он так и лежит в металлическом гамаке. Ни верхней, ни нижней части тела не узнать; в этой каше виден только зияющий карман танов. Из него выползает и вползает обратно какое-то насекомое.

Над трупами летают письма; они выпали из карманов или подсумков, когда мертвецов клали на землю. Я нагибаюсь и на запачканном клочке бумаги, бьющемся на ветру, разбираю следующую фразу: «Дорогой Анри, какая чудесная погода в день твоих именин!». Мертвец лежит на животе; глубокой бороздой у него рассечена от бедра до бедра поясница; голова вывернута; вместо глаза – пустая впадина; висок, щека и шея поросли чем-то вроде мха.

Омерзительная вонь разносится ветром над этими мертвецами и над кучей отбросов: здесь валяются клочья парусины, обмотки, лохмотья, измаранные, пропитанные запекшейся кровью, обугленные, заскорузлые, землистые и уже истлевшие; они кишат червями. Неприятно! Мы переглядываемся, покачиваем головой, не решаясь сказать вслух, что плохо пахнет. И все-таки не торопимся уйти.

В тумане появляются сгорбленные люди; они что-то несут. Это санитары-носильщики, нагруженные новым трупом. Старые, худые, они идут медленно, кряхтят, потеют, гримасничают от усилий. Нести вдвоем мертвеца через ходы сообщения, по слякоти – почти сверхчеловеческий труд.

Они кладут мертвеца, одетого во все новое.

– Ведь он еще совсем недавно был на ногах, – говорит санитар, – и вдруг, два часа тому назад, ему прострелили голову: он вздумал пойти поискать в поле немецкое ружье, в среду он должен был уехать в отпуск и хотел привезти это ружье домой. Это сержант четыреста пятого полка, призыва четырнадцатого года. Славный был паренек!

Санитар приподнимает платок, прикрывающий лицо убитого; этот сержант совсем молод; он как будто спит; только глаза закатились, щеки – восковые, а в ноздрях и на губе застыла розовая пена.

Его труп кажется чем-то чистым в этом свалочном месте; он еще откидывает голову набок, когда его трогают, как будто хочет улечься поудобней; можно подумать, что он не так мертв, как все остальные. Он изуродован меньше других, он кажется торжественней, ближе тому, кто на него смотрит. И перед всей этой грудой убитых существ мы скажем только о нем: «Бедный парень!».

– Надо идти, лейтенант, – говорит капитан. – Скоро всё начнётся сначала.

Лейтенант молча кивает.

Лейтенанта зовут Анри Барбюс[17].

* * *

…Мы зарылись в яму по самый подбородок, уперлись грудью в земляную стену, которая служит нам прикрытием, и следим за развертывающейся перед нами ослепительной драмой. Бомбардировка усиливается. На возвышенности светящиеся столбы, при белесом свете зари, превратились в парашюты, в бледных медуз, отмеченных огненной точкой, а по мере того как светлеет – в султаны из дымчатых перьев, в страусовые перья, белые и серые, которые возникают над туманной зловещей высотой 119, в пяти– или шестистах метрах от нас; потом и они медленно исчезают. Это поистине огненный столп и облачный столп Библии; они взвиваются вместе и одновременно гремят. В эту минуту на склоне холма мы видим несколько человек, которые бегут укрыться под землей. Один за другим они исчезают; их поглощают муравьиные норы.

Теперь ясней различаешь форму прилетающих «гостинцев»; при каждом залпе в воздухе появляются изжелта-белые хлопья с черным ободком; на высоте метров в шестьдесят они раздваиваются, клубятся, и при взрыве слышен свист пачки пуль, падающих из этих желтых хлопьев.

Два последних взрыва раздались совсем близко; они образуют над притоптанной землей огромные шары бурой и черной пыли, которые раскрываются, закончив работу, неторопливо улетают по воле ветра, принимая облик сказочных драконов.

Ряды наших голов на уровне земли поворачиваются; из глубины рва мы следим за этим зрелищем, развертывающимся в пространствах, населенных светящимися жестокими видениями, среди полей, раздавленных гремящим небом.

– Это стопятидесятимиллиметровые.

– Даже двухсотдесятимиллиметровые, голова телячья!

– Есть еще снаряды фугасного действия! Эх, скоты! Погляди-ка на этот!

Снаряд взорвался на земле и взметнул темным веером землю и обломки. Казалось, сквозь трещины расколовшейся земли извергся страшный вулкан, скрытый в недрах мира.

Вокруг нас дьявольский шум. У меня небывалое ощущение беспрерывного нарастания, бесконечного умножения всемирного гнева. Буря глухих ударов, хриплых, яростных воплей, пронзительных звериных криков неистовствует над землей, сплошь покрытой клочьями дыма; мы зарылись по самую шею; земля несется и качается от вихря снарядов.

– Эй! Каково! – орет Барк. – А говорили, что у них нет больше снарядов!

– Ну да… Знаем мы эти россказни! И еще газетную брехню.

На высоте в тысячу метров над нами пролетает снаряд. Его гул покрывает все куполом. Снаряд медленно дышит; чувствуется, что он пузатый, крупней других. Он пролетает, спускается, грузно подрагивая, как поезд подземной железной дороги, прибывающий на станцию; потом его тяжелый свист удаляется. Мы разглядываем холм. Через несколько секунд его обволакивает туча цвета семги; она покрывает полгоризонта.

– Это двухсотдвадцатимиллиметровый, с батареи на пункте «гамма».

– Эти снаряды видишь, когда они вылетают из пушки, – утверждает Вольпат. – И если смотреть в направлении выстрела, видишь их простым глазом, даже когда они уже далеко от орудия.

Пролетает второй снаряд.

– Вот! Гляди! Видел? Опоздал, брат. Ухнуло! Надо быстрей поворачивать башку! А-а, еще один летит! Видал?

– Нет.

– Растяпа! Надо же быть таким рохлей! Видно, твой отец был ротозеем! Скорей! Вот летит! Видишь, петрушка?

– Вижу. Только и всего?

Несколько человек увидели нечто черное, заостренное, похожее на дрозда со сложенными крыльями, когда клювом вперед он падает с высоты, описывая дугу.

– Эта птичка весит сто восемнадцать кило, старый хрыч, – гордо говорит Вольпат, – и если попадет в землянку, поубивает всех, кто там есть. Кого не разорвет осколками, убьет ветром или удушит газом, они и ахнуть не успеют!

– Вот тоже хорошо виден двухсотсемидесятимиллиметровый снаряд, когда миномет швыряет его в воздух: гоп!

– И еще стопятидесятипятимиллиметровки Римальо, но за ними не уследишь: они летят прямо и далеко-далеко; чем больше смотришь, тем больше они тают у тебя на глазах.

…А вот колышется и тает над зоной обстрела кусок зеленой ваты, расплывающейся во все стороны. Это цветное пятно выделяется и привлекает внимание; все пленники траншеи поворачивают головы и смотрят на этот уродливый предмет.

– Это, наверно, удушливые газы. Приготовим маски!

– Свиньи!

– Это уж бесчестный способ, – говорит Фарфаде.

– Какой? – насмешливо спрашивает Барк.

– Ну да, некрасивый способ. Газы!..

– Ты меня уморишь своими «бесчестными» или «честными» способами, – говорит Барк. – А ты что, никогда не видал людей, распиленных надвое, рассеченных сверху донизу, разодранных в клочья обыкновенным снарядом? Ты не видал, как валяются кишки, словно их разбросали вилами, а черепа вогнаны в легкие как будто ударом дубины? Или вместо головы торчит только какой-то обрубок, и мозги текут смородинным вареньем на грудь и на спину? И после этого ты скажешь: «Это честный способ, это я понимаю!».

– А все-таки снаряд – это можно; так полагается…

– Ну и ну! Знаешь, что я тебе скажу? Давно я так не смеялся.

Барк поворачивается к Фарфаде спиной.

– Эй, ребята, берегись!

Мы навострили уши; кто-то бросился ничком на землю; другие бессознательно хмурят брови и смотрят на прикрытие, куда им теперь не добежать. За эти две секунды каждый втягивает голову в плечи. Все ближе, ближе слышен скрежет гигантских ножниц, и вот он превращается в оглушительный грохот, словно разгружают листовое железо.

Этот снаряд упал недалеко: может быть, в двухстах метрах. Мы нагибаемся и сидим на корточках, укрываясь от дождя мелких осколков.

– Лишь бы не попало в рожу, даже на таком расстоянии! – говорит Паради; он вынимает из земляной стенки осколок, похожий на кусочек кокса с режущими гранями и остриями, и подбрасывает его на руке, чтобы не обжечься.

Вдруг он резко нагибается; мы – тоже.

Бз-з-з-з, бз-з-з-з…

– Трубка!.. Пролетела!..

Дистанционная трубка шрапнели взлетает и вертикально падает; в снаряде фугасного и осколочного действия ударная трубка после взрыва отделяется от раздробленного стакана и обычно врезается в землю там, где падает; но иногда она отскакивает куда попало, как большой раскаленный камень. Ее надо остерегаться. Она может броситься на вас уже через много времени после взрыва, черт ее знает как пролетая поверх насыпей и ныряя в ямы.

– Подлейшая штука! Раз со мной случилось вот что…

– Есть штуки и похуже всего этого, – перебивает Багс, солдат одиннадцатой роты, – это австрийские снаряды: сто тридцать и семьдесят четыре. Вот их я боюсь. Говорят, они никелированные; я сам видел: они летят так быстро, что от них не убережешься; как только услышишь их храп, они и разрываются.

– Когда летит немецкий сто пять, тоже не успеешь броситься на землю и укрыться. Мне рассказывали артиллеристы.

– Я тебе вот что скажу: снаряды морских орудий летят так, что не успеешь и услышать, а они в тебя уже угодили.

– А есть еще этот подлый новый снаряд; он разрывается после того, как рикошетом попадет в землю, отскочит метров на шесть и нырнет опять разок-другой… Когда я знаю, что летит такой снаряд, меня дрожь пробирает. Помню, как-то раз я…

– Это все пустяки, ребята, – говорит новый сержант (он проходил мимо и остановился). – Вы бы поглядели, чем нас угощали под Верденом, я там был. Только «большаками»: триста восемьдесят, четыреста двадцать, четыреста сорок. Вот когда тебя так обстреляют, можешь сказать: «Теперь я знаю, что такое бомбардировка!». Целые леса скошены, как хлеба; все прикрытия пробиты, разворочены, даже если на них в три ряда лежали бревна и земля; все перекрестки политы стальным дождем, дороги перевернуты вверх дном и превращены в какие-то длинные горбы; везде разгромленные обозы, разбитые орудия, трупы, словно наваленные в кучи лопатой. Одним снарядом убивало по тридцать человек; некоторых подбрасывало в воздух метров на пятнадцать; куски штанов болтались на верхушках тех деревьев, что еще уцелели. В Вердене снаряды триста восемьдесят попадали в дома через крыши, пробивали два, а то и три этажа, взрывались внизу, и вся конура взлетала к черту, а в поле целые батальоны рассыпались и прятались от этого вихря, как бедная беззащитная дичь. На каждом шагу в поле валялись осколки толщиной в руку, широченные; чтобы поднять такой железный черепок, понадобилось бы четыре солдата. А поля… Да это были не поля, а нагромождения скал! И так целые месяцы. А тут что? Пустяки! – повторил сержант и пошел дальше, наверно, поделиться теми же воспоминаниями с другими солдатами.

* * *

– Стой!

По брустверам траншеи, где нас остановили в эту минуту, барабанили пули. Бешеная, неслыханная ружейная пальба.

– Ну и старается фриц! Боится атаки, с ума сошел от страха. Ну и старается!

Пули градом сыпались на нас, рассекали воздух, скоблили всю равнину.

Я посмотрел в бойницу. На миг предстало странное зрелище.

Перед нами, самое большее метрах в десяти, вытянувшись в ряд, лежали неподвижные тела – скошенная шеренга солдат; со всех сторон пули летели тучей и решетили этих мертвецов.

Пули царапали землю прямыми бороздами, поднимали легкие четкие облачка пыли, пронзали оцепенелые, припавшие к земле тела, ломали руки, ноги, впивались в бледные, изнуренные лица, пробивали глаза, разбрызгивая кровавую жижу, и под этим шквалом ряды трупов кое-где чуть шевелились.

Слышался сухой треск: острые куски металла с налету рвали ткани и мясо; этот звук был похож на свист неистового ножа или бешеного удара палки по одежде. Над нами пролетал сноп пронзительных свистов, и раздавалось более низкое, все более глухое пение рикошетов. И под этим небывалым вихрем криков и воплей мы опускали головы.

– Очистить траншею! Марш!

Мы покидаем этот клочок поля битвы, где ружейные залпы сызнова расстреливают, ранят и убивают мертвецов. Мы идем вправо и назад. Ход сообщения ведет в гору. В верхней части оврага мы проходим мимо телефонного поста, мимо нескольких артиллерийских офицеров и солдат.

Кое-кто из нас решается высунуть голову поверх насыпи и может на мгновение охватить взглядом все поле битвы, вокруг которого наша рота кружится с утра.

Вдали, над выцветшими зловещими полями, разрушенными, как древние кладбища, смутно виднеется нечто вроде клочка разорванной бумаги – это скелет церкви, и во всю ширь пространства тесные ряды вертикальных подчеркнутых линий, похожих на палочки в детской тетради: это дороги, обсаженные деревьями. Равнина исчерчена в клетку, вдоль и поперек, извилинами, а эти извилины усеяны точками – людьми.

Мы различаем обрывки линий, образуемых живыми точками, которые выходят из вырытых борозд и движутся по равнине под грозным разъяренным небом.

Трудно поверить, что каждое из этих пятнышек – живая плоть, живое существо, вздрагивающее и хрупкое, совершенно беззащитное в этом мире, полное глубоких мыслей, воспоминаний и образов; мы ослеплены этой пыльцой, этим множеством людей, крохотных, как звезды в небе.

* * *

Западный фронт корчило в кровавом безумии атак и контратак. Фалькенгайн и Петэн перепахивали позиции противника снарядами, а потом цепи немецких и французских солдат шли вперёд. Но живая плоть оказалась бессильной перед «швейными машинками смерти» – пулемётами, – и тысячи людей превращались в гниющие трупы, ни на шаг не приближая ни одну из сторон к победе.

Между тем на Восточном фронте бои шли с переменным успехом. Русские корпуса и австрийские дивизии схлестнулись в Карпатах, а 9-я и 10-я армии Гинденбурга потеснили русские войска в западной Польше, выйдя на дальние подступы к Варшаве. Но положение Австрии в Галиции было шатким – существовала угроза прорыва русских на венгерскую равнину и в Чехию. Австрийцам так и не удалось деблокировать осаждённый Перемышль, и Германия решила помочь союзнику – наступление на Западном фронте всё равно выглядело бесперспективным. Летом 1915 года после свирепой артиллерийской подготовки 11-я армия Макензена и 4-я австро-венгерская армия эрцгерцога Иосифа Фердинанда проломили русский фронт у Горлице – русская армия, понеся огромные потери (в первую очередь из-за катастрофической нехватки боеприпасов и тяжелой артиллерии), откатилась из Галиции. Из-за поражения в Галиции и давления австрийцев, которым выжидательная позиция Италии развязала руки, русские оставили карпатские перевалы.

Поражение русских войск не привело к развалу Восточного фронта, но решило судьбу Сербии: 11-я германская армия была переброшена в Боснию, и Сербия была раздавлена совместными усилиями трёх стран – Болгария присоединилась к Центральным державам, «подружившись» со своим исконным врагом Турцией и превратив в скверный анекдот постулат о нерушимой славянской дружбе.

К концу осени пятнадцатого года наступление немцев на обоих фронтах окончательно выдохлось, так и не принеся Германии решающих стратегических результатов. Обе стороны, обескровленные многомесячным взаимоистреблением, врылись в землю, время от времени поглядывая в море, где дымили трубы дредноутов Хохзеефлотте и Гранд Флита.

А впереди был год тысяча девятьсот шестнадцатый…

Казалось, время повернуло вспять. Век двадцатый обернулся веком шестнадцатым, когда Испания, пухнущая от американского золота, диктовала свою волю Европе, жарила на кострах еретиков и попирала моря армадами своих галеонов. Но плавучие крепости короля Филиппа были бессильными против вёртких корабликов английских пиратов, жаливших его империю в самых уязвимых местах. Над Ла-Маншем и Бискайским заливом стлался густой пороховой дым: корсары «королевы-девственницы» Елизаветы перехватывали караваны испанцев не только в Карибском море, но и у европейских берегов. Всё повторялось (с поправкой на технический прогресс), только теперь на месте Испании оказалась Англия, всосавшая пот и кровь своих заморских колоний и превратившая стоны и муки миллионов людей в звонкую монету и в акции концернов и синдикатов, уже претендовавших на титул транснациональных.

Морская блокада Германии, установленная британским флотом, не была абсолютной и до злосчастного для «Владычицы морей» боя 16 декабря, а после него она стала и вовсе дырявой: в Германию благополучно прибывали не только лихие блокадопрорыватели, но и обычные грузовые суда под нейтральным (в основном под американским) флагом – война войной, а торговля торговлей. Английские крейсера ловили и топили пароходы негоциантов, «делавших свой бизнес» на военной контрабанде, но Германия вздохнула свободнее.

С другой стороны, гордые островитяне в свою очередь испытали на себе все прелести блокады, которая для них была гораздо более болезненной, нежели для подданных кайзера Вильгельма. Немцы компенсировали нехватку своих потерянных в начале войны дальних крейсеров, выпустив на охоту рейдеры: переоборудованные торговые суда, прятавшие лицо под нейтральными флагами, а под фальшивыми надстройками – шестидюймовые орудия. «Мёве» и «Вольф» терроризировали Атлантику, причём «Мёве», не мудрствуя лукаво, как-то раз отправил захваченный приз – британский пароход «Аппам» с грузом стоимостью в два миллиона фунтов стерлингов – в американский порт Хэмптон Роудз. Немцы претендовали на «Аппам» как на свою законную добычу, и американцы вроде бы не возражали, однако через год с лишним, когда в Северном море гремели пушки Ютланда, вашингтонский верховный суд (руководствуясь неозвученными соображениями) всё-таки вернул пароход британским владельцам.

Рейдеры выходили в море без особых затруднений: английские дозорные крейсера, памятую о судьбе «Эдгара Кинэ», избегали приближаться к немецким берегам: мерещились им в туманной дымке грозные силуэты германских Große Kreuzer – «больших крейсеров».

Однако «гончие» адмирала Хиппера не были вездесущими и неуязвимыми: во время очередного выхода в море (на сей раз немцы намеревались залезть поглубже в курятник Ла-Манша, а заодно и обстрелять английские берега) «Мольтке» был торпедирован одним из лучших британских подводников Максом Хортоном, а «Зейдлиц», уклоняясь от атаки, вылез за пределы протраленной полосы и подорвался на своей же мине. Оба крейсера дошли до Вильгельмсхафена своим ходом и встали на ремонт, но гонору у германских адмиралов заметно поубавилось: они поняли, что зубы у англичан отнюдь не притупились. Фон Шеер берег свои надводные корабли для предстоящего генерального сражения с Гранд Флитом (в том, что такое сражение рано или поздно состоится, никто не сомневался), и поэтому против английского судоходства были брошены подводные лодки, до этого охотившиеся в основном за военными кораблями британцев.

– Эта посудина не стоит торпеды, – небрежно бросил барон фон Шпигель, командир «U-32», рассматривая трёхмачтовую парусную шхуну, силуэт которой чётко различался на фоне закатного неба. – Проделайте дыру в районе ватерлинии и быстренько потопите её, – приказал он орудийному расчету.

Первый снаряд с урчанием понёсся к цели и вырвал у шхуны кусок борта – полетели обломки. Фон Шпигель удовлетворённо хмыкнул, но тут на борту терзаемой снарядами шхуны раздался громкий свист. На мачте взвился флаг Ройял Нэйви; откуда-то появилась платформа с орудиями. Снаряды англичан падали в опасной близости от «U-32», и вскоре один из них попал в корпус субмарины. Проклиная всё на свете, барон Шпигель понял, что ввязался в драку с одним из кораблей класса «Q» (суда-ловушки), но было уже поздно.

Лодка содрогалась под ударами британских снарядов. Ещё одно прямое попадание, и остановились главные двигатели. Субмарина беспомощно закачалась на волне, дрейфуя по ветру, а «Приз» – так назывался безобидный с виду парусник – подошёл ближе. Шпигель побежал по скользкой палубе к орудию. Они сумели несколько раз выстрелить в сторону шхуны, а затем прилетевший оттуда четырёхдюймовый снаряд превратил орудие субмарины в искореженный металлолом. Заряжающему оторвало голову, Шпигеля и двух артиллеристов оглушило.

Палуба ушла из-под ног. Три уцелевших подводника оказались в воде. Субмарина исчезла в сгущавшейся тьме (вероятно, затонула), и командир «U-32», с горечью вспомнил о своих людях, уходивших на дно в общем железном гробу. «Они все там, – думал он, – в холодной и чёрной глубине, утонувшие, как крысы. И, возможно, они не все ещё умерли, в прочных торпедных отсеках люди могут быть ещё живы, и теперь им предстоит мучительная смерть от удушья. Они лежат в темноте, беспомощные, и ждут, когда наступит спасительное забытье…»[18].

С «Приза» спустили шлюпку, и трое немецких моряков были подняты на борт своей недавней жертвы. Но не успел фон Шпигель в каюте командира шхуны подсушить одежду, как вошёл старшина и доложил, что судно тонет. Снаряды с «U-32» изрешетили его корпус, и теперь экипаж прилагал отчаянные усилия, чтобы откачать воду и наложить пластыри на пробоины. В довершение всего вышел из строя один из дизелей, и теперь судьба всех людей на борту «Приза» зависела от того, удастся ли его запустить. Эта задача оказалась не по силам английским механикам, и тогда капитан «Приза», лейтенант Сандерс, поинтересовался у фон Шпигеля, не смогут ли его люди помочь. Барон не отказался, и через несколько минут Деппе, машинист c «U-32» и признанный эксперт в области особо сложных поломок дизелей, спустился в машинное отделение. «Как вы плаваете с таким древним мотором, – язвительно сказал он своему английскому коллеге. – На ковчеге Ноя были более совершенные дизеля!». «Плаваем, – ухмыльнулся в ответ англичанин, – и даже, как видишь, топим вас».

Реанимированный дизель ожил, и у людей появилась надежда на спасение. Откачивая воду насосами, «Приз» взял курс на Квинстон. Напоследок и англичане, и немцы пережили ещё один неприятный момент: невдалеке была замечена «U-67» старшего лейтенанта Эрнста Хашагена, и только появление поблизости флотилии эсминцев спасло «Приз», отбив у немца охоту атаковать. «Оказывается, – невесело подумал фон Шпигель, – когда ожидаешь взрыва торпеды, испытываешь очень неприятные ощущения».

По прибытии в порт пленных немцев угостили отменным ужином с выпивкой, а потом предложили спеть «Псалом ненависти». Немцы и британцы смотрели друг на друга без особой приязни, но и без лютой ненависти, хотя и Шпигель, и Сандерс (и не они одни) подсознательно чувствовали, что рыцарские времена в войне на море безвозвратно уходят в прошлое.

Фон Шпигель оказался в лагере для военнопленных, а «Приз» со своим капитаном вскоре снова вышла в море. Лейтенант Сандерс за храбрость, проявленную в бою с «U-32», был награжден Крестом Виктории. Но он недолго купался в лучах славы – в первую же ночь похода «Приз» был торпедирован «U-38» под командованием Макса Валентинера, одного из самых беспощадных германских подводников, и затонул со всем экипажем.

…Капитан-лейтенант Рудольф Шнайдер, командир «U-24», всплывать не любил – он предпочитал атаковать торпедами из-под воды, не делая при этом различия между военными кораблями и торговыми судами. Ещё в октябре четырнадцатого года он торпедировал в Ла-Манше французский пароход «Адмирал Гантом», битком набитый бельгийскими беженцами, объяснив свои действия тем, что принял француза за войсковой транспорт, каких в Канале было немало. 1 января 1915 года – в Новый год – Шнайдер потопил английский броненосец «Формидебл», и это лишний раз убедило его, что бить надо только из-под воды: торпеде как-то всё равно, какой перед ней корабль, и сколько на нём пушек. А летом пятнадцатого года в шестнадцати милях от Ливерпуля «U-24» обнаружила «Арабик» – лайнер компании «Уайт Стар» водоизмещением шестнадцать тысяч тонн.

Лайнер шёл в Нью-Йорк, и его пассажиры – их было около двухсот – наслаждались выпивкой, солнечным днём и покоем. С каждым оборотом гребных винтов они удалялись от войны в мир – в страну, где о войне знали лишь понаслышке.

Оставаясь под водой, Рудольф Шнайдер наблюдал за приближающимся лайнером через перископ. Когда расстояние между кораблями сократилось до «пистолетного», он, даже не подумав предупредить свою жертву, выпустил торпеду. С такой дистанции и при таких размерах цели промахнуться было невозможно – через несколько секунд мощный взрыв разворотил борт «Арабика», а через десять минут лайнер скрылся под водой. Шнайдер нимало не беспокоился о людях с потопленного судна, барахтавшихся в воде, – в его задачу это не входило.

…Капитан-лейтенант Бернард Вегенер, командир «U-27», добросовестно делал свою работу. Ему было всё равно, что перевозило атакованное судно – мулов для британской армии или пассажиров (главное – пароход «Никосиан» водоизмещением шесть тысяч тонн неплохо повысит его личные показатели потопленного тоннажа, к тому же ему не придется тратить на него торпеду). А топить пароход с мулами – оно ещё и спокойнее: не надо ждать, пока скотина сядет в шлюпки, и поднимать шум по поводу жестокого утопления животных никто не будет. Радио «Никосиана» начало взывать о помощи с того момента, как офицеры на его мостике заметили немецкую субмарину, но Вегенера это не волновало: он был уверен, что успеет расстрелять пароход раньше, чем подоспеет помощь.

Экипаж в панике покидал обречённое судно, торопливо отгребая на шлюпках от тихо дымившего «Никосиана». Орудийный расчёт на «U-27» стоял наготове, и матросы ждали только приказа командира открыть огонь. Вегенер нетерпеливо поглядывал на спасательные шлюпки, давая им возможность удалиться на безопасное расстояние.

Артиллеристы «U-27» своё дело знали – первые же снаряды попали в прочерченную на корпусе судна ватерлинию. Вода хлынула в образовавшиеся пробоины, и «Никосиан» начал медленно валиться на борт. Немцы стреляли расчётливо, следя, чтобы каждый снаряд ложился точно в цель. Вегенер тоже наблюдал за казнью «купца» и был настолько поглощен созерцанием расстрела, что не заметил появление на сцене нового персонажа – неуклюжего пароходика с отчаянно чадящей трубой. Это был «американец», и к тому же очень старый. Кто-то на «U-27» заметил древнюю посудину, и субмарина скользнула вперед, оказавшись между спасательными шлюпками и приближающимся нейтралом. «Что ему здесь надо?» – подумал Вегенер и направил лодку к пришельцу, решив осмотреть его повнимательнее. На несколько минут тонущий «Никосиан» отгородил нейтрала от лодки. Когда на «U-27» снова увидели древний пароход, расстояние между ними сократилось до трёх кабельтовых.

И только тогда Вегенер увидел, что безобидный «американец» изменился. Звёздно-полосатый флаг исчез, вместо него взвился британский, и прямо на субмарину уставились стволы двенадцати ранее замаскированных пушек. И капитан-лейтенант Бернард Вегенер с ужасом понял, что встретился со знаменитым британским кораблем типа «Q» – с кораблем-ловушкой[19].

Старший лейтенант Годфри Херберт, командир «Баралонга» (так называлось судно-ловушка, прятавшееся под американским флагом), жаждал крови. Всего лишь два часа назад он получил известие, что именно в этом районе хладнокровно потоплен немецкой подводной лодкой лайнер «Арабик». Херберт горел желанием наказать виновного и надеялся, что перед ним та самая лодка-убийца. Командир «Баралонга» открыл огонь прямой наводкой, и его снаряды меньше чем за минуту изрешетили «U-27».

Вегенеру с десятью членами экипажа удалось покинуть тонущую субмарину. Они поплыли к «Никосиану» и начали взбираться на борт своей бывшей жертвы по спущенному веревочному трапу и шлюпочным канатам. Убежденный, что немцы решили захватить судно и уничтожить ценный груз скота (по крайней мере, именно так он объяснил позже свои действия), Годфри Херберт приказал стрелять. Шестеро германских матросов были убиты в воде, а пятерым во главе с Вегенером удалось взобраться на «Никосиан» и спрятаться в его внутренних помещениях. Однако это оказалось для них всего лишь отсрочкой приведения в исполнение смертного приговора: высадившиеся на «Никосиан» англичане обыскали судно и без лишних сантиментов расстреляли немцев на месте.

За потопление германской субмарины командир «Баралонга» получил премию в сто фунтов стерлингов. Времена рыцарства в войне на море ушли в прошлое…

* * *

Кайзер Вильгельм очень нервно реагировал на шумиху, возникавшую всякий раз, когда германские субмарины топили лайнеры, особенно если при этом гибли американские граждане. Англичане клеймили позором «тевтонских пиратов»; «Сколько ещё американцев должно погибнуть, прежде чем президент Вильсон объявит войну Германии?» – вторила им американская пресса. Но проходила какое-то время, страсти утихали, и вновь американские деловые круги выражали недовольство английской блокадой Германии, «ограничивающей свободу мореплавания». И снова кайзер колебался между мнениями Тирпица, Бахманна и фон Поля, убеждавших его, что беспощадная подводная война – это единственный способ эффективно воздействовать на Британию до тех пор, пока Хохзеефлотте не пополнится новыми кораблями и не будет готов встретиться с Гранд Флитом лицом к лицу, и канцлера Бетманн-Хольвега, за спиной которого стоял фон Мюллер, являвшийся ярым противником такой войны.

Эти колебания казались бесконечными, но тут в течение трёх дней английские лодки потопили у берегов Германии американский танкер «Галфлайт», следовавший в Гамбург, и американский же сухогруз «Хаузатоник», шедший в Бремен с грузом зерна. Черчилль был раздражён до крайности, но «Джеки» Фишер с олимпийским спокойствием произнёс: «А субмарина больше ничего не может сделать – только потопить судно. Следует признать, что угроза со стороны немецких подводных лодок существует. Она в ужасающей реальности нависла над британским торговым флотом и всей Великобританией. Я не вижу другого способа ей противостоять, кроме ответного удара. Станет известно лишь то, что конкретное судно с экипажем исчезло. Возможно, позже кто-нибудь наткнется в море на шлюпки с пропавшего судна, и чудом выжившие моряки расскажут ужасную историю… Эти истории будут передаваться из уст в уста и наполнят мир страхом. Без сомнения, такие методы ведения войны являются варварскими. Но в конце концов, сущность любой войны в насилии. Мягкость в войне сродни слабоумию».

А командиры британских субмарин объяснили случившееся логично и лаконично: «Мы не могли всплывать для досмотра подозрительных судов в опасных прибрежных водах Германии, где мы могли быть атакованы с моря, из-под воды и с воздуха. Замеченные суда шли в неприятельские порты, и мы предположили, что нейтральные американские флаги используются ими для маскировки – мы ведь поступаем точно так же».

Как ни странно, особого возмущения со стороны США не последовало, и чрезмерно строгому взысканию английские подводники не подвергались.

Практика двойных стандартов появилась на свет не вчера, и даже не позавчера…

«Да, это не тропики, – думал вахтенный начальник лейтенант Сергеев, глядя на серую морось, распластавшуюся над волнами, взъерошенными частыми белыми барашками, – и даже не тёплое Средиземное море. Север, чёрт бы его побрал, – богом забытый край. И это летом, в июне, а что будет зимой? Снежные заряды и тьма полярной ночи…».

– Сигнальщик, лучше смотреть!

– Есть, ваше благородие!

Исполнив таким образом (пусть формально) свои служебные обязанности, лейтенант вернулся к воспоминаниям о недавнем прошлом. С началом войны крейсер «Аскольд», флагман Сибирской флотилии, гонялся среди экзотических островов на стыке Индийского и Тихого океанов за неуловимым «Эмденом», попортившим немало крови союзникам, а затем, когда германский корсар был расстрелян у Кокосовых островов австралийским крейсером «Сидней», «Аскольд» перешёл в Средиземное море. Назревала операция союзников против Дарданелл, и русское командование желало принять в ней хотя бы символическое участие – щит князя Олега на вратах Цареграда веками не давал покоя политикам Санкт-Петербурга. Но грянул бой 16 декабря 1914 года, в котором англичане потерпели жестокое поражение, и Британии стало как-то не до черноморских проливов. Бросать же «Аскольд» на прорыв через Босфор и Дарданеллы в одиночку было не просто авантюрой, а чем-то сродни шизофрении, и крейсер направился в Тулон на ремонт, которого давно требовали изношенные корабельные механизмы.

^{Крейсер «Аскольд» в 1915 году на Белом море}

«Да, Тулон, – вспоминал лейтенант, – уголок, незатронутый войной. И Женевьева, как будто сошедшая со страниц новелл Мопассана…».

Но в Тулоне «Аскольд» не задержался. Дела на фронте шли неважно – русская армия, терзаемая снарядным голодом, пятилась под натиском германских дивизий, сметавших всё на своём пути огнём тяжелой артиллерии. Россия остро нуждалась в помощи союзников, а после того, как Балтика и Чёрное море были перекрыты, самым удобным путём для поставок военного снаряжения стало Белое море. Владивосток был слишком далёк от центральной России – грузы из Архангельска доставлялись до места назначения в четыре раза быстрее. На севере нужны были военные корабли, и «Аскольд», наскоро подлатавшись, взял курс на север, куда и прибыл в мае тысяча девятьсот пятнадцатого года. Прибыл – и сразу же начал боевое патрулирование: Белое море было удалено от арены противостояния Хохзеефлотте и Гранд Флита, однако появление у берегов Кольского полуострова германских рейдеров и подводных лодок отнюдь не исключалось – немцы прекрасно понимали, насколько важны для России даже ограниченные поставки английских и французских орудий и снарядов.

…От сладких воспоминаний о ласках очаровательной шансоньетки Сергеева оторвал возглас сигнальщика, добросовестно исполнявшего приказ «Лучше смотреть!».

– Справа по курсу – встречное судно!

– Похоже, купец, – произнёс мичман Асафьев, стоявший рядом с лейтенантом, – судя по флагу, норвежец.

– А ты что, жаждешь увидеть тут «Роон», дабы вступить с ним в бой и стяжать славу? – иронически осведомился Сергеев.

– А что? – не смутился мичман. – Выдержал же когда-то «Аскольд» бой с «Якумо».

– Это было давно, и бегал тогда наш крейсер не в пример резвее. А сейчас нам лучше судьбу не искушать. Однако геройского боя не будет, Аркадий, – адмирал Шеер бросил всё, что может плавать и стрелять, против англичан, а мы для него так, сбоку припёка. Говоришь, норвежец? Сигнальщик, запросить у него название и порт назначения! Рассыльный, доложи командиру.

Когда капитан первого ранга Кетлинский поднялся на мостик, встречное судно было уже в миле от «Аскольда».

– Нейтрал, Казимир Филиппович, – доложил вахтенный начальник. – «Скальд», порт приписки – Тромсё, тоннаж около двух тысяч, следует из Архангельска в Англию.

– Из Архангельска? – переспросил Кетлинский. – Мы там были три дня назад, и что-то я не припоминаю в порту такого парохода. Боевая тревога! Прикажите ему застопорить машину. Мичман Асафьев, готовьте вельбот, пойдёте начальником досмотровой партии.

– Есть! – дружно ответили оба офицера, обменявшись быстрыми взглядами.

«Чудит командир, – подумал лейтенант. – Впрочем, начальству всегда виднее, да и какое ни есть развлечение среди монотонности болтанки в этих холодных водах».

«Спускать катер на такой волне? – подумал мичман. – Его же размолотит о борт!».

^{К.Ф.Кетлинский}

Однако вслух никто из них ничего не сказал: Кетлинского[20], принявшего «Аскольд» в Тулоне, искренне уважали, и приказы его исполнялись неукоснительно. А боевая тревога – так на то она и война, пусть даже далёкая от этих мест.

Стволы шестидюймовых орудий развернулись в сторону купца. Норвежец, расстояние до которого сократилось до четырёх кабельтовых, послушно остановился, качаясь на волнах.

– Господин капитан первого ранга… – начал было Асафьев, желая высказать свои опасения по поводу спуска катера, но командир, следивший за «Скальдом», его перебил.

– Он разворачивается! – выкрикнул он звенящим голосом. – Против ветра – значит, он подрабатывает машиной! Открыть огонь!

От норвежца к «Аскольду» потянулась полоса белой пены, словно кто-то разматывал длинное узкое полотенце.

– Торпеда! Право руля!

«Скальд» мигнул орудийными вспышками. Первый снаряд упал у борта «Аскольда», второй попал в цель – зазвенели осколки, кто-то жалобно вскрикнул. А затем у самого борта крейсера мелькнуло блестящее тело торпеды, вздыбленное волной. Смертоносной стальной рыбине не хватило считанных метров – она прошла впритирку. Опоздай Кетлинский всего на секунду…

Крейсер яростно бил по нейтралу – нет, не по нейтралу, на мачте «Скальда» взвился флаг с тевтонским крестом, – из семи орудий, развив максимальную скорострельность. Попадание следовало за попаданием, а потом море ринулось к небу, встав стеной. Пахнуло жаром, люди на мостике «Аскольда» на какое-то время оглохли. Безобидный купец исчез в чудовищном взрыве, рассыпавшем во все стороны град мелких обломков[21].

^{Гибель германского рейдера «Метеор»}

– Вот так, господа офицеры, – негромко сказал командир ошеломлённым Сергееву и Асафьеву. – Этот пароходик был битком набит минами, а мины при попадании в них снаряда имеют обыкновение взрываться. Впечатляющее зрелище, не правда ли? Господин лейтенант, уточните наши повреждения и доложите.

– Есть, господин капитан первого ранга, – взял под козырёк Сергеев.

Повреждения от попадания немецкого снаряда оказались незначительными, убитых не было, ранения получили трое матросов. Среди команды крейсера, возвращавшегося в Архангельск, царило радостное возбуждение – обычное состояние людей после выигранного боя. Но «Аскольду» не суждено было вернуться в порт с победой: через час после гибели «Метеора» крейсер наскочил на мину, выставленную потопленным германцем[22].

«Аскольд» принял пятьсот тонн воды, сел носом и получил крен на левый борт. Крен удалось спрямить, но было ясно, что ни до Архангельска, ни до Колы крейсеру не дойти. Кетлинский принял решение идти в Йоканьгу, куда «Аскольд» и добрался к вечеру. И там «флагман двух флотилий» сел на грунт у самого берега, затонув до уровня верхней палубы.

– Бедная Россия… – тихо произнёс Кетлинский, гладя с кормы катера на оставленный корабль.

– Какая «Россия», Казимир Филиппович? – не понял его Сергеев. – Она на Балтике, в полной исправности.

– Страна Россия, Николай Александрович, – пояснил капитан первого ранга. – Она идёт ко дну, я это чувствую. И дай мне бог ошибиться…

* * *

– Попытку вызвать на бой Гранд Флит считаю преждевременной, – адмирал Рейнхард фон Шеер упрямо наклонил лобастую голову. – После вступления в строй четырёх новых дредноутов – «Куин Элизабет», «Канады», «Уорспайта» и «Бархэма» – англичане имеют заметное превосходство в линейных кораблях, что может поставить под удар достигнутое нами равновесие сил. Я тотчас же брошу вызов британскому флоту, как только будут готовы наши линкоры типа «Баден» и линейные крейсера типа «Макензен». Достроечные работы на всех восьми кораблях идут полным ходом, и их вступление в строй следует ожидать не позднее весны следующего года. И тогда…

– А пока вы с фон Тирпицем будете настаивать на продолжении подводной войны, – желчно заметил фон Мюллер, – рискуя разрывом отношений с американцами и даже войной с ними? Почему бы вам, адмирал, не послать в Атлантику линейные крейсера Хиппера? Их появление на британских коммуникациях может сыграть решающую роль, к тому же они, в отличие от субмарин, могут топить торговые суда по правилам, согласно нормам призового права, обеспечив безопасность пассажиров и команд атакованных судов.

– Уголь, – коротко бросил Шеер. – Наши Große Kreuzer имеют ограниченный радиус действия, а снабжение их топливом сопряжено со значительными трудностями, не говоря уже о том, что погрузки угля в море предельно изматывают команды.

– А зачем забираться в Центральную Атлантику или в Ирландское море? – вкрадчиво произнёс фон Мюллер. – Для наших больших крейсеров есть заманчивая цель в пределах их досягаемости: у берегов Норвегии. Торговые суда, идущие в Россию, – чем это не мишень для пушек адмирала Хиппера? Тем более если суда эти пойдут не поодиночке, а караваном.

Командующий Хохзеефлотте и фон Поль, начальник Адмиральштаба, переглянулись.

– Это реально, – медленно проговорил Шеер. – Но о каком караване идёт речь?

* * *

– Довожу до вашего сведения, – Уинстон Черчилль размял в пальцах сигару, – что принято решение расширить военную помощь, предоставляемую нами России. Как вам известно, фронт во Франции замер, и все попытки – и наши, и немцев, – изменить статус кво привели к обоюдным тяжёлым потерям без какого-либо осязаемого успеха. Под Верденом запущена исполинская мясорубка, но на выходе… А вот в России германская армия заметно продвинулась, заняв всю Польшу и потеснив русские войска на широком фронте. Неудачи нашего восточного союзника связаны прежде всего с недостатком у русских тяжёлых орудий и снарядов – мы может восполнить их нехватку. Дальнейшее отступление русских войск для нас весьма нежелательно – думаете, вы все это прекрасно понимаете.

– Снаряды нужны нам самим, – возразил Китченер, – их не так много, как кажется.

– Десять снарядов, выпущенных по немцам на Восточном фронте, – холодно возразил премьер-министр, – эффективнее ста снарядов, израсходованных в Шампани. Наша помощь русским будет далеко не безвозмездной – царь Николай согласился отправить во Францию экспедиционный корпус. Русские зуавы присоединятся к зуавам африканским… А кроме того, русское морское командование пообещало активизировать свои действия на Балтике – если русский флот отвлечёт на себя хотя бы старые германские броненосцы, это уже кое-что. Решение кабинета о помощи России одобрено Его Величеством и обсуждению не подлежит, – Черчилль посмотрел на Китченера, – нам остаётся только осуществить его наилучшим образом. Транспорты с военными грузами пойдут на север – в Архангельск, а на обратном пути они примут на борт части русского экспедиционного корпуса: тоннаж не должен простаивать.

– Рискованно… – пробормотал Джеллико.

– Норвежские воды не более опасны, – живо парировал премьер, – чем Атлантика, где бесчинствуют германские рейдеры и субмарины. И есть ещё одно соображение, адмирал, которое в первую очередь касается вас. Суда пойдут не порознь, а караваном, чтобы русские батальоны были доставлены на европейский театр одновременно, а не за два-три месяца. Естественно, несколько десятков транспортов пойдут в Архангельск тоже не поодиночке.

– Такой караван – даже два каравана – это соблазнительная цель для Хохзеефлотте.

– Конечно, – на лице Черчилля появилось подобие улыбки. – А для вас это хороший шанс взять реванш за шестнадцатое декабря и за неудачу у Оркнейских островов. Вы меня понимаете?

– Гранд Флит обязан прикрыть эти конвои, особенно обратный, с войсками, – заявил Китченер тоном, не терпящим возражений. – Русские зуавы должны гибнуть во Франции, а не на дне Северного моря.

– Несомненно, – Черчилль благодушно кивнул. – А в самом неблагоприятном случае эти караваны – оба – послужат аппетитной приманкой для Флота Открытого моря. Думаю, немцы узнают об их выходе, а если нет, то мы постараемся, чтобы они об этом узнали.

– Я вас понял, сэр, – произнёс командующий Гранд Флитом.

* * *

Командующего Флотом Открытого моря одолевали недобрые предчувствия. К тому времени, когда, по данным радиоразведки, была отмечена активность англичан, что почти наверняка свидетельствовало о выходе северного конвоя в Россию, силы Хохзеефлотте были серьёзно ослаблены. 1-я разведывательная группа имела всего лишь три линейных крейсера: «Лютцов», «Дерфлингер» и «Фон дер Танн» – «Гинденбург» ещё не закончил цикл ходовых испытаний, а «Мольтке» и «Зейдлиц» ещё не зализали торпедно-минные раны, полученные при неудачном прошлом рейде. Линейный корабль «Принц-регент Луитпольд» был занят ремонтом холодильников – врождённый дефект силовых установок лучших боевых единиц флота постоянно давал о себе знать. В довершение ко всему, кайзер приказал перебросить на Балтику «силы, достаточные для парирования угрозы со стороны русского флота, сведения о которой вполне достоверны». Шеер не верил, что русские дредноуты осмелятся выйти из-за забора Центральной минно-артиллерийской позиции, однако впечатлительный Вильгельм, памятуя об эффекте обстрела крейсерами Хиппера английского побережья, беспокоился о побережье Германии. И в результате по его личному приказу в распоряжение Генриха Прусского, командующего силами Балтийского моря, была переведена 2-я эскадра линейных кораблей-додредноутов типа «Дойчланд» и «Брауншвейг» и, к неудовольствию Шеера, дивизия дредноутов типа «Нассау» – половина 1-й эскадры линкоров Хохзеефлотте. Шеер не собирался оставлять линейные крейсера контр-адмирала Бедикера, временно заменившего заболевшего Хиппера, без поддержки главных сил флота и пытался через Адмиральштаб добиться отмены императорского приказа касательно дредноутов, но тщетно. Фон Поль со вздохом объяснил ему, что этот приказ не обсуждается, и добавил «есть мнение, что после гибели «Эджинкорта» Гранд Флит не рискнёт удаляться от своих берегов и вообще вряд ли выйдет в море». Утешение это было малоубедительным, однако дисциплина въелась в плоть и кровь «человека в железной маске», и Шеер, скрипя зубами (и противник, и собственное командование навязывали ему свои правила игры – где, когда, какими силами), вынужден был подчиниться и начать операцию с теми кораблями, какие у него были.

К побережью Норвегии на перехват каравана вышли линейные крейсера «Лютцов», «Дерфлингер» и «Фон дер Танн» в сопровождении лёгких крейсеров «Росток», «Регеснбург» и флотилии эсминцев, а через двенадцать часов вслед за ними в район между Скагерраком и Доггер-банкой начали выдвигаться главные силы Хохзеефлотте: двенадцать дредноутов с лёгкими крейсерами и эсминцами прикрытия. Не доверяя успокоительному «мнению» о том, что Гранд Флит в море не выйдет, Шеер поднял в воздух шесть цеппелинов, обеспечив себя воздушной разведкой и надеясь, что пилоты дирижаблей вовремя известят его о появлении крупных британских сил, а заодно и помогут обнаружить заветный караван.

Операция началась – германские корабли шли на север.

* * *

– В предстоящей операции будут задействованы следующие силы, – голос адмирала Джеллико звучал сухо и сдержанно: командующий Гранд Флитом нервничал и не хотел, чтобы это заметили его подчинённые. – Непосредственное прикрытие каравана, в составе которого шестьдесят семь пароходов, осуществляют 2-я эскадра крейсеров контр-адмирала Хета – броненосные крейсера «Минотавр», «Хэмпшир», «Кохрейн», «Шеннон», – 1-я эскадра лёгких крейсеров коммодора Синклера – «Галатея», «Корделия», «Инконстант», «Фаэтон» – и 9-я флотилия эскадренных миноносцев. Эти корабли будут сопровождать транспорты до самого Архангельска и пойдут обратно, прикрывая караван с войсками. Их задача – защита грузовых судов от атак рейдеров и подводных лодок, а в случае появления германских линейных крейсеров в дело вступит дальнее прикрытие вице-адмирала Битти: «Тайгер», «Принсес Ройял», «Острелииа», «Индифатигэбл». Отряд Битти пойдёт с караваном только до Нордкапа – дальше большие крейсера немцев не заберутся, – вернётся, и будет готовиться к встрече обратного конвоя. Впрочем, – Джон Джеллико сделал паузу, – об этом говорить ещё рано. По нашим сведениям, у немцев в строю три, максимум четыре линейных крейсера, однако во избежание ненужных случайностей, эскадра наших линейных крейсеров будет усилена новейшими быстроходными дредноутами «Куин Элизабет» и «Уорспайт». Таким образом, Дэвид, у вас будет шесть очень мощных кораблей: этого достаточно, чтобы разгромить Хиппера, даже если у него будет пять крейсеров!

Вице-адмирал молча кивнул, выражая своё согласие.

– Далее, – продолжал Джеллико, постепенно воодушевляясь, – для поддержки наших крейсерских сил в море выйдет весь Гранд Флит – восемнадцать дредноутов и три линейных крейсера контр-адмирала Худа. В предстоящей операции есть один немаловажный нюанс, о котором я сейчас скажу.

Адмиралы, сидевшие в салоне флагманского корабля «Айрон Дьюк», превратились в символ внимания.

– Триста лет основной задачей британских офицеров, командовавших эскортными силами, было обеспечение прибытия охраняемых судов в порт назначения. Этому задача была основной, и даже единственной, и нанесение сколь угодно большого урона силам неприятеля не оправдывала командира конвоя, допустившего потери торговых кораблей. Но предстоящая наша операция имеет целью не только обеспечение проводки каравана на север – она даст нам возможность нанести тяжёлый удар по германскому Флоту Открытого моря и даже, при благоприятном стечении обстоятельств, совершенно его разгромить. Немцы не бросят свои линейные крейсера в дальний рейд без поддержки главных сил Хохзеефлотте – мы должны этим воспользоваться. Надеюсь, в предстоящем бою каждый из вас исполнит свой долг, как это подобает офицерам флота Его Величества.

…Чёрные скалы норвежских фиордов, помнившие драккары викингов, бесстрастно взирали на германские корабли. Суровое побережье Норвегии встретило отряд Бедикера крутой волной, нещадно мотавшей эскадренные миноносцы, стряхивавшие с себя потоки ледяной воды. Эсминцы заливало, расход топлива резко возрос, и командующий рейдовой группой решил оставить минную флотилию и крейсер «Росток» позади, а сам с бульдожьим упорством продолжал путь на север – к Лофотенским островам, к той незримой точке, в которой, согласно прикидкам и расчётам, должны были пересечься курсы конвоя и немецких крейсеров.

Крейсера шли вслепую – сильный ветер сдул разведывательный цеппелин «L-13» как воздушный шарик, и дирижабль вынужден был вернуться. Лёгкий крейсер «Регенсбург», ныряя среди волн, двигался в нескольких милях впереди кильватерной колонны линейных крейсеров, чутко слушавших эфир и вглядывавшихся в серую хмарь воспалёнными глазами сигнальщиков. Напряжение на кораблях Бедикера нарастало, и разрядилось утром, когда «Регенсбург» донёс о контакте с трёхтрубным английским крейсером типа «Аретуза» и о большом количестве дымов к северо-западу. Получив радио с «Регенсбурга», к этому времени оторвавшегося от «Лютцова» на двенадцать миль, контр-адмирал Бедикер понял: караван обнаружен.

Однако «Регенсбургу» очень сильно не повезло: английских крейсеров оказалось три, а потом и четыре, и все они обрушили на разведчика град шести– и четырёхдюймовых снарядов. Уклоняясь от всплесков и отстреливаясь, германский крейсер описал широкую дугу, ложась на обратный курс, и напоролся прямо на броненосный крейсер «Минотавр» – на флагманский корабль контр-адмирала Хета.

Для английского адмирала выход в море начался с катастрофы: через час после начала движения один из кораблей его эскадры – крейсер «Хэмпшир» – налетел на мину, скрытно выставленную германским подводным минным заградителем, и затонул со всем экипажем[23].

Подводные лодки-носители мин были военной новинкой, английское Адмиралтейство ещё не знало об их существовании, и поэтому гибель «Хэмпшира» приписали германской субмарине. Уклоняясь от возможной повторной атаки невидимого врага, Хет вынужден был увеличить ход: боевую задачу ему никто не отменял, и крейсерам 2-й эскадры надлежало вовремя занять своё место в охранении северного конвоя. Потеряв один крейсер из четырёх, британский адмирал был мрачен, и потому очень обрадовался, увидев перед собой врага зримого и уязвимого для тяжёлых орудий. «Регенсбург» выскочил из полосы тумана в трёх милях от «Минотавра» и сразу же попал под сильный огонь. Получив несколько попаданий 234-мм и 190-мм снарядами, германский крейсер зарылся носом в волны и заполыхал ярким пламенем. «Минотавр» и присоединившийся к нему «Кохрейн» увлечённо расстреливали «Регенсбург», пока вздыбившийся возле самого борта флагмана 2-й эскадры многометровый водяной столб не возвестил о появлении куда более серьёзного противника.

Линейные крейсера Бедикера открыли огонь с дистанции семьдесят кабельтовых, как только силуэты трёх британских крейсеров – к расстрелу «Регенсбурга» присоединился «Шэннон» – сделались различимыми в стелящейся дымке. Немцы били из двадцати двух одиннадцати– и двенадцатидюймовых орудий – курсовой угол не позволял «Фон дер Танну» задействовать правую башню, – превосходя англичан почти втрое по весу бортового залпа, и «Минотавр» сделался их основной мишенью.

Гибель «Энтрима» в бою 16 декабря и «Эдгара Кинэ» в Па-де-Кале ясно показала, что броненосным крейсерам лучше не ввязываться в бой с дредноутами. Но контр-адмирал Хет бой принял: за его спиной были беззащитные торговые суда, и британский адмирал защищал их в лучших традициях английского королевского флота.

«Минотавр» почти сразу же получил попадание в мостик. Крупнокалиберные снаряды прошивали крейсер, как иголка холст: сначала правое машинное отделение, а затем и левое были пронизаны снарядами. Вышла из строя гидравлика, четыре башни заклинило. Большой пожар, вспыхнувший на главной палубе, перекрыл доступ в машинные отделения, которые постепенно наполнялись водой. Вода прибывала, но машины работали, и крейсер продолжал идти со скоростью десять-двенадцать узлов. Все трубы и мачты «Минотавра» были целы, и по его внешнему виду нельзя было догадаться, что корабль, поражённый по меньшей мере пятнадцатью большими снарядами, смертельно ранен. Рулевой привод, переговорные трубы и прочие средства связи были разрушены, крейсер садился все глубже, а сильное волнение свело на нет все попытки борьбы с течью. Люди, запертые внизу, в машинных отделениях, задыхались от дыма разорвавшихся снарядов, а травившийся пар душил и обжигал. Крейсер умирал, но продолжал стрелять, добившись в ходе получасового боя нескольких попаданий в неприятельские корабли. «Лютцов» и «Дерфлингер» методично достреливали «Минотавр», а «Фон дер Танн» направился к упрямо державшемуся на воде «Регенсбургу», чтобы снять с него людей. «Шеннон» с «Кохрейном» и лёгкие крейсера англичан отходили под натиском германской брони, когда картина боя резко изменилась.

Среди множества дымов транспортов, испятнавших серое небо, с мостика «Лютцова» обнаружили дымы шести больших кораблей, и вскоре опознали в них линейные крейсера. В бой вступило дальнее прикрытие: эскадра Битти шла на сближение.

Бедикер, участник боя шестнадцатого декабря, не побоялся бы померяться когтями с британскими «кошками», несмотря на их численное превосходство, но не испытывал ни малейшего желания свести близкое знакомство с «королевами», замыкавшими английскую колонну. Британцы норовили пересечь кильватерную струю рейдовой группы и отрезать ей пути отхода, и германский адмирал немедленно лёг на обратный курс и начал набирать ход, чтобы выскочить из ловушки. Арифметика работала на него: двадцать семь узлов, которые давали немецкие линейные крейсера, – это больше, чем двадцать пять узлов максимальной скорости «королев». И германские корабли избежали охвата: бой начался на сходящихся курсах и продолжился на параллельных.

Выигрывая в скорости хода, немцы решительно проигрывали в артиллерийской мощи – вес бортового залпа одного «Уорспайта» был немногим меньше веса бортового залпа всей германской эскадры, а в сумме англичане имели почти четырёхкратный перевес. Бедикеру оставалось уповать только на скорость: состязаться с немецкими крейсера, идущими полным ходом, у англичан могли только «Тайгер» и Принсес Ройял». Всё так, но скоро выяснилось, что ход в двадцать семь узлов «Фон дер Танну», шедшему концевым, явно не по винтам.

Первый германский линейный крейсер, «Фон дер Танн» был и первым германским крупным кораблём с паротурбинной силовой установкой, а первый блин, как известно, – это дело, чреватое образованием комков. Турбина, в отличие от поршневой паровой машины, не может развивать достаточной мощности, если она получает недостаточное количество пара – мощность на валу резко снижается. Это выявили в результате эксплуатации первых кораблей с турбинными установками и учли при последующем проектировании, но на «Фон дер Танне» котлы не имели избыточной паропроизводительности. На мерной миле линейный крейсер выдал двадцать семь с половиной узлов, вызвав восхищение высоких чинов флота, однако эксплуатационная скорость корабля оказалась существенно ниже. В 1911 году после похода в Южную Америку «Фон дер Танн» прошёл две тысячи миль между Тенерифом и Гельголандом со средней скоростью двадцать четыре узла, и этот марафонский забег позднее (уже во время войны) негативно отразился на состоянии турбин, вызвав их многочисленные неисправности. «Первенец» приобрёл дурную привычку «задыхаться на бегу» – при набеге на Ярмут «Блюхер» со своими поршневыми машинами уверенно поддерживал заданную скорость хода, тогда как «Фон дер Танн» то и дело отставал. Дело усугубил некачественный уголь (которым крейсер забункеровался перед норвежским рейдом), вызвавший повышенное шлакообразование в топках котлов. После суточного перехода на переменных ходах в штормовом море топки были забиты шлаком, а почистить их не успели: грянул бой. И теперь «Фон дер Танн» терял ход: двадцать пять узлов, двадцать четыре, двадцать три…

^{Германский линейный крейсер «Фон дер Танн»}

В 11.40 Бедикер приказал своим кораблям «разделить цели слева». Это означало, что «Лютцов» должен был стрелять по «Тайгеру», «Дерфлингер» – по «Принсес Ройял» и «Фон дер Танн» – по «Острелии», оставляя «Индифатигэбл» необстрелянным. Британский строй растянулся: «Тайгер» и «Принсес Ройял» заметно опережали два других линейных крейсера, а «Куин Элизабет» с «Уорспайтом» несколько отстали от «Индифатигэбла». В 11.46 Битти поднял сигнал «Тайгеру» и «Принсес Ройял» сосредоточить огонь на «Лютцове». Не заметив этого сигнала, контр-адмирал Мур на «Острелии» решил, что «Принсес Ройял» стреляет по «Дерфлингеру», и вместе с «Индифатигэблом» открыл огонь по «Фон дер Танну», оставив «Дерфлингер» необстрелянным. Англичане располагали более дальнобойными орудиями, но из-за плохой видимости обе стороны открыли огонь, когда расстояние между враждебными эскадрами сократилось до восьмидесяти пяти кабельтовых (это произошло в 11.48).

В 12.00 «Лютцов» получил первое попадание с «Принсес Ройял», не причинившее ему серьёзных повреждений. Через восемь минут «Дерфлингер» сравнял счёт, попав двумя снарядами в носовую часть «Принцессы» и выведя из строя центральный пост управления огнём. Снаряд, разорвавшийся на левом борту в адмиральской каюте (которая находилась в носовой части «Принсес Ройял»), убил и ранил большую часть расчетов носовых 102-мм орудий. Он также вывел из строя все освещение, вызвал несколько пожаров и наполнил нижнюю боевую рубку дымом. Затем двенадцатидюймовый снаряд «Дерфлингера» попал в башню «X» (кормовую), вдавил в неё кусок брони, убил четырёх человек и вывел башню из действия. Задетое левое орудие существенных повреждений не имело, но механизмы подачи были повреждены серьёзно, и башня перестала вращаться. В башню «В» также попал снаряд, но люди и орудия не пострадали, и она продолжала действовать. Один снаряд пробил борт, прошел через заднюю угольную яму левого борта и разрушил кожух кормового машинного отделения; другой снаряд, разорвавшись на левом борту, убил и ранил несколько человек из расчётов кормовых 102-мм орудий. Многочисленные пожары, вспыхнувшие на «Принсес Ройял», было очень трудно тушить из-за повреждений осколками пожарных магистралей и из-за отсутствия освещения.

«Дерфлингер» в этот период боя не пострадал, зато «Лютцову» досталось: он получил вдвое большее число попаданий, чем «Принсес Ройял». Огонь двух английских линейных крейсеров нанес ему тяжёлые повреждения: были разбиты главная и запасная радиостанции, пробита 280-мм броня башни «В» и повреждено её правое орудие. Пламя зажгло заряды, вспыхнул пожар, и вся башня временно вышла из строя. Были повреждены электрические провода в башне «Y», и она перешла на ручное заряжание. Из подводных пробоин в корпус «Лютцова» началось поступление воды, однако насосы пока справлялись с её откачкой.

«Тайгер» при попаданиях тяжёлых снарядов в башни «Q» и «Х» содрогался всем корпусом. Левое орудие башни «Q» было временно выведено из действия, и один из двух погребов этой башни был затоплен через пробоину в корпусе. Один снаряд попал в крышу башни, срезал прицельный колпак и взрывом и осколками брони убил или смертельно ранил офицера и двух матросов и ранил еще нескольких. Командир башни на несколько минут был ослеплен блеском взрыва и пылью, взметнувшейся внутри башни. Зарядники орудий обеих башен были повреждены или заклинены. Стараниями запасной команды башни они были через некоторое время снова введены в действие, хотя правое орудие башни «Х» пришлось заряжать вручную, что резко снизило темп стрельбы.

В башню «Х» было попадание на уровне верхней палубы: двенадцатидюймовый снаряд не разорвался и застрял между обоими орудиями без головки и взрывателя. Этим снарядом был убит установщик прицела; осколки брони, вдавленной в башню ударом снаряда, заклинили зарядник. Куда опаснее было попадание двенадцатидюймового снаряда немного позади башни «Q», в бортовую броню девятидюймовую броню. Снаряд пробил её и разорвался внутри, пробив броневую палубу и едва не задев главную паровую магистраль левого машинного отделения – если бы магистраль была перебита, погибла бы вся машинная команда, находившаяся в этом отделении (а может быть, и сам флагманский корабль Битти).

Вспыхнул сильный пожар, угрожавший 152-мм погребу, который пришлось затопить; густой дым наполнил машинное отделение. В темноте, в дыму, перемешанном с газами от разрыва германского снаряда, при страшной жаре от горящего кордита, бороться с пожаром было чрезвычайно трудно. Это попадание причинило много потерь в личном составе, но не поколебало решимости Дэвида Битти свести с немцами старые счёты.

Дуэль головных кораблей была более-менее равной, а вот «Фон дер Танну» пришлось куда солонее. Под огнём двух линейных крейсеров он ещё держался, нанося ответные удары, но когда в дело вступили подтянувшиеся и открывшие огонь с дистанции около девяноста кабельтов «Куин Элизабет» и «Уорспайт», положение концевого германского крейсера резко ухудшилось.

Первый пятнадцатидюймовый снаряд с «Куин Элизабет» в 12.15 попал в кормовую часть «Фон дер Танна» и разорвался на стыке между стомиллиметровыми плитами бортовой брони, которые были разбиты и разорваны. Внутрь корпуса крейсера поступило шестьсот тонн воды, появился крен 2° на левый борт. Второй снаряд «королевы» в 12.23 угодил в левую бортовую башню и разорвался на вентиляционном колпаке; осколки и обломки вместе с газами проникли через вентиляционные шахты в кормовое машинное отделение. В 12.50 началось поступление воды в бортовую угольную яму.

В 12.51. третий тяжёлый снаряд – с «Уорспайта» – попал в носовую башню, заклинив её в положении 120°. В 12.54, когда дистанция боя составляла восемьдесят кабельтовых, в крейсер попал ещё один бронебойный 380-мм снаряд: он разорвался у верхнего края барбета носовой башни на двухсотмиллиметровой броне, сделав в ней пробоину полметра на метр. Большой кусок брони барбета вдавился внутрь и намертво заклинил башню. Попадание четвёртого снаряда продемонстрировало слабое место «Фон дер Танна» – недостаточное бронирование барбетов башен. Следующий снаряд прошёл через небронированный борт, главную палубу толщиной в двадцать пять миллиметров, две небронированные переборки и разорвался перед задней стенкой барбета кормовой башни под главной палубой. От взрыва образовалась пробоина площадью около восьми квадратных метров, и барбет, пробитый напротив кольцевой переборки, которая при этом была разорвана, заклинил кормовую башню. Осколками вывело из строя механизмы наводки и подъёма снарядов.

Взрывы девятисоткилограммовых снарядов нанесли большие повреждения лёгким конструкциям. Вывело из строя систему клапанов орошения, в уложенных под кормовой башней аварийных материалах для заделки пробоин возник пожар, густой дым проник через вентиляционные шахты в посты управления обоих машинных отделений, в результате чего в них невозможно было находиться в течение двадцати минут. «Фон дер Танн» горел, при этом оседая на корму: шестой снаряд – с «Куин Элизабет» – попал в корму у ватерлинии и пробил броню, после чего румпельное отделение было затоплено, хотя рулевой привод не повредило.

^{Последний бой «Фон дер Танна»}

Скорость «Фон дер Танна» снизилась до восемнадцати узлов, и командиру крейсера, капитану цур зее Ценкеру, стало ясно, что ему уже не уйти. Он просигналил на «Лютцов» «Передайте нашу любовь родным и близким», а старший артиллерийский офицер корветтен-капитан Мархольц открыл ураганный огонь из всех уцелевших орудий, желая нанести врагу как можно больший ущерб.

В 13.30 «Дерфлингер», доселе остававшийся целым, получил тяжёлое попадание. 343-мм снаряд с «Принсес Ройял» попал в кормовую башню, в ней загорелись огнеприпасы, и весь личный состав башни (около восьмидесяти человек) погиб в пламени. Но это попадание оказалось спасительным для головных германских крейсеров: густой дым, поднявшийся над «Дерфлингером», скрыл оба корабля от глаз британских наводчиков. И «Дерфлингер», и потрёпанный «Лютцов» сохранили ход и уже вышли из сферы огневого воздействия четырёх концевых кораблей британской колонны, занятых добиванием «Фон дер Танна». Адмиралу Бедикеру предстояло сделать такой же тяжёлый выбор, который стоял перед Хиппером в бою шестнадцатого декабря, и он его сделал: ящерица, спасая голову, жертвовала хвостом. Повреждённый «Тайгер» терял ход, и было ясно, что «Принсес Ройял» в одиночку вряд ли сможет задержать германские крейсера, быстро уходившие на юго-запад, но «Фон дер Танн» был обречён.

В горящий крейсер попал очередной тяжелый снаряд (в кормовую боевую рубку, убив и ранив всех в ней находившихся). Ещё одно попадание разрушило вентиляционные шахты машинного отделения правого борта, и оно наполнилось дымом и газами. А потом – потом попадания никто уже не считал.

Орудия «Фон дер Танна» замолкали одно за другим, и британские эсминцы, закончив спасать команды затонувших к этому времени «Минотавра» и «Регенсбурга» (делали они это в лучших традициях войны на море, вылавливая из воды из своих, и чужих), уже кружили вокруг линейного крейсера нетерпеливой голодной стаей, истекая дымной слюной из труб и хищно клацая сдвоенными клыками торпедных аппаратов.

Несмотря на многочисленные попадания крупнокалиберными снарядами, «Фон дер Танн» упорно не желал тонуть, и тогда адмирал Битти, разъярённый тем, что «Лютцову» и «Дерфлингеру» удалось уйти, послал в атаку минную флотилию. Она и поставила точку в затянувшемся бое: получив в борт три или четыре торпеды, «Фон дер Танн» перевернулся и затонул.

* * *

Шеер, получив известие о том, что рейдовая группа ведёт бой с превосходящими английскими силами, без колебаний двинулся на помощь Бедикеру. Командующий Флотом Открытого моря не знал, что вскоре его корабли были обнаружены британской лодкой «Е-22». Субмарина попыталась выйти в атаку, а затем, когда атака не удалась, она сообщила Джеллико о «десяти или более германских дредноутах в районе Ставангера, идущих на N».

Командующий Гранд Флитом ощутил охотничий азарт: Хохзеефлотте шёл в западню. Линейные корабли Его Величества ринулись в погоню, наискосок пересекая Северное море и рассчитывая перехватить германцев севернее Бергена и отрезать их от баз. Гранд Флит соблюдал строгое радиомолчание, чтобы свалиться на головы немцев нежданно-негаданно, громом небесным. Однако Джеллико, в свою очередь, не знал, что паривший в поднебесье цеппелин «L-17» уже донёс Шееру о «двадцати или более английских дредноутах, идущих на NO, к берегам Норвегии», и что Флот Открытого моря тут же лёг на обратный курс.

Встреча, которая наверняка стала бы роковой для Хохзеефлотте, не состоялась: Гранд Флит нанёс удар в пустоту. Но вечером его эсминцы охранения вступили в перестрелку с германскими миноносцами, и Джеллико счёл их лёгкими силами Флота Открытого моря. На самом деле англичане встретились с эсминцами Бедикера и крейсером «Росток», шедшими перед рвавшимися к родным берегам «Лютцовым» и «Дерфлингером». Избегая ночного боя и торпедных атак, Джеллико уклонился к западу, надеясь дать немцам генеральное сражение утром, – английский адмирал полагал, что Хохзеефлотте находится к северу от Гранд Флита, тогда как на самом деле дредноуты Шеера были уже в Скагерраке. Более того, осторожность британского адмирала помогла рейдовой группе – линейные крейсера Бедикера проскочили под самым берегом, чуть ли не царапая бортами скандинавские скалы, и на следующий день вместо немецких кораблей Гранд Флит встретил только эскадру Битти, тщетно гнавшуюся за германскими Große Kreuzer.

Вместо ожидаемого триумфа состоялся конфуз, который скрасило только потопление «Фон дер Танна», ставшее серьёзной потерей для флота кайзера. Тем не менее, первый лорд Адмиралтейства Фишер был раздражён, и не скрывал своего раздражения. «Вы должны были потопить всю банду, – сердито бросил он, выслушав доклад Битти о бое у Лофотенских островов, – а не один крейсер, возможностей у вас было предостаточно». Впрочем, Битти отделался лёгким испугом: основную вину за упущение возложили на контр-адмирала Мура, сосредоточившего огонь на «Фон дер Танне» (вместо того, чтобы стрелять по «Лютцову» или «Дерфлингеру»), и ссылки Мура на плохую видимость не были приняты во внимание. Контр-адмирал Ливсон, державший флаг на «Куин Элизабет», не получил ни взыскания, ни поощрения (Ливсон «неправильно понял задачу», но с другой стороны, именно его снаряды нанесли «Фон дер Танну» решающие повреждения). Доброго слова (и награды) удостоился только Хет, после гибели «Минотавра» перенёсший свой флаг на «Шеннон» и ушедший с конвоем в Архангельск, – его поведение в бою сочли «более чем достойным».

Но основное неудовольствие «Джеки» вызвали действия Джеллико. Первый лорд подумывал даже о замене командующего Гранд Флитом, однако, поразмыслив, решил, что коней на переправе не меняют: в конце концов, лучшего кандидата на этот пост не имелось, а в целом английский флот одержал у норвежских берегов какую ни есть, но победу.

Грузовая марка – это набор горизонтальных отметок (рисок), нанесённых на борт грузового судна у ватерлинии, и каждая из этих меток соответствует допустимой осадке и высоте надводного борта судна в грузу для различных условий плавания. А самый нижний «зуб» этой «гребёнки» помечен буквами WNA – «Для Северной Атлантики зимой». Океан в этом районе и в это время года меньше всего подходит для увеселительного круиза: ни один толковый моряк не выйдет в зимнюю Атлантику с перегрузом, если он хочет вернуться в родной порт, оросить там душу доброй выпивкой и основательно потискать соскучившуюся жену.

Декабрьская Атлантика оказалась благосклонной для германского парохода «Либау», шедшего к берегам Ирландии, – она встретила его не штормом, а всего лишь тяжёлой зыбью, валявшей пароход с борта на борт, но не норовившей забраться к нему на палубу пенными гребнями. Однако капитана «Либау», лейтенанта морского резерва Шпиндлера, подобный каприз погоды совсем не радовал – он предпочёл бы ясной видимости ветер с дождём. В трюмах немецкого судна находился груз оружия для ирландских повстанцев-синфайнеров, а в хорошую погоду возрастал риск быть обнаруженным английским патрульным крейсером, встреча с которым не сулила «Либау» (пусть даже замаскированному под нейтральное судно «Ауд») ничего хорошего. Так оно и вышло: у западного ирландского побережья Шпиндлер увидел с мостика пять британских эсминцев, идущих наперерез.

– Приплыли, – с философским спокойствием изрёк лейтенант, когда ратьер головного английского корабля передал на «Либау» требование остановится для досмотра. – Орудий у нас нет, а если бы они и были, драка с пятью англичанами безнадёжна: нас потопят раньше, чем мы успеем сделать десяток выстрелов. Остаётся одно: топиться. Эй, в машине! – рыкнул он в переговорную трубу. – Открыть кингстоны, мы отправляемся в гости к Нептуну!

– Может, не надо? – осторожно спросил помощник, стоявший рядом. – Может, ещё пронесёт?

– Не пронесёт, – Шпиндлер вздохнул, – поздно, друг мой Ганс. Но дарить англичанам двадцать тысяч винтовок и десять пулемётов я не собираюсь: это будет предательством. Иди, готовь к спуску шлюпки – к Нептуну мы торопиться не будем, а вот с английским гостеприимством познакомиться придётся.

И уже покидая тонущий пароход, лейтенант Шпиндлер подумал, глядя на поджарые силуэты эсминцев: «Британские эскортные корабли не шляются по зимней Атлантике просто так, без дела. Очень на то похоже, что они нас искали: именно нас».

– Кто этот человек? – поинтересовался штурман подводной лодки «U-19» у своего командира, наблюдая за утлой парусиновой шлюпкой с тремя пассажирами, удалявшейся к тёмным береговым скалам бухты Трэли.

– Имени его я не знаю, – ответил старший лейтенант Вейсбах. – Мне сказали, что это вожак местных инсургентов, и что он один стоит целого дредноута. Запал или бикфордов шнур для ирландского заряда динамита, который подорвёт всю Англию, вот кто он такой. У нас был приказ доставить его в Ирландию и высадить на берег – мы это сделали. А теперь можно и на охоту: эти воды кишат дичью, здесь полно «купцов», так и выпрашивающих торпеду.

…Оскальзываясь на мокрых камнях, трое людей карабкались вверх, к огням деревни Ардферт. В разрывах облаков проглядывала луна, внизу шелестел прибой, и где-то взахлёб лаяла собака – точно так же, как тысячу лет назад лаяли её предки, предупреждая гаэлов о норманнских набегах.

Добравшись до ближайшего дома, один из троих, отодвинув сушившиеся на шестах рыбацкие сети, постучал. Деревянная дверь отворилась с протяжным скрипом, и на пороге появился кряжистый мужчина с фонарём в руке.

– Кого привела дорога к моему порогу? – спокойно спросил он, поднимая фонарь, чтобы разглядеть лица ночных гостей.

– Друзей, – негромко ответил один из пришельцев, – и борцов за свободу зелёного Эрина. Перед тобой, рыбак, сэр Роджер Кэйсмент, вождь синфайнеров. Нам надо в Дублин, но сэр Кэйсмент нездоров – позволь нам передохнуть до утра под твоим кровом.

Рыбак молча шагнул в сторону, пропуская гостей.

– Как вы здесь оказались? – спросил он, когда они сели за стол, а жена хозяина споро подала немудрёной еды. – На всех дорогах констебли, они кого-то ищут.

– Мы высадились на берег с германской субмарины, – ответил Кэйсмент и зашёлся в приступе кашля.

– С немецкой, значит, – протянул рыбак со странным выражением. – Дела-а-а…

– А что делать? – Роджер пожал плечами. – В Ирландию нынче морем попасть трудно – война.

– Война, да, – повторил хозяин с тем же выражением и, помолчав, добавил: – Ешьте и пейте, подкрепите силы, а утром я вас провожу: до Дублина путь неблизкий.

Ужин протекал в молчании, а около полуночи надрывно залаяла собака, на этот раз где-то совсем рядом. За дверью раздались тяжёлые шаги, и грубый голос властно произнёс:

– Именем короля, откройте!

Рыбак молча встал и пошёл к двери. На пороге стояли констебли, и тускло блестели в их руках стволы винтовок.

– Есть у тебя в доме кто-нибудь чужой? – спросил один из них. – Мы нашли в бухте, на камнях, пустую парусинку – кто-то приплыл сюда морем.

– Я ирландец, – ответил хозяин, – и мой дом всегда открыт для усталых гостей.

– А вот мы сейчас посмотрим, что это за гости! – осклабился один из стражей.

…Когда Роджера Кэйсмента и его спутников увели, жена рыбака тихо сказала:

– Нехорошо получилось. Надо было их спрятать, Кен.

– Надо было, – согласился рыбак. – Но вот что я тебе скажу, Айрис: я ненавижу англичан и очень хочу, чтобы Ирландия стала свободной. Но свободу не приносят на чужих штыках – её добывают своими руками. Идёт война, и немцы – они тоже наши враги. Этот человек прибыл сюда на германской подводной лодке, и будь он хоть трижды вождём… – рыбак замолчал и яростно взъерошил пятернёй свою рыжую шевелюру. – Я не выдал бы его полиции, но раз уж так получилось, значит, это судьба. И хватит об этом, жена.

– Ваше имя?

– Роджер Дэвид Кэйсмент, тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года рождения.

– Вы родились в Дублине?

– Неподалёку от него, в Сандикове.

– Вы протестант?

– Да.

– В тысяча восемьсот восемьдесят втором вы поступили на службу в министерство иностранных дел?

– Да. В течение девяти лет – с тысяча восемьсот девяносто пятого по тысяча девятьсот четвёртый – я был британским консулом в Мозамбике, Анголе и Конго.

– В тысяча девятьсот четвёртом году вы расследовать ситуацию с правами человека в Конго и опубликовали так называемый «Доклад очевидца о злоупотреблениях»?

– Да. После этого в результате политических демаршей ряда государств, в том числе и Британии, Свободное государство Конго перестало быть личным владением бельгийского короля Леопольда II, и было создано Бельгийское Конго.

– В тысяча девятьсот шестом вы были назначены консулом в Бразилию?

– Да.

^{Сэр Роджер Кэйсмент}

– Вы работали в комиссии, расследовавшей преступления работорговцев Перуанской амазонской компании?

– Да. И в девятьсот одиннадцатом за мою деятельность по защите индейцев я получил титул рыцаря-бакалавра.

– Блестящая карьера. Но вот дальше… Вы оставили дипломатическую службу в тысяча девятьсот тринадцатом?

– Да, летом девятьсот тринадцатого.

– И занялись антибританской деятельностью. В ноябре того же года вы принимали участие в создании военной организации «Ирландские добровольцы» и вместе с Оуэном Макнейлом написали «Манифест добровольцев», а в ноябре четырнадцатого года поехали в США для сбора денег для этой организации и установили в Америке связь с ирландскими националистическими организациями США, в частности с «Клан-на-Гаэль». Так?

– Я этого не отрицаю.

– После начала войны, в августе тысяча девятьсот четырнадцатого, вы встретились в Нью-Йорке с германским дипломатом фон Бернсторфом и предложили ему взаимовыгодный план: если Германия продаст оружие ирландцам и предоставит им офицеров, синфайнеры поднимут восстание и отвлекут на себя внимание британских войск.

– Это надо ещё доказать.

– Докажем. Далее, прибыв в октябре того же года в Германию, вы представились там послом ирландского народа, вели в Берлине переговоры со статс-секретарём иностранных дел Германии Циммерманом и рейхсканцлером Бетманом-Хольвегом, и активно занимались агитацией ирландских военнопленных, призывая их вступить добровольцами в Ирландскую бригаду. И наконец, вы высадились в Ирландии с целью поднять мятеж против британской короны. Вы признаёте себя виновным в этом деянии?

– Нет. Я боролся за свободу ирландского народа, – Роджер Кэйсмент вскинул голову, – и это не вина, а заслуга!

– За такие заслуги награждают виселицей – вы изменник, Кэйсмент.

…По действовавшим английским законам обвинить Кэйсмента в государственной измене было нельзя, поскольку он занимался «антибританской деятельностью» не на земле Британии, а в США и Германии. Но английская Фемида проявила завидную гибкость: в её жернова попал опасный враг, и она была намерена стереть его в порошок. Кэйсмента приговорили к смертной казни. Среди людей, ходатайствовавших о его помиловании, были известные личности – писатель Артур Конан Дойль и драматург Бернард Шоу, – но были и те, кто не мог простить «предателю» сотрудничества с врагом в военное время. Апелляция была отклонена, и весной 1916 года Роджер Дэвид Кэйсмент был повешен в тюрьме Пентонвиль в Лондоне.

* * *

Предводитель синфайнеров не добрался до Дублина, однако восстание, известное как «Новогоднее восстание», началось[24].

Повстанцы, добивавшиеся провозглашения независимости Ирландии, захватили в Дублине несколько ключевых зданий и отстреливались, пока не кончились патроны. Мятеж изначально был обречён: самые активные участники выступления слишком понадеялись на помощь Германии, наводившую рядовых бойцов-синфайнеров на мысль о предательстве, а не о патриотизме. А Германия не приняла всерьёз «посла ирландского народа»: она не направила к восставшим ни одного офицера, ограничившись отправкой парохода с оружием, который так и не дошёл по назначению.

Новогоднее восстание было быстро подавлено. Провозгласивший себя в Дублине главой ирландского государства педагог и поэт, лидер «Ирландских добровольцев» Патрик Пирс был взят в плен и расстрелян по приговору военного трибунала вместе со своим братом Уильямом и тринадцатью другими вождями восстания, среди которых были командующий Гражданской армией Джеймс Конноли и активисты Мак-Брайд и Мак-Донаг.

В правительственных кругах Великобритании высказывались опасения, что репрессии по отношению к ирландским борцам за свободу вызовут возмущение ирландцев, живущих в Америке (их там было не меньше, чем в самой Ирландии) и негативную реакцию со стороны США. «Десяток казнённых бунтовщиков, – пренебрежительно буркнул Черчилль, – разве это репрессии? А что касается негативной реакции американских властей на эти «репрессии» – к счастью, не фермеры и не рабочие ирландского происхождения определяют внешнюю политику Североамериканских Соединённых Штатов». И он оказался прав: правительство президента Вильсона и пальцем не шевельнуло, чтобы помочь «угнетённым ирландцам».

…Пожар на «пороховом чердаке Британской Империи», как называли Ирландию, не кончился взрывом, способным развалить всё здание. И только после войны стало известно, что англичане знали и о выходе парохода с оружием, и о высадке Кэйсмента на ирландское побережье по крайней мере за двое суток до того, как она состоялась. Источником сведений об этой секретной миссии стал один из сотрудников берлинского отделения американского новостного агентства «Ассошиэйтед Пресс», известивший обо всём британского посланника в Вашингтоне, а кем был этот «сотрудник» на самом деле – это так и осталось тайной.

Льюис Гэллап, хорошо одетый молодой мужчина со спортивной фигурой, внешний вид которого дышал уверенностью в завтрашнем дне, остановил свой шестицилинлровый – последняя модель! – чёрный «бьюик» у ворот каменного особняка, укутанного роскошным пологом сада, больше похожего на средних размеров парк. «Кажется, здесь, – сказал он себе, вылезая из машины. – Да, здесь. А неплохо устроился мистер Эйбрахам Долл, неплохо. Я бы тоже не отказался от такого домика под пологом листвы…».

Привратник, выправка которого свидетельствовала о его недавнем военном прошлом, обшарил Гэллапа цепким взглядом и снял телефонную трубку. Сказав в неё несколько тихих слов, он выслушал ответ и повернулся к Льюису.

– Мистер Долл готов вас принять. Вас проводят.

Слуга, выросший как из-под земли (Гэллап мог поклясться, что минуту назад его не было в радиусе ближайших ста ярдов), вежливым кивком пригласил Льиюса следовать за ним. Хотя на простого слугу этот человек походил мало: скорее всего, он исполнял при мистере Долле обязанности телохранителя и наверняка держал под пиджаком «кольт» сорок пятого калибра.

Они шли по дорожке, аккуратно присыпанной белым песком. Шли молча: Льюис был уверен, что слуга-телохранитель не ответит ни на один его вопрос, буде ему вздумается его задать: беседа с гостями явно не входила в обязанности этого крепкого молчаливого парня.

Слуга сопроводил Гэллапа до дверей гостиной, протянул руку в указующем жесте – мол, сюда, пожалуйста, – и исчез, словно растворившись в воздухе. Льюис помотал головой и даже протёр глаза, что бы убедиться в том, что всё это ему не мерещится, набрал в грудь побольше воздуха и толкнул тяжёлую дверь.

– Здравствуйте, – услышал он, переступив порог. – Проходите, садитесь.

Гардины на окнах были полузадёрнуты, и в гостиной царил полумрак, скрадывавший её обстановку: антикварную мебель, бронзовые светильники, похожие на античные колонны, и старинные картины, висевшие на стенах. Льюис не сомневался, что всё это подлинники, но разглядывать шедевры живописи не стал: его внимание привлёк хозяин всей этой роскоши и обладатель вкрадчивого голоса, сидевший в глубоком кресле за инкрустированным столом на ножках, выполненных в форме каких-то сказочных крылатых существ.

Внешность у мистера Эйбрахама Долла была колоритной: пухлый, маленький, лысый, он походил на доброго Санта-Клауса без бороды, по странной прихоти своей облачившегося в строгий деловой костюм. Вот только доброта этого Санта-Клауса была обманчивой: даже в полутьме Льюис Гэллап заметил злой и острый блеск его глаз, угнездившихся по сторонам внушительного носа, выдававшегося вперёд, словно форштевень дредноута.

– Садитесь, – повторил мистер Долл и чуть шевельнул рукой. Вспыхнул свет, неяркий и не режущий.

– Благодарю, – вежливо произнёс Льюис, опускаясь в удобное кресло. – Прошу меня простить за беспокойство, но моя миссия…

– Я знаю, кто вы такой, – бесцеремонно перебил его хозяин дома, – и знаю, в чём состоит ваша миссия. Именно поэтому я вас принял, несмотря на то, что время – деньги, и его, как и денег, вечно не хватает.

«Это у тебя-то не хватает денег? – подумал Льюис. – Ну-ну, кто бы это говорил…».

– Старина Вудро (Гэллап не сразу понял, что речь идёт о президенте Вильсоне) умён, – продолжал Долл, не спуская с гостя колючего взгляда, – он прислушивается не только к мнению конгрессменов и полковника Хауса[25], но и к мнению капитанов большого бизнеса.

«Одним из которых являешься ты, – подумал Гэллап. – Хотя нет, ты скорее адмирал».

– Президент поручил вам, как особо доверенному лицу, приватно уточнить мнение людей, определяющих судьбу Америки. Разумно, разумно – пресс-конференция неизбежно привлекла бы к себе ненужное внимание, а настоящие дела не терпят шума и яркого света. Что ж, я вас слушаю, задавайте свои вопросы: надеюсь, мои ответа будут доведены до сведения президента Соединённых Штатов без искажений.

– Вы сказали «людей, определяющих судьбу Америки»?

– А вы придерживаетесь другого мнения, молодой человек? Вам известно, кто такой Морган?

^{Джон Пирпонт Моргане}

«Английский пират» – чуть было не брякнул Льюис, но вовремя прикусил язык, сообразив, что речь идёт Джоне Пирпонте Моргане – человек в высшей степени загадочном и могущественном, чьё имя ещё при жизни обросло множеством легенд.

– Конечно, сэр. Джон Морган – человек известный и в высшей степени достойный.

– Этот достойный человек, – в голосе Эйбрахама Долла прорезались благоговейные нотки, – распоряжался самым крупным в мире капиталом, финансировал крупнейшие монополии, назначал президентов и объявлял войны. Именно такие люди решают не только судьбу Америки, но судьбы всего мира.

– Судьбы мира решаются сейчас на полях сражений…

– Бросьте! – «Санта-Клаус» небрежно махнул пухлой короткопалой рукой. – На полях сражений генералы играют в солдатики, адмиралы – в кораблики. Короли тешатся своим величием, но всё решаем мы: финансовая элита мира. Это как в театре: меняются декорации, а зритель не видит хитроумных механизмов, работающих за кулисами, и ничего не знает об их устройстве. И вся эта так называемая мировая война – это всего лишь спектакль, один из актов пьесы, поставленной талантливыми режиссёрами.

– И какую же роль в этой пьесе играет Америка? – осторожно спросил Гэллап, уходя от скользкой темы о режиссёрах.

– Америка должна остаться нейтральной – во всяком случае, пока. Америке Богом назначено властвовать над миром, и она добьётся этой власти уже в этом столетии. На полях и морях Европы сцепились в смертельной схватке наши основные конкуренты, и наша цель – их всемерное взаимное ослабление. Пусть дерутся до полного изнеможения: единственными победителями останемся мы, Соединённые Штаты Америки. После этой войны мир должен измениться: все европейские архаичные структуры – империи, начиная с Турецкой и кончая Британской, – уйдут в прошлое, и постепенно весь мир будет переделан по нашему образу и подобию. И для этого мир совсем не нужно завоевывать: его можно купить с потрохами. Вот как раз этим мы сейчас и занимаемся, исправно получая по счетам со всех участников войны. Деньги не пахнут, как справедливо заметил один римский император.

– Но ведь есть же у нас какие-то приоритеты? Например, чья формальная победа в войне для нас предпочтительнее: победа Англии или победа Германии?

– По большому счёту, – Долл пожал плечами, – если побеждённый окажется в гробу, а победитель – на операционном столе, едва дыша с помощью наших золотых инъекций, то принципиальной разницы нет. Да, Британия – это наше материнское лоно, из которого мы вышли, мы тесно связаны с ней финансовой пуповиной, однако к этой мамочке у нас есть претензии, и немалые, начиная с войны за независимость и кончая позицией Англии в ходе войны между Севером и Югом. Антибританские настроения в США очень сильны, равно как сильны и прогерманские настроения: с Германией мы до сих пор не воевали, и делить ничего ещё не делили. Но с другой стороны – Германия в роли гегемона послевоенной Европы нас никоим образом не устраивает: в этой стране до сих пор придают неоправданно высокое значение обветшалым императивам – воинской доблести, преданности верховному вождю, чести и прочей средневековой мишуре, – поэтому Германию нам будет труднее адаптировать под нашу модель мироустройства, чем Англию или Францию.

– Чести? Немцы топят пассажирские лайнеры с женщинами и детьми, в том числе и с американскими. Общественное мнение…

– Я вас умоляю, не повторяйте обывательские бредни! Какое значение имеют для большой политики сотня-другая американских граждан, захлебнувшихся в океане? Повод для газетной истерики, и не более того. Фермеры Канзаса, рабочие Детройта и клерки Нью-Йорка понаделают Америке новых граждан – в конце концов, это их основное развлечение. Точно так же не стоит придавать чрезмерно большое значение разговорам о несчастных ирландцах, стонущих под британским игом. Общественным мнением можно – и нужно! – манипулировать, надо только уметь это делать. А мы умеем это делать…

– Значит, нейтралитет?

– Да. Соединённые Штаты находится сейчас на взлёте к вершине своего могущества – после образования Федеральной Резервной Системы[26] мы наконец-то получили рычаг, с помощью которого перевернём мир, только этот рычаг надо хорошенько смазать. Как сказал один очень умный человек, барон Ротшильд: «Дайте мне право выпускать и контролировать деньги страны, и мне будет совершенно всё равно, кто издает законы».

Льюис молчал, переваривая услышанное, а хозяин особняка вдруг произнёс совсем другим тоном, глядя на него с отеческой теплотой:

– Послушайте, мистер Гэллап, у вас ведь наверняка возник вопрос: а зачем я вам всё это рассказываю? Для доклада президенту вам хватило бы и десятой доли того, что я тут наговорил, верно?

– Не скрою, – ошарашено пробормотал Льюис, – была у меня такая мысль…

– Всё очень просто, – Эйбрахам Долл широко улыбнулся, превратившись на миг в средоточие добродушия и обаяния. – Я заранее узнал о вашем предстоящем визите и навёл о вас справки. Вы выходец из хорошей семьи, вы умны, образованы, честолюбивы. Вы нам подходите, Льюис, и мне захотелось несколько расширить ваш кругозор, помочь вам сделать правильный выбор и найти своё место в жизни: среди нас, хозяев этой жизни. Поверьте, вы об этом не пожалеете.

«Ого! – промелькнуло в голове Льюиса. – А если я снюхаюсь с журналистами, охочими до жареных фактов? Тайные властители Америки – это же сенсация!».

– А если вы вдруг окажетесь чересчур словоохотливым, – добрый Санта-Клаус словно прочёл его мысли, – в ненужное время и в ненужном месте, то где-нибудь на Мэдисон-авеню вас может совершенно случайно сбить автомобиль или, скажем, в вашем любимом баре на Манхэттене возникнет случайная потасовка, в которой вы – совершенно случайно, конечно, – получите смертельный удар ножом. В нашем мире столько случайного, мистер Гэллап…

– Я вас понял, – Льюис облизнул пересохшие губы, стараясь не выказать охватившее его смятение. – Итак, возвращаясь к беседе о позиции США в войне, ваше мнение – строгий нейтралитет?

«Хорошо держится, – с одобрением подумал Эйбрахам, не спуская глаз с доверенного лица президента. – Похоже, я в нём не ошибся: этот парень нам подойдёт, и сможет быть нам полезным».

– Моя позиция, – проговорил он с расстановкой, – если мы увидим, что побеждает Германия, мы будем помогать Антанте, а если будет побеждать Антанта, мы будем помогать Германии, и пусть они убивают как можно больше. А потом, когда они обессилят друг друга, мы выйдем на сцену, добьём раненых и соберём трофеи. Так и передайте президенту.

«Это не человек, – подумал Льюис Гэллап, – это монстр в человечьем обличии. Все самые свирепые завоеватели древности, все эти Атиллы с Чигисханами и Тамерланами и в подмётки не годятся мистеру Эйбрахаму Доллу и ему подобным…»

1916 год

Средиземное море, колыбель народов, служило ареной морских битв с незапамятных времён, и если бы вся кровь человеческая, пролитая в его волны от Саламина до Лепанто и от мыса Акциум до Чесмы, попала бы в его воды одномоментно, средиземноморская синь стала бы багрово-красной. И новая война, на сей раз мировая, добавляла в море среди земель новые рдеющие капли, стекавшие с палуб тонущих кораблей…

В ночной темноте, плотно окутавшей Эгейское море, двадцатиузловым ходом шли на юго-восток два боевых корабля: линейный крейсер «Гебен» и лёгкий крейсер «Бреслау» – «Явуз-Султан-Селим» и «Мидилли» (под этими именами они числились в составе турецкого флота). Среди подданных Оттоманской империи имя крейсера «Гебен» было овеяно ореолом мистики: в самом начале мировой войны этот корабль, сопровождаемый «Бреслау» словно рыцарь оруженосцем, прорвался под дулами английских и французских средиземноморских эскадр в Дарданеллы и громом тяжёлых орудий, сотрясших Чёрное море, вверг Турцию в войну на стороне Четвертного союза. Его боялись и им восхищались, его проклинали и его славили – одно присутствие этого корабля на рейде Стамбула уже меняло ход истории, и прав был Черчилль, признавший, что «Гебен» принёс «…больше бедствий, крови, руин и неконтролируемых последствий, чем все другие военные корабли вместе взятые со времён изобретения корабельного компаса».

Немецкие крейсера под турецкими флагами корсарствовали в Чёрном море, топили корабли, обстреливали берега и, пользуясь преимуществом в скорости хода, уклонялись от боя с русскими броненосцами, для которых «Гебен» стал неизбывной головной болью. Но время шло, и соотношение сил на Чёрном море менялось: в пятнадцатом году вошли в строй два новых русских дредноута, и короткая перестрелка «Гебена» с линкором «Императрица Екатерина Великая», из которой «Гебен», осыпаемый пятисоткилограммовыми снарядами, едва унёс винты, показала: беззаботные флибустьерские времена для германского линейного крейсера на Чёрном море кончились. Несладко пришлось и его «оруженосцу», до сих пор удачно совершавшему лихие набеги: новые русские эскадренные миноносцы, вооружённые стомиллиметровыми орудиями и действовавшие сообща, пощипали «Мидилли» и загнали его в узкую щель Босфора. Господство на Чёрном море уплывало из рук адмирала Сушона, командовавшего «сладкой парочкой», и энергичный авантюрист прикидывал, что ему теперь делать, и как максимально эффективно использовать вверенные ему корабли. И взгляд его обратился в сторону Средиземного моря.

^{Линейный крейсер «Гебен»}

По этому морю шли и шли караваны торговых судов, питавших всем необходимым сражавшуюся Британскую Империю: натужно пульсирующая артерия Суэцкого канала, сабельным шрамом рассекшего жёлтые пески аравийской пустыни, ежедневно проталкивала десятки гружёных транспортов. Караваны шли на запад, и прицелы германских крейсеров чесались от желания приласкать их снарядами.

Выход из Дарданелл стерегла эскадра французских додредноутов, медлительных и неуклюжих, но располагавших достаточным числом крупнокалиберных орудий. Презрение к додредноутам резко снизилось после боя у мыса Сарыч – броненосцы показали, что вполне ещё могут тягаться с дредноутами, – и французское командование сочло возможным убрать из-под Дарданелл «дантоны»: четыре новейших австрийских дредноута, превосходивших по огневой мощи французские «курбэ», нависали над выходом из Адриатики, а три мощных дредноута французского флота типа «Бретань» ещё не завершили модернизацию артиллерии. В начале войны французская эскадра попробовала на зуб турецкие форты, прикрывавшие Дарданеллы, – союзники, упустившие «Гебен», пытались исправить оплошность, а заодно и преподать урок туркам. Однако показательная порка не состоялась (вернее, состоялась, но выпороты были не те). Каменный четырнадцатидюймовый турецкий снаряд, попавший в «Сюффрен» – во флагманский корабль дарданелльской эскадры, – и расколовшийся в щебень при ударе о броню, вызвал у французов приступ веселья, но вскоре выяснилось, что у турок имеются и куда более современные боеприпасы. Итог дуэли с фортами оказался неутешительным для французских кораблей: «Голуа» получил тяжёлые повреждения от попавшего в подводную часть корпуса снаряда с турецкой береговой батареи и затонул, приткнувшись к береговой мели, а «Бувэ», отважно решивший войти в пролив для стрельбы прямой наводкой, налетел на мины, перевернулся и затонул в течение двух минут, унеся с собой шестьсот пятьдесят человек команды. После этого союзники отказались от попыток форсировать Дарданеллы (тем более что для высадки десанта на Галлиполи сил у них не было) и ограничились только блокадой пролива.

Адмирал Сушон не слишком опасался французских «привратников»: он был уверен, что стоит только «Гебену» вырваться на оперативный простор, за ним не угонится ни один крупный корабль союзников из тех, что были у них на Средиземном море. Но море среди земель, при всей его просторности, всё-таки небезгранично, и рано или поздно «Гебен» был бы загнан в угол. Перспектива геройской гибели не слишком пугала бравого германского адмирала – Сушон всего лишь не считал равноценным обмен линейного крейсера на пару десятков грузовых пароходов. Требовалось придумать нечто экстраординарное, достойное «Гебена», и Сушону удалось это сделать.

«Пока всё идёт нормально, – думал адмирал, вглядываясь в ночную тьму. – Французы, несмотря на то, что мы выскочили из Дарданелл среди бела дня, нас прозевали – часовые, два года стоящие на страже, поневоле расслабляются. Они ждут, что мы повернём на запад, и даже не подозревают о том, куда мы направляемся. Но это только начало: всё зависит теперь от слаженности наших действий. Если «Янычар» опоздает…».

– Я пойду отдохнуть, – сказал он командиру крейсера, капитану цур зее Аккерману, – Сообщите мне, когда мы будем на месте.

* * *

Рейд Порт-Саида был забит кораблями. В большинстве своём это были грузовые суда, и пара канонерок и английский бронепалубный крейсер «Хайфлайер», исправно нёсший службу семнадцать лет, терялись среди леса мачт и труб. Было раннее утро, и солнце, только показавшееся над береговой чертой, ещё не брызнуло жарой, обычной для этих мест. Рейд понемногу оживал; между судами, стоявшими на якорях, сновали лодки и катера, и первые транспорты очередного каравана уже готовились войти в канал, как только он освободится от встречных пароходов, шедших из Красного моря. Ничто не предвещало беды, и гром пушек, внезапно разорвавший утреннюю тишину, стал поистине громом среди ясного неба.

Германские крейсера, ворвавшиеся на рейд, били из всех стволов, щедро сея смерть и разрушение. Береговые батареи, никак не ожидавшие появления здесь противника, молчали, а «Хайфлайер», получивший в середину корпуса одиннадцатидюймовый снаряд, загорелся, и дым от пожара смешивался с дымом из труб, затянувшим рейд.

Паника, охватившая экипажи судов, разрасталась и ширилась. Кто-то пытался уйти в море, кто-то прижимался к берегу; два судна столкнулись, и скрежет ломающегося железа был слышен даже сквозь непрекращающийся грохот канонады. «Гебен» выдыхал огненные молнии, ему вторили стомиллиметровые скорострелки «Бреслау», и с каждым выстрелом на рейде добавлялось горящих и тонущих пароходов. Радио Порт-Саида истошно взывало о помощи, но было ясно, что германские корсары разнесут всё прежде, чем кто-то сможет им помешать. «Хайфлайер» уже тонул, а горящая британская канонерка со снесённой трубой выбросилась на берег, изрешеченная осколками. Береговые батарее ожили, но стреляли они редко и бессистемно: в той каше, что творилась на рейде, было очень трудно разобраться. И поэтому неудивительно, что в неказистый грузовой пароход, полным ходом устремившийся ко входу в канал, не полетел ни один снаряд.

Впрочем, в поведении этого судна под греческим флагом не было ничего необычного: на рейде царил девиз «Спасайся, кто может!», и каждый капитан действовал на свой страх и риск, лишь бы уйти от града снарядов, сыпавшихся на берег и на устье канала. Английские артиллеристы стреляли по немецким кораблям, спасая транспорты, и когда они заподозрили неладное, было уже поздно.

^{Вход в Суэцкий канал}

Капитан парохода, устремившегося в канал, хорошо знал фарватер и обошёлся без лоцмана. Волоча за собой длинный шлейф густого угольного дыма, пароход полным ходом влетел в канал и застопорил ход. Он прибыл в порт назначения, и теперь ему оставалось только сделать то, зачем он и пришёл: затопиться, закупорив своим шеститысячетонным телом горло канала. Судя по всему, команда неказистого грузовика состояла из опытных моряков: судно тонуло точно посередине фарватера, а они уже спускали шлюпки, торопясь его покинуть. На борту парохода можно было прочесть его название – «Янычар», – но для береговых наблюдателей, бессильных помешать затоплению брандера, это уже не имело никакого значения. «Бреслау», не прекращая вести беглый огонь, шёл к нему, чтобы забрать экипаж: немцы не собирались бросать на произвол судьбы людей, честно выполнивших свою задачу.

«Янычар» (под другим названием) вышел из одного из маленьких портов южного побережья Турция заранее, когда «Гебен» и «Бреслау» ещё только покидали Дарданеллы. Операция, которую с полным правом можно было назвать авантюрой, увенчалась успехом: брандер прибыл на рейд Порт-Саида точно к назначенному времени. Вместительные трюма парохода был загружены цементом, и когда в них хлынула вода…

«Янычар» садился на грунт монолитной грязевой глыбой – поднять его теперь было невозможно. Чтобы очистить фарватер, пароход надо было взорвать, раздробить на куски, а это дело долгое. Германские крейсера, продолжая стрелять, легли на курс отхода. Там и тут на рейде торчали из воды мачты потопленных пароходов, но Сушон не считал эти трофеи, как не считал и повреждения своих кораблей – несколько английских снарядов попали в цель. Было сделано главное: Суэцкий канал был выведен из строя на длительный срок, а это стоило многого[27]. У немцев были все основания ликовать, и командир «Бреслау», корветтен-капитан Кнорр, только ухмыльнулся, когда комендор одного из кормовых орудий крейсера на отходе прицельно обезглавил снарядом статую Лессепса, украшавшую набережную Порт-Саида.

* * *

Дерзкий рейд «Гебена» на Суэцкий канал породил волну паники, раскатившуюся по всему Средиземноморью. Следующего удара германских корсаров ждали где угодно, от берегов Сирии до Гибралтара, но адмирал Буа де Лапейрер был одним из немногих, кто не потерял головы. Он не считал Сушона самоубийцей и не верил, что немецкие корабли ринутся в западную часть Средиземного моря, навстречу славной гибели, – де Лапейрер был уверен, что «Гебен» и «Бреслау» вернутся в спасительную нору Дарданелл, под защиту турецких пушек. И французский адмирал приказал блокадной эскадре сделать всё, чтобы они не добрались до этой норы.

Германские рейдеры действительно возвращались в Дарданеллы. Сушон ждал теплой встречи у входа в пролив, и принял ответные меры.

Германские субмарины появились на Средиземном море в пятнадцатом году. Здесь проходила одна из важнейших английских коммуникаций, и сюда были переброшены самые опытные командиры подводных лодок, набравшиеся боевого опыта в Северном море. Одним из таких командиров был капитан-лейтенант Отто Херсинг, открывший свой счёт ещё в четырнадцатом году потоплением английского крейсера «Патфайндер» и с того времени изрядно этот счёт увеличивший. И капитан-лейтенант Херсинг, командир подводной лодки «U-21», получил приказ проложить «Гебену» дорогу домой.

…Картина, увиденная Херсингом в перископ, очень ему не понравилась. Французская стража проснулась: шесть додредноутов перекрыли подходы к Дарданеллам, щупая воздух стволами двенадцатидюймовых орудий. А вокруг броненосцев сновали эсминцы и шустрые катера, готовые встретить подводного врага. В другой ситуации Херсинг счёл бы за лучшее не дразнить гусей, но сейчас у него выбора не было, как не было и другой дороги немецким крейсерам, возвращавшимся после удачного рейда.

«U-21» кралась малым ходом, лишь изредка поднимая перископ, – на зеркальной поверхности был заметен малейший бурун. И всё-таки субмарина шла вперёд, выходя на убойную дистанцию. Расстояние сокращалось, и вскоре из трёх обнаруженных броненосцев в поле зрения остался только один, казавшийся теперь громадным.

– Убрать перископ, – приказал капитан-лейтенант, – погружаемся на тридцать метров.

«U-21» проползла под кораблями охранения. Красная секундная стрелка хронометра, висевшего над головой рулевого, сделала три полных оборота, и Херсинг скомандовал:

– Всплываем на десять метров, готовить торпедные аппараты, открыть носовые заслонки!

Змеиная голова перископа снова вынырнула из-под воды. Французский броненосец был совсем рядом, не больше чем в четырёхстах метрах. «Репюблик» – прочёл на его борту командир субмарины. «Хм, – подумал он. – Республика – это плохо, настоящее государство должно быть империей. Значит, этому кораблю не надо плавать – пусть идёт на дно!»

– Пли!

Напряжение было так велико, что Отто Херсинг на какое-то время утратил обычную невозмутимость. Вместо того чтобы уйти на безопасную глубину, он остался у перископа, не в силах оторвать глаз от полоски белой пены, потянувшейся по направлению к атакованному кораблю. А потом из моря вырвалось облако дыма, и подводники услышали металлический лязг, завершившийся оглушительным взрывом.

Созерцание торпедирования могло дорого обойтись экипажу «U-21». След от торпеды был отчетливо виден на поверхности моря – только слепой не догадался бы, где находится выпустившая её подводная лодка, – и сразу после взрыва по нему ринулась целая группа эсминцев

– Убрать перископ! Ныряем!

«U-21» пошла на глубину, выжимая остатки ёмкости из умиравших аккумуляторных батарей. Рев винтов оглушал; Херсинг понимал, что попал в ловушку, и знал, что из неё есть только один выход.

– Полный вперед!

Удача благоволит храбрым. Отчаянный маневр «U-21» увенчался успехом: субмарина поднырнула под тонущий корабль и, пройдя под ним, выскочила с другого борта, чудом избежав смертельного объятия «утопленника». Эсминцы, суматошно метавшиеся в разные стороны, потеряли след.

– Атакуем второй? – пересохшими губами спросил помощник.

– Нет, не будем жадничать, – спокойно ответил капитан-лейтенант. – Одного линкора в день достаточно.

Дело было сделано: французские корабли торопливо подались к берегам, вывешивая противоторпедные сети, и ночью, под покровом темноты, «Гебен» и «Бреслау» проскочили мимо них. Правда, у самого входа в Дарданеллы «Бреслау» угодил на минное поле и затонул после трёх последовательных взрывов, однако Сушон посчитал это не слишком высокой платой за успех своего отчаянного рейда.

* * *

Набег германских крейсеров на Порт-Саид имел далеко идущие последствия. Одна из важнейших британских коммуникаций была надолго прервана, и союзники утратили покой и сон, ожидая повторного набега грозного рейдера, пусть даже оставшегося в одиночестве. И в итоге англичане в преддверии большого боя с Хохзеефлотте вынуждены были перебросить на Средиземное море линейные крейсера «Индифатигэбл» и «Индомитебл»: французские додредноуты, тихоходные и уязвимые для атак подводных лодок, оказались неспособными перехватить «Гебен» в открытом море.

И только для одного корабля турецкий пароход с цементом, затопленный в Суэцком канале, оказался спасением. Русский крейсер «Пересвет», выкупленный из японского плена и следовавший на Север, вынужден был изменить маршрут и обогнуть Африку. Тем самым «Пересвет»[28] избежал встречи с германской миной, ждавшей его в десяти милях к северу от Порт-Саида…

– Высочайшим повелением государя-императора нам, господа, предписано всемерно активизировать деятельность флота.

Николай Оттович Эссен[29], командующий Балтийским флотом, говорил сдержанно и сухо, однако все присутствующие хорошо понимали, что стоит за словами адмирала.

Балтийский флот, воссозданный перед Первой мировой войной, не предназначался для активных наступательных действий. Такое положение вещей проистекало из реального соотношения сил: четыре балтийских додредноута – «Андрей Первозванный», «Император Павел I», «Слава» и «Цесаревич» – не могли противостоять в открытом бою дредноутам Флота Открытого моря. Русские броненосцы должны были встретить врага на Центральной минно-артиллерийской позиции в устье Финского залива, заваленного минами и прикрытого многочисленными береговыми батареями, – нападение германского флота на Кронштадт и Петроград казалось неминуемым.

В 1916 году Балтфлот значительно усилился: в строй вошли четыре дредноута типа «Гангут», восемь эсминцев типа «Новик» и шесть подводных лодки типа «Барс». Тем не менее, флот отсиживался за многорядными минными заграждениями, предпочитая лишний раз не искушать судьбу. В Балтику выходили крейсера и миноносцы, подводные лодки охотились у берегов Швеции, но линкоры, намертво вцепившиеся якорями в каменистое дно гельсингфоргской гавани, покидали её редко и ненадолго. И вот теперь – «активизировать деятельность флота».

Адмиралы, собравшиеся на военный совет на борту флагманского крейсера «Рюрик», догадывались (а кое-кто из них знал наверняка), откуда растут ноги. В Северном море нарастало противостояние Гранд Флита и Хохзеефлоте; решительное столкновение между ними могло решить исход всей войны, и англичане нажали на своего восточного союзника, надеясь, что его «активные действия» оттянут на Балтику хотя бы несколько германских дредноутов (в конце концов, прецедент с переброской дивизии «гельголандов» перед боем у Лофотенских островов уже имел место).

– Нам с вами, – продолжал Эссен, – предстоит решить, где и как именно мы сможем активизировать деятельность флота, и в чём эта активизация может быть выражена.

Чувствовалась, что Эссену не слишком нравится «высочайшее повеление», но приказ есть приказ, особенно в военное время.

– Полагаю, – начал адмирал Небольсин, – что действия наших лёгких сил в Рижском заливе и у Моонзундских островов могут произвести желаемый эффект. А если обстрелять линейными кораблями приморский фланг германской армии, то такие действия наверняка вызовут энергичные ответные меры со стороны неприятеля.

– Для выполнения этой задачи будет достаточно 2-й бригады линейных кораблей, – поддержал его Бахирев. – Плюс бригада крейсеров – «Баян», «Адмирал Макаров», «Олег» и «Богатырь», – эскадренные миноносцы и подводные лодки. После гибели на наших минах «Фридриха Карла» и потопления английской субмариной «Принца Адальберта» у немцев на Балтике только «Роон» и «русалки»[30]; «Принц Генрих», по нашим сведениям, переведён в статус штабного корабля. При таком соотношении сил мы можем рассчитывать на успех, если, конечно, германцы не бросят против нас эскадру «кёнигов» и «кайзеров».

– Именно этого от нас и хотят, – уточнил Эссен. – Союзники желают, чтобы мы оттянули на себя часть германских кораблей первой линии, а как мы это сделаем, их уже не волнует. Я не уверен, что появление в Рижском заливе четырёх наших броненосцев вынудит Шеера перевести на Балтику свои дредноуты.

– Помнится, в прошлом году, – возразил адмирал Канин, – одно опасение появления наших линкоров у германских берегов заставило его это сделать. Не думаю, что теперь он будет действовать по-иному. А «гангуты» в море можно и не выводить: пусть стоят в полной готовности в Гельсингфорсе, откуда до Моонзунда рукой подать.

– Дай-то бог, – задумчиво проронил командующий флотом. – Что ж, будем готовить операцию.

– А почему бы нам, – подал голос начальник минной дивизии адмирал Колчак, – не осуществить другую операцию, смелую и дерзкую?

– Что вы имеете в виду?

– Нападение на Кильский канал. Чем мы хуже германцев, подложивших англичанам основательную свинью в Порт-Саиде? Если мы ударим по Килю всем линейным флотом, немцы всенепременно введут в дело свои дредноуты: канал – это не шутки. И мы…

– Давайте-ка без фантастики, Александр Васильевич, – перебил его Эссен. – Суэц – это канава, прокопанная в песке, а Кильский канал – сложное инженерное сооружение со шлюзами, и охраняется он куда серьёзнее. И немцы – это вам не бедуины. Вот прибудете на Чёрное море, там и реализуйте свои прожекты, а здесь этого делать не стоит.

Колчак сконфуженно замолчал, а Эссен, подводя итоги, произнёс:

– Итак, попробуем очистить Рижский залив и Моонзунд от неприятельских сил. А заодно обстреляем фланг германских войск, наступающих на Ригу: такой демарш немцы наверняка не оставят без внимания. И если нам придётся ввести в дело «севастополи», это не должно нас пугать. Да, они бронированы слабее немецких дредноутов, зато вооружены более мощной артиллерией.

К Моонзундским островам вышли четыре корабля 2-й бригады линкоров Балтфлота. Первыми шли систершипы «Андрей» и «Павел»: последние и самые мощные броненосцы русского флота. Сплошь облитые бронёй – огненные вихри японских фугасов, рвавших тела русских кораблей, надолго запомнились всем участникам русско-японской, – с увеличенной до восьми дюймов артиллерией среднего калибра и пятидюймовой противоминной артиллерией, рассчитанной на поражение крупных эскадренных миноносцев, эти корабли ничем не уступали своим зарубежным одноклассникам. Но волны морей давно уже пенили дредноуты, и сплошная броня, неизбежно тонкая, уже не давала надёжной защиты от новых бронебойных снарядов, протыкавших её как бумагу.

За «андреями» шли ветераны: «Цесаревич», носивший на корпусе снарядные шрамы, полученные броненосцем 28 июля 1904 года в бою в Жёлтом море, и «Слава», похоронившая всех своих собратьев в Цусимском проливе и в первый раз разрядившая свои орудия не по врагу, а по своим – по взбунтовавшейся крепости Свеаборг. С обоих бортов додредноуты прикрывали крейсера: «Олег» и «Богатырь», ветераны русско-японской войны, и «Адмирал Макаров» с «Баяном» – новые корабли, по чьему-то недомыслию (если не сказать хуже) выстроенные по устаревшему проекту. Охранение обеспечивали эскадренные миноносцы – восемь «пограничников» и «всадников», высматривавших в волнах вражеские перископы.

На мостиках кораблей царило напряжённое молчание: офицеры знали, что эскадре поручено сыграть роль приманки, предназначенной выманить в Балтику дредноуты Флота Открытого моря, и это не приводило их в безудержный восторг. Но дисциплина, царь и бог военных моряков, делала своё дело, и корабли шли, разбрасывая форштевнями шипящую пену. «Что ждёт нас в Рижском заливе и у Моонзунда?» – думали лейтенанты и мичманы, но молчал: такие вопросы не принято задавать вслух.

У Моонзундских островов их ждали: выход эскадры не остался тайной для морского германского командования. Но всё оказалось не так сумрачно: вместо грозных дредноутов Хохзеефлотте русские корабли в лабиринте мелководных проливов Моонзунда встретились со 2-й эскадрой Флота Открытого моря – с восемью «дойчландами» и «гессенами». Это был противник, с которым можно говорить на равных, несмотря на двойной численный перевес. Немцы не собирались высаживаться на острова – сил для масштабной десантной операции у них не было, – они хотели всего лишь оттеснить русские корабли, обезопасить свой приморский фланг и по возможности закрепиться в водах Моонузндского архипелага.

С самого начала бой носил нерешительный характер, распадаясь на серию отдельных стычек. В узкостях, нафаршированных минами, осторожно продвигались вперёд германские тральщики и отходили, попав под огонь русских крейсеров и линкоров. Подтягивались «шлезиены», глухо рычали главным калибром, сотрясая Кассарский плёс бронебойными гостинцами, выигрывали пару кабельтовых, и всё начиналось сначала.

К вечеру бой, продолжавшийся целый день, окончился, не принеся победы ни той, ни другой стороне. Русские пометили тяжёлыми снарядами «Ганновер», флагманский корабль контр-адмирала Мауве, «Пройссен», «Дойчланд» и «Лотринген» – каждый из них получил от двух до четырёх попаданий. В свою очередь, германские снаряды попятнали все четыре русских броненосца, и больше всего досталось концевой «Славе», дважды попадавшей под сосредоточенный огонь. На её долю выпало семь прямых попаданий, причинивших кораблю серьёзные повреждения. Через подводные пробоины «Слава» приняла девятьсот тонн воды, часть орудий вышла из строя. Осадка броненосца увеличилась, и «Слава» была затоплена у входа в Моонзундский пролив возле острова Моон: отступать было некуда.

И всё-таки бой кончился вничью: уже на отходе германский броненосец «Поммерн» поймал корпусом русскую мину. Взрыв ста десяти килограммов пироксилина, упакованных в сферическом корпусе мины, вызвал детонацию погребов боезапаса, и «Поммерн» исчез с поверхности моря вместе со всем экипажем. Русское командование со спокойной совестью «подарило» эту победу английской подводной лодке «Е-1»: пускай союзники порадуются, а противник останется в неведении относительно истинной причины гибели броненосца – зачем извещать его о расположении русских минных полей?

Немецкая эскадра отошла в Рижский залив – опасность обстрела русскими кораблями германских сухопутных войск сохранялась, – и тогда Эссен, оценив обстановку, приказал 1-й эскадре линейных кораблей – дредноутам типа «Гангут» – выйти в море для уничтожения противника, забравшегося в мышеловку Рижского залива. Появился реальный шанс нанести флоту кайзера серьёзный ущерб. А кроме того, германские дредноуты должны были перейти на Балтику на помощь свои атакованным броненосцам – именно этого и требовала Ставка, выполняя настырную «просьбу» англичан.

* * *

1-я бригада линейных кораблей Балтфлота, состоявшая из дредноутов «Севастополь», «Гангут», «Полтава» и «Петропавловск», в море выходила раз в год по обещанию (чтобы только, как шутили механики, «гребные валы не прикипели к вкладышам подшипников»). Мощь Хохзеефлотте вызвала у русского верховного командования боязливое уважение, а после боя 16 декабря, когда Флот Открытого моря нанёс тяжёлое поражение непобедимому Гранд Флиту, соотношение боязни и уважения существенно изменилось в пользу первого. Ну его, рассуждали русские адмиралы, в гавани корабли целее будут: подождём, пока англичане соберутся с силами и накостыляют проклятому супостату. И русские дредноуты стояли в Гельсингфорсе: господа офицеры жуировали по шикарным гельсингфоргским кабакам, а братцы-матросики – братцы-матросики, и так не горевшие желанием положить живот свой за веру, царя и отчество, маялись от безделья и копили вековечную злобу к барам в золотых погонах. Настроение команд, разлагаемых пораженческой агитацией социалистов, не составляло секрета для адмирала Эссена, и он, помимо желания нанести удар по врагу, хотел ещё и встряхнуть экипажи дредноутов, послав их в бой (который, как известно, быстро выветривает из мозгов любую дурь). Гремел тысячекилометровый фронт, в открытом море эсминцы и крейсера Балтийского флота схлёстывались с противником, а дредноуты мирно отстаивались в базе – такое положение вещей командующий флотом считал нетерпимым.

^{Линейный корабль «Гангут»}

…Приказ был получен и принят к исполнению, как вдруг случилось неожиданное: в каюту командира «Гангута», капитана первого ранга Кедрова, влетел старший офицер барон Фитингоф. Командиру «Гангута» хватило одного взгляда на бледное лицо старшего офицера, чтобы понять: дело худо.

– Команда, – срывающимся голосом доложил Фитингоф, – выстроилась во фронт и заявила претензию.

– Какую именно претензию? – спросил каперанг, сохраняя спокойствие.

– Макароны.

– Макароны? – удивлённо переспросил Кедров.

Казалось, дело не стоит выеденного яйца. Команда должна была получить на ужин макароны с мясом – те самые «макароны по-флотски», – но по нераспорядительности или вороватости ревизора макарон на линкоре не оказалось, и их заменили кашей. Вроде пустяк, однако этот пустяк сработал как запал, взорвав давно зреющее недовольство матросов.

– Идёмте, – коротко бросил Кедров, надевая фуражку.

…На палубе волновалась тысячная матросская масса. Офицеры держались поодаль, и на их лицах явственно читалось нарастающее беспокойство: все помнили, что произошло на «Потёмкине» в девятьсот пятом, и с чего всё началось.

Проявив завидное самообладание, капитан первого ранга Кедров сумел погасить бунт в зародыше и взять ситуацию под контроль, пообещав матросам во всём разобраться. Крови и стрельбы удалось избежать, но боевой выход был сорван: выходить в море с раздраженной командой было бы чистым безумием.

– Макароны макаронами, – с горечью произнёс командир «Гангута», докладывая Эссену о мятеже, – только сдаётся мне, что дело не только в них, и не в офицерах немецкого происхождения, коих матросики требовали убрать с корабля. Были выкрики «Долой войну!», «Землю крестьянам!» и прочее в том же духе, а это, знаете ли, уже попахивает политикой… И очень уж кстати состоялся этот бунт – как раз перед выходом в море для боя с германцами. Странно как-то…

– Странно, – согласился командующий флотом. – Ладно, пусть с этой странностью жандармы разбираются, хотя я бы их на боевые корабли не пускал, нечего им там делать.

– Жандармы… В британском флоте, – Кедров зло стиснул пальцы в кулак, – всех этих бунтовщиков мигом бы развесили сушиться на реях, и на этом всё бы и кончилось. А мы миндальничаем, да-с…

– Мы с вами, Михаил Александрович, – Эссен нахмурился, – служим не под Юнион Джеком, а под андреевским флагом, и английские порядки нам не указ.

– Да я понимаю, Николай Оттович, только обидно мне. И боязно, честно-то говоря: добром это всё не кончится. Горькое варево заваривается в России – ядовитое.

…Германская эскадра беспрепятственно покинула Рижский залив, и ни один дредноут Хохзеефлотте даже не подумал перейти на Балтику. Флот Открытого моря копил силы для генерального сражения с Гранд Флитом и не собирался отвлекаться на второстепенный театр военных действий: создавалось впечатление, что немцы были абсолютно уверены в том, что новейшие линкоры Балтийского флота в море не выйдут. А вот откуда взялась у германского командования такая уверенность – это уже другой вопрос…

…Шестнадцатый год не принёс кардинальных изменений положения на сухопутных фронтах великой войны. Времена профессиональных воинов, не занимавшихся ничем, кроме битв, и находивших в этом усладу, прошли безвозвратно. Миллионы людей, не имевших к военному ремеслу ни малейшей склонности, оторванных от привычных дел и от семейных очагов, одетых в серые шинели и брошенных в окопы, стреляли друг в друга и вжимались в землю, силясь укрыться от воющего свинца и грохочущего железа. Доблесть солдат и талант полководцев отошли на второй план: на смену войне людей пришла война экономик, и успех или неуспех того или иного сражения меркнул на фоне монотонно лязгающего конвейера смерти, подающего к линии фронта пушки и снаряды, патроны и продовольствие, военное снаряжение и людей. А на огненной линии всё это превращалось в искорёженные обломки и в гниющее человечье мясо, и бессмысленность закапывания этого мяса в землю очень мало способствовала поднятию воинского духа, воспетого авторами рыцарских романов.

Ранней весной 1916 года Германия, пополнив потери и восстановив силы (с Балкан была переброшена 11-я армия), вновь переходит в наступление на Западном фронте. И снова без особого успеха: французы медленно пятились, но держались, хотя держать удар армий кайзера два года подряд – это уже слишком. Англия нарастила группировку своих войск на континенте, развернув 3-ю армию и подготовив к переброске 4-ю, и, спасая изнемогавшего союзника, начала наступление во Фландрии. Исполненные энтузиазма, но необстрелянные добровольцы Китченера, напоровшись на подготовленную оборону закалённых германских частей, раз за разом откатывались на исходные рубежи, неся чудовищные потери. Тем не менее, британское наступление продолжалось, и немцы были вынуждены ослабить натиск на французов и перебросить ударные корпуса против британцев. Пьяный от пролитой крови фронт замер на Сомме – война на Западе вернулась к уныло-привычной позиционной фазе.

^{Английская атака на Сомме}

И снова англо-французы «ненавязчиво» напоминают России о союзническом долге, и та вновь откликается. Русское наступление на Восточную Пруссию быстро захлёбывается, но на Юго-Западном фронте обозначен успех: Брусиловский прорыв ставит Австро-Венгрию на грань катастрофы. Спасая положение, Макензен со своей 11-й армией, возвращённой на восток, принимает командование над австро-немецкими войсками в Галиции. Контрудары немцев тормозят наступление русских армий, но вернуть Львов, Ковель и Черновцы немцам так и не удается. Одновременно начинается наступление германских войск в Курляндии – резервы Ставки русского главного командования направляются теперь на Северный фронт, ослабляя наступательный порыв Брусилова. Юго-Западный фронт останавливает победный разбег, но и германцам не удаётся продвинуться в Прибалтике – их наступление вязнет под Ригой, сил для её взятия немцам уже не хватает.

Италия, впечатлённая трёпкой, заданной русскими войсками австрийцам, уже всерьёз подумывает о вступлении в войну на стороне Антанты. Однако осторожность берёт верх – Италия продолжает играть роль очень разборчивой невесты, любуясь своими новенькими дредноутами и предпочитая политике цезарей, без страха посылавших в бой легионы Рима, хитросплетения козней венецианских и генуэзских купцов, добивавшихся своего не мытьем, так катаньем.

Зато Румыния не колебалась: вдохновленная успехами русских войск и считая, что дни Австро-Венгрии сочтены (не опоздать бы к делёжке пирога!), она вступила в войну и начала наступление в Трансильвании. Однако быстро выяснилось, что Румыния переоценила свои силы – наступление по горной местности шло медленно, а потери были велики. Русские войска, измотанные тяжёлыми боями в Пруссии, Курляндии и Галиции, не смогли оказать новоявленному союзнику ощутимой поддержки, хотя в Румынии пришлось израсходовать даже десантные корпуса, готовившиеся к высадке на берега Босфора. Скороспелый союзник принёс России одни только хлопоты без какой-либо ощутимой пользы.

В шахматах такое положение называется «пат», и взгляды стран, изрядно измученных непрерывной двухлетней бойней, всё чаще обращались к Северному морю, где, готовясь к решительной схватке, способной переломить ход войны и решить её исход, разминали свои бронированные мускулы два грозных соперника – Гранд Флит и Хохзеефлотте.

* * *

– Красавец, – восторженно произнёс лейтенант Эрих Гедеке, разглядывая чеканные очертания линейного корабля «Баден», нового флагмана Хохзеефлотте. Восхищаться было чем: дредноут в сто восемьдесят метров длиной и водоизмещением в тридцать две тысячи тонн, вооружённый восемью пятнадцатидюймовыми орудиями и защищённый броневым поясом толщиной до трёхсот пятидесяти миллиметров, производил впечатление соразмерной боевой мощи, способной утюжить волны со скоростью двадцать два узла.

^{Линейный корабль «Баден»}

– Красавец, – согласился лейтенант Гюнтер Штайнбринк, стоявший рядом с Гедеке у носовой орудийной башни «Кайзера». Статный голубоглазый блондин, Гюнтер пользовался невероятным успехом у девушек, и понятие «красота» расценивал несколько специфически. Однако этот женский любимец отнюдь не был лишён воинственности древних германцев: романтическому свиданию с очередной пассией он без колебаний предпочёл бы выход в море, навстречу английским снарядам, и стоявшим на рейде Вильгельмсхафена новейшим дредноутом флота кайзера он любовался с ничуть не меньшим восторгом, чем любовался бы обнажёнными прелестями какой-нибудь дамы, предъявленными ему в интимном полумраке.

– Теперь мы поговорим с британцами на равных, – Гедеке сжал руку в кулак, – лишь бы они не уклонились от решительного боя. С них станется…

– Сражение с английским флотом состоится в результате взаимного желания сторон, – глубокомысленно изрёк Штайнбринк. – Это как в отношениях мужчины и женщины: если оба хотят одного и того же, оно непременно произойдёт.

– Ну, в этом деле ты у нас большой специалист, – фыркнул Эрих. – Можно сказать, флагманский специалист Хохзеефлотте.

– А как специалисту, – продолжал Штайнбринк с предельно серьёзным видом, – мне очень хотелось бы определить, кто в нашем предстоящем свидании с Гранд Флитом будет мужчиной, а кто – женщиной.

– Не понял, – Гедеке недоуменно посмотрел на приятеля. – А какая разница?

– Большая. Надо же знать, кто кого будет, гхм, того…

Оба офицера дружно расхохотались, но тут же прекратили веселье, заметив боцмана Краузе, приближавшегося к ним торопливой рысцой. У боцмана на большом корабле всегда много дел, и часть из них нужно согласовывать с господами офицерами, дабы не попасть впросак за излишнее рвение. А если речь идёт о покраске орудийной башни «А», то об этом непременно надо переговорить с командиром башни, коим являлся лейтенант Эрих Гедеке.

* * *

Все полтора года, прошедшие со знаменательного дня 16 декабря 1914 года, Германия непрерывно усиливала свой флот. Тень победы над эскадрой Уоррендера превращалась в заманчивый призрак полного разгрома Гранд Флита, и призрак этот будоражил германских адмиралов и самого кайзера Вильгельма. На верфях «Howaldtswerke» и «Schichau», «Vulcan» и «Blohm & Voss» в Киле, Гамбурге и Бремене работа шла днём и ночью – вспыхивало пламя электросварки и стучали пневматические молотки, загоняя в корпуса кораблей миллионы заклёпок. И вырастали на стапелях грузные туши новых дредноутов – линкоров и линейных крейсеров, – призванных сокрушить Ройял Нэйви и принести Германии долгожданную победу. Сил и средств на строительство флота не жалели – соблазн выиграть войну одним могучим ударом был слишком велик.

«Бадены» и «макензены» должны были ликвидировать превосходство британского флота, появившееся у англичан после введения в строй «бархэмов» и «ривенджей», – без них Хохзеефлотте не имел шансов на победу в открытом бою. Постройка новейших германских дредноутов шла невиданными темпами, однако возникла задержка с изготовлением орудий главного калибра. «Пушечный король» Крупп сумел решить проблему с 380-мм пушками для «байернов», но с четырнадцатидюймовыми орудиями для линейных крейсеров дело шло туго – эти установки ещё только разрабатывались, и установленный самим кайзером срок готовности крейсеров к осени шестнадцатого года казался нереальным. Предлагалось даже вооружить «шарнхорсты» двенадцатидюймовыми пушками «дерфлингеров», однако Тирпиц и Шеер резко воспротивились такому решению. Данные британских «королев» были уже известны – для эффективного поражения этих сверхдредноутов требовался более крупный калибр. И это подтвердилось результатами боя у Лофотенских островов, где три попадания с «Фон дер Танна» не причинили «Куин Элизабет» существенных повреждений. Положение казалось безвыходным, но помощь пришла с неожиданной стороны.

В полной тайне удалось придти к соглашению с американцами, и те предоставили немцам свои разработки 356-мм орудий, созданных для новых американских линкоров типа «Невада». Через нейтральные страны Германия получила не только чертежи и технологию, но и материалы, и даже специалистов. Вопрос был решён, и на германских заводах начали монтаж башен главного калибра для достраивавшихся «макензенов». История умалчивает, какую прибыль получили заокеанские негоцианты на этой сделке, известно только, что они выговорили себе неприкосновенность судов под звёздно-полосатым флагом – субмарины кайзера получили строгий приказ щадить торговые пароходы Америки.

Бизнес, ничего личного, – германо-американское сотрудничество пошло дальше. На верфях Германии застрял линкор «Саламис», строившийся для греческого флота. С началом войны корабль был конфискован, но ввести его в строй не удалось – «Саламис» строился под американские четырнадцатидюймовые орудия, под них были изготовлены барбеты башен, и переделывать их было бы слишком накладно. И тогда, не мудрствуя лукаво, американцы попросту загрузили восемь четырнадцатидюймовых орудий и скелеты четырёх орудийных башен на пароход «Саскуиханна» и отправили его в Европу – «дырявая» английская блокада давала ему возможность проскочить к берегам Германии. И контрабандистам повезло – уже в Скагерраке «Саскуиханна» была обнаружена английской подводной лодкой, но командир субмарины воздержался от торпедной атаки: ещё свеж был в его памяти скандал, связанный с потоплением американских судов «Галфлайт» и «Хаузатоник», и не больше немцев хотели англичане обострения отношений с Соединёнными Штатами. Конечно, если бы британский подводник знал, что именно скрывается в трюмах «Саскуиханны», он бы её торпедировал, но взгляд человеческий даже через перископ не может проникнуть под железную обшивку. И «Саламис», «малыш с увесистыми кулаками», вошёл в состав 3-й эскадры Хохзеефлотте под названием «Фюрст Бисмарк».

Готовясь к решительному бою с Гранд Флитом, немцы не ограничивались постройкой дредноутов. С учётом опыта предшествующих боёв они усовершенствовали дальномеры и систему центральной наводки и внесли изменения в конструкцию башен, повысившие их живучесть при возгорании огнеприпасов. Эсминцы Флота Открытого моря переводились на нефтяное отопление котлов – искры из труб угольных кораблей демаскировали миноносцы при ночных атаках. С лёгких крейсеров снимали стопятимиллиметровые орудия, заменяя их шестидюймовыми – с таким вооружением германские «страсбурги» могли противостоять английским «чатэмам», не говоря уже об «аретузах» и «каллиопах». Аналогичным образом перевооружались эскадренные миноносцы – 88-миллиметровые орудия уступили место 105-миллиметровым, снятым с крейсеров и превосходившим английские стадвухмиллиметровые пушки. Увеличился калибр торпедных аппаратов – на новых линейных крейсерах он вырос до шестисот миллиметров, хотя кое-кто считал торпедное вооружение на дредноутах ненужным. И много внимания уделялось развитию новых тактических приёмов: в частности, взаимодействию крупных надводных кораблей с цеппелинами и подводными лодками. Германский флот всерьёз готовился к бою, который должен был решить судьбу империи.

* * *

Англичане тоже готовились всерьёз, но по непонятным причинам ряд недостатков, свойственных английским боевым кораблям и британскому флоту в целом, ими так и не был устранён. Германские корабли были конструктивно прочнее и лучше забронированы – не в последнюю очередь это было связано с нежеланием Фишера тратиться на реконструкцию доков, поэтому английские линкоры подгоняли под размер: они строились более узкими и вытянутыми, чем их немецкие одноклассники. А это сказывалось на живучести – германские дредноуты имели более надёжную противоминную защиту, нежели британские. Немецкие линейные крейсера (особенно это касалось «макензенов»), не уступавшие по бронированию английским линкорам – до «Айрон Дьюк» включительно, – были, по сути, быстроходными кораблями линии, способными вести эскадренный бой, тогда как «кошки» Дэвида Битти так и остались кошками, чувствительными к любому серьёзному пинку. Однако уроки боя 16 декабря не пошли впрок: англичане сочли быструю гибель «Нью Зиленда» и «Куин Мэри» результатом роковой случайности – воздействие оружия на корабли не поддаётся точному математическому анализу, – тем более что в Лофотенском бою ни одна «кошка» не погибла. В итоге никаких серьёзных переделок башен на английских кораблях сделано не было – британцы сочли, что подбашенное отделение само по себе является достаточным «буфером», защищающим погреба боезапаса от проникновения пламени горящих полузарядов.

Новые британские трёхсотвосьмидесятимиллиметровые орудия были превосходны. Их снаряды, весившие без малого девятьсот килограммов, были вдвое тяжелее германских двенадцатидюймовых и – чисто теоретически – имели вчетверо большую разрушительную силу, однако на деле это оказалось далеко не так. А дело было в том, что англичане однобоко восприняли опыт Цусимского сражения, в котором японские фугасные снаряды нанесли гибельные повреждения русским броненосцам. Британские снаряды с чувствительными взрывателями зачастую разрывались при ударе о броню, не пробивая её, тогда как немецкие снаряды имели повышенную бронебойность (аналог русских снарядов при Цусиме, только совершеннее) и производили разрушения при взрыве в заброневом пространстве. В итоге превосходство англичан в огневой мощи оказалось не таким разительным, как оно выглядело на бумаге.

А перевес Ройял Нэйви в крейсерских силах и в численности торпедных флотилий в известной мере компенсировался низким качеством британских торпед. Если английские снаряды взрывались слишком рано, то их торпеды, наоборот, рвались слишком поздно. При ударе в обшивку такая торпеда отскакивала от корабельного борта и образовавшаяся водяная подушка снижала воздействие взрыва на подводную часть атакованного корабля. Англичане разрабатывали новые образцы снарядов и торпед, но к осени 1916 года они ещё не были приняты на вооружение.

Тем не менее, Гранд Флит являл собой грозную силу, и в конце весны шестнадцатого года, когда в состав Флота Открытого моря ещё не вошли новейшие дредноуты, англичане намеревались вызвать Хохзеефлотте на бой, чтобы реализовать достигнутое преимущество в линейных кораблях. Для этого предполагалось атаковать с моря Боркум или Гельголанд, но по трезвом размышлении британцы отказались от этой затеи. Негативный опыт обстрела дарданелльских фортов показал, что кораблям очень трудно бороться с мощной артиллерией берега, особенно если делать это приходится в стеснённых водах, усеянных минами, и под холодными глазами перископов субмарин, готовых к атаке. А потом немцы ввели в строй «бадены» и «макензены», и ситуация изменилась: силы флотов выровнялись.

Кое-кто из английских адмиралов предлагал отложить сражение до пополнения Гранд Флита линейными крейсерами типа «Адмирал»[31] и «корейджесами» с усиленной броневой защитой, но это, несмотря на лихорадочную скорость постройки, могло произойти не раньше конца семнадцатого года, а экономическое положение Британии оставляло желать лучшего. И тогда было принято решение принять бой, но у своих берегов, чтобы теперь уже у Шеера болела голова по поводу вражеских мин и подводных лодок.

Такой расклад немцев не устраивал. Не хотели они и втягиваться в безнадёжную гонку морских вооружений – им нечего было противопоставить новым линейным крейсерам англичан. И главное – тяжелейшая война на два фронта, усугублённая английской морской блокадой, уже сказывалась на экономике Германской империи: внутренние трудности в стране нарастали, грозя непредсказуемыми последствиями. Немцы не могли ждать, и тогда германской разведкой была состряпана грандиозная дезинформация, которую бритты съели не поморщившись.

После подавления Новогоднего восстания в Ирландии отнюдь не воцарились мир и спокойствие. Казнённые вожди восстания обрели ореол мучеников, и опора на германскую помощь уже не рассматривалась синфайнерами как предательство национальных интересов. Ирландия напоминала перегретый паровой котёл, готовый взорваться в любую минуту. И когда в британском Адмиралтействе «достоверно» стало известно о том, что немцы готовят крупномасштабную десантную операцию – высадку в Ирландии для поддержки тамошних сепаратистов – под прикрытием всего Флота Открытого моря, англичане обеспокоились всерьёз.

Колонна линкоров Хохзеефлотте

Кое-кто в британском Адмиралтействе воспринял эту информацию скептически, но вскоре пришло «уточнение»: германская десантная операция действительно готовится, но целью её является не Ирландия, а высадка в Кале с последующим нанесением удара в тыл английской армии, доблестно сражающейся на Сомме, и этот стратегический десант будет поддержан целой серией десантов тактических – на беззащитное побережье Англии.

Скептики заколебались – дыма без огня не бывает, немцы наверняка что-то где-то готовят. Ни одного из десантных вариантов англичане допустить не могли, и Гранд Флит получил приказ встретить Хозеефлотте, как только он выйдет в Северное море. Как сказал весельчак-лейтенант Гюнтер Штайнбринк с линейного корабля «Кайзер», «если обе стороны хотят одного и того же, оно непременно произойдёт».

Решительное столкновение двух флотов стало неизбежным.

7 ноября 1916 года

Линейные крейсера Дэвида Битти покинули Скапа-Флоу ночью. Над зализанными берегами Шотландии светила яркая луна, заливая всё вокруг мертвенным светом, и никто на мостике «Тайгера» не удивился, когда вице-адмирал вдруг повернулся и с самым серьёзным видом отвесил этой луне три поклона. Отважный морской воин был суеверен: он верил в карточные гадания, в древние кельтские обряды и приметы и не упускал случая выслушать предсказания «ведьм» – эдинбургской Жозефины и лондонских миссис Робинсон и Эдит Дюбуа. Гранд Флит шёл навстречу Флоту Открытого моря, в бой с неясным исходом, и не один только Битти испытывал смутную тревогу перед будущим.

«Кошки» крались осторожно, неторопливо перебирая лапами винтов. На полном ходу у эсминцев сопровождения, без которых крупные корабли давно уже не выходили в море, резко возрастал расход топлива, и с этим нельзя было не считаться. А скорость – скорость пригодится позже, когда придётся рвать в клочки немецкие транспорты, набитые войсками, или уходить из-под удара германских «макензенов» – Битти очень хорошо помнил бой 16 декабря и, в отличие от «Джеки» Фишера, не считал гибель «Куин Мэри» и «Нью Зиленда» случайной. Командующий «кавалерией» знал сильные и слабые стороны своих кораблей – в бою с равным противником быстроногие «кошки» вели себя не самым лучшим образом. Не доверял он и новейшим «Рипалсу» с «Ринауном», шедшим во главе эскадры. «Секироносцы в холщовых рубахах, – сказал он Четфилду, командиру «Тайгера». – Эти наши гиганты могут нанести хороший удар, но вот смогут ли они выдержать ответный…». Однако выбора у него не было: реальность угрозы германского вторжения на Британские острова была доказана ещё летом 1913 года.

Тогда в ходе больших маневров британское морское командование решило проверить возможность высадки германского десанта на берега Англии в условиях, максимально приближенных к боевым, – вплоть до того, что на военные транспорты погрузили сорок восемь тысяч солдат с полным вооружением (включая тяжёлую артиллерию), которые должны были изображать германский десантный корпус. Флотом условного противника командовал адмирал Джеллико – он должен был попытаться высадить десант на английское побережье в районе между Сандерлендом и Блайтом, – а отражать вторжение должен был флот под командованием адмирала Каллагана. Соотношение сил флотов было таким же, какое реально существовало тогда между английскими и германскими морскими силами, – британцы играли в войну по-серьёзному. Джеллико справился со своей задачей мастерски – его транспорты и корабли охранения проскользнули под самым носом у дредноутов Каллагана, умело избежав с ними встречи. Линейный флот оборонявшихся нарвался на выставленный нападавшими заслон из подводных лодок и понёс тяжёлые «потери». Десант высадился беспрепятственно: действия атакующей стороны были настолько успешными, что Черчилль приказал тут же прекратить учения, опасаясь, как бы германцы не узнали об их результатах. И теперь, когда угроза высадки тевтонских гренадёров кайзера в Ирландии или в самой Британии стала реальностью – по крайней мере, в британском Адмиралтействе в это свято верили, – Ройял Нэйви, надёжа и опора «доброй старой Англии», должен был спасти её от вторжения «новых норманнов».

…Ночь прошла спокойно, однако уже на рассвете прозвучали первые выстрелы грандиозной морской битвы: в районе севернее Доггер-банки 3-я эскадра лёгких крейсеров контр-адмирал Нейпира – «Фалмут», «Ярмут», «Биркенхед» и «Глостер» – встретилась со 2-й разведывательной группой коммодора Хейнриха в составе лёгких крейсеров «Франкфурт», «Висбаден», «Эльбинг» и «Пиллау». Перестрелка между лёгкими крейсерами сторон на большой дистанции продолжалась несколько минут – «Эльбинг» всадил шестидюймовый снаряд под мостик «Биркенхеду», а затем противники дружно отвернули в разные стороны: «Глостер» сообщил, что видит на ONO многочисленные дымы крупных кораблей. Эскадра Битти резко увеличила ход, и в 08.30 «кошки» учуяли мясо: англичане обнаружили Große Kreuzer контр-адмирала Бедикера.

Следуя обычной германской тактике, Бедикер немедленно отозвал корабли Хейнриха, повернул свои линейные крейсеры последовательно на обратный курс, перестроился в строй пеленга и начал отходить к своим главным силам, чтобы навести на них англичан. Битти повернул прямо на противника, тоже развернулся в строй пеленга и погнался за германскими крейсерами – такое уже не раз случалось в предыдущих боях. Все преимущества – по числу кораблей (6:5), по тоннажу (7:6), по весу бортового залпа (5:3), – были на стороне англичан, и Битти намеревался реализовать эти преимущества, пока на поле боя не появился ещё кто-нибудь: дымное облако на ONO очень не нравилось «командующему кавалерией».

Англичане превосходили немцев и по дальнобойности, но в условиях ограниченной видимости, обычной для Северного моря, противники одновременно – около девяти часов утра – открыли огонь с дистанции восемьдесят пять кабельтовых; лёгкие крейсера и эсминцы сторон держались с нестреляющего борта.

Восемьдесят восемь тяжёлых орудий – по сорок четыре у каждого из противников – гремели непрерывно, и залпы (по одному орудию в башне) следовали один за другим. Немцы сосредоточили огонь по головным «Рипалсу» и «Ринауну», британцы избрали основной мишенью концевой «Зейдлиц»: он был виден лучше всех остальных германских кораблей.

Вопреки опасениям Битти, «секироносцы в холщовых рубахах» держались неплохо (а может быть, им просто везло). Высокие белые всплески от падавших германских снарядов то и дело взлетали у самых бортов «Рипалса» и «Ринауна», засыпая крейсера градом осколков; двенадцатидюймовый привет от «Гинденбурга» насквозь прошил заднюю дымовую трубу «Рипалса», одиннадцатидюймовый снаряд с «Мольтке» угодил в носовую башню «Ринауна», но броню не пробил, и башня продолжала метать тяжёлые «чемоданы» попеременно из правого и левого стволов.

«Зейдлиц» был кораблём невезучим. Через пять минут после начала боя попадание с «Ринауна» вывело из строя носовой распределительный электрощит, а ещё через минуту снаряд с «Рипалса» пробил броню, разорвался в рабочем отделении башни правого борта и поджёг находившиеся там 280-мм полузаряды. Переделки, произведенные на германских кораблях после Лофотенского боя, предотвратили катастрофу. Хотя большинство команды башни погибло в потоке пламени и газа, снарядный погреб был вовремя затоплен, и это спасло корабль от взрыва. Однако башня полностью вышла из строя – «Зейдлиц» утратил двадцать процентов своей огневой мощи.

Напряжённость боя нарастала. На «Зейдлице» вспыхнул сильный пожар, попадания получили «Лютцов», «Дерфлингер» и «Гинденбург». В свою очередь, германцы добились нескольких попаданий в «Тайгер», выбив на нём три противоминных орудия левого борта; от поцелуя «Мольтке» загорелась «Принцесса», а «Ринаун» получил подводную пробоину. И в это время опасения Битти оправдались: в четырёх крупных кораблях, приближавшихся встречным курсом с правого борта, были опознаны новейшие германские линейные крейсера типа «Макензен».

* * *

«Это похоже на бой 16 декабря, – думал вице-адмирал Франц Риттер фон Хиппер. – Снова слоёный пирог, только теперь в роли начинки этого пирога, зажатой между двумя корочками, не мои крейсера, а «кошки» Битти, с которых мы теперь непременно обдерём шкуру».

Командующий «кавалерией Гранд Флита» оценил ситуацию быстро и правильно. Его корабли попали в клещи, и левая половина этих клещей – четыре «макензена» – была явно грознее правой. Битти перестроился в кильватер и начал ложиться на обратный курс, последовательно разворачиваясь влево – в сторону крейсеров Бедикера, избегая сокращения дистанции до дивизии Хиппера, полным ходом шедшей на сближение. Ложиться на курс NO (с тем, чтобы попытаться пройти под кормой у Бедикера) Битти не стал: за крейсерами 1-й разведывательной группы маячили германские эсминцы, готовые к атаке. Одновременно он бросил в торпедную атаку лёгкие крейсера и эсминцы, желая задержать смыкание роковых клещей, – два крейсера контр-адмирала Нейпира и четыре эскадренных миноносца против 1-й разведывательной группы, и столько же – против быстроходной 2-й дивизии 4-й эскадры германских линейных кораблей[32].

Торпедная атака на крейсера Хиппера сразу же захлебнулась под залпами двадцати восьми шестидюймовых орудий «макензенов», открывших ураганный огонь с предельной дистанции. Эскадренный миноносец «Либерти» затонул, изрешеченный снарядами; крейсер «Ярмут» получил четырнадцатидюймовый снаряд в машинное отделение, окутался клубами пара и потерял ход, бессильно качаясь на волнах. Ни одна из выпущенных англичанами торпед в цель не попала.

Атака против 1-й разведывательной группы Бедикера сложилась иначе: сносимый ветром густой дым из труб, перемешанный с дымом от пожаров (горели два германских и два британских линейных крейсера), сыграл роль дымовой завесы и прикрыл атакующие английские эсминцы. Кроме того, Бедикер тоже разворачивался на обратный курс, чтобы принять участие в преследовании, и это снизило эффективность огня его противоминной артиллерии. Навстречу британским кораблям устремились одиннадцать эсминцев 17-й и 18-й полуфлотилий, возглавляемые лёгкими крейсерами «Висбаден» и «Пиллау»; между двумя колоннами английских и немецких кораблей разгорелся яростный встречный бой. Эсминец «Мурсом» торпедировал и потопил германский миноносец «V-29», другой эсминец – «V-27» – был потоплен прямым попаданием тяжёлого снаряда с «Рипалса». Немецким огнём были потоплены британские эсминцы «Турбулент» и «Термагант»: первый затонул сразу, второй ещё некоторое время держался на воде, пока не перевернулся. Однако перед самой своей гибелью «Турбулент» успел выпустить две торпеды, и одна из них попала в носовую часть «Зейдлица», завершавшего поворот. Невезучий «Зейдлиц» получил пробоину «размером с амбарные ворота»[33], принял две тысячи тонн воды и получил лёгкий крен, но внутренняя броневая противоминная переборка выдержала, и крейсер остался в строю, причём ход его не уменьшился – немцы строили свои боевые корабли на совесть.

Бедикер отвернул влево и увеличил дистанцию, однако Битти ничего не выиграл: корабли Нейпира, прорезавшие под огнём строй 1-й эскадры линейных крейсеров, задержали её перестроение на несколько драгоценных минут. «Макензены» сблизились с англичанами на расстояние действительного огня, и их четырнадцатидюймовые снаряды обрушились на британские корабли. Новые германские Große Kreuzer находились в строю меньше месяца, но были укомплектованы знающими артиллерийскими офицерами и опытными комендорами с разоружённых броненосцев 3-й эскадры, умевшими стрелять и прошедшими подготовку на линкоре «Фюрст Бисмарк», вооружённом четырнадцатидюймовыми орудиями (почти такими же, как на «макензенах»), и очень скоро концевые британские крейсера – «Инвинсибл» и «Инфлексибл» – попали под накрытие.

^{Линейный крейсер «Инвинсибл»}

Роли переменились – охотник стал дичью, – и теперь уже Битти оказался на месте немцев, отдававших на съедение «Блюхер» в бою 16 декабря и «Фон дер Танн» у Лофотен. У английского адмирала не было выбора: «кошки» первого поколения уступали в скорости новейшим немецким Große Kreuzer, а держать под перекрёстным огнём девяти германских тяжёлых кораблей всю эскадру (особенно «рипалсы» с их «картонной» бронёй) означало обречь её на уничтожение – точно так же была уничтожена в бою 16 декабря 2-я эскадра линкоров Гранд Флита. И Битти увеличил ход до самого полного, жертвуя кораблями Худа…

Адмирал Хиппер, наблюдая, как шестисоткилограммовые снаряды его «макензенов» рвут на части крейсера англичан, вспомнил, как во время спуска на воду «Графа фон Шпее» – корабля, в боевой рубке которого он сейчас находился, – крёстная мать, графиня Маргарета фон Шпее, вдова погибшего адмирала, одетая во всё чёрное, разбив о нос нового дредноута традиционную бутылку шампанского, вдруг произнесла негромко, но отчётливо: «Макс, отомсти за себя и за наших сыновей…»[34]. И глаза её при этом вспыхнули мрачным огнём – как у сивиллы, изрекавшей смертное пророчество…

Пророчество исполнилось: новорождённые «Шарнхорст» и «Гнейзенау» встретились в бою с «Инвинсиблом» и «Инфлексиблом» – с теми самыми кораблями, которые убили их «предков». И если 210-мм орудия броненосных крейсеров оказались бессильными перед бронёй «кошек», то четырнадцатидюймовые снаряды «потомков» прошивали её играючи.

«Инвинсибл» погиб первым – в 10.05, через пятнадцать минут после того, как Хиппер открыл огонь. Сначала два немецких снаряда угодили в корму, а затем третий попал вблизи башни «Q», в очень уязвимое место в средней части британских линейных крейсеров. Крыша башни была снесена начисто, и вслед за этим произошёл сильнейший взрыв, расколовший «Инвинсибл» пополам. Рухнули мачты, в воздух взлетели части корпуса, громадная чёрная туча дыма поднялась к небесам, из разламывающегося корабля разлетелась во все стороны угольная пыль. Потом по крейсеру пробежало пламя, последовали новые взрывы, и он исчез за стеною чёрного дыма. А когда дым рассеялся, из воды утёсами торчали две оконечности погибшего корабля – два надгробных памятника тысяче с лишним человек его экипажа.

^{Останки «Инвинсибла»}

«Инфлексибл» ненадолго пережил своего собрата: продержавшись под перекрёстным огнём ещё десять минут, он вдруг резко повалился на борт (вероятно, была пробита поясная броня, и крейсер получил большую подводную пробоину) и взорвался, окутавшись клубами дыма и пара. Спасенных с обоих крейсеров были единицы.

Быстроходные «ринауны» и «Тайгер» с «Принцессой», причёску которой несколько подпортили германские снаряды, уходили из-под удара. Уцелевшие английские эсминцы 10-й флотилии на полном ходу тоже выскочили из германских клещей, однако относительно тихоходные (всего двадцать пять узлов, которых они, за исключением «Биркенхеда», давно уже не давали) лёгкие крейсера этого сделать не смогли. «Фалмут» ринулся в отчаянную торпедную атаку на «Графа фон Шпее» и был расстрелян в упор – Нейпир стал вторым (после Худа) английским адмиралом, погибшим в этот день. «Кошки» Битти уносили винты, и немцы деловито достреливали английские лёгкие крейсера, не желавшие спустить флаг. «Ярмут», «Глостер» и «Биркенхед» погибли один за другим, повторив судьбу германских лёгких крейсеров, потопленных англичанами в бою у Гельголанда. История вообще имеет свойство повторяться…

– Скорость – лучшая защита[35], – угрюмо проронил Битти, играя желваками, – но я бы предпочёл ей появление наших «королев». Где носит дьявол этого недотёпу Эван-Томаса? Ему давно пора выйти на сцену!

Валлиец Хью Эван-Томас звёзд с неба не хватал. Однако он был исполнителен и дисциплинирован – эти качества ценились во все времена, – а поскольку в Ройял Нэйви на стыке девятнадцатого и двадцатого веков Нельсонов как-то не наблюдалось, он потихоньку делал себе карьеру: служил на королевской яхте «Осборн», на которой в тысяча восемьсот девяносто третьем принц Джордж, его мать и сёстры совершали круиз по Средиземноморью, был капитаном яхты «Волшебница» (разъездной корабль первого лорда Адмиралтейства), а в тысяча девятьсот десятом году стал начальником Королевского военно-морского колледжа в Дартмуте. В июле 1912 года Эван-Томас был произведен в контр-адмиралы, не для какой-то конкретной должности, а просто потому, что подошла выслуга лет.

И в итоге волею судеб (а вернее, волею Джона Джеллико, с которым Эван-Томас был дружен ещё с лейтенантских времён) скромный валлиец был назначен командиром дивизии быстроходных дредноутов типа «Куин Элизабет» (адмирал Ливсон после Лофотенского боя отправился на Средиземное море на линейном крейсере «Индифатигэбл» – ловить «Гебен»). Джеллико не слишком любил (и в этом он был не оригинален) подчиненных с острым умом и независимой манерой поведения, и поэтому дивизию «королев» принял Хью Эван-Томас, а всю «ударную» 5-ю эскадру пятнадцатидюймовых сверхдредноутов – вице-адмирал Стэрди, а не Дэвид Битти, куда лучше подходивший для этой роли.

Перед боем быстроходную дивизию 5-й эскадры предполагалось придать Битти – для усиления его линейных крейсеров, – однако Джеллико на это не пошёл. Ему не хотелось разделять свои лучшие дредноуты: 5-й эскадре отводилась роль тяжёлого кулака, который в решающий момент нанесёт врагу нокаутирующий удар – восемь «ривенджей» и «бархэмов» превосходили по огневой мощи германские «бадены» и «макензены», сведённые немцами в аналогичную эскадру «решительного удара». В конце концов, скорость – лучшая защита, и «кавалерия», как считали в Адмиралтействе, сможет уклониться от боя при неблагоприятном для неё соотношении сил.

Однако ночью, ввиду неясности обстановки, Джеллико всё-таки выдвинул «королев» вперёд, на двадцать миль перед главными силами Гранд Флита, шедшего на SO в походном порядке, приказав Эван-Томасу держаться в десяти милях за линейными крейсерами Битти. Британский командующий считал, что благодаря своей высокой скорости хода, «вэлиенты» смогут как оказать помощь «кошкам», ведущим тактическую разведку, так и своевременно – при появлении дредноутов Хохзеефлотте – присоединиться к линейным кораблям Большого флота.

Эван-Томас добросовестно выполнил приказ, но к утру из-за ошибок в счислении его линкоры оказались не в десяти, а в пятнадцати милях к северо-западу от соединения Битти. Эван-Томас слышал гул орудий и даже видел на горизонте вспышки выстрелов, однако не предпринимал никаких активных телодвижений, пока не получил от Джеллико, извещённого по радио об отчаянном положении 1-й эскадры линейных крейсеров, прямой приказ идти на помощь «кавалерии», изнемогавшей в неравном бою.

Дивизия «бархэмов» приближалась к месту боя, вклиниваясь между крейсерами Битти и 1-й разведывательной группой немцев, и открыла огонь по «Лютцову» – по флагманскому кораблю контр-адмирала Бедикера, – как только тот оказался в пределах досягаемости.

К этому времени «Лютцов» уже получил четыре попадания. Первый и второй 381-мм снаряды с «ринаунов» почти одновременно попали рядом в полубак впереди башни «А», проделав в верхней палубе пробоину внушительного размера, через которую в дальнейшем в корпус корабля поступило большое количество воды. Вода растекалась по бронированной палубе, создавая дифферент на нос.

Третий снаряд – 343-мм – попал в верхнюю палубу между носовыми башнями «А» и «В» и разорвался, разрушив находящуюся под ней столовую экипажа и вызвав пожар, вскоре потушенный.

Четвёртый снаряд – с «Тайгера» – угодил в главный броневой пояс ниже ватерлинии в районе фок-мачты. От взрыва «Лютцов» содрогнулся от киля до клотика, но повреждения оказались незначительными: трёхсотмиллиметровая броня выдержала удар. Ещё два снаряда, упавшие неподалёку, рикошетировали от воды и пронеслись над крейсером подобно каким-то фантастическим рыбам.

Оказавшись под огнём «бархэмов», «Лютцов» в быстрой последовательности – между 10.30 и 10.40 – получил четыре попадания пятнадцатидюймовыми снарядами.

Первый – с «Бархэма» или «Вэлиента» – разорвался на главном броневом поясе ниже ватерлинии и пробил броню. Через образовавшуюся пробоину вода затопила снарядный погреб 150-мм противоминного орудия номер один.

Второй и третий снаряды почти одновременно попали в палубу надстройки между дымовыми трубами и пробили крышу батареи артиллерии среднего калибра в стороне от казематов. В палубе надстройки образовалась большая пробоина, вышли из строя основная и запасная радиостанции, погибло много людей, выкошенных осколками или размазанных по переборкам взрывной волной.

Четвёртый 381-мм снаряд попал в левый край крыши батареи у миделя и разорвался на броневой палубе. Палуба была повреждена только слегка, однако дым и газы от взрыва по переговорным трубам проникли в помещение центрального поста, которое пришлось на время оставить.

Старший артиллерист «Лютцова», Пашен, находившийся в центральном посту, очень удивился, почувствовав знакомый запах сгоревшего чёрного пороха. «Так вот почему так незначительно разрывное действие английских тяжёлых снарядов! – подумал он. – Чёрный порох! Ошибка англичан – это их пристрастие к большим калибрам: куда бы не попал такой снаряд, удар получается очень мощный, оставляющий пробоину пещерообразного вида, но разрушения сравнительно невелики. Ну что ж, значит, мы ещё повоюем!».

Выходя из-под обстрела, Бедикер отвернул вправо. Битти поднял сигнал Эван-Томасу, призывая его атаковать крейсера Хиппера, засыпавшие «кошек» четырнадцатидюймовыми снарядами, но командующий дивизией быстроходных линкоров не понял его (или не захотел понять). И тогда Битти тоже отвернул вправо, на пересечку Эван-Томасу, расходясь с ним контркурсами и выводя его на «макензены». Но при этом маневре Битти поневоле прикрыл крейсера Бедикера от огня «королев» и подарил «Лютцову» спасительную передышку. Ведя между собой жаркую артиллерийскую дуэль, Бедикер и Битти уходили на северо-восток, оставляя Эван-Томаса побеседовать с Хиппером наедине. Хиппер приглашение принял – его «большие крейсера» перенесли огонь на «королев», последовательно разворачиваясь влево и ложась с ними на параллельный курс.

Видимость к этому времени – к одиннадцати часам – улучшилась, и немцы получили существенное преимущество: их крейсера находились к югу от линейных кораблей Эван-Томаса. Солнце хорошо освещало «вэлиентов» и слепило глаза британским артиллеристам, временами не видевшим ничего, кроме багровых вспышек выстрелов германских орудий. К тому же вице-адмирал Хиппер знал, что делал: за его спиной был весь Флот Открытого моря, подтягивавшийся к месту сражения. И немецкий адмирал увеличил ход до двадцати восьми узлов, обгоняя колонну «королев» и подставляя их под удар приближавшихся дредноутов Хохзеефлотте.

Сверхдредноуты типа «Куин Элизабет», по совокупности характеристик справедливо считавшиеся лучшими линейными кораблями того времени, было хорошо бронированы – толщина их главного броневого пояса составляла триста тридцать миллиметров – и отлично вооружены – восемь пятнадцатидюймовых орудий главного калибра могли отправить на дно любой корабль, неосмотрительно оказавшийся в сфере их огневого воздействия. Всё так, но удары четырнадцатидюймовых снарядов с дистанции шестьдесят-восемьдесят кабельтовых оказались весьма чувствительными для гордых «королев».

Крейсера Хиппера вели огонь попеременно кормовыми и носовыми группами башен – такая организация стрельбы была более удобной, нежели традиционные четырёхорудийные залпы с использованием одного орудия в каждой башне. Пороховой дым заволакивал только одну из оконечностей корабля, не мешая наблюдать за падением снарядов с одного из двух разнесённых постов управления. Условия освещения были благоприятными для германских комендоров: британские корабли чётко вырисовывались на освещённой поверхности моря – превосходные немецкие дальномеры позволяли различить на них любую деталь, – тогда как серые силуэты «макензенов» размазывались и сливались с туманной дымкой. Англичане стреляли вслепую: неудивительно, что за пятнадцать минут они добились всего четырёх попаданий – двух в «Графа Шпее» и по одному в «Шарнхорст» и «Гнейзенау», – получив в ответ около двадцати.

Обгоняя колонну британских дредноутов, немцы сосредоточили огонь на «Бархэме» – на флагманском корабле Эван-Томаса. В 11.10 «Бархэм» был поражён двумя снарядами с «Шарнхорста»: первый угодил в бортовую броню и вдавил броневую плиту на двадцать сантиметров, второй, ударивший возле башни «В», пробил шестидюймовую броню, вывел из строя радиостанцию и перебил и переранил свыше шестидесяти человек команды. Пламя от разрыва снаряда достигло батарейной палубы, подожгло находившийся там кордит и причинило тяжёлые потери – при пожаре было много пострадавших от ожогов. Куском этого снаряда, влетевшим в нижнюю боевую рубку, был смертельно ранен младший штурман. По какой-то странной случайности мелкие осколки посекли модель корабля, стоявшую в рубке, как раз в тех местах, где впоследствии «Бархэм» получал повреждения.

Третий снаряд прошил насквозь всю верхнюю надстройку левого борта и разорвался под полубаком, четвёртый пробил броневую носовую палубу и взорвался внутри, разворотив подпалубные помещения. Пятый четырнадцатидюймовый снаряд – с «Гнейзенау» – пробил по левому борту вертикальную стопятидесятидвухмиллиметровую броню между верхней и главной палубами, взорвался внутри корабля и вызвал пожар; шестой проломил верхнюю палубу с левого борта и разорвался на главной палубе, смяв её ударом исполинского кулака.

В 11.17 два снаряда с «Графа Шпее» попали «Бархэму» в кормовую часть, причём один из них угодил под башню «Д». От взрыва башня приподнялась и осела, заклинившись в положении «на борт» кусками разбитой брони. От сотрясения вышла из строя гидравлика, и орудийные стволы бессильно уткнулись в палубу гигантскими растопыренными пальцами.

«Бархэм», шедший головным, жестоко страдал под сосредоточенным огнём четырёх Große Kreuzer, но третьему и четвёртому мателотам – «Уорспайту» и «Малайе» – пришлось ещё хуже: в воздухе загудели тяжёлые снаряды линейных кораблей Хохзеефлотте.

В 11.26 лёгкий крейсер «Саутгемптон», ветеран боя 16 декабря, ведущий разведку впереди дредноутов Эван-Томаса, просигналил прожектором «Линейные корабли на SO», а в 11.28 повторил по радио: «Спешно. Вне всякой очереди. Вижу неприятельский линейный флот, примерный пеленг SO, курс противника NW. Моё место…».

Вдали уже можно было рассмотреть германский флот, растянувшийся далеко на юг и подходивший к месту боя восемнадцатиузловым ходом. В авангарде шли четыре новейших линейных корабля типа «Баден», за ними «кёниги» и «кайзеры», а в хвосте – восемь старых дредноутов типов «Остфрисланд» и «Позен». Дым из многочисленных труб нависал над ними чёрной тучей, скрывая концевые корабли и следовавшие за линкорами лёгкие крейсера и миноносцы прикрытия.

«Саутгемптон» сразу же оказался под сильным огнём из тяжёлых орудий и вынужден был непрерывно маневрировать, уклоняясь от каждого залпа. Немцы стреляли отлично, но каким-то чудом отчаянный разведчик избежал прямых попаданий.

Эван-Томасу следовало немедленно повернуть на север, навстречу Гранд Флиту, но британский адмирал допустил серьёзную ошибку: желая «выиграть солнце» и неправильно оценив направление движения германских дредноутов, он продолжал идти на юг, сближаясь с Флотом Открытого моря[36].

Во время короткой перестрелки с линейными крейсерами Бедикера «Уорспайт» получил попадание с «Мольтке» – 280-мм бронебойный снаряд попал в небронированную часть левого борта между главной и средней палубами и разорвался в командирском помещении, превратив его в груду обломков. Затем, оказавшись под огнём «макензенов», он получил ещё четыре попадания с «Шарнхорста» и, вероятно, с «Гнейзенау». Один 356-мм снаряд пробил шестидюймовую броню верхнего пояса на метр выше средней палубы и взорвался внутри корабля, кроша всё вокруг; второй продырявил верхнюю палубу и добавил внутренних разрушений. Третий снаряд прошёл сквозь заднюю дымовую трубу, ударился в броневые колосники, но не пробил их, а рикошетировал и разорвался с правого борта; следующий взорвался на верхней палубе и вызвал пожар кордита в носовой батарее противоминной артиллерии. Этим же снарядом были повреждены вентиляционные колодцы в носовом котельном отделении, которые заполнились дымом и газами от горения кордита; кочегары были вынуждены временно покинуть отделение, а затем некоторое время работать в респираторах.

Настоящие испытания начались, когда «Уорспайт» оказался под огнём сразу четырёх сильнейших дредноутов Хохзеефлотте – «Заксена», «Бадена», «Байерна» и «Вюртемберга». Всплески от падений немецких снарядов, дававших при взрыве столбы золотистого пламени, окружили «Уорспайт» со всех сторон.

Первый пятнадцатидюймовый снаряд угодил в заднюю надстройку и вызвал сильный пожар, следующий снаряд ударился в заднюю часть кормовой броневой палубы, идущей от кормовой броневой рубки к центральному посту, и почти разрушил её, согнув под углом в шестьдесят градусов. В 11.45, когда Эван-Томас наконец-то начал поворот своей дивизии на N, «Уорспайт» слишком приблизился к замыкающему кораблю своей колонны «Малайя» и, чтобы избежать столкновения, резко переложил руль вправо. Однако из-за перегревшегося подшипника рулевой машины при быстрой перекладке руля изогнулся и заклинился привод сервомотора.

Корабль рыскнул вправо, и никакие усилия рулём и машинами не могли его удержать. Пройдя вплотную под кормой «Вэлиента», «Уорспайт» продолжал описывать циркуляцию по направлению к неприятельским линейным кораблям, сблизившись с ними на расстояние в шестьдесят кабельтовых. Рулевой привод был исправлен через восемь минут, но эти минуты определили судьбу «Уорспайта» – 381-мм бронебойный снаряд с «Вюртемберга» ударил в подводную часть, пробил броню главного пояса и повредил водонепроницаемые переборки машинного отделения.

От полученной пробоины оказались затопленными несколько отсеков с левого борта, причем некоторые переборки, прилегающие к району затопления, стали деформироваться, и их пришлось подкреплять. Вода попала в машинное отделение; от принятой внутрь корабля воды линкор осел на полметра. Поступление воды через пробоину остановили матросскими койками, плотно забитыми внутрь заливаемых отсеков, но из-за полученного повреждения скорость хода «Уорспайта» снизилась с двадцати четырёх до шестнадцати узлов.

Немцы усилили огонь, и попадания в повреждённый линкор начались непрерывно. Один из снарядов залпа, упавшего возле борта «Уорспайта», отрикошетил, попал в крышу первой башни и сделал в ней вмятину; другой ударил в главный броневой пояс, обломил верхний угол одной из плит, проник внутрь корабля и там разорвался. Пятнадцатидюймовые германские снаряды легко пробивали шестидюймовую броню верхнего пояса (не говоря уже о небронированных частях) и рвались внутри корпуса, производя громадные разрушения – переборки скручивались, палубы проламывались, водонепроницаемые двери, задраенные на все задрайки, срывало с петель. Через пробоину, полученную от попадания снаряда в корму, было затоплено румпельное отделение; скорость линкора упала до двенадцати узлов.

^{Гибель «Уорспайта»}

По примерным подсчётам, в «Уорспайт» на финальном этапе боя попало не меньше двадцати 356-мм и 381-мм снарядов – по нему одновременно стреляли восемь сильнейших германских кораблей. Дредноут держался, и даже энергично вёл ответный огонь, но в 12.15, после того, как у самого его борта взметнулись четыре высоких пенных столба от упавшего залпа, он вдруг начал валиться на левый борт и через шесть минут перевернулся и затонул.

«Малайя», замыкавшая колонну дредноутов Эван-Томаса, также стала мишенью для сильнейшего огня германских линейных кораблей. В 11.55 два бронебойных снаряда попали почти рядом в правый борт линкора – ниже ватерлинии, в район расположения нефтяных цистерн. Появился крен на правый борт, но его сумели быстро выровнять перекачкой нефти из цистерн правого в цистерны левого борта[37].

Следующим снарядом, попавшим в башню «Х», сорвало с болтов крышу башни, и она с лязгом подпрыгивала при каждом залпе. На «Малайе» же произошел редкий случай: два снаряда попали в одно и то же место – в шестидюймовую броню, защищавшую 152-мм батарею. Второе попадание оказалось для «Малайи» самым тяжёлым: снаряд разорвался в батарее и воспламенил кордит. Из полупортиков вырвалась стена огня, достигавшая высоты мачт, и с других кораблей казалось, что «Малайя» вот-вот взорвётся. К счастью для бриттов, на сей раз кордит только горел, но не взрывался. Тем не менее, разрушения и жертвы были огромными: когда противоминная батарея была освещена через запасную магистраль, она являла собой жуткую картину – всё было закопчено и оголено огнем, переборки камбуза, корабельной лавки и сушилки были выпучены и изогнуты самым причудливым образом, и вся палуба дюймов на шесть была покрыта водой. В воздухе висел душный запах горелого человеческого мяса – в батарее сгорело заживо не меньше пятидесяти человек.

^{Пожар на «Малайе»}

Снаряды продолжали поражать горящий дредноут – один из них попал в лазарет, убив всех там находившихся, другой ударил в нижнюю кромку 330-мм бортовой брони и вдавил её внутрь. Чтобы закрыться от града снарядов – вокруг «Малайи» падало по шесть залпов в минуту – было отдано распоряжение для поднятия защитной завесы из всплесков открыть огонь на ближайшую дистанцию из 152-мм орудий. Однако положение «Малайи» оставалось опасным: линкор спасло только то, что ход его не уменьшился, а немцы перенесли огонь на искалеченный «Уорспайт».

…Неравный бой «королев» с Флотом Открытого моря продолжался сорок пять минут, и этот бой не завершился полным разгромом дивизии Эван-Томаса только благодаря смелой торпедной атаке 13-й флотилии эсминцев, возглавляемой лёгким крейсером «Чемпион». При выполнении этой атаки погибли британские эскадренные миноносцы «Нестор» и «Номад»; попаданий в германские линейные корабли достигнуто не было, но потрёпанные дредноуты Эван-Томаса смогли оторваться от линкоров противника и закрылись от крейсеров Хиппера плотной дымовой завесой.

Бедикер и Битти прервали дуэль и отвернули в разные стороны, возвращаясь к своим главным силам: разведывательный цеппелин «L-23» донёс Шееру об обнаружении Гранд Флита, приближавшегося с северо-запада, а Джеллико уже знал, что перед ним – весь Флот Открытого моря. Командующие обоими флотами стягивали все свои силы в кулак – силачи, вышедшие на арену, сходились лицом к лицу.

Над Северным морем летели цеппелины. Восемь дирижаблей – «L-11», «L-13», «L-14», «L-16», «L-17», «L-20», «L-21» и «L-23» – вели разведку. Видимость была сносной: два цеппелина обнаружили английские линкоры, опознали их – не зря учились! – подсчитали и сообщили о них Шееру с указанием примерных координат.

…С высоты двух тысяч метров – с борта дирижабля «L-23» – дредноуты Гранд Флита казались игрушками, расставленными на сером шёлке и украшенными длинными чёрными лентами. Не верилось, что любая из этих плавучих боевых машин может превратить в руины приморский город, и что тысячам людей, запертым в тесноте их орудийных башен и в недрах котельных отделений, в самом скором времени предстоит захлебнуться в холодной воде.

^{Цеппелин над колонной кораблей}

– Как их много… – произнёс лейтенант Вальтер Крессе, глядя на скопище кораблей.

– Ничего, – бодро отозвался стрелок Вернер Хольт, – наших не меньше! Адмирал уже знает об английских линкорах, так что к встрече с ними он приготовится.

– Не знаю, как там сложится у Шеера, – меланхолично отозвался лейтенант, – но нам они подготовили незабываемую встречу. Смотри!

Стрелок посмотрел туда, куда показывал Крессе, и похолодел: поблескивая лаком плоскостей, меченых трёхцветными кругами – опознавательными знаками британских ВВС, – к цеппелину приближался аэроплан. Во время боевых вылетов Вернер Хольт насмотрелся всякого: он видел, как горят и рушатся дома, как в грозовые ночи на металлических стойках гондолы, на стволах пулемётов и даже не проволочных каркасах фуражек экипажа пляшут голубые огни святого Эльма, и знал, что такое хищные лучи прожекторов и огонь зениток. И он хорошо знал, что при встрече с истребителем в девяти случаях из десяти такая встреча оканчивалась гибелью цеппелина со всей командой. Золотое время, когда противовоздушная оборона англичан была беспомощной против боевых дирижаблей, ушло; немцы вооружали свои цеппелины тяжёлыми пулемётами и даже автоматическими пушками, но это не спасало – у маленького вёрткого аэроплана было слишком много преимуществ перед неуклюжим небесным исполином-дирижаблем, наполненным водородом. Вернер был рад, узнав, что его корабль придали флоту для ведения воздушной разведки – оно как-то безопаснее, – однако, как выяснилось, безопасность эта оказалась сомнительной: на британских кораблях имелись зенитные орудия, и были у англичан авиатранспорты, несущие на борту вооружённые гидропланы.

^{Бой цеппелина с аэропланами}

«Так-так-так-так-так» – услышал Хольт. Аэроплан открыл огонь. Зажигательные пули полосовали огромное тело «L-23», и каждая из этих пуль могла стать для него роковой. Сжав зубы, Вернер припал к пулемёту, ловя в прицел шустрого противника. Он стрелял и стрелял, но самолёт казался неуязвимым. И вдруг, когда боёк пулемёта Хольта лязгнул вхолостую – стрелок выстрелил всё «до железки», – атакующий аэроплан как будто обо что-то споткнулся и пошёл вниз подбитой птицей. Вернер вытер вспотевший лоб. «Наверно, я попал в лётчика, – подумал он. – Не повезло парню…».

В небе вспухали белые облачка шрапнельных разрывов – английские корабли били по цеппелинам из всех орудий. Но «L-23» повезло вторично: он благополучно вышел из зоны обстрела. Не повезло его собрату «L-21»: цеппелин вспыхнул, встал вертикально и рухнул в волны Северного моря. За два года войны англичане многому научились…[38]

…Для «L-23» везение кончилось на обратном пути, когда воздушный корабль попал в полосу сильного ветра. Его снесло к побережью Бельгии, а потом случилось худшее. Скорее всего, при обстреле с аэроплана и с кораблей шпангоуты дирижабля были повреждены, и цеппелин под напором ветра развалился в воздухе в окрестностях Гента, высыпав вниз всё своё живое и неживое содержимое. Удача улыбнулась в третий раз только одному члену его экипажа: матросу-стрелку Хольту, который хоть и не сумел воспользоваться парашютом – одним из тех, что были развешены внутри гондолы, – но выпал из неё на небольшой высоте.

Падая, Вернер угодил на крышу одной из построек женского монастыря в пригороде Гента, проломил её, и… оказался в мягкой постели, где безмятежно спала молодая монахиня. Благочестивая сестра спросонья приняла бравого матроса за ангела небесного – Вернер Хольт остался без мундира и сверкал белым нательным бельём, – и приступ её религиозного экстаза вскоре перешёл в пылкую страсть. Рано утром Хольт, хоть и был немцем, ушёл по-английски, не без оснований опасаясь репрессалий со стороны администрации монастыря (и не только за вопиющее нарушение его устава, но и за то, что обломками дирижабля были убиты три другие монахини, оказавшиеся не столь везучими, как «жертва» Вернера), оставив свою мимолётную подругу крепко спящей – бурное всенощное бдение изрядно её утомило[39].

Девять месяцев спустя монахиня родила розовощёкого младенца, и до конца дней своих была твёрдо уверена, что её дитя явилось плодом непорочного зачатия (хотя процесс, имевший место в тесной монастырской каморке, был очень даже порочным). Впрочем, не стоит строго винить бедняжку за это заблуждение: до незабываемой встречи с «небесным пришельцем» она была девственницей, а после неё за всю свою жизнь так и не познала больше ни одного мужчины.

* * *

Готовясь к сражению с Гранд Флитом – к бою, который должен был решить судьбу империи кайзера, – Шеер постарался собрать в колоду все свои козыри, и кроме надводных кораблей вывел в море подводные лодки (в составе германского флота на тот момент было около семидесяти субмарин разных типов[40]).

На подступах к базам британского флота, включая Скапа, с подводных заградителей бытии выставлены дополнительные минные банки; кроме субмарин, затаившихся в засадах у побережья, поперёк предполагаемого курса Гранд Флита была развёрнута подводная завеса. Лодками завесы командовали лучшие асы германского флота – Макс Валентинер, Ганс Роуз, Вальдемар Кофамель, Вальтер Швигер. После закупорки Суэцкого канала число достойных целей на Средиземном море резко сократилось, лодки были переброшены в Северное море, и количество, помноженное на качество, должно было дать о себе знать.

…Лотар фон Арно де ла Перьер, командир «U-35» ещё раз поднял перископ, чтобы удостовериться в том, что он не ошибся. Нет, ошибки не было – прямо перед ним находился авиатранспорт: цель, до сих пор ему не встречавшаяся. Поблизости крутились также четыре английских броненосных крейсера, однако де ла Перьер не обращал на них внимания. Как показал опыт боёв, любой из таких крейсеров стоил не более одного хорошего бортового залпа германского дредноута, так что крейсером больше, крейсером меньше – какая разница? А вот авиаматка – это дело другое. Её гидропланы убивают цеппелины, ослепляя «глаза флота», и уничтожить её значит обезопасить воздушных разведчиков Хохзеефлотте. И Лотар фон Арно начал атаку. Опыта ему было не занимать, на боевом счёту де ла Перьера[41] к этому времени числилось уже около ста потопленных кораблей и судов, причём потопленных в полном соответствии с нормами призового права. «U-35» останавливала грузовое судно, досматривала, давала возможность команде покинуть обречённый транспорт, а потом топила его выстрелами из палубного орудия или подрывными зарядами, заложенными в машинное отделение пленника. «Следует признать, – бесстрастно резюмировала британская пресса, – что это очень экономичный способ уничтожения торговых судов».

^{Арно де ла Перьер}

…Торпеда калибром пятьсот миллиметров легко переламывает хребет броненосцу – у бывшего ламаншского грузопассажирского парома водоизмещением тысяча семьсот тонн, мобилизованного и переоборудованного в гидроавиатранспорт, не было ни единого шанса выдержать её попадание. Вслед за взрывом полетели обломки, рухнула носовая дымовая труба. «Энгадайн» повалился на борт, уходя под воду, и де ла Пертер увидел в перископ, как, подняв фонтан брызг, с кормовой палубы авиаматки свалился в море гидроаэроплан, так и не успевший расправить крылья.

А в десяти милях от места гибели «Энгадайна» английские эскадренные миноносцы потопили ныряющими снарядами германскую подводную лодку «U-33», пытавшуюся выйти в атаку на линейные корабли 4-й эскадры Гранд Флита. Этой лодкой командовал капитан-лейтенант Гансер, «прославившийся» своей особой жестокостью по отношению к экипажам потопленных судов. Шлюпки с людьми расстреливались из орудия; уцелевших вытаскивали из воды и выстраивали на скользкой палубе субмарины. А потом – потом лодка погружалась, оставляя людей, уже считавших себя спасёнными, захлёбываться в холодной воде. И очень нравилось капитан-лейтенанту Гансеру торпедировать госпитальные суда – похоже, красный крест на борту действовал не него, как красная тряпка на быка.

Гибель такого человека можно расценивать как возмездие, но в таком кровавом деле как война вряд ли можно говорить о каком-то воздаянии за грехи…

* * *

Флоты сближались.

Британские линейные корабли подходили с северо-запада пятью параллельными колоннами, каждая из четырёх кораблей в строю кильватера с расстояниями в два кабельтова между кораблями и в одну милю между колоннами. Они всё ещё шли в так называемом походном «подготовительном строю». Обстановка впереди британских крейсеров головного охранения указывала на близость боя: вдали был слышен глухой непрекращающийся грохот орудий, но видимость была так плоха, что почти ничего, кроме отдельных проблесков залпов тяжелых орудий, видно не было. Офицеры линейных кораблей с беспокойством спрашивали себя, когда же Гранд Флит начнет развертываться. Несмотря на информацию с цеппелинов, приближение Гранд Флита не было замечено Флотом Открытого Моря, так как всё внимание последнего было сосредоточено на кораблях Эван-Томаса, уходивших от погони. Казалось, Джеллико представлялся удобный случай для нанесения сокрушительного удара главными силами, внезапно появившимися на поле боя.

Германский Флот Открытого моря, ранее следовавший одной кильватерной колонной, растянувшейся на восемь миль, перестроился. В бою с линейными кораблями Эван-Томаса смогли принять участие только головные германские дредноуты – до «Фюрст Бисмарка» включительно, прочие не успели войти в сферу огневого контакта, – и адмирал Шеер сделал из этого соответствующие выводы. Он перестроил свой флот, разделив его на несколько кильватерных колонн с тем, чтобы ускорить боевое развёртывание, как только Хохзеефлотте войдёт в соприкосновение с английскими линейными эскадрами.

В крайней левой колонне шли восемь линкоров 1-й эскадры – старые дредноуты типа «Позен» и «Гельголанд», следующая колонна состояла из десяти линкоров: пяти «кайзеров», «Фюрст Бисмарка» и четырёх «кёнигов». Как и в Гранд Флите, интервалы у немцев были невелики: миля между колоннами и два с половиной кабельтова между кораблями. В третьей колонне (в двух милях правее колонны 3-й эскадры) шли четыре линейных корабля типа «Баден» – ударная дивизия, уже размявшаяся в бою, – а ещё правее – «большие крейсера» Хиппера, потерявшие за дымом дивизию Эван-Томаса и по приказу командующего Флотом Открытого моря вернувшиеся к своим главным силам. Подтянулись и линейные крейсера Бедикера, ещё не остывшие от дуэли с «кошками» Битти и готовые возобновить эту дуэль. А перед дредноутами Хохзеефлотте вспарывали волны крейсера 2-й и 3-й разведывательных групп – они искали след, и нашли его: в 13.00 крейсера коммодора Михельсена обнаружили в мглистой дымке на севере приближавшиеся британские дредноуты.

Лёгкие крейсера Гудинафа поддерживали контакт с немцами, извещая Джеллико о курсе, скорости и построении Хохзеефлотте. Англичане вели разведку под сильным огнём – «Бирмингем» и «Дублин» получили повреждения и понесли потери в людях, но продолжали наблюдать за неприятельскими линкорами. Немцы оказались менее удачливыми: их лёгкий крейсер «Росток», обнаруживший линкоры Гранд Флита, сразу же получил пять попаданий, потерял ход и заполыхал ярким пламенем. Погибая под тяжёлыми снарядами британских дредноутов, «Росток» до конца выполнил свой долг, сообщив адмиралу Шееру о появлении линейных эскадр Гранд Флита, об их численности и построении.

Несмотря на добросовестную работу разведчиков обеих сторон, флоты сближались не лоб-в-лоб, а несколько под углом: расчёты взаимного расположения кораблей расчётами, но в реальной боевой обстановке, когда сбиты антенны и повреждены радиостанции, когда наблюдатели и штурманы непрерывно подвергаются страшным сотрясениям от стрельбы крупнокалиберных орудий и разрывов вражеских снарядов, а весь район боя затянут мглой и дымом, все эти расчёты легко сводятся к нулю.

Джеллико колебался, не зная, куда ему выгоднее начинать поворот для перестроения своих кораблей в общую кильватерную колонну: влево или вправо. Поворот влево казался ему предпочтительнее: туда подтянулись линкоры Эван-Томаса и крейсера Битти, и туда же (судя по тому, где находился подожжённый английскими снарядами «Росток») направлялся и весь Флот Открытого моря. И сэр Джон Джеллико покончил с колебаниями: по расчётам, поворот влево давал возможность охватить голову Хохзеефлотте и нанести по нему сильный сосредоточенный удар.

Ориентируясь на донесения цеппелинов и разведывательных лёгких крейсеров, Шеер начал поворот вправо – с той же целью. К этому времени – к 13.25 – расстояние между противостоящими флотами сократилось до восьмидесяти кабельтовых; от открытия огня на сближении стороны удержала несколько ухудшившаяся видимость. Перестраиваясь в боевой порядок, два мощных флота ложились на параллельные курсы.

Встреча пятидесяти восьми дредноутов обещала стать незабываемой…

…Над Северным морем ревели сотни тяжёлых орудий. Двухлетнее противостояние сильнейших флотов мира разрядилось грозовыми молниями орудийных выстрелов: десятки бронированных монстров – дредноутов, – созданных упорным трудом тысяч и тысяч людей, сошлись в бою, решая спор столкнувшихся империй…

Англичане выполнили перестроение из походного порядка в боевой чётко и слажено – этот маневр в британском флоте был хорошо отработан, – а вот у немцев случилась заминка. Колонна из десяти линейных кораблей 3-й эскадры оказалась слишком длинной, а интервал в одну милю между ней и строем кораблей 1-й эскадры, шедшей левее параллельным курсом, – слишком коротким. Начав последовательный поворот вправо одновременно с «Кёнигом», «Остфрисланд» подошёл вплотную к точке поворота линкоров 3-й эскадры, когда эту точку проходил только пятый корабль – «Бисмарк», – за которым следовали ещё пять «кайзеров». Избегая столкновения, флагман 1-й эскадры вынужден был подвернуть влево, в сторону противника, и сбавить ход, пропуская дредноуты вице-адмирала Бенке. Эта заминка была недолгой – спустя пять минут восемнадцать германских линейных кораблей выстроились в кильватер, – но в эти пять минут «Остфрисланд» попал под сосредоточенный огонь четырёх лучших линкоров 4-й эскадры Гранд Флита. По флагманскому кораблю вице-адмирала Шмидта стреляли «Айрон Дьюк», «Мальборо», «Бенбоу» и «Император Индии» – вице-адмирал Джерам не упустил возможность накрыть такую заманчивую и удобную цель.

За эти пять минут англичане выпустили по «Остфрисланду» свыше трёхсот 343-мм фугасных снарядов и добились не меньше десяти попаданий. На линкоре была разбита левая носовая башня, в кормовой части вспыхнул пожар. Корабль получил подводную пробоину и течь: несколько снарядов, упавших у самого борта, произвели эффект «водяного молота» – швы обшивки разошлись от гидравлических ударов. Тем не менее «Остфрисланд» повёл за собой свою эскадру, и какое-то время тяжёлые раны дредноута не давали о себе знать.

Однако артиллерийская дуэль была неравной: английские «железные герцоги» имели сорок 343-мм орудий против тридцати двух двенадцатидюймовых орудий «гельголандов» и вдвое превосходили их по весу бортового залпа, при этом не уступая им в бронировании. И неблагоприятное для немцев соотношение сил, усугублённое неудачным для них началом боя, сказалось – к 14.00 стало ясно, что 1-я дивизия 1-й эскадры Хозхеефлотте проигрывает «улучшенным орионам». «Гельголанд», «Тюринген» и «Ольденбург» получили серьёзные повреждения; их огонь ослаб, тогда как линкоры Джерама заметно не пострадали (во всяком случае, они продолжали держать «тюрингены» под сильным огнём).

Оценив положение своего слабого звена, подающегося под натиском англичан, Шеер бросил в атаку флотилию эсминцев. Атака была отбита (при этом от попадания тяжёлого снаряда со всем экипажем погиб эскадренный миноносец «V-48»), однако корабли Шмидта получили некоторую передышку. И германские торпеды, выпущенные с большой дистанции, всё-таки дошли до английской линии: линейный корабль «Мальборо» получил попадание в правый борт. Торпеда попала в районе носового мостика, и повреждение было серьёзным: вышли из строя дизельное и насосное отделения. Корабль получил крен в семь градусов на правый борт, но хотя взрыв произошел в самой уязвимой части его корпуса, «Мальборо» мог идти семнадцатиузловым ходом, действовать артиллерией и держаться в строю.

Уклоняясь от атаки эсминцев, Джерам описал коордонат влево и увеличил дистанцию боя, но «Остфрисланд» это не спасло: в 14.20 он выкатился из строя вправо и в 14.35 затонул (адмирал Шмидт и значительная часть экипажа были спасены германскими миноносцами).

^{Гибель «Остфрисланда»}

В отличие от дуэли Джерама и Шмидта бой между «первенцами дредноутной эры» – «Беллерофоном», «Сьюпербом», «Темерером», «Дредноутом» с одной стороны и «Позеном», «Рейнландом», «Вестфаленом» и «Нассау» с другой – был равным (и даже с некоторым преимуществом в пользу немцев).

Обе четвёрки противников имели в бортовом залпе по тридцать два орудия, причём тщательно проведённые довоенные артиллерийские испытания показали, что новое немецкое 280-мм орудие с длиной ствола в сорок пять калибров «28-cm.SKL/45» образца 1907 года по характеристикам и эффективности практически не уступает британскому 305-мм орудию. Дальнобойность немецких пушек достигала ста двух кабельтовых, тогда как англичане вели бой на пределе дальности (для «Дредноута» и его ближайших потомков он составлял всего 85 кабельтовых), что не могло не сказаться на результативности их огня.

Немецкие «рейнланды» были куда лучше защищены, чем их британские сверстники. На «вестфаленах» была забронирована цитадель с казематом противоминных орудий, кроме бронированной верхней палубы имелась лёгкая бортовая броня в оконечностях с броневыми палубами ниже ватерлинии; башни, барбеты и боевые рубки были прикрыты толстой бронёй, в конструктивную подводную защиту входила противоминная переборка. «Дредноут» имел толщину броневого пояса по конструктивной ватерлинии 280 мм (а его копии и того меньше, всего 254 мм) против трёхсотмиллиметрового пояса германских дредноутов типа «Нассау». Бронирование цитадели между броневым поясом и верхней палубой на нём отсутствовало, так как там не было артиллерии среднего калибра.

…Замыкавшие кильватерные колонны обоих флотов и предоставленные сами себе, «первенцы» самозабвенно перебрасывались снарядами, и через полтора часа после открытия огня – в 15.00 – германские Panzersprenggranaten[42] сделали своё дело: «Дредноут» погиб под огнём «Нассау», пополнив собой список британских кораблей, взлетевших на воздух.

* * *

В середине боевой линии противостоящих флотов, грохочущей змеёй растянувшейся на одиннадцать миль, бой принял ожесточённый характер. Здесь встретились 1-я линейная эскадра Гранд Флита во главе с «Королевой Елизаветой» – флагманским кораблём адмирала Джеллико – и 3-я эскадра германских дредноутов вице-адмирала Бенке. Пять «кайзеров», расправившихся с «орионами» Уоррендера в бою 16 декабря, превосходили британские двенадцатидюймовые дредноуты по огневой мощи и броневой защите, и это не могло не сказаться: спустя сорок минут после начала боя два английских линкора – «Коллингвуд» и «Сен-Винсент» – были выбиты из строя и покинули боевую линию, борясь с пробоинами и пожарами. «Канада» вступила в поединок с «Фюрстом Бисмарком», а на долю «кёнигов» выпала честь состязаться с «первой леди» Ройял Нэйви, поддержанной линкором «Вэнгард», игравшим при «королеве» роль верного пажа.

И «Канада», и бывший «Саламис» были вооружены одним и тем же калибром – четырнадцатидюймовыми орудиями. Только на первой эти пушки были английскими, а на втором – американскими, и бой должен был показать, какие из них лучше. Исход боя между «реквизантами» был закономерен – его определили лишняя пара стволов, имевшихся у «Канады», и размеры (бывший чилиец почти в полтора раза превосходил бывшего грека по водоизмещению), при равном бронировании обеспечившие «Канаде» лучшую живучесть. Но «малыш с увесистыми кулаками» сумел дать сдачи: когда он уходил под воду, «Канада» горела ярким факелом от носа до кормы. На соседних кораблях ждали, что линкор вот-вот взорвётся, однако этого не произошло: слабо отстреливаясь, «Канада» покинула поля боя.

«Куин Элизабет» стала мишенью для трёх «феодалов» – «Кронпринца», «Маркграфа» и «Кёнига», – но сражалась достойно, яростно сопротивляясь их домогательствам. «Кёниг» получил серьёзные повреждения на баке и принял полторы тысячи тонн воды, «Маркграф» заработал подводную пробоину (при этом его левая машина вышла из строя); два тяжёлых снаряда, попавшие в «Кронпринц», не пробили его главный броневой пояс, однако вызвали сильную течь. Три из пятнадцати башен на германских дредноутах замолчали, а «королева» продолжала раздавать оплеухи из всех своих восьми стволов. Англичанам помогали условия видимости, затруднявшие сосредоточение огня нескольких кораблей по одной цели, и до поры до времени это было спасением для «Куин Элизабет», поочередно вразумлявшей своих противников. Положение осложнилось, когда «Гроссер Курфюрст», изувечивший «Вэнгард» и отделавшийся при этом только вмятой кое-где бронёй, перенёс огонь на «королеву», а видимость с SO на NW снова улучшилась. Немцы имели теперь двойной перевес в огневой мощи; накрытия сменились попаданиями, терзавшими элегантный корпус «Куин Элизабет», и тогда Джеллико приказал дивизии Джерама оставить в покое потрепанные «гельголанды» и придти на помощь флагманскому кораблю, на который (в дополнение к «феодалам») уже нацеливались «Фридрих дер Гроссе» и «Принц-регент Луитпольд».

Бой между дредноутами первого поколения, замыкавшими обе колонны, распался на ряд отдельных стычек. Торпедные атаки с обеих сторон расстроили боевые порядки в хвосте, но это не сильно беспокоило командующего Гранд Флитом: он понимал, что исход сражения определится результатом боя между лучшими линкорами сторон, шедшими в голове. Знал это и Рейнхардт фон Шеер, предоставивший младшими флагманам своих концевых дивизий «инициативу на местах» и сосредоточивший всё внимание – и огонь «вюртембергов» – на дредноутах вице-адмирала Стэрди: на линкорах типа «R».

* * *

В башне было ярко-светло и тихо, как в операционной. Внутри этого слитка стали, застывшей в причудливых формах траверзной брони, площадок и колодцев, матросы были невесомыми и бесшумными. Серая и огромная, как свисающий зад слона, казенная часть орудия непрерывно и чуть заметно двигалась вверх-вниз в ярко освещенном колодце башни, в котором блестящие рельсы зарядника крутым изгибом американских гор проваливались вниз, в зарядное отделение. Казалось невероятным, что этот толстый непонятный обрубок, опутанный проводами, продолжается там, за башней, стройным и легким устремлением безупречно сужающегося ствола.

Человеческая мысль была уплотнена здесь в движущуюся сталь, одухотворенную нервной энергией электрического тока. Движение тысячи тонн почти разумной стали, точное до миллиметра, производилось квадратными крестьянскими пальцами первого наводчика Ганса Риттера.

Комендор Риттер был приделан к орудию в качестве особого механизма, связующего стеклянную и стальную его части: он удерживал нить прицела на едва различимом силуэте неприятельского линкора. Кроме того, он же нажимал ногой педаль, производя этим в канале орудия взрыв ста пятидесяти килограммов нитроглицеринового балиститного пороха.

В ожидании выстрела башней владела тревожная тишина, подчёркнутая непрерывным жужжанием моторов. Каждый щёлчок реле сжимал сердца, угрожая оглушающим грохотом залпа, и тогда все вскидывали глаза на Риттера, упёршегося правым глазом в резиновый ободок прицела, – не получил ли он команду?

Башню рвануло вбок, и белым пятном проступило лицо гальванера, схватившегося за рубильник. Лязг, грохот, звон, шипенье наполнили тесное нутро башни, ограниченное плитами тяжёлой брони. Из провала стремительно поднялся зарядник, громадный, как рояль, поставленный на ребро, догнал орудие и присосался к уже открывшейся его пасти, выпустив гремучую стальную змею, выпрямляющуюся на ходу в упругую палку. Змея втолкнула снаряд в канал орудия и быстро побежала обратно. По дороге она задела за выступ медного ящика над лотком, и оттуда, хлопнув дверцей, вывалился шелковый цилиндр полузаряда. Змея ринулась вперед, загнала его в дуло и на обратном пути выронила в лоток второй полузаряд, закованный в латунную гильзу; коротким, уже сердитым ударом она вбросила и его в канал ствола и, громыхая и лязгая, скрылась в своей норе, а зарядник стал падать вниз, в провал, так же стремительно, как появился. Чавкнул замок, вжавшийся в орудие, и в башне опять наступила тишина, подчеркнутая жужжанием моторов.

Это был выстрел, а не катастрофа: самого выстрела в башне не слышно, и раскрывать рот оказалось незачем. Орудие вновь было готово к выстрелу без помощи человеческих рук – все произошло настолько быстро, что снаряд за это время ещё не долетел до цели.

Вылетев из дула орудия с превосходящей воображение скоростью восемьсот метров в секунду, он, опережая звук выстрела, рождая свой собственный гром, поднимался высоко в небо почти по прямой линии. Но неуклонная сила земного тяготения потянула его вниз, сгибая все круче и круче линию его полета. Он наклонился остроконечной головой к воде – раскалённый, громыхающий, бешено вращающийся объект сложной невидимой борьбы многих механических сил: взрыва пороховых газов, силы земного тяготения, сопротивления воздуха, наклона оси орудия, инерции корабля в момент залпа и своего собственного вращения. Сложение всех этих сил, заранее рассчитанное таблицами артиллерийской стрельбы, направило снаряд к цели и швырнуло его в воду рядом с ней. А в мозгу старшего артиллериста, фрегаттен-капитана Крейцера, управлявшего огнём «Вюртемберга» с поста центральной наводки, четыре водяные свечи, вставшие за серым силуэтом английского линкора, отпечатались сухим артиллерийским термином «перелёт».

Как вода, смачивающая строчки анилинового карандаша, заставляет их стать яркими и видными, так кровь, прилившая именно к тем извилинам мозга старшего артиллериста, которые хранили многолетние впечатления, образы и числа, составляющие сумму знаний о стрельбе, заставила их проступить отчетливо и ярко за счёт всех иных, посторонних стрельбе, впечатлений. Сложные цепи условных рефлексов, созданных длительной тренировкой мозга, замкнули накоротко зрение и речь, освобождая мозг для решения более трудных вопросов. Поэтому четыре снарядных всплеска, вздыбивших воду за «Ривенджем», мгновенно оформились в необходимую команду:

– Два меньше! Пять влево!

Гальванеры защёлкали передающими приборами, установщики прицелов изменили данные, и четыре Ганса Риттера в четырёх башнях линкора вновь навели иначе приподнятые и иначе повернутые орудия на далёкую мишень.

– Залп, – негромко сказал Крейцер. – Поражение через тридцать секунд, автомат два с четвертью сближения! – скомандовал он. «Ривендж» попал под накрытие, и стрельба могла быть ускорена.

«Вюртемберг» вспарывал носом изнутри взлохмаченное волнами серое полотно воды, отворачивая форштевнем белые края разреза и размалывая его обрывки винтами за кормой. Гигантское и великолепное создание крупной индустрии топтало волны Северного моря, непрерывно расточая деньги. Они вылетали из орудий в желтом блеске залпа, стлались по небу чёрными выдохами дыма из труб, растирались подшипниками в текучем слое дорогого машинного масла, крошились, как в мясорубке, лопатками мощных турбин. Деньги таяли в воде, защищая марку от франка, фунта и доллара – для этого и выстроен был дредноут «Вюртемберг». И он, ослепленный собственной мощью, громыхал залпами, медленно раскачиваемый силой отдачи своих орудий, величественный и огромный, как боевой слон. [43]

* * *

И в английском, и в германском флоте тщательно изучался опыт русско-японской войны и Цусимского сражения, в ходе которого удачное разделение японской колонны на два отряда – быстроходный и тихоходный – дало хорошие результаты. Британским «куинам» отводилась роль быстроходного крыла флота, призванного поддерживать в бою линейные крейсера и взаимодействовать с линкорами типа «Ройял Соверен», составляя с ними единую мощную эскадру. Немцы реализовали ту же концепцию, но несколько другим путём – путём дальнейшего развития удачного проекта своих линейных крейсеров типа «Дерфлингер».

Надо сказать, что замысел создания универсального корабля, объединяющего в себе свойства линкора и линейного крейсера, был мечтой кайзера Вильгельма, и эта идея нашла своё воплощение в линейных крейсерах типа «Макензен», предназначенных для поддержки линейных кораблей типа «Баден» и ставших прообразом быстроходного линкора будущего.

…Бой между «баденами» и «ривенджами» шёл на параллельных курсах, на дистанции в семьдесят пять кабельтовых, и мог продолжаться долго – лучшие дредноуты двух империй впитали в себя последние достижения английской и германской инженерной мысли и были хорошо защищены от дьявольской разрушительной мощи, таившейся в остроконечных телах тяжёлых снарядов. И адмирал Шеер приказал крейсерам вице-адмирала Хиппера, используя высокую скорость, атаковать голову неприятельской колонны и выбить концентрированным огнём линейные корабли Эван-Томаса, занявшие там своё место, – после Цусимы маневр «Crossing the T» был отлично известен всем адмиралам мира.

Обмен любезностями между линейными крейсерами адмирала Хиппера и линкорами Эван-Томаса начался ещё утром, около одиннадцати часов, когда после отворота Битти NO «королевы» перенесли огонь на «макензены». Хиппер, шедший встречным курсом, быстро развернулся и начал отход, перестреливаясь с «куинами» на предельной дистанции и наводя их «кайзеры» и «кёниги» Хохзеефлотте, приближавшиеся с юго-востока и в предвкушении боя жадно щупавшие горизонт стволами тяжёлых орудий.

За время «бега на юг» линейные крейсера Хиппера существенно не пострадали – плохая видимость на S снизила эффективность стрельбы англичан; временами они вообще прекращали стрельбу и возобновляли её, когда серые силуэты германских Große Kreuzer вновь становились различимыми. В 11.40 «Граф фон Шпее» получил попадание в палубу между четвёртым и пятым 150-мм орудиями правого борта, в 11.50 – в основание фок-мачты. На «Шарнхорсте» было разворочено правое крыло мостика, на «Гнейзенау» попадание в каземат вывело из строя 150-мм противоминное орудие номер один правого борта.

Та же плохая видимость – отчасти – стала причиной того, что Эван-Томас опасно сблизился с Хохзеефлотте и оказался под жестким огнём его лучших дредноутов. Англичане вышли из неравного боя, потеряв «Уорспайт» и получив серьёзные повреждения «Бархэма» и «Малайи», однако сумели несколько сровнять счёт, добившись тринадцати попаданий в немецкие линейные крейсера. На «Шпее» была сбита фор-стеньга и разбито 150-мм орудие номер три; пятнадцатидюймовый снаряд «Бархэма» угодил в бронепояс по миделю и вдавил броню. Четвёртый снаряд попал в барбет башни «В» и приостановил её стрельбу на шесть минут. На «Шарнхорсте» два снаряда с «Вэлиента» попали в районе каземата 150-мм орудия номер два: один исковеркал всё содержимое каземата, другой вздыбил над ним палубу. Ещё один снаряд ударил в бронепояс, однако броню не пробил и существенных повреждений не причинил. «Гнейзенау» получил три снаряда в палубу – прощальный привет от «Уорспайта». Один из них разорвался над четвёртым противоминным орудием правого борта, два других легли в районе носовых башен главного калибра, вызвав пожар.

Снаряд «Малайи» попал в бак «Макензена» возле волнореза, второй разнёс в щепки баркас над пятым шестидюймовым орудием правого борта. Третье попадание – в башню «А» – оказалось серьёзнее. Броня выдержал удар, но от сильнейшего сотрясения башня вышла из строя: полопались трубы гидравлики, а люди в башне были контужены.

Английские эсминцы, спасая избитые корабли Эван-Томаса. поставили дымовую завесу. Британские дредноуты уходили на север; Шеер отставал, но Хиппер не прекращал погоню – против его четырёх крейсеров осталось только три «королевы», и Хиппер, имея тридцать стволов против двадцати двух английских, надеялся на успех. Ему достаточно было повредить хотя бы один из английских линкоров и заставить его снизить ход – остальное довершат тяжёлые орудия «баденов» и «кёнигов».

Серый дым расползался грязной ватой, но Хиппер продолжал идти на север, резонно полагая, что вряд ли завеса тянется от Доггер-банки до берегов Шотландии, и что она рано или поздно рассеется. Так и случилось: вскоре дым поредел, и сквозь него прорисовались очертания английских кораблей. Первым стал различимым «Бархэм»; «Граф Шпее» тут же возобновил по нему огонь, а затем к обстрелу присоединился «Шарнхорст». Немцы стреляли «лесенкой» – «Шарнхорст» давал залп спустя десять секунд после залпа «Шпее», чтобы не смешивать снарядные всплески и не сбивать пристрелку флагманскому кораблю. Огонь двух германских крейсеров очень скоро начал давать результаты: в 12.40 «Граф Шпее» всадил в англичанина два снаряда: в барбет башни «С» и в главный бронепояс под башней, напротив барбета. Четырнадцатидюймовый снаряд вдавил броневую плиту, вызвав течь, а башня на несколько минут (пока её расчёт устранял повреждения) прекратила стрельбу. Затем другой снаряд срезал грот-мачту, а следующий скрутил в кольцо трап левого борта, ведущий на ют.

Два попадания в главный пояс расшатали плиты, вызвав течь, но самым неприятным оказался снаряд «Шарнхорста», попавший в 12.52 в третью башню главного калибра. Крышу башни сорвало, вскрыв башню, как нож вскрывает консервную банку; она рухнула на палубу с грохотом, перекрывшим грохот стрельбы. Башенный расчёт был перебит и переранен, и башня полностью вышла из строя – «Бархэм», принявший к этому времени около двадцати тяжёлых снарядов, потерял половину своей огневой мощи; ход флагманского корабля Эван-Томаса снизился до двадцати двух узлов.

По несколько попаданий получили «Малайя» и «Вэлиент», и хотя снаряды «королев» не только месили воздух, но и находили цель – два снаряда «Бархема» прошили на «Графе Шпее» дымовые трубы, в результате чего его скорость снизилась до двадцати пяти узлов, на «Шарнхорсте» была разбита и вышла из действия башня «А», а на «Гнейзенау» выбиты два шестидюймовых орудия, – положение дивизии Эван-Томаса становилось опасным. Англичан спасла полоса тумана, а во втором часу дня сигнальщики «Шпее» заметили на NNW среди дымов британских лёгких крейсеров четыре больших корабля.

К месту боя подходила дивизия вице-адмирала Стэрди: линкоры типа «R».

Как только английские корабли были опознаны, Хиппер немедленно отвернул вправо. Сражаться с «ройялами» он не собирался, тем более что за ними видны были дымы всего Гранд Флита, – у германского адмирала был свой противник, в загривок которого вцепился Хиппер, а высокую честь боя с основными силами англичан он намеревался предоставить дредноутам Шеера. И германские крейсера, пересекая струю линкоров Эван-Томаса, пошли на восток, параллельным курсом с «куинами», тоже повернувшими и занявшими своё место впереди дредноутов Стэрди. Разворачиваясь в боевой порядок, «резолюшны» с предельной дистанции (около ста кабельтовых) открыли огонь по концевому кораблю немецкой колонны – по «Макензену», – и Хиппер увеличил ход до двадцати семи узлов, выходя из-под обстрела «ривенджей» и одновременно догоняя корабли Эван-Томаса, чтобы возобновить с ними бой теперь уже левым бортом.

Флот Открытого моря подходил с юга тремя кильватерными колоннами. Донесение с цеппелина дошло до Шеера в искажённом виде – командующий Хохзеефлотте допускал, что снова может встретиться с отдельной дивизией Гранд Флита, и хотел, чтобы как можно больше его кораблей сразу же смогли бы принять участия в бою. Когда же Шееру стало ясно, что перед ним весь Гранд Флит – об этом сообщил попавший под расстрел «Росток», – Шеер тоже начал развёртывание, перестраиваясь в одну кильватерную колонну и ложась на курс, параллельный курсу британских эскадр. «Байерны» встретились с «ройялами»: достойные друг друга противники сошлись, и в 13.45 сражение между главными силами столкнувшихся флотов разгорелось по всей боевой линии.

Самые мощные корабли сторон – пятнадцатидюймовые сверхдредноуты – были равны друг другу, однако на стороне немцев было два важных преимущества: германские 380-мм снаряды превосходили английские по своему разрушительному действию (даже при меньшем весе), и перед решающем боем командующий Флотом Открытого моря собрал на «заксенах» лучших комендоров Хохзеефлотте, сняв их с других кораблей[44]. Эти два фактора не могли не сказаться, и они сказались (хотя и не сразу).

Тем временем Хиппер, выйдя к 14.00 на траверз дивизии Эван-Томаса, обменивался с ней залпами. «Шпее» и «Шарнхорст» стреляли по «Бархэму», «Гнейзенау» – по «Вэлиенту», «Макензен» – по «Малайе», и среди белых всплесков то и дело выделялись тёмные кляксы прямых попаданий. «Малайя» перенесла огонь на сильно досаждавший ей «Макензен», и «Вэлиент» был вынужден временно переключить своё внимание на «Гнейзенау», чтобы не создавать ему полигонных условий стрельбы. «Бархэм» с четырьмя уцелевшими орудиями главного калибра отбивался от двух германских крейсеров, располагавшими четырнадцатью стволами, – такую дуэль вряд ли можно назвать равной. К тому же немцы, дававшие на три-четыре узла больше, постепенно обгоняли англичан, и перед глазами Эван-Томаса во весь рост замаячил зловещий призрак пресловутого crossing’а.

Неизвестно, знал ли адмирал Рейнхардт фон Шеер знаменитые слова адмирала Нельсона «Сблизиться ещё больше! Я не вижу достаточного числа попаданий!» – вероятно, знал. Как бы то ни было, но по его приказу линейные крейсера Хиппера подвернули влево и пошли на пересечку курса «королев», сокращая дистанцию и угрожая британцам охватом головы. И число попаданий стало возрастать: «Бархэм» получил в кормовую оконечность сразу два четырнадцатидюймовых снаряда. Один из них проломил шестидюймовую броню, сделав подводную пробоину, и уничтожил правый кормовой торпедный аппарат, второй вырвал громадный кусок небронированного борта над румпельным отделением. В пробоины хлынула вода, и флагманский корабль Эван-Томаса начал оседать на корму. На «Малайе» вспыхнул большой пожар, затянувший корабль чёрным дымом.

Однако решительное сближение оказалось явлением обоюдоострым: ответный снаряд с «Бархэма» угодил «Графу фон Шпее» в носовую надстройку в районе ходового мостика и повредил управление рулём, другой пробил палубу бака и сделал полуподводную пробоину в носовой части крейсера.

Кроме того, в результате этого маневра сократилось расстояние до кораблей Стэрди, и огонь носовых башен «Ройял Оука» и «Ройял Соверена» вскоре начал ощущаться концевыми германскими крейсерами – «Макензеном» и «Гнейзенау». На «Макензене» 381-мм снаряд с «Ройял Соверена» попал в корму, сделал пробоину и погнул левый гребной вал, из-за чего турбину пришлось остановить, и скорость крейсера снизилась; на «Гнейзенау попаданием с «Вэлиента» была повреждена боевая рубка, средства связи и приборы управления огнём.

Избегая кроссинга, Эван-Томас начал склоняться влево по внутренней окружности, увеличивая дистанцию. Расстояние до головных «ройялов» уменьшилось до шестидесяти пяти кабельтовых, и в 14.30 Хиппер, отбиваясь от этого настырного противника, выпустил по ним восемь торпед из бортовых торпедных аппаратов своих крейсеров.

Германские 600-мм торпеды типа Н-8 с дальностью хода тринадцать тысяч метров и зарядом двести пятьдесят килограммов тротила были самыми мощными торпедами Первой Мировой войны. Их разработали ещё в 1912 году, но на эсминцах и подводных лодках для этих монстров не хватало места. Впервые их установили на линейном крейсере «Лютцов», а затем – на «баденах» и «макензенах». Скорость хода этих торпед – двадцать восемь узлов – была соизмеримой со скоростями потенциальных целей, и потому многие смотрели на них скептически. Адмирал Хиппер тоже больше уповал на артиллерию, однако считал, что в бою пригодится любое оружие: ружей, праздно висящих на стене, быть не должно.

Когда торпедные аппараты «больших крейсеров» с шипением выплюнули в воду стаю семиметровых стальных рыб, никто не ожидал от них немедленного чуда – торпедам нужно было чуть ли не четверть часа, чтобы покрыть расстояние до линкоров адмирала Стэрди. Эти четверть часа были наполнены грохотом выстрелов и взрывов, о торпедах почти забыли, и поэтому когда напротив широкой дымовой трубы «Ройял Соверена» взметнулся огромный водяной столб, захлестнувший его палубу, это стало для многих полной неожиданностью.

На такой дистанции вероятность встречи торпеды с тридцатитысячетонной тушей дредноута, идущего двадцатиузловым ходом, была ничтожно малой, но любая вероятность когда-нибудь да реализуется. Германские крейсера стреляли с рассчитанным упреждением, под острым углом к линии длинных силуэтов, перекрывающих друг друга, и одна из восьми торпед случайно – или всё-таки закономерно? – нашла борт второго английского мателота.

Англичане знали о наличии у немцев сверхмощных торпед и принимали контрмеры. Но «Ройял Соверен» ещё не был снабжён противоторпедными наделками – булями, которые появились на «Рэмиллисе», последнем корабле серии «R» (хотя не факт, что они оказались бы спасительными при попадании 600-мм германской торпеды по миделю). Считалось, что противоминная защита «ройялов» выдержит удар 500-мм торпеды, а уж тем более 450-мм. Однако против Н-8 она не устояла: взрыв четверти тонны тротила вспорол борт английского линкора как бумагу, смял и покорёжил все «буферные» отсеки. Двухдюймовая продольная переборка лопнула, и рычащий водяной поток ринулся в корабельное чрево. Дредноут осел, набрав за считанные минуты чудовищную порцию воды; со змеиным шипением взметнулись вверх струи пара, а затем взрыв котлов, залитых холодной водой, разворотил днище «Ройял Соверен» и вспучил палубы. И Северное море с жадностью голодного питона проглотило свою добычу: один из лучших линейных кораблей Гранд Флита.

Внезапная быстрая гибель «Ройял Соверена» ошеломила британцев. Они приписали её германской подводной лодке, которые казались вездесущими, и повернули «все вдруг» на NNO, спеша покинуть опасный район. Но сделать это удалось не всем: «Ройял Оук» попал под сосредоточенный огонь «Бадена» и «Байерна», а затем и «Макензена», отставшего из-за повреждений от крейсеров Хиппера. Флагманский корабль вице-адмирала Стэрди около часа держался под огнём двух десятков тяжёлых орудий, и к 15.30 являл собой зрелище жуткое. Из проломов в палубе вырывались языки огня, из разбитых башен торчали под разными углами замолчавшие орудия. Крылья мостика были снесены ударами снарядов как будто срубленные взмахами гигантского клинка, и обнажился бронированный цилиндр боевой рубки – голый и очищенный от всего внешнего архитектурного обрамления словно череп, с которого сняли скальп. Внешне эта «кастрюля» выглядела целой, но живых в ней не было: пятнадцатидюймовый снаряд сорвал броневую дверь правого борта, а следующий, упавший возле вскрывшегося проёма, убил всех находившихся внутри.

О чём думал в последние минуты жизни адмирал Стэрди, погибший в боевой рубке «Ройял Оука»? Быть может, о том, что расстреливать рейдеры, по всем статьям уступавшие его линейным крейсерам, и вести беспощадный бой с равным противником – вещи очень разные? Кто знает…

К шестнадцати часам, принимая добивающие удары немецких снарядов, «Ройял Оук» медленно и величественно повалился на борт и скрылся под волнами как воин, умирающий от ран. Но умер он не в одиночку, а в очень достойной компании.

Адмирал Рейнхард Шеер, тогда ещё не «фон», сказал как-то «Одно попадание может решить судьбу самого мощного корабля». Германский флотоводец не знал, что эти его слова подтвердятся судьбой одного из новейших его кораблей.

^{Взрыв артиллерийских погребов линейного корабля}

«Ривендж» и «Резолюшн», отходя на северо-запад, огрызались кормовыми башнями, отбиваясь от наседавших «Заксена» и «Вюртемберга». Они стреляли бессистемно и наудачу, однако один из их выстрелов оказался «золотым». Трудно сказать, по какой причудливой траектории летел британский снаряд, поразивший «Вюртемберг»; как бронебойный стилет нашёл дорожку между пластин тяжёлой брони, в которую, словно рыцарь в доспехи, был закован германский дредноут, и какие преграды он пронзил на своем пути, не взорвавшись при этом на полдороге. Английский снаряд проник в артиллерийский погреб «Вюртемберга» и разорвался там, и громадный корабль развалился на куски в исполинском веере взрыва, сопровождавшего детонацию боезапаса. И в этом веере исчезли бесследно и командир лучшего линкора флота кайзера, и старший артиллерист Крейцер, и наводчик Ганс Риттер, и ещё тысяча сто семьдесят немецких моряков.

* * *

Артиллерийский бой на короткой дистанции – в клинче – занятие убийственное для всех его участников. На расстоянии тридцать пять-сорок кабельтовых броня перестаёт быть надёжной защитой – четырнадцати– и пятнадцатидюймовые снаряды пробивают её насквозь и рвут уязвимые корабельные внутренности огненными вихрями взрывов. Есть только один способ выиграть такой бой: успеть вогнать в противника больше снарядов, чем это сделает он, и отправить его в нокаут раньше, чем это удастся сделать ему. В таком бою всё решает меткость, скорострельность и число орудийных стволов, и если по первым двум параметрам англичане могли состязаться с немцами, то по количеству орудий крейсера вице-адмирала Хиппера имели явное преимущество перед линкорами контр-адмирала Эван-Томаса.

Способность любого корабля поглощать снаряды и копить боевые повреждения имеет предел, и к пятнадцати часам «Бархэм», принявший не менее сорока крупнокалиберных снарядов, достиг этого предела. По нему били три германских линейных крейсера, а помогал один только «Вэлиент». Повреждённая «Малайя» выходила из боя, прячась в спасительной мглистой дымке, – кроме гипотетической угрозы подводных лодок существовала и угроза реальная: за крейсерами Хиппера прыгали на волнах хищные «хохзееторпедоботен», готовые к атаке. Командир «Малайи» здраво рассудил, что отбивать эту атаку без уничтоженной ещё утром противоминной артиллерии одного борта ему будет, мягко говоря, трудновато, и предпочёл выполнить приказ «Отход», увеличивая расстояние до немецких кораблей. Два оставшихся корабля Эван-Томаса тоже были бы рады прекратить бой и отойти, но этому решительно воспротивился адмирал Хиппер, имевший насчёт этих потрёпанных британских дредноутов несколько иные намерения.

К счастью для «Вэлиента», немцы сосредоточились на «Бархэме», и это – и ещё атака английских эсминцев – помогло ему выйти живым из боя. А «Бархэм» тонул: он имел уже четыре серьёзные пробоины, и близкие разрывы (которых набрался не один десяток) нанесли дополнительные повреждения его подводной части. Разошлись швы, через выбитые заклёпки вода журчащими струйками (на вид такими красивыми) заполняла отсеки тонущего корабля, засасывая линкор в пучину. «Бархэм» затонул в половине четвёртого – затонул на ровном киле, погружаясь кормой. Линкор затонул без взрывов, затонул тихо и смиренно, и унёс с собой Эван-Томаса, смертью своей искупившего все свои ошибки, допущенные им в течение дня.

Флагманский корабль Хиппера вскоре разделил судьбу флагманского корабля Эван-Томаса – свыше тридцати британских тяжёлых снарядов, попавших в «Граф Шпее», сделали своё дело. «Максимилиан, – думал адмирал Хиппер, глядя с качающейся палубы эсминца на свой оставленный и тонущий корабль, – погибший при Фольклендах, вернулся и отомстил. А теперь он снова умирает: мавр сделал своё дело…».

…Наступали сумерки, и сгущавшаяся темнота прервала артиллерийский бой, разведя противников по разным углам ринга.

А к северо-северо-востоку от места боя главных сил сошлись в последнем раунде старые соперники, ранее уже неоднократно скрещивавшие клинки снарядных траекторий, – 1-я эскадра линейных крейсеров вице-адмирала Битти и «большие крейсера» контр-адмирала Бедикера. Здесь у обеих сторон была одна и та же задача – не дать противнику вмешаться в битву главных сил и повлиять на её исход, – и лучшим способом решения этой задачи было бы полное уничтожение вражеской эскадры.

В бою авангардов и корабли Бедикера, и корабли Битти были повреждены. У немцев серьёзно пострадали «Лютцов», помеченный 381-мм снарядами «ринаунов» и дредноутов Эван-Томаса, «Зейдлиц», поймавший бортом торпеду, и в меньшей степени «Гинденбург» с «Дерфлингером», получившие по нескольку 343-мм попаданий с «Тайгера» и «Принцессы», – практически целёхоньким остался только везунчик «Мольтке», благополучно избежавший и «кошачьих когтей», и пятнадцатидюймовых кулаков британских линейных кораблей. В свою очередь, у англичан была исполосована шкура «Тайгера», у «Принсес Ройял» попорчен макияж, и оба «рипалса» тоже отведали немецких снарядов. Бой пяти германских крейсеров против четырёх британских – на параллельных курсах и на дистанции, менявшейся от сорока пяти до семидесяти кабельтовых, – шёл на равных, и его исход был неясен.

^{Германский линейный крейсер «Мольтке»}

«Рипалс» вёл огонь по «Лютцову», «Ринаун» – по «Дерфлингеру»[45], «Тайгер» – по «Гинденбургу», а «Принсес Ройял» – по «Зейдлицу», оставляя «Мольтке» – предпоследний корабль германской колонны – необстрелянным. Немцы тоже разделили цели: «Лютцов» стрелял по «Рипалсу», «Дерфлингер» – по «Ринауну», «Гинденбург» – по «Тайгеру», а «Мольтке» и «Зейдлиц» в шестнадцать стволов[46] обхаживали «Принцессу». Временами из-за наползавшего тумана противники теряли друг друга из виду, но затем восстанавливали визуальный и огневой контакт, и дуэль продолжалась.

…Для «Лютцова», служившего в бою авангардов основной мишенью для британских комендоров, настал час судьбы. «Теперь началось настоящее испытание, – вспоминал позже Пашен, старший артиллерист «Лютцова», – перед которым всё случившееся ранее было детской игрой. Один снаряд грохнул в верхнюю палубу у передней трубы, вошёл в каземат и разорвался у задней бронированной стенки барбета второй башни – «Берта», – сорвал две броневые двери, ведущие из каземата на бак, и произвёл сильный пожар. Разрыв произошёл вплотную к боевой рубке и вблизи каземата 150-мм орудия.

Зловещие красные вспышки, показавшиеся с левого борта, принадлежали 1-й эскадре британских линейных крейсеров, с которой мы сражались ещё утром. И именно с этой эскадры мы получили фатальный снаряд, полный эффект действия которого дал почувствовать себя много позднее. Каждый корабль имеет своё слабое место – нашей ахиллесовой пятой была противоминная переборка, доходившая только до первой башни. В это самое место ниже главного броневого пояса попали два снаряда, разорвавшиеся с такой силой, что вода затопила все отсеки впереди первой башни. Корабль содрогнулся при таком мощном ударе. В это время из первой башни сообщили о повреждении правого орудия и о постепенном проникновении воды в погреба. К несчастью, сообщение из внутреннего помещения барбета в пространство противоминной переборки совершалось через небольшой люк в главной броневой палубе. Это был выход на крайний случай, и он оказался исковеркан взрывом снаряда. Когда источник течи нашли, было уже слишком поздно, чтобы сделать что-нибудь. Губительное место находилось в уже недоступном узком маленьком отсеке ниже ватерлинии».

Два снаряда почти одновременно попали в бортовую броню ниже ватерлинии и разорвались в районе отделения бортового торпедного аппарата. Вода быстро затопила это помещение и через согнутые и покорёженные переборки, вентиляционные магистрали и переговорные трубы начала поступать в смежные отсеки. Затем последовали ещё два попадания; в результате четырёх попаданий крейсер принял по меньшей мере две тысячи тонн воды и осёл на нос на два с лишним метра. Вода постоянно продолжала поступать в помещения за отделением торпедного аппарата и ни один из расположенных в носовой части корабля насосов нельзя было использовать.

Следующий снаряд с «Рипалса» попал в полубак впереди места падения первой пары снарядов. Образовавшаяся при этом в верхней палубе большая пробоина при возраставшей носовой осадке позволяла воде втекать и распространяться по бронированной палубе. Ещё один снаряд попал в бортовую броневую плиту ниже портов 150-мм орудий номер три и четыре и разорвался, не пробив брони. Часть броневой плиты деформировалась и намертво заклинила орудие номер четыре. Другой снаряд пробил главный броневой пояс у нижнего края и застрял в пробоине, не взорвавшись; третий 381-мм снаряд разорвался на полке для укладки противоторпедной сети ниже 150-мм орудия номер пять.

Во время очередной передышки (около 15.00), когда противники потеряли друг друга за дымом и туманом, адмирал Бедикер был готов оставить свой корабль, чтобы перенести флаг на другой, но туман расселся, и противники вновь увидели друг друга. «Лютцов» снова оказался под сильным обстрелом. В него попало ещё несколько снарядов; один разорвался на главной палубе между третьей и четвертой башнями, другой уничтожил электрический кабель питания четвертой башни (пришлось поворачивать башню вручную, что равнялось её совершенному бездействию), этот же снаряд пробил и главную броневую палубу.

Снаряд угодил в ствол правого орудия башни «А» почти у самой амбразуры. Орудие было повреждено, а снаряд отрикошетил к лобовой части башни, затем к прикрытию порта и там взорвался, не причинив тяжёлых повреждений – внутрь башни проник лишь небольшой осколок. Следующий снаряд попал в броневой пояс под башней «В», другой ударил в левую стенку башни и взорвался, выщербив броню. Основная сила взрыва ушла наружу, и осколки снаряда в башню не проникли. Правое орудие окончательно вышло из строя, левое удалось отремонтировать через полчаса. В башне вспыхнул один главный заряд, но закрывающиеся двери, специально приспособленные к таким ситуациям в немецких башнях, изолировали его и не дали пламени перекинуться в боевое отделение.

«Лютцов» тонул – медленно, но неотвратимо, это было ясно и Бедикеру, и командиру крейсера, капитану цур зее Хардеру. Неизвестно, знали ли германские моряки изречение адмирала Макарова «Стреляйте, стреляйте, и последний выстрел сделает вас победителем!», но они продолжали стрелять. И над «Рипалсом» встала стена ревущего пламени, скрывшая весь корабль.

«Ну вот, – отрешённо подумал кэптен Четфилд, командир «Тайгера», бросив взгляд на непроницаемое лицо командующего эскадрой, – пренебрегший кольчугой секироносец в холщовой рубахе пропустил удар. Удивительно, что этого не случилось раньше…»

* * *

«Дерфлингер» тоже начал копить повреждения (в том числе причинённые 152-мм и 102-мм снарядами британских эсминцев и лёгких крейсеров, выпущенных ими во время торпедной атаки, – эти снаряды повредили антенну, такелаж и проводку артиллерийских телефонов на марс) ещё в бою авангардов, и теперь их количество нарастало. Он стрелял по «Ринауну» четырёхорудийными залпами – по одному орудию из каждой башне, – получая в ответ трёхорудийные залпы. Грозный силуэт английского крейсера висел в поставленном на пятнадцатикратное увеличение перископе фон Хазе, старшего артиллериста «Дерфлингера», и казался ему огнедышащим драконом. Но на всякого дракона есть свой драконоборец, и Хазе управлял стрельбой, нащупывая уязвимые места вражеского монстра.

Наблюдая за падениями своих снарядов, Хазе заметил, что снаряды, вылетевшие из стволов неприятельских орудий, были довольно отчетливо видны. Сначала они казались ему продолговатыми чёрными точками, потом становились всё крупнее и крупнее. Через какое-то время Хазе уже мог довольно точно определить по характеру полета снарядов, куда они лягут. Британские снаряды рвались при ударе о воду, и некоторые всплески были окрашены жёлто-зеленым цветом – это взрывались лиддитовые снаряды.

Было ясно, что старший артиллерист на «Ринауне» производит залпы самолично с помощью знаменитого «firing director'a» Перси Скотта. Это было видно по тому, что все его орудия стреляли одновременно, и падения снарядов были также одновременными. Вероятно, британский офицер находился на фор-марсе, откуда он мог наблюдать за результатами стрельбы, не стеснённый пороховым дымом. Попадавшие в «Дерфлингер» тяжёлые снаряды взрывались при ударе в броню, и весь корабль вибрировал, словно негодуя и протестуя.

Первый 381-мм снаряд с «Ринауна» пробил бортовую броню к носу от барбета башни «А» и разорвался на главной палубе, сделав в ней пробоину пять на пять метров и пробив верхнюю палубу. Разрыв снаряда вызвал большие повреждения, возник пожар, с которым с трудом удалось справиться. Затем в «Дерфлингер» попало ещё три снаряда – один из них угодил во второе казематное 150-мм орудие, отбил половину его ствола и осколками убил и ранил почти всю его прислугу.

Следующий снаряд разорвался в воде рядом с корпусом на уровне 150-мм орудия номер один. Обшивка ниже броневого пояса деформировалась на длине десяти метров, швы разошлись, и вода стала просачиваться в угольную яму. Затем два снаряда попали в главный броневой пояс: один на стыке двух трёхсотмиллиметровых броневых плит, вдавив их края на семь-восемь сантиметров в прокладку из тикового дерева, другой вдавил целую плиту. Ещё два снаряда проникли внутрь корпуса и взорвались, вызвав сильное сотрясение.

Очередная полоса тумана набежала и поднялась, как театральный занавес. «Ринаун» был хорошо виден, и Хазе засёк два прямых попадания в него – «Дерфлингер» давал сдачи, выбрасывая по четыре двенадцатидюймовых снаряда каждые двадцать секунд. Бой шёл на равных, однако вскоре тяжёлый снаряд сорвал в носовой части «Дерфлингера» две броневые плиты, сделав при этом громадную пробоину размером пять на шесть метров. Эта пробоина была надводной, но при бортовой качке через неё в крейсер постоянно вливались потоки воды.

Снаряды падали. Хазе уже не имел связи с наблюдателем на марсе – телефонная связь и переговорные трубы были перебиты. А затем германский крейсер получил очень тяжёлый удар.

Пятнадцатидюймовый снаряд попал в броню башни «Цезарь» и взорвался внутри неё. Командиру башни оторвало обе ноги, почти вся прислуга была перебита. Осколки снаряда подожгли один главный и один дополнительный полузаряд. Пламя горящих зарядов ударило в перегрузочный пост, где загорелись ещё два главных и два дополнительных полузаряда. Они горели факелами, взметнувшимися над башней на высоту многоэтажного дома. Однако германские заряды только горели, а не взрывались, как английские, и это спасло крейсер. Всё же действие горящих зарядов было катастрофическим: их пламя убивало всё на своем пути. Из семидесяти восьми человек команды башни спаслись только пятеро, выскочив через люк для выталкивания стреляных гильз.

А через несколько секунд после этой катастрофы произошла вторая: 381-мм снаряд пробил крышу башни «Дора» и взорвался внутри. И снова погиб весь башенный расчёт, до погребов включительно, за исключением одного матроса, выброшенного силой взрыва через входной лаз. От этого взрыва загорелись все дополнительные заряды, вынутые из пеналов, и несколько главных зарядов. Из обеих кормовых башен к небу поднялись высокие столбы пламени, окруженные жёлтыми облаками дыма, как два погребальных факела…

«Надо выходить из боя! – промелькнуло в сознании Хазе, только что выпустившего очередной залп из носовых башен. – Иначе…».

Что будет иначе, он додумать не успел – тяжелый снаряд ударил в броню переднего артиллерийского поста в полуметре от него, и взрыв потряс крейсер до последней заклепки. Снаряд взорвался, но не смог пробить толстую броню рубки, хотя большие куски брони отскочили внутрь поста. Казалось, рубка руками гигантов была подброшена в воздух, словно детская игрушка, а затем, вся вибрирующая, опустилась на свое место. И наступила тишина, которую через несколько секунд разорвали крики «Хох!» и «Рипалс!».

Вновь припав к перископу, от которого его отбросило силой взрыва, Хазе увидел дым и огонь, проглотившие головной английский корабль. «Вот так!» – торжествующе подумал он.

…Ни Хазе, ни командир «Дерфлингера», капитан цур зее Хартог, ещё не знали, что их корабль, получивший около двадцати попаданий, принявший больше трёх тысяч тонн воды, потерявший половину артиллерии и расстрелявший больше половины боезапаса, за упорство в бою будет прозван англичанами «железным псом».

* * *

…В воду с шипением плюхнулся раскалённый обломок «Рипалса», и бесстрастное лицо адмирала Дэвида Битти дрогнуло – еле заметно, совсем чуть-чуть. Он видел, во что превратился его «Тайгер», получивший к этому времени не меньше пятнадцати попаданий; по редкой стрельбе мог он и оценить положение «Принсес Ройял», на которой полыхал большой пожар. Адмирал не знал, в каком состоянии находится «Ринаун», зато был уверен, что дальнейшее тесное общение с германскими Große Kreuzer для «Ринауна» ничем хорошим не кончится. Что с ним произойдёт, было видно на примере «Рипалса», и с каждым выпущенным по «Ринауну» немецким снарядом возрастала вероятность того, что именно этот снаряд станет для него роковым – особенно теперь, когда по «Ринауну» ведут огонь уже два германских крейсера, пусть даже потрёпанные. Немцам, конечно, тоже досталось, в этом Битти нисколько не сомневался, однако ни один германский корабль не покинул строй, а «Мольтке» и «Гинденбург», судя по интенсивности их стрельбы, серьёзных повреждений не имеют. И адмирал Битти с тремя уцелевшими кораблями повернул «все вдруг» на восемь румбов влево, выходя из боя.

* * *

…На Северное море наползала ночь, растворяя в сумраке силуэты боевых кораблей, ещё не утоливших жажду боя и упорно не желавших разжать двенадцатидюймовые клыки, впившиеся в горло врага. В ходе сражения дредноуты концевых эскадр сторон сближались порой на дистанцию в семь-восемь тысяч метров, яростно увеча друг друга ударами тяжёлых снарядов, и к исходу дня многие английские и германские корабли держались на воде только чудом или отчаянными усилиями команд.

У германцев серьёзно пострадали «Фридрих дер Гроссе», «Принц-регент Луитпольд», «Кайзерин», «Маркграф», «Кёниг», «Тюринген», «Ольденбург», «Вестфален», «Позен» и «Нассау». У англичан были тяжело повреждены «Сент-Винсент», «Коллингвуд», «Вэнгард», «Айрон Дьюк», «Мальборо», «Император Индии», «Беллерофон» и «Сьюперб»; «Нептун» зарывался носом в волны, и считала раны «Куин Элизабет». И дрожал над морем багровый отсвет горящей «Канады», рассыпавший по волнам кровавые блики. Но гореть ей оставалась уже недолго: в сгущавшейся тьме выходили на охоту ночные хищники-эсминцы, и спешили на этот призывный свет, обещавший добычу.

День завершался. Бой продолжался.

С приближением темноты противники, сплёвывая дымную кровь из простреленных труб и всё ещё щерясь друг на друга сломанными зубами повреждённых орудий, разошлись в разные стороны, выстраиваясь по воле своих адмиралов в ночной походный ордер. Бойцы-латники смыкали ряды, готовясь отражать атаки миноносцев, но сделать это удалось не всем.

«Канада» не дождалась германского торпедного «кинжала милосердия»: её командир, кэптен Дональд Шербрук, исчерпав все возможности спасти корабль, отдал приказ оставить его и затопить, открыв кингстоны, а для верности эсминец «Гарланд» выпустил в тонущий дредноут две торпеды. Когда раскалённые огнём надстройки «Канады» вошли в воду, вверх взметнулись клубы пара, и раздалось громкое шипение: умирающий монстр издал последний крик.

Тёмный полог ночи стал погребальным саваном и для «Нептуна»: получивший в ходе дневного боя не менее двадцати попаданий с «кайзеров», линкор к вечеру устал цепляться за жизнь и упокоился под волнами, сомкнувшимися над его развороченной палубой.

Джеллико отходил на NW. Он не то чтобы признал себя побеждённым, хотя зрелище тонущих дредноутов Гранд Флита и состояние его флагманского корабля «Куин Элизабет» не добавило ему оптимизма, – британский командующий избегал ночного боя, невыгодного для англичан. Джон Джеллико был свидетелем гибели не только английских кораблей, но и немецких: он полагал, что противник понёс в дневном бою как минимум не меньшие потери, и видел свою задачу в том, чтобы сохранить свои оставшиеся силы в целости до утра, когда можно будет зализать раны и снова вступить в бой. А принимать этот бой лучше у своих берегов, где, как известно, и скалы помогают, и поэтому адмирал отходил к Скапа-Флоу, не думая о преследовании Хохзеефлотте. Тем не менее, он отправил в ночь свои торпедные флотилии, надеясь, что британские эсминцы смогут пощипать Флот Открытого моря, куда бы тот не направлялся.

В противоположность Джеллико, Шеер был полон решимости довести дело до конца. Враг ранен, считал германский адмирал, но его надо добить, потому что второго шанса уже не будет. Планируя преследование Гранд Флита, командующий Хохзеефлотте затребовал радиодонесения со всех своих кораблей, чтобы оценить, какие из них годятся для нового боя, а какие лучше отправить домой, пока они не стали подарками для Zeetoifel[47]. То, что эти переговоры будут перехвачены бриттами, Шеера не беспокоило: местонахождение Флота Открытого моря англичанам известно (как им об этом не знать, когда ещё не остыли осколки германских снарядов, усыпавшие палубы английских дредноутов!), а содержание депеш они не поймут. Адмиральштаб уже давно подозревал, что германский шифр известен союзникам по Антанте, и поэтому был подготовлен новый код, которым начали пользоваться перед самым выходом Хохзеефлотте в море для решающего боя.

Доклады командиров кораблей оказались малоутешительными – британские снаряды собрали щедрую дань. Десять кораблей 1-й и 3-й эскадр получили тяжёлые повреждения, а «Фридрих дер Гроссе», «Кёниг», «Тюринген» и «Позен» – более чем тяжёлые. Однако все эти боевые единицы могли держать пятнадцатиузловой ход, и Шеер не собирался отправлять их в тыл, равно как и «Макензен», серьёзно пострадавший в дуэли с «Малайей». Исключение составляли только линейные крейсера Бедикера: «Лютцов», «Дерфлингер» и «Зейдлиц» еле держались на плаву, и Шеер приказал им возвращаться в Вильгельмсхафен под прикрытием «Гинденбурга», возглавившего инвалидную команду, лёгких крейсеров коммодора Хейнриха и эскадренных миноносцев. Сам же Бедикер, пересевший на «Мольтке», присоединился к дивизии Хиппера, после гибели «Графа Шпее» перенёсшего свой флаг на «Шарнхорст».

Двадцать три германских дредноута, прикрытые одиннадцатью лёгкими крейсерами, шли на северо-запад, а впереди них рвали гребни волн эскадренные миноносцы, мчавшиеся по горячим следам Гранд Флита.

* * *

Выйдя из боя, Гранд Флит перестроился в походный ордер – в колонны по дивизиям. Левую колонну возглавил «Беллерофон» под флагом контр-адмирал Гонта, за ним следовали «Сьюперб», «Темерер» и «Вэнгард»; вторую колонну составили «Геркулес» (на него после гибели «Канады» перенёс флаг вице-адмирал Берни), «Коллосес», «Коллингвуд» (контр-адмирал Дэфф) и «Сент-Винсент». Третью колонну вёл флагманский корабль Гранд Флита «Куин Элизабет» (сильно повреждённый, но сохранивший кое-какую боеспособность), за которым шли дредноуты вице-адмирала Джерама «Айрон Дьюк», «Мальборо», «Бенбоу» и «Эмперор оф Индиа». На правом траверзе «Королевы» и «Железного герцога» держались лёгкие крейсера «Бланш» и «Беллона», с флангов линкоры Гранд Флита прикрывали лёгкие крейсера коммодора Ле-Мезурье «Каллиопа», «Констанс», «Комюс», «Кэролайн», «Роялист» («Каллиопа» шла во главе ордера, перед «Геркулесом») и эсминцы 11-й флотилии. Замыкали строй шесть броненосных крейсеров вице-адмирала Хета: в дневном бою они не принесли никакой пользы, и Джеллико выдвинул их в арьергард, надеясь, что многочисленные орудия «старичков» смогут создать огневой заслон германским эскадренным миноносцам. В конце концов, рассуждал командующий Гранд Флитом, их массивные корпуса – это тоже защита: лучше потерять старый броненосный крейсер, чем новейший дредноут. Британский флот шёл курсом NW тринадцатиузловым ходом: боевые повреждения не позволяли ему развить большую скорость. Потрёпанные дредноуты Гранд Флита возвращались в Скапа-Флоу, но до неё ещё надо было дойти.

А справа от колонн линейных кораблей, в трёх милях, шли параллельным курсом «Тайгер», «Принсес Ройял», «Малайя», «Вэлиент», «Ривендж» и «Резолюшн» – Дэвид Битти собрал уцелевшие боевые единицы ударной эскадры, потерявшей в бою своих адмиралов. В кильватерной колонне «командующего кавалерией», сопровождаемой лёгкими крейсерами коммодора Гудинафа и крейсером «Бодицея», доставшегося Битти в наследство от Стэрди, не хватало «Ринауна» – на закате линейный крейсер отстал, сообщив о неисправности в машине. Командир «Ринауна» заверил, что повреждение паропровода будет устранено в течение двух часов, и Битти со спокойной совестью двигался курсом, заданным приказом Джеллико, – быстроходный «Ринаун» должен был без проблем догнать отходящий Гранд Флит.

Первые ночные выстрелы прозвучали около 21.00, когда лёгкие крейсера и эсминцы англичан, высланные против Хохзеефлотте, встретились с германскими миноносцами и лёгкими крейсерами коммодора Михельсена, гнавшимися за Гранд Флитом. Перестрелка была короткой: «Грауденц» получил снаряд в мостик (Михельсен был ранен), в «Кастор» попали два снаряда, один из которых снёс носовое шестидюймовое орудие. В «Страсбург» угодила торпеда, но не взорвалась, в очередной раз подтвердив низкое качество британских торпед. Стычка длилась считанные минуты; противники потеряли друг друга в ночной тьме, разойдясь встречными курсами.

На крейсерах Хета слышали стрельбу, и всё-таки «хохзееторпедоботен» выскочили из темноты неожиданно. «Кохрейн» был стремительно торпедирован и затонул так же быстро, как злополучные «Кресси», «Абукир» и «Хог», потопленные Веддигеном, а через двенадцать минут немецкие эсминцы атаковали правую колонну линкоров Гранд Флита.

Ночь, расплосованная клинками прожекторов, взорвалась орудийными вспышками. «Император Индии», шедший концевым, получил попадание в корму; «Бенбоу», уклоняясь от торпед и разворачиваясь носом к зловещим белым змеям, описал циркуляцию вправо и занял место позади подбитого «Императора», попутно аккуратно разрезав лёгкий крейсер «Кэролайн» на две быстро затонувшие половинки. «Куин Элизабет» и «Мальборо» избежали попаданий, зато «Айрон Дьюк», наколовший прожекторным лучом немецкий эсминец «G-88» как жука на булавку и за минуту превративший его в тонущие обломки, стал главной целью для атакующих. Германских миноносцев было не меньше двадцати; они слетелись на свет прожекторов и на грохот выстрелов, и море вскипело от выпущенных торпед.

Первая торпеда угодила «Железному герцогу» под полубак, вторая ударила в корму. Третье попадание, последовавшее через три минуты после первого, решило судьбу линкора: торпеда взорвалась между дымовыми трубами, и огромный корабль величественно и словно нехотя повалился на правый борт. Над тонущим дредноутом взметнулись фонтаны белой пены – воздух, вытесняемый водой из отсеков, вырывался наружу, – и с утробным звуком, напоминавшим предсмертный хрип великана, «Айрон Дьюк» медленно скрылся под водой. Адмирала Джерама среди спасённых не оказалось.

^{Торпедная атака}

Отбив атаку[48] и желая сбить ночных торпедносных хищников со следа, Джеллико в 22.00 развернул свои линкоры на запад. На многих повреждённых в дневном бою кораблях, где измученные британские моряки из последних сил боролись за живучесть, вырывая из цепких лап Дэйви Джонса[49] его законную добычу, это распоряжение командующего флотом было принято с облегчением: до залива Фёрт-оф-Форт и Росайта было гораздо ближе, чем до Скапа-Флоу.

Однако корабли Битти, отстреливавшиеся обоими бортами от наседавших германских эсминцев, остались на прежнем курсе: на «Тайгере» радиограмма Джеллико была принята с искажениями, а дублирование приказа о повороте ратьером в сумятице ночного боя прошло незамеченным. И сборное соединение, выполняя прежний приказ, продолжало идти к Скапа-Флоу, с каждой минутой удаляясь от основных сил Гранд Флита.

* * *

Адмирал Шеер, готовясь к ночному бою, также перестроил свой флот в несколько кильватерных колонн. Левую колонну образовали дредноуты 1-й эскадры: «Гельголанд», «Тюринген», на который перенёс флаг вице-адмирал Шмидт, спасённый с «Остфрисланда», «Ольденбург», «Позен» (флаг контр-адмирала Энгельгардта), «Рейнланд», «Вестфален» и «Нассау». Вторую колонну составили линейные корабли 3-й эскадры – четыре «кёнига» контр-адмирала Нордмана и пять «кайзеров» вице-адмирала Бенке, – третью – линейные крейсера Хиппера «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Макензен» и три линкора Шеера «Баден», «Байерн» и «Заксен». Линейный крейсер «Мольтке» с лёгкими крейсерами «Штутгарт» и «Штеттин» и шестью эсминцами 13-й полуфлотилии шёл в авангарде, слева германские дредноуты прикрывали лёгкие крейсера «Кольберг» и «Мюнхен» с шестью миноносцами 9-й полуфлотилии, справа – лёгкие крейсера «Аугсбург» и «Гамбург» и пять миноносцев 10-й полуфлотилии.

У англичан было больше эсминцев, чем у немцев, однако по приказу Джеллико, в равной степени допускавшего, что Хозеефлоте будет и преследовать Гранд Флит, и отходить к своим базам, британские торпедные силы обшаривали более обширный район Северного моря. В результате в атаках на английские дредноуты приняли участие свыше тридцати немецких миноносцев, тогда как германские линкоры атаковало менее двадцати британских эсминцев.

Около десяти часов вечера (как раз тогда, когда Гранд Флит поворачивал на запад) британский лёгкий крейсер «Бесстрашный» напоролся на «Мольтке» и тут же был потоплен тремя попаданиями одиннадцатидюймовых снарядов, не успев сделать ни одного выстрела, однако спустя полчаса англичане атаковали Флот Открытого моря с куда более ощутимыми результатами. 4-я торпедная флотилия Гранд Флита столкнулась с 1-ю линейной эскадрой Хохзеефлотте; завязался жестокий бой, распавшийся на ряд яростных стычек. Германский лёгкий крейсер «Мюнхен» получил попадание торпедой и начал тонуть; немецкий эсминец «V-4» сцепился бортами с английским эскадренным миноносцем «Харди».

В скрежете сминаемого железа немцы и англичане стреляли друг в друга из винтовок и револьверов; казалось, они вот-вот кинутся на абордаж как в семнадцатом веке, но до этого не дошло. Рядом со сцепившимися эсминцами взметнулся высокий водяной столб (один из германских дредноутов, не особо разбираясь, ударил по ним главным калибром), который подействовал на обоих противников как ведро воды на дерущихся котов. Миноносцы быстро расцепились и разошлись в разные стороны, унося на палубах убитых и раненых, а на бортах – живописные вмятины, однако следующее столкновение двух кораблей оказалось не столь безобидным.

Линейный корабль «Позен», уклоняясь от торпедной атаки, описал широкую дугу и врезался в борт линкора «Нассау», разрубив его корпус и смяв себе носовую оконечность. На обоих дредноутах вспыхнули пожары, за которыми последовали мощные подводные взрывы: английские эсминцы выпустили по ярко освещённым столкнувшимся кораблям не меньше дюжины торпед, четыре из которых попали в цель.

Моряки английского эсминца

«Зрелище было страшным и одновременно завораживающим, – вспоминал старший офицер с «Вестфалена». – Пламя пожаров окрасило водяные столбы от торпедных взрывов в багровый цвет: казалось, что море выплёвывает кровавые сгустки». Оба дредноута получили по два попадания, и судьба обоих линкоров была одинаковой: около 23.00 и «Позен», и «Нассау» затонули, пополнив собой список потерь Флота Открытого моря.

Расстреляв торпеды, британские эсминцы отступили, причём лидер «Типперери» был разорван в клочья немецкими снарядами и погиб с большей частью экипажа, а вскоре после этого к правой колонне германских дредноутов приблизился крейсер «Ринаун», принявший германские корабли за английские. Эта ошибка очень дорого ему обошлась: «Ринаун» попал под ураганный огонь шести немецких кораблей с дистанции десять-двенадцать кабельтовых. С мостика «Бадена» хорошо были видны полёт тяжёлых снарядов, их попадания и разрывы – всего за одну минуту в «Ринаун» попало не меньше десяти 380-мм снарядов с «Байерна» и «Заксена». Артиллерия английского линейного крейсера даже не успела открыть огонь; весь в огне, он дрейфовал вдоль линии германских дредноутов, взрыв следовал за взрывом, пока наконец злосчастный «Ринаун» не развалился на куски после мощного последнего взрыва.

В течение ночи отдельные британские миноносцы ещё несколько раз натыкались на Флот Открытого моря. Ближе к полуночи эсминец «Спарроухок» обстрелял «Ольденбург», целясь в прожектор. Разрывы 102-мм снарядов казались неопасными по сравнению с тяжким грохотом взрывов снарядов главного калибра, но это впечатление оказалось обманчивым: на мостике «Ольденбурга» были убиты и ранены несколько офицеров, в том числе и командир линкора. Три английских эсминца были потоплены; эскадренный миноносец «Спитфайр» столкнулся по касательной с «Гельголандом». Мостик и трубы британского корабля были совершенно снесены газами тяжёлых орудий немецкого дредноута, 305-мм снаряд в полном смысле слова погладил по голове командира эсминца, капитан-лейтенанта Трелони, сняв с него фуражку вместе со скальпом, однако тяжёло повреждённый «Спитфайр» сумел дойти до своей базы. Он также сообщил Джеллико местонахождение Хохзеефлотте, но его радио не было принято на борту «Куин Элизабет».

В два часа ночи шальная торпеда, выпущенная неизвестно кем (вполне возможно, что автором этого попадания был не английский, а немецкий эсминец) попала в «Кёниг», после чего атаки прекратились, и остаток ночи прошёл спокойно. «Кёниг» принял полторы тысячи тонн воды, но остался в строю, и последствия торпедного повреждения сказались уже днём.

Хохзеефлоте шёл на северо-запад, готовясь к новому бою.

* * *

А к юго-востоку от места ночных боёв, за Доггер-банкой, шли к своим базам тяжело повреждённые германские линейные крейсера. Они шли к своим берегам, но дойти до них суждено было не всем.

Ближе к ночи на «Лютцове» были затоплены зарядный и снарядный погреба носовых башен: воды было так много, что насосы уже не справлялись с её откачкой. Осадка крейсера на нос всё время увеличивалась, и вода на броневой палубе создавала угрозу опрокидывания корабля. Скорость «Лютцова» снизилась до одиннадцати узлов, он постепенно погружался в воду – форштевень с частью палубы бака уже находились под водой.

Попытка идти кормой вперёд, чтобы снизить давление воды на переборки, не удалась; к двум часам ночи корабль принял семь с половиной тысяч тонн воды, и надежда удержать его на плаву таяла с каждой минутой.

В 02.45 (к этому времени корма и винты крейсера уже полностью вышли из воды) по приказу командира экипаж «Лютцова» в полном порядке перешёл на сопровождавшие его эсминцы 1-й полуфлотилии. Эсминец «G-38» ускорил гибель покинутого корабля, выпустив в него две торпеды. Первая торпеда прошла под кормой, вторая попала в середину крейсера. В 02.47 «Лютцов» опрокинулся через правый борт вверх килем, оставался на плаву ещё две минуты и в 02.49 исчез с поверхности моря.

«Зейдлицу» угрожала та же участь, однако «несчастливый» корабль оказался более везучим (хотя правильнее было бы говорить не о везении, а о хорошей выучке его команды).

К ночи крейсер, имевший торпедную пробоину и целый набор других повреждений, принял в корпус две с половиной тысячи тонн воды, что увеличило осадку носом на два с половиной метра и подняло корму на метр, создав крен в два с половиной градуса на правый борт. Ход его уменьшился, но «Зейдлиц» продолжал идти в составе «инвалидной команды» к Хорнс-Рифу. К восьми часам утра стала сдавать переборка на 114-м шпангоуте, угрожая людям, работавшим по пояс в воде (её откачивали даже вёдрами). В 09.45 лёгкий крейсер «Пиллау» попытался взять «Зейдлиц» на буксир, но безуспешно: буксирные концы лопались.

Около 10 ч. 00 м. на траверзе Хорнума «Зейдлиц» коснулся мели и лишь в 11.25 смог войти в проход у мели Арнум. В 15.30 положение крейсера стало критическим: он держался на воде только благодаря воздушным мешкам, образовавшимся в полузатопленных отсеках, а ветер усилился до восьми баллов. К 17.00 расчётное количество воды, попавшее внутрь корабля, превысило пять тысяч тонн; осадка составляла четырнадцать метров носом и семь с половиной метров кормой при крене восемь градусов. Для выравнивания крена на правый борт затопили цистерны противоположного борта, и крейсер перевалился на левый борт.

И всё-таки утром 9 ноября «Зейдлиц» дошёл до плавучего маяка, выставленного на время войны во внешней части залива Ядэ, и отпустил в базу лёгкий крейсер «Пиллау» и миноносцы. А «Зейдлиц», погружённый в воду по передние порты казематов, смог вернуться в Вильгельмсхафен, встав в 04.25 10 ноября на якорь в глубоком бассейне перед входным фарватером внутри бонового заграждения.

Изувеченный корабль не погиб только благодаря высокому качеству его постройки и главное – благодаря умелой борьбе за живучесть. Командир «Зейдлица» капитан цур зее фон Эгиди и командир дивизиона живучести корветтен-капитан Альвенслебен сделали всё от них зависящее, чтобы спасти свой крейсер.

Железо без людей само по себе ничего не значит.

* * *

Потеряв (после поворота Джеллико на запад) контакт с Гранд Флитом, германские лёгкие силы начали описывать концентрические круги, постепенно расширяя район поиска, и в 00.30 обнаружили английские дредноуты. Пять больших миноносцев 3-й полуфлотилии – «B-98», «G-101», «G-102», «B-112» и «B-97» – выпустили торпеды и добились попадания в «Беллерофон». Повреждённый линкор остался в строю, упорно двигаясь к родным берегам, однако встревоженный Джеллико сделал новый поворот, возвращаясь на прежний курс NW. Приказ о повороте был выполнен из рук вон плохо: в ночной темноте и сгущавшемся тумане прожекторный сигнал «Куин Элизабет» разобрали только «Мальборо», «Император Индии» и корабли их ближнего охранения; на «Бенбоу» сочли, что повреждённые дредноуты просто покидают строй, и не последовали за ними. Джеллико не сделал ничего, чтобы исправить свою ошибку: предполагая, что немцы нашли Гранд Флит по радиопеленгам, командующий приказал соблюдать полное радиомолчание.

На самом деле Гранд Флит был обнаружен случайно, более того, Шеер так и не узнал, что девять английских линкоров идут не к Скапа-Флоу, а на запад. Радиостанция на «G-102» была разбита, а сообщения с других эсминцев 3-й полуфлотилии не дошли до командующего Флотом Открытого моря.

В результате ночных атак и маневров Джеллико Гранд Флит оказался разделённым на три части, не имевшие зрительной связи друг с другом, и это не могло не сказаться.

Наступал рассвет.

8 ноября 1916 года

Темноту ночи сменил утренний туман, густой и белый как молоко. Всходило солнце, и туман понемногу рассеивался, выпуская из мокрых своих объятий чёрные силуэты боевых кораблей и оседая на холодной броне орудийных башен прозрачными каплями, похожими на слёзы: на те самые слёзы, которые очень скоро прольют тысячи женщин Англии и Германии, оплакивая своих мужчин, не вернувшихся из боя…

Вице-адмирал Берни прикрыл глаза и потёр лицо тыльной стороной ладони. Чугунная усталость давила на плечи и прижимала к палубе – хотелось лечь, вытянуться и забыть обо всём. Адмирал не спал уже сутки, вместившие в себя и очень длинный день, наполненный выстрелами и взрывами, и бессонную ночь, расчерченную вдоль и поперёк пенными следами немецких торпед, и обглоданный огнём остов «Канады», оставление которой под залпами германских дредноутов мало походило на увеселительную прогулку по Темзе.

Туман редел. С мостика «Геркулеса» в серой дымке уже можно было разглядеть левую колонну линейных кораблей – они исправно держали строй и ход в тринадцать узлов. А справа шёл одинокий «Бенбоу» – линкор казался растерянным и недоумевающим: он словно не мог понять, куда же делись все его собратья по «герцогской» дивизии. Девять линейных кораблей, подумал адмирал Берни, всего девять. А вчера в это время их было двадцать четыре, да, двадцать четыре…

^{Дредноуты Гранд Флита}

– Сэр, на «Беллерофоне» сигнал!

– Что там у них?

– «Доброе утро. Через полчаса пойду ко дну».

Пойду ко дну, обречённо подумал Берни. Ну да, конечно, в него же ночью попала торпеда – хорошо ещё, что «Беллерофон» не затонул сразу. А контр-адмирал Эрнест Гонт лаконичен – как всегда – и не лишён чувства юмора. И если уж он просит помощи, значит, дело и в самом деле худо. До Росайта ещё часа три хода, причём придется пробираться через минные поля залива Фёрт-оф-Форт по узким протраленным фарватерам.

– Крейсерам «Роялист» и «Комюс», – приказал Берни, – подойти к «Беллерофону» и снять экипаж. Корабль… – адмирал помедлил, – затопить. Если появятся немцы, они…

– Сэр, прямо по курсу дымы нескольких крупных кораблей!

«Накаркал, – подумал командующий эскадрой. – Но как они сумели нас опередить?».

К счастью, встречные корабли оказались английскими – с первыми проблесками зари адмирал Бредфорд, не дожидаясь распоряжений Адмиралтейства, вывел в море 3-ю эскадру броненосцев типа «Кинг Эдуард VII», держа флаг на «Агамемноне». Бредфорд не надеялся выйти победителем из боя с немецкими дредноутами, но готов был принять на себя снаряды, предназначенные новейшим британским линкорам, – флот Его Величества своих не бросает.

– Теперь дышать будет легче, – произнёс Берни, глядя в бинокль на строй ветеранов. – И если…

Рокот взрыва прокатился над морем огромным каменным шаром. Над «Вэнгардом» – концевым кораблём левой колонны – взметнулось дымное облако, а когда оно рассеялось, стало видно, что дредноут накренился на левый борт и заметно осел, сделавшись как будто меньше ростом.

– «Поражён торпедой с подводной лодки», – доложил исполнительный флаг-офицер, разобрав сигнал, поднятый на мачте «Вэнгарда». – «Прошу помощи».

Забыв аристократизм и знаменитую английскую сдержанность, Берни облегчил душу замысловатым ругательством, бывшим в ходу ещё во времена королевского корсара Дрейка.

– Крейсеру «Комюс», – гаркнул он, – к «Вэнгарду»! Эсминцам – атаковать подводную лодку, дьявол побери их души!

…Капитан-лейтенант Вальтер Швигер, командир «U-66», удовлетворённо хмыкнул и опустил перископ. Опытный подводник, видевший гибель многих кораблей, не сомневался: линейный корабль, подорванный его торпедой, затонет, это всего лишь вопрос времени. Потопитель «Лузитании» испытывал чувство глубокого морального удовлетворения: линкор – это не пассажирский лайнер, за торпедирование которого Швигер был внесён англичанами в список военных преступников. Такой победой можно гордиться!

…Оба британских дредноута – и «Вэнгард», и «Беллерофон», – затонули на траверзе острова Мэй, однако нервное напряжение не отпускало адмирала Берни, ожидавшего новых атак. Но их не последовало, и к полудню эскадры втянулись на рейд Росайта: для них бой в Северном море закончился.

Капитан-лейтенант Швигер недолго тешил душу предвкушением грядущих почестей: вечером того же дня для «U-66» нашлась у британского побережья роковая мина.

* * *

Командующий Гранд Флитом опустил бинокль и раздражённо почесал переносицу. Офицеры его штаба, стоявшие рядом с ним на мостике «Куин Элизабет», молчали – они знали причину адмиральского раздражения. В пределах видимости, ограниченной туманной дымкой до шести-семи миль, находились всего пять кораблей: линкор «Мальборо», шедший за флагманом, бронепалубные крейсера-скауты «Бланш» и «Беллона» и миноносцы «Экаста» и «Ардент». Пять боевых единиц, всего пять из без малого ста пятидесяти, которыми сэр Джон Джеллико распоряжался ещё вчера.

Офицеры молчали, молчал и адмирал. Он просто не знал, что ему делать: жестокий разгром, учинённый немцами Гранд Флиту (а в том, что это разгром, сомневаться уже не приходилось: гибель нескольких британских дредноутов Джеллико видел своими глазами, о гибели других знал из боевых донесений – Ройял Нэйви потерял треть своих линейных кораблей), сломал привычный порядок вещей и выбил из под ног командующего ступеньки карьерной лестницы, по которой он поднимался год за годом. Где его корабли? Погибли? Все? Этого не может быть. Отстали? «Мальборо», повреждённый торпедой, тоже мог отстать – в три часа ночи его командир, кэптен Росс, сообщил светограммой, что не может держать ход в тринадцать узлов. Вахта на «Куин Элизабет» приняла сигнал, и флагман сбавил ход до одиннадцати узлов, а то остался бы сейчас один-одинёшенек. И где Хохзеефлотте? Какие у него потери, насколько он боеспособен, и что он замышляет? Что делать? Выйти на связь по радио и попытаться собрать свои корабли, разбросанные по всему Северному морю? Но этим он себя обнаружит, и тогда победоносный германский флот узнает, где его искать.

Джону Джеллико казалось, что любое его действие только ухудшит положение, в которое попал вверенный ему флот. И он продолжал идти к Скапа-Флоу (в конце концов, до спасительных шотландских скал ходу осталось не так много, часов шесть-семь), уповая на радиомолчание, как на шапку-невидимку, и вознося молчаливую хвалу небесам за плохую видимость, не позволявшую германским цеппелинам увидеть его корабли. Командующий Гранд Флитом не знал, что Флот Открытого моря всю ночь шёл на NW пятнадцатиузловым ходом, и что сходящиеся курсы дредноутов Шеера и «Куин Элизабет» с математической точностью должны пересечься у мыса Киннэрдс. И ещё он не знал, что его небольшой отряд уже обнаружен германской подводной лодкой «U-44», и что её командир, капитан-лейтенант Вальдемар Кофамель, уже приник к перископу, готовясь к атаке.

Кофамель был одним из лучших немецких подводников. Больше года он провёл на Средиземного море, отстреливая там торговые корабли Антанты и доведя свой личный счёт потопленного тоннажа до ста тысяч тонн, пока в преддверии генерального сражения Шеер не перебросил его вместе с другими подводными асами кайзера в Северное море. Заняв своё место в завесе, Кофамель терпеливо ждал появления достойной цели, и дождался. Правильно опознав английские корабли, он хотел атаковать головной линкор, однако немного ошибся в оценке его скорости: сблизившись на расстояние надёжного торпедного выстрела, Кофамель понял, что залп из носовых аппаратов по «Куин Элизабет» чреват промахом. И он решил не жадничать (дредноут типа «Айрон Дьюк» тоже хорошая добыча) и выпустил две торпеды по «Мальборо» – эта мишень была идеальной. Обе попали в левый борт атакованного корабля, усугубив повреждения, полученные дредноутом в дневном бою от попадания торпеды и двух десятков тяжёлых снарядов, и поставили точку в его биографии: в 10.30 многострадальный линкор перевернулся и затонул.

«Мальборо» тонул, крейсер «Беллона» спасал его команду, эскадренные миноносцы резали волны в надежде заметить стеклянный глаз подводного убийцы, а люди на мостике «Куин Элизабет» молчали – что они могли сказать? И в этом гнетущем молчании отчётливо стал слышен гул крупнокалиберных орудий, доносившийся с кормовых курсовых углов – с юго-востока.

* * *

В дневном бою 7 ноября линейный корабль «Император Индии» получил семнадцать попаданий 305-мм снарядами, причинившими ему серьёзные повреждения. Тем не менее, он не имел подводных пробоин, мог действовать частью артиллерии и держать ход семнадцать узлов. Неприятности, мягко говоря, начались после того, как в «Императора» попала торпеда с германского эсминца. Её взрывом был погнут один из четырёх гребных валов и нарушена центровка другого, и если одна из турбин сразу была отключена, то дефект второй валовой линии заметили не сразу. Это повреждение сказалось только через три часа, когда Джеллико сделал второй поворот, вернувшись на прежний курс и разлучившись с линкорами Берни. Началось быстро возраставшее биение гребного вала, закончившееся разрушением опорного подшипника и повреждением дейдвуда. В итоге «Император», получивший дифферент на корму, не мог дать больше десяти узлов, стал плохо слушаться руля и отстал от «Мальборо». А к утру выяснилось, что он вообще остался один – в белёсой утренней дымке не было видно ни одного корабля: ни британского, ни германского. «Что не видать немцев, – невозмутимо произнёс командир линкора, кэптен Тотхилл, – это хорошо, а вот что нет наших – это плохо. Будем надеяться, что они дождутся нас в Скапа-Флоу и встретят с радушием».

Но надеждам капитана Тотхилла не суждено было сбыться: в начале одиннадцатого по корме были замечены серые силуэты больших кораблей, а к 10.20 стало ясно, что это не англичане, а дредноуты Хохзеефлотте, разворачивающиеся в боевой порядок. Расстояние до них быстро сокращалось, и в 10.25 первые германские тяжёлые снаряды вспенили воду у бортов искалеченного британского дредноута. При соотношении сил двадцать против одного у англичан не было ни малейших шансов на благополучный исход боя, и всё-таки они этот бой приняли. «Дать радио, – приказал кэптен Тотхилл, сохраняя спокойствие, – всем, кто его услышит: «Веду бой с немецкими линкорами. Бой будет коротким. Моё место…». А затем четырнадцатидюймовый снаряд с «Шарнхорста» ударил в носовую надстройку «Императора Индии», рубя осколками антенну, и британские моряки лишились возможности передать миру своё последнее «прости».

Исход боя был ясен с самого начала: «Император» умер, сражаясь…

– Сэр, радио с «Императора Индии»! – взволнованно доложил флагманский связист. – Правда, их место неясно: сообщение искажено.

– А что тут неясного, – негромко сказал Джеллико, – они там, – он повёл рукой в сторону кормы. – Где же им ещё быть…

А через десять минут из редеющего тумана вынырнули три германских крейсера – линейный «Мольтке» и лёгкие «Штутгарт» и «Штеттин». Ветер усиливался, украшая хребты волн белыми гребнями, видимость улучшалась, и как-то сразу горизонт вдруг оброс дымами немецких дредноутов: перед глазами адмирала Джеллико появился Флот Открытого моря во всём его убийственном великолепии. Концевые корабли германской колонны вели по кому-то частый огонь (по кому – это было ясно), а головные уже наводили свои орудия на «Куин Элизабет»: на флагманский корабль адмирала без флота.

– На германском флагмане поднят сигнал, – хрипло произнёс командир «Королевы». – «Сопротивление бессмысленно. Предлагаю вам сдаться».

– Они правы… – задумчиво проговорил Джеллико.

– Что?! Сэр, неужели вы хотите… сдаться?

– Они правы в том, что сопротивление бесполезно: сотни людей погибнут без смысла. И поэтому, – голос командующего Гранд Флитом отвердел, – приказываю. Корабль затопить – открыть кингстоны. Крейсеру «Бланш» – подойти к нам для снятия команды. Крейсеру «Беллона» – у них на борту спасённые моряки с «Мальборо» – полным ходом следовать в Скапа-Флоу. Миноносцам – атаковать неприятеля. Впрочем… – адмирал проводил взглядом маленькие кораблики, летевшие по волнам в отчаянную и безнадёжную атаку. – Кажется, они обошлись и без моих приказаний. И дайте радио в Адмиралтейство – пусть там узнают, что с нами случилось. Выполняйте!

«Беллона», поднимая носом раскидистый белый бурун, набирала ход, унося на своих палубах бесценный груз человеческих жизней; «Бланш», умело маневрируя, притёрлась к подбойному борту «Куин Элизабет», укрываясь её корпусом от немецких снарядов. «Экаста» и «Ардент» лавировали среди частокола снарядных всплесков – эсминцы отважно вызывали огонь на себя, спасая своего адмирала и команду его флагманского корабля. По ним било несколько десятков шестидюймовых германских орудий, и судьба обоих миноносцев была предрешена – никто не удивился, когда среди множества белопенных фонтанов появились огненно-чёрные, сопровождавшие прямые попадания.

Из-за сплошной стены всплесков вывалилось что-то дымящееся и бесформенное: в груде стального лома, быстро уходящей под воду, трудно было узнать стремительные формы красавца-эсминца, растерзанного снарядами. Второй миноносец наудачу – и безуспешно – выпустил по немецким кораблям две торпеды, а в следующую минуту пятнадцатидюймовый фугасный снаряд переломил его пополам…

^{Адмирал Джон Рашуорт Джеллико}

– Они сделали всё, что смогли, – тихо произнёс Джеллико. – Господа офицеры, я вас больше не задерживаю. Поторопитесь, времени осталось немного.

– А как же вы, сэр?

– Я останусь здесь.

– Это невозможно, сэр, – решительно возразил начальник штаба кэптен Мэдден. – Вы ещё нужны Англии и флоту, и если понадобится, мы уведём вас силой.

– Силой? – командующий Гранд Флитом приподнял бровь и вдруг произнёс совсем другим тоном, показывая на линию германских дредноутов, мигавших частыми вспышками выстрелов: – Смотрите!

Офицеры недоуменно обернулись, а сэр Джон Рашуорт Джеллико глубоко вздохнул, быстрым движением достал револьвер, поднёс его к виску и нажал на спусковой крючок.

…Исклёванная снарядами «Куин Элизабет» – в дневном бою на её долю пришлось сорок четыре попадания – оседала, глотая воду надводными пробоинами, которые по мере погружения линкора становились подводными. Уцелевшие орудия «Королевы» молчали – её комендоры перебирались на «Бланш» вместе со всей остальной командой.

– Герр адмирал, неприятель поднял сигнал «Погибаю, но не сдаюсь». Команда «Куин Элизабет» покидает свой корабль.

– Прекратить огонь! – скомандовал Рейнхард фон Шеер. – Они тонут, точнее, топятся. Что ж, на их месте я поступил бы точно так же…

Первые волны плеснули на палубу флагмана Гранд Флита. «Бланш», переполненная людьми, отходила от борта гибнущего дредноута. «Если в нас попадёт хоть один немецкий снаряд, – с ужасом подумал её командир, – он завалит нам всю палубу рваным человеческим мясом».

Но немцы не стреляли. «Куин Элизабет» дальше морского дна уже не уйдёт, – сказал командующий Хохзеефлотте, – а этот – этот четырёхтрубный малыш пусть уходит. После того, как мы потопили столько английских дредноутов, лишний потопленный крейсер-скаут мало что значит. Мужество достойного противника надо уважать, а будет у англичан одним лёгким крейсером больше, одним меньше – невелика разница».

* * *

Германские эсминцы, потерявшие после поворота Джеллико след основных сил Гранд Флита, переключили своё агрессивное внимание на соединение Битти. Хохзееторпедоботен заходили и справа, и слева, пускали торпеды, отступали под яростным огнём, но появлялись снова и снова. Атаки продолжались до полуночи; Битти увеличил ход до семнадцати узлов, и в конце концов ему удалось оторваться от противника. Немецкие миноносцы отстали, однако «командующий кавалерией» не стал снижать скорость: атаки могли возобновиться, а если сборное соединение к утру обгонит Джеллико (Битти полагал, что Гранд Флит продолжает идти прежним курсом NW) на двадцать миль, в этом нет ничего страшного. Наоборот, такое увеличение дистанции даже полезно: при возобновлении торпедных атак перелёты снарядов с линкоров Джеллико не повредят кораблям сборного соединения. И Дэвид Битти всю ночь шёл на NW, уверенный в правильности своих действий.

Первое смутное беспокойство он ощутил утром. Эфир безмолвствовал, и это наводило на неприятные размышления: командующему Гранд Флитом пора бы уже выйти на связь. От Адмиралтейства тоже не поступало никаких распоряжений, хотя это было понятно: под снарядами германских дредноутов рухнул незыблемый постулат «Британия правит морями», и лорды Адмиралтейства пребывали в растерянности – в состоянии грогги (подобно боксёру, получившему ошеломляющий удар). Однако приказ о соблюдении радиомолчания (он был принят ночью на «Тайгере») никто не отменял, и вице-адмирал не стал его нарушать.

В 08.15 по корме были замечены дымы. Битти оживился, однако радость его была преждевременной: отправленный к дымам лёгкий крейсер-скаут «Бодицея» донёс, что они принадлежат пяти броненосным крейсерам контр-адмирала Хета, также потерявшего связь с главными силами Гранд Флита и следовавшего в Скапа-Флоу.

Около девяти часов утра, когда до Скапа оставался час хода, Битти твёрдо решил лечь на обратный курс. Встречи с превосходящими силами Хохзеефлотте «кошачий командир» не опасался: он был уверен, что от линкоров уйдёт, а с линейными крейсерами справится. Но в его планы вмешалась погода: она резко ухудшилась. Западный ветер набрал силу шторма, и первой жертвой этого шторма стала «Принсес Ройял».

До сих пор «Принцесса» держалась неплохо, но теперь все её раны вскрылись: волны выбивали временные заделки надводных и полуподводных пробоин, и крейсер начал быстро брать воду, неумолимо заполнявшую повреждённые отсеки. И вскоре его командир, кэптен Коуэн, поднял сигнал «Терплю бедствие». Попытки взять тонущий корабль на буксир успехом не увенчались: Дэйви Джонс уже наложил на «Принсес Ройял» свою жадную лапу и только посмеивался над жалкими потугами людей, пытавшихся противиться его воле. Но люди боролись – до Скапа-Флоу оставалось совсем немного, – и, возможно, спасли бы свой корабль, если бы «Малайя», объятая потоками пены, поднятой мощным подводным взрывом, вдруг не вздыбилась, словно конь, схваченный под уздцы.

«В днище как будто ударили гигантским железным кулаком, – вспоминал старшина Френсис. – Погас свет, и стало тихо, как в церкви. А потом в темноте кто-то закричал: «Вода! Вода на решётках машинного отделения!».

– Надо быть очень хорошим подводником, – мрачно заметил Битти, – чтобы успешно атаковать в такую погоду.

– Говорят, – Четфилд пожал плечами, – Шеер бросил против нас лучших из лучших. И вот результат.

На «Малайе» сочли, что в них попала торпеда с подводной лодки. С мостика даже видели её след, хотя на поверку это оказалось обычной галлюцинацией, которые так часто возникают в боевых условиях. На самом же деле причина взрыва было другая: под покровом ночи быстроходные германские крейсера-заградители «Бруммер» и «Бремзе» нашпиговали минами подступы к важнейшим британским базам, и «Малайя», ставшая вторым мателотом после выпадения из строя «Принсес Ройял», наскочила на минную банку и подорвалась на двух минах. «Тайгеру» повезло – он не коснулся корпусом ни одного из рогатых чёрных шаров, раскачивавшихся под водой на стальных нитях минрепов, – а концевые линкоры, уклоняясь от воображаемой торпедной атаки, обошли заграждение, избежав опасности реальной.

И «Принсес Ройял», и «Малайя» были обречены – эсминцам и крейсерам Гудинафа оставалось только спасать их команды, что в условиях шторма было совсем не простым делом, – а Битти, не желая нести новые потери от ударов подводного врага, полным ходом направился с оставшимися четырьмя кораблями в Скапа-Флоу, и в начале одиннадцатого укрылся в её просторной бухте и от ветра, и от «вездесущих» германских субмарин.

Но не успели якорные цепи прогрохотать по клюзам, как на «Тайгере» была получена прощальная радиограмма Джеллико: «Окружён у мыса Киннэрдс всем Флотом Открытого моря. Погибаю, но не сдаюсь. Боже, храни короля». Прочитав её, Битти переменился в лице.

– All hands up![50] – приказал он. – Поднять якоря – мы немедленно выходим в море!

– Сэр, – осторожно заметил флагманский связист Ральф Сеймур, – для вас есть ещё одна радиограмма, из Адмиралтейства.

Содержание этой радиограммы было предельно ясным: «По нашим сведениям, вблизи Скапа-Флоу находятся не менее шести германских подводных лодок. Выход в море чрезвычайно опасен». В Адмиралтействе хорошо помнили судьбу «Эджинкорта».

– Отставить, – глухо произнёс Битти. – Мы никуда не идём…

Первый порыв прошёл, и Битти понял, что ничего уже не изменить. Он тоже помнил о судьбе «Эджинкорта», более того, меньше часа назад на его глазах погибла «Малайя». Все его корабли повреждены, и выход в штормовое море может привести к тому, что любой из них повторит судьбу «Принсес Ройял». И главное – до мыса Киннэрдс не меньше трёх часов самым полным ходом, а за это время там всё уже будет кончено…

– Если бы я был там… – тихо проговорил «командующий кавалерией».

«Ничего бы ты не сделал, Дэйв, – подумал командир «Тайгера». – Шесть кораблей против всего Хохзеефлотте – это повторение разгрома бедняги Уоррендера». Однако вслух он ничего не сказал, поражённый невиданным зрелищем: у «Железного Битти», у человека без нервов, спокойно стоявшего на открытом верхнем мостике под снарядными осколками, влажно блестели глаза.

Вице-адмирал Дэвид Битти плакал…

Когда «Мальборо», «Император Индии» и «Куин Элизабет» скрылись под водой, перед адмиралом Рейхардом фон Шеером во весь рост встал важный вопрос: что ему делать дальше? Флотом Открытого моря одержана громкая победа, в этом сомнений не было – на дно ушло пятнадцать британских дредноутов, половина линейных сил Гранд Флита. Потери немцев вдвое меньше – Хохзеефлоте потерял всего семь дредноутов. Однако победа, даже громкая, – это ещё не полный разгром. У Ройял Нэйви осталось ещё пятнадцать[51] линейных кораблей, которые спешат сейчас укрыться в спасительных портах (или уже укрылись, такое тоже возможно). И у англичан есть резервы – четыре дредноута[52] в бою не участвовали, в строй войдёт «Рэмиллис» – пятый линейный корабль серии «R», – и уже достраиваются четыре новых линейных суперкрейсера[53]. А если ещё подтянутся французские линкоры, то будет восстановлен «дредноутный паритет». Враг залижет раны, и всё начнётся сначала: вожделенное господство на море так и не будет достигнуто.

Значит, продолжать поиск, надеясь уничтожить уцелевшие британские дредноуты? Но этот поиск грозит затянуться на неопределённо долгий срок: от цеппелинов нет никаких донесений – воздушной разведке сначала мешала плохая видимость, а теперь мешает ветер, набирающий силу шторма. Все дредноуты Хохзеефлотте повреждены, и половина из них – серьёзно; артиллерийские погреба линкоров почти опустели, у эсминцев кончается топливо. А британцы могут бросить в бой целую свору своих додредноутов – в надежде на выигрыш игрок ставит на кон последнюю мелочь. Конечно, у броненосцев против дредноутов шансов практически нет, но это против полноценных дредноутов, а не повреждённых, со сниженным ходом, с выбитой артиллерией и расстрелянным боезапасом. Англичане могут менять трёх– четырёх ровесников Цусимы на один германский дредноут, и такой размен будет для них выгодным. И британские базы рядышком – рукой подать, – а немецким кораблям нужно ещё пересечь всё Северное море.

И адмирал Шеер принял решение возвращаться в Вильгельмсхафен. Лучшее – враг хорошего, решил он: возжелав большего, можно утратить уже достигнутое.

…В 11.45, когда Флот Открытого моря разворачивался, ложась на курс SW, линейный корабль «Кайзерин» был торпедирован.

* * *

Подводная лодка «К-5» должна была выйти в море ещё вечером 6 ноября, вместе с Гранд Флитом, но задержалась на полтора суток из-за неисправности механизмов и покинула Скапа-Флоу только рано утром 8 ноября. Боевой приказ никто не отменял, и лодка спешила принять участие в бою, пусть даже под занавес.

Британские субмарины серии «К» были кораблями весьма оригинальными. Имея водоизмещение в две с половиной тысячи тонн, они были вооружены десятью 457-мм торпедными аппаратами (четырьмя носовыми, четыре – траверзными, в средней части надстройки, и спаренным поворотным на верхней палубе) и тремя орудиями (двумя 102-мм и одним 76-мм зенитным). Лодки эти по замыслу проектировщиков предназначались для совместных действий с эскадрами надводных кораблей и были оснащены паротурбинной установкой – скорость хода дредноутов давно уже превысила двадцать узлов, и дизельные лодки не могли за ними угнаться даже в надводном положении. Два паровых котла и две турбины общей мощностью десять с половиной тысяч лошадиных сил обеспечивали «эскадренным лодкам» скорость надводного хода в двадцать четыре узла, а четыре гребных электродвигателя по триста шестьдесят лошадиных сил каждый – десятиузловую подводную скорость.

^{Английская подводная лодка серии «К»}

Разминувшись в утренних сумерках с кораблями Битти, «К-5» направилась к мысу Киннэрдс, следуя полным ходом тем же маршрутом, которым два дня назад шли дредноуты Гранд Флита. В начале двенадцатого лодка обнаружила британский крейсер типа «Блонд», шедший ей навстречу и зарывавшийся в волны по самые трубы – погода портилась, – а за ним – многочисленные дымы, исчертившие горизонт. Избегая встречи – вряд ли скаут стал бы разбираться, чья именно субмарина оказалась не его пути, – а заодно и спасаясь от усиливающейся качки, «К-5» погрузилась и пошла на сближение с обнаруженным флотом, не без основания полагая, что флот этот – неприятельский.

Кильватерная колонна дредноутов, растянувшаяся на несколько миль, шла встречным курсом и ходом в пятнадцать-шестнадцать узлов; дистанция быстро сокращалась, и вскоре капитан-лейтенант Эдвард Янг, командир «К-5», понял, что не ошибся: это были немецкие линейные корабли. Английский моряк не стал задаваться вопросом «А где же Гранд Флит?» – он видел перед собой врага и готовился его атаковать. Взаимное положение германских дредноутов и субмарины не слишком благоприятствовало успешной атаке – они сближались на острых курсовых углах, однако в 11.37, к великой радости командира «К-5», немецкие линкоры начали последовательно разворачиваться на обратный курс, поочерёдно проходя точку поворота, на которую и нацелился капитан-лейтенант Янг.

Волны захлёстывали стекло перископа, субмарина то проваливалась, то чуть ли не выскакивала на поверхность – удержать её на заданной глубине стоило больших трудов. А германские дредноуты разворачивались один за другим, и британский подводник начал уже опасаться, что не успеет ухватить врага за хвост. Но опасения были напрасными: он успел, и с дистанции тысяча двести ярдов выпустил по пятнадцатому кораблю линии – по дредноуту типа «Кайзер» – четыре торпеды, одна из которых попала в цель.

«Даже если это корыто не затонет, «Крест Виктории» мне обеспечен» – самодовольно подумал Эдвард Янг, уходя на спасительную глубину и ложась на курс отхода.

Но капитан-лейтенант не получил вожделенную награду. «К-5» не вернулась в Скапа-Флоу – она погибла в море по неизвестной причине (вероятнее всего, вследствие какой-либо аварии, которые с завидным постоянством преследовали подводные лодки серии «К»)[54].

* * *

^{Адмирал Рейнхард фон Шеер}

«Мы растянули руку, наносившую удар, – с горечью думал адмирал Шеер, лёжа на кожаном диванчике в адмиральской каюте «Бадена» и слушая скрип переборок. – Если бы я не погнался за Джеллико, «Кёниг», «Кайзерин» и «Макензен» не ушли бы на дно Чёртовой Дыры[55] – хорошо ещё, что удалось удержать на плаву «Тюринген» и «Фридрих дер Гроссе». Британцам помогает бог – или дьявол? – испанскую «Непобедимую Армаду» добили не английские пушки, а шторма, и с нами вышло то же самое. Но с другой стороны, если бы я отказался от преследования, два дредноута Гранд Флита – из числа лучших, причём один из них флагманский, – почти наверняка добрались бы до своих портов. Как знать, где найдёшь, где потеряешь? Я ведь не провидец, я адмирал, командующий флотом, перед которым стояла задача уничтожить флот противника. И я решал эту задачу – так, как считал возможным и нужным. Да, мы потеряли десять дредноутов и неизвестно, удастся ли спасти «Зейдлиц», но потери противника вдвое больше наших – по донесениям подводников, видевших вражеские корабли, но не сумевших успешно их атаковать, два неприятельских дредноута потоплены у острова Мэй, в заливе Фёрт-оф-Форт, и ещё два затонули у Скапа-Флоу. Победа досталась нам дорогой ценой, но всё-таки это победа!».

…Шторм, пришедший с Атлантики и набравший силу, размашисто валял с борта на борт потрёпанные дредноуты Хохзеефлотте. Тонны взбесившейся воды обрушивались на башни и надстройки; выход на открытые палубы был запрещён, да и никому не хотелось быть смытым в море или переломать себе все кости при ударе о броню. Широкие в миделе, крепко сшитые и ладно скроенные германские корабли достойно боролись со штормом, но многим из них делать это становилось всё труднее – сказывались боевые повреждения. И в первую очередь натиску стихии стали уступать дредноуты, имевшие торпедные пробоины: «Кёниг» и «Кайзерин». Вода прибывала: волны, рушившиеся на корабли, врывались внутрь через палубы, пробитые английскими снарядами, – и «Кёниг», флагманский корабль контр-адмирала Нордмана, служивший главной мишенью для «Куин Элизабет», и «Кайзерин», концевой корабль 3-й линейной эскадры, по которому интенсивно стреляли «герцоги» вице-адмирала Джерама, в ходе дневного боя получили немало попаданий. Вода растекалась и с гулом перекатывалась от борта к борту, увеличивая размах качки и угрожая внезапным опрокидыванием. И холодели сердца моряков, хорошо понимавших: если такое случится, мало кому удастся спастись.

А шторм свирепел, и в половине третьего стало ясно, что отстоять торпедированные линкоры уже невозможно. И «Кёниг», и «Кайзерин» могли перевернуться в любую минуту – пора было подумать о спасении их команд, и адмирал Шеер нехотя отдал приказ покинуть тонущие дредноуты.

Однако приказ об оставлении кораблей ещё не был приказом о помиловании. В шторм спустить шлюпки было невозможно, и миноносцам нельзя было подойти к линкорам для снятия людей – волны смяли бы тонкие корпуса эсминцев ударами о бронированные туши дредноутов. Морякам «Кайзерин» и «Кёнига» оставалось только прыгать в бушующее море в спасательных поясах, уповая на бросаемые с крейсеров пеньковые канаты с петлями (чем-то похожие на те, на которых некогда вешали пойманных пиратов). Вцепиться в спасительный трос удавалось далеко не каждому – волны расшвыривали людей, били их о стальные борта. Кое-кого затягивало под винты, и их лопасти мигом размалывали мягкие человеческие тела. Лёгким крейсерам и эсминцам удалось поднять из воды около тысячи человек – меньше половины из тех двух тысяч двухсот, что составляли экипажи погибших дредноутов. Контр-адмирала Нордмана среди спасённых не было: если молодой матрос ещё может выполнить смертельный номер на мокром канате, то для адмирала в возрасте это уже затруднительно.

К 15.00 оба линкора скрылись под волнами, а в 15.30 к ним присоединился третий дредноут – линейный крейсер «Макензен». Гибель этого корабля стала неожиданностью для командующего Хохзеефлотте: «Макензен» имел меньшие повреждения, чем многие другие корабли, и получил куда меньше попаданий, чем его ближайшие соратники «Шарнхорст» и «Гнейзенау». На нём была выведена из строя одна башня главного калибра, снаряд с «Ройял Оука», попавший в корму, повредил один из гребных валов. Имелись разрушения в носовой надстройке и попадания в броневой пояс, не пробившие броню, однако все эти повреждения не были гибельными. Серьёзными были два попадания – с «Ройял Соверена» и «Малайи», полученные в «ближнем бою». Один снаряд пробил носовую палубу, прошил подпалубные помещения и разворотил форпик, проделав в носу крейсера внушительную подводную дыру; второй пронизал небронированный борт в носовой оконечности и пробил поперечную броневую переборку. Возникший под полубаком пожар был быстро потушен, но остались значительные разрушения, произведённые взрывами, и внутрь корпуса стала поступать вода. Само по себе неприятно, однако истинная причина гибели крейсера была другой.

Линейный крейсер «Макензен» был головным кораблём и послужил полигоном для конструкционных и технологических ошибок, исправленных на следующих крейсерах серии. Ошибки эти были неизбежны, и усугублялись они страшной спешкой, с которой строился «Макензен» и его систершипы. «На одну винтку недовинтил, на одну крутку не докрутил» – верфи гнали свою работу через дни и месяцы, только бы дать флоту кайзера возможность сокрушить Британию! – и подобные недоделки, несмотря на всю немецкую аккуратность, тоже были неизбежны. Где-то был перетянут фланец, где-то чрезмерный изгиб трубопровода становился концентратором напряжения металла, а где-то из-за недожатых клемм отгорали провода и обестачивались механизмы. И когда раненый крейсер застонал под ударами волн, все эти скрытые до поры дефекты сыграли роль того самого подковного гвоздя, которого не было в кузнице, и из-за отсутствия которого была проиграна война.

Вода заполняла отсек за отсеком, она затопила погреба носовых башен и продолжала наступать, проникая через водонепроницаемые двери и переборки, которые вовсе не были таковыми. Линейный крейсер «Макензен» тонул, и в начале четвёртого команда, исчерпав возможности борьбы за живучесть, оставила тонущий корабль – злобный хозяин Чёртовой Дыры победил…

«Ничего, – думал адмирал Шеер, – самое скверное позади. Ветер понемногу стихает, и завтра утром мы будем у Гельголанда. Мы возвращаемся с победой!».

Командующий Хохзеефлотте не знал, что «Зейдлиц» удастся спасти, но не знал он и того, что линейный корабль «Ольденбург» не вернётся в Вильгельмсхафен – утром 9 ноября он подорвётся кормой на мине, выставленной в ночь с 7-го на 8-е ноября быстроходным британским заградителем «Эбдиел». Линкор останется на плаву, но потеряет ход, и через два часа будет добит подводной лодкой «Е-9» под командованием Макса Хортона. Английский подводник честно заслужил «Крест Виктории» – он всадил в «Ольденбург» две торпеды, расстреляв беспомощный дредноут как неподвижную учебную мишень.

^{Германский линейный корабль «Ольденбург»}

…Догорал недолгий осенний день. Флот Открытого моря, распахивая волны тяжкими корпусами дредноутов, шёл к своим берегам.

* * *

9 ноября 1916 года, утро

…На линейном корабле «Кайзер» хоронили погибших. После боя прошло уже почти двое суток, и обезображенные трупы выглядели отталкивающе: пора было упокоить останки доблестно павших воинов кайзера. Мертвецов, зашитых в парусиновые мешки, опускали за борт, в мокрые ладони волн; матросы, выстроенные на кормовой палубе линкора, хриплыми голосами пели «Их хабе айне камараде». Шторм стих, осталась только тяжёлая зыбь, мерно качавшая дредноуты, испятнанные рваными шрамами пробоин. И жалобно плакали чайки, словно разделяя людскую скорбь. А перед глазами лейтенанта Эриха Гедеке всё ещё стояло красивое лицо его товарища, лейтенанта Гюнтера Штайнбринка – мёртвое лицо, изрубленное осколками английского снаряда.

«Мы, кажется, победили, – думал лейтенант Гедеке, – но у нашей победы горький привкус…».

…А у мыса Киннэрдс-Хэд волны выбросили на берег мёртвое тело английского матроса. Подталкиваемый волнами, труп шевелился в пене прибоя, и скрюченные пальцы мертвеца оставляли на влажном песке глубокие борозды, как будто погибший моряк силился встать, чтобы вернуться домой, к родному очагу, – туда, где его ждали.

* * *

Шестнадцатого декабря тысяча девятьсот шестнадцатого года, ровно через два года после сражения, изменившего ход мировой истории, на внешнем рейде Роттердама бросил якоря «Миротворческий флот» Соединённых Штатов Америки – двенадцать дредноутов с кораблями сопровождения. И президент Вудро Вильсон, надев на лицо маску воспалённого человеколюбия и озабоченности судьбами человечества, провозгласил: «Народы Европы, мы принесли вам мир, долгожданный и справедливый!»[56].

1922 год

Неяркое северное солнце освещало крыши аккуратных домиков небольшого датского городка Лемвига, на окраине которого выделялась пузатая красная башня маяка Бовбьерг. Северное море облизывало плоский песчаный берег шипучими языками волн, обессилевших на мелководье. От берега в море уходил низкий бетонный мол с перилами, к торцовой части которого перекладиной исполинской буквы «Т» была пристыкована подводная лодка времён Мировой войны, на рубке которой издалека был виден её номер: «U-20». По пирсу бродили люди, в одиночку и группками; время от времени они перебрались по узкому трапу на борт субмарины и исчезали в её чреве. Фотограф с аппаратом на штативе, устроившийся у трапа, не жаловался на отсутствие работы: почти все посетители этого своеобразного музея желали сфотографироваться на фоне лодки, причём так, чтобы в кадр непременно попал её номер.

^{Подводная лодка «U-20», выброшенная на побережье Дании}

У основания мола – у ступенек, ведущих на берег, – стояли трое людей лет тридцати. Один из них, которого звали Дитмар Зееберг, был в добротном чёрном пальто и в котелке; в руках он держал изящную трость с серебряным набалдашником. На губах его застыла пренебрежительная усмешка человека, доподлинно знающего, что к чему на этом свете, – Зееберг был экономистом, а эта отрасль человеческого знания способствует развитию прагматического взгляда на вещи, переходящего в откровенный цинизм. Второй человек, светловолосый и порывистый, был в куртке и кепи, похожем на те, какие носят любители-велосипедисты, на шее было намотано белое кашне. Он походил на учёного, увлечённого своими трудами, и впечатление это было верным: этот человек по имени Людвиг Клайзен был историком, работал в Берлинском университете имени Гумбольдта и принимал самое деятельное участие в написании капитального труда «История Мировой войны». А третьим – третьим был сухопарый человек в мундире офицера германского флота с погонами капитан-лейтенанта. Эти трое были людьми очень разными, но все они когда-то учились в одной гимназии, впервые встретились после войны, изрядно проредившей ряды их школьных товарищей, и решили осмотреть памятник этой войне, недавнее открытие которого наделало в Европе много шума.

– Странный памятник, – произнёс Зееберг, кивнув в сторону лодки, – если считать его памятником нашей победе, то…

– Победы не было, – перебил его офицер, – и ты это знаешь не хуже меня. Победу у нас украли, Дитмар.

– В истории было нечто похожее, – вставил Клайзен. – В семнадцатом веке Голландия не проиграла войну с Англией: голландский флот не был разбит, скорее наоборот. Но потом что-то случилось: кто-то с кем-то договорился – документы того времени об этом сообщают скупо, – и Нидерланды быстро утратили свою роль мирового торговца. Голландский капитал перетёк в Англию, и пушки линейных кораблей де Рёйтера не смогли этому помешать. Так и теперь: мировой финансовый центр переместился за океан, а старушке Европе осталась одна только память о былом её величии. Мир изменился, друзья мои, и очень сильно.

…Да, мир изменился, хотя пушки дредноутов «Миротворческого флота» не сделали ни единого выстрела. Соединённые Штаты Америки потребовали – не попросили, а именно потребовали, – чтобы все страны-участницы Мировой войны немедленно заключили мир и предложили свой проект послевоенного мироустройства. При этом и Англии, и Германии в одних и тех же выражениях было заявлено следующее: если Германия (или Британия) будет противиться мирным инициативам США, то Америка тут же объявит войну Германии (или Англии) со всеми вытекающим отсюда последствиями. Расчёт был простым: американский флот, присоединившись к Гранд Флиту или к Хохзеефлотте, давал им решающий перевес над противником – тот самый, которого и немцы, и англичане добивались в течение всей войны.

Измотанные войной и обессиленные страны Антанты и центральные державы не нашли в себе сил противиться заокеанскому диктату – экономическое давление Америки оказалось более эффективным оружием, чем четырнадцатидюймовые орудия американских линкоров. Всем европейским странам требовались кредиты для восстановления экономик, разрушенных войной, и всем было сказано, что строптивцы не получат не только льготных американских кредитов, но и вообще никаких. И скромные банкиры Британии, Франции и Германии сумели убедить свои правительства, что это будет страшнее военного поражения и даже полного разгрома. Условия США были приняты: в конце концов, предложенный ими мир никого не доводил до статуса побеждённого – всё «по справедливости».

Германские колонии в Африке, захваченные Англией, возвращались их «законному» владельцу – это, а также решения Вашингтонской конференции, определившей равенство боевых флотов Германии и Британии, закладывало мину под англо-германские отношения, что вполне устраивало американских «миротворцев». Однако германские владения на Тихом океане, оттяпанные Японией, остались у Страны Восходящего солнца – США благоразумно сочли, что враждебные отношения между Берлином и Токио для Америки выгоднее, нежели дружеские, от которых рукой подать до военно-политического союза.

Эльзас и Лотарингия получили статус «совместно управляемых территорий», что уже в самом ближайшем будущем гарантировало обострение франко-германских противоречий. Впрочем, новой войны между этими двумя странами не ожидалось – воинственный боевой дух наполеоновских гвардейцев, перед которыми некогда трепетала вся Европа, погиб под Верденом. Франция, травмированная ужасающими людскими потерями, понесёнными на полях Шампани и Фландрии, заболела пацифизмом в острой форме и навсегда отказалась от каких-либо претензий на мировое лидерство.

Италия, почуявшая, куда дует ветер, быстренько объявила войну Австро-Венгрии, желая урвать со стола хотя бы крохи. Эта карикатурная война продолжалась всего неделю, однако итальянцы, надувая щёки, поминали её при каждом удобном и неудобном случае: мы, де, тоже воевали – три наших батальона ходили в атаку на реке Изонцо, и флот в Адриатике выпустил по врагу целых одиннадцать снарядов! Дабы утешить потомков древних римлян, им было предложено заняться Абиссинией – никто из европейских держав не претендовал на этот кусок африканской земли.

В Ирландии при негласной поддержке Соединённых Штатов, уже разучивших мантру о свободе и демократии, вспыхнула гражданская война. В английских колониях разгорались национально-освободительные движения, и жемчужина британской короны – Индия – вот-вот грозила выпасть из своей ячейки. США благожелательно взирали на всю эту суету – они знали, что экономическая зависимость выгоднее колониального владычества, а «политика открытых дверей», провозглашённая по требованию американского правительства, давала возможность самому нахрапистому влезть в эти двери и обосноваться за ними по-хозяйски.

Перекраивалась карта Европы – по мостовым её столиц катились короны рухнувших империй. Россию корчило в кровавой смуте гражданской войны, и чем эта смута кончится, никто не мог сказать. Младотурки пинками выгнали султана с насиженного места; Австро-Венгрия лопнула, как бутылка с водой на морозе. Качался трон Гогенцоллернов – на улицах немецких городов строились баррикады, и кайзер Вильгельм подумывал об отречении. И над всем этим висело бремя военных долгов, которые американцы не забывали требовать со всех – и с Германии, и с Франции, и с Англии.

– Так что это не памятник нашей победе, – продолжал историк. – Это памятник войне со всеми её ужасами, так это задумывалось.

– Странный памятник, – повторил экономист. – Подводная лодка, которой командовал военный преступник…

– Вальтер Швигер не был военным преступником! – на щеках офицера вспыхнули красные пятна. – Он был солдатом, выполнявшим свой долг! Он встретил и потопил корабль противника – во время войны англичане использовали пассажирские лайнеры в качестве вспомогательных крейсеров, они перевозили на них войска и военные грузы. Военный груз, кстати, был и на «Лузитании» – в небольшом количестве, но был. А все эти стоны о мирных американцах, погибших на её борту… Перед отходом «Лузитании» в нью-йоркских газетах было дано объявление о том, что лайнер направляется в район боевых действий, что там он может быть потоплен, и что все, кто намерены на нём плыть, делают это на свой страх и риск. Если где-то дерутся, мирному обывателю, если он не хочет получить по зубам, в эту драку лучше не лезть. А Вальтер Швигер погиб в море, как воин, за кайзера и Германию, и если ты скажешь о нём хоть ещё одно худое слово, я сломаю твою трость о твой котелок, так и знай!

– Спокойно, спокойно, друзья мои! – скороговоркой произнёс Клайзен, вклиниваясь между экономистом и морским офицером. – Не надо так горячиться, война давно кончилась.

– Я не хотел тебя обидеть, старый вояка, – произнёс Зееберг извиняющимся тоном. – Я совсем забыл, что ты у нас тоже подводник… Но если хочешь знать моё мнение, изволь. Время воинов прошло, миром правят торговцы – уж я-то знаю! – а воины нанимаются к ним в охранники. И так везде – и в Америке, и у нас в Европе.

– Не везде, – возразил историк. – Есть ещё Япония, и есть Россия. Там сейчас кипит горячее варево, а что из него выйдет… Скорее всего, в России родится восточная деспотия с поправкой на технический прогресс – они ведь азиаты, – но может статься, что появится что-то новое, чему нет ещё примеров в истории. Эти русские – странный народ: весь мир живёт понятием «выгодно», а их волнует понятие «справедливость», причём справедливость не по-американски. Я ведь не пророк, я историк – может быть, русские станут нашими союзниками в будущей мировой войне.

– О какой войне ты говоришь, Людвиг? – возмутился Дитмар. – Никакой войны не будет! Война экономическая – она не прекращалась, и она продолжается: доллар потихоньку сворачивает шею и марке, и франку, и фунту стерлингов. А что до настоящей войны – нет, её не будет. Лига Наций, подконтрольная США, мигом поставит на место любого возмутителя спокойствия – всеми средствами, вплоть до военного вмешательства. Всемирный кредитор всегда получит для себя любые преференции…

– Я долго не мог понять, – задумчиво произнёс историк, – зачем США понадобилось оказывать нам помощь в нашей борьбе с Англией. А потом понял – всему причиной победа нашего славного флота в бою шестнадцатого декабря. После этой победы у нас появился шанс выиграть войну, и американцы это поняли. Америка рвётся к мировому господству, и Англия для неё не меньший – если не больший – конкурент, чем Германия. США решили убить двух зайцев одним выстрелом: обескровить и Англию, и нас, и это у них получилось. А если бы наши дредноуты шестнадцатого декабря не потрепали Гранд Флит, Америка не вложила бы в нас ни пфеннинга, то есть ни цента. Война шла бы по-другому: Антанта и центральные державы изматывали бы друг друга, а году этак в семнадцатом, когда стало бы ясно, что Антанта и без посторонней помощи победит Германию, – да, да, победит, по-иному бы не вышло, – США вступили бы в войну под каким-нибудь очень благовидным предлогом: разумеется, на стороне Антанты.

– Вышло так, как вышло, – Зееберг поморщился. – История не знает сослагательного наклонения, не так ли? Твой вариант, Людвиг, для США менее выгоден: они ведь следили за ходом войны не по военным сводкам, а по биржевым бюллетеням. Америке понадобилась бы Вторая Мировая война, чтобы добить Англию, а так она обошлась одной войной и достигла заветной цели. Паук скрутил муху размером с весь земной шар, и может теперь спокойно её высосать. Так что новой войны не будет – эта война не нужна Америке, и она её не допустит. Отныне все конфликтные ситуации будут разрешаться экономическими методами, без огня и крови.

– Как знать, – пожал плечами Клайзен, – как знать. Всё может быть…

– Значит, камараден, – медленно проговорил офицер, – вы полагаете, что новой войны не будет? А я вам говорю – она будет. Подрастёт новое поколение, определятся союзники и враги, и начнётся война: война Старого Света против Света Нового. Попомните моё слово!

Флотского офицера звали Карл Дениц.

Страх англичан перед подводными лодками был хоть и преувеличен, но вполне обоснован. Забегая вперёд, можно заметить, что 23 ноября 1914 германская лодка «U-18» (командир – капитан-лейтенант Хеннинг) проникала в Скапа-Флоу – в главную базу английского флота на Оркнейских островах. Гранд Флита там не оказалось, более того, лодка была протаранена эсминцем «Гарри», повреждена, а затем потоплена, однако факт остаётся фактом: атака подводной лодкой кораблей в базе возможна. В Скапа проникла и другая немецкая субмарина – «U-16».

В нашей реальности адмирал Ингеноль в 05 часов 42 минуты принял решение отвернуть со своими линейными кораблями на SO, тем самым упустив единственную за всю войну возможность атаковать часть сил британского линейного флота. Сличение прокладок показало, что линкоры Уоррендера и головной корабль немцев броненосный крейсер «Принц Генрих» разошлись на расстоянии 10 миль, не заметив друг друга в темноте и тумане.

В нашей реальности этот приказ выполнили все четыре крейсера коммодора Гудинафа, и контакт с противником был потерян. Битти нечётко сформулировал приказ, а его флаг-связист капитан-лейтенант Сеймур не уточнил намерения адмирала. В результате Хиппер, предупреждённый «Штральзундом», избежал встречи с английскими линейными крейсерами.

В нашей реальности в это время Ингеноль, изменивший курс ещё ночью, находился в 130 милях, и при всём желании не смог бы ничем помочь Хипперу, если бы тому не удалось оторваться от англичан.

В нашей реальности Шеер принял командование 3-й эскадрой лишь в конце декабря 1914 года, но поскольку речь идёт об альтернативной истории, автор счёл возможным передвинуть это событие на ноябрь 1914 года – личные качества адмирала Шеера имеют значение для дальнейшего хода событий.

Один из ближайших сотрудников Альфреда фон Тирпица, «отца германского флота», Шеер был приверженцем строгой дисциплины, получив за это прозвище «человек в железной маске». Но вместе с тем он являлся ярым сторонником активизации действий флота и агрессивным военачальником, поэтому проявление им разумной инициативы в бою, который мог решить судьбу Германии, более чем вероятно.

В Ютландском бою 5-я эскадра адмирала Эван-Томаса разворачивалась последовательно перед строем всего Флота Открытого моря, интенсивно стрелявшим по «точке поворота» и нанёсшим тяжёлые повреждения трём британским линкорам, которых спасла от гибели только толстая броня. Англичане явно не учли опыт своих учеников – в Цусимском сражении адмирал Того развернул свой 1-й броненосный отряд «все вдруг» на полном ходу и под огнём. А Шеер при Ютланде трижды осуществляя подобный манёвр (считавшийся невыполнимым), причём всем флотом.

В нашей реальности контр-адмирал Арбетнот погиб в Ютландском бою на крейсере «Дифенс», взорвавшемся под огнём германских дредноутов. От судьбы не уйдёшь…

Как сказал о Джеллико Черчилль: «Этот человек может проиграть войну за полдня».

Согласно этой теории, разработанной Тирпицем, в случае, если германский флот сравнится с британским по силе, Великобритания будет избегать конфликтов с Германией, так как при военном столкновении германский флот будет иметь шанс нанести британскому флоту урон, достаточный для потери британцами господства на море.

Испанский флот, названный «Непобедимой Армадой», угрожал высадкой на британские берега в 1588 году; Наполеон, готовя десант в Англию, создал лагерь в районе Булони, где к августу 1805 года было сосредоточено около 2.300 десантных судов и 130.000 человек.

Традиционная английская формула морского могущества: «У нас есть корабли, у нас есть люди, и деньги у нас тоже есть».

В нашей реальности контр-адмирал Сенэ 27 апреля 1915 года геройски погиб на крейсере «Леон Гамбетта», торпедированном в Средиземном море австрийской подводной лодкой «U-5».

Ещё на стапеле корабль был перекуплен Турцией. Реквизирован англичанами с началом войны.

Игра слов. «Agincourt» (Азенкур) при разделении на части даёт «A Gin Court» – «дворец джинна». Так называли этот линкор английские моряки за его оригинальную архитектуру.

Пуалю – прозвище французских солдат времён Первой Мировой войны.

Курсивом даны отрывки из романа Анри Барбюса «Огонь». Этот человек видёл всё своими глазами – лучше его не скажешь…

В нашей реальности в аналогичной ситуации помощник фон Шпигеля, Вильгельм Цигнер, сумел спасти изувеченную лодку и довести её до своей базы.

Эти корабли были созданы специально для уничтожения подводных лодок. Их переоборудовали из торговых судов, установив на палубе хорошо замаскированные орудия. На таких кораблях плавали специально обученные и опытные экипажи. Крейсируя под нейтральными флагами на оживлённых торговых путях, команды искусно изменяли облик своих кораблей, чтобы выманить на поверхность субмарину, соблазненную легкой добычей (иногда для этого суда-ловушки даже позволяли себя торпедировать). Следует отметить, что игра эта была очень опасной, требующей немалого терпения и мужества (корабли-ловушки далеко не всегда выходили победителями из схваток с подводными корсарами кайзера).

К.Ф. Кетлинский был заслуженным боевым офицером, участником русско-японской войны. Будучи артиллерийским офицером броненосца «Ретвизан», во время первой ночной атаки японских миноносцев отличился, затопив угрожающие взрывом погреба боеприпасов (при этом получив ранение). Будучи флагманским артиллерийским офицером морского походного штаба эскадры наместника на Дальнем Востоке, ранен в бою в Желтом море на борту эскадренного броненосца «Цесаревич» при взрыве снаряда, которым в числе других был убит командующий эскадрой контр-адмирал Витгефт. Неоднократно награждён орденами и медалями.

«Аскольд» встретился с германским вспомогательным крейсером-заградителем «Метеор» (1912 тонн водоизмещения, два 88-мм орудия, два 500-мм торпедных аппарата, 500 мин), занимавшимся в июне 1915 года минными постановками у побережья Кольского полуострова.

Повторение истории, случившейся в самом начале войны, когда британский лёгкий крейсер «Амфион» потопил у Харвича германский минный заградитель «Кёнигин Луизе», а затем подорвался на минах, выставленных «Кёнигин Луизе», и пошёл ко дну.

В нашей реальности «Хемпшир» 6 июня 1916 года погиб на мине, выставленной немецкой субмариной «U-75» в протраленном фарватере у Оркнейских островов. Вместе с крейсером и почти всем его экипажем погиб фельдмаршал лорд Китченер, направлявшийся в Россию с особой миссией.

В нашей Реальности в апреле 1916 года в Ирландии (в Дублине и ряде других мест) произошло так называемое «Пасхальное восстание».

Эдвард Мандел Хьюис (Хаус), известный под прозвищем «полковник Хаус» (хотя к армии США он не имел никакого отношения), – американский политик, советник президента Вильсона, имевший на последнего огромное влияние. Известен также своим высказыванием по поводу России, сделанном незадолго до окончания Первой Мировой войны: «…остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна – Сибирь, а остальные – поделённая европейская часть страны».

ФРС – частная лавочка по печатанию долларов США – была образована в 1913 году: всего за год до начала Первой Мировой войны.

Идею заблокировать Суэцкий канал Сушону, как ни странно, подсказали русские своей неудачной попыткой заблокировать турецкий угольный порт Зонгулдак, затопив там грузовой пароход «Атос».

В нашей реальности броненосный крейсер «Пересвет» в декабре 1916 года подорвался на немецкой мине у Порт-Саида и затонул.

В нашей Реальности Н.О. Эссен умер от болезни в мае 1915 года. Но в АИ он проживёт дольше – хороший был адмирал.

Старые немецкие бронепалубные крейсера типа «Нимфа» – «Ниобе», «Тетис», «Ундина» и другие.

Линейные крейсера типа «Худ».

Впоследствии адмирала Битти порицали за это решение, указывая, что ему следовало нанести сосредоточенный удар всеми силами 3-й эскадры лёгких крейсеров и 10-й торпедной флотилии по одному из противников, а именно – по кораблям Хиппера.

Так было написано в германском отчёте о бое.

В бою у Фольклендских островов кроме самого Максимилиана фон Шпее погибли и два его сына.

Одно из любимых изречений адмирала Фишера, «отца» британских линейных крейсеров.

Корабли Эван-Томаса шли со скоростью 23–24 узла, Хохзеефлотте – со скоростью 18–19 узлов. Англичане предположили, что немецкие корабли быстроходнее, чем это считалось, однако истинная причина сокращения дистанции была в том, что противники шли сходящимися курсами.

Эти пробоины показались слишком большими для артиллерийских снарядов, и англичане сочли, что «Малайя» была атакована подводной лодкой (на самом деле никаких субмарин в это время там не было). Вероятно, аналогичные пробоины, усугубив уже имевшиеся повреждения, привели к быстрой гибели «Уорспайта».

Цеппелин был сбит снарядом с крейсера «Галатея»

Почти аналогичный случай произошёл в нашей реальности 7 июня 1915, когда цеппелин «LZ-37» был сбит над пригородом Гента британским самолётом (пилот – лейтенант Реджинальд Уорнерфорд), сбросившим сверху на беззащитный дирижабль шесть бомб.

В нашей Реальности в ноябре 1916 года Германия имела в строю 93 подводные лодки.

В нашей реальности Лотар фон Арно де ла Перьер – самый результативный подводник всех времён и народов. Он потопил свыше двухсот судов общим водоизмещением около 450.000 тонн, и этот рекорд так и остался непревзойдённым. Пережив Первую мировую, фон Арно погиб в 1940 году в авиакатастрофе: воздушная стихия оказалась к нему куда менее благосклонна, чем стихия подводная.

Бронебойные снаряды.

За основу отрывка, выделенного курсивом, взят отрывок из романа Леонида Соболева «Капитальный ремонт». Причина проста: роман Соболева – одно из лучших произведений о военном флоте российском на великом переломе – перед первой мировой войной, и книга эта настоятельно рекомендуется к прочтению всем любителям флота и его истории.

То же самое сделал японский адмирал Того перед Цусимским сражением.

Перед самым «последним раундом» «Гинденбург» вынужден был ненадолго выйти из строя и застопорить ход, чтобы убрать противоторпедные сети, свесившиеся за борт, и пропустил вперёд «Дерфлингер», поменявшись с ним местами.

На «Зейдлице к этому времени не действовали две башни.

Zeetoifel – морской дьявол (нем.)

Кроме «G-88», в этой схватке были потоплены ещё два немецких эсминца: «S-53» и «S-54».

Дэйви Джонс – дьявол английских морских преданий. Коллекционирует затонувшие корабли.

All hands up! – Свистать всех наверх! (англ.)

О гибели «Вэнгарда», «Беллерофона», «Малайи» и «Принсес Ройял» Шееру ещё не было известно.

Линкор «Эрин», линейные крейсера «Острелиа», «Индифатигэбл», «Индомитебл».

«Худ», «Энсон», «Хоув» и «Родней», вооружённые восемью 381-мм орудиями каждый.

В нашей Реальности лодки этого типа не добились никаких боевых успехов, зато неоднократно становились участницами аварийных происшествий, унёсших множество человеческих жизней. Судьба лодок этой серии – яркий пример неудачной попытки придать субмаринам боевые качества, органически не свойственные подводным лодкам.

Впадина Девилс-Холс в Северном море.

В нашей Реальности это выглядело следующим образом (цитата):

«Президент Вильсон прервал дипломатические сношения с Германией, но в то же самое время он пытался создать из нейтральных держав лигу, котораязаставила бы как союзников, так и центральные державы заключить такой мир, условия которого он считал справедливыми.Его усилия в этом направлении не имели успеха».

Интересный подход к вопросу! Европейские страны воевали, потеряли миллионы людей, а тут вдруг нейтральная заморская держава, разжиревшая на военных поставках и прибравшая к рукам половину мирового золотого запаса, присваивает себе право решать, какой мир будет для Европы справедливым, а какой нет. И при этом она ещё намеревается заставить всех участников мировой бойни заключить такой мир!

В РИ в ходе Первой Мировой войны англичане потеряли от внутренних взрывов два крупных корабля: броненосец «Булворк» (1914 год) и дредноут «Вэнгард» (1917 год).