По плану операции «Рагнарёк», флот континенталов обеспечивал высадку десанта на Большие Антильские острова, но при этом первоочередной задачей считалось уничтожение US Navy, как только последний примет вызов и вступит в бой.

1-я эскадра Хохзеефлотте вице-адмирала Силиакса в составе эскадренных авианосцев «Мольтке», «Тюринген», «Дерфлингер», среднего авианосца «Ганновер», лёгких авианосцев «Зигфрид» и «Беовульф», линкоров «Кайзер Фридрих дер Гроссе» («Ришелье») и «Кайзер Вильгельм дер Гроссе» («Жан Бар»), линейного крейсера «Адмирал Ингеноль» («Дюнкерк»), тяжёлых крейсеров «Тэтис» («Девоншир»), «Амазон» («Шропшир»), «Ундине» («Лондон»), лёгких крейсеров «Карлсруэ», «Кёнигсберг», «Висбаден» («Фиджи»), «Регенсбург» («Кения»), крейсера ПВО «Скульд» и двадцати четырёх эскадренных миноносцев наносила удар по Виргинским островам. Непосредственное прикрытие высадки десанта обеспечивала английская эскадра вице-адмирала Роулингса (второй флагман – контр-адмирал Вайан) – линкор «Кинг Джордж V», авианосец «Юникорн», лёгкие крейсера «Аретуза» и «Галатея», восемь эсминцев, – поскольку по соглашению между кайзеррейхом и Британией Виргинские острова отходили под юрисдикцию Англии, и британская волонтёрская дивизия «Роберт Клайв» шла в первом эшелоне десанта.

2-я эскадра вице-адмирала Маршалля в составе эскадренных авианосцев «Зейдлиц», «Рейнланд», «Остфрисланд», среднего авианосеца «Гессен», лёгких авианосцев «Фритьоф» и «Хеймдалл», линкоров «Кронпринц» и «Курфюрст», линейного крейсера «Адмирал Шеер», тяжёлых крейсеров «Нимфа» («Норфолк»), «Ниобе» («Камберленд»), «Аларих» («Алжери»), «Лейпциг», «Нюрнберг», «Бреслау» («Ньюкасл»), «Штральзунд» («Глазго»), крейсера ПВО «Хлекк» и двадцати четырёх эсминцев нацеливалась на Пуэрто-Рико. Огневая поддержка десанта возлагалась на итальянский Экспедиционный флот адмиралов Кампиони и Рикарди, состоявший из линейных кораблей «Витторио Венето», «Италиа», «Рома», «Андреа Дориа», «Джулио Чезаре», тяжёлых крейсеров «Тренто», «Триесте», «Фиуме», «Гориция», «Пола», «Зара», лёгких крейсеров «Гарибальди», «Армандо Диас», «Аттендоло», «Монтекукколи», «Савойя», «Кадорна», «Помпей», «Сципион», «Тиберий», «Агриппа», «Сулла», «Марий» и тридцати пяти эсминцев; прикрытие с воздуха обеспечивали итальянский авианосец «Агила» и германские эскортные авианосцы «Рейтар», «Кирасир», «Канонир» и «Гренадёр».

3-я эскадра, возглавляемая командующим Хохзеефлотте адмиралом Лютьенсом (2-й флагман – вице-адмирал Руге) и состоявшая из эскадренных авианосцев «Гельголанд», «Лютцов», «Вестфален», лёгких авианосцев «Гильдебранд» и «Хаген», линкоров «Кайзер» и «Кёниг», линейного крейсера «Адмирал Хиппер», тяжёлых крейсеров «Винета» («Кольбер»), «Хела» («Фош»), «Аркона» («Дюпле»), лёгких крейсеров «Росток», «Майнц», «Дрезден» («Нептун»), «Эльбинг» («Глостер»), крейсера ПВО «Рандгрид» и двадцати трёх эсминцев, должна была атаковать Гаити. Успешная высадка десанта на этот остров не представлялась возможной до захвата Пуэрто-Рико, и поэтому задачей 3-й эскадры являлось окончательное подавление береговой авиации американцев на Гаити, а также немедленное противодействие американскому флоту на случай его появления.

4-я эскадра вице-адмирала Шнивинда – эскадренные авианосцы «Граф Цеппелин», «Ольденбург», «Фон дер Танн», лёгкие авианосцы «Эгир» и «Один», линкоры «Заксен» («Кинг Эдуард VII») и «Тирпиц» («Дюк оф Йорк»), линейный крейсер «Адмирал граф Шпее» («Страсбург»), тяжёлые крейсера Медуза» («Сюффрен»), «Газелле» («Дюкень»), «Фрея» («Турвиль»), лёгкие крейсера «Гамбург», «Мюнхен», «Пиллау» («Ливерпуль»), «Аугсбург» («Линдер»), крейсер ПВО «Хьерфьетур» и двадцать два эсминца – должна была нейтрализовать Ямайку, чтобы не допустить налётов авиации с аэродромов этого острова на десантный флот союзников у Пуэрто-Рико, и взаимодействовать с 3-й эскадрой в бою против американского флота.

Русский Атлантический флот (эскадренные авианосцы «Чесма», «Синоп», лёгкий авианосец «Варяг», линкор «Слава», линейный крейсер «Севастополь», тяжёлые крейсера «Ослябя», «Пересвет», лёгкие крейсера «Адмирал Ушаков», «Александр Невский», «Ярослав Мудрый», крейсер ПВО «Аскольд» и двадцать четыре эсминца) изначально был нацелен на Багамские острова, но после длительного обсуждения плана операции Макаров оставил за собой право «действовать против Багамских островов по своему усмотрению, в зависимости от сложившейся обстановки». Редер остался недоволен размытостью такой формулировки, однако русские упорно отстаивали позицию «военная необходимость – оно, конечно, так, но бесполезные потери никому не нужны», и командующий кайзермарине в конце концов уступил, тем более что перспектива появления над Багамами красного флага отнюдь не приводила его в безудержный восторг. Пусть будет так, рассудил гросс-адмирал, три русских авианосца очень пригодятся Хохзеефлотте в бою с US Navy.

В преддверии генерального сражения американский Атлантический флот также был разделён на оперативные группы: опыт боёв на всех театрах показал, что такое разделение не ослабляет, а наоборот – усиливает боевую устойчивость флота.

1-я оперативная группа вице-адмирала Шермана, состоявшая из тяжёлых авианосцев «Эссекс», «Йорктаун», «Лексингтон», лёгких авианосцев «Принстон» и «Каупенс», линкора «Айова», тяжёлых крейсеров «Колумбус», «Нью-Орлеанс», «Аугуста» и «Портленд», лёгких крейсеров «Монпелье», «Санта-Фэ», «Бруклин», крейсера ПВО «Атланта» и тридцати двух эсминцев должна была прикрывать Ямайку и Кубу, находясь возле Каймановых островов. На линейном корабле «Айова» поднял флаг адмирал Кинг, командующий US Navy, решивший, что не имеет права оставаться на берегу, когда решается судьба Америки.

Линейный корабль «Айова»

2-я оперативная группа вице-адмирала Маккейна (тяжёлые авианосцы «Рейнджер», «Уосп», «Хорнет», лёгкие авианосцы «Батаан» и «Сан-Джасинто», линкор «Нью Джерси», тяжёлые крейсера «Питтсбург», «Сан-Франциско», «Луисвилль», «Уичита», лёгкие крейсера «Кливленд», «Колумбия», «Филадельфия», крейсер ПВО «Джюно», тридцать один эсминец) выдвигалась в район между Кубой и Ямайкой, опережая группу Шермана.

3-я оперативная группа вице-адмирала Митчера (тяжёлые авианосцы «Тикондерога», «Интрепид», «Франклин», лёгкие авианосцы «Монтерей» и «Белло Вуд», быстроходные линкоры «Алабама», «Массачусетс», тяжёлые крейсера «Бостон», «Чикаго», лёгкие крейсера «Мобайл», «Денвер», «Майами», «Феникс», крейсера ПВО «Сан-Диего», «Сан-Хуан» и тридцать два эсминца), следуя вдоль северного берега Кубы, должна была выйти к острову Грейт Инагуа и далее к северному побережью Гаити; операционным районом 4-й группы вице-адмирала Хэлси (тяжёлые авианосцы «Энтиетам», «Рэндольф», «Хэнкок», лёгкие авианосцы «Лэнгли» и «Кэбот», линкоры «Индиана» и «Саут Дакота», тяжёлые крейсера «Балтимор», «Тускалуза», лёгкие крейсера «Пасадена», «Билокси», «Хаустон», «Нэшвилл», крейсера ПВО «Окленд», «Рено» и тридцать эскадренных миноносца) являлись Багамские острова.

Соединение контр-адмирала Олдендорфа в составе линейных кораблей «Колорадо», «Нью-Мексико», «Миссисипи», «Айдахо», тяжёлого крейсера «Беруик» (английского), лёгких крейсеров «Саванна», «Конкорд», «Омаха», «Цинциннати», «Мемфис» и двадцати двух эсминцев находилось у Гаваны вместе с двенадцатью эскортными авианосцами контр-адмирала Богана.

По замыслу американского командования, такая диспозиция обеспечивала прикрытие всех опасных направлений и позволяла быстро перенацеливать палубную авиацию с одного угрожаемого участка на другой, но ещё ни одно сражение в истории не протекало в точности так, как его планировали.

Адмирал Эрнест Джозеф Кинг, оценив донесения пилотов, не стал дожидаться, пока американская авиация берегового базирования ляжет костьми над Антилами: появление у тевтонов реактивных истребителей внесло коррективы в предварительные расчёты. Потери Хохзеефлотте (у Виргинских островов был потоплен авианосец «Остфрисланд», выведен из строя авианосец «Ганновер», до двадцати германских кораблей получили повреждения) явно не компенсировали огромные потери береговой авиации США; немцы начали высадку на Пуэрто-Рико, и решение командующего US Navy было правильным. Американский флот начал выдвижение в заданные районы, однако обстановка быстро менялась, и адмиралам, командующим оперативных групп, пришлось импровизировать, перекраивая ранее принятые планы.

Ожидавшаяся американцами решительная атака континенталов на Багамские острова не состоялась: русский флот, отбив несколько налётов береговой авиации, отошёл в океан. Как всегда, пилоты «мародёров», «митчеллов» и Б-17 оценивали результаты своих ударов с оптимизмом; командование (тоже как всегда) относилось к их реляциям с недоверием, но факт оставался фактом – русские отступили, и это позволяло предположить, что некоторые их корабли (лётчики сообщали о попаданиях в авианосцы) если не потоплены, то хотя бы повреждены. А тем временем немцы начали вторжение на Виргинские острова, воздушная разведка донесла о появлении десантной армады континенталов у Пуэрто-Рико, и адмирал Хэлси устремился на юго-восток для отражения этой угрозы, доложив командующему флотом обстановку и запросив подкреплений.

Адмирал Кинг приказал 3-й оперативной группе идти к Пуэрто-Рико, огибая Гаити с севера, но в Наветренном проливе корабли Митчера нарвались на завесу германских лодок и понесли тяжёлые потери от акустических торпед (были потоплены авианосец «Франклин», лёгкие крейсера «Сан-Диего», «Мобайл» и четыре эсминца; вышли из строя «Тикондерога» и «Монтерей», крейсера «Чикаго» и «Феникс» и три эсминца, повреждения получили линкор «Массачусетс» и крейсер «Бостон»). Уклоняясь от новых подводных атак, Митчер вынужден был отойти к западной оконечности Гаити, не рискуя следовать напролом прежним курсом.

Хэлси остался в одиночестве, и тогда Кинг направил ему на помощь соединение Олдендорфа, усиленное пятым линкором «Нью-Йорк», стоявшим на рейде Гаваны, и «каноэ» контр-адмирала Богана для удара по десантным кораблям континенталов у Пуэрто-Рико, а противолодочная авиация получила приказ любой ценой нейтрализовать подводные лодки противника у северного побережья Гаити.

Маккейну повезло – его оперативная группа в тёмное время суток сумела проскочить опасные воды южного побережья Кубы и вышла к Ямайке, – но группа адмирала Шермана отстала. Завесы германских субмарин располагались слишком плотно, а командующий US Navy, получив горький урок в Наветренном проливе, всячески избегал тесного знакомства с акустическими торпедами – корабли Шермана шли с буксируемыми генераторами помех, что резко снижало скорость хода, и постоянно меняли курс. Однако тевтонских лодок у южного берега Кубы было слишком много, и тогда Кинг направился к Лебединым островам, надеясь компенсировать увеличение расстояния возросшей скоростью. Ко всему прочему (что выяснилось позже), этот маневр позволил 1-й оперативной группе адмирала Шермана избежать немедленного обнаружения германскими разведывательными самолётами.

Второго апреля 1944 года, вскоре после получения Лютьенсом сообщения от лодок, обнаруживших и атаковавших оперативную группу Митчера, самолёты-разведчики донесли командующему Хохзеефлотте о появлении авианосцев янки к северо-западу от Ямайки. Это была 2-я оперативная группа вице-адмирала Маккейна, и почти одновременно американские самолёты обнаружили к югу от Гаити 3-ю эскадру Хохзеефлотте – эскадру вице-адмирала Руге.

Два самых мощных военных флота планеты вошли в боевое соприкосновение.

* * *

02 апреля 1944 года. 11.15

…«Берсерки», ревя моторами и пронзительно воя сиренами, почти вертикально падали вниз, перечёркивая солнце изломанными крыльями. А над самыми волнами стремительно неслись торпедоносцы «нибелунги», убийственные, как сама смерть, вонзая в воду длинные тела торпед. Пилоты, сидевшие в кабинах боевых машин, забыли обо всём: о синеве неба, о зелени травы, о солнечном свете, о женских улыбках. Во время атаки люди переставали быть людьми – они становились воздушными воинами, спешившими убить врага раньше, чем он убьёт тебя.

Десятки кораблей оперативной группы вице-адмирала Маккейна били в небо из сотен стволов, заплёвывая его синеву тысячами грязных клякс, оставленных лопнувшими 127-мм снарядами универсалок Мк.12 и дымными очередями счетверённых 40-мм «бофорсов» Мк.2 и 20-мм «эрликонов» Мк.4. Несмотря на ураганный зенитный огонь, истребители с обеих сторон (одни – прокладывая дорогу своим бомбардировщикам, другие – силясь преградить им путь) не выходили из карусели боя, яростно рубя друг друга «кольтбраунингами» и 20-мм пушками, и случалось так, что батареи американских крейсеров вели огонь по пикирующему «берсерку», преследуемому «корсаром», на хвосте которого висел атакующий «викинг».

Противники – третья эскадра Хохзеефлотте и вторая оперативная группа US Navy, – обнаружив друг друга, не медлили. В сорок четвёртом адмиралам давно было известно, что в бою авианосных соединений победит тот, кто первым нанесёт удар по вражеским плавучим аэродромам – по таким грозным, но таким уязвимым…

Две встречные ударные волны взлетели с палуб почти одновременно. С «Хорнета», «Рейнджера» и «Уоспа» поднялись пятьдесят восемь торпедоносцев «авенджер», пятьдесят семь пикирующих бомбардировщиков «хеллдайвер» и девяносто два истребителя «хеллкэт»; пятьдесят шесть «корсаров» с этих же кораблей должны были прикрывать соединение. Опыт боёв показывал, что торпедоносцы и особенно пикировщики умудряются прорываться через воздушный «зонтик», и поэтому лёгкие авианосцы «Батаана» и «Сан-Джасинто» несли на борту одни только истребители – шестьдесят «хеллкэтов» прикрытия. Эти самолёты также взлетали (в две очереди), занимая свои места и формируя воздушный патруль.

А с германских авианосцев «Гельголанд», «Лютцов» и «Вестфален» стартовали сто десять «нибелунгов» и «берсерков», прикрытые девяносто пятью истребителями «викинг»; девяносто пять «беовульфов» (в основном с лёгких авианосцев «Гильдебранд» и «Хаген») остались прикрывать эскадру. Обе стороны действовали схожим образом: тактика атаки и обороны авианосных соединений за пять лет войны было хорошо отработана.

Крылья над морем не идут в бой тесным строем, подобным македонской фаланге. Для взлёта с палуб десятков боевых машин требуется время, да и во время атаки самолёты не должны мешать друг другу. Боевое построение эскадрилий растягивается (и умышленно, и непреднамеренно) – и торпедоносцы, и пикировщики выходят в атаку не все разом, толпой: они эшелонируются по высоте, времени и направлению, и насколько грамотно это удаётся выполнить, зависит от организованности атак и выучки пилотов. Германские пилоты были более опытны – среди них немало было ветеранов предыдущих боёв, а все молодые лётчики прошли жёстокую школу «карибской мясорубки», – но и американские пилоты немногим им уступали. Над Большими Антильскими островами, между Ямайкой и Гаити, сошлись две равные силы, достойные друг друга, сошлись – и схлестнулись, раскрашивая небо дымными шлейфами сбитых машин.

Проломившись к кораблям адмирала Маккейна, тевтоны добились четырёх бомбовых попаданий в «Уосп», двух – в «Хорнет», и одного – в «Батаан». «Нибелунги» также внесли свою лепту, всадив одну торпеду в пылающий «Уосп» (хотя это было уже лишним), другую – в осевший на нос (пятисоткилограммовая бомба прошла все палубы и взорвалась у днища) «Батаан». Кое-что получили и подвернувшиеся под горячее крыло корабли охранения: две бомбы поразили линкор «Нью-Джерси», флагманский корабль Маккейна, по одной получили крейсера «Питтсбург» и «Луисвилль», крейсеру ПВО «Джюно» взрывом торпеды оторвало носовую часть; осколки от близких разрывов выкосили немало людей из зенитных расчётов. А напоследок в палубу «Хорнета» врезался не вышедший из пике «берсерк», вскрыв её как консервным ножом и разрушив самолётоподъемник. Третья оперативная группа получила тяжёлый удар: когда атака закончилась, и уцелевшие немецкие самолёты скрылись, «Уосп» горел так, что к нему невозможно было приблизиться из-за непрерывных взрывов, «Хорнет», окутанный дымом, передал, что не может принимать и выпускать самолёты, «Батаан» тонул (и было ясно, что долго он не продержится), а «Джюно» пошёл на дно без уведомления: его командиру было не до того.

Однако американцы сумели дать сдачи: пока германские самолёты терзали корабли Маккейна, американские пикировщики всадили три тысячефунтовые бомбы в «Лютцов» и две – в «Гельголанд», а «мстители» приласкали двумя торпедами «Гильдебранд», сократив время его пребывания на поверхности моря: через два часа лёгкий авианосец перевернулся и затонул. Прочие корабли 3-й эскадры Хозхзеефлотте серьёзных повреждений не получили (и даже «Лютцов» благодаря бронированной полетной палубе не утратил боеспособности), но торпедоносцы US Navy сравняли счёт: пока «беовульфы» отражали атаки «хеллдайверов», «авенджеры» добились двух торпедных попаданий в «Гельголанд», полностью выведя его из строя. Команда горящего авианосца самоотверженно боролась за живучесть своего корабля, но никто не мог сказать, увенчается ли эта борьба успехом. Авиагруппы с обеих сторон были переполовинены, результат обмена ударами был практически ничейным, однако вице-адмирал Маккейн, несмотря на все потери, имел основания для оптимизма: адмирал Митчер, исполненный решимости отомстить проклятым тевтонам за подлый удар из-под воды, уже подходил к месту боя с своими двумя боеспособными авианосцами и другими кораблями 3-й оперативной группы (повреждённые боевые единицы отошли в Гуантанамо), и с палубы «Интрепида» уже поднимались «авенджеры» и «доунтлессы» для удара по эскадре вице-адмирала Руге. И удар этот обещал быть успешным: немцам требовалось время для заправки и вооружения самолётов, вернувшихся после атаки оперативной группы Маккейна.

Торпедное попадание в германский эскадренный авианосец «Гельголанд»

* * *

02 апреля 1944 года. 14.25

Адмирал Лютьенс опустил бинокль и с силой потёр лицо, как будто силясь стереть с него невидимую паутину. Он отвернулся, чтобы не смотреть, как взрывы разносят на части эскадренный авианосец «Вестфален»: командующий Хохзеефлотте хорошо представлял себе финал этого зрелища. Кто мог подумать, что янки, многажды битые в прежних боях, проявят такое упорство, и что адмирал Митчер после трёпки, полученной в Наветренном проливе от подводных лодок папы Деница, сумеет с оставшимися силами нанести удар, да ещё какой… С «Вестфаленом» кончено, корабль доживает последние минуты, «Гильдебранд» затонул, и «Гельголанд» держится на плаву только невероятными усилиями команды (а надолго и их хватит, этих усилий?). В строю остались только «Лютцов» (и то повреждённый) да «Хаген», лёгкий авианосец прикрытия, а у янки как минимум три авианосца – наспех организованная ответная атака наскоро снаряжённых германских самолётов, едва успевших перевести дух после возвращения на свои авианосцы из первого налёта на американские корабли, имела успех минимальный: одно прямое бомбовое попадание в крейсер «Уичита», не причинившее кораблю особого вреда, и повреждения корпуса лёгкого авианосца «Сан-Джасинто» пятью близкими разрывами. Правда, у 3-й эскадры есть ещё мощные линкоры, но до неприятеля добрых двести миль – далековато даже для дальнобойных шестнадцатидюймовых орудий. Кто мог подумать, что американцы будут так сражаться? Слава Одину, что германские лётчики-истребители проявили чудеса храбрости и боевого умения, прикрывая корабли, иначе потери были бы ещё тяжёлее….

От мрачных мыслей адмирала отвлёк доклад офицера связи, и этот доклад пролил бальзам на раны командующего Хохзеефлотте. «Шнивинд поднимает ударную волну!» – эти слова вернули Лютьенса к жизни. Командующий 4-й эскадрой образцово выполнил приказ: быстро вышел в заданный район и так же быстро начал атаку, которая изменит весь ход боя. Американцам нечего противопоставить испытанным авиагруппам «Граф Цеппелина», «Фон дер Танна» и «Ольденбурга» – всем кораблям противника между Ямайкой и Гаити недолго осталось плавать.

– Передайте адмиралу Шнивинду мою благодарность, – хрипло бросил Лютьенс. – Zum Seeteufel, пусть он потопит все американские корабли!

02 апреля 1944 года. 19.30

…Удар двухсот самолётов 4-й эскадры по кораблям Маккейна и Митчера, прикрытым обескровленными авиагруппами, был страшен. «Интрепид», ставший главной целью, пошёл на дно под градом бомб и авиаторпед[1], «Белло Вуд» потерял ход (торпеда попала в корму авианосца и вывела из строя гребные валы), «Хорнет» получил новые повреждения, на борту «Рейнджера» возник сильный пожар. Обе оперативные группы US Navy были разгромлены – от полного уничтожения их спасла только приближавшаяся темнота и усталость пилотов 3-й эскадры, в третий раз поднявшихся в воздух за этот длинный день. «Ну что ж, – подумал Лютьенс, – теперь слово за надводными кораблями: к утру мои линкоры настигнут бегущего противника и поставят увесистую точку в этом бою, не самом удачном для Хохзеефлотте. Хотя – победителей не судят!».

…Третья и четвёртая эскадры Флота Открытого моря шли на северо-запад, преследуя отступающего врага.

* * *

03 апреля 1944 года, раннее утро

…С первыми проблесками рассвета, как только серые силуэты германских боевых кораблей прорисовались в белёсой утренней дымке и стали едва различимыми, над 3-й и 4-й эскадрами Хохзеефлотте, шедшими в едином строю, появилась четвёрка бомбардировщиков Б-26. «Видоумэйкерс»[2] прилетели со стороны Гаити; их было немного, и само их появление не слишком обеспокоило Лютьенса. Ничего удивительного: несмотря на многодневные налёты германской авиации на островные аэродромы Больших Антил, часть самолётов янки должна была уцелеть и заявить о себе. Заявление было негромким: восемь сброшенных бомб упали в нескольких сотнях метров от кораблей, и бомбардировщики поспешно скрылись в облаках, прежде чем «беовульфы», взлетевшие с палубы «Хагена», успели набрать высоту.

Германские корабли, сохраняя строй, шли на норд-вест. Линейные корабли «Кайзер», «Кёниг», «Заксен», «Тирпиц», «Адмирал Хиппер» и «Граф Шпее» выдвинулись в авангард, разминая орудийные мускулы перед боем; за ними двумя колоннами следовали авианосцы: слева «Граф Цеппелин», «Фон дер Танн», «Эгир» и «Один», справа – «Ольденбург», «Лютцов» и «Хаген». Искалеченный «Гельголанд», продолжавший, к удивлению адмирала Лютьенса, держаться на плаву, отстал ещё ночью, направившись к Малым Антилам под охраной тяжёлого крейсера «Винета», крейсера ПВО «Рандгрид» и четырёх эсминцев, и оставалась надежда, что он сумеет дойти до базы. Пять тяжёлых и девять лёгких крейсеров прикрывали обе эскадры с флангов, и широким кольцом опоясывали их десятки эсминцев: несмотря на незначительное количество американских субмарин, действующих в Карибском море, Лютьенс считался с подводной угрозой и не хотел лишних потерь.

Лодок противника по курсу обнаружено не было, зато группы бомбардировщиков «Б-26» и «Б-25» начали появляться одна за другой. Это вызвало недоумение командующего Хохзеефлотте: судя по донесениям генерал-полковника Штумпфа, командующего ВВС на Карибах, американская авиация на островах сведена на нет и не представляет собой реальной угрозы. Но самолёты в небе над германскими кораблями были реальными, и сбрасываемые ими бомбы – тоже, и это очень не нравилось адмиралу Лютьенсу. С авианосцев «Эгир» и «Один» были подняты истребители, два «мародёра» были сбиты; однако атаки продолжались с завидным постоянством: складывалось ощущение, что береговая авиация янки на Гаити далеко не обескровлена[3]. Но впереди был истекавший кровью US Navy, который нужно было добить, расстояние до него сокращалось, и Лютьенс, не прекращая преследования, уже готовил к вылету ударную волну, ожидая улучшения видимости в районе нахождения цели.

Всё изменилось около восьми часов утра. Одиночный «митчелл», вывалившись из-за облаков, сбросил три тысячефунтовые бомбы, одна из которых попала в лёгкий авианосец «Эгир». Одиночное попадание даже крупнокалиберной бомбой не обязательно должно было иметь летальный исход для корабля, но на этот раз вышло по-другому.

Бомба взорвалась в ангаре, и пламя охватило шесть истребителей-бомбардировщиков «викинг», готовившихся к вылету на штурмовку береговых аэродромов на Гаити. Экипаж «Эгира» умело боролся с пожаром; крейсер «Аугсбург», подошедший к борту горящего авианосца, подал на него водяные шланги для тушения огня. Пожар вскоре был взят под контроль, и командир «Эгира», капитан цур зее Вайсманн, уже вздохнул с облегчением, но тут сильнейший взрыв буквально разодрал злополучный корабль.

Гибель авианосца «Эгир»

Вся кормовая часть «Эгира» взлетела в воздух и рухнула в море. Во все стороны полетело множество обломков, накрыв шрапнельным ураганом «Аугсбург». На его палубе находилось множество моряков, занятых тушением пожара на авианосце и готовивших тросы для буксировки, и убийственный стальной град собрал богатую жатву из человеческих тел. Палубный настил «Аугсбурга» залило кровью: в считанные секунды погибло до двухсот человек, около четырёхсот было ранено. Окровавленный крейсер медленно отошёл от борта «Эгира», пожар на котором вспыхнул с новой силой.

С виду авианосец выглядел почти целым, но его внутренности были вырваны. Пожар охватил весь корабль, и создалась угроза взрыва бензоцистерн и погребов боезапаса. И был отдан приказ покинуть обречённый авианосец. А затем эсминец «Z-77» выпустил по «Эгиру» две торпеды.

Умиравшему авианосцу хватило и одной – торпеда попала в него в районе носового бензохранилища и вызвала взрыв пятисот тонн бензина. Над кораблём поднялось громадное грибовидное облако, а когда оно рассеялось, «Эгир» уже исчез с поверхности моря.

* * *

03 апреля 1944 года, 10.35

Атаки американской авиации берегового базирования продолжались, и Лютьенсу пришлось забыть об остатках 2-й и 3-й оперативных групп US Navy. Германские авианосцы непрерывно маневрировали, уклоняясь от бомб и торпед; в воздух пришлось поднять больше половины всех истребителей, имевшихся в распоряжении командующего Хохзеефлотте, а «берсерки» и «нибелунги» бросить на штурмовку аэродромов Гаити, вооружив их лёгкими бомбами. Одновременно Лютьенс потребовал от Штумпфа нанесения ударов по островам, чтобы добить так некстати ожившую авиацию янки. Адмирал сожалел о потере «Эгира», но в целом это досадное обстоятельство не нарушило его планов: по имевшимся у Лютьенса разведданным, четвёртая оперативная группа US Navy следовала к Виргинским островам, а подводные лодки засекли линкоры Олдендорфа и «каноэ» Богана у северного берега Гаити и приняли их за главные силы адмирала Кинга, о чём и сообщали Лютьенсу. Попытки лодок выйти в атаку не удались – в воздухе висело слишком много американских самолётов ПЛО (что явилось ещё одной причиной для возобновления воздушного наступления германцев на островные аэродромы), – однако штаб командующего Хохзеефлотте получил представление о дислокации сил противника. Из анализа обстановки следовало, что оставшиеся авианосцы янки действуют к северу от Больших Антильских островов, намереваясь противодействовать высадке десантов континенталов на Пуэрто-Рико, Гаити и Виригинские острова, и поэтому эскадры Шнивинда и Руге находятся в относительной безопасности от налётов палубной авиации. Оставалась авиация береговая, которую следовало нейтрализовать, чем и намерен был заняться адмирал Лютьенс. В конце концов, покалеченные корабли противника никуда не уйдут – от Гаити до Мексиканского залива и Флоридского пролива почти тысяча миль, и все эти мили кишат субмаринами кайзера. А сейчас главное – проутюжить аэродромы янки, чтобы вбить в землю всё, что может летать, без этого о высадке на Гаити нечего и думать.

Командующий Хохзеефлотте не знал, как глубоко он заблуждался насчёт отсутствия авианосцев US Navy в Карибском море, к югу от Гаити. Соблюдая строгое радиомолчание, никем не обнаруженная 1-я оперативная группа вице-адмирала Шермана полным ходом шла на восток и уже готовилась нанести удар со стороны побережья Южной Америки – оттуда, откуда этого удара никто не ожидал.

* * *

03 апреля 1944 года, около полудня

…Когда экраны радаров германских кораблей раскрасились множеством отметок от воздушных целей, ни операторы, ни офицеры наведения истребителей, ни командиры авианосцев Хохзеефлотте, получившие доклады, ни сам Лютьенс поначалу не придали этому значения. Уверенность в том, что в тылу всё спокойно, было непоколебимой: обнаруженные самолёты, летевшие с юга, могли быть только немецкими – генерал-полковник Штумпф оперативно принял к исполнению запрос командующего Хохзеефлотте и послал на Гаити и Ямайку эскадрильи тяжёлых бомбардировщиков, уведомив об этом адмирала Лютьенса. Но вскоре пилоты воздушного патруля, стерегущие небо, опознали в приближавшихся машинах американские палубные торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики, и это произвело эффект разорвавшейся бомбы. А затем эскадрилья «валькирий», шедшая бомбить Ямайку, сообщила Лютьенсу об обнаружении в трехстах милях к югу от Гаити «многочисленного соединения противника, в составе которого несколько авианосцев». Теперь всё встало на свои места, и командующий Хохзеефлотте с большим опозданием понял, что к чему. Понял – и ужаснулся.

Американских самолётов было много, более двухсот, они приближались со скоростью штормового ветра, а третья и четвёртая эскадры Флота Открытого моря оказались не готовы к такой встрече. Авиагруппы с кораблей Руге понесли большие потери накануне, а самолёты с авианосцев Шнивинда были нацелены на береговые объекты на Гаити. На борту шести авианосцев 3-й и 4-й германских эскадр к этому времени насчитывалось около шестидесяти «берсерков», до сорока «нибелунгов» и почти две сотни истребителей – сила немалая, – но эти самолёты были раздёрганы и задействованы. Эскадрилью торпедоносцев и эскадрилью пикирующих бомбардировщиков с «Ольденбурга» под прикрытием истребителей Лютьенс всё-таки послал в погоню за недобитыми кораблями Маккейна, надеясь наступить на хвост ускользающему противнику; полсотни «берсерков» взлетели для бомбёжки американских островных аэродромов, а три десятка «нибелунгов», вернувшихся с утренней штурмовки этих аэродромов, заправлялись на ангарных палубах и подвешивали под крылья осколочные и зажигательные бомбы, готовясь к повторному вылету. Почти все «викинги» – истребители-бомбардировщики – также были перенацелены для работы по берегу, причём половина из них уже стартовали, а половина готовилась взлететь. В небе над германскими кораблями висело всего около сорока «беовульфов», и ещё сорок машин дежурили на полетных палубах «Одина» и «Хагена» – всего лишь сорок истребителей прикрытия против ста двадцати «хеллдайверов» и «авенджеров», шедших в сопровождении ста двадцати «корсаров» и «хеллкэтов». Повторялась история соединения адмирала Каллагэна, внезапно атакованного «цветками сакуры» у атолла Киритимати…

Германские лётчики-истребители, ветераны многих боёв, сделали всё, что могли. Продираясь сквозь огненную паутину пулемётных трасс, они сбивали самолёт за самолётом, гибли сами и губили врагов, но американских крыльев над морем было слишком много.

Первой жертвой атаки стал «Граф Цеппелин», старейший авианосец кайзермарине. Он успешно отманеврировал четыре торпеды и уклонился от пяти бомб, сбив при этом три вражеских самолёта, но пятая торпеда всё-таки нашла его борт, а затем в палубу ветерана одна за другой впились три тысячефунтовые бомбы. Над авианосцем взметнулось воющее пламя, очерченное траурной каймой чёрного дыма. В развороченной корабельной утробе глухо ухали взрывы, выплёскивая через проломы в палубе широкие и длинные огненные языки. Охваченные огнём, зенитные орудия стреляли сами по себе, разряжая в небо горящие обоймы – старый солдат сражался до конца. И всё-таки конец наступил – Карибское море вошло в пробоины и приняло истерзанный корабль, чтобы убаюкать его на песчаном дне.

«Фон дер Танн» получил два прямых попадания бомбами, разрушивших часть палубы и повредивших «остров», несколько самолётов снесло взрывами в море. От гибели «Фон дер Танн» спасла отвага крейсера ПВО «Хьерфьетур», преградившего дорогу американским пикировщикам стеной огня своих пятидюймовок, сбившего четыре самолёта и принявшего на себя удары, предназначавшиеся авианосцу. Превращённый в груду металлолома шестью попаданиями крупнокалиберных бомб, крейсер «Хьерфьетур» ушёл на дно на ровном киле, выполнив свой долг, как и положено истинной «деве войны»[4].

«Лютцов» избежал прямых попаданий, но от близких разрывов на нём разошлись швы обшивки и образовался заметный крен на левый борт; «Хаген» поймал торпеду и скрылся в густом дыму, повреждения получили линейный корабль «Кёниг» и крейсера «Хела», «Фрея» и «Майнц». Но тяжелее всего пришлось «Ольденбургу», ставшему объектом повышенного внимания янки и перенёсшему четыре атаки пикировщиков и торпедоносцев.

Палуба германского авианосца «Ольденбург» после боя

В общей сложности корабль получил четыре бомбовых и одно торпедное попадание и не затонул только благодаря высокому качеству постройки и превосходно организованной службе живучести. В других условиях эскадренный авианосец, вероятно, отделался бы меньшими повреждениями, но к моменту атаки полётная палуба «Ольденбурга» была забита самолётами, готовыми к взлёту, и взрывы бомб в гуще крылатых машин породили море огня. Со стороны горящий авианосец выглядел жутко: казалось, на его борту не осталось ничего живого. А пикировщики продолжали атаки, падая на корабль хищными птицами, и когда всё кончилось, люди не сразу поверили, что «Ольденбург» ещё держится на плаву. Пожар в итоге удалось взять под контроль, но разрушения были огромны, а экипаж потерял более двухсот человек погибшими и до трёхсот ранеными и обожжёнными. Корабль выгорел, и беглый осмотр показал, что восстановить его вряд ли возможно – проще построить новый.

Атака дорого обошлась и американцам, потерявшим не менее девяноста самолётов, но по её завершении первым желанием адмирала Лютьенса было немедленно застрелиться. И он выполнил бы это намерение, если бы не бдительный офицер штаба, отобравший у него пистолет. Впрочем, командующий Хохзеефлотте не сомневался, что противник поможет ему свести счёты с жизнью: американские самолёты наверняка вернуться, чтобы доделать свою работу.

* * *

03 апреля 1944 года, 13.45

– Хорошая работа, Фредди! – осклабившись, адмирал Эрнест Джозеф Кинг, выйдя на связь, держал микрофон у самого рта, словно желая его разгрызть. – Ты распушил германцев так, что перья кружатся над морем до самых Багам! Принимай самолёты, заправляй и снова поднимай в небо, чтобы отправить на дно всех тевтонских недобитков!

Офицеры линкора «Айова», флагмана US Navy, ухмылялись, слушая командующего флотом. Их можно было понять: после всех поражений и неудач наконец-то удалось от души врезать тевтонам – будут помнить, сукины дети.

Но контр-адмирал Фредерик Карл Шерман, командующий 1-й оперативной группой, не разделял безудержного восторга, охватившего его товарищей по оружию. Разгром двух эскадр Хохзеефлотте всего лишь выровнял силы: у немцев в районе Виргинских островов и Пуэрто-Рико ещё две полнокровные эскадры, а от соединений Маккейна и Митчера остались рожки да ножки. То на то и вышло, и говорить о полном триумфе американского оружия рановато. И адмиралу Шерману очень не нравилось, что его корабли глубоко влезли всеми лапами в восточную часть Карибского моря – в мешок, образованный побережьем Южной Америки и дугой Малых Антильских островов, где немецких самолётов как пчёл на пасеке. Контр-адмирал Шерман предпочёл бы полным ходом – и немедленно! – уходить на запад, пока враг не опомнился, однако адмирал Кинг закусил удила и мечтает о блестящей победе. Как бы эти мечты не вышли боком американскому флоту… Но – начальник всегда прав, и он, командующий 1-й оперативной группой, обязан выполнить приказ и нанести Лютьенсу ещё один удар (и дай бог, чтобы этот удар стал для тевтонов смертельным).

Авария на палубе авианосца «Эссекс»

Американские самолёты, атаковавшие германские корабли, возвращались и заходили на посадку на узкие палубы авианосцев. Многие машины были повреждены; зияя дырами в плоскостях и фюзеляжах, они садились неуверенно, промахивались, падали в море, и тогда спасательные команды спешил выловить из воды обессилевших лётчиков. И всё-таки они возвращались, и возвращались с победой, и контр-адмирал Шерман надеялся, что им никто не помешает.

Надеждам Шермана не суждено было сбыться. Генерал Штумпф, командующий ВВС кайзеррейха на Карибах, был грамотным и опытным офицером: «валькирии», сообщившие адмиралу Лютьенсу об обнаружении 1-й оперативной группы US Navy, известили об этом и своё командование, и решение генерал-полковника было быстрым и правильным.

В то время, когда американские самолёты засыпали бомбами соединение Лютьенса, с побережья Венесуэлы поднялись двухмоторные торпедоносцы «зееадлер», а с аэродромов Кюрасао и Арубы взлетели эскадрильи грозных «василисков», вооружённых планирующими бомбами «блиц». Головокружение от успехов сыграло с адмиралом Кингом злую шутку: его корабли оказались в пределах радиуса действия германских реактивных истребителей – тех самых, которые избивали американские бомбардировщики над Гренадинами и Тринидадом в начале операции «Рагнарёк», – и «василиски» пошли в атаку под надёжным прикрытием.

Корабли 1-й оперативной группы, судорожно отхаркиваясь злыми горячими плевками зенитных снарядов, торопливо расползались в разные стороны, теряя строй. «Корсары» и «хеллкэты» воздушного патруля устремились на перехват, но дымное небо быстрыми иглами прошили ревущие «швальбе», и посыпались в море сбитые самолёты с белыми звёздами на крыльях. А затем «василиски» разродились десятками планирующих бомб, вынюхивающих жертвы остроконечными носами: немецкие бомбардировщики не входили в зону зенитного огня – они били издалека.

Авианосцы «Йорктаун» и «Лексингтон» – приоритетные цели – были поражены почти одновременно. Планирующая бомба, мимоходом смахнув с полётной палубы «Лексингтона» садившийся «авенджер», проломила настил ударом исполинского кулака и взорвалась на ангарной палубе, искорёжив переборки и разметав во все стороны раскалённые обломки. Из лопнувших трубопроводов хлынул горящий бензин, в мгновение ока превратив корабельные внутренности в филиал огненной преисподней. Вторая бомба пробила борт, вошла внутрь и довершила дело; люди метались в густом дыму, падали, проваливались в проломы, сгорали, исходя надсадными криками.

«Йорктаун» получил попадание в «остров». Смятые взрывом конструкции надстройки рухнули, погребя под собой десятки моряков, и гудящее пламя охватило всё, до чего смогло дотянуться. Вторая бомба попала в самолётоподъёмник и подбросила вверх «хеллдайвер», стоявший на площадке; на секунду зависнув, самолёт рухнул вниз, разламываясь на части. Третья «молния» проникла в котельное отделение и там с грохотом лопнула, высвобождая из оков магистралей жгучие струи перегретого пара.

Над обоими кораблями поднялись громадные столбы чёрного дыма, заляпавшие небо: на этих погребальных кострах горели и рассыпались пеплом честолюбивые мечты адмирала Кинга.

«Эссексу» повезло. Авианосцу не досталось прямых попаданий, а гидравлические удары от близких разрывов, помявшие его корпус, были уже сущей мелочью по сравнению с повреждениями, полученными «Йорктауном» и «Лексингтоном». Адмирал Шерман, стоя на мостике своего флагмана, молча смотрел на клубы дыма, поднимавшиеся над кораблями его группы – что он мог ещё сделать?

«Блицы» помиловали и лёгкий авианосец «Каупенс», но «Принстон» своё получил: планирующая бомба вырвала у него здоровенный кусок борта с той же лёгкостью, с какой зубы хищника вырывают кусок мяса из тела загнанного оленя, и вода с утробным урчанием пошла внутрь, спеша завладеть добычей. Соединение контр-адмирала Шермана получило тяжелейший удар…

Нескольким другим кораблям 1-й оперативной группы досталось уже между делом. Сильнее других пострадал лёгкий крейсер «Бруклин» – радиоуправляемая бомба пробила крышу шестидюймовой башни номер три и взорвалась в погребе, выбив корабельное днище. Хлынувшая в погреб вода спасла крейсер от взрыва боезапаса, но спасла только для того, чтобы самой стать полновластной хозяйкой тонущего корабля. «Бруклин» потерял ход и затонул через полтора часа, унеся с собой двести человек личного состава, погибших при взрыве и захлебнувшихся.

Попадание планирующей бомбы в крейсер «Бруклин»

Кроме «Бруклина», на дно отправились и «Йорктаун» с «Лексингтоном». До Кинга наконец-то дошло, что военное счастье переменчиво, что победа обернулась поражением, что пора спешно отходить, пока не стало слишком поздно, и он приказал эсминцам добить оба горящих авианосца торпедами: пытаться отбуксировать их к своим берегам, ежеминутно ожидая новых налётов германской авиации, было бы чистым безумием.

Война никому не прощает ошибок…

* * *

03 апреля 1944 года, ближе к вечеру

…Линейный корабль «Кайзер», расшвыривая волны, шёл к берегам Пуэрто-Рико, ведя за собой линкоры и крейсера 3-й и 4-й эскадр Хохзеефлотте. Лютьенс, возвращённый к жизни известием об успешном ударе «василисков» по американским кораблям, анализировал обстановку. Да, потери кайзермарине тяжелы, но в целом чаша весов склоняется в пользу флота Великой Германии: у немцев две боеспособные авианосные эскадры – 1-я и 2-я – против одной американской оперативной группы (с которой адмирал Силиакс уже вошёл в боевое соприкосновение у Виргинских островов). Правда, возле Эспаньолы у янки бродит соединение линкоров, но против них у континенталов имеется флот адмирала Кампиони, грызущий берега Пуэрто-Рико. Не всё так скверно, дело за малым: захватить Пуэрто-Рико и можно начинать высадку на Гаити, как только самолёты Штумпфа подметут островные аэродромы и очистят их от американских военно-воздушных сил. Не всё так скверно, не всё так скверно…

«Интересно, – подумал командующий Хохзеефлотте, вглядываясь в темнеющее море, – а что поделывает адмирал Макаров? От него нет никаких известий: пора бы этому нашему чересчур самостоятельному русскому союзнику заявить о себе…».

03 апреля 1944 года, час пополудни

Капитан Дэвид Кленчарли, командир роты «коммандос» британской волонтёрской дивизии «Роберт Клайв», передвинул стволом вниз висевший у него на плече пистолет-пулемёт «Стен Мк.5», который он держал наизготовку, отцепил от пояса металлическую фляжку в брезентовом чехле, отвинтил пробку и оросил горло добрым глотком бренди. Капитан не употреблял алкоголь в бою, однако сейчас шестое чувство опытного солдата подсказывало ему, что бой кончился, хотя неподалёку, среди игрушечных домиков городка Шарлотта-Амалия, административного центра Американских Виргинских островов, ещё трещали выстрелы.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, Дэвид закрыл фляжку и огляделся. Да, бой кончен: на противоположной стороне площади под деревьями догорал американский «М2» – полугусеничный бронетранспортёр, который подчинённые капитана Кленчарли сноровисто забросали ручными гранатами, – на его развороченном капоте, перевесившись через лобовой бронелист, мешком лежал труп водителя, не успевшего выбраться из подбитого броневика. Труп лизали крошечные язычки пламени, обволакивая его тонкими дымными струйками; ствол крупнокалиберного пулемёта бронемашины бессильно задрался к небу.

Второй труп лежал у левого колеса – этот янки успел выбраться из железной коробки транспортёра, но это ему не помогло: осколки старых добрых гранат Миллса порубили его в мясокостный фарш. Третий американец – здоровенный негр – добежал до ближайшего дома, где и рухнул, срезанный автоматной очередью: даже отсюда видны дыры в спине убитого, словно туда заколачивали огромные гвозди. Покойник уткнулся лицом в стену, отчего его сетчатая каска съехала на затылок, и голова казалась какой-то несуразной.

– Всё чисто, сэр, – дюжий сержант, подошедший к Дэвиду, поднёс пальцы к берету. – В кузове этой жестянки, – он махнул рукой в сторону чадящего «хавтрака», – натуральный ростбиф, всех покрошило. Пленных нет, сэр.

– Не очень-то и хотелось, – буркнул капитан, – нужны они нам… Прочешите дома, Том, вдруг там кто затаился. И если что, не церемоньтесь: на войне как на войне.

– Есть, сэр! – молодцевато ответил Том и отбежал торопливой рысцой, придерживая автомат.

«Надо было ему сказать, – подумал Кленчарли, – чтобы последил за Красавчиком Джоржди: парень уже наверняка вынюхивает какую-нибудь симпатичную мулатку, ищет приключений на свою задницу. Хотя Красавчику подойдёт и несимпатичная: в отношении женщин Джорджи отличается поразительной всеядностью, следуя принципу «плевать, что морда овечья, лишь бы pussy человечья». А, чёрт с ним: нарвётся – сам виноват, спишем на боевые потери. На войне как на войне».

Капитан Дэвид Кленчарли, огрубевший за годы войны и не чуравшийся солдатского жаргона, принадлежал к потомственной английской аристократии – его род считал предков со времён Вильгельма Завоевателя. Все Кленчарли были истинными джентльменами: среди них были рыцари, пираты, работорговцы, офицеры колониальных войск, и неудивительно, что отпрыск этой славной династии избрал для себя карьеру военного – другого занятия он и не мыслил. Молодой офицер воевал с тевтонами с первых дней войны; будучи лейтенантом, сумел выйти живым из Дюнкерского побоища, а потом отважно защищал землю Англии от вторжения германских орд. Он сражался доблестно, но после поражения Британии, когда стало известно, что Англии по условиям мирного договора с кайзеррейхом разрешено иметь кое-какие вооружённые силы, одним из первых вступил в ряды новой «домашней армии», став офицером разведывательно-диверсионного подразделения «коммандос».

«Вы понимаете, – спросил его генерал Уэстморленд, командир дивизии «Роберт Клайв», ознакомившись с послужным списком кандидата, – что вам, лейтенант, придётся теперь воевать на стороне немцев, за Германию?» – «Я буду воевать за Британию, – ответил Дэвид, глядя в прозрачные глаза генерала, – против Соединённых Штатов Америки. Именно это, сэр, нам и надо было сделать с самого начала, а мы стреляли не в тех, в кого нужно было стрелять».

Почти все волонтёры «Клайва» разделяли эту точку зрения. Да, Британия потерпела поражение в честном рыцарском поединке, но сохранила свою независимость и будущее. А будущее – оно может быть разным (в конце концов, норманнское завоевание сделало из Англии Великобританию и вознесло её на вершину могущества). Многие британцы до сих пор считали США всего лишь взбунтовавшейся английской колонией, и если эту колонию не удалось усмирить в восемнадцатом и девятнадцатом веках, то это можно (и нужно) сделать в двадцатом веке. И поэтому добровольцы дивизии «Клайв», высадившиеся на Виргинских островах, дрались с американцами свирепо, взыскивая с янки старые долги и не давая и не прося пощады.

Британский палубный штурмовик «файрфлай»

Над крышами домов пронеслась пара «файрфлаев», послышались отдалённые глухие взрывы – вероятно, штурмовики заметили какую-нибудь посудину, пытавшуюся улизнуть с Сен-Томаса на Пуэрто-Рико, и спешили разломать её в щепки. Перед высадкой десанта американские аэродромы на Девичьих островах обрабатывали пикировщики с германских авианосцев, но непосредственную поддержку батальонам «Клайва» оказывали самолёты с «Юникорна»: лёгкого авианосца, входившего в состав британской экспедиционной эскадры. И ревели в бухте Круз Бэй шестнадцатидюймовые орудия «Короля Георга V» – линкор, смотревшийся среди десантных судов медведем в стае собак, обстреливал остров Сен-Джон, где всё ещё сопротивлялись остатки недобитых янки. Но их бессмысленное сопротивление ничего уже не значило: после пятидневных боёв «Юнион Джек» изгнал звёздно-полосатый флаг с Виргинских островов.

…Капитан Дэвид Кленчарли составлял боевое донесение в штаб, когда в небе снова появились самолёты, и уже не английские. Палубные бомбардировщики с белыми звёздами на крыльях атаковали суда на рейде Шарлотты-Амалии, вырастив на морской глади целый частокол белопенных столбов.

– Прилетели… – зло прошипел Кленчарли, облегчая душу парочкой наиболее сочных идиоматических выражений из лексикона обитателей лондонского Ист-Энда[5].

* * *

Вице-адмирал Уильям Фредерик Хэлси, командующий 4-й оперативной группой Атлантического флота США, личностью был колоритной. Хороший моряк, одним из первых адмиралов «линкорного поколения» понявший, что время дредноутов прошло, сменившись эрой авианосцев, он славился своей агрессивностью и горячностью, которые вместе с его склонностью идти напролом, не считаясь ни с чем и ни с кем, принесли Уильяму Хэлси кличку «Буффало Билл». Маленького роста, но чрезвычайно крепкий физически (он стал пилотом, когда ему было уже за пятьдесят), Буйвол любил выпить и частенько устраивал бурные вечеринки у себя на флагмане, невзирая на свой далеко не юный возраст (в 1944 ему было шестьдесят два года).

В ночь с первого на второе апреля сорок четвёртого года он принял решение бросить свою оперативную группу, прикрывавшую Багамы, к Виргинским островам, атакованным континенталами. Русский флот отошёл в Атлантику – как считал Хэлси, зализывать раны. На самом деле для такого вывода не было оснований, подкреплённых достоверными данными, однако Буйвол оставался Буйволом: если уж он начинал разбег, то заставить его изменить направление движения можно было только выстрелом в лоб. К тому же командующий 4-й оперативной группой полагал, что если русские корабли вернутся, для защиты Багамских островов хватит и авиации берегового базирования, почти не пострадавшей от вражеских налётов. А вот обстановка на восточной оконечности гряды Больших Антил складывалась куда более тревожная: проредив американскую береговую авиацию и захватив Виргинские острова, континенталы заняли острова Кулебра и Вьекес и начали высадку итало-германских войск на Пуэрто-Рико. И адмирал Хэлси ринулся на юго-восток, вспарывая океан винтами своих кораблей.

В районе Пуэрто-Рико оперировали большие силы континенталов – 1-я и 2-я ударные эскадры Хохзеефлотте Силиакса и Маршалля, английская экспедиционная эскадра адмирала Роулингса и многочисленный итальянский флот, – однако Хэлси это не смущало. Он уповал на неизбежную несогласованность действий «интернационала», на помощь Марка Митчера и на соединение Олдендорфа-Богана, а также на адмирала Кинга, который должен был нанести удар со стороны Карибского моря.

Утром второго апреля 3-я оперативная группа US Navy была атакована германскими субмаринами в Наветренном проливе, понесла тяжёлые потери и отошла на юг, но это не поколебало решимости Буйвола задать тевтонам хорошую трёпку у Пуэрто-Рико. И третьего апреля, когда Шерман атаковал Лютьенса у южных берегов Гаити, самолёты с авианосцев Хэлси тоже поднялись в небо.

Удар по английским кораблям у острова Сен-Томас наносился ограниченными силами и был вспомогательным. Результаты его были очень незначительными: одно потопленное десантное судно, повреждёние крейсера «Аретуза» двумя близкими разрывами и несколько сбитых британских самолётов. Однако Роулингс отошёл к островам Анегада и Тортола, чего и добивался Хэлси. Армада кораблей Кампиони у Пуэрто-Рико мало интересовала Буйвола: он искал эскадру Силиакса, чтобы потопить германские авианосцы, а линкоры с крейсерами никуда не убегут. И 1-я эскадра Хохзеефлотте – пять авианосцев, три линейных корабля, шесть крейсеров и около двадцати эсминцев эскорта – во второй половине дня 3 апреля была обнаружена американскими разведывательными самолётами у острова Сент-Круа. Адмирал приказал поднимать ударную волну, но в это время пришло сообщение об атаке флота Кинга «василисками» и о тяжёлых потерях, понесённых американским флотом в Карибском море. Обстановка резко изменилась…

В прокуренном адмиральском салоне линкора «Индиана», флагмана 4-й оперативной группы, собрались офицеры штаба Хэлси. Эти люди называли себя «Департаментом грязных трюков», и теперь им предстояло решить, какой трюк поможет им выкрутиться из нелёгкого положения, в котором оказался 4-я оперативная группа. Тихоходные линкоры Олдендорфа и «каноэ» Богана находились у северного побережья Гаити, а на поддержку кораблей адмирала Кинга рассчитывать больше не приходилось: называя вещи своими именами, приходилось признать, что три остальные оперативные группы Атлантического флота США разгромлены. Судя по имевшейся информации, тевтоны также понесли большие потери, но против одной 4-й оперативной они располагали двумя эскадрами. Вывод следовал неутешительный: обмен ударами палубной авиации не сулил Буйволу ничего хорошего ввиду двойного численного перевеса противника. Мнения штабных разделись – память о поражениях была очень свежа – и тогда Хэлси грохнул кулаком по столу.

– Мы разобьём их поодиночке! – прорычал он. – Всем ударным эскадрильям – взлёт, и пусть они не возвращаются, пока не утопят всех тевтонских ублюдков! Нанести поражение! Повторяю: поражение! Удачи!

По плану американского командования после нейтрализации германских авианосцев тяжёлые корабли 4-й оперативной группы должны были войти в пролив Вьекес, обогнуть Пуэрто-Рико с востока и атаковать десантные силы противника. Линкорам Олдендорфа при поддержке эскортных авианосцев Богана надлежало форсировать пролив Мона, отделявший Пуэрто-Рико от Гаити, и обрушиться на флот вторжения с запада, перемалывая его в тисках сомкнувшихся клещей. План этот изобиловал натяжками – в частности, огромному флоту континенталов в нём отводилась роль большой мишени, покорно принимающей удары, – но при благоприятном стечении обстоятельств он мог и сработать, а лучшего плана у янки всё равно не было.

Решив продолжать атаку флота вторжения, Хэлси короткой шифрограммой известил об этом Кинга. Со стороны командующего 4-й оперативной группой это было всего лишь данью субординации: от командующего US Navy, находившегося за тысячу миль от места грядущего боя и поспешно отходившего с уцелевшими кораблями на запад, Хэлси не ждал ни совета, ни помощи, ни одобрения своих действий. Более того, если бы Кинг приказал ему отступать, Буйвол намерен был игнорировать подобный приказ – Уильям Хэлси творил свою легенду и воздвигал себе памятник. И шансы на успех у Хэлси были, а разгром десантного флота континенталов у Пуэрто-Рико означал крах операции «Рагнарёк» и выигрыш времени, за которое многое может случиться.

…Пять авианосцев, два линейных корабля, восемь крейсеров и тридцать эсминцев US Navy приняли бой с десятью авианосцами, шестью линкорами, тринадцатью крейсерами и четырьмя десятками эсминцев Хохзеефлотте[6]. Итальянские и британские корабли Хэлси уже не считал: с лихвой хватало одних германских.

* * *

03 апреля 1944 года, 17.00

Отчаянным храбрецам зачастую благоволит удача. Хэлси с самого начала везло: его соединение прошло извилистым лабиринтом Багамских островов, миновав многочисленные завесы германских подводных лодок почти без потерь – акустические торпеды «Цаункёниг» вырвали из колонн 4-й оперативной группы всего два эсминца охранения. И во время старта ударной волны авианосцы Хэлси оставались необнаруженными: как ни странно, бритты не сообщили Силиаксу и Маршаллю о том, что эскадра Роулингса была атакована палубными самолётами янки (точнее, сообщили, но их донесение почему-то не дошло до адресатов – сказались организационно-технические шероховатости взаимодействия союзных сил). 4-я группа была замечена германским разведывательным самолётом только около 17.00, когда две с лишним сотни «авенджеров», «доунтлессов» и «хеллкэтов» летели над Кулеброй и уже перестраивались, готовясь атаковать эскадру адмирала Силиакса у Сент-Круа. А 2-я эскадра Маршалля получила приказ Лютьенса присоединиться к нему, чтобы прикрыть потрепанные эскадры Руге и Шнивинда от новых атак американской береговой и палубной авиации: командующий Хохзеефлотте перестраховывался, хотя и не знал русской пословицы о молоке и воде. Маршалль выполнил приказ и полным ходом пошёл на соединение с Лютьенсом, а Буффало Билл остался с Силиаксом один на один – силы сторон выровнялись.

К началу операции «Рагнарёк» на пяти авианосцах 1-й ударной эскадры Хохзеефлотте насчитывалось триста боевых самолётов, но к третьему апреля после ожесточённых боёв с американской береговой авиацией над Виргинскими островами их число уменьшилось до двухсот пятидесяти. Эти потери могли быть компенсированы четырьмя десятками боевых машин с шестого авианосца Силиакса – «Ганновера», повреждённого двумя попаданиями бомб, – приземлившимися на аэродромах Мартиники, однако эти самолёты, пилотируемые лётчиками-французами, образовали резерв для пополнения авиагруппы авианосца «Гессен», входившего в состав эскадры Маршалля и также укомплектованного пилотами французского воздушного соединения «Гасконь»: все вассалы кайзеррейха ревниво оберегали свои права, дарованные им союзным соглашением.

Американский палубный пикирующий бомбардировщик SBD «доунтлесс»

Появление палубных самолётов янки застало германцев врасплох: два эскадренных авианосца адмирала Силиакса, «Мольтке» и «Дерфлингер», принимали топливо с танкеров, что сократило силы немцев на сто с лишним боевых машин. К отражению американской атаки и к немедленному нанесению ответного удара по кораблям Хэлси были готовы только три германских авианосца – «Тюринген», «Зигфрид» и «Беовульф», имевшие на палубах сто два истребителя и тридцать три ударных самолёта. Это трио, прикрываемое крейсером ПВО «Скульд» и линейными кораблями «Кайзер Фридрих дер Гроссе» и «Кайзер Вильгельм дер Гроссе», и приняло на себя удар ста пяти пикирующих бомбардировщиков и торпедоносцев Хэлси, шедших в сопровождении ста десяти истребителей.

Несмотря на внезапность американской атаки, опытные моряки и лётчики немецкого авианосного соединения действовали чётко и слаженно. Радиолокаторы засекли появление вражеских машин за шестьдесят миль, и с «Тюрингена», «Зигфрида» и «Беовульфа» тут же начали взлетать истребители, нацеленные на перехват; тридцать «нибелунгов» и «берсерков» поднялись для удара по соединению Хэлси. Палубные команды «Дерфлингера» и «Мольтке» торопливо отдавали топливное шланги, авианосцы разворачивались против ветра и набирали ход для подъёма самолётов. А находившиеся в воздухе патрульные «викинги» немедленно атаковали строй американских самолётов, не обращая внимания на численное превосходство противника.

В небе закружилась привычная смертная карусель. Горящие самолёты падали в море, поднимая фонтаны брызг; на палубы и орудийные башни германских кораблей просыпался звенящий град осколков от рвущихся зенитных снарядов.

Германский эскадренный авианосец «Тюринген» под атакой

На авианосец «Тюринген» американские самолёты заходили трижды, норовя впиться в корабль когтями тысячефунтовых бомб. В ходе первой атаки громадные всплески разрывов окружили его со всех сторон, но прямых попаданий не было. Вторая атака завершилась тремя попаданиями, причинившими большие разрушения и вызвавшими сильный пожар на ангарной палубе. Все трубопроводы системы заправки топливом была заранее заполнены углекислым газом, что позволило избежать неконтролируемого распространения пламени и отстоять корабль от огня. Но в ходе третьего налёта «Тюринген» получил две торпеды – в левый борт и в корму, – что привело к обширным затоплениям и появлению крена. Получили повреждения и прикрывавшие его корабли: на крейсере ПВО «Скульд» авиабомба вывела из действия кормовую группу пятидюймовых башенных орудий, а торпеда, попавшая в «Кайзер Вильгельм дер Гроссе» (по нему отстрелялись «авенджеры», не сумевшие прорваться к «Тюрингену») снизила скорость линкора на три узла. На «Кайзер Фридрих дер Гроссе» была повреждена носовая четырёхствольная башня главного калибра, потерявшая два 380-мм орудия из четырёх; германскими истребителями и зенитным огнём были сбиты тринадцать американских самолётов.

Лёгкий авианосец «Беовульф» погиб стремительно – он взорвался на одиннадцатой минуте атаки. Куда именно он получил попадание, сказать трудно: предположительно (по словам немногих спасшихся с него моряков) бомба попала в бензохранилище, вызвав целую серию вторичных взрывов топлива и боезапаса – лёгкие авианосцы кайзермарине защищены были гораздо слабее эскадренных. Вышел из строя и «Зигфрид»: взрыв тысячефунтовой бомбы, попавшей под углом, вспучил полетную палубу на протяжении сорока пяти метров, что сделало невозможным использование её для взлёта и посадки самолётов.

Удар американцев был успешным, но далеко не сокрушительным. Пилоты германских истребителей дрались самоотверженно, жертвуя собой, а многие лётчики 4-й оперативной группы не имели достаточного опыта для грамотного выполнения атаки: они мешали друг другу и в горячке боя, под ураганным огнём, зачастую переключались на второстепенные цели, засыпая бомбами маневренные эсминцы, попасть в которые было не так просто. А два лучших эскадренных авианосца Силиакса – «Дерфлингер» и «Мольтке» – были обделёны смертоносным вниманием «доунтлессов» и беспрепятственно подняли в небо шестьдесят истребителей, окончательно сорвавших американскую атаку, и пятьдесят торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков для удара по кораблям адмирала Хэлси.

Маршалль, шедший на соединение с Лютьенсом, был тем не менее готов внести свою лепту в сражение и тоже атаковать американцев, но он не знал их точного местонахождения: радиограмма Силиакса с указанием места американского соединения дошла до 2-й эскадры в искажённом виде, и Буффало Биллу с его сотней истребителей прикрытия предстояло иметь дело только с восьмьюдесятью ударными самолётами и тремя десятками истребителей 1-й эскадры Хохзеефлотте, летевших к нему двумя волнами.

Но ни Хэлси, ни Силиакс, ни кто-либо другой не знали, что в четырёхстах тридцати милях к северу от Виргинских островов и Пуэрто-Рико на палубах русских авианосцев уже прогревают двигатели двухмоторные «единороги» адмирала Макарова с подвешенными под крыльями торпедами и полутонными бомбами.

* * *

03 апреля 1944 года, 21.40

Затопление авианосца «Энтиетам»

Тяжёлый авианосец «Энтиетам» был смертельно ранен торпедами.

Пожар на нём почти погас, громадные пробоины были скрыты под водой, и с борта крейсера «Билокси», подходившего к авианосцу для снятия экипажа, казалось, что корабль живёт, и будет жить. Но на самом деле жить ему осталось совсем недолго: вода уже пришла в машинные и котельные отделения, затопила генераторы, умертвив водоотливные насосы и погрузив отсеки во мрак, нарушаемый только тусклым светом ламп аварийного освещения. Корабль умирал – его засасывало море.

…Первая волна германских самолётов – четырнадцать торпедоносцев «нибелунг» и семнадцать пикирующих бомбардировщиков «берсерк», поднятых с авианосца «Тюринген», – атаковала 4-ю оперативную группу около девятнадцати часов. Хэлси встретил эту атаку во всеоружии: радары своевременно обнаружили приближение вражеских самолётов, в воздухе висело множество «корсаров», перехвативших немцев ещё на подходе. Тевтоны шли без истребительного прикрытия, и это стало для них смертным приговором. «Хеллкэты» сбивали самолёт за самолётом, взрывы 127-мм снарядов ломали торпедоносцам крылья: ни одному из «нибелунгов» не удалось добиться попадания, а большинство машин даже не вышли в точку сброса. Торпедоносная эскадрилья «Тюрингена» погибла в полном составе.

«Берсерки» добились немногим большего: единственным их успехом стало попадание пятисоткилограммовой бомбы в крейсер «Тускалуза», причинившее серьёзные повреждения и снизившее боеспособность корабля. Спеша нанести американцам ответный удар и уповая на то, что «воздушный зонтик» над кораблями Хэлси будет прозрачным[7], Силиакс послал в атаку первую волну торпедоносцев и бомбардировщиков без сопровождения истребителей, и эта ошибка командующего 1-й эскадрой Хохзеефлотте дорого обошлась германцам.

Но жертвы, понесённые первой волной, оказались не напрасными. Американские истребители, увлёкшись «отстрелом куропаток», рассеялись, и вторая волна германских самолётов, состоявшая из двадцати четырёх «нибелунгов», двадцати восьми «берсерков» и двадцати девяти «викингов», появившаяся над соединением Хэлси через сорок минут после первой, прорвалась к американским авианосцам.

Опытные немецкие пилоты, прошедшие множество боёв, атаковали умело и яростно. Лёгкий авианосец «Лэнгли» был торпедирован, загорелся и потерял ход; «Хэнкок» получил попадание 500-кг бомбой (к счастью для американцев, она не взорвалась – прошла навылет через палубу и надводный борт в кормовой части корабля и упала в море). «Рэндольф» в быстрой последовательности получил три бомбовых попадания, а затем в его полетную палубу с грохотом врезался «берсерк», бомба которого не отделилась от держателей.

Пролом в полётной палубе авианосца «Рэндольф»

В палубе авианосца образовалась громадная дыра, окольцованная воротником жидкого пламени; горящие обломки посыпались вниз, на головы моряков расчётов зенитных автоматов. «Рэндольф» загорелся в трёх местах, и пламя норовило слиться в общий ревущий факел.

А в воздухе воцарилась полная сумятица. Американские самолёты, атаковавшие эскадру Силиакса, возвращались и заходили на посадку. Их моторы дохлёбывали последние галлоны горючего, а пилоты пытались найти свои авианосцы, рубившие зенитками и своих, и чужих. И не прекращался беспорядочный воздушный бой: истребители обоих противников вцеплялись друг другу в загривки, до железки расстреливая оставшийся боезапас. В небе вспух огненный шар: «викинг» и «корсар» столкнулись в лобовой атаке – ни один из них не хотел отвернуть.

И в этот время – в начале девятого – над мачтами кораблей Хэлси появились русские «единороги» и «беркуты».

Адмирал Макаров, внимательно следивший по радиоперехвату за ходом грандиозного сражения у Больших Антильских островов, оказался от проведения внешне эффектной, но малоэффективной операции против Багам, сулящей серьёзные потери при незначительном выигрыше. «Непотопляемые авианосцы» Багамских островов захватить можно, заплатив за это дорогой ценой, однако их надо ещё и удержать, а цена этого удержания будет куда более высокой, чем цена захвата: слишком близко находятся они от материка, от аэродромов и от конвейеров американских авиазаводов, непрерывно штампующих новые крылатые машины. Именно поэтому Макаров отступил, имитировав серьёзный урон, понесённый его флотом, и успешно введя в заблуждение и Хэлси, и Кинга. Ход рассуждений адмирала был прост и логичен: «непотопляемые авианосцы» Багам, стоящие на мёртвых якорях коралловых рифов, никуда не убегут, в отличие от потопляемых, но мобильных авианосцев US Navy. Разгром американского флота в корне меняет всю стратегическую обстановку, и поэтому эта задача должна быть приоритетной. Макаров ждал удобного момента, когда его появление на поле боя будет решающим, и дождался.

Командующий Атлантическим флотом Народной России не получал извещений от Силиакса об обнаружении соединения Хэлси, но ему это было и не нужно. Макаров узнал о местонахождении 4-й оперативной группы из перехваченной радиограммы с германского разведывательного самолёта, и офицеры его штаба быстро и чётко рассчитали скорость и курс, выводящий русские авианосцы в точку подъёма самолётов.

Располагая «единорогами» с их огромным радиусом действия, Макаров мог нанести удар хоть с тысячи миль, но предпочёл сократить расстояние, чтобы истребители «беркут» с дополнительными подвесными топливными баками смогли сопровождать бомбардировщики – адмирал в равной степени не хотел ни рисковать кораблями в авианосной дуэли, ни нести неоправданные потери, посылая ударные самолёты без истребительного прикрытия. Победа должна достигаться малой кровью, тогда она будет слаще и весомей.

Появление русских состоялось в самый неподходящий для Хэлси момент и стало для него полной неожиданностью. Не встречая сопротивления, первая эскадрилья «единорогов» вошла в пологое пикирование и быстро отправила на дно беспомощный «Лэнгли», стоявший без хода. Получив семь или восемь прямых попаданий пятисоткилограммовыми бомбами, авианосец перевернулся, показал миру пробитое днище и затонул, с хрипением выдохнув воздух из затопляемых отсеков.

А затем пришла очередь «Энтиетама», остававшегося пока невредимым. Вторая и третья эскадрильи «единорогов», вооружённых торпедами, зашли на него с разных сторон, выполнив классический «звёздный налёт»: многолетняя учёба и опыт боёв над Карибами сделали из русских морских пилотов настоящих асов. Авианосец получил по две торпеды в каждый борт, в скрежете раздираемого металла взлетели высокие водяные столбы и рухнули, заливая полётную палубу «Энтиетама» потоками пены. Избиваемый корабль содрогнулся, все его скорострельные зенитные орудия разом замолчали – четырёхствольные «бофорсы» и спаренные «эрликоны» захлестнуло водой, поднятой взрывами торпед. И пикировали на смертельно раненый авианосец стремительные «беркуты», сметая с его полётной палубы всё шевелящееся очередями 20-мм авиационных пушек.

…На океан, забрызганный багровым отсветом заката и казавшийся окровавленным, наползала вечерняя тьма. Немецкие и русские самолёты улетели, американские машины (те, которые сумели это сделать, и кому хватило места) сели на «Кэбот» и «Хэнкок» – на два уцелевших и сохранивших боеспособность авианосца 4-й оперативной группы. «Рэндольф» ещё горел, но стараниями экипажа пожар уже шёл на убыль. А «Энтиетам» умирал – тонул на ровном киле, оседая дюйм за дюймом, фут за футом, – и его команда уже перебралась на лёгкий крейсер «Билокси» и эсминцы эскорта.

У Силиакса к концу дня осталось два неповреждённых авианосца, но его авиагруппы понесли большой урон: в ангарах «Дерфлингера» и «Мольтке» стояло около восьмидесяти «викингов» и «беовульфов» и всего лишь три десятка «нибелунгов» и «берсерков». Потери русских (Макаров, не имея точных сведений о том, где находятся и что делают эскортные «каноэ» Богана, послал в атаку половину самолётов с «Чесмы» и Синопа», оставив вторую волну в резерве – на всякий неприятный случай) были невелики: из налёта на соединение Хэлси не вернулись шесть «единорогов» и четыре «беркута», и ещё несколько машин было потеряно при ночной посадке. В распоряжении Буффало Билла осталось около ста машин – двадцать два торпедоносца «авенджер», двадцать четыре пикирующих бомбардировщика «доунтлесс» и «хеллдайвер» и пять дюжин «корсаров» и «адских котов», – и перспективы на завтрашний день были далеко не радужными.

Вице-адмирал Хэлси стоял на мостике «Индианы» и курил, молча и сосредоточенно. Офицеры его штаба – «грязные трюкачи», – не смея задавать вопросы (в том числе основной вопрос «А что будем делать дальше?»), исподтишка посматривали на своего командующего, по мрачному и словно одеревеневшему лицу которого ничего нельзя было понять.

04 апреля 1944 года, 04.45

…Лейтенанту Марио Биренделли, вахтенному офицеру лёгкого крейсера «Клаудио Тиберио», по раннему времени суток очень хотелось спать. Зевота выворачивала скулы, и он, борясь с дремотой, вышагивал по мостику, отгоняя коварную мысль о том, что хорошо бы присесть где-нибудь в уголке, прислониться головой к железу обшивки и минут на двадцать закрыть глаза.

Итальянский лёгкий крейсер «Клаудио Тиберио»

В туманной дымке раннего утра «Клаудио Тиберио» мягко скользил по безмятежным водам пролива Мона, отделявшего Пуэрто-Рико от Гаити, осуществляя то, что на военном языке называется сторожевым патрулированием. Этот колючий термин не вязался с мирным тропическим утром, когда ещё не жарко, но уже тепло, и с кошачьим мурлыканьем машин, работающих на малых оборотах. И война, шедшая уже пятый год, казалась чем-то далёким, хотя она была совсем рядом.

С мостиком крейсера поравнялась крупная чайка. Крылья её были неподвижны, она парила, не отставая и не опережая неспешно двигавшийся корабль, как будто ей было очень интересно узнать, что это такое за сооружение: остров не остров, зверь не зверь? Круглый глаз птицы, не мигая, уставился прямо в лицо лейтенанту Биренделли, и молодой офицер, взбодрившись, какое-то время играл с чайкой в переглядушки: это отвлекало его от мыслей насчёт вздремнуть.

Идиллию грубо разрушил огромный гейзер вспененной воды, выметнувшийся из моря в сотне метров от левой скулы крейсера. Лейтенант ошалело закрутил головой, вглядываясь в небо – и где этот подлый американский самолёт, воровато подкравшийся в такой ранний час? – и услышал заполошный крик сигнальщика:

– Сеньор тененте! Сеньор тененте![8]

Матрос отчаянно жестикулировал, показывая куда-то вдаль, и Марио, проследив за движением его рук, увидел на горизонте угловатый грозный силуэт. Лейтенант, нашарив бинокль, поднёс его к глазам и похолодел: прямо на них, разваливая волны, надвигался американский линкор типа «Айдахо», за ним видны были и другие корабли. Над проливом разнесся рокочущий грохот, словно в небе по невидимым рельсам катился невидимый, но тяжело гружёный поезд, и перед носом «Клаудио Тиберио» (на этот раз справа) взметнулся второй грандиозный фонтан.

Американский линейный корабль «Айдахо»

Подскочив к машинному телеграфу, лейтенант Марио Биренделли перевёл ручку в положение «Полный вперёд», приказывая машине как можно скорее выдать все сорок узлов хода: наползавший левиафан мог одним-единственным снарядом отправить «Тиберио» на дно – итальянский лёгкий крейсер с его пятидюймовками могла спасти только скорость.

* * *

04 апреля 1944 года, 05.05

Получив сообщение о появлении американских линкоров в проливе Мона, адмирал Лютьенс задумался. Хохзеефлотте – 3-я и 4-я эскадры и 2-я, присоединившаяся к ним ночью, – находился в ста пятидесяти милях от Гаити и в двухстах милях от Пурто-Рико. Германские линкоры могут оказаться в проливе Мона через семь-восемь часов, а палубные самолёты – часа через полтора, стоит только ему, Лютьенсу, отдать приказ о подъёме ударной волны. Но дело в том, что где-то в Карибском море находится флот адмирала Кинга, с которым вчера у немцев был ожесточённый бой. Этот флот вроде бы отходит, и потери его (вроде бы) весьма серьёзны, но кто даст гарантию, что он полностью потерял боеспособность? Американцы уже доказали, что могут наносить внезапные и очень болезненные удары: всего за два дня он, Лютьенс, потерял потопленными четыре авианосца, и ещё два выведенными из строя. Кто сказал, что Кинг не сможет атаковать снова, и что будет, если новая атака недобитых янки застигнет германский флот, когда его палубные самолёты будут работать по линкорам противника в проливе Мона? И ещё неизвестно, что осталось у американцев на аэродромах Гаити: Штумпф уверяет, что американская авиация берегового базирования разгромлена, но он говорил это и три дня назад, а не далее как вчера эта береговая авиация потопила «Эгир». Нет, хватит неоправданного риска и ненужных потерь: пока разведывательные самолёты не обшарят всё Карибское море до Лебединых и Каймановых островов в поисках US Navy, флот его, Лютьенса, не будет ни на что отвлекаться – он будет готов отразить любую внезапную атаку и нанести сокрушительный ответный удар. А линкоры противника в проливе Мона – у адмирала Кампиони тоже есть линкоры (и целая куча других кораблей): пусть он выполняет свой союзнический долг! В конце концов, у Виргинских островов находится эскадра вице-адмирала Силиакса, которая сможет поддержать итальянцев. А соединение янки в Атлантике – с ним разберётся Макаров, который наконец-то заявил о себе.

Адмирал Лютьенс принял решение, и не изменил его даже тогда, когда около шести утра пришло новое донесение, сообщавшее о появлении американских тяжёлых кораблей в проливе Вьекес, у восточной оконечности Пуэрто-Рико.

* * *

ночь с 03 на 04 апреля 1944 года

В штабном салоне «Индианы» вестовые в очередной раз приносили новые термосы с горячим кофе и вытряхивали пепельницы, набитые окурками. Хэлси и его штаб пытались найти выход из положения, казавшегося безвыходным, и выиграть проигранный бой.

Буффало Билл, мрачный и осунувшийся, свирепо поглядывал на подчинённых из-под густых бровей и мрачнел ещё больше, когда очередной предложенный ими вариант действий рассыпался под натиском неумолимой логики. С первыми лучами солнца можно было снова атаковать потрепанную германскую эскадру у Виргинских островов – при удаче и умении её можно было разгромить. Однако немцы уже показали, что на роль мальчиков для битья они не подходят, и успех наверняка придётся оплатить такими потерями, после которых ангары на «Хэнкоке» и «Кэботе» опустеют (если сами эти ангары не окажутся под водой). И ещё меньший успех сулил бой с русским флотом: если местонахождение германской эскадры известно, то эскадру русских придётся искать по всему северному сектору с углом девяносто градусов и радиусом дуги не менее чем пятьсот миль. А противник ждать не станет: пока разведывательные самолёты 4-й оперативной группы будут обшаривать весь этот огромный район, бомбардировщики-торпедоносцы Макарова вновь появятся над мачтами авианосцев Хэлси и сделают своё дело: русские авиагруппы, в отличие от немецких (и американских) почти не понесли потерь – на их стороне ещё и двойной численный перевес. И самое главное – на кого из противников не кинься, другой тут же ударит в спину, и 4-я оперативная группа хрустнет, как орех в щипцах.

Оставалось только отступать (вернее, пытаться это сделать, поскольку противник так просто не отцепится), и отступать без промедления, пользуясь темнотой, но Хэлси, упорно не смирявшийся с мыслью о поражении, об этом не хотел и слышать и осыпал проклятьями офицера, осмелившегося заикнуться на эту тему.

Слушая «грязных трюкачей», адмирал прикидывал расстановку сил, известную ему из последнего радиообмена. Олдендорф, строго следуя принятому плану, продолжал движение, и к утру его дредноуты должны были пройти пролив Мона и выдвинуться в район высадки десанта континенталов, где тяжёлым орудиям линкоров найдётся много работы. Эскортные авианосцы адмирала Богана, изменив курс, следовали к северному берегу Пуэрто-Рико, чтобы утром поднять самолёты, имея между собой и флотом вторжения остров в качестве каменного щита и аэродрома для вынужденных посадок. На флот адмирала Кинга надежды не было: флот отступал (хорошо хоть, что он отвлёк на себя главные силы Лютьенса).

Самым разумным в сложившейся ситуации казалось следующее: полным ходом идти на соединение с Боганом и продолжать бой у берегов Пурто-Рико. Конечно, «каноэ» – это не тяжёлые авианосцы (и даже не лёгкие), но у Богана триста семьдесят палубных самолётов, а вместе с остатками авиагрупп Хэлси их будет без малого пятьсот. С таким авиакрылом можно померяться силами и с десантным флотом, и с немцами, и русскими любителями бить в спину. А если ещё посчитать линейные корабли Олдендорфа… Да, линкоры… Линкоры? Стоп!

Среди вороха лежавших перед ним бланков радиограмм и прочих бумаг Хэлси нашёл фотографии вчерашней атаки германского соединения, сделанные лётчиками, и выбрал две из них. На одной ясно различался большой корабль и фонтан торпедного взрыва у его борта, на другой – похожий корабль и веер разрыва бомбы в районе его носовой орудийной башни.

Отыскав глазами одного из офицеров в чине коммандера, адмирал жестом подозвал его к себе.

– Скажи-ка мне, сынок, – произнёс он, показывая ему фото, – что это за корабли, а?

– Линейные корабли типа «Ришелье», – ответил тот после нескольких минут изучения снимков, – бывшие французские. Один получил торпеду, на втором бомбой повреждена одна из двух башен главного калибра.

– А это не может быть один и тот же корабль, в который попала и торпеда, и бомба?

– Нет, – уверенно ответил офицер после минутной паузы. – Судя по отметке времени, торпедное попадание было позже бомбового, а на снимке торпедированного линкора башня не повреждена, посмотрите сами. Эта два разных линкора, и оба они получили по хорошей затрещине.

– Оба, говоришь, – задумчиво протянул Буффало Билл. – Ну-ну…

«Если верить нашей разведке, – размышлял адмирал, – каждая эскадра Хохзеефлотте имеет в своём составе по два линейных корабля. И если оба повреждены, это значит, что наш вчерашний тевтонский оппонент остался без линкоров. А раз так…».

Буйвол оставался Буйволом, не любившим тормозить на бегу или менять направление разбега, и принятое им решение ошеломило его штабных.

Все три авианосца 4-й оперативной группы, включая повреждённый «Рэндольф», должны были без промедления следовать к северному берегу Гаити, в точку рандеву с Боганом. Вместе с ними отправлялись повреждённый тяжёлый крейсер «Тускалуза», лёгкий крейсер «Билокси», перегруженный спасёнными с «Энтиетама», крейсера ПВО «Окленд» и «Рено» и двенадцать эсминцев эскорта. А линкоры «Индиана» и «Саут Дакота», тяжёлый крейсер «Балтимор» и лёгкие крейсера «Пасадена», «Хаустон» и «Нэшвилл» с шестнадцатью эскадренными миноносцами направлялись туда, куда изначально и намеревался направиться Хэлси: в пролив Вьекес, с дальнейшим выходом в район высадки десанта континенталов на Пуэрто-Рико.

Линейный корабль «Кайзер Фридрих дер Гроссе» (бывш. «Ришелье») на Мартинике (после боя у Виргинских островов в апреле 1944 года)

Сам адмирал остался на борту «Индианы», а не предложение перейти на «Хэнкок» он ответил так: «Второй флагман, контр-адмирал Кларк, справится там и без меня, а мне очень хочется посмотреть на тевтонов своими глазами – через артиллерийский дальномер. И не будем тратить время на переходы с корабля на корабль, его до рассвета и так мало. С богом – я должен сделать всё, что в моих силах».

…Корабли отряда Хэлси полным ходом шли на юг всю ночь, и на рассвете достигли острова Кулебра, где и были обнаружены германским патрульным самолётом: Силиакс не дремал.

– Плевать, – спокойно произнёс Буффало Билл, провожая глазами вражескую машину. – Им нас уже не остановить: мы почти у цели.

* * *

Силовая установка «Рэндольфа» была исправна, авианосец мог идти полным ходом, и на рассвете четвёртого апреля корабли контр-адмирала Кларка на траверзе городка Аресибо на Пурто-Рико встретились с двенадцатью эскортными авианосцами контр-адмирала Богана.

Хэлси откровенно бравировал, делая вид, что его нисколько не беспокоит появление вражеского разведчика. Ярый приверженец авианосцев, он хорошо знал, что произойдёт с его кораблями, если они будут атакованы германскими палубными самолётами, не имея при этом прикрытия с воздуха. И поэтому Хэлси сразу же вышел на связь с Кларком, требуя выслать истребители, и немедленно, благо расстояние между двумя отрядами разделившейся 4-й оперативной группы к шести часам утра не превышало ста миль – двадцать минут полёта для «хеллкэта» или «корсара».

Контр-адмирал Кларк тоже неплохо знал, чем грозит Буйволу встреча с германскими торпедоносцами-бомбардировщиками – с «Хэнкока» взлетели тридцать два истребителя и направились к проливу Вьекес, оставляя под крыльями мангровые леса Пуэрто-Рико. Кларк попросил Богана выделить дополнительный наряд истребителей, но получил отказ: Боган не считал, что равный с ним в звании офицер может отдавать ему приказы, и имел собственное мнение по поводу использования ста восьмидесяти истребителей, базировавшихся на его «каноэ».

Согласно предварительному плану, самолёты с эскортных авианосцев должны были прикрывать линкоры Олдендорфа (считалось, что тяжёлые орудия дредноутов растреплют флот вторжения эффективнее, чем истребители-бомбардировщики), а также самостоятельно наносить удары по десантному флоту континенталов, сконцентрированному между Гуаяма и Гуаянилья, портами южного побережья Пуэрто-Рико. К тому же адмирала Богана беспокоил русский Атлантический флот, находившийся где-то на севере: контр-адмирал не сомневался, что с ним тоже придётся иметь дело. В итоге (после пятнадцатиминутных радиопереговоров на повышенных тонах) Кларк вынужден был уступить, тем более что он и сам понимал всю опасность «русской угрозы», будучи свидетелем вчерашней атаки «единорогов» на корабли 4-й оперативной группы. Адмиралы пришли к согласию: с «Кэбота» и шести эскортных авианосцев стартовали истребители воздушного патруля, на полётные палубы «Хэнкока» и «каноэ» были подняты «авенджеры» и «доунтлессы», готовые к взлёту, а на север полетели самолёты-разведчики, имевшие задачей обнаружить русские авианосцы. Удар с воздуха по флоту вторжения откладывался «до прояснения обстановки», но тридцать шесть «хеллкэтов» с шести эскортных авианосцев были готовы «в случае необходимости» – то есть по запросу – незамедлительно вылететь для прикрытия линейных кораблей контр-адмирала Олдендорфа, уже огибавших западную оконечность Пуэрто-Рико.

* * *

Тревожное донесение дозорного крейсера о появлении в проливе Мона «четырёх или пяти» американских линкоров ввергло адмирала Иниго Кампиони в состояние лёгкого шока – командующий Regia Marina никак не ожидал, что «владыки морей», грозные авианосцы Хохзеефлотте, допустят такое на пятом году войны. Собственно говоря, особых оснований для паники не было: итальянский флот у берегов Пуэрто-Рико являл собой мощную силу. Он насчитывал в своём составе пять линейных кораблей, шесть тяжёлых и двенадцать лёгких крейсеров и тридцать шесть эскадренных миноносцев; прикрытие с воздуха обеспечивали итальянский авианосец «Агила» и четыре германских эскортных авианосца, имевшие на борту сто шестьдесят боевых самолётов, из них сто двадцать истребителей. Грозная сила, но дело в том, что итальянцы в ходе войны привыкли смотреть в рот «старшему тевтонскому брату» – мол, если что, он всегда поможет и защитит. И вдруг оказалось, что «старший брат» неслабо получил по морде, и «брату младшему» волей-неволей приходилось рассчитывать теперь на свои силы.

К чести адмирала Кампиони следует сказать, что он быстро справился с приступом растерянности и начал отдавать приказы, разворачивая свой флот навстречу врагу. Задача эта осложнялась тем, что итальянские корабли, обстреливавшие берег и оттеснявшие огневым валом американские войска вглубь острова, были рассредоточены вдоль южного побережья Пуэрто-Рико, и теперь их требовалось собрать воедино.

Итальянские линейные корабли «Чезаре» и «Дориа»

У порта Гуаяма, уже захваченного десантниками, держались четыре тяжёлых и три лёгких крейсера вице-адмирала Паладини с восемью эсминцами; три новейших линкора типа «Витторио Венето», авианосцы и два тяжёлых и пять лёгких крейсеров с двумя десятками эсминцев крейсировали между Понсе и Лас-Мареасом. Ближе всего к проливу Мона – у Гуаянильи – находились старые (хотя и очень основательно модернизированные) линейные корабли «Андреа Дориа» и «Джулио Чезаре», четыре лёгких крейсера и шесть эсминцев, но этого было явно недостаточно, чтобы остановить эскадру янки. Новейшим итальянским линкорам Кампиони требовалось не меньше часа, чтобы присоединится к вице-адмиралу Джакино, командовавшему парой ветеранов Первой Мировой, а крейсерам Паладини – как минимум полтора часа. Итальянцам требовалось время, однако противник, судя по всему, не был намерен его предоставить.

Американские линкоры шли полным ходом, поставив вице-адмирала Джакино перед нелёгким выбором: или принять неравный бой, или отойти, бросив на растерзание десятки транспортов и сотни десантных судов, сосредоточенных в районах высадки. И времени на долгое обдумывание этой дилеммы у адмирала Джакино не было: американские радары уже засекли его корабли, и до установления визуального контакта оставались считанные минуты.

* * *

Для вице-адмирала Силиакса, находившегося со своей эскадрой у острова Сент-Круа, в семидесяти милях от Пуэрто-Рико, появление американских кораблей в проливе Вьекес, у острова Кулебра, тоже стало неожиданностью, хотя он воспринял это известие спокойнее, чем Кампиони. Ситуация была, мягко говоря, неприятной: в составе его эскадры из тяжёлых кораблей, способных противостоять в артиллерийском бою американским линкорам, остался только линейный крейсер «Адмирал Ингеноль» (бывший французский «Дюнкерк»), причём этот корабль значительно уступал по огневой мощи и бронированию «индианам» Буффало Билла. Хэлси не ошибся: оба повреждённых «великих кайзера» (вместе с повреждёнными авианосцами «Тюринген» и «Зигфрид» и крейсером «Скульд») под прикрытием эсминцев отходили к Гренадинам, выходя из сферы боя. Силиакс связался с британцами, и адмирал Роулингс вышел к Пуэрто-Рико с линкором «Король Георг», авианосцем «Юникорн», двумя крейсерами и шестью эсминцами, но англичане не успевали перехватить эскадру Хэлси – им пришлось бы его догонять (при том, что между противниками было не меньше шестидесяти миль). Единственной реальной надеждой Силиакса оставалась только его палубная авиация, и командующий 1-й эскадрой Хохзеефлотте поднял для атаки кораблей Хэлси все свои ударные самолёты: четырнадцать «нибелунгов» и шестнадцать «берсерков» под прикрытием тридцати «викингов».

Немецкие самолёты появились над линкорами Буффало Билла около семи часов утра – почти одновременно с истребителями с «Хэнкока».

* * *

04 апреля 1944 года, 07.10

«Колорадо» – флагманский линкор контр-адмирала Олдендорфа – содрогался, каждые тридцать секунд выбрасывая четыре с половиной тонны металла и взрывчатки попеременно из носовой и кормовой групп башен: методика стрельбы, принятая ещё во времёна Ютланда. Итальянцы приняли бой, и пять американских линкоров обрушили на них всю свою огневую мощь.

Линкор «Колорадо» – флагманский корабль контр-адмирала Олдендорфа

Соотношение сил было далеко не в пользу сынов солнечной Италии. Кроме линейных кораблей «Колорадо», «Нью-Мексико», «Миссисипи», «Айдахо» и «Нью-Йорк» у янки было ещё пять крейсеров – тяжёлый «Беруик» и лёгкие «Конкорд», «Цинциннати», «Мемфис» и «Омаха» – и шестнадцать эскадренных миноносцев[9], против которых у итальянцев имелось два линкора, четыре лёгких крейсера («Армандо Диас», «Марий», «Тиберий» и «Агриппа») и шесть эсминцев типа «сольдати» («Легионаро», «Корсаро», «Велите», «Альпино», «Аскари» и «Лансиере»). И ещё большим было неравенство в артиллерии главного калибра: восьми 406-мм и сорока шести 356-мм американским стволам противостояли всего лишь двадцать 320-мм итальянских стволов – эскадра Олдендорфа имела четырёхкратное превосходство по весу бортового залпа.

Принимая бой, адмирал Джакино не рассчитывал на победу – ему надо было только продержаться до похода линкоров Кампиони. Из-за огромного перевеса американцев в силах даже такая ограниченная задача требовала нестандартного решения, и Джакино сумел это решение найти, реализовав единственное преимущество итальянских линкоров над старыми американскими: значительное превосходство в скорости хода.

Как только раздались первые выстрелы, и первые снаряды вздыбили водяные смерчи у борта «Андреа Дориа», флагмана адмирала Джакино, итальянский адмирал развернул свои корабли и самым полным ходом (28 узлов) пошёл на пересечку курса кильватерной колонны американских линкоров, шедших вдоль берега Пуэрто-Рико со скоростью 19 узлов. Джакино осуществил нечто вроде классического «кроссинга», прикрываясь головными кораблями противника от огня его концевых кораблей и сосредоточив свой огонь на «Колорадо». Оба итальянских линкора развили максимальную скорострельность и били полными залпами, сотрясавшими «Чезаре» и «Дориа» до последней заклёпки. Джакино не волновал ни разгар стволов, ни повышенный износ машин на форсированных ходах, ни сохранность бимсов и шпангоутов при отдаче от залповой стрельбы – какой смысл обо всём этом беспокоиться, если через полчаса и орудийные стволы, и турбины с котлами вместе с корпусами могут оказаться на дне. Итальянцам надо было продержаться, и адмирал Джакино делал всё, что мог.

Будучи весьма невысокого мнения о боеспособности Regia Marina, американцы были удивлены энергичным отпором со стороны итальянских дредноутов-ветеранов. «Колорадо» получил несколько попаданий, причинивших заметные разрушения в небронированных частях корабля – подозревая, что 320-мм снаряды не пробьют цитадельную броню вражеских линкоров, итальянцы стреляли фугасными снарядами, стремясь нарушить управление огнём и вызвать пожары в надстройках.

Олдендорф развернулся, ложась на параллельный курс с линкорами Джакино, чтобы ввести в дело свои концевые корабли, но итальянский адмирал, пользуясь преимуществом в скорости, упрямо гнул свою линию (в прямом и переносном смысле слова), описывая дугу и удерживая «Колорадо» в её фокусе. И тогда Олдендорф перестроил свою кильватерную колонну в строй фронта – в таком строю его линкоры могли действовать только носовыми башнями, но даже в этом случае превосходство американцев в весе залпа оставалось двойным. И почти одновременно обе стороны послали в атаку свои эсминцы, поддержав их лёгкими крейсерами – между колоннами линкоров сошлись во встречном бою «конкорды» и «римские полководцы».

Бой этот был суматошным и беспорядочным с обеих сторон. Итальянский лёгкий крейсер «Армандо Диас» получил четырнадцатидюймовый снаряд в машинное отделение, потерял ход и был добит сосредоточенным огнём американских линкоров; эсминец «Велите» переломился пополам, поражённый торпедой в середину корпуса. Американцы потеряли два эсминца, расстрелянных «Тиберием» и «Агриппой», а лёгкий крейсер «Марий» с предельной дистанции добился шального торпедного попадания в тяжёлый крейсер «Беруик», выведя его из строя. На этом всё и кончилось: эсминцы противников развернулись и отошли под градом снарядов линейных кораблей, отстреливаясь из кормовых пятидюймовок.

Адмирал Олдендорф смачно выругался – бой продолжался уже более получаса без видимого успеха, – и в это время у борта «Джулио Чезаре» взметнулся фонтан торпедного взрыва.

* * *

04 апреля 1944 года, 07.15

Палубные самолеты вице-адмирала Силиакса шли двумя эшелонами, разделившись по высоте, причём «берсерки» несколько опередили «нибелунгов», шедших над самой водой на бреющем полёте. И на подходе к эскадре Хэлси пикирующие бомбардировщики тевтонов первыми были атакованы американскими истребителями, подоспевшими как раз вовремя. «Викинги» и «беовульфы» сцепились в небе с «корсарами» и «хеллкэтами», а «берсерки», прорываясь к кораблям, один за другим входили в крутое пике, надрывно ревя моторами.

Линкор «Индиана» – флагманский корабль адмирала Хэлси – стал для германских пикировщиков главной целью. Самолёты заходили на него с разных сторон, но дредноут водоизмещением сорок пять тысяч тонн лихо маневрировал на полном ходу, отплевываясь от налётчиков из ста тридцати зенитных стволов. Два самолёта были сбиты; бомбы падали у самых бортов линкора, закрывая его всплесками, и со стороны казалось, что корабль тяжёло ранен. Но водяные смерчи с шипением опадали, и тогда было видно, что линкор невредим и по-прежнему полон сил. Немецкие лётчики знали своё дело, и не будь в небе над кораблём американских истребителей, «Индиане» досталось бы крепко. Но эти истребители были, и их самоотверженность спасла флагманский корабль Буффало Билла – линкор отделался всего одним прямым попаданием пятисоткилограммовой бомбы, разворотившей на нём кормовую надстройку и уничтожившей взрывом три счетверённых «бофорса». Корабль загорелся, и немецкие лётчики поспешили доложить Силиаксу о том, что американский флагман выведен из строя.

Германский самолёт-торпедоносец атакует линкор «Саут Дакота»

«Саут Дакота» оказалась менее везучей. «Корсары» сосредоточились на отражении атак пикирующих бомбардировщиков и прозевали эскадрилью торпедоносцев, зашедших со стороны солнца. Несмотря на интенсивный зенитный огонь, сбросивший в волны пролива Вьекес трёх «нибелунгов», торпеда попала в линкор по миделю; из трубы выбросило шапку чёрного дыма, и «Саут Дакота» описала широкий коордонат, теряя скорость.

К счастью для американцев, это была последняя атака: после жестокого вчерашнего боя в распоряжении командующего 1-й эскадрой Хохзеефлотте осталось слишком мало ударных самолётов. Уцелевшие германские машины, уходя, успели заметить, что эскадра Хэлси ложится на обратный курс, из чего пилоты, видевшие попадания в оба вражеских линкора, сделали вывод: корабли противника получили серьёзные повреждения, отступают, и угрозы флоту вторжения более не представляют.

Силиакс принял донесения лётчиков с удовлетворением, но его крейсера и британская эскадра продолжали движение к островам Кулебра и Вьекес: раненого врага надо добивать.

* * *

Американская субмарина типа «Гэтоу»

Подводная лодка US Navy «Финбэк» уже неделю крутилась у берегов Пуэрто-Рико, выбирая подходящий момент для атаки. Атаковать было не так-то просто: десантный флот континенталов прикрывали десятки эскортных кораблей, а в воздухе висели самолёты ПЛО. Адмирал Локвуд, командующий подводными силами США в Атлантике, большую часть своих лодок бросил на атлантические коммуникации, где шли конвои союзников с войсками и военными грузами. Непосредственно у Антильских островов действовало всего несколько единиц: противолодочная оборона континенталов на Карибах было очень мощной, что резко увеличивало риск тяжёлых потерь при незначительных результатах. И эти потери были: ещё в марте у Тринидада погибла подводная лодка «Боунфиш», у Доминики – «Таллиби», а возле Гаити германской субмариной «U-222» была торпедирована подводная лодка «Спейдфиш». Командир «Финбек», лейтенант-коммандер Рэймонд, не горел желанием разделить их судьбу и потому осторожничал и не лез на рожон.

Гибель подводной лодки «Спейдфиш»

Удача улыбнулась ему утром четвёртого апреля, когда его лодка чисто случайно стала свидетелем боя между линейными кораблями Джакино и Олдендорфа. Оценив обстановку, лейтенант-коммандер испытал острое желание из свидетеля превратиться в участника этого боя и вышел в атаку. Итальянские линкоры шли на большой скорости, и Рэймонд вынужден был стрелять не по первому, а по второму кораблю, которым оказался «Джулио Чезаре». Американский подводник дал по нему шеститорпедный залп из носовых аппаратов, но из-за большой дистанции и высокой скорости хода «Чезаре» в цель попала только одна торпеда – её взрыв и наблюдал Олдендорф с борта «Колорадо».

Противоторпедная защита Пульезе, состоящая из двух концентрических труб одна в другой (внутренняя «разрушаемая» или «мягкая»), на «Чезаре была неплохой, но неглубокой и не выдержала взрыв 533-мм торпеды. Кренясь на борт, повреждённый линкор направился к берегу, оставляя «Дориа» сражаться в одиночестве. «Чезаре» успел добраться до мелководья, где и затонул по самые башни, чуть выше уровня верхней палубы. И здесь экипаж «Джулио Чезаре» стал свидетелем агонии флагманского корабля адмирала Джакино.

Полузатонувший «Джулио Чезаре»

В ходе боя (до того, как торпеда «Финбэк» нашла борт «Чезаре») «Андреа Дориа» получил три попадания четырнадцатидюймовыми снарядами, не причинившими ему особого вреда и не снизившими боеспособность, но теперь его силы таяли с угрожающей быстротой. Пристрелявшись, пять американских линкоров засыпали «Дориа» снарядами, и попадания в него следовали одно за другим.

406-мм снаряд с «Колорадо» снёс два зенитных орудия левого борта и разворотил надводный борт напротив первой дымовой трубы, оставив зияющую рану. Затем два 356-мм снарядами разрушили кормовую башню главного калибра; стволы орудий растопырились пальцами гигантского мертвеца. Следующий шестнадцатидюймовый снаряд вывел из строя рулевое управление, и «Дориа» начал описывать циркуляцию, превратившись в хорошую мишень для американских орудий.

Через двадцать минут после начала расстрела итальянский линкор горел от носа до кормы и одновременно тонул: тяжёлые снаряды проломили его десятидюймовую поясную броню, проделав в корпусе «Дориа» две подводные пробоины. Орудия линкора замолкали; он тянул к берегу, но не успевал: его стремительный бег тормозили повреждения корпуса и силовой установки – шестнадцатидюймовый снаряд вошёл в машинное отделение, разрывая паропроводы и круша механизмы.

– Кончено, – заметил адмирал Олдендорф, не отрываясь от бинокля. – Добейте его торпедами, чтоб не мучился.

– Есть, сэр! – флаг-офицер козырнул и широко улыбнулся. – Мы убьём его не больно, сэр, потому что…

Весельчак не договорил – над самыми мачтами «Колорадо» с рёвом пронеслись два германских пикировщика, и крики людей перекрыл леденящий душу свист падающих бомб.

* * *

04 апреля 1944 года, 08.10

Контр-адмирал Герман Денш, командующий 17-й тактической группой эскортных авианосцев кайзермарине «Рейтар», «Кирасир», «Канонир» и «Гренадёр», с самого утра – с того момента, когда у берегов Пуэрто-Рико были замечены американские тяжёлые корабли, – донимал адмирала Кампиони просьбами разрешить ему атаковать противника. Германские авианосцы были приданы итальянскому флоту, находились в его оперативном подчинении, и адмирал Денш мог действовать самостоятельно только в определённых рамках, за которые несанкционированный и несогласованный с итальянцами массированный удар по той или иной части неприятельского флота явно выходил. И дисциплинированный тевтон раз за разом испрашивал разрешения у командующего Regia Marina, и раз за разом получал отказ.

Адмирал Иниго Кампиони отказывал ему не по причине самодурства, недопонимая всей серьёзности положения или по недомыслию. Наоборот – адмирал отлично всё понимал и дураком не был. Иниго Кампиони считал авиагруппы пяти авианосцев, имевшихся в его распоряжении, важным козырем, способным решить исход всего сражения за Пуэрто-Рико, и не хотел использовать этот козырь раньше времени. Итальянский адмирал никак не мог решить, какая из двух групп противника, рвущихся в район высадки, опаснее – западная или восточная, – и какую из них нужно атаковать в первую очередь. Западное соединение янки было мощнее, но навстречу ему уже выдвигались линкоры «Витторио Венето», «Италиа» и «Рома», тогда как восточную группу могли перехватить только крейсера адмирала Паладини. А кроме того, Кампиони беспокоило отсутствие достоверной информации об американских «каноэ», находившихся вчера у берегов Гаити: где они, и что делают. Командующему Regia Marina очень не хотелось быть застигнутым американскими палубными самолётами, не имея под рукой германских истребителей и бомбардировщиков для ответного удара. И поэтому он приказал адмиралу Деншу поднять в воздух только патрульную эскадрилью «беовульфов», а крейсерам «Тренто» и «Триесте» – выслать разведывательные гидросамолёты к северному выходу из пролива Мона для поиска американских эскортных авианосцев.

Колебаниям Кампиони пришёл конец около восьми часов утра, когда стало известно, что восточное американское соединение после атаки германских палубных самолётов легло на обратный курс, и что линкоры «Андреа Дориа» и «Джулио Чезаре» погибают в неравном бою с линейными кораблями западного соединения янки. Корабли самого Кампиони – новые линкоры, лёгкие крейсера «Савойя», «Аттендоло», «Монтекукколи», «Луиджи Кадорна» и двенадцать эсминцев – должны были вступить в огневой контакт с линкорами Олдендорфа через полчаса, однако за это время американцы, уже заточившие орудийные клыки на стадо транспортов у Гуаянильи, учинят там настоящую резню. И командующий Regia Marina отдал приказ, которого так ждал контр-адмирал Герман Денш.

* * *

…Германские самолёты – шестнадцать «берсерков» с «Рейтара» и «Кирасира» и шестнадцать «нибелунгов» с «Канонира» и «Гренадёра» – атаковали стремительно. Главной целью тевтонов был флагманский корабль Олдендорфа, но произошла досадная ошибка в распознавании: и «Колорадо», и «Нью-Йорк» имели по две двухорудийные башни на носу и на корме, и оба корабля можно было считать и концевыми, и головными. В результате немцы разделились: половина самолётов атаковала «Колорадо», а половина – «Нью-Йорк».

Линейный корабль «Нью-Йорк», ветеран US Navy.

Налёт продолжался всего четверть часа, но за это время боевая мощь соединения контр-адмирала Олдендорфа снизилась на треть. Торпеда, попавшая в «Колорадо», угодила в бронепояс, и несмотря на громадный столб воды, поднявшийся выше мачт, эффект от взрыва был практически нулевым (если не считать сильного сотрясения корпуса). Зато три тяжёлые бомбы, взорвавшиеся в средней части корабля, повредили дымоходы, снесли несколько универсальных орудий и вывели из строя радар и линии связи; в подпалубных помещениях возник сильный пожар. Скорость линкора снизилась до шестнадцати узлов, и хотя вся его артиллерия главного калибра действовала, Олдендорф перенес флаг на «Миссисипи». Что же касается «Нью-Йорка», то концу атаки он превратился в пылающую развалину: две 500-кг авиабомбы разрушили среднюю 356-мм башню, превратив стоявшие на ней гидросамолёты в обломки, залитые горящим бензином. И эта развалина тонула: линкор получил две торпеды, что и решило его судьбу. Вода, хлынувшая через громадные пробоины, затопляла отсек за отсеком – ветхие переборки под её напором сдавали одна за другой. «Нью-Йорк» лёг на борт и затонул в 08.55 – через двадцать минут после получения рокового удара.

Германцы потеряли от зенитного огня всего два пикирующих бомбардировщика и три торпедоносца – авиация в очередной раз доказала, каким грозным оружием она является для кораблей, не имеющих прикрытия с воздуха.

Адмирал Олдендорф, взбешённый потерями, потребовал от Богана истребительного прикрытия и удара по авианосцам противника. Командующий эскадрой линейных кораблей не собирался отступать, да и отступать ему было некуда: от самолётов не убежишь.

События покатились грохочущей лавиной.

…контр-адмирал Боган, получив радиограмму Олдендорфа, поднял с шести «каноэ» – «Раджа», «Рани», «Шах», «Эмир», «Набоб» и «Хедиф» – сорок два «доунтлесса», сорок четыре «авенджера» и восемьдесят шесть «хеллкэтов». Воздушная разведка его соединения не обнаружила в радиусе трёхсот миль к северу от Пуэрто-Рико никаких признаков русских авианосцев, и всё-таки Боган оставил половину своей палубной авиации в резерве, полагая, что для нанесения сокрушительного удара по флоту вторжения хватит и выделенных сил.

…подводная лодка «U-173» обнаружила эскортные авианосцы янки у Аресибо, но не смогла немедленно об этом сообщить, преследуемая кораблями охранения.

…русский Атлантический флот, находившийся в трёхстах тридцати милях от Пуэрто-Рико, направлялся к острову – Макаров отнюдь не намерен был оставаться только зрителем ожесточённого сражения, развернувшегося у его берегов.

…разведывательный гидросамолёт с крейсера «Триесте» заметил у северо-западной оконечности Пуэрто-Рико авианосец, два крейсера и четыре эсминца. Это были «Рэндольф», «Тускалуза» и «Билокси», отходящие к своим базам и уже не представлявшие собой угрозы флоту вторжения, но командующий Regia Marina не знал, что «Рэндольф» небоеспособен.

…и громом среди ясного неба стала для Кампиони радиограмма адмирала Паладини, сообщившего, что его крейсера на походах к Гуаяма вступили в огневой контакт с тяжёлыми американскими кораблями. Хэлси всех перехитрил: вскоре после того, как самолёты вице-адмирала Силиакса скрылись за горизонтом, он снова лёг на прежний курс, с буйволиным упорством пробиваясь в район высадки десанта континенталов на Пуэрто-Рико.

* * *

Кораблями, появившимися в начале десятого у Гуаямы, были американские крейсера «Балтимор», «Пасадена», «Хаустон» и «Нэшвилл». Адмирал Паладини располагал четырьмя тяжёлыми крейсерами – «Зара», «Фиуме», «Пола», «Гориция», – тремя лёгкими – «Помпей», «Сципион», «Сулла» – и восемью эсминцами: соотношение сил для итальянцев более чем приемлемое, особенно если учесть, что хорошо сбалансированные тяжёлые крейсера типа «Пола» были одними из лучших в своём классе, превосходя всех других «вашингтонцев» по бронированию. Но когда за крейсерами противника обозначились силуэты двух линейных кораблей, сопровождаемых многочисленными эсминцами, Паладини встревожился не на шутку. Дело принимало скверный оборот: несмотря на свои великолепные характеристики, итальянские тяжёлые крейсера для боя с линкорами не предназначались.

Итальянский тяжёлый крейсер «Зара» в бою у Гуаямы

Частыми залпами из тридцати двух восьмидюймовых орудий итальянцы оттеснили американские крейсера («Нешвилл» получил серьёзное попадание в кормовую надстройку и загорелся), но когда над морем загудели шестнадцатидюймовые снаряды «индиан», «полы» вынуждены были начать отход – держаться под обстрелом орудий такого калибра для них было равносильно самоубийству.

Но за спиной адмирала Паладини с рейда Гуаямы суматошно расползались во все стороны десятки десантных судов и транспортов, не имевших даже скорости, последней защиты слабого, и командующий итальянскими крейсерами маневрировал, используя метод «погони за залпами»[10], и взывал о помощи ко всем, кто мог слышать его радио: к адмиралу Кампиони, к немцам, к англичанам, к русским.

Пляска со смертью завершилась чудовищным взрывом, расколовшим крейсер «Фиуме», – 406-мм снаряд «Саут Дакоты» пробил шестидюймовую броню барбета башни главного калибра и лопнул в погребах. Вице-адмирал Паладини, сгорбившись, закрыл лицо ладонями и услышал радостный крик сигнальщика:

– Самолёты! Наши!

* * *

Покончив с колебаниями и начав действовать, адмирал Иниго Кампиони не медлил. Его линкоры уже вышли на дистанцию ведения огня, и двадцать семь пятнадцатидюймовых орудий «Витторио Венето», «Италиа» и «Рома» задирались вверх, нацеливаясь на линкоры Олдендорфа. По приказу Кампиони вторая ударная волна с эскортных авианосцев адмирала Денша поднялась для атаки соединения Хэлси, а самолёты с итальянского авианосца «Орёл» – шестнадцать торпедоносцев, шестнадцать пикирующих бомбардировщиков и тридцать два истребителя[11] – взлетели для атаки «Рэндольфа» и сопровождавших его кораблей: адмирал Кампиони полагал, что в районе обнаружения этого отряда находятся и другие американские авианосцы.

Самолёты со всех пяти авианосцев флота вторжения поднимались в небо, и корабли адмирала Денша уже готовились принять на палубу ударную волну, возвращавшуюся после атаки линкоров Олдендорфа, когда со стороны берега на флот вторжения роем разъярённых пчёл набросились сто семьдесят самолётов, взлетевших с «каноэ» контр-адмирала Богана, – они шли на малый высоте, и гористый рельеф острова затруднил их обнаружение радарами. А немецких истребителей прикрытия в воздухе было слишком мало, чтобы остановить эту армаду. «И начался кромешный ад» – вспоминал впоследствии Аугусто Торичелли, старший офицер лёгкого крейсера «Джузеппе Гарибальди».

К счастью для континенталов, американцы вознамерились объять необъятное, нанося удар сразу по многим целям – и по линкорам, и по авианосцам, – а малоопытные пилоты, у которых от обилия мишеней разбегались глаза, с упоением атаковали десантные корабли, неспособные ни отбиться, ни уклониться, ни уйти. Ударная волна рассредоточилась, и это снизило потери флота вторжения.

«Витторио Венето», флагманский корабль адмирала Кампиони, получил попадание торпедой; близкий разрыв тысячефунтовой бомбы проломил обшивку крейсера «Луиджи Кадорна», вызвав затопление двух отсеков. Загорелся эскортный авианосец «Канонир», на «Кирасире» тяжёлая бомба привела в негодность полётную палубу, «Гренадер» получил подводную пробоину и приткнулся к мели, чтобы не затонуть. На дно пошли два эсминца и с десяток десантных кораблей, многие суда были повреждены – часть «хеллкэтов» несла под крыльями бомбы и работала штурмовиками.

Итальянский авианосец «Орёл» сумел избежать повреждений. Его командир поставил густую дымовую завесу – клубы дыма окутали весь корабль, и американцы оставили «Орла» в покое, сочтя, что корабль доживает последние минуты.

Германскими истребителями и зенитным огнём было сбито до тридцати американских самолётов, но потери континенталов были велики. Вдоль всего южного побережья Пуэрто-Рико от Гуаямы до Гуаянильи волны выбрасывали на берег обломки и трупы, словно море брезгливо избавлялось от мусора, который выкинули в него люди.

04 апреля 1944 года, 10.05

Командующий Хохзеефлотте испытывал сильнейшее раздражение – на самого себя. У берегов Пуэрто-Рико флот континенталов, атакованный американской палубной авиацией и тяжёлыми надводными кораблями, прорвавшимися в районы высадки десанта, оказался на грани катастрофы, и адмирал Лютьенс сознавал, что причина этого – его решение отвести от острова 2-ю эскадру вице-адмирала Маршалля и усилить ею потрёпанные эскадры Руге и Шнивинда для парирования предполагаемой угрозы со стороны US Navy адмирала Кинга. И вот теперь выяснилось, что эта угроза так и осталась гипотетической.

Флот янки был обнаружен в ста десяти милях к юго-востоку от Ямайки. И флот этот отступал, точнее, бежал – самым полным ходом, судя по бурунам, – на северо-запад, торопясь выйти из пределов радиуса действия германской авиации, базировавшейся на Малых Антилах и на материке. Численность его была немалой – пилоты разведывательных самолётов насчитали пять авианосцев, три линейных корабля, полтора десятка крейсеров и больше пятидесяти эсминцев. Часть кораблей были повреждены – на одном авианосце[12] были заметны разрушения, за другим оставался длинный нефтяной след[13], – но флот адмирала Кинга всё ещё являл собой грозную силу. И всё-таки эта сила спасалась бегством, признавая своё поражение: удар «василисков», вооружённых планирующим бомбами, стал последней каплей и той пресловутой соломинкой, что ломает верблюжью спину.

В девять утра у западной оконечности Гаити был обнаружен одинокий авианосец, беспомощно тащившийся на буксире крейсера и прикрываемый парой эсминцев. До него было не больше двухсот миль, и адмирал Маршалль запросил разрешения поднять в воздух эскадрилью пикировщиков и добить подранка (разминки ради), но вскоре самолёт-разведчик сообщил, что калека вместе с буксировщиком прямо на его глазах был торпедирован и тихо затонул на пару со своим поводырём[14]. Это был успех (пусть даже частный), но Лютьенса он не слишком обрадовал: командующий Хохзеефлотте всё больше мрачнел, принимая новые тревожные донесения от берегов Пуэрто-Рико.

Да, теперь адмиралу Лютьенсу стало ясно, что эскадру Маршалля можно было и не отзывать от Пуэрто-Рико – противник не собирался продолжать бой. Но кто мог предвидеть такой поворот событий? Это сейчас у Хохзеефлотте восемь авианосцев с четырьмя сотнями самолётов, шесть линкоров, три линейных, пять тяжёлых и одиннадцать лёгких крейсеров и шестьдесят эсминцев – явный численный перевес над US Navy, – но без 2-й эскадры перевес этот был отнюдь не явным, а строго говоря, его вообще не было. В эскадрах Шнивинда и Руге после вчерашнего боя оставалось всего два эскадренных авианосца – «Лютцов» и «Фон дер Танн», причём оба повреждённые, хоть и боеспособные, – и лёгкий авианосец «Один» (в единственном числе). Итого три авианосца против (как выяснилось) пяти авианосцев Кинга. И что бы произошло, если бы у янки хватило решимости продолжать сражение? У немцев перевес в линкорах? А чего он стоит, этот перевес, в авианосной дуэли? Нет, он, Лютьенс, принял правильное решение, и не его вина, что у Пуэрто-Рико сложилась такая обстановка – кто мог предположить, что американцы (на пятом году войны!) сделают ставку на архаичные линкоры и бросят их в авантюрную атаку на десантный флот континенталов? Командующий Хохзеефлотте не виноват – все крепки задним умом, а решения принимаются на основе информации, имевшейся к моменту их принятия. Правда, объяснить это всё Редеру и самому кайзеру будет непросто, и даже очень непросто…

Значит, надо исправлять ситуацию, и немедленно, пока она из угрожающей не стала катастрофической. Преследование удирающего флота адмирала Кинга придётся прекратить – за два сладких места одной рукой не ухватишься, – и бросить все силы к Пуэрто-Рико, чтобы навести там порядок. Решено!

…Авианосцы Хохзеефлотте разворачивались против ветра и поднимали в воздух эскадрильи «берсерков» и «нибелунгов»: по расчётам, они достигнут целей ещё до полудня. И полным ходом двинулись к проливу Мона линкоры и крейсера – их командиры надеялись, что главному калибру у берегов Пуэрто-Рико тоже найдётся работа по специальности.

* * *

04 апреля 10.45

«Там их столько, что у нас не хватило патронов!» – доложил по возвращении командир ударной волны, выпущенной «каноэ» адмирала Богана для атаки флота вторжения. Адмирал и сам уже понял, что нужен второй удар: успех обозначен, противник понёс потери (три германских эскортных авианосца выведены из строя), Хэлси и Олдендорф прорвались к Гуаяме и Гуаянилье, сея панику и топя всё, что попадало под стволы их башенных орудий, – надо этот успех закрепить, и тогда флот континенталов отхлынет от Пуэрто-Рико штормовой волной, разбившейся о скалы. И контр-адмирал Боган приказал поднимать вторую волну для удара по итальянским линкорам, всё ещё мешающим кораблям Олдендорфа бесчинствовать у Гуаянильи. Мысли о русских авианосцах он выбросил из головы: проблемы надо решать по мере их поступления – этих авианосцев покамест не видно и не слышно, а минут через сорок истребители первой волны дозаправятся, пополнят расстрелянный боезапас, и будут снова готовы к бою с кем угодно.

Командующий соединением эскортных авианосцев Атлантического флота США не знал, что подводная лодка «U-173», оторвавшись от преследования, подвсплыла, вышла на связь, и её радио было услышано. Адмирал Макаров узнал, где находятся «каноэ» Богана, и русские самолёты – сто пятьдесят боевых машин, семьдесят три «единорога» и семьдесят семь «беркутов», – уже резали крыльями воздух, с каждой минутой приближаясь к Пуэрто-Рико.

Локаторы засекли их приближение, когда американские самолёты первой волны сели на свои авианосцы и были поданы лифтами на ангарные палубы «Раджи», «Рани», «Шаха», «Эмира», «Набоба» и «Хедифа» для дозаправки и перевооружения, а с «Премьера», «Куин», «Трампетира», «Императора», «Спикера» и «Арбитра» взлетали «авенджеры» и «хеллкэты» второй волны. Почти одновременно гидросамолёт с крейсера «Саванна» сообщил «на норд-норд-вест… …двести семьдесят пять миль… …координаты… …соединение противника, в составе которого один или два линейных корабля и два или три больших авианосца». Но это донесение было запоздалым: «единороги» и «беркуты» уже выходили на цель.

Русская атака застигла «каноэ» адмирала Богана во время смены воздушного патруля – одни истребители садились, другие взлетали, – и смена эта была затруднена безветрием: тихоходные эскортные авианосцы испытывали затруднения при подъёме самолётов, их старт затягивался. Возникла сумятица, а через десять минут первые русские бомбардировщики, сожрав мили, отделявшие их от американских кораблей, вошли в пологое пикирование, и рухнули в море первые «хеллкэты», сбитые «беркутами». А ещё через десять минут над авианосцем «Набоб» взметнулся к небу дымный гриб взрыва.

Взрыв эскортного авианосца «Набоб»

Русские многоцелевые торпедоносцы-бомбардировщики «единорог» были пригодны и для топмачтового бомбометания – эффективный боевой приём против небронированных крупных целей вроде транспортов или тех же авианосцев. Пятисоткилограммовая бомба, дельфином скользнув по воде, подпрыгнула и врезалась в борт «каноэ», чтобы через пару секунд превратиться в корабельном брюхе в сгусток рычащего пламени и раскалённых газов. И это было только началом…

Авианосец очень уязвим – всего одно попадание превращает его в пылающий факел, особенно если на его палубах стоят заправленные самолёты с подвешенными торпедами и бомбами. За считанные минуты море густо раскрасилось дымами горящих кораблей: кроме «Набоба», попадания получили «Раджа», «Хедиф» и «Спикер»; близкие разрывы повредили «Эмир» и «Трампетир». Размахиваясь для нанесения нового удара, контр-адмирал Боган сам получил удар, и очень чувствительный.

Авианосцы Кларка – «Хэнкок» и «Кэбот», находившиеся чуть восточнее направления атаки «единорогов», – не пострадали, а младший флагман 4-й оперативный группы, второй раз за два дня ставший свидетелем сокрушительного удара русских самолётов, горел жаждой мести. И пока «единороги», разделив цели, деловито чинили суд и расправу над «каноэ», он поднял в воздух все имевшиеся у него боевые машины: двадцать четыре пикирующих бомбардировщика, двадцать два торпедоносца и двадцать восемь истребителей. Ударная волна устремилась на север – туда, откуда прилетели самолёты адмирала Макарова.

* * *

04 апреля 1944 года, 11.15

Пилоты второй ударной волны, взлетевшей с палуб «каноэ» контр-адмирала Богана, не оглядывались назад. Молодые лётчики были полны решимости как следует всыпать «этим макаронникам», чтобы навсегда отбить у них охоту соваться к берегам Америки. Но одной решимости было мало: требовался ещё и опыт, которого не хватало. За годы войны Америка на Карибах и в Полинезии, на севере и на юге потеряла тысячи обученных пилотов палубной авиации, и лётные школы не успевали готовить новых. Лучшие выпускники и опытные лётчики направлялись на ударные авианосцы US Navy – авиагруппы эскортных «каноэ» формировались по остаточному принципу. И недостаток опыта не мог не сказаться.

Итальянский тяжёлый крейсер «Тренто»

Пилоты ошиблись при выборе целей – в дыму горящих кораблей, среди множества всплесков снарядных разрывов, они приняли тяжёлые крейсера «Тренто» и «Триесте» за линкоры адмирала Кампиони и атаковали их с большим азартом. Атака увенчалась успехом – «доунтлессы» и «авенджеры» с «Премьера», «Спикера» и «Арбитра» потопили «Тренто» и повредили «Триесте», свято уверенные в том, что расправляются с «Италиа» и «Рома» (или «Витторио Венето»).

Лётчики с «Трампетира», «Императора» и «Куин» тоже ошиблись, но их ошибка была куда более серьёзной. Линкоры Олдендорфа вели огонь из всех орудий по десантным судам, жавшимся к мелям у Гуаянильи, перелёты рвались на берегу, взметая фонтаны песка и перемолотой зелени, и вдумчивый командир эскадрильи пикирующих бомбардировщиков с «Императора» посчитал, что перед ним не американские, а итальянские линейные корабли, обстреливающие берег и осыпающие солдат генерала Паттона тоннами взрывчатой стали. И он лихо атаковал линкоры US Navy, увлекая за собой эскадрильи с «Трампетира» и «Куин».

В результате яростного обмена friendly fire[15] два американских самолёта были сбиты (когда на головы моряков Олдендорфа упали первые бомбы, на кораблях решили, что их атакуют германские самолёты с фальшивыми опознавательными знаками), а «Нью-Мексико» получил прямое попадание тысячефунтовой бомбой, по счастью не причинившей фатальных повреждений. Разразившийся в эфире ураган проклятий, обильно сдобренных сленгом нью-йоркских и чикагских трущоб, оказался эффективней зениток и вразумил чересчур рьяных пилотов – сконфуженные лётчики, виновато покачав крыльями, удалились.

Разгром флота вторжения не состоялся – кроме «Тренто», американцы записали на свой боевой счёт всего лишь несколько десантных судов, – и адмирал Кампиони продолжал сдерживать корабли Олдендорфа огнём своих линкоров и торпедными атаками эсминцев под прикрытием дымовых завес.

А в половине двенадцатого самолёты с «Агилы» к западу от Пуэрто-Рико настигли «Рэндольф» и сопровождавшие его крейсера, не имевшие прикрытия с воздуха: события в это утро развивались стремительно, и Боган с Кларком попросту забыли об этом отряде.

Итальянские лётчики по уровню боевой подготовки уступали германским пилотам, но беззащитный повреждённый авианосец оказался для них доступной целью. Через полчаса после начала атаки «Рэндольф» превратился в громадный плавучий костёр, колыхавшийся на волнах. А в полумиле от него пошёл к дну лёгкий крейсер «Билокси», исклёванный бомбами и авиаторпедами. В воде оказалось две тысячи человек (крейсер был перегружен спасёнными с «Энтиетама»), многие из которых были ранены, и на эту аппетитную приманку потянулись акулы, кровожадные обитательницы Карибского моря, привыкшие разнообразить своё меню человечинкой ещё со времён Генри Моргана и его коллег по пиратскому промыслу. Когда итальянские самолёты улетели, и эсминцы эскорта занялись спасением людей, очень многих спасать было уже поздно: около ста выловленных трупов были изувечены хищницами, на телах десятков выживших остались следы укусов, и никто не мог сказать, сколько моряков погибло в акульих зубах…

Недолго держался на плаву и «Рэндольф»: во второй половине дня горящий авианосец был добит германской подводной лодкой. Субмарины кайзера стягивались к берегам Пуэрто-Рико акулами, почуявшими запах крови.

* * *

В течение часа – с половины одиннадцатого до половины двенадцатого – соединение вице-адмирала Хэлси, успешно теснившее итальянские крейсера у Гуаямы, было трижды атаковано с воздуха.

Первыми прилетели самолёты с эскортных авианосцев адмирала Денша: пятнадцать торпедоносцев, четырнадцать пикирующих бомбардировщиков и двадцать два истребителя. Германские пилоты не ошиблись, выбирая цель: они атаковали линкор «Индиана», флагман американской эскадры. Три часа назад «Индиана» благополучно пережила атаку самолётов Силиакса, но на этот раз удача изменила адмиралу Хэлси. Над американскими кораблями не было истребителей – Кларк послал свои авиагруппы против Макарова, – и «берсерки» с «нибелунгами» заходили на цель почти безнаказанно, прорывая завесу зенитного огня.

Первая 500-кг бомба попала в «Индиану» с левого борта. Войдя в палубу под углом, она взорвалась у 127-мм «спарки» номер два, разодрав небронированный надводный борт и скрутив листы железа как бумагу. Силой взрыва орудийная башня была сорвана со своего места – покачнувшись, она сползла и рухнула в воду, подняв высокий фонтан брызг. Вторая бомба влетела в дымовую трубу, искорёжила её и разрушила дымоходы; третья разорвалась на лобовой броне шестнадцатидюймовой кормовой башни. Броня выдержала удар, но башня вышла из строя – перестали работать механизмы подъёма орудийных стволов. А затем в борт линкора (справа, в кормовой оконечности) одна за другой врезались две торпеды. Линкор, теряя ход, начал оседать на корму, одновременно кренясь на правый борт.

В 10.55 на смену немецким самолётам появились английские: двенадцать «барракуд», вооружённых торпедами, десять «файрфлаев» с подвешенными пятисотфунтовыми бомбами и десять истребителей «харрикейн» с авианосца «Юникорн». Они атаковали «Саут Дакоту», и после того, как осколки трёх бомб, сброшенных штурмовиками и взорвавшихся на верхней палубе линкора, проредили расчёты «эрликонов» и «бофорсов», торпедоносцы «барракуда» добились попадания в носовую часть корабля. Взрывом торпеды были повреждены мазутные цистерны, и топливо потекло за борт, клубясь и расползаясь, словно кровь раненого кита, и переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Горящий линкор зарылся носом в море, волоча за собой дымный шлейф.

Адмирал Хэлси перешёл на тяжёлый крейсер «Балтимор», и именно его выбрали себе мишенью десять «нибелунгов» и двенадцать «берсерков» Силиакса, явившиеся с повторным визитом.

Американский тяжёлый крейсер «Балтимор» с оторванным носом

Маневрируя на скорости в тридцать узлов и отстреливаясь из всех орудий, крейсер уклонился от прямых бомбовых попаданий, но в 11.20 в него попала торпеда, оторвавшая носовую часть: «Балтимор» стал похож на обрубленное с торца полено, загребавшее волны.

А незадолго до полудня на горизонте появились силуэты боевых кораблей: с востока подходил адмирал Роулингс с линкором «Король Георг», крейсерами «Аретуза» и «Галатея» и пятью эсминцами, с юго-востока – вице-адмирал Силиакс на линейном крейсере «Адмирал Ингеноль», сопровождаемый тяжёлыми крейсерами «Тэтис», «Амазон», лёгкими крейсерами «Карлсруэ», «Кёнигсберг» и восемью эскадренными миноносцами. А на западе оживился адмирал Паладини, воспрянувший духом: шесть его крейсеров – три тяжёлых и три лёгких – и семь эсминцев[16] пошли на сближение с потрёпанной американской эскадрой.

Соединение Хэлси с трёх сторон было охвачено превосходящими силами противника и прижато к берегу.

– Вот теперь будет коррида… – пробормотал Буффало Билл.

* * *

04 апреля 1944 года, 12.30

Самолёты с «Хэнкока» и «Кэбота» безошибочно вышли на цель – русские авианосцы – и грамотно начали атаку. Но в триаде «обнаружил-атаковал-уничтожил» наиболее важна третья часть – без неё первые две не имеют смысла.

Американские самолёты были засечены русскими радарами загодя, ещё на подлёте, и над кораблями адмирала Макарова их ожидала тёплая встреча. Истребители с «Чесмы», «Синопа» и «Варяга» – шестьдесят машин – устремились на перехват; «беркуты» связали боем «корсаров» прикрытия, а «кречеты» вгрызлись в строй американских торпедоносцев и бомбардировщиков. Корабли ощетинились орудийными стволами, и небо вскипело от сотен разрывов зенитных снарядов. Вадим Степанович Макаров мог быть доволен – годы упорных тренировок сделали своё дело: по умению владеть техникой и по уровню боевой подготовки русский флот не уступал ни американскому, ни германскому. Русские истребители сбивали самолёт за самолётом, новейшие приборы управления огнём отслеживали одновременно по несколько воздушных целей, и снаряды с радиолокационными взрывателями рвали на куски фюзеляжи «авенджеров» и «доунтлессов»[17] – самолёты падали в море, кувыркаясь и кружась в воздухе сорванными листьями.

Бой продолжался около получаса, и за это время ни один торпедоносец так и не сумел добиться успеха, а из семидесяти четырёх американских самолётов, атаковавших соединение Макарова, было потеряно не менее половины. Прорваться к русским линейным[18] авианосцам смогли только пикировщики, но и те добились одного-единственного попадания в «Чесму» – тысячефунтовая бомба взорвалась в кормовой части полётной палубы, покорёжив броню и вызвав пожар.

Пожар на полётной палубе авианосца «Чесма»

Повреждения от этого попадания оказались незначительными (линейный авианосец сохранил свою способность выпускать и принимать самолёты), а пожар был быстро потушен аварийной группой, не допустившей распространения пламени в подпалубные помещения. Никакой другой корабль Атлантического флота Народной России повреждений не получил, хотя среди расчётов зенитных автоматов на крейсерах имелись убитые и раненые осколками бомб, упавших у бортов.

А на отходе самолёты Кларка встретились с русскими самолётами ударной волны, возвращавшимися на свои авианосцы после атаки «каноэ» адмирала Богана, и «беркуты», сопровождавшие бомбардировщики и сохранившие остатки боекомплекта, не преминули его доизрасходовать, отправив в океан ещё с десяток американских машин.

Уцелевшие самолёты янки возвращались домой, зияя дырами в пробитых плоскостях и надеясь дотянуть до спасительных полётных палуб «Хэнкока» и «Кэбота». Но пилоты этих машин ещё не знали, что палуб этих уже нет…

* * *

Ударная волна адмирала Лютьенса – сто пикирующих бомбардировщиков, свыше ста торпедоносцев и больше сотни истребителей – появилась у Пуэрто-Рико около полудня. Они не стали задерживаться у Гуаянильи: потопив мимоходом повреждённый крейсер «Беруик» – английский корабль под канадским флагом, – германские самолёты перемахнули остров и обрушились на корабли Богана и Кларка, являвшиеся приоритетными целями.

Опытные пилоты Хохзеефлотте хорошо знали, как убивать авианосцы. Американских истребителей в воздухе было мало, а двадцать четыре пятидюймовых орудия крейсеров ПВО «Окленд» и «Рено», охранявших «Кэбот» и «Хэнкок», и зенитные автоматы не в силах были отразить такую атаку.

«Хэнкок» был торпедирован; «Кэбот» загорелся от попаданий двух полутонных бомб, разметав на полнеба чёрный дым. На дно пошёл крейсер «Рено», упорно защищавший своих подопечных, а тевтоны переключились на «каноэ» адмирала Богана, дожидавшиеся своей очереди. Разгром был полным: после опустошительной атаки самолётов Хохзеефлотте из одиннадцати[19] эскортных авианосцев, находившихся на плаву к моменту её начала, уцелело всего шесть, и трём из них, изувеченным и горящим, не суждено было долго плавать.

Горящий авианосец «Кэбот»

Самолёты с эскортных авианосцев, потеряв свои плавучие аэродромы, приземлялись на береговые, а самолёты Кларка, увидев по возвращении стену чёрного дыма, закрывшую разгромленный флот, садились на воду, уповая на надувные спасательные лодки и пакетики с противоакульим порошком.

Удар адмирала Лютьенса решил исход сражения в пользу континенталов. Авианосец «Кэбот» затонул к вечеру; «Хэнкок» пережил его всего на час: одна из германских субмарин, спешивших на пир хищников, пристрелила флагманский корабль адмирала Кларка двумя торпедами. Ко всему прочему, возвращение к берегам Пуэрто-Рико спасло Хохзеефлотте от атаки американской береговой авиации с Кубы. По требованию адмирала Кинга с островных аэродромов Кубы поднялось всё, что только могло летать и бомбить, для прикрытия отхода US Navy, но большая часть «митчеллов» и Б-17 не нашла Лютьенса у Гаити, а разрозненные атаки немногочисленных групп самолётов, отыскавших германские корабли, были отбиты истребителями и зенитным огнём, и результат всех этих атак был нулевым.

Контр-адмирал Олдендорф понял, что пора отходить (тем более что на его кораблях кончался боезапас), и повернул обратно к проливу Мона, оставив в покое потрепанные итальянские линкоры (адмирал Кампиони испытал чувство приговорённого к смертной казни, которому уже на эшафоте объявили о помиловании). Но соединению Хэлси отступать было некуда: Буффало Билл попал в загон, и мясники уже точили ножи, чтобы вспороть его бычью шкуру.

* * *

«Кинг Джордж V» открыл огонь со ста десяти кабельтовых, и несмотря на дистанцию, на зыбкое марево, дрожавшее в воздухе, разогретом полудённым тропическим солнцем, и на обрывки дымовых завес, стлавшихся над морем, первые же его залпы легли накрытиями, а затем начались попадания.

Экипаж английского «домашнего линкора» состоял из отборных кадров Ройял Нэйви, триста лет владевшего морями. Моряки Его Величества не имели особых оснований пылко любить тевтонов, но в равной степени они не испытывали тёплых чувств и к американцам, предавшим Англию в трудную минуту. И британские моряки умело и добросовестно делали своё дело. «Сблизиться, – холодно произнёс адмирал Роулингс, приказывая перенести огонь с горящей «Саут Дакоты» на «Индиану», – я не вижу достаточного числа попаданий».

В первые минуты боя шестнадцатидюймовый снаряд «Саут Дакоты» взорвался под водой у самого борта «Короля Георга», в носовой части, – почти прямое попадание, – но вскоре ответный огонь американцев стал быстро ослабевать. Если бы американские линкоры встретились с кораблём бывшей метрополии во всеоружии, будучи невредимыми, у бриттов, несмотря на всю их выучку, было бы мало шансов на победу, но самолёты, хозяева неба и проклятье дредноутов, уже попятнали линейные корабли Хэлси отметинами своих когтей.

В ходе двух воздушных атак «Саут Дакота» получила три бомбовых и два торпедных попадания, приняла две тысячи тонн воды и получила дифферент на нос, потеряв при этом восемь узлов хода; разрушения в надстройках привели к повреждениям линий связи и цепей управления. «Индиане» досталось четыре бомбы и две торпеды – на линкоре вышла из строя кормовая башня главного калибра, было затоплено румпельное отделение, имелся сильный крен, затруднявший действия артиллерии. Оба корабля горели и понесли потери в личном составе, снизившие их боеспособность. И поэтому неудивительно, что мощный, полный сил «Кинг Джордж V» уверенно брал верх над парой инвалидов-янки – казалась, реализуется предвоенная концепция, согласно которой палубные самолёты должны ослабить противника предварительными ударами, после чего слово предоставлялось главному калибру линкоров.

Линейный крейсер «Адмирал Ингеноль» ведёт огонь

А с юга гремели пушки «Адмирала Ингеноля» – бывший французский «Дюнкерк», создававшийся для борьбы с германскими тяжёлыми рейдерами, расстреливал «Балтимор», оправдывая свой титул «убийцы крейсеров», «Оторвите ему корму, – процедил Силиакс, наблюдая за падениями снарядов, – для симметрии». Стопятидесятимиллиметровая бортовая броня американского крейсера не рассчитывалась на противодействие тринадцатидюймовым снарядам – они прошивали её насквозь: точно так же, как в Первую Мировую войну снаряды дредноутов с лёгкостью пробивали защиту броненосных крейсеров.

Загнанный заяц бросается на собаку – американские эсминцы под градом снарядов устремились в отчаянную торпедную атаку на корабли противника: шесть эсминцев и лёгкий крейсер «Пасадена» атаковали англичан, восемь эскадренных миноносцев с крейсером «Хаустон» – Силиакса, спасая свой гибнущий флагманский корабль. Атаки эти не были скоординированы – из-за повреждений «Балтимора» Хэлси потерял управление эскадрой, – и не имели шансов на успех: при отличной видимости шесть крейсеров и тринадцать эсминцев континенталов расстреливали «флетчеров» перекрёстным огнём, не давая им выйти в точку залпа. Четыре американских эсминца были потоплены за четверть часа; почти все остальные получили повреждения.

Торпеды, выпущенные наугад, всё-таки дошли до кораблей союзников и нашли свои жертвы: получил попадание и вышел из боя германский тяжёлый крейсер «Тэтис», и затонул английский эсминец «Вулверин». Американскими снарядами были повреждены «Галатея», «Амазон», «Кенигсберг», «Помпей» и несколько эсминцев, но расклад был неравным – сила солому ломит, – обречённые корабли Хэлси, метавшиеся в огненном кольце, горели, тонули и выбрасывались на берег.

К 14.00 всё было кончено. «Саут Дакота», изрешеченная снарядами «Короля Георга», перевернулась и ушла на дно, «Индиана» была добита торпедами «Сципиона» и «Суллы» – «римские капитаны» жаждали мести. «Балтимор», объятый пламенем, взорвался, и адмирала Хэлси не было среди немногих спасённых. Крейсера «Пасадена» и «Хаустон» выбросились на мель; их экипажи вброд добирались до суши, чтобы присоединиться к солдатам генерала Паттона, наблюдавшим разгром соединения Буффало Билла из первого ряда. «Нэшвилл», получивший в корпус четыре десятка шести– и восьмидюймовых снарядов и две торпеды, затонул мористее – его команду подбирали торжествующие победители. Пять американских эсминцев добрались до спасительных отмелей, где и остались догорать – чёрный дым окутал весь берег траурным покрывалом.

Коррида закончилась смертью быка…

* * *

04 апреля 1944 года, вторая половина дня

…Морской берсальер Винченцо Бенедетти выплюнул песок, хрустевший на зубах, и помотал головой, прогоняя звон в ушах, поселившийся там после близкого разрыва снаряда. Ощущение было таким, как будто по голове бравому берсальеру от души ударили поленом (был у Винченцо в молодости случай, когда его дебелая соседка, которой приглянулся юный красавчик Винчи, затащила его на сеновал; и всё бы ничего, но в разгар любовных утех в сарае появился муж любвеобильной синьоры и, не утруждаясь определением степени вины обоих прелюбодеев, приласкал парня первым попавшимся под руку подходящим предметом – суковатым поленом, – надолго отбив у него охоту шастать по чужим постелям).

Над берегом простонал второй снаряд и лопнул, подняв целую тучу песка (слава богу, этот упал подальше, чем первый). Господи, подумал солдат, на пляже хорошо лежать лицом к солнцу, да чтобы рядом лежала симпатичная девушка, а не так, мордой вниз, глотая песок и слушая грохот разрывов. И зачем мне эта война? На кой мне этот остров в Карибском море – мне хватит и родного Капри в море Средиземном, где погода ничуть не хуже, и море такое же тёплое и ласковое, и к тому же без акул. Пуэрто-Рико нужен дуче? Вот пускай сам дуче за него и воюет, а ему, Винченцо Бенедетти, война уже проела всё нутро, до самых печёнок (и даже глубже). Выйти бы живым из этой передряги – пропади они пропадом и наградные деньги, и всё остальное, обещанное солдатам экспедиционного корпуса перед отправкой на Антилы. Нет уж, в следующий раз, если дуче понадобится Гаити или, например, Куба, пусть эти острова добывает для дуче кто-нибудь другой, а с него, Винченцо Бенедетти, хватит: он поедет домой, проводить заслуженный отпуск в кругу семьи.

Звон в ушах не проходил. Он только сменил тембр: сделался каким-то басовитым, и к нему примешался железный лязг. По земле прошла дрожь; недоумевая, Винченцо поднял голову и обмер: на них шли танки, в которых он узнал (видел на картинках, что показывали солдатам господа офицеры) американские «шерманы».

Стальные чудища выламывались из зарослей мастодонтами, круша всё на своём пути. Морскому берсальеру Винченцо Бенедетти резко поплохело: он отчётливо себе представил, как лязгающие гусеницы размазывают его тело по пляжу в кровавую грязь, перемешанную с песком. Что делать, лихорадочно думал солдат, тиская бесполезную винтовку. Бежать? А куда? До ближайшего маленького городка (как он там называется – Гуаянилья?) далеко (да и там не спрячешься, в городке американцы), а позади море и горящие корабли. Успели выгрузить на берег противотанковую артиллерию до того, как появились эти проклятые янки и устроили тарарам? Что делать? И где хоть кто-нибудь из офицеров? О, мамма миа…

Танки шли, и дрожала земля под их тяжкой поступью, и бедному Винченцо Бенедетти оставалось только молиться о спасении своей грешной души – у берсальеров первой волны десанта не было даже противотанковых гранат, потому что кто-то из штабных рассудил, что танкам на островах не место, а тяжёлые гранаты только стеснят движения солдат, и без того нагруженных оружием и боеприпасами как вьючные мулы. И господь, как ни странно, внял.

Небо затряслось и осыпалось, словно это был не свод небесный, а потолок, с которого опадает старая штукатурка, только почему-то обладающая способностью взрываться.

На берег с рёвом рухнули снаряды, прилетевшие с моря. Но рвались они не на пляже, где залегли десантники, а среди лязгающей ползучей брони, выкатившейся из мангровых зарослей. И на глазах ошеломлённого морского берсальера по имени Винченцо Бенедетти идущий прямо на него и плюющийся огнём танк (до него было метров пятьсот) выбросил вдруг сноп жёлтого пламени, сменившийся жирным тягучим дымом.

Господь всемогущий был не при чём – кто-то из офицеров, командовавших десантом, сумел связаться с морским командованием и сообщить, что славным морским берсальерам дуче грозит опасность быть сброшенными в море, где они и захлебнутся как слепые котята. И флот Кампиони, только-только переведший дух после яростного боя с американскими кораблями, развернул орудия в сторону берега.

Горящие «шерманы»

Танки горели, горели радостно и весело. Разрывы пятнадцатидюймовых снарядов переворачивали тяжёлые машины, срывали с них башни, сдёргивали гусеницы. И спешили вслед за ревущими линкоровскими гостинцами пяти– и шестидюймовые снаряды эсминцев и крейсеров, менее мощные, но более точные и смертоносные: подойдя к берегу, «кондотиери» и «солдати» били прямой наводкой, выцеливая «шерманы» через превосходную немецкую оптику.

Танки пятились и отползали обратно в заросли, откуда они недавно вылезли с таким грозным и победным видом, а снаряды летели и летели, расщепляя стволы пальм и снося их взмахами гигантского топора. Деревья, вырванные с корнем, взлетали вверх, размахивая широкими листьями-крыльями, как будто силясь улететь с этой негостеприимной земли, где воцарились огонь и разрушение, и бессильно падали вниз, оставаясь на этой земле грудами изломанных брёвен.

Обстрел берега

Морской берсальер Винченцо Бенедетти привстал на колени, опираясь на винтовку как на костыль, – подняться ему мешала дрожь в ногах.

– Благодарю тебя, мадонна дева Мария… – прошептал он.

А в эфире бесновался генерал Паттон, костеря почём зря «этих хвастунов-адмиралов», обещавших очистить море у побережья Пуэрто-Рико от вражеских судов, и не выполнивших своё обещание.

…Самое страшное для армии, потерпевшей поражение, – это отступление, зачастую переходящее в паническое бегство, когда начинается то, что в средневековье называлось рубкой бегущих. Воинский дух разгромленного войска сломлен, вражеские всадники скачут по пятам, и потери отступающих куда больше, чем в самом сражении.

Нечто похожее случилось и с US Navy у берегов Пуэрто-Рико: удар палубной авиации адмирала Лютьенса решил исход боя, и возможности янки к сопротивлению были исчерпаны – уцелевшие американские корабли отходили на вест, преследуемые кораблями, самолётами и подводными лодками континенталов.

Под началом контр-адмирал Богана, перенёсшего флаг на лёгкий крейсер «Саванна», осталось шесть эскортных «каноэ» (три из которых были повреждены) с переполовиненными авиагруппами, крейсер ПВО «Окленд» и два десятка эскадренных миноносцев. На адмирала Богана ложилась вся ответственность за дальнейшую судьбу этих кораблей и тысяч людей на их борту – контр-адмирал Кларк, снятый с торпедированного «Хэнкока», лежал без сознания в медицинском отсеке «Окленда», избавленный от необходимости о чём-то думать и что-то решать.

В небе вороньём кружились русские и немецкие самолёты, выбирая новые жертвы, и подкрадывались под водой субмарины, загрузившие в торпедные аппараты самонаводящиеся торпеды. Сражение за Пуэрто-Рико было проиграно, Боган не мог этого не понимать, и всё, что мог ещё сделать командующий соединением эскортных авианосцев – постараться дойти до своих материковых баз с минимальными потерями. А сделать это было совсем не просто: до Флориды не меньше тысячи миль – двое суток хода через воды, кишащие германскими подводными лодками, и без надёжного прикрытия с воздуха. Адмирал уже не мог отвлекать немногочисленные истребители, оставшиеся в его распоряжении, для прикрытия линкоров Олдендорфа или кораблей Хэлси (о полном уничтожении эскадры Буффало Билла Боган ещё не знал) – четырёх десятков «хеллкэтов» едва хватало для отражения налётов «единорогов» и «нибелунгов», следовавших один за другим. И новые потери были неизбежны.

Боган понимал, что тяжело повреждённые авианосцы спасти ему не удастся (чудеса – явление слишком редкое), и даже испытал что-то вроде облегчения, когда после очередной воздушной атаки на дно пошёл горящий «Трампетир», а тонущий «Император» выбросился на берег у Агвадильи. Адмирал приказал затопить «Арбитр», потерявший ход и связывавший соединение, и охотно проделал бы то же самое с «Хэнкоком» и «Кэботом», не желавшими тонуть, но их командиры воспротивились, заявив, что они подчиняются Хэлси, от которого подобного приказа не поступало. Отговорка эта выглядела нелепой, но Боган настаивать не стал – в конце концов, несмотря на пожары, оба авианосца шли девятнадцатиузловым ходом, и даже отвлекали на себя внимание противника. Если эти парни хотят поиграть в «русскую рулетку», решил контр-адмирал, я не буду им мешать[20].

Но с другими кораблями, менее ценными, адмирал не церемонился, и без сожаления приказал добить эсминец «Купер», получивший бомбу в котельное отделение и окутавшийся паром, и эсминец «Сперри», которому торпедой почти оторвало корму. Тяжелораненых, если их нельзя спасти, надо добивать, чтобы они не тащили за собой живых…

Теряя корабли, соединение контр-адмирала Богана пересекло пролив Мона и к вечеру 4 апреля достигло берегов Гаити, где спасительная темнота укрыла его от беспощадных глаз вражеской авиации и от холодных взглядов тевтонских перископов. К этому времени в его составе осталось только три эскортных авианосца – «Премьер», «Шах» и «Куин», – крейсера «Саванна» и «Окленд» и шестнадцать эскадренных миноносцев. Двадцать один корабль из сорока четырёх, встретившихся у Аресибо утром долгого и кроваво-дымного дня четвёртого апреля тысяча девятьсот сорок четвёртого года…

Разгромив авианосное соединение Богана-Кларка, палубные самолёты Хохзеефлотте господствовали в небе над Пуэрто-Рико. Они гонялись не только за эсминцами US Navy, но даже за деревянными шхунами и моторными катерами, пытавшимися пересечь пролив Мона, и линкоры контр-адмирала Олдендорфа не остались без их убийственного внимания.

Вовремя начав отход, американские корабли какое-то время избегали атак германских пикировщиков и торпедоносцев, но около 15.00 самолёты Лютьенса настигли Олдендорфа у юго-западной оконечности Пуэрто-Рико, возле длинного мыса, похожего на исполинскую клешню.

Это был уже не бой – это было избиение: корабли, не имевшие прикрытия с воздуха, стали лёгкой добычей крылатых хищников. И первым под удар попал линкор «Колорадо», замыкавший колонну (вероятно, немцы считали его флагманским).

Корабль уже имел боевые повреждения – в бою с линкорами Джакино он получил три попадания 320-мм фугасными снарядами, а затем, часом позже, во время атаки самолётов с авианосцев адмирала Денша – три 500-килограммовые бомбы. Тем не менее, боеспособность он не потерял (только ход снизился на четыре узла). Но сейчас это уже не имело значения…

В течение десяти минут самолёты всадили в «Колорадо» три бомбы и две торпеды. Захлёбываясь водой, подорванный и горящий линкор дотянул до отмелей бухты Салинас и лёг брюхом на грунт. Здесь он и окончил свой жизненный путь: самолёты атаковали его раз за разом (вероятно, недоумевая, почему изувеченный корабль не тонет). Сколько всего в него попало бомб, сказать трудно: спасшиеся с «Колорадо» говорили о десятках попаданий, но это явное преувеличение. Но как бы то ни было, линкору досталось смертельная доза: он был изуродован до неузнаваемости и полностью разрушен – бомбы и взрывы боезапаса рвали его куски. В средней части до уровня верхней палубы было снесено всё – и трубы, и надстройки, – корма отломилась, и кормовые башни главного калибра сползли в море. Спасённых было немного…

Разрушенный линейный корабль «Колорадо» на мели

Потери соединения Олдендорфа этим не ограничились – на дно пошли лёгкий крейсер «Мемфис» и два эсминца, и когда атака закончилась, многие американские моряки не сразу поверили, что они ещё живы.

Но передышка оказалась всего лишь передышкой, и не слишком долгой. Следующая атака тевтонских самолётов началась в половине шестого, когда корабли находилось между островами Мона и Десечео. И снова ревели авиамоторы, падали бомбы и торпеды рисовали пенные следы на изумрудной глади моря. И дрожали от праведной ярости стволы зениток, силясь остановить смерть, рушившуюся с неба.

У острова Мона Олдендорф потерял линейный корабль «Нью-Мексико» (после трёх торпедных попаданий линкор медленно и величественно перевернулся и затонул), лёгкий крейсер «Цинциннати», потопленный двумя бомбами, прошившими его насквозь, и ещё два эсминца (они были повреждены и добиты по приказу адмирала – во исполнение принципа «умирающие не должны хватать живых»). По одной тяжёлой бомбе получили «Миссисипи» и «Айдахо», а до побережья Гаити оставалось ещё шестьдесят миль, и солнце не спешило скрыться за горизонтом…

К удивлению адмирала Олдендорфа, новых воздушных атак больше не последовало – три боевых вылета за день до предела вымотали пилотов палубной авиации Хохзеефлотте. В наступавших сумерках (около десяти вечера) американские корабли достигли мыса Энгано на восточной оконечности острова Гаити, но, как очень скоро выяснилось, это не стало для них спасением.

Линкоры адмирала Кюмметца, шедшие к Пуэрто-Рико со скоростью двадцать пять узлов (в полтора раза быстрее, чем старые и потрепанные корабли Олдендорфа), изменили курс (где находятся недобитая американская эскадра, им был известно по данным воздушной разведки) и подошли к мысу Энгано одновременно с уцелевшими линкорами US Navy.

Когда радиометристы доложили об обнаружении большой группы надводных целей, подходивших с юга, Олдендорф не сразу в это поверил: просто потому, что не хотел этому верить – резервы человеческой психики имеют свой предел. Но все сомнения исчезли, когда темноту разорвало пламя орудийных залпов, и чёрную воду у бортов американских линкоров вздыбили смерчи разрывов.

Казалось, время повернуло вспять, и год сорок четвёртый обернулся шестнадцатым годом, когда морями безраздельно владели дредноуты, сотрясавшие небо залпами тяжёлых орудий – бой в проливе Мона, у мыса Энгано, очень походил на классические морские битвы Первой Мировой войны.

Бой в проливе Мона (у мыса Энгано)

Перевес германцев был подавляющим: двадцати четырём 356-мм пушкам двух старых американских линкоров противостояли пятьдесят четыре 406-мм орудия четырёх «кайзеров» и двух бывших английских «королей». Под градом шестнадцатидюймовых снарядов линкор «Миссисипи» – флагманский корабль адмирала Олдендорфа – загорелся, успев сделать всего несколько залпов, и потерял управление. Двенадцать германских эсминцев, сблизившись с американскими кораблями, выпустили по ним сорок восемь торпед, и двумя минутами позже «Айдахо» разорвало взрывом надвое. Обе его половины какое-то время держались на плаву и горели, вводя в заблуждение операторов немецких радаров (как это из двух линкоров янки получилось вдруг три?).

Бой продолжался полтора часа и закончился полным разгромом соединениями контр-адмирала Олдендорфа: кроме обоих его линейных кораблей, у мыса Энгано под германскими снарядами и торпедами погибли лёгкий крейсер «Конкорд» и четыре эсминца – остальным удалось скрыться в ночной темноте и оторваться от противника. Потери Хохзеефлотте были ничтожны: они ограничились повреждениями трёх эскадренных миноносцев, причём один из них был повреждён немецкими снарядами.

Гибель кораблей Олдендорфа стала спасением для остатков соединения Богана: бой с линкорами отвлёк адмирала Кюмметца от «каноэ», пересекавших пролив Мона, а после его завершения Лютьенс приказал линкорам прекратить преследование американских кораблей и следовать к Пуэрто-Рико. На остров уже высаживалась вторая волна десанта, и войскам на берегу требовалась мощная огневая поддержка: от «сумасшедшего генерала», как называли Паттона, можно было ожидать чего угодно.

Но контр-адмирал Олдендорф, погибший вместе со своим флагманским кораблём, об этом так и не узнал.

* * *

За ночь уцелевшие корабли адмирала Богана прошли более ста миль вдоль северного берега Гаити, миновали мыс Сан-Рафаэль и достигли полуострова Санчес. Моряки с опаской поглядывали в светлеющее небо, ожидая новых атак германской авиации, но небо оставалось пустынным, и локаторы не фиксировали ни воздушных, ни надводных целей. Зато появилась другая опасность: около восьми часов утра 5 апреля, когда эскадра, следуя курсом норд-вест, стала удаляться от берегов Гаити, направляясь к Багамским островам, на «Саванне» приняли сигнал бедствия с крейсера «Тускалуза», торпедированного германской подводной лодкой на подходе к Багамам.

А в девять утра на связь вышел штаб противолодочных операций в Нью-Провиденсе и сообщил Богану, что в районе Багамских островов, по данным радиоперехвата, действует до сорока подводных лодок континенталов; нейтрализовать их не представляется возможным, и встреча с ними чревата тяжёлыми потерями. Адмиралу было рекомендовано изменить курс и следовать в Гуантанамо, что Боган и сделал, добравшись туда к вечеру 5 апреля. Противник не преследовал остатки его соединения – Хохзеефлотте всей мощью долбил берега Пуэрто-Рико, поддерживая итальянские и немецкие войска, продвигавшиеся в глубь острова.

Флот адмирала Кинга, отходивший на норд-вест в течение всего дня 4 апреля, также благополучно оторвался от противника и утром 5 апреля находился в Мексиканском заливе, обогнув западную оконечность Кубы и направляясь к берегам Флориды. Возле Каймановых островов Кинг встретился с завесой германских лодок, развёрнутой на путях его отхода, но, располагая большим числом эскортных эсминцев и поддержкой противолодочных самолётов берегового базирования, проломился сквозь неё носорогом, потеряв при этом прорыве всего два эскадренных миноносца, потопленных акустическими торпедами; американцы объявили о потоплении семи[21] подводных лодок противника.

…Сражение завершилось, и когда его итоги (даже откорректированные официальной пропагандой) были доведены до сведения американцев, по всей Америке прокатилась волна недоумения, быстро сменившегося возмущением. Как это так, вопрошал законопослушный гражданин и исправный налогоплательщик, почему наш могучий флот, созданный трудом всей страны и ничем не уступавший, как нам говорили, флоту раджеров, не смог остановить их натиск и при этом понёс огромные потери? Погибли десятки прекрасных кораблей, сотни отличных самолётов и тысячи отважных молодых моряков, цвет нации! И почему вообще Соединённые Штаты год за годом терпят поражение за поражением на всех фронтах? Мы отдаём армии наших сыновей, мы работаем на войну не покладая рук, создавая оружие и лишая себя привычных и нужных вещей, а враг стоит у порога и уже стучится в двери нашего дома – почему так происходит, и кто в этом виноват? Мы, граждане свободной демократической страны, требуем ответа!

* * *

– Реакция простых американцев на результаты Карибской битвы, – военный министр Генри Льюис Стимсон говорил внешне безэмоционально, но были заметно, что спокойствие даётся ему с трудом, – чрезвычайно резкая. В ряде районов, в том числе и в таких крупных городах как Чикаго, Нью-Йорк и Сан-Франциско, имели место митинги и демонстрации с требованиями принять неотложные меры для исправления создавшейся ситуации, а также, – он посмотрел на адмирала Кинга, – для наказания виновных. По законам военного времени мы могли бы применить вооружённую силу для разгона этих манифестаций, но это имело бы нежелательные последствия. И я думаю, что слушания в Конгрессе по вопросу о предании суду командующего US Navy за его некомпетентность и трусость, приведших к небывалому в истории Соединённых Штатов разгрому нашего флота, – это тот минимум, на который придётся пойти.

Эрнест Джозеф Кинг (будучи командующим флотом, он одновременно занимал в комитете начальников штабов должность руководителя военно-морскими операциями и поэтому присутствовал на заседании) сидел с непроницаемым видом, но при последних словах военного министра костистое лицо адмирала чуть дрогнуло, и это не укрылось от внимательного взгляда Рузвельта.

Президент знал, что хотел сказать военный министр, и что осталось недосказанным – они уже встречались с глазу на глаз, и Стимсон высказался без обиняков. В переводе с дипломатического языка на просторечный это звучало примерно так: «Мы обгадились – надо стирать штаны. Толпа жаждет крови, надо отдать ей кого-нибудь на растерзание, чтобы она утихла, и Кинг – самая подходящая кандидатура на роль жертвы, поскольку он командует флотом. А если честно сказать народу, что мы терпим поражения из-за того, что против нас воюет весь мир, то у наиболее пытливых наших сограждан тут же возникнет второй вопрос: а почему это весь мир ополчился против нас? Что мы такого плохого сделали этому миру? Опасный вопрос, и ссылки на природную злобность варваров-тевтонов, русских дикарей и японских самураев как на причину всех бед мало кого убедят – народ зачастую бывает куда умнее, чем того хотелось бы его правителям. И найдутся пророки-просветители, которые сами найдут виновных и укажут на них пальцем – только новой гражданской войны нам и не хватает».

– По сути верно, – произнёс Генри Харли Арнолд, начальник штаба ВВС. – Но я бы смягчил формулировку: не трусость и некомпетентность – личное мужество адмирала Кинга ни у кого не вызывает сомнений, – а нерешительность и недальновидность.

– А какая разница? – подал голос Кэтлетт Маршалл, начальник штаба сухопутных войск. – Наш флотоводец понаделал столько ошибок, что… Если бы он 4 апреля атаковал Хохзеефлотте вместо того, чтобы нестись на всех парах в Мексиканский залив, исход битвы у Пуэрто-Рико был бы совсем другим. Мы погнали бы раджеров, и уже выбивали бы их с Малых Антильских островов, а вместо этого… – генерал махнул рукой. – Войска Паттона на Пуэрто-Рико истекают кровью, но продолжают сражаться, надеясь на помощь своей страны, хотя германская авиация ходит у них по головам, а флот континенталов оставляет на месте джунглей аккуратные площадки для гольфа, надо только засыпать воронки от снарядов. Но мы не можем помочь генералу Паттону, потому что наш доблестный флот позорно бежал с поля боя, а не менее доблестная авиация, – начальник штаба армии бросил неприязненный взгляд на генерала Арнольда, – пасует перед тевтонскими летающими примусами и уступает противнику небо. Дерётся только армия, остановившая русское наступление на Аляске, а все остальные зря получают жалованье.

Командующий ВВС хотел ответить (и судя по выражению его лица, ответить резко), но Рузвельт успокаивающе поднял руку.

– Поменьше эмоций, господа, – устало произнёс он. – Если бы да кабы… История не знает сослагательного наклонения, однако анализ соотношения сил показывает, что 4 апреля битва US Navy с Хохзеефлотте, поддержанным береговой авиацией, закончилась бы полным уничтожением всего нашего флота. Да, Хэлси, Олдендорф и Боган в этом случае нанесли бы противнику больший урон, но итог был бы таким же: покончив с кораблями Кинга, тевтоны расправились бы и с нашим флотом у Пурто-Рико. Адмирал Хэлси ринулся в бой, храбро сражался и погиб, сделав всё, что мог, но вместе с ним погибла и вся его 4-я оперативная группа, из состава которой уцелело всего несколько боевых единиц. А командующий флотом США спас множество ценных боевых кораблей, и они снова пойдут в бой за нашу страну.

Президент помолчал и продолжил, стиснув подлокотники своего инвалидного кресла:

– И не надо искать виноватых и делать из них козлов отпущения или жертвенных агнцев. Все честно выполняли свой долг, и всем нам хорошо известно, что основная причина всех наших поражений – это экономическое превосходство Евразии. Мы проигрываем битву экономик – континенталы производят больше самолётов, кораблей и всех видов вооружения. Доллар работал насосом высокой производительности, выкачивая из всех стран мира золото, которое превращалось затем в железо наших клинков, а теперь этот насос сломан, поток иссяк, и из пересохшей трубы сочатся только скупые капли. Мы проигрываем войну, и нам надо пойти на экстраординарные меры, чтобы добиться хотя бы приемлемого мира, который позволит в будущем взять реванш, рассчитаться за все поражения и унижения и продолжить наши начинания[22].

А что касается нашего возмущённого народа – надо сказать ему правду, но… не всю правду: она ему ни к чему. И надо призвать народ потуже затянуть пояса и отдать в фонд обороны последнюю золотую безделушку, припрятанную на чёрный день. Этот чёрный день уже наступил: пусть из золотого колечка сделают хотя бы один снаряд, чтобы выпустить его по врагу. Вот это и надо объяснить простым американцам, и мы это сделаем, если хотим выжить. От вас же, господа военные, я жду детального плана дальнейшей обороны Больших Антильских островов – их, особенно Кубу, мы должны удержать любой ценой. И кроме того, – Рузвельт посмотрел на генерала Маршалла, – от вас, генерал, мне хотелось бы получить доклад о ходе работ по «Манхэттенскому проекту»: с подробностями. Все средства хороши, лишь бы не проиграть войну…

* * *

В Германии известие о Карибской победе было встречено с восторгом, однако кайзер и высшие сановники империи были далеки от безудержного ликования. В отличие от всех предыдущих побед, эта победа была оплачена дорогой ценой: из двадцати двух авианосцев Хохзеефлотте, имевшихся в его составе к началу операции «Рагнарёк», шесть единиц были потоплены и восемь повреждены, причём три из них тяжело, – флот утратил две трети своей боевой мощи. И надолго, поскольку ремонт серьёзно повреждённых кораблей – эскадренных авианосцев «Гельголанд» и «Тюринген» – был возможен только на европейских верфях, за тысячи миль от театра боевых действия. Авианосец «Ольденбург» восстановлению вообще не подлежал: его выгоревший корпус, отбуксированный на Гренадины, остался в Кингстауне в ожидании разделки на металл. Ремонт менее пострадавших «Лютцова», «Фон дер Танна», «Ганновера», «Зигфрида» и «Хагена» предполагалось произвести в Аргентине и Бразилии (с помощью направленных туда германских специалистов), но из-за слабой технологической базы латиноамериканских портов возвращение этих кораблей в строй ожидалось не раньше мая-июня. На германских и английских верфях завершалась достройка новых авианосцев, но «Шлезиен» и «Швабен» должны были достичь состояния боеготовности только в июле, а «Пройссен» и «Позен» – к концу августа; окончание строительства «Эльзаса» и «Нассау» планировалось на весну сорок пятого года.

Американцы, располагая прекрасно оборудованными судостроительными заводами восточного побережья, имели больше возможностей для ремонта повреждённых кораблей и восполнения потерь. Сыграла свою роль и мощная пропагандистская компания, развёрнутая в прессе и по радио: граждане Соединённых Штатов читали и слушали о том, что «силы зла» идут на штурм, что тевтонские варвары намерены поработить всех американцев, низведя их до положения негров перед Гражданской войной, что японцы, имеющие привычку рубить головы пленным, желают сделать из американок сексуальных рабынь-гейш, а русские хотят лишить людей священного права частной собственности и загнать их в коммунистические бараки. И мутное варево, приготовленное по известному рецепту кулинаров от пропаганды – «берётся немного правды и размешивается в большом количестве лжи, специи по вкусу», – дурманило головы: люди легче всего усваивают немудрёные тезисы «моё», «дай» и «хочу». И американские рабочие работали день и ночь, чтобы послать отремонтированные корабли навстречу «чёрным ладьям орков, форштевни которых украшены человеческими черепами».

Уже в апреле были отремонтированы и вернулись в строй «Рейнджер», «Принстон» и «Банкер Хилл», повреждённый попаданием «химмельдрахе»; в мае были сданы флоту новые авианосцы «Бон Омм Ричард» и «Беннингтон», а летом в строй должны были войти ещё три «эссекса» – «Лейк Чемплен», «Кирсардж» и «Орискани». Строились новые подводные лодки и непрерывно сходили с конвейеров авиазаводов новые самолёты для замены сгоревших в небе над Антилами – Америка, получившая хлёсткий удар по зубам, продолжала сражаться.

«Я чувствую себя Рейнхардом фон Шеером после Ютланда, – сказал адмирал Редер. – Выиграв Великое сражение Северного моря и понеся при этом немалые потери, Шеер очень скоро обнаружил, что бритты не сломлены – они восстановили свои силы и готовы к новому бою. История повторяется…».

Однако сразу по окончании сражения, в первой половине апреля, Хохзеефлотте имел численное превосходство, располагая восемью боеспособными авианосцами против четырёх авианосцев US Navy, и Редер намерен был реализовать это преимущество, пока авиация берегового базирования янки на Кубе не оправилась от понесённых потерь и не восстановила свою численность. А цель для удара подсказал Лютьенс, опасавшийся за свою подмоченную репутацию (его действия в ходе сражения неоднозначно оценивались Адмиральштабом и самим кайзером) и всеми силами старавшимся восстановить своё пошатнувшееся реноме.

Германские авианосцы нацелились на Гуантанамо, где стояли американские корабли, торпедированные подводными лодками в Наветренном проливе, – авианосцы «Тикондерога» и «Монтерей», линкор «Массачусетс», крейсера «Бостон», «Чикаго» и «Феникс». Там же находился линейный корабль «Техас», повреждённый немецкими самолётами[23] ещё в конце марта и по этой причине не вошедший в состав соединения Олдендорфа, корабли адмирала Богана – эскортные авианосцы «Премьер», «Шах», «Куин», крейсера «Саванна» и «Окленд», – и около двадцати эскадренных миноносцев. Игра стоила свеч…

Повреждённая палуба линкора «Техас»

* * *

Адмирал Кинг, чья карьера и сама судьба висели на волоске, понимал, что любой неверный шаг станет для него последним (не спасёт и заступничество президента Рузвельта). Командующий US Navy отслеживал малейшие изменения ситуации вокруг Антильских островов («Кубу мы должны удержать любой ценой!»), и поэтому доклад адмирала Богана из Гуантанамо не остался без внимания.

А доклад был тревожным: Боган сообщал, что за последние дни – девятого и десятого апреля – отмечена повышенная активность немецких самолётов-разведчиков, появлявшихся над гаванью Гуантанамо с завидным постоянством. Исходя из этого, контр-адмирал Боган не исключал возможности массированного налёта тевтонской авиации, благо соблазнительных целей в Гуантанамо было немало, а противовоздушная оборона оставляла желать лучшего (о чём свидетельствовало повреждение линкора «Техас»). Резюмируя свои соображения, Боган просил разрешения вывести из Гуантанамо хотя бы самые ценные корабли – авианосцы, – и незамедлительно, пока они не стали мишенями для германских пикировщиков. Мероприятие это было рискованным – у восточных берегов Кубы находились десятки германских лодок, и попытка прорыва могла обернуться повторением «бойни в Наветренном проливе», – однако в случае мощной воздушной атаки тевтонов на Гуантанамо все стоящие там корабли были бы потоплены, причём наверняка: парировать подобную атаку американцам было нечем. И адмирал Кинг без колебаний не только разрешил, но и прямо приказал вице-адмиралу Богану (очередное звание было ему присвоено за бой у берегов Пуэрто-Рико и за умелые действия на отходе, сохранившие для Америки много кораблей и человеческих жизней) немедленно вывести из Гуантанамо все боевые единицы, способные двигаться самостоятельно – гибель авианосца «Белло Вуд» и крейсера «Денвер» показала, чем кончаются буксировки в море, утыканном перископами вражеских субмарин.

Получив разрешение командования, Джеральд Боган начал действовать энергично и быстро – он уже очень хорошо знал, что такое вражеские самолёты над головой. 12 апреля к переходу были подготовлены наспех залатанные авианосцы «Тикондерога» и «Монтерей», крейсера «Бостон», «Феникс» и два эсминца из числа шести повреждённых. Для завершения временной заделки торпедной пробоины и устранения неисправностей механизмов командир крейсера «Чикаго» просил ещё сутки, но Боган ждать не стал – он спешил вывести из слабо защищённой передовой базы драгоценные авианосцы.

В течение всего дня 12 апреля американские противолодочные самолёты непрерывно висели над морем между островом Грейт Инагуа и побережьем Кубы, оттесняя и загоняя под воду германские субмарины, пасшиеся в этом районе; выходные фарватеры были тщательно протралены. И в ночь с 12 на 13 апреля эскадра адмирала Богана в составе пяти авианосцев, четырёх крейсеров и двенадцати эсминцев пошла на прорыв, не будучи обнаруженной воздушной разведкой континенталов.

В Гуантанамо остались «Техас», «Чикаго», четыре повреждённых эсминца, лишённые хода, и линкор «Массачусетс» – этот новый корабль вице-адмирал Боган оставил с чувством сожаления. Но другого выхода не было: акустическая торпеда, попавшая в «Массачусетс» в Наветренном проливе, повредила винты и вызвала смещение двух гребных валов, из-за чего линкор, добираясь до Гуантанамо, размолол себе дейдвудные подшипники. Для устранения такого повреждения требовался заводской доковый ремонт, а на двух машинах корабль мог дать не более десяти узлов хода и стал бы для соединения прорыва камнем на шее. «Ничего, – ответил кэптен Томас Гэтч, командир «Массачусетса», Богану, когда адмирал сообщил ему о том, что линкор остаётся в Гуантанамо, – мы наймём пару тысяч местных негров, дадим им вёсла, и придём в Гавану раньше вас, адмирал, а вы пока разгоните тевтонские субмарины, чтобы они не путались у нас под ногами».

Но это была всего лишь шутка – ранним утром 13 апреля над Гуантанамо появились германские палубные бомбардировщики. Адмирал Лютьенс нанёс удар, находясь со своими авианосцами в Карибском море, в ста милях южнее острова Навасса.

Из-за малой глубины залива Гуантанамо немцы не использовали торпеды, опасаясь, что они будут зарываться в грунт, но хватило и бомбардировщиков. Первым же попаданиями бомб были разрушены береговые нефтехранилища, и горящий мазут потёк в море, окружая «Техас», стоявший у пирса.

Налёт на Гуантанамо 13.04.1944. «Техас» в огненном кольце

Линкор и сам получил четыре бомбовых попадания, загорелся и начал тонуть; люди прыгали в воду и попадали в огонь, и растекался в свежем воздухе раннего тропического утра удушливый запах горелого человеческого мяса…

Налёт на Гуантанамо 13.04.1944. «Массачусетс» тонет

«Массачусетс», последовательно атакованный несколькими группами пикировщиков, ненадолго пережил своего старшего товарища. Бронебойные пятисоткилограммовые бомбы, прошив палубу[24], проломили его корпус в нескольких местах, и когда стало ясно, что корабль уже не спасти, кэптен Гэтч приказал покинуть тонущий линкор, осевший до уровня верхней палубы. Эвакуация прошла организованно; моряки «Массачусетса» перебирались на катера и буксиры, подошедшие к борту гибнущего гиганта, которому уже не требовались ни вёсла, ни паровые турбины.

Тяжёлый крейсер «Чикаго» не затонул – он взорвался и превратился в груду мятого металлолома. Авиабомба попала в артиллерийский погреб носовой восьмидюймовой башни и вызвала детонацию боезапаса, погубив и корабль, и большую часть его экипажа.

…О новых потерях US Navy не сообщалось, зато все средства массовой информации взахлёб превозносили заслугу адмирала Кинга, выразившуюся в прорыве из Гуантанамо пяти авианосцев – за этот прорыв командующий флотом Соединённых Штатов получил прозвище «Спаситель кораблей». Эскадра адмирала Богана без потерь добралось до Ньюпорт-Ньюса, где все повреждённые корабли – в первую очередь «Тикондерога» и «Монтерей» – встали в доки.

Война продолжалась…

* * *

…Война продолжалась, и германское командование сочло операцию «Рагнарёк» незавершённой. Основные цели операции достигнуты не были: захват Виргинских островов существенно не менял стратегическую конфигурацию на Карибах и не давал континенталам ощутимых выгод. Единственным солидным призом для союзников стал Пуэрто-Рико, но бои за остров ещё не закончились – сорокатысячная армия генерала Паттона дралась отчаянно, несмотря на блокаду побережья и острую нехватку боеприпасов и всех видов снабжения[25].

Трезво оценивая ситуацию, тевтоны понимали, что ввиду тяжёлых потерь флота и авиации высадка на Кубу уже нереальна. Наиболее подходящим объектом для продолжения наступления был остров Гаити, но и он представлял собой очень крепкий орешек, разгрызть который можно было только с большим риском для зубов. На Гаити был развёрнута сильная армейская группировка генерала Брэдли, насыщенная техникой и насчитывавшая свыше ста шестидесяти тысяч солдат и офицеров. Берега острова почти во всех точках, пригодных для высадки десанта, были густо замотаны колючей проволокой, прикрыты минными полями и подводными заграждениями, а живописные пляжи Эспаньолы насквозь простреливались их амбразур бетонных дотов, усеявших уродливыми нарывами весь остров. Авиация янки на Гаити понесла большие потери, но каждую ночь с аэродромов Кубы взлетали эскадрильи истребителей и бомбардировщиков, садились на Эспаньоле и рассредоточивались по хорошо замаскированным площадкам и капонирам в ожидании часа «Ч». И быстро восстанавливал силы US Navy: к середине мая американский флот насчитывал в своём составе пять ударных («Эссекс», отремонтированные «Банкер Хилл», «Рейнджер» и «Тикондерога» и новый «Бон Омм Ричард», только что вошедший в строй; шестой корабль – «Беннингтон» – заканчивал цикл боевой подготовки) и четыре лёгких авианосца («Каупенс», «Принстон», «Монтерей» и «Сан-Джасинто»), на которых базировалось в общей сложности без малого семьсот боевых самолётов. А после ввода в строй нового линейного корабля «Миссури» адмирал Кинг имел в своём распоряжении эскадру из четырёх быстроходных линкоров, ни в чём не уступавших германским «кайзерам».

Но кроме Гаити, была ещё Ямайка, и именно этот остров привлёк внимание стратегов кайзеррейха – с Ямайки дальние истребители могли прикрывать тяжёлые бомбардировщики при налётах не только на Кубу, но и на Флориду, а Эспаньола оказывалась в клещах.

После завершения Карибского морского сражения Хохзеефлотте располагал восемью авианосцами («Мольтке», «Дерфлингер», «Зейдлиц», «Рейнланд», «Гессен», «Фритьоф», «Хеймдалл», «Один»). В мае в строй вернулся «Фон дер Танн», однако ремонт «Лютцова» в Буэнос-Айресе и «Хагена» в Сан-Паулу затягивался. Зато неожиданную прыть проявили французы, сумев вполне прилично отремонтировать на Мартинике авианосец «Ганновер», повреждённый двумя авиабомбами. И неожиданный подарок Лютьенсу сделали русские: прибывшая на Тринидад с Балтики плавмастерская (по сути, небольшой плавзавод) «Серп и молот» не только устранила повреждения «Чесмы», но и в течение двух недель выправила полетную палубу германского авианосца «Зигфрид», что произвело сильное впечатление на командующего Хохзеефлотте.

В итоге к концу мая у союзников имелось шестнадцать тяжёлых и лёгких авианосцев с пополненными полнокровными авиагруппами против десяти авианосцев US Navy – перевес весьма ощутимый, – а к Барбадосу подтянулась четыре линкора-ракетоносца, получившие на вооружение новые ракеты «Зеефогель». И – количественное и качественное превосходство в авиации берегового базирования, уже доказавшей свою высокую боевую эффективность.

Муссолини заикнулся было о сокращения участия итальянского флота в дальнейших десантных операциях, на что кайзер ответил, что ничего не имеет против: дредноуты дуче можно заменить бразильскими и аргентинскими линкорами – старыми, но пригодными для обстрела берега, тем более что латиноамериканцы рвутся в бой, надеясь получить свой кусок Антильских островов. Дуче всё понял, и вскоре на смену итальянским кораблям, погибшим и повреждённым у Пуэрто-Рико, в Карибское море прибыли новый линкор «Имперо», только что законченный постройкой, модернизированные линкоры «Кавур» и «Дуилио», тяжёлый крейсер «Больцано», четыре лёгких крейсера и шесть эскадренных миноносцев.

По рассмотрении плана атаки Ямайки адмиралы кайзермарине пришли к выводу, что шансы на успех достаточно велики, но при одном условии: при активном участии русского Атлантического флота, в состав которого летом должен был войти новый – третий по счёту – линейный авианосец «Полтава». По мнению Редера, поддержанному Адмиральштабом, ради этого стоило пойти на уступки Москве и превратить Ямайку во вторую Исландию.

Германское предложение было принято «русской тройкой», и Атлантический флот Народной России приступил к подготовке десантной операции против Ямайки. От себя же Макаров сказал Лютьенсу, встретившись с ним в Порт-оф-Спейне: «Остров Сан-Сальвадор на Багамах, где Колумб впервые ступил на землю Нового Света, – это, конечно, заманчиво. Но мне с детства хотелось побывать в Порт-Ройяле, где развевался «Весёлый Роджер» Генри Моргана, и я сделаю это с большим удовольствием».

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

– Мне с детства хотелось побывать в Порт-Ройяле, где развевался «Весёлый Роджер» Генри Моргана, – Павел подобрал с обочины небольшой камешек и наугад швырнул его в серую туманную взвесь, затянувшую всё вокруг. – А теперь, когда до Порт-Ройяла рукой подать, стой и жди, пока рассеется эта непонятная пакость, неизвестно откуда взявшаяся…

– Стоило вставать в такую рань, – Мэрилин зябко поёжилась и потёрла ладонями плечи. – Бр-р-р… Если бы кто-то мне сказал, что летом на Ямайке можно замёрзнуть, я бы только посмеялась, но сейчас… Надо было поспать, понежиться в постели – каникулы всё-таки, – а потом не спеша позавтракать – кстати, кухня в нашем отеле неплохая, – и поехать, когда станет тепло. У тебя, Пол, шило в заднице, не иначе – у вас, у русских, всё не как у людей, поэтому вы и не можете жить по-человечески, как живёт весь мир. Бежите куда-то, вечно чего-то ищите – а зачем? Порт-Ройял, Порт-Ройял – чего мы там не видели?

– Маринка, не брюзжи, как старая дева из Армии Спасения. Ты когда-нибудь видела рассвет над морем, когда солнце осторожно и боязливо выползает из-за горизонта, а вокруг всё ещё спит? И ты, словно первый человек на Земле в первый день творения, говоришь этому миру «Здравствуй! С добрым утром!». У нас с тобой впереди целый месяц, успеем ещё и выспаться, и в постели, того… понежиться. А Порт-Ройял – ты только представь, что и как там было триста двадцать лет назад…

…Город, родившийся на острове Ямайка в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году, первые пять лет своей жизни назывался Кагуэй, но вскоре, раздувшись от гордости, сменил имя на высокопарное «Порт-Ройял» – Королевский Порт, Порт-Король-Карибского-Моря.

Город вырос на крови – кровь, стекавшая с лезвий абордажных сабель, превращалась в золото, вырванное из пузатых трюмов испанских галеонов, а золото уплывало из корявых лап «джентльменов удачи» в цепкие руки торговцев, осевших в Порт-Ройяле и поставлявших пиратам немудрёные удовольствия – ямайский ром и разноцветных женщин, – до которых охочи были морские разбойники. И закладывались в веке семнадцатом основы громадных состояний века двадцатого, только об этом ещё никто не знал.

Город жил лихорадочно и безалаберно, жил сегодняшним днём, от кутежа до кутежа и от похмелья до похмелья, от поножовщины до поножовщины, от страстных стонов мулаток, метисок и белых побродяжек, вышвырнутых за океан доброй старой Англией и ублажавших в грязных кабаках Порт-Ройяла грязных матросов, и до блеска драгоценных камней в тонких пальцах ювелиров, до звона монет в карманах и кошельках высокопоставленных особ.

В 1658 году британский коммодор Мингс, возглавлявший порт-ройялских пиратов, взял штурмом испанское селение Кампече в Мексике и несколько венесуэльских городков. Оттащив добычу в своё ямайское убежище, он быстро превратил её там в нехитрые радости плоти, подав заразительный пример для других.

Город рос как на дрожжах. Половину его населения, численность которого достигала восьми тысяч человек, составляли выходцы из Африки, другую половину – переселенцы из Азии и Европы (по большей части англичане). Хотя город и был выстроен на песке, в нём насчитывалось две тысячи кирпичных, каменных и деревянных зданий, и некоторые из них были четырёхэтажными. В Порт-Ройяле имелись укрепления и церкви, глубоководная гавань с множеством причалов, четыре рынка, синагога, католическая часовня, молитвенный дом квакеров, просторные склады, десятки таверн, военные плацы и даже зверинец.

Зенита славы Порт-Ройял достиг при Генри Моргане, грабившим испанские города на побережье Карибского моря, а затем (тринадцать лет, с 1675 по 1688 год) занимавшим пост вице-губернатора Ямайки. Англии требовались такие люди – воюя с Испанией (временами открыто, а исподтишка – постоянно), английское правительство сознательно поддерживало «джентльменов удачи», главными целями которых были испанские корабли и испанские поселения. Флибустьерский темперамент определял образ жизни города – его обитатели славились как «самые неверующие и развращенные люди». Обычным явлением в «Пиратском Вавилоне» были оргии, насилия и убийства; процветали азартные игры, вдоль улиц тянулись бесчисленные кабачки и таверны, где наперебой предлагали хмельной ром, обильную пищу и доступных женщин. И поэтому многие сочли катастрофу 7 июня 1692 года божьей карой, ниспосланной Господом грешному городу…

…Небо в это день было безоблачным, море – спокойным и умиротворённым. Солнце стояло в зените, и Порт-Ройял тонул в потоках липкого зноя. Эта духота тревожила горожан: давно было замечено, что именно в такую жаркую и безветренную погоду почти ежегодно происходят подземные толчки. Но к их регулярной повторяемости жители уже привыкли, тем более что ничего особо страшного до сих пор не случалось.

У пирсов и на рейде лениво покачивались корабли – их было до ста, и среди них тридцатидвухпушечный английский фрегат «Лебедь», кренговавшийся на берегу. Экипажи судов с явной неохотой скоблили борта, заросшие ракушками; вдоль причалов вальяжно прохаживались «деловые» горожане, по грязным улицам от одной таверны к другой переходили (и переползали) оборванные матросы, пребывавшие в разной степени опьянения.

И вдруг всё замерло, как будто время на миг остановилось. А затем деревья согнулись от порыва ураганного ветра, хлынул дождь – да такой, словно разверзлись хляби небесные, – и вспенившееся море стеной рухнуло на берег. Земля вздрогнула, и закачались деревянные причалы, а с гор донесся рокочущий гул, похожий на раскаты далёкого грома.

За первым толчком последовал второй, потом третий. Перепуганные люди не верили своим глазам: берег поплыл, сползая в море вместе с домами, улицами, церквями и кабаками. Город тонул, захлёбываясь в солёной воде, и вместе с ним тонули его несметные сокровища и люди, которым эти сокровища были уже не нужны.

Всего за нескольких секунд вся прибрежная часть Порт-Ройяла скрылась под водой; укрепления Форт-Джеймс и Форт-Карлисл исчезли, будто их здесь никогда и не было. Земля вздымалась и разбухала, дома качались и разваливались. Жалобно звенели, а потом замолкли колокола церкви Святого Павла – колокольня обрушилась и превратилась в груду обломков. Змеящиеся глубокие трещины, расколовшие землю, глотали строения и людей, охваченных паникой.

Разрушение Порт-Ройяла

«Небо покраснело, как раскаленная печь. Земля поднялась и вздулась, подобно морской воде, начала трескаться и поглощать людей. Сжала их как бы ужасными челюстями, из которых торчали только головы. Сначала с грохотом рухнула высокая колокольня, а за нею и вся церковь. Оживленные улицы исчезли в морской пучине. Роскошная резиденция губернатора и королевские склады разрушились, и их тоже поглотило море. Суда в порту сорвались с якорей и с треском сталкивались между собой, некоторые выбросило волнами на крыши домов. Трупы из размытых могил плавали рядом с жертвами катастрофы»[26].

Море отступило, но скоро вернулось исполинской волной и, с грохотом обрушившись на город, в одно мгновение накрыла его…

Через несколько минут всё было кончено. Стихия унесла жизни пяти тысяч человек, в гавани затонуло около пятидесяти кораблей, а сам город исчез под морской гладью. К заходу солнца тысяча восемьсот домов «Пиратского Вавилона» были разрушены до основания и скрылись под водой, и их ещё долго можно было видеть на небольшой глубине неподалёку от берега.

* * *

– У тебя богатое воображение, – заметила Мэрилин. – А что было потом?

– Потом? Многие из выживших перебрались в Кингстон – он тогда уже существовал, – но многие остались, и начали потихоньку восстанавливать разрушенный город. Но гнев божий не иссяк: вслед за землетрясением на руинах Порт-Ройяла вспыхнула эпидемия чумы, которая за месяц унесла жизни ещё трех тысяч человек. А в тысяча семьсот третьем году Порт-Ройял постигла новая катастрофа – город был почти полностью уничтожен пожаром. Потом тропические ураганы, пронёсшиеся над пепелищем Пиратского Вавилона, скрыли его останки под слоями ила и песка, и то, что осталось от Порт-Ройяла времён Генри Моргана, покоится сегодня на западной оконечности косы Палисадос – то самой, на которой мы с тобой сейчас стоим, – под пятиметровым слоем наносных отложений.

– Не понимаю… Что же мы тогда увидим? Кучу мокрого песка, по которой ползают крабы?

– Так город-то не исчез бесследно! Он просто ушёл под воду, и в позапрошлом веке ныряльщики британского флота совершили там несколько погружений, и убедились, что под водой сохранились и улицы, и развалины, и даже киль корабля Его Величества «Лебедь», затонувшего вместе с Порт-Ройялом в Судный день. Глубина там метров десять, не больше, а вода чистая и прозрачная. Я захватил маску, ласты и фотоаппарат для подводной съёмки – представляешь, какие получатся фото?

– Ты сумасшедший, да? – возмутилась Мэрилин. – Боже, с кем я связалась… Там же могут быть акулы, ты об этом подумал своей очень умной башкой? Это ведь не охраняемый пляж Кингстона, а открытое море, где эти милые рыбки резвятся как хотят. Если уж тебе так приспичило посмотреть на подводные развалины этого города грешников, надо было купить билет на экскурсию на специальной подводной лодке для туристов, со стеклянным дном, – я видела рекламу в нашем отеле.

– Мариночка, это ведь как секс в презервативе: вроде и оно, но здорово напоминает медицинскую процедуру, – он лукаво улыбнулся, зная, что для Мэрилин вопрос безопасного секса был одним из пунктиков. – А кроме того, с тобой мне не страшны никакие акулы – ты сама их всех перекусаешь.

– Да? И ты думаешь, что я полезу вместе с тобой в этот акулий заповедник? Даже и не мечтай: у меня, в отличие от некоторых, благоразумная голова на плечах.

– За что я тебя и люблю, – Павел рассмеялся и чмокнул девушку в щёку. – Не сердись, хотя когда ты сердишься, ты становишься ещё красивее.

– Да ну тебя…

Подобные пикировки для этих молодых людей, студентов Флоридского университета, были делом привычным, и нисколько не мешали их искренней привязанности друг к другу, хотя и Павел, и особенно Мэрилин старательно делали вид, что их союз – это просто так, на время, а потом каждого из них ждёт своя судьба: Павел вернётся к себе в Белоруссию, откуда он прибыл в Гейнсвилл, штат Флорида, по интернациональной студенческой программе, а Мэрилин… Впрочем, о будущем она не задумывалась: девушка была уверена, что у неё всё будет как у людей – карьера, дом, семья (наверное), – и даже лучше, чем у многих. И всё-таки она, выиграв по результатам университетского конкурсного тестирования поездку на двоих на Ямайку, взяла с собой не кого-нибудь из подруг, и даже не одного из парней из числа увивавшихся вокруг неё, а Павла, не обращая внимания на шёпот за спиной: «И чего это она, девушка из приличной американской семьи, ведущей свою родословную со времён второй войны с семинолами[27], нашла в этом русском варваре?». А она и сама не смогла бы ответить на этот каверзный вопрос…

В Порт-Ройял – вернее, туда, где когда-то стоял этот город, – они собрались в первые же дни своего пребывания на Ямайке. Взяли напрокат автомашину (древнюю, но способную передвигаться и, что самое главное, дешёвую), выехали из отеля ни свет не заря, когда весь Кингстон ещё спал (Мэрилин всю дорогу ворчала и зевала, выворачивая челюсти), но на полпути, за международным аэропортом Норман Манли, угодили в полосу очень густого и очень странного серого тумана. Туман этот, за какие-то минуты скрывший всё – и море, и небо, и дорогу, – был таким плотным, что им пришлось остановить машину: дорога стала извилистой, и свалиться в море на очередном повороте в их планы не входило.

Устав сидеть и ждать, – проклятый туман никак не желал рассеиваться, – они вышли из машины и отошли от неё на несколько шагов, к обочине, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в непроницаемом сером мареве, облепившем хайвэй.

Обоим было как-то не по себе…

* * *

– Нет, ты только посмотри, – Мэрилин вытянула руку, и ладонь её исчезла в густом сером тумане. – Никогда такого не видела – фантастика… И кажется, что этот туман можно потрогать: он какой-то осязаемый…

– Как кисель.

– Что?

– Кисель. Смесь горохового супа с кока-колой.

– Фу, какая гадость! Очень аппетитно, до тошноты.

– Тебя тошнит? – обеспокоено (даже чересчур обеспокоено) спросил Павел и добавил безмятежно: – Может, ты это, беременна?

Он видел, что Мэрилин нервничает (и сильно), и хотел её взбодрить. А Павел хорошо знал, что разговоры (и шутки) на тему деторождения и роли женщины в этом ответственном процессе действуют на Мэрилин, не чуждую идей воинствующего феминизма и убеждений сторонниц child-free[28], безотказно: она мигом взъерошивалась, принимала боевую стойку и выпускала коготки. И он не ошибся.

– Даже и не мечтай! – девушка фыркнула рассерженной кошкой. – Ещё чего! Я тебе уже говорила, и не раз, что секс – это в первую очередь удовольствие, а дети… Ой, что это? Слышишь? Что-то гремит… Снова землетрясение – как то, что разрушило Порт-Ройял?

За пологом серого тумана что-то погромыхивало, как будто там взрыкивал какой-то диковинный зверь (или даже целое стадо таких зверей), и доносился глухой рокочущий гул.

– Что это, а? – испуганно повторила Мэрилин.

– Погоди, – отозвался Павел. – Кажется, туман рассеивается…

Туман оседал, как будто втягивался в землю; в редеющем сером мареве проступили контуры берега, придорожные кусты и трава на обочине. А сама дорога… Павел не сразу понял, что его так удивило, а когда понял, вернулся к машине, присел возле неё на корточки и коснулся рукой земли.

– Ты чего, Пол?

– Дорога…

– Что дорога?

– Она не такая, какой была полчаса назад. Норман Манли Хайвэй – это современное шоссе с асфальтовым покрытием, а эта дорога – обычная грунтовка, слегка присыпанная гравием. Видишь? – он шевельнул носком ноги мелкие сероватые камешки. – Не понимаю… Этот чёртов туман – он что, растворяет асфальт?

Мэрилин присела рядом с ним, разглядывая гравий, потрогала его пальцем – твёрдый, настоящий, – а потом подняла голову, посмотрела в сторону моря и вскрикнула испуганно:

– Смотри, Пол!

Туман исчез, исчез бесследно, словно стёртый взмахом гигантской невидимой тряпки, и стала видна сияющая поверхность Карибского моря – далеко, до самого горизонта. И всю эту поверхность усеивали серые силуэты кораблей – военных кораблей, – как будто галеоны эпохи паруса, потопленные когда-то пиратами Ямайки, всплыли вдруг со дна морского, и, обретя грозные контуры крейсеров эпохи брони и пара, устремились к Порт-Ройялу, чтобы стереть с лица земли саму память об этом кровавом разбойничьем гнезде.

Один из кораблей мигнул несколько раз яркими вспышками, заметными даже при свете солнца (странно, машинально отметил Павел, полчаса назад ещё не наступил рассвет, а сейчас солнце уже стоит высоко – часов десять, не меньше). Взлетели дымки, безобидные и даже красивые, и примерно через минуту пришёл звук, густой и раскатистый. А ещё раньше в небе над головами Павла и Мэрилин провыли (неужели снаряды?) и по то сторону длинной косы Палисадос, в заливе Кагуэй, выросли высокие белые столбы.

– Перелёт… – пробормотал Павел.

– Что это? – взвизгнула Мэрилин. – Они что, стреляют? Это террористы, да?

Ответить Павел не успел. За их спинами раздался скрежет тормозов, и студенты услышали хриплое:

– Эй, ребята!

* * *

Машина, остановившаяся метрах в двадцати, отличалась от допотопной колымаги Павла и Мэрилин: это был открытый приземистый спорткар «с претензией». Разъезжать по Ямайке на такой машине – сущее пижонство, и Павел уже догадывался, кто в ней сидит, хотя после всего случившегося он ожидал появления на странно трансформировавшемся шоссе кого угодно – например, динозавра из «Парка Юрского периода» или марсианского боевого треножника.

Из машины, торопливо распахнув дверцы, вылезли двоё. Мужчина лет сорока пяти, одетый в джинсы и спортивную рубашку, был кряжист и высок, с бычьей шеей и короткой стрижкой. Фигура его была заметно оплывшей, с обозначившимся брюшком, но было видно, что он силён и в драке может быть опасен. Что же касается дамы неопределённого возраста «от двадцати до пятидесяти», то она являла собой растиражированную ксерокопию Памелы Андерсен, изготовленную с помощью последних достижений в области косметологии и пластической хирургии, одетую в белые обтягивающие лосины и в расстёгнутую рубашку с короткими рукавами, стянутую узлом под более чем внушительным бюстом.

– Что здесь творится, а? – спросил мужчина, подходя к ребятам. – Бум, трам, тарарам, и всё такое. Что за шоу, которое мы не заказывали?

– Вы русские? – спросил Павел на родном языке, игнорируя вопрос.

– Ага! – обрадовался коротко стриженый. – Вован меня зовут, будем знакомы, братан.

Судя по всему, назвавшийся «Вованом», выйдя в люди, пообтесался на околосветских тусовках, но сейчас, когда над головами ревели снаряды и вообще происходило непонятно что, он, обрадованный неожиданной встречей, снова влез в свою старую привычную шкуру, в которой ему когда-то было уютно и комфортно.

– Анджела, – представилась «ксерокопия», растягивая гласные. – Певица и модель.

Вероятно, она ожидала от соотечественника, встреченного на Ямайке, восторженного «Как, неужели та самая?!», но Павел восторга не выразил, и Анджела слегка поморщилась, словно надкусила что-то кислое.

«Всё ясно, – подумал Павел, – «модель певицы», привет с далёкой родины. Ну-ну…».

– Павел, – представился он, – а мою girl-friend зовут Мэрилин. Мы студенты, только Мэри американка, и по-русски знает всего пару слов, так что давайте будем говорить на английском.

– Нет проблем, – Вован широко улыбнулся, продемонстрировав фарфоровые зубы, и перешёл на язык Конан-Дойля: – Я со своим английским хоть на приём к королеве Британии могу!

Одной этой короткой фразы Павлу хватило, чтобы понять: Вован явно переоценивает свои лингвистические способности. Тем не менее, разобрать его речь было можно – всё-таки не «пиджин инглиш»[29].

– А что здесь происходит… – Павел пожал плечами и посмотрел на море, усеянное серыми кораблями. – Я знаю не больше вашего: мы ехали в Порт-Ройял, а потом вдруг этот странный туман. А когда он рассеялся…

– Во-во, – Вован почесал квадратный подбородок, – те же, гм, только вид сбоку. Мы тоже ехали, только из Порт-Ройяла – ночевали там на плэнере, – и тут эта хрень серая. Что за чудо природы?

У самого берега (на это раз со стороны открытого моря) снова взметнулись всплески снарядных разрывов, и Павел подумал, что дискуссию о природных аномалиях лучше вести в каком-нибудь другом месте, более спокойном, где хотя бы не стреляют.

– Давайте вернёмся в Кингстон, – предложил он, – узнаем, что к чему. А то здесь…

Самолёт промелькнул над ними крылатым демоном. Дорогу перечеркнула длинная полоса пыли, выбитой крупнокалиберными пулями; посыпалось каменное крошево.

– Ложись! – заорал Вован.

В любом человеке дремлют древние гены – зачастую он теряется и стоит столбом, но иногда проявляет чудеса проворства, спасаясь от опасности. Павел не успел даже испугаться, как уже лежал в кювете, причём ухватив в охапку Мэрилин; рядом пыхтел и отплёвывался «братан Вован» со своей «моделью певицы».

Над дорогой с рёвом пронёсся второй самолёт, а через секунду ахнуло, грохнуло, и машина студентов вспыхнула и взорвалась, расплёскивая во все стороны струи горящего бензина.

– Зажигательными бьёт, зараза, – одобрительно пробормотал Вован.

– У меня там права остались, – растерянно произнёс Павел, – на ветровом стекле…

– А у меня документы и деньги, – добавила Мэрилин. – В сумочке, кредитка и кое-что наличными.

– Эх, вы, молодёжь, – Вован укоризненно покачал головой. – Не била вас жизнь, не ломала… Документы и деньги всегда с собой носить надо, – он похлопал себя по нагрудному карману, – мало ли что. Ладно, пацаны, в нашей тачке места хватит на всех. Ну, ходу, ходу, шевелите булками, пока эти воздушные террористы снова не налетели!

Отряхиваясь, они вылезли из кювета, но бывший браток сглазил: шоссе обстрелял ещё один самолёт, подняв целую тучу пыли, выбитой очередями, и им снова пришлось прятаться, прижимаясь к земле всем телом, а потом сломя голову бежать к машине Вована (к счастью, каким-то чудом оставшейся невредимой).

– Пол, – негромко сказала Мэрилин, когда они с Павлом плюхнулись на заднее сидение «феррари», и Вован рванул с места, расшвыривая колёсами гравий, – ты ничего не заметил?

– Что именно?

– Этот самолёт, который сжёг нашу машину…

– А что самолёт? Похож на спортивный, с пропеллером. Да и некогда мне было его разглядывать – он же в нас стрелял!

– У него на крыльях, – голос Мэрилин упал до шёпота, – были нарисованы звёзды. Красные звёзды, Пол. Русские звёзды.

* * *

Вован сосредоточенно крутил руль, матерясь сквозь зубы. Мэрилин трясло: девушка прижалась к Павлу, и он чувствовал, как её колотит. Спокойнее всех вела себя Анджела: она, приставив ко лбу согнутую ладонь, с интересом смотрела на далёкие корабли, над которыми время от времени появлялись дымки новых залпов, не вопила и не визжала. Павла удивило олимпийское спокойствие и хладнокровие фотомодели, но потом он догадался, что Анджела, несмотря на взорвавшуюся машину, просто не воспринимает всё происходящее всерьёз и считает это или съёмками нового блокбастера Джеймса Камерона, или грандиозным шоу, организованным для развлечения туристов. Да и какие могут быть реальные неприятности в Карибском море, у берегов Соединённых Штатов Америки, в курортном заповеднике для богатых людей всего мира? Это же не Ближний Восток, где вечно кто-то в кого-то стреляет. «Да, – подумал он, – самые счастливые люди – это дураки. Во многом знании много печали, правы были древние».

Далеко уехать им не удалось. Снаряды падали всё чаще и чаще, вспенивая воду по обе стороны косы, а потом впереди, за ближайшим поворотом дороги, развернулся жёлто-серый веер дыма, пыли и вывороченного песка – снаряд разорвался на берегу.

Вован тормозить не стал. Машина влетела в колышущееся облако, расползавшееся и медленно оседавшее, а затем что-то хлопнуло (Павел ощутил, как напряглась Мэрилин), и «феррари» повело вбок, словно кто-то ухватил спорткар за переднее колесо и потащил.

– Приехали, – зло прошипел Вован, вылезая из машины, – покрышка лопнула.

Причина аварии отыскалась сразу: у самого колеса, взрезанного как ножом, валялся на земле крупный – с ладонь, – обломок металла: зазубренный, с острыми краями.

– Ещё горячий, блин, – прокомментировал братан, подняв осколок и подкинув его на руке. – Кранты колесу. Так, девушки, брысь из машины! Залечь, окопаться, ждать команды. А ты, студент, за мной – поможешь, в багажнике домкрат, ключи и запаска.

Он открыл багажник, и первым, что бросилось Павлу в глаза, были жёлтые баллоны лежавшего там акваланга.

– Понырял я немного, – нехотя буркнул Вован, перехватив взгляд парня. – Только нет там ни хрена, если что и было, давно вычистили, – добавил он торопливо, словно опасаясь, что попутчики потребуют поделиться (а нет – заявим в полицию).

«Ещё один искатель пиратских сокровищ, взалкавший дублонов и пиастров Моргана» – подумал Павел, и ему стало смешно, хотя обстановка к веселью совсем не располагала.

Они вытащили из багажника запасное колесо, домкрат и коробку с ключами – Вован, похоже, несмотря на западный сервис, во всём придерживался старого доброго российского правила «всё нужное ношу/вожу с собой», и потребовал в бюро проката инструменты.

Но заменить колесо они не успели. Из-за завесы дыма и пыли, затянувшей дорогу, вылетел армейский (в пятнистой камуфляжной раскраске) грузовик, и из его кузова горохом посыпались вооружённые солдаты. Они вроде бы были американскими (да и откуда здесь взяться другим солдатам?), но выглядели как-то необычно. В репортажах CNN из Ливии, Ирака или Афганистана морские пехотинцы США были другими – они напоминали человекообразных роботов, – а эти… Форма (брюки, куртка), экипировка, оружие – такого Павел никогда раньше не видел. Он не считал себя военным экспертом, однако странный, по его мнению, вид этих солдат сразу бросался в глаза.

И намерения этих непонятно откуда взявшихся солдат (судя по их далеко не ласковым взглядам и стволам винтовок, направленных на ошарашенную четвёрку) были не слишком дружелюбными.

– Так, – просипел Вован, словно ему перехватили горло удавкой, – кажется, дальше мы поедем на казённом транспорте…

…Грузовик, в котором их везли, видал виды. Он лязгал, рычал, тарахтел, скрежетал и завывал, жалуясь на судьбу. И это казалось странным – Павел и не подозревал, что в армии Соединённых Штатов, в самой передовой и высокотехнологичной армии мира, служат такие измученные клячи, место которым на автомобильной свалке. Но эта загнанная автолошадь всё-таки ехала, даже, можно сказать, мчалась, вихляя и подпрыгивая на ухабах (и откуда на хайвэе ухабы?), в отличие от охромевшего спортивного «феррари», оставшегося на дороге.

«Знать бы ещё, что нас ждёт, – подумал Павел, покосившись на мрачные лица солдат, сидевших в кузове, куда не слишком политкорректно запихнули и всех четверых туристов (или пленников?), обыскав их с головы до пят (самому дотошному ощупыванию подверглась Анджела). – Морды у этих парней такие, как будто они сопровождают государственных преступников и готовы, если что, стрелять на поражение. Чёрт, по-дурацки получилось…».

…Увидев на шоссе американских морских пехотинцев и услышав окрик «Don’t move! Hands up!»[30], Павел, Анджела и даже Вован, мягко говоря, растерялись: «шоу» становилось непредсказуемым. Но Мэрилин, мгновенно вычислив среди солдат командира, кинулась к нему чуть ли не с распростёртыми объятьями и обрушила на слегка обалдевшего офицера предельно эмоциональный поток английских слов, по большей части урезанных до кратких междометий. Павел хорошо владел английским, но сейчас он смог разобрать в быстрой речи Мэрилин только отдельные выражения, причём такие, которые отнюдь не претендовали на образчики изящной словесности и гораздо органичнее звучали бы в устах какого-нибудь обкуренного афроамериканца, чем девушки-студентки из приличной семьи. «Что за дерьмо? …самолёты… …взрывы… …чертовщина… …срань господня… …motherfuck террористы… …куда вы смотрите, офицер? Мы исправно платим налоги на армию, и хотим, чтобы наша армия исправно нас защищала! …нам надо в Кингстон!».

Офицер какое-то время слушал девушку, постепенно переставая что-либо понимать, а потом взял её за плечи и резко встряхнул. Мэрилин замолчала, как будто её выключили.

– Успокойтесь, мисс, – посоветовал морской пехотинец. – Перестаньте тараторить, и объясните мне, как вы оказались на передовой? За каким чёртом вас сюда понесло? Вам не терпится попасть на тот свет? Или вы искатели приключений, и вам, – с этими словами он посмотрел на растрёпанную Анджелу и задержал взгляд на её полуобнажённой груди, густо припорошенной пылью, – очень хочется, чтобы раджеры, которые вот-вот высадятся на берег, изнасиловали вас прямо тут, на морском песочке?

– Передовая? Раджеры? – пролепетала Мэрилин. – Я… не понимаю… Наверно, меня контузило… Мы туристы… прилетели два дня назад, из Флориды… Нам в Кингстон…

– Туристы? – брови командира морских пехотинцев поползли вверх. – Из Флориды? Два дня назад? Да, крепко вас контузило, мисс. Документы!

– Нету, – вмешался Павел, видя растерянность подруги. – Сгорели в машине, которую десять минут назад расстрелял самолёт. Русский самолёт, – добавил он, подчиняясь какому-то наитию и вспомнив слова Мэрилин о звёздах на крыльях.

– Этот самолёт нас всех чуть не убил, – Мэрилин всхлипнула. – Я же вам говорила, сэр.

– Ладно, – сказал офицер, чуть подумав (сомнений в том, что перед ним американка, у него не было, а что она со странностями, так после контузий бывают и не такие странности). – Возиться мне с вами некогда, но вам здесь делать нечего: передовая – это не самое лучшее место для хорошеньких молоденьких девушек.

– Девушке нигде не страшно, – встряла Анджела, обворожительно улыбаясь, – если рядом с ней настоящий мужчина.

Обстрел прекратился, самолёты улетели, и она, обожавшая быть в центре внимания, оживилась под взглядами молодых парней в военной форме – такое шоу ей нравилось.

Морпех ухмыльнулся, оценив её бюст и прочие тактико-технические данные. Вован предусмотрительно молчал.

– Вы тоже из Флориды, леди?

Анджела открыла рот, но ответить не успела: её перебил возглас одного из солдат, обступивших спорткар и рассматривавших его с нескрываемым удивлением.

– Сэр, – крикнул он, склонившись над приоткрытым багажником и вытаскивая оттуда акваланг, – гляньте-ка на эту штуку!

– Хм… – пробормотал офицер, осмотрев находку. – Аппарат для дыхания под водой. Слышал я о таких приборах, и мне даже доводилось их видеть: правда, выглядели они иначе. И я знаю, кому и для чего нужны такие игрушки: итальянские подводные диверсанты ещё в сороковом подорвали в Александрии два британских линкора. И машина у вас интересная, господа туристы из Флориды, никогда таких не видел. Может, она ещё и плавать умеет, а? У кого из вас есть документы? Живо!

Вован цапнул себя за нагрудный карман, и… Карман был разодран сверху донизу, как будто по нему прошлась лапой очень большая и очень когтистая кошка, и висел клочьями, наглядно демонстрируя полное отсутствие в нём какого-либо содержимого. Тезис «всё своё ношу с собой» на сей раз сыграл с Вованом злую шутку: прячась в кювете от пулемётных очередей третьего самолёта с красными звёздами на крыльях, бывший браток основательно проехался животом по гравию и не заметил потери документов, заботливо упрятанных в злополучный карман, не выдержавший жёсткого контакта с ямайскими камешками.

– Документы у нас в отеле, – пояснила Анджела, видя затруднительное положение, в котором оказался её спутник. – В Кингстоне, мы сдали их на хранение на ресепшене. Если вы нас туда отвезёте…

– В каком отеле?

– «Чёрная жемчужина».

– Возможно, я бы вам и поверил, – медленно проговорил офицер, – но в Кингстоне нет такого отеля. Я здесь уже целый год, и знаю в этой дыре каждый дом.

Глаза командира морпехов сделались ледяными. Он повернулся к стоявшему рядом с ним сержанту и приказал:

– Билли, возьми двух солдат и отвези этих туристов в Кингстон, куда они так рвутся. К майору Уоллесу: кажется, это по его части. Пусть он разберётся, кто они такие. И быстро назад, и захвати по дороге ребят, которых я послал на склад боепитания. А вы чего встали? – гаркнул он на столпившихся солдат. – Концерт окончен! То есть окончено первое отделение, а к началу второго надо успеть занять места в зрительном зале. Вперёд, парни, – шоу только начинается.

Несмотря на все свои недуги и на скверную дорогу, на которой пару раз попадались самые настоящие воронки то ли от бомб, то ли от снарядов (причём ещё дымящиеся), старый грузовик обладал завидной прытью: за какие-нибудь четверть часа они добрались до Харбор Вью, предместья Кингстона, расположенного у самого основания косы Палисадос. Но даже за это непродолжительное время Павел успел кое-что разглядеть: грузовик был открытым, борта низкими, и «великолепная четвёрка», усаженная на свёрнутый брезент, лежавший у самой кабины, имела возможность обозревать окрестности. Хотя этой возможностью Павел старался не злоупотреблять и не слишком рьяно вертел головой (двое морских пехотинцев, устроившихся в задних углах кузова, смотрели на них волками и держали оружие наготове), он увидел достаточно для того, чтобы зародившееся у него подозрение окрепло, несмотря на его предельную фантастичность.

Во-первых, на берегу косы Палисадос, обращённой к Карибскому морю, он несколько раз замечал какие-то приземистые бетонные сооружения явно немирного назначения, между которыми муравьями суетились солдаты – много солдат, которых утром здесь и в помине не было, как не было и серых бетонных куполов. Во-вторых, когда они проезжали аэропорт Норман Манли – вернее, то место, где этот аэропорт был всего лишь час назад, – Павел не увидел на лётном поле знакомых пассажирских «боингов»: вместо них там стояло несколько небольших самолётов в боевой раскраске, издали похожих на те, что атаковали дорогу, и две спаренные артиллерийские установки, задравшие к небу тонкие стволы. И здания аэропорта тоже не было, словно оно бесследно растворилось в сером тумане, меняющем мир.

А на последнем участке косы они объехали разбитый грузовик, горевший костром; возле него лежало неподвижное тело в военной форме, и чуть поодаль двое солдат тащили третьего, повисшего у них на плечах.

«Нет, так не бывает, – подумал Павел, глядя на эту сюрреалистическую картину. – Да, на съёмках бывают несчастные случаи с каскадерами, но чтобы так… И потом, где софиты и вся прочая киношная техника? Неужели мы всё-таки… Нет, этого не может быть!».

– Володя, – тихо произнёс он, – ты видел?

– Видел, – сумрачно отозвался Вован. – И очень мне это напоминает то, что я видел двадцать пять лет назад, в Афгане.

– А ты что, был в Афгане? – спросил Павел с некоторым удивлением, но тут один из охранников, угрожающе шевельнув стволом, рявкнул им «Hey, you, shut up!»[31], и Павел счёл за лучшее замолчать.

Морпехи время от времени с опаской поглядывали в небо, но грузовик благополучно доехал до основания косы Палисадос и запетлял по узким улочкам Харбор-Вью. А когда они добрались до Кингстона, Павел испытал ещё один приступ удивления: это был совсем не тот Кингстон, к которому он уже успел привыкнуть.

В этом непривычном Кингстоне не было ни одного многоэтажного здания – все они исчезли, словно вырванные с корнем, сохранились только невысокие строения, прячущиеся среди густой зелени. И не стояли у его причалов белые океанские лайнеры – их место заняли серые военные катера, щетинившиеся орудийными стволами. И этот незнакомый Кингстон горел, горел сразу в нескольких местах – горел, как и положено городу после бомбёжки.

Подозрения Павла переросли в уверенность. В отличие от многих своих сверстников, белорусский парень Павел Майоров любил читать, и читал не только учебники, но и другие книги, в том числе и научно-фантастические. Но он никогда не думал, что фантастика так нахально влезет в его жизнь и станет осязаемо-реальной.

А за их спинами с новой силой загремела канонада. Корабли флота Народной России атаковали южное побережье Ямайки от мыса Портленд до мыса Морант, готовясь высадить десант, только ни Павел, ни Мэрилин, ни Анджела, ни бывший «афганец» Вован об этом ещё не знали.

Грузовик, взвизгнув тормозами, остановился возле одноэтажного кирпичного здания, у дверей которого стоял, привалившись спиной к косяку, рослый солдат с автоматом; при появлении машины он отлепился от стены и подобрался. Сержант Билли вылез из кабины, волоча мешок с аквалангом, и, оставив высаженных из кузова задержанных под присмотром своих бдительных морпехов, подошёл к часовому и начал что-то ему объяснять, то и дело оборачиваясь и указывая рукой на пленных. Часовой меланхолично кивал, а потом в дверях появился ещё один военный и увёл сержанта внутрь.

– Местная типа контрразведка, зуб даю, – тихо, одними губами, произнёс Вован, не поворачивая головы. – Вот это мы попали так попали…

Девушки подавленно молчали: похоже, даже до Анджелы наконец дошло, что «шоу» становится очень уж «реалти» и может очень плохо кончиться.

«Попали… попали… попали… – эхом отозвалось в сознании Павла. – Попали?».

– Послушай, Вован, – так же тихо сказал он, – ты не заметил ничего необычного?

– Заметил. Бравые морпехи вооружены американскими самозарядными винтовками М1 «гаранд», которые были основным оружием пехоты США во время Второй Мировой войны. Генерал Паттон назвал «гаранд» величайшим средством ведения войны из всех когда-либо созданных – хорошая машинка. Эти винтовки до сих пор продаются на рынке оружия, и неплохо, но я не пойму, где их столько набрали, и главное – зачем, когда есть современные образцы, та же М-16 знаменитая…

– Ты так хорошо разбираешься в оружии?

– Я им торгую: это мой основной бизнес. А ты думал, я приподнялся на секонд-хэнде? Ага, счаз… На тряпках не разбогатеешь, а вот на стреляющем железе… Люди любят убивать друг друга, и поэтому мне всегда хватит на хлеб с маслом. Ружейным. А у того дылды возле дверей – пистолет-пулемёт Томпсона. «Томми-ган», оружие гангстеров и коммандос Второй Мировой. Тоже раритет, хотя эти автоматы всё ещё в ходу в разных «горячих точках». Вот я и думаю, что это за театр такой?

«Театр абсурда, – подумал Павел. – Вот оно, значит, как… Оружие Второй Мировой, и в большом количестве. Ещё один камешек в мозаику… Туман этот серый, после которого всё и началось… Провал во времени – неужели это возможно? Фантастика, но всё сходится. То есть почти всё: есть кое-какие неувязки. Насколько я помню, в ходе той войны на Ямайку никто не нападал».

Ему захотелось поделиться своими соображениями с Мэрилин, которая напряжённо о чём-то думала (может, и ей пришла в голову та же мысль?), но как это сделать? Морские пехотинцы стояли от них в нескольких шагах, соблюдая дистанцию, предписанную уставом, и тихий разговор Павла с Вованом, заглушаемый нараставшим грохотом канонады, остался незамеченным. А вот более оживлённая беседа пленных без внимания не останется – можно запросто получить удар прикладом.

Решить эту дилемму Павлу не удалось. В дверях появился Билли в сопровождении какого-то офицера и махнул конвоирам: мол, заводи задержанных.

– Имя? Фамилия? Род занятий?

– Мэрилин Дьюи, студентка Флоридского государственного университета, факультет менеджмента.

– Когда, как и зачем вы оказались на Ямайке?

– Мы с моим парнем прилетели сюда на каникулы. Два дня назад. Из Флориды.

Девушка говорила спокойно, хотя голос её дрожал. Она не понимала, что происходит, и была испугана и растеряна, но перед ней сидел представитель власти, одетый в военную форму, и законопослушность американки начала двадцать первого века брала верх. К тому же она не чувствовала за собой никакой вины, и была уверена, что американский закон и справедливость восторжествуют – разве может быть иначе? Этот офицер во всём разберётся, и они с Полом вздохнут с облегчением.

– Прилетели, значит… – со странной интонацией произнёс военный, сидевший за столом. – Дальше!

Павел слабо разбирался в знаках различия армии США (точнее, вовсе не разбирался), но предположил, что перед ними тот самый майор Уоллес, которого упомянул командир морских пехотинцев, арестовавший их на берегу. За столом сидел ещё один офицер, на вид лет пятидесяти, сухощавый, с коротко стриженными седыми волосами, но тот молчал, время от времени ощупывая всю четвёрку задержанных испытующим взглядом, а вопросы задавал «майор Уоллес» – широкоплечий, с холодными серыми глазами и волевым подбородком.

Пока он допрашивал Мэрилин, Павел исподтишка разглядывал кабинет – привычное слово «офис» к этому помещению как-то не подходило. Обстановка предельно спартанская: простой деревянный стол, за которым сидели двое офицеров, в углу стеллаж с картонными папками. У окна ещё один стол, маленький, занятый архаичного вида пишущей машинкой, на которой с удивительным проворством работала довольно симпатичная (Павел видел её профиль) девушка в форме и с аккуратной причёской, напоминавшей героинь голливудских фильмов середины прошлого века. И никаких тебе компьютеров, только стоял на столе перед офицерами музейного вида телефон с диском и тяжёлой эбонитовой трубкой, лежавшей на рогатых рычагах. Интерьер кабинета Павла не удивил (если он прав в своём фантастическом предположении, этого и следовал ожидать) – его интересовало, заметили ли его товарищи по несчастью полное отсутствие здесь современной оргтехники?

Выслушав сбивчивый рассказ Мэрилин, Уоллес перевёл взгляд на Павла.

– Имя? Фамилия? Род занятий?

– Пол Мэйджор, студент, Флоридский университет, факультет истории философии.

Павел и сам не знал, что заставило его изменить свою фамилию на английский манер – в университете он числился как «Майорофф», – он почему-то решил, что так будет лучше. А о том, что он из России, говорить и вовсе не стоит – слова Мэрилин о красных звёздах на крыльях атаковавших их самолётов не выходили у него из головы. Павел коротко повторил то, что рассказала Мэрилин, упомянув серый туман и то, что они познакомились с Анджелой и Вованом на дороге, а раньше никогда даже не виделись; что их с Мэрилин машина умерла огненной смертью, и они поехали на машине своих новых знакомых, знать не зная, что там у них в багажнике (в конце концов, это было сущей правдой). Будь Павел один, он об этом бы умолчал, но с ним была Мэрилин, и заставлять её отвечать за чужие грехи – нет уж, увольте: Павел чувствовал, что проклятый акваланг сильно осложнил им жизнь.

Выслушав Павла, офицер молча покачал головой.

– Что-то не так? – робко спросила Мэрилин.

– Многое не так, мисс, – холодно ответил Уоллес. – Очень многое. Но вопросы здесь задаю я – это понятно? Так, теперь вы, – он посмотрел на Вована с Анджелой. – Что вы мне расскажете? Кто вы такие?

Вован запираться не стал. То ли у него не было подходящей версии, то ли он понимал, что выдать себя за американцев у них с Анджелой не получится, то ли тоже не чувствовал за собой никакой вины.

– Владимир Поздняк. Бизнесмен. Мы русские. Прибыли на Ямайку неделю назад, – отрывисто отрапортовал он. – Цель – покупка недвижимости. К тому, что рассказали ребята, добавить мне нечего, так оно всё и было.

– А не надо ничего добавлять, – зловеще произнёс офицер, гладя на него с искренней ненавистью. – Русские не покупают недвижимость на Ямайке – они пришли сюда с оружием в руках, чтобы взять эту недвижимость силой. Или для тебя, русский, новость, что мы воюем с вами уже пять лет, и что сейчас там, – он кивнул в сторону окна, дрожавшего от орудийных залпов, – твои соотечественники уже высаживаются на берег?

– Это не новость, – пробормотал Вован, – это гораздо хуже…

– И ты, ублюдок, – продолжал офицер, хищно оскалившись, – никакой не бизнесмен, а самый обыкновенный диверсант, и прилетели вы сюда на тевтонском «вороне Вотана». Или приплыли на крейсере кайзермарине, что сути дела не меняет.

«Ворон Вотана? Кайзермарине? – промелькнуло в голове Павла. – Всё страньше и страньше, как говорила Алиса Льюиса Кэрролла…».

– И по законам военного времени я вас всех расстреляю, всех четверых, и с большим удовольствием, а с вашими девками предварительно как следует позабавятся мои солдаты, которым остро не хватает белых баб в этом ямайском заповеднике черномазых.

Анджела задавлено пискнула. Мэрилин стремительно побледнела.

– Но я американка… – пролепетала она. – Вы не можете…

– Я всё могу! И если ты американка, ставшая врагом своей страны, тем хуже для тебя: предатель хуже врага. У вас есть только один шанс спасти свои шкуры: правдиво рассказать мне всё. И кто вы такие на самом деле, и с каким заданием прибыли, и всё остальное-прочее. И тогда, быть может…

Его патетическую речь прервал дребезжащий телефонный звонок.

– Майор Уоллес слушает! Да, сэр. Понял, сэр. Я выделю людей, и сам займусь этим немедленно. В ближайшие полчаса проблема будет решена. Всё будет сделано, сэр.

Положив трубку, он посмотрел на пленных и произнёс, разделяя слова:

– Я даю вам час. И если за это время вы не поймёте, что молчание сокращает жизнь, пеняйте на себя. Отведите их в торцевую камеру, парни, пусть они там подумают.

Двое охранников, стоявших за спинами пленников, взяли винтовки наперевес. Павел повернулся, и в глаза ему прыгнул настенный календарь, висевший у двери. Календарь был украшен пухлой улыбчивой блондинкой в белом платье, стилизованном под военную форму, но на неё Павел даже не обратил внимания.

Он смотрел на этот календарь всего несколько секунд, не более, но за эти секунды в его сознании с фотографической точностью отпечаталась то, что было напечатано под этой девицей в стиле ретро, над отрывным листком с датами. И неудивительно, потому что там, на календаре, английским по белому были указаны месяц и год: Июнь, 1944.

Мозаика сложилась, но легче от этого как-то не стало – скорее наоборот.

– Ты намерен их расстрелять, Крис? – спросил седовласый, когда пленных увели.

– А ты что, предлагаешь устроить им вечеринку с танцами? – майор поморщился и бросил стенографистке: – Мэгги, свободна. Можешь сходить пописать, но через час будь на месте, ты нам ещё понадобишься. Они враги, Фил, – сказал он, проводив девушку взглядом, – шпионы раджеров, а с врагами на войне разговор короткий. И я их расстреляю, но сначала выжму из них всё, что они знают.

– И женщин тоже?

– В наших городах под германскими бомбами гибнут и женщины, и дети, – в глазах Уоллеса плеснула злая ненависть, – так почему я должен церемониться с русскими сучками, явившимися сюда гадить? Хотя той сисястой я бы нашёл применение: хороша, стерва, круче Риты Хэйворт[32].

– Не похожи они на шпионов… – задумчиво произнёс Фил.

– А на кого они похожи? Документов нет, несут какую-то чушь. И скуба[33] – кому он ещё нужен, кроме подводных диверсантов?

– Вот то-то и оно, что чушь, причём явную. У любого шпиона, ты это знаешь не хуже меня, должна быть мало-мальски правдоподобная легенда, а эти… Какой-то туман, студенты из Флориды, прилетевшие на уикэнд в зону боевых действий, куда никто не ездит отдыхать с сорок второго года; покупатели недвижимости, не скрывающие, что они из России, которая с нами воюет. Как-то это всё не вяжется… А что касается скубы – конструкция их аппарата очень странная, и материалы. И доставший их сержант говорил об их автомобиле: мол, чудо какое-то неземное.

– Мы с тобой эту машину не видели, так что…

– Зато мы с тобой видели вот это, – седовласый выдвинул ящик стола и достал оттуда сотовый телефон, отобранный у Анджелы при обыске и привезённый вместе с аквалангом. – Ты можешь сказать, что это такое? Я – нет.

– Сами расскажут, когда поймут, что продолжать валять дурака опасно для жизни.

– Возможно. Но я не представлю, где такое можно сделать: во всяком случае, у нас на Земле таких штук не делают.

– Что ты имеешь в виду?

– Что они не земляне, – спокойно сказал Фил, – а прилетели к нам с другой планеты: например, с Марса. На той самой машине, которая так удивила морских пехотинцев.

– Док, ты начитался Берроуза[34]. Какие, к черту, марсиане? Ты в своём уме?!

– В своём. Вселенная, если верить астрономам, очень велика – вряд ли господь создал её только для нас одних, это чересчур расточительно. И самое главное, майор Уоллес, твои шпионы, судя по этой вот игрушке, – он повертел в руках мобильник, на экране которого сменялись цветные картинки, – владеют незнакомыми нам высочайшими технологиями. А технологии – это оружие: с их помощью можно выиграть войну, которую мы проигрываем. Они не от мира сего, Крис. Я видел реакцию здоровяка: он и знать не знал, что Соединённые Штаты Америки воюют с Народной Россией – уж в чем-чём, а в психологии я разбираюсь, это моя работа. И как ты это объяснишь? Откуда он взялся, такой неосведомленный?

– Что ты предлагаешь, док? Найти для них самолёт, и отправить этих твоих марсиан на материк? Это фантастика похлеще Берроуза – последние наши самолёты уже догорают на аэродромах. Ты не в своём Гарварде, доктор Эндрюс, ты мобилизован и служишь военным психологом. А здесь у нас война, на которой не место всяким там фантастическим гипотезам. И я расстреляю этих четверых, будь они хоть марсианами, хоть посланцами преисподней – расстреляю хотя бы для того, чтобы их высокие технологии не достались раджерам, которые скоро ворвутся на улицы Кингстона. Будь ситуация немножко другой, тогда, может быть, я и подумал бы над твоей версией, но сейчас… Будем считать, что им не повезло: бывает. Всё, разговор окончен. Я и так потерял с тобой кучу времени, которого у меня нет. Мне некогда: генералу сообщили, что в районе Портмо кто-то якобы корректирует дымами огонь русских крейсеров, и он приказал мне лично проверить эту информацию. Скорее всего, это ерунда, но со стариком не поспоришь: если я не выполню его приказ, он расстреляет меня раньше, чем я расстреляю твоих марсиан. Так что я поехал, а ты жди моего возвращения, и ничего без меня не предпринимай, гуманист несчастный.

Камера, куда отвели пленников, располагалась в конце коридора и с трех сторон была замкнута внушительными капитальными стенами. Как только лязгнул дверной замок, Вован со сноровкой, свидетельствовавшей о его знакомстве с подобными помещениями, осмотрел все углы, в нескольких местах простукал стены и даже попробовал дотянуться до маленького зарешёченного окошка. И выдал резюме: «Отсюда не убежишь». Мэрилин плакала; Анджела впала в ступор и молча хлопала глазами, демонстрируя полное непонимание происходящего.

– Неужели они нас расстреляют? – выдала она наконец.

– Нет, – утешил её Вован. – Нас только поставят к стенке, а потом откуда ни возьмись выскочит жизнерадостный ведущий и заорёт: «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера!». Расстреляют, детка, даже не сомневайся – таких масштабных шоу не бывает, тут бабок надо вложить немеряно. Но тебя напоследок трахнут в качестве компенсации морального ущерба, так что ты сильно не расстраивайся.

– Но за что? Вова, я ничего не понимаю! Что мы нарушили?

– А вот это я и сам хотел бы знать. Война какая-то между Россией и Америкой… Это что, за неделю, что мы тут прохлаждаемся, Россия объявила войну Америке и добралась аж до Ямайки? А почему тогда ядрён батоны не летают, и по ящику об этом ни гу-гу?

– Ребята, – сказал Павел, собрав мысли в кучу, – я знаю, в чём дело. Мы попали…

– Что мы попали, – Вован саркастически хмыкнул, – и ежу ясно.

– Ты не понял, Володя. Мы попали в прошлое: провалились во времени.

– Чего-чего?

– Фантасты, – пояснил Павел, – об этом писали много раз, и фильмы есть на эту тему.

– Паша, – ласково спросил бывший афганец, – ты головой не обо что не ударялся, когда мы в кювете прятались?

– А ты видел календарь у дверей кабинета, где нас допрашивали?

– Это который с бабой в матроске? Видел мельком, ну и что?

– На этом календаре – тысяча девятьсот сорок четвёртый год, месяц июнь. Мы попали в прошлое, и тогда всё понятно: и старинные винтовки, и война. Туман серый помните? Вот это и был переход во времени.

Анджела и бизнесмен переглянулись. Мэрилин перестала плакать.

– Погоди, – Вован яростно поскрёб подбородок, – чёт я припоминаю… Кино вроде было такое, где наши парни попали в прошлое, на войну, и там навешали люлей фрицам. Это типа так, да?

– Типа да. Но есть нюанс. Что там у нас было в сорок четвёртом?

– В тысяча девятьсот сорок четвёртом году, – тоном примерной ученицы ответила Мэрилин, – американские войска под командованием генерала Эйзенхауэра высадились в Нормандии и начали наступление на Берлин.

– Угу. А что в это время делали русские?

– Русские? Они, это…

– …гоняли по Сибири японо-немецких диверсантов эскимосской национальности, – невозмутимо подсказал Павел.

– Ну да, – неуверенно согласилась Мэрилин. – Они тоже воевали. Против Гитлера, кажется…

– А здесь они воюют против Соединённых Штатов Америки. В нашей истории в ходе Второй Мировой войны никто Ямайку не атаковал, и уж тем более не летали тут самолёты с красными звёздами. Мы переместились в пространственно-временном континууме, и…

– Студент, не грузи мозги, а то они у меня вскипят, – предупредил Вован. – Ты давай на пальцах, ага?

– Мы перепрыгнули не только во времени, но и в пространстве, и оказались в каком-то параллельном мире. Не понимаете? Был такой умный американец, Эверетт его фамилия, так вот он создал теорию многомерной Вселенной[35], где существует бесконечное множество зеркальных миров, миров-копий, и ход истории в этих мирах разный. Точки перегиба… это долго объяснять. И эти миры при определённых условиях контактируют, и тогда возможны переходы из мира в мир. Как это может быть, я не знаю – я не физик, да и физики в этом деле не секут, – но факт, как говорится, налицо: мы попали в альтернативный мир, и оказались в чужом пиру похмелье. Слышите?

За стенами всё явственней гремели орудия, и пару раз раздавались взрывы: русские крейсера обстреливали Кингстон, поддерживая рвущихся к нему десантников, высадившихся на берег у Портмо.

Какое-то время все четверо молчали: Павел – отыскивая дополнительные аргументы (из тех, что попроще), остальные – переваривая услышанное. Как ни крути, а эта гипотеза всё объясняла…

– Паша, какой ты умный! – нараспев проговорила Анджела, закатывая глаза.

– Умный-то он умный, – буркнул Вован, – а что толку? Что делать будем? Они ведь нас шлёпнут, как пить дать. Я бы, например, шлёпнул: война – это дело такое.

– Ну, пока что мы живы, – не согласился Павел, – значит, не всё ещё потеряно. Могло быть хуже. Я тут вспомнил одну историю, года три назад она случилась. Около Бермуд был обнаружен военный корабль, крейсер, – кажется, он назывался «Ариадне»[36]. И на борту этого корабля не было ни единой живой души, хотя в кубриках ещё плавал сигаретный дым, а на камбузе кипели котлы с супом. А людей не было: наверное, они все погибли при переходе из мира в мир, растворились бесследно. И ещё, – он на миг задумался, – эксперты установили, что крейсер это английский, причём его двойник в нашем мире давным-давно сдан на слом, а название – немецкое. И вот я думаю, а не из этого ли мира, куда мы с вами попали, прибыл тот корабль-призрак? Помните, офицер что-то говорил о тевтонских крейсерах?

– Ужас какой… – Анджела изобразила испуг, хотя не особо поняла, о чём речь.

– Или попали бы мы в Порт-Ройял времён Генри Моргана, – продолжал Павел, – и что тогда? Ты, Володя, сошёл бы среди них за своего (Вован ухмыльнулся), а вот девушкам я бы не позавидовал. В те времена белые женщины были здесь, на Ямайке, в страшном дефиците, и повышенное сексуальное внимание было бы им обеспечено. Групповое. Так что нет худа без добра.

Мэрилин брезгливо поморщилась, но в глазах Анджелы мелькнул огонёк – наверно, она вообразила себя подругой какого-нибудь пиратского главаря (откуда ей было знать, что реальные флибустьеры, в отличие от книжных, отнюдь не страдали избытком благородства).

– Этого удовольствия они и здесь огребут по полной. Так, студент, – прагматичный Вован вернулся на грешную землю, – суть мы уловили, так что хорош порожняк гонять. Что будем делать – вот в чём вопрос.

– Я думаю, – объяснения Павла помогли Мэрилин обрести почву под ногами, и она оживилась, – надо сказать этому офицеру, чтобы он запросил насчёт нас Гейнсвилл. Или пусть он хотя бы посмотрит сайт нашего университета, там можно найти списки студентов.

– Мариночка, в этом мире ещё нет Интернета – ты видела у него в офисе хоть один компьютер? А что касается запроса – нас с тобой нет в списке студентов Флоридского университета, в этом мире даже не родились ещё наши родители. Или их двойники? Что-то я сам запутался с этими мирами параллельными…

– Погоди, – Вован наморщил лоб, усиленно размышляя. – Значит, мы из будущего, да? Так нам же здесь цены нет – мы же пророки ходячие! С нас пылинки сдувать надо, а не к стенке ставить! Объясним всё этому цэрэушнику, прямо вот так, по буквам, – пусть знает, с кем имеет дело!

– Володя, – Павел покачал головой, – ты ничего не понял. Во-первых, это другой мир, с другим прошлым – мы не знаем, когда он ответвился от нашего исходного мира, где та точка, с которой начался отсчет новой истории, – и, естественно, с другим будущим, о котором мы знаем ровно столько же, сколько и любой обитатель этого другого мира. Так что не потянем мы здесь на пророков – увы. А во-вторых – какой нормальный контрразведчик, задержав вражеских шпионов, будет выслушивать от них сказки о путешествиях во времени? Чем мы это докажем? Если бы мы могли предсказать с точностью хотя бы до дня какое-то ближайшее событие, тогда да, а так… Нет, попробовать можно, но…

– Да, куда ни кинь, всюду клин, – Вован помрачнел и вдруг яростно накинулся на Анджелу: – А всё ты, овца силиконовая! «Ах, ах, давай купим виллу на Ямайке! В Майами не хочу, там звёзды нашего шоу-бизнеса уже всё скупили, а Ямайка – это круто!». Круто, да, уж так тебе хотелось попонтоваться перед своими подружками, такими же пустоголовыми, как и ты: «А у нас с Вовой вилла на Ямайке – это там, в пиратских морях, где плавал Джек Воробей!». Вот и допонтовалась до самого некуда, влипли – мама не горюй. А поехали бы куда-нибудь на Мальдивы…

– А чё ты на меня наезжаешь? – окрысилась в ответ «модель певицы». – Этот туман серый где угодно мог появиться, хоть на Рублёвке. Верно, Паша?

«Смотри-ка, соображает, когда припрёт» – подумал Павел и кивнул.

– Ладно, – Вован, остывая, махнул рукой. – Попробуем выкрутиться, а там будь что будет. Но к стенке я как баран не встану: хрен они от меня такого дождутся.

Где-то неподалёку ухнул снаряд. Земля вздрогнула, по стенам камеры с шуршанием осыпалась цементная пыль.

– Если попадёт сюда, всем нам будет крышка, – со знанием дела сказал Вован.

«Интересно, – подумал Павел, – от чего лучше умирать: от американской пули или от русского снаряда? Хотя – а не один ли хрен?».

Оставшись один, Эндрюс некоторое время сидел молча и неподвижно, а потом дёрнул головой.

– Чёртов солдафон, – пробормотал он с досадой, имея в виду майора Уоллеса. – Не видит дальше собственного носа, и не хочет видеть.

Доктор Фил Эндрюс, бывший профессор Гарвардского университета, а ныне капитан фронтовой контрразведки на экзотической должности «военный психолог», был личностью незаурядной.

В первой половине ХХ века ещё встречались (и в числе немалом) учёные «широкого профиля», последние энциклопедисты, потомки разноплановых учёных XIX века, начавших грандиозную научно-техническую революцию, перевернувшую мир. Именно эти последние из могикан – культурные, глубоко эрудированные, высокообразованные, ориентирующиеся во многих отраслях знания, обладавшие широким кругозором и развитой логикой мышления, – сделали эпохальные открытия в электронике и ядерной физике, заложили основы генетики и кибернетики и стали прототипами гениев-одиночек, персонажей фантастических романов.

К этой славной когорте принадлежал и доктор Фил Эндрюс, современник знаменитых выпускников Гейдельберга: интеллектуал, эрудит и гуманист. Он не стал генералом великой армии науки, потому что не был гением: он был просто добросовестным учёным, избравшим сферой своей деятельности психологию.

А потом началась война, которую Америка проигрывала, и поэтому бросала на фронт всё, что было у неё под рукой. Правда, делала она это с разбором: Эндрюс не стал рядовым пехотинцем – он получил звание капитана и был направлен на Ямайку, в один из ключевых пунктов внешнего оборонительного периметра США для работы по специальности, хотя при других обстоятельствах, более благоприятных, он оказался бы где-нибудь в аналитическом отделе Пентагона.

Многие не могли понять, что такое «военный психолог», и зачем он вообще нужен. А ларчик открывался просто: специалист по психологии, способный по мимике и по реакции определить, врёт человек или говорит правду, – этакий ходячий «детектор лжи», – оказался ценным кадром для спецслужб, а Ямайка, английская колония, оккупированная США после падения Англии, была горячим местом. Здесь водились и уцелевшие агенты Интелледженс Сервис, и местные борцы за свободу, и сотрудники ведомства адмирала Канариса, и просто одноразовые диверсанты-террористы, и капитан Эндрюс не мог пожаловаться на недостаток работы. Он делал своё дело добросовестно – так, как привык, – и никто не мог упрекнуть его в излишней мягкотелости по отношению к врагам Соединённых Штатов: этот человек был патриотом и защищал свою страну.

Однако сейчас случай был неоднозначный (по собственной классификации капитана Эндрюса), и даже более чем неоднозначный. Эти четверо не были шпионами, он чувствовал это, чуял чутьём, подкреплённым опытом профессионального психолога и умением мыслить логически. Эндрюс без колебаний согласился бы с решением Уоллеса расстрелять без суда и следствия каких-нибудь местных негров, завербованных абвером для проведения диверсий и для стрельбы в спину американским солдатам, но был категорически против расстрела этой загадочной четвёрки. Эндрюс считал, что расстрелять человека легко, но вернуть его потом к жизни – это, как показывает многовековая практика, довольно-таки затруднительно. А если человек этот представляет собой потенциальную ценность для обороноспособности США, то расстреливать его сгоряча – сущий идиотизм, даже если он подложил адскую машину под генеральский сортир и был пойман с поличным.

С эвакуацией «марсиан» на материк Эндрюс проблемы не видел: северное побережье Ямайки контролировалось американскими войсками, а оттуда до Кубы рукой подать – пара часов хода для военного катера или эскадренного миноносца. Оставалось убедить майора Уоллеса отменить своё скоропалительное решение, но сделать это можно было только имея убедительные доводы. И капитан Фил Эндрюс намерен был побеседовать с задержанными в отсутствие своего непосредственного начальника: с тем, чтобы получить эти веские доводы, хотя добросовестно прождал целый час, дарованный пленникам волею майора.

…Эндрюс не знал, что Крис Уоллес уже не может ему ничего запретить, равно как не может и устроить разнос за невыполнение приказа: в районе Портмо в джип майора попал восьмидюймовый фугасный снаряд с русского тяжёлого крейсера «Пересвет», превративший машину вместе со всеми сидевшими в ней людьми в груду рваного железа, присыпанного мелкими клочьями растерзанной человеческой плоти. И ещё военный психолог Фил Эндрюс не знал, что бывший афганец, бывший бандит и бывший (уже бывший) бизнесмен Владимир Поздняк решит, что пришедшие за ними солдаты явились для того, чтобы вывести пленных на расстрел.

Когда вновь заскрежетал дверной замок, Павел почувствовал, как сердце его сдвоило удары и зачастило, как будто он пробежал в ускоренном темпе по меньшей мере километр, и не заметил, что Вован напрягся и подобрался, словно хищник перед прыжком.

В дверях появился солдат с винтовкой наперевес; за его спиной виден был другой GI[37]. Оба солдата не были новичками в своём деле, им довелось конвоировать десятки (если не сотни) арестованных, и они хорошо знали, как с ними обращаться. Но они присутствовали в кабинете майора Уоллеса при допросе этих задержанных, видели, как они себя вели, и не ожидали никаких выходок от обрюзгшего мужчины не первой молодости, молодого парня, не выглядевшего крутым, и двух перепуганных девиц. И самое главное – Фил Эндрюс, желая расположить к себе пленных, приказал солдатам вести себя с ними «предельно мягко», и оба охранника расслабились, полагая, что начальство уже не считает этих четверых опасными врагами.

– Go! – первый солдат переступил порог камеры и шевельнул стволом. Вован шагнул ему навстречу, и…

То, что произошло дальше, Павел видел только в лихих боевиках. Он и не думал, что увидит такое воочью, и даже не предполагал, что подобное вообще возможно в реале, а не в киноинсценировке.

Со звериной быстротой и свирепой ловкостью бывший браток ухватился одной рукой за ствол «гаранда», второй – за цевьё и крутнул винтовку, как будто пытаясь её вырвать. Солдат не выпустил оружие, однако это ему не помогло. Вован, похоже, обладал поистине медвежьей силой: как только ствол винтовки оказался под подбородком конвоира, он резко дёрнул его вверх и вогнал несколько дюймов воронёной стали под нижнюю челюсть «джи-ай».

Хрустнуло. Из ноздрей охранника хлынула кровь; он начал оседать, закатывая глаза, но не упал – Вован вырвал у него винтовку и оттолкнул обмякшее тело на второго солдата, не давая тому возможности пустить в ход оружие.

Бетонная коробка камеры оказалась отличным резонатором – винтовочные выстрелы показались Павлу орудийными. Торговец оружием, как выяснилось, не только разбирался в его раритетных моделях, но и умел ими пользоваться – раз за разом нажимая на спусковой крючок, он перечеркнул дверной проём движением ствола, выпустив в коридор несколько свинцовых плевков.

Второй солдат сполз по стене на пол, оставляя за собой кровавую полосу; в дальнем конце коридора повалился ещё кто-то, но подробностей Павел не разглядел: из коридора ответили огнём, и он, закрывая Мэрилин своим телом, втиснулся вместе с ней в ближайший от двери угол.

Солдаты майора Уоллеса не были зелёными новобранцами – война для них шла уже пятый год. И часовой у входной двери вовсе не был сонным рохлей: услышав выстрелы, он одним прыжком оказался внутри здания и пустил в ход свою «траншейную метлу»[38].

Длинная очередь из «Томми-гана» испятнала стену камеры, противоположную двери; над головой Павла шмякнулась рикошетная пуля. Анджела шарахнулась в сторону, грамотно уйдя с линии огня, хотя сделала это чисто инстинктивно – как кошка, спасающаяся от собаки на первом попавшемся дереве. Не уберёгся только Вован, единственный настоящий боец из всех четверых: пытаясь сорвать с пояса первого солдата, корчившегося на полу и пускавшего ртом кровяные пузыри, запасную патронную пачку, он задержался в дверном проёме на одну секунду дольше, чем следовало. Пуля ударила его в правое плечо – Павел видел, как летели красные брызги, – винтовка с лязгом упала на пол, а бывший афганец привалился к стене у самой двери.

– Жопа дело… – прохрипел он, зажимая простреленное плечо и ногой подтягивая к себе «гаранд». – Вот теперь нам точно крышка…

«Они не пойдут в штыковую атаку, – с тоской подумал Павел, – зачем терять людей? Они бросят сюда пару гранат, и нас размажет по стенкам этого бетонного ящика…».

Взрыв был оглушительным.

…Тягучий звон в ушах, словно в голове монотонно и заунывно позвякивают тысячи колокольчиков.

«Я жив или где? – подумал Павел, и мысль эта была вялой и отстранённой. – Почему я не чувствую своего тела? Его нет, оно исчезло, растворилось в пространстве-времени, как экипаж того английского крейсера с немецким названием? Я мёртв, или всё-таки как? Но я мыслю, следовательно…».

Он с трудом разлепил глаза (ощущение было такое, как будто ресницы склеены) и увидел бледное лицо склонившейся над ним Мэрилин. На её щеке кровоточила царапина, а тёмные волосы казались седыми (вокруг было полутемно, и Павел не сразу понял, что это не седина: голова Мэрилин было обильно посыпана известковой пылью и тем мелким мусором, который всегда образуется при разрушении строений, созданных человеческими руками).

– Ты в порядке? – тихо спросила она, и эта заштампованная фраза из голливудских боевиков наполнила Павла теплотой, потому что в голосе Мэрилин были беспокойство и страх – не за себя, а за него, Павла. – Ты лежишь так уже целую вечность, и я подумала, что я тебя потеряла…

– О’кэй, Мариночка, я в порядке, – ответил, не узнавая собственный голос. Ощущение тела возвращалось. «Нет, оно на месте, и даже вроде ничего не сломано, хотя и болит, словно меня били палками» – подумал Павел, шевельнувшись. – А где мы? Что с нами случилось?

– Там же, где и были: в камере. Только от неё ничего не осталось: что-то взорвалось – очень сильно, – посыпались кирпичи, и вообще всё развалилось. Но стены остались, вот, и сверху ничего не упало, только пыли было целое облако, я чуть не задохнулась и сначала даже оглохла. А ты всё лежишь и лежишь как мёртвый, и даже не шевелишься…

Приподнявшись на локтях (это ему удалось, хотя и не без усилий), Павел огляделся. Три стены их камеры казались целёхонькими (на них даже не было трещин), в вот четвёртой стены – той, где была дверь, – не было: вместо неё громоздилась груда битого кирпича, хотя сама дверь была на месте – она торчала из этой кучи и стояла стоймя, придавленная сверху тяжёлой потолочной балкой. Потолок немного просёл – вероятно, на него много чего было навалено, – но держался; через маленькое зарешёченное окошко в руины проникал пыльный свет.

Поразмыслив, Павел пришёл к выводу, что Вован, мечтавший о лаврах пророка этого мира, таки напророчил: судя по разрушениям, в здание контрразведки попал тяжёлый снаряд – один из тех, что с утра сыпались на город. И снаряд этот был солидным: он развалил всё здание как карточный домик. Но им несказанно повезло: капитальные стены камеры устояли, а приоткрытая дверь, железная и массивная, захлопнулась под ударом взрывной волны и защитила их от града обломков (на полу камеры кирпичных осколков было немного), и к тому же приняла на себя падающую балку. Они выжили, но оставался вопрос, как им отсюда выбраться: если на месте коридора теперь многометровый завал, то пробиться через него не так просто. Утешало то, что Мэрилин, похоже, осталась невредимой: не зря он её прикрывал, всё долетевшие до них куски кирпича достались ему, пощадив девушку.

Вспомнив о Воване, Павел хотел было спросить Мэрилин «А где остальные?», но тут заметил в противоположном углу какое-то шевеление и разглядел в полусумраке подземелья Анджелу, сидевшую возле неподвижного тела бывшего афганца.

– Эй! – окликнул он её. – Ты цела?

– Ожил? – отозвалась модель. – Давно пора. А с Вовой плохо, – она шмыгнула носом, – плечо у него, и голова тоже, кирпичом попало… Я его перевязала, но кровь всё равно идёт, и он бредит. И пить хочется, а воды нет…

Выглядела Анджела далеко не гламурно: перемазана с ног до головы, растрепана, как ведьма на шабаше, на одежду только намёки – рубашка пошла на перевязки, от эротичных белых «штанишек в облипочку» одни лохмотья, – всё тело в синяках и ссадинах. Однако серьёзных ран певица не получила: во всяком случае, двигалась она довольно шустро.

– Что делать будем, Паша? – спросила она, подползая к ним на четвереньках. – Очень пить хочется…

Да, пить действительно хотелось: во рту у Павла все горело, словно по нёбу и дёснам прошлись наждаком.

– Сколько мы здесь уже загораем? – спросил он.

– Точно не знаю, – ответила Мэрилин. – Часа три, четыре, а может, и все пять. А там всё стреляют…

Звон в ушах выключился, и вместо него включился другой звук – Павел услышал за стенами их камеры, ставшей ловушкой, частую стрельбу. И это были уже не залпы далёких корабельных орудий: снаружи, причём где-то неподалёку, трещали винтовочные выстрелы и автоматные очереди. Догадаться, что это означает, было нетрудно: на улицах Кингстона шёл бой – в город ворвались те самые раджеры, о которых говорил морской пехотинец на берегу. «Знать бы ещё, кто они такие, – подумал Павел, – и чего от них ждать…».

А потом окно закрыла какая-то тень, под чьими-то торопливыми шагами посыпались камни. Простучала пулемётная очередь, грохнул несильный взрыв, и наступила тишина. И в этой тишине за окном раздался сочный русский мат, показавшийся Павлу музыкой.

– Товарищи! – заорал он, боясь, что это галлюцинация. – Мы здесь! Мы русские! Помогите!

…В ожидании спасения они просидели в своей камере ещё несколько часов, но это ожидание было уже не таким томительным, как ожидание расстрела, хотя… Именно это «хотя» и заставило Павла задуматься: а что они скажут своим спасителям? Способность размышлять вернулась к нему вместе с надеждой и силами (после того, как Павел, не особо вдаваясь в подробности, объяснил, что они русские, схваченные американцами, им передали через окно фляжку с водой, галеты, открытую банку консервов и бинты), а времени было достаточно: завал действительно оказался многометровым, и разборка его шла медленно. Павел думал, и постепенно в его голове вызревало то, что на шпионском языке называется «легендой» – оставалось продумать детали, чтобы эта легенда выглядела убедительной.

– Марина, – сказал он, растолкав задремавшую подругу. – Думаю, нас откопают, но радоваться рано. Нас обязательно будут допрашивать – война, – и если мы скажем правду, это может плохо для нас кончиться. Прежде всего, ни в коем случае нельзя говорить, что ты американка.

– А почему я должна этого стесняться? Я гражданка великой страны, и я…

– Да потому что в этом мире Россия и Америка находятся в состоянии войны, ты об этом забыла? Американцы хотели нас расстрелять, потому что мы якобы русские шпионы, а русские поставят нас к стенке, потому что сочтут шпионами янки! И они это сделают, как только узнают, что ты американка – неужели это непонятно? И поэтому… Помнишь свою лучшую подругу по университету, Патрисию Кленчарли?

– Эту породистую английскую лошадь? Она достала меня рассказами о своих предках и о своей аристократической родословной.

– Именно! Вспоминай всё, что она тебе рассказывала, всё-всё, до мелочей, и тогда… А я… – он наклонился к уху Мэрилин и перешёл на шёпот: Анджела, конечно, не враг, но она не слишком умна, и может невзначай распустить язык в самый неподходящий момент.

– Не знаю, Пол… – задумчиво проговорила Мэрилин, выслушав его. – Думаешь, нам поверят?

– А ты можешь предложить другой вариант? Нет? Значит, будем отрабатывать мой – другого выхода нет. А дальше будет видно.

Закончив с Мэрилин, Павел перебрался к Анджеле, преданно сидевшей возле Вована (после настоящей перевязки ему стало легче, несмотря на контузию, раны и кровопотерю – здоровья у бывшего афганца хватило бы на троих).

– Слушай, Аня. Значит, так…

– А как ты узнал моё настоящее имя? – удивилась «модель певицы». – Анджела – это мой сценический псевдоним.

– Догадался. Ты же сама сказала, что я умный. Аня, ваша с Вовой история с покупкой виллы на Ямайке не лезет ни в какие ворота – вам просто никто не поверит, и в перемещение во времени тоже. Поэтому сама придумай какую-нибудь романтическую историю о давно покинутой родине, о скитаниях по миру, о жизни на Ямайке. А когда началась русское наступление, вас с Володей арестовали американцы как подозрительных: ведь вы русские.

– Это как пиар-истории при раскрутке новой звезды? Ну, это мы запросто, – Анджела задрала нос, и в её глазах отразилась работа мысли.

«Ох, не справится она с такой задачей, – подумал Павел – Она же у нас на всю голову контуженная. Контуженная? Контуженная – да, контуженная!».

– А если что не будет сходиться, – добавил он, отрывая модель от мира красочных грёз, в который она уже погружалась, – прикинься дурочкой: мол, контузило меня, и память отшибло. «Это у тебя получится, – Павел мысленно усмехнулся. – Должно получиться». И ещё: нас с Мэрилин вы знать не знаете, встретились в камере. Мы о себе сами позаботимся, а вам с Вованом будет проще.

– Ага, – Анджела-Аня рассеянно кивнула. – Я пела в кабачках на взморье, а Володя отважно защищал меня от негодяев, посягавших на мою невинность… Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно!

«Смотри-ка, – удивился Павел, – вот тебе и овца. Этак она, пожалуй, соорудит сюжет для многосерийной мыльной оперы… А что? Как ни странно, но люди охотнее всего верят во что-то необычное: если, конечно, оно не слишком необычное».

Он вернулся к Мэрилин, и они ещё долго шушукались, обсуждая свою легенду.

Их извлекли из-под развалин, когда было уже совсем темно. В небе гудели невидимые самолёты; где-то на окраинах Кингстона ещё стреляли, но город был уже взят десантниками, говорившими по-русски. Не прошло и суток с того момента, когда студенты ехали в Порт-Ройял встречать рассвет, и въехали в серый туман…

Командир откопавших их десантников (в каком он был звании, Павел в темноте не разглядел) только крякнул, увидев Анджелу, и тут же изыскал для неё камуфляжный плащ – «прикрыть срам», как он выразился. Модель завернулась в него как в одеяло, сообразив, что демонстрировать свои прелести не время и не место.

Вместе с Вованом, находившимся без сознания, её отправили в полевой лазарет, а Павел с Мэрилин немного ещё задержались на руинах: под завалом нашли несколько трупов солдат, изувеченных до неузнаваемости, и седого офицера – с множественными переломами, но живого.

– Вы его не знаете? – спросил командир десантников, подсвечивая фонариком лицо седого офицера. – Может, это тоже кто-то из наших?

– Нет, – ответил Павел, наклоняясь к раненому, – это американец. Он нас допрашивал.

Сказал – и тут же пожалел о сказанном: ведь этому американцу было кое-что известно о них с Мэрилин, о чём они хотели умолчать.

В это время глаза офицера приоткрылись, в них появилось осмысленное выражение, и он прошептал, глядя на студентов:

– I know who you are… You’re Martians…[39]

– Что он сказал? – подозрительно спросил русский командир.

– Он назвал нас марсианами, – Павел пожал плечами. – Бредит.

Их с Мэрилин тоже доставили в лазарет, забитый ранеными, но Павел до утра не мог уснуть, встревоженный этой неожиданной встречей.

Но он зря беспокоился. Фил Эндрюс никому ничего не сказал: через несколько дней санитарный транспорт, на борту которого в числе других находился и бывший профессор Гарвардского университета, возле Барбадоса был торпедирован американской подводной лодкой «Стилхэд» и затонул вместе со всеми ранеными.

Оконные стёкла мелко подрагивали от орудийной канонады: подтянув резервы, янки контратаковали, стремясь отбить Кингстон и сбросить русский десант в море. «Дежавю[40], – подумал Павел, – история повторяется. Как бы нам опять не оказаться в камере, которая затем будет разрушена попаданием авиабомбы, а нас вытащат из-под развалин американские солдаты».

– И кто вы такие будете? – не слишком ласково спросил офицер с погонами капитана. В знаках различия русской армии Павел разбирался, хотя его несколько удивило, что при такой разнице в ходе исторических событий многие мелочи в Реальности-копии остались без изменений. Но это и радовало: значит, его легенда имела шансы на успех.

– Меня зовут Павел Каминский. По отцу я белорус, но родился здесь, на Ямайке. Мой отец, Сергей Каминский – он родом из-под Могилёва, деревня Зубревичи, – во время Первой Мировой войны попал в германский плен, и не смог вернуться в Россию. Пару лет мыкался по Франции и Англии, потом попал на тростниковые плантации сюда, на Ямайку. Здесь он встретил мою мать, и здесь же я и появился на свет. Мать умерла, когда я был совсем ещё несмышлёныш, а батя устроился кочегаром на английское торговое судно – хотел заработать денег, чтобы мы вернулись домой, в Белоруссию. Не вышло: когда мне было семь лет, отец не пришёл из очередного рейса, и я так и не узнал, что с ним случилось. Меня вырастил и воспитал православный священник, отец Арсений, покинувший Россию после революции и посвятивший жизнь обращению местных негров в истинную веру. Он умер перед войной… А потом я встретил её, – Павел кивнул в сторону Мэрилин. – Мы собирались в Англию, но началась война, и мы не уехали. Американцы арестовали нас как подозрительных, а дальше – дальше была камера, ожидание расстрела, взрыв и русские солдаты, спасшие нас.

Капитан Пронин, начальник особого отдела 17-й штурмовой бригады морской пехоты флота Народной России, слушал внимательно, но по его бесстрастному лицу Павел не мог понять, верит он ему или нет. Зарубежную жизнь Павла проверить трудно, а что касается его белорусских корней – пусть проверяют. Спасибо дядьке Валерию Игнатьевичу, кропотливо и скрупулёзно выстроившему генеалогическое дерево рода Каминских с начала двадцатого века и до начала века двадцать первого – у него целая стена была заклеена фотографиями, в том числе выцветшими и пожелтевшими, аккуратно соединённых линиями. Мать Павла тоже носила фамилию Каминская – Майоровой она стала по мужу, – и в этом генеалогическом дереве имелась и фотография Павла. И была там почти неразборчивая фотография прадеда Сергея, сделанная в Могилёве перед уходом молодого мужика Сергея Каминского на фронт империалистической, как тогда говорили, войны. С войны он не вернулся – сгинул без вести, – и здесь, в этой Реальности, по возрасту он вполне мог быть отцом Павла, рождённого на Ямайке.

И ещё Павел был благодарен судьбе за то, что у особиста не сразу дошли руки до спасённых из американского застенка – пленных было много, капитан Пронин разыскивал своих агентов, заброшенных в Кингстон, а четвёрку откопанных доставили в госпиталь, а не привели к нему под конвоем автоматчиков, и Пронин узнал о них спустя какое-то время. К тому же американская авиация трижды бомбила Кингстон и залив Кагуэй, где разгружались русские транспорты с войсками, что увеличивало сумятицу и неразбериху. В итоге Павел получил лишние сутки, и сумел использовать это время с толком.

В госпитале он познакомился с медсестрой Оксаной (она его перевязывала). Девушке приглянулся симпатичный вежливый парень, выгодно отличавшийся от грубых бойцов, все знаки внимания со стороны которых сводились к щипкам ниже талии и к попыткам прижать миловидную медсестрёнку в любом углу, и Павел сумел её разговорить. Теперь он знал о том, что в этом мире нет Советского Союза и гитлеровской Германии, а есть кайзеррейх и Народная Россия, и что они вместе воюют против Соединённых Штатов Америки уже пять лет. Узнал он в общих чертах и о ходе войны, и о завоевании тевтонами Европы. Некоторые его вопросы (хоть он и старался не спрашивать напрямик) приводили Оксану в недоумение – как это так, человек не знает самых простых вещей? – однако Павел нашёл выход: виновато улыбаясь, он дотрагивался до своей головы и ссылался на контузию и на своё желание всё вспомнить. И приём лже-Доцента из «Джентльменов удачи» – «тут помню, а тут не помню», – сработал, тем более что Оксана обрабатывала Павлу его многочисленные ссадины и знала, что он получил сотрясение мозга. Ну, и симпатия к нему, растопившее девичье сердце…

К Мэрилин в госпитале никто не приставал: после всего пережитого девушка впала в состояние нервного шока и молчала, глядя перед собой. Только однажды раненый с соседней койки (у него были прострелены обе ноги), услышав негромкий разговор Павла с Мэрилин на английском языке, поинтересовался, подозрительно прищурившись: «Она у тебя что, не русская, что ли?». «Англичанка». «А-а-а… Из дивизии «Клайв»? Они что, тоже высадились, да?». «Вроде того» – уклончиво ответил Павел, досадуя на его любознательность. К счастью, тяжелораненого через два часа эвакуировали, а его место заняла обожженная и покалеченная негритянка из местных, попавшая под бомбёжку. Политкорректную Мэрилин такая соседка устроила гораздо больше, поскольку раненые морские пехотинцы, и слыхом не слыхавшие о какой-то там политкорректности, посматривали на хорошенькую «англичанку» с интересом, даже не предполагая, что в другом пространстве-времени это будет считаться «сексуальным домогательством». А Павел намотал на ус информацию об английской дивизии. «Вот это винегрет исторический, – подумал он. – Это же надо – русские, немцы и англичане вместе воюют против американцев! Апофеоз…».

В общем, могло быть хуже…

– Хорошо, – бесцветным голосом произнёс Пронин. – Теперь с девушкой. Я буду спрашивать, а ты переводи: слово в слово.

Павел предложил свои услуги переводчика при допросе Мэрилин, не слишком уповая на согласие хмурого особиста, но тот, к его удивлению, согласился. А потом Павел понял, в чём дело: присутствовавший на их допросе тощий лейтенант в очках, тихо сидевший в углу, наверняка владел английским – капитан надеялся ущучить Павла, поймав его на какой-либо неточности при переводе, допущенной с целью скрыть что-то важное.

– Меня зовут Марион Кленчарли. Я англичанка, – девушка держалась на удивление спокойно. – Мы жили здесь, на Ямайке, – мой отец был колониальным чиновником. Он умер во время эпидемии; я продала дом, и мы с Полом собирались в Англию. Но началась война, и… – голос Мэрилин очень естественно дрогнул. – Кто-то сообщил американцам, что Пол русский, а я англичанка, и нас интернировали как потенциально неблагонадёжных.

«Молодец, Маринка! – мысленно восхитился Павел. – Так держать!». Он понимал, что своим спокойствием Мэрилин во многом обязана ему: узнав, что они едут на Ямайку, Павел с присущей ему дотошностью постарался узнать как можно больше об этом экзотическом острове, и они вдвоём даже совершили виртуальное путешествие, рассматривая старинные дома Кингстона на мониторе компьютера. Конечно, при тщательной проверке всех деталей, они на чём-нибудь бы попались, но, к счастью, возможностями для такой проверки капитан не располагал. Он не стал узнавать ни адрес дома, который продала сирота, ни уточнять, чем они занимались в течение нескольких лет – особист был уверен, что на эти вопросы Мэрилин ответит, причём правдоподобно. Пронин вспомнил об английской дивизии «Роберт Клайв», атакующей Порт-Антонио, и решил запросить союзников. «У тебя родственники в Англии есть?» – спросил он Мэрилин и, получив утвердительный ответ, мысленно ухмыльнулся: а вот тут мы тебя и проверим. Пронин даже позволил себе проявить великодушие – не будет русский офицер мучить женщину, к тому же ещё и контуженную! – и со словами «Хорошо, отдыхайте пока» прекратил допрос, чем немало удивил Павла, подозревавшего недоброе. Капитан рассуждал просто: бежать им с острова всё равно некуда, а причинить какой-то вред они не сумеют – в госпитале слишком много глаз. И к тому же Пронин был достаточно опытным безопасником – он не мог не заметить, что способ, которым американская разведка пыталась внедрить своих агентов (если допустить, что эта молодая пара – шпионы янки) в расположение 17-й штурмовой бригады, был выбран далеко не самый лучший: все четверо могли погибнуть под развалинами. И даже если снаряд был случайным, а замаскированных агентов заперли в камере, чтобы их освободили как узников, в эту схему не укладывалось серьёзное огнестрельное ранение одного из них – это уже явный перебор. Значит, Марион Кленчарли и Павел Каминский могли быть теми, за кого они себя выдавали. У Пронина была целая куча других дел, и он ограничился тем, что приказал одному из своих внештатных сотрудников из числа персонала госпиталя последить за всей четвёркой, подмечая при этом все мелочи.

В отличие от Павла и Мэрилин, державшихся настороже, Анджела чувствовала себя куда вольготнее. Боясь остаться одна в чужом и незнакомом мире, модель с яростью кошки, у которой отбирают котят, встала на защиту Вована, когда его хотели эвакуировать в тыл, и добилась, чтобы его оставили здесь (она не знала, что решающую роль в этом сыграла не её отвага, а распоряжение Пронина, приказавшего задержать всех четверых на Ямайке). Певица приободрилась, но главное – она обрела в госпитале обширную аудиторию благодарных слушателей, заворожено внимавших феерическим рассказам Анджелы о её нелёгкой судьбе. И «модель певицы» оттянулась по полной, живописуя своё вымышленное прошлое.

Если верить её рассказам, исполненным Анджелой в режиме шоу одного актера – с придыханием, с дрожью в голосе и даже со слезами, – её мать, «актриса императорских театров», ещё в царские времена выступала с гастролями в Париже, где её настиг бурный роман с неким знатным французом. Плодом этого романа стала очаровательная девочка, названная Анжеликой, но затем бессовестный французишка бросил мать и дитя на произвол судьбы. Чтобы вырастить дочь, соблазнённой и покинутой актрисе пришлось податься в куртизанки – вернуться домой через Европу, охваченную пламенем Первой Мировой войны, она не могла, – и стоически нести этот тяжкий крест. Девочка выросла, но – увы! – наступила на те же грабли, что и её маман: юную Анжелику соблазнил какой-то хлыщ, прикинувшийся наследником пиратских сокровищ Ямайки. Так она оказалась на этом острове, где обманщик подло её бросил, исчезнув в неизвестном направлении. Бедной девушке пришлось пройти через массу лишений и унижений (повествуя об этом, Анджела горестно опускала глаза) – она пела в портовых кабачках Кингстона, где всяк норовил её обидеть.

И обижали: как-то раз дело дошло до того, что толпа пьяных негров вознамерилась изнасиловать певицу прямо на сцене. И они бы таки осуществили свои гнусные намерения, если бы не мужественный рыцарь (с этими словами Анджела многозначительно переводила взгляд на Вована), раскидавший подонков и на руках унёсший спасённую красавицу под сень джунглей, где ночные птицы пели им песню любви. Рыцарь стал продюсером певицы и одновременно её телохранителем, и всё бы ничего, но потом началась война, и эти ужасные янки посадили обоих в тюрьму, откуда их вызволили храбрые русские солдаты.

Душещипательные истории Анджелы изобиловали подробностями, вгонявшими её слушателей в шок – медсёстры и раненые понятия не имели, что такое Евровидение, клёвый пиар и он-лайн интервью, о которых упоминала увлёкшаяся рассказчица. И она не видела, как за её спиной медсёстры, знавшие о её контузии, с жалостью крутили пальцами у виска, и не знала, что к ней уже прилипло прозвище «Анька-блаженная». Однако Анджелу всё-таки слушали, как слушают красивые сказки, и ей этого было достаточно.

Вован поправлялся на удивление быстро («На мне всё заживает как на собаке» – не без гордости пояснил он Павлу). Сыграло свою роль и то, что пуля из «томми-гана» только вырвала ему клок мяса, не повредив кость, а череп бывшего братка выдержал удар кирпича, оставшись непроломленным. Но Вован оказался ещё и достаточно хитёр: перед офицером-особистом, говорившим с ним в госпитале, он изобразил чуть ли не умирающего, с трудом понимавшего, о чём его спрашивают, и не способного отвечать на вопросы. Его оставили в покое (пока), а он, лёжа с закрытыми глазами, внимательно слушал рассказы Анджелы и, как потом выяснилось, конструировал свою собственную легенду.

Биографию себе он выбрал соответствующую своим склонностям и кучерявому жизненному опыту: беспризорник, потерявший родителей в лихолетье гражданской войны, голодавший, замерзавший, путавшийся с ворами и в конце концов пробравшийся тайком на иноземный пароход и уплывший на нём в поисках лучшей доли.

Демонстрируя постепенное выздоровление и частичное возвращение памяти, Вован понемногу начал общаться с соседями и на вопрос «А чем ты тут, на Ямайке, занимался?» отвечал так: «Шпану местную держал в кулаке – атаманом у них был. Избавляли карманы буржуев от денежных излишков – экспроприировали экспроприаторов. Потом Анку встретил – пересеклись наши стёжки-дорожки». И его история находила понимание: он даже сошёлся накоротке с Фёдором Резуновым, раненым солдатом-десантником, бывшим беспризорником с полууголовным прошлым (от превращения в полноценного уголовника Фёдора спас Антон Семёнович Макаренко), с лёгкой руки которого к бывшему афганцу приклеилось прозвище «Вовка-жиган». Они подолгу разговаривали, и бизнесмен из России начала двадцать первого века расспрашивал Резунова об альтернативной Народной России середины двадцатого века, не боясь попасть впросак – ведь по легенде он не был в этой России четверть века и ничего о ней не знал.

Шли дни, а на Ямайке и вокруг неё продолжались ожесточённые бои.

– Ну, докладай, капитан, – произнёс подполковник Мазуров, комиссар 17-й бригады морской пехоты. – Что у нас плохого, а?

По своему хитрому статусу бригадный комиссар прежде всего отвечал за политико-моральное состояние бойцов и командиров: кто чем дышит, кто о чём говорит (а желательно – и о чём думает). Ну и, конечно, комиссар отвечал за недопущение разного рода поступков, несовместимых с высоким званием народоармейца. С этим в семнадцатой десантной всё было нормально – расправ с пленными и грабежей местного населения отмечено не было, а что касается насилий над женщинами, то воинам армии-освободительницы такой экстрим не требовался: чернокожие красотки сами пробирались по ночам в солдатские блиндажи и палатки, и вовсе не для того, чтобы резать глотки спящим бойцам, а чтобы дарить им свою пылкую африканскую страсть в обмен на хлеб и тушёнку. Однако комиссар – око правящей партии – был ещё и куратором особого отдела бригады, и капитан Пронин обязан был время от времени кое о чём ему докладывать. И он сообщил подполковнику Мазурову о людях, извлечённых из-под развалин здания, где размещалась американская контрразведка.

– Проверка, произведённая в пределах моих возможностей, – доложил капитан, – не выявила связи этих людей с американской разведкой. В частности, – он зашуршал бумагой, – на мой запрос англичане ответили так: «Капитан Кленчарли, командир роты «коммандос» волонтёрской дивизии «Роберт Клайв», подтвердил, что на Ямайке у него была кузина по имени Марион, но связь с ней потеряна после начала войны. Капитан Кленчарли рад будет (как только позволит боевая обстановка) встретиться со своей потерянной родственницей, тем более что он ни разу в жизни её не видел, но подтвердить её личность он не сможет по упомянутой причине». То есть англичанка-то была, но она это или нет – неизвестно.

– Хм-м-м… – глубокомысленно изрёк комиссар.

– Но вообще-то все они очень странные, спасённые эти, – продолжал капитан Пронин. – В разговорах, как мне докладывали, они несут порой какую-то чушь несусветную, путают общеизвестные события и даты, имена политических деятелей и даже названия государств. Агенты так себя не ведут – скорее всего, это последствия сильной контузии, которую, по заключению врачей, получили все четверо. Вот, – он извлёк из планшета другую бумагу. – Так… Сотрясение мозга, частичная амнезия, признаки умственного расстройства. И всё-таки есть вероятность того, что они американские шпионы: этого исключить нельзя.

– Так расстреляй их втихаря, – спокойно предложил подполковник, – и дело с концом. Нет человека – нет проблемы, спишем на случайную бомбу. А то они ещё сыпанут в котёл с кашей какой-нибудь отравы, что весь госпиталь понос проберёт.

Подобная идея уже приходила в светлую голову начальника особого отдела, но он не спешил претворять её в жизнь, имея на то веские причины. Во-первых, комбриг, полковник Ковун, взял к себе Павла переводчиком. Переводчиков, знакомых с американским сленгом, в бригаде остро не хватало, а личный толмач комбрига был убит американским снайпером при штурме Кингстона. «Это парень, – заявил комбриг, проверив Павла, – говорит по-английски лучше, чем я по-русски, и вообще: нравится он мне – на сына моего похож». А полковник Ковун норовом был крут (сказывалась горячая кровь его предков-запорожцев), и ссориться с ним капитану Пронину совсем не хотелось. Шила в мешке не утаишь, и если всплывёт, что к внезапному исчезновению спасённых причастен особый отдел… А во-вторых – фронтовики никогда не испытывали особой любви к секуристам всех мастей, а вот Анджела благодаря своей яркой внешности, «сказкам Шахерезады» и песенкам, никем ранее не слышанным, уже успела снискать популярность. На войне пули летают со всех сторон (могут прилететь и в спину) – капитан Пронин хотел стать майором Прониным (а там, глядишь, и полковником), а не остаться в братской могиле на Ямайке. Однако для подполковника Мазурова подобные доводы были неубедительными, и Пронин пусти в ход свой основной козырь.

– Вам, конечно, известен секретный циркуляр «О контуженных» от пятнадцатого мая сорок третьего года, товарищ подполковник? – спросил он вкрадчиво. – Согласно ему, все получившие серьёзную контузию с мозговым расстройством, подлежат отправке в Москву, в институт Бехтерева, где проводятся работы по изучению мозга: работы государственной важности, – последние слова Пронин подчеркнул. – И если мы их расстреляем, не имея на то достаточных оснований…

– Так отправь их в Москву! – раздражённо бросил бригадный комиссар, досадуя на свою оплошность. – Санитарные транспорты отходят чуть не каждый день.

– Инициатива наказуема, Сидор Матвеич, – ответил капитан (он мог позволить себе некоторую фамильярность, поскольку был достаточно давно знаком с Мазуровым). – А если там выяснится, что они всё-таки враги – что тогда? Кто недоглядел, кто не проявил должной бдительности? Ты да я, да мы с тобой. И светит нам тогда штрафной батальон на Аляске, а там холодно. А санитарный транспорт – его ведь и потопить могут, а ежели эти вроде как русские ценны для нашей науки[41], то их надо на крейсере отправлять. И поэтому я дал запрос в Москву: так, мол, и так, и что нам делать? Вот как Москва прикажет, так мы с ними и поступим: и волки будут целы, и овцы сыты.

– Разумно, – подполковник ободрительно кивнул головой. – Далеко пойдёшь, Пронин, язви тебя в корень. Добро, так и сделаем. Ну, что там у тебя ещё?

Ожесточённость боёв на Ямайке нарастала. Американцы дрались упорно, и медленно – очень медленно, шаг за шагом, – отступали под натиском континенталов, продвигавшихся в глубь острова. В двадцатых числах июня англичане вышли на подступы к Аннотто-Бей, русские взяли Эвартон, Линстед и Чэпелтон, а гренадеры кайзера, высадившиеся у Блэк-Ривер, развивали наступление на Мандевилл и Саванна-ла-Мар. В джунглях ревели моторы танков и рвались снаряды, поражавшие осколками вертлявых обезьян, ничего не знающих о войне людей.

В джунглях Ямайки

Германская авиация, следуя своей обычной тактике, выметала подчистую аэродромы Кубы и Гаити, но завоевание господства в воздухе давалось тевтонам с трудом, несмотря на количественное и качественное превосходство – американцы перебросили на Кубу большое число самолётов с материка, а новейшие американские истребители «мустанг» не без успеха противостояли даже реактивным «ласточкам» кайзеррейха.

И каждую ночь разгружались в Монтего-Бей и Фалмуте корабли «вашингтонского экспресса», доставлявшие на Ямайку подкрепления и военные грузы. Десантные баржи, быстроходные транспорты и эскадренные миноносцы прорывались сквозь завесы немецких субмарин; на них охотились ночные бомбардировщики-торпедоносцы, выслеживавшие цели по ярким «хвостам» – Карибское море изобилует светящимися микроорганизмами, и взбитая винтами вода превращается в поток искрящегося жидкого пламени. Но суда шли, и впервые гибель половины из них была признана американцами приемлемыми потерями: при условии, что остальные вагоны «вашингтонского экспресса» дойдут по назначению.

Однако это были полумеры: наступление англо-германо-русских войск продолжалось, и американское командование, понимавшее всю стратегическую важность Ямайки – «ключа Карибского моря и замка Панамского канала» – намеревалось удержать её любой ценой. Слишком многое было поставлено на карту: с потерей Ямайки создавалась непосредственная угроза Кубе, Эспаньола оказывалась в клещах, а тевтоны получали аэродромы для налётов на североамериканский материк.

Этого допустить было нельзя – на Кубу спешно перебрасывались дополнительные дивизии, а к её берегам подтягивались авианосцы US Navy. Комитет начальников штабов отдал приказ о начале операции «Бэкфайр» – о контрвысадке американских войск на Ямайку, имевшей целью переломить ход битвы за Антильские острова, разгромить армию вторжения континенталов на Ямайке и сбросить её остатки в залив Кагуэй.

Удар континенталов по Ямайке был неожиданным для американского командования. После падения Пуэрто-Рико наиболее вероятной выглядела высадка раджеров на Гаити или, если они решат сменить вектор наступления, атака Багамских островов, расположенных в непосредственной близости от восточного побережья США. Учитывалась даже возможность одновременного наступления континенталов на обоих этих направлениях, хотя аналитики Пентагона сомневались, что после тяжёлых потерь, понесённых союзниками в апреле, у них хватит сил на подобный дуплет. И данные радиоразведки подтверждали намерения раджеров нанести удар по Эспаньоле: об этом говорила и концентрация союзных флотов на Малых Антильских островах, и переброска на Пуэрто-Рико новых частей и соединений, в том числе и парашютно-десантного корпуса генерала Штудента. Через Атлантику шли и шли конвои с войсками и техникой, а порты Гренадин и Виргинских островов кишели десантными судами. Однако американцы и не подозревали, что на сей раз создатели «Энигмы» их переиграли – введение немцами новых кодов сделало содержание радиодепеш Хохзеефлотте недоступным для противника, – и что половина «ценнейшей разведывательной информации», полученной американцами, на самом деле представляет собой чистейшую дезинформацию – в частности, парашютисты Штудента по-прежнему находились на Тринидаде, и даже не собирались ни на какой Пуэрто-Рико.

«Оживление в зале», начавшееся в конце мая 1944 года, также вроде бы подтверждало нацеленность раджеров на Гаити. Эспаньола стала мишенью для массированных воздушных налётов германской и русской[42] авиации, интенсивность которых нарастала день ото дня. Над Гаити днём и ночью шли жестокие бои, и большие потери вынудили генерала Брэдли срочно просить авиационных подкреплений. И подкрепления на Гаити перебрасывались – и с Кубы, и с Багам, и с Ямайки, – причём не только авиационные: к концу мая 1944 года численность американских войск на Гаити превысила триста тысяч человек, тогда как на Ямайке их было не более сорока пяти тысяч.

Германская авиация усиленно минировала Наветренный пролив; между Багамскими островами и северным побережьем Гаити густо роились подводные лодки континенталов, а у южных берегов Эспаньолы появились их тяжёлые корабли, обстрелявшие Санто-Доминго. Не оставались без внимания и Багамы – по ним работала дальняя бомбардировочная авиация кайзеррейха, – а на Кубу и Флориду по ночам падали с чёрного неба «зеефогели». Точность германских ракет, «подсвеченных» субмаринами, возросла: в Гуантанамо были разрушен ряд береговых сооружений, повреждён плавучий док, а полузатопленный линкор «Массачусетс» получил прямое попадание в надстройку. Возросло и количество ракетных ударов: линкоры-ракетоносцы кайзермарине перезаряжали пусковые шахты прямо в море, принимая «морских птиц» со специализированных судов снабжения. И только Ямайка оставалась в стороне – её бомбили так, между делом, и без особого энтузиазма. А между тем приказ о начале операции «Кинжал милосердия», проводимой в рамках операции «Рагнарёк» и предусматривавшей высадку на Ямайку армии вторжения численностью около ста тысяч человек, поддержанной Хохзеефлотте и союзными флотами (в первую очередь – русским Атлантическим флотом), был уже отдан.

К концу мая 1944 года Хохзеефлотте имел в своём составе одиннадцать[43] авианосцев («Мольтке», «Дерфлингер», «Зейдлиц», «Рейнланд», «Фон дер Танн», «Гессен», «Ганновер», «Фритьоф», «Хеймдалл», «Один», «Зигфрид»), десять линейных кораблей («Кронпринц», «Курфюрст», «Кайзер», «Кёниг», «Заксен», «Тирпиц», «Адмирал Хиппер», «Адмирал граф Шпее», «Адмирал Ингеноль» «Адмирал Шеер»), девятнадцать крейсеров (тяжёлые крейсера «Ундине», «Ниобе», «Винета», «Аркона», «Медуза», «Газелле»; лёгкие крейсера «Лейпциг», «Нюрнберг», «Росток», «Гамбург», «Мюнхен», «Бреслау», «Дрезден», «Эльбинг», «Пиллау», «Штральзунд», «Карлсруэ»; крейсера ПВО «Рандгрид» и «Хлекк») и около ста эсминцев, сведённых в четыре ударные авианосные эскадры и две эскадры линейных кораблей[44].

Эскадра германских линейных кораблей

Согласно плану операции, Хохзеефлотте разворачивался к юго-востоку от Ямайки, имея целью обеспечить высадку германского десанта и перекрыть выход из Мексиканского залива, откуда мог появиться US Navy, уничтожение которого по-прежнему оставалось приоритетной задачей. Основной удар по острову должен был нанести русский флот – три авианосца («Чесма», «Синоп» и «Варяг»)[45], два линкора «Слава» и «Севастополь»), шесть крейсеров («Ослябя», «Пересвет», Александр Невский», «Ярослав Мудрый», «Адмирал Ушаков» и «Аскольд») и двадцать два эсминца; высадку английских войск прикрывал флот адмирала Роулингса – линкор «Кинг Джордж V», авианосец «Юникорн», восемь крейсеров («Фробишер», «Эффингем», «Калипсо», «Ковентри», «Кардифф», «Кэрадок», «Дрэгон» и «Диомед») и шестнадцать эскадренных миноносцев. Появление американских кораблей из Наветренного пролива считалось маловероятным, но если янки осмелятся повторить подвиги Хэлси и Олдендорфа, Роулингс и Макаров должны были встретить противника у восточной оконечности Ямайки.

Regia Marina в операции «Кинжал милосердия» отводилась скромная роль: авианосец, пять линкоров, шестнадцать крейсеров и тридцать два эсминца адмирала Кампиони должны были блокировать Эспаньолу и демонстративно обстреливать её побережье. «Пусть бравые моряки дуче, – не без иронии заметил Редер, – утомившиеся в боях, передохнут, изображая из себя шумного клоуна, швыряющего в зрительный зал шутихи и петарды, а возле Ямайки им делать нечего». Итальянские войска также остались на Пуэрто-Рико – тевтоны, привлекая к участию в «Кинжале милосердия» русских и англичан, не собирались делиться добычей ещё и с итальянцами.

Американский флот к концу мая зализал раны и пополнился отремонтированными и вновь построенными кораблями. К началу июня адмирал Кинг располагал шестью тяжёлыми и четырьмя лёгкими авианосцами, четырьмя линейными кораблями, шестью тяжёлыми и одиннадцатью лёгкими крейсерами и почти сотней эскадренных миноносцев. US Navy вновь являл собой внушительную силу, хотя его авиагруппы были укомплектованы не полностью: американцы ощущали нехватку палубных самолётов и главное – подготовленных пилотов[46].

Главные силы US Navy находились в базах восточного побережья Америки, хорошо защищённых и имевших мощную противовоздушную оборону: адмирал Кинг осторожничал, не желая нести ненужные потери. Намерения противника были неясны, а из Норфолка и других материковых баз американский флот мог с равным успехом – и быстро – парировать удар как по Багамам, так и по Гаити. О Ямайке – бастионе второй линии обороны – никто даже не задумывался: американское командование пребывало в неведении вплоть до первых чисел июня, когда огромный флот континенталов пришёл в движение.

В первом эшелоне десанта на Ямайку высадились 17-я и 19-я штурмовые бригады, в рядах которых было немало ветеранов Исландии и боёв за Алеутские острова. 17-я бригада, захватив Портмо, тут же двинулась на Кингстон, а с другой стороны к столице Ямайки шла 19-я бригада, выбившая американских морских пехотинцев с косы Палисадос и овладевшая Харбор-Вью. Внезапность удара и поддержка крупнокалиберной корабельной артиллерии сделали своё дело: к исходу первого дня высадки Кингстон был взят. А в бухте Портленд высадились части 6-й дивизии армии Народной России, сходу захватившие Олд-Харбор и перекрывшие дорогу резервам янки, спешно перебрасываемым к Кингстону.

Высадка раджеров на Ямайку

Под грохот морских орудий батальоны английской дивизии «Клайв» взяли Морант-Бей и Яллас и развернули наступление на Порт-Антонио, уничтожая по пути американские береговые батареи, простреливавшие Ямайский пролив; 8-я гренадёрская дивизия рейхсвера, получившая боевой опыт ещё в ходе операции «Зеедрахе», высадилась у Блэк-Ривер и наступала на Санта-Крус. За двое суток на Ямайку было высажено до шестидесяти тысяч солдат и офицеров армии вторжения, а в залив Кагуэй уже входили транспорты с войсками и техникой второго эшелона, доставившие на Ямайку 7-ю и 11-ю русские дивизии и десятки танков 14-й бронетанковой бригады. Контрнаступление американцев захлебнулось; раджеры продвигались в глубь острова, ломая сопротивление противника.

Реакция американцев была запоздалой, но энергичной. Комитету начальников штабов стало ясно, что демонстрация континенталов против Багамских островов – это блеф (хотя возможность их высадки на Гаити с повестки дня не снималась). US Navy в полном составе направился во Флоридский пролив, намереваясь дать бой Хохзеефлотте; вся авиация с Багам и Кубы перенацеливалась для нанесения ударов по флоту вторжения, а генерал Эйзенхауэр, командующий полумиллионной армией США на Кубе, спешно собирал по всему южному побережью Кубы любые плавсредства (вплоть до рыбачьих лодок), мало-мальски пригодные для перевозки солдат и техники на Ямайку, атакованную раджерами. Американские войска на Ямайке получили приказ «Ни шагу назад!», предусматривавший суровую кару для трусов и паникёров. «Держитесь! – ободрял Эйзенхауэр защитников острова. – Помощь придёт!».

Хохзеефлотте, отслеживая активность US Navy, отошёл от Ямайки и выдвинулся в район Каймановых островов. Десантники кайзера одним броском захватили Джорджтаун на Большом Каймане, а ударные эскадры адмирала Лютьенса развернулись веером, готовясь встретить американский флот, состоявший из 1-ю оперативной группы вице-адмирала Шермана (авианосцы «Эссекс», «Банкер Хилл», «Тикондерога», «Принстон», «Каупенс», тяжёлые крейсера «Портленд», «Аугуста», лёгкие крейсера «Монпелье», «Атланта», «Санта-Фэ», «Майами», двадцать восемь эсминцев), 2-й оперативной группы вице-адмирала Маккейна (авианосцы «Рейнджер», «Бон Омм Ричард», «Беннингтон», «Сан-Джасинто», «Монтерей», тяжёлые крейсера «Сан-Франциско», «Уичита», лёгкие крейсера «Сан-Хуан», «Кливленд», «Колумбия», «Филадельфия», двадцать семь эсминца) и соединения вице-адмирала Богана (линкоры «Айова», «Миссури», «Алабама», «Нью-Джерси», тяжёлые крейсера «Колумбус», «Нью-Орлеанс», лёгкие крейсера «Окленд», «Саванна», «Омаха», двадцать пять эсминцев). В Юкатанский пролив стягивались «волчьи стаи» германских подводных лодок, на островных аэродромах готовились к вылету «василиски», вооружённые планирующими бомбами, и двухмоторные торпедоносцы «зееадлер» – Лютьенс собирался встретить противника в Карибском море, не входя в пределы эффективного радиуса действия американских пикирующих бомбардировщиков с аэродромов Флориды и Мексики.

Хохзеефлотте готовился дать генеральное сражение US Navy, а всю сокрушительную мощь ударов многочисленной американской береговой авиации с Кубы принял на себя флот адмирала Макарова, поддерживавший армию вторжения континенталов на Ямайке.

* * *

– Сколько у нас осталось боеспособных истребителей? – капитан 1-го ранга Саватеев, командир эскадренного авианосца «Чесма», размял в пальцах папиросу.

– Тридцать два, товарищ капитан перового ранга, – доложил командир авиационной боевой части и тут же поправился: – Виноват, тридцать один: один повреждённый «беркут» дотянул и сумел сесть, но при посадке загорелся прямо на палубе. К счастью, лётчик успел выбраться.

«Тридцать один, – подумал Саватеев, – из пятидесяти имевшихся к началу операции. Сорок процентов потерь, причём двадцать две машины – за последние два дня. Если так пойдёт и дальше, то через три дня мы останемся без истребителей. Хреново…».

К концу июня американская авиация как с цепи сорвалась. Налёт следовал за налётом, и лётчики-истребители «Чесмы» и других русских авианосцев делали по четыре-пять боевых вылётов в сутки, отражая атаки «митчеллов», «мародёров», «авенджеров» и «хеллдайверов», прикрываемых «адскими котами» и «дикими лошадьми». Стволы зениток раскалялись от непрерывной стрельбы, а расход боеприпасов превысил все допустимые нормы. Техника и люди работали на износ, но с палуб «Синопа», «Чесмы» и «Варяга» день за днём взлетали и взлетали «беркуты» для сопровождения «единорогов», долбивших американские позиции в глубине острова, и для прикрытия линкоров и крейсеров, которые, задрав к небу стволы башенных орудий, на пределе дальности крошили оборонительные линии янки у Эвартона и Чепелтона. И каждую ночь над Ямайкой волна за волной шли германские и русские дальние бомбардировщики, летевшие выжигать аэродромы противника на Кубе.

Пилоты палубной авиации русского Атлантического флота делали всё возможное и невозможное, но враг был силён – американские самолёты всё-таки прорывались к кораблям адмирала Макарова, и потери были неизбежны.

Ещё в середине июня близкими разрывами бомб был повреждён крейсер «Адмирал Ушаков» – корабль принял тысячу двести тонн воды и был вынужден уйти на Тринидад для аварийного ремонта. Однако самое трудное началось в последней декаде июня, когда US Navy приковал к Юкатанскому проливу авианосцы Лютьенса, а Эйзенхауэр согласно плану операции «Бэкфайр» начал интенсивную переброску войск с Кубы на Ямайку.

22 июня прямым попаданием тысячефунтовой бомбы была разрушена третья башня главного калибра на крейсере «Ярослав Мудрый». Взрыва артиллерийского погреба удалось избежать благодаря быстрому затоплению, но его личный состав погиб: перекошенный люк и заклинившиеся задрайки не дали морякам возможности покинуть стальную мышеловку, заполняемую водой. Крейсер остался в строю – началось американское контрнаступление, и у берегов Ямайки был дорог каждый ствол. 24 и 25 июня повреждения получили линкор «Слава» и линейный крейсер «Кронштадт», а 26 июня три крупные авиабомбы изуродовали полётную палубу эскадренного авианосца «Чесма» – повреждённый корабль, перебазировав свою поредевшую авиагруппу на «Синоп», вышел из боя.

А 28 июня в бухте Портленд погиб тяжёлый крейсер «Ослябя»: получив в ходе трёх воздушных атак шесть бомбовых попаданий, крейсер сел на грунт, накренившись на левый борт.

Полузатопленный тяжёлый крейсер «Ослябя»

За неделю непрерывных налётов вражеской авиации Макаров потерял потопленным три и повреждёнными семь эсминцев, но самое худшее случилось первого июля, когда на острове шли ожесточённые бои под Браунс-Тауном: лёгкий авианосец «Варяг», несколько дней служивший главной целью американских бомбардировщиков и остававшийся при этом невредимым, получил попадание в топливные цистерны и весь был охвачен огнём.

Пожар на авианосце «Варяг»

«Первый «Варяг» погиб в сороковом, в Исландской операции, – думал Макаров, отдав приказ затопить пылающий авианосец и глядя на громадное облако дыма, клубившееся над горящим кораблём и затянувшее полнеба, – второй встретил свою судьбу в сорок четвёртом, у берегов Ямайки. Но Ямайка даётся нам куда большей кровью, чем Исландия».

Командующий Атлантическим флотом знал, что англичанам тоже пришлось несладко – американская авиация повредила линкор «Кинг Джордж V» (вице-адмирал Роулингс был ранен, и командование принял контр-адмирал Вайан) и потопила крейсер «Эффингем», в результат чего наступление дивизии «Роберт Клайв» на Аннотто-Бей замедлилось, – но его прежде всего волновали свои, русские потери.

* * *

До решительного сражения между Хохзеефлотте и US Navy дело так и не дошло. В конце июня американский флот трижды пытался форсировать Юкатанский пролив, но всякий раз отходил, опасаясь массированной торпедной атаки германских субмарин – память о разгроме соединения Митчера в Наветренном проливе была ещё слишком свежа, а возле западной оконечности Кубы находилось не меньше полусотни тевтонских подводных лодок. Перед каждой попыткой прорыва в Карибское море американцы бросали в бой эскортные корабли и противолодочные самолёты, пытаясь разогнать «волчьи стаи» континенталов, и всякий раз отходили ни с чем. В ходе этих боёв янки потеряли эскортный авианосец и восемь эсминцев, потопив при этом пять германских подводных лодок, но так и не рискнули войти в пролив основными силами, подтверждая русскую пословицу «пуганая ворона куста боится».

Бой между авианосными соединениями сторон свелся к обмену ударами с большого расстояния и не привёл к решающему результату: обе стороны, учтя опыт предыдущих боёв, увеличили на своих авианосцах число истребителей, уменьшив количество торпедоносцев и бомбардировщиков, и выделяли для прикрытия ударных волн слишком мало истребителей, предпочитая держать их в воздухе над кораблями. В итоге ни один авианосец противников потоплен не был: в дополнение к мощным «воздушным зонтикам» и американцы, и немцы располагали многочисленной зенитной артиллерией, использовавшей эффективные снаряды с радиолокационными взрывателями и сбивавшей единичные самолёты, которым удавалось прорваться к кораблям. А после многодневным боёв наносить новые удары обеим сторонам стало нечем: противники взаимно (и очень основательно) проредили свои авиагруппы, сведя на нет их наступательную мощь. Боевые повреждения получили четыре германских и четыре американских авианосца – опять-таки ничейный результат, – однако адмирал Кинг имел кое-какие основания быть довольным: ему удалось оттянуть тевтонский флот от Ямайки и дать возможность генералу Эйзенхауэру перебросить на остров необходимые подкрепления и при поддержке авиации берегового базирования переломить ход боёв на суше.

И генерал воспользовался предоставленной возможностью: он перебросил на Ямайку две армейские дивизии, встретившие и остановившие русское наступление у Браунс-Тауна, а на Кубе в дополнение к «вашингтонскому экспрессу» формировался ещё один конвой – двадцать четыре транспорта, до отказа набитые войсками и техникой.

Чаши весов заколебались…

* * *

В ночь с четвёртое на пятое июля конвой, воспользовавшись тёмным временем суток, пересёк пролив Колумба, отделявший Кубу от Ямайки, и прибыл в Монтего-Бей. Порт этот был невелик, и к его причалам под разгрузку в первую очередь встали суда с артиллерией и танками. Остальные ждали своей очереди на рейде – свежая волна не позволяла осуществить высадку катерами и шлюпками. На основательное прикрытие с воздуха коммодор конвоя не рассчитывал – за месяц боёв американская авиация на Кубе понесла очень серьёзные потери, – но и массированного налёта авиации раджеров не опасался: по данным разведки, у русских остался только один авианосец с переполовиненной авиагруппой, британский авианосец «Юникорн» подорвался на мине у мыса Морант и вышел из строя, а германские авианосцы в расчёт можно было уже не принимать. Тем не менее, коммодор торопил коменданта порта с выгрузкой – мало ли что.

На войне нельзя быть ни в чём до конца уверенным. С первыми лучами солнца над Монтего-Бей появились русские «единороги», и их было много. Коммодор конвоя не знал, что ещё сутки назад в Кингстон прибыл новый русский эскадренный авианосец «Полтава», и что адмирал Макаров тут же бросил в бой его полнокровную авиагруппу.

Это был не бой, это было избиение. Топмачтовики и торпедоносцы топили транспорт за транспортом, раскрашивая утреннее небо густыми чёрными дымами; порт горел, и море было усеяно обломками и трупами, плававшими среди радужных нефтяных пятен.

Разгром американского войскового конвоя на рейде Монтего-Бей

Хохзеефлотте возвращался к берегам Ямайки, и в проливе Колумба по ночам начали появляться германские крейсера. Эйзенхауэр прекратил отправку транспортов на Ямайку, заявив раздражённо: «Если флот не может проложить мне дорогу, я не собираюсь зря топить в проливе американских парней». Вице-адмирал Боган просил у адмирала Кинга разрешения выйти к Ямайке со своими линкорами, но Кинг разрешения не дал: у немцев был двойной перевес в линейных силах, и командующий US Navy не хотел, чтобы Боган повторил судьбу Хэлси и Олдендорфа.

А в заливе Кагуэй в спешном порядке высадились ещё две свежие русские дивизии и новая танковая бригада и форсированным маршем двинулись через джунгли к Браунс-Тауну. Их прибытие решило исход битвы: измотанные американские войска дрогнули и начали в беспорядке отступать к Фалмуту и Монтего-Бей, преследуемые по пятам русскими танками. К середине июля англичане взяли Аннотто-Бей и Порт-Мария, немцы – Саванну-ла-Мер и Литлл-Лондон, а к концу июля последние американские части на Ямайке сложили оружие.

«Не преуменьшая и не преувеличивая наши потери и наши заслуги, – писал после боя адмирал Макаров, – можно с уверенностью сказать, что исход сражения за Ямайку решили стойкость и мужество русских моряков, державшихся под бомбёжками вражеской авиации на повреждённых, горящих и тонущих кораблях. Они с честью погибали, но обеспечили и должную огневую поддержку наших частей на берегу, и бесперебойную доставку на остров подкреплений и всех видов снабжения. И в конечном счёте, они принесли нам победу».

…Кроваво-огненный смерч, бесновавшийся над Ямайкой, трепал и калечил жизни и судьбы тысяч людей, и в его объятья попали и четверо пришельцев из другого пространства-времени.

Павел, едва освоившись со своим новым статусом переводчика при командире 17-й штурмовой бригады, набрался смелости и обратился к нему с просьбой забрать из госпиталя в бригаду и пришедшую в себя Мэрилин. Просьбу свою он мотивировал тем, что она знает английский лучше Павла (как-никак, этот язык для неё родной) и в сложных случаях сможет оказать неоценимую помощь, но полковник, выслушав его, хитро улыбнулся в усы.

– Не хочешь оставлять свою англичанку без присмотра? Правильно делаешь: у нас тут такие ухари водятся – на ходу подмётки режут, а уж девчонку увести из чужого стойла для них вообще раз плюнуть. А девки – они как мотыльки, летят на свет, что поближе да поярче. Ладно, забирай свою кралю к нам, разрешаю – лишний толмач пригодится.

Капитан Пронин, узнав об этом, высказал Ковуну свои подозрения: мол, как бы вы, товарищ полковник, змею на груди не пригрели. А вдруг она шпионка? Да и с самим Павлом Каминским не всё ясно: имеются и на его счёт сомнения.

– Если у тебя есть сомнения, – набычился комбриг, – проверяй, для того ты здесь и предназначен.

– Как мог, проверил, – объяснил начальник особого отдела. – Вот разве что потрясти их обоих… с пристрастием.

– Это как? – лицо полковника потемнело. – Иголки им под ноги загонять будешь, да, Пронин? У тебя голова имеется, вот ею и работай, а не раскалёнными клещами размахивай! Под калёным железом кто угодно признается в чём угодно, только таким признаниям грош цена. Ты русский офицер – не забывай об этом, капитан!

Павел об этом разговоре не узнал. Но Мэрилин была теперь рядом с ним, он мог о ней позаботиться и защитить её, если понадобится, и этого ему было достаточно.

И очень скоро в 17-й оказался и подлечившийся Вован. Бойцы штурмовой бригады широко использовали трофейное оружие, и его знания по этой части пришлись как нельзя кстати. Сосватал Вована Фёдор Резунов – бывший беспризорник и бывший афганец стали закадычными приятелями, – и Вован с большим азартом делился с оружейниками бригады своим богатым опытом по части разных смертоубийственных приспособлений, в том числе и таких, какие в этой Реальности были ещё неведомы, удивляя этим бывалых солдат. Такая осведомленность Вована должна была бы вызвать подозрения – и где это он обучился таким премудростям, не иначе как в американской школе диверсантов, – но как ни странно, Пронин не препятствовал его появлению в 17-й. Вован вызывал у бдительного капитана меньше всего подозрений: вероятно, потому, что уголовники, грабившие «буржуев» (за такого Робин Гуда выдавал себя бывший браток), являлись, по мнению некоторых «идеологов» Народной России, «социально близкими элементами» – во всяком случае, гораздо более близкими, чем разного рода умники, склонные иметь собственное мнение, а не слепо следовать за перстом указующим. Начальник особого отдела распорядился только не давать Вовану в руки оружия и не посылать его на передовую: мол, приглядеться к нему надо. На самом же деле Пронина беспокоило, как бы контуженный «атаман ямайской шпаны» до получения ответа из Москвы не поймал ещё одну пулю, более смертоносную (отвечай потом за него да объясняй, почему не уберёг).

Они с Павлом встречались – изредка и мельком, у обоих хватало дел, а непрерывные тяжёлые бои не оставляли времени для продолжительных дружеских бесед, – однако Павлу показалось, что бывший бизнесмен стал каким-то странным: его разухабистую уверенность в себе сменила задумчивость, несвойственная людям такого типа. Павел не мог понять, в чём дело, пока однажды во время краткого затишья им не удалось поговорить наедине.

Павел по поручению комбрига составляя простую и понятную всем рядовым бойцам инструкцию по пользованию трофейными противотанковыми базуками, а Вован предметно объяснял ему на захваченном образце, какая железка этого оружия для чего предназначена. А когда они закончили, и Павел уже собирался к себе, Вован тронул его за рукав.

– Послушай, студент, – тихо сказал он, оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом с ними никого нет, – мы, это, домой вернуться можем? В смысле, обратно в наш мир, откуда нас этот серый туман высосал?

– Вряд ли, Володя. Мы оказались здесь совершенно случайно, и надеяться на вторую такую же случайность… Никто не знает, как стыкуются разные миры, по каким законам, где и когда откроется окошко из одного мира в другой. А миров этих бесконечное множество, и вероятность возвращения отсюда именно в наш мир практически равна нулю.

– Значит, мы тут типа как на пожизненном заключении? – Вован помрачнел. – Жопа дело…

– Тебе так не нравится это мир? Он такой же, как наш: и небо, и солнце, и люди. Вот только война: это, конечно, не сахар… Тебе не по душе, что здесь идёт мировая война? Мне, признаться, это тоже не очень нравится, но что делать.

– Мне не война эта не нравится, – туманно ответил Вован. – Что такое война, я знаю, пробовал на вкус, войной меня не напугаешь. Другое меня напрягает… – бывший афганец выудил из кармана пачку сигарет, ещё утром лежавшую в кармане американского солдата, живого и невредимого, щёлкнул трофейной зажигалкой и глубоко затянулся. – Тогда такой вопрос: можем ли мы изменить этот мир? Ну, там, попасть к тому же Сталину, то есть, тьфу, к Кирову, объяснить ему, что к чему, помочь чем-нибудь – подсказать, например, как сделать какой-нибудь танк новейший, чтобы победить малой кровью на чужой земле, а нам за это… Усекаешь?

– Сказки это, Володя, для детей среднего школьного возраста. С какого это перепугу правители Народной России будут слушать тебя разинув рот, как дети малые? И это не говоря о том, что к ним ещё попасть надо. Танк новый… Здесь, думаю, и своих грамотных инженеров-танкостроителей хватает. А насчёт того, чтобы изменить этот мир… Каждый человек меняет свой мир – мир, в котором он живёт, – меняет ежедневно и ежечасно, сам того не замечая. И если ты не можешь изменить собственный мир, то почему ты думаешь, что у тебя легко и просто получится изменить чужой мир? Это ведь не компьютерная игра, где нажал «Save», а потом переиграл. Мы с тобой не игроки, мы юниты этой компьютерной игры, и мы можем что-то изменить только в пределах наших возможностей, весьма, скажем так, скромных. Однако кое-что мы всё-таки можем: как и любой другой человек.

– Философ, блин, – Вован бросил сигарету и затоптал её. – Значит, говоришь, кое-что мы всё-таки можем? Ну-ну…

Где-то неподалёку послышались негромкие голоса, и он прервал беседу, закончив её словами, предназначенными и для чужих ушей:

– Лады, переводяга, спасибо за помощь. Отпечатаем инструкции и раздадим бойцам: будем бить врага его же оружием.

Анджела тоже нашла своё место, и тоже сообразно своим способностям. Она осталась при госпитале, но вошла в состав труппы фронтовой самодеятельности, выступавшей перед ранеными, а временами – и поближе к передовой. Голос у «модели певицы» был так себе, но слух имелся, а главное – репертуар, составленный из никому не известных песен. Некоторые из этих шлягеров имели шумный успех: например, когда Анджела пела морским пехотинцам «Ты целуй меня везде, я ведь взрослая уже», ей даже подпевали, причём кто-то из бойцов, не лишённый поэтического дара, творчески откорректировал текст песенки, заменив корявую рифму «везде» – «уже» на куда более походящую «везде» – «в…..». А когда она исполняла «Строчит пулемётчик, чтоб без проволочек подбить пикировщик врага!», стоя при этом за крупнокалиберным зенитным пулемётом, снятым с американского бронетранспортёра и установленным на импровизированной сцене, восторгу слушателей не было границ, и вскоре жалкое прозвище «Анька-блаженная» сменилось на уважительное «Анка-пулемётчица».

Переделать текст легендарного «Синего платочка», неизвестного в этой Реальности, Анджеле помог Павел (в меру своих скромных способностей), и звезда фронтовой эстрады, воодушевлённая успехом апгрейда, порывалась выразить доморощенному поэту-плагиатору свою благодарность в самой что ни есть пылкой форме, но поостереглась, вовремя заметив холодный взгляд Мэрилин, не обещавший ксерокопии Памелы Андерсен ничего хорошего.

Впрочем, «модель певицы» не сильно расстроилась. Не блещущая интеллектом, она была сильна житейским «задним умом» (точнее, «передним») и довольно скоро сообразила, что Вован уже не сможет обеспечить ей в этом новом мире уровень комфорта, к которому она привыкла: на виллу на Ямайке с ним рассчитывать не приходится. А раз так, то ей надо быстренько сменить этого своего «гражданского мужа» на военного мужа, пока её прелести привлекают жадные взгляды мужчин. И Анджела уже достигла на этом поприще кое-каких успехов: капитан Пронин и слова не смел пикнуть против того, что потенциальная шпионка свободно разъезжает по всему фронту, поскольку ей открыто оказывал покровительство сам комиссар 17-й бригады, подполковник Мазуров, не забиравший Анку-пулемётчицу к себе на постоянное жительство только из соображений соблюдения морального облика комиссара-политработника (подполковник был женат, а в политотделе штаба армии вторжения хватало желающих подставить ему ножку, чтобы занять его место).

Зная буйный характер Вована, Павел ожидал от него вспышки ревности с мордобоем и членовредительством, но, к его удивлению, ничего такого не произошло. Бывший браток равнодушно отнёсся к выходке «своей девушки»: Вована, судя по его разговору с Павлом, гораздо больше волновало что-то другое. «Модель певицы» и бывший бизнесмен почти не встречались, и, похоже, это вполне устраивало обоих.

А Мэрилин… С ней тоже что-то происходило, а что именно – этого Павел никак не мог понять. Она сделалась молчаливой и задумчивой, и не слишком охотно отвечала на его ласки, когда им удавалось остаться вдвоём. «Что с тобой?» – спрашивал он с беспокойством. «Ничего» – отвечала она и снова замыкалась в себе.

…Её прорвало однажды вечером, после яростного боя под Браунс-Тауном. Над полем, усеянном телами убитых американских и русских солдат, лежавших вперемежку, траурными лентами извивались столбы дыма от горящих «витязей» и «шерманов»; санитары выносили раненых, обмотанных окровавленными бинтами, чёрные от усталости и копоти бойцы 17-й штурмовой бригады собирали трофеи и гнали кучки пленных.

Мэрилин молча смотрела на эту картину, окрашенную лучами заходящего солнца в багровые тона, а потом вдруг разрыдалась, закрыв лицо ладонями.

– Мариночка, что с тобой? – испуганно спросил Павел, обняв её за плечи.

– А ты не понимаешь? – почти выкрикнула она, подняв на него глаза, блестевшие от злых слёз. – Вы, русские, убиваете американцев, моих соотечественников, убиваете каждый день, и я, американка, помогаю вам их убивать! Пол, я так больше не могу… Я не хочу!

«Вот оно что… – растерянно подумал Павел. – Я-то думал, что ей, девушке двадцать первого века, привыкшей к уютной и размеренной жизни, просто трудно здесь, в джунглях, без мелочей быта вроде косметики и ежедневного душа, да ещё и на войне, среди грязи, крови и смертей, а оно вот как обернулось…».

– Я хочу вернуться в Америку, Пол, – услышал он голос Мэрилин, на этот раз очень спокойный. – Я должна быть там, со своим народом, который вы, русские, убиваете. И я туда вернусь, чего бы это мне не стоило!

– Но что ты им скажешь? – Павел спросил первое, что пришло ему в голову. – Тебе мало допроса у майора Уоллеса? Ты хочешь, чтобы тебя расстреляли как русскую шпионку?

– Я знаю, что им сказать. Помнишь, вчера мы разбирали документы, захваченные при разгроме американской автоколонны, шедшей с запада? Так вот, среди тех, кто погиб под гусеницами ваших танков, была медсестра Глэдис Дьюи: родная сестра моего дедушки и моя двоюродная бабушка.

– Но это не совсем она, – пробормотал Павел. – Здесь же другая Реальность…

– Я знаю. В нашем мире Глэдис Дьюи тоже была медсестрой – она погибла в сорок четвёртом в Арденнах, во время немецкого наступления. А здесь она погибла на Ямайке – её убили вы. Глэдис была моего возраста, даже немного моложе, и я на неё похожа – я видела её фото в нашем семейном альбоме. Когда я проберусь к своим, я выдам себя за неё – думаю, это будет не так сложно. Нашему старому дому в Гейнсвилле много лет, я знаю там каждый уголок, и знаю город, где я родилась и выросла. А если будут какие-то нестыковки – что ж, я сошлюсь на последствия контузии, которую я получила здесь, на Ямайке. У меня получится – если я сумела сыграть роль англичанки Марион Кленчарли, которую никогда не видела, то уж с ролью своей бабушки я как-нибудь справлюсь. Я всё продумала, Пол.

«Да, – подумал Павел, – ты всё продумала… А как же я?». И Мэрилин словно прочла его мысли.

– А ты, Пол, не хочешь уйти со мной? – спросила она, глядя ему в глаза. – Что тебя держит здесь, среди чужих тебе людей чужого мира? А я люблю тебя, и согласна стать твоей женой, если ты этого захочешь. Зачем тебе кровавый большевистский режим, обречённый здешней историей точно так же, как он был обречён там, в нашем с тобой мире? И что тебе плохого сделала Америка, Америка нашего с тобой мира? Ты обучаешься в одном из лучших американских университетов, после окончания которого перед тобой открывается столько возможностей! У тебя будет всё, что нужно человеку для нормальной жизни: профессия, дом, семья, деньги – много денег! Ты ведь можешь не возвращаться к себе в Россию, то есть в Белоруссию, а остаться со мной в Соединенных Штатах – женившись на американке, ты станешь гражданином США. И здесь, в этой Реальности, может быть то же самое, если… если только Америка не проиграет эту войну. Мы с тобой две маленькие капельки в потоке истории, но каждая капелька вращает огромное водяное колесо, и мельница мелет муку. И ещё неизвестно, будет ли она молоть эту муку, если в потоке воды не хватит всего двух маленьких капель…

Она прижалась к Павлу и смотрела на него не отрываясь – смотрела с надеждой, он видел это по её глазам, – и ждала ответа.

– Ты спрашиваешь, что плохого мне сделала Америка, Америка нашего с тобой мира? – медленно проговорил он. – Ты знаешь, что отношения между США и Белоруссией – там, в нашем с тобой мире, – очень непростые. Обучаться в США получают возможность единицы белорусских студентов, и все эти годы я задавал себе вопрос: как получилось, что мне так повезло? Я, парень из простой семьи, жившей не в Минске даже, а в Могилёве, не сын какого-нибудь важного чиновника, и вдруг вытащил счастливый лотерейный билет – поехал учиться в Америку, куда стремились попасть очень многие, имевшие всё: и связи, и богатых родителей. Но поехал почему-то я… И недавно я получил ответ на этот вопрос.

Павел помолчал, словно раздумывая, стоит ли об этом говорить, и продолжал:

– Этой весной со мной побеседовали двое вежливых парней – догадываешься, кем они были?

– Н-нет…

– А ты подумай. Эти вежливые парни не ходили вокруг да около, они заявили прямо: «Ваш батька Лукашенко – диктатор, душитель демократии, и он кончит так же, как Саддам Хусейн и Муамар Каддафи. Мы боремся за свободу и демократию, и мы хотим, чтобы ты к нам присоединился». «А если я откажусь?» – спросил я, поняв, к чему они клонят. «Тогда, – сказал один из этих вежливых парней, – у тебя будут очень большие неприятности. В твоей комнате найду наркотики – много наркотиков, – и найдутся свидетели, которые подтвердят, что ты торговал ими в кампусе, и не только там, а следствие докажет, что ты был связан с мафией. Тебе светит тюрьма, парень, и надолго». «А если тебе этого мало, – сказал второй, – подумай о своей подружке, к которой, как нам известно, ты сильно привязан. У неё тоже могут быть неприятности – из тех, что иногда случаются с одинокими девушками на тёмных и пустынных улицах. Разве тебе её не жаль?». И я подписал бумагу о сотрудничестве с… Догадываешься, с кем?

– Не может быть… – прошептала Мэрилин. – Этого не может быть!

– Может, Марина. Разве я когда-нибудь тебя обманывал? И ты ещё спрашиваешь, что плохого сделала мне Америка… Я не хочу, чтобы Америка этой Реальности, против которой воюет весь здешний мир, – подумай, кстати, почему он против неё воюет? – стала такой же, какой стала Америка нашей с тобой Реальности, присвоившая себе право указывать всем, как им жить. И я останусь здесь, с людьми, говорящими со мной на одном языке. Ну, а насчёт кровавого большевистского режима… Народная Россия – это не СССР сороковых годов прошлого века, она сильно, насколько я мог понять, от него отличается, причём в лучшую сторону. Наверно, в этом мире история дала русским шанс исправить ошибки, и если я смогу им в этом помочь, значит, я не зря проживу свою жизнь. А ты… Если ты решила уйти – уходи, хотя я очень не хочу тебя терять. Но я помогу тебе пробраться к своим, потому что люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива, а со мной или без меня – это уже неважно.

Мэрилин молчала. Она опустила голову, и Павел больше не видел выражения её глаз.

…Кроваво-огненный смерч, бесновавшийся над Ямайкой, растаскивал пришельцев из другого пространства-времени в разные стороны, заставляя их искать своё место в новом и непривычном для них мире…

За неделю Мэрилин похудела и осунулась, под глазами залегли чёрные круги. Павел видел, что она о чём-то напряженно думает, но, понимая, что с ней творится, не приставал с расспросами (зачем спрашивать, когда и так всё ясно?).

…После боя под Браунс-Тауном американцы сломались. Они откатывались на запад, бросая технику, и было ясно, что полный разгром американских войск на Ямайке уже не за горами. Русские части вышли к морю у Фалмута, на золотистые песчаные пляжи знаменитой «Карибской Ривьеры».

На эти пляжи совсем ещё недавно высаживались американские морские пехотинцы, прибывшие «вашингтонским экспрессом»: под покровом ночи сюда подходили десантные баржи, солдаты прыгали в невысокие волны и брели к берегу по пояс в воде, волоча за собой контейнеры с боеприпасами и снаряжением.

И к этим же пляжам выходили теперь разрозненные группки отступавших, осколки разбитой армии, надеясь сесть на катера и лодки, брошенные на берегу после высадки и приходившие по ночам с Кубы для спасения уцелевших. А их, уцелевших, преследовали и догоняли, и на пляжах вспыхивали беспощадные схватки: далеко не всегда американские солдаты сразу сдавались в плен – иногда они дрались до последнего патрона, и песчаный берег был усеян разбитой техникой и трупами, которые ещё не успели убрать трофейные и похоронные команды.

И сюда же, воспользовавшись передышкой, направились вечером Павел с Мэрилин. «Американцев скоро выбьют с Ямайки, – сказал он ей. – Остаётся надеяться, что нам удастся встретить на берегу твоих соотечественников и судно, которое заберёт на Кубу и их, и тебя». Идея эта была не самой лучшей, Павел хорошо это понимал, но он обещал Мэрилин помочь ей уйти к своим, и выполнял своё обещание. Мэрилин промолчала, и по выражению её лица он не мог понять, согласна она с его планом или нет, но она (всё так же молча) отправилась вместе с ним на берег.

На всякий случай Павел взял с собой оружие: пистолет «ТТ», который вручил ему сам комбриг со словами «Солдат на фронте не должен быть безоружным». Стрелять Павел умел: в университете был стрелковый клуб, куда ходили многие студенты, всосавшие с молоком матери присущую американцам любовь к «мистеру Кольту»; посещал этот клуб и Павел, не хотевший отставать от сверстников в их желании казаться «крутыми парнями». Кончено, до профессионала (а тем более до героя боевика, способного в темноте по звуку отстрелить мухе левое крыло) ему было далеко, но с небольшого расстояния – в стычке – Павел смог бы использовать пистолет по назначению. А главное – холод и тяжесть оружия, прикосновение к его рубчатой рукояти успокаивали и придавали уверенности.

Они пробирались вдоль кромки зарослей, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к каждому шороху. Стемнело, но над берегом время от времени взлетали осветительные ракеты, заливавшие всё вокруг мертвенным светом, и взошла луна, сделавшая различимыми и пляж, на который с шипением накатывались волны, и причудливые контуры деревьев, и очертания танка, увязнувшего в песке в полосе прибоя. И человеческие тела – тела убитых, к виду которых и Павел, и Мэрилин уже успели привыкнуть. А потом из-за кустов вынырнула высокая фигура.

– О как! – произнесла она знакомым голосом Вована. – Вечерняя прогулка под луной? Моцион полезен для крепкого сна, даже если гулять приходится среди жмуриков. Не спится, молодёжь? Так занялись бы другим делом – мне бы ваши годы.

– Да мы так, – уклончиво ответил Павел – посмотреть захотелось…

– Посмотреть? – Вован усмехнулся, блеснув зубами. – Картинка-то та ещё, не сильно жизнерадостная. Давайте-ка вместе погуляем, а то вылезет из чащи какой-нибудь недобиток и свернёт вам шеи как цыплятам.

– У меня есть оружие.

– Да ну? Взрослеешь, Паша. И всё-таки давайте вместе: ствол хорошо, а два – лучше. Много тут разной публики по кустам шарахается…

Подобное предложение Павла никак не устраивало, и он уже подыскивал подходящий предлог, чтобы отделаться от непрошенного сопровождающего, но в это время впереди, за изгибом береговой линии, показался силуэт катера, приткнувшегося к берегу. Вован ускорил шаги, опередив ребят, и Павлу почему-то показалось, что бывший афганец знает, куда идти.

До катера оставалось шагов двадцать, когда раздался окрик «Стой, кто идёт?».

– Что, Федя, своих не узнаешь? – миролюбиво отозвался Вован.

– А-а, Вовка-жиган, – из густой тени, отбрасываемой носом катера, появился человек с винтовкой наперевес, в котором Павел узнал Резунова. – И чего вас тут носит нелёгкая? Здесь пулю словить можно на раз-два – полчаса назад перестрелка была. Теперь вот ребята кусты прочёсывают, а я трофей охраняю. Американский командирский катер, – он похлопал ладонью по корпусу судёнышка, – удобный, мореходный. Хорошая моторка – будем на ней рыбу ловить.

– Это дело, – согласился Вован, подходя к нему. – Закурить у тебя не найдётся? А то у меня курево кончилось.

– Поскребём по сусекам, – Резунов перехватил винтовку левой рукой, а правой полез в карман. – Солдат без курева – это половина солдата.

Тускло блеснул нож. Фёдор, булькая кровью из перерезанного горла, мягко осёл на песок, а бывший браток выхватил у него СВТ и повернулся к студентам, замершим шагах в десяти от него.

– Ты что, с ума сошёл? – выдохнул Павел. – За что ты его? Он же свой! И вы с ним друзья были…

– Свои в штанах, студент. Федя оказался не в то время и не в том месте, и встал мне поперёк дороги, а дружба – это пережиток старины. Выдумка для лохов – для деловых людей есть только взаимовыгодное сотрудничество. Стой, где стоишь, – Вован шевельнул стволом, – и слушай сюда.

Бывший афганец стоял у борта катера, широко расставив ноги и держа СВТ наготове. Павел видел его в деле и понимал, что стоит ему только потянуться за оружием, как браток выстрелит: тут же и не задумываясь. И поэтому Павел ограничился тем, что прикрыл собой Мэрилин.

– Я этот катерок ещё днём приметил, – пояснил Вован, – когда мы здесь трофеили, и сразу на него глаз положил. Хорошая машина, быстроходная, и горючего полный бак. Умеют америкосы технику делать, этого у них не отнять. Вот на этой технике я и поеду. В Америку.

– Куда?!

– В Америку. То есть, конечно, не прямо в ихний Вашингтон, а на Кубу – до неё тут рукой подать.

– Зачем?

– Да, Паша, зря тебе Анька умным назвала. Ты тормоз, простых вещей не понимаешь. Объясняю для альтернативно одарённых: я хочу перейти на сторону янки.

– Но ты же русский…

– Да, русский. Но фишка в том, что мне эта Народная Россия и на хрен не упала. Я тут кое-что разузнал об этом «совке номер два», спасибо покойнику, – Вован покосился на труп Резунова, – и меня туда не загонишь. Повторение пройденного? Нет уж, увольте, сыт по горло. Мой отец всю жизнь горбатился рабочим на заводе за почётную грамоту и за водку по праздникам, а мать? Что она видела? Тряпки у спекулянтов втридорога да очереди дикие за колбасой? Ни тебе за границу съездить, ни шикануть, ни просто пожить по-человечески. А меня эта страна кинула в Афган, интернациональный долг исполнять, – оно мне было надо? Можно подумать, я этим азиатам, которые в меня стреляли, с детства мечтал дорогу мостить в светлое будущее. Я сам свою судьбу сделал – с мясом вырывал её из чужих глоток, у меня в теле искусственных дырок больше, чем у тебя природных. А теперь что, всё псу под хвост? Нет уж, дудки!

– Подожди, Володя. В здешней России частное предпринимательство разрешено: чего тебе ещё нужно? Делай свой бизнес, и…

– Дурак ты, студент. Бизнес бизнесу рознь. Высоко взлететь тебе не дадут, подрежут крылышки, чтоб не сильно отрывался от коллектива. А ходить строем, с песнями да флагами, – в эти игры я не игрец. Мне нужен дом-дворец и бабок полные карманы, чтобы на крутых тачках рассекать да сочных тёлок трахать, и чтобы халдеи в кабаках передо мною гнулись и в глаза глядели преданно. Хозяином я хочу быть, а не быдлом, понял, нет? Вот и всё моё светлое будущее, Паша, и за него я буду драться. И драться я буду вместе с американцами, потому как зараза эта – про всеобщее равенство и братство – из этой твоей Народной России по всему миру поползёт, если её не остановить. А остановить её могут только янки: больше некому.

Павел молчал, ошеломленный исповедью бывшего братка, не зная, что ему возразить.

– А это есть мой последний шанс, – Вован кивнул на катер. – Анджелка сообщила по старой дружбе: вызнала она у одной важной шишки, что всех нас хотят отправить в Москву, в научный институт, типа как подопытных кроликов. Ждут только приказа, который может придти со дня на день. Нравится перспектива? Мне такой расклад не в жилу, и от Москвы до Америки далековато. А рассказал я тебе всё это по одной простой причине: хочу я, чтобы вы уплыли со мной – и ты, и твоя американка. Усёк? Вы же мне потом ещё и спасибо скажете.

Они говорили по-русски, и Мэрилин их не понимала. Но она подозревала неладное – Павел чувствовал её напряжение.

– Усёк. Спасибо, но я с тобой не поеду. Разные у нас дороги, Володя.

– Жаль… – протянул Вован, глядя на него исподлобья. – Жаль, студент. Ну что же, каждый выбирает свою дорогу, это ты верно заметил. Ты свою выбрал, я тоже. И поэтому…

– Подожди, – перебил его Павел. – Я не поеду, а вот Мэрилин… Она хочет вернуться к своим.

– Махнём не глядя? – Вован ухмыльнулся. – Такой расклад мне нравится. Твоя Маша получше моей Аньки будет: и посвежее, и поумнее, и к тому же американка. Замётано: дарю тебе Анджелу – владей, если сумеешь найти, в какой койке она обосновалась, и вытащить её оттуда.

– Мэрилин, – сказал Павел, не слушая бывшего бандита. – Этот парень хочет плыть на Кубу и готов взять тебя с собой. Ночь тёмная, катер маленький и быстрый: через пару часов ты будешь у своих. Это твой шанс – другого не будет. Решай, времени мало.

– Нет, – ответила Мэрилин. – Я не поеду.

– Ты его боишься? Да он тебя и пальцем не тронет – наоборот, он будет тебя беречь, ты же для него живой пропуск!

– Ты не понял, Павел, – она назвала его именно «Павлом», а не привычным «Полом». – Я хочу остаться, но не здесь, а с тобой, потому что иначе я тебя потеряю: ты ведь со мной не поплывёшь. У меня было время ещё раз хорошенько обо всём подумать… Этот мир – он для меня чужой, и здешняя Америка, против которой все воюют, – это не моя Америка, где я родилась и выросла. И в этом чужом для меня мире у меня есть только одна точка опоры: ты. Я люблю тебя, и пойду за тобой куда угодно. Я остаюсь.

Павел почувствовал, как мир вокруг него закачался и поплыл – такого он никак не ожидал. «Да, – подумал он, – женщина – это загадка, которую не дано разгадать ни одному мужчине. Истина старая, но не переставшая от этого быть истиной. Мэрилин… Марина…».

Из состояния полного обалдения его вывел голос Вована.

– Ну, вы закончили прощаться? – нетерпеливо спросил он. – Хорош сюсюкать, время не ждёт. – И добавил, обращаясь к Мэрилин: – Go with me if you want to live![47]

– No, – спокойно ответила она. – I stay here[48].

– Ну и чёрт с тобой! – зло бросил бывший бизнесмен, и Павел готов был поклясться, что он обдумывает, не забрать ли ему Мэрилин силой. Но этот вариант Вовану не подходил – увези он девушку под угрозой оружия, она, как только они доберутся до американцев, тут же выложит им всё, и на этом песенка братка будет спета. – Положить бы вас обоих, голубки, рядом с Федей – для порядка, – ну да ладно. Мы всё-таки земляки – нас тут всего четверо.

«Не изображай из себя благородного рыцаря, – подумал Павел. – Кидаться на меня с ножом тебе не с руки – ты знаешь, что я вооружён, и буду защищать и себя, и Мэрилин. А стрелять ты не будешь: на берегу полно пикетов, поднимется тревога, включат прожектора, и тебя вместе с твоим катером изрешетят из автоматических пушек и пулемётов прежде, чем ты успеешь отойти на безопасное расстояние».

Секунду помедлив, Вован навалился всем телом на катер, зашипев от боли в раненом плече, и столкнул его в воду. Силушкой бог его не обидел, зато обделил кое-чем другим…

Фыркнул и заработал мотор – почти беззвучно. За кормой катера вспух белый бурун, и маленькое судёнышко стало быстро удаляться от берега.

– Почему ты его не застрелил? – спросила Мэрилин, когда катер исчез в темноте. – Он ведь убил русского солдата!

– Я не хотел стрелять в спину. Он выбрал свою дорогу – пусть он сам встретит свою судьбу.

* * *

…Через несколько дней Павел Каминский и Марион Кленчарли поднялись на борт крейсера «Ярослав Мудрый», уходившего в Кронштадт для замены орудийной башни, разрушенной американской бомбой. До трапа корабля их провожал лично капитан Пронин, проклинавший судьбу-злодейку: вместо четверых «ценных кадров» в Москву отправлялись всего двоё. «Атаман ямайской шпаны» пропал без вести, а в день получения распоряжения из Москвы исчезла и «Анка-пулемётчица».

Ничего особо таинственного в её исчезновении не было. К этому времени Анджела уже поняла, что её «военно-полевой» роман с комиссаром Мазуровым перспективы не имеет, а скромная роль «походно-полевой жены» певицу не прельщала. Анджела сделала выводы и ждала только подходящего случая. И такой случай подвернулся.

К левому флангу русских войск примыкал правый фланг немецких войск, и после одного из боёв в госпитале, при котором находилась Анджела, оказалось несколько раненых немцев, в том числе два офицера. Оба тевтона принадлежали к семействам потомственных прусских военных, имели перед фамилиями приставку «фон», и вскоре за ними прибыл представитель союзников: сухопарый и поджарый оберст с моноклем в глазу. Его приняли по высшему разряду – в честь товарищей по оружию был организован банкет, на котором Анджела исполнила несколько песен. Осталось неизвестным, каким образом ей, не знавшей ни слова по-немецки, удалось в режиме «блицкрига» очаровать германского полковника и договориться с ним, однако факт оставался фактом: забирая из русского госпиталя своих раненых, тевтоны ухитрились прихватить вместе с ними и Анку-пулемётчицу, причём так ловко, что этого никто не заметил.

Дороги разошлись – четвёрка пришельцев из иной Реальности распалась на три части.

* * *

Из боевого донесения эскадренного миноносца US Navy «Купер»

Залив Гуаканаябо, 13 июля 1944 года

02.04. Радиолокатором обнаружена малоразмерная быстроходная надводная цель. Пеленг зюйд, дистанция три мили. Сближение.

02.06. На дистанции две мили установлен визуальный контакт. Цель освещена прожектором и опознана как наш малый морской катер типа «Шарк». Подан сигнал «Остановиться!».

02.07. Цель продолжает движение. Ввиду того, что катер мог быть как средством спасения наших солдат с Ямайки, так и диверсионным средством раджеров, из носовой башни сделан предупредительный выстрел. В момент выстрела катер изменил курс и скорость, из-за чего 127-мм снаряд попал прямо в него. Наблюдались яркая вспышка и летящие обломки.

02.12. Сблизились с подбитым катером. Катер разорван пополам. Кормовая часть затонула, носовая ещё держится на плаву благодаря специальным воздушным отсекам.

02.17. При осмотре обломка с борта эсминца людей на нём не обнаружено. Кокпит забрызган кровью, к штурвалу прилипла оторванная кисть руки. Вероятно, весь экипаж катера был уничтожен взрывом снаряда.

02.20. Носовая часть катера затонула вследствие многочисленных осколочных пробоин.

02.21. Продолжили патрулирование.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

…Ненасытный бог, которого в Древней Греции именовали Аресом, а в Скандинавии – Одином-Вотаном, наслаждался обильной трапезой. Отсутствием аппетита кровожадный бог не страдал, а меню было разнообразным. На зубах божества хрустели хорошо прожаренные авианосцы, обглоданные кости которых он топил в океане; куриные отбивные транспортов, приготовленные шестидюймовыми пушками крейсеров, сменялись маринованными рыбками подводных лодок, наколотых вилками гидролокаторов и реактивных бомбомётов, и уступали место горячему: дымящимся блюдам пылающих городов, подаваемых с гарниром из трупов, сдобренных специями ужаса и отчаяния и щедро политых красным соусом, выпущенным из человеческих жил. И трясся в страхе отощавший и приунывший Меркурий, бог торговли, прибыли, обмана и воровства, дающий богатство, и шушукался с хитроумным и плутоватым Локи, коварным богом-оборотнем северных саг: как им остановить развоевавшегося Марса, пока он не превратил весь этот мир в царство меча, отведя хранителям злата скромную роль слуг?

Наступление континенталов на Карибах выдохлось – на Гаити раджеры споткнулись. Разведка боем, проведённая германскими войсками, обернулась для них чувствительными потерями при нулевом результате – генерал Брэдли превратил всю береговую черту острова в сплошную линию обороны, прошиваемую многослойным огнём. Не принесли ожидаемого эффекта и многомесячные бомбёжки, обстрелы с моря десятками линкоров и крейсеров и ракетные удары «зеефогелями»: защитники Эспаньолы укрывались не только в современных бетонных укреплениях и убежищах, выстроенных по всем правилам фортификации, но и в пещерах, где прятались некогда воины легендарного Энрикильо[49].

На Карибах продолжилась (и с ещё большим размахом, чем прежде) воздушная война, захватившая Мексику и Флориду; судоходство вдоль всего восточного побережья Северной Америки практически прекратилось, парализованное морской мощью континенталов. Янки, оценив ситуацию, переориентировали своё судостроение – проигрывая «авианосную гонку» и не располагая достаточным резервом хорошо подготовленных лётчиков палубной авиации, они резко увеличили выпуск подводных лодок. Заявление адмирала Локвуда, командующего подводным флотом США «Дайте мне триста субмарин, и ни один корабль раджеров больше не пересечёт Атлантику!» вселяло надежду, а уязвимость японских коммуникаций на Тихом океане была очевидной. Американское командование располагало сведениями о подготовке наступления рейхсвера и южноамериканских армий через Панамский перешеек и о планах десанта на Кубу и хорошо понимало, что ни одна крупная операция раджеров по эту сторону океана невозможна без чёткой работы трансатлантического конвейера. И если этот конвейер заклинить…

Наступление русских дивизий на Аляске было остановлено американскими войсками на канадской границе: свирепые зимние метели заносили остовы сгоревших «мамонтов» и «шерманов», а трупы солдат, впаянные в вечную мерзлоту, имели все шансы сохраниться нетленными до второго пришествия. Японцы, захватив Полинезию, готовились к десанту на Гавайи, хотя наиболее трезвые их аналитики считали подобную операцию авантюрой.

Американские города пылали от германских бомб, но «битва за небо над США» шла с переменным успехом, и могла продлиться ещё не один год. Результаты ракетных обстрелов были ничтожными, а их психологический эффект сошёл на нет – янки уже привыкли к этим обстрелам. «Вот если бы к «зеефогелям» было привинчено что-то посерьёзнее тротиловой боеголовки, – сказал адмирал Кранке, когда его ракетоносцы вернулась на Азорские острова после очередного рейда, – тогда ещё можно о чём-то говорить, а пока это комариные укусы».

И всё-таки чаша весов мало-помалу клонилась в сторону континенталов. Евразийцы выигрывали войну – медленно, но выигрывали. Война экономик, война на истощение очень похожа на армрестлинг, где руки двух соперников дрожат от напряжения, силясь превозмочь друг друга, и одна из этих рук уступает – тыльная сторона её ладони постепенно, дюйм за дюймом, приближается к поверхности стола состязаний.

«В воздухе отчётливо пахнет жареным, – признался в «узком кругу» мистер Эйбрахам Долл, глава элитного клуба АВС[50]. – Мой нюх меня никогда ещё не подводил».

1945 год, март

…Над Аляской выл студёный ветер, разметав по стылой тундре белые плети позёмки, но над Анкориджем он, ободрав брюхо о каменные рёбра гор, окружавших город, терял свою злую силу и только ерошил серую воду залива Кук Инлет, уже освободившегося ото льда.

В сорок четвёртом за Анкоридж шли ожесточённые бои. Русские, высадившиеся в сорок первом на Алеутских островах, в сорок третьем овладели Аляскинском полуостровом и подошли к городу, но взять его смогли только весной сорок четвёртого, воспользовавшись тем, что основные силы американцев – прежде всего авиация – были переброшены в район Антильских островов, где тевтонские и русские мечи грозили вспороть мягкое подбрюшье североамериканского континента. Анкоридж был сильно разрушен – авиабомбы и тяжёлые снаряды изрядно его попортили, – однако за прошедший год принял почти прежний облик, лишь кое-где ещё торчали обгорелые скелеты домов, чуть припорошенные снегом.

Линия фронта проходила в нескольких сотнях километров к востоку от Анкориджа, в горах Врангеля, и город стал тыловым, хотя над ним время от времени появлялись самолёты янки с взрывчатыми приветами в бомболюках, а между Кадьяком и Кенаем вовсю шастали американские субмарины. Впрочем, понятие «линия фронта» здесь было очень условным – противники стояли лицом к лицу только в прибрежной полосе, а на севере, в глубине Аляски сплошной линии фронта не было. Окопы приходилось долбить усилиями неимоверными, с помощью ломов и взрывчатки, а стоило увлечься и пробить панцирь вечной мерзлоты, как блиндажи затапливали подпочвенные воды, сводившие на нет все труды. И поэтому там, в тундре, боевые действия сводились к стычкам мобильных групп, перемещавшихся зимой на аэросанях, а летом на гусеничных вездеходах, охотившихся друг за другом и сражавшихся за городки и посёлки, за эти оазисы холодной арктической пустыни.

Анкоридж жил жизнью прифронтового города – соблюдалось затемнение, по улицам шагали патрули, стволы орудий береговых батарей внимательно обнюхивали каждое судно, входившее в залив Кук Инлет, – но всё-таки жил, и обрастал житейскими мелочами: русские, вернувшиеся на Аляску, устраивались здесь всерьёз и надолго. И попасть сюда (хотя бы на два-три вечера) было заветной мечтой офицеров Аляскинского экспедиционного корпуса и Тихоокеанского флота Народной России. И любой из них, попав в этот город, непременно навещал неофициальный офицерский клуб – бревенчатое строение, сооружённое тридцать лет назад, во времена «золотой лихорадки» и основания Анкориджа.

По сути, это был самый обычный кабачок с барной стойкой, деревянными столами и потемневшими стенами, за долгие годы впитавшими в себя не поддающийся учёту объём табачного дыма, но было в этой забегаловке нечто привлекательное. Заведение именовалось «Полярная звезда», но все называли его «Последний патрон», и не без основания.

Во-первых, в ходе боёв за Анкоридж несколько американских солдат, засевших здесь, отстреливались до последнего патрона и сложили оружие только тогда, когда бойцы 11-й русской штурмовой бригады подтянули огнемёты и пригрозили сжечь защитников заведения вместе со всеми бутылками виски, ещё не разбитыми пулями. Доблесть морских пехотинцев US Army, проявленная при обороне запасов алкоголя, нашла понимание и вызвала уважение – мол, вот это мужики! – а их пустые патронные подсумки и породили название кабачка. А во-вторых – случалось, что загулявшие русские офицеры оставляли здесь всё свое денежное содержание, то есть «расстреливали боезапас до последнего патрона». В общем, место это было почти сакральным, и даже военный комендант Анкориджа, одно упоминание о котором вселяло трепет в сердца боевых офицеров, весьма снисходительно (в известных пределах) относился к посетителям «Последнего патрона», давая им возможность уползти отсюда на своих двоих, пусть даже опираясь на плечи более стойких товарищей.

Вечер только начинался, но в «Последнем патроне» было уже многолюдно – свято место пусто не бывает. В углу тихонько мурлыкал музыкальный автомат – трофейный Juke-Box, заряженный русскими грампластинками, – между столами сновали строго одетые (здесь вам не тут!), но миловидные официантки, разнося заказы. Разговоры тоже покамест были негромкими – время бесед на повышенных тонах и ругани в адрес тупорылого начальства (а другого, как известно, в армии не бывает) ещё не пришло.

За одним из столов сидели двое офицеров, неспешно воздававших должное русской водке под аляскинский лосось. Один из них, капитан третьего ранга Анатолий Серов, носил на кителе орден Красного Знамени, полученный им в сорок первом за успешную торпедную атаку американского тяжёлого крейсера «Солт Лейк Сити» в бою у Командорских островов. Капитаном третьего ранга Серов стал в сорок втором, а в сорок третьем, после того, как его «Емельян Пугачёв» был торпедирован американской субмариной и встал на ремонт, он был назначен старшим офицером на эсминец «Неукротимый», только что вошедший в строй. И теперь Серов ждал нового назначения: то ли командиром эскадренного миноносца, то ли старпомом на крейсер ПВО «Юнона», недавно перешедший на Тихий океан и стоявший сейчас в заливе Кук Инлет. Что же касается его собеседника – майор-пехотинец Степан Бондаренко прибыл с фронта встречать пополнение, и тоже ждал: только не приказа о назначении, а прибытия в Анкоридж военного транспорта, шедшего в составе конвоя. Оба были воспитанниками одного детдома, дружили, не виделись много лет и были благодарны судьбе, которая свела их здесь, на Аляске. Им было о чём поговорить, и наслаждались они не столько выпивкой и закуской, сколько общением, без которого люди (а тем более старые друзья) обойтись не могут.

– Стёпа, – сказал Серов, ставя на стол опустошённую рюмку, – а скажи-ка ты мне как на духу: когда наша армия снова пойдёт вперёд? На Аляске мы закрепились, американцы отошли к канадской границе, за чем дело стало? Пора наступать, товарищ будущий генерал!

– Насчёт «закрепились на Аляске», – Бондаренко поморщился, – я бы не был столь категоричен, Толя. Там чехарда сплошная, а не война. Фэрбенкс дважды переходил из рук в руки – взяли мы его, а потом янки подтянули танковые части, обошли его с двух сторон, и пришлось нам резво драпать, чтобы не попасть в мешок. Взяли снова, а супостат возьми да и выбрось парашютный десант на Форт Юкон. Мы туда, а они тем временем отбили Фэрбенкс: песня про мочало, начинай сначала. Дорог в тундре нет, расстояния большие, а сил мало – и сисю, и писю одной рукой не ухватишь. Играем в пятнашки – такая вот маневренная война навроде нашей гражданской, только вместо конницы танки и бронетранспортёры. Нету у нас сил для большого наступления – нету. Сами-то вы, флот, чего мышей не ловите? Высадились бы прямо в Джюно, тут и сказке конец.

– Пробовали, – капитан третьего ранга помрачнел, – ещё в прошлом году, в аккурат после того, как американцам начистили рыло на Карибах, а вы взяли Анкоридж. Разведка боем, двинулись всем флотом – линкоры, авианосцы, крейсера. И обожглись. Разворошили осиное гнездо: как выяснилось, далеко не все самолёты янки улетели на юг, в тёплые края. И встретили они нас возле Ситки радушно: и бомбардировщики, и торпедоносцы. Попадания получили «Победа», «Суворов» и «Мономах», хотя наши палубники с «Гангута» и «Рюрика» дрались отчаянно. А к Джюно с моря не подойти – там лабиринт минированных фиордов и береговых орудий как у барбоски блох. А потом появился флот Кинкейда, и Ливитин дал задний ход. И правильно сделал: при перевесе противника в авиации берегового базирования нельзя воевать у чужих берегов. Но на десерт мы потеряли крейсер «Адмирал Макаров» – он налетел на мину недалеко от Кадьяка и затонул. Какой-то американский самолёт сбросил какашку, а наша охрана водного района прозевала. Итого – ценой гибели одного корабля и повреждения ещё нескольких установлено, что с налёту ни Якутат, ни тем более Джюно не взять. Требуется господство на море и в воздухе в районе высадки, которого у нас и в помине нет, и нужна совместная операция морских и сухопутных сил, причём парой дивизий здесь не обойдёшься – за спиной у янки материк, знай себе подбрасывай резервы. Так что слово за вами, армия, – когда думаете наступать, товарищ майор?

– Когда рак на горе свистнет, – произнёс Бондаренко, наполняя рюмки. – Нету сил у нас, Толя, – нету. Перевалы держим, и моторизованные группы янки гоняем по тундре не без успеха, однако для крупного наступления возможности нет. А враг отступать уже не намерен – он вцепились в землю намертво, и сил у него раза этак в полтора побольше. Ну, будем!

– Погоди, – Серов пригубил рюмку и поставил её на стол. – Что значит «мало сил»? Да у нас на Дальнем Востоке столько дивизий – всю Америку хватит пройти аж до самого Вашингтона! Или, думаешь, флот не доставит эти войска на Аляску? Доставит, дай только срок! И приказ. Конечно, американские лодки пошаливают, но у нас на Тихом океане под сотню эсминцев и эскортных кораблей, да противолодочные самолёты с островов. Так что…

– Не в этом дело, Толя, – Степан повертел в пальцах пустую рюмку. – Войска-то есть, а вот насчёт приказа… Не будет такого приказа, товарищ капитан третьего ранга.

– Это ещё почему?

– Почему? Я тебе говорил, кажется, что у меня в штабе корпуса знакомый есть, можно даже сказать родственник, мы с ним на сёстрах женаты. Встречались мы с ним на днях, и поведал он мне кое-что под лосося, – с этими словами Бондаренко подцепил вилкой кусочек нежной рыбы, – из области большой политики.

Он положил сочный рыбный шматочек в рот. Серов терпеливо ждал.

– Войск у нас на Дальнем Востоке много, – продолжал майор, – это ты верно заметил. Только никуда они оттуда не уйдут. У японцев в Маньчжурии развёрнута миллионная армия, и поэтому наши полтора миллиона солдат так и будут стоять вдоль границы. Япония наш союзник, но союзник этот вознамерился подгрести под себя весь Китай, чего мы самураям позволить никак не можем. С японцами дерется Чан-Кайши, а мы опекаем товарища Мао-Цзедуна, который сидит на севере Китая и просится к нам под крыло. И если японцы захотят его придавить, нам придётся вмешаться. Договор договором, но самураи себе на уме, и если договор этот не будет подкреплён реальной военной силой, они им подотрутся, и глазом не моргнут. Так что не придётся тебе, Толя, охранять конвои с нашими полками да дивизиями, перевозимыми на Аляску. А мы будем сидеть здесь, и осуществлять стратегический замысел командования – сковывать превосходящие силы противника. Вот такая вот обстановка…

– Самураи… – задумчиво произнёс капитан третьего ранга. – Да, они могут… Ладно, Стёпа, откровенность за откровенность. Крейсер ПВО «Юнона», который стоит в заливе, и на который я надеюсь попасть, перешёл на Дальний Восток летом сорок четвёртого по Северному морскому пути. А её сестрица «Веста» в сопровождении двух эсминцев шла к нам с Чёрного моря, из Николаева, через Суэцкий канал. И в декабре прошлого года мой «Неукротимый» в паре с «Неистовым» встретили её у Цусимы – почётный эскорт. Но эскорт этот оказался совсем не парадным: «Веста» была торпедирована прямо у меня на глазах.

Крейсер ПВО «Веста»

– Кем?

– Хороший вопрос, Стёпа. «Весте» оторвало носовую часть, но она всё-таки дошла до Владивостока и сейчас стоит на ремонте в Большом Камне. А кто в неё стрелял торпедами… Официально было объявлено, что крейсер был атакован американской лодкой, проникшей в Японское море, но… Дело в том, Стёпа, что наших эсминцев там было четверо, и мы этого подводного разбойника прижучили. Засекли его гидролокаторами, и разыграли симфонию в четыре руки, приголубили его глубинками. Картина была достойная кисти Айвазовского – из моря вырвался знатный воздушный пузырь, а потом по поверхности растеклось громадное пятно солярки, в котором бултыхался всякий мелкий мусор. И кое-что мы оттуда выловили – в частности, бумажки: с иероглифами, Стёпа. С японскими. Что там ими было написано, я не знаю, – и, думаю, не узнаю, дело это сразу засекретили, – но лодка, которую мы упокоили в Цусимском проливе, была никакая не американская. Так что ты прав, брат, – наши дивизии с Дальнего Востока на Аляске не появятся. Держат самураи для нас острый ножик за пазухой, и поэтому никак нельзя нам кольчугу снимать… Ну, за твоё здоровье, будущий генерал!

– Твоё здоровье, будущий адмирал!

* * *

1945 год, апрель

«Воины великой Империи Ямато, сыны Аматерасу-Амиками! Четыре года вы шли от победы к победе, озаряя Тихий океан лучами восходящего солнца и сокрушая врага силой Нихон сейсин[51]. И сегодня я говорю вам: осталось сделать последнее усилие, и враг будет повержен! Вперёд, сыны Ямато, – на вас смотрят боги!».

Это обращение микадо было выслушано с почтительным вниманием на всех кораблях Объединённого флота, выслушано – и принято к исполнению, без сомнений и колебаний. И полторы тысячи вымпелов – десять авианосцев, девять линейных кораблей, двадцать восемь крейсеров, сорок восемь эсминцев, десятки крупных транспортов и сотни десантных судов, – двинулись к Гавайским островам: к последнему бастиону Соединённых Штатов Америки на Тихом океане, взятием которого завершалось создание оборонительного периметра Империи Ямато «на веки вечные».

Японский флот

Японцы намеревались атаковать Гавайи ещё в сорок четвёртом году, одновременно с началом решительного наступления континенталов на Карибах, но вскоре выяснилось, что к этому времени подготовить такую операцию не удастся. Японский флот господствовал на Тихом океане, но этого было недостаточно. Япония, захватив огромные территории в Юго-Восточной Азии и Океании, остро нуждалась в транспортном тоннаже для обслуживания коммуникаций, растянувшихся на тысячи миль – индонезийская нефть, олово, никель, медь и бокситы ценны только тогда, когда они доставлены на заводы метрополии, работающие на войну. И в сорок четвёртому году транспортного флота японцам стало не хватать: десятки подводных лодок US Navy опустошали японские караваны, не давая спуска ни одиночным судам, ни охраняемым конвоям. Не хватало и войск – подготовленные японские десантные части понесли большие потери в боях за Полинезию. Кроме того, японское командование пришло к выводу, что десяти авианосцев, входивших в состав Объединённого флота, – пяти тяжёлых, одного среднего и четырёх лёгких[52] – недостаточно для подавления американской авиации берегового базирования на Гавайях (против пятисот японских палубных самолётов американцы имели на Гавайских островах более тысячи боевых машин, в том числе триста противокорабельных пикировщиков «хеллдайвер» и торпедоносцев «авенджер»).

На японских верфях строились шесть авианосцев типа «улучшенный «Сорю», и три из них – «Унрю», «Амаги» и «Кацураги» – были готовы весной 1945 года[53]. Но в строй флота вошёл один только «Унрю» – для комплектации авиагрупп «Амаги» и «Кацураги» не было подготовленных пилотов. Лётчиков палубной авиации японцы готовили годами, с юных лет, и отбор был чрезвычайно строг. Такая система рождала элитных пилотов, истинных асов, но в сорок четвёртом году их уже не хватало: война требовала сотен и тысяч новых лётчиков.

Адмирал Ямамото, главком Объединённого флота и генерал Ямасита, «Малайский тигр» были настроены скептически – успех операции против Гавайев вызвал у них сомнения, – однако политические соображения возобладали над военными. Японцам стало известно, что Народная Россия проявляет интерес к острову Кауаи, где в XIX веке находилась русская крепость Елизаветы, захваченная американцами, и совсем не прочь его вернуть. Это никак не устраивало самураев – северному союзнику, который всегда рассматривался как вероятный противник, требовалось утереть нос, – и план высадки на Гавайи получил одобрение микадо.

Тихоокеанский флот США японцы не принимали всерьёз – к началу 1945 года на Пёрл-Харбор базировалось горстка американских кораблей (тяжёлый крейсер «Пенсакола», лёгкие крейсера «Гонолулу», «Детройт» и около двадцати эсминцев), и даже появление у Гавайев соединения адмирала Кинкейда практически ничего не меняло: перевес японцев на море был слишком велик. Численность американских войск на Гавайях – до двухсот тысяч человек – внушала уважение, но эти войска были рассредоточены по островам архипелага (Кауаи, Оаху, Молокаи, Мауи, Ланаи), и японское командование, располагая к 1945 году трёхсоттысячной армией вторжения, рассчитывало уничтожить их по частям. А береговой авиации американцев японцы, тщательно изучившие опыт германских операций на Карибах, решили противопоставить свою авиацию – двухмоторные бомбардировщики G3M «Нелли» и G4M «Бетти», имевшие дальность шесть тысяч километров, доставали с атолла Киритимати до Гавайских островов.

Японские бомбардировщики-торпедоносцы «Нелли»

Удары по американским аэродромам на Гавайях начались ещё в сорок четвёртом, но потери японских бомбардировщиков без сопровождения истребителями оказались слишком тяжёлыми. И тогда японцы в январе 1945 года провели молниеносную операцию по захвату атолла Джонстон – крохотного необитаемого клочка суши между Гавайями и Полинезией, на котором едва хватало места для взлётно-посадочной полосы. При высадке на атолл Джонсон японский флот потерял лёгкий крейсер «Нака», потопленный подводной лодкой, однако игра стоила свеч: истребители «зеро», взлетавшие с «каменного авианосца», смогли обеспечить прикрытие для «нелли» и «бетти», методично бомбивших Гавайи.

В апреле 1945 года японское командование сочло предварительную фазу операции завершённой, и Объединённый флот вышел в море, чтобы нанести американцам последний удар.

* * *

На войне солдаты, участники боевых действий и непосредственные исполнители, склонны преувеличивать размер ущерба, причинённого врагу. Им зачастую кажется, что они убивают солдат противника тысячами, сбивают его самолёты сотнями и десятками топят его корабли. И дело тут вовсе не в «злом умысле», и не в желании получить награду за ратные труды – моряки и лётчики искренне уверены в том, что так оно и есть, и очень удивляются, когда уточнённые двусторонние данные о потерях доказывают обратное.

После четырёх месяцев налётов на Гавайские острова японское командование пришло к выводу, что американская авиация на Гавайях понесла критические потери и не способна на эффективное противодействие десантной операции. Потери американцев рассчитывались с учётом «коэффициента недостоверности», и всё-таки выглядели весьма внушительными, что давало повод для оптимизма. Зная собственные потери с точностью до одного самолёта и исходя из соотношения потерь в боях за Полинезию, японские штабные аналитики получили примерно такие же цифры, что и при расчёте на основе боевых донесений, и со спокойной совестью зафиксировали их на бумаге, предъявленной генералитету. Был и ещё один нюанс, не оставлявший места сомнениям: японская авиация потеряла более пятидесяти процентов бомбардировщиков, наносивших удары по Гавайским островам, – продолжать воздушное наступление японцам было уже нечем[54]. Оставалось или начинать операцию, или отказаться от неё (стоит ли говорить, что второй вариант был заранее неприемлемым).

Косвенным свидетельством того, что авиация янки на Гавайях обескровлена, служило и то, что её активность к весне сорок пятого года резко снизилась: навстречу японским бомбардировочным эскадрильям в небо над Гавайскими островами взлетели уже не десятки американских истребителей, а всего лишь единицы. Воспользовавшись этим, японцы, понеся незначительные потери, перепахали аэродромы Хикэм, Форд и Уиллер на Оаху и потопили в гавани Пёрл-Харбора лёгкий крейсер «Детройт». Казалось, противник сломлен, и японское командование, ещё раз взвесив все «за» и против», приступило к развёртыванию всех своих сил, нацеленных на Гавайи.

Однако действительность не соответствовала расчётам, а также надеждам и чаяниям японского генерального штаба. Во-первых, численность американской береговой авиации на Гавайях оказалось гораздо больше, чем предполагалось. Прорываясь сквозь завесы японских подводных лодок и уклоняясь от встреч с японскими надводными кораблями, авианосцы вице-адмирала Кинкейда (ветеран «Энтерпрайз» и «новобранец» «Орискани», построенный на верфях Сиэтла) за несколько походов перебросили на Оаху до трёхсот истребителей и более ста бомбардировщиков и торпедоносцев – корабли подходили к Гавайским островам с востока и поднимали самолёты, как только аэродромы Оаху и других островов архипелага оказывались в пределах дальности полёта «хеллдайверов», «авенджеров» и «хеллкэтов». Во-вторых, американцы тоже изучали опыт боёв на Карибах, и времени, чтобы изрыть острова надёжными подземными убежищами для авиатехники, у них было предостаточно. Японские авиабомбы бессильно царапали склоны потухших вулканов – командирам американских эскадрилий было куда труднее удержать своих горячих молодых пилотов, рвущихся в бой, чем уберечь самолёты от бомбёжек до дня «Д» и часа «Ч».

И главное – японцы забыли, что пьянящий хмель непрерывных побед кружит головы, и что многим великим полководцам минувших эпох пришлось испытать жестокое похмелье. Соединённые Штаты Америки уподобились хищному зверю, загнанному в угол, а опытные охотники знают, насколько опасен такой зверь – американская разведка знала о японских планах вторжения на Гавайские острова, и американские армия, авиация и флот готовились встретить это вторжение.

* * *

Намакеа считал себя настоящим мужчиной. Ему было двадцать лет, он хорошо владел веслом и знал повадки обитателей моря – и тех, кого можно изловить и съесть, и тех, от кого надо держаться подальше, потому что они могут изловить и съесть тебя. Не родилась ещё в глубинах предвечного океана хищная тварь, которой суждено прервать нить жизни Намакеа, сильного и ловкого, умеющего танцевать на волнах прибоя в кипящей пене гребней самых свирепых валов, грозивших переломать все кости тому, кто осмелится оседлать их могучие спины, чтобы лететь на них к берегу под восхищённые крики девушек. В хижине Намакеа не переводилась еда, и заметно округлившийся живот его вахине[55] свидетельствовал о том, что она вскоре подарит ему первенца, который придёт в мир под звуки укулеле[56] счастливого отца.

Вот если бы ещё не война… Она продолжается так долго, что кажется бесконечной. С одной стороны, какое дело гавайцам до войны белых и жёлтых людей, но с другой стороны… Когда с юга к берегам Мауи[57] прилетают железные птицы с красными кругами на крыльях (а в последнее время эти птицы прилетали почти каждый день) и бьют воду гремящим железом, на волнах остается много рыбы, оглушённой взрывами, и собирать её легче, чем ловить сетями или на крючок. Но занятие это не такое безопасное, как может показаться, – сосед Намакеа как-то раз поспешил, желая стать первым сборщиком лёгкой добычи, и последняя бомба, сброшенная самолётом с красными кругами, разбила в щепки его пирогу и разметала тело незадачливого добытчика по волнам на радость прожорливым мао[58]. А другой сосед Намакеа заплыл к берегам Оаху (там бомбы падали чаще всего, и рыбы было очень много), и его вместе с лодкой расстреляли с острова из автоматических пушек – наверное, белые люди подумали, что рыбак хочет проткнуть острогой какую-нибудь из больших железных пирог, стоящих в Жемчужной Гавани. Нет, пусть уж белые и жёлтые люди поскорее перебьют друг друга, чтобы Намакеа и его соплеменники смогли бы жить спокойно (и не надо им дармовой рыбы, сами наловят). К тому же Намакеа (и не ему одному) не нравится, что на Мауи, Кауаи и на других островах много солдат, которые смотрят голодными глазами на молодых вахине, лишая покоя их мужей.

…В это утро Намакеа не хотелось выходить в море – там творилось что-то неладное. Третий день в небе над островами дрались железные птицы с красными кругами и с белыми звёздами, сбрасывая друг друга в океан, а за горизонтом зловеще погромыхивало, как будто там бушевала страшная гроза. Но рыбак должен ловить рыбу, чтобы его жена и дети были сыты, и Намакеа, скрепя сердце, отправился на лов, стараясь не уходить далеко от берега.

Против ожидания, лов был удачным, хвала Тангароа[59]. На дне пироги трепыхалось живое серебро рыбы, и можно было возвращаться домой. Но тут гроза, гремевшая где-то за горизонтом, придвинулась и обернулась скопищем серых кораблей. Кораблей становилось всё больше; одни из них плевались огнём, другие плыли молча, направляясь к Молокаи и Ланаи, – такие корабли (Намакеа это уже знал) обычно перевозили солдат, чтобы высадить их на берег. И на этих кораблях приплыли жёлтые люди, потому что с Оаху по ним ударили огромные пушки, а с неба на них упали железные птицы белых людей, похожие на чаек, устремившихся за добычей.

Оцепенев, Намакеа смотрел на неисчислимый флот, плывший к его родному острову. А с неба на этот флот падал огонь, и море выплёвывало высокие столбы белой пены, и над кораблями всё чаще и чаще поднимался чёрный дым. Корабли горели и тонули, и Намакеа знал, что происходит с людьми, сидящими в этих железных пирогах.

Спохватившись, он яростно заработал веслом, гоня свою лёгкую лодку к берегу – если злой Дакуванга решил устроить себе кровавое пиршество, надо как можно быстрее оказаться как можно дальше от того места, где этот вечно голодный «акулий бог» собрался перекусить. И лучше всего при этом выбраться на сушу, куда Дакуванге хода нет.

Дакуванга, злобный «акулий бог» полинезийцев

Намакеа грёб без устали, быстро сокращая расстояние до спасительного берега, грёб не оглядываясь, а за его спиной разгоралось сражение между японским флотом вторжения и встретившей его авиацией берегового базирования и береговой артиллерией американцев.

* * *

Первыми японский флот встретили подводные лодки – двадцать две американские субмарины были заранее развёрнуты к юго-западу от Гавайских островов. Как ни странно, но японцы, создавшие уникальные типы боевых кораблей, оригинальные образцы оружия и превосходные палубные самолёты, очень мало внимания уделяли противолодочной обороне (даже на шестом году войны), что приводило к тяжёлым потерям. С другой стороны, моряки американских субмарин не надеялись, что кто-то сделает за них кровавую и опасную работу и остановит вражеский флот, рвущийся к Гавайям: они дрались так, как будто не было за их спиной ни морских пехотинцев, окопавшихся на островах, ни самолётов на аэродромах Оаху, ни береговых батарей, ни авианосцев адмирала Кинкейда. Подводники US Navy сражались и умирали самоотверженно – и команда подводной лодки «Альбакор», разрезанной пополам форштевнем японского лёгкого крейсера «Юбари», и команда подводной лодки «Кавэлла», застигнутой на поверхности и потопленной японским гидросамолётом, и команда подводной лодки «Корвина», разорванной глубинными бомбами японских эсминцев. У американцев не было самонаводящихся торпед, подобных германским, но субмарины янки имели автоматы торпедной стрельбы, позволявшими атаковать цели на параллельных курсах, а дефекты взрывателей были успешно устранены. И кровь пролилась: американские подводные лодки потопили тяжёлый авианосец «Сёкаку» и лёгкий авианосец «Дзуйхо», не успевший поднять в воздух свои самолёты. Но лодок было слишком мало, чтобы остановить японскую армаду – флот вторжения прошёл завесу, втаптывая в волны субмарины, осмелившиеся преградить ему дорогу, и с палуб японских авианосцев взлетела ударная волна, чтобы окончательно выжечь аэродромы янки на Оаху и других островах архипелага. Крылатые самураи летели к победе…

Горящий американский самолёт, сбитый над японским авианосцем «Дзуньё»

Но ожидаемой лёгкой победы не получилось – сопротивление американской авиации оказалось неожиданно сильным. За три дня упорных боёв адмирал Нагумо, перенося удары с аэродрома на аэродром, сумел добиться некоторого превосходства в воздухе, заплатив за это большими потерями своих палубных самолётов, гибелью авианосца «Дзунъё», потопленного американскими пикирующими бомбардировщиками, и повреждением авианосца «Тайхо», флагмана соединения. «Противник достойный, – произнёс адмирал Ямамото, ознакомившись со сводками потерь. – Что ж, тем слаще будет наша победа. Слово линкорам и крейсерам адмирала Кондо – пусть они сровняют с волнами укрепления янки и расчистят дорогу нашей пехоте».

К началу японской атаки на Гавайские острова в Пёрл-Харборе не было ни одного корабля крупнее эсминца – получив сведения о приближении флота вторжения, адмирал Нимиц вышел в море с крейсерами «Пенсакола», «Гонолулу» и одиннадцатью эскадренными миноносцами, направляясь к побережью Америки. Японцев встретили торпедные катера, остатки авиации и береговая артиллерия, в том числе башенные 356-мм установки с Оаху.

Над волнами гремел главный калибр. Тяжёлые орудия девяти японских линкоров и четырнадцати крейсеров дробили скалы и разносили в пыль бетонные укрепления. Восемь американских эсминцев и сорок торпедных катеров пошли в атаку, но атака захлебнулась под ураганным огнём сотен орудий. Четыре эсминца были потоплены; крупнокалиберные снаряды подбрасывали вверх лёгкие корпуса катеров, разрывая их на части, а скорострелки, рассчитанные на поражение самолётов, превращали катера в решето. Торпедное попадание получил только один из крейсеров 5-й дивизии – «Хагуро», – что почти никак не отразилось на мощи японского флота вторжения.

Авиация добилась большего успеха – янки бросили в бой всё, что у них оставалось: острова извергали самолёты, срывавшиеся с береговых скал и шедшие над самыми гребнями волн. Авиаторпеда поразила крейсер «Кумано»; в тяжёлый крейсер «Судзуя» – флагманский корабль 7-й дивизии – врезался сбитый «хеллдайвер», разрушивший на крейсере четвёртую башню главного калибра. Во время второй атаки пикирующих бомбардировщиков «Судзуя» получил пять бомбовых попаданий, взрывы которых уничтожили орудийную башню номер три, повредили носовую надстройку, вывели из строя два машинных отделения и вызвали сильный пожар. Спустя полтора часа взорвались запасные торпеды; повреждённый корабль полностью вышел из строя и был оставлен экипажем. Дымящийся остов «Судзуя» дрейфовал около трёх часов, медленно погружаясь, пока не затонул к югу от острова Мауи.

Тяжёлый крейсер «Судзуя», изувеченный американскими самолётами

Над Оаху стлался чёрный дым – горели нефтехранилища, – остров сотрясали взрывы бомб и восемнадцатидюймовых снарядов «Ямато» и «Мусаси», но малоуязвимые башенные орудия береговой обороны Жемчужной Гавани продолжали вести огонь. И около полудня над морем пронёсся тяжёлый рокочущий гул – чудовищный взрыв расколол надвое японский линкор «Ямасиро». Четырнадцатидюймовый снаряд проник в артиллерийский погреб, и корабль исчез в клубах дыма и пара, словно проглоченный жадной пастью ненасытного бога Дакуванги. Повреждения получили и другие японские корабли – «Нагато», «Исэ», «Миоко», «Асигара», – но флот вторжения шёл вперёд, невзирая на потери, и из-за спин линкоров и тяжёлых крейсеров уже выдвигались десантные корабли, нацеливаясь на пляжи Кахоолаве и Молокаи.

Берег бил по десанту из всех стволов, на баржи и катера коршунами падали «адские коты» с подвешенными бомбами, захлёбываясь пулемётно-пушечным лаем, но японцы шли. Солдаты прыгали в воду и брели к берегу по пояс в воде, под плотным огнём винтовок и пулемётов. Солдаты шли и падали, и синяя морская гладь с каждой минутой всё гуще и гуще раскрашивалась красными пятнами, как будто с неба пролился кровавый дождь, хлеставший море увесистыми жирными каплями.

Попытки высадки на Оаху и Гавайи были отражены оборонявшимися (с большими потерями для атакующих), однако на Мауи и нескольких соседних островах японцам удалось зацепиться за берег. Японские корабли вели заградительный огонь, отжимая американские части от побережья, но янки переходили в контратаки, стремясь сбросить сынов Аматерасу в океан. На песчаных пляжах вспыхивали дикие рукопашные схватки, в которых противники резали друг друга штыками, били прикладами и даже камнями, попавшимися под руку. И устилали берег трупы белых и жёлтых людей, не просивших и не дававших пощады.

Мало-помалу, щедро оплачивая кровью каждый шаг, на Молокаи, Ланаи и Мауи японцы продвигались вглубь, оттесняя американцев от берега. Японская авиация ходила по головам, а с океана непрерывно гремели орудия кораблей императорского флота. Генерал Макартур ввёл в бой резервы, но перебросить подкрепления с острова на остров он не мог – море было перехвачено японскими кораблями. Генерал Ямасита перенацелил второй эшелон десанта туда, где обозначился успех: к пологим берегам Ланаи и Молокаи подходили баржи, сбрасывали аппарели, и по ним торопливо сбегали всё новые и новые цепи японских солдат, спешивших принять участие в чавкающей кровавой мясорубке, перемалывающей людей с равнодушием убийственной машины. Несмотря на тяжёлые потери, Ямасита был доволен – всё шло по плану. Японцы и не рассчитывали сходу захватить весь Гавайский архипелаг со всеми его островами – им достаточно было закрепиться хотя бы на одном крупном острове, а затем методично и безостановочно выдавливать противника с остальных.

Ход битвы за Гавайи мог бы переломить флот, но флота у американцев не было, а то, что имелось в распоряжении адмирал Кинкейда, японцы не принимали в расчёт. И поэтому для них полной неожиданностью было появление над островами и над авианосцами Нагумо американских палубных самолётов, прилетевших с северо-востока.

* * *

…17 апреля 1945 года, когда у Гавайских островов начались бои между палубной авиацией адмирала Нагумо и американской авиацией берегового базирования, быстроходное соединение адмирала Кинкейда в составе авианосцев «Энтерпрайз» и «Орискани», большого крейсера «Гуам», тяжёлых крейсеров «Индианаполис» и «Миннеаполис», лёгких крейсеров «Бойз» и «Сент-Луис» и десяти эсминцев находилось в полутора тысячах миль к востоку от Гавайев. Кинкейд ждал приказа адмирала Нимица, и приказ последовал, но не по радио, а из уст в уста – вечером того же дня с кораблями Кинкейда встретился отряд командующего Тихоокеанским флотом США, покинувший Жемчужную Гавань.

Приказ, выслушанный Кинкейдом на борту крейсера «Пенсакола», был краток и ясен «Полным ходом следовать к Гавайским островам для нанесения удара по японскому флоту», и дополнялся поясняющей сентенцией Нимица: «Нет смысла беречь ваши авианосцы, Томас, когда речь идёт о судьбе Гавайев и, вероятно, об исходе всей войны. Корабли мы построим новые, а вот острова – вряд ли». И Тихоокеанский флот Соединённых Штатов (вернее, то, что от него осталось) устремился на запад, соблюдая полное радиомолчание.

Американцам удалось достичь тактической внезапности и наказать противника за его чрезмерную самонадеянность (пренебрегая возможностью вмешательства «жалких остатков» US Navy в битву за Гавайи, японцы даже не вели разведку к востоку от архипелага). Удар Нимица обрушился на флот вторжения в самый удачный для янки момент – днем раньше авиагруппы «Энтерпрайза» и «Орискани» были бы перемолоты в затяжных воздушных боях, днём позже японские войска второго эшелона закрепились бы на Мауи, и выковырнуть их оттуда было бы непросто. Пикирующие бомбардировщики вывели из строя «Дзуйкаку», а торпедоносцы расправились с «Акаги» – старейший боевой авианосец императорского флота получил три торпеды и через шесть часов затонул, несмотря на все попытки удержать его на плаву.

Адмирал Озава на палубе тонущего авианосца «Акаги»

Адмирал Озава, державший флаг на «Акаги», выбрал путь самурая. Собрав на палубе тонущего корабля экипаж, он трижды прокричал «Банзай!» в честь императора, после чего приказал команде спасаться, а сам остался на борту (его примеру последовали командир «Акаги» и ещё несколько офицеров) и погиб вместе с авианосцем.

Превосходство в воздухе, с таким трудом достигнутое Нагумо, рухнуло в одночасье – без малого двести палубных самолётов Нимица завладели небом над Гавайскими островами. Японцы потеряли четыре авианосца потопленными, «Тайхо» и «Дзуйкаку» вышли из строя, ангарные палубы «Унрю» и «Сорю» опустели, а малочисленные (и поредевшие) авиагруппы «Титосе» и «Тийода» не могли обеспечить и поддержку войск на берегу, и прикрытие флота с воздуха, не говоря уже об организации ответного удара по американским авианосцам.

С высоты нескольких тысяч метров японский флот вторжения напоминал большую стаю тараканов, на которую плеснули кипятком – корабли торопливо расползались в разные стороны, спеша выйти из вод Гавайского архипелага. Эти воды стали для них смертельно опасными: к середине пятого года войны на Тихом океане японцы очень хорошо знали, что могут сделать самолёты с кораблями, не имеющими надёжного прикрытия с воздуха. На зенитную артиллерию (пусть даже многочисленную – японские линкоры и крейсера были утыканы десятками строенных 25-мм зенитных автоматов) особых надежд не возлагалось: не располагавшая 127-мм снарядами с радиолокационными взрывателями, она (как показывал опыт предыдущих боёв) была малоэффективной при отражении массированных воздушных атак.

Могучая прибойная волна японского натиска на Гавайские острова разбилась о скалы и откатилась, рассыпаясь мелкими брызгами, – всесокрушающий калибр бронированных башен в который раз оказался бессилен перед хрупкими летательными аппаратами. Флот грозной империи поспешно отходил – точнее, бежал, – насилуя турбины, дизеля и паровые машины. Большая часть второго эшелона десанта не успела высадиться на берег (за что была искренне благодарна всем духам синто), но судьба первого эшелона оказалась печальной. Кое-кого удалось снять с насквозь простреливаемых пляжей, обильно политых кровью, но большинство японских солдат, шагавших навстречу победе, навечно остались на Мауи, Молокаи, Ланаи и Кахаоолаве.

Берег острова Ланаи после боя

Победа дорого обошлась и американцам. «Мы потеряли почти всю нашу береговую авиацию и половину артиллерии, – резюмировал генерал Макартур. – И двадцать процентов личного состава дивизий морской пехоты. Второго такого удара мы не выдержим – если эти сумасшедшие джапсы снова перейдут в наступление, нам крышка». «Не волнуйтесь, Дуглас, – успокоил его Нимиц, – повторное шоу не состоится. Они не будут выступать на бис: я в этом уверен».

Осталось неизвестным, сожалел ли Ямамото, участник русско-японской войны и Цусимского сражения, о том, что при обсуждении плана гавайской десантной операции он отклонил вариант, предусматривавший взаимодействие японского императорского флота с русским Тихоокеанским флотом (хотя бы для того, чтобы русские сковали у берегов США соединение Кинкейда). Во всяком случае, известие о том, что возле Сан-Франциско русская субмарина перехватила возвращавшиеся американские корабли и торпедировала авианосец «Орискани», выведя его из строя как минимум на два месяца, не вызвало у командующего Объединённым флотом никакого восторга.

май 1945 года

Свирепый ветер летел навстречу кораблю, захлёстывая его плетями брызг, сорванных с гребней громадных волн, прошитых мраморными узорами пены. Корабль принимал лбом очередной удар, содрогаясь всем своим тридцатипятитысячетонным стальным телом, лез вверх, подминая под себя волну и раскачиваясь, словно пьяный матрос, вывалившийся из дверей портового кабака в надежде добрести до своего судна, и рушился вниз, вздымая вдоль бортов широкие белые полотнища взбесившейся воды. Ветер выл в растяжках антенн, облизывал палубу, колотился в «остров» и уносился вверх, к низкому серому небу, теребя неряшливые лохмотья облаков. Песня ветра была заунывной, но корабль шёл, насторожённо ощупывая море и небо ладонями радаров.

Северо-западная часть Тихого океана редко балует моряков хорошей погодой, но для американской эскадры особого назначения ненастье было предпочтительней – уменьшался риск её обнаружения патрульными самолётами. В этом пустынном районе, удалённом на тысячи миль от берегов Японии и от Курильских и Командорских островов, сеть японских воздушных патрулей была дырявой – появление здесь американских или русских боевых кораблей не имело особого смысла, – а плохая погода служила плащом-невидимкой, скрывая соединение вице-адмирала Кинкейда от посторонних глаз.

Эскадра US Navy – ударные авианосцы «Энтерпрайз» и «Вэлли Фордж», линейный крейсер «Гуам», тяжёлый крейсер «Миннеаполис», лёгкие крейсера «Гонолулу» и «Бойз» и шесть эсминцев эскорта – приближалась к берегам Японии, и адмирал Кинкейд постепенно мрачнел: шторм, доселе являвшийся благословенным, грозил стать проклятым и предельно осложнить подъём самолётов с авианосцев. Точнее, одного-единственного самолёта, до поры до времени надёжно принайтовленного к полётной палубе «Вэлли Фордж», – на авиагруппу «Энтерпрайза» возлагалась защита соединения на случай его обнаружения и атаки с воздуха, и если эскадра останется незамеченной, самолётам с «Энтерпрайза» взлетать не придётся. А вот бомбардировщик с «Вэлли Фордж» должен подняться в небо, иначе специальная миссия, возложенная на этот авианосец (и на всё соединение Кинкейда) провалится, так толком и не начавшись.

Четырёхмоторный самолёт, угнездившийся на полётной палубе «Вэлли Фордж» (на ангарной ему было бы слишком тесно), смотрелся на этой палубе странно – авианосцы типа «Эссекс», несмотря на их внушительные размеры, не предназначались для обслуживания тяжёлых бомбардировщиков, которым требуются длинные взлётно-посадочные полосы. С виду этот самолёт походил на обычный серийный «Б-17», но мало кто знал, что внешность его обманчива – подобных машин, уникальных «Б-17Х» было выпущено всего шесть штук. Немногие знали и о том, какую задачу должен выполнить этот самолёт, и только считанным людям было известно, что за бомба загружена в его переделанный бомбоотсек.

Авианосец «Вэлли Фордж», рождённый на верфях Сиэтла, был спущен на воду в 1944 году, и должен был вступить в строй почти одновременно с «Орискани» (который зализывал сейчас в Сан-Франциско рану от русской торпеды). Но «Велли Фордж» не принимал участие в противодесантной операции US Navy на Гавайях – его достройка затянулась, поскольку в типовой проект были внесены существенные изменения. Шахты двух самолётоподъёмников были заварены (был смонтирован только бортовой лифт, вынесенный за контур полётной палубы), а вместо двух паровых катапульт установлена одна, но гораздо большей мощности, рассчитанная (в отличие от стандартных десятитонных катапульт) на тридцать пять тонн. Все эти новшества вызывали недоумение командира корабля, кэптена Джона Хоскинса по прозвищу «Хоскинс-деревянная нога» (бывшего командира ударного авианосца «Интрепид», потерявшего ногу при гибели этого корабля во время «Карибского побоища»), но всё стало ясно, когда сразу после сдаточных испытаний с палубы «Вэлли Фордж» четырежды взлетал «нестандартный» «Б-17», садившийся на береговом аэродроме. Однако даже тогда Хоскинс ещё не знал, для чего именно предназначен его новый корабль.

…Шторм шёл на убыль. Крутые валы сменила тяжёлая зыбь, и настроение адмирала Кинкейда заметно улучшилось. Старт самолёта специального назначения планировался на 23.00 (с тем, чтобы машина приближалась к Японским островам в темноте и появилась над целью утром), но в начале девятого, когда до расчётной точки оставалось около ста миль, с лёгкого крейсера «Гонолулу» на «Гуам» пришло тревожное сообщение: «Радиолокационный контакт с одиночной целью прямо по курсу, дистанция пять миль».

– Какого чёрта! – разъярился Кинкейд. – Почему этот одинокий джап обнаружен чуть ли не внутри нашего походного ордера? Они там что, спят все поголовно?

– Засветка от воды, сэр, – пояснил флаг-офицер. – Это японский патрульный корабль или рыболовецкое судно, и оно ныряет среди волн вверх-вниз.

«Менять курс поздно, – подумал адмирал, – нас наверняка уже заметили».

– Уничтожить! – бросил он коротко.

Носовые башни «Гонолулу» плюнули огнём и дымом. Набирая ход, крейсер понёсся к так некстати появившемуся японцу, на ходу засыпая его шестидюймовыми снарядами. Через десять минут всё было кончено, но…

– Они успели дать радио, сэр, – виновато доложил флаг-офицер.

– Этого нам только не хватало… – пробормотал командующий эскадрой и, помолчав, приказал: – «Санта Клаусу» – взлёт. Немедленно, по готовности.

– Но…

– Ничего страшного, – отрезал адмирал. – Он появятся над целью на три часа раньше, но будет уже достаточно светло для прицельного бомбометания.

– Я не об этом, сэр, – офицер замялся, но всё-таки произнёс: – Маршрут рассчитан впритык – «Санта Клаусу» может не хватить каких-то пятидесяти миль до районов, которые контролируются китайскими повстанцами. А если наши парни попадут в лапы японцев…

– Наши парни знают, на что идут – в их руках судьба Америки. Мы обнаружены – это вам ясно? За три часа может случиться всё, что угодно – вам объяснить, что произойдёт, если на нас со всех сторон навалятся японские самолёты? Это война, Джон, и мы в глубоком тылу противника. Я не знаю, выберемся ли мы отсюда живыми, но я не могу рисковать успехом всей операции. Выполняйте!

– Да, сэр.

…Лопасти четырёх пропеллеров слились в сияющие круги. Самолёт дрожал, набирая полётную мощь. Ветер, пропитанный солёными брызгами, обтекал «Б-17Х» и казалось, что нарисованный на фюзеляже весёлый Санта Клаус подмигивает и поправляет на плече мешок с подарками.

«Размах килевой качки, – прикидывал в уме кэптен Хоскинс, – восемь секунд, время разгона машины катапультой – шесть секунд. Разница – две секунды».

– Старт по моей команде! – произнёс он, сжав кулак.

Авианосец принял удар очередной волны, задрожал и медленно пополз вверх, задирая нос.

– «Раз, два…». Пошёл!

Из-под толкателей катапульты, подпиравших стойки шасси, с шипением вырвались струи пара. Тридцатитонная машина сорвалась с места и понеслась по палубе с лёгкостью пушинки, гонимой ветром. Из-под крыльев бомбардировщика выхлестнулись языки пламени – сработали пороховые стартовые ускорители. Хоскинс знал, что ширина полетной палубы «эссекса» сорок пять метров, а размах крыльев «Санта Клауса» – тридцать два метра, и что ось катапульты проходит на безопасном удалении от «острова», но когда огромный самолёт поравнялся с «островом», «Деревянной Ноге» на миг стало не по себе: ему показалось, что «Б-17Х» сорвётся с направляющих и зацепит надстройку.

Обошлось. Бомбардировщик отделился от палубы, когда авианосец вскарабкался на вершину громадной пологой волны, и нос его был задран вверх на добрых тридцать градусов к горизонту. Поднявшись в воздух, «Санта Клаус» провалился вниз, навстречу бугрящимся океанским валам, тянувшимся к самолётному брюху, но тут же выправился и, натужно ревя моторами, пошёл вверх, набирая высоту. У всех людей, следивших за его взлётом, вырвался вздох облегчения.

– Божий гнев в изящной упаковке… – негромко произнёс кэптен Хоскинс, провожая глазами бомбардировщик, исчезающий в сером небе.

– Сэр? – переспросил вахтенный офицер. – Вы что-то сказали?

– Нет, ничего, – ответил командир «Вэлли Фордж».

* * *

Доклад генерала Гровза об успешном испытании нового сокрушительного оружия – атомной бомбы – вызвал приступ энтузиазма у американских генералов, военного министра Генри Стимсона и у самого президента Рузвельта: появился шанс не только заключить мир на приемлемых условиях, но и победить. Однако при всестороннем изучении вопроса итог не выглядел чрезмерно радужным: сама по себе бомба ничего ещё не решала, её нужно было применить с максимальной эффективностью (как и где?), обеспечив средствами доставки.

Жизненно важные центры кайзеррейха и Народной России находились по ту сторону Атлантического океана, а стратегический бомбардировщик Б-35 «Ghost»[60] ещё не был принят на вооружение – проектировщики и конструкторы боролись с его «детскими болезнями».

Американский стратегический бомбардировщик Б-35 «Призрак»

Реальной мишенью для атомного удара были эскадры Хозеефлотте в Карибском море – командующему US Navy адмиралу Кингу и командующему ВВС США генералу Арнольду была поручена разработка этой операции: с обоснованным выбором времени и места – с тем, чтобы удар по флоту континенталов стал бы предельно впечатляющим.

Однако предварительные расчёты показывали, что наибольший эффект (причём не столько военный, сколько психологический) будет иметь применение нового оружия против густонаселённых городов с обширной площадью застройки – оценочное число жертв такой бомбардировки исчислялось десятками тысяч. И в первую очередь рассматривался вариант ядерного удара по Японии, причём по многим причинам.

В составе американских военно-воздушных сил не было тяжёлых бомбардировщиков, способных поднять четырёхтонную бомбу и доставить её из Америки в Европу (например, до Берлина). Японские острова были столь же недосягаемы для непосредственной атаки, но было выдвинуто несколько вариантов атомного нападения с использованием флота, тогда как в Атлантике все эти варианты были заранее обречены на провал ввиду подавляющего превосходства континенталов на море и блокады восточного побережья Северной Америки. Что же касается Тихого океана, то там шанс на успех имелся, особенно после поражения японцев у Гавайских островов. И самое главное – удар по Японии сулил стратегические выгоды: демонстрация мощи американского оружия и уязвимости империи Ямато создавала предпосылки для успеха переговоров о заключении сепаратного мира между Японией и США (со всеми отсюда вытекающими). Именно поэтому предложение сбросить атомную бомбу на Токио было отвергнуто: посягательство на столицу и на жизнь микадо могло иметь обратный эффект и заставить самураев сражаться до конца, до полной победы, невзирая ни на какие жертвы. Не надо наносить чересчур болезненный удар – достаточно показать, что он может быть нанесён. Дело оставалось за малым – дотащить ядерную бомбу до Японии.

Предложение доставить бомбу е японским берегам на подводной лодке и подорвать её у побережья вблизи какого-нибудь приморского города было отклонено – подводный взрыв, по заключению физиков, не дал бы желаемого эффекта устрашения ввиду незначительности предполагаемых разрушений (цунами японцев не удивишь). Оставался самолёт – и корабль-носитель для его доставки к цели на расстояние досягаемости.

По грузоподъёмности и прочим характеристикам на роль атомного бомбардировщика (с кое-какими переделками) подходил Б-17 «Летающая крепость». Предлагалось оснастить его поплавками для взлёта (и посадки) с воды (на воду) после доставки самолёта в заданный район на борту быстроходного линейного крейсера «Гуам». Однако в северо-западной части Тихого океана – в районе, наиболее подходящем для старта по тактическим соображениям, – погода по большей части не слишком подходящая для спуска на воду гидросамолёта весом в тридцать тонн и для его взлёта с поверхности штормового океана. Надеяться же на то, что с погодой повезёт (именно в день «Д» и в час «Ч») никто не собирался – ставка была слишком высокой. И тогда было принято невозможное на первый взгляд решение: запустить тяжёлый самолёт с бомбой с палубы авианосца.

Это «простое» решение потребовало целого ряда сопутствующих и подготовительных работ, и такие работы начались уже в конце 1944 года. После Карибского побоища стало ясно, что войну экономик (и войну обычными средствами) США проигрывают, и приоритет был отдан атомному оружию, воплощение которого в металле было уже не за горами. Запах жареного щекотал ноздри правителей Америки, для которых поражение означало смерть (в переносном и в самом что ни на есть прямом смысле слова – на милость победителей никто низ них не рассчитывал), и поэтому все разработки, так или иначе касающиеся создания и применения ядерной бомбы, получили «зелёную улицу». К этим разработкам относился и проект «атомного» Б-17, который, когда речь зашла о взлёте «летающей крепости» с палубы авианосца, был доработан с точки зрения усиления конструкции самолёта с тем, чтобы он мог выдержать механические перегрузки «форсированного старта». Была также разработана и сделана оригинальная «длинная катапульта», позволявшая разгонять взлетающий самолёт на всём протяжении полётной палубы, от кормы до носа (именно такая была установлена на «Вэлли Фордж»). Кроме того, были созданы специальные стартовые пороховые ускорители для дополнительного разгона тяжёлой машины во время взлёта. Все эти работы увенчались успехом – инженеры и рабочие Соединённых Штатов могли и умели многое.

Целью атаки (исходя из критерия «необходимый и достаточный») был выбран город Ниигата – средних размеров порт на побережье Японского моря. Уничтожение такого города должно было (по замыслу) впечатлить самураев и в то же время не вызвать у них желания мести любой ценой.

Оставался вопрос подбора экипажа для столь экзотической миссии. Простого приказа было маловато: по плану операции самолёт, сбросив бомбу, должен был направиться в Китай и там совершить посадку в районе, находившемся под контролем войск Чан-Кайши (либо экипаж по достижении «дружественной территории» должен был покинуть обречённый борт на парашютах), а эвакуация «атомных героев» предусматривалась на подводной лодке из Жёлтого моря. Даже при беглом рассмотрении план этот сильно смахивал на изощрённый способ самоубийства, и командование прекрасно понимало степень влияния «человеческого фактора» на успех всей операции. Тем не менее, добровольцы нашлись, тем более что их патриотический порыв подкреплялся более чем солидным денежным вознаграждением, обещанным им самим, а также их семьям.

Весной 1945 года всё было готово, и девятнадцатого мая президент Рузвельт отдал приказ о начале операции «Шангри-Ла».

* * *

Б-17Х «Санта Клаус» летел сквозь ночь – летел не добрым дедушкой из лапландских сказок, а хищным чёрным вампиром, алчущим горячей крови: человеческой крови. Самолёт подобрался к берегам Японии под покровом ночи, и сейчас (по расчётам) внизу, в медленно светлеющей чернильной темноте, была уже земля: японский остров Хонсю. Ещё час полёта (даже меньше часа), и…

Вопреки опасениям, на подлёте бомбардировщик не встретили японские истребители. Имперская метрополия жила вне войны, чувствуя себя в полной безопасности, и даже не соблюдала затемнение – внизу то и дело появлялись россыпи огней, обозначавшие японские города. Пять лет непрерывных побед сделали своё, породив у самураев самоуспокоенность, а недавнее поражение у Гавайских островов рассматривалось ими как досадная случайность.

Бомба – трёхметровый цилиндр весом четыре тонны, покоившийся в бомбоотсеке, – была приведена в боевую готовность. Как только «Санта Клаус» набрал высоту и удалился от эскадры Кинкейда на пятьдесят миль, лейтенант-оружейник Ашворт, ответственный за бомбу, пролез в бомбовый отсек и снял предохранители. Две чеки – маленькие карболитовые цилиндрики с серебряными контактами – он сунул в карман, рассудив, что как сувениры они будут стоить недёшево. Правда, для этого надо ещё вернуться, но это уже другой вопрос…

Им так никто и не помешал, и вскоре в предутренней полумгле командир «Б-17Х», майор Чарльз Суини, различил плавный изгиб береговой черты и геометрически правильные очертания городских кварталов. Сверившись с картой, майор убедился: перед ними Ниигата. Капитан Ван Пелт, штурман «Санта Клауса», знал своё дело – он вывел машину прямо на цель. Небо было безоблачным, видимость превосходной. В 05.15 бомбардир, капитан Билл Фереби, совместил визир прицела с искомой точкой в центре города, и ровно через 15 секунд сбросил атомный груз.

– Облегчились, – с кривой ухмылкой произнёс второй пилот, капитан Олбери, когда «Санта Клаус», избавившись от четырёхтонного «Подарка», резко подскочил вверх.

– Все надеть тёмные очки! – приказал Суини, разворачивая машину в сторону моря и увеличивая скорость. – Сейчас будет…

– Командир, – перебил его тревожный возглас стрелка-радиста штаб-сержанта Бакли, – японские истребители! Три, нет, четыре штуки. Они нас догоняют!

«Проснулись, – подумал майор. – Остановить нас они уже не смогут – поздно, – зато у них сколько угодно времени, чтобы нас убить…».

У командира «Санта Клауса» были основания для мрачных мыслей: его машина была максимально облегчена и лишена большей части оборонительного вооружения: хвостовая, подфюзеляжная и верхняя турели 12,7-мм «кольтбраунингов» были демонтированы – лишь бы взлететь и долететь.

И тут в остекление кабины хлынул пронзительный свет, словно восходящее солнце метнуло из-за горизонта на страну, носящую его имя, сгусток своей огненно-жгучей плоти, ослепительно-ярко вспыхнувший на высоте шестисот метров над городом Ниигата.

Остатки сумрака испуганно отпрянули, выжженные неземным огнём, и небо на фоне этого адского пламени стало чёрным. Над землёй взметнулось исполинское грибообразное облако; оно двигалось и ворочалось, в нём всё кипело и кружилось, а его поверхность была черной и бурлила, как котёл с варом. И сатанинскими слезами из этого огромного облака на пылающий город начали падать чёрные капли…

«Санта Клаус» настигла ударная волна; бомбардировщик затрясся, как будто ужасаясь содеянному. Японские истребители-перехватчики бесследно исчезли, проглоченные атомной тучей, и майор Суини, выправив ходившую ходуном машину, развернулся на северо-запад.

– Слишком мало шансов, что мы дотянем до наших китайских друзей, – пояснил он, перехватив недоумённый взгляд второго пилота, – куда больше шансов попасть к джапам, чего мне, сам понимаешь, – он кивнул в сторону чудовищного гриба, ввинченного в небо, – не очень хочется. Полетим к русским: надеюсь, коммунисты примут нас лучше, чем самураи. Хотя…

…Четыре «беркута» встретили Б-17Х над Японским морем, у залива Петра Великого. Они не подавали никаких сигналов и не пытались принудить «Санта Клаус» к вынужденной посадке: они просто и без затей открыли огонь из двенадцати 20-мм пушек. Скорее всего, русские уже знали о том, что случилось с Ниигатой – эфир был забит взволнованными переговорами японцев, – и не хотели, чтобы Владивосток постигла та же судьба.

Исход неравного боя – точнее, расстрела, – был предрешён. Сначала у «Санта Клауса» вспыхнул правый двигатель, а затем пламя охватило хвостовую часть фюзеляжа.

Горящий «Б-17»

– Покинуть борт! – приказал майор Суини.

Раскачиваясь на стропах, он пересчитал парашютные купола. «Санта Клаус» вылетел с сокращённым экипажем (на борту было всего восемь человек вместо десяти), но командир увидел только шесть раскрывшихся парашютов. «Кому-то из парней не повезло, – подумал он. – Или он был убит ещё в самолёте, или его зонтик не раскрылся. Остаётся надеяться, что русские не будут расстреливать нас в воздухе».

Этого не случилось – русские истребители кружили рядом, но не стреляли, – однако до воды долетели живыми только шестеро членов экипажа «Санта Клауса». Падая, горящий бомбардировщик подсёк крылом один из парашютов, наматывая на себя стропы как нитки на катушку. Маленькая человеческая фигурка с размаху шмякнулась о плоскость – майору показалось, что он услышал чавкающий звук, похожий на тот, который издаёт кусок сырого мяса, брошенный на сковородку. Поморщившись, Суини отвернулся и заставил себя думать о другом: например, о том, какая здесь температура воды, и долго ли им придётся плавать.

Долго купаться им не пришлось: через полчаса после приводнения все шестеро (не хватало бортинженера и бомбардира Фереби, всего лишь на три часа пережившего тех, на чьи головы он обрушил адское пламя) оказались на борту крейсера «Веста», полным ходом шедшего во Владивосток. Там их уже ждали: на первом же допросе пленными американцами занялся седой полковник НКВД.

– Нам известно, – сказал он без обиняков, – и кто вы такие, и какую боевую задачу вы выполняли. Но нас интересует всё, что вы знаете об этой вашей сверхбомбе, которую вы сбросили на японский город, – он повертел в руках предохранительную чеку, отобранную при обыске у лейтенанта Ашворта, – и, конечно, как это выглядело. Вы свидетели, хотя мы считаем вас военными преступниками. И от того, насколько вы будете откровенны, зависит ваша судьба. Да, вы можете не отвечать на мои вопросы – это ваш выбор. Мы не будем вас пытать – мы не такие дикари, какими рисует нас ваша пропаганда. Но вы, цивилизованные, убили сто тысяч мирных жителей – женщин, детей, стариков, – и если вы будете молчать, мы со спокойной совестью передадим вас нашим японскими союзникам: они будут этому рады – очень рады. Мы сделаем то же самое, если вы попытаетесь морочить нам голову сказками – мы сверим ваши показания с информацией из других источников. Выбирайте!

Пленные лётчики переглянулись, и полковник НКВД понял: запираться они не будут.

* * *

…Мидуэй – открытый всем ветрам крошечный атолл площадью чуть больше шести квадратных километров, последний в длинной цепочке островов, протянувшейся на северо-запад от Гавайев на добрую тысячу миль, – был фронтовым форпостом США в центральной части Тихого океана. Война, пять лет полыхавшая в тихоокеанском регионе, обжигала своим дыханием и Мидуэй: остров не был захвачен японцами только лишь потому, что находился в стороне от главной оси их наступления, пронзившей Полинезию и согнувшейся при ударе по Гавайям.

Над Мидуэем летали японские самолёты, в лагуну заходили американские подводные лодки, переводя дух после изнурительных рейдов на коммуникациях противника или перед боевыми походами, однако серьёзным атакам атолл не повергался – на него не обращали внимания. И только в конце мая 1945 года в районе Мидуэя произошло морское сражение – именно здесь японский флот перехватил соединение адмирала Кинкейда, возвращавшееся от берегов Японии после атомного удара по Ниигате.

Японским адмиралам несложно было связать известие об обнаружении американской эскадры, полученное с патрульного корабля, с огненной смертью Ниигаты – истребители, исчезнувшие в объятиях ядерного смерча, успели опознать Б-17 и сообщить об этом. Нагумо и Ямамото сочли дерзкий прорыв Кинкейда и атомный удар по Ниигате бесчестием, которое можно смыть или кровью врага, или обрядом сеппуку. Японцы верно рассчитали возможный курс отхода американского соединения – Кинкейд не стал забираться на север, чтобы не попасть под удар русского Тихоокеанского флота, не стал он и уклоняться к югу, к центрам сосредоточения японских сил. Американская эскадра полным ходом пошла по кратчайшему – и наиболее вероятному – маршруту к берегам Калифорнии: мимо Мидуэя.

28 мая, вскоре после взрыва над Ниигатой, соединение Кинкейда было обнаружено в северо-западной части Тихого океана, и с огромной полудуги островов от Курил до Марианн начали подниматься эскадрильи японских бомбардировщиков-торпедоносцев. К северу от Мидуэя спешно развёртывалась завеса подводных лодок, а из района Маршалловых островов на перехват устремилось авианосное соединение адмирала Ямагути в составе авианосцев «Сорю», «Унрю», Амаги», «Кацураги», быстроходных линкоров «Харуна» и «Киришима», тяжёлых крейсеров «Тонэ», «Тикума», «Атаго», «Майя», «Такао», «Тёкай», четырёх лёгких крейсеров и шестнадцати эсминцев. Авиагруппы на четырёх японских авианосцах были неполными – японцам пришлось перебазировать на них самолёты с повреждённых кораблей и выскрести весь скудный резерв хоть мало-мальски подготовленных пилотов, – но всё-таки вице-адмирал Тамон Ямагути располагал вдвое большим числом палубных самолётов, чем Кинкейд, имевший в своём распоряжении одну только авиагруппу «Энтерпрайза».

Атака японскими самолётами соединения Кинкейда

Атаки японской авиации берегового базирования продолжались до вечера 28 мая, но не принесли японцам ощутимого успеха – единственной их удачей стало попадание бомбы в линейный крейсер «Гуам», нанёсшее кораблю незначительные повреждения. Налёты были плохо скоординированы – ударные группы выходили на цель разрозненно, – и неуклюжие «бетти», шедшие без истребительного прикрытия, становились лёгкой добычей «хеллкэтов», которых на «Энтерпрайзе» было до полусотни. С наступлением темноты атаки прекратились, и Кинкейд вздохнул с облегчением. Однако следующий день – день 29 мая – стал для него Судным днём: к Мидуэю подоспели авианосцы Ямагути.

На американское соединение несколькими волнами обрушились более ста «джуди» и «джиллов», прикрываемых сотней «зеро», и атаки эти завершились разгромом эскадры вице-адмирала Томаса Кинкейда. Авианосец «Энтерпрайз», который японцы атаковали с особой яростью, был буквально растерзан градом бомб и авиаторпед; крейсер «Гуам» и безоружный «Вэлли Фордж», также ставшие главными целями, получили тяжёлые повреждения. А ночью растрёпанное американское соединение настигли японские надводные корабли, разыгравшие свою любимую партию: ночной торпедно-артиллерийский бой. Японцы потопили «Гуам», «Миннеаполис», «Гонолулу» и три эсминца, заплатив за этот успех повреждениями линкора «Киришима» и крейсера «Тёкай» и гибелью эскадренного миноносца «Амацукадзе». «Вэлли Фордж» пережил «варфоломеевскую ночь», но только для того, чтобы утром 30 мая быть потопленным японской подводной лодкой.

Из всей эскадры Кинкейда, погибшего на борту своего флагманского корабля, до Сан-Франциско добрались только лёгкий крейсер «Бойз» и эсминец «Хэнк» – эсминец «Браш» был потоплен 30 мая японскими пикировщиками, а повреждённый в ночном бою эсминец «Толман» выбросился на коралловые рифы атолла Мидуэй.

Кое-каким утешением для американцев стал успех подводной лодки «Тиноса» – 31 мая она перехватила у Марианских островов, торпедировала и потопила повреждённый японский линкор «Киришима», – но размен был далеко не равным (если, конечно, не считать десятки тысяч людей, сгоревших в Ниигате).

А в первых числах июня к Мидуэю подошла японская эскадра, и морские пехотинцы немногочисленного гарнизона атолла с опаской поглядывали на тяжёлый силуэт имперского линкора «Мусаси», маячившего на горизонте в окружение десятка кораблей помельче. Они знали, что снаряды это бронированного монстра запросто могут сравнять с волнами и Сэнд Айленд, и Истерн Айленд, и Сплит Айленд[61], и уж во всяком случае гарантированно вернуть все острова и островки Мидуэя в их первозданное необитаемое состояние. Но коменданты острова коммандер Симард и подполковник Шенон внешне выглядели спокойными: им было известно, что японская эскадра доставила на Мидуэй высокопоставленного парламентёра для переговоров с не менее высокопоставленным американским официальным представителем, прилетевшим накануне с Оаху, так что стрельбы из тяжёлых орудий вроде бы не ожидается. Цель переговоров – обмен ценными военнопленными, захваченными противоборствующими сторонами в ходе последних боёв. На самом деле цель этих переговоров была совершенно иной, но об этом знали считанные люди, находившиеся за тысячи километров от Мидуэя – офицеры уровня Симарда и Шенона даже не догадывались, о чём беседуют два человека в домике у взлётно-посадочной полосы, окруженном кольцом дюжих морских пехотинцев US Army и японцев «посольского эскорта».

* * *

Американцу, выходцу из семьи, многие представители которой ещё с прошлого века занимали важные посты в американской дипломатической службе, было пятьдесят два года. Сам он после окончания университета много путешествовал – работал школьным учителем в Индии, затем в Китае; ездил по Дальнему Востоку. Вернувшись в 1915 году в США, он был принят на дипломатическую службу и занимал разные посты, меняя страны и города – Вена, Берн, Берлин, Константинополь. И везде его работа имела оттенок скорее разведывательный, чем дипломатический. В качестве члена американской делегации ему довелось участвовать в Роттердамских переговорах, увенчавших Первую Мировую войну «справедливым» миром, а в 1922 году он стал главой отдела Ближнего Востока в Вашингтоне. В 1926 году он оставил дипломатическую службу и подался в адвокаты, но законодательная сфера привлекала его гораздо меньше, чем дипломатия, и он продолжал выполнять различные правительственные дипломатические поручения, в том числе и «двойного назначения».

Вторая Мировая война резко изменила карьеру и судьбу этого человека. Он поступает на службу в только что созданное Управление стратегических служб и становится правой рукой генерала Донована. И поэтому неудивительно, что именно он был выбран для особой миссии государственного значения и направлен на Мидуэй, как только японцы согласились на переговоры.

Американца звали Аллен Уэлш Даллес.

Аллен Даллес

Собеседник Даллеса, японский генерал Кендзи Доихара, был на десять лет старше своего визави. Молодой Кендзи очень рано проявил необыкновенный талант и склонность к шпионажу. Бедность его семьи не помешала ему поступить и блестяще закончить Военную академию Генерального штаба. Товарищи по учёбе считали его непревзойдённым мастером маскировки и перевоплощения – он мог менять походку, похудеть на двадцать килограммов за несколько дней, любил гримироваться и менять своё лицо, словно актёр в театре «Но». Доихара в совершенстве овладел тремя китайскими диалектами, не считая официального «чиновничьего» языка, и знал не менее десяти европейских языков.

В начале двадцатых годов Доихара Кендзи стал секретарём военного атташе в Пекине генерала Хондзе Сигеру, а в 1925 году его перевели в военную миссию в Маньчжурию. Эта провинция занимала в планах японцев особое место: владея Манчжурией или установив над ней контроль, они могли использовать её как плацдарм для завоевания всего севера Китая – самураи готовили аннексию Маньчжурии. И Доихара взялся за дело.

Он установил связь с местной организацией «Чёрный дракон», целью которой было восстановление на китайском престоле династии маньчжурских императоров Цин. Будущего императора – малолетнего Генри Пу И – Доихара наметил сам, держал его в поле зрения и подкармливал, выжидая подходящего момента. В то же время Доихара создал и собственные шпионские службы в Китае – он пестовал белогвардейцев и китайских ренегатов, которых использовал не столько для сбора информации, сколько для диверсий, террора и организации междоусобных столкновений. Доихара использовал в интересах разведки пристрастие к курению опиума – он превратил китайские клубы в салоны, игорные и публичные дома в опиумные притоны. С его подачи японские табачные предприятия начали выпускать новый – особый – сорт папирос «Золотая летучая мышь», запрещённых для продажи в Японии и предназначенных только для экспорта: в их мундштуках находились небольшие дозы опиума или героина, и ничего не подозревавшие покупатели становились наркоманами. Резиденты Доихары платили своим агентам сначала наполовину деньгами и наполовину опиумом, а затем, по мере привыкания, только опиумом.

В 1928 году Доихара организовал у Мукдена взрыв поезда, в котором ехал чересчур самостоятельный китайский «полевой командир» Чжан Цзолинь, вознамерившийся править Маньчжурией без японской опеки. Теперь надо было создать повод для вторжения японских войск в Маньчжурию, и этот повод был создан – 18 сентября 1931 года один из людей Доихары лейтенант Кавамото устроил катастрофу на мукденской железной дороге, и японцы вторглись в Маньчжурию. 10 ноября 1931 года была совершена ещё одна провокация – в Тяньцзине сорок китайцев, нанятых Доихарой (скорее всего, под воздействием наркотиков), напали на полицейский участок. Доихара, воспользовавшись неразберихой, организовал доставку Пу И в Манчжурию, куда тот прибыл на японском военном корабле. В тот же день лучший агент Доихары Кавасима Нанива, любовница полковника Танаки, вывезла из Тяньцзиня и жену Пу И. 1 марта 1934 года Пу И был объявлен императором марионеточного государства Манчжоу-Го.

Доихара оплёл своей паутиной половину Китая – он создал разведслужбы в Пекине, Шанхае, Тяньцзине и по всей территории Маньчжурии, собирая информацию через целую сеть японских и корейских проституток. Однако на севере Китая японцы столкнулись с активным противодействием русских спецслужб – генерал Кендзи Доихара имел основания не любить Народную Россию.

Во время войны на Тихом океане Доихара, расширяя сферу своей деятельности, создал в Сингапуре Индийскую национальную армию, поставив во главе её националиста Чандра Боса. Боевики этой подпольной армии совершались теракты в Индии и будоражили там местное население, что раздражало бриттов и стоявших за ними тевтонов, не слишком довольных подобным поведением союзников. Обстановка на бирманско-индийской границе накалялась, и в этом была немалая заслуга генерала Доихары, не испытывавшего симпатий не только к Народной России, но и к кайзеррейху, ограничивавшему агрессивные аппетиты Японии в азиатско-тихоокеанском регионе. Генерал Кендзи Доихара отнюдь не случайно был выбран полномочным представителем Японии для переговоров на Мидуэе.

* * *

Обмениваясь ритуальными дипломатическими любезностями – ничего не значащими, но обязательными, – японец и американец оценивающе присматривались друг к другу как боксёры перед поединком: несмотря на то, что Аллен Даллес и Доихара Кендзи встретились за столом переговоров, они были и оставались врагами, и оба отлично это понимали. Это была дуэль без посторонних – Доихара превосходно говорил по-английски, и переводчик не требовался.

– Наделены ли вы, господин генерал, соответствующими полномочиями? – уточнил Даллес, хотя особой нужды в этом не было: уж если японцы прислали своего представителя, зная, о чём пойдёт речь, этот представитель наверняка не был просто передаточным звеном.

– Вполне, – Доихара кивнул с бесстрастием деревянного Будды. – Спрошу и я, в свою очередь: а вы, господин Даллес? Имеете ли вы право принимать предварительные решения?

– В достаточной мере. Мы обсудим с вами возможность и порядок обмена достойных потомков самурайских династий, попавших к нам в плен, на выходцев из богатых семейств Америки, захваченных вами, но позже. В первую очередь мне хотелось бы обсудить важный вопрос, который сделал нашу с вами встречу необходимой.

Даллес сделал многозначительную паузу, внимательно наблюдая за лицом Доихары. Японец остался невозмутим. «Чёрт бы его побрал!» – мысленно выругался американец.

– Продолжение войны между Японией и Соединёнными Штатами бессмысленно. Вы получили всё, что хотели, и большего вам не достичь. Наоборот, вы можете потерять уже достигнутое: если война будет продолжаться, мы обрушим на Японию десятки и сотни бомб, подобных той, которая была сброшена ни Ниигату.

– Мы не допустим повторного прорыва ваших авианосцев к берегам Ямато, – сухо возразил Доихара. – Мы сделали выводы, и судьба вашей эскадры, погибшей в водах этого острова, тому подтверждение.

– А нам больше не понадобятся авианосные импровизации, – Даллес позволил себе лёгкое подобие ироничной усмешки. – Вы разведчик, господин генерал, и наверняка знаете о наших новинках в области дальней бомбардировочной авиации: в частности, о «призраке» – это межконтинентальная машина, способная перенести супербомбу через весь Тихий океан. А есть ещё и подводные лодки, которые тоже пригодны для роли носителей нашего оружия. И если у нас не будет выбора, мы опустошим всю Японию, хотя лично мне этого совсем не хочется.

– У нас есть, чем ответить: и особые бомбы, и межконтинентальные самолёты для их доставки.

Даллес знал, о чём идёт речь – американская разведка располагала информацией о новых шестимоторных бомбардировщиках «камикадзе»[62], поступивших на вооружение ВВС империи Ямато, – знал он и о том, что подразумевал Доихара под «особыми бомбами». В мае 1945 года, когда соединение адмирала Кинкейда вышло в свой отчаянный рейд, японцы, озлобленные гавайской неудачей, пустили в ход бактериологическое оружие[63], созданное в тайных маньчжурских лабораториях. Несколько гигантских «камикадзе», пользуясь тем, что авиация США на Гавайях ещё не восполнила потери, сбросили на Оаху керамические бомбы со штаммами бактерий чумы и заражёнными насекомыми и распылили аэрозольное облако.

Однако результаты этой атаки не оправдали ожиданий японских военных. Сухие штаммы «слабели» в процессе хранения и транспортировки, а облако было рассеяно ветром. Очаги эпидемии были локализованы и ликвидированы американской медицинской службой (заражённые участки выжигались огнемётами), в ход пошла вакцина, и потери практически свелись к некоторому количеству жертв среди мирного населения Гонолулу[64].

Аллен Даллес обо всём этом знал (сведения о «вирусном нападении» он получил из первых рук, добираясь до Мидуэя через Оаху), и знал, что возразить своему оппоненту.

– Укус змеи, – произнёс он (изучая Восток, Даллес освоил и цветистые обороты речи), – не идет ни в какое сравнение с пламенем, извергаемым огнедышащим драконом, особенно если есть противоядие. Но мне не хотелось бы считаться победами и поражениями и мерить длину наших мечей – не вижу смысла. Повторюсь, Япония получила от США всё, что хотела – дальнейшее ваше продвижение в азиатско-тихоокеанском регионе блокируем уже не мы. В северный Китай вас не пустят русские, а наступать на Индию, Австралию и Новую Зеландию вам не позволят тевтоны.

Левое веко японца чуть-чуть дёрнулось, на лицо набежала еле заметная тень, и это не ускользнуло от внимания Даллеса. «Ага, – злорадно подумал он, – достал я тебя всё-таки!». Даллес знал о росте напряжённости в отношениях между Японией и кайзеррейхом – масла в огонь подлила майская операция Хохзеефлотте в Тихом океане. Воспользовавшись двойным перевесом континенталов в авианосцах, Лютьенс направил в Тихий океан 4-ю эскадру вице-адмирала Шнивинда в составе эскадренных авианосцев «Фон дер Танн», «Позен», «Нассау», «Пройссен», лёгкого авианосца «Один», линкоров «Заксен» и «Тирпиц», линейного крейсера «Адмирал граф Шпее», тяжёлых и лёгких крейсеров и эсминцев охранения. И эта эскадра, обогнув мыс Горн и базируясь на порты Эквадора и Чили, в двадцатых числах мая 1945 года провела успешную десантную операцию против Галапагосских островов, почти не встретив противодействия. Потеря этих островов была неприятным событием для американцев, но она взволновала и японцев – Германия, ограничивая агрессивные устремления империи Ямато, укрепляла свои позиции на Тихом океане, что не могло не вызвать беспокойства самураев.

– Пора подумать о будущем, – вкрадчиво произнёс Даллес. – Допустим, Соединённые Штаты проиграют войну, и что дальше? Империя Ямато останется лицом к лицу с двумя мощными врагами, которые не дадут ей воспользоваться плодами победы, добытой кровью доблестных японских солдат. Не лучше ли для Японии в такой ситуации иметь Америку союзником – или хотя бы благожелательно настроенным нейтралом, как во время русско-японской войны, – чем второстепенной державой, с которой никто не считается? Нам с вами нечего больше делить на Тихом океане, и поэтому…

– Нам есть что делить, – прервал его Доихара. – Неясным остаётся статус Гавайских островов, густо политых кровью японских солдат, о которых вы только что говорили с таким уважением.

Даллес ответил без промедления – он был готов к этому вопросу.

– Соединённые Штаты согласны на демилитаризацию Гавайев и на предоставление им независимости. Мы выводим свои войска и оставляем эти острова на волю судьбы.

В тусклых глазах японского генерала мелькнул огонёк. «Ещё бы, – подумал Даллес, – крошечное независимое государство перед лицом хищной и вооружённой до зубов японской империи – это вас устроит, жёлтолицые братья. Ничего, дайте нам только срок…». Не владея телепатией, он почти безошибочно читал мысли Доихары: их общее направление просчитать было нетрудно. Япония нуждалась в мире в не меньшей степени, чем США – империи нужно было время, чтобы укрепиться на захваченных территориях, набрать промышленную мощь, а потом померяться силами на равных с кем угодно: и с кайзеррейхом, и с Народной Россией, и с самой Америкой, если та пожелает взять реванш. И Аллен Даллес почти не сомневался в ответе Доихары Кендзи – в конце концов, демонстрация американской атомной мощи была впечатляющей, а гавайский разгром существенно охладил воинственный самурайский пыл.

– Предположим, – медленно произнёс японский генерал, – мой правительство сочтёт ваше предложение разумным и достойным внимания. Но открытое заключение мира между нашими странами может иметь нежелательные последствия – вы понимаете, о чём я говорю?

– Конечно. Реакция кайзеррейха и России может быть крайне негативной – ведь вы союзники.

– Да, – спокойно согласился Доихара. – И поэтому… Устроит ли вас неофициальный мир между Японией и США?

– Что это значит?

– Это значит, что мы выводим наши основные воинские контингенты из Полинезии и прекращаем все активные действия против американских территорий и вооружённых сил. Наш флот вернётся в базы метрополии – там он нужнее, а сухопутные войска и авиация – нам есть куда их перенацелить. Наши субмарины уйдут от западного побережья Северной Америки, ваши подводные лодки оставляют в покое воды азиатской сферы процветания. И, конечно, никаких бомбардировок городов – ни наших, ни ваших. Предлагаемое соглашение будет оформлено секретным протоколом и принято к исполнению обеими сторонами. Что же касается официоза, – японец растянул губы в подобии улыбки, – так ли он важен, мистер Даллес?

– Разумно. Полагаю, ваше предложение будет встречено президентом Рузвельтом с пониманием, особенно если его реализация начнётся немедленно. Думаю, мы договорились, уважаемый господин Доихара?

– Несомненно, Даллес-сан, – по-змеиному прошипел японец.

* * *

июнь 1945 года

В последнее время президент Соединённых Штатов Франклин Делано Рузвельт чувствовал себя неважно. Но этот человек, удостоенный небывалого в истории Америки доверия нации – избрания на четвёртый строк, – обладал железной силой воли. И эта воля помогала ему держаться даже тогда, когда, казалось, тяжелейший груз, свалившийся на его плечи, вот-вот сломает ему хребет.

Сидя в кресле, он слушал министра обороны Стимсона, доводившего до сведения президента содержание доклада адмирала Кинга, сделанного командующим флотом США на заседании комитета начальников штабов (недомогание помешало Рузвельту присутствовать на этом заседании лично).

Доклад адмирала не вселял оптимизма. По мнению Кинга, соотношение сил флотов в Атлантике к лету 1945 года не позволяло надеяться на успех в сражении с континенталами: US Navy располагал тринадцатью авианосцами (девятью тяжёлыми и четырьмя лёгкими), имевшими на борту около семисот самолётов, против двадцати одного авианосца союзников (шестнадцати германских, трёх русских, одного британского и одного итальянского) с их тысячью тремястами пятидесятью самолётами. Кроме того, из Тихого океана возвращались ещё пять германских авианосцев с тремя с половиной сотнями самолётов, что делало перевес противника в палубной авиации более чем двойным: из-за нехватки подготовленных пилотов авиагруппы трёх последних американских авианосцев – «Лейк Чемплена», «Кирсарджа» и «Боксера» – были укомплектованы только наполовину. Превосходство континенталов по другим классам боевых кораблей было ещё большим – в частности, они имели двадцать линейных кораблей (не считая ракетоносцы) против пяти американских линкоров.

Всё восточное побережье Северной Америки блокировали субмарины раджеров – в последнее время они не жалели торпед даже для буксиров, мелких каботажников и парусных шхун. С другой стороны, американские подводные лодки проигрывали битву за Атлантику: если в 1943 году на одну погибшую американскую лодку приходилось восемь потопленных транспортов союзников, то в 1944 – только два-три, а в 1945 за один потопленный транспорт противника американцы платили уже двумя своими субмаринами. Подводников US Navy давили числом – раджеры перекрыли Атлантику десятками вспомогательных авианосцев и тысячами противолодочных кораблей и самолётов – и умением: основу эскортно-поисковых групп составляли британские фрегаты и корветы, экипажи которых получили боевой опыт ещё в боях с «мальчиками папы Деница».

Затишье на Тихом океане, наступившее в результате «пакта Доихары-Даллеса», почти не изменило соотношение сил в Атлантике. Американские лодки перенацелились на север, осложнив русским снабжение аляскинской группировки, но переброска их на Атлантический ТВД была затруднительной из-за большого расстояния – субмаринам US Navy приходилось идти через пролив Дрейка, вокруг мыса Горн, или на восток, через Индийский океан, не имея по пути ни одного порта для пополнения запасов топлива.

Положение в Карибском бассейне осложнялось и превосходством раджеров в авиации берегового базирования – против двух с небольшим тысяч американских самолетов на Кубе, Гаити и Багамских островах континенталы сосредоточили на Антилах не менее пяти тысяч самолётов. Промышленность Соединённых Штатов уже не могла с прежней интенсивностью восполнять огромные потери в технике, ощущалась и острая нехватка опытных лётчиков.

Генерал Маршалл, начальник штаба сухопутных войск, с чьим докладом Рузвельт уже ознакомился, считал, что Гаити и Кубу можно удержать, но вместе с тем он не исключал и возможности высадки войск континенталов на материк. Беспокойство вызывал информация о концентрации значительных сил противника на Панамском перешейке: южноамериканская бутылка, закупоренная укреплённой полосой «линии Рузвельта», грозила выплюнуть эту пробку из узкого горлышка Мезоамерики и затопить Мексику потоком германских, русских и туземных дивизий. Северный фронт стабилизировался, однако рост антиамериканских настроений в Канаде грозил непредвиденными последствиями. Канадцам надоело воевать: они с завистью посматривали на Австралию, Индию и Новую Зеландию, сохранившие верность британской короне и благословенный нейтралитет.

Рузвельт слушал Стимсона, полузакрыв глаза. Со стороны могло показаться, что он спит, но это было не так: как только военный министр закончил чтение краткой выжимки протокола заседания комитета начальников штабов, президент Соединённых Штатов открыл глаза и проговорил, взвешивая каждое слово:

– Моё мнение неизменно, Генри. В сложившейся ситуации спасти нас может только массированное применение атомного оружия. Пример Японии показывает, что наши враги должным образом оценивают мощь этого оружия. Генерал Арнольд, начальник штаба ВВС, докладывал, что первые эскадрильи «призраков» уже сформированы и готовы к выполнению любого задания. Отныне все наши усилия должны быть сконцентрированы на массовом производстве атомных бомб – мы должны делать их десятками и сотнями. Недостроенные военные корабли – линкоры типа «Монтана»[65], авианосцы типа «Линкольн»[66], крейсера типа «Кливленд» и «Балтимор», – консервируются, в том числе и те, которые уже спущены на воду, а все высвобождающиеся ресурсы и средства направляются оружейникам-ядерщикам.

Линейный корабль «Монтана»

Авианосец «Авраам Линкольн»

Рузвельт замолчал, словно лишившись сил, но тут же заговорил снова с прежней энергичностью.

– Целями ударов должны стать эскадры Хохзеефлотте на Карибах – мы выметем их атомной метлой! Но вместе с тем, – президент посмотрел на Стимсона и на государственного секретаря Халла, хранивших почтительное молчание, – я допускаю не только возможность, но даже необходимость атомных бомбардировок европейских городов – например, Лондона. Наши новейшие стратегические бомбардировщики позволяют это осуществить.

– Лондона? – недоуменно переспросил Корделл Халл. – Почему Лондон?

– Потому что бритты предали наше общее англосаксонское дело. Они добросовестно воюют на стороне тевтонских варваров, и заслужили возмездие! Может быть, атомный гриб над Лондоном заставит мистера Черчилля одуматься – герцог Мальборо не глупее Тодзио, – и даст пищу для размышлений правительствам британских доминионов, начиная с Канады.

– По нашим сведениям, – осторожно произнёс Халл, – кайзеррейх и Народная Россия также ведут работы по созданию атомного оружия, и эти работы близки к завершению.

– Значит, нам надо спешить, – отрезал Рузвельт.

– Наши города уязвимы для авиации раджеров, – заметил Стимсон. – Тевтонам даже не понадобится атомная бомба – они обрушат на них тысячи тонн боевых отравляющих веществ. Производственные мощности концерна «ИГ Фарбениндустри» очень велики… Вы представляет себе возможное количество жертв среди нашего мирного населения, господин президент?

Президент Соединённых Штатов Америки мог ответить фразой, которая ещё звучала в его ушах – фразой, не далее как вчера услышанной им от людей, которым он не мог и не хотел возражать, поскольку они были его единомышленниками. «Если американский народ, который мы ведём к власти над миром, окажется недостойным этой великой цели, пусть он погибает – история беспощадна». Но Франклин Делано Рузвельт не стал цитировать мистера Эйбрахама Долла – не время и не место.

– С такой угрозой придётся считаться, – ответил он уклончиво. – Задача военных и служб гражданской обороны – свести риск к минимуму. И другого выхода у нас нет.

Другого выхода действительно не было – ко всему прочему, президент Соединённых Штатов Америки отлично знал, что демократия – это миф, что от республики до империи один шаг, и что если он, Франклин Делано Рузвельт, окажется недостаточно решительным, императором (если до этого дойдёт дело) станет кто-нибудь другой.

июль 1945 года

Слепящая вспышка расколола небо. Убивающий свет растёкся над бухтой Мариго острова Сен-Мартен, а потом потускнел, съёжился и превратился в дымное облако, летящее вверх, в испуганное небо, и тянущее за собой тысячи тонн воды и пара. Исполинский гриб рос, переливался загробными оттенками буро-лилового и возвещал о себе тяжким давящим гулом, заставлявшим трепетать пальмы по берегам раненой бухты.

Двухмильная бухта Мариго была занята кораблями 2-й эскадры Хохзеефлотте – здесь стояли на якорях эскадренные авианосцы «Зейдлиц», «Эльзас» и «Гессен», лёгкий авианосец «Хеймдалл», линкор «Кронпринц», флагманский корабль адмирала Маршалля, линейный крейсер «Адмирал Шеер», тяжёлые крейсера «Нимфа» и «Ниобе», крейсер ПВО «Хлекк», лёгкие крейсера «Бреслау» и «Штральзунд», 12 эсминцев, 2 подводные лодки, 14 военных транспортов, танкер и 22 десантных корабля. Бомбардир четырёхмоторного Б-29 «Весёлый Джек» целился в «Кронпринца», но бомба «Кэролайн» мощностью двадцать три килотонны, сброшенная с высоты девяти тысяч метров, отклонилась от цели на 500 метров и взорвалась на высоте ста пятидесяти метров недалеко от носовой части транспорта «Генрих».

Образовавшийся при взрыве огненный шар диаметром в полкилометра поднимался со скоростью около ста метров в секунду. Пятикилометровое облако через час после взрыва поднялось на высоту шести с половиной миль, после чего начало рассеиваться, редея и высыпая в океан радиоактивную перхоть. А в бухте Мариго остались два десятка горящих кораблей.

Вице-адмирал Маршалль, придя в себя после лёгкой контузии, принимал донесения о потерях и повреждениях. Его флагманскому кораблю повезло (если, конечно, можно считать везением тот факт, что давно ожидавшийся атомный удар янки пришёлся именно по его 2-й эскадре). «Кронпринц» находился на расстоянии трёх кабельтовых от эпицентра, и ударная волна сотрясла его от киля до клотика. Линкор получил сильные повреждения палубных надстроек, труба была смята и наклонена, верхняя часть грот-мачты сорвана. Наружная обшивка получила вмятины; в кормовой части верхней палубы образовалась пробоина пять на шесть метров, ещё в нескольких местах палубы имелись сильные вмятины. Котлы были повреждены и частично разрушены в результате сильнейшего сотрясения корпуса. Офицеры и матросы, находившиеся под бронёй, отделались ушибами, ссадинами и контузиями разной степени тяжести, но те, кого взрыв застал на открытом месте (в частности, расчёты зенитных автоматов) сгорели или получили серьёзные ожоги. А на броне кормовой башни главного калибра осталась серая тень от человека, застигнутого здесь вспышкой адского пламени.

Что случилось с транспортом «Генрих», находившимся ближе всех к огненной пасти, распахнувшейся над бухтой Мариго, сказать было трудно: он то ли рассыпался на части, то ли испарился. Как бы то ни было, судно исчезло с поверхности моря, и та же судьба постигла транспорт «Марта», стоявший чуть дальше, примерно в двух кабельтовых от эпицентра.

Эсминец «Z-72» находившийся в двух с половиной кабельтовых от эпицентра взрыва, получил тяжелые повреждения – ударная волна расплющила его лёгкий корпус гигантским молотом – и затонул в первые минуты после «поцелуя американской девочки»; эсминец «Z-103», находившийся на расстоянии четырёх кабельтовых от эпицентра и принявший удар лагом, перевернулся и тонул – над водой виднелось его днище, напоминавшее спину дохлого кита.

Тонул и крейсер ПВО «Хлекк», оказавшийся в пятистах метрах от роковой точки. Он получил сильные повреждения надстроек и кормовой части корпуса и стоял с большим креном на левый борт – через пробоины вода проникла внутрь корабля. Экипаж боролся за живучесть, однако (судя по неутешительным сообщения с крейсера), «Хлекк» был обречён.

Чёрный дым поднимался над линейным крейсером «Адмирал Шеер», находившимся в трёх кабельтовых от эпицентра. Мостики и надстройки корабля-ветерана были разрушены и смяты, дымовая труба снесена, верхняя часть фок-мачты повреждена и наклонена; согнутые стволы зениток уродливо торчали в разные стороны. Через открытые люки взрывная волна проникла под вторую палубу, сметая всё на своём пути, и повредила котлы, пройдя сквозь дымоходы. Обожжённый адским пламенем корабль казался поседевшим: обгоревшая краска бортов приобрела зловещий пепельный оттенок. Однако пожар был уже взят под контроль, шёл на убыль, и командир «Шеера» надеялся спасти свой крейсер.

Сильно пострадал и тяжёлый крейсер «Ниобе», стоявший рядом с «Адмиралом». Он получил серьёзные повреждения надводной части корпуса и палубных надстроек, дымовые трубы были деформированы, обшивка вмята во многих местах. Верхняя палуба выгнулась и потрескалась, серьёзно были повреждены котлы (так же, как на «Кронпринце» и «Шеере»). Палубный самолёт сорвало с катапульты, искорёжило и вышвырнуло за борт. Но подводных пробоин крейсер не имел – затопление ему не грозило, – а пожар был локализован усилиями аварийной партии.

Лёгкий авианосец «Хеймдалл», находившийся в трёх с половиной кабельтовых от эпицентра, горел. Маршалль видел в бинокль, что обшивка левого борта авианосца вместе со шпангоутами сильно помята – как картонная коробка, которую долго пинал ногами пьяный великан, – взлётная палуба полностью разрушена, а её отдельные участки приподняты на четыре-пять метров. С палубы смело все стоявшие там истребители: ударная волна смахнула их как крошки со стола. С «Хеймдалла» сообщили, что сильно пострадала и ангарная палуба – всё оборудование на ней разрушено, – и что лопнули трубопроводы, заливая нутро корабля бензином на радость бушующему огню. Небронированный авианосец получил куда большие повреждения, чем тяжёлые артиллерийские корабли, одетые в надёжные защитные панцири. В подводной части авианосец заметных повреждений не имел, однако вода поступала внутрь корпуса через разошедшиеся швы, а борьба с ней была затруднена пожаром, вытеснявшим людей из внутренних помещений корабля.

Повреждения лёгкого авианосца «Хеймдалл» после атомного взрыва

Корабли, удалённые от эпицентра на расстоянии полумили, получили повреждения палуб, переборок, дверей, надстроек, дымовых труб, мачт, лёгких артиллерийских установок, радарных антенн. Корпуса и башни главного калибра тяжёлых повреждений не имели. Кое-какой ущерб был нанесён возникшими пожарами, но с ними успешно боролись, и ни одному из повреждённых кораблей «второго ряда» серьёзная опасность уже не угрожала.

Корабли, находившиеся на расстоянии от полумили до мили от эпицентра, отделались средними и лёгкими повреждениями. На авианосце «Зейдлиц», находившемся на расстоянии двух тысяч метров от эпицентра, наружный осмотр не выявил видимых повреждений. На тяжёлом крейсере «Нимфа» на расстоянии тысячи семисот метров от эпицентра взрыва были разрушены мачты, имелись вмятины в надстройках и кое-какие незначительные разрушения во внутренних помещениях. И главное – все три эскадренных авианосца, стоявшие на удалении от одной до полутора миль от эпицентра, практически не пострадали и не утратили своей боеспособности. Это утешало командующего 2-й эскадрой (могло быть хуже, гораздо хуже), но вместе с тем он отлично понимал, что за случившееся ему придётся отвечать.

Он, вице-адмирал Маршалль, зная о наличии у противника нового страшного оружия и о том, что оно может быть применено, допустил непростительную халатность: при угрозе воздушного нападения (самолёты янки были обнаружены над Виргинскими островами ещё час назад, а полчаса назад начался воздушный бой) не рассредоточил вовремя вверенные ему корабли, понадеявшись на мастерство германских лётчиков-истребителей, а также на то, что очередной налёт американской авиации ничем не отличается от обычного налёта из тех, что повторялись уже в течение месяца. Да, потери в кораблях незначительны, но как насчёт человеческих потерь? Это дьявольское оружие янки не только сжигает и сокрушает: оно ещё и несёт с собой незримую смерть – радиацию, об опасности которой предупреждали учёные из Берлина, прибывшие на Антилы, в штаб Лютьенса, две недели назад. И кто скажет точно, сколько доблестных немецких моряков, отважно борющихся сейчас с пожарами на «Шеере» и «Хеймдалле», умрут через неделю или через месяц? И кто за это будет отвечать? Впрочем, на второй вопрос ответ известен…

* * *

…Флот континенталов, базируясь на Малые Антильские острова и на порты Южной Америки, с осени 1944 года готовился к новому наступлению. Корабли проходили текущий ремонт, с верфей Европы возвращались боевые единицы, залечившие раны, полученные в ходе операции «Рагнарёк», и поступали новенькие, только что достроенные и вошедшие в строй. Островные аэродромы кишели самолётами союзников, а с океанских лайнеров по зыбким трапам спускались бесконечные вереницы солдат в полном снаряжении – дивизии рейхсвера и армии Народной России накапливались в джунглях умиротворённой Колумбии, готовясь к броску на север и цементируя собой рыхлую массу латиноамериканских частей – пылких и жадных до боя, но не блиставших выучкой и высокой боевой подготовкой. Флот набирал силу, однако приказа наступать не было: генералитет и штабы союзников никак не могли решить, куда именно должен быть направлен следующий удар – где он будет наиболее болезненным для «раненого зверя», упорно не желающего подыхать. Мнения разделились: фельдмаршал Паулюс был сторонником планомерного выдавливания противника с Гаити, Кубы и Багам (всеми способами, включая полную блокаду отдельных островов и доведение их гарнизонов до каннибализма), фельдмаршал Роммель предлагал высадку на Юкатане, а «Железный Принц», памятуя свой британский триумф и полагая, что на Багамских островах военная машина кайзеррейха не встретит серьёзного сопротивления, носился с идеей десанта прямо на побережье Флориды. А маршал Жуков и русский Генеральный штаб разрабатывали план прорыва через «бутылочное горло» Панамы и «линию Рузвельта» при поддержке флота (с одновременной высадкой оперативных десантов на обоих берегах Панамского перешейка и активизацией войск аляскинской группировки). Кайзер колебался – и хочется, и колется, – а время шло, и война продолжалась, ежедневно собирая свою кровавую дань.

А потом грянул гром над Ниигатой, встревоживший континенталов. Что за бомба там была взорвана, стало известно в считанные дни: русская разведка имела свои источники информации в Стране Восходящего солнца, а пленные «санта клаусы», ни в коем случае не желавшие вкусить японского гостеприимства, рассказали о сброшенной ими бомбе всё, что знали. Атомное оружие не было чем-то фантастическим – над ним работали и в кайзеррейхе, и в России, просто Америке удалось опередить континенталов. Не намного: Гейзенберг и Курчатов, вызванные перед светлые очи руководства (каждый своего) клятвенно заверили, что в самое ближайшее время они создадут аналогичные «изделия», пригодные для боевого применения. На встрече представителей союзников в Цюрихе поднимался вопрос об ударе по американским городам всей мощью тевтонского химического оружия, но Вознесенский этому резко воспротивился. «Нет оснований прибегать к таким людоедским мерам, – заявил он. – Атомная бомбардировка Ниигаты – преступление, и виновные в нём будут наказаны, я в этом нисколько не сомневаюсь. Но я сомневаюсь в том, что атомный арсенал США велик: бомба, упавшая на Японию, – это не козырная карта, это последний медяк, который ставит на кон в пух проигравшийся игрок, надеясь на выигрыш. Тем не менее, надо быть готовыми ко всему». Кайзер понял русского премьера: дипломатический язык (для тех, кто им хорошо владеет) имеет множество смысловых оттенков.

Тем временем флот континенталов готовился встретить возможную атомную атаку американцев. Специалисты, срочно направленные на театр военных действий из Германии и России, объяснили военным принцип действия нового оружия и способы защиты от него. Их разъяснения носили теоретический характер – как оно будет на деле, никто толком не знал, – и адмиралы сочли, что лучше не попадать под атомный удар: это надёжнее всего. Эскадры боевых кораблей рассредоточились по всей огромной полудуге Малых Антильских островов а истребители-перехватчики поднимались в небо при появлении даже единичных самолётов противника.

Налёты американской авиации начались в июне, и хотя в целом союзники успешно их отражали, рассеивая немногочисленные группы самолётов янки ещё на дальних подступах к Тринидаду, Гренадинам, Антигуа и Кюрасао, основания для беспокойства имелись. В состав американских авиагрупп наряду с уже хорошо знакомыми Б-17 входили четырёхмоторные бомбардировщики Б-29, вполне подходившие на роль носителей атомного оружия, а радары, к сожалению, не могли определить, что за бомбы загружены в их бомбоотсеки. И поэтому «швальбе», «беркуты» и «викинги» старались сбить (или хотя бы заставить отвернуть) всех, что получалось далеко не всегда. Отдельные бомбардировщики US Air Force прорывались, однако ничего страшного не происходило: они сбрасывали обычные бомбы, не наносившие особого вреда. Это успокаивало адмиралов Хохзеефлотте и укрепляло их во мнении, что «ниигатская бомба» – это нечто уникальное, американцы не располагают солидным запасом атомного оружия и попросту блефуют, рассчитывая запугать союзников и заключить с ними мир на приемлемых для США условиях.

Американский бомбардировщик Б-29 «Суперфортресс»

Запас атомных бомб у Америки действительно был невелик (к началу июля их было изготовлено всего восемь штук), но янки медлили с нанесением атомного удара на Карибах по другим причинам. Американские адмиралы выбирали подходящую цель, которой должна была стать эскадра континенталов – сбрасывать драгоценную бомбу на одиночный корабль или на небольшое соединение не представлялось целесообразным. А кроме того (и это было главным), американцы откровенно побаивались ответного удара тевтонов: «вороны Вотана» еженощно бомбили города восточного побережья США, оставляя за собой сплошные руины, – что будет, если германские лётчики пустят в ход не обычные бомбы, а газовые? Но к концу июня с колебаниями было покончено: военно-экономическое положение США ухудшалось, и призрак поражения обретал плоть и контуры. Нашлась и подходящая цель – американская подводная лодка обнаружила в бухте Мариго на Сен-Мартене целую эскадру Хохзеефлотте.

Для удара было выделено более двухсот бомбардировщиков, в том числе шестнадцать «сверхкрепостей». Но атомные бомбы «Джильда» и «Кэролайн» несли только две машины – «Великий артист» и «Весёлый Джек», – остальным «двадцать девятым» в предстоящем шоу отводилась скромная роль статистов и отвлекающих мишеней для вражеских истребителей.

Как и ожидалось, приближение американской воздушной армады было своевременно обнаружено. Истребители континенталов встретили янки над Виргинскими островами и навязали бой, отсекая «мустангов» прикрытия и отправляя в океан «либерейторы» и Б-17. Тяжёлые потери среди «второстепенных персонажей» не остановили армаду: выстроившись «коробочкой» и огрызаясь из всех стволов, она упорно шла заданным курсом – редея, но не сворачивая.

«Великий артист» был сбит на полпути – реактивная «ласточка» прорвалась в центр строя бомбардировщиков и свалила четырёхмоторник ракетой, которые с недавнего времени поступили на вооружение ВВС кайзеррейха. Горящий самолёт, разваливаясь, рухнул в море, но «Джильда» высокомерно промолчала: то ли она была не активирована, то ли разрушена взрывом ракеты, проломившей фюзеляж Б-29, то ли просто не сработала.

«Весёлый Джек» остался в одиночестве, но продолжал полёт. Его командир поборол соблазн сбросить «Кэролайн» на соединение адмирала Кюмметца, обнаруженное на подходе к Сен-Мартену, у острова Ангилья. Германские корабли – авианосец «Рейнланд», линкор «Курфюрст», крейсера «Аларих», «Лейпциг», «Нюрнберг» и восемь эсминцев охранения, – шли полным ходом в разомкнутом ордере и при достаточной сообразительности за время падения бомбы с девятикилометровой высоты легко могли бы выйти из пределов её радиуса поражения.

Терпение командира «Весёлого Джека» было вознаграждено – он поразил заданную цель. Но награда не нашла героя: на обратном пути Б-29 был перехвачен пятью «беркутами», вспоровшими ему брюхо пушечными очередями. Весь экипаж бомбардировщика погиб.

Хохзеефлотте потерял потопленными лёгкий авианосец, крейсер ПВО и два эсминца – спасательные работы на «Хлекке» и «Хеймдалле» были прекращены из-за радиоактивного заражения. «Кронпринц», «Ниобе» и «Адмирал Шеер» были оставлены экипажами у берега бухты Мариго для последующей дезактивации, остальные корабли 2-й эскадры сохранили боеспособность (незначительные повреждения были устранены в течение нескольких дней). Потери среди личного состава эскадры были серьёзными, однако вице-адмирал Маршалль не попал под суд – в августе 1945 года он умер в германской клинике от лучевой болезни.

Американское командование было разочаровано результатами долгожданной атомной атаки, на которую возлагалось столько надежд – как выяснилось, действие ядерного оружия на боевые корабли в десятки раз менее эффективно, чем его воздействие на большой город.

«Это не метла, – сердито буркнул адмирал Кинг на заседании комитета начальников штабов, подводя итоги. – Это веточка, которой только от комаров отмахиваться». Досаду командующего US Navy можно было понять: он рассчитывал, что вся германская 2-я эскадра будет уничтожена, и готовился к битве реванша. Но реванш пришлось отменить: боевая мощь Хохзеефлотте практически не снизилась (к тому же из Тихого океана вернулась его 4-я эскадра), и оперативные группы американского флота остались в своих базах.

«Да, – присоединился к нему начальник штаба ВВС, – наши малютки хороши против городов, а на поле боя от них толку мало». С этими слова Арнольд посмотрел на президента, и тот прекрасно понял, что значат эти слова.

«Значит, – проронил Рузвельт, превозмогая слабость, – предоставим слово карающему ангелу…».

* * *

Полковник Пол Тиббетс меланхолично жевал резинку.

Особой задание, порученное ему, командиру специальной 500-й бомбардировочной эскадрильи, не нравилось полковнику с самого начала, и согласился он на него только из-за очень увесистых наградных, обещанных Тиббетсу и прочим парням из экипажа «Чёрного ангела» за выполнение этой миссии. Нет, патриотизм, конечно, никто не отменял (и под суд за невыполнение боевого приказа идти не хотелось), но слишком уж это задание походило на смертный приговор без права на помилование. А когда душу приговорённого греют большие деньги – это совсем другое дело. Казнь может и не состояться (верёвка лопнет, палач будет пьян, или милосердный король – он же господь бог – в последний момент сменит гнев на милость), а деньги в любом случае уже в кармане. В конце концов, он, полковник Тиббетс, не японский лётчик-смертник: у него есть право выбора – у костлявой старухи Смерти не все козыри на руках. И он, командир 500-й бомбардировочной, этим воспользуется.

Стратегический бомбардировщик Б-35 «Чёрный ангел» шёл по дуге большого круга. Земля – она круглая, и поэтому самолёт, пройдя над Лабрадором и достигнув Гренландии, должен был направиться к берегам Германии, пересекая Северное море. Целью полёта был Берлин, но командиру «летающего крыла» разрешено было «действовать по обстановке»: если по тем или иным причинам достичь столицы кайзеррейха не представится возможным, полковник Тиббетс мог уйти на запасную цель – на Лондон.

И командир «Чёрного ангела» решил ещё над Гренландией, что «достичь Берлина не представляется возможным». Почему? А потому что Северное море плотно просматривается германскими радарами, и после атомных ударов по Ниигате и Сен-Мартену там и муха не пролетит – тевтоны сбивают всё подряд, подозрительное и не очень. «Призрак» – машина живучая, с большой высотой полёта, с приличной скоростью и с мощным оборонительным вооружением, но против целой стаи германских истребителей ей не устоять: заклюют, как вороны одинокого коршуна. Полковника Тиббетса такой исход не устраивал категорически – мертвецам деньги уже ни к чему. И поэтому – Лондон: полёт над Ирландским морем куда безопаснее полёта над морем Северным. И командир «Чёрного ангела» изменил курс, минуя Исландию и направляясь прямиком к британским берегам. Для командования мы что-нибудь потом придумаем, решил он, а сейчас главное – выйти живыми из этой атомной передряги.

Однако «Чёрному ангелу» не повезло: над Северной Атлантикой его курс пересёкся с курсом английского противолодочного самолёта, выслеживавшего в океане американские субмарины. Видимость была превосходной, и бдительный бритт заметил странный самолёт, шедший на большой высоте. Тиббетс увеличил скорость, уходя от непрошенного соглядатая, но обогнать радиоволны он не мог при всём желании. Британец радировал на базу, и над Ирландским морем «призрака» встретили германские дальние истребители.

Сколько их было, полковник не считал – не до того. Пробивая облачный слой, Б-35 забирался на предельную высоту, но «крестоносцы» не отставали: они вынырнули из-под облаков вслед за ним, и их спаренные подкрыльевые ракетные установки не предвещали ничего хорошего. И бежать было некуда – тевтонские истребители взяли «летающее крыло» в кольцо.

Бой был коротким. «Летающее крыло», издырявленное 30-мм снарядами и ракетами, загорелось и пошло вниз, вращаясь неправдоподобно громадным листом неведомого дерева. Но до воды падший «ангел» не долетел: на высоте двухсот метров он исчез в чудовищной вспышке ядерного взрыва.

Командование американских ВВС, памятую историю с «ленивой» бомбой «Великого артиста» и не желая, чтобы секретное оружие попало в руки противника, внесло изменения в схему активации бомбы – после снятия всех предохранителей она взводилась и в любом случае должна была взорваться на заданной высоте (независимо от того, сброшена она или нет). Экипаж «Чёрного ангела» об этом не известили…

Атомная бомба, носившая нежное имя «Фанни», не досталась врагу – она взорвалась, испепелив бомбардировщик и пару «крестоносцев»[67]. Но ядерный гриб в Ирландском море сообщил раджерам о том, что за груз был на борту сбитого американского самолёта, а зачем этот самолёт летел в Европу, догадаться было несложно.

Провал миссии «Чёрного ангела» Рузвельт воспринял болезненно. Президент США, глава великой державы, ведущей многолетнюю изнурительную войну против всего мира, человек незаурядного ума, не был ни глупцом, ни наивным юношей. Он не обольщался, понимая, что атомный взрыв над Берлином не только не заставит Германию сложить оружие, но даже не нанесёт кайзеррейху сколько-нибудь ощутимого ущерба. Скорее наоборот – этот взрыв давал тевтонам полное право применить против американских городов любое оружие массового уничтожения: око за око. Зная всё это, Рузвельт шёл на огромный риск не ради демонстрации мощи американского атомного оружия, тем более что мощь эта, как показал удар по Сен-Мартену, была отнюдь не всесокрушающей.

Целью для «Чёрного ангела» был не Берлин как таковой, а берлинский дворец на острове Шпрееинзель на реке Шпрее – резиденция германских императоров. Б-35 «Призрак» летел через океан одиноким убийцей (идея массированного налёта была отвергнута в ходе обсуждения плана операции) ради физического уничтожения одного-единственного человека – кайзера Вильгельма Третьего. Эта смерть должна была расчистить дорогу к трону другому человеку, на которого возлагались большие надежды. Вылет «Чёрного ангела» откладывался трижды – нужна была уверенность в том, что кайзер находится в Berliner Stadtschloß[68], – но всё оказалось напрасным: «призрак» до Берлина не долетел.

Вторая половина июля 1945 года оказалась для Франклина Делано Рузвельта «чёрным временем» – плохие известия следовали одно за другим. Массированный налёт авиации континенталов вызвал большие разрушения в Норфолке и Ньюпорт-Ньюсе (были потоплены несколько боевых кораблей и серьёзно повреждены верфи и доки), Вашингтон подвергся ракетному обстрелу (одна из тевтонских ракет взорвалась на лужайке перед Белым Домом), а войска союзников перешли в наступление на Панамском перешейке – они форсировали канал, и хотя «линия Рузвельта» не была прорвана, положение становилось угрожающим. И в довершение всего в конце июля на стол президента Соединённых Штатов Америки легла бумага, по прочтении которой Рузвельт ощутил леденящий холод, ползущий к сердцу.

Пересиливая дрожь, президент снова взял белый лист, лежавший перед ним на столе, и пробежал глазами текст. «По уточнённым данным разведки, – автоматически фиксировало сознание, – двадцать второго июля Россия произвела атомный взрыв под Семипалатинском, а двадцать третьего июля Германия испытала своё атомное устройство к северной части Норвегии. Не подлежит сомнению, что наши противники создали ядерное оружие и уже в самом скором времени получат его образцы, пригодные для боевого применения».

– Это конец… – прошептал Франклин Делано Рузвельт.

* * *

Несколькими месяцами раньше (весна 1945 года)

«Да, – думал генерал Уильям Донован, глядя на сидевшего перед ним человека, – умеет старый Эйб Долл подбирать людей, этого у него не отнимешь».

Генерал Уильям Джозеф Донован

Человека, державшегося в кабинете главы американской стратегической разведки с тем чувством внутреннего достоинства, которое свойственно людям, сознающим свою значимость, звали Льюис Гэллап. Ему было около шестидесяти, но выглядел он гораздо моложе: поджарый и сухощавый, он походил на хищника, приобретшего жизненный опыт, но не утратившего убийственного умения вонзать свои ещё не затупившиеся зубы в чужую плоть. Этот человек работал на АБС и лично на главу этой Ассоциации мистера Эйбрахама Долла, выполняя самые щекотливые поручения «капитанов большого бизнеса» по всему миру и числясь при этом «независимым коммивояжёром» или сотрудником некоего фонда с крайне неопределённым названием, не имеющим ничего общего с истинными целями и задачами этого фонда. И никто иной, как сам мистер Долл «уступил» Гэллапа Доновану со словами «Есть у меня для тебя, Билли, подходящий парень».

– Итак, Льюис?

– Подготовка к операции «Шевалье» практически завершена. Объект находится под плотным контролем. Нам известен каждый его шаг: и что он говорит, и что ест, и с кем спит, и каким пипифаксом вытирает задницу. Агент Монстр – поистине виртуоз, остаётся только удивляться, как он сумел стать для Шевалье абсолютно необходимым, и при этом не вызвать никаких подозрений ни у самого объекта, ни у его окружения. Учитывая социальный статус Шевалье, это, как вы понимаете, очень и очень непросто. Однако Монстру это удалось, и мы можем быть уверены: если Шевалье станет кайзером, внешняя политика кайзеррейха резко изменится. Вильгельм III, при всей своей кажущейся мягкости, враг непримиримый: он не успокоится, пока не разрушит до основания всё, что нам удалось построить здесь, в Америке. И он помнит завет Бисмарка «Никогда не воюйте с Россией». В будущем конфликт между Германией и Народной России возможен и даже, скорее всего, неизбежен, но для нас в этом будущем места уже не будет. А Шевалье сторонник старого девиза крестоносцев «Дранг нах Остен» и кровожадно посматривает на восток. С ним можно будет заключить приемлемый для нас мир и перенацелить его агрессивность на русских – он с ними воевал ещё в Первую Мировую. А к японцам он испытывает классическую неприязнь «носителя бремени белого человека» – и если новая желтая, лиловая, чёрного окраса попадётся раса, из неё мы сделаем бифштекс[69]. Шевалье являет собой типичный образчик средневекового рыцаря, мечтающего стать королём, – он отважен, прямолинеен, жесток, властолюбив, и вместе с тем честен, верен слову и сентиментален, то есть уязвим. Ему пятьдесят восемь лет, но он фанатично – по-другому не скажешь – влюблён в одну известную вам особу. После развода с принцессой Александрой Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбурской Шевалье не вступал в новый брак, ограничиваясь общением с наложницами – он, кстати, учредил своеобразную награду для отличившихся офицеров рейхсвера, разрешив им на законных основаниях иметь гаремы из пленниц, – и упорно надеясь добиться взаимности от предмета своего обожания. Когда в сорок первом ей удалось покинуть захваченную тевтонами Британию на борту крейсера «Беруик», Шевалье был вне себя от ярости. «Я выжгу всю Америку, – заявил он на банкете в кругу высших офицеров германской армии вторжения, – я выстелю её трупами, но я добьюсь этой женщины!». «И ты сорвешь с неё одежды и изнасилуешь её прямо среди мертвецов и дымящихся руин?»[70] – спросили его. «Нет, – ответил Шевалье, хотя был изрядно пьян, – я добьюсь её любви, пообещав ей положить к её ногам весь мир!». Шекспировская страсть, господин генерал.

– Даже не верится, что в наше время такое возможно…

– И тем не менее, это так. Дело за малым: помочь Шевалье получить трон кайзерреха, а на десерт подарить ему эту женщину. Рыцари умеют быть благодарными, и поэтому они всегда будут проигрывать бизнесменам. В ближайшее время Монстр сообщит Шевалье о нашем предложении, а нам…

– …надо будет уболтать эту взбалмошную красотку, которая уже довела мужа своими истериками. Нужно, чтобы она согласилась на эту… м-м-м… сделку: если мы передадим её Шевалье связанной по рукам и ногам, ему это может не понравится. Хорошо, а что у нас с операцией «Рокировка»?

– Я отправляюсь в Россию – дела такой степени важности нужно контролировать на месте. Я отправлюсь туда под маской латиноамериканца: русские имеют в этом районе мира очень большой интерес. А потом направлюсь в Египет – вы знаете, к кому и зачем.

«Отчаянный парень» – с уважением подумал Донован.

– Вы надеетесь раскачать ситуацию? – спросил он.

– Надеюсь. Удалось ведь нам сделать это в шестнадцатом.

– Тогда всё было по-другому. Я был советником при штабе Колчака, и я знаю Россию. Для масштабного выступления требуется масштабное недовольство масс, чего в Народной России нет и в помине. Красину, Вознесенскому и их единомышленникам удалось соорудить социальную конструкцию, чем-то напоминающую Древний Египет или Вавилон: владеющие знаниями жрецы фактически правят страной – среди них есть талантливые управленцы. А технократия вызывает меньшее недовольство, чем олигархия, бюрократия или тоталитаризм в чистом виде: интеллектуалы меньше других стремятся к осязаемым материальным благам, вызывающим зависть и раздражение простых людей. Уровень жизни в России неуклонно растёт, а степень эгоистичности всех членов общества снижается – похоже, русские всерьёз вознамерились воспитать нового человека, о пришествии которого пророчили марксисты.

– Кроме интеллектуалов-технократов, – возразил Гэллап, – в Народной России есть олигархисты и администраты, жаждущие власти. И ещё там есть идеологисты, мечтающие о построении «чистого» коммунизма – такого, каким они его себе представляют. И эти парни готовы на всё. А нам ведь не нужна революция наподобие Февральской или Сентябрьской – достаточно – как это по-русски? – замятни, локальных беспорядков и «охоты на ведьм». Если – в случае успеха операции «Шевалье» – внешнеполитическая ориентация кайзеррейха резко изменится, да ещё с учётом напряженных отношений между НР и Японией, русским станет не до нас. Для идеологистов союз с монархической Германией противоестественен – единый фронт континенталов развалится.

Глава Управления Стратегических Служб США обо всём этом знал – он принимал в разработке «евразийского дуплета» самое активное участие, – но слушал Льюиса Гэллапа с удовольствием, заодно прокручивая в уме и ещё раз оценивая все детали предстоящего.

– Ну что ж, – сказал Донован, подводя итог, – in God we trust[71]. «И может быть, – добавил он мысленно, посмотрев на эмблему Управления, украшавшую стену его кабинета, – наше копьё пробьёт тевтонский панцирь и русскую кольчугу надёжнее, чем атомный меч, который куется в Лос-Аламосе».

Эмблема УСС – предшественника ЦРУ

* * *

Вивьен нервничала. В последние годы ей вообще не хватало душевного спокойствия: отношения с мужем, Лоуренсом Оливье, стремительно ухудшались, а Соединённые Штаты Америки, страна, давшая ей приют, видела в ней уже не ослепительных героинь «Унесённых ветром» и «Леди Гамильтон», а всего лишь англичанку, подданную враждебной державы. И это странное приглашение, очень похожее на арест, перелёт из Калифорнии в Вашингтон в сопровождении молчаливых людей с бесстрастными лицами… Зачем? Что нужно этим янки от неё, от красивой тридцатидвухлетней женщины, находящейся на грани нервного срыва? Актриса чувствовала себя очень неуютно в кабинете главы УСС, и её состояние не укрылось от внимательного взгляда генерала Донована.

– Прежде всего, успокойтесь, леди, – произнёс он доверительным тоном. – Вам ничего не угрожает. Наоборот – я хочу предложить вам сыграть роль, которая затмит все ваши предыдущие роли и войдёт в историю.

– О какой роли идёт речь? Вы кинопродюсер?

– Я? О, нет. Я режиссирую и ставлю пьесы на сцене, имя которой – весь мир. И на этой сцене я предлагаю вам роль Елены Прекрасной.

– Елены Прекрасной?

– Да. Только она стала причиной Троянской войны, а ваша героиня прекратит войну, которая столько лет заливает кровью всю нашу планету. Заманчиво, не так ли?

– Я не совсем понимаю…

– Объясню. Некая высокопоставленная персона испытывает к вам нежные чувства и готова на всё, лишь бы вы стали его возлюбленной.

– Я поняла. Вы не продюсер, вы сводник. Вот уж не думала, что разведка США…

– Вы не поняли, – мягко перебил её генерал. – Речь идёт о немецком принце Августе, известном как «Железный Принц».

– И вы предлагаете мне роль библейской Юдифи, поразившей мечом Олоферна…[72]

– Вам не придется никого убивать. Любовь сама по себе имеет свойство приручать хищников и обезоруживать врагов.

– Вы хотите подложить меня в постель к тевтонскому варвару, который растоптал мою страну? А вы спросили меня, готова ли я на это пойти? Я вообще-то замужем.

– Вот и спрашиваю, – невозмутимо сказал Донован. – Мы хотим спасти миллионы жизней, а насчёт вашего мужа – ваши не слишком идиллические с ним отношения для нас не секрет. Подумайте, леди Вивьен Ли. Вы нужны Железному Принцу не как наложница, а как жена – у него относительно вас намерения самые серьёзные, мы в этом уверены. А принц Август, – генерал на миг запнулся, прикидывая, стоит ли приоткрывать карты перед этой непредсказуемой дамой, – является наследником престола германских императоров: как вам нравится роль королевы?

– А если я не соглашусь?

– Мы можете не согласиться, – сухо ответил глава американской разведки, – однако я очень бы не советовал. На карту, повторяю, поставлены миллионы жизней и будущее США – по сравнению с этим судьба одного человека величина ничтожно малая. И времени на долгие размышления у вас нет.

Вивьен Ли

Женщина молчала. «Чёрт бы побрал этих баб! – раздражённо подумал Донован. – Ей предлагают ослепительное будущее, а она ещё кочевряжится! Неужели придется передавать её этому влюблённому немцу силком?».

– Хорошо, генерал, – чуть слышно проговорила Вивьен. – Я согласна…

* * *

апрель 1945 года, остров Тринидад

Август Вильгельм Генрих Гюнтер Виктор, более известный как «Железный Принц», расслабленно сидел в кресле, положив руки на подлокотники. Утреннее бритьё давно стало для него ритуалом, своеобразным обрядом, после которого он ощущал себя полным сил и готовым броситься в бой, мечом прокладывая Великогермании дорогу к славе и к власти над миром. И очень важной составляющей процесса бритья был личный парикмахер принца: без этого невзрачного на вид человечка – тщедушного и худосочного, с глазами, наполненными вселенской печалью, – этот ритуал терял свою сакральность, превращаясь в обыкновенную гигиеническую процедуру.

Всё началось во Франции, в сороковом году. Шальной французский снаряд, упавший возле штаба главнокомандующего германской армией вторжения, слегка контузил Августа. Железный Принц счёл ниже своего достоинства обращаться к медикам, хотя испытывал лёгкое головокружение. И вот тут-то ему и подвернулся некий Леон Кауфман, парикмахер из числа персонала, обслуживавшего тевтонский генералитет. Что именно он сделал, Август так до конца и не понял – острожные прикосновения к вискам, едва ощутимые поглаживания, – но неприятные последствия взрыва исчезли без следа. Заинтересованный Август приблизил к себе Кауфмана, и очень скоро тот стал для него чем-то средним между личным брадобреем, персональным лекарем (как выяснилось, скромный парикмахер неплохо владел кое-какими экзотическими восточными методиками врачевания) и шутом при дворе средневекового герцога. И советником – шут оказался умён, и его мысли, высказанные в завуалированной форме, не раз использовались Августом при принятии ответственейших решений. Высшее прусское офицерство неприязненно поглядывало на безродного еврея, втёршегося в доверие ко второму человеку в кайзеррейхе, но помалкивало – Железный Принц славился своими причудами, а Леон ни в коем случае не афишировал свою значимость и держался в густой тени, отбрасываемой мощной фигурой «покорителя и завоевателя полумира».

Леон вылизывал опасной бритвой щёки Августа, сопровождая это занятие монологом в своей обычной манере (это когда не понять, шутит человек или говорит серьёзно). Принц слушал, полузакрыв глаза, – воркотня брадобрея была для него привычным фоном, – как вдруг одна из фраз Кауфмана кольнула сознание главнокомандующего южноамериканской группировки вооружённых сил кайзеррейха.

– Вы бы хотели, ваше высочество, чтобы женщина вашей мечты появилась рядом с вами? – прошелестел Леон с той же интонацией, с которой только что рассказывал об акуле, перевернувшей на рейде Порт-оф-Спейна лодку с рыбаками.

– Что?

– …и воссела бы рядом с вами на троне Великой Тевтонской Империи? – продолжал парикмахер, словно не услышав изумленного восклицания Августа.

– Это не самая удачная твоя шутка, Леон.

– А это вовсе не шутка, – голос Кауфмана напоминал шуршание змеи в сухой траве, – это истина, только ещё не ставшая правдой. А станет ли она правдой, зависит от желания вашего высочества: есть люди, готовые помочь великому воителю осуществить его мечты.

– И кто же эти чародеи? – спросил принц с иронией.

– Те, кого Железный Принц считает сегодня врагами, но которые станут его верными друзьями, как только тевтонский меч начнёт разить не запад, а восток, – ответил шут, – если они перед этим не будут опрометчиво и безрассудно повергнуты в прах мощью германского оружия. Времена меняются – глупец наслаждается прошлым и живёт настоящим, а мудрец смотрит в будущее. Возьми то, чего ты желаешь, возьми здесь и сейчас, и не отвергай руку дарящую, и возблагодари её ответно, и воздастся тебе сторицей.

Август Вильгельм понял. Он обладал острым умом, а намёк был таким прозрачным, что не понять его мог только полный идиот.

– Какая казнь тебе больше по вкусу, Леон? – в голосе принца лязгнул боевой металл. – Медленное расчленение или сожжение заживо? Учитывая твои передо мной заслуги, я для тебя выберу любую.

– Самая страшная казнь, ваше высочество, – это долгая-долгая жизнь, наполненная несбывшимися мечтами и неосуществленными желаниями, когда человек сам себе палач. Не упусти миг – не будешь жалеть, а упустишь – не возропщи напрасно.

Лезвие опасной бритвы скользнуло по подбородку Августа, и он отчётливо понял, что этот плюгавенький человечек, которого Железный Принц считал забавной игрушкой, легко и просто перережет горло тому, чьим именем матери по обоим берегам Атлантического океана пугали детей. Августу стало не по себе, однако он был воином и справился с мгновенным замешательством.

– Продолжай, – спокойно сказал он. – И брить, и рассказывать.

Второй человек кайзеррейха, мечтавший стать первым и проходивший в оперативных разработках американской разведки под кодовым именем «Шевалье», и представить себе не мог, что его шут-парикмахер-лекарь числится в досье УСС под кличкой «Монстр».

* * *

конец июля 1945 года, Бермудские острова

«Либерейтор» с опознавательными знаками канадских ВВС заходил на посадку. Он вынырнул из серой предрассветной дымки, затянувшей всю западную часть горизонта, и снижался уверенно, словно садился на родной аэродром. Собственно говоря, почти так оно и было: мировая война катилась к своему финалу, чем она кончится, многим было уже ясно, и кое-кто из этих многих спешил перебраться из обречённого Нового Света в Старый Свет, под крыло победителей. Однако выбраться из осаждённой крепости, в которую превратился североамериканский континент, было не просто: вдоль всего побережья голодными акулами сновали субмарины континенталов, не особо разбиравшиеся, кто встретился на их пути – ясно, что враг, – а в воздух поднимались только боевые самолёты. Но часть этих самолётов – из тех, которые числились в составе канадских военно-воздушных сил, – контролировалась бойцами канадского движения Сопротивления, и по ночам эти машины, якобы вылетавшие на противолодочное патрулирование, уходили далеко на юг, к Бермудам (где их уже ждали), унося людей, для которых дальнейшее пребывание в Америке стало опасным для жизни или попросту неуютным. Бермудские острова, в районе которых военных действий не велось с августа сорок первого, были для беглецов землёй обетованной – ступив на бетон взлётно-посадочной полосы острова Святого Давида, они могли считать, что все страхи уже позади. И, конечно, этот хлипкий воздушный мост использовался разведками обеих сторон (и только поэтому он и существовал).

Самолёты с американского материка прилетали не часто, но этот, похоже, вёз какую-то очень значимую персону: среди встречающих был сам Август, Железный Принц, два дня назад прибывший из Южной Америки на линейном крейсере «Адмирал Хиппер».

Август Вильгельм, стоя впереди своей свиты, наблюдал за снижавшимся самолётом. Официальная версия появления Вивьен Ли на Бермудах была простой и правдоподобной: один из её поклонников, сотрудник американской секретной службы, сообщил актрисе, что принято решение использовать её как заложницу для шантажа тевтонского принца, и что это может для неё очень плохо кончится. Вивьен удалось бежать в Канаду, а оттуда на Бермуды – это не выходило за рамки возможного. Железный Принц понимал, что ведомство адмирала Канариса, если оно заинтересуется подробностями этой истории (а оно ими заинтересуется, поскольку дело касается императорской фамилии), докопается до истины, но это потребует определённого времени. А времени у «сухопутного адмирала» не будет – Железный Принц станет Железным Кайзером, и нездоровый интерес к обстоятельствам появления его супруги на Бермудах будет пресечён на корню (для особо любознательных Вильгельм IV найдёт какой-нибудь оригинальный средневековый способ ампутировать чрезмерное любопытство). Жаль, конечно, подумал Август, что американский «призрак» не долетел до Берлина (хотя это, пожалуй, и к лучшему – дворец нам ещё пригодится). Ничего, у меня есть ещё отборные гренадёры-гвардейцы полковника Штауффенберга (Август мысленно улыбнулся, вспомнив, как этот герой Ямайки выкрал из русского госпиталя певицу – кажется, её звали Анджелой, – по уши влюбившуюся в бравого тевтонского воина) и головорезы Отто Скорцени. И янки передали мне часть своей законсервированной европейской агентуры и оказали финансовую помощь, что пришлось очень кстати – мои личные счета под контролем моего венценосного братца. Заморские торгаши держат слово – и неудивительно: война Америкой уже почти проиграна, и будет проиграна с разгромным счётом, если я не вмешаюсь в ход событий. Но если Вивьен не окажется на борту этого «либерейтора», я повешу Леона Кауфмана на мачте «Хиппера».

Самолёт сел и побежал по полосе, постепенно замедляя разбег. Его пропеллеры ещё вращались, когда распахнулась дверца на фюзеляже, в которой появилась фигура лётчика, державшего в руках металлическую лесенку. Август напрягся, сдерживая желание побежать к самолёту.

Воздушные винты замерли. Лётчик соскочил на землю, приладил трап, а в проёме двери…

Вивьен Ли была одета в лёгкое платье, поверх которого был накинут жакет. Лётчик помог ей спуститься по трапу (одной рукой она придерживал подол, утренний ветер норовил задрать его до неприличных пределов), и Август торопливо зашагал к самолёту – перейти на бег ему мешали десятки глаз, следивших за каждым его движением. Вивьен озиралась – как кошка, попавшая в незнакомый дом.

– Я рад, Вивьен, – произнёс Железный Принц, остановившись от неё в двух шагах, – что вы услышали мой зов, и что вы здесь. Мечты сбываются, если этого очень захотеть.

Женщина молчала. Взгляд Августа обжигал, но она вдруг поняла, что этот человек, воин и победитель, станет её господином и одновременно преданным слугой. И ещё она поняла, что испытывали первобытные самки человечьего племени, безоглядно отдававшиеся сильным и уверенным в себе самцам. У неё закружила голова. «Не хватало мне ещё упасть в обморок» – подумала она.

Но Вивьен Ли не упала. Железный Принц подхватил её, а попросту говоря – сгрёб в объятья.

– Я сделаю вас императрицей, – жарко выдохнул он в побледневшее лицо актрисы.

утро следующего дня, борт линейного крейсера «Адмирал Хиппер», Атлантика

«А он ещё очень даже неплох в постели, и совсем не старик, – думала Вивьен, глядя на Августа, курившего утреннюю сигару в адмиральской каюте крейсера, явно переделанной под присутствие женщины. – Вот тебе и холодный северный варвар, безмозглый солдафон… Хотя мозги в этом деле не главное…».

– Когда мы прибудем в Европу? – спросила она.

– Через четверо суток – корабль идёт полным ходом. К нашему прибытию к свадьбе всё будет готово. Но я хочу тебя спросить, – принц чуть прищурился и выпустил аккуратное кольцо дыма, – какой подарок – оригинальный подарок – ты хотела бы получить? Наверное, ты попросишь меня не опустошать Соединённые Штаты? Что ж, это в моих силах.

– Политика, – Вивьен пожала плечами и пригубила бокал с французским вином, – это ваша мужская игра. И какое мне дело до Америки? Я англичанка.

«Пусть Америку, которая презирала меня столько лет и хотела использовать меня как сладкий кусок для тевтонского хищника, спасают американки, – добавила она мысленно, – а я сыграю роль леди Годивы[73] ради Англии. Хотя, надо признаться, и эта роль, и мой партнёр мне нравятся».

– А что до оригинального подарка… Подари мне пару авианосцев и, – она на секунду задумалась, – пару линкоров. Это будет оригинально.

– Что? Как? – Август поперхнулся дымом и закашлялся. – Ты собираешься играть в кораблики в ванной? Да, это действительно оригинально…

– Я собираюсь играть в настоящие кораблики в настоящем океане. Я подниму на них Юнион Джек – ведь я англичанка. Британия – верный союзник Германии, она доказала это в боях на Карибах. Или ты думаешь по-другому? Что ж, хорошая жена подчиняется мужу.

«И она ещё будет мне говорить, – подумал Август, – что политика ей не интересна. Да она же сущая Клеопатра! Кажется, у меня будет не только красивая, но и очень неглупая жена: настоящая императрица».

– Что ж, хороший муж потакает разумным прихотям хорошей жены, – ответил он, с восхищением глядя на свою невесту. – Будут тебе авианосцы, дорогая, тебе и Англии.

* * *

август 1945 года, Бавария, Вюрцбург

В одном из красивейших дворцов Европы – в Вюрцбургской резиденции германских императоров – царила искристая суета: здесь праздновали свадьбу принца Августа и Вивьен Ли. Невеста блистала красотой, женственностью и роскошью свадебного платья, а Железный Принц выглядел воплощением суровой мужественности, получившей заслуженную награду. Вивьен казалась безмятежно-счастливой, а вот что касается Августа – внимательный взгляд отметил бы некоторую его напряжённость, резкость движений и нервный блеск глаз, хотя всё это можно было объяснить состоянием счастливца, так долго добивавшегося и наконец-то соединившегося с любимой женщиной.

В зале, переполненном представителям элиты Германии и многих европейских стран, присутствовал и кайзер Вильгельм III. Иначе и быть не могло: бракосочетание Августа было событием незаурядным, и дипломаты уже просчитывали далеко идущие последствия этого события. Звучали менуэты, и шорох разговоров перекрывался звоном хрустальных бокалов, поднимаемых в честь новобрачных. И неожиданным диссонансом в этот праздничный шум вплелись несколько отдалённых автоматных очередей.

«Что происходит? – лихорадочно соображал Железный Принц. – Для стрельбы ещё не время: кортеж кайзера должны были забросать гранатами и расстрелять из пулемётов после окончания торжества, когда гости начнут разъезжаться. Кто стреляет? И в кого, ведь мой обожаемый братец – вон он, сидит на почётном месте. И почему не видно Леона? С утра он был здесь, и я только что его видел, а сейчас он как сквозь землю провалился».

Основания для беспокойства у Августа имелись, и связаны они были отнюдь не с возможной его несостоятельностью на брачном ложе – на этот счёт он не волновался. Принц рвался к власти, и сегодняшний день должен был не только соединить его и Вивьен узами брака, но и вознести его на вожделенный трон кайзеррейха.

Всё было подготовлено и продумано, думал принц. В покушении на Его Величество обвинят коммунистов (доказательства их вины подготовлены – по той же схеме, что и при взрыве крейсера «Зейдлиц» на рейде Данцига в тридцать девятом), а принц Август останется чист и невинен, аки агнец – кто будет устраивать кровопролитие на собственной свадьбе? Конечно, потом придётся убрать сотню-другую нежелательных свидетелей, но это уже дело техники. А происки коммунистов, осмелившихся поднять руку на кайзера, – отличный повод для крестового похода против Народной России. Но что-то, похоже, пошло не так…

Забеспокоилась и Вивьен, женским чутьём почувствовавшая смутную угрозу своему безоблачному будущему.

– Что случилось? – тихо спросила она, коснувшись руки Августа ладонью, затянутой в кружево перчатки.

– Не знаю, – так же тихо ответил Железный Принц, стараясь сохранять спокойствие. – Не волнуйся, дорогая, это какой-то пустяк.

В зале появился подтянутый офицер в парадной форме, приблизился к Вильгельму и что-то прошептал ему на ухо. Кайзер выслушал и кивнул.

– Уважаемые дамы и господа, – произнёс он, обращаясь к гостям. – Это всего лишь досадное недоразумение: охрана дворца, переполненная верноподданническими чувствами и любовью к нашему доблестному принцу, – он посмотрел на молодожёна, – выразила свой восторг салютом в небо. Виновные будут наказаны.

– Вот видишь, дорогая, я же тебе говорил, – сказал Август молодой жене, хотя ни на миг не поверил Вильгельму, взгляд которого ему очень не понравился.

– Ваше Величество, – Вивьен встала со своего места за свадебным столом, – не надо никого наказывать, солдаты ведь действовали не по злому умыслу. Прошу вас, сделайте мне такой подарок!

– Вы милосердны, фрау Гогенцоллерн, – Вильгельм улыбнулся и покачал головой. – Хорошо, мы не будем никого наказывать. Но позволит ли ваше милосердие похитить у вас вашего супруга для непродолжительной беседы? Увы, дела государственные не оставляют нас в покое даже в такой день. Прошу вас, дорогой брат, – он сделал приглашающий жест, и Август, внутренне похолодев, встал со своего кресла.

Под недоумённый шёпот гостей они прошли в отдельный кабинет. Двери закрылись.

– Дорогой братец, – ледяным тоном произнёс кайзер, как только они остались одни. – Твои непомерные амбиции давно для меня не секрет. Я терпел, но ты зашёл слишком далеко, и моё терпение лопнуло. Твой заговор против меня раскрыт и раздавлен – твой полковник Штауффенберг предан тебе, но ещё более он предан престолу, и наши секретные службы не зря едят свой хлеб. Скорцени убит – к сожалению, без шума не обошлось, – твой шут Леон, – Вильгельм поморщился, – арестован. Всех замешанных в твоём заговоре мы ликвидируем без ненужной огласки – нам ни к чему скандал в императорском семействе, – и наша война против США будет продолжаться до полной победы, которая уже близка. Но я, в отличие от тебя, не хочу проливать благородную кровь Гогенцоллернов и делать твою очаровательную Вивьен безутешной вдовой, тем более что она по своей собственной воле не стала играть в игру, навязанную ей американской разведкой. Но от командования действующей армией на Карибах ты отрешён – Лютьенс, Роммель и Паулюс сами справятся. А вы с молодой женой отправитесь в свадебное путешествие в Индию. И надолго – до конца жизни. Так что трон у тебя будет – трон вице-короля Индии. Он, конечно, пониже, чем трон кайзеррейха, но с тебя хватит. И скажи спасибо, что я не устроил тебе медовый месяц где-нибудь в Антарктиде.

Август молчал.

– Да, а идея вернуть Англии часть наших боевых кораблей мне нравится. Содержать огромный военный флот накладно – пусть наши вассалы возложат это бремя на свои плечи, ведь многие трофейные корабли укомплектованы английскими и французскими командами. А теперь пора вернуться к гостям – Прекрасная Елена волнуется, и не стоит давать пищу для сплетен и домыслов.

* * *

Спустя несколько дней после несостоявшегося покушения на кайзера Вильгельма III в берлинской тюрьме Моабит был обезглавлен Леон Кауфман, обвинённый в шпионаже в пользу США. Он попросил последнее слово, и оно было ему предоставлено: кайзер решил, что большого вреда от этого не будет – трибунал был закрытым, и слова приговорённого услышали только несколько судебных чиновников и офицеров.

«Вы считаете меня презренным наймитом, – сказал осужденный, – однако это не так. Я идейный борец за будущее всего человечества. Деньги правят миром, и будут править – вам не остановить прогресс. Вы можете сокрушить Америку, но вам не повернуть вспять колесо истории. Вы умеете одерживать победы, варвары, но вы не умеете пользоваться плодами ваших побед. Победив, вы вложите мечи в ножны и захотите отдохнуть и насладиться роскошью, и тогда деньги золотыми змеями выползут из всех углов и опутают вас по рукам и ногам, и задушат. И к власти снова придут люди, лучше других умеющие копить и приумножать деньги, средоточие всего и вся, и всё возвратится на круги своя. Единственное, о чём я жалею, – мне не удалось повернуть ваши мечи на восток, где всемогуществу денег брошен серьёзный вызов. И если бы у меня было десять жизней, я отдал бы их все только за то, чтобы увидеть Россию опустошённой и выжженной дотла».

А на следующий день после казни Кауфмана в Петрограде, в Смольном был застрелен Киров, приехавший в город на Неве по партийным делам. Стрелял в Кирова муж одной из его любовниц (Мироныч пользовался успехом у прекрасной половины рода человеческого), но оставалось неясным, как ревнивец проник в Смольный с оружием и оказался в нужное время в нужном месте. Идеологисты обвиняли в смерти Кирова «врагов трудового народа» и призывали к беспощадному «красному террору» против «недобитых буржуев» и слишком о себе возомнивших «гнилых интелей», требуя «очиститься от скверны», навести порядок «железной рукой» и вернуться на «истинный путь», с которого Народная Россия свернула весной 1920 года. По градам и весям огромной страны прокатилась волна «стихийных» митингов, участники которых частенько даже не понимали, чего они хотят (но крику было много).

Однако Вознесенский и его «жрецы» оказались не лыком шиты. НКВД осталось под контролем правительства и довольно быстро разобралось, откуда растут ноги. Террор был, но точечный и целенаправленный – репрессиям подверглись люди, по которым горючими слезами (и вполне заслуженно) плакала статья «Шпионаж», а также ряд высокопоставленных администратов, возжелавших стать «новыми боярами» и «всем володети» и решивших (в отличие от куда более умных и осторожных олигархистов), что пришло их время. «Истинные коммунисты» растерялись – им остро не хватало харизматичного лидера: Сталин в Россию не вернулся. «Красный фараон» не соблазнился журавлём в небе – он предпочёл синицу, которую ощипывал уже несколько лет, создавая свою новую восточную империю в границах державы Александра Македонского.

В конечном счёте от всей этой «замятни» (быстро сошедшей на нет – законы военного времени никто не отменял) выиграли технократы, цепко державшиеся за экономические рычаги управления. Правящий триумвират – «русская тройка» – распался: фигура Первого секретаря ЦК партии большевиков утратила свою значимость, а на долю Молотова остались представительские функции и кое-какое влияние на Совет Народных Комиссаров, вскорости переименованный в Совет Министров[74].

По Египту тоже прокатилась волна террора. Сколько было невинных жертв, сказать трудно – восточный менталитет часто ставит знак равенства между величием правителя и числом казённых за время его правления («суров, но справедлив»), – однако среди тех, кого живьём скормили нильским крокодилам, был аргентинский негоциант Рауль Гарсиа Табаско, известный кое-кому в Соединённых Штатах Америки под именем Льюис Гэллап. Очевидно, этот человек чем-то очень сильно не угодил «красному фараону» (или слишком много знал).

Краплёная карта янки была бита – копьё генерала Донована не пробило ни тевтонский панцирь, ни русскую кольчугу.

* * *

Багамские острова, раннее утро 13 августа 1945 года

Море содрогнулось.

А затем зеркально гладкая поверхность бухты Монтегю вспучилась, словно Ктулху, лавкрафтовское чудовище, спавшее неведомо сколько тысячелетий, решило вернуться в мир здесь, у острова Нью-Провиденс.

Из воды выстрелил исполинский газовый пузырь, стремительно расширявшийся и расползавшийся тёмным кольцом, внутри которого кипела вспененная вода. В небо ударил гигантский гейзер, поднявший миллионы тонн брызг и морского песка, и через пару секунд над водой выросла двухкилометровая колонна чудовищной толщины. Верх этой колонны принял форму «цветной капусты» – ненадолго зависнув в воздухе, он начал рушится вниз: туда, откуда был извергнут этот «плевок Ктулху».

Вода, хлынувшая обратно, в пространство, двумя секундами раньше занятое газовым пузырём, породила огромную волну: высота этой волны у края основания колонны достигала тридцати метров, а у берега, на расстоянии мили от «кипящего котла», – пятнадцати метров. Волна катилась с глухим рёвом, расшвыривая корабли, стоявшие в бухте Монтегю.

Через двенадцать секунд развалившаяся водяная колонна превратилось в туманное белое облако, в движущуюся тучу-стену трёхсотметровой высоты, глотавшую всё, до чего она могла дотянуться. И эта стена, сотканная из мириадов мельчайших водяных брызг и на вид такая красивая, была насквозь пропитана незримой смертью…

Двухмильная бухта Монтегю у Нассау, столицы Багамских островов, превратилась в логово Апокалипсиса – казалось, там не осталось ничего живого. Но белая туча постепенно рассеивалась, растекаясь по островам Амон и Парадайз, и из-под её истончившегося полога проступали чёрные силуэты кораблей вице-адмирала Шермана, стоявших на рейде Нассау.

Линкор «Алабама» находился в ста пятидесяти метрах от эпицентра подводного взрыва и был захвачен водяной колонной, вздымавшейся к небесам. «Алабама» получила чудовищной силы удар в подводную часть с правого борта, а затем столб кипящей воды поволок линкор водоизмещением сорок пять тысяч тонн вверх, приподнял и перевернул как детскую игрушку. Спасённых не было.

Авианосец «Эссекс», флагманский корабль вице-адмирала Шермана, находился в четырёхстах метрах от эпицентра. Корпус авианосца в подводной части был проломлен в нескольких местах; волна вздыбилась над кормой на пятнадцать метров и на десять метров над носом, раскачав корабль, смыв с полётной палубы стоявшие там истребители дежурной эскадрильи и свалив на палубу дымовую трубу. А потом пришло белое облако, накрывшее авианосец.

У адмирала Шермана хватило ума отдать приказ немедленно покинуть корабль – янки уже кое-что знали о поражающих факторах атомного взрыва, а счётчики Гейгера истерично захлёбывались, когда корабль накрыла радиоактивная туча. «Эссекс», набрав воды, затонул через восемь часов после взрыва, всеми покинутый, беспомощный и обречённый.

Тяжёлый крейсер «Портленд», находившийся в семистах метрах от эпицентра, получил сильные повреждения в подводной части. В результате проникновения воды через пробоины крейсер стал крениться и к вечеру затонул. Возможно, если бы команда боролась за живучесть, корабль был бы спасён, но его радиоактивное заражение оказалось слишком сильным, а самоубийц среди личного состава US Navy не было. Такая же судьба постигла и лёгкий крейсер «Санта-Фэ»: хотя взрыв произошёл в полутора километрах от него, и корабль остался на плаву, он оказался прямо на пути облака радиоактивного тумана и не избежал его смертоносных объятий. Оставленный экипажем, крейсер дрейфовал двое суток, пока его не выбросило на рифы острова Солт-Кей, пропоровшие ему днище.

На песчаные пляжи Нассау и острова Парадайз волна выбросила четыре эсминца (их оставили там до лучших времён, которые так и не наступили), а лёгкий крейсер «Монпелье» исчез бесследно. Ядерный заряд сработал прямо под его днищем, и корабль водоизмещением четырнадцать тысяч тонн распался на атомы – на воде не осталось ни одного обломка.

Повреждения получили около десятка других кораблей (в том числе лёгкий авианосец «Каупенс»), и все они были в той или иной степени заражены радиацией: отравленная волна, окатывая борта, палубы и надстройки, исключений не делала.

* * *

Виргинские острова, 15 августа 1945 года

– Камараден! – адмирал Лютьенс осклабился улыбкой сытого волка. – Я поднимаю тост за отважного рыцаря глубин, князя Юнио Валерио Боргезе! Хох!

Итальянские и германские офицеры, собравшиеся в адмиральском салоне линейного корабля «Кайзер», флагмана Хохзеефлотее, подхватили восклицание командующего. Князь Боргезе – «Чёрный князь», как его называли, – был счастлив: ему удалось оставить заметный след в истории, одним ударом выведя из строя добрую половину 1-й оперативной группы US Navy.

Он прославился весной сорокового года, когда подводные «боевые колесницы» 10-й флотилии МАС – диверсионного соединения пловцов, созданного и возглавляемого Боргезе, – проникли в гавань Александрии и подорвали там два английских линкора. В сорок первом князь готовил удар по шлюзам Панамского канала – «колесницы» были усовершенствованы и могли теперь скрытно доставлять к выбранной цели заряд весом несколько тонн, – однако канал был разрушен германской авиацией, и 10-я флотилия осталась не у дел. Но «Чёрный князь» не впал в уныние – он тренировал своих бойцов, планируя диверсии против портов восточного побережья США и сожалея, что его оружие не обладает разрушительной мощью, достаточной для уничтожения целой военно-морской базы. Боргезе ждал, и дождался – его звёздный час настал.

Князь Валерио Боргезе

Германское морское командование жаждало отомстить американцам за атомный удар по Сен-Мартену. В первой декаде августа Хохзеефлотте получил ядерный заряд, готовый к боевому применению и доставленный на Антильские острова шестимоторным «вороном Вотана». Тевтонская авиация имела возможность атаковать атомной бомбой практически любую цель на Карибах (и не только там), но адмиралов кайзера интересовали корабли US Navy. Сен-Мартен показал, что воздушный атомный взрыв далеко не смертелен для эскадры тяжёлых кораблей, и было решено произвести подводный взрыв – торпеда, взорвавшаяся под корабельным днищем, эффективней авиабомбы того же веса, поразившей палубу. Торпед, способных нести четырёхтонную боевую часть, у кайзермарине не было, и тогда вспомнили о 10-й флотилии МАС и о подводных «боевых колесницах» Боргезе. Оставалось подобрать достойную цель.

Об этом, как ни странно, позаботились сами американцы. К августу 1945 года у US Navy практически не осталось баз, которые можно было считать безопасными – германская авиация регулярно бомбила и Норфолк, и другие порты восточного побережья (в конце июля в Ньюпорт-Ньюсе был потоплен лёгкий авианосец «Сан-Джасинто», в Саванне – тяжёлый крейсер «Колумбус»). Избегая потерь, адмирал Кинг вынужден был рассредоточивать флот по разным портам. А кроме того – и это стало главным, – растущее беспокойство комитета начальников штабов вызывали ракетные обстрелы тевтонов.

Пока «химмельдрахе» и «зеефогели», падавшие на города Соединённых Штатов, несли обычные боеголовки, угроза, создаваемая германскими ракетами, была не слишком серьезной ввиду малой точности попадания, но после Ниигаты и Сен-Мартена приходилось считаться с тем, что кайзеррейх может пустить в ход оружие массового поражения. Агенты УСС сообщали, что в Германии завершены работы над «Молотом Тора» – ракетой морского базирования, способной нести несколько тонн полезной нагрузки, – и как только кайзеррейх получит атомную бомбу…

Ракетоносное соединение Хохзеефлотте нужно было уничтожить, захватив в клещи во время его очередного набега. С этой целью в район Багам была выдвинута 1-я оперативная группа адмирала Шермана, хорошо зарекомендовавшего себя во время Карибского побоища, – линкор «Алабама», авианосцы «Эссекс», «Банкер Хилл», «Тикондерога», «Каупенс» и корабли сопровождения. Согласно плану операции, 1-я оперативная группа наносила удар, взаимодействуя со 2-й оперативной группой адмирала Маккейна (авианосцы «Рейнджер», «Бон Омм Ричард», «Беннингтон», «Монтерей», линкоры «Висконсин», «Нью-Джерси» и корабли прикрытия, базирующиеся на Кубу и Флориду) и с 5-й оперативной группой адмирала Богана (авианосцы «Лейк Чемплен», «Кирсардж», «Боксер», «Принстон», линкоры «Айова» и «Миссури» с эскортом, находившиеся в портах восточного побережья США). Капкан был взведён, и должен был защёлкнуться, как только ракетоносцы адмирала Кранке будут обнаружены. Но ни одна военная операция не проходит так, как она задумывалась: часть[75] соединения адмирала Шермана (линкор, два авианосца, четыре крейсера и двенадцать эсминцев) была обнаружена континенталами в Нассау ещё до того, как германские линкоры-ракетоносцы направились к берегам США.

Итальянская подводная лодка «Випера» с Боргезе на борту подошла к Нассау в ночь на 13 августа, пройдя между островами Солт-Кей и Роуз. С востока, где вход в Монтегю-Бэй широко распахнут, бухту патрулировали американские противолодочные корабли, и поэтому выпущенные «Виперой» «колесницы» прошли узким проливом между островами Амон и Парадайз, бесшумно прорезав сетевое заграждение.

Боевые пловцы «Чёрного князя» сработали отлично. Единственная ошибка, которую они допустили – заряд был размещён под крейсером «Монпелье», а не под «Алабамой» или «Эссексом». Однако эта ошибка понятна и простительна: ориентироваться ночью под водой очень трудно – пловцам приходилось периодически всплывать на поверхность, где лунный свет, окрасивший серебром контуры американских боевых кораблей и сделавший их хорошо различимыми, в то же время увеличивал риск быть замеченными.

Обошлось – боги благосклонны к отчаянным смельчакам. Одна из «колесниц» вместе с активированной и подготовленной к взрыву бомбой осталась под «Монпелье» (отделить заряд не представлялось возможным – «колесница», избавившись от четырёх тонн лишнего веса, пробкой бы вылетела на поверхность), а четверо диверсантов пустились в обратный путь на втором аппарате, ощущая спинами, как тикает часовой механизм в чреве их «адской машины».

Бомба взорвалась, сорвав американский план перехвата соединения Кранке и показав, что подводный ядерный взрыв куда более опасен для кораблей, чем воздушный взрыв той же мощности.

Адмирал Лютьенс искренне поздравлял товарища по оружию, не испытывая зависти: адмирал уже знал, что очень скоро атомное слово будет предоставлено и германскому флоту.

* * *

17 августа 1945 года, северо-западнее Бермудских островов

Вернер фон Браун стоял на верхнем мостике линкора «Баден». Корабль-ветеран, на мачте которого когда-то развевался флаг адмирала Рейнхарда Шеера, величественно давил волны, приближаясь к берегам Америки. Свежий морской ветер ерошил волосы фон Брауна, но главный ракетчик кайзеррейха этого не замечал. Приближался решающий час, и Вернер фон Браун не отрывал глаз от линейного корабля «Байерн», шедшего в пяти кабельтовых левее «Бадена». «Байерн», первый сверхдредноут Германии, спущенный на воду тридцать лет назад, ныне нёс на борту оружие, многократно превышающее по мощности суммарную силу взрыва всех снарядов, выпущенных обеими сторонами в Ютландском сражении. А для того, чтобы это оружие смогло достичь цели, фон Браун напряжённо работал много лет.

На «Байерне» заканчивались последние приготовления. Ракетная шахта, устроенная на месте башни главного калибра «Дора», была открыта, зазор между её стенками и ракетой, дремлющей в шахте, продули азотом и заправили ракету топливом и окислителем (жидким кислородом). Магистрали были осушены и отстыкованы, а затем по рельсам, проложенным на палубе, подъехал стартовый стол и остановился над распахнутым зевом шахты. В круглое отверстие стартового стола осторожно опустили головную часть ракеты – серый конус, начинённый килосмертями, – и присоединили его к телу ракеты, придав ей законченную обтекаемую форму. Ракета поползла вверх, поднимаясь над палубой как солдат, встающий во весь рост перед атакой, и заняла свою исходную стартовую позицию. Крышка опустевшей шахты закрылась, под стол – под хвостовую часть ракеты – вкатили металлическую чашку газоотбойника, предназначенного принять неистовый напор реактивного пламени.

Пуск германской ракеты морского базирования

…Решение нанести атомный удар по Нью-Йорку было принято Вильгельмом III после перехвата американского бомбардировщика над Ирландским морем. Кайзеру стало ясно, что противник не остановится ни перед чем, лишь бы избежать сокрушительного поражения в войне – поражения, которое поставило бы точку на всех далеко идущих планах хозяев США. И надо было заканчивать многолетнюю войну, давившую на экономику не только Америки, но и континенталов и ежедневно уносившую тысячи человеческих жизней.

Наиболее подходящим средством доставки являлся тяжёлый бомбардировщик «ворон Вотана» – эти громадные машины, взлетавшие с Антильских островов, регулярно бомбили города восточного побережья США. Но во время этих налётов германская авиация несла потери (и зачастую большие) – американская ПВО всё ещё представляла собой серьёзную силу. Даже масштабная операция с привлечением истребителей дальнего радиуса действия и палубной авиации Хохзеефлотте не давала полной гарантии того, что драгоценный атомный бомбардировщик не будет сбит (пусть даже случайно). А новейшие реактивные «йотуны»[76], малоуязвимые для поршневых истребителей, не обладали достаточным радиусом действия. Однако у Германии были ещё и корабли-ракетоносцы, и был опыт боевого применения ракет морского базирования «химмельдрахе» и «зеефогель».

Новая ракета «Молот Тора» разрабатывалась с учётом возможности её использования в качестве носителя атомного заряда: уже в 1943 году было ясно, что создание кайзеррейхом атомного оружия переходит из области теоретических изысканий в область технологической практики. При разработке проекта «молота» упор делался не на увеличение дальности полёта ракеты – господствуя в Атлантике, Хохзеефлотте в 1945 году мог с приемлемой степенью риска обеспечить приближение ракетоносцев к берегам Америки на расстояние триста-четыреста миль, – а на увеличение забрасываемого веса (к тому же увеличение дальности приводило к росту величины кругового отклонения и к снижению точности попадания). Усилия тевтонских ракетчиков увенчались успехом, и к лету 1945 года линкор «Байерн» был переоборудован (две ракетные шахты вместо восьми – «Молот Тора» был гораздо увесистее и габаритнее «химмельдрахе» и «зеефогелей»)[77] и переоснащён. Тактико-технические данные новой ракеты были признаны удовлетворительными: при дальности полёта в тысячу километров «молот» мог дотащить до цели свыше четырёх тонн взрывчатки, или… атомную бомбу.

Несмотря на это, командование ВВС настаивало на своей идее массированного налёта с задачей «пропихнуть» к цели атомный бомбардировщик. Кайзер колебался – аргументами против использования ракеты в качестве носителя wunderwaffe[78] были её низкая точность попадания и опасность взрыва при старте (память о гибели «Бисмарка» была ещё свежа). Но фон Браун на аудиенции у императора сумел его убедить. «Ракету «подсветят» с подводной лодки, находящейся у Нью-Йоркской бухты, – пояснил он, – это обеспечит необходимую и достаточную точность поражения цели. Мы имеем возможность испытать оружие будущего – её упускать нельзя. А в надёжности «молота» я уверен – я сам буду на борту ракетоносца при запуске». Вильгельм внял – упоминание «оружия будущего» на него подействовало, – но категорически запретил фон Брауну находиться на «Байерне». «Ваш ум слишком ценен, герр Браун, – сказал он, – это достояние Германии». А генералов ВВС кайзер успокоил словами «А вы готовьтесь: может статься, нам придётся атаковать Америку всей нашей воздушной мощью».

«Атомный рейд» ракетоносной эскадры адмирала Кранке обеспечивался всей мощью Хохзеефлотте: в ближнем прикрытии следовали его 1-я и 2-я эскадры, в дальнем – 3-я и 4-я. Двадцать авианосцев, четырнадцать линейных кораблей, тридцать два крейсера и более ста эсминцев – при таком численном перевесе Лютьенс нисколько не опасался встречи с US Navy: наоборот, он был бы рад свести старые счёты с его остатками. Но американский флот, ошеломлённый ядерным ударом по Нассау, в море не вышел, а подводные лодки янки, две из которых попались на пути армады и были мимоходом потоплены её эскортными кораблями, ничего не смогли сделать (даже сообщить).

Над кормовой частью «Байерна» заклубился густой бурый дым. Фон Браун невольно вздрогнул, хотя сам отдал приказ на запуск «молота» и знал с точностью до секунды, когда он произойдёт. Туча дыма заволокла всю корму старого дредноута, и из неё выскользнуло хищное тело ракеты; опираясь на огненный факел, она пошла вверх, быстро набирая высоту.

– Гнев богов… – прошептал Вернер фон Браун, провожая глазами ракету, уносившую в себе зародыш адского пламени и уже превратившуюся в едва различимую чёрную точку.

– Вы что-то сказали? – спросил его вице-адмирал Кранке, стоявший рядом.

– Так, ничего.

Огромный город в пятистах милях к северо-западу ещё ни о чём не подозревал. При ракетных обстрелах воздушную тревогу, как правило, не объявляли: попросту не успевали это сделать – ракеты падали с неба стремительной и неотвратимой карой небесной…

* * *

…Над океаном и землею висел туман, густо смешанный с дымом,

мелкий дождь лениво падал на тёмные здания города и мутную воду рейда.

Максим Горький, «Город Желтого Дьявола»

…Неземное пламя вспыхнуло над Нью-Йорком через тринадцать минут после запуска «молота». Ракета вышла в стратосферу, на призывный свет далёких звёзд, но затем, словно вспомнив, что на грешной земле не все ещё дела завершены, описала гигантскую дугу и закончила полёт, превратившись на высоте ста шестидесяти метров над водой в огненный шар. Ракету вёл «поводырь» – радиосигнал с подводной лодки «U-202» подправлял её бег, выводя «молот» на цель, – и всё-таки она отклонилась на два километра, взорвавшись не над Манхэттеном, а над Нью-Йоркской бухтой, в двухстах метрах от острова Эллис. Жителям Города Жёлтого Дьявола повезло, а может, это их демонический властитель отклонил ракету – кто знает?

В небо взметнулся клубящийся гриб – бумеранг, брошенный американцами в Европу, вернулся. Гриб рос, волоча за собой тысячи тонн водяного пара, а от его «ножки» побежала многометровая бурлящая волна, расшвыривая мелкие судёнышки, оказавшиеся на её пути.

У причалов Нью-Джерси расплющило о пирсы несколько транспортов, превратив их в мятый металлолом, ударная волна смела пакгаузы и портовые сооружения, оставляя за собой кучи дымящегося мусора. Остров Эллис – ворота в США, через которые прошли миллионы людей, – был полностью выжжен и опустошён, от здания иммиграционной службы осталась груда оплавленного кирпича. Расположенная на Губернаторском острове база сторожевых кораблей прекратила своё существование; упавшие краны Бруклинского порта походили на костяки динозавров, застигнутых вселенской катастрофой. На берегах Ист-Ривер и Гудзона рушились дома и вспыхивали многочисленные пожары.

Манхэттен пострадал меньше – ударная волна по мере удаления от эпицентра взрыва утрачивала свою злую силу. Небоскрёбы подверглись частичному разрушению, но устояли, засыпав мостовые «стритов» и «авеню» стеклом выбитых окон и выплёскивая бессильную ярость вспышками пламени, вырывавшегося из пустых оконных проёмов, – дым от пожарищ затянул весь Манхэттен. Огонь пожирал дома, а на улицы вкатилась клокочущая масса воды, смывшая береговые строения и перемешавшая щепки, обломки и тела людей. Растекаясь и расползаясь, вода добралась до станций подземки и проникла внутрь, журча по ступеням. На станциях метро погас свет, и в наступившей темноте вода испускала зеленовато-гнилостное свечение. Что это значит, никто не знал, но потом кто-то выкрикнул «Радиация!», и началась паника: обезумевшие люди метались и топтали друг друга, спасаясь от незримой смерти.

Статуя Свободы, как ни странно, не рухнула. Адское пламя размягчило, расплавило двухмиллиметровую медную кожу «американской богини», а ударная волна разодрала эту кожу в клочья, развесив раскисшие лохмотья по железному каркасу статуи. Символ Америки превратился в некое подобие полуистлевшего скелета, кое-где прикрытого остатками плоти, явив обожжённому миру свою истинную суть во всей её неприглядности.

Жертв было много, но гораздо меньше, чем могло бы быть, попади ракета туда, куда она была нацелена – в центр Манхэттена. Свидетелей этой рукотворной катастрофы тоже было много, и среди них был капитан 2-го ранга Лисин, командир русской подводной лодки «К-33», находившейся у входа в Нью-Йоркскую бухту – там, где в другой Реальности через двадцать лет будет построен величественный двухъярусный мост Верразано, соединяющий Бруклин и Статен-Айленд, – и наблюдавшей буйство адского огня из первого ряда. Лисин выполнил порученное ему ответственное и опасное («К-33» могла оказаться в эпицентре ядерного взрыва) задание[79] – через час после удара «Молота Тора» в Москве уже знали кое-какие важные подробности случившегося. В частности, премьер-министр Народной России узнал (причём раньше, чем в Берлине) о том, что ракета отклонилась, и что разрушения в Нью-Йорке не так велики: о полном уничтожении Манхэттена говорить не приходится.

Ознакомившись с радиодонесением из Атлантики, Николай Вознесенский некоторое время думал, а потом потребовал прямой провод с Берлином. «Надо бы кое-что согласовать с его величеством кайзером» – сказал он в ответ на вопросительные взгляды генералов.

* * *

В стране, потерпевшей (или терпящей) тяжёлое военное поражение, возникают, как правило, серьёзные социальные потрясения – тому множество примеров. А если эти бунты и прочие выражения недовольства ещё и умело направляются в нужное русло…

Ни германский кайзер, ни русский премьер не были маньяками, одержимыми идеей массовых убийств и разрушений. Но не были они и прекраснодушными альтруистами, страдающими безразмерной любовью ко всему человечеству, без различия цвета кожи, пола, возраста, вероисповедания, общественного статуса и политических убеждений. Вильгельм III Гогенцоллерн и Николай Вознесенский были политиками-прагматиками, поставившими себе цель – сокрушить могущество Соединённых Штатов – и последовательно добивавшимися этой цели. Были, были в истории люди, стремившиеся возвысить и укрепить свою державу, свой народ, свою веру, свой образ жизни, и действовали они жёстко (а порой и жестоко), ломая сопротивление как внешнее, так и внутреннее и жертвуя чем-то во имя чего-то. Злокачественная опухоль требует удаления – другое дело, что эту операцию можно сделать под наркозом, а можно резать по живому, привязав пациента к столу и не обращая внимания на его вопли и не думая о том, что в итоге больной может не исцелиться, а помереть от болевого шока. Тут всё зависит от врача, а врачи – они бывают разные…

Ядерный удар по Нью-Йорку не был всего лишь местью за попытку атаковать Европу – это была продуманная акция. Континенталы отдавали себе отчёт, что атомное оружие – и количественно, и качественно, – пока ещё не может стать решающим козырем и в одночасье не поставит на колени такую страну, как Америка, отчаянно сражавшуюся против всего мира в течение пяти лет, далеко ещё не исчерпавшую все свои ресурсы и не утратившую волю к сопротивлению. И ни кайзер, ни премьер не собирались устраивать американцам тотальный геноцид – это выходило за рамки поставленной задачи. «У гадюки надо вырвать ядовитые зубы, – сказал Вознесенский Вильгельму в беседе с глазу на глаз на встрече в Цюрихе. – И пусть она ловит мышей, лишь бы не жалила людей». Но войну нужно было кончать, и как можно скорей, а раджеры в полной мере оценили психологический «эффект Ниигаты» и его результаты.

Многочисленные беженцы из Нью-Йорка и Нью-Джерси – очевидцы, и никак иначе, – рассказывали леденящие душу истории о небоскрёбах, «плавящихся как рождественские свечки», о воде бухты, светившейся «пламенем преисподней, которое видно за пять миль», о мародёрах, грабивших брошенные дома в полуразрушенной части Манхэттена и умиравших оттого, что «у них от радиации с костей осыпались кожа и мясо – сам видел». Их слушали, и наряду с ненавистью к «оркам», сотворившим такое, росли страх и желание заключить мир – если, конечно, этот мир не принесёт ещё худшие бедствия конкретному Майклу или Джону и его семье.

Паника расходилась кругами по воде, заражая миллионы людей: привычная свобода слова сыграла с американцами злую шутку. Пилоты истребителей спали в кабинах боевых машин, и появление в воздухе даже одиночных германских самолётов порождало ужас: а что если этот самолёт несёт атомную бомбу? Однако самолёты континенталов не сбрасывали не только атомных, но и обычных бомб: вместо них на американские города белым листопадом сыпались миллионы и миллионы листовок. А мощные радиостанции раджеров с Антильских островов на всех частотах непрерывно передавали «Обращение стран Европы и всего мира к американскому народу».

«Мы обращаемся к вам, простые американцы. Мы сожалеем о мирных гражданах, погибших в Нью-Йорке. Но не мы начали войну против мирного населения: мы не бомбили жилые кварталы городов Америки, наши бомбы были нацелены на военные объекты. И не мы послали атомный бомбардировщик на японский город Ниигата, где погибло сто тысяч женщин, стариков и детей. Да, наша ракета упала на Нью-Йорк, но где она взорвалась? Мы сделали всё, чтобы свести к минимуму число жертв. Мы могли взорвать атомную бомбу в центре Манхэттена, но не сделали этого: нам не нужны лишние жертвы. Мы только ответили ударом на удар, чтобы показать вашим правителям: нам есть чем ответить. Ваши правители из-за своей безудержной алчности и жажды власти над миром тянут в пропасть всю вашу страну: погибая, они хотят унести с собой миллионы невинных жизней. Мы не испытываем ненависти к американскому народу – мы хотим сокрушить демонов в человечьем обличии, захвативших власть в вашей стране для того, чтобы высасывать соки из всей нашей планеты. Мы не собираемся уничтожать всех американцев, хотя вы уничтожили индейцев, коренных жителей Америки, – прошлое принадлежит прошлому, а мы смотрим в будущее, и за него мы будем бороться до конца. И теперь только от вас зависит, каким будет этот конец.

Соединённые Штаты Америки проиграли войну, и дальнейшее её продолжение приведёт только к бессмысленным жертвам, которые грозят стать неисчислимыми. Если у нас не останется другого выбора, мы обрушим на Америку десятки и сотни атомных бомб, хотя нам этого не хочется: мы хотим всего лишь лишить власти над Америкой тех людей, которые обманывали и обкрадывали вас, простые американцы, используя вас как послушное и удобное орудие для достижения своей дьявольской цели. И мы пойдём до конца, потому что эти люди угрожают нам самим. Выбор у вас очень простой: жить или умирать за чужие интересы. Вашему правительству нами предъявлен ультиматум, в котором мы не требуем от Соединённых Штатов Америки утраты независимости и государственной целостности – мы не намерены превращать Северную Америку в колонию Германии или России. Подумайте и вы, простые американцы, и прислушайтесь к голосу разума: мы ждём ответа не только от вашего президента, но и от вас».

Однако раджеры допускали, что психологическое воздействие не принесёт должного эффекта – война шла уже шестой год, и на почве, густо политой кровью, взошли ядовитые цветы взаимной ненависти. И поэтому на «Байерн» были загружены две новые боеголовки для «молотов», а на авиабазы Антильских островов доставлены шесть атомных бомб. Но все эти действия сопровождались обдуманной утечкой информации, организованной ведомством адмирала Канариса, а русские открыто сообщали населению Сиэтла о готовящемся ядерном ударе «змеев горынычей» с Аляски по авиазаводам и верфям и призывали мирных жителей покинуть город. Напряжение нарастало…

Американцы середины сороковых годов двадцатого века были людьми, достойными уважения. Они умели и работать, и драться, и любить – отпуская комплименты смеющимся девушкам, они не могли себе представить даже в страшном сне, что всего через пятьдесят лет подобное поведение будет считаться преступным. Они помнили и Великую Депрессию, и марши безработных, и голодные бунты, и многие из них задавали себе вопрос: чем же моя Америка так насолила всему миру, что он против неё ополчился? Думать эти парни тоже ещё не разучились…

Спохватившись, власти приняли жёсткие меры для ограничения «нежелательного знакомства с вражеской пропагандой». Листовки сжигались, радиопередачи глушились, а те, у кого находили «прокламации раджеров» (или уличённые в слушании «вражьих голосов»), привлекались к ответственности «по законам военного времени». Но семя было брошено, и оно быстро дало первые всходы.

В руках у миллионов простых американцев было оружие, и не какой-нибудь «кольт» домашнего хранения или винчестер старинного образца – современное оружие, выданное им правительством. И когда эти люди всерьёз задумались над тем, что происходит…

На Северном и Южном фронтах были отмечены случаи братания с противником, во многих городах страны имели место беспорядки (к ним относились любые демонстрации и митинги, запрещённые по всё тем же «законам военного времени»). Вспоминались старые обиды, начался поиск виноватых (которых, естественно, находили). Вспышки недовольства подавлялись, активистов арестовывали, но прибегать к откровенной силе власти опасались – солдатам ведь тоже было известно содержание «ультиматума континенталов», и заставить армию стрелять в народ означало перейти ту зыбкую грань, что отделяла осаждённую страну от хаоса новой гражданской войны. Капитаны большого бизнеса лихорадочно искали выход, и не находили его: кольцо смыкалось, и впору было взвыть в смертной тоске.

Президент Рузвельт практически ничем уже не управлял – состояние его здоровья резко ухудшилось. А скорпионы в банке присматривались друг к другу – кого бы отдать на съедение победителям, чтобы спасти свою собственную шкуру? Скорпионам было плевать на миллионы своих сограждан, но гореть вместе с ними в атомном огне им не хотелось (а в том, что раджеры готовы запалить очистительный ядерный костёр, сомнений уже не было).

* * *

Если металлическую пластину, пусть даже из хорошего металла, долго гнуть, она в конце концов сломается. И американская пластина сломалась, причём произошло это гораздо быстрее, чем ожидали в Москве и в Берлине.

«Лейтенанты большого бизнеса» рассудили, что ради спасения тонущего корабля не грех выкинуть за борт «капитанов», раз уж те не сумели миновать опасные рифы и провести свой корабль сквозь бурю. Революции в Америке не случилось, не было и публичных казней – произошёл тихий «дворцовый переворот», в ходе которого сторонников и представителей правящей клики душили без ненужной шумихи, заботливо приберегая наиболее одиозных персонажей для выдачи раджерам в качестве выкупа: бизнес, ничего личного.

В конце августа 1945 года на острове Сан-Сальвадор – на первом клочке земли, на который ступила нога Колумба, открывшего Новый Свет для Света Старого, – американская делегация во главе с Трумэном (Франклин Делано Рузвельт за два дня до этого при не совсем ясных обстоятельствах отошёл в лучший мир) встретилась с делегацией континенталов для обсуждения условий капитуляции Соединённых Штатов Америки.

Условия победителей были прежними: территориальные уступки (включая Гавайи, Багамы, Кубу и Гаити), вывод американских войск из Канады и Мексики, разоружение и роспуск армии, передача союзникам всех кораблей US Navy (за исключением ограниченного числа судов береговой охраны), полная демилитаризация всей страны и ликвидация военно-промышленного комплекса (особое внимание обращалось на атомную промышленность), выплата контрибуции и выдача военных преступников для предания их суду. Соединённые Штаты сохраняли государственность и территориальную целостность, но если какой-либо штат в будущем изъявит желание выйти из состава федерации, центральное правительство США обязывалось этому не препятствовать.

«И ещё одно, – добавил Молотов, возглавлявший делегацию Народной России. – Мы требуем, чтобы ФРС была признана преступной организацией. Она должна быть распущена и запрещена».

«Мы согласны» – произнёс Гарри Трумэн после минутной паузы.