Благопристойные английские поместья напоминают глубокие озера с темной водой. Что скрывается там, за невозмутимой гладью? Твердое надежное дно или коварные омуты, мелкие безобидные рыбешки или страшные зубастые чудовища?
Твердость духа, незыблемые принципы и типично английское чувство юмора помогают Эмме Норидж блестяще разрешать загадки, которые подбрасывает ей жизнь. Берегитесь, господа, – гувернантка выведет вас на чистую воду!
Продолжение полюбившихся читателям рассказов про миссис Норидж, английскую гувернантку, в новой книге «Ваш ход, миссис Норидж».
v1.0 Roland – indd
© Михалкова Е., 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2021
Ни у кого не повернулся бы язык назвать миссис Норидж дамой со странностями. А между тем она была одной из самых необычных женщин, встречавшихся модистке Эффи Прист.
Эмма Норидж выглядела образцовой гувернанткой, словно сошедшей со страниц одного из тех восхитительно пухлых романов, где брошенные дети снуют по улицам большого города, точно рыбки, занесенные течением в распахнутую пасть Левиафана, кроткие непорочные девушки претерпевают лишения, которых не выдержал бы и солдат, и любящие сердца воссоединяются после долгих лет испытаний и разлук. В таких романах непременно присутствует черствая, как старый бисквит, гувернантка, которая запирает бедных сирот в холодных подвалах, третирует их и притесняет. Лишенные форм телеса затянуты в жесткое накрахмаленное платье, как в броню, она не умеет улыбаться, и читатель вроде Эффи отдал бы все, чтобы на последней странице ее съели крысы – но только украдкой, чтобы не омрачать предсвадебную суматоху.
Миссис Норидж действительно имела строгий вид, и ее черные платья лишь по праздникам сменялись темно-коричневыми. Гувернантка шла на эту серьезную уступку общественным устоям дважды в год – на Пасху и на Рождество. Улыбка редко озаряла ее худое, даже несколько костлявое лицо с сильно выдающимся подбородком; серые глаза под густыми бровями чаще бывали прищурены, чем широко раскрыты, ибо мало что могло поразить Эмму Норидж, но многое заставляло задуматься.
Несмотря на все вышеперечисленное, Эффи Прист замечала, что дети искренне привязываются к гувернантке. Миссис Норидж обыкновенно не задерживалась у своих нанимателей дольше, чем на два года, твердо стоя на том, что за такой срок даже овцу можно обучить музыке, рисованию и немецкому языку, и если уж она не преуспеет в этом с обычным ребенком, ее необходимо выгнать и заменить на более знающую особу. Миссис Норидж позволяла себе не любить французский: он придавал, по ее словам, излишнюю выразительность сказанному. «Вы не в театре, моя дорогая, – строго заметила она однажды своей воспитаннице, решившей блеснуть познаниями в языке Бальзака. – Если уж непременно хотите произвести на нас впечатление, говорите по-немецки».
Закончив обучение своих подопечных в семье, миссис Норидж делала перерыв на два-три месяца. «Когда работаешь с детьми, отдыха много не бывает», – говаривала она. Однако и на отдыхе гувернантка продолжала вставать в шесть утра, а ее многочасовые прогулки в любую погоду стали притчей во языцех среди жителей Эксберри.
Посторонние могли бы счесть ее высокомерной и замкнутой. Она не искала ничьей дружбы, однако легко заводила друзей. Немало нашлось бы желающих избавить город от ее присутствия! Но хватало и тех, кто не уставал благодарить судьбу за встречу с миссис Норидж.
Словом, гувернантка казалась миссис Прист ходячим парадоксом. Познакомившись с ней ближе, Эффи с изумлением открыла, что миссис Норидж не лишена чувства юмора, хотя и несколько специфического свойства. Не раз во время беседы миссис Прист посмеивалась от души. Собеседница при этом взирала на нее с неизменно чопорным выражением, словно задаваясь вопросом, чем вызвана эта веселость.
О ее юности, семье и покойном муже Эффи ничего не было известно. Миссис Норидж не окутывала себя таинственностью, однако некоторые двери держала плотно закрытыми.
Старший брат Эффи, Барри Гринвич нацепил котелок и взялся за ручку двери. Мистер Гринвич был внушительным мужчиной, однако в эту минуту вид у него был неуверенный.
– Поговори с ней, – напутствовала его Эффи, – расскажи ей все как есть, ничего не утаивай!
– Хорошо, хорошо, – пробормотал Барри. – Только все ж таки лучше бы ты пошла со мной, Эф.
Однако миссис Прист без долгих раздумий выпроводила его, присовокупив напоследок, что миссис Норидж не сочтет его неотесанным невежей, поскольку предупреждена.
С тем Барри и ушел. Эффи проводила взглядом его сутулую спину в коричневом пальто и вернулась к шляпке для миссис Уивер, которую обещала закончить к завтрашнему утру.
Гувернантка прогуливалась вдоль озера, как всегда в это время дня. Барри Гринвич, чувствуя себя до крайности сконфуженно, приподнял котелок и отвесил неуклюжий поклон.
– День добрый, миссис Норидж! Простите, вы меня не знаете.
Он побагровел от неловкости. Ну, Эффи!.. Что за вид у него сейчас, заговаривающего с незнакомой женщиной в безлюдной местности! А в какое положение она поставила свою подругу!
Однако гувернантка не выглядела смущенной.
– Здравствуйте, мистер Гринвич! – спокойно сказала она. – Ваша сестра много рассказывала о вас. Вы составите мне компанию? Сегодня здесь на удивление много птиц, за ними интересно наблюдать.
Они пошли по берегу, где ивы макали длинные ветви в воду, и вскоре Барри обнаружил себя вовлеченным в беседу о повадках перелетных гусей и особенностях охоты на тетерева.
Наконец он набрался духу, чтобы перейти к делу.
– Позвольте, миссис Норидж, попросить вашего совета. – Он дождался заверений, что та будет рада помочь, и продолжал: – Как вы, должно быть, знаете от моей сестры, месяц назад я овдовел. – Он указал на траурную повязку на рукаве.
– Миссис Прист говорила о вашей утрате. Примите мои соболезнования, мистер Гринвич.
– Благодарю вас. Моя супруга, да упокоит Господь ее душу, держала хозяйство, как бы это сказать, в крепком кулаке. У нее были свои привычки, которые много лет оставались неизменными. Например, никому не разрешалось переставлять ее чашку в буфете, она всегда должна была занимать строго отведенное место… Вы сейчас поймете, к чему я это говорю.
Он смутился и искоса посмотрел на миссис Норидж, проверяя, не смеется ли она над ним.
– Сколько лет было вашей жене, мистер Гринвич?
– Шестьдесят три. Мы прожили с Джудит сорок два года. – Барри Гринвич тяжело вздохнул.
Она кивнула, призывая его продолжать рассказ.
– Три недели назад я зашел в спальню Джудит, чтобы взять пару вещей. В то утро мы виделись с попечительницей благотворительного общества, и я пообещал ей передать кое-что для девушек, попавших в беду. Я хорошо помню, как выглядели полки, когда я закрывал дверцы шкафа. Попечительница, миссис Гулдикрейн, выразила мне свою благодарность… чрезмерную, как по мне, потому что передал-то я всего три теплых шали да старую накидку, которую Джудит лет двадцать не надевала… но слышать это было очень приятно. Спустя некоторое время я решил, что мог бы отправить в общество и еще что-нибудь. Комнату Джудит я не люблю, – нехотя проговорил он. – У меня есть на то свои причины. Признаюсь, мне пришлось готовиться к этому пару дней, пока наконец я решился. На этот раз вещи в шкафу лежали совершенно не так, как я их оставил! Сказать по правде, несмотря на свою педантичность, Джудит не отличалась особенной аккуратностью, да простит она меня за такие слова. – Мистер Гринвич перекрестился, бросив опасливый взгляд за правое плечо, словно покойная супруга сопровождала его, следуя чуть позади. – Ее шали и накидки были сложены так же, как при ней. Словно она явилась и навела порядок по-своему, как привыкла.
– А что говорит служанка?
– Мэри уверяет, что не прикасалась к вещам.
– Что-нибудь пропало? – спросила миссис Норидж. В глубине души она сомневалась, что Барри Гринвич знал, как одевалась его супруга, но, к ее удивлению, он твердо ответил, что все на месте.
– Я не осмелился брать оттуда что-либо еще. Как-то, знаете, рука не поднялась. Где-то неделю спустя я вернулся домой раньше, чем предполагал – не к ужину, а к чаепитию. Дома была Бернис, наша кухарка. Я вошел в гостиную, и мне в глаза бросилась чашка из мейсенского фарфора, с фиалками – любимая чашка Джудит. Она стояла на столе, стул был слегка отодвинут. Понимаю, то, что я говорю, звучит нелепо… Но выглядело все так, словно кто-то только что отошел от стола. Я, разумеется, решил, что это дело рук Бернис, однако она довольно ядовито заметила, что если бы хотела утащить чашку, то не стала бы оставлять ее на виду.
– Кухарка могла выпить чай из чашки покойной хозяйки, – заметила миссис Норидж.
– Бернис с Джудит не раз устраивали перебранки… Уж если говорить начистоту, Бернис скорее плюнула бы в эту чашку, чем стала бы пить из нее. Она клянется, что не отрывалась от своей стряпни. Говорит, у нее в мыслях не было переставлять посуду в буфете.
– Постойте-ка… – Гувернантка нахмурилась. – Так посуда была переставлена?
– В том-то и дело! Когда я встал на табурет, увидел, что блюдца сдвинуты, а пара чашек перевернута. Супруга моя покойная всегда так делала, когда протирала там пыль, – она ни кухарку, ни служанку до этого ответственного дела не допускала, говорила, что они все перебьют.
Мистер Гринвич испустил долгий прерывистый вздох.
– Я, конечно, все равно грешил на Бернис. Посудите сами, миссис Норидж, ведь дома, кроме нее, никого и не было. Но что-то меня грызло… Ведь, ей-богу, ей незачем было брать чашку. А уж пыль протирать – и подавно! Она своей-то работой тяготится, зачем же ей взваливать на себя чужую?
– А служанка? – спросила миссис Норидж. – Мэри могла прийти в ваше отсутствие?
– Мочь-то она могла, да только от Мэри не дождешься, чтобы она столы лишний раз протерла, уж о зеркалах и не говорю. До буфета она никогда в жизни не добиралась. Нерадивая девица. Но ведь и на этом дело не закончилось! Потому-то я и обратился к вам… – Барри замялся. – Сказать по правде, не знаю, чем вы сможете мне помочь, но Эффи велела все выложить вам как на духу.
– Так что же еще случилось?
Мистер Гринвич снова вздохнул так тяжело, словно последняя часть рассказа потребовала от него концентрации всех жизненных сил, и промокнул черным платком взмокший лоб.
– Джудит цветов никогда не любила, – сказал он. – Считала, баловство это все и глупость. От них, говорила, у нее голова раскалывается. А пару лет назад вдруг начала возвращаться домой с букетами. Высокие такие цветы собирала, вроде колокольчиков… Внизу, у реки.
Миссис Норидж понимающе кивнула. Пойма широкой и быстрой реки Марот, протекавшей под Эксберри, в июне приобретала нежный розово-лиловый оттенок, становясь издалека похожей на вечернее облако, опустившееся с небес отдохнуть и набраться сил у воды. То цвела наперстянка.
– Я поначалу молча удивлялся, потом спросил: что это ты? А Джудит мне отвечает: они мух отпугивают. Кто-то ей сказал, она и поверила. Раз в неделю сама ходила за цветами, и воду им меняла, и разговаривала с ними. Пока от них была только красота, ей в том проку не было, а раз полезные – это, значит, совсем другое дело.
Хоть мистер Гринвич выразил свою мысль не совсем стройно, гувернантка поняла, что он хочет сказать. «Что ж, весьма практичный подход».
– Третьего дня я возвратился домой уже в сумерках. Я помощник мистера Галлоуби в банке «Галлоуби и сыновья», дел было много и пришлось задержаться… Цветы я увидел через стекло, когда подходил к дому, и сперва решил, что это розы. Подумал, Эффи принесла. А вошел в гостиную – и глазам своим не поверил! Букет красовался на том месте, где Джудит всегда его ставила.
– Бернис и Мэри отрицают, что это дело их рук?
– В том-то и дело! Они в тот день и вовсе к нам не приходили. У Бернис был выходной, а Мэри зубами маялась и ездила к доктору. Миссис Норидж, если бы вы разобрались, я был бы вам очень признателен. Мне все это не дает покоя. Не знаю, что и думать.
– А что вы сделали с цветами? – спросила миссис Норидж.
Мистер Гринвич явственно смутился.
– Да ничего… Попросил Мэри, чтобы меняла им воду… Они пахнут… да и взгляду, так сказать, приятно…
Миссис Норидж постаралась скрыть улыбку. Вдовец не знал, как угодить покойной супруге, но очень старался.
Прислуга, как выяснила гувернантка, была приходящей.
«У супруги моей характер всегда был не сахар, – объяснил Барри. – Но в последний год стало совсем невесело. Бернис твердила, что ей недоплачивают, а Мэри то и дело жаловалась, что Джудит кричит на нее. Вот обе и уехали – не смогли жить с хозяйкой под одной крышей».
Миссис Норидж сопоставила сорок два года, прожитых четой Гринвич вместе, с вещами в шкафу, чашкой и цветами.
«Хм!» – сказала она себе. Объяснение случившемуся напрашивалось само.
Чтобы проверить свое предположение, вместо ужина гувернантка совершила прогулку до поймы. Путь ее лежал через банк Галлоуби, и вскоре она убедилась, что Барри Гринвичу достаточно было сделать небольшой крюк, чтобы оказаться у реки. Затем неспешная прогулка вверх по склону – и вот он уже на своей улице, где дома из порыжевшего кирпича стоят плечом к плечу.
Сорок два года совместной жизни – не шутка. Каков бы ни был характер супруги, Барри не хватало ее; не в силах смириться с утратой, он создал, сам того не осознавая, иллюзию, что миссис Гринвич по-прежнему с ним, и раз в неделю старательно поддерживал ее, как хороший садовник поддерживает и продлевает цветение розы. Его спасительный самообман был очевиден.
После окончания рабочего дня он спустился к реке, чтобы нарвать цветов, и не кто иной, как он сам, достал чашку супруги из буфета. Конечно, Барри Гринвич выглядел как человек, которому даже цветные сны не снятся, но миссис Норидж знала, что в таких вопросах нельзя доверять впечатлению от внешности.
С этими выводами она заглянула в тот же вечер к модистке.
– Ваш брат слишком долго прожил со своей женой и не готов отпустить ее. Он хочет, чтобы она и после смерти продолжала заботиться о нем…
Гувернантка собиралась продолжить, но осеклась, заметив веселое изумление, отразившееся на курносом лице Эффи.
– Что вы! – Модистка всплеснула руками. – Клянусь вам, единственное, чего хочет Барри, – чтобы Джудит оставила его в покое!
– Вы хотите сказать, он не тоскует по жене? – нахмурилась миссис Норидж.
– Я от вас скрывать не буду: если бы Джудит объявилась, хоть в живом, хоть в призрачном виде, Барри, пожалуй, полез бы в петлю. Характер у него терпеливый, а если сказать точнее, вялый, не чета моему. Но даже его Джудит доводила до белого каления. Все соседи слышали, как они бранились! Она и посуду била, и пиджак его выкинула как-то раз… А то удочки взялась ломать через колено! Колено у нее было будь здоров, толще двух моих, но удилищем ее так хлестнуло по щеке, что шрам остался. – В голосе Эффи, как показалось гувернантке, прозвучало скрытое удовлетворение. – Она потом болтала направо и налево, будто ее Барри стегнул хлыстом. Ну да Джудит здесь хорошо знали, так что веры ее словам не было.
Миссис Норидж спросила, чем же мистер Гринвич так насолил своей жене, чтобы избавляться от его вещей.
– Вожжа ей под хвост попадала, вот и все, – невозмутимо ответила Эффи. – Не верите? Кого хотите спросите! Джудит всегда была взбалмошная! Помню, отмечала она пятидесятилетие. Большой был праздник, и устроено все было по высшему классу, тут я слова плохого не скажу. Барри расщедрился и подарил ей брошь: корзинку с цветами. – Эффи завистливо вздохнула: ее супруг, мелкий клерк, не мог позволить себе такой подарок. – Золотая плетеная корзинка, а в ней ландыши из жемчуга. А на ландышах роса: пять бриллиантов. Ух и красивая! Я-то надеялась, после смерти Джудит она мне достанется…
– Миссис Гринвич завещала ее кому-то другому?
Эффи гневно фыркнула.
В последние годы, когда характер Джудит Гринвич испортился окончательно, она изводила супруга, а тот сносил все терпеливо. Однако иногда Барри проявлял неуступчивость – тем более неожиданную, что камнем преткновения становилась сущая ерунда.
В начале мая, сказала Эффи, Джудит на прогулке сообщила супругу, что на воскресный ужин они приглашены к ее старой подруге, миссис Олсопп, и она дала согласие от имени обоих. Кроме того, Джудит обрадовала мужа, что уже приглядела ей подарок – прелестную пудреницу из слоновой кости. Ему оставалось лишь оплатить ее.
Мистер Гринвич встал как вкопанный. Мистер Гринвич побагровел. Мистер Гринвич объявил, что к злобной старухе Олсопп он готов прийти лишь на похороны, а что касается пудреницы, он ни пенни не даст на чертову кость, даже если слон сам будет умолять его об этом.
Мистер Гринвич даже имел неосторожность объявить, что он проведет воскресный день так, как хочется ему, а не в качестве Трейси-Гилмора-младшего, которого Джудит повсюду таскала с собой подмышкой.
– Трейси-Гилмор-младший – это собачка Джудит, – объяснила Эффи. – Кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Дорогущий! Ух! Только он уж помер, бедняга, от обжорства.
Демарш супруга привел миссис Гринвич в ярость. Супруги как раз дошли до реки, где, как всегда в это время, рыбаки вели оживленную торговлю. Миссис Гринвич громогласно обвинила своего мужа в жадности, скупости и скаредности. «Из-за тебя я влачу жалкое, убогое существование!» – кричала она. Мистер Гринвич пытался пойти на попятный, чтобы избежать скандала на глазах у всех.
– Но у Джудит был такой характер – уж если она покатилась с горы на саночках, то лоб бы себе расшибла об дерево, а не свернула бы. Она сняла брошь и объявила, что ей ничего не нужно от такого жадюги, как Барри. Поднялась на мост, дошла до середины – да и швырнула ее в воду! Барри говорит, когда вернулась, цвела, точно роза. Аж помолодела! Он, бедный, не знал, куда деваться от стыда. Бернис в это самое время покупала рыбу, она не даст соврать: Джудит вопила так, будто ее обокрали.
– Ваш брат, должно быть, огорчился?
– Еще бы не огорчиться, когда такие деньжищи булькнули на дно! Барри нанял ныряльщиков, но только зря потратился. Уж кто только не пытался достать… Эх!
Эффи обреченно махнула рукой.
Миссис Норидж припомнила, что и впрямь наблюдала пару месяцев назад большую суматоху у переправы. Холодная вода и сильное течение не оставили пловцам ни единого шанса.
– Вот такая она была, наша Джудит, – закончила Эффи с некоторой гордостью. – Барри только того и боится, что она к нему вернется и снова начнет хозяйничать.
Редко когда миссис Норидж бывала так недовольна собой, как уходя в тот вечер из мастерской Эффи Прист. Перепутать страх со скорбью! Барри Гринвич вовсе не желал возвращения супруги, он хотел лишь одного: чтобы прекратились ее посмертные визиты (после беседы с модисткой миссис Норидж окончательно уверилась в том, что именно так он расценил случившееся).
«Что ж, это любопытно. Если не рука мистера Гринвича вытащила чашку из буфета, то чья? И зачем?»
Бернис Росс и Мэри Плаут не слишком-то обрадовались просьбе хозяина уделить время какой-то гувернантке, но отказаться ни та, ни другая не посмели.
Кухарка оказалась краснолицей широкоплечей особой средних лет; губы ее были плотно сжаты.
Белоручек вроде миссис Норидж Бернис на дух не переносила. Учить отпрысков богатеев всяким глупостям вроде рисования? Нехитрое дело! Да и к чему малевать луг, если можно на этот самый луг выйти да глазами посмотреть? А музыка? Много ли в ней проку! Трям-блям-плям – и больше ничего. Музыкой сыт не будешь, и радости от нее никакой. Песня – дело иное. Песня утешит, когда трезвый, и развеселит, когда пьяный. Уж второе-то Бернис не раз проверяла на себе.
Деткам она дует в попу! Ха! Ты попробуй изо дня в день попотеть на кухне, завтраками-обедами-ужинами потчевать хозяев, слова доброго от них не слышать, свое недополучать, убиваться над грязной посудой, потому как они слишком скупы, чтобы нанять посудомойку, – вот тогда-то мы посмотрим, чего ты стоишь!
Всего этого Бернис, разумеется, не высказала. Но мнение о работе гувернантки явственно читалось в ее глазах.
– Вы помните тот случай, когда чашка с фиалками оказалась на столе?
– А-а, хозяйкина… – Бернис пожала плечами. – Ну да, помню, как не помнить. Хозяин поначалу думал, это я балуюсь. Впрямую он не говорил, видать, боялся, что я ему тогда крысиного яду подсыплю в пудинг. – На губах кухарки мелькнула мрачная улыбка. – Но я-то видела, что он косится на меня! Только я здесь ни при чем, хоть ты меня пытай.
Она замолчала, грызя ноготь. Миссис Норидж видела, что кухаркой овладела какая-то мысль. Наконец, метнув в гувернантку испытующий взгляд, Бернис решилась.
– Я вам вот что скажу, раз уж речь про то зашла. Цветы и чашка – это еще не все! Я кое о чем не стала трепать языком… Зачем, думаю, волновать Гринвича.
Миссис Норидж подняла брови и попросила пояснений.
– В общем, дело было так. На девятый день как похоронили миссис Гринвич стояла я у стола, лук резала, – понизив голос, начала Бернис. – Слезы из глаз текут рекой! Вот же, думаю, хозяйку так не оплакивала, как над луком рыдаю! Всякое между нами бывало, и денег она мне не доплачивала страшно сказать сколько времени, но уж говорить, что Бернис Росс не пролила над ее гробом ни слезинки, никто не посмеет! Стою, значит, заливаюсь слезами, и вдруг вижу… – Кухарка широко раскрыла глаза. – Фигура в дверях! Женщина! Я спрашиваю громко, кого это принесло. Думаю – может, родственница какая! А у самой аж похолодело на сердце. Проморгалась, глядь – а там и нет никого. Но это еще не все! Стала я эту женщину краем глаза замечать то тут, то там. А третьего дня…
Кухарка вдруг замолчала, прикусила губу и очень медленно обернулась. За спиной ее была стена, и миссис Норидж с интересом ждала, что может увидеть на ней Бернис. Убедившись, что позади никого нет, кухарка, казалось, успокоилась.
– Третьего дня вернулась я с рынка, – приглушенным голосом сказала она. – На рынок тоже мне приходится ходить. Я ж вам говорю: я у Гринвичей и за посудомойку, и за кухарку, и за мальчишку на побегушках, и за все-все-все. Вздумай хозяйка держать свой выезд, я бы у нее была и за конюха, и за кучера, и за грума. Не удивилась бы, если б и в карету меня запрягли!
Миссис Норидж попросила Бернис держаться ближе к делу.
– Куда уж ближе, когда я вернулась с рынка навьюченная, точно мул, – огрызнулась кухарка, – поставила, значит, корзины на пол, стою, дух перевожу. А в холле – зеркало в полный рост. Ну, вы видали. И вдруг гляжу я: в зеркале позади меня возникла женская фигура. Отражение, понимаете? Только на этот раз ошибиться было уж нельзя. – Бернис подалась вперед и вцепилась в запястье гувернантки ледяными пальцами. – Это была миссис Гринвич, клянусь, видела я ее, как вас сейчас вижу! Меня холодный пот прошиб! Я замерла, обернуться не смею, зубы стучат. А хозяйка покачала головой, вроде как упрекает в чем-то, и исчезла.
Миссис Норидж осторожно высвободила руку.
– Просто исчезла – и все?
– Будто сквозь землю провалилась.
– Вы рассказали об этом мистеру Гринвичу?
Бернис пренебрежительно фыркнула:
– Вот еще! Что толку понапрасну его тревожить? Уж если покойница решила к нам заявляться, ему ее не отговорить.
Миссис Норидж пристально взглянула на кухарку. Врет она – или воображение сыграло с ней шутку?
– Призрак миссис Гринвич не сказал ничего напоследок?
Кухарка задумалась.
– Если я что и слышала, то лишь топот копыт на улице, – проговорила она наконец. – А чтобы голос там или еще что – такого не было, врать не стану.
После Бернис настала очередь служанки.
Мэри Плаут испуганно таращилась на гувернантку. «Зачем еще тебя принесло, – было написано на ее кроличьем лице. – Ничего хорошего от таких, как ты, ждать не приходится».
Нет, призрака миссис Гринвич она не видала, а уж коли увидала бы, так не сидела бы тут, потому что окочурилась бы от ужаса. Хозяйка и при жизни наводила на нее страху, а после смерти и подавно. Про чашку и шали она не знает, нет, не спрашивайте, она девушка честная и ничего такого себе не позволила бы…
Тут служанка зарыдала, размазывая слезы по щекам, и миссис Норидж пришлось замолчать. Впрочем, когда Мэри поняла, что никакого впечатления на гувернантку ее слезы не производят, она быстро успокоилась.
– И цветов я не приносила, мэм, зачем бы мне приносить цветы, глупость это, с них лепестки валятся и листья! Что я, дура – работы себе подкидывать! С них нападало, а ты убирай!
– Я знаю, вы аккуратная девушка, – заверила миссис Норидж. – Может быть, вы все-таки открывали шкаф покойной миссис Гринвич? Вы могли подумать, что вашей усопшей хозяйке было бы приятно видеть шали в том виде, в котором они хранились при ней…
Но подсказка не помогла. Мэри отчаянно замотала головой и вцепилась в табурет, словно собиралась отпрыгнуть вместе с ним.
– Ни за что бы я в ее вещи не полезла! Если хотите знать, я в ее комнату ни разочка с тех пор не заходила, и никто не заходил! Только хозяин по доброте душевной сунулся туда, да сразу и выскочил, словно его кипятком ошпарило. Не может он смотреть на Трейси.
– На Трейси? – переспросила миссис Норидж. Она помнила, что Трейси-Гилмором звали собачку миссис Гринвич, но сестра Барри ясно дала понять, что та давно издохла.
– Издохнуть-то он издох, да только на этом ему не дали успокоиться, – несколько туманно выразилась Мэри.
Дальнейшие расспросы показали, что Джудит после смерти питомца вознамерилась набить из него чучело. Ее супруг, искренне любивший веселого дружелюбного песика, пришел в ужас. «Уж он и просил, и требовал, а только хозяйка ни в какую сдаваться не хотела. Говорила, что теперь Трейси всегда будет с ней».
Трейси-Гилмора-младшего поставили на каминную полку, и с тех пор всякий, кто заходил в спальню миссис Гринвич, натыкался взглядом на его оскаленную пасть и выпученные стеклянные глаза.
– Уж так мне жалко было его, малюточку… – Служанка снова всхлипнула. – Я даже пыль с полок не могла смахнуть, вот здесь давило – жуть! – Она приложила ладонь к груди. – А хозяйка его в мордочку целовала – я хочу сказать, когда он уже чучелом стал. А живым-то брезговала. Странные дела!
Миссис Норидж тоже полагала, что набивать домашнюю собаку опилками – сущее варварство. Зато теперь ей стало ясно, отчего мистер Гринвич так неохотно заходил в спальню супруги.
– И ведь не выкинешь его! – с неожиданной ожесточенностью заявила Мэри. – Ну как рука поднимется? Закопать бы, да только хозяин сказал, что он и думать пока об этом не может. Надо было в гроб к хозяйке его положить, я считаю, но меня никто не спросил.
– Мэри, у миссис Гринвич под конец жизни проявлялись еще какие-нибудь странности?
Служанка задумалась.
– Горло драть хозяйка, положим, всегда любила. Так что это вроде как не в счет. Еще рассеянная стала сильно. Забывала, что куда положила. Бывало, мы с Бернис с ног сбивались, чтобы найти пропажу. Один раз гребень черепаховый сунула в кадку с пальмой, другой раз склянку с духами спрятала в камин – еле отыскали! Хорошо, не успели затопить, иначе плакали бы ее духи. Чем дальше, тем больше было всякого такого. То шляпку потеряет, то золотые часики. Я, честно сказать, все боялась, что она нас с Бернис вот-вот обвинит в чем-нибудь нехорошем. Я, было дело, застала однажды хозяйку в гостиной. Она прятала в пустую вазу свой браслет. Тут я не выдержала и спрашиваю: зачем же вы, миссис Гринвич, это делаете?
Мэри выпятила грудь, словно показывая, как много смелости пришлось ей набраться, чтобы задать этот вопрос.
– А что миссис Гринвич?
– Схватила меня за руку и зашептала, чтобы я говорила тише, потому что кругом одни воры! И головой крутит. Ну, думаю, неровен час – назначат меня воровкой. Слава деве Марии, до этого не дошло! Понимаете теперь? И хозяин, и Берни, и я – все мы знали, что временами на хозяйку находит. Да, немало вещичек она попрятала! Хотя, если начистоту…
Мэри прикусила язык.
– Если начистоту… – вкрадчиво повторила миссис Норидж.
Девушка покраснела.
– Мне кажется, хитрила хозяйка, – выпалила она. – Не всегда! Но случалось. Обманывала нас насчет ворья, которое ей повсюду мерещилось. Иногда ей и вправду чудилось плохое, а иногда она развлекалась.
– Вот как! Зачем же?
– Нравилось ей нас гонять! Все с ума сходят, а она сидит в углу и посмеивается.
Следующим человеком, с которым миссис Норидж пожелала встретиться, был доктор Хэддок. Однако об этом визите она ничего не сказала мистеру Гринвичу. Как и о том, что старуха Олсопп распускала по городу слухи, будто Барри Гринвич свел в могилу собственную жену.
До разговоров с гувернанткой Олсопп никогда бы не снизошла, но миссис Норидж поговорила с Энни Батли из поместья Стоуксов, малютка Энни поговорила со своей крестной, а ее крестная – с горничной миссис Олсопп, которой всего пару недель как отказали от места. Две недели – небольшой срок, и обида все еще пылала в сердце горничной ярким пламенем: она пять лет утягивала жирные телеса миссис Олсопп в корсеты, укладывала ей волосы и терпела ее придирки, а та возьми да выставь служанку, потому что та, видите ли, слишком стара. «Толстой ведьме нравится срывать зло на молоденьких!» – заявила в бешенстве горничная и рассказала еще кое-что, не догадываясь, что каждое слово будет передано гувернантке.
Миссис Олсопп говорила открыто, что Джудит отравили. А все потому, что ее распутный супруг пожелал закрутить интрижку со служанкой. Бедной Джудит даже пришлось запретить той ночевать в их доме, чтобы уберечь девицу от притязаний ее благоверного!
Теперь миссис Норидж сделалась яснее причина, заставившая Эффи Прист отправить к ней брата. Мастерица шляпных дел не могла рано или поздно не услышать от своих заказчиц, какие слухи ходят по городу.
В этом свете чашка, цветы и шали приобретали куда более зловещий смысл.
– Мистер Хэддок, простите, если мой вопрос покажется вам неуместным. Но вы уверены, что смерть Джудит Гринвич наступила в силу естественных причин?
Удивленный доктор снял очки, протер, вновь нацепил на нос и уставился на гувернантку.
– Абсолютно уверен, миссис Норидж. Я пользовал ее много лет и даже догадывался, что будет причиной смерти. И отец, и дед Джудит умерли от апоплексического удара, а она определенно пошла в ту родню. Обжорство, малоподвижность… К тому же у нее было больное сердце. После удара ее парализовало на три дня, затем она начала подниматься, но на седьмые сутки случился новый, и его она не пережила. Отчего вас это беспокоит?
– Кое-кто поговаривает, будто бы мистер Гринвич отравил свою супругу.
– В таких городках, как наш, всегда не хватает развлечений, – философски заметил доктор. – Я готов поставить на кон свою репутацию, что Барри тут ни при чем. Его не назовешь самым заботливым из мужей. Но обвинение в гибели жены – очевидная клевета. Вы, я вижу, хмуритесь?
– Я не вправе делиться подробностями, мистер Хэддок, но у меня такое чувство, будто кто-то решил довести Барри Гринвича до самоубийства. Тот, кто хорошо знал Джудит и ее привычки. Я бы заподозрила прислугу, но они с куда большим сочувствием относятся к мистеру Гринвичу, чем к его жене. Говоря начистоту, я не уверена, что они питали к ней хоть малейшую приязнь.
– Что ж, я тоже ее не питал, – сознался доктор. – Она была вздорная неумная женщина, третировавшая домашних. Впрочем, ее муж, кажется, ухитрялся сохранять независимость.
– Неплохо бы ему теперь сохранить рассудок, – пробормотала миссис Норидж.
Неторопливо спускаясь по улице, гувернантка размышляла, кто мог желать зла Барри Гринвичу.
Для начала, старуха Олсопп. Разумеется, миссис Гринвич в свое время проболталась подруге, какого мнения о той ее супруг. Ах, женщины так неосторожны! Злопамятная миссис Олсопп могла затаить обиду, и у нее была возможность подстроить все, подкупив служанку или кухарку. «Однако Гвеннет Олсопп славится чудовищной скупостью. Неужели желание отомстить оказалось сильнее?»
Нельзя сбрасывать со счета и служанок, Мэри с Бернис. Барри Гринвич мог чем-то разгневать одну из них или обеих.
И Мэри, и Бернис сердиты на покойную хозяйку. Служанка убеждена, что та годами развлекалась, заставляя их выполнять нелепые прихоти. Бернис считает, что ей недостаточно платили, взваливая на нее впятеро больше работы, чем полагалось.
В конце концов, есть еще Эффи Прист. Правда, поразмыслив, миссис Норидж вынуждена была признать, что не может изобрести ни одного разумного объяснения, зачем бы шляпной мастерице понадобилось причинять вред своему брату. Она сама отправила его к гувернантке за помощью…
Нет, Эффи ни при чем.
«Кто бы это ни был, его можно поймать за руку лишь тогда, когда он в следующий раз решится на очередной жестокий розыгрыш».
В раздумьях миссис Норидж дошла до особняка Олсоппов и замедлила шаг, увидев цветущие за оградой мальвы. Брови ее поднялись. Мальвы хороши в буколическом пейзаже, а в городе их простодушие превращается в глупость. В них нет ни нежности, ни утонченности. А эти коричнево-серые листья, похожие на полинявшие тряпки! От человека, который сажает мальвы вместо роз, можно ожидать чего угодно.
Если старуха Олсопп подкупила кого-то из служанок, как это доказать?
И что делать с призраком, который видела в зеркале кухарка? Если и призрак – проделка того, кто принес букет, этот человек сильно рисковал: Бернис могла легко раскусить его фокус.
Нет, что-то здесь не так.
Миссис Норидж снова взглянула на мальвы, дернула плечом и пошла прочь.
Дорога привела ее к реке. Сильный ветер и ползущие с севера тучи сделали свое дело: гуляющих почти не было. Лишь на причале, где в воскресный день рыбаки торговали своим уловом, седоусый Паркс в темно-синем ганзейском свитере смолил перевернутую вверх дном старую посудину. Миссис Норидж, живя одна, всегда готовила себе сама, довольствуясь самой простой едой, и свежую рыбу она покупала именно у Паркса.
При виде гувернантки рыбак приподнял кепи и поклонился.
Они обменялись приличествующими случаю соображениями о погоде, но вместо того чтобы отойти, гувернантка неожиданно спросила:
– Скажите, мистер Паркс, вы умеете плавать?
– Утонуть, пожалуй, не утону, – взвешенно ответил старик, рассматривая ее слезящимися светло-голубыми глазами. В речи его отчетливо был слышен корнуэльский акцент. – А вот чтобы плыть – это вряд ли. Бултыхаться буду, как деревяшка. Уж не задумали ли вы утопить меня?
Он хрипло расхохотался собственной шутке.
– Только если вы вздумаете продать мне несвежую рыбу.
Старик крякнул.
– Э-э, нет! Река к нам добра, рыбы вдоволь. – Он суеверно поплевал через левое плечо.
– Добра она не ко всем, – вслух подумала миссис Норидж.
– Это вы о чем? Неужто кто утоп?
– Нет-нет! Мне рассказали, как одна женщина бросила с этого моста драгоценную брошь.
– А-а, так вот почему вы спросили, умею ли я плавать! Небось хотите нанять меня, чтобы я достал вам со дна ту побрякушку?
Рыбак подмигнул, показывая, что говорит не всерьез, и гувернантка невольно улыбнулась.
– Я не совершу такой глупости, мистер Паркс.
– Вот и правильно! А то придется потом искать тех, кто поднимет со дна старого Паркса. А я стою куда меньше той цацки, что зашвырнула туда миссис… как бишь ее?..
– Гринвич.
– Она самая. Память уж не та, что прежде. И золота здесь давно уже нет, его течением снесло. Может даже, в самый океан. Марот такое любит. Она частенько балуется.
Он говорил о реке с ласковой улыбкой, как о лошади или собаке.
– Не-ет, что упало в эти волны, то пропало. Надо же такому в голову взбрести! Выбросить золотую побрякушку!
– И с драгоценными камнями, – напомнила гувернантка.
Старик пощипал белоснежные усы.
– Когда той расфуфыренной даме вожжа попала под хвост, я как раз торговался с ее кухаркой. Вернее, она со мной. У Бернис хватка почище акульей! Уж если сомкнула зубы на твоей ноге, считай, скакать тебе одноногим. Стыдно сказать, но я был благодарен дамочке, решившей проучить мужа. Бернис так уставилась на нее, что забыла торговаться! – Паркс изумленно покачал головой, пораженный этим фактом больше, чем полетом золотой броши. – Чтобы Бернис да уступила кому-то то, что она считает своим! Странно, что небеса в тот день не опрокинулись.
Миссис Норидж и рыбак одновременно посмотрели на небо.
Гувернантка выразила надежду, что дождя не будет, а мистер Паркс заверил ее, что до завтрашнего утра не упадет ни одной капли, он это с малолетства умеет определять. После чего гувернантка подошла к воде, а старый рыбак вернулся к своему занятию.
Волны набегали на галечные камни. Миссис Норидж огляделась и, убедившись в отсутствии наблюдателей, бросила в воду камешек.
Если бы гувернантка застала кого-нибудь из своих воспитанниц за подобным занятием, бедняжку ждала бы лекция по пристойному поведению. Себя миссис Норидж оправдала тем, что она исследует человеческую природу. Отчего такое удовольствие доставляет нам вид и звук камешка, входящего в соприкосновение с поверхностью реки? Почему даже самая серьезная и вдумчивая личность не способна удержаться, чтобы не швырнуть «блинчик» и не посчитать количество подпрыгиваний?
«Все это должно иметь научное объяснение», – сказала она себе и набрала еще пригоршню гальки.
Буль!
Буль!
Буль!
«Быть может, нам нравится воздействовать на стихию. Самый простой способ изменить реку – бросить в нее камешек».
Гувернантка проводила взглядом плывущую веточку.
– Ай да бросок у вас, – одобрительно заметил рыбак, когда она возвращалась мимо. – Шутка ли – до середины долетел! У миссис-как-ее-там ручки, видать, были слабые: булькнуло под мостом – и все.
Миссис Норидж прошла еще несколько шагов и остановилась.
– Как вы сказали, мистер Паркс?
Догадка блеснула перед ней.
– Булькнуло, говорю. Я слишком поздно повернулся и заметил только круги на воде, а вот Бернис все видела, она как раз на мост смотрела, щурилась от солнца. Так что, ежели хотите подробнее все разузнать, спрашивайте у нее. Она и поторговаться со мной забыла, ну надо же!
Миссис Норидж наконец-то сложила все воедино. Трейси-Гилмор-младший, его хозяйка, желавшая проучить заартачившегося супруга, Бернис, обиженная на семейство Гринвич, Мэри, которая боялась, что ее обвинят в воровстве… И еще призрак в зеркале! Но главное – мост! Мост, с которого Джудит швырнула брошь.
Конечно, миссис Олсопп ни при чем! Кроме распускания дрянных слухов, но трудно ожидать иного от человека, выращивающего мальвы.
Ах, миссис Гринвич, злую шутку вы сыграли со своим мужем! Но злые шутники рано или поздно получают по заслугам, и вы наказали саму себя.
Рыбак с удивлением уставился на посмеивавшуюся гувернантку.
– Обрадовал я вас, гляжу… – пробормотал он.
– Очень обрадовали, мистер Паркс, – заверила та.
В дверь к Гринвичам постучали. Открыв, Мэри уставилась на миссис Норидж.
– А хозяина еще нету, – растерянно протянула она.
– Мне нужен не он. – Миссис Норидж вошла, развязала ленты накидки и сама повесила ее, тщательно расправив складки. – Где Бернис?
Кухарка отмывала посуду в огромном тазу. При виде гувернантки она скорчила кислую мину.
– Опять я в чем-то виноватая? Сколько ж можно-то, а? – Голос ее звучал уже не жалобно, а грозно. – Долго вы к нам будете ходить? Мне, между прочим, деньги платят не за то, чтобы я с вами языком чесала! Да и денег-то, прости господи!.. Тьфу, смех один! А вы снова выспрашивать будете, выпытывать всякое… Нет уж!
Любой другой человек дрогнул бы под этим натиском, но миссис Норидж придвинула стул и села так, чтобы брызги из таза не летели на платье. Бернис с ожесточением скребла мочалкой.
– Что вы таращитесь? – не выдержала она. – Или у меня рога на лбу выросли?
– Всего лишь хочу узнать, не было ли вам стыдно после вашей проделки.
– Стыдно? А чего я должна стыдиться?
– Вы ведь видели, как волнуется мистер Гринвич.
Бернис дернула носом, но ничего не сказала. Мэри, затаившаяся в углу, издала какое-то слабое восклицание.
– Чашка и шаль не имели к нему отношения, – сказала миссис Норидж, – мы с вами это знаем. Но цветы! О, цветы – это жестоко.
– Слушайте, вы! – повысила голос Бернис. – Что я такого сделала?
– Вы едва не свели вашего хозяина с ума. А ведь мистер Гринвич не причинял вам зла.
– Берни, правда, что ли? – ахнула Мэри, забыв, что собиралась прятаться.
– А ты заткнись, гусыня!
– Не стоит браниться, миссис Росс.
– Тебя не спросила! Сама решу, браниться или нет! – С этими словами Бернис швырнула мочалку в стену. Лицо у нее налилось кровью.
Однако Мэри уже было не остановить. Она осмыслила сказанное миссис Норидж и пришла к единственно возможному выводу.
– Так это все была ты?!
Кухарка молчала, и миссис Норидж ответила за нее:
– Разумеется, это Бернис рылась в шкафу и в буфете, а затем принесла букет наперстянки. Мистер Гринвич был совершенно прав в своих подозрениях. Очень некрасивый поступок!
Кухарка презрительно дернула плечом.
– Берни, да зачем же ты… – растерянно протянула Мэри, а затем села прямо на пол и разревелась.
– Что ты ревешь, дура?!
– Ох, Берни, Берни, – причитала служанка, раскачиваясь из стороны в стороны. – Ох, плохо-то как! А ведь я на тебя никогда бы не подумала! Я-то считала, ты порядочная женщина, Берни Росс!
От миссис Норидж Бернис готова была обороняться хоть до скончания века, но упреков Мэри она не вынесла. Кастрюля с такой силой ударила о таз, что по кухне пронесся раскат грома, и кухарка вскочила, покраснев как мак.
– Не хотела я для Гринвича ничего плохого! Это все поклеп!
– Может, и не хотели, – согласилась гувернантка. – Но благодаря вашим стараниям у него прибавилось седых волос. Вы прекрасно знали, что творите.
– За это хозяйку надо благодарить! – взвизгнула Бернис. – Она во всем виновата, а вовсе не я!
– Ы-ы-ы-ы! Берни, Берни, что ты наделала!
– Да перестань ты рыдать, гусыня толстозадая! Что ты мне сердце рвешь?!
– Зачем ты обманула хозяина?!
– Встань с пола, кому говорю!
– Ы-ы-ы-ы!
– Что здесь происходит?
Три женщины обернулись к двери и уставились на Барри Гринвича, лицо которого казалось еще более обвислым, чем обычно.
Кухарка скрестила руки на груди с таким видом, что мистер Гринвич решил, что безопаснее будет смотреть на служанку. Мэри вскочила, едва не уронив таз, испуганно икнула и прижалась к стене.
Отвечать пришлось гувернантке.
– Видите ли, мистер Гринвич, мы с вами совершили одну и ту же ошибку, – спокойно сказала она, поднимая мочалку.
– О чем вы говорите?
– Вы стали свидетелем трех странных событий и решили, что они относятся к одному явлению. Я, вслед за вами, рассудила точно так же.
Барри страдальчески поморщился и прижал ладонь ко лбу:
– Простите, миссис Норидж, нельзя ли проще?
– Миссис Росс, может быть, вы расскажете все сами? – обратилась гувернантка к Бернис. – Нет? Что ж, как знаете. Беда в том, мистер Гринвич, что столкнувшись с чем-то непонятным, вы сразу подыскали подходящее объяснение. Однако если не вовлекать в дело вашу покойную супругу, нам станет ясно, что одежда миссис Гринвич, оказавшаяся в беспорядке, и чашка, выставленная из буфета на стол, говорят лишь об одном: кто-то рылся в ее вещах. Я сразу так и решила. Но потом вы упомянули о цветах, и это изменило всю картину. Мы с вами выстроили в один логический ряд три события. И напрасно.
– Боюсь, я по-прежнему мало что понимаю, – признался Барри.
– А миссис Росс понимает. Блестящая была идея, – обратилась миссис Норидж к кухарке, – и я бы непременно отдала вам должное, если б только она не привела к таким последствиям.
– Не хотела я никаких последствий! – мрачно огрызнулась Бернис.
– Вы просто защищали себя, разумеется. Позвольте объяснить, мистер Гринвич. Сперва миссис Росс обшарила вещи хозяйки. Она не успела вернуть все в исходный вид – ее спугнула Мэри. Еще большей неожиданностью для нее стало то, что вы второй раз заглянули в шкаф. Тогда-то и обнаружился беспорядок. Неудивительно – ведь миссис Росс перетряхнула все шали до единой.
– Но зачем?
– Терпение, мистер Гринвич. Следующей целью миссис Росс стал буфет. Все чашки и блюдца были выставлены на стол, но вы вернулись раньше, чем ожидалось, и пришлось все торопливо прятать обратно. Миссис Росс впопыхах вбежала в кухню и притворилась, будто занята стряпней. По чистой случайности единственная забытая чашка оказалась именно той, которую любила ваша супруга.
– Как же так… А цветы…
– В этом и состоит блестящая идея миссис Росс. – Гувернантка отвесила легкий поклон, но кухарка лишь крепче сжала губы. – Она догадалась, на какую мысль навели вас чашка и шали, и решила закрепить успех, чтобы вы не заподозрили ее. Требовалось лишь нарвать букет и поставить в вазу. Проще простого! Зато вы немедленно уверились в том, что все это проделки вашей покойной супруги.
– Но одежда Джудит… – растерянно проговорил Барри. – Она была навалена в точности так же…
– Всего лишь в беспорядке, – мягко поправила миссис Норидж. – Вы сами говорили, что ваша супруга не отличалась аккуратностью. Миссис Росс переворошила вещи – и вы додумали все остальное.
Мужчина изумленно уставился на кухарку.
– Бернис, это правда?
– Так все и было, мистер Гринвич, – ответила за нее миссис Норидж. – А миссис Росс молчит по одной-единственной причине: надеется, что еще не все пропало и ей удастся найти то, что она хочет.
Кухарка разомкнула губы, но лишь затем, чтобы прошипеть что-то про носатую крысу.
– Да что же она искала?
Миссис Норидж удивленно взглянула на Барри Гринвича.
– Брошь с ландышами, разумеется.
– Что? – хором воскликнули Мэри и Гринвич.
– Да ведь это ясно как божий день! Миссис Росс была на причале, когда вы с супругой поссорились, и она единственная видела, что произошло на самом деле.
– Я тоже это видел! – запротестовал Барри.
– Простите, вы думали, что видите. Спутать наперстянку с розами может лишь тот, кого подводит зрение. Ваша супруга бросила с моста камень.
– КАМЕНЬ?!
– Разобрать, что именно упало в воду, с того расстояния, на котором находилась миссис Росс, невозможно. Но утро было солнечное, и это ей помогло. Вы, миссис Росс, догадались о хитрости вашей хозяйки, когда поняли, что
– Бог ты мой… – произнес ошеломленный Барри и сел. – Поверить не могу, что Джудит выкинула эдакий фокус!
Однако весь его вид говорил об обратном.
– Вернувшись домой, ваша супруга спрятала брошь, – продолжала миссис Норидж. – И тут-то случилось то, чего миссис Гринвич никак не ожидала: у нее начисто вылетело из головы, куда она положила украшение. Я знаю, Мэри, вы уверены, что забывчивость вашей хозяйки была чистой воды притворством, но это не так. Ее память и в самом деле ухудшалась с каждым годом.
– Так вот оно что! – изумленно протянула Мэри. – А я-то думаю, что это хозяйка опять в цветочные горшки заглядывает…
– Вы, миссис Росс, сразу заподозрили неладное, еще возле реки. А затем, когда миссис Гринвич начала нервничать, пытаясь что-то отыскать в комнатах, сделали правильный вывод. И тут она скончалась! Вы решили, что брошь станет не слишком большой компенсацией за то, что вам пришлось вытерпеть. Нужно было лишь найти драгоценность.
– Хозяйка была мне должна! – выкрикнула кухарка, не сдержавшись.
– И вы не стали сообщать об этом ее супругу, чтобы исправить ошибку своими руками, – согласилась миссис Норидж. – Когда вы поняли, что мистера Гринвича не на шутку беспокоит случившееся, то решили укрепить его в заблуждении, на ходу выдумав призрак покойной жены. Но вы допустили ошибку. Я спросила, не сказала ли что-нибудь хозяйка, появившись в зеркале за вашей спиной, – и вы задумались. Но ведь, миссис Росс, здесь не над чем размышлять. Призрак либо говорит что-то, либо молчит, не так ли? Однако вам нужно было все взвесить, вот вы и заколебались.
– Бог ты мой! Бернис!
Барри Гринвич потрясенно уставился на кухарку, словно видел впервые. Миссис Норидж сочла нужным выступить в ее защиту:
– Миссис Росс действительно не желала вам зла. Однако она намеревалась и дальше обыскивать дом, поэтому ей необходимо было подстраховаться.
– Подождите… зачем обыскивать?
– Но ведь брошь так и не нашлась. Правда же, миссис Росс?
– Одному дьяволу известно, куда она ее засунула! – взорвалась кухарка. – Уж я везде посмотрела, все перерыла! Нету – хоть ты провались! Никому ее не отыскать, не будь я Бернис Росс! Может, старуха и вовсе в придорожную канаву ее кинула! С нее бы сталось!
Во взгляде миссис Норидж, брошенном на кухарку, Барри Гринвич, к своему изумлению, прочел нечто вроде сочувствия.
– В шкафу искала, в горшках искала, в посуде искала, ящики все перерыла! – Кухарку уже было не остановить. – Нету ее, нету! Плакали ваши бриллианты и золото, мистер Гринвич!
Негромкое, но выразительное хмыканье заставило ее осечься. Бернис уставилась на миссис Норидж.
– Что это еще за «хм»? Что вы хотите этим сказать?
– Полагаю, я знаю, где она.
– Что-о?
– Вы позволите заглянуть в спальню вашей супруги, мистер Гринвич?
C этими словами гувернантка поднялась и прошествовала мимо ошеломленных хозяина, служанки и кухарки.
– Говорю вам, несносная женщина, я там все обыскала!
Миссис Норидж остановилась в дверях.
– Позвольте заметить, миссис Росс, что вы искали в тех местах, куда спрятали бы брошь
– Что? Господи, разумеется! Разумеется! – Он вскочил. – Куда нам идти?
– В спальню миссис Гринвич, – терпеливо повторила гувернантка.
– Да-да, прошу за мной.
Три женщины проследовали за ним на второй этаж. Лицо кухарки выражало негодование, лицо Мэри – страх, и только гувернантка была невозмутима. Барри Гринвич не знал, что и думать.
– Мэри, открой…
Скрипнул ключ, дверь распахнулась – и Барри страдальчески поморщился при виде песика, таращившегося с полки.
Кухарка выскочила вперед, уперев руки в бока.
– Ну, и что? Может, хотите паркет перебрать, а? Так я уже все до единой плашки простучала! Думала, есть тайник!
– Бог ты мой, Бернис! – ужаснулся Барри.
– Нет, пусть уж
Миссис Норидж аккуратно обогнула кухарку и подошла к полке.
– Вы по-прежнему не понимаете логики вашей хозяйки, мисс Росс.
– А вы, значит, понимаете!
– О да. Позвольте побеспокоить вас, сэр Трейси.
Все уставились на гувернантку, почтительно обращавшуюся к чучелу. Тем временем миссис Норидж сняла чучело с полки, поставила на стол, приподняла длинную волнистую шерстку – и на груди Трейси-Гилмора-младшего блеснула, как медаль, золотая корзинка с жемчугом и бриллиантами.
– Дорогая миссис Норидж, позвольте еще раз выразить вам мою глубочайшую благодарность!
Гувернантка начала несколько уставать от изъявлений признательности, которыми при каждой встрече осыпали ее Барри Гринвич и его сестра. Обыкновенно она ссылалась на неотложные дела, требовавшие ее немедленного присутствия, но сейчас Эффи Прист находилась в комнате самой миссис Норидж и бежать от нее было некуда.
– Присаживайтесь, миссис Прист. Чаю?
– Благодарю вас! Я ненадолго, мне пора возвращаться в ателье.
Эффи поставила на стул круглую коробку, которую принесла с собой, и стала развязывать ленту.
– Вы знаете, что эта ужасная Бернис Росс по-прежнему работает у Барри? Можете себе представить? – Модистка была возмущена до глубины души. – Я бы выставила ее и ославила на каждом углу, а он вместо этого повысил ей жалованье… Некоторые мужчины – ужасные тюфяки!
– Вашего брата можно понять. Думаю, он испытал невыразимое облегчение, узнав правду.
– Именно так! Он сам говорил, что не мог заставить себя сердиться на Бернис. Но бог с ней! Миссис Норидж… – Маленькое личико Эффи Прист приобрело торжественное выражение. – Надеюсь, вы не откажетесь принять небольшой подарок. От всего сердца!
Она, наконец, справилась с лентой, сняла крышку, и глазам миссис Норидж предстала небольшая черная шляпка с овальной тульей и поднятыми по бокам полями – простая, но исключительно элегантная шляпка, то есть как раз такая, какая подобает респектабельной женщине.
Мастерица вынула ее из коробки, и миссис Норидж увидела, что сбоку творение Эффи украшено небольшим букетом искусственных ландышей.
– Надеюсь, вы не сочтете, что это слишком ярко? – с тревогой спросила Эффи.
– Она очаровательна, миссис Прист. Благодарю вас!
Когда Эффи ушла, миссис Норидж примерила шляпку и наклонила голову, рассматривая свое отражение в зеркале. Она осталась чрезвычайно довольной увиденным.
– Как все-таки мило со стороны мистера Гринвича было купить брошь с ландышами, а не с мальвами!
– Эмма, ты должна знать: я категорически не одобряю затею Шарлотты!
Сообщив об этом, Джейн Марлоу откинулась на спинку дивана. На груди ее чернело ожерелье из гагата. Миссис Марлоу овдовела десять лет назад, но до сих пор носила полутраур. Оттенок «увядающая орхидея» чрезвычайно шел к смуглому полному лицу вдовы с выразительными черными глазами, и миссис Норидж в глубине души полагала, что именно этим, а вовсе не данью памяти покойному мистеру Марлоу, объясняется привязанность ее давней подруги к лиловому цвету.
– Мне не очень-то по душе молодой человек, – продолжала Джейн, понизив голос. – Но в наше время девушки не интересуются мнением матерей, а потому… Ах, дорогая моя! – насмешливо перебила она себя на полуслове. – Верно говорит пословица: старое дребезжит, новое звенит. Не слушай мое дребезжание. Шарлотта влюблена и намерена окружить своего избранника заботой. Будь моя воля, я заперла бы ее дома, но, к счастью, она меня совершенно не слушается. Как ты говорила? «Коровам, детям и собакам нужно уделять поровну внимания»? Временами я жалею, что не завела корову двадцать лет назад, одновременно с рождением Шарлотты. Шортгонскую… у них совсем маленькие рожки, это так мило… Или хайлендскую – я видала их в Шотландии. У них чудесная рыжая шерсть! Я держала бы ее прямо здесь, в гостиной, и расчесывала бы черепаховым гребнем… – прекрасные черные глаза Джейн Марлоу мечтательно затуманились.
Миссис Норидж вернула подругу от коров к менее приятным вещам – таким, например, как нареченный ее дочери.
– Он богат, Джейн?
– Будет богат, если тетка отпишет ему наследство.
– А если нет?
Джейн Марлоу пожала плечами.
– По его словам, он имеет две тысячи фунтов в год. Его тетка владеет поместьем Дастанвиль, что в Хэмпшире. Пять тысяч акров, моя дорогая – это не шутки.
– Кроме него, есть еще наследники?
– Да. Подробности тебе лучше узнать у Шарлотты. Характер у тетки Томаса властный и непростой. Многие вокруг нее ожидают, что она осчастливит в завещании именно их, а тебе известно, как развращает богатых старух подобострастное поклонение тех, кто от них зависим. Отчего-то именно женщины подвержены этой слабости… Как ты думаешь, почему?
Миссис Норидж наклонилась и заботливо поправила плед, сползший с колен миссис Марлоу. На маленьком столике между ними стоял поднос с чаем и печеньем, а возле него – нюхательная соль.
– Мы поговорим об этом после. А теперь скажи, что надумала Шарлотта? Из твоего письма я поняла, что ее жених болен и она хочет поехать к нему. Не понимаю, чем я могла бы быть полезна.
– Эмма, у меня есть опасения, что Томаса травят, – прервала ее Джейн.
Миссис Норидж внимательно поглядела на подругу. В характере Джейн Марлоу сочетались такие противоречивые черты, как взбалмошность и здравомыслие. С нее и впрямь сталось бы поселить корову в гостиной своего прелестного особняка, но нет сомнений, что при этом животному был бы обеспечен надлежащий уход.
– Это очень серьезное заявление, дорогая.
– …и для него у меня имеются основания. Вот послушай…
По словам Джейн Марлоу, леди Аделиза Бассет, полноправная хозяйка поместья Дастанвиль, готовилась встретить старость в окружении немногочисленных родственников и слуг. Давняя ссора разъединила ее с младшей сестрой, и женщины лишь дважды в год обменивались короткими церемонными письмами. Сестра Аделизы жила с мужем и сыном в Европе, путешествуя из страны в страну. Ее образ жизни, а главное, выбор супруга никак не могли быть одобрены женщиной таких строгих правил, как Аделиза.
Несколько лет назад несчастный случай оборвал жизнь ее младшей сестры. И она, и ее супруг погибли при крушении поезда. Их сыну Томасу было в то время двадцать пять. Возможно, молодой человек остался бы во Франции, если б не письмо, полученное от леди Бассет, в котором та скорбела об их общей утрате и выражала желание познакомиться с единственным племянником.
Так Томас Уилкинсон оказался в Хэмпшире.
Его приветливый нрав, жизнерадостность и учтивость растопили сердце леди Бассет. К тому же она чувствовала вину перед покойной сестрой. Томас быстро сделался ее любимцем, и все вокруг заговорили о том, что появился новый будущий владелец Дастанвиля.
Целый год он прожил в поместье, нимало не скучая по прежней кочевой жизни, и на исходе этого года отправился погостить у друзей. В то же время Шарлотта Марлоу навещала свою дальнюю родственницу, жившую по соседству. Они с Томасом встретились, полюбили друг друга, и мистер Уилкинсон сделал ей предложение.
– Свадьбу назначили на февраль следующего года, – сказала Джейн, доливая миссис Норидж чай. – Это было в начале июня, то есть… дай посчитать… четыре месяца назад. А два месяца назад Шарлотта получила от Томаса письмо, где он жаловался на нездоровье. Болезнь прошла, но те же симптомы вернулись через три недели. Я говорю об этом с такой точностью, потому что письма с датами позволяют установить хронологию. Доктор, пользующий леди Бассет, был в замешательстве. Однако лечение помогло, Томас оправился. И вновь оказался в постели в этот понедельник. На этот раз самочувствие его ухудшилось, судя по тому, что он почти не встает.
– Описывает ли он заболевание?
– Боже упаси! Как можно, Эмма! Надеюсь, мы никогда не дойдем до того, чтобы молодой человек мог с вульгарной откровенностью излагать девушке подробности своего состояния.
– Жаль, – заметила миссис Норидж, – это облегчило бы нашу задачу. Но почему ты считаешь, что это отравление?
Миссис Марлоу слегка покраснела.
– У меня нет уверенности. В первый раз я не придала его болезни значения, второй встревожил меня куда сильнее. Пойми меня правильно: Шарлотта – моя единственная дочь…
– Кого ты подкупила? – без обиняков спросила миссис Норидж.
– Бог ты мой! Как ты могла такое подумать! Никакого подкупа. Но, видишь ли, доктор Эшли, осматривавший больного, водит дружбу с доктором Мосли, а доктор Мосли – давний друг нашей семьи…
– Ты выведала у него, как протекает болезнь?
– Мне пришлось! Мужчины нынче чрезвычайно распущенны. Я боялась, что…
Джейн наклонилась к подруге и шепотом объяснила, какого рода опасения преследовали ее, когда она узнала о повторяющихся приступах у мистера Уилкинсона.
– Доктор Мосли успокоил меня. По его словам, бедный Томас страдал от головокружения, слабости и, прости за подробности, тошноты.
– Такая картина часто бывает при несварении желудка, Джейн.
– Именно потому я и прошу тебя о помощи. – Миссис Марлоу в волнении прижала ладони к щекам. – Как я уже сказала, несколько дней назад Томас опять оказался прикован к постели. На этот раз Шарлотта твердо намерена сама ухаживать за ним, как и подобает любящей невесте.
– Как на это смотрит его тетя?
– Я получила от нее письмо с официальным приглашением погостить в Дастанвиле. Мое здоровье, как ты понимаешь, не позволяет мне ехать… – Джейн грустно улыбнулась и бросила взгляд на флакончик нюхательных солей. – Иначе я была бы там вместе со своей дочерью. Что, если мои опасения не беспочвенны? Эмма, я боюсь, этот молодой человек оказался в паучьем гнезде, где многие мечтают сжить его со света. Тетка благоволит ему. У нее есть родной брат, который младше леди Бассет на пятнадцать лет. Неужели он не принял бы мер, чтобы избавиться от нового любимца сестры?
– Осторожнее, Джейн, – спокойно сказала миссис Норидж. – Ты обвиняешь незнакомого человека без малейших оснований.
– Ах, ты права. – Миссис Марлоу со вздохом вновь откинулась на подушки. – Странно устроены люди! Обожают злословие, но терпеть не могут злословящих. Шарлотта не может ехать к леди Бассет одна, это непозволительно, с какой стороны ни посмотри. Ее тетки готовы составить ей компанию. Но мне бы хотелось, чтобы там был человек, способный разобраться в происходящем.
Миссис Норидж задумалась.
– Ты сказала Шарлотте, что я буду сопровождать ее?
– Она надеется на твое согласие, как и я. Эмма, одна неделя – больше я не прошу. Если ты сочтешь, что в Дастанвиле и в самом деле что-то нечисто, я придумаю, как защитить Шарлотту. Но мне нужно знать наверняка.
– Миссис Норидж и мисс Марлоу! – провозгласил дворецкий.
Вся прислуга выстроилась в ряд перед величественным старым поместьем, чтобы встретить гостей. Накрахмаленные кружевные фартуки и чепцы ослепляли белизной. Дворецкий с пышными бакенбардами, похожий на короля в изгнании, выступил вперед, и Шарлотта, смущенная торжественным приемом, придвинулась ближе к гувернантке.
Леди Бассет прислала за ними на станцию карету – французский дормез, гигантский и тяжелый, в котором, при необходимости, можно было пересечь всю страну. Вместо шестерки лошадей его тащили два вороных шайра. Таких исполинских лошадей миссис Норидж не доводилось видеть: каждый в холке выше нее, а мускулистые спины, казалось, созданы, чтобы носить великанов.
Послышался негромкий скрип, и на крыльцо выехала старуха в инвалидном кресле.
– Добро пожаловать в Дастанвиль!
Леди Бассет, несомненно, была старухой, несмотря на то, что ей не исполнилось еще и шестидесяти. Глаза под набрякшими веками смотрели с брезгливой усталостью, свойственной старикам. Однако голос оставался властен и зычен, в чем две гостьи впоследствии имели возможность не раз убедиться, а зрение Аделизы Бассет позволяло ей заметить даже неаккуратную штопку на белье под платьем горничной.
Ее чепец украшало роскошное черное бельгийское кружево, которое более пристало бы невесте, нежели старухе, если б не его цвет; чрезвычайно пышную широкую юбку, которой хватило бы на два платья, то и дело поправляла камеристка, следя, чтобы складки не попали под колеса кресла. На коленях лежал молитвенник.
Гувернантка заметила, что хозяйка предпочитает передвигать кресло усилиями собственных рук, лишь изредка прибегая к посторонней помощи. Для перемещения по лестницам в холле денно и нощно дежурил слуга, напомнивший миссис Норидж одного из тех могучих коней, что были запряжены в карету.
– Счастлива познакомиться, – произнесла леди Аделиза, окидывая критическим взглядом скромное платье миссис Норидж. – Надеюсь, комната вам понравится. Обед будет подан через час.
– А где Томас? – встревоженно спросила Шарлотта. – Отчего он не встречает меня?
Не успела хозяйка ответить, как предмет переживаний Шарлотты сам показался на лестнице.
Томас ступал нетвердо, но лицо его было освещено радостью. Его облику была присуща моложавость: он выглядел едва ли старше Шарлотты. Даже недуг не мог омрачить его природной жизнерадостности. Томас не был высок, но его грациозность и изящество движений искупали этот недостаток.
Он поцеловал руку невесте, обнял тетушку, а когда его представили миссис Норидж, выразил сожаление, что не был знаком с крестной Шарлотты прежде. Миссис Норидж про себя заключила, что юноша напоминает щенка бульдога: мил, но утомителен. Оставшись одна, она вздохнула с облегчением.
Из окна ее комнаты открывался вид на холмы. Зеленые покровы и необъятный простор, на котором паслись стада, тешили бы взор, однако темные, рваные, быстро проносящиеся облака вносили ноту тревоги в безмятежный ландшафт. Под окнами был разбит сад. Романтичности и естественности здесь не было места. Центральную часть сада занимали тщательно постриженные шары и кубы, в которые прихоть владелицы и рука садовника превратила самшиты и туи; их обрамляла живая изгородь.
В дверь постучали. Пожилая горничная, тяжело ступая, внесла графин с водой и сообщила, что миссис Норидж ждут в обеденном зале.
– Кто будет еще? – спросила гувернантка.
– Обыкновенно присутствуют мистер Уилкинсон, мистер Ричардс… и Дженкинс, мэм, – церемонно отвечала служанка.
Гувернантке показалось, что перед третьим именем была пауза, заполненная молчаливым неодобрением. Она поблагодарила и попросила передать, что вскоре спустится.
За обедом Томас почти ничего не ел. Он лишь отпил немного вина и согласился отведать кусочек бисквита.
В отличие от племянника, Эммет Ричардс, брат хозяйки, не отказывал себе ни в бургундском вине, ни в свином окороке, от которого слуга, повинуясь его жесту, отрезал раз за разом все большие и большие куски.
Наблюдая, как брату наполняют бокал, леди Бассет процитировала:
– Не будь между упивающимися вином, между пресыщающимися мясом: потому что пьяница и пресыщающийся обеднеют, и сонливость оденет в рубище.
– Не имею ничего против сонливости, – возразил тот. – Крепкий сон идет на пользу организму. Спроси хоть Томаса. Он целыми днями только и делает, что спит.
Эммет Ричардс оказался сухим подтянутым человеком сорока с небольшим лет. Высокий лоб и римский нос придавали бы ему вид мыслителя, однако впечатление портили впалые щеки и безвольный рот. Кожа его имела не совсем здоровый желтоватый оттенок, что объяснялось многочисленными путешествиями, в которых он провел не один год. Индия, Аравия и Занзибар, путешествие в глубь восточной Африки – о, мистеру Ричардсу было что поведать восхищенно внимавшей публике! Шарлотта, затаив дыхание, слушала его рассказ об экспедиции по Уньямвези, в которой он и его помощник подхватили жесточайшую малярию.
– Трое моих слуг умерло, а у нас даже не было сил, чтобы похоронить тела. О, простите, мисс Марлоу, я не хотел вас огорчить!
– Нет-нет, мистер Ричардс, прошу вас, продолжайте!
– Если бы не арабские купцы, которых мы встретили в Таборе, самом большом городе Уньямвези, мне не довелось бы увидеть родные края. Смесь хинина, алоэ и опиума, которую они дали, спасла нас. Нам пришлось принимать ее месяц, чтобы излечиться от малярии, и даже после этого я полгода чувствовал ужасающую слабость. Она препятствовала всем моим дальнейшим начинаниям.
– Я слышала, опиум в больших дозах может вызывать привыкание, – заметила миссис Норидж.
– Увы, я на собственном опыте убедился в этом. Вернее, на опыте моего помощника. Бедный Крайтон сделался жертвой опиума. Он отказался возвращаться со мной и остался в Таборе, где местные поставляли ему наркотик. А ведь это был выдающийся ум! Мир грез оказался для него привлекательнее реальности. Я надеялся, что он вместе со мной приступит к исследованию Танганьики, этого гигантского озера, которое до нас не видел ни один европеец, но после погружения в волшебные сны ни одно озеро не могло его заинтересовать.
– Что же, вы отправились на Танганьику в одиночестве? – спросила Шарлотта.
Эммет развел руками:
– Выбора не было. Правда, я был так слаб, что самостоятельно смог составить карту лишь его восточного берега. В остальном мне пришлось положиться на описания местных вождей. Не уверен, что они были точны. Это до сих пор угнетает меня… Я вернулся, не исполнив до конца своей миссии.
– Как вы можете так говорить! – Шарлотта всплеснула руками. – Ах, Томас, отчего ты не рассказывал прежде, что твой дядя – великий исследователь!
Эммет запротестовал против эпитета «великий», хоть и не слишком рьяно.
– Я знал, что описание Танганьики полностью затмит мою скромную персону, – шутливо сказал Томас.
Миссис Норидж заметила, что хозяйка отчего-то сердита, несмотря на чрезвычайную увлекательность повествования. Очевидно, Эммет не впервые выступал с этой историей и успел надоесть леди Бассет. Старуха слушала, с трудом скрывая нетерпение, и наконец, раздраженно махнув рукой, покинула обеденный зал в сопровождении молчаливой компаньонки.
Позже открылась и другая причина.
Утренней прогулке миссис Норидж помешал ливень. Шарлотта читала вслух Томасу, которого приступ слабости вновь лишил сил, и гувернантка спустилась в гостиную.
Аделиза Бассет сидела с раскрытым молитвенником возле окна. Компаньонка молча вышивала.
Гувернантка, извинившись, хотела уйти, но старуха остановила ее.
– Вы умеете играть в шахматы, миссис Норидж? Не составите ли мне компанию?
– С удовольствием, леди Бассет, но я слабый игрок.
– Это не важно! Дженкинс не умеет играть и не способна научиться. – Аделиза кивнула на компаньонку.
Та в ответ лишь сладко улыбнулась и молча открыла коробку для рукоделия, намереваясь убрать вышивку.
– Ты не понадобишься, – резко сказала старуха. – Миссис Норидж поможет мне добраться до кабинета.
Дженкинс бросила на миссис Норидж взгляд, полный ярости. Взмах ресниц притушил гнев в ее глазах, и компаньонка вновь превратилась в безобидную старую деву, лишь слегка обиженную несправедливостью хозяйки.
Метаморфоза была едва уловима. Миссис Норидж решила, что ей почудилось. Но в следующую секунду острая игла вонзилась в глаз павлина, которого вышивала Дженкинс, и красный стежок разрезал зрачок ни в чем не повинной птицы.
Комната, которую леди Бассет назвала кабинетом, оказалась небольшим, богато убранным помещением. В книжном шкафу миссис Норидж разглядела переписку архиепископа Кранмера с епископом Глочестерским, «Книгу общих молитв» и «Англиканский катехизис».
Как и все остальные, эта комната была обставлена со старомодной роскошью. Казалось, здесь ничего не изменилось за последние сто лет. Единственной уступкой прогрессу было газовое освещение; миссис Норидж подозревала, что Эммету Ричардсу стоило большого труда уговорить сестру на это «новшество».
Хозяйка, отперев ящик секретера, достала коробку и водрузила на круглый резной столик. Деревянная коробка была украшена вставками из слоновой кости, потемневшими от времени. Затем на свет появилась раскладная доска, и тут миссис Норидж не смогла сдержать восхищенного восклицания: это было произведение искусства. Квадраты из янтаря разных оттенков создавали поистине гармоничную игру цвета.
– Читали ли вы Филидора, «Анализ игры в шахматы»? – осведомилась леди Бассет, расставляя фигуры.
– Боюсь, что нет.
– Увлекательнейшая книга! Рекомендую. Какими вы предпочитаете? Черными или белыми?
– Белыми.
Серебряные и золотые громоздкие фигурки, должно быть, стоили целое состояние. Короны ферзей были увенчаны длинными зубцами, острыми, как иглы, и, выдвигая свою пешку на е4, гувернантка уколола запястье, случайно дотронувшись до одного из них.
– Их давно следует отдать мастеру. – Леди Бассет протянула ей платок. – Но у меня не поднимается рука менять что-то в вещах с такой историей. Любое вмешательство кажется кощунственным.
Черная пешка выдвинулась на е5.
– Должно быть, этот подарок привез вам брат из путешествия? – предположила миссис Норидж.
Она намеревалась сказать хозяйке дома приятное, но вышло иначе. Леди Бассет гневно вспыхнула.
– Нет никакой связи между моими шахматами и… – Губы ее брезгливо сморщились, словно она не могла подобрать достаточно уничижительное слово. – И греховными развлечениями моего брата. Ни в коем случае.
– Вы не одобряете исследование мира?
– Глупый верит всякому слову, благоразумный же внимателен к путям своим. К чему изучение чужих стран, если не знаешь своей собственной жизни? Здесь есть все, что нужно человеку, чтобы совершить путь в глубины своей души!
Леди Бассет указала на книжный шкаф.
– Мой покойный муж был из той же породы, что Эммет. Он много путешествовал по Африке, Южной Америке… Но что в том проку, если ни одного безбожника не обратил он к вере!
Миссис Норидж предположила, что сэр Бассет не был миссионером, однако прокладывал для них путь.
– Удовлетворение жадного любопытства – и ничего более! – отрезала старуха. – А что есть любопытство как не духовное воровство? Ведь эти знания не принадлежат нам по праву. Разве Господь, поместив нас так далеко от Африки, не дал нам понять, что ограждает нас от ненужных знаний? Испорченность, миссис Норидж, да, именно испорченность гнала моего супруга навстречу его приключениям. Он не в силах был отыскать Господа в своей душе и совершил бесчестную подмену.
Миссис Норидж удивленно взглянула на старуху. Она никак не ожидала, что имеет дело с фанатичкой. Теперь ей стало яснее, отчего вчерашний рассказ Эммета Роджерса вызвал раздражение хозяйки.
Она выдвинула слона на b5 и стала ждать хода своей соперницы.
Миссис Норидж полагала, что без причины ничего не произрастает. Всякому цветку нужна своя почва. Как леди Бассет пришла к таким странным взглядам?
Ответ на этот вопрос дал ей жених Шарлотты.
Томас Уилкинсон был словоохотлив. Пока миссис Норидж подменяла Шарлотту у постели больного, он рассказал ей о своей семье.
– Ричардсы – небогатый род. Никто из моих предков не носил титулов, но стыдиться мне нечего: ни один не запятнал себя бесчестьем и не наживался на чужой беде. Мой дед, Десмонд Ричардс, был скромный священник, который постарался дать своим детям хорошее образование. Тетя Аделиза – его старшая дочь, Маргарет, моя мать – средняя. Дядя Эммет – самый младший, поздний ребенок. Жена Десмонда родила его в сорок лет и скончалась.
Видели ли вы портреты в галерее? Тетушка в молодости была красавицей. Аделиза вышла замуж за сэра Кросби Бассета, баронета. Для нее это было удачное замужество, как вы и сами можете видеть. – Томас обвел рукой все, что окружало его и миссис Норидж. – Сэр Бассет был без ума от Аделизы, но, конечно, этот брак не одобрили его родственники. Все полагали, что он выберет ровню. Бассеты ведут свой род от Аделизы де Дастанвиль, ее сыновья получили свои владения из рук самого Ричарда Львиное Сердце. Мне кажется, совпадение имен сыграло с тетушкой злую шутку: со временем она утвердилась в мысли, что это она – потомок Аделизы де Дастанвиль.
– В самом деле?
– Боюсь, что так. Тетушка всерьез рассуждает о корнях и величии своего рода, хотя ее отец был священником, дед торговал рыбой, а прадед занимался китобойным промыслом. Моя мать вышла замуж за Трипа Уилкинсона, и тетушка не могла ей этого простить. «Как можно было связать свою судьбу с человеком по имени Уилкинсон!»
– Однако вы – Уилкинсон, и вы в ее доме, – заметила миссис Норидж.
Томас рассмеялся.
– Я указывал тетушке на эту несообразность. Она ответила, по своему обыкновению, какой-то цитатой из Священного писания. – Он прервался, попросив миссис Норидж налить ему воды. – Сэр Кросби Бассет, ее муж, был путешественником и исследователем… Выдающийся человек! Знал пятнадцать языков, можете себе представить? Мне жаль, что я не был с ним знаком. Но даже чувства к молодой супруге не могли заставить его остаться дома. Когда Аделиза носила под сердцем его ребенка, он покинул ее в очередной раз, несмотря на все мольбы, однако вернуться к рождению сына не успел, хотя обещал. Тетушка потеряла ребенка, к тому же последствия неудачного разрешения от бремени дали себя знать: сперва она охромела, а затем оказалась прикована к инвалидному креслу. Вину за это она возлагает на супруга. Он скончался пять лет спустя – поранился в одной из своих поездок и умер от заражения крови. Тетушка так и не простила его.
Миссис Норидж мысленно сказала себе, что Томас Уилкинсон легко распоряжается чужой тайной. Если леди Бассет и не делала секрета из событий своей жизни, вряд ли она была бы рада, узнав, что они становятся известны любому, кто проявит интерес.
– Я не был бы с вами так откровенен, не будь вы крестной Шарлотты, – поспешил оправдаться Томас, словно угадав ее мысли. – Она бесконечно вам доверяет.
Указательным пальцем он побарабанил по покрывалу.
Миссис Норидж обратила внимание на эту привычку еще вчера. Томас имел обыкновение время от времени выстукивать что-то пальцем по поверхности. Это выглядело как обучение буквенной азбуке Сэмюэля Морзе, однако носило явно безотчетный характер.
Навязчивые движения – частый порок детей, и миссис Норидж успешно боролась с дурной привычкой у своих воспитанников. Но в движениях Томаса Уилкинсона ей почудилось что-то судорожное.
– Другого человека эти испытания ожесточили бы, – меж тем говорил Томас. – Но тетя Аделиза суровее на словах, чем на деле. При Дастанвиле доживают свой век все старые слуги, никому из них не отказано в заботе. Или взять Дженкинс…
Миссис Норидж живо заинтересовалась фигурой компаньонки.
Но тут выяснилось неожиданное. Компаньонкой Дженкинс вовсе не была.
О ее происхождении никто из слуг не говорил. Волею судеб она оказалась в Дастанвиле, когда Аделиза оплакивала потерю сына. Дженкинс утешала ее, и само собой вышло так, что она осталась с леди Бассет. У нее не было ни родных, ни друзей, ни средств к существованию. Жизнь ее целиком и полностью зависела от воли хозяйки.
– Так она приживалка! – воскликнула миссис Норидж.
Томас кивнул.
– Мне доводилось слышать, будто Дженкинс – дочка местного аптекаря. Он умер рано, и тетушка приютила его дочь. Аптека сгорела, девушка осталась без гроша за душой… Когда-то тетушка обещала Дженкинс, что весь Дастанвиль достанется ей.
Гувернантка изумленно взглянула на юношу.
– Это так, – кивнул Томас. – Они были подругами. Тетушка любит поддразнивать ее: то обещает, что отпишет ей половину поместья, то уверяет, что после ее смерти Дженкинс останется без гроша.
– Что же та отвечает на угрозы?
Томас беззаботно рассмеялся.
– О, Дженкинс – добрейшая душа! Она предана тете Аделизе, как собака.
«Но если вы будете без конца шпынять собаку, она либо сдохнет, либо озлобится», – сказала себе миссис Норидж.
Миссис Норидж, не дописав строки, порвала письмо и сожгла обрывки. Не стоит тревожить доброго доктора раньше времени.
Когда болезнь усадила леди Бассет в кресло, к первому этажу было пристроено длинное крыло, чтобы хозяйка могла в любое время без чужой помощи оказаться и в гостиной, и в оранжерее, и в библиотеке. В дальнем углу этого крыла располагался и кабинет, где накануне была сыграна шахматная партия, которую леди Бассет выиграла.
Миссис Норидж поднялась по лестнице на второй этаж. Рыцарские доспехи тускло поблескивали в приглушенном свете, от тяжелых портьер исходил аромат фиалкового корня – горьковатый, землистый. Горничные знали свое дело и вовремя меняли саше, чтобы благоухание радовало хозяйку. Коридор закончился просторной комнатой. Дверь была открыта, и гувернантка вошла.
Удивительное зрелище предстало ее глазам!
Она оказалась не в комнате, а в небольшой зале, превращенной в музей. Между двух колонн, подпиравших сферу потолка, высилось вертикально поставленное чучело крокодила, чья шкура напоминала рыцарскую броню. Головы львов, носорогов и антилоп были развешаны по стенам, а между ними висели длинные копья, ножны, сабли разнообразных форм и деревянные лук со стрелами, расположенными веером.
Огромный стол был засыпан ворохом карт, прижатых черепом носорога. Напольный глобус с белыми пятнами испещряли надписи – по-видимому, сделанные рукой владельца этого странного кабинета-музея.
Внимание миссис Норидж привлек застекленный шкаф с пробирками. Темно-зеленые, желтые, стоящие тесно, словно в аптеке… Она подошла ближе, пытаясь прочесть надписи, но это была какая-то тарабарщина. Гувернантка потянула на себя дверцу – та приоткрылась легко, и в нос миссис Норидж ударил резкий острый запах.
– Бог мой, что вы делаете!
Эммет Ричардс, выскочивший, как чертик из табакерки, кинулся к ней, размахивая руками.
– Не трогайте! Оставьте!
Он оттеснил ее от шкафа, захлопнул дверцу и запер на три оборота ключом, который возник у него в руках как по волшебству.
Миссис Норидж сказала, удивленно подняв бровь, что и не думала ничего трогать. Однако мистер Ричардс не мог успокоиться.
– Это коллекция ядов! Я собирал их во всех своих странствиях. Здесь есть сухие травы, одна щепотка которых может быть губительна для человека! Капли, в которые охотники племени интурайю окунают стрелы, прежде чем идти на льва, и этого количества на наконечнике хватает, чтобы ослепить чудовище. Опаснейшее вещество! Шаманы интурайю извлекают его из растения, место произрастания которого держится в большой тайне.
Миссис Норидж предположила, что хранить яды в открытом шкафу, в незапертой комнате может быть рискованно. Ее собеседник напыжился.
– Я всегда запираю эту комнату! Всегда! Сюда не может проникнуть посторонний!
– Вы полагаете, я призрак, мистер Ричардс?
– Должно быть, я забыл запереться на ключ, но это исключительный случай! Никто, никто не смеет заходить сюда. Это мое святилище. Я столько лет собирал эти предметы, привозил из своих поездок. – Эммет восторженно обвел рукой стены. – Больше всего я боюсь, что с этой комнатой случится то же, что с кабинетом моего несчастного зятя. Вы знаете, что после его смерти Аделиза все сожгла? Да-да, все! До единого предмета! Кросби написал книгу, но даже ее Аделиза не пожалела. Вдумайтесь! Она прочла ее – и уничтожила плоды всей его жизни. Но я не позволю ей избавиться от моих достижений! Нет, не позволю!
Пыл Эммета показался миссис Норидж несколько преувеличенным. Мистер Ричардс как будто убеждал самого себя в грозящей ему страшной опасности.
Она, наконец, обнаружила, откуда хозяин кабинета появился так неожиданно. За одной из колонн пряталась небольшая дверь, выкрашенная в цвет стен. Миссис Норидж, обладавшая превосходным зрением, разглядела за ней совершенно обычную маленькую комнату: стол, кушетка, окно, распахнутая книга на столе и тетрадь. В отличие от залы, где они находились, там не было ни черепов, ни стрел. Похоже, и великому путешественнику требовалось иногда отдохнуть от воспоминаний о своих приключениях.
Переведя взгляд на хозяина необычного музея, миссис Норидж заметила, что из-под его рубашки выбился медальон-локет. Сквозь стеклянную крышку просвечивала прядь золотых волос, завязанных бантом, с крошечной жемчужиной в середине. Жемчужину оттенял своей чернотой небольшой гагат, которому искусный резчик придал форму черепа.
Заметив ее интерес, мистер Ричардс вздрогнул и поспешно спрятал украшение.
– Где находился кабинет сэра Бассета? – вежливо поинтересовалась гувернантка, чтобы отвлечь его.
– Здесь! Кабинет, лаборатория – он ведь ставил опыты как химик-любитель – и даже его зоопарк.
– Сэр Кросби Бассет держал животных?
– Сказать по правде, всего одно. Из Африки он привез шимпанзе. Моя сестра его терпеть не могла. Это была наглая, крикливая обезьяна, хоть и обладавшая известным обаянием. Он прожил у нас довольно долго… Между прочим, умел пользоваться ножом и вилкой. Кросби называл его Лу. Шимпанзе так любил хозяина, что после его смерти издох в мучениях.
«До чего чувствительное животное», – подумала миссис Норидж.
Запах из шкафчика не давал покоя. Он определенно был ей знаком, но откуда?
К вечеру дождь закончился, и миссис Норидж с Шарлоттой вышли в сад. Заметив, что ее жених наблюдает за ними из окна, девушка помахала ему.
– Для мистера Уилкинсона куда полезнее прогуляться, чем оставаться в комнате, – заметила миссис Норидж.
– Если бы Томас вышел на прогулку, то показал бы, что чувствует себя не так уж плохо. Тогда ему было бы сложнее принимать мою заботу, – с лукавой улыбкой возразила Шарлотта. – Я люблю его всем сердцем, миссис Норидж! Но это не мешает мне видеть, что Томас извлекает небольшую выгоду из своего положения. Кто станет его осуждать!
На крыльцо вышла, кутаясь в шаль, Дженкинс. Ее бледное лицо было обращено к холмам, но миссис Норидж не сомневалась, что приживалка наблюдает за ними.
Шарлотта поежилась.
– Меня пугает эта женщина, – тихо сказала она, словно та, о ком шла речь, могла услышать ее. – Под ее молчаливой услужливостью может скрываться все, что угодно.
– Вам доводилось общаться с ней раньше?
– Лишь светская беседа, не более. Мне чудится, что от нее исходит враждебность. Если она рассчитывает на наследство, Томас – ее соперник.
Миссис Норидж окинула взглядом безупречно выстриженные кусты.
– Значит, потенциальных претендентов на деньги хозяйки поместья трое: ваш жених, мистер Ричардс и Дженкинс.
Шарлотта помолчала, кусая губы. В ее темных, как у матери, глазах была встревоженность.
– Есть еще кое-кто, миссис Норидж. Аделиза очень ценит своего дворецкого, Майлса…
– Настолько, чтобы завещать ему поместье? – усомнилась гувернантка.
– Нет, конечно, нет! Но прежде все были уверены, что основное наследство будет поделено между ними тремя – конечно, с учетом выплат старым преданным слугам. А когда появился Томас…
Миссис Норидж представила, какую бурю поднял своим появлением этот юноша. Существование Дастанвиля, погруженного в прошлое, было так мирно, так незыблемо…
– Все изменилось с его приездом, – в унисон ее мыслям проговорила Шарлотта. – Ах, миссис Норидж, мне не нужны ее деньги. Конечно, восхитительно быть богатой! И я не смогла бы полюбить бедняка, не стану кривить душой. Но Дастанвиль – точно корабль, который выплыл из прошлого. Мне кажется, на того, кто заберет отсюда хоть что-то, падет проклятие, и он навсегда останется пленником этого места.
Луч вечернего солнца пробился сквозь тучи и осветил сад.
– Далеко не худшего места на земле, – с улыбкой сказала миссис Норидж.
Шарлотта встряхнула головой и улыбнулась.
– Вы правы. Простите! Мне следовало сегодня вставать и ходить каждые два часа… Кажется, этому вы учите своих воспитанников? А вместо этого я целый день провела в кресле, с книгой на коленях.
– Постоянное, ежедневное движение – одна из самых полезных привычек, которые может и должен приобрести человек с раннего детства. Три часа прогулки избавляют от хандры, четыре – от упадочных мыслей.
– А пять?
– Пять – от мыслей вообще.
Шарлотта вновь не удержалась от смеха.
– Вы смеетесь, моя дорогая, однако я знаю людей, для которых было бы исключительно полезно воздерживаться от всяких размышлений! – нравоучительно заметила миссис Норидж.
– Должно быть, вы опять сегодня станете играть в шахматы с тетушкой Аделизой? – спросила девушка. – Она все время вас обыгрывает!
– Что ж, это закономерно. Леди Бассет – сильный противник.
– Она могла бы и поддаться вам! Разве не в этом ее долг как хозяйки? А эти шахматы! Они очень красивы, но слишком… слишком великолепны! Им место в музее.
– Леди Бассет питает пристрастие к старым вещам. Вы обратили внимание, какое средство передвижения она использует? Бат-кресло – изобретение, если не ошибаюсь, еще Джона Доусона. Конец прошлого века. В него можно запрягать осликов или мулов, чтобы ездить на свежем воздухе… очень удобно! Я полагаю, – задумчиво продолжала миссис Норидж, – недалек тот день, когда коляски для инвалидов, а может, и для младенцев станут оснащаться надувными резиновыми шинами.
– Как велосипеды?
– Именно. Удивительное изобретение, и очень полезное, на мой взгляд. Не пройдет и десяти лет, как они будут повсюду, помяните мое слово.
– Но даже тогда леди Бассет не обменяет свое кресло на новое!
Дженкинс незаметно исчезла, а ее место занял Эммет Ричардс. Теперь он наблюдал за двумя женщинами, притворяясь, будто любуется закатом.
– Вы видели кабинет мистера Ричардса? – спросила Шарлотта. – Я оказалась там, когда приехала сюда в первый раз. Какое чудовище – носорог! А львиная грива! Она восхитительна. Большим бесстрашием должен обладать человек, выходящий против него с одним копьем, как это делают… Мистер Ричардс рассказывал мне о них, но я позабыла название… Туземцы одной из этих диких африканских стран.
– Мистер Ричардс сам показал вам кабинет?
– Нет, я набрела на него случайно, когда осматривала дом.
Миссис Норидж остановилась и пристально взглянула на девушку.
– Что такое? – растерялась Шарлотта. – Леди Бассет позволила мне познакомиться с домом…
– Нет-нет, моя дорогая, дело не в этом. Вы хотите сказать, кабинет не был заперт?
– Дверь была распахнута настежь, иначе я не осмелилась бы войти.
– Хм!
«А вы еще уверяли меня, мистер Ричардс, что сегодняшний случай был исключением!»
Во всяком случае, Эммет не солгал насчет шимпанзе. Разговорившись со старой горничной, миссис Норидж узнала, что обезьяна действительно жила в поместье.
– Ох, мэм, такая образина! Поначалу-то Лу везде носился, где ему было угодно, но мы до того боялись, что хозяин стал держать его в своей комнате. Выводил гулять на поводке, иначе он бы удрал. Однажды покусал кошку леди Бассет, ее любимицу… А если б мы не отбили бедняжку, так загрыз бы совсем.
– Кошка поправилась?
– Да, хвала Господу! Хозяйка столько слез над ней пролила! Вот Перси и передумала помирать: стыдно ей стало.
Миссис Норидж про себя улыбнулась этой бесхитростной вере в совестливость кошачьих.
– Но вообще-то мне и Лу нравился, – помолчав, смущенно добавила горничная. – Умный он был, хоть и любитель озорничать. А Перси все шипела на него и махала лапой, вот он и разозлился. Когда хозяин скончался, Лу и недели не протянул: слег да помер. Я по нему скучала куда больше, чем по кошке. Он, бывало, даст мне лапу – чисто король! – и хочет, чтобы я ему пальцы чесала. А ладонь-то у него вся в складочках… Ой! Простите, мэм! – Женщина, спохватившись, прижала ладонь к губам. – Разболталась я!
– Ничего, Ширли, все в порядке. Мне было очень интересно послушать про Лу. Скажите, мистер Ричардс запирает двери в свой кабинет?
– Никогда, мэм. Только во вторую комнатку, где он работает. Туда нам заходить без позволения нельзя. А первая всегда открыта.
Горничная уже собиралась уходить, но миссис Норидж окликнула ее:
– Мистер Ричардс был когда-нибудь женат?
– Никак нет, мэм, не был.
В следующие два дня Томас чувствовал себя намного лучше. Настолько, что они с Шарлоттой отважились на прогулку в экипаже, а миссис Норидж, воспользовавшись этим, отправилась в Фарнборо. К этому времени не менее двадцати партий было сыграно в шахматы с леди Бассет, и все до одной проиграны.
Ее не оставляло ощущение, что в Дастанвиле есть что-то театральное. Когда-то вместе с Джейн Марлоу они посещали Друри-Лейн. Декорации впечатлили Эмму больше, чем сама пьеса. Высокие панели, разрисованные деревьями, гротами или руинами, сменяли друг друга. Миссис Норидж с любопытством наблюдала, как они беззвучно двигаются за спинами актеров.
Отчего поместье леди Бассет вызывало в ее памяти то давнее посещение театра, когда они с Джейн были совсем молоды?
«Ах, как не хватает слуг-сплетников, – с сожалением подумала гувернантка. – Слугам известно все. Но каждая посудомойка в Дастанвиле надеется, что хозяйка не обделит ее наследством, и боится утратить ее расположение. Никто не станет откровенничать со мной – все опасаются, что это дойдет до ушей леди Бассет».
Чей образ хранил в памяти Эммет Ричардс? Белая жемчужина говорила о невинности той, которая подарила мужчине золотой локон; черный гагат в форме черепа – о том, что ее нет в живых.
Миссис Норидж миновала магазины на центральной улице Фарнборо, прошла мимо таверны «Баранья шея» и купила маленький букет поздних колокольчиков у торговки возле рынка. Затем она спустилась к церкви святого Михаила. За ней начиналось кладбище.
Неторопливо шествуя между надгробиями, миссис Норидж вглядывалась в имена усопших и даты жизни. «И ты, прохожий, готовься следовать за мной!» – предупреждала эпитафия на могиле старухи. «Здесь беспокойная душа обрела, наконец, покой. Как и ее близкие». Гувернантка сперва решила, что перед ней семейное захоронение, но на надгробии было выбито лишь одно имя: Тимоти О’Шейл. Родственники вздохнули с облегчением, избавившись от Тимоти О’Шейла. «Я не спешил сюда, и вы не торопитесь», – флегматичное пожелание мистера Клафли, дожившего до ста трех лет. «Будь проклят джин, что привел меня в холодную землю, а мою прекрасную Нэнси оставил вдовой. Нэнси, не мог я мечтать о лучшей жене! Нет тебя добрее и прекрасней!» (миссис Норидж поставила бы соверен на то, что эпитафия была заказана доброй Нэнси).
– Что-то ищете, мэм? – раздался за ее спиной надтреснутый голос.
Старый кладбищенский сторож, хромая, подошел ближе, подслеповато вглядываясь в миссис Норидж.
– Вы, должно быть, знаете всех в округе, – уклончиво ответила миссис Норидж. – Вам знаком Эммет Ричардс из Дастанвиля?
Старик оживился.
– Еще бы! Еще бы не знать мне мистера Ричардса! Добрый человек и щедрый, да благословит его Господь! Так, значит, мэм, вы ищете могилу Сьюзен Нэш?
Миссис Норидж, не колеблясь, подтвердила, что так и есть.
– Ну, здесь-то вы ее не найдете…
Сторож замолчал, посматривая искоса, однако три пенса вернули ему разговорчивость.
– Пойдемте за мной, мэм.
Проводник привел миссис Норидж в самый заброшенный и тихий угол кладбища, где надпись на скромном камне сообщала, что под ним лежит Сьюзен Нэш, двадцати четырех лет от роду, да примет душу ее Господь.
– Отец ее сказал, что она пошла купаться и утонула, – бубнил сторож, пока гувернантка, нахмурясь, рассматривала надгробие. – Но у нас-то все знали, как дело было… Да и не утонешь в Блэкуотер, если хоть немного умеешь плавать, а Сьюзен, ясное дело, умела…
– Отчего она утопилась? – спросила миссис Норидж, вручая старику еще одну монету.
– Кто ж его разберет… Говорили, от несчастной любви. Может, мистер Ричардс передумал на ней жениться… Честная она была девушка, Сьюзен, и единственная дочка у своего папаши. Семья-то у них простая.
– Кто ее отец?
– Стивен Нэш? Приказчик у Бриггстоуна. Конечно, для них было бы честью породниться с леди Бассет. Должно быть, сестра запретила мистеру Ричардсу и думать о Сьюзен… Иначе отчего бы он передумал? Только уж вы мистеру Эммету не говорите, что я тут вам наболтал, – спохватился сторож. – Он здесь каждую неделю бывает, цветочки приносит.
Миссис Норидж положила колокольчики на могилу и еще раз посмотрела на дату смерти. Мисс Нэш скончалась три месяца назад.
На обратном пути гувернантку застал дождь. Вернувшись, она попросила дворецкого отправить кого-нибудь к ней разжечь камин.
На этот раз явилась не пожилая горничная, а совсем юная, с любопытным птичьим взглядом, и миссис Норидж решила попытать счастья.
Пока та разводила огонь, она спросила:
– Мэри, вы знали Сьюзен Нэш?
– Знала, мэм, – живо откликнулась девушка. – Моя мать стирала у Нэшей белье. Славная она была, Сьюзен… Может, самую малость гордячка.
– И чего не хватало такой красавице, что она решила свести счеты с жизнью… – задумчиво сказала миссис Норидж, обращаясь к окну.
Щеки горничной, когда она обернулась к гувернантке, были красны – но от возбуждения или от жара огня, сказать было сложно.
– Ах, да ведь Сюзи влюбилась без памяти, а он ее оставил!
– Кто бы мог ожидать такого от мистера Ричардса! – осудила гувернантка.
– Нет же, мистер Ричардс ни при чем! Он женился бы на ней, но Сьюзен бросила его, а тот, другой, возьми да брось Сьюзен. Вот она и кинулась с горя в реку. Брала бы мистера Ричардса – не прогадала бы, – заключила девушка, укоризненно качая головой.
– А тот, другой… – вопросительно начала миссис Норидж.
Лицо горничной выразило живейшее сожаление.
– Чего не знаю, того не знаю, мэм. Сьюзен ведь была такая скрытная – ужас просто! Ни с кем не делилась. Они с мистером Ричардсом встречались тайно, даже хозяйка не догадывалась…
Девушка бросила опасливый взгляд на прикрытую дверь.
– Вот как?
Точно отмеренная доля сомнения в голосе миссис Норидж заставила щеки девушки вспыхнуть еще ярче.
– Я врать не стану, мэм! Если хотите знать, они из-за этого ссорились! Мистер Ричардс просил у хозяйки денег на икс… иск… испидицию, а когда она отказала, раскричался, что есть кое-что, о чем ей следует знать, и это Сьюзен Нэш. А хозяйка спросила: что за Сьюзен Нэш? А мистер Ричардс крикнул, что сейчас ей объяснит, да-да, объяснит, только как бы ей об этом не пожалеть. А потом он выглянул в коридор – лицо красное, в глазах слезы! Ей-ей, не вру! Он плакал – ну чисто маленький мальчик, которого наказали в Рождество. Увидел меня – я подшивала штору – и дверь захлопнул. Так что о чем они потом говорили, я не слыхала. – Вздох глубокого сожаления сопровождал это признание.
– Когда между ними случилась ссора? – спросила миссис Норидж.
– Пару месяцев назад, мэм. Да, точно: в самом начале августа. Хозяйка как раз купила породистую кошку, а та взялась драть шторы; вот я за ней и зашивала по всему дому. Уж такая вредная кошка!
«Нет ничего хуже болтливых слуг, – сказала себе миссис Норидж. – Но нет и ничего лучше».
Вечером в среду Томас Уилкинсон цвел, как мак. Он сыграл две партии с любимой тетушкой, помог выбирать цвета для вышивки Дженкинс, выпил бутылку кларета с Эмметом и очень мило пел под аккомпанемент невесты. Шарлотта прекрасно играла на фортепиано. Миссис Норидж предпочла бы ее исполнение, не обремененное пением, но мистер Уилкинсон не мог допустить и мысли, что кого-то могут интересовать скучные пьесы, когда есть он и его скромный баритон.
Ночью он встал, чтобы выпить воды, и потерял сознание. Леди Бассет послала за врачом. До утра доктор Эшли не отходил от больного. Томас то проваливался в обморок, то вновь приходил в себя. Плачущая Шарлотта сказала, выйдя из его комнаты: «Боже мой, миссис Норидж, он задыхается! Он задыхается!»
Миссис Норидж отыскала графин из-под кларета, но посудомойка успела отмыть его дочиста. А главное – Эммет пил наравне с племянником – и без малейших последствий!
Беседа с доктором Эшли не принесла результата. Тот не мог объяснить происхождение приступов у своего пациента. Отравление мышьяком он отверг. «У мистера Уилкинсона нет ни запаха чеснока изо рта, ни помрачения сознания, – с негодованием заявил он, глядя поверх очков на миссис Норидж. – Одышки и отека гортани также не наблюдается». «Вы могли бы сделать пробу Марша, чтобы исключить отравление, доктор».
Это предложение вызвало у эскулапа такой гнев, что он удалился, не удостоив миссис Норидж ответом.
– Неужели вы считаете, кто-то способен подсыпать мышьяк нашему милому Томасу? – произнес вкрадчивый голос за спиной гувернантки.
Миссис Норидж обернулась и увидела Дженкинс. Та стояла в темном углу, глаза ее поблескивали, как у грызуна. Казалось, она опасается выйти на свет.
Утро выдалось ясное и тихое. Другой человек, оказавшийся ранней осенью на кладбище в такую погоду, преисполнился бы романтических чувств. Старые замшелые плиты, на которых едва можно было прочесть имя и дату, навели бы его на размышления о времени, неумолимо стирающем память о людях даже с камней. Сияние витражей в соборе – на мысли о красоте, пережившей своих создателей. Vita incerta, mors certissima!
Другой – но только не миссис Норидж.
Чело ее и впрямь было омрачено думами. Однако повод к ним дала похоронная процессия, проследовавшая мимо гувернантки. Миссис Норидж опасалась, что кладбищенский сторож окажется занят на погребении.
Однако ее опасениям не суждено было сбыться. Она нашла старика на скамейке с другой стороны собора: он грелся, подставив лицо лучам солнца.
– А-а, опять пришли проведать нашу Сьюзен! – Старик хотел подняться, но гувернантка сама присела рядом с ним.
– Честно говоря, я надеялась найти здесь вас, – сказала она. – Вы, кажется, многих знаете в городе, мистер…
– Фальк! Джон Фальк.
– Мистер Фальк, – повторила гувернантка. – Может быть, вы что-то слышали о Дженкинс? Она подруга леди Бассет.
– Да какая она подруга! – проворчал старик. – Так, держат из милости. Дважды ей старуха давала пинка под зад и дважды возвращала. На третий раз, боюсь, Луиза Дженкинс закончит свои дни так же, как бедняжка Сьюзен.
– Сдается мне, в отличие от Сьюзен, ее вы не пожалеете, – заметила миссис Норидж. – Она чем-то обидела вас?
Сторож помялся.
– Все останется между нами, – заверила гувернантка. – В этом городе, кажется, только вы знаете, что случилось на самом деле, мистер Фальк.
В ладонь старика, подставленную будто бы случайно, легли две монеты и тут же исчезли.
– Не обидела, нет. Папаша Луизы, Том Дженкинс держал свою аптеку. Выглядел как червяк в очках, тихий, скромный, но вот дочку свою гонял и, говорили, поколачивал.
– Это были слухи или правда?
– Сам-то я этого не видел, – уклончиво ответил старик. – По Дженкинсу и не сказать было, что у него хватит сил отлупить кого-нибудь. Луиза как-то стащила у папаши деньги из кассы и пыталась сбежать. Ну, он ее отыскал, вернул домой и отходил как следует. Она две недели не показывалась в городе. Но у нее к составлению всяких снадобий был большой талант. Папаша все больше с таблеточками, микстурами и пилюлями возился, а она отвары из трав готовила, могла сущей ерундой страдание облегчить. У меня как-то раз зуб разнылся… Такая боль – впору башку об камень разбить! Так она велела положить в ухо дольку чеснока. И больше, говорит, ничего не делай. Только не в то ухо, что ближнее к зубу, а в то, что дальнее. – Старик подергал себя за мочку. – И что вы думаете? Прошло! За это я ее до сих пор добрым словом вспоминаю. И дома у меня всегда наготове чеснок, ежели опять разболится. Так о чем я?..
– Об аптекаре, ее отце.
– Да, точно. Мы с ним выпивали не раз. Не то чтобы дружбу водили… Но он не чурался меня и носа не задирал, как другой бы на его месте. Вот и вы ко мне со всем уважением – мистер Фальк! Приятно, что скрывать. Том в драку не лез, но и сам ее не боялся. Бывало, молчит весь вечер, а потом отмочит шуточку – и смеешься, как дурак, остановиться не можешь. Что-то в нем было такое… Эх, Том! Жениться ему надо было, а он вместо этого тихо злился и отводил душу на Луизе. Она, конечно, заслуживала трепку. То заказы перепутает, то начнет помогать ему и просыплет все порошки… А станет он на нее кричать – уставится, набычится и молчит. Ни прощения не просит, ни ласковым словом не пытается его утихомирить. Только зыркает, как на врага. Даже у святого рука бы сама поднялась, чтобы ей врезать. А уж Том Дженкинс святым точно не был.
Старик прокашлялся.
– Когда Луизе было лет двадцать, леди Бассет занемогла. Том отправил дочку к ней с лекарствами, а что там дальше случилось между ней и леди Бассет, мне не ведомо. Одно могу сказать: она пришлась хозяйке Дастанвиля по душе. Луиза прибегала к ней чуть свет, приносила свои отвары, отпаивала ими старуху… Хотя в те времена она старухой-то еще и не была! Уж не знаю, что помогло – ее снадобья или пилюльки с порошками, но леди Бассет поправилась. И щедро наградила Луизу. Девчонка сразу повеселела! Как же – она теперь невеста с приданым! Но Том рассудил иначе. Он давно хотел помещение побольше, и деньги, что получила Луиза, вложил в покупку новой аптеки. Я не одобрял этот его поступок. Но Том уперся, а когда он упирался, сдвинуть его нельзя было ни вот на столечко.
Старик показал самый кончик грязного пальца.
– Забыл сказать: Том страдал приступами падучей. Я уж привык, что пару раз в год приходится совать деревяшку ему в зубы и поддерживать голову, чтобы он не разбил ее об пол. Том говорил, что эта болезнь загонит его в могилу. Но вряд ли он догадывался, как именно это случится. Прошло с полгода после того, как они с Луизой переехали на новое место, всего в квартале отсюда. От покупателей у них отбою не было. И вдруг однажды ночью случится пожар. Отчего полыхнуло – бог весть! Новая аптека сгорела быстрее, чем сухой стог. Луиза успела выскочить. Когда ее начали спрашивать про отца, она отвечала, что отец давно убежал. Да только это была ложь. Том остался внутри.
– Но при чем же здесь падучая, мистер Фальк?
Старик почесал в затылке.
– Может, и ни при чем. Но вот что я вам скажу, мэм. Во-первых, сон у Тома был чуткий, как у птицы. Волосок при нем нельзя было выдернуть из собственной ноздри, чтобы он не проснулся. Во-вторых, я научился по кое-каким признакам узнавать заранее приближение этого его… припадка. Бывало, за три дня чуял, что надо быть настороже. Объяснить толком не смогу. Походка у него менялась, и голову держал по-другому… А еще рукой как начнет махать, будто муху отгоняет, – раз, другой, третий! А мухи-то никакой и нет. За день до пожара я все это видел и сказал себе: «Э-э-э, приготовились!» Я думаю, когда начался пожар, Том лежал на полу и дергался. А Луиза посмотрела на него, повернулась, да и прыг в окно! А соседям наврала. Она знала, что он внутри, живой, и что может найтись смельчак, который полезет за ним в огонь. Если на то пошло, она и сама могла бы его вытащить, да только не захотела. Вот за что я не люблю Луизу Дженкинс, мэм. Обгорелое тело Тома нашли, когда от аптеки ничего не осталось. Он лежал на полу посреди своей комнаты. Луиза поклялась, что слышала шаги отца и была уверена, что он успел спастись… Ей все поверили.
– Все, кроме вас.
– Да нет, кое-какие разговорчики ходили. Но к этому времени Луизу приютила у себя леди Бассет, а наживать себе такого врага дураков не нашлось!
Вечером миссис Норидж вновь сидела напротив Аделизы Бассет. Их разделяла шахматная доска. Томасу стало лучше, и доктор, опасавшийся, что его заставят ночевать возле пациента, уехал в Фарнборо. Его место заняла самоотверженная Шарлотта.
Первые две игры Дженкинс было позволено присутствовать. Но затем Аделиза изгнала ее из комнаты в своей обычной резкой манере.
– Отчего вы к ней так строги? – спросила миссис Норидж.
– Она это заслужила, – отрезала старуха.
Гувернантка задумчиво взглянула на нее.
Вопреки первому впечатлению, она обнаружила, что хозяйка поместья не деспотична со слугами и не жестока. Днем миссис Норидж успела спуститься в подвал и отметила, что кухня оборудована огромной газовой плитой. Гувернантка не удивилась бы, обнаружив, что в Дастанвиле до сих пор готовят на очаге. Но плита! Да еще такая современная! Определенно, леди Бассет заботилась о прислуге.
Миссис Норидж ни разу не слышала, чтобы она повысила голос на нерасторопную служанку. Мэри рассказала, что хозяйка вручает им подарки дважды в год, а на Рождество дополнительно – прибавку к жалованью. «Что ж, щедро. Скупость вам тоже не свойственна, леди Бассет».
Тем удивительнее было, что Аделиза третирует несчастную приживалку.
Могла ли дочь аптекаря спасти от пожара кое-какие лекарства? Наверняка. Но сохранили ли они свое действие столько лет спустя?
«Боюсь, мне все-таки придется написать доктору Хэддоку».
– О чем вы задумались, миссис Норидж? – спросила Аделиза.
Гувернантка не сочла нужным скрывать правду.
– О вашем отношении к Дженкинс, леди Бассет.
– Вот как! «Не отказывай в благодеянии нуждающемуся, когда твоя рука в силе сделать его». Книга Притчей Соломоновых, глава третья, стих двадцать седьмой.
– Боюсь, вы неверно меня поняли, – сказала миссис Норидж, сделав ход. – «Не замышляй против ближнего твоего зла, когда он без опасения живет с тобою».
Леди Бассет от души рассмеялась.
– Вы полагаете, я замышляю зло против моей бедной Дженкинс?
– Я полагаю, она страдает.
Вопреки ожиданиям гувернантки, старуха не рассердилась.
– Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость. Справедливость, миссис Норидж, – вот что должно править миром! Вот чего Всевышний ожидает от нас. – Леди Аделиза благоговейно склонила голову и помолчала.
– Так вы наказываете ее?
– А если и так? – Старуха в два хода разгромила слабую защиту миссис Норидж. – Шах.
– И Дженкинс знает, в чем ее проступок?
– Вы напрасно использовали рокировку, это вас не спасет. О да, Дженкинс знает!
Странный угрюмый тон старухи заставил гувернантку пристальнее вглядеться в нее.
«Дженкинс? О нет! Это вы, леди Бассет, знаете о том, что ваша приживалка бросила отца погибать в пожаре». Миссис Норидж чувствовала, что ее догадка верна. Хозяйка поместья приютила у себя обездоленную девушку, она была с ней ласкова, и в конце концов та проговорилась, как все произошло.
Том Дженкинс был ей плохим отцом. Вряд ли дочь видела от него что-то, кроме побоев и издевательств. Но все это не оправдывало Луизу в глазах леди Бассет.
– Тот, кто терзается, тот близок к раскаянию, – продолжала Аделиза. – А тот, кто раскаивается, будет прощен Господом.
– Так вот отчего вы несколько раз выгоняли Дженкинс? – осведомилась миссис Норидж, провожая взглядом свою павшую ладью. – Она недостаточно терзалась?
– Всего дважды. Но вы, я вижу, осуждаете меня?
– Кто я такая, чтобы осуждать вас, леди Бассет.
– Вот именно, миссис Норидж! Хорошо, что вы понимаете это. – Старуха вскинула голову. – Справедливость – высшее благо. Нет ничего важнее справедливости в нашей жизни, полной грехов и преступлений! И если в наших силах хоть немного восстановить ее, нужно пользоваться этим. Вам мат, миссис Норидж.
… Наутро от приступов Томаса не осталось ничего, кроме слабости. Он вновь лежал в постели, бледный, несчастный и раздраженный. Казалось, даже присутствие невесты не радует его. Миссис Норидж сменила Шарлотту, но когда девушка ушла, Томас попросил убрать книгу.
– Не могу больше слушать этих глупцов, проклятых писак. Воображают, будто они что-то знают о том, куда нужно плыть, а сами лишь крысы на корабле, как и все мы.
– Чем же вас занять, мистер Уилкинсон?
Томас раздраженно качнул головой.
– Партию в шахматы?
– Нет, только не это. У меня все пальцы исколоты из-за проклятых фигур. Я никак не соображу, что такое со мной приключилось, – вдруг сказал он, и рот его жалобно искривился. – Доктор надувает щеки, но понимает не больше моего. Чего мне ждать, миссис Норидж? Смерти? Боже мой, мне еще нет и тридцати!
Дверь была открыта: доктор Эшли наказал, чтобы в комнате больного не прекращалось движение воздуха. Долговязая фигура возникла в проеме. Эммет Ричардс шел по своим делам, но, услышав последние слова племянника, остановился.
Томас продолжал, не замечая его:
– Вы не представляете, как мне было страшно этой ночью! Что могут знать о смертельном ужасе люди, никогда не задыхавшиеся!
Миссис Норидж затруднилась с ответом.
– Что, если я и в самом деле погибну от удушья? Может ли быть смерть страшнее?
– Вам не нужно думать об этом сейчас, мистер Уилкинсон.
– Я и рад бы, но больше ничего не идет на ум! Я весь – страх и ничего, кроме страха. Как это унизительно!
Томас уткнул лицо в ладони.
Эммет шагнул в комнату. Миссис Норидж, поднявшая на него глаза, увидела, что его некрасивое нервное лицо преобразила жалость.
– Взгляни, Томас, – позвал он мягко. – Может быть, это отвлечет тебя? Я нашел ее в своих вещах. Кросби когда-то отдал ее мне, но с тех пор я об этом позабыл. Посмотри, как великолепно выполнены рисунки! Супруг твоей тети был невероятно талантлив, я не устану это повторять…
Томас отнял руки от лица и уставился на пожелтевшую тетрадь, которую протягивал ему Эммет. Листы были покрыты беглыми карандашными набросками. Страусы, антилопы, бегемоты, белки-летяги, крошечные обезьянки с человеческими личиками, носороги, бегемоты, дикобразы… Сэр Кросби Бассет был одаренным рисовальщиком.
Томас выхватил тетрадь и с неожиданной силой отшвырнул ее в угол. Его дядя горестно ахнул.
– Что ты делаешь? Зачем?
– Слышать больше не могу про ваши проклятые путешествия, про ваши исследования и открытия! – выкрикнул Томас. – Зачем ты принес мне этих тварей? Кому они нужны? «Мне пришлось отправиться на Танганьику одному!» – передразнил он. – И это предмет твоей гордости! Паршивое озеро, которое никому не нужно, кроме тебя и горстки вонючих дикарей!
– В тебе говорит болезнь, – прошептал Эммет, прижимая тетрадь к груди.
– Тетушка правильно сделала, что спалила все, как только Кросби сыграл в ящик! Огонь! Все в огонь! И тетрадь в огонь, и твой дурацкий кабинет, и все твои карты с глобусами… Вы не заслуживаете ничего другого! Пыль и старье! Пыль и старье!
Эммет побагровел.
– К-как т-ты смеешь говорить такое о К-кросби, – заикаясь от гнева, начал он.
– Завтра же скажу тетушке, чтобы выкинула твой хлам! – заявил Томас, дерзко уставившись на него.
Миссис Норидж, поначалу решившая, что мистер Уилкинсон решил жестоко подшутить над дядей, поняла, что он говорит всерьез.
Понял это и Эммет Ричардс. Он криво усмехнулся, оскалив желтые зубы, выдающиеся вперед.
– Скажешь тетушке? Что ж, давай, Томас! Потребуй от нее все! Ты ведь хочешь ее денег, а? Скажи, чтобы она упомянула тебя в завещании… – Голос его зазвучал зловеще. – И послушай, что Аделиза тебе ответит!
– О чем ты? – насторожился Томас.
– А я-то еще пожалел тебя! Дурак, тысячу раз дурак… Ты не заслуживаешь ни уважения, ни жалости!
– Ты сам мечтаешь заполучить Дастанвиль! Но ты не получишь от нее ничего!
– Что ж, возможно, – по-прежнему оскалясь, продолжал Эммет. – Но кому он точно не достанется, мой дорогой мальчик, так это тебе. Тебе не увидеть от Аделизы ни пенни! Ни пенни, слышишь?!
– Тебе-то откуда знать!
– О, я знаю, мальчик мой! Поверь мне, уж я-то знаю!
Мистер Ричардс помчался к двери, выронил по дороге тетрадь, вздрогнул и вернулся за ней. Порыв ветра донес до миссис Норидж запах от его жилета. Она узнала аромат – так пахло и в шкафу с ядами. Перед мысленным взором миссис Норидж возникла, без всякой на то причины, огромная миска риса…
– Ах вот оно что!
Восклицание вырвалось у нее так неожиданно, что мужчины уставились на нее. Томас неожиданно чихнул. Его дядя вздрогнул, как испуганное животное, и метнулся прочь.
Миссис Норидж последовала за ним. Она поняла многое в ту секунду, что созерцала воображаемую плошку риса, но далеко не все.
– Мистер Ричардс, постойте!
Эммет, все еще красный от ярости, обернулся к ней.
– Что такое?
– Ответьте мне на один вопрос: как умер шимпанзе?
– О чем вы говорите?
– О шимпанзе Лу, – терпеливо повторила гувернантка. – Которого привез из Африки и держал у себя сэр Бассет.
Эммет Ричардс с трудом удержался, чтобы не ответить резкостью. Меньше всего в эту минуту его занимала мертвая обезьяна.
– Он просто перестал двигаться и издох.
– Вы сказали, он мучился.
Когда миссис Норидж хотела добиться ответа, она его добивалась. Ее кроткая настойчивость сделала свое дело: Эммет задумался, на время позабыв о племяннике и нанесенном им оскорблении.
– Я так сказал? – переспросил он. – В самом деле? Нет, это преувеличение. Да, он задыхался… Наверное, потому я и упомянул о мучениях… Но это длилось недолго. Потом он просто застыл, словно чучело. И все. Конец наступил очень быстро.
– Мистер Ричардс, вы не осматривали его?
– Осматривал. Я намеревался добавить его в свою коллекцию экспонатов, но Аделиза наотрез запретила мне. Она видеть не могла эту обезьяну, ни в живом, ни в дохлом виде.
– У шимпанзе были какие-то раны?
Эммет озадаченно уставился на нее.
– Откуда вы знаете? Да, в самом деле, я припоминаю, что на плече у него была длинная царапина. Правда, поверхностная. Я не придал ей значения, ведь он мог поранить сам себя, от скорби по хозяину.
Миссис Норидж сомневалась, что несчастный шимпанзе уподобился вдовам-плакальщицам, расцарапывающим собственные лица, но вслух сказала только:
– Благодарю вас, теперь многое становится яснее.
Эммет решительно пошел прочь, но возле лестницы остановился. Миссис Норидж все еще стояла в задумчивости перед закрытой дверью спальни. Пальцы ее исполняли в воздухе подобие гаммы. Поколебавшись, Эммет возвратился к ней.
– О чем вы говорите? – спросил он, сощурившись. – К чему эти странные расспросы?
Миссис Норидж перевела на него взгляд.
– Однажды мне довелось видеть, как человек заблудился среди нарисованных деревьев. Это был спектакль, а человек был лицедеем. Глядя на вас, я задаюсь вопросом: заблудились ли вы среди своих колонн, мистер Ричардс? Погрузились ли полностью в свою игру, перестав различать выдумку и реальность? О, вы краснеете. Это хороший признак. Лжецов, которые сами уверовали в свою ложь, невозможно вогнать в краску.
– Н-не понимаю, о чем вы…
– О запахе камбоджийской гарцинии, порошок которой вы храните в своем шкафу. Я вспомнила ее не сразу. Мне довелось бывать в Индии, как и вам. Местные хозяйки добавляют эту специю в еду, а в Англии она почти неизвестна – этим вы и воспользовались. Все остальное куплено на рынках, хотя что-то вы, наверное, спасли из огня, в котором горели вещи покойного сэра Бассета.
Ричардс выставил ладони в умоляющем жесте, но миссис Норидж не замолчала.
– Что в остальных пробирках? – спросила она. – Подкрашенное масло? Эти колонны, черепа, головы мертвых зверей и разбросанные карты должны были убедить всех, что вы настоящий ученый, как и ваш шурин. Сэр Кросби Бассет действительно был исследователем. Вы же лишь притворяетесь им. Хранить в шкафчике смертельно опасные яды и не запирать ни одной двери? Нонсенс! Вы пытались убедить меня, что мне случайно удалось проникнуть в вашу святая святых. Но туда может попасть любой желающий. Вы – подделка, мистер Ричардс, хоть и безобидная. Все ваши истории взяты из чужих книг и дневников. Должно быть, они хранятся в той каморке, где вы прячетесь от всех. Когда вы упомянули Танганьику, это название показалось мне знакомым. Но я не могла уловить, откуда пришло ко мне воспоминание… – Миссис Норидж нахмурилась и склонила голову. – Они мучили меня, это озеро и аромат из вашего шкафа, и вызывали в памяти посещение театра… Лишь сегодня мне удалось вспомнить. Капитан Ричард Френсис Бертон много писал о своих путешествиях по Восточной Африке. Экспедиция Бертона и Спика – вот что вы пересказывали нам, не правда ли? Ах, мистер Ричардс, – с упреком произнесла она, – нельзя полагаться на невежественность своих слушателей. Книга «Озера экваториальной Африки» была опубликована не так давно, чтобы о ней успели забыть.
Эммет обессиленно прислонился к стене.
– Вы – романтическая выдумка, мистер Ричардс!
– Лучше быть романтической выдумкой, чем прозаическим ничтожеством! – вырвалось у него.
– Вот почему леди Бассет не тронула ваш кабинет. Она знала, что вы никуда не выезжали, кроме Индии, и молчаливо поддерживала вашу мистификацию. Не сомневаюсь, вы были благодарны ей. Но два месяца назад что-то случилось… Или некий процесс подошел к концу. Вы твердо решили совершить настоящее путешествие. Куда вы хотели отправиться, мистер Ричардс?
Вопрос был задан тоном искреннего участия, и Эммет вдруг преобразился. Он поднял голову, краска схлынула с его лица.
– В Южную Америку, – тихо, но твердо сказал он. – В поисках истоков Амазонки. Ведь до сих пор нет единого мнения… Уильям Чандлесс исследовал Пурус до верховья – но и только. Бейтс в «Натуралисте на реке Амазонке» – вы читали ее, конечно же? – утверждает, что…
– Мистер Ричардс, – позвала гувернантка.
Эммет вздрогнул. Слабая улыбка появилась на его губах.
– Вы хотите сказать, что я лжец и бесплодный мечтатель? Вы правы. Я всю жизнь бежал от смерти, бежал так далеко, что последние годы вовсе не жил, а имитировал жизнь. Спектакль и декорации? Так и есть.
– По счастью, вы
– Что вы имеете в виду?
– Вы хвастун, мистер Ричардс, хвастун – и только. Вам хотелось признания, хотелось восхищения, но вы не знали, как получить их, и выдумали самого себя. Хвастуны убивают лишь из страха перед разоблачением. Но Томас Уилкинсон не знает, кто вы на самом деле; его совсем не интересуют ваши путешествия. Он человек сугубо практического склада характера, чтобы не сказать ограниченного. Он не придавал ни малейшего значения вашим историям, а значит, не мог вас разоблачить. Не вы убивали его.
– Отчего вы говорите об убийстве? – в изумлении произнес Эммет, вглядываясь в нее. – Томас болен… у него приступы…
Миссис Норидж помолчала.
– Где сейчас ваша сестра, мистер Ричардс?
– Кажется, в гостиной, вместе с Дженкинс… Что вы задумали?
Некоторое время спустя миссис Норидж вошла в гостиную.
– Как здоровье нашего дорогого Томаса? – спросила Аделиза, отложив молитвенник. Дженкинс, молча сидевшая рядом с ней, выжидательно уставилась на гостью.
– Ему лучше, – кратко ответила та. – Не хотите ли сыграть в шахматы, леди Бассет?
Старуха недоуменно подняла брови.
– Я учла опыт предыдущих партий, – добавила миссис Норидж, – и в этот раз намерена обыграть вас.
– Неужели!
– Так вы согласны?
– Дженкинс, принеси шахматы.
Слуга втащил за Дженкинс тяжелую коробку. Фигуры были расставлены, и партия началась. Белая пешка миссис Норидж продвинулась на е4.
– Вы вновь играете испанскую партию, – заметила леди Бассет, не скрывая разочарования. – Я ожидала от вас большего!
Спустя четыре хода конь миссис Норидж пал смертью храбрых. За ним последовала пешка.
– Если вы намеревались меня обыграть, то выбрали неправильную тактику. Знаком ли вам гамбит Яниша, дорогая? – покровительственно осведомилась хозяйка.
– Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, – проговорила миссис Норидж, будто не слыша ее, – ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы.
– Да что с вами сегодня? – рассерженно воскликнула Аделиза. – Вы рассеянны и цитируете невпопад Священное Писание… Неужели болезнь моего племянника пагубно отразилась на вас?
– Болезнь? – удивленно повторила миссис Норидж. – О, леди Бассет, не лукавьте!
– Что вы хотите этим сказать?
– Состояние мистера Уилкинсона – дело ваших рук. Вы трижды пытались его отравить. На четвертый или пятый раз у вас бы это получилось…
Рука старухи, занесенная над фигурами, повисла в воздухе. Прошло немало времени в тишине, прежде чем она сказала ничего не выражающим тоном:
– Дженкинс, оставь нас.
– Но…
– Выйди!
Дженкинс выбежала на цыпочках; дверь закрылась, и две женщины остались наедине.
Ладья леди Бассет продвинулась вперед.
– Ваш ход, миссис Норидж.
Гувернантка оглядела поле сражения.
– Два месяца назад ваш брат пришел к вам и попросил денег, – сказала она. – Девушка, на которой он хотел жениться, умерла. Мистер Ричардс надеялся, что вы поможете ему, но вы отказали. Вы были грубы с ним, леди Бассет, вы унизили и высмеяли его. И ваш брат не выдержал. Он рассказал вам, что произошло со Сьюзен Нэш на самом деле.
– Ваш ход, миссис Норидж!
– Сьюзен Нэш полюбила вашего племянника, – продолжала гувернантка. – Мистер Уилкинсон, разумеется, обещал жениться на ней. Он воспользовался ее доверчивостью. Но вскоре ему встретилась другая девушка, куда более обеспеченная, и Томас Уилкинсон решил, что будет круглым дураком, если упустит такую возможность. Он обручился с Шарлоттой Марлоу, за которой давали солидное приданое, соврав ее матери, что имеет две тысячи фунтов дохода. Сомневаюсь, что у него наберется и восемьсот.
– Вы будете ходить или нет? – повысила голос леди Бассет.
Миссис Норидж подвинула вперед пешку с видом полного безразличия к ее дальнейшей судьбе.
– Вы подставили под удар своего коня, – сообщила Аделиза.
– Что поделать, – невозмутимо откликнулась миссис Норидж.
Конь был съеден.
– Сьюзен Нэш, опозоренная и брошенная, утопилась в реке, – сказала миссис Норидж. – Думаю, она носила под сердцем ребенка Томаса. Ваш брат узнал обо всем; он возненавидел племянника. Прийти к вам с рассказом о его поступке, не имея ни малейших доказательств, кроме чужих слов? Невозможно! К тому же он не хотел расстраивать вас. Ему оставалось бессильно наблюдать, как вы все сильнее очаровываетесь. Но когда вы отказали в его просьбе, и не просто отказали, но поставили ему в пример Томаса – такого великолепного, искреннего и достойного любых денег! – ваш брат не выдержал: в запальчивости он выложил вам все, что случилось с мисс Нэш.
Миссис Норидж пошла ферзем.
– Шах, – резко сказала леди Бассет.
– Мистер Ричардс плохо вас знает. Вы одержимы идеей справедливости. В ваших глазах Томас совершил преступление. Но наказать его по человеческим законам не представлялось возможным. И тогда вы взяли правосудие в свои руки.
– Вам шах, миссис Норидж!
– Ваш супруг привез из одного из своих путешествий редкое и чрезвычайно опасное средство. Может быть, он получил его сам? Ваш брат упоминал, что у сэра Кросби имелась небольшая лаборатория. Мой знакомый доктор однажды описывал мне механизм воздействия растительного яда, алкалоида, извлекаемого из лианы, что растет в Южной Америке… Подозреваю, что-то подобное и было среди трофеев вашего супруга. Этот яд вызывает мышечный и дыхательный паралич. Вы прочитали об этом в дневниках мужа, леди Бассет. Сэр Кросби подробно описывал смертоносное воздействие яда. Вы нашли яд и испробовали его…
– Что за чушь! – не выдержала Аделиза.
– …на несчастной обезьяне, – невозмутимо продолжала миссис Норидж.
Губы леди Бассет брезгливо скривились.
– Омерзительное животное, – процедила она. – Чуть не прикончило мою кошку.
– Ну, а вы прикончили его. Вам нужно было проверить, в самом ли деле яд обладает такой чудовищной силой, как описывал ваш муж, и вы оцарапали шимпанзе каким-то острым предметом, на который было нанесено это средство. Наверное, вы в глубине души не верили в правдивость слов сэра Кросби. Однако обезьяна умерла. Вы запретили брату сделать чучело, потому что не были уверены, что яд не подействует на человека. Вам нечего было опасаться: туземцы едят животных, убитых с его помощью. Для мистера Ричардса дохлый шимпанзе был совершенно безобиден.
– Вы будете продолжать партию или нет?
– Я именно это и делаю, – ответила миссис Норидж и передвинула короля. – Яд долго ждал своего часа. Но вот много лет спустя в вашем доме появляется Томас Уилкинсон – волк в овечьей шкуре!
– А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море, – негромко, но внушительно проговорила леди Бассет.
– Кто прольет кровь человеческую, того прольется кровь рукою человека; ибо человек создан по подобию Божию, – так же негромко парировала миссис Норидж.
Леди Аделиза усмехнулась.
– Никто не посмеет сказать, что я пролила кровь сына собственной сестры!
– Верно: он пролил ее сам. Вы всего лишь смазывали перед началом партии ядом острие короны ферзя. А затем наблюдали, как ваш племянник постукивает по шахматной фигурке, прежде чем передвинуть ее. Вам, должно быть, сразу бросилась в глаза его привычка, и вы сообразили, как ее использовать.
Леди Бассет выпрямилась в своем кресле и уставилась на гувернантку. Взгляд ее был тверд, и ни тени сомнения не звучало в голосе, когда она проговорила:
– Не от меня зависела участь Томаса, а от воли Всевышнего! Вот кому я вручила судьбу этого мерзавца. Он совратил девушку и устремился в погоню за деньгами. Она совершила тягчайший грех из-за него! Разве можно простить такое?!
Миссис Норидж пожала плечами:
– Вы могли в любую минуту выставить его из своего дома. А вместо этого присвоили себе роль судьи.
– Судья выносит окончательный приговор! Я же предавала Томаса в руки Господа. Выставить его из дома? Чтобы он женился на мисс Марлоу и жил в счастливой праздности, тратя ее деньги? – Голос леди Бассет наполнился гневом. – Не должен преступник блаженствовать, когда на его руках – кровь невинных! Он должен понести наказание! А вы и подобные вам лишь потакают греху, еще сильнее развращая распутников! Ибо безнаказанность развращает!
– Разве что-то мешало вам написать миссис Марлоу о том, что вы узнали? Репутация мистера Уилкинсона была бы погублена.
– Он нашел бы себе другую жертву – только и всего! Или вы полагаете, я должна была все оставшиеся мне годы жизни следовать за ним по пятам, ограждая от него юных дев? Вот оно, лицемерие! Все подобные вам ханжи рассуждают именно так. Но я скажу вам вот что, миссис Норидж: если бы Всевышний не желал наказания для моего племянника, он не привел бы его под мою крышу!
– Кажется, это вы пригласили его?
– Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю! – Она склонилась над доской и передвинула ладью. – Шах и мат, миссис Норидж! Вы вновь потерпели поражение. А теперь… – Она приподнялась в кресле. – Теперь я хочу, чтобы вы покинули мой дом! Признаю: вы разнюхали здесь все, что только можно. Что ж, вам известна правда! Но что мне с того? Вы не сможете никому ничего рассказать, а если попробуете, я привлеку вас к суду за клевету.
Губы миссис Норидж тронула слабая улыбка.
– Что вас развеселило? – гневно вопросила Аделиза.
– О, сущая безделица, леди Бассет. Вами и вам подобным, что непременно желают восстановить справедливость и наказать грех; вами, стремящимися взять правосудие в свои руки, – всеми вами управляет одно и то же заблуждение.
– О чем вы говорите?
– Вы всегда и везде ставите себя на место судьи, – спокойно ответила миссис Норидж.
Аделиза Бассет нахмурилась.
– Я вас по-прежнему не понимаю…
– Ваша этическая система, леди Бассет, устраивает вас лишь до тех пор, пока
Недоверчиво усмехнувшись, старуха покачала головой.
– Такого человека нет! Некому посадить меня на скамью подсудимых! А знаете почему, миссис Норидж?
– Развейте мое непонимание.
– Потому что для этого нужны качества, которыми никто – ни один из вас! – не обладает! – Леди Бассет обвела широким жестом вокруг себя. – Нужны бесстрашие, ум и воля, да-да, воля! А еще – терпение! Но главное – смелость.
– А я-то полагала, что все, что нужно, это склянка с ядом, – пробормотала миссис Норидж будто бы про себя.
Леди Бассет осеклась.
– И впрямь удивительно, как одна маленькая склянка меняет дело, – задумчиво продолжала гувернантка. – Видит Бог, я не обладаю ни бесстрашием, ни волей, ни особым умом. Но разве это помешало мне смазать ядом корону черного ферзя? Ничуть!
Леди Аделиза с таким ужасом отдернула руку от шахматной доски, что кресло покатилось назад.
– Вы… вы этого не сделали… – прошептала она. – Вы бы не посмели… Покуситься на меня, хозяйку Дастанвиля?!
– Ни в коем случае! – заверила миссис Норидж. – Я предоставила вашу будущность в руки Всевышнего. Вы плохо спрятали яд, леди Бассет, и в этом, несомненно, проявилась воля Господа. Разве могла я не следовать ей?
Старуха побледнела.
– Что вы наделали?
– Несомненно, Он привел меня под своды Дастанвиля. – Миссис Норидж поднялась. Улыбка исчезла с ее лица. – Но я не стала ограничиваться шахматами. Это было бы подражательство. Нет-нет, леди Бассет, есть и другие предметы, что ждут вашего прикосновения!
– Какие? Что вы смазали этим составом, безумная женщина?!
– Вашу судьбу решит Провидение, – отрезала миссис Норидж. – Если ему будет угодно, на вашей коже не окажется ни одной ранки, сквозь которую яд просочится в кровь. А если нет…
Аделиза поднесла ладонь ко рту. Губы ее начали синеть.
– Я… я задыхаюсь… – хрипя, выговорила она. – Бог мой, доктора! До-кто…
Миссис Норидж неторопливо покинула гостиную. К ней метнулась испуганная Дженкинс.
– Полагаю, вы нужны ей, – сказала гувернантка.
Час спустя карета увозила двух женщин из поместья. Когда Дастанвиль скрылся за холмами, младшая дала волю слезам.
– Как он мог? – рыдала Шарлотта. – Как он мог?! Ах, миссис Норидж, я никогда не буду счастлива!
– Поверьте, Томас может сказать о себе то же самое, – заверила гувернантка. – Его надежды на наследство рухнули, а та, которую он считал другом и благодетелем, едва не убила его.
– Поверить не могу, что леди Бассет это сделала!
– А вот мистер Уилкинсон сразу поверил. Он так поспешно кинулся собирать свои вещи…
– Подлец! – Шарлотта вновь уткнулась в платок.
– Наследства не будет, брак с вами расстроен, а собственных средств у вашего бывшего жениха совсем немного… Ему придется туго. Он так старался весь этот год, приручая леди Бассет, а добился лишь того, что едва не отправился следом за обезьяной. По-моему, в этом есть известная ирония.
– Меня пугает ваше чувство юмора, – всхлипнула девушка. – И о какой обезьяне вы говорите?
– Ах да, шимпанзе! – У миссис Норидж сделался вид человека, который в последнюю минуту вспомнил что-то важное. – Кучер! Остановите, когда будете проезжать над рекой, будьте так любезны.
Возница выполнил просьбу пассажирки.
– Мэм, вот ваша река, – с ухмылкой крикнул он, обернувшись.
– Подождите минутку, Шарлотта, – попросила гувернантка, выбираясь из кареты.
Придерживая шляпку, чтобы та не улетела от ветра, миссис Норидж прошла несколько шагов по мосту. Шарлотта, высунувшись в окно, видела, как гувернантка что-то достала из сумочки и, размахнувшись, с силой швырнула в реку. Девушке показалось, что это был камешек. Буль! – он мгновенно скрылся под водой, не оставив даже кругов.
– Что это такое? – спросила Шарлотта, забыв на время о своем безутешном горе.
Миссис Норидж задумалась.
– Все зависит от того, с какой стороны посмотреть, – сказала она наконец. – С одной стороны, это крошечный флакон с ядом.
– Тот самый яд! – ахнула Шарлотта. – Вы открывали его?
– Боже упаси! Я всего лишь нашла его – не без помощи мистера Ричардса, решившего, что куда безопаснее будет передать его в мои руки, чем оставлять у сестры. Он был прав. Леди Бассет так впечатлительна!
Миссис Норидж с явным осуждением покачала головой, вспомнив, как задыхалась хозяйка Дастанвиля в своем кресле, пока Дженкинс хлопотала вокруг нее.
– Определенно, прав доктор Хэддок: значительная часть болезней порождается страхом и более ничем.
– А вторая сторона? – напомнила Шарлотта.
– Что? Ах да, вторая сторона… Если посмотреть с другой стороны, можно сказать, что этот флакон – небольшая месть.
– Неужели за Томаса?
Миссис Норидж усмехнулась:
– О нет, моя дорогая! За того, кто был куда достойнее мистера Уилкинсона, – за одного старого шимпанзе.
О, как завывала буря в тот майский вечер! Старые тисы скрипели, крепко обхватив друг друга, и розы льнули к земле. Когда же ветер утих, небеса разразились холодным яростным дождем. Дождь барабанил в окна и заливал садовые дорожки, превращая их в подобие рвов, отрезавших древний замок Вудчестер от остального мира.
Но в старом очаге пылал огонь, и отсветы дрожали на низком сводчатом потолке, а теплый воздух в кухне был пропитан ароматами имбиря, корицы и гвоздики: Хатти Мордок не пожалела специй для грога. Не каждый вечер собирается такая славная компания! Даже экономка соизволила спуститься в подвал, хоть и отказалась от напитка.
– Ух, как воет-то, – поежилась кухарка, – чисто оборотень!
– Я однажды видала волка ночью на дороге от Милтон-стейт, – заявила Энни, служанка Стоуксов. – Шерсть у него была белее снега, а глаза алые, как самые яркие угольки в печи. Он хромал на переднюю лапу. С нее текла кровь ручьем! А знаете, что случилось потом?
Она замолчала, ожидая расспросов, однако почтенному собранию было известно, что в сумерках Энни Батли не разглядит даже мужчину в своей постели, что уж говорить о звере в чаще.
Впрочем, в этот вечер, когда слуги из окрестных имений собрались на чашку грога в старом Вудчестере, никто не стал уличать малютку Энни в выдумках. Небылицы являлись такой же обязательной приправой к грогу, как имбирь.
– А потом волк заговорил, – подала голос Бэт. – И сказал: позови лучше одноглазую Бэтти, от нее будет хоть какой-то толк!
От дружного смеха Энни покраснела и надулась.
Питер, кучер Сильверстоунов, пожалел бедняжку и отвлек внимание, поведав собравшимся о призраке женщины, что живет на чердаке в «Пьяной утке» и в полнолуние обстригает пряди волос у постояльцев, пока те спят. Горе тому, кто проснется! Призрак выколет ему глаза.
– Я слышал, эта женщина при жизни служила в гостинице. – Питер обвел собравшихся выразительным взглядом. Все слушали, затаив дыхание. – Однажды подвыпившая компания обвинила ее в краже. Они не потащили ее в полицию, а привязали к стулу и обрили налысо. Когда же ее развязали, хохоча над своей шуткой, несчастная схватила бритву да и полоснула себе по горлу.
Хатти всплеснула руками.
– Кошелек-то потом нашелся, – вполголоса закончил кучер. – А бедняжка с тех пор собирает чужие волосы, чтобы прикрыть ими срам.
Кухарка вновь обошла всех, подливая грог в чашки. На этот раз даже миссис Пибоди не стала отказываться от пары глоточков. Глаза у гостей заблестели, щеки разрумянились. Разве что новая гувернантка Стоуксов, миссис Норидж, не покраснела ни капельки, будто и не пила. А ведь Хатти щедро плеснула в котел с грогом отменного рома; с самого Рождества, как утащила она под шумок бутылку из хозяйских запасов, ждал он своего часа и вот, наконец, дождался.
Да, отменный попался ром! Он согрел всех сильнее, чем огонь в очаге; от него по жилам веселее потекла кровь, а языки развязались.
Питер поделился табаком с Рэндаллом. Кучер закурил пенковую трубку, старый садовник – вересковую, и сладковатый вишневый дым поплыл по кухне.
Конечно же, заговорили о странных и жутких случаях, происходивших в Вудчестере и окрестностях. Кое-кто из сидевших в тот вечер за длинным кухонным столом прожил в этих местах достаточно долго, чтобы помнить молодую леди Бишоп, утопившуюся в соседском пруду, или безумного Паркса, что поставил свою престарелую матушку на поле вместо пугала, где несчастная провела двое суток, пока ребятишки не заметили, что пугало-то хрипит и шевелится. А странное исчезновение Коллдуэлов из поместья «Черные дубы», о котором, понизив голос, поведала Примроуз! Определенно, заявила она, в этом был замешан сам дьявол.
– Я слышала, вместе с мистером и миссис Коллдуэл из «Черных дубов» пропали серебряные ножи и вилки, – раздался голос гувернантки. – Быть может, этот факт проливает свет на причину их исчезновения? Но нельзя исключать, что в аду закончились столовые приборы.
Послышались смешки. Примроуз пыталась испепелить гувернантку взглядом, однако миссис Норидж с такой невозмутимостью пила свой грог, что весь пыл старой горничной пропал втуне.
Хатти Мордок про себя заметила, что Аллан Рэндалл изрядно опьянел. Садовник, много лет ухаживавший за всем, что росло, цвело и плодоносило в поместье Кроули, пил очень редко, а выпив, становился молчалив и мрачен. Но этот вечер и ему развязал язык.
– А теперь я расскажу историю, – каркнул он, и разговоры тотчас стихли. – Кое-кто из вас ее знает. Юная девушка из обедневшего рода, прекрасная, как роза, вышла замуж за богача много старше себя. Что? Был ли он красавцем? Только если вам по душе оборотни. У него были волчьи глаза; казалось, если потушить свечи, его зрачки будут гореть в темноте. И жесткая черная шерсть… Я сказал – шерсть? Волосы, разумеется. Зубы белые, как фарфоровые чашки в шкафу миссис Пибоди, и когда он злился, то издавал глуховатый рык, а сердился он частенько. В общем, каждый, кто знакомился с этим джентльменом, если только у него была хоть крупица мозгов, понимал, что нужно держаться от графа Кроули подальше. И в то же время в нем было что-то притягательное. Он умел так славно улыбаться – как мальчишка, ей-богу, и иногда гонял мяч с юнцами, точно он не знатный лорд, а какой-нибудь помощник конюха. Бывало, похлопает одобрительно тебя по плечу и говорит таким простым голосом: «Молодец, Рэндалл! Если бы не ты, здесь все пришло бы в запустение». В такие моменты я бывал счастлив и не стесняюсь в этом признаться. Он умел быть добрым, наш хозяин. Всегда дарил слугам превосходные подарки к Рождеству! Я получал от него фунт отличного табака… Бог весть, где он его покупал, а только никогда больше мне не довелось курить такого табака после его смерти. Зачем вы протягиваете мне носовой платок, миссис Норидж?
– Мне показалось, он вам необходим, – сказала гувернантка.
– Глупости! Если на то пошло, у меня свой имеется.
Старик вытащил из-за обшлага грубый лоскут и шумно высморкался. Он недолюбливал миссис Норидж. Не дело гувернантке якшаться со слугами, а эта треска сидит здесь как ни в чем не бывало и пьет грог наравне со всеми. Говорят, ее видели беседующей то с грумом, то с прачкой… Чему может научить отпрысков благородного семейства женщина, которая не заботится о своей репутации!
– Про мать невесты, миссис Саттон, ходили разные слухи, – продолжил он. – Но девушка – девушка была невинна, как ангел. Она вышла замуж, и они стали жить здесь, в поместье Кроули. Не в моих привычках сплетничать о хозяевах…
– Это ведь все дела давно минувших дней, – заторопилась кухарка.
– Двадцать лет прошло, – кивнул старик. – Но я помню все, словно это было вчера. Временами вижу графа в саду, возле пруда, который вырыли по его приказанию. Он любил там прогуливаться. Иногда в туманный день он машет мне с другого берега…
Кто-то из служанок ахнул. Миссис Норидж едва заметно сдвинула брови. Она не любила беспричинных вскриков и охов.
– Поначалу все шло хорошо. – Рэндалл глубоко затянулся и выпустил дым. – Скажу начистоту: граф Кроули умел озадачить нас, своих слуг. Он мог появиться ночью в саду под ливнем и бегать, как помешанный, по дорожкам, ломая цветы. Иной раз я находил мертвых зверьков…
– Каких зверьков? – переспросила Энни.
– Неважно, – буркнул садовник. – Кто-то сворачивал им шеи. Мне не хотелось, чтобы юная леди заметила их трупики, и я старался побыстрее их закопать. Но иногда она выходила в сад раньше меня. Пару раз ей не повезло наткнуться на дохлых кроликов с начисто отгрызенными головами. Видели бы вы, как она бледнела, бедняжка! Словно сама вот-вот упадет замертво.
Он помолчал, грея ладони о кружку.
– Молодой граф обращался с женой не больно-то хорошо. Я частенько замечал, что она плачет. Остыв, он просил прощения и вился вокруг нее, и нашептывал такие ласковые слова, что у нее, видно, сердце таяло. Она все ему прощала. Однажды граф исчез на всю ночь. Я знаю, потому что видел, как он ушел из дома, едва взошла луна. Под утро его милость вернулся. Я в ту ночь маялся бессонницей и бродил под окнами, так что слышал, как графиня кричала на мужа. Когда рассвело, граф Кроули вышел в сад, и разрази меня гром на этом самом месте, если сорочка у него не была в крови. Вся красная, что твой мак.
– Возможно, граф поранился? – предположила кухарка.
– Ни царапинки на нем не было.
– Откуда вы знаете? – спросила миссис Норидж.
– Он купался каждый день в том самом пруду. – Старик опустошил свою кружку. – Я чувствовал, что нас ожидает что-то ужасное, оно все ближе, ближе с каждым днем. Но что мы могли поделать?
Он замолчал. Все слушали, затаив дыхание. Многим было известно о том, что случилось в поместье Кроули, но впервые они слышали эту историю от свидетеля давних событий.
– В начале октября граф уехал по делам. Графиня совсем извелась. Мне казалось, ее гложет какая-то мысль, подозрение… Иногда она странно поглядывала на меня, будто собиралась спросить о чем-то важном, но каждый раз заговаривала о погоде или о каких-то пустяках. Забыл сказать: мать юной леди поселилась в домике викария, что недалеко от ворот. В замке хватало свободных комнат, но она уверяла, что увитый розами коттедж ей милее. Не по мне говорить об усопших дурное… а только живи миссис Саттон поближе к дочери, глядишь, той было бы поспокойнее. Юную леди мучили кошмары. Уж такая бледная она выходила иной раз в сад, такая несчастная – сердце разрывалось при одном только взгляде на нее. Но никогда не плакала! О нет! Ни слова жалобы я не слыхал от нее. Откуда мне известно о кошмарах? Граф привозил к ней лекаря, надутого, как индюк, и тот прописал ей лекарство. Хвала небесам, от его пилюль леди Кроули стало лучше. Она и успокоилась, и повеселела. Я-то раньше думал, что проку от докторов не слишком много. Но тот индюк не зря получал свои денежки.
Садовник взглянул на опустевшую кружку, и кухарка тут же подскочила к нему с кувшином. Что и говорить – Аллана Рэндалла в округе уважали. Такой человек попусту болтать не станет, не то что балаболки вроде Энни.
– Значит, все случилось в октябре, – повторил старик. – В ту ночь священник уехал, и леди Кроули отправилась ночевать к матери. Видать, совсем ей стало тоскливо в замке. Слуг, конечно, хватало… А все ж ей было одиноко. Та осень выдалась на редкость холодной, не припомню другой такой…
– Твоя правда, Рэндалл! – подал голос молчавший до этого конюх. – В конце сентября выпал снег. Где это видано – три дня лежал!
Садовник молча кивнул, недовольный, что его перебили.
– Граф Кроули вернулся в полночь с четвертого на пятое. Ни одна живая душа в замке не знала о его возвращении. Только лошади волновались в ту ночь… верно я говорю, Малколм?
– Кажись, все так.
– Да, лошади беспокоились, – повторил старик. – Граф прискакал верхом, бросил коня и кинулся в замок, но жены там не нашел… Тогда он отправился к священнику. Это мы узнали потом.
– Ты расскажи, как все обнаружил, – пробормотал Малколм.
– Проснулся я в то утро рано – не иначе, чувствовал что-то. Земля за ночь промерзла и покрылась инеем. Трава поседела, точно шкура у старого волка. Я увидал коня графа, который тоскливо топтался возле конюшни, и меня вдруг словно ударил кто. «Беда случилась, Аллан», – сказал я себе. Подбежал к коттеджу у ворот… – Садовник тяжело вздохнул. – Мне тогда было чуть за сорок. Врать не буду: вряд ли нашелся бы на тридцать миль вокруг мужчина сильнее меня…
– Вы были настоящий красавец, – вставила миссис Пибоди.
Старик неодобрительно покосился на нее.
… – но того, что я увидел в домике священника, даже мне проделать было не под силу. Дверь была выбита – сорвана с петель. Внутри словно смерч пронесся. Все перевернуто, разбросано, разломано… Камин давно остыл, и ветер разметал золу по всей комнате. Страшный холод стоял внутри, мертвый холод, я бы сказал, – да только мертвецов там хватало. У миссис Саттон была разбита голова. А у милорда из груди торчал нож.
Женщины ахнули и перекрестились.
– Все было залито кровью, – продолжал старик. – А на двери снаружи…
Он замолчал.
– Что – на двери снаружи? – осмелился спросить Питер, когда молчание стало слишком тягостным.
– На двери снаружи остались следы гигантских когтей, – медленно ответил садовник.
Две служанки взвизгнули.
– Господи, спаси нас, грешных! – Миссис Пибоди перекрестилась.
– Вот и я так сказал, когда приложил к ним ладонь, – мрачно проговорил Рэндалл. – Господи, воскликнул я, спаси нас, грешных! Ведь каждый коготь был длиннее моего пальца в полтора раза.
Он поднял руку, и все присутствующие уставились на огромную мозолистую ладонь садовника, черную от въевшейся земли.
– Неужто медведь… – прошептала кухарка.
– А кто бы это еще мог быть, кроме медведя! Я, правда, слыхал, что последнего медведя истребили в наших лесах лет двести тому назад, но всякое бывает… До сих пор мороз по коже, как вспомню эти следы.
Леди Кроули я нашел в соседней комнате. Она была без сознания. В первый миг я решил, что она мертвая, – такие ледяные у нее были руки. Да у меня и самого пар вырывался изо рта. Ее согрели в замке, она очнулась спустя несколько часов, но ничего не помнила о той ночи.
– Совсем-совсем ничего? – изумилась миссис Пибоди.
– Ни единого события. Доктор навещал ее каждую неделю, но и он ничем не смог помочь. Немало прошло времени, прежде чем она начала вставать и выходить в сад… Пожалуй что не раньше весны, а, Малколм?
– Так и есть, не раньше весны. Всю осень лежала и всю зиму.
– Но память к ее светлости так и не вернулась. Да только сдается мне, не больно-то леди Кроули и хотела этого.
– Почему, мистер Рэндалл? – пискнула Энни.
Садовник погладил бороду в задумчивости.
– В ту пору я об этом смолчал, – наконец сказал он. – Подумал, что незачем полоскать имя графа на всех углах. Он был добр ко мне… Когда я нашел леди Кроули, отнес ее в замок и вернулся на место побоища. Иначе его не назовешь! Кровь собралась на полу черными лужами. Я хотел накрыть миссис Саттон покрывалом, но заметил, что она сжимает что-то в кулаке. Я разогнул ее пальцы. Это был кулон.
– Кулон?
– Сказать точнее, подвеска. Лорд Кроули с ней не расставался. Странная это была вещица! Она досталась ему от деда: серебряная голова волка с красным глазом. Милорд всегда носил ее на цепочке. О его досточтимом предке мне, по правде сказать, известно немного. В семье как будто избегали лишний раз упоминать его имя. Кое-кто говорил, что он был дурной человек и наделал немало бед. Но Кроули всегда были богачами, им хватило денег, чтобы заткнуть рты всем обиженным. Эту-то волчью голову и сжимала в кулачке мать нашей леди, а из груди графа торчал ее нож.
Вокруг раздались изумленные восклицания.
– Что же вы сделали, мистер Рэндалл? – спросила гувернантка.
Садовник поморщился. Его раздражала ее манера даже к последнему пьянице и бродяге обращаться подчеркнуто вежливо. «Мистер Рэндалл», – передразнил он про себя. Какой он ей к черту мистер! Она гувернантка. Ей положено смотреть на него сверху вниз!
Пару раз старик хотел поправить ее нарочито грубо, при всех. Ему это простилось бы! Но даже самому себе он не признавался, что ее обращение льстит его самолюбию.
– Взял у нее кулон, миссис Норидж, вот что я сделал. И при первом удобном случае отнес в комнату милорда, как будто он там и лежал все это время. Уж не знаю, зачем миссис Саттон так старалась сорвать его… Не слишком-то ей это помогло. В те времена еще был жив старый Кроули, дядюшка нашего графа, и у него хватило сил заткнуть рты всем, кто хотел докопаться до правды. По мнению всеми уважаемого инспектора Джервиса, – эти слова садовник произнес с нескрываемым презрением, – граф Кроули и мать нашей леди стали жертвой грабителей. Оно и к лучшему. А еще я взял топор и колотил по входной двери до тех пор, пока следы когтей не исчезли – вот что я сделал, миссис Норидж, и не жалею об этом. Дурни вроде Джервиса и этому нашли бы какое-нибудь объяснение, но пошли бы слухи… нехорошие слухи… А леди Кроули и так пострадала.
– А ты сам-то что думаешь, Аллан? – спросил Питер. – Что там случилось в ту ночь?
Садовник наклонился вперед и стукнул трубкой по столу. Лицо его был мрачно.
– Я думаю, мать ее милости в ту ночь долго не ложилась. Она заметила что-то в саду… Что-то, что заставило ее запереть двери. Окошки-то в коттедже крохотные, в них разве что кошка пролезет. Не знаю, чего она так испугалась… Должно быть, милорд приехал пьяным, вот она и решила… – Уверенности в голосе старика не было. – Он вышел из себя. Сердитым мы его частенько видали, но тут он, похоже, впал в настоящую ярость. Выбил дверь, все разметал. Миссис Саттон пыталась не пустить его к дочери, и у нее получилось. Но он успел разбить ей голову. Вот как все было, я думаю.
Гости молчали, пораженные рассказом старого садовника.
Вдалеке, в деревне раздался собачий вой, и все вздрогнули.
– Ух, и нагнали же вы страху, Аллан Рэндалл! – принужденно засмеялась миссис Пибоди. – Как теперь идти домой?
– Мне как раз пора. – Садовник поднялся. Он, кажется, начал жалеть о своей откровенности.
– Мистер Рэндалл! – окликнула гувернантка. – Вы сказали, графиня иногда выходила в сад раньше вас… Во сколько же вы вставали?
Старик хмуро покосился на нее. «Кому какое дело», – говорил его взгляд.
– В пять, а то и раньше, – сухо ответил он. – Работы по саду всегда хватает. Малколм, ты идешь?
– Э-э, нет! Ты меня отсюда так быстро не вытащишь! – Подвыпивший конюх подмигнул Энни. – Да ведь ты опять будешь срезать путь через кладбище? Ни за что! Только не в такую ночь!
Старик накинул длинный плащ и сунул трубку в рот.
– В самом деле, вы пойдете домой через кладбище? – изумленно спросила гувернантка. – Неужели вам ничуть не страшно, мистер Рэндалл?
– Глупости! Покойники спят по могилам. Благодарю за грог, Хатти.
Миссис Норидж вернулась в поместье около двух ночи. По сравнению со многими домами, где ей приходилось работать, слуги Стоуксов ложились рано: к часу все уже спали. Гувернантка сама спустилась на кухню, чтобы подогреть молоко перед сном.
Энни Батли сидела в углу, обхватив колени. При виде миссис Норидж она вскочила, торопливо расправляя платье.
– Что случилось, Энни? Вас кто-то обидел?
– Нет, мэм! Мне… мне страшно! Старик… я хочу сказать, Рэндалл так рассказывал… Стоит мне теперь закрыть глаза, как я вижу, что у Кейт растут клыки!
– Что ж, случись такое, мы все порадовались бы за нее, – заметила миссис Норидж.
Кейт была старая беззубая посудомойка, с которой Энни делила комнату. Девушка прыснула и вновь испуганно уставилась на гувернантку, не зная, чего ожидать от нее.
– Выбирайтесь оттуда, Энни, – сказала миссис Норидж. – Углы просто созданы, чтобы навевать страхи. А если вы скажете мне, где кружки, я буду вам очень признательна.
– Сейчас будут, мэм! И молоко, я помню!
Служанка выскочила из угла, готовая помочь гувернантке.
Миссис Норидж было известно, где посуда. Но нет лучшего способа прогнать испуг, чем поручить человеку делать то, что он хорошо умеет.
Энни была расторопна и услужлива, и вскоре чашка с теплым молоком, подогретым именно до той температуры, которую предпочитала гувернантка, стояла на столе..
– Энни, вам доводилось прежде слышать историю, что рассказал сегодня мистер Рэндалл?
– Нет, ни разу! То есть, я хочу сказать, мы знали, что в замке Кроули давным-давно случилась какая-то беда… Но мне казалось, все это байки. Я-то сама не отсюда, из Глостершира.
– Вы ведь не впервые собираетесь в Вудчестере?
– Это у нас что-то вроде традиции, мэм. Но редко, не чаще двух раз в год. Тут все зависит от Хатти Мордок. Она решает, когда подходящее время.
– И каждый раз мистер Рэндалл присутствовал на ваших сборищах?
– Никогда не пропускал! Но обычно-то он сидит молча, а нынче… Видать, грог на него так подействовал. Он ведь совсем не пьет, мэм, ни капельки. – Энни задумалась. – Вот что мне удивительно… От истории Питера тоже мурашки бегут по коже. Про женщину, что выкалывает глаза постояльцам, помните? Ух! Но от нее пугаешься как-то по-другому… И ножницы потом не мерещатся в темноте. Почему так, миссис Норидж?
Едва задав вопрос, Энни спохватилась, что спрашивать всякие глупости у гувернантки не полагается. Но миссис Норидж не рассердилась и не отчитала служанку, как непременно сделала бы миссис Паблишер, прежняя гувернантка. С той сталось бы пожаловаться экономке! Нет-нет, от миссис Паблишер Энни старалась держаться подальше. Ей бы и в голову не пришло греть для нее молоко.
– Я думаю, Энни, все оттого, что история Питера – выдумка от начала до конца. А вот то, что поведал нам мистер Рэндалл, куда занимательнее. Вы заметили, что его рассказ насыщен деталями?
Служанка помотала головой.
– Ледяные руки леди Кроули, волчья голова с красным глазом, пар, вырывавшийся изо рта, зола… Ох, как мне все это не нравится, Энни.
– А кому бы понравилось, мэм! – поддакнула служанка.
– Люди и представить не могут, как часто они проговариваются в своих историях, правдивых ли, выдуманных – не играет роли. У Рэндалла отличная память на подробности. Он не сочиняет их, а повторяет так, как увидел… Разлетевшаяся зола и кулон в сжатом кулаке – все это плохо, очень плохо.
Энни молчала, догадавшись, что гувернантка обращается не к ней.
– Человек, у которого развязался язык после долгого молчания, выбалтывает слишком много. Он и сам, должно быть, не сообразил, что сказал… Все слушали рассказ об оборотнях. Однако в действительности это была история об убийстве, не так ли? О двух убийствах, если точнее. Если слушать ее именно с этой точки зрения, можно многое услышать
– Так что он сказал? – пискнула служанка, не выдержав.
Миссис Норидж отодвинула пустую чашку и встала.
– Он сказал, Энни, что волков, превращающихся в людей при полной луне, не существует. Ступайте в постель и ничего не бойтесь. Благодарю за молоко!
«Если история об убийствах, то есть и убийца, – добавила она про себя. – И это не оборотень».
Следующее утро выдалось таким тихим и ясным, какими бывают лишь дни после сильных бурь. Миссис Норидж постучалась в гостиную, залитую солнцем.
– Миссис Стоукс, могу я показать детям сад при замке Кроули?
Реджина Стоукс посмотрела на гувернантку с удивлением и отложила вышивку.
– Боюсь, после грозы он в плачевном виде… Но почему бы и нет? Я и сама с удовольствием прогулялась бы с вами. Говорят, сад открыт для всех желающих, а садовник поддерживает его в прекрасном состоянии.
Ее старшая сестра, войдя в комнату, услышала последние слова Реджины.
– В прекрасном – не то слово, дорогая Редж! Все мы мечтаем переманить Рэндалла к себе, однако он предан поместью Кроули.
– И его хозяйке, наверное? – предположила миссис Норидж.
– Бедняжке Элизабет? О, какое печальное зрелище. Она скользит по своему сказочному саду, будто тень, и, кажется, не замечает и десятой доли той красоты, что окружает ее. – Тереза села возле сестры, рассматривая вышивку. – Милая, тебе не кажется, что этот оттенок ярковат? Поместье давно перешло в другие руки, им владеет дальний родственник покойного графа. Элизабет доживает при них свой век. А ведь она не так стара, ей нет и сорока. Она так и не смогла оправиться от горя. Какой невообразимый ужас ей пришлось пережить!
– О чем ты? – Реджина непонимающе взглянула на сестру.
– Разве я не рассказывала? Муж в приступе ярости разбил голову ее матери. Он был совершенно безумен.
– Боже мой, Тереза!
– Говорят, он пытался убить Элизабет, а мать встала у него на пути. Он погиб от нанесенных ею ран.
Реджина Стоукс содрогнулась.
– Ох, милая, теперь я вовсе не уверена насчет прогулки по саду! А если девочки узнают? Роуз не сможет больше спокойно заснуть! Да и Розмари… Такое потрясение не пройдет для них бесследно.
Миссис Норидж полагала, что история о графе Кроули чрезвычайно понравится сестрам, а сон девочек не стал бы менее крепким, даже если граф перерезал бы всех до единого обитателей замка. Но, разумеется, промолчала. Если любящая мать желает видеть своих дочерей хрупкими трепетными созданиями, кто ей возразит?
– Не выдумывай, Редж, – добродушно сказала Тереза. – Прогулка не повредит ни тебе, ни девочкам. Посмотри, какое ясное небо! Только захвати накидку, в Кроули всегда ветрено.
Сад при поместье Кроули пострадал от грозы не так сильно, как можно было опасаться. Миссис Стоукс, издав возглас восхищения при виде сиреневого водопада цветущих глициний, подхватила сестру под руку, и обе скрылись под пурпурно-розовым потоком. Миссис Норидж неспешно следовала за своими подопечными, которых куда больше занимал пруд с перекинутым через него изящным деревянным мостиком.
Из глубины сада показалась женщина. Миссис Норидж никогда не встречала прежде вдову графа Кроули, но она с первого взгляда поняла, кто перед ней. Гувернантка представила ей дочерей миссис Стоукс; леди Кроули улыбнулась и похвалила платья девочек.
– Какая любезная дама, – прошептала Роуз, глядя ей вслед.
– И красивая! – выдохнула Розмари.
Бесспорно, леди Кроули была красива, однако в ее красоте был безжизненный оттенок; взгляд больших темных глаз, лишенных выражения, оживился ненадолго лишь в разговоре с детьми. Попрощавшись с ними, она пошла по саду, ступая беззвучно, словно призрак, ненадолго обретший плоть.
Гувернантка подвела девочек к воротам. Пока те восхищались чудесной кованой вязью, она взглянула на домик священника. По каменным стенам вился плющ, живописно обрамляя высокое стрельчатое окно. «Значит, старый коттедж снесли, – сказала себе миссис Норидж. – Так я и думала».
Она обвела сад долгим взглядом. Граф, возвратившийся из поездки раньше срока; следы огромных когтей на двери; кулон с волчьей головой, оставшийся в кулаке погибшей женщины… Леди Кроули, лежавшая в глубоком обмороке, и садовник, уничтожающий царапины на двери…
«Камин давно остыл, – повторила про себя Эмма Норидж, – и ветер разнес золу по комнате».
Ох, какую страшную историю рассказали вы, мистер Рэндалл!
– Миссис Норидж, все в порядке? – Девочки смотрели на гувернантку с испугом.
– Все хорошо, мои милые. – Их наставница провела рукой по лбу, стряхивая наваждение. – Если вы насладились садом, нам пора возвращаться.
Солнце садилось. Аллан Рэндалл неторопливо прошелся по своему саду, проверяя, не забыл ли кто-нибудь из подручных инструменты. В этом году ему отрядили в помощь всего двоих, да к тому же редких оболтусов; как, скажите на милость, можно утопить в пруду лестницу? А ведь у Симмонса это получилось. Прежде такого работника выгнали бы взашей, но теперь не то что прежде. Эх, что за времена…
– Доброго вам вечера, мистер Рэндалл.
Садовник уставился на высокую сухую фигуру, выступившую из-за кустов. Гувернантка! Этой-то что здесь надо в такое время?
– И вам не хворать, – отозвался он, не скрывая неодобрения. Черт знает кого наняли Стоуксы… А ведь приличная семья! Все портится, все. – Не ожидал вас здесь увидеть. В такой поздний час к нам редко заходят посторонние.
Гувернантка предпочла не заметить его намека.
– Я пришла, чтобы рассказать вам историю, мистер Рэндалл.
– Нету у меня времени на болтовню. – Старик повернулся, собираясь уходить. – Всего хорошего.
– Юная девушка из обедневшего рода, прекрасная, как роза, вышла замуж за богача много старше себя, – вслед ему проговорила миссис Норидж, не повышая голоса. – Она была добра и красива. Удивительно ли, что садовник, много лет служивший семье ее супруга, влюбился в нее!
Старик застыл.
– Он был того же возраста, что и граф, – продолжала миссис Норидж. – Леди Элизабет любила мужа, и вот разрушительная мысль завладела умом слуги: «Отчего бы ей не полюбить и меня». Ведь вы и впрямь были красавцем, мистер Рэндалл! На тридцать миль вокруг не было человека сильнее вас! Его милость был склонен к вспышкам гнева, и это помогло вам потом, когда вы кинулись спасать свою шкуру.
Старик медленно повернулся к гувернантке. Лицо его в заходящих лучах солнца казалось багрово-красным.
– Что за чушь вы несете…
– Ее мать не отличалась строгостью нравов. Она поселилась в отдельном доме, поскольку это предоставляло ей большую свободу, и мужчине вроде вас не составило труда добиться ее благосклонности. Или это она добивалась вас, мистер Рэндалл? Вы с таким презрением отозвались о ней… Должно быть, вы решили, что близость к матери поможет вам рано или поздно добиться близости дочери; тогда вы бы отшвырнули миссис Саттон как использованную вещь. Но судьба распорядилась иначе.
Аллан Рэндалл овладел собой.
– Слушайте, не знаю, что вы придумали, но только я рассказал вчера чистую правду, всю как есть. Моя вина лишь в том, что я кое-что скрыл, когда все это случилось. Я бы и сейчас поступил так же.
Миссис Норидж покачала головой.
– Кулон в виде волчьей головы свидетельствует, что ваши слова – это ложь. Кулон, а еще пилюли, которые принимала леди Кроули, потухший камин и кладбище.
– Кладбище? – изумленно повторил садовник.
– Вы человек, совершенно лишенный мистического чувства, мистер Рэндалл. Через кладбище ночью пойдет не храбрец, а тот, кто не верит в призраков. Однако из вашего рассказа следовало, что вы не исключаете звериной природы графа.
– Такого я не говорил, – резко возразил старик.
– Вы дали это понять. Шкура, светящиеся глаза, нечеловеческая сила… Вы действительно полагаете, будто граф был оборотнем?
– Чушь! Оборотней не существует!
– Вот именно! Но вы рассказали свою историю так, чтобы все поверили, что граф Кроули превратился в чудовище и пытался убить свою жену. Однако все было иначе. В ту октябрьскую ночь двадцать лет назад вы пришли в домик викария, зная, что леди Элизабет ночует у матери. Граф был в отъезде – подходящий момент, чтобы воспользоваться ситуацией. Что произошло, мистер Рэндалл? Вы утратили самообладание рядом с той, кого желали? Мать бросилась на ее защиту, и вы в бешенстве отшвырнули ее. Она разбила голову о стол? Об угол камина?
Садовник молчал.
– Граф Кроули вернулся раньше времени и, проезжая мимо дома викария, услышал голос собственной жены. Она кричала над телом матери, а затем потеряла сознание. Он выломал дверь, ворвался внутрь и бросился на вас. Не миссис Саттон защищала леди Элизабет от озверевшего чудовища, а граф! Вы дрались с ним – отчаянно, насмерть – и убили его. Не так ли, мистер Рэндалл?
– Ложь, – с ненавистью выговорил старик.
– Мать мертва, граф мертв, его жена в глубоком обмороке. Что вам было делать? Как объяснить случившееся? И тут вы замечаете кулон с волчьей головой. Быть может, пара-другая сплетен о внебрачных детях старого графа Кроули пришла вам на ум, и вы припомнили, что нынешний хозяин замка славится вспыльчивостью… Вы вышли и изрубили дверь топором. От ворот до замка далеко – ни криков, ни шума никто не услышал, а священник был в отъезде. У вас было время разместить тела, чтобы все выглядело так, будто миссис Саттон убила мужа дочери и погибла сама. Затем вы стали ждать.
– И чего же я ждал, по-вашему? – голос Аллана Рэндалла напоминал хриплый рык.
– Когда очнется леди Элизабет. Она единственная могла разоблачить вас. Вы, должно быть, надеялись убедить ее солгать… Но час шел за часом, а девушка не приходила в себя, и вы всерьез испугались за ее жизнь. Сильно же вы любили ее, мистер Рэндалл, если отнесли в замок, зная, что она назовет настоящего убийцу, как только очнется. Вернувшись к себе, вы стали готовиться к побегу.
Миссис Норидж наклонила голову, разглядывая человека напротив.
– И вдруг вы узнаете, что она очнулась, – но не помнит о случившемся. Нежданная милость небес! Каждое утро вы пробуждались в страхе, что при взгляде на вас леди Кроули упадет без чувств, – и каждый вечер засыпали, вознося хвалу Господу. Хотя другие, несомненно, увидели бы в случившемся происки Сатаны.
– Не богохульствуйте, – бросил Рэндалл, побагровев.
– Меня многое насторожило в вашей вчерашней истории. Вы упомянули мертвых животных, которых прятали от жены графа. Но она не могла вставать раньше вас, если ей давали снотворное! Несомненно, в шестом часу утра леди Кроули крепко спала. Когда вы рассказали о кулоне, я окончательно утвердилась в мысли, что вы лжете.
– Почему? – вырвалось у старика.
– Та осень выдалась чрезвычайно холодной. Вы убедительно описали выстуженную комнату и пар, срывавшийся с ваших губ. Но если граф Кроули, как вы утверждали, около полуночи убил миссис Саттон, то несколько часов спустя вы никак не смогли бы вынуть из ее кулака серебряную подвеску. Трупы быстро коченеют на холоде. Вам пришлось бы силой разгибать ей пальцы, и вы не преминули бы рассказать об этом. Значит, либо вы солгали о времени ее смерти, либо об обстоятельствах, при которых нашли тела… Или же никакой подвески в ее кулаке не было вовсе, мистер Рэндалл. Вы придумали эту подробность, как и все остальное, чтобы создать из графа Кроули страшное, зловещее существо, в котором звериное начало в конце концов победило человеческое. Окровавленная рубаха, тушки кроликов без голов, чудаковатость, граничащая с помешательством, – все это плод вашего воображения. Но некому заступиться за честь покойного графа. Даже его семья уверена, что он – виновник случившегося. Либо оборотень, либо опасный безумец. Вот в чем вы убедили всех, вы один!
Миссис Норидж прокашлялась.
– Но это лишь половина вашего злодейства. По правде говоря, не знаю, что хуже…
– О чем вы, черт вас раздери?!
– Вы не желали смерти миссис Саттон. А графа вы убили, защищая свою жизнь. Но что вы сделали с леди Кроули…
– Я? – старик, не выдержав, шагнул вперед. – Я оберегал ее! Я… – Он обвел рукой сад, словно утратив дар речи. – Оглянитесь, сумасшедшая женщина! Где еще вы увидите такую красоту!
Миссис Норидж покачала головой.
– Но она пленница в вашем дивном саду, мистер Рэндалл. Вы окружили ее ложью, вы разрушили ее жизнь. Она считает себя вдовой убийцы; она возлагает на себя часть вины за гибель матери – ведь не прими она предложение графа, та осталась бы жива. А вы двадцать лет сидите здесь, точно паук, поймавший прекрасную бабочку в свои сети. Двадцать лет вы следите за ней! Неужели вам ни на миг не стало жаль ее? Хоть раз милосердие постучалось в ваше сердце? Хоть раз сказало вам: взгляни, Рэндалл, на ее страдания; пощади же ее, отпусти на свободу.
Старик, хрипя, хотел что-то возразить, но миссис Норидж не позволила ему.
– Если такова ваша любовь, грош ей цена. Леди Кроули не живет, а спит, будто оказалась в одном из давних своих кошмаров; вот только в этот раз не нашлось целителя, который дал бы ей спасительные пилюли. Что вы сотворили, мистер Рэндалл! Вы – здешний оборотень, а не покойный граф!
– Убирайтесь! – каркнул садовник. Огромная его фигура, казалось, еще больше выросла и нависла над миссис Норидж. – Я спас ее… без меня она погибла бы…
– Вы убийца и лжец, – бросила ему в лицо гувернантка. – Не в моих силах изобличить вас, но я рискну.
Старик побледнел и шагнул к ней.
– Вы этого не сделаете!
Вместо того чтобы отступить, гувернантка выпрямилась. Глаза ее сверкнули.
– Попробуйте помешать мне – и отправитесь на виселицу! – отчеканила она. – Ну же, давайте, мистер Рэндалл! Хотите задушить меня? Вы ведь к этому готовитесь?
Садовник сжал кулаки. Нет-нет, нельзя. Она что-то задумала… Хитрая бестия! Должно быть, в кустах сторожат ее помощники, только и ждущие момента, чтобы скрутить его. Они в сговоре, все в сговоре…
Он подозрительно осмотрелся. Казалось, сад кишит тенями; тени следили за ним из ветвей, перешептывались, насмехались.
– У вас нет ничего… ничего в подтверждение ваших слов… Даже дом – и тот снесен! – Он торжествующе ткнул пальцем туда, где светилось желтым стрельчатое окно. – Ни камня не осталось!
– Верно, мистер Рэндалл. И потому вы не отправитесь под суд. Но я расскажу все, что знаю, леди Кроули, и пусть она сама решает, кому из нас верить. Ее немилость для вас самое страшное наказание. А она возненавидит вас, если только ее душа после перенесенных страданий способна на ненависть.
Старик отшатнулся.
– Нет… Нет, вы не можете… Я забочусь о ней! Я на все для нее готов!
Голова его затряслась, лицо скривилось в плаксивой гримасе.
Миссис Норидж с брезгливым удивлением рассматривала садовника.
– У вас есть время до завтрашнего утра, – сказала она наконец. – Лишь потому, что в ту ночь вы сохранили жизнь леди Кроули, рискуя своей собственной.
На следующий день миссис Пибоди, оказавшаяся возле поместья Кроули, наблюдала возмутительную сцену. Гувернантка Стоуксов с озабоченным видом подошла прямо к ее милости, прогуливавшейся по саду, и заговорила с ней. Миссис Пибоди не поверила собственным глазам. Что она себе позволяет, эта выскочка?!
Поразительно, что леди Кроули не пресекла немыслимую беспардонность, а вступила с гувернанткой в беседу. Миссис Пибоди многое дала бы, чтобы узнать ее содержание. Ведь леди едва не потеряла сознание – ей-богу, чуть не упала! – и вынуждена была опереться на руку гувернантки. Тут-то миссис Пибоди и предложить бы свою помощь! Но она до того была изумлена, что оплошала. Леди Кроули, сопровождаемая гувернанткой, удалилась, и о чем они говорили, осталось тайной.
Случилось и еще одно удивительное происшествие в этот день. Ранним утром, чуть рассвело, рыбаки из деревушки Пэкпорт, возвращавшиеся с уловом, едва не были снесены лошадью, мчавшейся во весь опор. Во всаднике, нахлестывавшем ее что было сил, они узнали Рэндалла, садовника! И ведь наездник-то из старика никудышный, а вот поди ж ты – несся так, словно сам дьявол скакал за ним по пятам.
Лошадь, загнанную до полусмерти, нашли на постоялом дворе Уичесли, в сорока милях от деревни. Сам же Рэндалл бесследно исчез. Уехал ли он с одной из почтовых карет? Ушел ли пешком на станцию? Никто не мог дать ответа. Больше о нем никогда не слышали.
Так графство лишилось своего лучшего садовника.
Что касается миссис Норидж, она осталась в памяти обитателей Вудчестера как крайне неприятная особа. Экономка, махнув рукой на приличия, расспрашивала ее и обиняками, и в лоб, но не получила ответа ни на один вопрос, касавшийся леди Кроули. Будучи женщиной несгибаемого упорства, миссис Пибоди подговорила Хатти Мордок подпоить гувернантку. И что же! Миссис Норидж осушила три кружки крепчайшего грога, но осталась трезвее монахини; отличный ром был потрачен напрасно, о чем Хатти с той поры не упускала случая напомнить экономке.
– Дорогая Эмма, как жаль, что вас тогда не было с нами! Ярмарка была
–
Миссис Норидж вынуждена была сознаться, что предпочитает любое другое времяпровождение посещению благотворительных базаров. Ее собеседницы заверили, что мероприятие, которое устраивает леди Уивер, отличается от остальных.
– Каждый год она выставляет
–
Три женщины спускались по пологому склону холма. Тропа вилась среди старых раскидистых каштанов, в кронах которых насвистывали дрозды. Одна из прогуливающихся была высока, худа, резка в движениях и явственно приноравливала свой от природы быстрый шаг к неторопливой поступи спутниц; две другие, едва достававшие ей до плеча, выглядели похожими, как близнецы.
Между тем они даже не были родственницами. Джун Даблиш и Айрис Пасифайр приятельствовали много лет. В женщинах, которые водят дружбу, с годами все сильнее проявляются общие черты, – в отличие от мужчин! – и сходство может перерасти в подобие. Так случилось и с нашими дамами. Если мисс Даблиш надевала капор цвета «дымчатая роза», мисс Пасифайр, не сговариваясь с ней, выходила в шляпке оттенка «встревоженный лосось». Заказывая обувь, обе могли быть уверены, что подруга выберет тот же фасон. Когда же у мисс Пасифайр, к некоторому ее смущению, выросли усики, она заглянула к мисс Даблиш, дабы обрести утешение и получить дружеский совет, – и обнаружила подругу изучающей объявление, в котором описывалось новейшее средство для удаления растительности. При этом мисс Даблиш озабоченно разглядывала свою верхнюю губу в карманное зеркальце. Обеих в городе считали милыми старыми девами, и ни за одной не водилось худшего греха, чем чревоугодие. Пусть тот, кто никогда не покупал вместо свежего шпината коробку бисквитных пирожных, первым бросит камень в двух подруг.
– Надо думать, Шарлин Грант опять принялась за свое, – озабоченно заметила мисс Даблиш. – Интересно, кому на сей раз ее отец будет возвращать украденное.
Мисс Пасифайр покачала головой и строго заметила, что, будь она устроительницей базара, мисс Грант близко бы не подпустили к нему.
– И все же ты к ней слишком строга. – Джун подняла к гувернантке гладкое круглое личико, обрамленное начинающими седеть кудряшками. – Рассудите нас, дорогая. Айрис обвиняет глупышку Шарлин в воровстве, я же считаю, что она не владеет собой. Это что-то вроде…
Она запнулась, подбирая слово.
– Мании? – предположила гувернантка.
– О да! Мисс Грант не может удержаться, чтобы не стащить что-нибудь с прилавка. Больше всего она любит украшения.
– Хорошая порка вылечила бы ее раз и навсегда, – буркнула Айрис.
Миссис Норидж выразила вежливое сомнение в успехе этой затеи.
– Боюсь, если это действительно навязчивая склонность, или, иначе говоря, мономания, физическое воздействие бесполезно. Как, впрочем, и внушение. Я полагаю, это род заболевания, хоть от него и не существует лекарств.
– Вот видишь, Айрис! – обрадовалась мисс Даблиш. – Я совершенно того же мнения!
– Истерия, – авторитетно заявила мисс Пасифайр. – Вот в чем корень всех зол!
– Ах нет же! Я читала, проявление этой… склонности связано с особыми днями у женщин.
Произнося эти слова, мисс Даблиш понизила голос и покраснела.
Миссис Норидж заметила, что обе теории представляются ей чрезвычайно любопытными, однако не объясняют, отчего навязчивое воровство присуще и мужчинам.
– А ведь вы правы! – воскликнула мисс Пасифайр. – Помнишь преподобного Лоусона, Джун? Он не мог уйти с обеда, не захватив с собой чайную ложечку. Такой милый человек, застенчивый… Его все жалели, но к его приходу доставали ложки попроще, хоть он и расстраивался, бедняга.
Джун закивала изо всех сил, так что ее кудряшки запрыгали по лбу.
– Я уверена, вокруг нас больше… как вы сказали, Эмма? Мономанов? – вокруг нас куда больше мономанов, чем мы думаем! Взять хоть тот странный случай с Дороти Коупленд!
Мисс Пасифайр даже приостановилась.
– Да-да, совершенно необъяснимо! Украсть их мог только одержимый.
– А ведь Дороти шьет их вот уже десять лет подряд.
– Если бы преподобного Лоусона не перевели в другой приход, впору решить, что он разочаровался в ложечках и воспылал симпатией к одеяльцам.
– Ах, ветреный мистер Лоусон!
Мисс Пасифайр и мисс Даблиш засмеялись.
– Простите, но о чем идет речь? – спросила миссис Норидж.
– Дорогая, вы у нас совсем недавно и потому не успели узнать о Дороти. Она, в сущности, совсем неплохая женщина! Но у нее есть…
– Мания, – подсказала Джун, и обе женщины снова разразились смехом.
Миссис Норидж с улыбкой смотрела на них. Эти леди не были ни чванливы, ни самодовольны; быть может, они и не обладали острым умом, но и глупыми их никто не назвал бы. Да, они проявляли любовь к фарфоровым фигуркам, при виде которых содрогнулся бы даже коллекционер садовых гномов, но миссис Норидж относилась к подобным слабостям снисходительно. Зато они умели повеселиться и излучали тихое довольство – не собой, но жизнью.
Дороти Коупленд за десять лет стала одной из самых примечательных фигур на ежегодном благотворительном базаре леди Уивер, и произошло это благодаря рукоделию. К каждому базару миссис Коупленд своими руками шила целую стопку одеял. Предполагалось, что счастливые обладатели будут класть их младенцам в люльки и одаривать ими крестников.
Джун и Айрис замялись, подбирая слова, которые наиболее точно отражали бы их отношение к произведениям миссис Коупленд.
– Это невообразимо уродливые одеяла! – сказала, наконец, мисс Пасифайр.
– Хуже быть не может, – признала мисс Даблиш.
Если бы проводился конкурс на самые безобразные постельные принадлежности, соперники миссис Коупленд были бы посрамлены. Не нашлось бы одеял, раскроенных и сшитых так же криво. Кое-кто говорил, что они годятся разве что на подстилку в собачью конуру, однако любой уважающий себя сторожевой пес нашел бы, что возразить на это.
В том, что касалось цвета, Дороти предпочитала смелые решения. Она бестрепетно пришивала к зеленому одеялу оборки того оттенка, который приземленные, чуждые прекрасному люди именуют поросячьим. Если в качестве основы выбиралась коричневая материя, она непременно украшалась кроваво-красной лентой.
Приходится с грустью признать, что на благотворительных базарах творения миссис Коупленд не пользовались успехом. После окончания торговли она раздавала непроданные одеяла знакомым, зорко следя, чтобы ее подарки использовались по назначению. Правда, и такой доброй душе, как Дороти, приходилось встречаться с непониманием и черствостью. Так, например, Дэбби Рид, нянька Сильверстоунов, наотрез отказалась укрывать доверенного ей малютку подаренным одеяльцем. С грубостью, свойственной всем Ридам, она заявила, что если уж не жалеют ее, то пусть пожалеют младенца. «У него глаза сварятся от одного взгляда на эдакую дрянь!» – объявила Дэбби, и устрашенная этим предсказанием молодая мать приказала отдать подарок на конюшню. Этот поступок послужил причиной серьезного охлаждения между миссис Коупленд и миссис Сильверстоун.
И вот эти самые одеяла пропали! В целом городе не нашлось бы семьи, которая согласилась бы принять их даже бесплатно, – и вдруг исчезли все до одного.
– Бедная Дороти сложила их в корзину, чтобы взять на благотворительный базар, и оставила возле входной двери. – Мисс Даблиш вытерла слезы, выступившие от смеха. – Ох, грешно смеяться над ее огорчением, но как вспомню…
Она снова захихикала.
Мисс Пасифайр укоризненно взглянула на подругу.
– До открытия ярмарки оставалось несколько часов. Дороти отлучалась по делам, вернулась – а корзинки нет. Доктор Хэддок уверяет, что их стащила сама устроительница, чтобы они не отпугивали возможных покупателей. Такой насмешник!
– Их мог взять кто-то из ее домашних? – предположила миссис Норидж.
– Бог с вами, дорогая! Дома оставались только племянники Гилберт и Ховард. Они, конечно, известные шалопаи, но не сыграли бы такую шутку с любимой тетушкой.
– Дороти дала им приют после смерти своего брата, их отца, – пояснила мисс Даблиш. – Их мать умерла вторыми родами, а отец погиб три года назад.
– Сколько им лет?
– Гилберту семнадцать, Ховард на год старше. Конечно, Дороти приходится с ними непросто…
– В таком возрасте странно было бы ожидать от них рассудительного поведения, – возразила мисс Пасифайр. – Я слышала, время от времени они сбегают кутить в Росдейл и просаживают там все деньги, что выдает им тетка… Но по мне, так лучше пусть безобразничают в Росдейле, чем здесь. Определенно, одеяла стащил бродяга.
– А корзина? – спросила миссис Норидж.
– Простите, дорогая, что – корзина?
– Корзина осталась у двери, не так ли?
Мисс Даблиш и мисс Пасифайр переглянулись.
– Да… – неуверенно согласилась Джун. – Корзина действительно осталась.
– В таком случае, это не мог быть бродяга. Разве стал бы он вынимать содержимое из корзины? Нет, он стащил бы все вместе.
Мисс Пасифайр вынуждена была признать ее правоту. Но обсуждать бродяг ей не хотелось, и она постаралась перевести разговор на другую тему.
– Простите, но что со слугами? – перебила ее гувернантка. – Известно ли, кто из слуг Дороти Коупленд был в доме, когда пропали одеяла?
Если мисс Пасифайр и подумала, что их приятельница проявляет необъяснимый интерес к этому ничем не примечательному случаю, она не выдала своих мыслей.
– Между нами говоря, Дороти своеобразно управляется с прислугой, – доверительно шепнула Джун. – Когда она дома, ее строгости нет предела. Она шпыняет и гоняет бедняг, но, кажется, половина ее распоряжений продиктована чистой воды капризом.
Айрис выразилась резче, заявив, что это не капризы, а блажь.
– Горничные в ее доме меняются быстрее, чем журналы мод на столике в ателье миссис Тоби. К тому же Дороти скуповата, и ей приходится подолгу искать прислугу. В прошлом году она рассчитала одну за другой трех кухарок, прежде чем нашла ту, которая ее устраивала, и эта четвертая, не выдержав даже пары месяцев, ушла сама, бранясь на чем свет стоит.
– Ответ на ваш вопрос, Эмма, – подхватила Джун, – будет таким: стоило Дороти уйти, как слуги разбежались кто куда. Не удивлюсь, если они позволяют себе
Миссис Норидж замедлила шаг. Между ее бровей пролегла глубокая складка.
– Кто-то из новых слуг мог унести содержимое корзины, – предположила она, – а остальные выгородили вора.
– Маловероятно, – протянула Джун.
Айрис была решительнее.
– Исключено, – сказала она. – Ведь Дороти устроила целое расследование. Всем слугам пришлось доказывать, что у них не было возможности стянуть злосчастные одеяла. Хуже всего пришлось садовнику. Шепард – лодырь, но свое дело знает. В тот день он занемог и отлеживался в своей лачуге, а Дороти решила, что Шепард напился до положения риз, и распекала его до следующего дня.
Некоторый опыт общения с садовниками заставлял миссис Норидж склоняться к версии Дороти Коупленд, но она придержала эту мысль при себе и лишь спросила рассеянно, отчего только до следующего дня. У нее сложилось впечатление, что миссис Коупленд не из тех людей, которые способны ограничить длительность нотаций жалкими двадцатью четырьмя часами.
– Потому что на следующий день мальчики преподнесли тетушке сюрприз, и она всех простила!
В голосе Джун Даблиш звучала радость от того, как славно все закончилось.
– Дамасская роза! – с придыханием выговорила Айрис. – Ах, она восхитительна!
– Прелестна, поистине прелестна!
– Племянники сорвали для миссис Коупленд розу? – удивилась гувернантка.
– Ах, нет же! Они посадили во дворе пышный розовый куст, пока она спала. Дороти сказала, что у нее сердце наполнилось теплом, когда она увидела цветы, и на нее снизошло озарение: она решила, что обязана дать Шепарду еще один шанс. Дороти, выражаясь ее же словами, решила облечься, как избранники Божии, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость и долготерпение.
«Тем более, найти хорошего садовника по нынешним временам не так-то просто, – добавила про себя миссис Норидж. – Так что облечься в смиренномудрие было разумным решением, с какой стороны ни взгляни».
Она замедлила шаг и, наконец, остановилась. Трое женщин вышли на поляну, заросшую цветами. Над ними вились пчелы, а в кронах порхали и перекрикивались птицы, но прелести этой сцены миссис Норидж не замечала. Мысли ее были заняты другим.
– Я чувствовала себя пристыженной, – доносилось до гувернантки щебетание одной из подруг. – Мне казалось, Гилберт и Ховард – эгоистичные юнцы, но они действительно понимают ее душу…
– Положим, Джун, они посадили розы, только чтобы умаслить тетушку. Их можно понять! Дороти так… красноречива в своих воззваниях!
– А что ты скажешь о мольберте?
После некоторых колебаний мисс Пасифайр вынуждена была признать, что ей нечего противопоставить мольберту. Он один способен был перевесить все прегрешения Гилберта и Ховарда, прошлые и настоящие.
Миссис Норидж очнулась от своих дум.
– О чем вы говорите?
– Доктор прописал Дороти прогулки для успокоения нервов, – объяснила Джун. – Она и сама страдает от своей вспыльчивости. Но она пренебрегла бы его рекомендацией, если б не мальчики. Они были встревожены тем, что она не гуляет, и догадались подарить ей принадлежности для рисования. Кто бы мог подумать, что это подействует!
– С первого дня владения мольбертом Дороти открыла в себе талант пейзажиста, – вступила Айрис. – И сразу исчезли все препятствия к выполнению рекомендаций нашего славного доктора. Теперь она уходит сразу после завтрака и проходит немало миль в поисках живописной местности – как того и хотел доктор Хэддок. Он должен быть благодарен Гилберту с Ховардом.
Ей показалось, что с губ миссис Норидж сорвалось какое-то замечание про одеяла. Мисс Пасифайр о них и думать забыла!
– Конечно, они вовсе не безгрешные агнцы, а знатные хитрецы, но пропажа одеял – не их рук дело, – заключила она. – Юноши говорят, что не видели никого из чужих возле дома в тот день, но я полагаю, это все-таки была леди Уивер. Кража из милосердия!
– Надеюсь, это чему-нибудь научит нашу Дороти, и в следующий раз она выставит на ярмарке свои картины, а не рукоделие.
Подруги обменялись смеющимися взглядами и посмотрели на гувернантку, без слов призывая ее разделить их шутливое настроение. Но лицо миссис Норидж было мрачно.
– Эмма, что вас беспокоит?
– В первую очередь вопрос, когда состоялся благотворительный базар, – ответила гувернантка.
– Чуть больше недели назад, – удивленно отозвалась Джун.
– Девять дней, – поправила Айрис.
Миссис Норидж кусала нижнюю губу и выглядела такой озабоченной, какой две подруги еще ни разу ее не видели.
– Вы, кажется, приняли близко к сердцу нашу шутку, дорогая Эмма, – встревожилась мисс Даблиш. – Клянусь вам, эти одеяла не стоят и минуты ваших переживаний. Если бы речь не зашла о маниях, мы бы о них и не вспомнили!
Миссис Норидж подняла на нее взгляд. Глаза ее были серьезны.
– Вы уверены, что розы появились на следующий день? – спросила она.
– М-м-м… Вы имеете в виду куст? Совершенно уверена! Ведь таким образом мальчики хотели утешить Дороти. После кражи одеял она была сама не своя.
Теперь и с лица мисс Пасифайр исчезла улыбка.
– Эмма, о чем вы думаете?
Гувернантка ответила не сразу. Взгляд ее скользнул по склону вниз – туда, где из труб на черепичных крышах поднимались едва различимые хвостики дыма.
– Миссис Коупленд в большой опасности, – сказала она наконец. – В котором часу она обычно ходит рисовать?
– После завтрака… – Мисс Даблиш растерянно прижала к груди пухлые ручки. – Почему… отчего опасность? Неужели из-за каких-то уродливых одеял?
– Эмма, мы вас не понимаем! – в отчаянии воскликнула Айрис. – Объяснитесь же!
Миссис Норидж сделала несколько шагов по направлению к деревьям, вглядываясь в лабиринт узких тропинок, словно надеялась рассмотреть, что там происходит, а затем обернулась к подругам.
– Неделю назад в газетах писали об исчезновении некоего Теренсона. Он держал ссудную кассу в Росдейле. Насколько мне известно, мистер Теренсон так и не вернулся. Что в сочетании с розами, а главное, с одеялами, наводит на крайне неприятные мысли.
– СВЯТЫЕ НЕБЕСА, НО ПРИ ЧЕМ ЖЕ ЗДЕСЬ ОДЕЯЛА?!
Миссис Норидж удивленно взглянула на мисс Пасифайр, утратившую самообладание.
– Вы не учитываете, что даже самое уродливое, самое плохо сшитое одеяло может прекрасно справиться по меньшей мере с одной задачей.
– Какой же?
– Им можно вытереть пол, – кратко ответила гувернантка.
Ее спутницы ошарашенно молчали, и миссис Норидж развернула свою мысль:
– Вы смотрите на одеяло как на постельную принадлежность. Однако по сути это не что иное, как тряпка. Десять тряпок были сложены в корзине, стоявшей у двери; десять тряпок исчезли. Для чего они могли пригодиться? Чтобы что-то вытереть. Кто стал бы их брать? Тот, кому потребовалось бы скрыть следы
– Эмма, что вы такое говорите… – Голос мисс Даблиш отчетливо дрогнул.
– Я говорю вам, что одеялами миссис Коупленд вытерли кровь, – сообщила потерявшая терпение миссис Норидж, полагавшая, что картина более чем ясна.
После ее слов воцарилось молчание.
– Но Дороти… – прошептала Джун, побледнев.
– Миссис Коупленд не нравился тот образ жизни, который вели ее племянники; вы сказали, она закатывала им скандалы, и добавили, что все страдали от ее вспыльчивости. Еще бы! Юнцы просаживали ее средства. Гилберт и Ховард желали кутить на широкую ногу. Думаю, они обратились к Теренсону. Не знаю, как давно это случилось, но девять дней назад разгневанный мистер Теренсон переступил порог дома миссис Коупленд, требуя, чтобы ему вернули деньги. Немалая сумма, полагаю! Однако хозяйки нет, а слуги далеко. Его встречают двое должников, которые понимают: если все вскроется, миссис Коупленд в лучшем случае лишит их содержания, а в худшем – вышвырнет прочь. Она горда, обидчива и резка. Она не потерпит неблагодарности! Гилберт и Ховард убили незваного гостя. Полагаю, они чем-то ударили его – подсвечником, быть может… Вряд ли был использован нож. Однако этого нельзя исключать – ведь крови было много. Десять одеял! Да, – подумав, признала миссис Норидж, – удар ножом представляется все более вероятным. То есть
Мисс Пасифайр осознала, что ей лучше немедленно сесть. Она опустилась на ближайший пень, даже не задумавшись, что трава и мох могут оставить следы на платье. Мисс Даблиш последовала ее примеру.
– И вот перед ними тело, а вокруг лужа крови. – Гувернантка описала ладонью широкий круг, и Айрис безотчетно вцепилась в плечо подруги. – Что предпринять? В любую минуту может вернуться тетушка или кто-то из слуг! Убийцы хватают первое, что подвернулось под руку, – одеяла! – и торопливо вытирают кровь. Другими одеялами они оборачивают труп и прячут его… Где же? – спросила сама себя Эмма, остановившись на секунду. – Несомненно, в комнате одного из них. Двоим рослым юношам не составило труда перенести тело. Но оставлять его там нельзя, а тащить в лес опасно: их могут заметить. Надо полагать, на дамасскую розу они потратили последние свои средства. Ночью на заднем дворе они копают яму, перетаскивают труп, а утром растроганная миссис Коупленд обнаруживает свежепосаженный розовый куст. Место выбрано не слишком удачно, но это не беда: главное – мальчики хотели доставить ей удовольствие!
Миссис Норидж вновь обернулась и бросила взгляд на долину.
– Бог мой, какой ужас! – выдохнула Джун.
– Все может быть еще хуже, – сказала гувернантка, – если племянники подарили тетушке мольберт
– Почему?
– Это означало бы, что они поняли, как легко могут получить желаемое. Братья один раз уже проделали это – и у них все получилось. Они поразмыслили и поняли, что никого не удивит, если немолодая дама во время одной из своих прогулок свалится в расщелину или упадет со скалы. Ведь миссис Коупленд, я полагаю, не назовешь ловкой женщиной, не так ли? Рискну предположить, она довольно неуклюжа. Если мольберт был подарен ей
Мисс Даблиш вскочила.
– После! – Она схватила миссис Норидж за рукав. – Дороти гуляет с ним всего пять дней!
– И надо думать, каждый раз забредает все дальше и дальше?
– Она ищет подходящую натуру, – упавшим голосом подтвердила Джун.
Миссис Норидж вздохнула.
– Именно поэтому я решила, что ваша приятельница в большой опасности. Сейчас она на прогулке. Мы ничем не можем ей помочь. Остается надеяться, что ее племянники решили не торопиться и миссис Коупленд не сегодня отправится в мир иной, оставив им все состояние.
– И все ваши умозаключения основаны лишь на том факте, что одеяла исчезли?! – воскликнула мисс Пасифайр.
– Чрезвычайно уродливые одеяла, – поправила миссис Норидж.
К чести обеих подруг следует сказать, что возбуждение, в которое привел их рассказ гувернантки, не помешало им мыслить здраво.
Айрис Пасифайр поднялась и огляделась, словно ища вокруг то, что могло бы помочь предотвратить убийство.
– Мы не можем заявиться с этим к Дороти, – заявила она. – Что же нам делать? Идти в полицию?
– Ох! Но что, если все не так… если Эмма ошиблась… мы выставим себя на посмешище… – пролепетала Джун.
Миссис Норидж задумалась.
– У меня есть мысль, как лучше решить это дело, – сказала она наконец. – Если, конечно, подкуп не противоречит вашим моральным принципам.
Шеппард снял кепку, засунул под подкладку пять монет, поочередно оглядев каждую с таким вниманием, словно выбирал себе невесту, и с философским видом вновь нахлобучил на макушку свой головной убор.
– Показывайте, где копать, – буркнул он.
– Под розами, – нервно повторила мисс Даблиш.
– Вы должны выкопать новый куст, – поддержала мисс Пасифайр.
– А-а! – Садовник как будто обрадовался. – Те самые розы, которые пришлись по сердцу хозяйке! Молодые джентльмены уж так старались ей угодить! Ну, я вам вот что скажу: за это пяти шиллингов, пожалуй, маловато будет.
Джун задохнулась от возмущения. Пока она подыскивала слова, чтобы поставить старого прохиндея на место, а Айрис пыталась сообразить, сколько еще он с них сдерет, миссис Норидж сунула ему под нос раскрытую ладонь.
– Что такое? – хмуро осведомился Шеппард.
– Если пяти шиллингов вам мало, верните их. Пожалуй, так будет даже лучше. Мы дождемся миссис Коупленд, и она отрядит вас делать ту же самую работу бесплатно.
Некоторое время старик, прищурившись, смотрел на гувернантку, дергая длинным носом. Но когда та придвинула ладонь еще ближе, он сдался.
– Ладно, ладно! Из уважения к вам, леди… Но если миссис Коупленд меня выставит и я сдохну под забором от голода, так и знайте: моя смерть на вашей совести!
Заступ ударил в землю. Шеппард копал с неожиданной для его возраста и телосложения ловкостью, и вскоре куст был заботливо отставлен в сторону вместе с земляным комом.
– Здесь ничего нет, – выдохнула Айрис, заглянув в яму. Ее охватило невыразимое облегчение. А ведь она почти поверила… да что там, она действительно поверила Эмме!
– Продолжайте, мистер Шеппард, – попросила гувернантка. – Только, прошу вас, осторожно.
Садовник пожал плечами и вновь всадил лопату в землю. Один раз, второй, третий, четвертый… Каждое его движение сопровождалось мелодичным позвякиванием монет.
Как вдруг эти звуки были дополнены еще одним, пугающе напоминавшим хруст.
– Что за чертовщина… – начал Шеппард, пытаясь выдернуть лопату.
Три женщины склонились над ямой. В следующее мгновение одна, смертельно побледнев, вскрикнула и отшатнулась. Вторая осела, как подрубленный колосок. Третья, сощурившись, вгляделась туда, где застряло острие лопаты, и выпрямилась, совершенно удовлетворенная увиденным.
– Благодарю вас, мистер Шеппард, – церемонно сказала она. – Если вас не затруднит, позовите констебля. Только сперва принесите холодной воды, мы приведем в чувство мисс Даблиш.
Несколько часов спустя все было кончено. Трясущихся Гилберта и Ховарда увели в наручниках. Возле рыдающей миссис Коупленд, в целости и невредимости вернувшейся с прогулки, хлопотал врач.
Когда тело подняли из ямы, миссис Норидж, стоявшая среди слуг, утратила всю свою невозмутимость и тихо охнула. Мистер Шеппард расслышал потрясенное: «Какой ужас».
– Ваша правда, мэм, – от души согласился он. – Но коли труп девять дней пролежал в земле, что еще ждать!
– Труп? – недоуменно переспросила гувернантка, обернувшись к нему. – При чем здесь труп, мистер Шеппард? Я говорю об одеялах!
Моя дорогая Эмма! Пишу тебе второпях. Обстоятельства вынуждают меня покинуть Масклифф. С утренней почтой пришло письмо от моей бывшей соученицы по пансиону, Генриетты Брадшо. Я полагала, все подруги юности давно позабыли меня в моей глуши. Весточек от нее не было больше десяти лет.
Генриетта недавно овдовела. Ее муж, Персиваль, умер после долгой болезни. Каждая строка ее письма дышит горем и мольбой, на которую нельзя не откликнуться. Она не говорит об этом прямо, но я поняла, что рядом с ней нет ни одной близкой души. Генриетта совсем одна. То, что для меня всегда было благословением, для нее – тяжкая мука; горечь утраты усиливается страхом одиночества. Она умоляет меня приехать. Трудно представить просьбу, которая сильнее шла бы вразрез с моими собственными намерениями. Ты знаешь, Эмма – для меня нет большего счастья, чем быть одной, вдали от всех. Но мыслимо ли отказать! Я выезжаю первым поездом.
Генриетта, выйдя замуж за Персиваля Брадшо, поселилась в усадьбе с поэтичным названием «Золотые клены», что возле Росдейла, а значит, разделяющее нас с тобой расстояние сократится. Я буду очень рада, если ты напишешь мне туда, дорогая Эмма. Меня немного пугает предстоящее испытание, а твои напутствия подобны маяку, освещающему путь утлой лодчонке в бурных водах жизни. Не смейся, мой ангел! Пускай я больше не пишу стихов («Хвала небесам!» – сказала ты, прочитав это признание), мне трудно удержаться от романтичных сравнений.
Остаюсь вечно любящая тебя,
Моя дорогая Эмма! Наконец-то у меня выдался спокойный час, и я могу посвятить его письму.
Сегодня четвертый день моего пребывания в «Золотых кленах». Все озадачивает меня, все вызывает тревогу. Я объясняю это тем, что совсем отвыкла от общества.
В пору нашей юности самым примечательным в подруге (тогда она именовалась Генриеттой Остин-Берч) мне казалась не ее красота, а ее безрассудная вспыльчивость. Генриетту мог вывести из себя любой пустяк. Впрочем, такой же пустяк приводил ее в прекрасное расположение духа, и тогда она сияла, подобно солнцу. Таково свойство всех незаурядных натур! А Генриетта – натура, без сомнения, выдающаяся. Она всегда была умна, независима и крайне упряма – невозможно было убедить ее сделать то, что она не желала. Пока я ехала от станции к усадьбе, мне пришло в голову, что если она сохранила хоть часть былой красоты, ей недолго оставаться вдовой. Как корю я себя теперь за эти мысли!
Видишь ли, дорогая, я полагала, что Генриетта вышла замуж по расчету, без любви и даже без привязанности. Кое-какие обмолвки из тех времен, когда она еще писала мне, заставили думать, что супругу не удалось завоевать ее уважение. Но что же мне открылось по приезде!
Впрочем, буду рассказывать по порядку.
Усадьба расположена на склоне холма в черте города, так что, гуляя по саду, мы можем видеть горожан, спешащих по своим делам, и наблюдать, как с наступлением сумерек фонарщик зажигает фонари. Место очаровательное! Однако меня, едва я переступила порог, до глубины души поразили темнота, сырость и гнетущая тишина.
В большом доме, кроме вдовы, живут только две служанки. Одна скверно готовит, другая так же скверно наводит порядок. Эта вторая, Коллидж, до того стара, что целыми днями блуждает по комнатам с метелкой для смахивания пыли, бормоча невнятицу. Однако пыль продолжает лежать толстым слоем, из чего я заключаю, что метелка требуется ей для других нужд. Быть может, она воображает себя знатной дамой с веером? Я пытаюсь шутить, милая Эмма, однако мне не по себе, когда я сталкиваюсь с нею. Коллидж то и дело называет меня «мисс Клер», путая с сестрой покойного Персиваля. Я не раз указывала ей на ее ошибку, но тщетно.
Пенни, кухарка, глуха на одно ухо и к тому же хромает. Ее лицо, изрытое оспинами, всегда угрюмо. Все бы ничего, если бы она так безбожно не пересаливала еду!
Пустующую конюшню занимает мальчишка-оборванец, кажется, слабоумный. Обыкновенно он спит или помогает кухарке с несложной работой. Он даже не сказал мне, как его зовут.
Для меня остается загадкой, отчего Генриетта не наймет подходящую прислугу. Из ее слов я поняла, что они долгие годы вели замкнутый образ жизни. Как это не похоже на ту яркую девушку, которую я знала когда-то!
Вместе с Генриеттой и ее мужем в усадьбе жила сестра Персиваля – та самая Клер-Мари, с которой меня путает горничная. Сразу после похорон она уехала во Францию. Скорбь ли была тому причиной – или желание оказаться как можно дальше от этих отсыревших стен? Две женщины могли бы стать утешением друг другу; Клер-Мари Брадшо выбрала иной путь.
Как можно было решиться на такое путешествие сразу после смерти брата и пренебречь правилами приличия? Немыслимо! Генриетта дала понять, что Персиваль и Клер-Мари были не слишком близки. Как ни прискорбно упоминать об этом, но может статься, что сестра восприняла его уход как избавление. Впрочем, это лишь мои домыслы.
Она звала с собой и невестку, но та отказалась. «Я хотела оплакать моего мужа в его родовом гнезде, как подобает», – сказала мне Генриетта. Сколько достоинства и величественной скорби прозвучало в ее словах!
Однако, Эмма, должна признаться, что меня и саму посещают предательские мысли о том, как хорошо будет оставить за спиной этот холодный дом с его зловещими старухами.
Нет, я несправедлива к бедной старой усадьбе! Если бы не промозглость, здесь было бы очень мило. Вообрази: два этажа, увитые глицинией, прелестный, хоть и запущенный сад, аллея кленов – как дивно их листья вспыхивают на солнце! Когда воздух не испорчен амбре от кухаркиной стряпни, по комнатам разносится чудесный запах лилий. Персиваль любил эти цветы, и букеты расставлены повсюду. Как нежно лилии сияют в полумраке!
Генриетта совершенно убита горем. Комната ее покойного мужа заперта, но раз в два дня она поднимается туда, и до меня доносится ее тихий плач. Как сильно переменили ее годы, проведенные в «Золотых кленах»!
Я стараюсь по мере сил смягчить горечь ее утраты. Меня поместили в спальне Клер-Мари – это самая уютная комната в доме, а главное, Коллидж постоянно топит камин. За это я многое готова ей простить! Я читаю моей милой подруге вслух и сопровождаю ее на прогулках, она приносит мне перед сном горячее молоко с медом; мы вспоминаем дни нашей дружбы в пансионе и смеемся.
Дорогая Эмма!
Я была так рада получить от тебя весточку, что чуть не расплакалась над письмом. Ты была права, когда ставила мне в вину излишнюю сентиментальность.
Коллидж косилась на меня, пока я вскрывала конверт, а затем пыталась через плечо прочесть хотя бы несколько строчек. Я потребовала, чтобы она вышла и оставила меня одну. Ее любопытство несносно!
Но открой мне: отчего ты хочешь, чтобы мою корреспонденцию доставлял и приносил мальчишка? К чему эта таинственность? Мне не составило труда договориться с ним, однако это стоило шести пенсов. Поневоле задумаешься, что выгодно быть дурачком!
Я безмерно благодарна тебе за приглашение. Если бы это зависело от меня, я бы уже завтра ехала в Эксберри. Однако боюсь, мое пребывание в «Золотых Кленах» затягивается.
Упоминала ли я, что здесь довольно холодно? Меня начали терзать головные боли – должно быть, я простыла. Сегодня я задала Генриетте прямой вопрос, решив, что наша давняя дружба позволяет мне эту бестактность. «Достаточно ли средств оставил тебе покойный супруг?» Как я и опасалась, она смутилась и пыталась уйти от ответа.
Ты спрашиваешь в письме, что за человек был покойный Персиваль Брадшо. Мой ответ будет таков: мужчина, оставивший супругу без гроша. Генриетта экономит даже на дровах и угле! Теперь мне ясно, отчего здесь нет приличных слуг. Ей попросту нечем им платить.
Есть еще кое-что, наводящее на мрачные раздумья. Вчера Генриетта подарила мне свое платье. Поначалу я отказывалась, памятуя о ее бедственном положении, но она с улыбкой заметила, что вряд ли ей доведется еще когда-нибудь надеть его; что-то в ее тоне заставило меня примерить его, и мне стал ясен смысл ее слов. «Неужели ты так исхудала после свадьбы?» – не удержалась я. «Я носила его пять лет, и лишь год назад оно стало мне мало», – ответила она, и наши взгляды сказали друг другу все, что требовалось.
Мою худобу всегда называли болезненной. Как же должен был обращаться муж со своей женой, чтобы цветущая женщина превратилась в скелет! Фигура его представляется мне все более зловещей. Жаль, в доме нет фотографий: мне хотелось бы всмотреться в черты этого человека. На единственном портрете он запечатлен в годы молодости – юноша самого обыкновенного вида, темноволосый, с ранними залысинами на лбу. Этот портрет висит напротив дверей его комнаты. На днях я шла по лестнице и заметила, что Генриетта вновь зашла туда. Упоминала ли я, что она всегда запирается изнутри?
Разумеется, я не посмела тревожить ее в ее скорби.
Рядом с картиной, на которой изображен Брадшо, когда-то висела еще одна. Об этом говорит выцветший прямоугольник на обоях. Подождав, когда Генриетта выйдет, я спросила ее об исчезнувшем полотне. Мне показалось, вопрос ей неприятен. «Пойдем отсюда скорее, Пруденс, – сказала она, взяв меня под руку, и я заметила, что ее колотит от холода. Ладони ее были ледяны, словно она вышла из склепа. – Здесь висел мой портрет, но я велела избавиться от него. Он мне не нравился».
Должна признаться, Эмма, разыгравшееся воображение подсказало мне образ: верная жена спускается к мужу в могилу и засыпает рядом с ним, а после, проснувшись, возвращается к свету, к жизни. Поэтические строки сами просились на бумагу! Но я, во-первых, помню, что обещала тебе больше никогда не писать плохих стихов. Во-вторых, голова у меня по-прежнему тяжелая, мысли путаются. Однако я все-таки соберусь с силами и расскажу тебе, что произошло этим утром.
В платье, которое подарила Генриетта, я посетила сегодня воскресную службу. Оно из темно-синей тафты, исключительно строгого покроя; я решила, что оно вполне сойдет за траурное. Генриетта надела шляпу с густой вуалью, и мне оставалось только последовать ее примеру, хотя в своей глуши я совсем отвыкла от вуалей. Мы сидели в заднем ряду. Я пыталась рассматривать туалеты окружающих дам, но через вуаль могла видеть только лысину впереди сидящего джентльмена.
Служба еще не успела завершиться, как Генриетта разрыдалась. На нас стали оборачиваться. Ох, как это было неловко! Мне пришлось вывести ее; она вцепилась в мою руку и не отпускала до самого дома. Отправляясь на службу, я надеялась, что мне удастся переброситься парой слов с местными дамами, но Генриетта не выдержала бы и минуты светской беседы.
Ты, наверное, не веришь своим глазам. «Отшельница Пруденс – и хотела переброситься парой слов!» – говоришь ты себе. Что ж, должна признаться, атмосфера усадьбы действует на меня угнетающе. Мне снятся дурные сны. Вчера я чувствовала себя так плохо, что целый день не вставала с постели.
Генриетта просила у меня прощения за случившееся в церкви. Нервы у нее совершенно расшатаны. Потом она вновь заставила меня гулять в саду, несмотря на сильный ветер, и отвечала мне так рассеянно, словно смысл моих слов не доходил до нее вовсе.
Нельзя и подумать, чтобы оставить ее одну в таком состоянии.
Моя дорогая Эмма!
Вопреки твоим настойчивым призывам покинуть «Золотые клены», я все еще здесь. Тому есть две причины.
Первая, о которой я тебе писала в прошлый раз, – это настроение Генриетты. Я заговорила с ней об отъезде и была поражена ее реакцией: она зарыдала безутешно, как дитя. Святые небеса! И это женщина, которая ни разу за все годы нашего знакомства не уронила и слезинки!
Мне начинает казаться, будто ее терзает неведомый страх. Чего боится моя Генриетта? Она вздрагивает, когда хлопает дверь или створка окна. Упавшая книга едва не довела ее до истерики. Она избегает священника! Собственно говоря, она избегает всех. Нынче утром нам нанесли визит две пожилые дамы, очень милые на вид и хорошо одетые, однако Коллидж довольно грубо сообщила им, что хозяйка захворала и просит ее не беспокоить. Они удалились, высоко подняв головы. Я наблюдала за этой сценой из окна гостиной, спрятавшись за шторой.
Кроме них, были и еще посетители. Никому из них не удалось проникнуть в нашу крепость.
Генриетта, когда я заговорила с ней о гостях, лишь покачала головой. «Я не в силах, Пруденс, – сказала она сквозь слезы. – Их соболезнования фальшивы; они напоминают мне, что Персиваля больше нет со мной. Как будто к ране, только начавшей заживать, вновь прижимают острие ножа».
Я и сама с трудом сдержала слезы, услышав это.
Вторая причина, по которой я не могу уехать, – мое собственное состояние. Должна сказать, буквально с первых дней жизни здесь мое самочувствие ухудшилось. Меня стали мучить мигрени. Я чувствую, что мысли путаются.
А вчера произошло кое-что странное. Я вышла вечером из своей комнаты и поняла, что не могу вдохнуть. Казалось, стены давят на меня; запах лилий из нежно-сладкого сделался удушливым. Я вдруг увидела себя лежащей в могильной яме, а сверху на меня сыпались лилии: тяжелые, точно камни, они погребли меня под собой. Я очнулась на полу. Без сознания я пробыла недолго, но охватившая меня слабость длилась весь следующий день. Я едва добралась до кровати и впала в забытье.
Характер моего недуга недвусмысленно указывает, что причина в отвратительной стряпне кухарки. На днях я случайно заметила, какое мясо она принесла с рынка. Пришлось за обедом налегать на тыквенное пюре.
Ты спрашиваешь, как мы проводим дни? Занятий у нас немного. Когда я не лежу в постели, мы гуляем. Генриетта – твой верный последователь в том, что касается пеших прогулок. Она готова часами бродить по саду и кленовым аллеям. Должна сказать, это довольно скучно и однообразно, хотя клены в своем ярком убранстве прекрасны, а опадающий осенний сад элегичен и навевает меланхолию (ты знаешь, я всегда была к ней склонна). Я предлагала моей подруге расширить географию наших прогулок. Вокруг города живописные поля и перелески… Увы, она не желает и слышать об этом. Словно невидимая цепь держит ее прикованной к особняку и не дает отходить дальше, чем на полмили. Единственным исключением стало посещение церкви, но я описывала тебе, чем все закончилось.
Больше всего меня огорчает не моя болезнь, а отсутствие улучшений в состоянии Генриетты. Несмотря на мои усилия, ей определенно становится все хуже. На прогулках она теперь почти всегда молчит. Мы часами бродим по саду; видит бог, от собаки было бы больше проку, чем от меня! Я пыталась развлекать ее беседой. Генриетта жалобно взглядывает на меня, но ответа от нее не дождешься.
Она изо всех сил старается сделать мою жизнь приятнее. Вчера заставила меня принять в подарок свои духи – прелестный хрустальный флакон с золотой пробкой, стоивший, должно быть, целое состояние. Лимон и вербена. Их аромат – словно громкий немолчный голос, утомляющий меня. Однако он перебил сладость лилий, и я чувствую облегчение.
Надолго ли?
Я так устала, Эмма.
Дорогая Эмма!
Начну с хорошей новости. Твой совет ложиться спать сразу после ужина оказал воистину чудотворное воздействие! Кто бы мог подумать! Спустя четыре дня я действительно чувствую себя намного лучше. Дом перестал казаться мне чудовищем, опутывающим меня своими щупальцами и тянущим в бездну.
Не стану скрывать: твое письмо удивило меня, особенно пункт, касающийся молока. Я постаралась выполнить все условия, но кое-что мне все же не удалось.
Первая неудача постигла меня с церковной службой. Сегодня утром я встала рано. Дом был погружен в сон – во всяком случае, так мне казалось. Следуя твоим наставлениям, я оделась, не поднимая шума, и выскользнула за дверь. Я миновала сад, вышла за ворота и уже мысленно сочиняла тебе хвастливое письмо, повествующее о легкости, с которой все получилось, как вдруг меня схватили за руку. Это была Коллидж.
Эмма, я убеждена, что эта женщина во власти безумия. Несмотря на возраст и видимую дряхлость, она вцепилась в меня с такой силой, что на моем запястье остались следы ее пальцев, тонких, как паучьи лапы. «Вам нельзя ходить туда, мисс, – повторяла она. – Вокруг много злых людей, они обидят мою малютку». Я попыталась вырваться… Не тут-то было!
Эта невообразимая картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Свежесть утра, звонкое птичье пение, – и бормотание старухи, увещевавшей меня, как ребенка.
Эмма, она испугала меня. Я позволила ей отвести себя обратно. Она буквально тащила меня за собой! Мой слабый крик о помощи растаял в воздухе – Генриетта спала крепким сном, а кухарка… Кухарка глуха.
Заперев двери дома, Коллидж тотчас успокоилась. Глаза ее, лихорадочно блестевшие, потухли. Она ушла – уползла в свою нору, точно паук, добывший муху. А я – о, я еще долго не могла прийти в себя!
По счастью, со мной было твое письмо. Перечитав его, я увидела, что ты предостерегаешь меня от излишней настойчивости в выполнении твоих требований. Поэтому я смирилась с первым поражением и принялась осматривать комнаты.
Здесь меня поджидала вторая неудача.
Я рассказывала тебе, что в доме два этажа. У слуг отдельное крыло, но сейчас оно пустует: Коллидж и кухарка обитают в каморках возле кухни. Кроме того, есть подвал и чердак.
Комнаты на первом этаже, где мы живем, открыты. Я обошла их все, прислушиваясь к тишине за моей спиной. Ах, Эмма, порою мне кажется, что я схожу с ума. Мне чудилось, будто я слышу тяжелые шаги покойного Брадшо и ощущаю на себе его тяжелый ненавидящий взгляд. К счастью, ни одна живая душа не препятствовала мне в моем исследовании.
Внизу я нашла большой винный погреб. Покойник предпочитал кларет и бургундское – вот все, что я могу сказать о его привычках.
Затем я изучила чердак. Он пуст, как ты и предсказывала. Быстро убедившись в этом, я спустилась на второй этаж.
Невозможно отделаться от чувства, будто здесь только что закончилось отпевание. Вообрази: длинный сумрачный коридор, безмолвные портреты, под которыми белеют лилии. Сколько цветов! И пронизывающий холод, какой бывает в старой заброшенной церкви. Окно в конце коридора день и ночь распахнуто настежь. Я пыталась закрывать его хотя бы перед сном, из опасения, что в дом проберутся воры, но Генриетта заметила это и решительно воспрепятствовала мне. Она твердит, что ей нужен свежий воздух. Однако окно в ее спальне на первом этаже закрыто.
Все до единой двери на втором этаже были заперты. Ты советовала позаимствовать ключи у Коллидж, но, оказавшись перед ее каморкой, я ощутила, что меня бьет дрожь. Как обременительно, что мы, женщины, так пугливы!
Однако, подумав, я нашла выход. Мальчишка с конюшни не удивился моей просьбе, а только требовательно протянул руку ладонью вверх. Взяв с меня дань, он исчез и вскоре вернулся со связкой, предусмотрительно завернутой в тряпицу, чтобы не звенела. Коллидж не проснулась.
На этом список моих неудач заканчивается. Надеюсь, в эту минуту ты похвалила мысленно свою пугливую Пруденс!
Итак, я осмотрела все помещения, за единственным исключением: комнату покойного супруга Генриетта запирает, и ключа нет ни у кого, кроме нее (теперь я уверена: она делает это, чтобы туда не пробралась Коллидж. У моей подруги есть причины бояться эту женщину). К письму я прикладываю фотографию, на которой Персиваль и его сестра запечатлены три года назад. Я отыскала ее в его кабинете; надеюсь, ты возвратишь портрет в целости и сохранности. Я не хочу лишить Генриетту единственного прижизненного изображения любимого супруга. Удивительно, что она забыла об этой фотографии и уверяла меня, что нет ни одной.
Произведет ли на тебя его внешность такое же отталкивающее впечатление, как на меня? Я содрогнулась, увидев это угрюмое мясистое лицо. Рядом со своей хрупкой сестрой он точно людоед, похитивший принцессу.
Когда я вернула ключи мальчику и он убежал, за моей спиной вдруг выросла тень. Я вздрогнула и обернулась. По счастью, это оказалась не Коллидж, а всего лишь кухарка; она торчала в дверях, как пугало, и я непроизвольно выдохнула: «Бог мой! Ты напугала меня до полусмерти!» От пережитого волнения голос мой был тих и слаб.
– Уж чего не хотела, того не хотела, – буркнула кухарка и удалилась.
Эмма, она вовсе не глухая!
Дорогая Эмма!
Мальчик только что доставил мне твою записку.
Она привела меня в сильнейшее смятение. Проникнуть в дом ночью, тайком! Бог мой, Эмма, что ты задумала?
Но будь что будет. Доверяюсь тебе. Когда пробьет полночь, я спущусь и отопру входную дверь.
Да хранит нас Господь!
Моя дорогая Мелани!
Сегодня ровно две недели с того дня, как я вернулась домой из «Золотых кленов», и лишь сейчас я чувствую в себе достаточно сил, чтобы описать случившееся в ту страшную ночь. Рука моя больше не дрожит, когда я берусь за перо. Воспоминания не утратили своей ужасающей яркости, но их воздействие ослабло. Надеюсь, к тому времени, когда это письмо пересечет океан, я окончательно верну себе бодрость духа и ты, читая эти строки, сможешь быть уверена, что твоя сестра совершенно исцелилась.
Ты пишешь, прочитав первую часть моей горестной истории, что я оказалась не гостьей, но пленницей «Золотых кленов». Ты всегда была умнее меня, дорогая! Наивность и доверчивость мешали осознать мое положение; я не понимала, в какой ловушке очутилась. К тому же в поместье меня начали мучить мигрени. Мысли мои блуждали в тумане. Если бы не Эмма… Да благословят небеса ее и почтовую службу Англии!
Первое, о чем спросила меня Эмма, когда я отперла тяжелую дверь, – выливала ли я молоко. Бог ты мой! Вообрази: кромешная тьма, за тучами не видно ни звезд, ни луны, я дрожу от стыда и страха, – а эта женщина, пристально вглядываясь в меня, спрашивает о молоке. Я заверила ее, что каждый раз после ужина уносила чашку в свою комнату и выплескивала за окно. «Это Коллидж, я знаю! – зашептала я, когда Эмма прошла внутрь. – Она подсыпала мне крысиный яд».
Видишь, Мелани, я и сама обо всем догадалась. Так я полагала в тот момент и гордилась своей проницательностью.
Керосиновая лампа чуть не выпала из моей руки, когда я открыла дверь, а из темноты шагнула моя подруга. Мне до последнего не верилось, что все происходящее – правда. «Быть может, она пошутила? – спрашивала я себя в ожидании полуночи. – Или я так больна, что прочла не то, что было написано?»
И вот она стоит передо мной! Невыносимое облегчение охватило меня, ненадолго изгнав тревогу.
«Пруденс, мы должны действовать быстро», – сказала Эмма. Можешь ли ты представить – она вела себя так, словно мы расстались не далее как утром! Я едва не разрыдалась, увидев ее; мои нервы были натянуты, как тетива, а Норидж ободряюще похлопала меня по руке и шепнула, что нет причин для волнения, если я сделала все, о чем она писала.
Здесь я должна сказать, что одно требование Эммы поначалу казалось мне невыполнимым. «Кухарка и горничная должны крепко спать этой ночью», – было сказано в записке. Однако, поразмыслив, я кое-что придумала. Мне удалось уговорить хозяйку открыть к ужину бутылку хереса. Генриетта предпочитает легкие вина: мы выпили по трети бокала, и початая бутыль отправилась на кухню. Там ее судьба была предрешена. К полуночи Коллидж и кухарка крепко спали.
«Пруденс, где комната твоей подруги?» – спросила Эмма. Я повела ее по коридору, спрашивая, что она задумала; ответа не было. Наконец мы оказались перед дверью Генриетты. Эмма исчезла за ней, оставив меня в глубочайшей растерянности. Я тряслась как осиновый лист, каждую секунду ожидая, что изнутри раздастся пронзительный крик. Воображение рисовало, как нас с позором выгоняют из дома. Но прошло совсем немного времени, и Эмма вернулась. В кулаке она сжимала ключ.
Мы не виделись пятнадцать лет, и все-таки в каждом ее жесте, в каждом повороте головы я узнавала все ту же решительную девушку, с которой мы когда-то делили одну комнату, а случалось, и одну черствую хлебную корку на двоих, если оставались без ужина.
Взяв из моей дрожащей руки свечу, Эмма направилась к лестнице. Мы поднялись на второй этаж. Она принюхалась и что-то негромко произнесла. «Зачем мы здесь?» – спросила я. Мне вновь стало нехорошо; удушливая сладкая волна туманила разум.
Эмма сунула мне под нос крошечную склянку. Пары нашатыря привели меня в чувство. Приблизившись к комнате Персиваля, Эмма обернулась ко мне.
«Не вздумай завопить, Пруденс, – предупредила она. – Вот, прижми к лицу». Я почувствовала, что в руке у меня оказался мягкий шуршащий мешочек; он источал сильный запах лаванды.
Щелкнул ключ, дверь распахнулась. И в этой комнате окно тоже было открыто настежь. Сквозняк всколыхнул тяжелые шторы. Мелани, клянусь тебе, волосы у меня встали дыбом. Но не ветер был тому причиной.
На широкой кровати лежал человек. Когда Эмма зажгла настенный светильник, я вскрикнула, забыв о ее предостережении. Ужас лишил мой голос силы, и лишь потому никто в доме не пробудился.
Это была женщина – худая, темноволосая. Черты лица ее страшно заострились, но я все же узнала ее. Боже, помилуй нас! Это была Клер-Мари, сестра покойного Персиваля! Та самая, которая, по уверениям Генриетты, уехала путешествовать сразу после его смерти.
Несмотря на свежий воздух из окна, по комнате распространялся тошнотворный сладковатый запах.
Я пощажу тебя, Мелани, и не стану описывать облик той, кого мы нашли. Эмма склонилась над телом. На лице ее был написан живейший интерес. «Мисс Клер-Мари выглядит значительно лучше, чем можно было ожидать, – одобрительно сообщила она. – Благодарить за это мы должны холод и отсутствие жировых отложений в ее теле. Должна сказать, Пруденс, я опасалась, что гниение не позволит нам…»
Не стану утаивать от тебя ничего, Мелани. В эту минуту кое-какие естественные процессы в моем слабом организме взяли верх над решимостью встретить испытания с достоинством, и лекция моей дорогой подруги была прервана.
Я очнулась у окна. Ветер и холод привели меня в чувство. «Пруденс, возьми себя в руки, – потребовала Эмма. – Нам нужно перенести ее».
Знаю, Мелани, ты сейчас не веришь своим глазам. А я не поверила своим ушам. Но Эмма не желала давать объяснений, она подгоняла меня, и оставалось лишь подчиниться.
Да, Мелани, мы сделали это: подняли Клер-Мари и перетащили в мою комнату. Эмма приспособила для этих целей одеяло; на наше счастье, мисс Брадшо оказалась довольно легка. Спускаясь по лестнице, я поймала себя на том, что воспринимаю происходящее как должное. Я хочу сказать, Мелани, – не думаешь ли ты, что существует предел, за которым сознание временно утрачивает способность к сильным чувствам – страху, изумлению, ужасу? Я переживала лишь, чтобы не наступить себе на подол.
Оказавшись в моей комнате, мы уложили Клер-Мари на кровать. Эмма укрыла ее одеялом с головой. «Осталось еще кое-что», – задумчиво сказала она, оглядевшись.
И вновь исчезла, бросив меня с покойницей. «Зачем ты уходила?» – спросила я, когда она вернулась. «Хотела убедиться, что входная дверь заложена изнутри засовом». – «Но для чего?»
«Я сыграю с ней шутку, – ответила Эмма. – Боюсь только, моя славная Пруденс, эта шутка покажется тебе довольно злой. А теперь идем, нам нужно найти для тебя подходящее укрытие. Нет, не трогай вещи, все должно остаться как было».
Справа от входа – библиотека; там Эмма и оставила меня, пообещав, что вернется через час. «Куда ты уходишь? Почему я должна быть здесь?» На мои вопросы моя подруга не давала ответов, лишь шепнула, что я все узнаю позже. Ободряющее прикосновение к моему плечу – и вот она перебралась через подоконник и исчезла в ночи. Я сидела в кромешной тьме, укрывшись пледом, и прислушивалась. «Не зажигай свет и не издавай ни звука», – предупредила Эмма напоследок.
Я ждала, ждала – и задремала.
Меня разбудили громкие голоса за окном. «Полиция! Открывайте, именем закона!» – требовали снаружи. Я вскочила, но, вспомнив наказ Эммы, замерла. По земле метались тени, где-то за воротами негромко ржала лошадь; осторожно вытянув шею, я смогла разглядеть за мужчинами в полицейской форме женскую фигуру. Эмма!
Позже она рассказала, что им открыла Генриетта. Коллидж, покачиваясь, держалась за ее спиной и таращила глаза, не понимая, что происходит.
«Как вы смеете ломиться среди ночи в дом к одинокой женщине?» – гневно спросила Генриетта.
«У нас есть основания считать, что здесь произошло убийство, – сказал констебль. – Нам нужно видеть Пруденс Уилкокс».
«Моя подруга Пруденс крепко спит в своей комнате, – отчеканила Генриетта. – Четыре часа назад она была жива и здорова».
Я слышала этот разговор из библиотеки и не могла не восхищаться ее хладнокровием. Труп женщины лежал наверху, а она безжалостно отчитывала полицейских за дерзость и недостойное поведение. Ее уверенность произвела впечатление. К тому же все знали о постигшем семью Брадшо тяжком горе. Я слышала по голосам полицейских, что они смущены; быть может, они даже отказались бы от своего намерения, но вперед выступила Эмма. Она говорила так размеренно и спокойно, что ни одна живая душа не заподозрила бы в ней лгунью. «Я давно не получала весточки от Пруденс, а в последнем письме, отправленном неделю назад, она пишет, что ей грозит опасность, и прямо указывает на вас, миссис Брадшо. Позвольте нам убедиться, что с ней все в порядке».
Да, Генриетта встретила достойного противника!
«Пруденс! – звонко крикнула Генриетта. – Пруденс!»
Я, как ты понимаешь, не отвечала. Генриетта приказала Коллидж разбудить меня, однако горничная после выпитого хереса не могла понять, что от нее требуется. Раздраженно оттолкнув ее, Генриетта приказала полицейским следовать за ней.
Я слышала их тяжелые шаги. Слышала, как хлопнула дверь в комнату – в мою комнату!
Воображение дорисовало картину: вот Генриетта подходит к моей постели, трогает за плечо укрытую фигуру, откидывает одеяло…
А затем раздался крик.
Мелани, я думала, ничто не может потрясти меня сильнее, чем вид мертвой женщины. Однако этот жуткий вопль – как страшен он был, как невыносимо дик! Он оборвался – а следом за ним раздался смех. Сперва это было хихиканье, но постепенно оно набрало силу. Громче, громче, еще громче… И, наконец, безудержный визгливый хохот наполнил старый дом. Мелани, он был невыносим! Мне почудилось, будто длинные стебли нарисованных цветов на обоях изгибаются в безумном танце, а хрустальные подвески на люстре позвякивают в унисон с душераздирающим смехом обезумевшей женщины.
Волосы у меня встали дыбом. Я зажала уши, но и сквозь ладони до меня доносился хохот Генриетты Брадшо. Она смеялась, когда ее уводили, и эхо ее голоса долго металось по опустевшему дому.
Много позже я осмелилась высказать Эмме, что поступок ее был все-таки чрезмерно жесток… И впервые увидела, как моя подруга рассердилась. «Жесток? – переспросила она, нахмурившись. – Генриетта Брадшо в минуту вспыльчивости убила свою родственницу, проломив череп несчастной Клер-Мари. Другая спрятала бы тело и постаралась выкрутиться с помощью лжи, но миссис Брадшо придумала кое-что получше. Она вызвала к себе обманным письмом самую добрую и отзывчивую женщину из всех, с кем ее сталкивала судьба; женщину, чья доверчивость и плохое знание людей позволяли считать, что будет нетрудно использовать ее в своих целях. Генриетта Брадшо обрядила ее, точно куклу, в платье своей жертвы и стала выгуливать, как собачонку, чтобы убедить всех вокруг, что Клер-Мари жива и здорова. Целыми днями жители Росдейла наблюдали, как вдова и сестра покойного гуляют по саду. Этого мало! Генриетта нахлобучила на бедную женщину вуаль, чтобы лицо ее было закрыто, вывела на люди и разыграла отвратительное представление. – Эмма повысила голос. – Генриетта Брадшо травила ее мышьяком, который добавляла в молоко; Генриетта Брадшо заставляла ее обливаться духами, чтобы вонь разлагающегося тела не навела подругу на подозрения! Она с нетерпением ждала, когда ее жертва умрет, чтобы можно было, наконец, сообщить всем, что сестра мужа скончалась после долгой болезни, и жить безбедно и беспечально».
Должна признаться, Мелани, я не смотрела на происходящее с такой точки зрения.
«Но лицо… – забормотала я. – Я ведь совсем не похожа на Клер-Мари».
«Не сомневайся, Пруденс, Генриетта придумала бы что-нибудь». От того, как Эмма произнесла эту фразу, у меня мурашки побежали по коже. «Если бы на ее месте была я, ты бы упала в подвал поздним вечером, и прежде, чем мы нашли бы тебя, лицо успели бы объесть крысы, – задумчиво сказала она. – Однако возможны и другие варианты».
Я поспешила заверить, что крыс мне достаточно.
Генриетта не могла одна скрыть следы своего ужасного преступления. Ей не хватило бы сил, чтобы перетащить тело и выкопать яму. Довериться слугам? Старая Коллидж любила мисс Брадшо. Генриетте удалось посеять в ее затуманенном болезнью рассудке уверенность, что я и есть Клер-Мари и что она должна воспрепятствовать мне, если я решусь покинуть дом. Кухарка, кажется, что-то подозревала и потому притворилась глухой.
И только я, дорогая Мелани, не догадывалась, что происходит. В одном из посланий я писала Эмме, что ее слова подобны маяку. Как далеко это от истины! Зрячий, что ведет слепца по узкому мостку, переброшенному через пропасть, – вот кем была моя Эмма в действительности.
О том, что задумала Генриетта, она догадалась не сразу. Но первое письмо насторожило ее, а последующие укрепили в уверенности, что меня подстерегает опасность. Она посоветовала мне ложиться спать сразу после ужина – и боли, мучившие меня, прекратились как по мановению руки, ведь я перестала пить молоко с растворенной в нем отравой. Тогда-то Эмма окончательно все поняла.
Лилиями Генриетта перебивала ужасный запах из комнаты, где лежала убитая женщина. Выстуженный дом вовсе не свидетельствовал о ее бедственном положении; она надеялась замедлить разложение.
Я живу одиноко. Мое исчезновение не скоро дало бы поводы к беспокойству.
Эмма сказала, что окончательно все разъяснила фотографическая карточка, которую я передала ей в письме. «Я убедилась, что вы с Клер-Мари одного роста и телосложения, а значит, платье принадлежало ей, а вовсе не Генриетте. Миссис Брадшо выдумала очередную сентиментальную историю, чтобы растрогать тебя, Пруденс. Кроме того, подумай сама: отчего на фотографическом изображении мы видим лишь Персиваля Брадшо и его сестру? Где супруга мистера Брадшо? Ее нет на семейном портрете! Это ли не странно! Полагаю, между Клер-Мари и Генриеттой к тому времени случилась размолвка. Портрет, который спрятала Генриетта, был портретом Клер-Мари. Она боялась, что ты, увидев ее, что-нибудь заподозришь».
Я спросила, есть ли у нее догадки о причинах их последней ссоры.
«Клер-Мари была чопорная леди, глубоко привязанная к брату. Сразу после похорон отправиться путешествовать, не выдержав траура? – о нет, невероятно! Я бы скорее предположила, что отъезда хотела Генриетта. Она не любила мужа и не видела необходимости соблюдать приличия. Убив Клер-Мари, она разогнала слуг, оставив двоих, полуслепых и полубезумных».
Ах, дорогая Мелани! У меня холодеют пальцы, как представлю, что, едва убедившись, что Клер-Мари мертва, Генриетта спустилась в свою комнату и взялась за перо. Рука ее не дрожала, почерк был тверд. Я вижу, как она пишет мне. «Молю тебя, Пруденс, приезжай и спаси меня».
Что ж, это не было ложью. Генриетта и в самом деле надеялась спастись с моей помощью.
Но какую страшную цену заставила Эмма заплатить ее за злодеяние! Несмотря на свою поразительную выдержку, Генриетта неумолимо сползала в безумие. Под конец она даже не могла говорить со мной, не в силах понять, отчего же я никак не умру. Что она испытала, увидев в моей постели тело Клер-Мари? Ее разум не смог этого вместить, и Генриетта сошла с ума.
Я вспоминаю неудержимый хохот моей бывшей подруги – и вздрагиваю. Я молюсь за них всех: и за мистера Брадшо, который был не людоедом, а обычным любителем кларета, и за его сестру, сухую старую деву в платье синей тафты, и за бедную злую Генриетту, обреченную до конца жизни на пребывание в доме скорби, и за Коллидж, не желавшую мне плохого, и за кухарку, и за глупенького мальчугана (я щедро отблагодарила его перед отъездом, но, боюсь, мои деньги не пойдут ему впрок). И, конечно, за Эмму.
Знаешь ли ты, что она сказала мне, когда после всех безумных событий той ночи мы оказались, наконец, в гостинице? В камине пылали дрова, благословенное тепло распространялось по комнате. Заспанная хозяйка хоть и ворчала, но принесла нам бренди и сыр. Вскоре я захмелела. Под воздействием бренди во мне рождались цветистые фразы, одна высокопарнее другой. Наконец я поняла, что обязана осчастливить ими Эмму.
«Ты спасла меня во имя нашей неувядающей дружбы!» – провозгласила я, пытаясь встать из кресла.
Эмма смерила меня скептическим взглядом. «Я спасла тебя, поскольку ты поклялась, что больше не пишешь стихов, – ответствовала она. – Если бы ты не прекратила свои поэтические экзерсисы, я бы пальцем не пошевелила».
Моя дорогая Мелани! Я хотела увенчать письмо стихотворными строчками собственного сочинения, но слова Эммы свежи в моей памяти. Поминай ее в своих молитвах с благодарностью за то, что твоя сестра осталась жива, и за то, что в эту минуту ты не читаешь строки об одинокой луне и резвой волне!
Остаюсь вечно любящая тебя,
Двадцать пятого июля в городке Эксберри случилось одно из тех чудовищных происшествий, о которых свидетели вспоминают потом всю жизнь. Итан Дикинсон, помощник фермера, потерял рассудок.
Взяв разделочный топорик, Итан зарубил фермера Селби и его жену, обедавших на веранде. Нацепил шляпу покойного и отправился прямиком в Эксберри, заглядывая по дороге то в один дом, то в другой.
Дикинсона в городе знали. Многие покупали у фермера свежие яйца, молоко и сыр. Вряд ли, увидев человека, много лет подряд оставлявшего у вашей двери корзинку яиц, вы решите, что от него стоит ждать плохого.
Никто и не ждал.
Итан убил еще троих: пожилого священника, вдову Фланнаган, жизнерадостную толстуху, готовившую дешевые домашние обеды, и старого Пламли, известного браконьера. Пламли был сильнее тощего Дикинсона, но не иначе как бес вселился в Итана.
После каждого преступления он переодевался в те вещи, которые находил в домах своих жертв. Даже для вдовы не сделал исключения, взяв добротные вельветовые брюки и жилет ее покойного мужа.
«Мороз по коже, как представлю, что он раздевается, а они лежат возле его ног мертвые», – сказал позже доктор Хэддок.
Дикинсон дошел до конца улицы – в полумиле отсюда начинался лес – и явно намеревался идти обратно, но ему навстречу попалась Кэти Эванс. Кэти Эванс, решившая нарвать цветов, пока ее муж охотился, чтобы к ужину у Гилберт-Милтонов была свежая крольчатина.
Вряд ли во всем Эксберри нашлась бы девушка добрее и приветливее, чем Кэти. Она остановилась поболтать с Итаном, которого хорошо знала. В руках у нее был скромный букет – синий цикорий, белые ромашки, желтый девясил.
Ее муж, охотник Джек Эванс, в это время возвращался из леса кружным путем. По дороге он заглянул на ферму Селби и обнаружил несчастных на веранде. Женщина была еще жива; она успела сказать, кто убийца. Джек стремглав бросился к дому и увидел издалека свою жену и помощника фермера.
Эванс вскинул старое охотничье ружье, выстрелил и убил Итана Дикинсона наповал.
Такова была версия, которой придерживалась полиция.
Но почти каждый в Эксберри знал, как все обстояло в действительности. Знал – и недоумевал.
… Джек Эванс действительно возвращался из леса. И ружье было при нем. Но отправился он прямиком домой, не заходя на ферму. Следовательно, о том, что совершил безумец, Джек Эванс не имел ни малейшего понятия. Выйдя из дубравы, он заметил невдалеке свою жену с цветами в руках, преспокойно беседующую с Дикинсоном. Топорик Итан заткнул за пояс, прикрыв просторным жилетом, и видеть орудие убийства охотник никак не мог.
У Джека Эванса не было ни одной причины стрелять в человека, с которым он здоровался по утрам на протяжении пяти лет.
И все же он выстрелил.
Первым на место событий прибежал доктор Хэддок. К этому времени в городке уже поднялся шум: служанка, вернувшись с рынка, нашла убитого священника, а подвыпивший сосед заглянул к Пламли, рассчитывая на дармовой обед. В тот миг, когда прозвучал выстрел, доктор Хэддок уже знал, что на ферме Селби обнаружены два трупа, и склонялся над телом старого браконьера, констатируя смерть.
Едва до ушей доктора донесся пронзительный женский крик, мистер Хэддок подтвердил свою репутацию человека не только умного и решительного, но и обладающего тем, что называют чутьем или инстинктом.
Пробормотав «тут уже ничем не поможешь», он выскочил из дома Пламли и рысью припустил туда, где Кэти Эванс отчаянно кричала, не понимая, что произошло. Возле тела Дикинсона доктор Хэддок и Джек Эванс оказались одновременно.
– Джек, о боже мой, Джек, зачем ты это сделал? – прорыдала Кэти. Ее голубое платье было забрызгано кровью.
Джек опустился на корточки и положил на траву ружье, из которого был произведен смертельный выстрел. Ствол его еще дымился.
– Я не знаю, – со странным выражением ответил он.
Доктор метнул в него проницательный взгляд.
– Что это значит, мистер Эванс?
– Я должен был убить его.
– Но почему?
Джек покачал головой.
– Так было нужно, – произнес он, и доктора поразила глубокая убежденность, прозвучавшая в голосе охотника.
Дикинсон лежал вниз лицом. Хэддок, руководствуясь неясным чувством, задрал жилет, который был покойному велик, и глазам их открылся окровавленный топор. К лезвию прилип клок черных с проседью волос – страшное подтверждение совершенного злодеяния.
Глаза Кэти расширились, и она обмякла на руках мужа.
Доктор Хэддок сопоставил то, что он увидел в доме браконьера, со следами на топоре и поднял взгляд на Джека.
– Мистер Эванс, – хладнокровно начал он, – сюда уже бегут, у нас мало времени. Когда вас начнут расспрашивать о случившемся, рекомендую вам сказать, что вы завернули на ферму Селби и увидели жертв Дикинсона.
– Селби? Жертвы?.. – изумленно переспросил Джек.
– Старый Пламли, Селби и его жена убиты. Готов съесть свой саквояж, если их гибель – не дело рук этого молодчика. – Доктор кивнул на убитого. – Сделайте так, как я говорю, и избежите крупных неприятностей с полицией. У инспектора может возникнуть много вопросов к человеку, не знающему, почему он выстрелил из ружья в своего соседа. Но если у вас был повод, это меняет дело. Вы же не хотите оказаться за решеткой?
Охотник последовал его совету. Но легче удержать запах дыма в дырявой коробке, чем слухи – в небольшом городке. Миссис Норидж подозревала, что сам доктор Хэддок, пораженный поступком охотника, не смог удержать эту историю в секрете.
Преподобный Бортрайт в своей воскресной проповеди чрезвычайно убедительно доказал связь между богобоязненностью жителей Эксберри – подтверждаемую ежегодными пожертвованиями в пользу церкви – и вмешательством провидения, шепнувшего на ухо мистеру Эвансу: «Застрели ублюдка». К концу проповеди преподобный до того разошелся, что описал картину вышеупомянутого вмешательства так ясно, словно видел ее собственными глазами, и некоторые из прихожан даже остались в убеждении, будто не кто иной, как Бортрайт спас город от безумца. Причину этой ошибки следует искать не столько в почтенном возрасте заблуждающихся, сколько в пылкости, с которой преподобный обрушился на свою паству.
– И встал пред ним ангел, и возложил длань на плечо ему, – гремел священник, – и рек: вон стоит тот, кто был поцелован самим Сатаной! И если не будет истреблен, то принесет с собой неисчислимые бедствия!
Далее ангел направлял руку мистера Эванса и напоминал сделать поправку на ветер.
Однако не только восторженный голос преподобного разносился по Эксберри. Шипение миссис Олсопп звучало ничуть не тише. Миссис Олсопп твердила: слепцы! глупцы! Вспомните – Итан Дикинсон три года назад пил за здоровье новобрачных на свадьбе Джека и Кэти. Уже тогда Эванс недобро поглядывал на него и подозревал дурное. Что ж, разве не было у него причин для ревности? Разве не заглядывал помощник фермера к Кэти, едва ее муженек исчезал из виду? Разве не перемигивались они, встречаясь в церкви? Злоба, черная злоба вызревала в сердце Джека Эванса все эти годы! И наконец, увидев их вместе, охотник не сдержался.
– Виселица – вот чего он заслуживает, – шипела миссис Олсопп, кривя тонкие губы. – А вы чествуете его как героя… болваны! Он знать не знал, что Дикинсон свихнулся.
Было и другое объяснение поступку охотника.
– Полагаю, он догадывался, что с Итаном что-то не в порядке, однако не отдавал себе в этом отчета, – сказал доктор Хэддок в беседе с миссис Норидж. – Пытался я расспрашивать его, но вы же знаете Джека – из него слова лишнего не вытянешь. Он всегда был молчун.
– Между догадками и выстрелом – огромная пропасть, доктор.
– Вы отрицаете прозрения?
– Мистер Эванс решителен, но не безрассуден. Если вы начнете подозревать соседа в том, что он опасен для окружающих, разве пристрелите его, точно бешеную собаку?
– Какую же разгадку предлагаете вы?
Миссис Норидж покачала головой.
– Увы, ее у меня нет. Но не стану скрывать: мне очень хотелось бы знать мысли Джека Эванса, когда он целился в Дикинсона.
Она встала, опираясь на зонтик-трость, и устремила задумчивый взгляд на высокую стену ровно шумящего леса.
Несколько дней спустя миссис Норидж отправилась на свою обычную прогулку. Время от времени она меняла маршруты, и в этот раз дорога вывела гувернантку – несколько неожиданно для нее самой – к Миднари-Рок.
Отсюда открывался самый красивый вид на окрестности Эксберри. Но удивительное дело – здесь всегда было безлюдно. Быть может, виной тому сильный ветер, даже в самые жаркие дни пробирающий холодом до костей, как бывает на северном море, а может, предпочтения жителей Эксберри, превыше всего ставивших романтическую красоту, а не суровую.
Доктор Хэддок говорил, что на Миднари-Рок его каждый раз охватывает необъяснимая тоска. Даже дамы с альбомами, придирчиво выискивавшие места для своих пейзажных набросков, раз или два попробовав рисовать на Миднари-Рок, больше не возвращались сюда.
Миссис Норидж не удивилась бы легенде, повествовавшей о покончивших с собой влюбленных или о несчастном, чей бесприютный дух стенает над скалой. Однако легенд не существовало. Даже самоубийцы предпочитали сводить счеты с жизнью в других местах, хотя мало что так подходило для встречи со смертью, как Миднари-Рок. Скала возвышалась над каменистой поверхностью на добрых сорок ярдов – немалая высота для Эксберри! Ее венчала ровная площадка, ничем не огражденная.
Вот почему миссис Норидж удивилась, заметив на площадке две фигуры.
Кэти и Джек стояли на самом краю, крепко обнявшись. Ветер донес до миссис Норидж тихий счастливый смех. В чем бы ни заключалось проклятие Миднари-Рок, на этих двоих оно не действовало.
Случилось так, что неделей позже дела привели миссис Норидж в «Хромую лису». Побеседовав с хозяйкой гостиницы, она спустилась по лестнице и в глубине полутемного зала, возле окна, заметила знакомое лицо.
– Посторонитесь, моя милая, – сказала миссис Норидж служанке, застывшей в проходе с открытым ртом.
Девица вздрогнула, отскочила и пролила эль на передник. Осуждающе покачав головой – она не любила растяп – гувернантка прошла в зал.
Все столы были заняты, но ни пьяные вопли, ни громкий хохот не нарушали ровного приглушенного гула, похожего на деловитое пчелиное жужжание над полем в жаркий летний полдень. В «Хромой лисе» приветствовалась сдержанность нравов: стоило кому-то, забывшись, повысить голос, и хозяин за стойкой издавал такое выразительное «ХМММ», что съеживались огоньки газовых горелок на стенах. «Если кому охота кулаки почесать или там глотку сорвать, так вам будут рады в «Пьяной утке», – сообщал старый Макалистер в пространство. – А у нас тут другие порядки».
Гувернантка протиснулась к дальнему столу.
– Миссис Норидж! – обрадованно воскликнула Кэти Эванс.
Ее прелестное лицо озарила улыбка, в ответ на которую нельзя было не улыбнуться.
– Здравствуйте, Кэти.
Джек Эванс, встав, учтиво поклонился.
– Помнишь, я помогала миссис Тоби шить выходные платья для девочек из Чаппел-холла? – сказала Кэти, обращаясь к мужу. – Миссис Норидж в то время работала там. Никогда не забуду, как вы помогли мне найти пропавшее кружево, миссис Норидж! Ведь портниха, ей-богу, думала, что это я взяла его.
– Не окажете ли вы нам честь, миссис Норидж, и не присоединитесь ли к нам? – спросил Джек Эванс. Он говорил медленно, словно человек, привыкший взвешивать каждое слово.
За ужином беседа велась между миссис Норидж и Кэти; Джек в основном молчал, но в том, как внимательно слушал он, как кивал, как улыбался шуткам своей жены и даже одному звуку ее голоса, – во всем этом миссис Норидж видела живую заинтересованность и деликатность: не считая себя интересным собеседником, Джек Эванс опасался испортить женщинам удовольствие от встречи.
Никто не назвал бы его красивым, но было в лице охотника что-то, притягивавшее взгляд. Держался он очень естественно, но в то же время скромно; в нем угадывалось большое чувство собственного достоинства. Миссис Норидж одобрительно подумала, что для Кэти нельзя было бы выбрать лучшего мужа. От пары веяло спокойствием счастья.
Между тем за соседним столом болтали наперебой; миссис Норидж узнала голос доктора Хэддока.
Высокий молодой мужчина с каштановыми кудрями до плеч махнул рукой сыну трактирщика.
– Эй, Сондерс! Сегодня выпивка за мой счет!
– Брендан, опять кутишь? – с улыбкой спросил Эванс.
Тот развел руками, смущенно ухмыляясь:
– Сам не понимаю, как эти парни выдаивают из меня последнее!
– Я бы попросил, мистер Коу! – запротестовал сидевший рядом худой седовласый джентльмен.
Приземистый мужчина, в чертах которого странно сочетались хитрость и простодушие, хлопнул его по коленке:
– Да успокойтесь вы, Оттис! Брендан шутит! Отчего бы не шутить нашему Брендану, когда он заработал больше, чем его старик!
– Еще нет, капитан, еще нет! И смотрите, не сглазьте! – Коу суеверно постучал по столу.
Брендан Коу и Джек Эванс выросли на одной улице. Сходства в них было меньше, чем различия, что ничуть не препятствовало самой теплой дружбе. Коу был шалопаем, беспечно транжирившим деньги папаши. Год назад он удивил всех, вложив немалую сумму в дело своего приятеля, торговавшего зерном. Прибыль позволяла ему вести безбедную жизнь, и в глазах многих отцов семейств Брендан Коу из повесы, которого следует гнать подальше от дочек, сделался завидным женихом.
– Выпьем за пшеницу! – провозгласил Брендан. – За золотую пшеницу, и пусть она превращается в золото в наших руках! Что может быть прекраснее пшеничного зерна! Хей-хоу! Разве что джин из него!
«Но что делает Артур Оттис за одним столом с этим весельчаком? – удивилась миссис Норидж. – Вот человек, который не только не понимает, но и не одобряет шуток и, будь его воля, запретил бы их вовсе. К тому же он, кажется, совсем не пьет».
– У бедняги Оттиса не было выбора, – шепнул Джек Эванс, поймав ее взгляд. – Капитан Шакпи поймал его, точно моль, и притащил сюда.
Гувернантка невольно улыбнулась вслед за рассмеявшейся Кэти. Артур Оттис унылой бесцветностью и впрямь напоминал моль. Его экономка уверяла, что он проводит свои дни в неустанных молитвах и чтении Библии.
Капитан Шакпи куда чаще поминал черта, чем бога, и был отчаянным вралем. Так, во всяком случае, полагала миссис Норидж. Был ли он в действительности капитаном? Морских баек ему было известно без счета, и названиями кораблей он сыпал, как иные – именами богатой родни. Где он брал деньги на жизнь, никто не знал. В одном миссис Норидж была уверена: такого пройдоху, как Шакпи, еще поискать. Для чего ему пресный богобоязненный джентльмен?
Брендан Коу вряд ли задумывался об этом. Он сиял, и все в этот вечер вокруг него радовались, будто впитывая преизбыточное счастье молодости.
Улыбка на губах Кэти внезапно увяла. Гувернантка проследила за ее взглядом и увидела за окном богато одетую немолодую даму, дородную, с глазами навыкате; она распекала растерянного кучера. Джек тоже увидел ее, но лицо его осталось безмятежным.
– А, миссис Олсопп.
– Отчего никто не даст отпор этой ужасной женщине? – вполголоса произнесла расстроенная Кэти.
– Моя дорогая, если кипящую похлебку закрыть крышкой, она поднимется через край и зальет плиту, – возразила миссис Норидж. – Но оставьте котел с похлебкой в покое – и на ее бульканье можно не обращать внимания: оно ничему не повредит.
Джек Эванс одобрительно кивнул.
– Многие пытаются разгадать ваш поступок, мистер Эванс, – сказала гувернантка. – Их предположения ничего не говорят о вас, но многое – о них. Скажем, доктор уверен в вашей невероятной проницательности, граничащей с предвидением.
– А вы что думаете? – неожиданно спросил охотник.
Гувернантка поймала удивленный взгляд его жены.
– Я уверена в одном: причина, побудившая вас выстрелить, лежит в области познаваемого. Предвидение и воля провидения здесь ни при чем.
Джек покачал головой. Странная улыбка пробежала по его губам.
– Я был бы только рад признать вашу правоту. Однако вы ошибаетесь. Что ж, рано или поздно эту историю стоило бы вытащить на свет божий… Боюсь только, вы не поверите ни единому моему слову.
Гувернантка молча ждала, не опровергая и не соглашаясь.
– Сондерс! – позвал Джек. – Принеси мне еще пинту имбирного эля. Миссис Норидж, вы не откажетесь от ликера?.. И вишневого ликера, дружище.
Малыш Сондерс, верзила с добродушным лицом, принес заказ и подмигнул Джеку.
Тот ничего не заметил; опустив взгляд, он рассеянно водил пальцем по выщербинам на грубой поверхности стола. Наконец, он вздрогнул, будто очнувшись, и вскинул голову. На лбу его залегла глубокая складка.
– Впервые это случилось, когда мне было девять. Мы с отцом и дядей отправились в Морпет, чтобы продать скот на местной ярмарке. Она всегда проводилась за неделю до Троицы. Дела вынудили отца задержаться на пару дней. Торговцы и покупатели разъехались, и город опустел. Тот июньский день и сейчас стоит у меня перед глазами: тихий, теплый… Отец и дядя задремали после обеда, а я отправился бродить и, сам не знаю зачем, прошагал пару миль по пыльной дороге. Уж очень славно было топать по ней по щиколотку в пыли и слушать, как распевают птицы. Ни телега, ни путник не попались мне навстречу. Я как будто был один во всем свете.
Он помолчал. Миссис Норидж бросила короткий взгляд на его жену и убедилась, что ее предположение было верным: Кэти Эванс впервые слушала этот рассказ. Затаив дыхание, она не сводила глаз с мужа; ее пальцы, крепко сцепленные в замок, побелели от напряжения.
– Дорога вывела меня к полю, и я остановился как вкопанный. По краю поля, в высокой траве ходила девочка лет пяти, совсем еще малышка. Она держала букет ромашек. Время от времени она наклонялась и срывала новый цветок. Ветер качал траву, и солнце грело. Что-то было в этом… – Джек осекся, мучительно подбирая слова. – Она была такая красивая, – сказал он наконец. – Волосы у нее были золотистые и развевались на ветру. Она заметила меня, но ничуть не испугалась, а только весело помахала рукой и продолжала собирать цветы. Я стоял там… не знаю… Долго. Этот ребенок… Она сама была как июнь. Как цветы в ее руках. Ветер доносил до меня звуки песенки, которую она мурлыкала – что-то про кобылу, которую нужно подковать, иначе на ней не доехать до ярмарки в Скарборо.
Когда солнце нижним краем коснулось деревьев, я спохватился, что пора возвращаться. Отец с дядей наверняка давно проснулись и беспокоились обо мне. Я помахал ей на прощанье и ушел. Вроде бы ничего такого, правда? Мы ведь даже не болтали. Но я знал, что этот день останется у меня в памяти.
Джек отпил эль и задумался, собираясь с мыслями. Ни жена, ни миссис Норидж не нарушали его молчания расспросами.
– Мой отец решил заночевать в гостинице и выехать следующим утром, едва рассветет. Мы легли спать пораньше, но вскоре нас разбудили громкие голоса. На улице подняли тревогу. Я расслышал что-то о поисках ребенка, девочки, внучки местного кузнеца… и вскочил со своей жесткой постели, словно меня ткнули шилом.
Не стану описывать вам подробностей. Девочку нашли той же ночью в перелеске, недалеко от поля, где я ее повстречал. Она столкнулась с одним из тех хищников в обличье человека… нет, это несправедливо по отношению к зверям. С одним из чудовищ, что получают удовольствие от мучений слабых. Изверг даже не стал прятать тело. Он просто бросил ее под деревьями. Хорошо, что мы отыскали ее прежде, чем до нее добрались лисы или волки.
– Ох, Джек, – только и сказала Кэти, вытирая слезы.
– Прости, милая. Видит Бог, я хотел уберечь тебя от этого.
Миссис Норидж бросила взгляд на его жену.
– Это ведь только начало истории, не правда ли, мистер Эванс?
Тот кивнул.
– Прошло восемь лет. Мы с дядей возвращались из дальней поездки к родне. Отец к тому времени был уже тяжело болен. Почтовый дилижанс трясся под нами и подпрыгивал, точно камень, катящийся со склона. Одной старухе стало дурно, и кучеру пришлось сделать остановку, хотя мы только отъехали от станции. Я с радостью выпрыгнул наружу – размять кости. Стоял холодный солнечный полдень. Прохожих не было, а все пассажиры кареты столпились вокруг старухи и давали нелепые советы… Все это раздражало меня и сердило. Не забывайте, я был всего лишь глупый юнец. Я отошел в сторону, и вдруг неподалеку, на самом краю обрыва увидел девушку в нежно-голубом платье. Она держала в руках букет из ромашек и веточек цикория.
Джек глубоко вздохнул.
– Меня словно обожгло! Мне показалось, это та же самая девочка, только взрослая! Те же золотые волосы, выбивавшиеся из-под шляпки, и лицо, освещенное улыбкой. Та самая девочка!.. Как будто она могла остаться в живых. Хотя я ведь твердо знал, я ходил тогда в Морпете поглазеть вместе с остальными… – Он поморщился. – Я знал, что ее убили, но вот она стояла передо мной, такая живая, такая красивая… Все как будто соединилось – солнце, ветер, девушка с цветами, голоса за моей спиной… Это было как чудо. Нет, не могу объяснить. Не умею.
Миссис Норидж заметила, что на них заинтересованно поглядывают из-за соседнего стола, где доктор Хэддок о чем-то спорил с капитаном Шакпи.
– Я торчал там, как последний раззява. Прямо-таки остолбенел. Даже не заметил, откуда взялся этот парень. Он шел к девушке, вытянув голову вперед, точно гусак, – тощий, плюгавый… Он что-то крикнул ей, но слова отнес ветер. Я видел ее улыбку. Может, если бы она закричала или побежала, я успел бы что-нибудь сделать, как-нибудь помешать ему. Но она всего лишь стояла и улыбалась, не ему и не мне. Все случилось очень быстро. Он обхватил девушку, будто в танце, протащил несколько шагов и сорвался с обрыва, так и не отпустив ее. За моей спиной раздался крик, люди побежали от нашей кареты к тому месту, где все произошло, но я даже не двинулся с места. Я знал, что она мертва, и на этот раз я не хотел это видеть.
– Кто это был? – негромко спросила миссис Норидж.
– Обычный юнец, живущий по соседству. Он сватался к ней три раза, трижды получал отказ, а на четвертый взял да и кинулся вместе с ней на камни. Надеюсь, черти в аду не забывают доливать кипящую смолу в его котел.
Джек залпом осушил свою кружку.
– Не плачь, Кэти, конец истории близок. Миссис Норидж, должно быть, уже догадалась, к чему я веду.
– Предпочла бы услышать это от вас, мистер Эванс.
– Ну, будь по-вашему. Две недели назад я вышел из леса, очень довольный охотой. Я размышлял, что теперь самое время выкупить у Милтона землю с коттеджем. Отличное вложение, окупится лет за пять, а то и раньше, и Кэти не придется больше заискивать перед грымзами вроде миссис Тоби. Она сможет позволить себе не работать. Вот такие мысли бродили у меня в голове, хорошие мысли, радостные. А потом я поднял голову и увидел женщину в голубом платье. Самую красивую женщину из всех, что я когда-либо встречал. – Он ласково улыбнулся жене. – В руках она держала букет из ромашек, цикория и девясила, а рядом с ней стоял мужчина, который собирался ее убить. Я видел свою Кэти так, словно она – не моя жена. Она была той самой девочкой и той самой девушкой, и теперь смерть явилась за ней. Нет, не просто смерть, – исправился он. – Может, вы сочтете меня записным дурнем, но только вот что я понял: за самым прекрасным, что есть в нашей жизни, рано или поздно приходит само зло, и только от нас зависит, уйдет ли оно с добычей. Я это знал, и еще я знал, что на этот раз оно приняло обличье Итана Дикинсона. Вот почему я убил его.
Наступило молчание. Мистер Хэддок и капитан перестали спорить, и теперь из-за соседнего стола доносилось только глуховатое постукивание кружек.
– Почему ты не рассказал об этом раньше, Джек? – спросила Кэти, вытирая слезы. – Тогда люди вроде миссис Олсопп не посмели бы лить грязь на нас с тобой.
Эванс усмехнулся.
– Милая, да ведь старуха первая объявила бы, что это я расправился с той малышкой в Морпете.
– Ох, Джек! Что ты такое говоришь…
– Плохо же ты знаешь людей, Кэт. «Разве будет нормальный мальчишка стоять и глазеть на крохотную девочку?» – передразнил он сиплый голос миссис Олсопп. – Я прав, миссис Норидж?
– Нам не выпадет возможности это проверить, – уклончиво ответила гувернантка. – Но скажите, мистер Эванс, вы никого не видели рядом с полем?
Джек отрицательно качнул головой.
– Я ведь сказал вам – там не было ни единой души.
– На пути туда. Но, может быть, кто-то встретился вам, когда вы торопились в гостиницу? Вы, наверное, были встревожены…
– Вот уж точно! – Джек усмехнулся. – Беспокоился о трепке, которую задаст мне отец. Рука у папаши была тяжелая, хотя, сказать по правде, доставалось мне куда реже, чем стоило бы. Пыль стояла вокруг меня столбом, когда я несся по…
Он споткнулся на полуслове и уставился перед собой.
– Что такое, мистер Эванс?
– Странное дело, – медленно начал Джек. – Я вдруг вспомнил, что мне и впрямь встретился какой-то человек на обратном пути. Меня ведь спрашивали прежде, и не раз… Я клялся, что не видел ни души. А стоило представить, как бегу в облаке пыли, – и он возник передо мной, точно чертик из табакерки.
– Вы помните его лицо?
– Нет. Помню только, что он поморщился, снял шляпу и помахал перед носом, будто от меня воняло. Но думается мне, много народу пользовалось той дорогой. Мы ведь не можем знать наверняка, что мне повстречался убийца. Ну-ну, Кэт, ты опять плачешь! Не лей слезы, милая. Все позади.
Домой миссис Норидж возвращалась в глубокой задумчивости. Гувернантка не верила ни в призраков, ни в потусторонние голоса, однако еще меньше она верила в то, что муж Кэти способен сочинить подобную историю. «В мистере Эвансе нет и следа того, что называют романтичным отношением к жизни, – говорила себе миссис Норидж. – Вряд ли он прочел хоть одну книгу, а главное – вряд ли он
Миссис Норидж неохотно признала, что вместо того чтобы прояснить дело, Джек Эванс лишь сильнее его запутал.
– Ромашки, цикорий, девясил… – вслух повторила гувернантка. И решительно тряхнула головой, как бы говоря самой себе, что все это сущие глупости.
Миссис Норидж любила задачи, но не загадки. Следующую неделю она почти не вспоминала об охотнике и его жене. Кроме того, к ней приехала погостить ее давняя приятельница Аманда Прю. Поселиться у Эммы Аманда отказалась наотрез, не желая стеснять хозяйку, и миссис Норидж договорилась о комнате в «Хромой лисе». Несколько дней прошли для миссис Норидж в неспешных прогулках и столь же неспешных беседах; говорили о многом, но ни разу в разговорах не всплыли имена ни Итана Дикинсона, ни Кэти Эванс.
Паровоз, извергая клубы дыма и сажи, скрылся вдали, унося мисс Прю. Люди расходились со станции, обеспокоенно поглядывая на хмурое небо. Миссис Норидж отказалась от услуг извозчика. Она свято верила в благотворную силу ходьбы, а дождь ее не пугал.
Не дойдя полумили до своей улицы, гувернантка свернула к гостинице. Миссис Макалистер окружила ее подругу гостеприимством, и миссис Норидж намеревалась поблагодарить хозяйку.
Громкие возбужденные голоса доносились из распахнутых окон «Хромой лисы». Миссис Норидж подняла брови, удивленная нарушением заведенного порядка, и едва успела уклониться от распахнувшейся двери. Старая тяжелая дверь, не привыкшая к такому обращению, отчаянно скрипнула, а миссис Норидж поймала за плечо служанку, вылетевшую ей навстречу.
– Уж не пожар ли у вас, голубушка? – осведомилась она.
Девица рванулась сильнее, бормоча, что немедля должна рассказать эту новость первой, иначе ее опередят, однако хватке миссис Норидж мог бы позавидовать и констебль.
– Ай! Больно! Да отпустите же! Скажу я, скажу, ей-богу. Джека Эванса нашли мертвым у запруды! – Глаза служанки блестели от восторга. – Голова расколота, что твой орех, и рядом букет ромашек.
Эксберри шумел как встревоженный улей. Город еще не успел отойти от безумства Дикинсона, еще родственники жертв не разъехались с похорон, – и вдруг новая трагедия. И кто убит! Человек, остановивший зверя!
Брошенный на тело, словно в качестве вызова, букет цветов выглядел как издевательство, как глумление над погибшим. Будто сам Итан вернулся с того света, чтобы отомстить своему убийце. Полиция опрашивала всех подряд, пытаясь вызнать, не было ли у Дикинсона близкого друга или тайной возлюбленной, но о помощнике фермера отзывались как о человеке довольно замкнутом.
Миссис Норидж и доктор Хэддок встретились ранним вечером на берегу озера – излюбленного места горожан для прогулок. Сегодня, однако, здесь было пустынно. Пополз слух, будто нашелся продолжатель дела Итана, и жители заперлись по своим домам.
– Джеку размозжили голову чем-то тяжелым, – сказал Хэддок, не ходя вокруг да около. – Осмотр проводил Стивен Лэрд. Вы с ним не знакомы? Человек он дотошный и въедливый, на него можно положиться, – так вот, доктор Лэрд убежден, что убийца сперва оглушил Джека, а затем, когда тот упал, нанес три сильных удара, завершивших дело. Все случилось около полудня. Полиция обыскала дно, но ничего не обнаружила. Свидетели говорят о каких-то бродягах и цыганах, которых якобы видели по дороге к запруде… Как по мне, все это глупости.
Миссис Норидж кивнула.
– Бродяга мог бы напасть на охотника, но оставить цветы? Исключено!
– Бедный Эванс. – Доктор глубоко вздохнул. – До сих пор не могу смириться с его гибелью… Какая нелепость! Я никогда не слышал, чтобы он с кем-то враждовал. Достойный человек. – Доктор помолчал и твердо повторил: – Да, очень достойный человек. Его несчастная жена, должно быть, совершенно раздавлена и убита горем. Я заходил к ней сегодня, чтобы выразить соболезнования и предложить свою помощь, но не застал дома.
– Полагаю, в это время Кэти была у меня, – отозвалась миссис Норидж. – Она действительно убита горем, однако вовсе не раздавлена. Девушки вроде Кэти отнюдь не такие хрупкие, как кажется мужчинам. Она просила меня найти убийцу ее мужа.
Казалось, ее слова ничуть не удивили доктора.
– Джек Эванс доверял вам, – спокойно заметил он. – Нет ничего странного в том, что и его вдова доверяет.
Ветер донес издалека лошадиное ржание и скрип рессор. К ним приближалась карета. Миссис Норидж свернула на широкую тропу, под сень деревьев, и ее спутник последовал за ней. Его тяжелая трость оставляла глубокие вмятины в сырой земле.
– Мистер Хэддок, скажите: в тот вечер, когда вы ужинали в «Хромой лисе», вы слышали рассказ Эванса?
– Кое-что, – смущенно признался доктор. – Обрывочные фразы. Достаточно, чтобы возбудить мое любопытство, но недостаточно, чтобы я смог понять, о чем идет речь.
– Что ж, полагаю, теперь я могу пересказать вам наш разговор без опасения, что раскрою чужой секрет. Выше по склону есть поваленный дуб; с него открывается неплохой вид на озеро.
Когда они уселись, миссис Норидж расправила юбку и повторила то, что услышала от охотника в трактире при гостинице. Доктор слушал внимательно, не пропуская ни одного слова, и когда она закончила, воскликнул:
– Это невероятно!
– Вовсе нет. Если очистить повествование от переживаний рассказчика, что останется? Всего лишь совпадение, мистер Хэддок. Бедному Эвансу дважды не повезло: сперва был убит встреченный им ребенок, а спустя несколько лет он стал свидетелем мести. Случайность – и больше ничего!
– А как же цветы? – напомнил доктор. – У девочки в руках были ромашки, у молодой девушки к ним добавился цикорий, а его собственная жена собрала букет из ромашек, цикория и девясила.
Миссис Норидж скептически приподняла бровь:
– Вы действительно полагаете, что на том расстоянии, с которого стрелял Эванс, можно рассмотреть букет?
Доктор чертыхнулся и тотчас принес свои извинения.
– Об этом я не подумал. А вы уверены, что нельзя?
– Не знаю. Мы с вами можем это проверить. Однако я бы не придавала большого значения этой подробности.
– Вы считаете, Джек неосознанно придумал ее, чтобы оправдать собственный поступок? Возможно, вы правы. За свою практику я не раз убеждался в удивительной изобретательности нашего мозга. Напомните, чтобы при случае я рассказал вам о красных перчатках, принадлежавших одной моей родственнице и спасших ее от смерти… Впрочем, я отвлекся. Знаете, Эванс всегда казался мне незаурядным парнем. Он вел самый обыденный образ жизни, не говорил ничего примечательного, и все же меня не оставляло ощущение, что однажды он проявит себя – и, может быть, изменит жизнь всего Эксберри. Вот отчего я почти не удивился, когда застал его возле трупа Дикинсона и услышал, что он не способен объяснить, почему застрелил его.
– Вам известно, кого подозревает полиция?
Доктор усмехнулся.
– Я слышал, они ищут бродягу, на которого указала какая-то полубезумная старуха. А у вас есть предположения?
– Ни малейших, – сказала миссис Норидж. – Однако солнце уже садится. Давайте возвращаться, мистер Хэддок, пока не стемнело.
Заявив, что у нее нет предположений, миссис Норидж слукавила. От доктора ей требовалось подтверждение, что любой за соседним столом в трактире мог слышать охотника. Эванс сказал кое-что исключительно важное. Тогда она не обратила на это внимания, но когда служанка сообщила о его гибели, у миссис Норидж в ушах зазвучал его мягкий голос.
«Странное дело. Я вдруг вспомнил, что мне и впрямь встретился какой-то человек на обратном пути».
Девятилетний Джек Эванс видел убийцу девочки. Видел – и вспомнил об этом двадцать лет спустя. Кто знает, какие еще воспоминания могла подкинуть его память?
«Полиция ищет бродягу. Вряд ли стоить рассчитывать, что они займутся происшествием двадцатилетней давности».
Кэти Эванс, придя к ней накануне, не плакала.
– Я не верю полиции, – сказала она. – Я верю вам. Пожалуйста, помогите мне. Я хочу знать, кто его убил.
И миссис Норидж заверила, что сделает все, что в ее силах.
– Джек что-нибудь еще вспоминал в тот вечер об убийстве в Морпете?
Кэти покачала головой.
– Я хотела отвлечь его от этих мыслей. Мы заговорили о Брендане. Он вроде как ухаживал за одной моей подругой, но недавно пошли слухи, что ему по душе Лиззи Сарроу, и я спросила мужа, правда ли это. Никто не осудил бы Брендана, если бы он влюбился в Лиззи. Она красотка, а отец ее богач. Но негоже морочить голову честной девушке, если не собираешься вести ее под венец. Джек ответил, что ничего не знает о сердечных делах приятеля, но будущей миссис Коу, кем бы она ни была, посоветовал бы не спускать глаз с муженька, потому что таких сердцеедов, как Брендан, еще поискать. Потом мы с ним прогулялись до нашего любимого места…
– Миднари-Рок?
– Да. – Кэти слабо улыбнулась. – Джек говорил, что нигде ему не мечтается так хорошо, как там, когда он видит сверху весь Эксберри. Он придумывал, что у нас будет пятеро детей. Что я не буду работать больше ни дня, заведу двух горничных и собачку на подушке. Рассказывал про дом, в котором мы будем жить, – такой большой, что в него сможет въехать карета. Описывал мне каждого из наших сыновей и дочек. Я закрывала глаза и видела это все так явно, будто оно уже случилось. За это я и любила Миднари-Рок. Мы с Джеком проживали там другую жизнь. Нет-нет, не подумайте, миссис Норидж, мне нравилась и эта! Но я все равно слушала сказки Джека, которые он придумывал для меня. Мы постояли на площадке совсем недолго, потому что ветер был холодный, точно как зимой. На обратном пути нам встретился капитан Шакпи, и мы перекинулись с ним парой слов. Правда, мне показалось…
Кэти замолчала, нахмурившись.
– Что вам показалось, моя дорогая?
– Он был чем-то сильно озабочен и, кажется, совсем не рад меня видеть. Это странно! Капитан – такой добрый, отзывчивый человек…
Миссис Норидж не удержалась от короткого восклицания, но Кэти, погруженная в воспоминания, этого не заметила.
– И Джек потом сказал кое-что… Какую-то бессмыслицу…
– Постарайтесь вспомнить.
Кэти прерывисто вздохнула, как наплакавшийся ребенок.
– Нет, не помню, простите. Голова тяжелая и все гудит. Когда я у себя дома, мне постоянно кажется, что Джек в соседней комнате. И так легко, светло… Но стоит выйти за дверь, меня будто кто-то толкает обратно. Сегодня я все-таки пошла к вам, но если бы вы знали, чего мне стоил каждый шаг!
– Вам нужно вернуться к себе, Кэти, – сказала гувернантка. – Я провожу вас.
– Да благословит вас Господь за вашу доброту.
Отойдя недалеко от дома Эвансов, миссис Норидж услышала, что ее кто-то догоняет. Это был Брендан Коу. Бледный, с покрасневшими глазами, он напоминал лишь тень того веселого юноши, что щедро угощал друзей в трактире. Он сдернул шляпу, заговорил сумбурно, путаясь в словах и смущаясь, и гувернантка не сразу поняла, что Коу просит ее проявить заботу о Кэти Эванс.
– Она совсем не показывается в городе. Словно заживо себя замуровала. И тает с каждым днем, чисто льдинка на солнце. Помогите ей, прошу.
– Прошло слишком мало времени со смерти ее супруга, мистер Коу. Дайте Кэти время.
Юноша упрямо встряхнул головой.
– Джек хотел бы, чтобы я позаботился о ней. Поймите же – я больше ничего не могу для него сделать! Полицейские твердят, что его прикончил бродяга… Ни один бродяга не справился бы с Джеком! Зачем он пошел к запруде?
Брендан смотрел на миссис Норидж умоляюще, и гувернантка отрицательно покачала головой:
– Вряд ли я могу дать вам ответ, мистер Коу. Я не имела чести близко знать вашего друга.
– Джек был лучшим из всех, кого я встречал. Тот, по чьей вине он умер… Я убью его, если смогу до него добраться.
Глядя вслед быстро удаляющемуся юноше, миссис Норидж озабоченно подумала, что его угроза прозвучала серьезно.
Дома она положила на стол яблоко и перочинный нож. Затем села и начертила на листе бумаги круг. Возле него миссис Норидж подписала:
Вот те, кто мог слышать их разговор в «Хромой лисе».
О докторе Хэддоке гувернантке было известно больше, чем об остальных. Она знала, что ему пятьдесят два года, из которых он проживает в Эксберри по меньшей мере десять лет, переехав из Хэмпшира; что он закончил Эдинбургский медицинский колледж; вдовец, двое детей умерли в младенчестве. Миссис Норидж могла с полным правом назвать Кристофера Хэддока своим другом. «Но знаем ли мы, на что способны наши друзья?» Ей вспомнились следы на земле, которые оставляла его тяжелая трость.
Артуру Оттису чуть за шестьдесят. Благонравный джентльмен, крайне набожный; много жертвует на нужды церкви; холост, не так давно похоронил мать, дожившую без малого до ста лет. Исправно платит экономке, кухарке и садовнику, которые расточают ему похвалы на весь город. В их дифирамбах миссис Норидж чудилась фальшь.
Брендан Коу… Близкий друг Джека Эванса – быть может, единственный. Любитель приударить за хорошенькой мордашкой, вертопрах и шалопай, – из тех людей, в которых собственный характер выковывается годам к сорока, а то и к пятидесяти. С точки зрения миссис Норидж, сейчас Брендан Коу был лишь заготовкой мужчины. Не исключено, что гибель Эванса заставит его повзрослеть.
Джошуа Шакпи, он же капитан Шакпи – о, крайне занятная личность! Утверждает, что он бывший капитан корабля, который сожгли конкуренты. Миссис Норидж подозревала, что миллион морских баек, которые имелись у него на каждый случай, был почерпнут в кабаках Саутгемптона. Не женат; по слухам, частый посетитель заведения мамаши Бломфилд в соседнем Остер-Чемптоне.
Наконец, Пит Сондерс, которого все называют Малышом Сондерсом. Сын трактирщика, разносивший выпивку. Он подходил лишь изредка, но мог слышать, о чем говорит Эванс.
Охотник сказал, что увидел девочку на поле, когда ему было девять. Через неделю он должен был встретить свой двадцать девятый день рождения. Следовательно, убийца расправился с ребенком двадцать лет назад.
– Двадцать лет, – задумчиво повторила вслух миссис Норидж, постукивая карандашом по столу, а затем вычеркнула Брендана Коу и Малыша Сондерса: оба были слишком малы, когда убили девочку.
Кто остается?
Капитан Шакпи, Артур Оттис и, как ни печально, доктор Хэддок.
Миссис Норидж отложила карандаш и взялась за яблоко.
Допустим, один из этой троицы побывал в Морпете на ярмарке и именно его встретил, возвращаясь с долгой прогулки, девятилетний Джек Эванс.
Что это означает?
«Что я имею дело с человеком крайне опасным, – сказала себе миссис Норидж. – Он подслушал наш разговор и сообразил, что Эванс может представлять для него угрозу. Другой бы бежал; он выбрал убить свидетеля. Что еще? Это человек, одержимый гнусной манией. Вряд ли с годами он научился обуздывать ее…»
Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, не слышала ли о громких случаях убийств или исчезновений детей в округе. «Нет, об этом шумели бы на всех углах. Возможно, он совершает свои дела вдали от Эксберри».
Доктор Хэддок раз в год навещает родню в Шотландии, мистер Оттис каждые три месяца уезжает в Лондон по делам; что касается капитана, тот не любит сидеть на месте, хоть и возвращается рано или поздно в тихую гавань Эксберри.
«Если бы меня спросили, кто из них вызывает больше подозрений, я бы назвала нашего богобоязненного джентльмена. Определенно, есть что-то нездоровое в мужчинах, не имеющих ни страстей, ни увлечений, кроме молитвы и покаяния. Никто ни разу не слышал, чтобы мистер Оттис чертыхнулся, и ни одну горничную не ущипнул он за зад. О, это дурно характеризует вас, мистер Оттис!»
И еще букет ромашек. Что за дерзкий поступок! Убийца словно похвалялся своей неуязвимостью. Неужели он и впрямь сводил счеты с мертвецом?
«Будь на моем месте миссис Олсопп, она непременно заявила бы, что цветы – это подтверждение виновности Эванса в смерти ребенка. Мол, отец или брат жертвы добрались спустя много лет до убийцы. К счастью, я – не она».
Когда часы на башне пробили полночь, миссис Норидж бросила в камин листок бумаги с именами и проследила, чтобы он сгорел дотла.
Следующие несколько дней она с крайней осторожностью наводила справки о докторе Хэддоке, капитане Шакпи и Артуре Оттисе. Ни один из них в день гибели Эванса не оставался на виду. Шакпи, по своему обыкновению, уезжал, однако место его пребывания было неизвестно. Оттис, по уверениям садовника, трудился не покладая рук в своей маленькой оранжерее, однако ничто не мешало ему покинуть ее на несколько часов и вернуться незамеченным. Что касается Хэддока, тот не принимал пациентов. Где находился доктор? По его словам, целый день провел дома, читая.
Кроме того, миссис Норидж узнала, что в последнее время Джошуа Шакпи покидал Эксберри чаще обычного, а Артур Оттис более чем вдвое уменьшил размер ежемесячного пожертвования церкви. Но самым удивительным было то, что она услышала от Эффи Прист. Эффи, которой городские модницы приносили все сплетни города, под большим секретом сообщила, что с недавнего времени двери заведения мамаши Бломфилд закрылись перед капитаном.
– Это точно? – спросила миссис Норидж.
– Точнее некуда.
– Должно быть, неплатежеспособность мистера Шакпи… – начала гувернантка.
Но Эффи перебила ее:
– Ах нет, дело не в деньгах! Уж на это у распутного старикашки нашлись бы средства.
– Но в чем тогда причина?..
– Бог его знает! Старуха Бломфилд поклялась, что нога его не переступит порог «Лунного цветка».
– «Лунный цветок»!
– Я слышала, именно так называется это гнездо порока, – подтвердила Эффи, опустив глаза, и щеки ее, хоть и несколько запоздало, залила краска смущения.
До какого бесстыдства и распутства должен дойти мужчина, чтобы его выставили из заведения, где бесстыдство и распутство празднуют победу? Миссис Норидж во многом могла заподозрить Джошуа Шакпи, но опыт подсказывал ей, что записные врали редко способны на физическую жестокость. «Что же вы натворили, капитан?» Ах, если бы можно было рассчитывать на откровенность миссис Бломфилд! Но гувернантка не сомневалась, что та не выдает тайн своих гостей, пусть даже бывших.
Артур Оттис тщательно оберегал свою жизнь от посторонних взглядов, и слуги были ему подстать. Даже Эффи, великая сплетница, смогла припомнить только, что экономку, мисс Шеферд, Оттис взял к себе после того, как ее выгнали Каннингемы.
– Рейчел вроде как оказалась в интересном положении, а отцом-то был сынок Каннингема. Но, может, и врут. Давнее это дело. Почти четырнадцать лет прошло.
Миссис Норидж резонно поинтересовалась, где же тогда ребенок.
– Известное дело – где! – фыркнула Эффи. – Избавилась она от него. С тех пор все грехи замаливает.
«Если Артур Оттис действительно дал место опозоренной женщине, неудивительно, что она предана ему. Похоже, я ошибалась и в нем, и в капитане«.
Стук в дверь пробудил Кэти от ее печальных дум.
– Нэнси, я открою сама, – сказала она. – Сиди, милая. Ты и так хлопочешь без перерыва.
В садике перед домом стояла гувернантка; в руке она держала ковровый саквояж.
Миссис Норидж никогда не тратила времени на светские разговоры, если только это не входило в ее рабочие обязанности.
– Доброе утро, Кэти, – сказала она, обратив к вдове бледное лицо. – Я заглянула по дороге, чтобы предупредить об отъезде. Нет-нет, благодарю вас… – Гувернантка не позволила молодой женщине взять у нее сумку. – Поезд отходит в девять тридцать, у меня не так много времени.
– Но отчего такая срочность? – обеспокоенно спросила Кэти. – Боже мой! Неужели с кем-то из ваших родных случилась беда?
Гувернантка заверила, что за те тридцать с лишним лет, что ее родные лежат на кладбище Грейфрайерс, с ними не случалось ничего выдающегося, и она совершенно уверена, что и в ближайшие годы, если верить Библии, за их спокойствие можно не тревожиться.
– Я отправляюсь в Нортумберленд.
– Вы надеетесь… – испуганно начала Кэти.
– Я надеюсь привезти оттуда ответ на вопрос, кто убил вашего мужа, – без обиняков сказала гувернантка. – Вы не вспомнили, что говорил мистер Эванс о капитане Шакпи?
– Ах да! Джек сказал что-то странное… Он сказал, что было бы правильно поменять местами капитана и мистера Оттиса. Я спросила, что это значит, но он только улыбнулся и ответил, что всего-навсего думал вслух, а ему часто приходят в голову разные глупости.
Из глубины дома донеслось:
– Кэт, ты где?
– Нэнси зовет меня, – заторопилась Кэти. – Это троюродная сестра Джека. Она приходит на несколько часов каждый день и помогает мне.
– Рада, что есть кому за вами присмотреть, Кэти. Я собираюсь вернуться к концу недели.
Гувернантка пошла к калитке.
– Ради бога, будьте осторожны, – вырвалось у молодой женщины.
В поезде миссис Норидж купила утреннюю газету, достала из кармашка саквояжа складной нож и разрезала страницы. Сначала она прочла грозную статью о возможном крахе сельского хозяйства, если цены на пшеницу продолжат падать. Затем перешла к объявлениям. Глаза ее скользили по строчкам, однако мысли были заняты не новостями и не сообщениями о бракосочетаниях и похоронах. «Поменять местами капитана и Оттиса… Что Эванс имел в виду?»
Охотник пришел к запруде не просто так: ему назначили встречу. Полиция уверена, что убийца незаметно подкрался к своей жертве. Это говорит лишь о том, что никому из ведущих расследование не приходилось тайком подбираться к охотнику. «У вас, мистер Эванс, были отличные слух и зрение. Вы не позволили бы кому попало застать вас врасплох».
Значит, Эванса выманил из дома тот, кому он доверял.
Путешествие успело утомить миссис Норидж. Будучи человеком ни в малейшей степени не склонным к созерцательности, к концу пути она пожалела, что из книг захватила с собой только «Природу готики». «Определенно, Рескин не годится для поездов. Удивительный человек: о чем бы он ни писал, выходит проповедь». Она бросила взгляд на пожилую особу напротив, читавшую «Дом у кладбища». Хоть миссис Норидж и недолюбливала Ле Фаню, полагая, что он чрезмерно запутывает сюжет, сейчас она без колебаний обменяла бы на него всего Рескина.
Наконец за окном замелькали красные и серые крыши. Миссис Норидж подхватила саквояж и вскоре стояла на продуваемой всеми ветрами станции города Морпет.
Портье гостиницы «Треска и роза» привык отвечать на вопросы постояльцев о своем городе. Мужчины одинокие чаще всего интересовались, где можно поужинать или развлечься, женщин привлекали магазины и церковные службы. Однако никто еще не обращался к нему с вопросом, который задала высокая сухопарая женщина лет сорока пяти, только что оставившая задаток за комнату с балконом.
– Кто у вас самый старый констебль? – спросила она.
– Прошу прощения?
– Констебль, – нетерпеливо повторила женщина. – Я ищу того, который служит дольше остальных.
Портье открыл было рот, чтобы узнать, зачем это ей понадобилось, но наткнулся на суровый взгляд темно-серых глаз и решил придержать при себе свое любопытство.
– Боб Кармишел вам нужен, я так думаю, – покорно сказал он. – Уж и не знаю, кто у нас старше… Разве что Иткинс, но он помер в прошлом году…
– Где я могу его найти?
– Иткинса-то? – глупо переспросил портье, чувствовавший себя крайне неуверенно под этим взглядом.
Женщина подняла брови.
– А, Кармишела! – Портье засуетился и выскочил из-за стойки. – Так это… Здесь недалеко. Пойдемте, я вас провожу.
Констебль нес свою службу на углу Пламиш-хилл и Льюис-Гарден. Вряд ли на двух этих улицах нашлось бы зрелище более примечательное, чем мистер Кармишел с его усами, глазами и пуговицами: что не расчесано, то блестит, а что не блестит, то вытаращено. Портье почудилось, будто носатая дамочка пробормотала что-то о великолепных болванах. Этого, конечно, быть никак не могло, потому что констебль выглядел как архангел Гавриил, которому Вседержитель доверил Пламиш-хилл и Льюис-Гарден. Каждый раз при виде его в памяти портье непроизвольно всплывал список собственных прегрешений, начиная с кражи булочки на рынке в возрасте пяти лет и заканчивая безнравственной связью с вдовой Фаулер-Брукс. Он давно пополнил бы ряды кающихся грешников, если б не то обстоятельство, что прелести вдовы были в своем роде не менее ошеломляющими, чем облик констебля, так что, дойдя до конца списка и воскресив в памяти ее образ, портье принимал решение навестить вдову как можно быстрее, а Сатана в очередной раз торжествовал победу.
– Констебль, добрый день! – Портье уставился на свое отражение в верхней пуговице мундира, которая как раз была на уровне его глаз. – Эта дама искала вас.
Он попятился и мгновенно исчез.
– Чем могу помочь, мэм?
Обладай архангел Гавриил таким басом, как констебль Кармишел, труба в Судный день ему бы не потребовалась.
Миссис Норидж кратко изложила, что привело ее в Морпет. Она была почти уверена, что, услышав «двадцать лет назад», констебль недоверчиво усмехнется, но вместо этого Кармишел кивнул с самым серьезным выражением лица.
– Помню этот случай, – пробасил он. – В тот же вечер взяли этого вырод… Извините, мэм, я хотел сказать: преступника.
– Не могли бы вы говорить чуть потише, – попросила миссис Норидж, наблюдая, как извозчик тщетно пытается справиться с перепуганным мерином. – Так вы сказали, что помните это убийство?
– Верно, мэм. Я-то и схватил молодчика.
Миссис Норидж уставилась на констебля.
– Вы поймали убийцу девочки? – недоверчиво переспросила она.
Констебль кивнул.
– Страшное дело! Я как раз в том году заступил на службу. Папаша мой сапожник и дед сапожник. Когда девчушку нашли, Макьюэнс, инспектор, приказал никому не подходить к ней близко. На земле остались следы. Я привел папашу, с разрешения инспектора, и тот сразу сказал, что во всем Морпете пять человек носят такие ботинки. Мы-то надеялись, это чужак! Сюда много народу приезжало на ярмарку. А папаша-то мой, значит, говорит: Дик Салливан это, вот кто. Я, говорит, Салливанов тридцать лет обуваю, и у всех у них носы, значит, друг на друга смотрят. А у Дика – сильнее всех. У него и ноги колесом, говорит папаша, и сам он низкорослый, к тому же Боб мне за обувку-то так и не заплатил, а когда я пришел к нему за деньгами, удрал, точно заяц, и больше на глаза мне не показывался. Такой человек на все способен!
Миссис Норидж вздохнула про себя. Бедный кривоногий Дик Салливан.
– Я пришел к нему, – флегматично продолжал констебль, – вытащил из его логова, как крысу. Он во всем и сознался.
Миссис Норидж вздохнула вслух.
– А этот Макьюэнс… Он еще жив?
– Живее всех, – добродушно отозвался констебль. – У меня как раз время обхода, я покажу вам, где его дом.
По дороге к отставному инспектору миссис Норидж мысленно восстанавливала картину событий. Убийца не просто сбежал из города; вместо него был схвачен невиновный. Должно быть, он много лет чувствовал себя в безопасности – до тех пор, пока Джек Эванс не начал рассказывать гувернантке о девочке, встреченной в поле. «Надеюсь, Макьюэнс окажется поумнее этого расфуфыренного болвана и от него будет хоть какой-то прок».
– А вот и он, – сказал констебль.
В саду перед домом работал коренастый мужчина в широкополой шляпе. Он поднял голову, и на миссис Норидж уставились умные проницательные глаза. Констебль, почтительно поздоровавшись, ушел, чтобы вернуться на пост, и гувернантка второй раз приступила к рассказу.
Констебль Кармишел не задавал ей вопросов. Ему было достаточно интереса, проявленного дамой, чтобы выложить все, что он знал.
Фил Макьюэнс был сделан из другого теста. Он отнесся к гостье с большим вниманием, но дал понять, что хотел бы услышать о причинах, заставляющих ее расспрашивать о давнем убийстве.
Миссис Норидж оказалась в затруднительном положении. Макьюэнс мог счесть ее рассказ завуалированным обвинением в том, что он отправил на виселицу невиновного, и в этом случае на его откровенность можно было не рассчитывать.
– Мой брат сейчас при смерти, – сказала она, придав лицу соответствующее выражение скорби и смирения перед лицом судьбы. – Его дни сочтены. Он решил открыться мне и поведал, что двадцать лет назад останавливался в вашем городе и был свидетелем поисков малышки. Брат – человек богобоязненный и чувствительный: увиденное глубоко потрясло его. Он просил меня приехать сюда и разузнать, был ли наказан преступник.
Макьюэнс предложил ей сесть на скамейку под вишней, а сам устроился на старом садовом табурете.
– Будь я на вашем месте, – задумчиво начал он, – я не стал бы уезжать из… простите, не расслышал – откуда вы, мэм? Из Эксберри! Так уж я ни за что не стал бы уезжать из Эксберри, а брата бы утешил выдумкой, чтобы не омрачать его последние дни переживаниями. Вот как поступил бы я, мэм…
Выцветшие светло-голубые глаза коротко кольнули миссис Норидж – и отставной инспектор прищурился на солнце, словно греющийся кот.
Миссис Норидж не стала долго раздумывать.
– Я должна принести вам извинения за свою ложь, мистер Макьюэнс, – сказала она совсем другим голосом. – Вот как обстоят дела на самом деле…
Она коротко пересказала, что случилось с Джеком Эвансом, опустив лишь ту часть, которая относилась к смерти Итана Дикинсона.
Инспектор, знаком спросив у нее разрешения, вытащил из кармана вересковую трубку и закурил. Кошка, спрыгнувшая с дерева, покрутилась возле ног миссис Норидж и, когда гувернантка почесала ее за ухом, замурлыкала и встопорщила усы от удовольствия.
– Любите кошек, мэм?
– Я бы назвала это уважением.
Фил Макьюэнс понимающе кивнул.
– Мне, ей-богу, ужас как не хочется вас огорчать, – начал он неспешно, – а только должен вам сказать, что Боб Кармишел – толковый парень. Все Кармишелы башковитые, а что малость смахивают на истуканов, так это не их вина. Все, что он рассказал вам про поиски Салливана, – чистая правда. А вот о чем он умолчал, так это о том, что на Дика жаловалась соседка: мол, он щиплет ее девчонок, зажимает и лазит им под юбки, а ведь те совсем малявки. Но Гвен Шарп была пьянчужка, которая не всегда могла назвать число собственных отпрысков, и на Салливанов имела зуб.
– Поэтому ее словам никто не поверил, – подумала вслух миссис Норидж.
Макьюэнс усмехнулся.
– Может, и так. А может, кто и поверил, но не стал кричать об этом на всех углах, а только предупредил девчонок Шарп, чтобы они и близко не подходили к Дику, как бы сладко он их ни зазывал. А самому Дику пригрозил, что выбьет ему все зубы, если хоть одна из маленьких грязнуль пожалуется на него. Может, у него даже хрустнула пара ребер, пока его увещевали… – Старик нахмурился, будто пытаясь припомнить. – Два или три… Но не больше четырех.
Миссис Норидж наклонила голову, рассматривая Макьюэнса с живым интересом.
– После того случая поганец притих. Но с подобными людьми никогда нельзя знать наверняка, на что они способны. Я-то думал, он такой трус, что до конца жизни будет дрожать в своей норе при одной мысли о маленьких девочках. Знай я, что ему попадется внучка Нэша… – Бывший инспектор поморщился. – Когда я услышал об этой беде, первым делом подумал о Дике. Верткий, скользкий паршивец. А тут еще этот след! Старый Том Кармишел, едва присмотрелся, сразу заявил: это Дик оставил, больше некому, он все до единой пары стаптывает одинаково. Боб Кармишел тотчас побежал к Дику. Он быстрый у нас, Боб, и башковитый. Ну да я вам это уже говорил. Боб побежал к Дику, да только не на ферму Салливанов и не в его развалюху, которую он выстроил себе возле леса, на краю фермы. Боб догадался, что Салливан спрячется, и так оно и случилось. А вот догадаетесь ли вы, где он его отыскал?
Миссис Норидж покачала головой.
– И я бы не додумался, – признался Макьюэнс. – Этот вонючий хорек засел в сарае у Гвен Шарп. Вещички он свои собрал, чтобы смыться, но прежде хотел отвести душу на ком-нибудь из ее девчонок. Сидел там и поджидал, пока одна из них появится, и уж будьте уверены, замучил бы бедняжку до смерти. А вместо девчонки в юбчонке явился наш Боб! Дик визжал и кусался, когда его тащили из сарая, а в его мешке мы нашли лоскут, который он оторвал от платья внучки Нэша. Скажите-ка теперь: разве не был Дик Салливан убийцей?
Миссис Норидж согласилась, что все указывает на это. Кошка запрыгнула к ней на колени, и пока гувернантка в задумчивости гладила ее, у нее родилось еще одно предположение.
– Мистер Макьюэнс, вы уверены, что этого человека повесили?
Отставной инспектор помрачнел.
– О нет! Его не повесили.
– Как?!
– После допроса Дика Салливана повезли в Ньюкасл. В фургон для перевозки арестантов были запряжены две старые клячи, да и сам фургон видал лучшие времена.
– Он сбежал! – воскликнула миссис Норидж. «Под чьим же именем теперь скрывается этот человек?» Она мысленно примерила описание на тех, кто сидел за соседним столом в «Хромой лисе». «Верткий, кривоногий и косолапит при ходьбе». Не подходил ни один, но разве не меняются люди со временем?
– Его не повесили, потому как повозку, едва она выехала из Морпета, остановили фермеры и крестьяне, – мрачно сказал Макьюэнс. – Сдается мне, я знал их, всех до единого. Возницу они связали, но не тронули и пальцем, как и констебля, который сопровождал заключенного. А Дика вытащили наружу и… Скажу одно: смерть Дика Салливана была долгой и мучительной. По сравнению с тем, что сделали с ним эти люди, виселица была бы подарком Божьим.
Миссис Норидж опустила голову.
– Вашего охотника убил другой человек, не Салливан, – твердо сказал старик. – Тот уже двадцать лет корчится в аду.
«Все, что я предположила, было неверным», – сказала себе миссис Норидж.
Ей пришлось переночевать в «Треске и розе»: поезд приходил лишь утром. Эта задержка безотчетно тревожила ее. Миссис Норидж, следуя своей неизменной привычке, прогулялась по городу и выпила на ночь чашку теплого молока, однако беспокойство не рассеялось.
В поезде миссис Норидж достала книгу, но вместо чтения погрузилась в размышления.
Она полагала, что букет ромашек, брошенный на тело Эванса, недвусмысленно отсылал к убийству в Морпете. Однако настоящий преступник был растерзан озверевшими жителями. Убийца охотника не знал об этом…
«Он всего лишь слышал рассказ Эванса», – сказала себе миссис Норидж.
В одном ее предположения оказались верны: убийца подслушал историю о ромашках, цикории и девясиле. Но она не имела к нему отношения; он решил с ее помощью отвести от себя подозрения. «Расскажи мы с Кэти в полиции о вечере в трактире, так и случилось бы».
Нет-нет, смерть охотника не связана со смертью в Морпете. Кто-то использовал ее для прикрытия – и только. Джека Эванса убили по другой причине.
«Уж не положил ли кто-то глаз на его жену? Кэти хранила Эвансу верность, но кто знает – вдруг нашелся влюбленный безумец…»
На этом миссис Норидж так решительно сказала вслух «Нет, это исключено!», что вызвала интерес пассажиров, сидящих напротив. «Только не безумец! Эванса убили расчетливо, хладнокровно. За этим стоит человек умный, с холодным сердцем; осторожный, но недостаточно дальновидный: он не подумал о том, что нортумберлендского убийцу могли схватить. Кому-то вы перешли дорогу, мистер Эванс…»
Что за человек был охотник? Чего он хотел? Что он любил?
Ответ на последний вопрос не представлял затруднений. Больше всего на свете Джек Эванс любил свою жену. Он хотел, чтобы она была счастлива.
Миссис Норидж вспомнила его рассказ за кружкой эля: «Я размышлял, что теперь самое время выкупить у Милтона землю с коттеджем. Отличное вложение, окупится лет за пять, а то и раньше, и Кэти не придется больше заискивать перед грымзами вроде миссис Тоби».
«Самое время», – повторила про себя гувернантка.
– Мэм, не хотите ли приобрести газету?
Миссис Норидж отдала монетку мальчишке-разносчику. Определенно, ей требовалось отвлечься от мыслей о Джеке Эвансе. Ее внимание привлекла длинная статья о кризисе сельского хозяйства, подписанная неким Томасом Велькером. На этот раз миссис Норидж прочла все внимательно. «Если падение цен на пшеницу продолжится, – писал Велькер, – хлебопашество станет лишь придатком животноводства. Мы видим спасение фермерства лишь в одном: в превращении пахотных земель в луга. Однако не составляет секрета, что фермер консервативен; он не желает смотреть не только в будущее, но и по сторонам, даже если призрак разорения уже дышит ему в лицо».
«Призрак разорения дышит в лицо?»
Она вспомнила газету, которую листала на пути в Морпет. О падении цен на пшеницу говорилось и там.
Миссис Норидж вздрогнула. Вот же оно! Вот где кроется разгадка!
Кэбмен, ожидавший на станции, не поверил своим глазам. Дамочка, всегда высокомерно проходившая мимо его экипажа, опередила других пассажиров, ускорив шаг, и забралась в кэб, не дожидаясь помощи.
Причина ее спешки стала ему ясна, когда она распорядилась:
– К доктору Хэддоку, пожалуйста, и побыстрее!
«Побыстрее! – передразнил про себя возница. – Значит, как закрутит кишки или в пояснице стрельнет, тут-то тебе и понадобится Брадан Трейси со своей Фанни».
Однако вслух со строгостью, которая не обманула ни пассажирку, ни лошадь, крикнул:
– Н-но, Фанни! Пошевеливайся!
Доктор Хэддок, прикрыв дверь кабинета, удивленно посмотрел на запыхавшуюся гувернантку.
– Простите, миссис Норидж, у меня пациент…
– Я не отниму у вас больше двух минут, – заверила та. – Мистер Хэддок, вспомните, не говорил ли Эванс о том, что собирается приобрести коттедж у Гилберт-Милтонов?
– Собирался, и в самое ближайшее время. Владелец наконец-то выставил на продажу два дома с землей. К этому давно все шло. Самую большую ценность представляет, конечно, земля, а не сами коттеджи. Лучшее место под луга, какое можно выбрать во всей округе. От желающих завести там хозяйство отбоя не будет. Джек, сдавая их в аренду, окупил бы вложение лет за семь.
– Он надеялся на пять, – подумала вслух миссис Норидж. – У него был план, и были деньги.
– Вы не знали, что охота – всего лишь хобби Джека? – удивился доктор. – Я полагал, это общеизвестно. У него много родни в Саффолке. Должно быть, кто-то оставил ему наследство. Вложение в землю было бы очень разумным поступком. Гилберт-Милтон предпочел бы Джека остальным покупателям: они давно знали друг друга.
Лицо миссис Норидж омрачилось.
– Ох, лучше бы это был Дик Салливан! – вырвалось у нее.
– Что вы имеете в виду?
Гувернантка подняла взгляд на обеспокоенного доктора.
– Я полагала, что человеку, выманившему Эванса к запруде, должно быть не меньше сорока лет, и потому ни Малыш Сондерс, ни Брендан Коу не могут быть его убийцей. Я ошибалась. Преступление в Морпете ни при чем.
– Я по-прежнему не понимаю вас, – признался доктор.
– Эванс скопил достаточную сумму, чтобы выкупить коттедж. Но они жили очень скромно, и Кэти брала заказы. Она считала, что планы мужа – не больше чем мечта.
– Выходит, ей не было известно, сколько у него денег?
– Вот и я так думаю, – кивнула миссис Норидж.
Пациент высунулся из-за двери и возмущенно уставился на доктора и его гостью.
– Подождите, пожалуйста, капитан, – попросил доктор Хэддок, и Шакпи исчез.
– Да, Кэти ничего не знала. Но она упомянула, что Брендан Коу ухаживал за девушкой с самыми серьезными намерениями, и Эванс уверял ее, что тот взялся за ум.
– Постойте-ка, я припоминаю… Брендан с год назад вложил деньги в какое-то предприятие…
– И потерпел крах! Брендан потратил все, что имел, и возвращать долг ему было нечем.
– Так вы полагаете… – начал доктор.
– Я полагаю, Брендан Коу занял деньги у своего лучшего друга и обманывал его, уверяя, что все идет успешно. Год истек, а тут еще и Гилберт-Милтон наконец-то объявил о том, что продает коттедж, и Эвансу потребовались все его средства. Вспомните – он собирался обеспечить своей жене безбедное существование. «Тебе не придется больше заискивать перед старыми грымзами», – вот что он сказал, и это было не мечтой, не фантазией, а вполне осуществимым планом. Если бы не Брендан Коу.
Доктор охнул.
– Несомненно, существует расписка, – сказала гувернантка. – Эванс доверял своему другу, но уж кем-кем, а дураком он не был. Я думаю, Коу выманил Эванса к запруде и убил, рассчитывая, что после ему удастся обыскать дом, найти расписку и уничтожить. Он слышал нашу беседу в трактире и додумался бросить на тело букет ромашек, чтобы всех запутать. Однако возникло неожиданное препятствие: Кэти после смерти Джека почти не покидала дом. Расписка по-прежнему лежит в бумагах Джека, я уверена в этом так же твердо, как и в том, что Брендан Коу убил его. Он хотел, чтобы я уговорила Кэти выходить из дома. Это было продиктовано вовсе не заботой о ней.
Доктор Хэддок издал короткое восклицание.
– Он и меня просил о том же! Теперь, когда вы сказали, я вспомнил.
– Я сейчас же отправляюсь к Кэти!
Из кабинета донесся возмущенный рев, свидетельствующий о том, что капитан Шакпи потерял всякое терпение.
– Я бы составил вам компанию, но не могу бросить пациента. – Доктор кинул встревоженный взгляд на дверь. – Я присоединюсь к вам при первой возможности. Прошу, оставьте здесь ваш саквояж.
Фанни нетерпеливо переступала копытами.
– Что-то вы быстро! – не удержался от замечания возница.
– Надеюсь, смогу сказать вам то же самое, когда мы прибудем на место, – парировала миссис Норидж.
Вскоре она вновь стояла перед маленьким коттеджем, увитым плетистыми розами. Однако дверь ей открыла не Кэти, а невысокая девушка с рябым лицом.
– Где миссис Эванс? – нахмурившись, спросила гувернантка.
– Не знаю, мэм. – Девушка выглядела растерянной. – Она получила записку и умчалась быстрее, чем я успела спросить ее, что случилось. Только крикнула мне напоследок, что он ей все расскажет. Схватила мою накидку – и нету ее!
Там, где другой человек не удержался бы от богохульства, миссис Норидж лишь дернула краешком рта.
– Вы позволите войти, Нэнси? Вы ведь Нэнси?
– Ох, простите! Конечно, конечно… – девушка посторонилась, пропуская гувернантку. – Я вся сама не своя, мэм. Прошлой ночью к нам залезть пытались, вот какое дело! Я-то уйти хотела вечером, а Кэти что-то совсем ослабла, вот я и говорю: давай останусь с тобой! А Кэти мне: не беспокойся обо мне, Нэн! А я ей: как не беспокоиться, когда ты едва на ногах держишься! А Кэти мне…
Миссис Норидж прервала этот занимательный рассказ, спросив, как давно ушла миссис Эванс.
– Так до вас и ушла! Если б вы чуть пораньше успели, так застали бы ее. Вот я и говорю: вор-то ночью полез в окно, под которым мне застелили кровать. Если б не я, обворовал бы Кэти, а то и еще чего похуже бы сделал. Да вы присаживайтесь, мэм, я вам чаю заварю…
Первым порывом гувернантки было отправиться на поиски Кэти, пока не стало поздно. Однако, взвесив все здраво, она сказала себе, что не имеет ни малейшего представления, в каком направлении скрылась жена Джека Эванса, а утешаться бессмысленной суетливостью было не в характере миссис Норидж. Многие на ее месте сочли бы единственно возможным бегать по городу, выкрикивая имя Кэти. Вместо этого миссис Норидж поблагодарила за приглашение и прошла в маленькую гостиную.
– Нэнси, вы видели человека, который лез в окно?
– Да ведь темнота стояла, хоть глаз выколи. Мне показалось, он кудрявый… Но могло и привидеться. Я сразу такой визг подняла, что чуть сама не оглохла! – В голосе девушки звучала гордость.
– Он хотел забраться в дом ночью, уверенный, что с Кэти как-нибудь справится, – вслух подумала миссис Норидж. – Но никак не ожидал, что здесь будет кто-то еще. Прежде вы не оставались ночевать. После того как ему помешали, он решился на крайние меры и запиской выманил Кэти из дома. Там, несомненно, сказано, что он хочет поговорить об обстоятельствах гибели ее мужа.
Девушка залилась слезами.
– Я чуяла, что здесь что-то не так! И ворон кружил над домом, а это дурной знак! А еще мне приснилось…
– Принесите мне яблоко и нож, Нэнси, – прервала ее миссис Норидж тоном, не терпящим возражений.
Яблоко и нож вскоре лежали перед ней на столе.
Нэнси, вытаращив глаза, наблюдала, как гувернантка с необычайной ловкостью и быстротой разделывает плод.
– Может быть, еще одно, мэм? – робко спросила она, когда на блюдце остались только семечки.
Ответа не последовало. Миссис Норидж напряженно размышляла. Вздумай она сама расправиться с Кэти и выйти сухой из воды, где бы она это совершила?
«Я бы сделала так, чтоб ее смерть выглядела самоубийством. Куда пойдет молодая женщина, недавно овдовевшая, чтобы наложить на себя руки? Проще всего утопить… Значит – опять запруда? Неужели Брендан дерзок настолько, что убьет жену там же, где убил мужа? Нет-нет, после гибели Эванса на берегу часто бывают люди… Подобного рода места всегда привлекают зевак. Он выберет что-то другое. К тому же Кэти – сильная женщина, она не позволит утопить себя, как щенка».
И вдруг миссис Норидж осенило.
– Ну конечно! – воскликнула она. – Скалы!
Охотник невольно подсказал убийце способ, когда рассказывал о гибели бедной девушки от рук обезумевшего юнца.
Брендану были хорошо знакомы привычки Эванса, он, без сомнения, знает о тайном месте, куда Джек и Кэти любили приходить вдвоем.
– Там никогда не бывает посторонних.
– Простите? О чем вы, мэм?
Но миссис Норидж уже была в саду. Кэбмен давно уехал, уверенный, что в этой части города немного найдется тех, кто готов воспользоваться его услугами.
– Нэнси, бегите сначала к доктору Хэддоку, а затем в полицию! Скажите им, что Брендан Коу собирается убить Кэти на Миднари-Рок!
В своих долгих прогулках по окрестностям миссис Норидж изучила тропы и дорожки, что сшивали между собой районы Эксберри, точно лоскуты. Добежав до конца улицы, она свернула в ольховник. Узкая тропа совсем заросла, но это был кратчайший путь до Миднари-Рок.
В ее душе теплилась надежда, что она успеет опередить Кэти. Но когда миссис Норидж, раздвинув кусты, выбежала на край широкой площадки, она поняла, что опоздала.
Две фигуры стояли на краю скалы. Брендан Коу, схватив за плечи Кэти, толкал ее к обрыву. Заметив краем глаза гувернантку, он обернулся к ней, не выпуская жертву, и миссис Норидж воочию увидела лик безумия.
– Коу, у вас не получится выдать ее смерть за самоубийство, – крикнула она, перекрывая шум ветра. – Отпустите девушку!
Брендан зарычал. «Он столкнет ее, а затем попытается убить меня», – подумала миссис Норидж.
– Брендан, пожалуйста, – слабо выговорила Кэти, положив ладони на его руки.
– Заткнись! А ты, старая ведьма, стой на месте!
Порыв ветра с силой ударил Коу в грудь. Миссис Норидж подбежала к нему, обхватила сзади и попыталась оттащить от обрыва, но тот, выпустив Кэти, отшвырнул гувернантку на камни. Миссис Норидж потеряла сознание, а когда пришла в себя, увидела, что обессилевшая Кэти Эванс стоит на коленях перед убийцей своего мужа. На дальней стороне площадки вырос силуэт.
– Доктор Хэддок! – позвала миссис Норидж. Перед глазами у нее все плыло.
Но и доктор Хэддок ничем не мог помочь. Брендан Коу обезумел. В эту минуту его единственным желанием было увидеть смерть Кэти Эванс. Она – причина всех его несчастий! Кто, как не она, подбивала Джека требовать у него обратно всю сумму долга! Джек никогда не поступил бы так со своим другом! Джек понял бы, что он ни в чем не виноват, и простил ему этот проклятый долг!
Но женушка Джека из другого теста! Жадная мерзавка! Все они таковы: сперва смотрят на вас невинными глазками, а потом обирают до нитки.
А когда из-за нее он убил лучшего друга, она засела в доме, точно крыса в норе, лишая его единственной возможности на счастливую жизнь. Если бы не она, он отыскал бы расписку и уничтожил. Но она играла с ним, как кошка с мышью! Она изводила его, терзала, она смеялась над ним, как над последним ничтожеством, когда он, икая от страха, удирал огородами, наткнувшись на какое-то рябое пугало в окне. А теперь она позвала с собой подругу, старую ведьму. Они хотят посмеяться над ним уже вдвоем!
Брендан не сдастся двум бабам. Они не возьмут над ним верх! Пусть его повесят, но он увидит, как разлетится вдребезги голова Кэти Эванс, а камни станут черны от ее крови. Он унесет это воспоминание с собой в могилу! Он будет хохотать в лицо палачу, и даже тогда, когда ему наденут петлю на шею, его смех будет метаться под сводами тюрьмы, – потому что Кэти Эванс отправилась в ад раньше него!
Миссис Норидж явственно осознала, что Коу не остановить. Ничего человеческого не осталось в его облике, и тот, кто увидел бы в этот миг Брендана Коу, не узнал бы его. Убийца схватил Кэти и в исступлении потащил к краю.
Вой ветра стал невыносим. Миссис Норидж показалось, что в него вливается пронзительный, оглушающий свист и яростный скрежет; она заткнула бы уши, если бы руки ее не отяжелели. Небо было безоблачно, но здесь, над Миднари-Рок, творилось что-то невообразимое. С трудом повернув голову, она увидела, что доктор Хэддок стоит, остолбенев, не в силах сделать ни шагу.
Воздух потемнел. Так темнеет вода под багровой тучей, в глубине которой рокочет гром; так темнеет пропитавшаяся кровью земля под мертвым зверем, принимая вытекающую из него жизнь.
Не бурю, не зарождающийся ураган – они наблюдали перед собой нечто иное.
Второй порыв ветра, еще сильнее первого, толкнул Коу. Миссис Норидж видела, как убийца отшатнулся и схватился за грудь. На лице его мелькнуло изумление, он огляделся, будто ища того, кто нанес этот удар.
Ветер хлестал Коу, словно бичом. Защищаясь, убийца выставил вперед руки, и миссис Норидж почудилось, будто одна красная полоса за другой вспухает на его смуглой коже. Камни заплясали на ровной поверхности, как если бы страшная сила встряхнула скалу, точно простыню; дерево на ее краю, переломившись пополам, с тяжким стоном рухнуло с обрыва. Земля ожила. Тысячи песчинок снизу, с берега реки, поднялись вверх, словно подхваченные невидимой рукой великана, – и визжащий черный рой взвился над Миднари-Рок, слепя и оглушая все живое.
А в центре этой бури стояла Кэти, закрыв глаза. Ни единый волос не шевелился на ее голове, ни одна оборка не колыхнулась на платье. Она стояла посреди полного безмолвия, посреди сияющей тишины, в голубом свете, укутавшем ее, точно кокон.
– Дже-е-ек! – взвыл Брендан, бессильно пытаясь схватить ее.
Горсть песка ударила его в лицо. Он вскрикнул от боли и принялся тереть глаза. Миссис Норидж видела, как он выставил вперед руки, точно слепец, и пытается наощупь идти к Кэти. Ветер оглушил его, стегал, кричал на разные голоса, сбивая Коу с толку.
Из бешено крутившегося песчаного роя выступило подобие фигуры. Фигура плыла, мерцая и дрожа. Она то рассыпалась, то уплотнялась; в ней можно было, точно в облаке, увидеть и человека, и льва, и гигантскую птицу.
– Джек! – отчаянно крикнул Коу, вглядываясь. – Это ты, Джек?
Он двинулся за ней.
Брендан, полуослепший, шел вдоль края пропасти, пытаясь схватить то, что ускользало от него. Все ближе, ближе, ближе… Лицо его было искажено ужасом. Он выкрикивал невнятицу, он то бранился, то молил отпустить его. И, наконец, нога его соскользнула с края скалы. Брендан взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Быть может, это ему бы удалось, но последний порыв ветра, самый страшный из всех, ударил Коу в плечо.
Брендан взвыл, зашатался и с последним воплем – «Джек!» – рухнул в пропасть.
И все оборвалось.
Нечто, чему миссис Норидж не знала названия, замерло перед Кэти. Лишь легкое движение воздуха возле ее прекрасного лица, словно прощальное прикосновение того, кто уходит навсегда, – и оно растаяло в солнечном свете, исчезло, не оставив после себя ничего, кроме еле слышного вздоха.
– Рад сообщить вам, что миссис Эванс пришла в себя. – Доктор Хэддок встретил вопросительные взгляды двух женщин и ободряюще улыбнулся: – Нэнси, вы можете зайти к ней.
Девушка скрылась за дверью, где лежала больная, и из комнаты донеслось радостное восклицание.
– Я навещу Кэти позже, – сказала миссис Норидж, поднимаясь. – Вы полагаете, с ней все будет в порядке?
– О да! Потрясение лишило ее сил, но природа возьмет свое. Она быстро встанет на ноги.
Гувернантка бросила взгляд в окно.
– Утро нынче прекрасное. Не составите ли мне компанию на небольшой прогулке, доктор?
– С радостью!
Они вышли в сад, где еще сверкала роса.
– Я о многом хотел бы вас расспросить, – сказал Хэддок. – Но вы, кажется, всю ночь провели у постели Кэти? В таком случае мое любопытство лишь утомит вас.
– После вашего лекарства Кэти крепко спала и проснулась лишь раз; к тому же Нэнси подменяла меня. Не стану скрывать, что я рассчитываю на откровенность в обмен на откровенность.
– Неужели мне есть чем с вами поделиться? – удивился Хэддок. – Я явился под занавес событий!
– Я полагаю, капитан Шакпи был у вас не совсем с обычным визитом.
Доктор озадаченно взглянул на свою спутницу и рассмеялся.
– Вы не перестаете поражать меня, миссис Норидж. Как вы узнали? Нет, постойте! Сперва расскажите: как вы догадались, что это Брендан убил беднягу Джека?
Гувернантка с наслаждением подставила лицо свежему утреннему ветру.
– Когда я поняла, что гибель девочки в Морпете ни при чем, я задумалась о причинах, которые толкнули убийцу Эванса на преступление. Эванс считал, что имеет достаточно денег, чтобы купить коттедж у Гилберт-Милтонов. А его лучший друг год назад вложился в дело своего приятеля – чрезвычайно удачно, по его словам…
– …которые ничем не были подтверждены.
Миссис Норидж кивнула.
– Именно так. Все поверили мистеру Коу. Как не поверить человеку, сорящему деньгами направо и налево! Но торговля зерном переживает плохие времена. Сельскохозяйственные земли собственники переводят в луговые. Скотовладельцы обогащаются. Цены на пшеницу упали в четыре раза. Приятель разорился, и Брендан потерял все деньги – чужие деньги! Он продолжал жить на широкую ногу, как ни в чем не бывало, и врать всем подряд. Удачная женитьба могла бы поправить его дела. Коу бросил девушку, за которой ухаживал прежде, и выбрал богатую наследницу. Осталось провести ее отца – и он будет богат! Но тут старик Говард решил продать коттеджи, и Джек потребовал свои деньги назад. Если бы стало известно, что Брендан нищ, про свадьбу ему можно было бы забыть. Джек не тот человек, чтобы закрыть глаза на обман. Он предупредил бы семейство девушки, и для Коу захлопнулись бы все двери.
– Как мы все обманывались в этом юноше, – с грустью сказал доктор. – И мы, и Джек.
– Но Коу не удалось выкрасть расписку, а без этого все было бессмысленно. Рано или поздно Кэти наткнулась бы на нее, разбирая бумаги мужа, и все поняла бы. Брендану не составило труда выманить Кэти запиской, в которой он обещал рассказать, кто убил ее мужа. Он собирался столкнуть ее со скалы и выдать смерть за самоубийство.
– Вы видели, что ему помешало? – тихо спросил Хэддок.
– Боюсь, я не могла в тот момент полагаться на свое зрение, доктор. Я ударилась о камень…
– Миссис Норидж! – Хэддок остановился, взглянув прямо на нее. – Вы знаете, о чем я спрашиваю!
Гувернантка пожала плечами:
– Это было редкое природное явление. Что-то вызвало к жизни песчаную бурю. Завихрения воздуха заставляли песок приобретать разные формы. Жаль, что кроме нас, никто не был свидетелем этого феномена.
Доктор покачал головой.
– Завихрения воздуха? Думаю, Брендан Коу с вами не согласился бы!
– Мистер Коу увидел то, чего боялся, – только и всего. Как и любой, кому совесть нашептывает о совершенном злодеянии. Люди узнают лица в рисунке древесной коры, в облаках и в извивах песка, оставленных волной. Мы с вами – не исключение.
Кристофер Хэддок внезапно рассмеялся.
– Вы непреклонны, моя дорогая! Явись вам Джек Эванс собственной персоной, чтобы засвидетельствовать свое почтение, вы причислили бы его к редким природным явлениям!
– Так и есть, – невозмутимо согласилась миссис Норидж. – Мы с вами знаем, доктор, что призраков не существует. Есть лишь игра нашего воображения, которой нужно на что-то опираться.
Доктор Хэддок задумчиво взглянул на нее. Миссис Норидж – материалист до мозга костей. Ничто не переубедит ее. Он и сам причислял себя к той же породе. Но после того, что он видел на Миднари-Рок… Нет, доктор Хэддок не мог разделить уверенность миссис Норидж, что они столкнулись с природным явлением.
– Так какой откровенности вы ждали от меня? – вспомнил он.
– Мне не давали покоя слова охотника об Оттисе и капитане Шакпи. Он сказал жене, что правильно было бы поменять их местами. Но что это значит? Один блудник, другой преисполнен благочестия. Артур Оттис был так добр, что принял у себя в доме согрешившую женщину, а капитану отказали даже в…
Миссис Норидж запнулась.
– …в доме терпимости, – закончил за нее доктор. – Откуда следует, что Оттис чистый ангел, как о нем и говорят, а капитан Шакпи – злобный демон.
– Все свидетельствует об этом, – согласилась гувернантка. – Но я не могу поверить ни в первое, ни во второе.
– Я в очередной раз преклоняюсь перед вашей проницательностью, миссис Норидж. Будь у вас больше времени, вы бы узнали все и без меня. Но я рад, что могу приоткрыть завесу над этой тайной. Я не давал никому обещания хранить ее, а потому совесть моя чиста. Увы, нет ни малейшей моей заслуги в раскрытии секрета Оттиса и капитана, как ни жаль мне в этом сознаваться! Последний сам рассказал мне обо всем.
Миссис Норидж замедлила шаг.
– Я много размышляла над тем, что могло вывести из себя женщину вроде мамаши Бломфилд. Избиение девушки? В ее заведении к такому привычны. Да капитан Шакпи и не подходит на роль мучителя. Значит, дело в деньгах. Если бы он просто не заплатил за визит, это не вызвало бы у нее ярости. Не он первый, не он последний. Нет-нет, капитан совершил куда более страшный грех! Думаю, он лишил мамашу Бломфилд одной из ее работниц.
Доктор Хэддок негромко зааплодировал.
– Я права?
– Абсолютно правы. Шакпи увез и спрятал одну из ее новеньких девушек. Мамаша Бломфилд рвет на себе волосы. Она своими руками привела ее к нему, как к одному из самых щедрых своих гостей. Девица юна, ей нет и тринадцати, и на вид это сущий ребенок, испуганный, замученный и тощий. К счастью, у мамаши Бломфилд она провела всего несколько часов. Капитан увидел ее, и лицо ее показалось ему знакомым.
– Но кто она?
– Дочь Рейчел Шеферд и Артура Оттиса, конечно же.
– Как? – ахнула миссис Норидж.
– Наконец-то мне удалось вас удивить! – Доктор потер руки, весьма довольный собой. – Вы тоже слышали историю об опозоренной экономке, выставленной из дома, где ее совратили? Все это ложь. Мисс Шеферд вступила в связь с Оттисом, когда служила у Каннингемов. Они не знали, кто отец ребенка, но слухи, которые распускала Рейчел, им пришлись не по душе, и ее выгнали. Так она оказалась у Оттиса.
– Я была уверена, что Рейчел избавилась от ребенка!
– В каком-то смысле так и есть. Девочку подбросили в приют, и ни мать, ни Оттис не интересовались ее судьбой. Все эти сироты из приютов часто пополняют дома терпимости… До меня доходили ужасные истории, заставляющие сомневаться в том, что человечество исправимо. В заведениях вроде «Лунного цветка» больше всего ценится – вы не поверите! – целомудрие.
Миссис Норидж попросила дать ей минуту, но ответ появился у нее прежде, чем великодушно отпущенная доктором минута истекла.
– Бог мой, ну конечно! Девственницы не могут быть переносчиками заболеваний!
– Верно. Миссис Бломфилд собиралась выручить неплохие деньги за девчушку, хоть у той ребра торчат наружу. И все бы закончилось печально, но бедняжку привели к капитану Шакпи. А сходство с Оттисом, должен вам сказать, поразительное! Совсем не удивительно, что Шакпи с первого взгляда заподозрил, с кем имеет дело. Уж не знаю, отчего наш капитан вдруг размяк, но сперва он попытался выкупить ее. Цена, запрошенная хозяйкой заведения, оказалась слишком высока для него, и тогда он выкрал девчонку. Поселил ее недалеко от Эксберри, в деревне, у тихой работящей женщины. А сам заявился прямиком к Оттису и объявил ему, что отпрыски нынче обходятся недешево, и если Артур желает и дальше пользоваться славой самого благочестивого джентльмена Эксберри, а не распутника, дочь которого проводит свои дни в доме терпимости, ему придется раскошелиться.
– Ай да капитан… – протянула миссис Норидж.
– Шакпи уверяет, что все до последнего фартинга откладывает для девушки, но я подозреваю, что и себя он не обижает.
– Рада слышать, что он пройдоха, но не мерзавец. Однако какова ваша роль в этом деле?
– У девушки есть застарелые следы от побоев, которыми награждали ее в приюте. Лекарство, которое я прописал ей после первого осмотра, не подействовало. Капитан заходил, чтобы попросить другое. К его чести нужно сказать, что в роли благодетеля он чувствует себя крайне неловко.
– Та часть средств Оттиса, что перекочует в его карман, поможет ему справиться со смущением, – заверила миссис Норидж, и оба рассмеялись.
Мимо проехала карета, в глубине которой устроилась с недовольным лицом миссис Олсопп. Напротив нее сидел преподобный Бортрайт. Священник кивнул доктору и гувернантке. Миссис Олсопп не удостоила их и взглядом.
– Боюсь, преподобному долго еще не видать тех пожертвований, на которые он привык рассчитывать, – заметил доктор, провожая карету взглядом. – Все эти годы Артур Оттис щедро платил слугам за молчание. Репутация дорого стоит! Теперь к этим расходам прибавятся траты на девушку.
– Вот что имел в виду Эванс! Благочестивый бросает собственное дитя на произвол судьбы, а распутник и пьяница спасает его. Но как охотник мог об этом узнать?
– Не иначе, ему признался сам капитан. Но зачем – вот вопрос! От Шакпи ответ мы не услышим, это уж точно. Может, ему требовался совет?
Миссис Норидж задумчиво взглянула на доктора.
– Полагаю, он всего-навсего хотел рассказать Эвансу о том, что совершил. Выговориться. Услышать слова одобрения.
– Не странно ли, что на эту роль он выбрал не одного из своих собутыльников, не священника, в конце концов, а Джека Эванса?
– О нет, – возразила миссис Норидж, – совсем не странно.
Неподалеку от Эксберри возвышается скала, с которой открывается живописный вид на город. Ни влюбленные парочки, ни художники, ни ценители прекрасного не забредают сюда; изредка любопытный путешественник горделиво осмотрится – и в неясной тревоге бежит прочь, говоря себе, что на таком ветру проще простого заполучить воспаление легких.
Лишь один человек бывает здесь: женщина, молодая и красивая. Ее не пугает ветер. «Джек, ты рядом? – спрашивает она, едва ступив на каменную площадку. – Джек, поговори со мной!» Нет ей ответа. Она стоит часами, ожидая, вслушиваясь в завывание ветра, и наконец, вздохнув, уходит.
А ветер над Миднари-Рок не утихает; все поет и поет он песню о любви, что сильнее смерти.
Но никто не разбирает слов.
– Я не пойду в класс.
Сделав это заявление, Роберт-Персиваль Малкотт стиснул зубы и бесстрашно уставился в холодные серые глаза новой гувернантки.
Роберту-Персивалю месяц назад исполнилось одиннадцать лет. Это был худой, некрасивый темноволосый мальчик, имевший привычку пытливо взглядывать на окружающих; многих взрослых раздражала его манера, поскольку под этим взглядом они терялись. У него было лицо ребенка, знавшего, что и плакать, и смеяться позволено только в одиночестве. Месяц назад его родители вернулись из Индии после многолетнего отсутствия. Неуверенная радость порой мелькала в глазах мальчика, но вновь сменялась настороженностью. Он вел себя как человек, твердо усвоивший, что все хорошее рано или поздно отбирают, а потому не следует к нему и привыкать.
– Робби-дурачок! Робби-дурачок! – пропела Агнес. – Робби взбучка ждет!
– Заткнись!
– А потом, а потом Робби выпорют кнутом! – не унималась сестра.
Роберт-Персиваль вздрогнул, представив, как страшно свистнет над ним кнут, и прикусил губу, чтобы не зареветь. Будь что будет, но он не зайдет больше в класс. Ни за что. Никогда.
Он съежился, ожидая, что безжалостная рука цапнет его за ухо и отволочет к тетушке. Прежняя гувернантка, миссис Марш, всегда так поступала с ним, и еще больно щипала его за плечо, приговаривая, что дрянные мальчишки получают то, чего заслуживают, а заслуживает он ста ударов палкой и ледяной ванны. Правда, леди Глория, будучи женщиной большой доброты, никогда не стегала его больше десяти раз, а про ледяную ванну и вовсе забывала.
– Робби-осел!
– Мисс Агнес! – Гувернантка обернулась к своей подопечной. – Будьте любезны, зайдите в класс и перепишите в тетрадь то, что на доске.
Сестра убежала, но тут же вернулась, чтобы сообщить, что на доске ничего нет.
– Значит, напишите то, что сочтете нужным, а затем перепишите.
Агнес наморщила лоб.
– Но что это должно быть, миссис Норидж? Я не понимаю…
– Пусть это будет короткий рассказ. Напишите, как прошлой зимой вы сломали ногу на катке и целый месяц провели в постели, а ваш брат выпросил у тети разрешение завести котенка, чтобы вам было не так скучно. Не забудьте упомянуть, что леди Глория чрезвычайно не любит животных, и вашему брату пришлось выдержать нешуточную битву за госпожу Пушильду.
Серая кошечка, умывавшаяся на подоконнике, услышав свою кличку, мяукнула и спрыгнула на пол.
Девочка залилась краской.
– Я… Я не думала, что…
– Ступайте, Агнес.
Схватив кошку, сестра убежала.
Роберт уставился на миссис Норидж. Она работает в их доме всего четыре дня! Откуда ей знать историю появления госпожи Пушильды? Тетка никак не могла сообщить ей об этом: скорее тигр начнет питаться щавелем, чем она снизойдет до бесед с новой гувернанткой. Может, Филипп проговорился? Роберт выпросил у него котенка, когда окотилась кошка, ловившая мышей на конюшне, всеобщая любимица; но неужели миссис Норидж стала бы беседовать с конюхом?
– Кто рассказал вам? – не выдержал мальчик, забыв, что собирался молчать.
– Госпожа Пушильда, – невозмутимо ответила гувернантка. – Но кое-что я хотела бы услышать от вас, а не от нее. Что не так с классом, Роберт?
Мальчик невнятно пробормотал, что с ним все в порядке.
«Не считая того, что объединять игровую и учебную комнаты было плохой идеей», – про себя сказала миссис Норидж, а вслух заметила, что она имеет дело с храбрым юным джентльменом, и если он не желает входить в какое-то помещение, значит, у него имеются на то веские основания.
– Почему вы считаете, что я храбрый? – спросил мальчик. Впервые испуганное, затравленное выражение на его бледном личике исчезло, сменившись любопытством.
– Только человек большого бесстрашия может открыто выступить против леди Глории.
Роберт невольно улыбнулся. Даже слабая улыбка преобразила его, на мгновение открыв гувернантке, какой спокойный, славный, уверенный в себе мальчуган мог бы сейчас стоять перед ней вместо этого несчастного ребенка.
Проведя месяц рядом с матерью и отцом, Роберт по-прежнему вел себя так, будто у него нет никого, кто мог бы за него заступиться. Он был сам по себе, один, и ни от кого не ждал помощи.
– Что ж, мы позанимаемся здесь, – согласилась миссис Норидж.
Роберт удивленно обвел взглядом небольшую комнату, в которой они находились. Вокруг не было ничего, кроме растений в кадках по углам и низкой оттоманки.
– Мы в самом деле не пойдем в класс? – неуверенно спросил он.
– Вы этого не хотите?
Он помотал головой, все еще не уверенный, что его не накажут.
– Тогда не пойдем. Вы позволите мне открыть дверь, чтобы я могла наблюдать, как Агнес справляется с заданием?
Впервые кто-то спрашивал у Роберта-Персиваля разрешения!
– Д-да… Конечно.
Гувернантка зашла в класс, мимоходом погладила по голове госпожу Пушильду и вернулась к мальчику с большой коробкой.
– Это наш ковчег, – осторожно заметил Роберт.
Подразумевался вопрос: «Зачем он вам?»
Миссис Норидж уселась прямо на ковер, поставила перед собой коробку и достала ковчег.
– Что ж, Роберт, видите ту пальму? Представьте, что место, где она растет, – это Африка. Да-да, тот самый угол – южная оконечность этого континента. А теперь покажите, как должен плыть Ной, чтобы попасть в Африку, если ножка оттоманки, – миссис Норидж постучала по гнутой ножке, – стоит на Франции?
Глаза мальчика загорелись. Он понял! Однако весь предыдущий опыт подсказывал, что его загоняют в ловушку. Сейчас он начнет отвечать и вновь будет выпорот, а все потому, что его поймали на чудовищном допущении. В ушах у него зазвучал яростный голос миссис Марш: «Разве может Ной плыть? Что вы такое говорите, гадкий мальчишка! Ковчег носило по воде исключительно волею Господа нашего!»
Миссис Норидж ждала, спокойно глядя на него. Роберт переступил на месте, сглотнул и решился.
– Через северную часть Атлантического океана… – начал он.
– Прекрасно, – кивнула гувернантка, и мальчик облегченно выдохнул. – Заодно покажите, какие животные могли бы остаться жить в Африке.
На следующее утро миссис Норидж с удовлетворением отметила, что Роберт осмелился заглянуть в классную комнату.
– Может быть, расскажете, в чем дело? – спросила она, доброжелательно глядя на него. – Вы отказались заходить в класс, однако не выказали ни малейшего испуга, когда я отправила туда вашу сестру. Полагаете, что в комнате таится какая-то опасность, но она грозит только вам? Вряд ли единственная причина – нежелание заниматься правописанием.
Услышав слово «опасность», мальчик вздрогнул.
– Что вас пугает, Роберт?
– Она улыбается, – прошептал он решившись, но так тихо, что гувернантке пришлось переспросить. – Она улыбается!
– Кто?
– Кукла! – крикнул Роберт ей в лицо и сам испугался вырвавшегося у него вопля. – Кукла, – повторил он обреченно, заранее зная, что ему не поверят.
– Та, что зовут Абигайль? – Гувернантка нахмурила брови. – Роберт, что-то подсказывает мне, что это долгая история. Давайте присядем, и вы расскажете ее мне с самого начала. Только подождите минутку, я проверю, как идут дела у вашей сестры.
Глядя ей вслед в растерянности, Роберт гадал, где ждет подвох. Неужели можно признаться в том, что его пугает, не услышав в ответ, что он мерзкий выдумщик? Миссис Марш вечно твердила, что у всех мальчишек грязные фантазии, что они лживы, грубы и по природе своей распущенны; он не понимал, что это значит, но после нескольких попыток выяснить твердо усвоил, что в ответ его только оттаскают за ухо. Что касается его младшей сестры, ее миссис Марш называла своим ангелочком и умилялась каждому слову, так что за два года тихоня и трусишка Агнес совершенно уверилась в своем превосходстве над братом.
Отец и мать вернулись из Индии месяц назад, и после этого миссис Марш исчезла. Роберт не задумывался, что между этими двумя событиями существует прямая связь; и первое, и второе он воспринимал как неожиданную милость небес. Он молился, чтобы новая гувернантка не находилась как можно дольше! Однако ему выпало всего две недели свободной жизни, а затем появилась миссис Норидж.
Миссис Марш в свое время была принята на работу леди Глорией. На кандидатуре миссис Норидж остановилась сама Джулия Малкотт, мать Роберта, – к большому неудовольствию Глории, убежденной, что ее брату следовало, во имя всеобщего блага, положиться на ее острое чутье и великолепное знание людей и предоставить ей право выбора гувернантки.
Возвратившись, миссис Норидж села напротив мальчика. Он вновь пристально взглянул на нее, проверяя, не мелькнет ли насмешка в этих серых глазах.
Но лицо гувернантки выражало спокойное внимание, и Роберт набрал побольше воздуха.
– Кукла. Абигайль. Ее подарил нам дядя Эдгар.
– Дядя, кажется, дарил вам много чудесных игрушек, – заметила гувернантка, и мальчик закивал изо всех сил.
О да! Лошадка с позолоченным седлом, на которой так замечательно раскачиваться перед сном, и картина, которую нужно было собирать из кусочков, и солдатики, и даже поезд! Все они занимали свои места в комнате, которая служила им с Агнес игровой, – до тех пор, пока миссис Марш не распорядилась поставить там парты для занятий и повесить доску.
Но ничто не могло сравниться с Ноевым ковчегом. Дядя Эдгар сам сиял, как солнце, вручая его обомлевшим от счастья детям. К деревянному ковчегу, который, по убеждению Роберта, вполне мог бы выдержать настоящий шторм, прилагались звери, среди которых его любимцами были два пятнистых жирафа с печальными глазами. Львы и ослики, черепахи с мозаичным узором на панцирях и верблюды, слоны, лисицы и лани, – все они выстраивались в очередь, чтобы попасть на ковчег, а затем начиналось плавание, полное опасностей. Ной и его семья, конечно, плыли в ковчеге вместе со всеми, но об их судьбе, как ни печально это признавать, Роберт и Агнес ничуть не тревожились. Зато сколько было волнений, когда в плавании у зебры сломалось копыто (это произошло, по чистой случайности, как раз тогда, когда Агнес лежала в постели со сломанной ногой)! Голубю пришлось лететь не за листом оливы, а за лекарством, и немало изобретательности было проявлено при решении вопроса, где именно крылатый гонец раздобудет необходимые для излечения микстуры и пилюли.
Да, дядя Эдгар не упускал возможности порадовать племянника и племянницу.
Два месяца назад он привез восхитительную фарфоровую куклу. Это был не глупый круглощекий младенец, но и не взрослая дама наподобие мисс Фэнчон, весь смысл существования которой сводился к тому, чтобы каждый сезон менять наряды. Все состоятельные модницы Эксберри, которые могли позволить себе приобрести золотоволосую мисс Фэнчон, ставили ее на видное место вместе с прилагающимся к ней чемоданчиком, полным белья и обуви, а некоторые даже заказывали у портнихи для нее праздничное платье с пелериной.
Но подарок дяди Эдгара был совсем другим. Даже в гостях у миссис Вудчестер, коллекционировавшей кукол, не видел Роберт такой красоты. У Абигайль было лицо юной девушки с ярко выраженным своеобразием черт: светло-голубые глаза широко расставлены, верхняя губа полнее нижней; ревнитель красоты непременно осудил бы вздернутый нос, крупноватый для ее узкого лица. Темные волосы Абигайль были не расчесаны по моде на прямой пробор, а падали на плечи свободной волной. Взгляд Абигайль был задумчив и даже грустен, словно она была хранительницей тайны, которой ни с кем не могла поделиться.
Леди Глория, увидев куклу, объявила, что детям нельзя доверить такое сокровище, и ее муж обезумел, если полагает, что она позволит им ее разбить. Возможно, милостиво известила леди Глория, они будут получать ее по праздникам и играть под присмотром гувернантки. Но не более того! Так объявила леди Глория, жадно рассматривая прекрасную Абигайль и протягивая к ней руки.
Но случилось неожиданное. Дядю Эдгара обуял гнев! Он объявил, что это подарок детям, и если бы он хотел вручить его кому-нибудь другому, он бы так и выразился. Леди Глория растерялась, что случалось с ней нечасто, и, пользуясь этим, Роберт с Агнес утащили красавицу к себе.
Абигайль поселилась в узком застекленном шкафу. Леди Глория была так поражена отпором своего безответного кроткого супруга, что сделала вид, будто и вовсе забыла о ее существовании. В любое время, когда бы Роберт с Агнес ни пожелали, они могли вынимать куклу из шкафа, сажать за стол и приглашать к ней на чаепитие зебру и Ноя.
– Насколько я успела заметить, у нее исключительно красивое одеяние, – сказала миссис Норидж.
Мальчик кивнул. Они с Агнес предполагали, что Абигайль – восточная принцесса, потому что ее длинная синяя накидка была расшита драгоценными камнями, сверкавшими на солнце, а желтое платье украшали крупные жемчужины.
– Мне нравилось смотреть на ее лицо, – сказал Роберт и сам себе удивился: он скорее сунул бы руку в кипяток, чем проговорился об этом прежней гувернантке, но сейчас, когда его слушала миссис Норидж, признание само слетело с его губ. – Она такая задумчивая. И красивая. Но несколько дней назад…
Да, это случилось как раз накануне появления миссис Норидж. Роберт подошел к шкафу, чтобы достать куклу, и в страхе отшатнулся.
– Она улыбалась, – сказал мальчик и поднял на миссис Норидж испуганные глаза.
Ошибка была исключена: он слишком хорошо помнил выражение фарфорового лица. Еще вчера Абигайль была серьезна и даже грустна, но за ночь что-то произошло, и на ее губах появилась легкая улыбка.
Роберт не мог описать миссис Норидж, какой ужас он испытал, поняв, что кукла ожила. Он призвал Агнес, но девочку с самого начала куда больше занимал наряд Абигайль, чем сама фарфоровая девушка. Сестра не поняла его волнения.
Целый день Роберт провел, то приближаясь к кукле, то отходя от нее. Он вынимал ее из шкафа, ставил на стол возле окна, надеясь, что игра света вернет все на круги своя. Ничего не помогало. Кукла улыбалась, и чем дальше, тем более зловещей казалась ему эта улыбка. В отчаянии он пришел к дяде, но тот отмахнулся от его переживаний, сказав, что эта выдумка его не развлекает.
– Я ничего не выдумал! – Роберт подался к гувернантке. – Она и правда теперь улыбается!
Мальчик умолчал о том, что несколько ночей подряд ему снились кошмары. Кукла распахивала застекленную дверцу, спрыгивала на ковер, шла к двери, улыбка ее становилась все шире и шире, пока фарфоровая голова не раскалывалась надвое и из распахнутого черепа, как из яйца, не вылезала миссис Марш; он просыпался от собственного крика.
Вчера, в очередной раз подойдя к шкафу, он увидел, что Абигайль подмигнула ему. Тогда Роберт попятился и вышел из класса с твердым намерением больше не возвращаться.
– Она подмигнула? – переспросила миссис Норидж, нахмурившись.
Роберт, будучи честным мальчиком, вынужден был признаться, что ему могло и почудиться.
– Но она все равно улыбается, – прошептал он, в тоске глядя на дверь, ведущую в класс.
– Это действительно очень странно и неприятно, – сказала гувернантка без тени насмешки в голосе. – Вы не откажетесь представить меня Абигайль?
Поколебавшись, Роберт кивнул.
Миссис Норидж не успела еще внимательно рассмотреть ни одной из тех игрушек, которыми разрешалось играть младшим Малкоттам; она подошла к шкафу и уставилась через стекло на куклу.
И вправду прелестна. Тонкое фарфоровое личико с нежным персиковым румянцем, дугообразные тонкие брови «перышками», на губах легкая полуулыбка. Миссис Норидж осторожно взяла девушку с подставки и подошла к окну. Агнес перестала писать и уставилась на гувернантку.
Первый сюрприз ожидал миссис Норидж, когда она обнаружила, что лицо куклы полностью нарисовано. Ни стеклянных глаз, как она ожидала, ни прорезного ротика, за которым виднелись бы белые зубки и красный язычок… Будь рот прорезным, можно было бы предположить, что фарфоровый лепесток язычка выпал из обычного положения и действительно неуловимо изменил выражение кукольного лица. Но рисованный?
Мягкое набивное тельце, головка неглазурованного фарфора. «Неужели “Саймон и Халбиг”?» – пробормотала она. Однако на затылке под волосами клейма не оказалось.
– Хм! – сказала озадаченная гувернантка.
Роберт наблюдал за ней, несколько успокоившись.
– Значит, вы говорите, Роберт, улыбки не было.
– Нет!
Миссис Норидж была убеждена, что лучше поверить словам детей и ошибиться, чем пропустить то, на что следовало обратить внимание. Мальчик, впечатлительный и тревожный, по ее первому впечатлению, не отличался ни малейшей склонностью ко лжи, а вчерашнее наблюдение за играми с ковчегом убедило миссис Норидж, что у его сестры фантазия развита не в пример лучше.
Определенно, он искренне верил, что выражение лица куклы поменялось.
Однако нарисованная кукла не могла улыбнуться.
Гувернантка склонилась над ней. Нельзя исключать никаких объяснений… Допустим, кто-то решил, что Абигайль слишком серьезна и перерисовал личико, не сказав об этом детям? Предположение было странным, но ведь она мало что знала об этом семействе. Кроме того, что вернувшаяся из далекой страны мать наотрез отказалась отдавать мальчика в школу, хотя на этом настаивала его тетка. Джулия Малкотт заявила, что хотя бы год проведет вместе с сыном, а затем определится с его дальнейшей судьбой. И хотя леди Джулии, кажется, было не совсем ясно, как обращаться со своими детьми, миссис Норидж не могла не одобрять ее решения.
Нет, никто не рисовал новое лицо кукле. Если закрыть глаза, под пальцами чувствуется выпуклость фарфоровых губ, и уголки их приподняты.
– Роберт, подойдите, пожалуйста.
«Поразительно, что делает с детьми возможность поделиться своими страхами со взрослым», – подумала миссис Норидж, наблюдая, как мальчик, только вчера отказавшийся зайти в классную комнату, безбоязненно приближается к ней.
– Что вы сейчас скажете об Абигайль?
– У нее другое выражение, – твердо ответил Роберт.
– Она раньше не улыбалась, – пискнула Агнес.
Гувернантка и брат уставились на нее.
– Вы уверены, Агнес?
– Раньше ты говорила, что я все выдумал, – с укором сказал мальчик.
Девочка пожала плечами.
– Ты так испугался, что это было смешно. Она и правда стала улыбаться, миссис Норидж. Я знаю почему!
– Почему же?
– Потому что ей у нас нравится! – заявила Агнес и вернулась к своему занятию, утратив интерес к происходящему вокруг куклы.
Роберт подскочил, осененный новой идеей.
– Миссис Норидж! Я же рисовал ее! Подождите, я вам сейчас покажу…
Кинувшись к столу, мальчик вытащил пачку эскизов и принялся рыться в них, приговаривая, что наконец-то все разрешится. Перебрав их дважды, он поднял растерянный взгляд на гувернантку.
– Их нет…
– Вы точно хранили рисунки здесь? – Она села рядом с ним.
– Да. Они исчезли! Я зарисовывал ее профиль и анфас, но ничего не осталось. Агнес, ты брала их?
– Вот еще глупости!
Миссис Норидж быстро просмотрела оставшиеся наброски. Она мысленно отдала должное твердой руке и глазомеру художника. Рисование, несомненно, было отдушиной Роберта-Персиваля за те два года, что он провел под присмотром миссис Марш, и он добился больших успехов. «Выраженные способности, – сказала себе миссис Норидж (она избегала слова «талант» применительно к детям). – Нужно будет поговорить об этом с его матерью».
– Может быть, сама Абигайль их утащила? – хихикнула девочка. – Ей не понравилось, что ты изобразил ее с кривым носом! Ночью она придет и откусит твой собственный!
Полковник Френсис Малкотт, сын покойного Персиваля Малкотта и полноправный владелец поместья, был не из тех людей, что склонны всерьез выслушивать истории о смеющихся куклах. Но и к его супруге миссис Норидж не спешила идти. Она воочию представила, как бледность покрывает лицо леди Джулии и как она стенает о горькой судьбе сына – сына, что закончит свои дни в Бедламе. Возможно, обостренную впечатлительность Роберт-Персиваль унаследовал от матери.
Сестра полковника, леди Глория, вышла замуж за своего кузена, носившего ту же фамилию; таким образом, все Малкотты собрались под одной крышей. В молодости Глория Малкотт была красива, о чем свидетельствовал портрет кисти самого Винтерхальтера, однако ее красота тяготела более к воинственной мощи валькирий, нежели к робкой прелести фей. С течением лет ее фигура приобрела внушительность, какой позавидовал бы и ее брат, полковник. Все вышесказанное описывает в большей степени не саму леди Глорию, но ее супруга, Эдгара Малкотта, ведь характер выковывается в испытаниях.
Эдгар часто вздрагивал без повода, боялся лошадей и собак, много читал, предпочитая немецких философов. Привычка сутулиться, заворачивая плечи внутрь, придавала ему сходство с нахохлившейся цаплей. Он редко имел ясно составленное мнение о чем-либо, чем раздражал кузена и выводил из себя жену.
Был ли он одинок? У многих мистер Малкотт вызывал безотчетную симпатию, и кое-кто с большей охотой приглашал в гости Эдгара, а не его представительного кузена. Сам того не зная, он завоевал уважение миссис Норидж, стоило ей услышать, что не кто иной, как Эдгар, подарил Агнес и Роберту теннисные ракетки и настоял, чтобы в саду обустроили площадку для игры. Он был очень привязан к детям, ненавидел миссис Марш, а день ее увольнения отметил, напившись и выкрикивая оскорбления с крыши особняка, куда выбрался в костюме Адама. Определенно, мистер Малкотт был способен на бунт, пусть и запоздалый.
К тому же именно Эдгар приобрел Абигайль. Быть может, он подскажет, что могло произойти с куклой?
– Это какой-то розыгрыш? – Эдгар Малкотт выглядел не на шутку раздосадованным. Волосы прилипли к его взмокшему лбу, он уставился на миссис Норидж, часто мигая.
– Простите, мистер Малкотт. Мальчик сказал, что…
– Роберт – известный выдумщик! – раздраженно перебил Эдгар. – Вас взяли не для того, чтобы вы потакали его… его… фантазиям! Вы отрываете меня от дел – и ради чего!
Миссис Норидж заверила, что больше не позволит себе ничего подобного.
– Простите мою дерзость, мистер Малкотт. Кукла удивительно хороша. Не удивительно, что Роберт так увлекся ею.
– Я приобрел ее у частного мастера. – Эдгар несколько смягчился, видя раскаяние гувернантки. – Вернее, его наследника. Тот распродавал коллекцию на ярмарке в Бертишире… Хотя там была лишь одна кукла… Неважно.
Миссис Норидж почтительно осведомилась, не будет ли ей позволено узнать имя мастера, раз на кукле нет клейма, но Эдгар Малкотт вновь начал багроветь, и она сочла за лучшее ретироваться.
«Что за мастер не ставит свое имя на собственном произведении? – спросила себя гувернантка. – Тем более столь достойном! Абигайль сделала бы честь любому кукольнику».
Проведав детей и убедившись, что их послеобеденный сон крепок и спокоен, миссис Норидж спустилась в подвал. Здесь кипела жизнь. Из разделочной в коптильню тащили свиные окорока на огромных подносах, в кухне стоял чад, в котором, как демоны в аду, метались кухарка и две ее помощницы. В гладильной комнате Энни ловко орудовала тремя утюгами, один другого меньше, чтобы на выходном платье леди Глории была отглажена каждая оборка, не говоря уже о воротничке. К ужину начинали готовиться сразу после обеда, а к обеду – днем ранее. Посудомойка гремела кастрюлями, натирая отмытую медь лимонным соком и солью, чтобы блестела как новая.
Над всем этим царила Сара Берк. Как к любой экономке, пусть никогда и не бывшей замужем, обращаться к ней следовало «миссис».
Миссис Берк управляла своим небольшим королевством такой твердой рукой, что даже леди Глория, желая сорвать на ком-нибудь дурное настроение, старалась подыскать другой объект. Что-то в облике и манерах экономки подсказывало, что она не станет держаться за место, если решит, что ее недостаточно ценят. Служанки боялись ее как огня. Молоденькую горничную, завившую волосы, миссис Берк уволила в ту же минуту, как увидела ее кудряшки. Служанка должна носить волосы гладко расчесанными и на прямой пробор. Подражать леди – это грубое нарушение устоявшегося порядка вещей!
И вещи в мире Сары Берк продолжали стоять на своих местах.
Увидев направлявшуюся к ней миссис Норидж, экономка насторожилась. Что еще нужно здесь этой вороне?
– Миссис Берк, у меня по чистой случайности оказалась коробка пирожных из кондитерской Пьеретто, – сказала миссис Норидж, верная своему правилу не разводить долгих бесед. – Не согласитесь ли вы выпить со мной чаю? Пирожные исключительно свежи.
Миссис Берк заколебалась. Она не одобряла поведения гувернантки, так запросто пригласившей ее к себе. Однако пирожные от Пьеретто соблазнили не одну даму.
– В коробке есть птифуры с фиалковым кремом, – добавила миссис Норидж будто бы между прочим, и это окончательно решило дело. Что предрассудки по сравнению с птифурами!
– Я буду у вас в четыре часа, – любезно сообщила миссис Берк, отчаянно пытаясь найти золотую середину между непринужденностью, которая могла бы показаться фамильярностью, и высокомерием.
– Вы окажете мне честь!
За чаепитием в своей комнате миссис Норидж повела беседу так просто и скромно, что миссис Берк была покорена. Не последнюю роль в этом сыграли птифуры и крошечные корзинки с марципановыми фруктами. Нечасто экономке доводилось лакомиться такими изысканными десертами!
Когда перешли к ореховым пирожным, миссис Норидж воздала должное умению, с которым миссис Берк вела хозяйство, и похвалила вышколенность слуг.
– Я всегда отвечаю головой за своих горничных, – с достоинством сказала экономка. – Не в упрек мистеру Чандлеру будь сказано…
Чанлдлер был дворецким. Недолгое знакомство позволило миссис Норидж заключить, что перед ней человек ограниченный и чванливый. Эдгара Малкотта он в грош не ставил, к жене хозяина относился немногим хуже, чем к хозяйской собаке, а перед леди Глорией лебезил и пресмыкался, что не мешало ему воровать ее кларет.
Гувернантка припомнила все, что слышала о дворецком. Служанка Энни упоминала о какой-то промашке, которую он совершил не так давно.
– Мистер Чандлер бывает так занят хозяйским имуществом, что ему не до слуг, – вскользь заметила миссис Норидж.
Две женщины обменялись понимающими взглядами.
– Должно быть, поэтому он нанял того кучера, Майло, – небрежно сказала экономка.
– Я не знакома с ним.
– О, еще бы! Его вышибли, едва поймали.
И экономка поведала, что кучер по имени Майло, не проработав и трех дней, был схвачен за руку. И где – в детской! А кто нанимал его? Разумеется, Чандлер, который отвечает за всех слуг.
– Вообразите – этот Майло шарил по шкафу маленькой мисс! Он мне сразу не понравился. Мужлан и грубиян!
– Кучер обыскивал комнату мисс Агнес? – переспросила не на шутку удивленная миссис Норидж.
– Все решили, что он был пьян. Слуги заметили его и подняли тревогу. Майло явно что-то искал!
– Где была в это время девочка?
– Мать уезжала в гости и брала с собой ее и Роберта. Шуму было! Хозяин обещал пристрелить Майло, если тот еще хоть раз появится в поместье. Хватит с нас и…
Экономка осеклась.
– Неужели были еще воры? – с простодушной доверчивостью спросила миссис Норидж.
Но миссис Берк, спохватившись, выразила благодарность за угощение и ушла. Откровенничать в первый день знакомства – ронять собственное достоинство!
Об этом правиле было известно и миссис Норидж. Выждав пару дней, она вновь пригласила экономку на чаепитие. На этот раз к чаю предлагались лимонные меренги авторства все того же великолепного Пьеретто.
Миссис Норидж, сама о том не догадываясь, нашла единственное слабое место экономки. Сара Берк была сладкоежкой.
В присутствии слуг она никогда не раскрывала своих пристрастий. Но гувернантку можно было не стесняться. И, поедая сладчайшие, нежнейшие меренги с восхитительным тонким лимонным ароматом, Сара Берк рассказала о событиях, что случились до появления миссис Норидж.
– Странные дела творятся вокруг поместья последнее время. Недели три назад явилась наниматься горничная. Я как раз искала девушку в помощь Энни. Смотрю: прехорошенькая, и одета чисто, но манеры! – Экономка выразительно возвела очи к небу. – Глазки раскосые, точно у лисы, блестят, и она ими так и стреляет по сторонам. А рекомендации отличные! Работала в Росдейле у Эллингтонов и Фултон-Росс. Кто бы мог подумать! Я ее расспрашиваю, она отвечает как по писаному, а у меня сердце не на месте. Бывает у вас такое, миссис Норидж?
– По-моему, это называется чутьем.
– А по мне, так это называется «Бог отвел». – Экономка перекрестилась. – Я ей сказала, что дам ответ через неделю. А она мне: «Что тут думать! Или вам прислуга не требуется?» А сама смотрит заискивающе, но я-то вижу, что глаза злые, лживые. Я возьми да скажи ей: раз нечего думать, вот тебе мой ответ – не нужна нам горничная. А она прошипела сквозь зубы такое, что повторить стыдно, – и с глаз долой. Исчезла быстрее, чем кошка прыгает с забора. Эта девица не выходила у меня из головы, и когда Энни поехала в Росдейл к родне, я попросила ее кое-что разузнать. Так знаете что? Ни у Эллингтонов, ни у Фултон-Росс никого похожего не появлялось. Все ее бумаги были фальшивками.
– Кто-то постарался, подделывая рекомендации, – задумчиво сказала миссис Норидж.
– И я о том же! Я, конечно, бегом докладывать хозяйке, но ей, по правде сказать, было не до того. Сколько вещей еще разбирать! Только у меня эта история не выходила из головы. Я и сама стала осторожничать, и служанкам приказала смотреть в оба.
– Миссис Берк, ваша предусмотрительность делает вам честь!
– Ах, скажете тоже! – Экономка зарделась. – Но ведь я и в самом деле оказалась права. Какие-то люди шатались вокруг поместья. Наш старший конюх спугнул двоих, когда они заглядывали в окна – средь бела дня, можете такое представить? Мы-то сначала думали, это цыгане озорничают. Да только я ведь видела их, миссис Норидж. Никакие это не цыгане. По виду – грязные ирландцы! Они затаились на дорогах, ведущих из поместья, и следили за каждым, кто выезжал отсюда. Даже за Энни, которую я всего-навсего отправила на рынок. Даже мистера Эдгара они не побоялись преследовать! Он частенько уезжает по делам.
– Выходит, эти люди устроили что-то вроде засады, – задумчиво сказала миссис Норидж.
Отчего хозяева не предупредили ее об опасности, подстерегающей слуг? Следующая фраза миссис Берк пролила свет на эту загадку.
– Филипп покончил с этим. Он взял в помощь двух грумов и разогнал мерзавцев, а одного схватил и притащил в полицию. С тех пор они больше не появлялись.
– А что сталось с тем, кого поймали?
– Вот уж не знаю. Должно быть, отпустили. Можно ли в наше время доверять полицейским! Наверняка эти люди хотели выкрасть малютку Агнес! – Экономка понизила голос. – Я слыхала о таких случаях. Ужасные бандиты! Будьте осторожны, миссис Норидж, заклинаю вас! Будьте очень осторожны!
Перед тем как ложиться спать, миссис Норидж зашла в класс. Абигайль все с той же таинственной улыбкой смотрела на нее, и гувернантка обратила внимание, как играют при искусственном освещении разноцветные стеклышки на ее плаще.
«Кучер не мог не знать, что хозяйка с детьми в отъезде, – подумала она. – Значит, дело вовсе не в Агнес, что бы ни говорила экономка. Что он искал в комнате малышки? Неужели куклу? Ему не было известно, что Абигайль хранится не у девочки, а в классной комнате. Что же получается? Те, кто охотились за куклой, сначала подослали лже-горничную, а когда у них не получилось провести миссис Берк, сами пытались забраться в дом. В конце концов они подкупили самого глупого и бессовестного слугу. Но и от этого не было проку. Что они придумают теперь?»
Кукла улыбалась.
«Тебя купили при случайных обстоятельствах, на ярмарке. На тебе нет клейма, и теперь невозможно узнать, из рук какого мастера вышло такое чудесное создание. Отчего он пожелал скрыть свое имя? Почему мальчик уверен, что твое лицо изменилось?»
– Кто ты такая, Абигайль? – тихо спросила миссис Норидж.
Осторожно сняв с куклы платье, она ощупала мягкое тело. Только кисти рук, ноги ниже колен и голова у Абигайль были фарфоровыми; они крепились к набивному телу из ткани с пропиткой. Мастер – если это был один человек – сделал и кисти, и стопы довольно небрежно. Все внимание он уделил лицу. Рассматривая его при свете лампы, гувернантка вновь восхитилась живостью выражения. Эта кукла не была похожа ни на одну из тех, которых ей доводилось видеть прежде.
– Тебя сделали в единственном экземпляре!
Люди, охотившиеся за куклой, вряд ли желали заполучить ее только ради прелестного лица.
Если внутри что-то и хранилось, оно было спрятано в набивном теле, и, поколебавшись, миссис Норидж достала ножницы из рукодельного набора Агнес.
– Как вам спалось, Роберт? – спросила миссис Норидж на следующее утро, зайдя к мальчику. Тот уже сидел на кровати и щурился, глядя, как горничная раздвигает шторы.
– Приснилось, что мне подарили пони!
– Прекрасный сон. Для катания верхом необходимо укреплять спину, так что приготовьтесь, умывшись, сразу же заняться гимнастикой.
После завтрака гувернантка сказала:
– Мы можем отнести Абигайль в другое место, если вам не нравится учиться в ее обществе.
Но Роберт, подумав, решил, что сегодня кукла не вызывает у него такого ужаса, как прежде.
– Вы узнали, почему она стала улыбаться? – спросил он, с надеждой глядя на гувернантку.
– Еще нет, Роберт. Но я приложу к этому все усилия.
В свой выходной день миссис Норидж отправилась в Росдейл. Но прежде она вооружилась рекомендациями Барри Гринвича, родственник которого много лет нес службу в полиции. Миссис Норидж доводилось раньше слышать его имя.
Инспектор Джервис предложил ей присесть, прочитал переданное ему письмо и спросил, чем он может быть полезен.
– Какие-то люди в последнее время проявляли повышенный интерес к поместью Малкотт, где я работаю, – сказала миссис Норидж. – Я опасаюсь, что мы имеем дело с грабителями. Полковник и леди Малкотт довольно беззаботны, но моему попечению вверены дети, и вы понимаете, инспектор, я не могу не волноваться.
Быть может, инспектор отнесся бы формально к просьбе немолодой гувернантки. Но Барри Гринвич в своем письме просил оказать миссис Норидж всяческое содействие, а мистер Гринвич был не тем человеком, от просьбы которого Бретт Джервис мог бы запросто отмахнуться.
– Вряд ли вам стоит беспокоиться, мэм! Вы, должно быть, не знаете, но люди полковника Малкотта поймали одного из тех, кто крутился вокруг поместья, и доставили его прямиком к нам. Это молодчик из банды Пита Ларкинза. Он и сам был там, я узнал его по описанию старшего конюха.
– Это точно он?
– Рыжий, мелкий, зубы торчат вкривь и вкось, на подбородке шрам, на правой руке не хватает двух пальцев, – перечислил инспектор. – Вряд ли много найдется в Англии таких типов!
– Час от часу не легче, – вслух подумала миссис Норидж.
Инспектор широко улыбнулся, показав неровные зубы.
– Вот тут-то вы, к счастью, ошибаетесь. К счастью для вас, но не для меня.
– Поясните, мистер Джервис.
– Это несложно. Я охотился за Ларкинзом, но он опередил меня. Вчера мне стало известно, что два дня назад он сел на корабль, отплывший в Америку. Боюсь, сюда он уже не вернется. Я хочу сказать, надеюсь! Что скрывать – один раз я схватил этого подонка – простите, мэм! – и хотел бы схватить и второй. Но, видно, не мне достанется честь его, так сказать, окончательной поимки. Что ж, если его вздернут за океаном, я не огорчусь. Ларкинз – грабитель, бандит и убийца. Но не простой! Он отлично подбирает себе помощников. Были в его банде и головорезы, но были и тихие овечки – вы никогда не догадались бы по их виду, какому человеку они помогают. Сами они никого не убивали, но Ларкинз получал от них и отмычки, и оружие, и приют, когда нужно было пересидеть облаву, и еду, и все, что душе угодно. Да, он многих заставил работать на себя.
– Но что нужно было этому человеку от семьи Малкотт?
Инспектор пожал плечами:
– Похитить детей, конечно, что же еще! Это такие мерзавцы, мэм, вы и представить не можете.
– А Ларкинз прежде похищал детей из богатых семейств? – спросила миссис Норидж.
Вопрос Джервису пришелся не по душе. Он уставился на гувернантку, пытаясь понять, показалось ему или эта женщина и впрямь усомнилась в его выводе.
– То, что я об этом не слышал, не означает, что Ларкинз не решил освоить новый бизнес, – грубовато сказал он. – Молодчик, которого мы взяли возле Малкоттов, сидит в тюрьме. Ни словечка от него добиться не удалось. Но раз Ларкинз покинул Англию, вам не следует больше беспокоиться, мэм. – Он помолчал, ожидая, что женщина с благодарностями покинет его кабинет. Однако миссис Норидж не двинулась с места, и инспектор добавил: – Честно говоря, не думал, что я увижу кого-то из них в нашем графстве после того, что они сделали с Абрахамом Сайлишером.
Миссис Норидж призналась, что о мистере Сайлишере слышит впервые, и Джервис воззрился на нее с удивлением.
– Да ведь год назад все только об этом и говорили. Убийство ювелира! Неужели вы не читали газет?
Абрахам Сайлишер много лет держал ювелирную лавку в самом центре Росдейла, и редко кто, проходя мимо, мог не замедлить шаг перед витриной, где на черном бархате были выставлены драгоценности. Гордостью Сайлишера было ожерелье из великолепных сапфиров, самый большой из которых, по слухам, не уступал и сапфиру Святого Эдуарда, что сияет в короне Ее Величества. Это, разумеется, было преувеличением. Но что до того горожанам! Они гордились своим ювелиром и его магазином. «В самой столице нет такой красоты, это точно». Так с полной уверенностью говорили те, кто не смог бы позволить купить себе даже коробочку из-под кольца в лавке старого Абрахама.
Днем возле лавки дежурил полицейский, а на ночь хозяин прятал украшения в сейф.
Сайлишер прекрасно знал, что рано или поздно найдутся желающие поживиться кольцами, браслетами и подвесками, и потратил немало средств на новейшие механизмы защиты.
– Сигнальная система, которую умел отключать только он сам, замки, укрепленные двери, – перечислил инспектор. – Да только все это ему не помогло. Сайлишер кому-то открыл дверь поздно вечером, прежде чем подняться к себе наверх. Он жил над лавкой, на втором этаже.
«Хорошенькой девице с глазами, как у лисы, – подумала миссис Норидж. – Ах, какая беспечность с вашей стороны, мистер Сайлишер!»
Неосторожность дорого обошлась старику. Его зарезали прямо на пороге. Он пытался скрыться от убийц внутри, но был ранен слишком тяжело. Следы крови рассказали полицейским о драме, развернувшейся в лавке.
– Они его, беднягу, всего искололи и бросили умирать, а затем разбили витрины и сгребли украшения. Ну, этого я знать наверняка не могу, но ручаюсь, что так оно и было. Потому как Сайлишер над своими камешками и золотишком трясся, и это было единственное, что могло заставить его доползти до рычага.
– Вы хотите сказать, он включил сигнализацию?
– Доктор потом все ахал и изумлялся. Говорил: с такими ранами он и руки бы поднять не смог, не то что проползти по коридору. А вот поди ж ты! Как увидал, что самое дорогое у него забирают, так силы к нему и вернулись. Он опустил рычаг и скончался. – Джервис перекрестился. – Колокол так зазвонил, словно возвещал второе пришествие. Отродясь не слыхал такого перезвона! Прежде у нас и ограблений таких не случалось. А уж охранная система Сайлишера и вовсе единственная на все графство, я так полагаю. Не только участок – весь город проснулся! Ларкинз, схватив награбленное, кинулся бежать. Вскоре мы уже висели у него на хвосте.
– И что же дальше?
– Через пару часов мы их настигли. Взяли и его, и всю его банду. Вот только украшений при них не оказалось! Мы были уверены, что Ларкинз сбросил их, пока удирал, и две недели кряду обыскивали все ручьи, канавы и сточные ямы. Мерзавец хорошо припрятал свою добычу! Всех отправили в тюрьму, но, пока суд да дело, Ларкинз бежал. И не он один! У него везде были свои люди.
– Среди тех, кого вы арестовали, была женщина?
– Была, мэм, – ответил Джервис, с удивлением глядя на нее. – Хорошенькая молодая чертовка. Откуда вы знаете?
– Думаю, это она пыталась устроиться к Малкоттам под видом горничной. Я решила, что бандиты доверили именно ей бежать с украденным – ведь женщина вызывает меньше подозрений, чем мужчина. Но если и она оказалась в тюрьме, это не так.
Джервис одобрительно кивнул. На этот раз ему понравился ход мыслей гувернантки.
– Сколько времени прошло между побегом Ларкинза из тюрьмы и отплытием в Америку? – спросила миссис Норидж.
Инспектор сощурился, подсчитывая.
– Четыре месяца. Да, выходит, так. За это время они успели еще одного бедолагу в Росдейле порешить, без всякого смысла.
Миссис Норидж заинтересовалась и этим бессмысленным убийством. Она слушала так внимательно, что Джервис и вовсе позабыл о своем желании избавиться от докучливой посетительницы. Утро выдалось тихим, никто не отвлекал его делами, и он не видел причины, почему бы не оказать услугу протеже Барри Гринвича.
– Приятно, когда дама не ахает и не падает в обморок, услышав, что кого-то придушили или зарезали, – сказал он, одобрительно поглядывая на миссис Норидж и подкручивая седой ус. – Среди приспешников Ларкинза был такой Финбарр, ирландец. Он любил сначала пырнуть ножом, а затем уж разбираться. Всей этой швали место на виселице, да и то жаль веревку на них переводить! С пару месяцев назад вдруг прошел странный слушок – мол, ирландца видали на ярмарке в Бертишире, куда со всей округи приезжают торговать посудой. Что такой роже, как Финбарр, делать среди сервизов? Я решил, что кому-то привиделось, но все ж таки наведался на ярмарку, прогулялся туда-сюда. Не было голубчика! Теперь-то я думаю, что он и впрямь там ошивался. Я его пропустил.
– Почему же, мистер Джервис?
– Потому что три дня спустя, ровно после того, как ярмарка закончилась – а длится она у нас целую неделю, – вызвали меня на северную окраину. Небогатый район, но и не трущобы. Один из домишек на берегу реки пару лет назад облюбовал Три Глаза…
– Как вы сказали, инспектор?
Джервис выдвинул ящик стола, вытащил коробку дешевых сигар и закурил, не спрашивая разрешения. Дым потянулся в приоткрытое окно, выходившее на площадь.
– Звали-то этого беднягу Киттоном Грином. Когда-то он был сельским кучером. Вечно совал свой нос в чужие дела, за что и получил свое прозвище. Работать давно бросил, жил на то, что заработала жена. Трепло и лодырь, вот кем был Три Глаза, но все ж такой смерти он не заслуживал. – Инспектор помрачнел. – Жена нашла его утром, вернувшись из поездки. Киттона пытали и замучили до смерти. Рядом с телом валялся огромный заточенный гвоздь, весь в крови, а гвоздями для пыток пользовался тот самый ирландец, Финбарр. Зачем он укокошил Три Глаза – вот чего мы понять так и не смогли! Была у меня одна мыслишка… – Он искоса взглянул на миссис Норидж. – Должно быть, Три Глаза подобрал мешок с украденным и спрятал, а ирландец об этом прознал… Иначе зачем было его убивать, да еще так жестоко? Но как об этом стало известно Финбарру? Разве что Три Глаза сам проболтался. Накануне гибели он тоже был на ярмарке. Может, там и проговорился кому.
– Какой человек будет болтать о своей находке, если он не желает сам себе смерти? – Миссис Норидж покачала головой. – Быть может, эти двое были знакомы прежде?
– Ну, теперь-то не узнать! Финбарр плывет через океан вместе с Ларкинзом на «Алисии». Может, и драгоценности старого Абрахама плывут вместе с ними. Мы, конечно, предприняли все меры… Но чутье подсказывает мне, что они снова выйдут сухими из воды. Хоть они и в океане, ха-ха!
Поблагодарив собеседника, миссис Норидж вышла из здания полиции. На ступеньках, усыпанных осенней листвой, она остановилась, мысленно перебирая рассказ инспектора, словно четки.
Итак, бандит Ларкинз год назад ограбил и убил ювелира в Росдейле.
Он и его люди попали в тюрьму. Однако драгоценности так и не были найдены.
Ларкинзу удалось бежать. И вновь он вернулся в Росдейл!
Два месяца назад его сообщник убил какого-то безработного беднягу, замучив до смерти. А затем банда пыталась проникнуть в дом Малкоттов. Экономка утверждает, что они ничего не добились. Так отчего же Ларкинз со своими приспешниками покинул Англию?
«Киттона накануне смерти видели в Бертишире, – сказала себе гувернантка. – Там же бродил и убийца-ирландец. Но ведь и Эдгар Малкотт упомянул, что он приобрел куклу на ярмарке».
Бертиширский рынок раз в году собирал торговцев посудой и домашним скарбом. Кое-кто без затей привозил свой урожай, и перед подъездом к ярмарке всегда возвышались две-три горы огромных тыкв.
«Нет, это не может быть совпадением. Грабители, бывший кучер, кукла, драгоценности… Мне определенно не хватает какой-то детали, чтобы эта конструкция перестала разваливаться».
Инспектор Джервис поднял голову, услышав шелест юбок, и воззрился на гувернантку, вновь возникшую в дверях.
– Простите, мистер Джервис, у меня есть еще один вопрос.
«Надеюсь, последний», – сказал про себя инспектор.
– На ярмарке в Бертишире в этом году не происходило ли еще каких-нибудь странных событий?
– Вроде бы нет… – Джервис задумался, нахмурив брови. – Было кое-что, но ничего особенного, обычное дело, хотя раньше Бертишир обходила эта напасть. В середине недели одного из торговцев, когда он возвращался вечером с ярмарки, ударили ножом и забрали всю выручку. Если бы он поехал к доктору не медля, то остался бы жив, но его понесло домой – сдуру, должно быть; там-то он и помер. Нашли его только на следующее утро.
– Он жил одиноко?
– По словам соседей, делил дом с молоденькой сестрой. Хе-хе! Знаем мы этих сестер! – Инспектор подмигнул гувернантке, но тут же спохватился и придал своему лицу удрученное выражение, словно его печалило несовершенство мира. – Девицы и след простыл. Или побоялась, что ее обвинят в убийстве, или утащила с собой кое-что напоследок. Обобрала покойничка! Я бы поставил на второе.
– А где жил этот торговец? – спросила миссис Норидж.
– На севере, где-то возле реки. Сам я там не был. Инспектор Джервис, знаете ли, занимается делами посерьезнее.
Джервис бросил взгляд на дверь, давая понять, что гувернантке пора и честь знать. Но та предпочла не заметить его молчаливого намека.
– Инспектор, а что на ярмарке делал Киттон Грин? Откуда у него керамика или, тем более, фарфор?
– Вот уж не знаю! Должно быть, распродавал то, что прикупила когда-то его жена.
Определенно, все вертится вокруг ярмарки в Бертишире, думала гувернантка, пересекая площадь. Не слишком ли много происшествий для такого спокойного места? Покупка чашек и тарелок редко способствует бурлению крови в жилах, и участники прежде всегда возвращались по своим домам целыми и невредимыми.
Что же случилось в этом году?
Погиб торговец.
Бандит напал на бывшего кучера, а до этого отирался на ярмарке. И торговца убили… Нет ли здесь связи? «Не рано ли вы, мистер Джервис, отмахнулись от этого дела?»
Миссис Норидж выбрала кэбмена с лицом посмышленее и спросила, знает ли он дом Киттона Грина, что у реки.
– Как не знать, мэм! Только не хочу вас обманывать – самого-то Киттона там нету. Помер он.
– Я хотела навестить его жену.
– А, Флосси! Это всегда пожалуйста.
«Флосси», – повторила про себя гувернантка, забираясь в кэб.
Трясясь по узким улочкам Росдейла, она размышляла о том, что рассказал ей Джервис. «Если бы я поделилась с ним тем, что мне известно, бравый инспектор заключил бы, вне всякого сомнения, что украденные драгоценности из ювелирной лавки Абрахама Сайлишера оказались в кукле. Я бы и сама решила так же, если бы своими руками не обследовала ее тельце. Нет-нет, в Абигайль ничего не спрятано; но зачем же бандиты Пита Ларкинза охотились за ней? Кто-то обманул их? Или они были убеждены, что стекляшки на ее платье – настоящие сапфиры, александрит и жемчуг?
Миссис Норидж подумала, что все-таки неплохо было бы заполучить союзника в этом деле, и Джервис подходил на эту роль лучше прочих. «Но инспектора не заинтересовало бы, почему кукла стала улыбаться. А ведь с этого, как ни крути, все началось. Может статься, в ее улыбке и кроется отгадка. Раз кукла не дает мне ответа, спрашивать придется у вдовы мистера Грина».
Коттедж покойного Киттона Три Глаза стоял в глубине улицы, которая вела к реке. Трудно было найти во всем Росдейле уголок укромнее, чем этот. Ни детские крики, ни лай собак не нарушали тишины. Когда кэбмен уехал, миссис Норидж осталась одна.
Дом встретил ее настороженным молчанием. Беззвучно покачивалась калитка, а брошенная под кустом гортензии лопатка, вся в свежей земле, свидетельствовала о том, что хозяйка исчезла, едва завидев экипаж.
Гувернантка много раз имела дело с испуганными детьми. Тот, кто знает, как успокаивать детей, справится и с напуганной женщиной.
Для начала она прикрыла калитку. Затем подняла лопатку, обтерла от земли и положила на длинную полку под навесом, где хранились садовые инструменты. Пестрая черно-рыжая кошка запрыгнула на скамью и распушила хвост. Почесав ее за ухом и сообщив, что такого красивого зверя она еще никогда не видела, миссис Норидж услышала то, чего и ждала: тихий скрип приоткрывающейся двери.
– Что вам надо?
Гувернантка неторопливо обернулась и поздоровалась.
Рыхлая женщина с землистым угрюмым лицом недоверчиво смотрела на нее.
По счастью, инспектор Джервис сообщил гувернантке достаточно, чтобы она могла заранее придумать легенду для жены Грина.
– Я ищу свою бывшую воспитанницу, – солгала миссис Норидж, не моргнув глазом. – Она совсем юная девушка, я боюсь, с ней случилась беда. До меня дошли слухи, что человек, который опекал ее, убит…
Флосси всплеснула руками.
– Господь Всемогущий! Уж не Иви ли вы разыскиваете?
Миссис Норидж запомнила имя – «Иви».
– Вы знаете, что с ней?
Женщина покачала головой.
– Ох, боюсь, проку от меня не будет. Она исчезла сразу, как убили ее брата…
– Прошу вас, расскажите, что вам известно, – попросила миссис Норидж. Перед ней был запутанный клубок, и за одну ниточку ей только что, кажется, удалось потянуть. Главное – не выпустить ее из пальцев.
– Заходите, мэм. Нынче такие времена настали, что торчать у всех на виду – последнее дело.
Внутри было сыро и неуютно, вещи валялись повсюду, словно хозяйка в большой спешке готовилась к отъезду. Миссис Норидж подумала, что успела вовремя: еще пара дней – и, возможно, вдова исчезла бы бесследно.
– Иви с братом жили рядом с нами. Вон там!
Флосси кивнула на соседний коттедж, видный через пыльное боковое окно.
«А вот и то, что упустил инспектор. Ах, мистер Джервис, вам стоило бы самому проверить дом покойного!»
– Боюсь, я мало что знаю о ее семье, – сказала миссис Норидж. – Как звали ее брата?
– Трэвис Берч. Только не думаю я, мэм, что это его настоящее имя. Бывало, окликну его, а он не отзывается, словно я не к нему обращаюсь. Пуганый был, осторожничал. Но я вопросов не задавала, не мое это дело – совать нос куда не просят.
Миссис Норидж подумала, что Флосси – полная противоположность своему любопытному супругу. Быть может, поэтому она еще жива.
– Присаживайтесь, мэм, прошу вас. Надеюсь, не откажетесь от чая?
– Буду вам очень признательна! Простите, я не представилась – Эмма Норидж.
– Ну, а я – Флосси Грин.
Хозяйка заварила чай, разлила по чашкам, но к своей не прикоснулась. Она все охала и ахала, повторяя, что не могла и представить, что Иви когда-то жила в пансионе.
– Что за человек был ее брат? – спросила миссис Норидж.
– Ужас до чего скрытный! Видно, хватало в его жизни того, о чем надо молчать. Одного утаить не мог: руки у него были золотые. Не то что у моего дурня! Трэвис делал все, от посуды до детских колясок. Он и по металлу работал, и из дерева вырезал… А как-то раз, когда у меня корзина развалилась, он мне такую сплел взамен – загляденье! За домом у него мастерская, он купил печь и обжигал в ней посуду. Мне как-то довелось подглядеть, как он расписывал блюдо, и скажу вам так: Трэвиса Берча сам Господь в лоб поцеловал. Вот, смотрите, что он мне подарил.
Флосси неуклюже доковыляла до полки и сняла белую чашку с синим цветком на боку.
– Невероятная работа, – сказала миссис Норидж, не покривив душой.
– Мне поначалу страшно было в руках ее держать, а Киттону я и вовсе запрещала ее трогать. Я васильки люблю – вот мне Трэвис на ней василек и изобразил.
Она смахнула слезу.
– Пуще всего он трясся над сестренкой. Держал ее при себе, никуда не выпускал. Берег, значит. Только Иви к своим шестнадцати выросла хитрюгой, не в укор вам будь сказано – вы-то, должно быть, видали ее совсем малюткой? Ох и проказливая девчонка! Чуть Трэвис за дверь, она удирала и носилась по берегу, точно козочка по горам. А то приходила ко мне и играла с Пусси. – Флосси кивнула на кошку, устроившуюся в корзине. – Кажись, Трэвис сильно опасался за нее… Она как-то проговорилась, что там, где они жили прежде, он прятал ее от чужих глаз, когда к нему заявлялись гости. Рассказывала, как сидела в подвале и слушала мужские голоса над своей головой. Брат обустроил для нее там настоящее убежище. Иви называла его гнездышком. Но все это осталось в прошлом, а здесь никаких гостей у них не бывало. Ни разу!
– Давно они переехали сюда?
– Год назад, – не задумываясь, ответила Флосси. – Тихие, и всегда готовы прийти на помощь – дай Бог всем таких соседей! Киттон мой их недолюбливал, ну да он никого не любил. А мне так они очень были по душе. – Она вновь промокнула полотенцем набежавшие слезы. – Такая веселая девчушка наша Иви, так звонко смеялась – чисто колокольчик! Ну, вы лучше меня знаете, раз вам довелось воспитывать ее. И всегда у нее наготове для меня было ласковое слово! А то, бывает, прибежит на кухню и давай помогать. Маленькая – а до того смышленая! Своих детей мне бог не дал, и я всегда думала, какая несправедливость: многие люди были бы счастливы иметь такую дочурку, как Иви, – а у самой Иви ни отца, ни матери. Мне и лошадь для нее не жалко было, если уж на то пошло. А Киттона чуть удар не хватил от злости!
– Неужели Иви украла у вас лошадь? – изумленно спросила миссис Норидж.
Женщина кивнула.
– Нашу Голубку. Киттон когда-то развозил на ней пассажиров. Он ведь кучером был. В тот день сосед попросил у нас лошадь, чтобы отвезти фарфор на ярмарку, и утром уже был таков. Я за него только порадовалась. Ведь это первый раз, когда Трэвис выбрался куда-то за целый год, так-то сидел у себя, будто сыч. Даже на рынок не ходил без лишней нужды. Я слышала, как он вернулся поздно вечером, и решила, что не лягу спать, пока Голубку не приведут в стойло. Сказать по правде, мне хотелось с ним словцом перекинуться, узнать, хорошо ли шла у него торговля в Бертишире. Он все хвастался мне своими тарелками, которые он расписал ландышами, – ну чисто птичка перышком провела! Только сосед все не шел да не шел… Миновало с полчаса – и вдруг топот копыт за окном. Выскочила я на улицу, смотрю: скачет наша Голубка, а на ней верхом Иви. Волосы развеваются, на ней напялено бог знает что, как будто наспех одевалась или в темноте. Исчезла – и не обернулась ни единого разочка, хоть я ее и звала. А тут Киттон мой выскочил, стоит, глазами лупает… И как начнет костерить соседей на чем свет стоит! Постой, говорю, не бранись, надо бы проверить, все ли в порядке. Мы с ним бросились к Трэвису, а он… – Флосси всхлипнула. – Лежит на кровати, совсем белый. Рубаха расстегнута, а в животе такая страшная рана… Господи, прости! Я решила, что Иви поскакала за доктором, бедняжка. А Киттон мне возражает: нет, тут дело нечисто! Она удрала, когда увидела, что сделали с ее братцем! Не увидим мы с тобой больше ни лошадь, ни девчонку.
Женщина высморкалась в платок, насквозь мокрый от слез.
– Тут-то и мне стало не по себе. Мало ли с кем водил знакомство Трэвис! Надо, говорю, держаться подальше. И сама бочком, бочком – да и выскочила из дома. А муженек мой остался. Возвратился только через час, и я слышала, как он копошится, прячет что-то. Я спать не могла, меня совесть мучила, что мы бросили соседа, как собаку… С утра, как проснулась, пошла в полицию. Мужа к этому времени уже не было, я еще удивилась – куда это его понесло в такую рань! Он обычно раньше полудня не поднимался. Вернулся Киттон только вечером, морда сияет – словно его маслом намазали.
Флосси спохватилась, что наговорила лишнего, замолчала и принялась протирать край стола.
– Он что-то забрал из дома Трэвиса и Иви, да? – мягко спросила миссис Норидж.
– Если б я знала, неужто бы я ему позволила! – всхлипнула Флосси, бросив полотенце. – Только на другой день он сознался, что утащил оттуда куклу. «Разве, – кричит, – я не должен возместить стоимость нашей лошади, которую украла эта мерзавка?» Он не только куклу взял у Трэвиса, но и кое-какие инструменты. За куклу ему удалось выручить больше всего. Киттон притащил ее на ярмарку, и там сразу нашелся покупатель.
«Вот как вы заполучили ее, мистер Малкотт», – мысленно сказала миссис Норидж.
– Но держать язык за зубами муженек никогда не умел. – Флосси встала и бережно поставила чашку на полку. – Надо думать, на обратном пути не было ни одного бара, в котором он не похвастался бы своей ловкостью. Хотя что уж тут ловкого – обворовать мертвеца…
– Вы видели эту куклу?
– Нет, не видала. Киттон про нее сказал странное… – Женщина нахмурилась. – Сказал, что Трэвис был чокнутый, а почему – не объяснил. На другой день я уехала к сестре. Особой нужды в том не было, но видеть его довольную рожу я больше не могла, противно было. А когда возвратилась… – Флосси тяжело вздохнула и перекрестилась. – Киттон был мертв. Убили его, вот какое дело.
– Примите мои соболезнования.
– Он сам навлек на себя беду! Молол языком о том, о чем лучше бы помолчать! Я и сама виновата перед Трэвисом… но уж больно мне страшно было, что явятся его дружки и порешат нас, чтобы мы не сболтнули лишнего. Он ведь прятался от кого-то весь этот год, сосед-то наш. И место такое тихое выбрал неспроста. Полицейские сказали, что его ограбили… Не верю я им. Деньги-то у него, может, и взяли, но убили его не из-за них. Грабитель огрел бы Трэвиса по затылку, а не всадил бы нож ему в печень. Я вам это все рассказываю, потому что вы, я вижу, принимаете участие в Иви. Уж не знаю, где теперь ее найти. Если увидите ее, то скажите, что Флосси не сердится из-за Голубки, нисколечко не сердится.
Поездка в Росдейл принесла даже больше, чем ожидала миссис Норидж. Она полагала, что узнала почти все.
Год назад банда Пита Ларкинза убила старого ювелира и ограбила его. Планы пришлось менять на ходу, и Ларкинз вынужден был оставить драгоценности у кого-то, кому он доверял.
«Как был связан с бандой тихий Трэвис Берч?» – спрашивала себя миссис Норидж. – Мастер на все руки мог делать инструменты для взломщиков… Несомненно, если разузнать, где Трэвис жил прежде, окажется, что именно этим путем и удирал Ларкинз. Быть может, он и не собирался использовать мастера как хранителя, но выбора у него не оставалось».
Итак, Ларкинз бросает мешок у него и бежит, отвлекая полицию. Он намерен вскоре забрать драгоценности, сам или с помощью своих приспешников. «Но вы, мистер Берч, не оправдали их надежд!» Должно быть, уже на следующее утро дом Трэвиса опустел: мастер растворился бесследно.
Однако вместо того, чтобы покинуть Англию, Трэвис выбрал неожиданное место для нового укрытия. На первый взгляд оно могло показаться нелепым, но, подумав, миссис Норидж решила, что замысел Трэвиса был не так уж плох. Те, кто разыскивал его по всей стране, не могли догадаться, что вор укроется у них под носом. Словно мышонок, перебравшийся мимо оголодавшего кота в соседнюю норку, мастер всего лишь сменил район; это позволило прожить ему спокойно целый год.
Трэвис и дальше мог бы прятаться от Ларкинза, если бы сидел тихо. Его погубило честолюбие. Желание показать плоды своего труда оказалось сильнее страха за жизнь. Должно быть, Трэвис понадеялся, что никому и в голову не придет искать его на ярмарке. Что ж, он просчитался. Ларкинз оказался умнее, чем думал мастер: он отправил на поиски своего цепного пса, и пес отыскал жертву.
Ирландец был жесток и вспыльчив: он смертельно ранил того, кого должен был схватить и привезти живым. Мастеру снова удалось бежать, но на этот раз он не пытался спасти себя – он спасал сестру. «Что ж, это делает вам честь, мистер Берч».
Миссис Норидж задумалась, почему Трэвис не покинул страну. Быть может, ему не хватило смелости? Или он хотел дать себе время, чтобы придумать, как обратить украденное в наличные деньги? «Второе вероятнее, – решила гувернантка. – У этого человека имелся какой-то план».
Миссис Норидж смотрела на осенние поля, расстилавшиеся вдоль дороги, но перед взором ее разворачивалась другая картина.
Трэвис вернулся домой, зная, что его рана смертельна. Он знал также, что Финбарр отыщет его и здесь. «Беги, Иви!» – и вот девушка скачет прочь на чужой лошади, не успев взять с собой ничего… Кроме, может быть, сумки, собранной Трэвисом именно на такой случай.
Иви Берч исчезает в ночи. Ее сосед Киттон Грин, известный под прозвищем Три Глаза, заходит в дом и выносит куклу, догадываясь о ее стоимости. На следующий день он продаст куклу на ярмарке, не думая, что тем самым подписывает себе смертный приговор: бандиты охотились за фарфоровой девушкой, они пытали Киттона, желая дознаться, кому он продал ее, и убили.
А кукла тем временем оказалась у Эдгара Малкотта, который подарил ее любимым племянникам.
«Что же она заключает в себе?» – снова спросила себя миссис Норидж, когда повозка выехала на аллею, ведущую к поместью. Драгоценности не в ней, это совершенно ясно; но зачем тогда бандиты с таким упорством пытаются завладеть ею?
Может ли кукла быть шифром? Указателем, в котором Трэвис спрятал, как в закодированной карте, путь к похищенному из ювелирной лавки?
«Но как это возможно?» Миссис Норидж мысленно восстановила черты нарисованного лица и не нашла ни единого признака, ни единого намека, что эти черты являются чем-то большим, чем имитацией человеческого образа. Будь у куклы разрисовано тело, ответ был бы найден.
Миссис Норидж вспомнила, как раздевала Абигайль, и ее пронзила догадка. «Ах вот оно что! Накидка и платье! Очевидно, есть некий смысл в расположении бусин на ее одеянии, надо лишь знать ключ. О, это хитро, мистер Берч! Как звезды, складываясь в созвездия, указывают путь морякам, так вы создали карту, настоящую карту, которая должна привести ее обладателя к сокровищам».
Что ж, прекрасно, сказала себе гувернантка, однако это не объясняет, отчего Абигайль начала улыбаться.
Кроме того, по словам инспектора, Ларкинз покинул страну. Что это может означать? Что он получил желаемое.
Сонный привратник распахнул ворота, и под колесами заскрипел гравий.
На следующее утро в оранжерее миссис Норидж наткнулась на Эдгара Малкотта. Мы погрешили бы против истины, если б сказали, что она оказалась там случайно. Миссис Норидж успела заметить, что, когда леди Глория просыпается в дурном настроении, ее супруг старается укрыться среди растений, словно птица, прячущаяся от змеи.
Лицо Эдгара при виде гувернантки омрачилось. Он осведомился, отчего она не с воспитанниками, однако ответа не получил. На этот раз миссис Норидж не стала извиняться.
– У меня к вам лишь один вопрос, мистер Малкотт, – сухо сказала она, и брови Эдгара полезли вверх. – Вы выполнили все требования банды?
– Что? О чем вы говорите?
– Те люди, что подкупили кучера и пытались подослать в ваш дом лже-горничную, – эти люди получили от вас то, что они требовали?
– Да как вы смеете!
– Мистер Малкотт! – В голосе гувернантки звякнула сталь. Эдгар Малкотт внезапно ощутил себя маленьким мальчиком, которого ждет наказание за тяжкий проступок. – Меня не волнуют ваши отношения с этими людьми. Единственное, что меня беспокоит, – это безопасность детей. Я пойму ваше решение, если вы не станете отвечать мне. Но в таком случае я вынуждена буду обратиться к родителям моих подопечных. Возможно, мне следовало поступить так сразу, а не приходить к вам за разъяснениями.
С этими словами гувернантка решительно развернулась, зная, что ей не позволят сделать и двух шагов.
Так и случилось.
– Миссис Норидж, прошу вас! – С Эдгара слетело напускное возмущение, стоило ему представить, что Фрэнсис расскажет все сестре. – Клянусь вам, Роберту и Агнес ничего не угрожает! Я никогда не позволил бы…
Он бессильно опустился в плетеное кресло под пальмой.
– Чем эти люди шантажировали вас? – спросила миссис Норидж, глядя на него сверху вниз. – Я знаю, что они устроили слежку за членами семьи и слугами, а затем исчезли. Значит, слежка дала плоды.
– Вы правы. Они выследили меня. Узнали, куда я уезжаю каждую неделю.
Миссис Норидж не задумывалась прежде над отлучками Эдгара Малкотта, твердо убежденная в том, что времяпрепровождение хозяев ее никоим образом не касается. Но стоило ему заговорить о своих отъездах, как она догадалась о причине. Мистер Малкотт находит где-то утешение! Есть мирная гавань, в которой он отдыхает от семейных бурь.
– Женщина и ребенок, – отвечая на ее невысказанное предположение, слабым голосом проговорил Эдгар. – Я все бы отдал, лишь бы они были счастливы. Этот мерзавец, этот бандит Ларкинз… он проследил, куда я езжу, а потом пригрозил расправиться с ними, если я не передам ему куклу. Требование показалось мне смехотворным! Я не мог обратиться в полицию, боясь потерять мою возлюбленную, мою Эмили. Я попросил у Ларкинза время, а сам отдал кукольнику в Лондоне эскизы Абигайль и все ее мерки. Он обещал сделать точную копию.
– Ах вот зачем потребовались рисунки Роберта!
– Я не мог просто забрать у детей куклу! Они так привязались к ней… Нет, я никогда не расстроил бы Агнес и Роберта. Лучший кукольник Англии сделал копию, и знали бы вы, во сколько мне это обошлось! Но я ни секунды не жалею об этих тратах. Дети не лишились Абигайль, вот что главное.
– Ваша забота едва не свела мальчика с ума, – упрекнула его гувернантка. – Кукольник несколько отклонился от оригинала, делая копию.
– Да, да, я знаю! – Эдгар вскочил и взволнованно принялся ходить по оранжерее. – Он придал ее лицу чуть более милое выражение, чем было! Но что я мог поделать? Кукла улыбалась едва заметно, а время было на исходе. Я решил, что все обойдется.
– Зачем же вы так жестоко обошлись с мальчиком, когда он пришел к вам за помощью?
– От страха! От страха, что все откроется! Теперь я не могу себе этого простить. Роберт был так встревожен, а я… Я боялся разоблачения и не сказал ему правды.
Он обхватил голову руками.
– Бедный мой маленький Роберт! Я сейчас же ему все объясню!
– Подождите минутку, мистер Малкотт, – остановила его миссис Норидж. – Верно ли я понимаю, что лондонский кукольник сделал также копию платья Абигайль?
Эдгар удивленно взглянул на гувернантку.
– Вовсе нет. Этот человек, Ларкинз, не требовал от меня куклу вместе с одеянием, ему достаточно было получить ее саму. Это значительно облегчило мою задачу. Роберт заметил бы малейшие расхождения в оттенках ткани, не говоря уже об украшениях. У него поистине взгляд художника. Мастер сделал копию, я переодел новую Абигайль в прежнее платье, а оригинал передал Ларкинзу из рук в руки. Что с вами, миссис Норидж?
Гувернантка тихо смеялась. Эдгар Малкотт, опешив, смотрел на нее.
– Бог ты мой, как просто! – сказала она. – Разумеется, не платье, не накидка, а сама кукла! Мне стоило догадаться раньше. Благодарю вас, мистер Малкотт, и простите, что нарушила ваше уединение.
– Постойте! – Эдгар, разволновавшись, пошел за ней следом. – Но что нам делать дальше? Простит ли меня Роберт?
– Насчет последнего можете не сомневаться, – заверила гувернантка. – Рискну дать совет: на вашем месте я бы сказала мальчику, что предыдущая кукла разбилась, а вы боялись огорчить его и сестру. Для мальчика его возраста такого объяснения будет вполне достаточно. А Ларкинз… Вы ему больше не нужны. Он никогда не потревожит ни вас, ни ваших близких. Он уплыл из страны. «Алисия» везет его в Америку.
– Боже мой! Какое счастье! Что касается моей… Что касается Эмили… – Эдгар вновь впал в крайнее волнение и пошел красными пятнами. – Я был бы вам крайне признателен, если бы вы не стали сообщать моей жене…
Холодное недоумение в серых глазах заставило его осечься.
– О чем вы говорите, мистер Малкотт? У меня нет никаких дел с вашей супругой. Все вопросы о воспитании и здоровье детей я обсуждаю исключительно с их родителями. А другие вопросы меня не касаются.
В воскресный день инспектор Бретт Джервис нес дежурство, когда послышались шаги и уже знакомая худая фигура в черном платье возникла в дверном проеме. Инспектор не успел чертыхнуться про себя, как гостья поспешила заверить, что в этот раз она ни о чем не собирается расспрашивать мистера Джервиса.
– Но, возможно, я смогу прояснить то, что остается скрытым от вас, – сообщила гувернантка с поразившей инспектора самонадеянностью.
Он постарался бы избавиться от надоедливой дамочки, но миссис Норидж начала говорить – и после первых же ее слов Бретт Джервис и думать забыл о своем намерении.
Поведав о том, что случилось с Трэвисом Берчем и его соседом, миссис Норидж перешла к главному.
– Вы полагаете, что украшения Абрахама Сайлишера сейчас переплывают Атлантический океан. Поверьте, они оказались на другом континенте намного раньше! Девушка, известная под именем Иви Берч, увезла их с собой. Я ломала себе голову над причиной, заставившей Ларкинза охотиться за куклой, а ведь она была все время у меня на виду. Что такое, по-вашему, кукла?
Инспектор мрачно ответил, что это развлечение для богатых дамочек.
– И это правда, – согласилась миссис Норидж. – Но в нашем случае, мистер Джервис, кукла – это
Инспектор уставился на нее.
– Что вы хотите этим сказать?
– Что Трэвис Берч был чрезвычайно одарен, а его сестра – совершенно прелестна. Будь он художником, он нарисовал бы ее, однако ему пришло в голову кое-что поинтереснее. Он сделал
– Вы хотите сказать, – недоверчиво начал инспектор, – что с помощью куклы они намеревались искать девушку по всей Англии? Просто показывая куклу людям?
– Они ее уже нашли, – сказала миссис Норидж. – Я полагала, что Ларкинз покинул Англию, увозя с собой драгоценности. Вы считали так же. Но они отплыли, потому что выяснили: Иви Берч сделала это тремя неделями ранее. Быть может, брат и держал ее взаперти, пряча от людей, но девушка она сообразительная и решительности ей не занимать. Она успела захватить с собой только драгоценности – и больше ничего. Мысль о кукле в такую минуту ей и в голову не пришла! Единственный близкий человек мертв, и его последние слова – о грозящей ей опасности. Иви бежит, украв соседскую лошадь.
– Раз ей удалось раздобыть билет на пароход, значит, она сумела продать кое-что из украденного!
– Несомненно. Как я сказала, она сообразительная девушка. Но даже ей не уйти от Ларкинза. Не будь куклы, у Иви был бы шанс. Но с куклой… – Миссис Норидж отрицательно покачала головой. – Бандит пойдет по следу, как гончая за раненой лисой. Имея при себе фарфорового двойника мисс Берч, Ларкинз будет преследовать ее повсюду, куда бы она ни мчалась, и рано или поздно он ее настигнет. Мы с вами не узнаем о том, как это произойдет.
– Это и к лучшему, – буркнул инспектор. – Пусть она сестра вора, но не хотелось бы мне прочесть в газетах, что юная девушка была зарезана в гостинице или, того хуже, замучена до смерти. Что мешало ей возвратить украденное нам, скажите на милость! Прославилась бы на весь Росдейл!
– Боюсь, это не та слава, которой хотелось мисс Берч, – вежливо заметила миссис Норидж.
Вот как закончилась история улыбающейся куклы. Осталось добавить лишь немного, чтобы она обрела завершенность.
Две недели спустя Фрэнсис Малкотт, читавший за кофе утреннюю газету, громко известил членов семьи, что новая беда постигла флот Ее Величества: судно «Алисия», пересекавшее Атлантический океан, затонуло при невыясненных обстоятельствах.
– «Предположительно, на корабле произошел пожар!» – огласил сэр Фрэнсис. – Ха! Предположительно! Вы послушайте, что они пишут: «Все члены экипажа и пассажиры погибли». Хотелось бы, однако, узнать точное число. За кого нас держат, черт побери?
Не будь сэр Фрэнсис так возмущен, он, несомненно, заметил бы, что Эдгар Малкотт и новая гувернантка обменялись долгим взглядом, а затем на лице его троюродного брата отразилось такое облегчение, что леди Джулия даже справилась, все ли с ним в порядке. Эдгар заверил ее, что у него все хорошо.
– Пойдемте, мои милые, поиграем в теннис, – позвал он детей. – Если, конечно, миссис Норидж не будет против.
Миссис Норидж не возражала.
Второй эпизод был никак не связан с семейством Малкотт. Нам придется перенестись на пять лет вперед, в просторную залу, где смеющаяся дама только что позвала:
– Вероника! Вивианн! Идите же скорее сюда!
Две девочки вбежали в комнату. За ними следовала гувернантка, затянутая в строгое черное платье.
– Девочки, я представлю вас нашей гостье, – сказала мать. – Это миссис Уэбстер. Они с мужем приехали в нашу страну из Америки. А это мои дочери, Вероника и Вивианн, и миссис Норидж, наш ангел-хранитель.
Неизвестно, что подумала молодая богатая американка, глядя на гувернантку, чрезвычайно мало походившую на ангела. Однако мы знаем, что подумала миссис Норидж. Невозможно было ошибиться, видя эти светло-голубые, широко расставленные глаза, и вздернутый нос, крупноватый для узкого лица, и вьющиеся темные волосы, убранные наверх по последней моде.
Миссис Уэбстер ласково поздоровалась с девочками и сказала несколько приветливых слов гувернантке. Она была мила, добра и скромна, и все, кто присутствовал на том вечере, были ею очарованы.
«Как приятно иногда ошибиться в своих предсказаниях, – подумала миссис Норидж. – Да простит меня Флосси, но я не стану напоминать миссис Уэбстер о Голубке».
– Позвольте представить вам моего мужа, миссис Норидж!
Ах, сколько затаенной гордости звучало в словах Миллисент! Как изящно держала она новоиспеченного супруга под руку – с долей небрежной уверенности, словно для нее не было ничего привычнее, – и в то же время с величавостью королевы, обладающей бесценным сокровищем.
– Рада познакомиться, мистер Фейн.
Гэвин Фейн вежливо поздоровался. Но расточать часть своего обаяния на скромную пожилую гувернантку счел излишним и, извинившись перед двумя женщинами, скрылся в магазине верхнего платья, сославшись на то, что им будет удобнее беседовать без него. Сквозь стеклянную витрину миссис Норидж видела, как навстречу импозантному молодому человеку выскочил приказчик.
– Поздравляю вас, Миллисент. Как здоровье миссис Кендел?
– Благодарю вас, у нее все хорошо. Роза и Норман будут рады узнать, что я виделась с вами. Мы часто вас вспоминаем! Ах, не удивительно ли – встретиться в Эксберри!
– Это в самом деле неожиданно, – согласилась миссис Норидж, с улыбкой глядя на бывшую воспитанницу.
Миллисент Кендел, а ныне миссис Фейн, цвела. Красотой в классическом понимании этого слова она не отличалась, но в ее лице читались живость и характер – то, что всегда ценила миссис Норидж. Из троих детей, вверенных когда-то ее попечению, Норман был самым спокойным, Роза – меланхоличной, а Миллисент – жизнерадостной. Игры на свежем воздухе были милее ее сердцу, чем рисование, а музицированию она предпочитала танцы.
Их мать придерживалась убеждения, что истинной леди крепкое здоровье ни к чему. Быть всегда на ногах? Помилуйте, это дурной тон! Для себя миссис Кендел выбрала мигрени, а для дочерей оставила обмороки. «Обмороки всегда уместны, – учила она. – Ими можно спасти почти любую неудобную ситуацию, кроме разве что пересоленного пудинга. Помните главное правило обморока: у него всегда должны быть зрители. Терять сознание, когда рядом никого нет, недопустимо, девочки мои».
Роза последовала наставлениям матери. У Миллисент же обмороки получались из рук вон плохо. Зато она прекрасно скакала верхом и полюбила многочасовые прогулки, следуя наставлениям гувернантки. «Слабость и изнеженность!» – призывала миссис Кендел. Яркий румянец на щеках старшей дочери огорчал ее. То ли дело аристократическая бледность младшей! Удастся ли найти подходящую партию для девушки с таким цветом лица – вот что беспокоило Люси Кендел.
«Что ж, одной тревогой у миссис Кендел меньше».
– Что привело вас с мужем в Эксберри, Миллисент?
– Мы навещаем кузена отца, мистера Чаплиджа. Вы знакомы? Они с женой живут здесь много лет.
– Не имела чести быть представленной.
– Смешные и милые люди. Им принадлежит самый первый дом по Тамберсон-стрит.
– Ах, да-да, знаю! Особняку, кажется, не меньше трехсот лет. Говорят, подземный ход соединяет его с церковью.
– Истинная правда, миссис Норидж! Я видела его своими глазами! Только ход давно обвалился. Мистер Чаплидж расчистил бы завал, но, по его словам, это очень дорого. Под домом есть подвал, в котором запирали провинившихся слуг. Он больше похож на склеп. Их приковывали цепью, бедняжек! Она до сих пор свисает со стены. Мистер Чаплидж собственноручно начищает ее каждый месяц и проверяет замок… Вам не кажется, что в этом есть что-то пугающее?
– Думаю, волноваться об этом следует не нам, а миссис Чаплидж, – отозвалась гувернантка.
Миллисент рассмеялась.
– Тетя Филлис слишком занята цветами, которые выращивает на крыше. Они видны с улицы, вы наверняка замечали их. На крыше есть небольшая терраса – ветхая, как почти все в этом доме… Миссис Чаплидж даже ее превратила в подобие крошечного райского сада. Конечно, они безобиднейшие чудаки, увлеченные древностью. Но я жду не дождусь, когда мы с Гэвином вернемся в Лондон! Мама надеялась, что мы станем жить с ней, но ей хватит Нормана и Розы. Мы будем навещать их. Гэвин говорит, что сельская жизнь не для него.
– А чего хотите вы сами, Миллисент?
– Приличная жена хочет того, чего желает ее супруг, – откликнулась Миллисент, но лукавый блеск в ее глазах мог навести на мысль, что она не всей душой разделяет это убеждение. – Я мечтаю посмотреть мир, миссис Норидж. Видит бог, нет места прекраснее, чем наше поместье, но я успею туда вернуться. А пока – пусть будет Лондон!
– Где вы поселитесь?
– Гэвин снял для нас квартиру. Я еще не видела ее.
Миллисент взяла миссис Норидж под руку, и они неторопливо пошли через парк.
– Чем занимается мистер Фейн?
– Его отец был семейным поверенным и оставил сыну хорошее наследство. И еще он управляет… я сейчас вспомню… ценными бумагами, кажется… или нет? – Миллисент вновь рассмеялась. – Об этом лучше знать маме. Она целый час допрашивала бедного Гэвина и осталась вполне удовлетворенной.
Мимо пробежал мальчик лет пяти с игрушечной лошадкой, по пятам за которым следовала дородная нянька. Миллисент проводила его нежным взглядом.
– Как вы познакомились?
– В церкви. Я уронила молитвенник…
Миллисент прикусила губу, пытаясь удержаться от смеха. Она продолжила бы рассказ, но их догнал Гэвин. В манере, которая показалась миссис Норидж несколько развязной, он сообщил, что в провинции не умеют шить. То ли дело Париж!
– Вы бывали в Париже, мистер Фейн? – осведомилась миссис Норидж.
– Не был, но непременно буду! Я отвезу туда Миллисент. Что она видела в своей жизни, бедняжка! Вам, женщинам, мир открывают мужчины… Так всегда было, есть и будет.
Миссис Норидж оставила эту сентенцию без внимания. Нельзя задеть самолюбие мужа, не задевая самолюбие влюбленной в него женщины, а обижать новоиспеченную миссис Фейн ей не хотелось.
– Где вы венчались, Миллисент?
– В церкви святого Варфоломея. Там же, где встретились! Как это символично! А ваши взгляды на брак не изменились за прошедшее время? Помню, отец называл их революционными.
– Революционными? О, вовсе нет. Я всего лишь убеждена, что брак нельзя заключать на всю жизнь. Если все хорошо, его нужно продлевать. Раз в четыре года или, допустим, в пять.
Гэвин Фейн уставился на нее, широко раскрыв глаза.
– Миссис Норидж, что вы такое говорите!
Гувернантка слегка пожала плечами.
– Разумеется, процедура должна быть упрощенной по сравнению со свадебной. Что-нибудь лаконичное перед лицом священника.
– Но тогда половина семейных пар развалится!
– Напротив, – возразила миссис Норидж, – это отличное средство для укрепления брака. Большинству супругов очень полезно время от времени вспоминать о том, что через пять лет на вопрос священника его законная половина может ответить «нет».
– Ну, нам-то это не грозит. – Миллисент смеющимися глазами взглянула на супруга, однако тот с недовольным видом отошел в сторону. – Где вы сейчас живете, миссис Норидж? Я хотела бы навестить вас!
Гэвин уже топтался на месте от нетерпения и всячески давал понять, что эти вопросы двум женщинам следовало выяснить раньше, чтобы не заставлять его ждать.
– На Бэрри-роуд. Буду очень рада видеть вас… и вашего супруга.
– Да-да, благодарю, – рассеянно отозвался Гэвин. – Ну же, Мэл, довольно копаться!
«Дурно воспитан и, кажется, неумен, – подумала миссис Норидж, глядя вслед влюбленной паре. – Надеюсь, Миллисент удастся сгладить его характер».
Прошло несколько дней. Миллисент не появлялась, и гувернантка решила, что она уедет, не попрощавшись. «Счастье эгоистично. Странно было бы ждать от молодой влюбленной женщины, что она выкроит время на старое знакомство».
В воскресенье миссис Норидж заметила в церкви счастливую пару, но подходить не стала, лишь приветливо кивнула издалека. Ей показалось, что Миллисент бледна и чем-то озабочена.
Ночью ее разбудил настойчивый стук.
Миссис Норидж обладала счастливым даром: она засыпала, едва ее голова касалась подушки, и сон ее был крепок и спокоен. Можно было ручаться, что если она проснулась от звука, значит, стучат давно.
Накинув шаль, гувернантка спустилась по узкой лестнице и, распахнув дверь, увидела перед собой Миллисент Фейн.
Но в каком виде!
Туфли, слишком легкие для осенней погоды, были забрызганы грязью, как и подол юбки. Шелковая блуза испачкана липкой серой пылью, происхождение которой миссис Норидж не смогла угадать. Шляпки на Миллисент не было, ее волосы закрывал капюшон, и когда она сняла его, каштановые волосы в беспорядке рассыпались по лицу.
– Я шла пешком, – задыхаясь, сказала она, отвечая на невысказанный вопрос миссис Норидж.
– Входите же быстрее.
Миссис Норидж взяла молодую женщину за руку; та горела, как в огне, ее трясло. Гувернантка провела бывшую воспитанницу за собой на кухню, усадила, нацедила бренди.
– Выпейте. Миллисент, он избил вас? Миллисент!
Та очнулась от забытья и вскинула голову.
– Что? Нет-нет, я цела. Миссис Норидж, вы должны пойти со мной. Прошу вас. Умоляю! Мне некому больше довериться!
– Что случилось?
Гостья смотрела на гувернантку, ни слова не говоря.
Миссис Норидж решила, что расспросы отложит на потом. Спустя пять минут она вернулась, полностью готовая к выходу.
– Подождите, вы не можете показаться на улице в таком виде, даже ночью. – Гувернантка ловко собрала волосы Миллисент шпильками. – Мы пойдем пешком, или вы хотите, чтобы я взяла кэб?
– Я не знаю… не знаю… Бог мой, как ужасно быть женщиной! – вдруг вырвалось у Миллисент. – Я не могу ничего сообразить, у меня нет ни единой мысли в голове…
– Моя дорогая, поверьте, мужчины оказываются в таком же положении сплошь и рядом, – заверила миссис Норидж. – А многие из них пребывают в этом состоянии постоянно. Пойдемте… Подержите мою сумку, пока я закрываю дверь. А вон и кэб! Полагаю, не случится ничего страшного, если мы доберемся до места в экипаже. Не уверена, что вы одолеете обратный путь. – Миссис Норидж махнула кэбмену. – Тамберсон-стрит, пожалуйста, первый дом.
Ночь окутала Эксберри, но город не спал. В этом отличие городов от деревень: здесь жизнь затихает лишь к раннему утру, когда фермер уже готовится вставать, чтобы выгонять скот. Миссис Норидж видела то тут, то там теплые желтые огоньки окон.
– Мистер и миссис Чаплидж встретят нас? – спросила она, обернувшись к Миллисент.
– Они уехали. Матушка тети Филлис при смерти… об этом известили нынче утром. Они сразу же собрались и отправились к ней. Она гостила у своей сестры в Ипсвиче, когда ей стало плохо.
– Значит, дома только ваш муж и слуги?
– Гэвин отпустил всех слуг, – странным тоном проговорила Миллисент. – Сказал, что хочет сделать им приятное в воскресный день. Они вернутся к завтрашнему утру.
Кэб остановился возле дома с узкими стрельчатыми окнами, чей облик напоминал более церковь, чем жилое строение. Миссис Норидж подала руку Миллисент и с удовлетворением отметила, что ее больше не бьет дрожь.
Они вошли в дом. Вокруг стояла тишина.
– Может быть, теперь вы расскажете мне, в чем дело? – спокойно спросила миссис Норидж.
– Да, – ответила Миллисент с удивившей гувернантку твердостью. – Но сначала покажу. Пойдемте за мной.
Вместо того чтобы пройти в комнаты, Миллисент спустилась в подвал, миновала кухню и остановилась возле низкой, в половину человеческого роста, двери. На сундуке возле нее стояла керосиновая лампа. Миллисент зажгла ее и сняла ключ, висевший на гвозде.
– Пригнитесь, миссис Норидж. И осторожнее, там очень пыльно.
Вниз вела каменная лестница, неожиданно широкая; по обеим сторонам миссис Норидж разглядела проржавевшие скобы для факелов. Спускаясь за Миллисент, гувернантка поняла, откуда взялась липкая пыль на блузке ее бывшей подопечной. Вокруг свисали длинные нити, словно сотни пауков ткали их день деньской, а затем бросали работу.
Они завернули за угол, и глазам миссис Норидж открылось круглое помещение с очень высоким потолком в виде купола; внутри не было ничего, не считая лампы на полу и огромной ржавой петли в каменной стене напротив, сквозь которую была продета цепь.
Под петлей сидел человек. Половина его лица имела фиолетово-багровый оттенок, а вторая была так искажена от злобы, что миссис Норидж не сразу поняла, что перед ней сам мистер Фейн. Расслышав шаги, он громко замычал. Быть может, пленник и желал бы высказаться яснее, но рот у него был заткнут кляпом, а глаза завязаны.
Но главное – руки! Запястья Гэвина Фейна были прочно скованы огромными, устрашающими на вид наручниками.
Миллисент сделала знак, чтобы гувернантка не выдавала своего присутствия. Она поставила новую лампу, забрала старую, и обе женщины так же молча поднялись наверх под яростное мычание прикованного мистера Фейна.
Два скрипучих оборота ключа в замке верхней двери – и Миллисент повернула к миссис Норидж бледное лицо.
– Что ж, вы показали мне то, что собирались, – сказала та, сохраняя свое неизменное хладнокровие. – Теперь, если не возражаете, давайте поищем, где у хозяев хранится молоко.
Миллисент слабо улыбнулась.
– Кое-что не меняется, да, миссис Норидж? Пожалуйста, согрейте и мне молока. Как в детстве.
Когда молодая женщина села напротив, гувернантка поставила перед ней чашку.
– А теперь расскажите все с самого начала, моя дорогая. Вряд ли ваш супруг по доброй воле залез в каменный мешок.
Миллисент помолчала, собираясь с мыслями.
– Несколько дней назад произошло кое-что странное, – сказала она наконец. – Я собиралась выйти утром на прогулку, но у двери вспомнила, что забыла перчатки. Мне не хотелось звать горничную – она двигается медленнее черепахи, и я поднялась наверх сама. Гэвин стоял возле распахнутой шкатулки с драгоценностями и рылся в них. Он рылся в моих украшениях. Я так растерялась… Но он мне все объяснил!
– В самом деле? И как же?
– Он сказал, что хотел купить мне в подарок браслет, однако боялся, что у меня уже есть такой, и решил проверить. Это звучало убедительно. Правда, мне показалось, что в первую секунду, когда я вошла, на лице его проступило замешательство. Но я сказала себе, что любой почувствует себя неловко, если его застанут копающимся в чужих вещах. В конце концов мне пришлось просить у него прощения за то, что я испортила сюрприз, который он собирался мне преподнести. Ох, не могу поверить, что я была так глупа!
Миллисент вытерла слезы.
– Это не первая странность, были и раньше. Но их мне не удастся описать, до того они были мелки и незаметны. Случайная фраза, сказанная как будто чужим человеком, а не тем, которого я знала… Взгляд, брошенный вслед другой женщине… Не подумайте, что дело в ревности! Но вместо моего Гэвина как будто возникал кто-то чужой. С иной манерой говорить и смотреть. Вы понимаете, что я хочу сказать?
– Продолжайте, моя дорогая.
– Когда я расспрашивала его о делах, которыми он занимается, он всегда давал уклончивый ответ. Поначалу я решила, что он считает меня недостаточно умной. Но потом мне стало казаться, что…
– …что здесь что-то нечисто?
– Да! Я пыталась добиться ответа от матери – думала, уж она-то мне точно подскажет. Но мама, казалось, и сама толком ничего не поняла… После смерти отца у нее иногда бывают приступы рассеянности. Я отступилась и постаралась забыть об этом. Но сегодня…
Голос ее дрогнул. Миллисент прижала ладонь к губам. Наконец, справившись с волнением, она продолжала:
– Сегодня утром тетушка и дядя уехали. Я проводила их, а когда вернулась, Гэвин уже отдавал распоряжения прислуге. Он командовал с таким уверенным видом, что они подчинились. Я растерялась, миссис Норидж! Мне казалось, дядя не позволил бы никому из слуг уходить из дома. Но когда я пыталась сказать мужу, что не стоит этого делать, он накричал на меня. Впервые я видела его таким! Мне стало так тяжело, что я убежала и плакала в своей комнате. Подумайте только – он отправил восвояси даже служанку, которую приставили ко мне дядя с тетей на то время, что я гощу у них. Но вскоре Гэвин зашел ко мне и сказал как ни в чем не бывало, что нам пора на службу в церковь. Прежде я не замечала за ним особой набожности. На обратном пути Гэвин был очень мил, болтал со мной, словно ничего не случилось, и, казалось, хотел загладить вину. Он как будто сожалел о своей резкости – так я решила. Что еще я должна была думать, миссис Норидж! Он называл меня своей маленькой лакомкой, обещал накормить всеми пирожными Франции, когда мы окажемся в Париже, а затем предложил подняться на террасу… «Хочу увидеть тебя среди цветов, дорогая! Ты – моя самая прекрасная роза!»
Миллисент отпила молока и вытерла губы таким детским жестом, что миссис Норидж вновь увидела ее такой, как десять лет назад.
– Я ведь говорила вам, что тетушка разбила на крыше крошечный садик? Она строго-настрого запретила нам подходить к балюстраде. Когда мы оказались наверху, Гэвин без конца смешил меня, болтал милые глупости… Он обнял меня за талию и принялся танцевать, кружиться… Мы приближались все ближе и ближе к ограждению – и вдруг он толкнул меня. Он толкнул меня, миссис Норидж, так сильно, что я не удержалась на ногах! – Миллисент побледнела при одном воспоминании об этом, только глаза ее лихорадочно блестели в полумраке кухни. – Ох, миссис Норидж! Никакими словами не выразить мой ужас! Я налетела на балюстраду, и несколько балясин обрушились, но сама она, по счастью, удержалась. Ни одной живой души не было на улице, иначе люди подняли бы крик. Обломки полетели вниз и разбились вдребезги. Я замерла, едва удерживая равновесие… Перила оказались под моей спиной. Гэвин приблизился… Мне никогда не забыть его лица, миссис Норидж! Он выглядел таким злым! И он сказал… – Миллисент замотала головой. – Ох, нет, я не могу это повторить. А потом он навис надо мной, толкнул меня еще раз, сдвигая к краю террасы, словно я была какой-то куклой… Я нащупала камень под рукой – и ударила его. Не могу объяснить, как это вышло. Словно кто-то другой руководил мною. Понимаете, миссис Норидж, его слова поразили меня больше, чем то, что он делал…
– Выпейте еще, Миллисент. – С мягкой настойчивостью гувернантка придвинула молодой женщине кружку. – После того как вы нанесли удар, ваш муж потерял сознание?
– Да. Гэвин упал и больше не двигался. Сначала я решила, что убила его… Потом увидела, что он дышит, и вознесла хвалу Господу! Но я не знала, что предпринять… Мне было страшно, что он вот-вот очнется и вновь кинется на меня, и тогда я уже не смогу себя защитить. Вот поэтому я стащила его в подвал, нашла ключ и приковала Гэвина к стене. А затем я пошла к вам. Что мне делать, миссис Норидж?
Гувернантка поразмыслила.
– Для начала давайте выпустим вашего мужа из подвала. Полагаю, на нас двоих он напасть не осмелится. Скорее, сочинит какую-нибудь изобретательную ложь.
Услышав шаги, мужчина в подвале вновь замычал. Миллисент сдернула повязку с его глаз и вытащила кляп. Она подступила к нему с ключом от наручников, но миссис Норидж сделала знак, и Миллисент остановилась.
Гувернантка наклонилась над пленником.
– Мистер Фейн, я надеюсь, вы будете вести себя прилично, когда вас освободят.
Гэвин оскалился.
– О да, я буду вести себя прилично! Я отправлюсь в полицию, и эту дрянь через час схватят за покушение на убийство мужа! – Он мотнул головой в сторону жены. – А тебя, старая сука, привлекут за пособничество, если ты сию же минуту не снимешь с меня эти чертовы железки! Давай, пошевеливайся.
Лицо миссис Норидж, осыпанной градом ругательств, осталось бесстрастным. Она медленно поднялась и отошла на несколько шагов. Гэвин Фейн провожал ее удивленным злым взглядом.
– Миллисент, – тихо сказала гувернантка, – на вашем теле есть какие-то следы, которые могли бы подтвердить ваш рассказ?
Та подняла на гувернантку встревоженный взгляд.
– Нет, ничего. Может, ссадина на спине, там, где я ударилась о балюстраду, – и только. Вы думаете, я солгала? Клянусь вам своей жизнью…
– Чш-ш-ш-ш! – Остановила ее миссис Норидж. – Конечно, я вам верю. Но мистер Фейн, кажется, собирается рассказать свой вариант истории…
Щеки Миллисент вспыхнули; из испуганной женщины она превратилась в разгневанную.
– Гэвин, ты пытался убить меня! – бросила она. – Полагаешь, я стану это скрывать от полиции?
– Ты хотела сброситься с крыши, Мэл, – неспешно возразил ее супруг, – а когда я пытался тебя спасти, чуть не разбила мне голову. А теперь выпусти меня, будь паинькой, и тогда я замолвлю за тебя словечко перед судьей.
Миссис Норидж обернулась и озадаченно посмотрела на пленника.
Поразительно, но мистеру Фейну и в голову не приходило, что кто-то может ослушаться его приказания. Этот человек находился в их власти, однако распоряжался ими так, словно его жена и гувернантка сидели на полу, закованные в цепи, а он стоял над ними с ключом в руках.
Гэвин Фейн был до мозга костей пропитан убеждением, что женщины обязаны повиноваться ему, поскольку он – мужчина и лучше них знает, что делать. Фейну ничего не стоило обмануть собственную жену, притворившись раскаивающимся и слабым. Но он не видел в том нужды. Зачем, если достаточно приказать! «Что это – глупость? – спросила себя миссис Норидж. – Неосторожность? Нет – распущенность! Пастуху ни к чему притворяться перед овцами. Вот кем он видит нас и себя».
– Что таращишься, старая колода?
– Восхищаюсь вашей самоуверенностью, мистер Фейн.
– О чем ты? Эй, Мэл, что она там кудахчет?
Миллисент не сводила с него взгляда.
– Миссис Норидж, его речь… Он не разговаривал так раньше.
– Вашему супругу больше нет нужды изображать того, кем он не является, – тихо ответила гувернантка и отвела ее подальше от пленника. – Миллисент, стоит вам отпустить его, и он действительно обратится в полицию.
– Его слово против моего… И мое ничего не стоит, – совсем тихо проговорила Миллисент. – Мне грозит тюремный срок?
Миссис Норидж не стала скрывать правду.
– Если судья не сочтет, что вы покушались на жизнь мужа, то тюрьма или больница. Если сочтет…
Она замолчала, и Миллисент закончила за нее:
– …смертная казнь.
Две женщины посмотрели друг на друга – и вновь на мужчину, сверлящего их ненавидящим взглядом. Каждая из них думала об одном и том же. Гэвин Фейн пытался убить свою жену, но закон и суд будут на его стороне. Слово против слова – и клятва, данная женщиной, имеет ничтожный вес перед клятвой, принесенной мужчиной. Миллисент нечем доказать правдивость своей истории. Она ударила мужа камнем, она держала его в заточении – никто не усомнится, что преступница – она.
– Наше положение было бы намного проще, ударь вы супруга чуть левее, – заметила гувернантка.
– Что вы имеете в виду?
– Спрятать мертвое тело проще, чем живое.
Миллисент оторопела.
– Вы же шутите, да?
Гувернантка спокойно встретила ее взгляд.
– Дорогая моя, этот человек – лжец и мерзавец. И он держит вашу судьбу в своих руках. Вернее, так будет, едва вы отомкнете замок. Мистер Фейн, – повысила она голос, – зачем вы пытались убить свою жену?
Хриплый смех был ей ответом.
– Это она пыталась, а не я. А вы еще верите ей! Повяжут вам шейный платок, и спляшете вы на трехногой кобыле… Вот тогда раскаетесь! Да поздно будет.
– О чем он говорит? – прошептала Миллисент.
– Угрожает, что меня повесят, если я стану помогать вам, а не ему, – объяснила миссис Норидж.
– Боже мой! – Миллисент подняла голову, и в глазах ее появилось выражение упрямства, хорошо знакомое гувернантке. – Я втянула вас в это… Простите! Умоляю, простите! Я все исправлю, пока не стало поздно. Вы сейчас уйдете, и я разберусь с Гэвином сама.
– Миллисент, не говорите ерунды, – возразила миссис Норидж. – Вы не сможете убить его, к счастью для вас. А живой мистер Фейн способен доставить вам столько неприятностей, что еще одна голова и пара рук вам непременно пригодятся. Вы поступили правильно, когда позвали меня. Давайте поднимемся наверх и все обсудим. Что-то подсказывает мне, что слух у вашего супруга острее, чем он показывает.
Когда две женщины направились к лестнице, Гэвин не поверил собственным глазам. Он кричал им вслед, пока не выбился из сил. Миллисент закрыла дверь, и яростные вопли стихли.
– Дом построен на совесть, – одобрительно сказала миссис Норидж. – Мистера Фейна не услышат снаружи, даже если он сорвет глотку.
Молодая женщина опустилась на стул. Гувернантка с удовлетворением отметила, что Миллисент не утратила способности здраво рассуждать.
– Мы не можем оставить его там, – твердо сказала она. – То есть, можем… Если дядя с тетей задержатся, а я распущу слуг, он пробудет там несколько дней, и об этом никто не узнает. Но немыслимо обречь его на смерть!
– Потому что он ваш муж и вы все еще любите его? – мягко спросила миссис Норидж.
Миллисент вскинула голову, глаза ее сверкнули.
– Он мне не муж! Я не знаю, кто он. В моем сердце нет любви, миссис Норидж. Она умерла, когда он толкнул меня с крыши. Если бы не случайность, я разбила бы голову о камни мостовой… Разве можно любить человека, который этого желал? Нет, Гэвин мне отвратителен! Но я скорее пойду под суд, чем сама совершу убийство. Вы сказали, наше положение было бы проще, ударь я левее… Но я и сейчас не перестаю благодарить небеса за то, что мой удар не оказался смертелен. Я слишком слаба, миссис Норидж – я не смогла бы жить с такой ношей.
– И кто говорит мне о слабости! Женщина, стащившая с крыши в подвал мужчину вдвое крупнее нее!
Миллисент слабо улыбнулась.
– Вообразите, сколько следов оставили ступеньки на теле Гэвина! Но отчего он хотел расправиться со мной, миссис Норидж?
– Я думаю, мистер Фейн – брачный аферист. Вы стали обеспеченной женщиной после смерти вашего отца. Он узнал об этом, познакомился с вами… Обмануть миссис Кендел не составило для него труда. Он может быть обаятелен, вы знаете это лучше меня.
– Не могу поверить, что я была так беспечна и глупа, – простонала Миллисент.
– Не ругайте себя, дорогая. Этот человек обвел бы вокруг пальца кого угодно. Ведь и Норман, и Роза сказали вам, что вы счастливая женщина, раз выходите замуж за такого очаровательного мужчину?
Миллисент кивнула. Вновь грустная улыбка скользнула по ее губам, когда она посмотрела на шкафы и буфеты.
– Вчера вечером я и впрямь считала себя счастливицей, которой нечего опасаться. И вот мы с вами сидим в чужом доме, а в подвале прикован мой собственный муж, угрожающий мне тюрьмой и бесчестьем. Самое странное, что я совсем перестала удивляться происходящему.
Она помолчала, затем добавила:
– Я не могу оставить его внизу и не могу отпустить. Что же мне остается?
Негромкий смешок сорвался с ее губ.
– Отчего вы смеетесь, Миллисент?
– Я вспомнила ваше наставление. «В любой непонятной ситуации ложись спать»… Ах, как хорошо было бы сейчас заснуть, миссис Норидж, а проснуться и обнаружить, что все это был лишь страшный сон!
Обе женщины погрузились в молчание. Когда за окнами залаял пес. Миллисент обеспокоенно вскинула голову.
– Бог мой, надеюсь, никто из слуг не вздумает вернуться раньше завтрашнего утра!
– Да-да, – рассеянно откликнулась гувернантка. – Мы никак не придумаем, что делать с одним телом; разбираться со вторым было бы совершенно некстати.
Миллисент вздохнула.
– Знаете, миссис Норидж, Роза частенько повторяла, что ваши шутки пугают ее. В детстве я посмеивалась над ней. Но сегодня я наконец-то поняла, что она чувствовала.
Миссис Норидж вышла из задумчивости.
– Вы верно сказали, моя дорогая: мы не можем ни отпустить вашего мужа, ни оставить его здесь. Нам остается лишь тянуть время. Утром здесь будут слуги; значит, в ближайшие часы мы должны избавиться от мистера Фейна. У меня есть план, Миллисент, однако он исполним лишь при одном условии: если у вашего супруга есть склонность к выпивке. Как вы считаете, удастся вам его напоить?
Она ожидала изумленных расспросов, но Миллисент, немного подумав, кивнула.
– У дядюшки есть шотландский виски, которым он очень гордится. Думаю, Гэвин не устоит.
Ее спокойная готовность действовать вызвала у миссис Норидж одобрительное хмыканье.
– Что ж, показывайте, где мистер Чаплидж держит свои запасы.
Гэвин Фейн поднял голову, услышав шаги на лестнице. В каменном мешке было промозгло, от стены разило холодом. Он стащил с себя ботинки, благо для этого руки ему не требовались, и кое-как устроился на них, бранясь на чем свет стоит. Даже наказанным слугам бросали сюда охапку сена. А он сидит на голых камнях, точно цепной пес… Ничего, настанет его черед отыграться. Нужно только немного подождать.
И вот его жена стоит напротив.
– Видит бог, ты заплатишь за каждую минуту, что я провел в этом подвале, – сказал он, дернув рукой. Цепь негромко звякнула. – Зачем тебе бутылка?
– Миссис Норидж отправилась за полицией. – Миллисент осторожно поставила лампу и бутыль на пол. – Нам нужно как-то скоротать время, Гэвин. Может, расскажешь, зачем хотел убить меня? Теперь у нас нет свидетелей.
Тот, кого она знала под именем Гэвина Фейна, рассмеялся про себя. Как же она все-таки тупа! Непроходимо тупа, как и все бабы. Надеется, что он напьется до прихода полиции и наболтает им лишнего? Может, даже сознается в покушении?
Вряд ли она сама это придумала. У нее не хватило бы мозгов даже для такой паршивой идейки. Гувернантка ее надоумила!
Но он же джентльмен! А джентльмен разве может разочаровать даму?
– Чему ты смеешься, Гэвин?
– Скоротать так скоротать, – весело согласился он. – Раз ты моя жена, может, составишь мне компанию, а?
Он подмигнул Мэл, и выражение отвращения на ее лице заставило его расхохотаться уже не скрываясь. Откуда ей знать, дурочке, что он способен опустошить эту бутылку и не опьянеть. Ей-богу, приятно будет взглянуть на ее лицо, когда она услышит, как он говорит с полицией. «Сэр, она заставила меня выпить этот проклятый виски. Я умирал от жажды, она продержала меня в этом подвале много часов… Я умолял ее дать мне воды, любой, хоть зачерпнуть из ближайшей канавы! Но когда Миллисент появилась вновь, в руках у нее была бутылка. Я заплакал, сэр, и не стесняюсь признаться в этом. Думаю, она надеялась, что если я буду пьян, это придаст достоверности ее словам. Но посмотрите на меня, сэр, и посмотрите на мою жену. Кто из нас пострадал, по-вашему? Она не убила меня лишь потому, что я увернулся».
– Что ж, дорогая, предлагаю выпить за наш счастливый брак!
Миллисент налила виски в стакан и поднесла к его губам. Гэвин прикинул, сможет ли он вскочить, накинуть руки ей на шею и придушить ее слегка, как курицу… Но едва он шевельнулся, как она отскочила. Стало ясно, что его маленькая птичка держится настороже.
– Ты пролила выпивку, моя прелесть, – сказал он, с усмешкой глядя на нее снизу вверх. – Милая, неужели ты думаешь, что я способен тебя обидеть? Ты все неправильно поняла. Отпусти меня, и поговорим как муж с женой. Ведь нам с тобой было так хорошо вдвоем. Вспомни!
Она долила стакан до краев и вновь подошла к нему, не сводя с него блестящих сухих глаз. Черт! Он не мог понять, что творится в ее голове! А ведь раньше на этой мордашке читалась каждая мысль.
– За счастливый брак, Гэвин?
А, черт с ней! Глупо отказываться от такого виски.
– За счастливый брак, моя радость!
Час спустя миссис Норидж постучалась в дверь коттеджа на Тамберсон-стрит. Ей открыла Миллисент.
– Вот одежда. – С этими словами гувернантка протянула ей небольшой тюк. – Кучер ждет нас на другой стороне улицы.
– Но если это займет много времени…
– Он будет ждать столько, сколько потребуется, – успокоила миссис Норидж. – Я взяла брумовский кэб; это обошлось вдвое дороже, но зато мы сможем разместиться внутри втроем. Главное – ключи от дома мисс Барроу, а они у меня с собой. В каком состоянии мистер Фейн?
Миллисент попыталась подобрать ответ, более приличный, чем прямолинейное «в скотском», первым пришедший ей на ум. Но сдалась, не в силах справиться с этой задачей.
– Посмотрите сами, миссис Норидж.
Спустившись в подвал, гувернантка обнаружила, что мистер Фейн пьян. Его взор блуждал, не в силах надолго остановиться ни на чем. Здоровая половина лица приобрела насыщенный красный цвет. Время от времени Гэвин пытался напевать песню о девице Молли, что была девицей лишь номинально, но куплет то и дело прерывала отрыжка.
– Боже мой, если бы я увидела его в таком состоянии до свадьбы, я разорвала бы помолвку! Он действительно пьян! Как… как свинья! А эта невообразимая песня!
– Песня не так уж плоха. Исполнение – вот что и впрямь ужасно. Что ж, Миллисент, давайте раздевать его.
Гэвин несколько оживился. Он обвел женщин мутным взором и икнул.
– Всю жизнь мечтал услышать эти слова от двух сочных цыпочек!
… Чтобы раздеть мистера Фейна, им пришлось снять с него наручники. Миссис Норидж допускала, что пленник лишь притворяется пьяным, и стоит ему почувствовать себя на свободе, как он этим воспользуется. На этот случай они с Миллисент заранее договорились, что делать. Но это оказалось лишним. Гэвин лишь взмахнул руками и нечленораздельно что-то пробормотал себе под нос.
– Нам нужно поторопиться. Иначе он опьянеет настолько, что не сможет идти.
Гувернантка сноровисто раздела мужчину. С одеждой им пришлось повозиться. От Миллисент было немного проку: молодая женщина привыкла, что одевают ее, а не она.
– Панталоны не нужны, – решила гувернантка. – Хватит юбки, накидки и шляпы. Ах да, и ботинки! Старуха Барроу не может идти босиком, это будет выглядеть необычно даже для нее.
– Кто она такая? – спросила Миллисент, завязывая пелерину на плечах супруга.
– Почтенная особа со странностями, – отвечала миссис Норидж, ловко обувая Гэвина, который с глупой улыбкой наблюдал за ее действиями. – Живет за городом, привечает бродячих собак, частенько уезжает к подруге на месяц-два. Ключ она оставляет у меня.
– Но к ней наверняка заходит служанка?
Закончив с ботинками, миссис Норидж нахлобучила на осоловевшего Гэвина шляпу и завязала ленту под подбородком.
– Служанка должна прийти лишь перед ее приездом. Мисс Барроу извещает меня письмом, а я отправляю в дом девушку, которая приводит все в порядок. Она уехала всего неделю назад, и письма я не получала. Думаю, в ближайшее время ее можно не ждать.
Миссис Норидж окинула пленника критическим взглядом.
Преображение было завершено. Старомодная темно-синяя юбка, длинная пелерина с кистями и, наконец, нелепая зеленая шляпа с яркими цветами полностью скрыли под собой Гэвина Фейна. Пленник едва держался на ногах: Миллисент, переодевая супруга, сумела влить в него еще стакан виски.
– Это уже вторая бутылка вашего дяди, – заметила гувернантка. – Он весьма расстроится!
– Я скажу, что виски выпил Гэвин, – мрачно отвечала Миллисент. – В этом не будет ни слова лжи.
– Мистер Фейн, осталось лишь два штриха к вашему новому образу.
Под негромкое протестующее мычание миссис Норидж засунула ему в рот кляп, а затем опустила длинную темную вуаль.
– Теперь он почти неотличим от мисс Барроу!
– Только если не будет мычать, – обеспокоенно заметила Миллисент.
– В особенности если будет мычать, – поправила гувернантка. – Я ведь говорила вам, мисс Барроу – женщина с чудачествами. Нам осталось вывести его отсюда, посадить в карету – и можно считать, что полдела сделано. Что ж, мистер Фейн, вы так хорошо вели себя последний час… Обещаю, оставшийся виски мистера Чаплиджа будет ваш, если вы подниметесь по этой лестнице.
… Гэвин Фейн очнулся в незнакомом месте.
Первое, что он увидел, – кружку с водой. Гэвин схватил ее и жадно осушил до дна, а затем вскочил и кинулся к двери. Громкое звяканье послужило предупреждением, но он слишком плохо соображал, чтобы прислушаться к нему. Не успел он пробежать и трех шагов, как что-то впилось ему в горло; Гэвин упал на спину и, бранясь, отполз в свой угол.
Ощупав шею и оглядевшись, он оценил, каково его положение.
На нем был сомкнут огромный металлический ошейник, отпереть который можно только ключом. От ошейника тянулась цепь, последнее звено которой было придавлено к полу ножкой огромной кровати. Он с первого взгляда понял, что поднять эту махину в одиночку, без рычага ему не под силу.
Итак, он снова оказался на цепи, только не в подвале, а в каком-то доме. Скудно обставленная, хоть и просторная комната; в окно почти не проникает свет. На пол был великодушно брошен тюфяк. Весьма кстати, если учесть, что на кровати нет ни белья, ни перины.
– Рада видеть, что вы пришли в себя, мистер Фейн.
Он застонал от ярости, увидев проклятую гувернантку. Та спокойно забрала кружку и вновь вернулась в свой угол, где, как он теперь разглядел, щурясь от света, на маленьком столике под лампой лежала раскрытая книга.
– Читать как минимум по главе каждый день – один из моих принципов. Благодаря вам я получила возможность прочесть сразу три, пока ждала, когда вы очнетесь. Чему нас это учит, мистер Фейн? Тому, что и от таких дрянных созданий, как вы, есть польза. Надо только правильно…
Мистер Фейн разразился проклятиями. Но язык ворочался так же плохо, как голова. Должно быть, поэтому его брань не произвела должного впечатления.
– …использовать собачью цепь, – закончила гувернантка, когда он стих. – Мистер Фейн, если вы будете вести себя прилично, то получите свой завтрак.
– Завтрак?
– Скорее обед. Сейчас уже третий час дня. Здесь темно, поскольку ставни закрыты. Кричать и ругаться бесполезно, вас никто не услышит, кроме меня.
Невзирая на это предупреждение, Гэвин опять поднял крик.
– Какого дьявола вы меня здесь держите? – обессилев, прохрипел он наконец. – Вам с Миллисент это так просто с рук не сойдет!
– О, вы заблуждаетесь! Никто не знает, что вы тут. Для всех вы уехали из Эксберри ранним утром. Отбыли на поезде, мистер Фейн. Жена не имеет ни малейшего понятия, что за необходимость потребовала вашего срочного присутствия в Лондоне. Она может лишь предполагать, что это как-то связано с утренними новостями, которые вы прочли в газете. Вы ведь, кажется, занимаетесь ценными бумагами?
– Что за черт! Кэбмен видел, как вы притащили меня сюда!
– Вовсе нет. Кэбмен видел, как мы с миссис Фейн помогли добраться до дома его хозяйке, пожилой и весьма экстравагантной даме. Ее походка была нетвердой. Но это объясняется возрастом и состоянием здоровья. Затем миссис Фейн вернулась к своему супругу, а я осталась здесь. Мы, пожилые дамы, или, как вы изволили выразиться, старые ведьмы, должны поддерживать друг друга по мере слабых сил.
Гэвин надолго замолчал. Он обдумывал то, что произошло.
Значит, вот зачем нужна была выпивка… Миллисент вовсе не собиралась добиваться от него признания. Они привели его в бесчувственное состояние, чтобы приволочь в эту дыру.
Наконец он вновь открыл рот.
– Ну, ладно. Вот я здесь – и что с того? Как Миллисент объяснит, что любящий муженек к ней не вернулся? А? Тут-то вы и погорите!
Миссис Норидж мягко улыбнулась ему:
– О, об этом не беспокойтесь. Через пару месяцев миссис Фейн узнает своего бедного супруга в одном из тех бездыханных тел, что каждый день попадают в морги Лондона и ждут опознания. Это не будет ей слишком дорого стоить. Родственников у вас нет, никто не сможет опровергнуть ее слова. И миссис Фейн спустя год или два счастливо выйдет замуж. Поверьте мне, так и будет.
Гэвин выругался. Они все предусмотрели!
Нет, такого не может быть. Чтобы он, мужчина, не перехитрил двух безмозглых куриц?
Его осенила новая мысль.
– Ну, а со мной-то вы что собираетесь делать? А? Прикончить? Пороху не хватит! Могли бы – так сделали бы это раньше! А я-то жив-живехонек! Нет, рука не поднимется – ни у вас, ни у этой дуры. Держать меня здесь вы тоже не сможете. Хозяйка-то вернется! Что вы ей скажете? Что обзавелись женишком на старости лет? А чтобы он не удрал от ваших дряблых прелестей, посадили его на цепь? Да и сами вы не сможете сторожить меня тут целыми днями. Три денька, может, четыре – и хватит с вас. А знаете, что еще я вам скажу… – Голос его стал вкрадчивым. – Как вы уснете, я избавлюсь от цепи и сбегу. Вас пальцем не трону, обещаю. Только доберусь до Миллисент и перережу ей горло. Вот что я сделаю, Норидж, Богом клянусь. Но если вы отпустите меня… Тогда разойдемся по-тихому.
Он смотрел на женщину в углу, не мигая.
– Как, мистер Фейн! – удивилась она. – Неужели вы отказались от мысли обратиться в полицию?
– Так и быть, прощу вас с Мэл.
Гувернантка закрыла книгу и помолчала. Он прикинул мысленно, насколько она сильна. Пожалуй, справиться с ней не так-то просто… Но прежде у него все получалось – получится и теперь. Пусть только подойдет поближе, старая карга!
– У вас есть привычка разговаривать во сне, мистер Фейн, – нарушила молчание женщина. – Довольно опасная – при вашем-то роде занятий! Вы перечисляли имена, женские имена. Ведь Миллисент была не первой, правда?
Гэвин прищурился. Неужто он и в самом деле болтает, когда спит? Вот дьявол! Должно быть, это из-за виски…
– И что с того?
– Я назову в полиции те имена, которые записала, пока сидела возле вас этой ночью. Они отыщут ваших жертв. И вы отправитесь на виселицу, где вам и место.
Тихий смех был ей ответом.
– На виселицу, значит… – протянул Гэвин, ухмыляясь. – А что станется с вашей любимой малюткой, вы не подумали?
– Она будет свободна от вас.
– Ха-ха! И от всех, кто пожелает связать с ней судьбу! «Четвертая жертва брачного афериста»! Трудновато ей будет найти нового мужа с такой-то историей.
– Миллисент ни в чем не виновата.
– А всем плевать! – бросил Гэвин с наслаждением. – Я прав, и вы это знаете! Вздернут меня, а опозоренной будет она. А теперь давайте спорить на соверен, что вы не сделаете этого? Вы не испортите репутацию своей милой крошке. Ведь вы читали ей по вечерам! Вы утешали ее, когда она прибегала к вам после ночных кошмаров! Вы спасли ее семью от мошенницы, пробравшейся к ним в дом!
– Я вижу, Миллисент многое рассказала вам о своем детстве.
– Тоска смертная! Все женщины только и думают, что у мужчины нет интереснее дел, чем слушать их унылые воспоминания. Блеют и блеют, точно овцы! Так что, поставите соверен, а?
Гувернантка встала и вышла, не ответив ни слова.
Гэвин хрипло рассмеялся и вытянулся на тюфяке. С совереном или без, но в участке он сегодня не окажется, это уж как пить дать.
… Миссис Норидж спустилась в сад. Собака, сидевшая за забором, встретила ее дружелюбным помахиванием хвоста, но не приблизилась.
Гувернантка дошла до пустой конуры, в которой мисс Барроу когда-то держала огромного лютого пса, терпящего только ее одну. Пес сидел на цепи, в ошейнике, который хозяйка заказала у кузнеца. Кто бы мог подумать, что после смерти животного этот ошейник вновь поможет удержать на месте такую же свирепую тварь.
Она недооценила этого человека. Как ни раскладывай пасьянс, итог выходит неутешительным для Миллисент. Если поверят ему, а не ей, ее ждет наказание и, скорее всего, смертная казнь. Если поверят ей… Число желающих связать свою судьбу с несостоявшейся жертвой убийцы будет невелико, зато недоброго внимания общества она получит с избытком. Почтенные матроны заклеймят ее за неосторожность; их дочери станут всматриваться в Миллисент с жадным любопытством. Жена преступника! Кто-нибудь небрежно уронит, что мисс Кендел всегда была любительницей острых ощущений, и эта гнусная шуточка пойдет гулять по кругу. Общество ловит подобные намеки на лету.
«Нет, моя дорогая Миллисент, я не желаю тебе такой участи».
Что же остается? Они выиграли время, как того и хотела гувернантка; но и это время не бесконечно.
«Что в моих силах? – спросила себя миссис Норидж. – Убить его? Нет, я этого не сделаю. Выходит, единственное, что я могу – узнать о нем как можно больше».
… Когда она вернулась, пленник привстал на локте.
– Эй, слушайте, я тут кое-что придумал! Вам понравится, ей-богу!
– Что, принести вам стул и веревку?
– Ну уж нет! Сводить счеты с жизнью – это не для меня!
– Жаль, очень жаль, мистер Фейн! Вы избавили бы нас от многих сложностей.
– Я и так избавлю. Вот что: пускай семейка Мэл заплатит мне десять тысяч фунтов – и я оставлю ее в покое. Исчезну. Скроюсь. Больше и близко к ней не подойду. А? Как вам?
Миссис Норидж негромко засмеялась и вернулась на свое место, к книге и светильнику.
– Что это вы зубы скалите, старая кобыла? – грубо осведомился Гэвин.
– Меня забавляет ваша наглость, мистер Фейн. Вы женились на Миллисент, обманом выдав себя за другого человека…
– Эй, эй! – запротестовал Гэвин. – Не возводите на меня напраслину! Я Гэвин Фейн, сын Роберта Фейна. Тому порукой моя совесть.
Он тоненько захихикал.
– Вы женились, обманув ее насчет вашего положения в обществе и состояния, – продолжила гувернантка. – Затем пытались убить ее, а когда у вас не вышло, пригрозили, что обвините в покушении ее саму. И теперь вы согласны исчезнуть, забрав у ее семьи десять тысяч фунтов?
Гэвин пожевал губами, словно что-то прикидывая.
– Ладно, пусть будет восемь. Я не такой жадный, как вы могли решить.
– Будь вы обыкновенным обманщиком, быть может, я и предложила бы Миллисент подумать над вашим предложением, – спокойно ответила миссис Норидж. – Но вы убийца, мистер Фейн. На ваших руках кровь женщин, виновных только в том, что они доверились такому, как вы.
Гэвин пожал плечами с презрением.
– Глупость наказуема – или вы этого не знали? Женщины – дуры, сколько раз вам это повторять. Так пусть платят за это! Мне с детства бабы проходу не давали. Раз меня таким создал Господь Бог, может, он хотел, чтобы я учил их уму-разуму?
– Богослов из вас даже хуже, чем супруг. Вы позабыли шестую заповедь? Нет, мистер Фейн, никаких денег вы не получите. Проще всего было бы оставить вас здесь без еды и воды дня на четыре…
– А как же шестая заповедь? – оскалился Гэвин. – Хотели бы оставить, давно бы уже сделали это. Так что не пугайте меня, Норидж, а лучше подготовьте денежки. Гэвин Фейн человек честный, он свое слово держит. Исчезну – и не вспомните больше обо мне. А коли доведете дело до суда, помните, что судить меня будет мужчина. Вам, бабам, может, и хотелось бы расправиться с таким, как я, вот только у бодливой коровы шишки на лбу, а не рога. Хвала Господу, меня ждет мужское правосудие.
Он перевалился на спину и уставился в потолок, давая понять, что разговор окончен.
Миссис Норидж склонила голову набок, рассматривая пленника. Перед глазами ее встала собака, которая стояла за забором, помахивая хвостом. «Что годится для дрессировки животных, подойдет и для людей, – сказала она себе. – Чтобы бродячий пес начал вас слушать, нужно, чтобы он как следует проголодался! Что ж, мистер Фейн, ваш обед пока подождет».
Через пару часов пленник стал проявлять признаки беспокойства. Миссис Норидж читала, готовила еду, но не проявляла никакого желания накормить мужчину. Она поставила перед ним кружку с водой – но и только.
Когда на улице стемнело, Гэвин зло осведомился:
– Эй, где мой завтрак? Или лучше сказать – ужин? Вы, кажется, собирались накормить меня!
Из кухни доносился запах луковой похлебки. Миссис Норидж относилась к этому овощу без любви, но с уважением. Она решила, что он как нельзя лучше подходит для первого общения по душам. Бывают блюда, которые лучше в мечтах, чем воочию; воображение наделяет их всеми мыслимыми достоинствами. О, густая похлебка, испускающая золотое сияние! Поджаренная гренка, точно остров, раскинулась в твоем бульоне; ее аромат дурманит сознание.
– Терпение, мистер Фейн. Лук тушится долго.
Поняв, что его не собираются морить голодом, Гэвин подобрел. Он облизнулся; крылья носа раздувались, как у лисы, учуявшей запах курицы.
Миссис Норидж молча наблюдала за ним из своего угла. Его движение подсказало ей нужные слова.
– Как вы их выбирали, мистер Фейн?
– А?
– Ваших жен. Ведь это навык сродни охотничьему. Далеко не каждая женщина попалась бы в силки вашего обаяния. Для того чтобы безошибочно наметить добычу, нужен точный глаз, чутье и расчет! Все это у вас, несомненно, имеется в избытке. Вы наделены умом, проницательностью, мужеством… Жаль, что вы выбрали для применения своих способностей преступную стезю! Ведь вы могли бы достичь успехов на любом поприще.
Всю эту белиберду миссис Норидж произнесла с самым серьезным и при этом несколько удрученным видом.
Гэвин расплылся в самодовольной ухмылке.
– Что есть, то есть, Норидж, это вы верно отметили! Чутьем и умом меня Бог не обидел!
«Похвали мужчину – и он сам выложит всю подноготную. Даже странно, отчего этим способом не пользуются в полиции, когда нужно добиться от задержанного показаний. На их месте я день-деньской пела бы дифирамбы преступникам, как они невероятно изобретательны и одарены, как сильны и хороши собой. Впрочем, для этого пришлось бы заменить в нашей доблестной полиции всех мужчин дамами, а на это не согласятся ни первые, ни вторые».
– В девице, Норидж, важна восторженность. Представьте: льет холодный дождь. Небеса – что нестиранные подштанники! Ветер, холод, гнусь… А девица идет с таким лицом, будто над ней радуга. Вот это и есть та самая восторженность. Такая особа во всем видит красивое – значит, увидит и во мне. И прикидываться особенно не надо, она сама все дорисует.
– Как глубоко вы проникли в женскую природу, – с уважением сказала миссис Норидж, принюхиваясь, не подгорает ли лук. Оставить сейчас мистера Фейна нельзя, это может сбить весь настрой. Однако еще вернее его отвлечет вонь сгоревшей похлебки.
– А еще, конечно, взгляд. Одни дамочки смотрят на мужчину так, словно он… ну, не знаю… назовите цветок!
– Роза, – сказала миссис Норидж, не считавшая оригинальность достоинством.
– Во, точно! Как на розовый бутон. Словно ждут минуты, когда он распустится и предъявит себя во всей красе. А им останется только вдыхать его аромат и наслаждаться.
– Как вы поэтичны.
– А у других взгляд такой… Как будто мужчина – капустный кочан и нужно, не снимая листьев, определить, не подгнила ли у него кочерыжка. С ними связываться ни в коем случае нельзя. Вы, Норидж, как раз из этого племени!
– О, благодарю вас!
– За что? – подозрительно спросил Гэвин.
– За ваш комплимент.
– Какой еще комплимент?
Миссис Норидж и мистер Фейн удивленно уставились друг на друга.
– Кажется, ваш ужин вот-вот будет готов, – прервала паузу гувернантка. – Но скажите, мистер Фейн, ведь необходимо заранее узнать как можно больше о вашей избраннице, не так ли?
– Ясное дело! Встретил я как-то дамочку в Суонси, оказалось – портниха. Поначалу я решил, что дело тухлое. Особых деньжат у портнихи взяться неоткуда, да и не мой класс… Ну, если вы понимаете, о чем я. – Он подмигнул. – Но потом кое-кто шепнул мне о ней пару слов…
Гэвин осекся, глаза его подозрительно блеснули. Миссис Норидж, сделав вид, что пропустила его слова мимо ушей, неторопливо поднялась.
– Я принесу вам похлебку.
Вернувшись, она поставила перед мужчиной тарелку, внимательно следя за его движениями.
– Боитесь, что брошусь?
– Надеюсь, вы воздержитесь от глупых поступков. Заработаете синяк с другой стороны – и только.
Горячий луковый суп вновь вернул на лицо пленника благодушие, но осторожности он больше не терял и к разговору о своих женах не возвращался. Миссис Норидж заметила, что ест он чрезвычайно изящно. Даже сидя на полу в нелепейшем виде, в женской одежде, с синяком в пол-лица, супруг Миллисент выглядел джентльменом, склоняясь над миской с ложкой в руке.
«Локоть не отставлен в сторону, а прижат к телу, – замечала про себя миссис Норидж, – и ест, не издавая ни звука. А ведь поедать луковый суп бесшумно не так-то просто. И осанка! Интересно, где он научился вести светскую беседу? Он меняет произношение без особого труда, хотя в обычной речи проскальзывает выговор, который я встречала в Дареме. Сын поверенного? Скажите лучше, даремского шахтера, мистер Фейн. Вы росли в бедности, но попали в услужение в богатый дом… Валет при беспутном хозяине? Или вы от природы имели развращенный характер?»
Он не торопился, наслаждаясь похлебкой. Пару раз бросил быстрый взгляд на гувернантку, но убедился, что разделяющее их расстояние слишком велико.
«А ведь она вовсе не старуха… Что я, дурак – не пользоваться тем, что имею? Чем черт не шутит! Вдруг получится?»
– Знаете, Норидж, а вы ничего, – заявил Гэвин, покончив с похлебкой. – Ваша красота… э-э-э… неброского свойства. Я хочу сказать, не сразу ее заметишь. Но когда приглядишься, вы – как скромный полевой цветок.
Скромный полевой цветок улыбнулся, и Гэвин возликовал. Похоже, ему удалось! Он с первого выстрела растопил сердце этой хрычовки!
– А вы – как гнилая кочерыжка, мистер Фейн. И чтобы увидеть это, мне не нужно приглядываться. Толкните ко мне тарелку, будьте добры.
В следующий миг тарелка полетела ей в голову. Гувернантка уклонилась – Гэвин никак не ожидал от нее такого проворства, – и тарелка, звеня, упала на пол.
– Черт, ловко вы… – пробормотал он растерянно.
– Если бы вы играли с детьми в теннис, вы и не такое умели бы. А будете швыряться посудой, мистер Фейн, – и в следующий раз вам придется есть похлебку из ладоней.
– Слушайте, Норидж, на кой черт вы в это ввязались? – спросил Гэвин на пятый день. Гувернантка как раз вылила содержимое ночной вазы, вернулась и теперь стояла возле распахнутого окна, проветривая комнату. – Миллисент вам не дочь, не сестра. Подумаешь – сто лет назад нянчили троих избалованных мелких богатеев! Много ли вам за это заплатили? Молчите? Я и так знаю, что с гулькин шиш. Достаточно посмотреть на вас, чтобы понять, что лишних деньжат у вас не водится. Ну, просидим мы с вами тут еще пару недель… А дальше-то что? – Он прислушался, но ответа не последовало. – Не проще ли сейчас все закончить? Пес с вами! Сойдемся на трех тысячах!
Его простая открытая улыбка словно говорила: да, я мошенник и врун, но и со мной можно иметь дело, поверьте!
– Мне нужно подумать, – помолчав, сказала миссис Норидж.
– Да что тут думать! Давайте ударим по рукам!
Он и в самом деле протянул руку ладонью вверх. В ярких карих глазах плясали веселые чертенята.
«Бедные девушки, – вздохнула про себя миссис Норидж. – Таким он им и являлся: веселым, красивым, влюбленным. Не удивительно, что даже Миллисент попалась на эту удочку. Сейчас в нем невозможно узнать того злобного хорька, которым он был, когда только очутился здесь».
– Луковая похлебка идет вам на пользу, – сказала она, издалека рассматривая пленника и не делая шага навстречу. Миссис Норидж подозревала, что за пять дней тот озверел и только и ждет момента, чтобы набросить цепь ей на шею. – Кстати, учтите, что если вы задушите меня, то умрете здесь от голода. Не худший вариант, между прочим.
Улыбка сползла с лица Фейна. Лицо преобразилось. Глаза его, полные ненависти, были холодны, как у змеи.
– Не худший для кого?
– Для меня, разумеется, – удивленно отозвалась миссис Норидж. – Да, я буду мертва, но зато Миллисент окажется свободна. К тому же моя душа предстанет перед Господом, не отягощенная страшным грехом смертоубийства.
Гэвин выругался и вернулся на свой тюфяк. Гувернантка окончательно убедилась, что вся эта комедия была разыграна лишь для того, чтобы подманить ее поближе.
«С этим пора заканчивать».
За несколько дней она почти ничего не прибавила к своим знаниям о мистере Фейне. Он больше не позволял себе расслабиться, как в первый вечер, и если болтал, то в основном врал или пытался убедить ее отпустить его. С каждым днем ощущение угрозы крепло; она почти не сомневалась, что в нем зреет какой-то замысел.
К тому же миссис Норидж начала уставать. Миллисент не раз предлагала подменить ее в доме мисс Барроу. Но гувернантка чувствовала, что делать этого не стоит. «Он перехитрит ее. Перехитрит и убьет. Все мои уроки окажутся бесполезными, он слишком хитер».
В любой день могло прийти письмо от хозяйки коттеджа.
«Я напрасно теряю время, – упрекнула себя миссис Норидж. – Мистер Фейн сказал мало, но он сказал достаточно. «Четвертая жертва брачного афериста» – вот его самый первый промах. Значит, предыдущих жен было три. И одна из них, очевидно, портниха из Суонси. В Суонси живет больше двадцати тысяч человек… Вряд ли такой большой город обшивала всего одна женщина. Но выбора нет – придется ехать туда».
– Мне нужно поговорить с Миллисент насчет трех тысяч и съездить вместе с ней к ее родне, – сказала она пленнику. – Несколько дней вам придется провести без меня.
– Вы что, бросите меня здесь одного?
– У вас будут сухари, вдоволь воды и пустое ведро. Как-нибудь продержитесь.
Миллисент стояла у окна, не слыша, что обсуждают за ее спиной мистер и миссис Чаплидж. Очнулась она только тогда, когда услышала собственное имя.
– Миллисент!
– Да-да, конечно, – невпопад отозвалась молодая женщина.
Родственники смотрели на нее сочувственно.
– Милая, я спросила, когда вернется твой муж, – ласково сказала миссис Чаплидж.
– Ох, я и сама хотела бы это знать, – выдохнула Миллисент.
Дядюшка, утешая, положил руку ей на плечо.
– Дела есть дела. Странно только, что от него нет писем…
– Должно быть, он чрезвычайно занят, – торопливо сказала его супруга. – Не расстраивайся, Миллисент, скоро он объявится, я не сомневаюсь.
К счастью, мистер Чаплидж снял руку с плеча племянницы и отошел, иначе бы он заметил, как она вздрогнула от отвращения при одной мысли о муже.
«Письма, – думала Миллисент, поднимаясь вверх по лестнице в отведенную им с Гэвином спальню. – Вот то, что мы не продумали с миссис Норидж. И почему от нее нет вестей? Ох, еще один день тишины – и я сойду с ума».
Она остановилась перед дверью в свою комнату.
Гувернантка уехала четверо суток назад. Что, если с ней случилась беда? Вдруг она стала жертвой несчастного случая или болезни? Что Миллисент будет делать без нее, когда ее собственный муж заперт в чужом доме, в четырех милях от города? А если вернется хозяйка?! Она выпустит Гэвина, и тогда…
– Нет, нет! – вслух сказала Миллисент.
«Нельзя позволять страху и смятению влиять на мои поступки. Миссис Норидж всегда говорила, что отчаяние – худший советчик».
Так тяжко сидеть одной в четырех стенах, не зная, чем себя занять! Миллисент заставляла себя отвлекаться на чтение, но с третьей строчки смысл прочитанного начинал ускользать от нее, и к концу страницы она не могла вспомнить ее начала; разговоры с дядей и тетей лишь усиливали тревогу. Чужая безмятежность невыносима! К тому же они наперебой расхваливали Гэвина, видимо, считая, что это будет приятно племяннице и отвлечет ее от тоски по мужу.
«Тоски! Знали бы они…»
Миллисент поднялась на крышу, села среди тетушкиных цветов, поглядывая в сторону балюстрады.
Поначалу она думала, что не осмелится больше прийти сюда. Но несколько дней назад что-то словно подтолкнуло ее, и она вышла на террасу, кутаясь в шаль от пронизывающего ветра. В тот вечер, оказавшись наверху, Миллисент не могла удержаться от слез. Как жестоко Гэвин обманул ее! И как унизительно чувствовать себя жертвой этой лжи. Стыд, невыносимый стыд – вот что терзало Миллисент, и она плакала, думая, что теперь это чувство навсегда станет ее спутником. Она будет просыпаться и засыпать с мыслью о том, что позволила себе влюбиться и выйти замуж за мужчину, для которого была лишь мостиком на пути к деньгам. Мостиком, а затем помехой. Ничто в ней не представляло для него ценности – ни ее характер, ни внешность, ни любовь к нему. «Как будто я… как будто я и вовсе не человек!» – думала Миллисент, невидяще глядя на опадающие лепестки роз, высаженных в деревянные ящики.
Но за несколько дней многое переменилось. «Пусть он обманул меня, – сказала себе Миллисент, – но разве я не спаслась от него? Вот балюстрада, на которую я не могла прежде взирать без ужаса. Я могла бы лежать под ней, разбившись насмерть, а вместо этого смотрю на нее – да, пусть с трепетом, пусть со стыдом, но смотрю сверху, потому что я – жива».
– Я – жива, – повторила она вслух.
Миллисент спустилась вниз, неслышно оделась и выскользнула на улицу. Книга ее не спасет. Ей нужна дальняя прогулка, одной, в тишине.
Она долго шла, не выбирая дороги, не замечая взглядов прохожих. И очнулась лишь тогда, когда поняла, что в глубине сада виднеется знакомый дом. Она пришла туда, где жила мисс Барроу.
Пальцы сами нащупали в сумочке ключ, который оставила миссис Норидж, уезжая. «Пусть будет у вас, на крайний случай», – сказала гувернантка, не уточняя, о каком крайнем случае идет речь.
Миллисент замерла, сжимая ключ в ладони. Там, за этой дверью – ее муж, который пытался ее убить. Он пробыл четверо суток в одиночестве, на цепи, как дикое животное. Что, если у него закончилась вода и он умирает от жажды?
Она толкнула калитку, поднялась на крыльцо и повернула ключ в замочной скважине.
Ее встретил полумрак. Лишь в узкие щели рассохшихся ставней проникал тусклый свет. Миллисент постояла, прислушиваясь, и сделала осторожный шаг. Сердце билось так сильно, что заглушало шорох юбок и скрип половиц.
– Кто здесь? – послышался хриплый голос из дальней комнаты. – Умоляю, помогите!
Дверь в конце коридора была приоткрыта. Миллисент задрожала, но тут же сказала себе, что если бы Гэвин освободился, он не ждал бы ее внутри, а давно уже сбежал.
Она медленно приблизилась и вошла в комнату.
Ее муж, похудевший и заросший щетиной, сидел на тюфяке, прислонившись к спинке огромной кровати. Ногти его были содраны до крови – он пытался сорвать ошейник. Возле него стояло ведро, в котором оставалось около трети воды; другое ведро, закрытое крышкой, Гэвин отодвинул так далеко к стене, как только хватило длины цепи. Миссис Норидж, вопреки своему предупреждению, оставила пленнику долго не черствеющие лепешки, яблоки, морковь и сливы. Все это было разложено вокруг.
– Мэл, – жалобно воскликнул Гэвин. – Ох, слава богу, Мэл! Господи, я уж испугался, что рехнулся, когда услышал шаги. Это ты… Я думал, что умру здесь в одиночестве.
– Что ж, ты жив и относительно здоров, – сказала Миллисент, взяв себя в руки. – И вполне можешь провести здесь еще столько же времени.
Она шагнула к двери, но ее остановил возглас за спиной:
– Подожди! Умоляю, Миллисент!
На глазах Гэвина выступили слезы.
– Останься, прошу тебя. Хотя бы ненадолго. Мне ничего не нужно от тебя, просто посиди со мной…
Она пристально взглянула на мужчину, не понимая, что он задумал.
– Для меня как будто тысяча лет прошла, пока я был здесь один, – выдохнул Гэвин. – Боже, Мэл… я столько передумал, столько осознал! Мне нет прощения. Вы с Норидж должны бы застрелить меня, как бешеную собаку.
– Возможно, мы так и поступим, когда она вернется, – не удержалась Миллисент.
– Так ее нет в городе?
Миллисент поняла, какую ошибку допустила, и прикусила губу.
– Это не важно. – Гэвин покачал головой. – Побудь со мной, Мэл.
Словно загипнотизированная его хрипловатым молящим голосом, Миллисент опустилась на стул.
– Все эти дни я молил Господа, чтобы он позволил мне увидеть тебя перед смертью. Чтобы я мог сказать тебе, как я сожалею о том, что пытался сделать с тобой. Нет, постой! – Он протянул к ней руки, видя, что она вскочила и вот-вот убежит. – Я знаю, что недостоин прощения! Я и не прошу об этом! Я был чудовищем и должен понести наказание. Но чудовище любило тебя, Мэл… и продолжает любить. Прости меня… Прости!
– И ты говоришь о любви?! – Миллисент сжала кулаки. – Боже, Гэвин!.. Ты убивал женщин, полюбивших тебя! Да-да, миссис Норидж все мне рассказала! Ты убил бы и меня, если бы я не помешала тебе! И все только ради того, чтобы стать богаче!
– Я хотел убить тебя не ради твоих денег!
Миллисент ошеломленно замолчала.
– Не ради денег, – повторил Гэвин уже спокойнее. – Я хочу, чтобы ты знала правду. Мы с братом росли в нищете, наш отец бил нас, бил с самого детства… Да, я солгал тебе о моей семье. Моим отцом был шахтер, Миллисент, обыкновенный шахтер, и дважды в неделю он возвращался домой, крепко заложив за воротник… А вернувшись, принимался лупить всех, кто попадался под руку. Он только ждал, когда мы дадим ему повод выйти из себя. Моя мать сбежала от него с другим мужчиной… И тогда в ярости он забил насмерть моего старшего брата. Джеку было всего тринадцать. Я успел спастись от отца – удрал на чердак, а потом через крышу соседнего дома. Не стану рассказывать тебе о том, как я скитался. Но годы мытарств ожесточили меня, Миллисент. Однажды я сказал себе: вот богатые женщины, палец о палец не ударившие за всю свою жизнь; они вкусно едят, спят на роскошных кроватях… А я? Разве я хуже них? Отчего же я не имею того, что имеют они? Это несправедливо! И я возненавидел всех людей, особенно женщин… Потому что моя мать не защитила нас от отца, потому что она трусливо сбежала, и из-за нее погиб мой брат. Я так его любил…
Голос Гэвина оборвался.
Миллисент едва могла дышать.
– Женившись на тебе, я был уверен, что все пройдет как по маслу. Но чем дольше я находился рядом с тобой, тем сильнее ощущал, что во мне что-то происходит. Я менялся. И меня это пугало, Мэл! Впервые ко мне начали приходить мысли, что моя жизнь – греховна и место мне в аду за мои преступления. Я слышал слова упрека по ночам, а утром просыпался и притворялся, будто ничего не было. Словно ангел и бес сражались между собой, а полем битвы стал я. О, как я мучился! Наконец меня осенило: я понял, в чем причина моих терзаний! Ты, Миллисент! Любовь к тебе проникла в мою душу так глубоко, что я больше не мог быть прежним! – Гэвин перевел дух. – И тогда я испугался. Ведь я мерзавец, я – скопище пороков! Я – убийца! Только рядом с тобой во мне пробуждалось что-то светлое… Чей-то чистый голос звал меня стать другим, преобразиться. Но я боялся его слушать.
– Чего же ты боялся? – сквозь слезы спросила Миллисент.
Гэвин обезоруживающе улыбнулся.
– Вряд ли ты сможешь это понять, любовь моя… Ты слишком чиста и невинна. Всю свою жизнь я был подонком. Мне страшно было потерять себя, не зная, что я приобретаю взамен. Страшно было открыть, каким чудовищем я стал… Как жить после этого, Мэл? Но с каждым днем, ловя твой любящий взгляд, я все сильнее корчился от мук. То были муки совести! И перепуганный бес во мне принял решение: я должен избавиться от тебя. Еще немного – и я не смог бы даже помыслить о том, чтобы причинить тебе зло, как не могу помыслить об этом сейчас. Ты – лучшее, что было в моей дрянной, беспутной жизни.
Гэвин возвел глаза к потолку.
– Я не устаю благодарить небеса за то, что ты осталась жива. Если бы я смог… смог сделать с тобой то, что собирался, моя душа была бы обречена на вечные страдания. Благодаря тебе у меня появилась возможность раскаяться. Я пойду в полицию, Мэл, и расскажу им обо всем, что совершил. Каторга ли, виселица – мне все равно. Я заслужил наказание. Но я умру, благословляя твое имя.
Миллисент, словно в забытье, сделала несколько шагов к нему. Пленник встал и протянул к ней руки.
– Лишь двоих я любил в своей жалкой жизни: своего брата Джорджа и тебя.
Миллисент шагнула еще ближе и вдруг осознала, что произнес Гэвин.
– Джорджа? Ты сказал, его звали Джек…
Гэвин прыгнул. Как ни быстро отшатнулась Миллисент, он оказался проворнее. Ее сжало, будто в тисках, и шею обвила веревка, сплетенная из разорванной на полосы юбки. Миллисент взмахнула руками, пытаясь достать своего убийцу, но лишь ударилась ладонью о кровать.
– Пусть я сдохну здесь, – просвистел ей на ухо змеиный голос, – но и тебя утащу с собой, моя милая. Норидж, вернувшись, найдет твой труп. Ты жила безмозглой овцой, Мэл, и умрешь безмозглой овцой.
Удавка сжала ее горло еще сильнее. Перед глазами Миллисент все почернело; она хрипела, не в силах вырваться из смертельных объятий. В ушах шумело, – словно огромная океанская волна надвигалась, готовясь поглотить ее. Миллисент почудилось, что вдалеке мелькнул свет. Она поняла, что смерть близка.
Внезапно давление на ее горло ослабло. Она расслышала, будто сквозь вату, визгливый крик. Кто-то выхватил Миллисент из объятий смерти, и волна отступила; женщина упала на пол, задыхаясь и кашляя. Гэвин начал отдаляться, пока не стал маленьким, не больше крысы. Она разглядела возле него высокую мужскую фигуру.
– Пойдемте скорее на воздух, моя дорогая, – донесся до нее знакомый голос. – Мистер Одли, помогите мне.
Вторая фигура соткалась из темноты. Сильные руки подхватили женщину и вынесли ее на свет. Миллисент осела на крыльцо, хватая воздух ртом. Когда она немного отдышалась, перед ней оказалась чашка с водой.
– Вот, выпейте, – сказала миссис Норидж. – Сначала будет больно глотать, придется потерпеть.
– Как вы здесь оказались? – спросила шепотом Миллисент, едва смогла говорить. – Кто эти люди?
Но гувернантка отказалась отвечать на ее вопросы, пока не убедилась, что Миллисент пришла в себя.
– Полагаю, теперь я могу вас с ними познакомить.
Миллисент, все еще пошатываясь, вернулась в комнату. Гэвин, связанный по рукам и ногам, съежился в углу; его лицо было искажено страхом. Он и впрямь был похож на загнанную крысу. Она впервые увидела, что есть то, чего он боится. Двое мужчин, рослые, как гренадеры, рассматривали его с непроницаемыми лицами.
– Миллисент, это Джек и Джордж Одли, – сказала миссис Норидж.
– Здравствуйте, мэм.
– Надеюсь, вы в порядке, мэм.
– Джек и Джордж? – переспросила Миллисент. Ее разобрал смех, но она поняла, что если начнет смеяться, то не сможет остановиться. Словно несуществующие братья Гэвина в последний момент пришли ей на помощь, воплотившись в мужчин с прокуренными голосами, обветренной кожей и загрубелыми руками. Оба были одеты одинаково: широкие парусиновые брюки, рубахи и суконные куртки; у каждого с пояса свисал чехол с ножом. Она разглядела, что запястье одного из них обвивает вытатуированная веревка.
– Джек и Джордж – старшие братья Лидии Одли. – Гувернантка обернулась и посмотрела на Гэвина. – Вы ведь помните Лидию, мистер Фейн? Портниха из Суонси. Вы женились на ней два года назад. Братья Лидии – моряки. Они были в плавании и не успели познакомиться с вами. На это вы, собственно говоря, и рассчитывали. Вы убили Лидию через три месяца после свадьбы и исчезли с деньгами, которые она скопила.
– Я ничего не знаю, – забормотал Гэвин. – Это все ложь!
Один из мужчин встряхнул его за шкирку, легко, как котенка. Затем обратился к своему брату, но Миллисент не поняла ни слова, хотя ей показалось, что говорит он на английском. Второй, дослушав, молча кивнул. Лица их ничего не выражали, и это было страшнее, чем любая ненависть.
– Миллисент, спаси меня! – надрывно выкрикнул Гэвин.
Она отвернулась, прижав ладонь к горлу – оно все еще болело от веревки, которой он едва не задушил ее.
– Вы сказали мне, мистер Фейн, что судить вас будет мужчина, и вы этому рады. – Миссис Норидж села на стул, сложив руки в строгих черных перчатках на коленях. – Что ж, вот ваши судьи.
– Они убьют меня!
– Ты убил Лидию, – пожав плечами, ответил один из братьев.
– Это был несчастный случай!
– О нет, мистер Фейн! – Гувернантка покачала головой. – Вы столкнули ее с крыши дома, где была ее мастерская. А затем так горевали над ее телом, что полиция не заподозрила в вас убийцу. Вы взяли все ее сбережения, продали мастерскую и дом, который она купила в пригороде. Денег вам хватило ненадолго, а затем вы нашли новую жертву. – Миссис Норидж кивнула на Миллисент. – По счастью, мне удалось найти братьев вашей бывшей супруги. Они и вынесут вам приговор.
Гэвин завопил так, что Миллисент вздрогнула.
– На помощь! Спасите! Убивают!
Один из братьев положил пальцы ему на горло и слегка сжал.
– Убивать тебя? Нет.
Миллисент поразило невыразимое презрение, с которым это было сказано.
– Но что вы сделаете с ним? – робко спросила она.
– Он встретится с морем. А сейчас вам лучше выйти, мэм.
Миссис Норидж поднялась, и Миллисент оставалось только последовать за ней. Оказавшись на крыльце, она схватилась за перила: голова у нее шла кругом от случившегося. Только теперь она заметила привязанную за оградой лошадь, запряженную в широкую двуколку.
– «Он встретится с морем», – повторила молодая женщина. – Миссис Норидж, вы понимаете, что это значит? Они утопят Гэвина?
Из дома донесся вопль, оборвавшийся и перешедший в поскуливание. Вскоре Джек и Джордж вытащили наружу Гэвина; тот извивался и мычал от боли. Братья швырнули его в двуколку, точно куклу, а сами сели по обеим сторонам от пленника. Одновременно обернувшись к женщинам на крыльце, оба дотронулись до шляп; один, не говоря ни слова, взялся за вожжи, и лошадь тронула с места легкую двуколку. Вскоре только пыль, поднявшаяся на дороге, напоминала о том, что здесь были люди.
Миллисент опустилась на ступеньки крыльца. Гувернантка скрылась в доме и вскоре вернулась, держа в руке чашку с горячим чаем.
– Выпейте, дорогая. Он придаст вам сил.
Сама она уселась на скамье под яблоней.
– Нет, они не утопят мистера Фейна, – сказала миссис Норидж, – хотя, видит Бог, уговорить их не прикончить его на месте стоило мне больших трудов! Это люди простые, и они рассуждают простыми категориями. Убийца должен быть убит – вот их закон. Ни Джек, ни Джордж, вернувшись из плавания и узнав, что их сестра мертва, не сомневались, что она стала жертвой новоиспеченного мужа. Как вы могли заметить, они довольно немногословны, однако мне удалось узнать от одного из них, что сестра боялась высоты и никогда не поднялась бы на крышу, если бы ее кто-то не уговорил. К тому дню, как они сошли на берег в Суонси, мистер Фейн был уже далеко. Они разыскивали его, но безуспешно. Когда я нашла их и сообщила, что мистер Фейн в наших руках, они поехали со мной в Эксберри, ни о чем больше не спрашивая.
– Так что они с ним сделают? – повторила Миллисент.
– Через шесть дней из порта Суонси отходит судно под названием «Мари-Роуз». Оно везет в Австралию груз: воров и мелких преступников, которые сосланы в эту недружелюбную страну решением суда. Конечно, среди них мистер Фейн с его богатым прошлым будет подобен ворону среди голубей… Однако ворон ли, голубь ли – он все равно будет в клетке.
Миллисент вскочила.
– Постойте, миссис Норидж… Но ведь он, без сомнения, обратится к капитану судна и расскажет, как с ним обошлись! На него нет никаких сопровождающих документов!.. Боже, он будет свободен через несколько дней!
– Во-первых, в ближайшее время мистер Фейн не сможет объясниться ни с одним человеком.
– Отчего же?
– Потому что у него сломана челюсть, – невозмутимо ответила гувернантка. – Это единственное членовредительство, которого нельзя было избежать.
Миллисент поняла, отчего мычал ее муж, когда его тащили к двуколке, и содрогнулась.
– Что касается документов, фальшивка будет выправлена в ближайшие дни. Братья Одли нанялись на «Мари-Роуз». Они доставят его под прикрытием своих друзей на корабль, и он смешается с толпой заключенных. Даже если в середине плавания ему удастся заговорить, неужели вы думаете, капитан развернет корабль, чтобы высадить вашего мужа на берегах Англии?
– Капитан может взять его, когда поплывет обратно…
– У мистера Фейна нет денег, чтобы оплатить проезд. К тому же не забывайте о братьях убитой им Лидии! Вряд ли он пожелает плыть с ними на одном судне в течение многих дней. Миллисент, это ваша свобода.
Молодая женщина долго молчала.
– Но что, если Гэвину все же удастся вернуться? – наконец проговорила она и подняла на гувернантку глаза, полные слез. – Не сочтите меня неблагодарной. Признательность переполняет мое сердце. Вы спасли меня, спасли дважды! Я ваша должница до конца своей жизни. Но я знаю себя: мысль о том, что Гэвин может возвратиться в Англию, будет отравлять мои дни и ночи. Страх не оставит меня больше, миссис Норидж.
Гувернантка поднялась, села рядом с бывшей воспитанницей на крыльце и взяла ее руки в свои.
– Так не пытайтесь избавиться от него! Но используйте, используйте разумно. Превратите страх в гнев. Пусть не вы боитесь мистера Фейна, а он вас! Научитесь стрелять или носите с собой нож и найдите того, кто обучит вас им пользоваться… Не смотрите на меня так изумленно, дорогая. Нетривиальные ситуации требуют нетривиальных поступков. Вы защитили себя от мужа один раз – защитите и другой.
– Представляю, какую славу я завоюю себе среди своих родственников! – с грустной улыбкой сказала Миллисент. – Вдова с ножом!
Миссис Норидж пожала плечами:
– За все решения нам приходится чем-то расплачиваться. Зато вы не взяли на себя грех смертоубийства, дитя мое, а это куда важнее репутации в глазах родни. Пойдемте в дом, здесь становится слишком ветрено. Мисс Барроу возвращается через три дня, и нужно успеть вернуть цепь на место, чтобы не волновать бедную старуху.
На этом история Миллисент Кендел и Гэвина Фейна могла бы закончиться. Однако четыре месяца спустя миссис Норидж получила письмо. Содержание его было таково, что она сочла необходимым незамедлительно поделиться с бывшей воспитанницей.
В первых строках адресант сообщал, что он пишет по просьбе и от имени Джека Одли, который находится в больнице святой Катерины, что в Ливерпуле. Джек просил передать Эмме Норидж, что на середине пути в Порт-Джексон «Мари-Роуз» постигла беда. Несколько заключенных подняли бунт. Убив конвоира и двоих матросов, они завладели оружием, и тогда к ним присоединилось еще около тридцати осужденных. На судне завязался бой, в котором и был ранен Джек. Однако команда во главе с капитаном оказала сопротивление; на их стороне было численное и огневое превосходство. Девятерых заключенных застрелили, пятерых ранили.
– «После этого все остальные разбежались, как зайцы, – читала вслух миссис Норидж, – а кое-кто от страха попрыгал за борт. Их выловили, хотя если б меня спросили, я бы сказал, пусть поплавают с акулами. Среди тех, кого застрелили, был Гэвин Фейн. Он-то, рассказывали, и подбил остальных бунтовать, чуть только смог говорить после сами знаете чего. Застрелил его капитан, я видел это своими глазами. Он лежал мертвый на палубе, и голова у него была пробита пулей. А мы с Джорджем ни при чем, не подумайте. Наш с вами уговор мы соблюли».
Дочитав, миссис Норидж разорвала письмо и бросила в камин.
– Упокой Господь грешную душу Гэвина Фейна, – сказала она, глядя, как чернеют в пламени обрывки. – Он все-таки добился мужского правосудия.
– На помощь! Эстер плохо! На помощь!
На крик полковника сбежался весь дом.
Эстер Эббервиль, обмякнув, лежала у него на руках. Стали искать нюхательную соль, но миссис Эббервиль пришла в себя раньше, чем горничная принесла склянку.
– Кошка была здесь! – слабо проговорила она. – Сидела на подоконнике в коридоре!
– Я видел эту тварь собственными глазами, – подтвердил взволнованный полковник. – Пытался схватить ее, но только уронил вазу. Зачем по всему дому расставлена эта рухлядь? А потом Эстер потеряла сознание, и мне стало не до кошки.
– Мне показалось, она вышла прямо из стены! – простонала миссис Эббервиль. – Какой ужас! Полковник, прошу вас, отведите меня в мою спальню. Мне нужно прилечь.
– Разумеется, моя дорогая.
Деррик Стюарт, заботливо полуобняв хозяйку дома на правах родственника и старого друга, повел ее по коридору. Гости остались возле окна.
– Смотрите, и правда, шерсть! – подал голос Реджинальд, успевший вытащить лупу и обследовать подоконник.
Дамы, собравшись вокруг, внимательно рассмотрели несколько длинных волосков.
– Во всяком случае, это не призрак, – сказала миссис Норидж. – Миссис Эббервиль, вы видели, куда она исчезла?
Эстер, обернувшись, покачала головой.
– Я была так поражена, что вскрикнула, и кошка как будто растворилась в воздухе.
– А вы что скажете, полковник?
Деррик Стюарт задумался.
– Не могу ответить ничего внятного. Только что она была здесь – и вот ее уже нет. Какое-то колдовство!
– Мне казалось, это обыкновенная черта любой кошки, – кротко заметила гувернантка. – Но, разумеется, я могу ошибаться.
– Будь при мне револьвер…
Хор протестующих голосов заглушил слова полковника.
Лорин Грант заявила, что оружие могло бы взорваться прямо в его руках. «Такие случаи известны науке!» – прибавила она. Реджинальд поддержал девушку. «Вы слишком дороги нам, полковник!» Сильвия Пэриш своим тихим монотонным голосом заметила, что против существ, которые не принадлежат ни этому миру, ни потустороннему, нельзя использовать оружие, созданное людьми. «Темные силы могут разгневаться…» – начала она, но ее перебила Флоренс Эббервиль.
– Деррик, не вздумайте палить в доме. Я вам запрещаю, вы поняли?
– Но ради вашей сестры… – начал смущенный полковник.
– Даже ради самой девы Марии. Никаких выстрелов. Эстер, дорогая, ступай и отдохни, – ласково обратилась она к миссис Эббервиль. – Мы придумаем что-нибудь с этой кошкой, обещаю.
Миссис Норидж не сказала ничего. Она внимательно наблюдала за собравшимися.
Когда все разошлись, гувернантка подняла оставленную Реджинальдом шерстинку. Белое основание, черная середина и рыжий кончик. Призрак дома Эббервилей нарушал все правила: мало того, что кошка существовала в действительности и оставляла следы своего пребывания, – она даже не была черной!
Все началось тремя неделями ранее. Миссис Норидж только вернулась из небольшого путешествия по южному побережью и разбирала вещи, когда услышала негромкий стук. Это была Джун Даблиш. Несколько минут разговора – и гувернантка поняла, что ее приятельницу привело к ней какое-то дело. Миссис Норидж посчитала неделикатным выдавать, что она поняла причину ее визита, и тем ставить Джун в неудобное положение. Она спокойно отвечала на все вопросы о своей поездке.
Наконец в беседе наступила пауза.
– Эмма, я хотела обратиться к вам с просьбой, – краснея, начала Джун. – Положение дел внушает мне чрезвычайную тревогу. Я боюсь, все может закончиться очень и очень плохо, хотя на первый взгляд ничего серьезного не происходит. Я знаю, люди подняли бы меня на смех… Даже Айрис, узнай она…
Миссис Норидж терпеливо выслушала это лепетание и попросила объяснить, что же случилось.
Джун поставила чашку с чаем на стол. К бисквиту она даже не притронулась. Это, несомненно, свидетельствовало о ее глубоком волнении.
– Двадцать лет назад мы с матерью провели два года в Норфолке. Там мы сдружились с семейством Эббервилей, вернее, с двумя их дочерьми, Эстер и Флоренс. Обе они старше меня. Сейчас Эстер около пятидесяти пяти. Флоренс на четыре года младше, но выглядит ровесницей сестры. Они совершенно не похожи! Эстер была властной красавицей, острой на язык, беспощадной к своим многочисленным кавалерам. Она всех удивила, выйдя замуж за скромного приходского священника по имени Пол Пампкин. Быть миссис Пампкин она не захотела и со свойственной ей энергией заставила окружающих звать ее миссис Эббервиль. Флоренс – сама доброта и мягкосердечие. Она провела всю жизнь в маленьком поместье в Норфолке, похоронила мать, затем отца. Когда Эстер овдовела и переехала к ней, сестры приобрели «Совиные дубы». Обе они любят гостей. У них всегда толпятся и дальние родственники, и бог знает кто еще! Я гощу у них каждый год, и не сомневаюсь, что, если бы пожелала, могла бы остаться в «Совиных дубах» до конца своих дней.
– Дом окружен дубравой? – спросила миссис Норидж, подливая чай.
– О, вовсе нет! Вокруг не найти ни одного дуба. Когда-то поместье носило название «Кошачьи вязы». И вот тут-то я перехожу к тому, что меня беспокоит.
Миссис Норидж подняла бровь. Что за волшебная метаморфоза? Ей были известны случаи превращения котов в кошек (обыкновенно это выяснялось, когда кот начинал рожать). Но в сов?
– Поместье, где поселились мои подруги, довольно старое, – сказала Джун. – Вам известно, что в каждом уважающем себя доме должен обитать призрак. Без призрака он не может считаться вполне английским. В крайнем случае его можно заменить зловещей легендой. По преданию, которому не меньше двухсот лет, владелец поместья возвращался однажды домой поздней ночью. Вдруг он увидел восемь огоньков, паривших над землей. Он пригляделся и понял, что это черные коты, и несут они черный гроб, а в лапах у них по свече. Звери шипели и били хвостами.
– Даже я шипела и била бы хвостом, если бы меня заставили нести одновременно свечу и гроб, – заметила миссис Норидж. – Джун, это старая ирландская сказка. Я слышала ее, когда была еще девочкой. Они попросили хозяина поместья сообщить его собственному коту, что умер Кошачий Король, не так ли?
Джун тяжело вздохнула.
– Увы, моя дорогая Эмма! И я слышала эту сказку от своей няньки. Но в легенде «Кошачьих вязов» все было не так. Коты откинули крышку, и мужчина увидел в гробу своего собственного кота. «Наш король скончался! – сказали носильщики. – Ты обязан оказать ему дань уважения и снять шляпу!» Но хозяин заартачился. «Будь я проклят, если сниму шляпу перед дохлой кошкой!» – воскликнул он. Трижды коты требовали от него проявить почтение, и трижды он отвечал отказом. И вдруг дунул ветер, все свечи потухли, и сам Кошачий Король восстал из гроба. Глаза его сияли мертвенно-синим светом, а язык был так же черен, как его шкура. «Ты оскорбил меня! – сказал он. – Я ловил для тебя мышей, а ты даже не смог почтить мою память! За это ты будешь наказан!» Тотчас шляпа вспыхнула на голове упрямца, и он сгорел бы, если б не кинулся в лужу. Но Кошачий Король на этом не успокоился. «Кошка принесет гибель тому, кто владеет “Кошачьими вязами”! – провозгласил он. – Чтобы ты знал, жалкий человек, кто на самом деле хозяин в любом доме». После этого кот вновь улегся в гроб и закрыл крышку. Похоронная процессия прошествовала мимо. Мужчина стоял на коленях, провожая ее взглядом, и дрожал как лист. Он хотел крикнуть слова извинения, но огоньки вспыхнули и погасли, совершенно как кошачьи глаза в темноте. И – ни носильщиков, ни гроба.
Миссис Норидж с большим интересом выслушала эту историю.
– Поэтому поместье и было переименовано?
– Да. И никто из его хозяев не заводит кошек. Это традиция.
– Но за двести лет кто-то должен был нарушить правило.
– Так и произошло. До Эббервилей им владел пожилой эсквайр. Когда случилось нашествие мышей, эсквайр велел принести кошку. Напрасно его отговаривали, напоминая о предсказании Кошачьего Короля. Старик оказался неуступчив. «Пусть сперва кошка истребит всех мышей, а затем я согласен лечь в гроб!» – объявил он. Слуги подчинились. Он не прожил после этого и двух недель, Эмма. Скончался от удара на собственном крыльце. И что ты думаешь? Когда его нашли, на трупе сидела кошка!
Последние слова Джун произнесла, заикаясь от волнения.
– Мне доводилось слышать, что есть коты, которые не отходят от своих захворавших хозяев, словно чувствуют болезнь, – сказала миссис Норидж. – Возможно, добросердечный зверь надеялся вылечить владельца поместья. Или же, – подумав, добавила она, – кошке просто нравилось обозревать окрестности с возвышения. Надо думать, ее хозяин был тучен.
Мисс Даблиш укоризненно взглянула на нее.
– Джун, можно придумать дюжину объяснений, отчего кошка сидела на покойнике. Скорее всего, ей просто нравилось там находиться. В этом кошки схожи с воронами. И те и другие частенько вытворяют странные вещи.
– Эмма, я не настолько суеверна, чтобы поддаться жутковатому очарованию этой истории. Но пойми, сестры Эббервиль верят в нее! Предыдущий владелец и впрямь прожил в поместье меньше года и скончался. Они сразу сказали, что никаких котов в доме не будет! Животные не должны даже близко появляться возле «Совиных дубов». Для Флоренс и Эстер кошка в доме – предвестник смерти. Слуги знают об этом, гости знают – все до единого! Ни изображений этих зверьков, ни, боже упаси, их самих.
Джун перевела дыхание.
– Но месяц назад случилось страшное. Сначала на крыльце стали находить задушенных мышей. Затем – хуже!
– Что может быть хуже дохлых мышей?
– Следы, Эмма, следы! Следы, которые кошка оставила – только подумай! – в доме. Ее никто не встречал, и до поры до времени можно было делать вид, что это чья-то шутка. А неделю назад я получила письмо от Флоренс. Она пишет, что кошку видели и она, и ее сестра. Тон у моей подруги легкомысленный, но я не сомневаюсь: если Флоренс сочла нужным упомянуть об этом, значит, она всерьез взволнована.
Миссис Норидж озадаченно наклонила голову.
– Джун, вы и в самом деле верите в проклятие Кошачьего Короля?
– Бог ты мой, конечно нет. Но сестры верят! Я думаю, кто-то использует их веру, чтобы… – Тут мисс Даблиш запнулась.
– Чтобы довести одну или обеих до гибели, – задумчиво сказала гувернантка. – Вы правы, этого нельзя исключать. Принести черную кошку, подбросить – что может быть проще! Но, Джун, чем же я могу помочь?
Джун Даблиш слегка покраснела.
– Я помню, что в середине мая вы намеревались искать работу. Но сейчас вы свободны? Флоренс зовет меня погостить у них. Она будет рада, если я привезу с собой подругу. К тому же Эстер пишет книгу о воспитании детей, всеобъемлющий труд, которым она намерена прославиться… Ваш опыт будет как нельзя более кстати!
– Вы не сказали, что у старшей сестры есть дети, – удивилась миссис Норидж.
– Их у нее и нет. Эстер считает, что личный опыт не обязателен для пытливого наблюдательного ума.
Надо признать, в эту секунду миссия Джун Даблиш висела на волоске. Но усилием воли миссис Норидж взяла себя в руки. Она пробормотала только «ах, не обязателен…» – и спросила, когда Джун собирается выезжать.
Прежде чем миссис Норидж покинула Эксберри, случилась еще одна встреча.
Гувернантка возвращалась тем же вечером домой после прогулки. Из мягких лиловеющих сумерек ей навстречу выступила знакомая фигура.
– Кэти! Я рада вас видеть!
Кэти Эванс поздоровалась и улыбнулась. Миссис Норидж с печалью в сердце увидела, что это лишь тень прежней улыбки, той чудесной улыбки, от которой на душе становилось светлее.
Некоторое время они шли рядом. Кэти рассказала, что теперь берет лишь те заказы, которые ей по вкусу.
– Я могла бы не работать, но мне нравится, что у меня есть свое дело.
– Вы правы, Кэти. Хорошо, что вы занимаете себя. Безделье пагубно для женщин не меньше, чем для мужчин.
Молодая женщина остановилась.
– Об этом я и надеялась с вами поговорить.
– О вашей работе? – удивилась гувернантка.
– Нет. О том, что я занимаю себя…
Кэти помолчала, подбирая слова, и подняла глаза.
– Год прошел, как умер Джек. Целый год – а мне кажется, все было только вчера. Скажите мне, миссис Норидж… – Голос ее сорвался. – Скажите мне, когда это пройдет? Когда пройдет боль? Мне бы только узнать, чтобы дотерпеть…
Она молча заплакала.
Миссис Норидж обняла ее, как обнимала детей, которые прибегали к ней со своим горем, и долго стояла, поглаживая по спине содрогающуюся в рыданиях женщину.
– Боль не проходит, – с бесконечной печалью сказала она наконец. Кэти вздрогнула и отстранилась, пытаясь разглядеть в лице гувернантки то, чего не замечала прежде. – Боль не проходит. Она просто становится вашей частью. Сначала боль – это нечто чужеродное, и вы пытаетесь отвергнуть ее, как болезнь. Но потом вы свыкаетесь с ней, как свыкаются с костылем. И однажды наступает момент, когда вы идете, забыв про костыль. Он с вами, он никуда не исчез, но вы как будто срослись с ним. Конечно, вы никогда не сможете делать многое из того, что делали раньше. Например, бежать по лугу. Или взбираться на крутые холмы. С этим придется смириться. Но вы сможете жить.
– Вы уверены? – прошептала Кэти, вытирая слезы.
– Да, моя милая. Я смогла – и вы сможете. Поверьте мне. В вас много сил. Не торопите себя, и не торопите свою скорбь. Все изменится, Кэти, все изменится.
«Совиные дубы» оказались волшебным местом. Пускай вокруг не было дубравы, но как зеленела и шептала ранняя листва вязов и тополей! Прозрачный аромат нарциссов наполнял воздух, синие лужицы крокусов и мышиных гиацинтов разливались в саду и перелесках, и повсюду, куда ни кинь взгляд, суетились птицы. В Норфолк пришла весна.
Вдоль стены, выходившей в сад, Флоренс расставила ящики с тюльпанами. Издалека казалось, будто дом вот-вот охватит пламя. Рыжие, алые, карминные бутоны раскрывались навстречу солнцу, и между ними перемещались шумные шмели.
Эмму Норидж в поместье приняли с большим радушием. Джун, пробыв с ней всего три дня, вынуждена была уехать в силу обстоятельств, и миссис Норидж осталась одна.
Эстер Эббервиль оказалась высокой статной дамой с классически красивыми чертами лица. Она красила волосы и не считала нужным это скрывать, унизывала пальцы перстнями, носила массивные колье-пластроны и чокеры даже днем, а в те дни, когда хотела отдохнуть от обилия украшений, цепляла к платью одну-единственную флорентийскую камею. При ней состояла камеристка, молодая и молчаливая. Эстер очень ценила ее за умение готовить лосьон, придававший коже изысканную бледность и начисто избавлявший от веснушек, а также за способность идеально замаскировать шиньон в прическе. «Без Рейчел я бы давно облысела и покрылась пятнами, как гиена!» С этими словами миссис Эббервиль затягивалась пахитоской, несмотря на утверждения дамских журналов, что курение вызывает пигментацию.
При этом морщины не заботили миссис Эббервиль ни секунды. «Бог мой, мне пятьдесят четыре года, – говорила она. – Даже если мое лицо станет гладким, как чашка, ни одна собака в округе не даст мне и на день меньше».
Ее муж, священник, волею обстоятельств сменил четыре прихода. Переезжая с ним из графства в графство, Эстер заводила новые знакомства и занималась благотворительностью. Теперь ее корреспонденция каждое утро составляла не меньше пяти писем.
Самые старомодные вещи выглядели на ней так, словно только что прибыли из дома моды Фредерика Ворта. Она выписывала бездну журналов и книг, обладала великолепной памятью, говорила на четырех языках и ни минуты не скучала в уединенном поместье. По натуре она была созерцателем с вкраплениями безвредного буйства. Именно Эстер списалась с галереей Крайтона в Лондоне, чтобы оттуда прислали оценщика для картин, накопившихся за три века в поместье и хранившихся в полном беспорядке, словно собиратели жаждали лишь приобретать, а дальнейшая судьба полотен их не волновала. Так в «Совиных дубах» появилась Сильвия Пэриш. Теперь мисс Пэриш проводила часы, осматривая портреты, пейзажи и натюрморты.
Словом, для вдовы священника миссис Эббервиль выглядела и вела себя весьма оригинально.
В городке ее не любили. Всеобщая неприязнь подпитывалась тем, что Эстер даже не догадывалась о чувствах местных дам. Что может быть неприятнее, чем полное равнодушие объекта антипатии!
Ее сестра Флоренс не нуждалась ни в камеристке, ни в лосьонах. Маленькая, улыбчивая, с седыми буклями, она день деньской копалась в саду – милая и безобидная, как божья коровка. Так, во всяком случае, решила миссис Норидж.
Однако, побыв в обществе младшей Эббервиль несколько дней, она изменила свое мнение.
Всю жизнь Флоренс провела в глуши. Она никогда не заводила романов, не путешествовала. Мало читала, не следила за событиями в мире. Ее основным увлечением был сад, а в зимнее время – вязание кружевных салфеток и пледов. Сам бог велел мисс Эббервиль стать недалекой старой девой, религиозной, пугливой и суеверной.
Однако Флоренс была из тех людей, которые как будто рождаются с готовым характером. Миссис Норидж узнала, что и отец, и мать умерли на руках младшей дочери, перед этим долго болев – не месяц, не два, а много лет. Флоренс ухаживала за ними, как не смогла бы ухаживать ни одна сиделка, и ни разу никто не услышал от нее слова жалобы.
Она была от природы умна. Ум ее не нуждался ни в развитии, ни в том, что именуется духовной пищей. Флоренс не глупела от того, что проводила дни среди цветов, и не умнела, когда сестра часами объясняла ей законы химии и биологии.
Она была начисто лишена предрассудков. Образ ее мыслей, стань он известен в городе, вызвал бы гневное изумление. Миссис Норидж только диву давалась, откуда в мисс Эббервиль родились такие убеждения. Та рассуждала без всякого смущения, что должны быть публичные дома, где женщины могли бы заказывать мужчин себе по душе; что учителя в школах куда больше заслуживают порки, чем дети; что несчастные и затравленные часто сами выбирают свою участь, ибо только в неблагополучии видят счастье и не умеют иначе. Как-то, прогуливаясь с миссис Норидж, она развила идею о необходимости существования государства, где не было бы никаких законов.
– Представьте, что жители придут туда добровольно. Ведь немало найдется людей, желающих полной свободы! Все равны, никаких привилегий. Собственности у них поначалу не будет, однако они смогут обрабатывать землю, производить товары и обмениваться ими… Знаете, миссис Норидж, мне бы любопытно было посмотреть на результаты такого эксперимента. А вам? Только у них непременно должно быть оружие! С его помощью жители этого свободного государства будут разрешать все споры… И, конечно, регулировать численность собственного населения.
– Бог ты мой, мисс Эббервиль! – не выдержала гувернантка. – Умоляю, не говорите об этом больше ни с кем! Вас могут неправильно понять!
Флоренс рассмеялась.
– По-моему, вы боитесь, что меня могут правильно понять. Не беспокойтесь, моя дорогая! Я тщательно выбираю собеседников.
Слуги ее обожали. Никогда прежде миссис Норидж не видела, чтобы хозяйке служили с такой любовью и самоотверженностью. Флоренс выглядела так, словно маленькую пожилую фею леса когда-то занесло южным ветром в «Совиные дубы». С той поры фея изрядно располнела на пончиках Эйрин О’Коннел. Но волшебство – глубоко запрятанное, не бросающееся в глаза – осталось при ней.
– Ах, дорогие мои, люди глупы, жадны и ленивы.
Это критическое замечание принадлежало Эстер Эббервиль. Беседа шла вечером в гостиной, где собрались обитатели «Совиных дубов».
Миссис Норидж оторвалась от книги, заинтересованная этим высказыванием. Она не слышала, с чего начался спор, но могла догадаться, кто невольно спровоцировал его.
Лорин Грант.
Имя это девушка выбрала себе сама. Звучный псевдоним для будущей великой художницы! Пока же Лорин, закусив светлый локон, малевала пейзажи в стиле сентиментализма и воспевала «милые радости бытия» в портретах фермерских детей и щеночков.
Пригласила ее, разумеется, Эстер. Лорин была дочерью одной из ее многочисленных подруг. Девушка приехала на пару недель, а задержалась на два месяца, очарованная и хозяйками, и ландшафтами, и старым романтичным поместьем… И, может быть, Реджинальдом Кларком.
Реджинальд, как и полковник Деррик Стюарт, был родственником Эббервилей. Но таким дальним, что нить родства трудно было проследить: она терялась в скоплении тетушек, дядюшек, кузенов и престарелых кузин. В свои двадцать пять Реджинальд имел одно страстное увлечение: он был влюблен во все, что летает, поет и добывает червей и букашек.
В доме за ним закрепилось шутливое прозвище «Птицелов». С раннего утра Реджинальд уходил скитаться по окрестностям с блокнотом и альбомом, возвращаясь иной раз только к вечеру. Он писал книгу о повадках мухоловок. «Люди постыдно мало знают о мухоловках! – твердил юноша. – Мой долг – рассказать всем об этих птицах!»
Реджинальд и сам напоминал птицу. Горбоносый, в очках, с тонкими чертами красивого лица, он вызывал желание рассмотреть его поближе.
Миссис Норидж пару раз замечала взгляды, которые Лорин бросала на юношу. В ее присутствии ироничный Реджинальд явно начинал робеть. Негласный договор запрещал обитателям поместья отпускать шуточки в адрес художницы и Птицелова. Этому правилу следовал даже полковник, называвший себя грубияном.
– Люди – это сосуд света! – пискнула Лорин.
Эстер рассмеялась.
– Глупы, жадны и ленивы, – повторила она. – Именно поэтому стоит заниматься их образованием. Источник всех бед – невежество!
Флоренс оторвалась от вышивки и приподняла очки.
– Хочешь сказать, дорогая, если выучить всех на свете людей, они станут умны и добры?
– Именно так!
Тихий необидный смех был ей ответом.
– Ах, Эстер, ты куда больший романтик, чем наша дорогая Лорин. Люди всегда и везде неизменны.
– Ты предлагаешь никого не учить?
– Вовсе нет! Молодежь должна быть чем-то занята. Пусть собираются вместе. Это полезно – наблюдать себе подобных.
Дверь распахнулась, и в дверях возникла кухарка.
– Ужин скоро будет, – хрипло объявила она. – Мэри уже накрывает в столовой! Не вздумайте задержаться, чтобы бараний бок не остыл! Иначе худо вам будет!
Завершив это выступление демонстрацией красного кулака, Эйрин О’Коннел исчезла за дверью.
– Эта баба становится все развязнее! – возмутился полковник. – Никто не поверит, если рассказать. Что это за жест? Мы тут все свои люди, но окажись среди нас посторонний… Бог знает что могут люди подумать!
– Пусть думают, – разрешила Эстер. – Если мы выгоним эту ирландскую чертовку, она спустя час устроится на новое место…
– …где ей и платить будут больше, чем у нас, – вставила Флоренс.
– …а мы останемся без великолепной кухарки. Не вы ли, мой дорогой, расхваливали на днях ее ростбиф?
Полковник нехотя признал, что ростбиф был даром богов.
– Вот видите! Нам приходится мириться с ее чудачествами.
– Она вас с этими чудачествами зарежет как-нибудь ночью, помяните мое слово, – проворчал полковник.
– Ах, ничего вы не понимаете, Деррик!
– А вот я понимаю, – весело заметил Реджинальд. – Бешеная кухарка – такая же неотъемлемая часть этого дома, как…
Он осекся и испуганно прижал ладонь к губам.
Эстер бросила быстрый взгляд на Флоренс и тяжело вздохнула.
– Как проклятие Кошачьего Короля, вы хотели сказать. Продолжайте, раз уж начали.
– Простите!
– Но ведь это так увлекательно! – воскликнула Лорин. – Ни у кого больше нет такого удивительного проклятия!
Флоренс встревоженно поглядела на сестру и выдохнула:
– Прошу вас, давайте не будем об этом!
Повисло тягостное молчание. Реджинальд подбирал слова извинения, Лорин сидела красная, как вареный рак. Только полковник невозмутимо поглядывал на часы, дожидаясь, пока пробьет час знакомства с бараньим боком.
– В самом деле, я уверена, что ничего не случится, если вас навестит кошка.
Все обернулись в тот угол, где сидела Сильвия Пэриш.
О ней как-то позабыли в пылу разговора. Сильвия обладала способностью сливаться с обстановкой, так что вы обращали на нее не больше внимания, чем на торшер или софу.
Возраст ее определить было невозможно. Без очков ей можно было дать около тридцати. Очки превращали ее в старуху. У нее были мелкие черты лица, волосы мышиного оттенка, тонкие неулыбчивые губы и неуловимый взгляд. Но если Сильвия Пэриш сама хотела посмотреть на вас, вы обнаруживали, что у нее ореховая радужка с желтыми искрами. Она часто говорила невпопад, никогда не шутила. Эстер утверждала, что ее работоспособность невероятна. «Она составляет каталог с немыслимой скоростью! Кажется, в Англии невозможно найти человека, который лучше разбирается в живописи».
У Эббервилей Сильвия Пэриш должна была выбрать картины, заслуживающие внимания, и сделать их оценку. «Ах, там куча барахла, – небрежно говорила Эстер, кивая куда-то вверх. – Хорошо, если одно-два полотна можно будет выгодно продать. Эти деньги я лучше потрачу на что-нибудь современное».
– Полагаю, от кошки не будет никакого вреда, – повторила Сильвия Пэриш.
Эстер сдвинула тонкие брови.
– А если вы ошибаетесь?.. – начала она.
Из коридора послышалось отчетливое мяуканье. Кто-то поскребся снаружи в закрытую дверь.
Лорин завизжала. Реджинальд вскочил, не зная, кого защищать. Флоренс с Эстер застыли в креслах, полковник кинулся вон из комнаты, крича, что разберется с проклятой тварью. Дверь за ним захлопнулась, а следом раздался грохот. Очередная ваза пала жертвой целеустремленности полковника.
– Вы все это слышали, – прошептала Эстер, когда Деррик Стюарт скрылся. – Кошка. Она мяукала! Сюда никто не пускает кошек! Откуда она взялась?! Кто-то издевается над нами!
Миссис Норидж считала так же. Кто-то издевается над двумя немолодыми женщинами. Возможно, это не просто злая шутка, а нечто большее.
Ах, как жаль, что Джун пришлось уехать! С ее помощью можно было бы многое разведать.
Вернулся мрачный полковник и сообщил, что тварь снова удрала.
– Что ж… – Эстер встала, овладев собой. – Зато нас ждет ужин. Пойдемте, иначе кухарка нас растерзает.
Миссис Норидж заметила взгляд, которым Флоренс проводила старшую сестру. Он был полон сочувствия и жалости.
На «Совиные дубы» опустилась ночь.
Миссис Норидж не спала. Она стояла возле распахнутого окна, вглядываясь в темноту и прислушиваясь, не донесется ли до нее мяуканье.
Итак, кошка, несомненно, существовала.
Но чем объяснялась ее неуловимость?
Кто впустил ее в дом, зная, как это подействует на хозяек?
– И что еще ожидать от этого человека? – вслух спросила гувернантка у темноты. – Вряд ли он ограничится только кошкой.
Лорин и Реджинальд ведут себя так, словно проклятие – это детское развлечение. Но они и есть дети. Ни одному из них не нужно трудиться, чтобы заработать на пропитание. Оба могут позволить себе заниматься сущей чепухой. «Нет, к Птицелову я несправедлива. Человек, полностью отдавший себя изучению мухоловок, заслуживает уважения».
Для этих двоих история о Кошачьем Короле – не более чем ароматная приправа. «Совиные дубы» нравились бы им и без нее, но с приправой блюдо приобретает дополнительный вкус.
Полковник? Тот будет бегать за кошкой, как верный пес, лишь бы порадовать хозяйку. Он предан Эстер Эббервиль. И зачем-то время от времени притворяется остолопом, хотя далеко не глуп. Гоняется за несчастным четвероногим с таким грохотом, что от него удрала бы даже черепаха.
Мисс Пэриш – загадка. И молчит, и говорит невпопад. В легенду о проклятии не верит ни на йоту. Но когда полковник объявил о желании носить с собой револьвер, залепетала какую-то чушь насчет двух миров и существ, которые им принадлежат.
Очень странно!
Миссис Норидж спохватилась, что забыла выпить молоко. Его принесла горничная несколько часов назад, и оно, разумеется, остыло.
Куда годится остывшее молоко!
Когда она шла по коридору, часы в гостиной пробили два. Кухонная дверь была плотно закрыта. Миссис Норидж толкнула ее – и замерла на пороге.
О, что за сцена предстала ее глазам!
Среди бурлящих котлов и шкворчащих сковородок, среди груд зелени, мяса и овощей, среди дыма и чада скользила с легкой улыбкой на губах раскрасневшаяся повелительница этого мира – Эйрин О’Коннел. Рыжие волосы ее стояли дыбом, на подбородке белела мука. Она выхватывала, не глядя, то ломти мяса – и в следующий миг они уже шипели в раскаленном масле, то порезанные овощи – и те ныряли в кипяток, успев лишь булькнуть напоследок. Божественные ароматы плыли по кухне – в отличие от многих кухарок, Эйрин не жалела специй!
Не замечая гостью, она вытащила из духовой печи мясной пирог и щелкнула пальцем по золотой корочке, прислушиваясь. Звук не устроил ее – и пирог отправился обратно.
Миссис Норидж запоздало вспомнила, что рассказывала ей о кухарке Джун Даблиш.
Лучше Эйрин, по всеобщему мнению, не готовил никто во всем Норфолке, а может быть, и во всей Англии. За ее талант ей прощалось и легкое пристрастие к выпивке, и непочтительное обращение к хозяевам. Никто больше нее не ценил хорошую шутку. Она смеялась от всей души, не стесняясь своего хриплого хохота, не боялась ни бога, ни черта, презирала святош и ханжей. За ней ухаживали многие, но замуж ирландка так и не вышла.
Несмотря на буйный характер, к детям она относилась с нежностью. Что не мешало ей отвешивать им оплеухи направо и налево, если она считала, что они путаются у нее под ногами.
У Эйрин была причуда, с которой приходилось мириться всему дому. Она спала днем, а ночью бодрствовала.
«До полдника меня и трогать бесполезно, – говорила кухарка. – Даже если и разбудите, я все равно не проснусь. Уж лучше дайте мне поспать вволю, а потом я сделаю что пожелаете».
По этой причине стряпали в «Совиных дубах» довольно оригинальным образом.
Ирландка готовила по ночам. С пылу с жару она подавала только ужин, но уж к нему расходилась вовсю! За завтрак, обед, полдник и чаепитие отвечали две помощницы, которых Эйрин обучила, как разогревать блюда, как смешивать уже готовые ингредиенты, как подавать на стол.
– Да, свежего омлета из моих рук вам не отведать, – заявляла кухарка. – Зато как сверну я его в трубочку, как нафарширую травами и сыром, – вы имя свое забудете от наслаждения, клянусь святой Бригиттой!
Посторонних ночью на кухне Эйрин не терпела. Никто не смел являться сюда без ее разрешения.
– Малютка Дженни пасла овец, – пропела Эйрин, с размаху отрубая голову свежей треске. – И встретила парня в зеленом плаще. Скажи мне, что у тебя под плащом? И парень ответил: взгляни-ка сама!
Чем закончился этот интригующий диалог, гувернантке узнать не удалось. Кухарка подняла глаза и увидела незваную гостью.
– Что-о-о-о?! – выдохнула Эйрин, мгновенно приходя в ярость. – Что такое? Кто посмел?
Миссис Норидж не успела оправдаться. Из-под стола выглянула небольшая пушистая кошка.
Кошка издала тот характерный звук, которым ее сородичи обычно приветствуют отрубленную голову трески, и взлетела на скамью.
Кухарка побагровела еще сильнее.
– Вот, значит, как, – сказала миссис Норидж, изучая кошку.
– Ничего подобного!
– Мря!
– Теперь понятно, откуда взялся призрак.
– Флаффи, брысь!
– Мяу!
– Зачем вы пугаете своих хозяек?
– Да не пугаю я! На, подавись!
Последнее относилось к кошке, в которую кухарка, выйдя из себя, швырнула рыбью голову. Кошка нырнула за треской, и из-под стола донеслись урчание и хруст.
– Чем вам насолили пожилые дамы? Они же мухи не обидят.
– Дайте хоть слово сказать! – взмолилась Эйрин, утратив всю враждебность.
Миссис Норидж подумала и кивнула.
– Если вас не затруднит разогреть немного молока…
Вскоре чашка стояла на столе. Эйрин сидела напротив гувернантки, а кошка умывалась на полу. Это была трехцветка, белая, с рыжими и черными пятнами.
– Не Флаффи ходит по дому, клянусь святой Бригиттой! – Кухарка прижала руку к сердцу. – Она из кухни ни на шаг.
– Откуда она взялась?
– Видать, из города пришла. Прошлой зимой замяукала под окном. Я ее впустила, конечно!
– Несмотря на запрет миссис Эббервиль?
Эйрин выпятила подбородок.
– Живая душа, как не впустить! Она чисто как младенец плакала. Ну, я и подумала, что вреда от нее не будет, если ее никто не заметит. У меня тут все удобно устроено… – Кухарка кивнула на наружную дверь, ведущую во двор. – Днем она гуляет, охотится. На глаза не показывается, умница моя! Ночью тихонько попросится, я ее впущу – она и сидит со мной, пока я занимаюсь стряпней. А чуть свет я ее выпроваживаю. Так у нас и заведено, второй год уже.
– Выходит, днем она пробирается в дом, – сказала миссис Норидж.
– Не может такого быть, хоть вы меня режьте. Это не Флаффи. Нету у нее такой привычки – в доме отираться. Да и что ей там делать? Кормить ее там не станут, и не приласкает никто.
Гувернантка пожала плечами:
– Кошки любопытны. А вы днем и вовсе спите.
– Внизу на всех окнах стоят решетки. Как, по-вашему, Флаффи пролезла бы через них? А? То-то и оно. Нет, зря вы подозреваете нас с Флаффи. Она отлично знает, куда можно ходить, а куда нельзя. Я ей объясняла, что нельзя пугать наших хозяек. Она послушалась. Умница моя! Золотая девочка!
Кухарка тихонько щелкнула языком, и кошка запрыгнула к ней на колени.
– Поклянись миссис Норидж, что это не ты хулиганишь, – строго сказала Эйрин.
Кошка негромко мяукнула в ответ.
– Видите? Не она это!
Миссис Норидж вернулась к себе в сомнениях. Казалось очевидным, что кухаркина питомица – источник всех страхов в поместье. Но что, если кошка и в самом деле днем не проникает в дом?
Насчет решеток Эйрин сказала правду. Не так-то просто оказаться внутри.
Дождавшись следующей ночи, гувернантка вновь пришла на кухню.
Кухарка не удивилась, увидев ее.
– Вот ваше молоко. Держите. Так и знала, что вы явитесь! Ну, а я, с вашего позволения, выпью кое-что покрепче!
Из кармана фартука возникла фляга.
– Эх и забористая вещь! Не хотите ли угоститься?
– Благодарю вас, миссис О’Коннел…
Кухарка замахала на нее руками.
– Да какая я вам миссис! Называйте меня Эйрин. И не миссис я, а мисс, если уж на то пошло. Замужем отродясь не была и не собираюсь. Достанется мне любитель джина – и пропьет все мои сбережения! Нет уж!
– Но ведь вы можете выйти за непьющего мужчину, – заметила миссис Норидж.
Кухарка озадаченно уставилась на нее.
– А какой в нем прок, в непьющем? Вот, помню, хаживал ко мне один вдовец, когда я еще жила в Норвиче…
– Эйрин, – перебила миссис Норидж, – вам не встречались кошки с таким же окрасом, как у Флаффи?
Кухарка замолчала.
– Нет, не видала, – сказала она наконец. Придвинула к себе шарики теста, расстаивавшиеся перед выпечкой на доске, и принялась начинять их орехами.
Миссис Норидж наблюдала за ней. Что-то кухарка подозрительно немногословна…
– А котята? – вдруг вырвалось у нее.
Эйрин метнула в нее быстрый взгляд и тут же опустила глаза.
– Какие еще котята?
– Флаффи приносила котят?
Кухарка шмыгнула носом.
– Эйрин!
– Ну, разродилась полгода назад, – неохотно сказала она. – Один всего был котенок. Точь-в-точь как она.
Определенно, сегодня из ирландки приходилось выцеживать каждый ответ по капле.
– Что с ним стало?
– Ну, мне-то он был не нужен, – криво усмехнулась кухарка. – Утопила я его в ведре. Вот и вся недолга.
На следующее утро Лорин объявила, что хочет показать всем очередное творение.
– Вчера я закончила лучшую свою картину! – скромно сказала она. – Мне хотелось бы услышать, что вы о ней скажете!
Эстер в испуге поставила на стол чашку кофе.
– Ох, милая… Я в последнее время просмотрела столько картин, что у меня нарушилось восприятие цвета. Клянусь, от меня не будет пользы!
– Но вы их уже позабыли.
Миссис Эббервиль в ответ рассмеялась и переглянулась с сестрой.
– Вы смеетесь надо мной? – Лорин покраснела.
– Что ты, дорогая! Нет, мы смеемся над моей ужасной памятью.
– Разве у вас плохая память?
– Я не сказала «плохая», я сказала «ужасная». Я никогда ничего не забываю. Даже сны! У нормальных людей они выветриваются из головы самое позднее к вечеру, а я могу мучиться годами. Они хранятся у меня вот здесь. – Эстер легонько постучала себя по виску.
– А я бы с радостью посмотрел вашу новую картину, Лорин, – стеснительно сказал Реджинальд. – Правда, я ничего не понимаю в живописи…
– Ну, а я и подавно! – вмешался полковник и стукнул ложечкой по яйцу. – Но тоже хочу взглянуть!
Миссис Эббервиль погрозила Реджинальду пальцем:
– Не прибедняйтесь! Я видела ваши наброски. Они отличные.
– Раз вы об этом заговорили, Эстер, я хотел бы кое-что с вами обсудить. Это касается моей работы.
– Хорошо. Побеседуем после обеда.
Миссис Норидж положила себе добавку омлета и еще один тост. Она не могла понять, как Эстер умудряется держаться в своем весе при таком качестве стряпни. Эмма Норидж не считала себя чревоугодницей, но в «Совиных дубах» она ела вдвое больше обычного.
«Надо побыстрее разобраться с этой кошкой. Если я задержусь здесь еще на неделю, придется перешивать платье».
За завтраком обсуждали картины Лорин, мимоходом коснулись набросков Реджинальда. Но никто не упомянул о кошке.
Однако эта тема волновала не только ее. Миссис Норидж заметила, что Флоренс тревожно посматривает вокруг. Да и Реджинальд как будто к чему-то прислушивался. Полковник поглядывал на дверь. Кошка незримо присутствовала в комнате.
После завтрака все, кроме Сильвии Пэриш, отправились смотреть новое полотно.
В просторной светлой мастерской, где иногда рисовала и сама Эстер, Лорин отдернула ткань, закрывавшую холст, и горделиво улыбнулась.
Миссис Норидж уставилась на трех чистеньких кудрявых деток с огненно-рыжими волосами. У ног их сидела в неестественной позе, растопырив крылья, белая птица. Гувернантка решила, что это курица.
Зрители молчали. Только Реджинальд пробормотал, что это очень добрая, светлая работа.
– Постойте, разве это не Джон, Сэм и Дик? – встрепенулась Флоренс. – Сыновья булочника?
– Они самые! – просияла Лорин. – Похоже получилось, правда?
– Боюсь, я узнала их только по цвету волос, – кротко ответила Флоренс. – Но ведь они редкие сорванцы, Лорин! Один вечно затевает драки, второй ворует яйца из птичника, а третий… Что было с третьим, Эстер?
– Он пробрался на кухню к Эйрин и опрокинул на себя таз с вареньем, – откликнулась ее сестра.
– Ах да, припоминаю! Эйрин поймала его, когда он пытался удрать, накрыла тазом, сама уселась сверху и поклялась, что не встанет до Рождества.
Лорин скорбно ахнула.
– Бедный малыш!
– Бедняга настрадался, – согласилась Флоренс, почему-то без малейшего сочувствия в голосе. – Он орал и бился изнутри, а Эйрин костерила его снаружи на чем свет стоит.
Реджинальд отвернулся, пытаясь скрыть улыбку.
– Чем закончилось противостояние? – заинтересовалась миссис Норидж.
– Мы убедили кухарку, что если малыш задохнется, не видать нам свежих пышек по субботам, – ответила Эстер.
– Я до сих пор не уверена, что это было правдой, – пробормотала Флоренс. – Возможно, если бы мы избавили булочника хотя бы от одного из троих, он поставлял бы нам пышки не только по субботам, но и по воскресеньям!
Лорин переводила взгляд с одной сестры на другую, не понимая, шутят они или нет.
– Так вам не нравится моя картина? – наконец с отчаянием спросила она.
Флоренс замялась. Эстер храбро приняла удар на себя.
– Видишь ли, милая, у тебя получилась чудесная рождественская открытка! Но если ты пыталась передать сходство, то выбрала неверный путь. У этих мальчишек чрезвычайно яркие характеры. А с твоей картины смотрят ангелочки. Одинаковые и прилизанные.
– Я хотела, чтобы было красиво!
– Красота – это жизнь. Твоя картина, увы, ее лишена.
– Нет, позвольте! – вмешался полковник. – А гусь? Гусь-то как живой!
– Разве это не альбатрос? – удивилась Флоренс.
– Белый журавль, – авторитетно поправил Реджинальд.
– Это лебедь! – выкрикнула Лорин. – Неужели вы не видите, что у него длинная шея!
– Сыновья булочника свернули шею лебедю? – возмутился полковник, сверкая глазами.
Эстер не выдержала и расхохоталась. Художница покраснела до ушей.
Флоренс пыталась исправить ситуацию.
– Поппи, милая, мы смеемся не над твоей картиной!..
Девушка ахнула.
– Я ведь просила, я просила вас!.. Не называть меня этим ужасным именем!..
Она залилась слезами и кинулась из мастерской, едва не уронив мольберт. Ее плач стих в отдалении. Эстер вздохнула. Реджинальд кусал ногти, глядя в ту сторону, куда убежала девушка.
– По-моему, шикарный гусь получился, – пробормотал полковник. – Хоть сейчас на стол.
Флоренс хотела извиниться перед девушкой, но Лорин пришла к ней первой и попросила прощения за свою несдержанность. Миссис Норидж слышала обрывок их разговора, пока они гуляли по саду. «Не могу свыкнуться… – доносился до нее жалобный голосок Лорин. – Как матери могло прийти в голову так назвать ребенка!» Флоренс утешала ее.
Вторую беседу миссис Норидж подслушала, когда возвращалась в свою комнату. Дверь в гостиную была открыта, и голос Эстер слышался так явственно, будто она стояла рядом.
– Забудьте и думать об этом, Реджинальд.
– Но почему? – В голосе юноши звучало удивление. – Да, сумма немалая. Но ведь все окупится.
– Мой милый, как вы наивны! Я сомневаюсь, что книгу об этих ваших мухоловках раскупят даже за десять лет.
– В нашей стране чрезвычайно многие увлекаются мухоловками, – заступился юноша за соотечественников. – Вы зря недооцениваете англичан.
– Я здраво оцениваю их скупость. Книга с цветными иллюстрациями, на хорошей бумаге обойдется читателям дорого. Вы рассчитали стоимость одного экземпляра?
– Н-нет…
– Вот видите. Реджинальд, не обессудьте, но я не стану потакать вашему капризу.
Юноша помолчал.
– Может, вы и правы, – признал он. – Мне слишком хотелось увидеть эту книгу напечатанной. А об остальном я попросту не подумал.
– Я рада, что вы не обиделись, – с облегчением сказала Эстер. – У вас еще все будет – и книги с иллюстрациями, и признание. Только не торопитесь.
На лестнице миссис Норидж столкнулась с Сильвией Пэриш.
– Как движется ваша работа? – вежливо спросила она.
Мисс Пэриш начала отвечать – и вдруг замолчала. Взгляд ее уперся во что-то, что находилось за юбкой собеседницы, как если бы она обнаружила там мышь. Но это длилось всего несколько секунд. Сильвия перевела взгляд на миссис Норидж и с некоторым усилием продолжала говорить. Гувернантку так и подмывало обернуться. Но нарушить правила приличия? Обидеть мисс Пэриш, возможно, без всякой причины? Исключено!
– Простите, мне пора, – неожиданно сказала та, перебив себя на полуслове, и исчезла за углом. Правилам приличия она явно придавала меньше значения, чем ее собеседница.
Гувернантке почудилось какое-то шуршание и тихий писк. Но заглянув в боковой коридор, она не обнаружила там никого. Сотрудница галереи испарилась.
– Хм, – озадаченно сказала гувернантка.
… Спустя несколько часов миссис Норидж запечатала письмо, адресованное Джун Даблиш. Она собиралась сама прогуляться до почты. Погода стояла прекрасная: теплый день с несильным восточным ветром. Одевшись, гувернантка вышла из комнаты – и увидела гостью.
Кошка сидела на подоконнике в дальнем углу, свесив коротенький полосатый хвост, и созерцала окрестности.
На Кошачьего Короля она походила не больше, чем на королеву Викторию. Это была совсем молоденькая ярко-рыжая кошечка, почти котенок с белыми и черными пятнами, маленькая, пушистая и очень чистая. Миссис Норидж успела рассмотреть, что экземпляр отличается обилием усов. Кошка невозмутимо взглянула на миссис Норидж, издала приветственное мяуканье и спрыгнула на пол.
– Кис-кис-кис, – позвала гувернантка. – Иди сюда, мой ангел.
На морде кошки выразилось явственное сомнение. «Что-то я не уверена, что вам можно доверять», – говорил ее взгляд.
– Дам тебе курочки, уточки, молочка, – проворковала миссис Норидж.
«Благодарю вас, я сыта».
С этими словами – пусть и не произнесенными вслух – кошка вскинула хвост и пронеслась мимо ошарашенной гувернантки стремительно и шумно, как скаковая лошадь.
Миссис Норидж припустила за ней.
Дом, как назло, в этот час был совершенно безлюден. Кто прогуливался по саду, кто дремал после обеда. Миссис Норидж выбежала к лестнице, огляделась и заметила внизу мелькнувший хвост.
Кошка промчалась по первому этажу и юркнула в оранжерею. Но когда миссис Норидж, влетев следом, уже готовилась запереть дверь, коварное животное выскочило из-за пальмы, как тигр, и, вытянувшись в струну, пролетело в щель.
– Ах ты…
Миссис Норидж показалось, что если бы кошка могла, она бы захихикала. Подождав преследовательницу под лестницей, кошка в три прыжка взлетела наверх.
«Да она развлекается!»
Из чулана вышла горничная со стопкой отглаженного белья и оторопело уставилась на гостью, бодро пробежавшую мимо нее. Но к странностям гостей у Эббервилей в доме привыкли, поэтому горничная пожала плечами и отправилась по своим делам.
Миссис Норидж, оказавшись на втором этаже, мысленно возликовала. Кошке некуда деться!
Однако в коридоре она, к своему изумлению, обнаружила не беглянку, а Деррика Стюарта.
– Полковник! Вы видели зверя?
Тот молча воззрился на нее.
– Здесь была кошка! – понизив голос, сказала запыхавшаяся гувернантка. – Та самая, которая попадалась на глаза вам с миссис Эббервиль.
– Если бы я ее встретил, я бы схватил эту тварь, можете не сомневаться!
– Но куда она пропала?
– Я и сам постоянно задаюсь этим вопросом, – сказал полковник. – Мы с Эстер натыкались на нее уже трижды. Она каждый раз теряет сознание, бедняжка! Прошу прощения, мне пора.
Он поправил гвоздику в петлице и, фальшиво напевая песенку, направился к лестнице.
Миссис Норидж обошла коридор. Заглянула за каждую штору.
Кошки не было.
Что ж, зато она выяснила: это не Флаффи. Кухарка была права. Не ее питомица разгуливала по дому, пугая сестер Эббервиль.
Миссис Норидж припомнила также чистые лапки зверька. «О, это не уличная кошка! Она обитает в комнате, спит на подушках, ее хорошо кормят. Шелковистая шерсть, чистые глаза и уши! Странно только, что тот, кто хочет зла хозяйкам, выбрал зверька такой расцветки. Разве черная кошка не пугает сильнее, чем пятнистая? И эта рыжая морда с белой полоской посередине… Удивительно!»
Про письмо гувернантка забыла.
Миссис Норидж спустилась на кухню, когда кухарка готовила ужин. Бешено сверкало лезвие ножа. Листья базилика за несколько секунд превратились в измельченную массу.
– Пришли помогать мне фаршировать рябчиков? – усмехнулась Эйрин О’Коннел. – Учтите, я никого рядом не терплю, когда готовлю! Только для вас делаю исключение.
– Я польщена. Но я пришла извиниться перед вами, Эйрин.
Кухарка бросила на нее подозрительный взгляд.
– Сдалось оно мне! Лучше дайте сюда опята.
Миссис Норидж придвинула к ней грибы на тонких ножках, с желто-бежевыми шляпками, такими свежими, что они поблескивали на свету. Эйрин с наслаждением понюхала воздух над ними.
– Ух, как пахнут-то! Вкуса от них никакого, а аромат прекрасный.
– На самом деле я должна извиниться перед Флаффи. Я была уверена, что это она бегала по дому. Но вы были правы.
– Ясное дело, – проворчала кухарка. Измельчив грибы в мелкую крошку, она смешала их с яйцами и кашей. Миссис Норидж не успела оглянуться, как две дюжины рябчиков лежали в ряд, нафаршированные и заштопанные.
– Вон ту бутылку! – скомандовала Эйрин. – Да не эту! Левее!
Миссис Норидж послушно сняла с полки соус.
Наконец рябчики отправились в печь.
– Мы с Флаффи на вас не в обиде, – великодушно сказала кухарка, вытирая руки. – Правда, золотце?
Кошечка, сидевшая, по обыкновению, на табурете, ответила утвердительным мурлыканьем.
– Можно мне тоже кое-что спросить у нее?
Не дожидаясь ответа, миссис Норидж наклонила голову и обратилась к кошке:
– Не расскажете ли, Флаффи, где котенок?
Кухарка чуть не выронила полотенце.
– Это вы о чем?
– О котенке, которого вы, по вашим словам, утопили в ведре. Мне бы стоило раньше догадаться, что вы на это не способны. Вы пустили замерзшую кошку в дом, рискуя своим местом… А ведь вам по душе жизнь в «Совиных дубах». Где еще позволят так распоряжаться своим временем! Где еще дадут помощниц, чтобы вы могли спать сколько пожелаете! Обе сестры щедры к вам. И я знаю, что вы это цените.
Кухарка отвела взгляд.
– Добрые они женщины, что уж тут говорить, – пробормотала она.
– Но обе панически боятся даже одного вида кошек. Вы впустили Флаффи, воспитали ее так, чтобы она не показывалась в доме. А осенью она принесла котенка. Что вы с ним сделали?
– Утопила… – начала кухарка, но осеклась, услышав короткий смешок. – А, ладно, пес с вами! – в сердцах бросила она. – Оставила я его! Пожалела Флаффи. Такой он был малюсенький… как зернышко. Устроила им гнездо в своей комнатушке, горничным запретила там прибираться – сказала, все буду делать сама. Ну, они мой характер знают, так что не лезли. А когда он подрос, посадила за пазуху и отнесла в город.
– К кому?
– К мяснику, – призналась Эйрин. – Их всегда крысы и мыши одолевают. Я рассудила так: если эта мелюзга не только мастью, но и характером пошла в мать, из нее получится отличный мышелов. А коту-мышелову мясник всегда будет рад! И накормит, и молока нальет. Подбросила я его под дверь и сбежала.
– И больше вы его не видели? И не спрашивали у мясника?
– А ну как он бы сказал, что утопил котенка? – возразила кухарка. – Незачем мне такое огорчение.
… Фаршированные рябчики, запеченные в сливочном соусе, были восхитительны. Все признали, что Эйрин О’Коннел превзошла саму себя. Вместо вина кухарка подавала морс из молодого ревеня. Все смиренно восприняли это новшество.
После ужина все перешли в гостиную, и настал черед десерта. Маленькие ореховые пирожные оценили все, кроме Флоренс. Мисс Эббервиль придерживалась мнения, что лучший десерт – это мадера.
– Ох… правду говорят, что человек роет себе могилу ножом и вилкой! – Флоренс устроилась с бокалом в кресле и потихоньку потягивала мадеру. Чем меньше оставалось в бокале, тем ярче блестели ее глаза.
– Мы умрем от обжорства, – откликнулась Эстер.
Лорин довольно зажмурилась.
– Я согласна! В детстве меня пугали старшие братья. Они говорили, что я умру от укуса змеи! Ах, как я плакала!
Реджинальд засмеялся.
– Вам не о чем беспокоиться, Лорин. По крайней мере если вы останетесь в Англии. В наших лесах почти нет ядовитых змей.
– Какая жалость, что вас не было рядом со мной в моем детстве!
– Мне тоже жаль, – тихо сказал юноша и покраснел.
Да, исключительно благожелательное настроение царило в тот вечер в «Совиных дубах». Даже мисс Пэриш приняла участие в общей беседе и неожиданно горячо поддержала гувернантку, когда принялись обсуждать принципы воспитания.
– Детям и собакам нужно уделять поровну внимания, – сказала гувернантка.
– Но почему? – изумился полковник.
– Потому что иначе собака начинает тосковать и может стать агрессивной.
– О, как это верно! – Сильвия восхищенно взглянула на гувернантку из-под очков. – Приятно слышать, что вы думаете не только о детях, но и о животных.
В гостиной повисло едва заметное напряжение. Словно каждый ждал, не раздастся ли из-под кресла тихое зловещее мяуканье. Но, не считая этого крошечного замешательства, в остальном вечер прошел великолепно.
Разошлись поздно, когда уже всех клонило в сон. Миссис Норидж зачиталась перед сном и легла в постель около полуночи.
В коридоре послышался какой-то странный звук.
«Опять кошка? Бог с ней». Гувернантка повернулась на другой бок.
Что-то не давало ей заснуть быстро, как это случалось обычно.
Она приподнялась и прислушалась. Ветер, кажется, воет в трубах… Звук повторился, и стало совершенно ясно, что стонет человек.
Распахнув дверь, миссис Норидж увидела Флоренс Эббервиль. Та шла, цепляясь за стену. При виде гувернантки в глазах Флоренс мелькнуло облегчение.
– Миссис Норидж, пожалуйста, врача… – прошептала она и без сил опустилась на пол.
… Флоренс лежала в постели, над ней хлопотал доктор. Все домашние ждали его вердикта, собравшись в гостиной. Бледная как мел Эстер нервно потирала руки, Лорин старалась отвлечь ее беседой от дурных мыслей.
– Как вы думаете, что с Флоренс? – тихо спросил Реджинальд у миссис Норидж.
– Это может быть все, что угодно, – так же тихо ответила гувернантка. – Будем надеяться на лучшее.
– Скорее бы доктор Макбрайд сказал нам что-нибудь! – простонала Эстер.
Полковник присоединился к Лорин, успокаивая хозяйку дома.
Наконец пришел доктор, но никакой ясности не внес.
Мисс Эббервиль, судя по всему, отравилась. Нет, он не может сказать, чем именно. Да, он сделал все, что от него зависело. Настойка рвотного корня облегчила ее состояние.
По суховатой сдержанности Макбрайда миссис Норидж поняла, о чем он думает.
«Отравление».
Флоренс Эббервиль была исключительно здоровой женщиной. «Если бы все мои пациенты были такими, я лишился бы средств к существованию», – сказал доктор. За ужином она ела то же, что и все, и пила мадеру, которую употребляла на протяжении многих лет. «Ни первое, ни второе не может быть причиной болезни».
Состояние Флоренс внушало доктору опасения, и он решил остаться до утра. В город отправили слугу с запиской; он должен был привезти лекарства.
Определенно, Макбрайд готовился к худшему.
… Никто не ушел из гостиной. Эстер хотела посидеть с сестрой, но доктор заверил, что с ролью сиделки куда лучше справится он сам, а тревожить больную лишний раз не нужно. Слушая его непреклонный голос, миссис Норидж утвердилась в своем предположении.
Да, доктор подозревал их всех. Ни для кого не делая исключения, включая Эстер.
Когда стало ясно, что все собираются, бодрствуя, ждать утра, миссис Норидж, извинившись, вышла из гостиной. Чтобы как следует все обдумать, ей требовалось побыть в одиночестве.
Но для начала она отыскала початую бутыль мадеры и отлила немного в пустую склянку. Если в вино подсыпали мышьяк, они об этом узнают.
Кухарка, когда миссис Норидж спросила ее о яблоках, только усмехнулась.
– Ананас у меня есть, в оранжерее вызрел. А яблок, уж простите, нету. Разве что сидр.
Все было против миссис Норидж!
Уединившись в оранжерее, гувернантка безжалостно сорвала с фикуса огромный лист размером в три ладони и принялась ходить туда-сюда, надрывая края у листа. Задумавшись, она попыталась даже жевать его, но неприятный вкус мигом привел ее в себя.
Для начала – мотив.
Полковник. У него самый простой и очевидный интерес. Если сестры умрут, поместье, скорее всего, отойдет ему. Миссис Норидж не знала, богат ли Деррик Стюарт, но подозревала, что деньги ему пригодились бы.
Делал ли он предложение миссис Эббервиль? Если Эстер ответила отказом, полковник мог выбрать другой путь к богатству. Чуть более сложный, требующий воображения… Но кто сказал, что у полковников его нет!
Сильвия Пэриш. О, мисс Пэриш, проводящая часы перед картинами! Мог ли среди второразрядных живописцев затесаться великий художник? Бывшие хозяева «Совиных дубов» скупали все подряд, без разбора. Бывало, что приобретенная по дешевке мазня оказывалась произведением искусства. Сильвии не составило бы труда присвоить его, если бы не…
– Если бы не память Эстер, – подумала вслух гувернантка. – Она помнит все полотна. От нее не укрылось бы исчезновение одного из них.
Но если за проклятием Кошачьего Короля стоит Сильвия Пэриш, зачем убивать Флоренс?
Лорин Грант. Вот у кого нет ни одной причины желать смерти сестер – на первый взгляд. Но Флоренс и Эстер открыто посмеивались над ее картинами; они забывались и обращались к ней «Поппи» – при юноше, в которого она влюблена! Не стоит недооценивать ярость оскорбленных девушек. Миссис Норидж знала, что тихие, кроткие с виду и склонные к фантазированию девицы способны на многое.
Реджинальд Кларк. Этот может быть попросту обижен. Сестры не дали денег на издание книги, а он так рассчитывал на их помощь!
Выходит, причины могут быть у любого из тех, кто гостит в поместье. «Что я упустила? – спросила она себя. – Ах да, Эстер! Со стороны все выглядит так, будто ближе Флоренс у нее никого нет. Но что творится на самом деле в душе миссис Эббервиль?»
Хозяйка и все остальные сейчас в гостиной. Они выбежали впопыхах из своих комнат, когда миссис Норидж подняла тревогу.
Это означает, что комнаты не заперты.
Гувернантка почти бегом вышла из оранжереи. Мимо гостиной она прокралась на цыпочках. В щель падал свет, изнутри доносились голоса. Миссис Норидж прислушалась, убедилась, что все по-прежнему остаются вместе, и поднялась наверх.
Итак, спальни гостей. Она не колебалась, чью комнату осмотрит первой. Сильвия Пэриш – вот кто вызывал больше всего подозрений.
Как она и ожидала, дверь оказалась открыта. Проскользнув внутрь, гувернантка осмотрелась.
Шторы задернуты, в комнате полумрак. Миссис Норидж зажгла лампу и прищурилась.
На столе аккуратно разложены стопками книги, блокноты, тетради, письменные принадлежности… Во всем следы исключительной педантичности. Мисс Пэриш много писала. Гувернантка перелистнула страницы тетради, испещренные ее бисерным, но разборчивым почерком. Схематичные зарисовки, словесные описания, атрибуция…
Нет, здесь ей ничего не отыскать.
Миссис Норидж неторопливо двинулась вдоль стены. Невыразительная комната, содержащаяся в строжайшем порядке. Под стать временной хозяйке. Однако ничего, что наводило бы на подозрения.
«А впрочем, что я ожидала увидеть?»
И тут миссис Норидж увидела именно то, что ожидала.
На полу за ножкой кровати стояло блюдечко. Присев, гувернантка убедилась, что на донышке еще осталось молоко.
– Все-таки это были вы, мисс Пэриш! Интересно будет узнать, какое полотно оказалось так ценно для вас, что вы решили избавиться от его владелиц.
Одна мысль точила гувернантку. Какую роль в плане мисс Пэриш играла кошка?
Неужели Сильвия настолько наивна, что надеялась, будто отравление спишут на несчастный случай? Доктор Макбрайд с первого взгляда заподозрил неладное.
Что ж, следует предупредить миссис Эббервиль.
Оказавшись в коридоре, миссис Норидж постояла в задумчивости. Что предпримет Эстер? Разве блюдечко с молоком может служить доказательством?
Напротив нее белела дверь, ведущая в комнату Лорин Грант. Узкая полоска света внизу свидетельствовала, что девушка забыла погасить светильник.
– Как неосторожно с вашей стороны, мисс Грант!
Миссис Норидж толкнула дверь и вошла.
Настольная лампа ярко пылала, освещая стол и незаправленную постель. В камине остывали угли. Разбросанные платья, гребни и шпильки на столе, книги, рукоделие, ленты… «Бог мой, какой беспорядок!» Похоже, горничная сегодня здесь не показывалась.
Взгляд гувернантки притягивало кресло, на которое было наброшено лоскутное покрывало. Только часть спинки, обитой зеленым бархатом, виднелась из-под него.
«К чему закрывать дивный бархат такой уродливой вещью? Честное слово, она точно как те одеяла, которые шила Дороти Коупленд».
Миссис Норидж приподняла покрывало, и ей с первого взгляда стало ясно, отчего Лорин пыталась закрыть кресло.
Его прекрасный бархатный бок был разодран острыми когтями.
Невозможно допустить, что хозяйки поставили в гостевую комнату испорченное кресло. А значит…
– Значит, здесь обитает кошка, – сказала себе гувернантка. – Ее привечают. Позволяют ей драть обивку.
«Но почему, Лорин? Что объединяет вас с Сильвией, кроме того, что вы увлеченно малюете свои дурные картины, а мисс Пэриш так же увлеченно составляет каталог чужих?»
Миссис Норидж вновь оказалась в коридоре. Теперь ей еще меньше хотелось спускаться в гостиную, чем пять минут назад.
Она представила, какой удар нанесет Эстер, и вздохнула. Бедные сестры Эббервиль! Они любят эту восторженную девочку. Любят с ее глупостями, с ее обидами… Даже с ее ужасными картинами!
«Чем быстрее я это сделаю, тем лучше».
Но как странно, что Лорин и Сильвия Пэриш объединили усилия! От художницы скорее следовало ожидать, что она призовет на помощь Реджинальда.
Миссис Норидж сделала несколько шагов и остановилась.
Птицелов. Юнец, которому нужны деньги. Поразительно необидчивый – с виду.
Гувернантка не стала больше тратить время на размышления. Она постучалась в комнату Реджинальда – на тот случай, если он успел вернуться.
– Мистер Кларк?
Мистера Кларка не было. Зато на полке под великолепным изданием «Птиц Великобритании» Джона Гульда лежала самодельная удочка, совсем простая, какую мастерят малыши: палка, к концу которой привязана прочная леска. Вот только на эту удочку Птицелов ловил не рыбу. На конце лески болтался крепко связанный вместе пучок перьев, уже изрядно потрепанный.
Не могло быть никаких сомнений в том, для кого сделана эта игрушка.
Миссис Норидж рассердилась.
– Хорошо же вы отплатили за гостеприимство, мистер Кларк!
Все, с нее хватит. Надо прибегнуть к помощи Деррика Стюарта. Пусть он подбирает слова, чтобы сообщить Эстер дурные вести!
– Полковник, вы вернулись?
Дверь была приоткрыта.
– Полковник?
Миссис Норидж заглянула внутрь.
Посреди комнаты Деррика стояла пустая картонная коробка. Озадаченная гувернантка подошла к ней – и нечленораздельное восклицание сорвалось с ее губ.
Это было прибежище для кошки. Об этом явственно говорили следы от когтей, шерсть и одинокий белый ус, валявшийся на дне.
Миссис Норидж вспомнила, как кошка исчезла неизвестно куда, спасаясь от нее бегством. «Неизвестно куда? Да вы лжец, полковник Стюарт! Поразительный лжец!»
Что же получается – у нее нет ни одного союзника в этом доме? Сестры Эббервиль окружены паутиной злокозненных замыслов?
Миссис Норидж взволновалась. Она торопливо спустилась вниз и свернула налево, к комнате старшей сестры, совершенно позабыв о том, что все собрались в гостиной. Ее переполняли негодование и гнев.
Отплатить предательством за доброту хозяек! Теперь ясно, отчего кошка казалась неуловимой. Попробуй поймай зверя, которого укрывает у себя то один, то другой! А каков мистер Деррик с его великолепной актерской игрой? Сколько раз он сшибал вазы, чтобы испугать кошку и дать ей возможность удрать!
– Вам место на сцене, – пробормотала негодующая гувернантка, остановившись возле двери в спальню Эстер. – Миссис Эббервиль, вы здесь?
На стук выглянула заплаканная камеристка.
– Миссис Эббервиль не возвращалась. Нет ли новостей о состоянии нашей мисс Флоренс?
– Доктор сказал, что ей не хуже, – начала гувернантка. – Мне кажется, это уже хорошая новость…
И осеклась.
В приоткрытую дверь была видна комната в розово-голубых тонах. Возле просторной кровати под балдахином стояло высокое кресло в стиле ампир. На него был небрежно брошен батистовый пеньюар с пышным взбитым кружевом.
А перед креслом…
Миссис Норидж не поверила своим глазам. Она отодвинула изумленную камеристку и вошла, не слушая ее возражений.
Перед креслом, больше похожим на трон, стояла лежанка для кошки. Гувернантка столько раз видела этот предмет в домах своих нанимателей, что ошибиться не могла. Но она все же подошла, присела на корточки и сняла с края лежанки несколько шерстинок.
Точно таких же, которые нашел на подоконнике Реджинальд Кларк.
– Что вы себе позволяете? – в речи растерявшейся камеристки прорезался французский акцент. – Миссис Эббервиль будет очень рассержена!
«О да! – мысленно ответила гувернантка. – Только не миссис Эббервиль, а мисс Эббервиль! Вот кто действительно будет рассержен, когда узнает правду. Интересно, как давно вокруг нее плетется сестрой эта тонкая, но прочная паутина зла и обмана?»
Миссис Норидж подбежала к комнате Флоренс, постучала и, когда изнутри ответили, распахнула дверь.
– Я должна немедленно сообщить вам нечто важное…
Приходится признать, что эта звучная фраза получила сомнительное завершение. Впервые в своей жизни миссис Норидж крякнула. И хотя это был выразительный, на редкость богатый и емкий звук, вобравший в себя все изумление, которое она испытывала в эту секунду, безусловно, даме ее положения не подобало его издавать.
Впрочем, ни доктор, ни пациентка не обратили на это внимания.
– Ах, миссис Норидж, это вы, – с облегчением сказала Флоренс. – Я до смерти перепугалась. Думала, к нам пожаловала Эстер. Прошу вас, заприте дверь! Страшно представить, что случится, если она увидит Белль.
Белль, лежавшая на груди мисс Эббервиль, посмотрела на гостью и зевнула, широко раскрыв розовую пасть в черных пятнах.
– Поразительно спокойная кошка, – заметил доктор. – Даже не дернулась.
– О, я ведь говорила вам: Белль – редкая умница!
Гордость в голосе Флоренс вызвала в памяти слова миссис Норидж, сказанные другой женщиной с точно такой же интонацией.
«Умница моя! Золотая девочка!»
Перед ее мысленным взором развернулась картина: кухня, Эйрин О’Коннел режет вареные яйца… побулькивает в сотейнике соус, кошка выглядывает из-под стола. «Дайте сюда опята», – требует кухарка.
– Опята, – повторила вслух миссис Норидж.
– Простите, дорогая?
Гувернантка оторвала взгляд от кошки и уставилась на доктора.
– Бог ты мой, опята!
И презрев все правила приличия, миссис Норидж расхохоталась.
Лицо Макбрайда выразило опасение, что этой ночью, помимо тихой пациентки, судьба вот-вот пошлет ему и вторую, буйную.
– Вы хотите грибов? В такое время? Не рекомендую.
Флоренс тоже встревожилась.
– Что с вами, миссис Норидж? Прошу вас, присядьте! Все ли у вас в порядке?
– О да! – весело отвечала гувернантка. – А главное – все в порядке и у вас, мисс Эббервиль. Доктор Макбрайд, помните, вы сказали, что ни фаршированные рябчики, которыми угощались все, ни мадера, которую пила мисс Флоренс, не могли привести к ее болезни?
– Если только в мадеру не было что-то подсыпано.
Флоренс недоверчиво взглянула на него.
– Что вы такое говорите! Это невозможно!
– Готова поставить все, что имею: в бутылке самое обычное вино, – успокоила ее гувернантка. – Доктор Макбрайд, вы правы. Ни рябчики, ни вино сами по себе не могли вызвать отравление. Они подействовали, когда их объединили.
Доктор нахмурился.
– Не понимаю. Это какая-то ерунда.
– Ах нет же! Ерунда – это опята весной! Мисс Эббервиль, вам нужно запретить кухарке приносить домой грибы. Она в них не разбирается. Опята весной – это же нонсенс! Кухарка сорвала грибы, очень похожие на опята, и добавила их к фаршу для аромата. Но это не они.
Скептицизм на лице доктора сменился интересом.
– Вы их видели?
– О да. И если бы не была так занята мыслями о кошке, конечно, не позволила бы использовать в ее стряпне.
– Только не говорите, что Эйрин отравила меня грибами! – взмолилась Флоренс.
– Ни в коем случае! Простите, мисс Эббервиль, но вы сами отравили себя, когда запили грибы мадерой. Кухарка принесла из леса навозник мерцающий… Он действительно напоминает опенок, особенно такой ранний. Сам по себе этот гриб съедобен. Но в сочетании с любым веществом, содержащим спирт, вызывает отравление.
Брови Флоренс полезли на лоб.
– Как вы сказали? Эта безумная женщина накормила нас… навозником?!
Она запрокинула голову и расхохоталась.
– Бог ты мой, – сквозь слезы выговорила она. – А я-то полагала, что знаю, чего от нее ожидать! Достойная кара за самонадеянность. Навозник, вы только подумайте!
– Не вижу ничего смешного, – проворчал Макбрайд. – Вам следует уволить ее. Одно хорошо: если миссис Норидж права и причина только в этом, завтра вы будете на ногах. Будем надеяться, что…
Его прервал сильный стук в дверь и обеспокоенный голос Эстер, спрашивающий, что случилось.
– Откройте! Что у вас происходит? Фло, милая, тебе плохо? Где доктор? Доктор Макбрайд!
– Ох, она увидит Белль! – всполошилась Флоренс. – Миссис Норидж, не вздумайте открыть! Белль, живо под кровать.
Однако ни кошка, ни женщина не послушались мисс Эббервиль.
Миссис Норидж невозмутимо отодвинула засов, и в комнату ввалились все обитатели поместья во главе с Эстер.
– Что здесь происхо…
Точно так же, как миссис Норидж десятью минутами ранее, Эстер осеклась и во все глаза уставилась на кошку.
– Господь Всемогущий! Флоренс! Это же… Это же…
Она задохнулась.
Остальные оторопело выглядывали из-за ее плеча.
Миссис Норидж решила, что пора брать дело в свои руки.
– Разрешите представить вам, – церемонно начала она, – проклятие Кошачьего Короля.
Комната мисс Эббервиль была единодушно признана слишком тесной для того, чтобы обсуждать в ней такие серьезные вопросы, как проклятия и королей. Поэтому все вернулись в гостиную. Флоренс помогли дойти полковник и Макбрайд. Доктор хотя и ворчал, но признал, что нет ни одной причины оставлять его пациентку в постели. «Кто может ходить своими ногами – тот пусть ходит, – выразился он. – Ничего от этого не будет, кроме пользы».
Миссис Норидж одобрительно кивнула.
Когда Флоренс усадили в кресло, на колени к ней запрыгнула Белль.
– Не могу поверить, – простонала Эстер. – Я делала все, чтобы эта чертова кошка не пугала тебя! Я прятала ее, гоняла и запирала в своей комнате! И что я вижу? Ты чешешь ее за ухом!
– Но она вовсе не пугала меня, дорогая, – кротко возразила ей сестра. – Я люблю эту кошку. Я люблю всех кошек! Ты боялась проклятия, и я не хотела говорить тебе, что все это ужасная глупость. Мне казалось, ты обидишься.
– И я! – облегченно выдохнула Лорин.
– И я! – кивнул Реджинальд.
Полковник хрипло откашлялся.
– Допустим, и я тоже.
Эстер ошеломленно уставилась на сестру.
– Флоренс, я подыгрывала тебе! Тебе – и больше никому! Вспомни – ведь ты первая заговорила о проклятии, когда к нам приехала Лорин.
– Я помню, вы и мне рассказали об этом, – вставил Реджинальд.
Флоренс развела руками и печально улыбнулась, глядя на юношу и девушку.
– Вы так молоды, мои милые… Я знала, что вам быстро у нас наскучит. Мне хотелось придумать то, что вас задержит и хоть немного развлечет. Пришлось достать из комода эту пыльную легенду. Но ведь она вам нравилась, не так ли?
Лорин и Реджинальд переглянулись.
– Мы оставались, потому что нам нравитесь вы, а вовсе не легенда, – тихо сказала девушка. И вдруг рассердилась. – А ваш дурацкий Кошачий Король здесь вовсе ни при чем! Вы не представляете, чего мне стоило…
– Нам стоило! – поправил Реджинальд.
– И мне, – буркнул полковник.
– …чего нам всем стоило скрывать эту несчастную кошку!
– Откуда она вообще взялась?
Все уставились на Сильвию Пэриш, задавшую этот вопрос. Когда она возникла в углу? Никто не заметил.
– Полагаю, у меня есть ответ.
Но миссис Норидж не дали продолжить. Дверь распахнулась, и показалась Эйрин О’Коннел. На кошку она не обратила ни малейшего внимания. Ее занимало другое.
– Ростбиф и свежий хлеб, раз такие дела! – несколько туманно выразилась она. – Ждет в столовой через пять минут! И рисовое молоко. Сладкое.
– Никакого ростбифа для мисс Эббервиль, – твердо сказал доктор. – Разве что чуть-чуть рисового молока.
– А я проголодалась, – призналась Лорин.
– И я, – вздохнул Реджинальд.
– Пять минут! – повторила кухарка, обвела всех грозным взглядом и исчезла, хлопнув дверью.
– Миссис Норидж, прошу вас, расскажите, – попросила Флоренс. – Вам явно известно больше, чем нам.
– Прошлой зимой Эйрин О’Коннел приютила кошку, – сказала миссис Норидж. – Осенью кошка принесла котенка. У кухарки рука не поднялась утопить его. Когда котенок подрос, она отнесла его в город мяснику.
– На мясо? – с ужасом спросила Лорин.
– О, вовсе нет! Она надеялась устроить его судьбу наилучшим образом. Но котенок имел собственное мнение по поводу своей судьбы. Он отправился обратно и нашел дом, из которого его унесли. Нижние окна забраны решетками, но ему повезло наткнуться на кого-то из тех, кто тайком пронес его в дом. Вы, Лорин, и вы, Реджинальд, живете в «Совиных дубах» всего пару месяцев. Мисс Пэриш появилась…
– …месяц назад, – любезно подсказала Сильвия.
– Значит, остаются трое.
– Один, – негромко сказал полковник и откашлялся.
– Деррик! Боже мой! Кто бы мог подумать!
– В самом деле, полковник, это были вы? – удивилась Лорин.
Полковник выпятил тяжелую челюсть.
– Мяукало… – пояснил он. – Бегало тут, терлось… Потом – хвост. Р-раз – вверх! Как флаг! А вдруг заморозки? Ну как? Пришлось.
Таким образом, исчерпывающе описав ситуацию, полковник откинулся в кресле и сделал вид, что задремал.
– Полковнику была известна история предыдущего владельца поместья, – сказала миссис Норидж, обращаясь к Эстер. – Он не хотел, чтобы зверь пугал вас. Белль оказалась чрезвычайно понятлива…
– Мисти, – подал голос Деррик, не открывая глаз.
– Простите?
– Мисти оказалась.
– Ах, вот оно что! Мисти выучила, что когда на нее бегут и гремят, нужно удирать. Это не так уж сложно. Но потом на нее наткнулись вы, Лорин, и вы, Реджинальд,
– И я, – подала голос из своего угла мисс Пэриш. – Не по мне выставлять из дома кошку, если она обжилась. Но я думала, что я единственная, кто скрывает ее у себя. Кстати, я зову ее Джинджер. Если это кому-то интересно.
– Я думала так же! – выдохнула Лорин. – Только это Китти.
Реджинальд рассмеялся.
– Я, если честно, звал ее просто Существо. Страшно боялся, что кто-нибудь наткнется на нее, когда она спит у меня. Но мне везло!
Флоренс погладила кошку.
– Думаю, большую часть времени Белль проводила у меня. Я сразу ее полюбила, как только увидела. Открыла дверь – а она сидит на пороге. Боже мой! Какое облегчение узнать, что ты не боишься проклятия, Эстер! Но знаешь, милая, все-таки это было чересчур – так правдоподобно изображать страх, и все лишь для того, чтобы подыграть мне. Я уже начала беспокоиться за твое душевное состояние!
Часы пробили три.
– Кажется, пришло время ростбифа, – несмело напомнил Реджинальд.
Кошка спрыгнула на пол и побежала к двери.
– Я провожу вас в спальню, мисс Эббервиль. – Макбрайд помог Флоренс встать. – Крепкий сон и свежий воздух – вот все, что вам сейчас нужно.
Лорин с Реджинальдом вышли за ними следом. Миссис Норидж пропустила вперед Сильвию Пэриш, размышляя о том, что после волнений этой ночи ростбиф – чрезвычайно удачная идея. Возможно, даже удачнее, чем яблоко. Дверь за ней закрылась сама.
– Деррик, вы не пойдете с ними? – спросила Эстер. – Или вы уже спите?
Она стояла у окна, водя пальцем по стеклу.
Деррик Стюарт вскочил. Сна у него не было ни в одном глазу.
– А теперь объясните мне, Эстер, – начал полковник. – Какого черта вы морочили мне голову с этой проклятой кошкой?
– Что вы имеете в виду? – неискренне удивилась миссис Эббервиль.
– О, я объясню вам. Я прятал ее у себя, как последний дурак! Я подскакивал от каждого мяуканья! Вы же теряли сознание на моих глазах! Вы ее боялись! А теперь выясняется, что вы все это время не верили в проклятие ни на грош. Как прикажете это понимать?
К его изумлению, Эстер порозовела.
– Сейчас же прекратите краснеть! – потребовал полковник. – Мне не по себе, когда вы так делаете. Оставьте это баловство для Лорин.
– Что поделать, Деррик! Вы меня смущаете.
– Чем же, черт возьми? Вы выставили меня круглым болваном…
– Не говорите так!
– Тогда объяснитесь! Зачем вы разыгрывали спектакль?
– Неужели вы не понимаете? – Эстер выглядела и смущенной, и раздосадованной.
– Богом клянусь, что нет!
– Ах, боже мой…
– Вы хотели посмеяться надо мной? – Полковник помрачнел. – Не ожидал от вас! Я полагал, мы друзья.
– Вот именно, что друзья! – воскликнула Эстер, потеряв терпение. – И мне чертовски, как вы выражаетесь, надоело быть с вами только друзьями!
Полковник опешил.
Полковник уронил челюсть.
Полковник молча вытаращил глаза на миссис Эббервиль.
Эстер возвела руки к небу.
– Боже мой! Вы хотели откровенности? Что ж – получайте! Мне нравилось играть с вами в слабую женщину, которая боится кошки! Я сказала себе, что у меня не будет другой возможности оказаться в ваших объятиях хотя бы на несколько мгновений. Да, мне хотелось этого! Хотелось опираться на вашу руку, когда вы вели меня к спальне! Хотелось чувствовать себя под вашей защитой! Я никак не могла подумать, что вы все начнете прятать у себя это несчастное животное!
Полковник по-прежнему стоял неподвижно, с окаменевшим лицом.
– Я, если хотите знать, больше всего боялась, что вы решите его пристрелить!
Молчание.
– Послушайте, я же не могу вешаться на вас, как Лорин на Реджинальда… – Голос Эстер дрогнул. – Почему вы так смотрите на меня?
Полковник дернулся и из восковой куклы начал превращаться в человека.
– Шесть месяцев, – хрипло начал он, – я таскаюсь за вами по пятам. Ловлю каждое ваше слово. Готов приносить вам туфли в зубах, охранять ваш сон и отдать за вас жизнь. Шесть месяцев я больше всего боюсь, что вы выставите меня из дома. Просыпаюсь и засыпаю с мыслями о вас. А вы – вы изобретаете кошку, чтобы оказаться в моих объятиях? Да вам стоило только щелкнуть, чтобы я оказался у ваших ног! Вы – безумная, невозможная, несносная женщина… Что вы делаете?
Эстер напряженно шевелила пальцами.
– Что вы делаете? – озадаченно повторил полковник.
– Вы не видите? Пытаюсь щелкнуть!
Несколько минут спустя Эйрин О’Коннел без стука распахнула дверь в гостиную. Кухарка была в бешенстве. Да что они о себе возомнили! Полагают, можно так просто взять и не прийти вовремя на ужин, который она устроила им в три часа ночи? Все нормальные кухарки в это время спят! А она порезала для них лучший ростбиф, который когда-либо существовал. Она испекла хлеб! Сварила рисовое молоко! Нет уж, она все им выскажет!..
Но, увидев полковника и хозяйку, Эйрин О’Коннел не высказала ничего.
Она попятилась.
Она беззвучно закрыла дверь.
Полковник был бы очень удивлен, если бы увидел, как кухарка уходит по коридору на цыпочках.
– Ладно, черт с вами, – ворчала она себе под нос. – Ростбиф может и подождать. Но свадебный пирог пусть готовит кто-нибудь другой. На меня не рассчитывайте!