Владимир Высоцкий сгорел, не дожив даже до пятидесяти. Смерть настигла его, когда ему было только 43 года. Его талант загорелся ярким фейерверком так же внезапно, как и погас.

О нем впервые узнали в середине 50-х годов. Он был одновременно поэтом-песенником и актёром театра и кино. Но на этом многогранность его таланта не исчерпывалась. Немалый интерес представляют его дневники, путевые заметки, письма к друзьям. Писал Высоцкий и прозу (повесть «Жизнь без сна»).

Пройдет ещё немало времени, пока будут полностью опубликованы его архивы. Только в Зарубежье были напечатаны некоторые его песни и стихи. Но ни одно его стихотворение, ни одна песня, кроме, разве, нескольких песен к кинофильмам, не были изданы на родине поэта при его жизни.

Только в самиздатских сборниках регулярно появлялись тексты его песен — сначала 200, потом 250, позже уже насчитывалось 275 его песен. Он не получил ни наград, ни званий, ни орденов, ни медалей.

Но его знали все. И любили. Его уважали даже зазнавшиеся орденоносные «герои», даже высокопоставленные партийные чинуши, которых Владимир Высоцкий высмеивал в своих песнях. Недаром многие его песни получили продолжения, т. н. «вторые серии», которые воспринимались с ещё большим энтузиазмом, чем породившие их произведения («Охота на волков», «Москва-Одесса»).

Творчество Владимира Высоцкого в России замалчивали. Его намеренно не упоминали в прессе. Его концерты срывали, ему устраивали скандалы, арестовывали «по ошибке», не выдавали заграничных виз, долго не пускали даже к жене в Париж.

Не соответствовало его популярности и количество выпущенных в СССР грампластинок. Их можно пересчитать по пальцам. Правда, в последние годы было выпущено несколько новых пластинок, но и это — капля в море для исполнителя и поэта его масштаба.

Но всё это не могло помешать славе Высоцкого. Он был истинно народным бардом. Самым большим счастьем для него была встреча со слушателями, всегда восторженно принимавшими его. Он никогда не отказывался от приглашения выступить в концерте, с одинаковым воодушевлением пел для рабочих, сотрудников научно-исследовательских институтов, колхозников, солдат, выступал и на закрытых концертах для партийно-правительственной верхушки.

Не смущало Высоцкого и количество слушателей. Он охотнее всего исполнял свои песни и стихи перед небольшой, интимной аудиторией.

Анализируя его творческое наследие, которое насчитывает свыше 350 песен и стихов, нетрудно убедиться, что Высоцкий пел обо всех, обо всём и, самое главное, — для всех. Он свои песни даже не пел в прямом смысле слова, он песнями жил, он умел вложить в них тонкость наблюдений художника, блестящие находки пародиста, горечь наболевшей души поэта. Поэтому Высоцкий исполнял каждую песню как бы в последний раз в жизни.

Да, его формально не преследовали, не сажали за решётку, но за ним всегда и всюду следили. На концерте в Нью-Йорке он исполнял песни по заранее утверждённому списку. Его запланированное турне по городам США и Канады было сокращено. В Балтиморе и Торонто концерты вообще не состоялись. Большинству желающих так и не удалось увидеть или услышать Высоцкого.

Группа энтузиастов и знатоков его творчества тщательно проверила всё литературное наследие Высоцкого, подвергнув тщательному отсеву все песни, которые он неоднократно исполнял, но к авторству которых не имел прямого отношения. Особенно это касается раннего периода его творчества до 60-х годов. Так, например, в сборник не вошли такие известные в исполнении Владимира Высоцкого песни, как «Товарищ Сталин» на слова Юза Алешковского, «Бабье лето» на слова Игоря Кохановского, серия песен на цыганские мелодии, ряд песен на слова других русских бардов, серия популярных народных песен и романсов, а также большое количество «блатных» песен, на авторство которых Высоцкий никогда не претендовал, хотя часто изменял и даже дописывал новый текст и давал свою индивидуальную трактовку.

Почти все коллекционеры Магнитиздата, находящиеся в свободном мире, безвозмездно предоставили нам свои записи для новой транскрипции и проверки текстов. Недостающие тексты пришлось восстанавливать по любительским магнитофонным записям, сделанным как в России, так и на Западе. Большую услугу оказали нашему изданию тексты, полученные разными окольными путями из России.

Не имея возможности материально компенсировать вклад этих людей, издательство «Литературное Зарубежье» благодарит их за активное сотрудничество. Издательство также приносит глубокую благодарность за безвозмездное сотрудничество вдове Владимира Высоцкого Марине Влади, а также Мише Аллену, Сергею Довлатову, Борису Кайеру, Павлу Палею, Ростиславу Полчанинову, Евгению Рубину, Михаилу Туровскому, Михаилу Шемякину, Виктору Шульману, а также многочисленным друзьям поэта в России, приславшим нам тексты его песен и стихов.

Ни один русский поэт не пользовался при жизни такой популярностью и всеобщей любовью, как Владимир Высоцкий. Нет ничего удивительного в том, что при жизни поэта на его родине не было напечатано почти ничего. Но власти были не в силах прекратить распространение записей его песен, они скрыто мстили ему, запрещая любые публикации поэта, отказывая ему в членстве Союза писателей.

Но даже здесь, на Западе, где из года в год издают книги русских поэтов и писателей, творчество Высоцкого до последнего времени оставалось вне внимания издателей и критиков. Отчасти причиной этому послужила тенденция рассматривать Высоцкого только как барда. Но печатали же А.Галича и Б.Окуджаву!

Так или иначе, эта книга является первым отдельным полным изданием произведений В.Высоцкого. В неё вошло более 350 песен и стихов.

Сам Высоцкий очень метко определил свой жанр как «авторскую песню», т. е. песню, которую надо воспринимать непосредственно в исполнении автора. Это — синтез поэта и актера. Те, кому посчастливилось лично слушать Высоцкого, знают, как много теряют его произведения при записи на плёнку. Не. говоря уже о напечатанных песнях, лишённых его актерского мастерства, музыкального сопровождения, тембра его неповторимого голоса. Но все же мы составили и издали книгу текстов песен и стихов Высоцкого, так как убеждены, что это законченные поэтические произведения большого мастера. Ведь даже за кажущейся простотой и нарочитой примитивизацией некоторых его произведений читатель увидит выдающегося поэта.

Несколько пластинок, несколько разрознённых публикаций — вот и всё, чем располагал составитель, приступая к подготовке сборника. Тогда мы обратились к коллекционерам. Записи, попавшие на Запад, были нередко низкого качества, что усложнило работу над сборником. Немалое количество текстов мы получили от друзей и поклонников Высоцкого из России.

Когда мы приступили к. систематизации материала, оказалось, что расположить тексты в хронологическом порядке невозможно. В творческом наследии В.Высоцкого точная хронология отсутствует. Тогда мы разделили их по условному жанрово-тематическому принципу.

Таким образом, эта книга стала первым опытом систематизации творческого наследия Владимира Высоцкого.

Логическим прологом к сборнику служат пять баллад: «О любви», «О ненависти», «О борьбе», «О времени» и «О детстве». В этом цикле раскрывается личность поэта, его отношение к высшим человеческим ценностям. «Баллада о детстве» не является буквально автобиографической, но рассказ Высоцкого о своём сверстнике (почти о себе) помогает читателям почувствовать корни его творчества, понять поколение, которое выросло с ним и для которого он писал.

Началом пути Высоцкого-поэта были «блатные песни», романтика преступного мира 50-х годов. Первые песни Высоцкого трудно отличить по форме и по содержанию от «народных блатных» песен. Постепенно они усложнялись, в них проступала индивидуальность автора. На одном из концертов Высоцкий так говорил о своём раннем периоде творчества: «От своих первых, так называемых «блатных» песен я никогда не отказывался. Хотя многие на это сетовали всячески. Я считаю, что они колоссальную мне пользу принесли. В смысле работы над формой, очистки [стиля], простоты, кажущейся примитивизации мелодии, чтобы это сразу входило не только в уши, но и в душу. Поэтому я эти свои прежние песни очень люблю». Со временем Высоцкий перестал писать в традиционном «блатном» стиле, но уголовные темы не исчезают из его творчества. Наивысшего развития эта тема достигает в таких поздних песнях, как: «Ошибка вышла», «Никакой ошибки», «Летела жизнь в плохом автомобиле», «Протопи ты мне баньку по-белому»

Параллельно с «блатными» песнями Высоцкий пишет свои ранние лирические произведения. Вообще лирика занимает видное место в творчестве Высоцкого. Чуть ли не треть произведений этого сборника можно отнести к его ранней и поздней лирике.

Еще одна тема раннего периода творчества В.Высоцкого — это песни-сказки. Иногда это пародии на общеизвестный сюжет или классическое литературное произведение с элементами современной жизни.

Хотя песня «На братских могилах» была создана в ранний период творчества Высоцкого, большинство песен на военную тему было написано гораздо позже. Об этих песнях он рассказывает так: «Это не просто военные песни, я никогда не воевал, мне не довелось, а это песни ассоциации. Это песни, написанные человеком, никогда не воевавшим, для людей, многие из которых тоже не прошли этого дела. Просто на эту тему. Там люди находятся в крайней ситуации, в момент риска, на грани смерти. Поэтому оттуда просто персонажи интереснее брать, а вовсе не из-за того, что, дескать, я пишу песни о войне». Слушая песни Высоцкого, ветераны Второй мировой войны поражаются, с какой точностью описал он чувства людей на фронте.

«Меня часто спрашивают, не сидел ли я, не плавал ли, не шоферил ли… Так происходит потому, что многие мои песни написаны от первого лица, от лица тех, о ком я пишу», — говорил Высоцкий на одном из своих концертов. Эти песни (их можно было бы условно назвать «монологами») образуют большой раздел в творчестве Высоцкого. Собранные вместе, они рисуют нам картину жизни современной России. Иногда смешные, а иногда грустные — эти истории вводят нас во внутренний мир советского человека.

Частью этой жизни является спорт — одно из немногих развлечений, доступных рядовому человеку в СССР. Об этом и о том, что представляет из себя советский, так называемый «любительский» спорт, и рассказывает Высоцкий в своих шуточных песнях из спортивной жизни.

Некоторая часть творческого наследия Высоцкого не укладывается в рамки основных его тем. Это цикл о семейной жизни в разные эпохи, песни о йогах, о переселении душ и др.

Часто Высоцкий писал песни специально к кинофильмам. Смысл некоторых из них трудно понять, не зная содержания фильма, для которого они написаны.

Особый цикл представляют песни к музыкальной сказке «Алиса в стране чудес». Они свидетельствуют о многогранности таланта В. Высоцкого.

Последний цикл сборника — поздняя лирика. Это вершина творчества Высоцкого. В последние годы он обратился в своей поэзии к сложным философским темам, социальным аллегориям, к проблемам поэта в современном мире. В самых поздних произведениях звучит безысходность и боль, появляются темы смерти.

Всё это было результатом постоянного давления на поэта, ощущения постоянной неизбежной расплаты за сказанную правду. Получив в последние годы возможность увидеть свободный мир, Высоцкий ещё острее почувствовал всё, что происходило в его стране. Он понимал, что убивает себя, но он не мог молчать или писать не то, что думал или чувствовал.

Это рок многих поэтов, а он был истинный поэт.

Аркадий Львов

Володя Высоцкий, когда ему было 8

Из архива Михаила Шемякина («НА»)

Когда вода всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На сушу тихо выбралась любовь

И растворилась в воздухе до срока

Над грешною землёй материков.

И чудаки, ещё такие есть,

Вдыхают полной грудью эту смесь,

И ни наград не ждут, ни наказанья,

И думая, что дышат просто так,

Они внезапно попадают в такт

Такого же неровного дыханья.

Только чувству, словно кораблю,

Долго оставаться на плаву,

Прежде, чем узнать, что «я люблю» —

То же, что «дышу» или «живу».

И много будет странствий и скитаний,

Страна любви — великая страна —

И с рыцарей своих для испытаний

Всё строже станет спрашивать она.

Потребует разлук и расстояний,

Лишит покоя, отдыха и сна.

Но вспять безумцев не поворотить —

Они уже согласны заплатить

Любой ценой, и жизнью бы рискнули.

Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить

Волшебную невидимую нить,

Которую меж ними протянули.

Свежий ветер избранных пьянил,

С ног сбивал, из мёртвых воскрешал,

Потому что, если не любил.

Значит — и не жил, и не дышал.

Но многих, захлебнувшихся любовью,

Не докричишься — сколько ни зови.

Им счёт ведут молва и пустословье,

Но этот счёт замешан на крови.

А мы поставим свечи в изголовье

Погибших от невиданной любви.

Их голосам всегда сливаться в такт

И душам их дано бродить в цветах,

И с вечностью дышать в одно дыханье,

И встретиться со стоном на устах

На зыбких переправах и мостах,

На узких перекрёстках мирозданья.

И я поля влюблённым постелю,

Пусть звучит во сне и наяву:

«Я дышу и значит — я люблю,

Я люблю и значит — я живу».

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф.

Детям вечно досаден их возраст и быт,

И дрались мы до ссадин, до смертных обид,

Но одежды латали нам матери в срок,

Мы же книги глотали, пьянея от строк.

Липли волосы нам на вспотвшие лбы,

И сосало под ложечкой сладко от фраз,

И кружил наши головы запах борьбы,

Со страниц пожелтевших стекая на нас.

И пытались постичь мы, не знавшие войн,

За воинственный клич принимавшие вой,

Тайну слова «приказ», назначенье границ,

Смысл атаки и лязг боевых колесниц.

А в кипящих кострах прежних воен и смут

Сколько пищи для маленьких наших мозгов.

Мы на роли предателей, трусов, иуд

В детских играх своих назначали врагов.

И злодея следам не давали остыть,

И прекраснейших дам обещали любить,

И, друзей успокоив и ближних любя,

Мы на роли героев вводили себя.

Только в грёзы нельзя насовсем убежать,

Краткий миг у забав, столько боли вокруг,

Попытайся ладони у мёртвых разжать

И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев ещё тёплым мечом

И доспехи надев, что почём, что почём,

Разберись, кто ты — трус или странник судьбы,

И попробуй на вкус настоящей борьбы.

И когда умирает израненный друг,

И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,

И когда ты без кожи останешься вдруг

Оттого, что убили его, не тебя.

Ты поймёшь, что узнал, отличил, отыскал

По оскалу забрал, это смерти оскал.

Ложь и зло, погляди, как их лица грубы,

И всегда позади вороньё и гробы.

Если путь прорубая отцовским мечом,

Ты солёные слёзы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал что почём,—

Значит, нужные книги ты в детстве читал.

Если мясо с ножа ты не ел ни куска,

Если руки сложа, наблюдал свысока,

И в борьбу не вступил с подлецом, с палачом,—

Значит, в жизни ты был ни при чём, ни при чём.

Замок Времени срыт и укутан, укрыт

В нежный плед из зелёных побегов.

Но развяжет язык молчаливый гранит,

И холодное прошлое заговорит

О походах, боях и победах.

Время подвиги эти не стёрло,

Оторвать от него верхний пласт

Или взять его крепче за горло —

И оно свои тайны отдаст.

Упадут сто замков, и спадут сто оков,

И сойдут сто потов с целой груды веков,

И польются легенды из сотен стихов

Про турниры, осады, про вольных стрелков.

Ты к знакомым мелодиям ухо готовь

И гляди понимающим оком.

Потому что любовь — это вечно любовь,

Даже в будущем вашем далёком.

Звонко лопалась сталь под напором меча.

Тетива от натуги дымилась.

Смерть сидела на копьях, утробно урча,

В грязь валились враги, о пощаде крича,

Победившим сдаваясь на милость.

Но не все, оставаясь живыми,

В доброте сохраняли сердца.

Защитив своё доброе имя

От заведомой лжи подлеца.

Хорошо, если конь закусил удила,

И рука на копьё поудобней легла.

Хорошо, если знаешь, откуда стрела.

Хуже, если по-подлому, из-за угла.

Как у вас там с мерзавцами? Бьют? Поделом.

Ведьмы вас не пугают шабашем?

Но не правда ли, зло называется злом

Даже там, в светлом будущем вашем?

И вовеки веков, и во все времена

Трус, предатель всегда презираем.

Враг есть враг, и война всё равно есть война,

И темница тесна, и свобода одна,

И всегда на неё уповаем.

Время эти понятья не стёрло.

Нужно только поднять верхний пласт,—

И дымящейся кровью из горла

Чувства вечные хлынут на нас.

Ныне, присно, вовеки веков, старина,

И цена есть цена, и вина есть вина,

И всегда хорошо, если честь спасена.

Если другом надёжно прикрыта спина.

Чистоту, простоту мы у древних берём,

Сзади сказки из прошлого тащим,

Потому что добро остаётся добром

В прошлом, будущем и настоящем.

Торопись, тощий гриф над страною кружит,

Лес, обитель твою, по весне навестить,

Слышишь, гулко земля под ногами дрожит,

Видишь, плотный туман над полями лежит,—

Это росы вскипают от ненависти.

Ненависть в почках набухших томится,

Ненависть в нас затаённо бурлит,

Ненависть потом сквозь кожу сочится,

Головы наши палит.

Погляди, что за рыжие пятна в реке,

Зло решило порядок в стране навести,

Рукояти мечей холодеют в руке,

И отчаянье бьётся, как птица, в виске,

И заходится сердце от ненависти.

Ненависть юным уродует лица.

Ненависть просится из берегов,

Ненависть жаждет и хочет напиться

Чёрною кровью врагов.

Да, нас ненависть в плен захватила сейчас,

Но не злоба нас будет из плена вести.

Не слепая, не чёрная ненависть в нас.

Свежий ветер нам высушит слёзы у глаз

Справедливой и подлинной ненависти.

Ненависть, пей! Переполнена чаша.

Ненависть требует выхода, ждёт.

Но благородная ненависть наша

Рядом с любовью живёт.

Час зачатья я помню неточно,

Значит, память моя однобока,

Но зачат я был ночью порочно,

И явился на свет не до срока.

Я рождался не в муках, не в злобе —

Девять месяцев — это не лет.

Первый срок отбывал я в утробе,

Ничего там хорошего нет.

Спасибо вам, святители, что плюнули да дунули,

Что вдруг мои родители зачать меня задумали.

В те времена укромные, теперь почти былинные,

Когда срока огромные брели в этапы длинные.

Их брали в ночь зачатия, а многих даже ранее,—

А вот живёт же братия, моя честна компания.

Ходу, думушки светлые, ходу,

Слово резвое, в строченьке слово.

Первый раз получил я свободу

По указу от тридцать восьмого.

Знать бы мне, кто так долго мурыжил

Отыгрался бы на подлеце.

Но родился, и жил я, и выжил —

Дом на Первой Мещанской в конце.

Там за стеной, за стеночкою, за перегородочкой

Соседушка с соседочкою баловались водочкой.

Тут на зуб зуб не попадал, не грела телогреечка.

Тут я доподлинно узнал, почём она копеечка.

Все жили вровень, скромно так, система коридорная,

На тридцать восемь комнаток — всего одна уборная.

Не боялась сирены соседка,

И привыкла к ней мать понемногу,

И плевал я, здоровый трехлетка,

На воздушную эту тревогу.

Да не всё то, что сверху — от Бога —

И народ зажигалки тушил,

И как малая фронту подмога,

Мой песок и дырявый кувшин.

И било солнце в три луча, сквозь дыры крыш просеяно

На Евдоким Кирилыча и Гисю Моисеевну.

Она ему: «Как сыновья?» — «Да без вести пропавшие.

Эх, Гиська, мы одна семья, вы тоже пострадавшие.

Вы тоже пострадавшие, а значит, обрусевшие.

Мои без вести павшие, твои — безвинно севшие».

Я ушёл от пелёнок и сосок,

Поживал, не забыт, не заброшен,

Но дразнили меня «недоносок»,

Так как был я нормально доношен.

Маскировку пытался срывать я —

Пленных гонят, чего ж мы дрожим?

Возвращались отцы наши, братья

По домам по своим да чужим.

У тёти Зины кофточка с разводами да змеями —

То у Попова Вовчика отец пришёл с трофеями.

Трофейная Япония, трофейная Германия…

Пришла страна Лимония, сплошная Чемодания.

Взял у отца на станции погоны, словно цацки, я,

А из эвакуации толпой валили штатские.

Осмотрелись они, оклемались,

Похмелились, потом протрезвели.

И отплакали те, кто дождались,

Не дождавшиеся отревели.

Стал метро рыть отец Витькин с Генкой.

Мы спросили — зачем? — Он в ответ:

— Мол, коридоры кончаются стенкой,

А тоннели выходят на свет.

Пророчество папашино не слушал Витька с корешем,

Из коридора нашего в тюремный коридор ушёл.

Да он всегда был спорщиком — припрут к стене —

откажется.

Прошёл он коридорчиком, а кончил стенкой, кажется.

Но у отцов свои умы, а что до нас касательно,

На жизнь засматривались мы уже самостоятельно.

Все — от нас до почти годовалых —

Толковище вели до кровянки,

А в подвалах и полуподвалах

Ребятишкам хотелось под танки.

Не досталось им даже по пуле,

В ремеслухе живи да тужи,

Ни дерзнуть, ни рискнуть, но рискнули

Из напильников делать ножи.

Они воткнутся в лёгкие, от никотина чёрные,

По рукоятки лёгкие, трёхцветные, наборные.

Вели дела обменные сопливые острожники —

На стройке немцы пленные на хлеб меняли ножики.

Сперва играли в фантики в пристенок с крохоборами,

И вот ушли романтики из подворотен ворами.

Спекулянтка была номер перший.

Ни соседей, ни Бога не труся.

Жизнь закончила миллионершей

Пересветова тётя Маруся.

У Маруси за стенкой говели,

И она там втихую пила,

А упала она возле двери.

Некрасиво так, зло умерла.

Но было всё обыденно — заглянет кто — расстроится.

Особенно обидело богатство метростроевца.

Он дом сломал, а нам сказал: «У вас носы не вытерты,

А я, за что я воевал?» И разные эпитеты.

Нажима, как наркотика, не выдержала этого

Богатенькая тётенька Маруся Пересветова.

Было время, и были подвалы.

Было дело, и цены снижали,

И текли куда надо каналы,

И в конце куда надо впадали.

Дети бывших старшин да майоров

До ледовых широт поднялись.

Потому что из тех коридоров

Вниз сподручней им было, чем ввысь.

Всё позади — и КПЗ, и суд,

И прокурор, и даже судьи с адвокатом.

Теперь я жду, теперь я жду, куда, куда меня пошлют,

Куда пошлют меня работать за бесплатно.

Мать моя давай рыдать, давай думать и гадать,

Куда, куда меня пошлют.

Мать моя давай рыдать,(Припев)

А мне ж ведь, в общем, наплевать,

Куда, куда меня пошлют.

До Воркуты идут посылки долго,

До Магадана несколько скорей.

Но там ведь все, но там ведь все такие падлы, суки, волки,

Мне передач не видеть, как своих ушей.

Припев

И вот уж слышу я, за мной идут,

Открыли дверь и сонного подняли,

И вот сейчас, вот прям сейчас меня куда-то повезут,

А вот куда, опять, паскуды, не сказали.

Припев

И вот на месте мы — вокзал и брань,

Но слава Богу, хоть с махрой не остро.

И вот сказали нам, что нас везут туда, в тьмутаракань.

Куда-то там на Кольский полуостров.

Мать моя — опять рыдать, опять думать и гадать,

Куда, куда меня пошлют.

Мать моя, кончай рыдать, давай думать и гадать.

Когда меня обратно привезут.

Весна ещё в начале, ещё не загуляли.

Но уж душа рвалася из груди.

И вдруг приходят двое с конвоем, с конвоем.

— Оденься. — говорят. — и выходи.

Я так тогда просил у старшины:

Не уводите меня из весны…

До мая пропотели, всё расколоть хотели,

Но нате вам — темню я сорок дней.

И вдруг, как нож мне в спину, забрали Катерину,

И следователь стал меня главней.

Я понял, понял, что тону,

Покажьте мне хоть в форточку весну.

И вот опять вагоны, перегоны, перегоны,

И стыки рельс отсчитывают путь.

А за окном зелёным берёзки и клёны

Как будто говорят: «Не позабудь!»

А с насыпи мне машут пацаны.

Зачем меня увозят из весны?

Спросил я Катю взглядом: «Уходим?» — «Не надо».

Нет, хватит, без весны я не могу.

И мне сказала Катя: «Что ж, хватит так хватит».

И в ту же ночь мы с ней ушли в тайгу.

Как ласково нас встретила она.

Так вот, так вот, какая ты, весна…

А на вторые сутки на след напали суки,

Как псы, на след напали и нашли.

И завязали суки и ноги и руки,

Как падаль, по грязи поволокли.

Я понял, мне не видеть больше сны,

Совсем меня убрали из весны.

Я был душой дурного общества,

И я могу сказать тебе:

Мою фамилью, имя, отчество

Прекрасно знали в КГБ.

В меня влюблялася вся улица

И весь Савеловский вокзал,

Я знал, что мной интересуются,

Но всё равно пренебрегал.

Свой человек я был у скокарей,

Свой человек у щипачей,

И гражданин начальник Токарев

Из-за меня не спал ночей.

Ни разу в жизни я не мучился

И не скучал без крупных дел.

Но кто-то там однажды скурвился, ссучился,

Шепнул, навёл — и я сгорел.

Начальник вёл себя не въедливо,

Но на допросы вызывал.

И я всегда ему приветливо

И очень скромно отвечал:

— Не брал я на душу покойников

И не испытывал судьбу,

И я ночами спал спокойненько

И весь ваш МУР видал в гробу.

И дело не было отложено,

И огласили приговор.

И дали всё, что мне положено…

Плюс пять мне сделал прокурор.

Мой адвокат хотел по совести

За мой такой весёлый нрав,

А прокурор просил всей строгости

И был, по-моему, неправ.

С тех пор заглохло моё творчество,

Я стал скучающий субъект.

Зачем же быть душою общества,

Когда души в ём вовсе нет?

Ты уехала на короткий срок,

Снова свидеться нам не дай Бог.

А меня в товарный и на Восток

И на прииски в Бодайбо.

Не заплачешь ты и не станешь ждать,

Навещать не станешь родных.

Ну, а мне плевать, я здесь добывать

Буду золото для страны.

Всё закончилось, смолкнул стук колёс,

Шпалы кончились, рельсов нет.

Эх бы взвыть сейчас, жалко, нету слёз —

Слёзы кончились на земле.

Ты не жди меня, ладно, Бог с тобой,

А что туго мне, не тужи.

Только помни, не дай Бог тебе со мной

Снова встретиться на пути.

Срок закончится, я уж вытерплю

И на волю выйду как пить.

Но пока я в зоне на нарах сплю,

Я постараюсь всё позабыть.

Здесь леса кругом гнутся по ветру,

Синева кругом, как не выть?

Позади семь тысяч километров,

Впереди семь лет синевы.

Сегодня я с большой охотою

Распоряжусь своей субботою.

И если Нинка не капризная,

Распоряжусь своею жизнью я.

Постой, чудак, она ж наводчица.

Зачем? — Да так, уж очень хочется.

Постой, чудак, у нас компания,

Пойдём в кабак, зальём желание.

Сегодня вы меня не пачкайте,

Сегодня пьянка мне до лампочки.

Сегодня Нинка соглашается,

Сегодня жизнь моя решается.

Ну и дела же с этой Нинкою!

Она ж жила со всей Ордынкою.

Да с нею спать — ну, кто захочет сам?

А мне плевать, мне очень хочется.

Сказала — любит, всё замётано.

Отвечу рупь за сто, что врёт она.

Она ж, того, ко всем ведь просится…

А мне чего, мне очень хочется.

Она ж хрипит, она же грязная,

И глаз подбит, и ноги разные.

Всегда одета, как уборщица.

Плевать на это, очень хочется!

Все говорят, что не красавица,

А мне такие больше нравятся.

Ну что ж такого, что наводчица?

А мне ещё сильнее хочется.

Вот главный вход. Но только вот,

Упрашивай, — я лучше сдохну.

Вхожу я через чёрный ход,

А выходить стараюсь в окна.

Не вгоняю я в гроб никого,

Но вчера меня тепленького

(Хоть бываю и хуже я сам)

Оскорбили до ужаса.

И плюнув в пьяное мурло,

И обвязав лицо портьерой,

Я вышел прямо сквозь стекло

В объятья к милиционеру.

И меня окровавленного,

Всенародно прославленного,

Прям, как был я в амбиции,

Довели до милиции.

И кулаками покарав,

И попинав меня ногами,

Мне присудили крупный штраф

За то, что я нахулиганил.

А потом перевязанному,

Несправедливо наказанному

Сердобольные мальчики

Дали спать на диванчике.

Проснулся я — ещё темно —

Успел поспать и отдохнуть я.

Я встал и, как всегда, в окно,

Но на окне — стальные прутья.

И меня патентованного,

Ко всему подготовленного

Эти прутья печальные

Ввергли в бездну отчаянья.

А рано утром — верь не верь —

Я встал, от слабости шатаясь,

И вышел в дверь. Я вышел в дверь!

С тех пор в себе я сомневаюсь.

В мире тишь и безветрие,

Чистота и симметрия.

На душе моей гадостно,

И живу я безрадостно.

Мы вместе грабили одну и ту же хату,

Проникли вместе в одну и ту же дверь,

И мы с ним встретились, как два молочных брата,

Друг друга не видавшие вообще.

Нас вместе переслали в порт Находку,

Меня отпустят завтра, отпустят завтра их,

Мы с ними встретились, как три рубля на водку,

И разошлись, как водка на троих.

Как хорошо устроен белый свет,

Меня вчера отметили в приказе —

Освободили раньше на пять лет, на пять лет,

И подпись: Ворошилов, Георгадзе.

За хлеб и за воду и за свободу

Спасибо нашему совейскому народу.

За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе

Спасибо нашей городской прокуратуре.

Да это ж математика богов —

Меня лет на двенадцать осудили,

У жизни отобрали семь годов,

И пять теперь обратно возвратили.

За хлеб и за воду и за свободу

Спасибо нашему совейскому народу.

За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе

Спасибо нашей городской прокуратуре.

Катерина, Катя, Катерина,

Всё в тебе, ну всё в тебе по мне.

Ты, как ёлка, стоишь рубь с полтиной,

Наряди — повысишься в цене.

Я тебя одену в пан и в бархат,

В пух и прах и в Бога душу…вот!

Будешь ты не хуже, чем Тамарка,

Что лишил я жизни прошлый год.

Ты не бойся, Катя, Катерина,

Наша жизнь, как речка, потечёт.

Что нам жизнь — жизнь наша малина,

Я ведь режу баб не каждый год.

Катерина, хватит сомневаться,

Разорву рубаху на груди —

Вот и всё! Поехали кататься!

Панихида будет впереди.

Так оно и есть, словно встарь, словно встарь —

Если шёл вразрез на фонарь, на фонарь.

Если воровал, значит, сел, значит, сел,

А если много знал — под расстрел, под расстрел.

Думал я, наконец, не увижу я скоро

лагерей, лагерей.

Но попал в этот пыльный расплывчатый город

без людей, без людей.

Бродят толпы людей, на людей непохожих,

равнодушных, слепых.

Я заглядывал в чёрные лица прохожих,

не своих, не чужих.

Так зачем проклинал свою горькую долю —

видно, зря, видно, зря.

Так зачем я так долго стремился на волю

в лагерях, в лагерях?

Бродят толпы людей, на людей непохожих,

равнодушных, слепых.

Я заглядывал в чёрные лица прохожих,

не своих, не чужих.

Правда ведь, обидно, если завязал,

А товарищ продал, падло, и за всё сказал.

За давнишнее, за драку всё сказал Сашок —

И двое в синем, двое в штатском, чёрный воронок.

А до свиданья, Таня, а может быть, прощай.

До свиданья, Таня, если можешь, не серчай.

Но всё-таки обидно, чтоб за просто так

Выкинуть из жизни цельный четвертак.

На суде судья сказал: «Двадцать пять. До встречи.»

Раньше б глотку я порвал за такие речи.

А теперь терплю обиду, не показываю виду…

Если встречу я Сашка — ох, как изувечу.

До свиданья, Таня, а может быть, прощай.

До свиданья, Таня, если можешь, не серчай.

Но все-таки обидно, чтоб за просто так

Выкинуть из жизни целый четвертак.

За меня невеста отрыдает честно,

За меня ребята отдадут долги,

За меня другие отпоют все песни,

И, быть может, выпьют за меня враги.

Не дают мне больше интересных книжек,

И моя гитара без струны.

И нельзя мне выше, и нельзя мне ниже,

И нельзя мне солнца, и нельзя луны.

Мне нельзя на волю — не имею права —

Можно лишь от двери до стены.

Мне нельзя налево, мне нельзя направо,

Можно только кусок неба, можно только сны.

Сны про то, как выйду, как замок мой снимут,

Как мою одежду снова отдадут,

Как меня там встретят, кто меня обнимет,

И какие песни мне споют.

У меня гитара есть, расступитесь, стены,

Век свободы не видать из-за злой фортуны.

Перережьте горло мне, перережьте вены,

Но только не порвите серебряные струны.

Я зароюсь в землю, сгину в одночасье.

Эх, кто бы заступился за мой возраст юный!

Влезли ко мне в душу, рвут её на части,

Эх, только б не порвали серебряные струны.

Но гитару унесли, с нею и свободу.

Упирался я, кричал: «Сволочи! Паскуды!

Вы втопчите меня в грязь, бросьте меня в воду,

Только не порвите серебряные струны».

Что же это, братцы, не видать мне, что ли

Ни денёчков светлых, ни ночей безлунных?

Загубили душу мне, отобрали волю,

А теперь порвали серебряные струны.

Город уши заткнул и уснуть захотел,

И все граждане спрятались в норы.

А у меня в этот час ещё тысяча дел,—

Задёрни шторы и проверь запоры.

И пускай сторожит тебя ночью лифтёр,

И ты свет не гасил по привычке,

Я давно уже гвоздик к замочку притёр,

Попил водички и забрал вещички.

Ты увидел, услышал, как листья, дрожат

Твои тощие, хилые мощи…

Дело сделал своё я — и тут же назад,

А вещи тёще в Марьиной Роще.

А потом до утра можно пить и гулять,

Чтоб звенели и пели гитары.

И спокойно уснуть, чтобы не увидать

Во сне кошмары, мусоров и нары.

Когда город уснул, когда город затих,

Для меня лишь начало работы.

Спите, граждане, в тёплых квартирках своих,

Спокойной ночи, до будущей субботы.

Только зря — не спасёт вас всех крепкий замок.

Вы уснёте спокойно в своём доме,

Потому что я вышел сегодня на скок,

А Колька Тёмин на углу на стрёме.

То была не интрижка,

Ты была на ладошке,

Как прекрасная книжка

В грубой суперобложке.

Я влюблён был, как мальчик,

С тихим трепетом тайным

Я листал наш романчик

С неприличным названьем.

Были слёзы, угрозы

Всё одни и всё те же,

В основном была проза,

А стихи были реже.

Твои бурные ласки

И все прочие средства —

Это страшно, как в сказке

Очень раннего детства.

Я надеялся втайне,

Что тебя не листали.

Но тебя, как в читальне,

Слишком многие брали.

Не дождаться мне мига,

Когда я с опозданьем

Сдам с рук на руки книгу

С неприличным названьем.

Что же ты, зараза, бровь себе подбрила,

Ну для чего надела, падла, синий свой берет?

И куда ты, стерьва, лыжи навострила?

От меня не скроешь ты в наш клуб второй билет.

Знаешь ты, что я души в тебе не чаю,

Для тебя готов я днём и ночью воровать.

Но в последне время, чтой-то замечаю,

Что ты стала мине слишком часто изменять.

Если это Колька или даже Славка,—

Супротив товарищей не стану возражать,

Но если это Витька с Первой Переяславки,

Я ж те ноги обломаю, в бога душу мать.

Рыжая шалава, от тебя не скрою,—

Если ты и дальше будешь свой берет носить,

Я тебя не трону, я в душе зарою

И прикажу залить цементом, чтобы не разрыть.

А настанет лето, ты ещё вернёшься,

Ну а я себе такую бабу отхвачу,

Что тогда ты, стерьва, от зависти загнёшься,

Скажешь мне: «Прости!» — А я плевать не захочу.

А ну-ка, пей-ка, кому не лень,

Вам жизнь — копейка, а мне — мишень.

Который в фетрах, давай на спор —

Я на сто метров, а ты — в упор.

Не та раскладка, но я не трус.

Итак, десятка — бубновый туз.

Ведь ты же на спор стрелял в упор,

Но я ведь снайпер, а ты — тапёр.

Куда вам деться, мой выстрел — хлоп:

Девятка в сердце, десятка в лоб…

И чёрной точкой на белый лист

Легла та ночка на мою жизнь.

Не делили мы тебя и не ласкали,

А что любили, так это позади.

Я ношу в душе твой светлый образ, Валя,

Алёша выколол твой образ на груди.

И в тот день, когда прощались на вокзале,

Я тебя до гроба помнить обещал.

Я сказал: «Я не забуду в жизни Вали».

— А я тем более, — мне Лёша отвечал.

И теперь реши, кому из нас с ним хуже,

И кому трудней, попробуй, разбери —

У него твой профиль выколот снаружи,

А у меня душа исколота внутри.

И когда мне так уж тошно, хоть на плаху,—

Пусть слова мои тебя не оскорбят —

Я прошу, чтоб Лёша расстегнул рубаху,

И гляжу, гляжу часами на тебя.

Но недавно мой товарищ, друг хороший.

Он беду мою искусством поборол:

Он скопировал тебя с груди у Лёши

И на грудь мою твой профиль наколол.

Знаю я, своих друзей чернить неловко.

Но ты мне ближе и роднее от того.

Что моя, верней, твоя татуировка

Много лучше и красивше, чем его.

Если б водка была на одного, как чудесно бы было,

Но всегда выпивать на троих,

Но всегда покурить на двоих,

Что же на одного? На одного колыбель и могила.

От утра и до утра

Раньше песни пели.

Как из нашего двора(Припев)

Все поразлетелись

Навсегда, кто куда,

На долгие года.

Говорят, что жена на одного, споконвеку так было,

Но бывает жена на двоих,

Но бывает, она на троих,

Что же на одного? На одного колыбель и могила.

Припев

Сколько ребят у нас в доме живёт,

Сколько ребят в доме рядом.

Сколько блатных мои песни поёт,

Сколько блатных ещё сядут

Навсегда, кто куда,

На долгие года.

Я в деле, и со мною нож, и в этот миг меня не трожь.

А после я всегда иду в кабак.

И кто бы что ни говорил, я сам добыл и сам пропил,

И дальше буду делать точно так.

Ко мне подходит человек и говорит: «В наш трудный век

Таких, как ты, хочу уничтожать».

А я парнишку наколол — не толковал, а запорол,

И дальше буду так же поступать.

А хочешь мирно говорить — садись за стол и будем пить.

Вдвоём мы потолкуем и решим.

А если хочешь так, как он — у нас для всех один закон,

И дальше он останется таким.

Мой первый срок я выдержать не смог.

Мне год добавят, а может быть, четыре.

Ребята, напишите мне письмо,

Как там дела в свободном вашем мире!

Что вы там пьёте? Мы почти не пьём.

Здесь только снег при солнечной погоде.

Ребята, напишите обо всём,

А то здесь ничего не происходит!

Мне очень, очень не хватает вас,

Хочу увидеть милые мне рожи!

Как там Надюха? С кем она сейчас?

Одна? — Тогда пускай напишет тоже.

Страшней быть может только Страшный суд!

Письмо мне будет уцелевшей нитью.

Его, быть может, мне не отдадут,

Но всё равно, ребята, напишите…

У домашних и хищных зверей

Есть человечий вкус и запах.

А каждый день ходить на задних лапах —

Это грустная участь людей.

Сегодня зрители, сегодня зрители

Не желают больше видеть укротителей,

А если хочется поукрощать,

Работай в розыске — там благодать.

У немногих приличных людей

Есть человечий вкус и запах,

А каждый день ходить на задних лапах —

Это грустная участь зверей.

Сегодня жители, сегодня жители

Не желают больше видеть укротителей,

А если хочется поукрощать —

Работай в цирке — там благодать.

В наш тесный круг не каждый попадал,

И я однажды — проклятая дата —

Его привёл с собою и сказал:

Со мною он, нальём ему, ребята.

Он пил, как все, и был как будто рад.

А мы, его мы встретили, как брата.

А он назавтра продал всех подряд.

Ошибся я, простите мне, ребята.

Суда не помню, было мне невмочь.

Потом барак, холодный, как могила.

Казалось мне, кругом сплошная ночь,

Тем более, что так оно и было.

Я сохраню хотя б остаток сил.

Он думает, отсюда нет возврата,

Он слишком рано нас похоронил.

Ошибся он, поверьте мне, ребята.

И день наступит, ночь не на года.

Я попрошу, когда придёт расплата:

Ведь это я привёл его тогда,

И вы его отдайте мне, ребята.

Сгорели мы по недоразумению:

Он за растрату сел, а я за Ксению.

У нас любовь была, но мы рассталися.

Она кричала, блядь, сопротивлялася.

На нас двоих нагрянула ЧК,

И вот теперь мы оба с ним ЗК —

ЗК Васильев и Петров ЗК.

А в лагерях не жизнь, а темень тьмущая:

Кругом майданщики, кругом домушники,

Кругом ужасное к нам отношение

И очень странные поползновения.

Ну, а начальству наплевать, за что и как,

Мы для начальства те же самые ЗК —

ЗК Васильев и Петров ЗК.

И вот решили мы — бежать нам хочется,

Не то всё это очень плохо кончится —

Нас каждый день мордуют уголовники,

И главный врач зовёт к себе в любовники.

И вот в бега решили мы, ну а пока

Мы оставались теми же ЗК —

ЗК Васильев и Петров ЗК.

Четыре года мы побег готовили,

Харчей три тонны мы наэкономили,

И нам с собою даже дал половничек

Один ужасно милый уголовничек.

И вот ушли мы с ним, в руке рука,

Рукоплескали нашей дерзости ЗК —

ЗК Петрову, Васильеву ЗК.

И вот по тундре мы, как сиротиночки,

Не по дороге всё, а по тропиночке.

Куда мы шли — в Москву или в Монголию —

Он знать не знал, паскуда, я — тем более.

Я доказал ему, что запад — где закат.

Но было поздно — нас зацапало ЧК —

ЗК Петрова, Васильева ЗК.

Потом приказ на нашего полковника,

Что он поймал двух крупных уголовников.

Ему за нас и деньги и два ордена,

А он от радости всё бил по морде нас.

Нам после этого прибавили срока,

И вот теперь мы те же самые ЗК —

ЗК Васильев и Петров ЗК.

У нас вчера-позавчера шла спокойная игра,

Козырей в колоде каждому хватало.

И сходились мы на том, что оставшись при своём,

Расходились, а потом — давай сначала.

Но вот явились к нам они, сказали: «Здрасьте!»

Мы их не ждали, а они уже пришли.

А в колоде как-никак четыре масти,

Они давай хватать тузы и короли.

И пошла у нас с утра неудачная игра,

Не мешайте и не хлопайте дверями.

И шерстят они нас в пух — им успех, а нам испуг,

Но тузы — они ведь бьются козырями.

Шла неравная игра — одолели шулера,

Карта прёт им, ну а нам — пойду покличу.

Зубы'щёлкают у них, видно, каждый хочет вмиг

Кончить дело и начать делить добычу.

И вот явились к нам они, сказали: «Здрасьте!»

Мы их не звали, а они уже пришли.

А в колоде как-никак четыре масти,

И им достались все тузы и короли.

Только зря они шустры — не сейчас конец игры,

Жаль, что вечер на дворе такой безлунный.

Мы плетёмся наугад, но пойдёт у нас на лад

И ничего, мы рассчитаемся с фортуной.

Но вот явились к нам они, сказали: «Здрасьте!»

Мы их не ждали, а они уже пришли.

Ну,а в колоде всё равно четыре масти,

И нам достанутся тузы и короли!

Помню я однажды и в очко, и в штос играл,

А с кем играл, — не помню этой стервы.

Я ему тогда двух сук из зоны проиграл.

Ох, зря пошёл я в пику, а не в черву.

Он сперва как следует колоду стасовал,

А потом не выдержали нервы:

Он рубли с кремлём кидал, а я слюну глотал,

И пошёл я в пику, а не в черву.

Руки задрожали, будто кур я воровал,

Будто сел играть я в самый первый.

Он сперва для понта мне полсотни проиграл —

И пошёл я в пику, а не в черву.

Ставки повышались, всё шло слишком хорошо,

Но потом я сделал ход неверный:

Он поставил на кон этих двух, и я пошёл,

И пошёл я в пику, а не в черву.

Передо мной любой понтёр ну, просто карлик,

Я их держу за просто мелких фраеров.

Возьмите мне один билет до Монте-Карло,

Я потревожу ихних шулеров.

Не соблазнят меня и ихние красотки,

А на рулетку, ну только б мне взглянуть —

Их банкомёты мине вылижут подмётки,

А я — на поезд, и в обратный путь.

Я привезу с собою массу впечатлений,

Попью коктейли и послушаю джаз-банд.

Я привезу с собою уйму ихних денег

И всю валюту сдам в советский банк.

Играть я буду и на красных и на чёрных,

Я в Монте-Карло облажу все углы.

Останутся у них в домах игорных

Одни хвалёные зелёные столы.

Я говорю про всё про это без ухарства.

Шутить мне некогда — расстрел мне на носу.

Но пользу нашему родному государству

Наверняка я этим принесу.

Мне ребята сказали про такую наколку —

На окраине, там даже нет фонарей.

Если выгорит дело, обеспечусь надолго.

Обеспечу себя я и лучших друзей.

Но в двенадцать часов людям хочется спать.

Им назавтра вставать на работу.

Не могу им мешать, не пойду воровать.

Мне их сон нарушать неохота.

Мне ребята сказали, что живёт там артистка.

Что у ей бриллианты, золотишко, деньга,

И что будет всё тихо, без малейшего риска.

Ну а после, конечно, мы рискнём на бегах.

Но в двенадцать часов людям хочется спать,—

И артистки идут на работу —

Не могу ей мешать, не пойду воровать,

Мне ей сон нарушать неохота.

Говорил мне друг Мишка, что у ей есть сберкнижка.

Быть не может, не может, — наш артист не богат.

Но у ей подполковник, он ей-ей полюбовник,

Этим доводом Мишка убедил меня, гад.

А в двенадцать часов людям хочется спать,

Им назавтра вставать на работу.

Ничего, не поспят, я пойду воровать,

Хоть их сон нарушать неохота.

Говорил я ребятам, что она не богата,

Бриллианты — подделка, подполковник сбежал,

Ну а этой артистке лет примерно под триста,

Не прощу себе в жизни, что ей спать помешал.

Ведь в двенадцать часов людям хочется спать,

Им назавтра вставать на работу.

Не могу им мешать, не пойду воровать,

Мне их сон нарушать неохота.

Красное, зелёное, жёлтое, лиловое,

Самое красивое на твои бока,

А если что дешёвое, то новое, фартовое,

А ты мне только водку, ну и реже коньяка.

Бабу ненасытную, стерву неприкрытую

Сколько раз я спрашивал: «Хватит ли, мой свет?»

А ты всегда испитая, здоровая, небитая

Давала мне водку и кричала: «Ещё нет».

На тебя, отраву, деньги, словно с неба, сыпались,

Крупными купюрами, займом золотым.

Но однажды всыпались, и сколько мы ни рыпались,

Всё прошло, исчезло, словно с яблонь белый дым.

А Бог с тобой, с проклятою, с твоею верной клятвою

О том, что будешь ждать меня ты долгие года,

А ну тебя, патлатую, тебя саму и мать твою.

Живи себе как хочешь, я уехал навсегда.

Говорят, арестован добрый парень за три слова,

Говорят, арестован Мишка Ларин за три слова.

Говорят, что не помог ему заступник. Честно слово,

Мишка Ларин как опаснейший преступник аттестован.

А то ведь правда, несправедливость.

Говорю, не виновен, не со зла ведь, но вино ведь,

Говорю, не виновен, а ославить — разве новость?

Говорю, что не поднял бы Мишка руку на ту суку,

Так возьмите же вы Мишку на поруки — вот вам руку.

А то ведь правда, несправедливость.

Говорят, что до свадьбы он придёт, до женитьбы.

Вот бы вас бы послать бы, вот бы вас погноить бы.

Вот бы вас бы на Камчатку, на Камчатку, нары дали б…

Пожалели бы вы нашего Мишатку, порыдали б.

А то ведь правда, несправедливость.

Говорю, заступитесь, повторяю, — на поруки.

Если ж вы поскупитесь, заявляю — ждите, суки.

Я ж такое вам устрою, я ж такое вам устрою…

Друга Мишку не забуду и вас в землю всех зарою.

А то ведь правда, несправедливость.

До нашей эры соблюдалось чувство меры,

Потом бандитов называли «флибустьеры»,

Теперь названье звучное «пират»

Забыли. Бить их и словом оскорбить их

Всякий рад.

Бандит же ближних возлюбил — души не чает,

И если чтой-то им карман отягощает,

Он подойдёт к ним, как интеллигент,

Улыбку выжмет и облегчает ближних

За момент.

А если ближние начнут сопротивляться,

Излишне нервничать и сильно волноваться,

Тогда бандит поступит, как бандит —

Он стрельнет трижды и вмиг приводит ближних

В трупный вид.

А им за это ни чинов, ни послаблений,

Доходит даже до взаимных оскорблений:

Едва бандит выходит за порог,

Как сразу: «Стойте! Невинного не стройте!»

Под замок.

На теле общества есть много паразитов,

Но почему-то все стесняются бандитов,

И с возмущеньем хочется сказать:

— Поверьте, Боже, бандитов надо тоже

Понимать.

Кучера из МУРа укатали Сивку,

Закатали Сивку в Нарьян-Мар,

Значит, не погладили по загривку,

Значит, дали полностью гонорар.

На дворе вечерит,

Ну а Сивка чифирит.

Ночи по полгода за Полярным кругом,

И, конечно, Сивка заскучал.

Обзавёлся Сивка Буркой — закадычным другом —

С ним он ночи длинные коротал.

На дворе вечерит,

Сивка с Буркой чифирит.

Сивка на работу, до седьмого поту

За обоих вкалывал, конь-конём,

И тогда у Бурки появился кто-то,

Занял место Сивкино за столом.

На дворе вечерит,

Бурка с кем-то чифирит.

Лошади, известно, тоже человеки,

Сивка долго думал и решал.

И однажды Бурка с кем-то вдруг исчез навеки,

Ну а Сивка в каторгу захромал.

На дворе вечерит,

Сивка в каторге горит.

Пока вы здесь в ванночке с кафелем

Моетесь, нежитесь, греетесь,

В холоде сам себе скальпелем

Он вырезает аппендикс.

Он слышит движение каждое

И видит, как прыгает сердце.

Ой жаль, не придётся вам, граждане,

В зеркало так посмотреться.

До цели всё ближе и ближе,

Хоть боль бы утихла для виду.

Ой легче отрезать по грыже

Всем, кто покорял Антарктиду.

Вы водочку здесь буздыряете

Большими, большими глотками.

А он себя шьёт, понимаете,

Большими, большими стежками.

Герой он, теперь же смекайте-ка,

Нигде не умеют так больше.

И что нам Антарктика с Арктикой,

И что нам Албания с Польшей.

О нашей встрече что там говорить,—

Я ждал её, как ждут стихийных бедствий.

Но мы с тобою сразу стали жить,

Не опасаясь пагубных последствий.

Я сразу сузил круг твоих знакомств,

Одел, обул и вытащил из грязи.

Но за тобой тащился длинный хвост

Длиннющий хвост твоих коротких связей.

Потом, я помню, бил друзей твоих.

Мне с ними было как-то неприятно.

Хотя, быть может, были среди них

Наверняка отличные ребята.

О чём просила, делал мигом я,

Мне каждый час хотелось сделать ночью брачной.

Из-за тебя под поезд прыгал я,

Но, слава Богу, не совсем удачно.

И если б ты ждала меня в тот год,

Когда меня отправили на дачу,

Я б для тебя украл весь небосвод

И две звезды кремлёвские впридачу.

И я клянусь — последний буду гад!

Не ври, не пей — и я прощу измену.

И подарю тебе Большой театр

И Малую спортивную арену.

А вот теперь я к встрече не готов:

Боюсь тебя, боюсь ночей интимных,

Как жители японских городов

Боятся повторенья Хиросимы.

Нам вчера прислали из рук вон плохую весть.

Нам вчера сказали, что Алёха вышел весь.

Как же так, он Наде говорил, что пофартит.

Что сыграет свадьбу, на неделю загудит.

Но не видать девахе этот свадебный кутёж.

Потому что в драке налетел на чей-то нож.

Потому что плохо, хоть не в первый раз уже

Получал Алёха дырки новые в душе.

Для кого ж он душу, как рубаху, залатал —

Чтоб его убила в пьяной драке сволота?

Если б всё в порядке мы б на свадьбу нынче шли.

Но с ножом в лопатке мусора его нашли.

Что ж, поубивается девчонка, поревёт.

Что ж, посомневается и слёзы оботрёт,

А потом без вздоха отопрёт любому дверь.

Ничего, Алёха, всё равно тебе теперь.

Мы его схороним очень скромно — что рыдать?

Некому о нём и похоронную послать.

Потому — никто не знает, где у Лёхи дом.

Вот такая смерть шальная всех нас ждёт потом.

В тот вечер я не пил, не ел,

Я на неё вовсю глядел,

Как смотрят дети, как смотрят дети,

Но тот, кто раньше с нею был,

Сказал мне, чтоб я уходил,

Сказал мне, чтоб я уходил, что мне не светит.

И тот, кто раньше с нею был,

Он мне грубил, он мне грозил,

А я всё помню, я был не пьяный.

Когда ж я уходить решил,

Она сказала: «Не спеши».

Она сказала: «Не спеши, ведь слишком рано».

И тот, кто раньше с нею был,

Меня, как видно, не забыл.

И как-то в осень, и как-то в осень

Иду с дружком, гляжу — стоят.

Они стояли молча в ряд,

Они стояли молча в ряд, их было восемь.

Со мною нож, решил я — что ж,

Меня так просто не возьмёшь,

Держитесь, гады, держитесь, гады!

К чему задаром пропадать,

Ударил первым я тогда,

Ударил первым я тогда, так было надо.

Но тот, кто раньше с нею был,

Он эту кашу заварил

Вполне серьёзно, вполне серьёзно.

Мне кто-то на плечи повис,

Валюха крикнул: «Берегись!»

Валюха крикнул: «Берегись!» — Но было поздно.

За восемь бед один ответ,

В тюрьме есть тоже лазарет,

Я там валялся, я там валялся.

Врач резал вдоль и поперёк,

Он мне сказал: «Держись, браток».

Он мне сказал: «Держись, браток». — И я держался.

Разлука мигом пронеслась,

Она меня не дождалась,

Но я прощаю, её прощаю.

Её, конечно, я простил,

Того ж, кто раньше с нею был,

Того, кто раньше с нею был, я повстречаю.

Её, конечно, я простил,

Того ж, кто раньше с нею был,

Того, кто раньше с нею был, не извиняю.

Я любил и женщин и проказы,

Что ни день, то новая была.

И ходили устные рассказы

По району про мои любовные дела.

И однажды как-то на дороге

Рядом с морем — с этим не шути —

Встретил я одну из очень многих

На моём на жизненном пути.

А у ней широкая натура,

А у ней открытая душа,

А у ней отличная фигура,

А у меня в кармане ни гроша.

Потому что ей в подарок кольца,

Кабаки, духи из первых рук.

А взамен — немного удовольствий

От её сомнительных услуг.

— Я тебе, — она сказала, — Вася,

Дорогое самое отдам.

А я сказал: «За сто рублей согласен,

А если больше — с другом пополам».

Женщины, как очень злые кони —

На дыбы, закусят удила.

Может, я чего-нибудь не понял,

Но она обиделась, ушла.

А через месяц улеглись волненья,

Через месяц вновь пришла она.

У меня такое ощущенье,

Что её устроила цена.

Твердил он нам: «Моя она, моя!»

Да ты смеёшься, друг, да ты смеёшься.

Уйди, пацан, ты очень пьян,

А то нарвёшься, друг, гляди, нарвёшься.

А он кричал: «Теперь мне всё одно,

Садись в такси, поехали кататься,

Пусть счётчик щёлкает, пусть, всё равно

В конце пути придётся рассчитаться.»

Не жалко мне таких парней.

Ты от греха уйди, — кричу я снова.

А он ко мне, и всё о ней:

А ну ни слова, гад, гляди, ни слова.

Ударила в виски мне кровь с вином,

Но также продолжая улыбаться,

Ему сказал я тихо: «Всё равно

В конце пути придётся рассчитаться».

К слезам я глух и к просьбам глух,

В охоту драка мне, ох, как в охоту.

И хочешь, друг, не хочешь, друг,

Плати по счёту, друг, плати по счёту.

А жизнь мелькает, как в немом кино,

Мне хорошо, мне хочется смеяться.

А счётчик щёлкает и щёлкает, и всё равно

В конце пути придётся рассчитаться.

Я однажды гулял по столице

Двух прохожих случайно зашиб.

И попавши за это в милицию,

Я увидел её — и погиб.

Я не знаю, что там она делала,

Видно, паспорт пришла получать.

Молодая, красивая, белая…

И решил я её разыскать.

Шёл за ней и запомнил парадное,

Что сказать ей — ведь я ж хулиган.

Выпил я и позвал ненаглядную

В привокзальный один ресторан.

Ну, а ей улыбались прохожие,

Мне хоть просто кричи караул!..

Одному человеку по роже я

Дал за то, что он ей подморгнул.

Я икрою ей булки намазывал,

Деньги просто рекою текли.

Я ж такие ей песни заказывал,

А в конце заказал «Журавли».

Обещанья я ей до утра давал,

Повторял что-то вновь ей и вновь.

Я ж пять дней никого не обкрадывал,

Моя с первого взгляда любовь.

Говорил я, что жизнь вся потеряна,

Я сморкался и плакал в кашне.

А она мне сказала: «.Я верю вам

И отдамся по сходной цене».

Я ударил её, птицу белую,

Закипела горячая кровь.

Понял я, что в милиции делала

Моя с первого взгляда любовь.

Парня спасём, парня в детдом

На воспитанье.

Даром учить, даром кормить,

Даром питанье.

Жизнь, как вода, вёл я всегда

Жизнь бесшабашную.

Всё — ерунда, кроме суда

Самого страшного.

Всё вам дадут, всё вам споют,

Будьте прилежными.

А за оклад ласки дарят самые нежные.

Припев

А она на двор, а он — со двора,

Такая уж любовь у них.

Она работает с утра.

Всегда с утра работает.

Её и знать никто не знал,

А он считал пропащею,

А он носился и страдал

Идеею навязчивой.

У ней отец полковником,

А у него — пожарником.

Он, в общем, ей не ровня был.

Но вёл себя охальником.

Роман случился просто так,

Роман так странно начался:

Он предложил ей четвертак.

Она давай артачиться.

А чёрный дым всё шёл и шёл,

А чёрный дым взвивался вверх.

И так им было хорошо.

Любить её он клялся ввек.

А клёны длинные росли.

Считались колокольнями.

А люди шли, а люди шли.

Путями шли окольными.

Какие странные дела

У нас в России лепятся!

А как она ему дала.

Расскажут — не поверится.

А после дела тёмного,

А после дела крупного.

Искал места укромные.

Искал места уютные.

И если б наша власть была

Для нас для всех понятная.

То счастие б она нашла,

А нынче жизнь проклятая.

Позабыв про дела и тревоги

И не в силах себя удержать,

Как люблю я стоять у дороги,

Запоздалых прохожих пугать.

Гражданин, разрешите папироску?

А я не курю. — Извините. Пока.

И тогда я так тихо, без спросу

Отбиваю у дяди бока.

Сделав вид, что уж всё позабыто,

Отбежав на полсотни шагов,

Обзовёт меня дядя бандитом,

Хулиганом, — и будет таков.

Но если женщину я повстречаю,

У неё не прошу закурить,

А спокойно ей так намекаю,

Что ей некуда больше спешить.

Позабыв про дела и тревоги

И не в силах себя удержать,

Так люблю я стоять у дороги,

Только лучше б мне вас не встречать.

Я женщин не бил до семнадцати лет,

В семнадцать ударил впервые.

Теперь на меня просто удержу нет,

Направо, налево я им раздаю чаевые.

Но как же случилось, что интеллигент.

Противник насилия в быте,

Так низко упал я, и в этот момент.

Ну, если хотите, себя осквернил мордобитьем.

А было всё так: я ей не изменил

За три дня ни разу, признаться.

Да что говорить, я духи ей купил

Французские, братцы.

За тридцать четыре семнадцать.

Но был у неё продавец из ТэЖэ,

Его звали Голубев Слава,

Он эти духи подарил ей уже —

Налево-направо моя улыбалась шалава.

Я был молодой и я вспыльчивый был,

Претензии выложил кратко,

Сказал ей: «Я Славку вчера удавил,

Сегодня ж, касатка, тебя удавлю для порядка».

Я с дрожью в руках подошёл к ней впритык,

Зубами стуча Марсельезу,

К гортани присох непослушный язык,

И справа и слева я ей основательно врезал.

С тех пор все шалавы боятся меня,

И это мне больно, ей-Богу,

Поэтому я, не проходит и дня,

Бью больно и долго,

Прошу не судить меня строго.

Бью больно и долго,

Но всех не побьёшь, их ведь много.

Хоть бы облачко, хоть бы тучка

В этот год на моём горизонте.

Но однажды я встретил попутчика,

Расскажу про него, знакомьтесь.

Он спросил: «Вам куда? До Вологды?

Ну, до Вологды — это полбеды».

Чемодан мой от водки ломится,

Предложил я, как полагается:

«Может, выпить нам, познакомиться,

Поглядим, кто быстрей сломается».

Он сказал: «Вылезать нам в Вологде,

Ну, а Вологда, это вона где».

Я не помню, кто первый сломался,

Помню, он подливал, поддакивал.

Мой язык, как шнурок, развязался,

Я кого-то ругал, оплакивал.

И проснулся я в городе Вологде,

Но убей меня — не припомню где.

А потом мне пришили дельце

По статье уголовного кодекса.

Успокоили — всё перемелется,

Дали срок, не дали опомниться.

Пятьдесят восьмую дают статью,

Говорят: «Ничего — вы так молоды».

Если б знал я, с кем еду, с кем водку пью,

Он бы хрен доехал до Вологды.

Все обиды мои годы стёрли,

Но живу я теперь, как в наручниках —

Мне до боли, до кома в горле

Надо встретить того попутчика.

Но живёт он в городе Вологде,

А я на Севере, а Север вона где.

Сколько лет, сколько лет

Всё одно и то же:

Денег нет, женщин нет,

Да и быть не может.

Столько лет воровал,

Столько лет старался,

Мне б копить капитал,

Ну а я спивался.

Ни кола, ни двора,

И ни рожи с кожей,

И друзей ни хера,

Да и быть не может.

Сколько лет воровал,

Сколько лет старался,

Мне б скопить капитал,

Ну а я спивался.

Только водка на троих,

Только пика с червой.

Комом все блины мои,

А не только первый.

Вот раньше жизнь: и вверх и вниз идёшь без конвоира,

Покуришь план, пойдёшь на бан и щиплешь пассажиров.

А на разбой берёшь с собой надёжную шалаву,

Потом за грудь кого-нибудь и делаешь варшаву.

Пока следят, пока грозят, мы это переносим.

Наелся всласть, но вот взялась «Петровка, 38».

Прошёл детдом, тюрьму, приют, и срока не боялся,

Когда ж вели в народный суд, немного волновался.

Зачем нам врут — «народный суд» — народу я не видел.

Судье простор, и прокурор тотчас меня обидел.

Ответил на вопросы я, но приговор с издёвкой,

И не согласен вовсе я с такой формулировкой.

Не отрицаю я вины — не в первый раз садился.

Но написали, что с людьми я грубо обходился.

Неправда, тихо подойдёшь, попросишь сторублёвку…

При чём тут нож, при чём грабёж? Меняй формулировку!

Эх, был бы зал, я б речь сказал: «Товарищи родные!

Зачем пенять, ведь вы меня кормили и поили.

Мне каждый деньги отдавал без слёз, угроз и крови.

Огромное спасибо вам за всё на добром слове».

И этот зал мне б хлопать стал, и я б, прервав рыданья,

Им тихим голосом сказал: «Спасибо за вниманье».

Ну правда ведь, неправда ведь, что я грабитель ловкий.

Как людям мне в глаза смотреть с такой формулировкой?

Это был воскресный день, и я не лазил по карманам —

В воскресенье отдыхать — вот мой девиз.

Вдруг свисток, меня хватают, обзывают хулиганом,

А один узнал, кричит: «Рецидивист!»

— Брось, товарищ, не ершись. Моя фамилия Сергеев.

Ну, а кто рецидивист, — ведь я ж понятья не имею.

Это был воскресный день, но мусора не отдыхают,

У них тоже план. Давай, хоть удавись.

Ну, а если перевыполнят, так их там награждают.

На вес золота там вор-рецидивист.

С уваженьем мне: «Садись». — Угощают «Беломором».

Значит, ты рецидивист? Распишись под протоколом.

Это был воскресный день, светило солнце, как бездельник,

И все люди, кто с друзьями, кто с семьёй.

Ну а я сидел, скучал, как в самый гнусный понедельник —

Мне майор попался очень деловой.

Сколько раз судились вы? — Плохо я считать умею.

Но всё же вы рецидивист? — Да нет, товарищ, я —

Сергеев.

Это был воскресный день, а я потел, я лез из кожи,

Но майор был в математике горазд.

Он чегой-то там сложил, потом умножил, подытожил

И сказал, что я судился десять раз.

Подал мне начальник лист, расписался, как умею,

Написал: «Рецидивист по фамилии Сергеев».

Это был воскресный день, я был усталым и побитым,

Но одно я знаю, одному я рад:

В семилетний план поимки хулиганов и бандитов

Я ведь тоже внёс свой очень скромный вклад.

Нам ни к чему сюжеты и интриги,

Про всё мы знаем, что ты нам ни дашь.

Я, например, на свете лучшей книгой

Считаю кодекс уголовный наш.

И если мне неймётся и не спится,

Или с похмелья нет на мне лица,

Открою кодекс на любой странице,

И не могу — читаю до конца.

Я не давал товарищам советы,

Но знаю я, разбой у них в чести.

Вот только что я прочитал про это:

«Не ниже трёх, не свыше десяти».

Вы вдумайтесь в простые эти строки,

Что нам романы всех времён и стран?

В них все бараки, длинные, как сроки,

Скандалы, драки, карты и обман.

Сто лет бы мне не видеть этих строчек,

За каждой вижу чью-нибудь судьбу.

И радуюсь, когда статья не очень —

Ведь всё же повезёт кому-нибудь.

И сердце бьётся раненою птицей,

Когда начну свою статью читать.

И кровь в висках так ломится, стучится,

Как мусора, когда приходят брать.

У меня было сорок фамилий,

У меня было семь паспортов,

Меня семьдесят женщин любили,

У меня было двести врагов.

Но я не жалею.

Сколько я ни стремился.

Сколько я ни старался.

Кто-нибудь находился,

И я с ним напивался.

Я всегда во всё светлое верю,

Например, в наш совейский народ.

Но не поставят мне памятник в сквере

Где-нибудь у Петровских ворот.

Но я не жалею.

Сколько я ни старался.

Сколько я ни стремился.

Всё равно, чтоб подраться.

Кто-нибудь находился.

И пою я всё песни о драмах.

Всё из жизни карманных воров.

Моё имя не встретишь в рекламах

Популярных эстрадных певцов.

Но я не жалею.

Сколько я ни старался.

Сколько я ни стремился,

Я всегда попадался

И всё время садился.

И хоть путь мой и длинен и долог,

И хоть я заслужил похвалу,

Обо мне не напишут некролог

На последней странице в углу.

Но я не жалею.

И всю жизнь мою колют и ранят —

Вероятно, такая судьба.

Но всё равно меня не отчеканят

На монетах заместо герба.

Но я не жалею.

Я был и слаб, и уязвим,

Дрожал всем существом своим,

Кровоточил своим больным, истерзанным нутром.

И словно в пошлом попурри,

Огромный лоб возник в двери

И озарился изнутри здоровым недобром.

Но властно дёрнулась рука:

— Лежать лицом к стене!

И вот мне стали мять бока

На липком топчане.

А самый главный сел за стол,

Вздохнул осатанело

И что-то на меня завёл,

Похожее на дело.

Вот в пальцах цепких и худых

Смешно задёргался кадык,

Нажали в пах, потом под дых, на печень, бедолагу,

Когда давили под ребро.

Как ёкало моё нутро,

И кровью харкало перо в невинную бумагу.

В полубреду, в полупылу

Разделся донага,

В углу готовила иглу

Мне старая карга.

И от корней волос до пят

По телу ужас плёлся,—

А вдруг уколом усыпят.

Чтоб сонный раскололся?

Он, потрудясь над животом,

Сдавил мне череп, а потом

Предплечье мне стянул жгутом и крови ток прервал.

Я было взвизгнул, но замолк,

Сухие губы на замок,

А он кряхтел, кривился, мок,

Писал и ликовал.

Он в раж вошёл, знакомый раж,

Но я как заору:

Чего строчишь? Ану покажь

Секретную муру!

Подручный, бывший психопат,

Связал мои запястья,

Тускнели, выложившись в ряд,

Орудия пристрастья.

Я тёрт и бит, и нравом крут,

Могу вразнос, могу враскрут,

Но тут смирят, но тут уймут, я никну и скучаю.

Лежу я голый, как сокол,

А главный — шмыг да шмыг за стол,

Всё что-то пишет в протокол, хоть я не отвечаю.

Нет, надо силы поберечь,

Ослаб я и устал.

Ведь скоро пятки станут жечь,

Чтоб я захохотал.

Держусь на нерве, начеку,

Но чувствую — отвратно:

Мне в горло всунули кишку,

Я выплюнул обратно.

Я взят в тиски, я в клещи взят,

По мне елозят, егозят,

Всё вызнать, выведать хотят, всё пробуют наощупь.

Тут не пройдут и пять минут,

Как душу вынут, изомнут,

Всё испоганят, изорвут, ужмут и прополощут.

Дыши, дыши поглубже ртом,

Да выдохни — умрёшь!

У вас тут выдохни, потом

Навряд ли и вздохнёшь.

Во весь свой пересохший рот

Я скалюсь: «Ну, порядки!

У вас, ребятки, не пройдёт

Играть со мною в прятки.

Со мною номер не пройдёт

Товарищи-ребятки!»

Убрали свет и дали газ,

Доска ж какая-то зажглась,

И гноем брызнуло из глаз, и булькнула трахея.

Он стервенел, входил в экстаз.

Приволокли зачем-то таз.

Я видел это как-то раз — фильм в качестве трофея.

Ко мне заходят со спины

И делают укол.

Колите, сукины сыны,

Но дайте протокол.

Я даже на колени встал,

Я к тазу лбом прижался,

Я требовал и угрожал,

Молил и унижался.

Но туже затянули жгут,

Вот вижу я — спиртовку жгут.

Всё рыжую чертовку ждут с волосяным кнутом.

Где-где, а тут своё возьмут.

А я гадаю, старый шут,

Когда же раскалённый прут — сейчас или потом?

Шабаш калился и лысел,

Пот лился горячо.

Раздался крик и ворон сел

На белое плечо.

И ворон крикнул: «Невермор!»

Проворен он и прыток.

Напоминает — прямо в морг,

Выходит, зал для пыток.

Я слабо поднимаю хвост,

Хотя для них я глуп и прост,

— Вам за пристрастный ваш допрос придётся отвечать.

Вы, как вас там по именам,

Вернулись к старым временам,

Но протокол допроса нам обязаны давать.

И я через плечо кошу

На писанину ту,

Я это вам не подпишу,

Покуда не прочту.

Мне чья-то жёлтая спина

Ответила бесстрастно:

А ваша подпись не нужна,

Нам без неё всё ясно.

Сестрёнка, милая, не трусь,

Я не смолчу, я не утрусь,

От протокола отопрусь при встрече с адвокатом.

Я ничего им не сказал.

Ни на кого не показал,

Скажите всем, кого я знал, — я им остался братом.

Он молвил, подведя черту,—

Читай, мол, и остынь.

Я впился в писанину ту,

А там — одна латынь.

В глазах круги, в мозге нули,

Проклятый страх, исчезни!

Они же просто завели

Историю болезни.

На стене висели в рамках бородатые мужчины,

Всё в очёчках на цепочках, по-народному, в пенсне.

Все они открыли что-то, все придумали вакцины,

Так что если я не умер, — это всё по их вине.

Доктор молвил: «Вы больны» — и мгновенно отпустило,

И сердечное светило улыбнулось со стены.

Здесь не камера, палата, здесь не нары, а скамья,

Не подследственный, ребята, а исследуемый я.

И хотя я весь в недугах, мне не страшно почему-то,

Подмахну, давай, не глядя, медицинский протокол.

Мне приятель Склифосовский, основатель института,

Или вот товарищ Боткин — он желтуху изобрёл.

В положении моём лишь чудак права качает,

Доктор, если осерчает, так упрячет в жёлтый дом.

Правда, в доме этом сонном нет дурного ничего —

Хочешь — можешь стать Будённым, хочешь — лошадью его.

Я здоров, даю вам слово. Только здесь не верят слову.

Вновь взглянул я на портреты и ехидно прошептал:

Если б Кащенко, к примеру, лёг лечиться к Пирогову,

Пирогов бы без причины резать Кащенку не стал.

Доктор мой большой педант, сдержан он и осторожен:

Да, вы правы, но возможен и обратный вариант.

Вот палата на пять коек, вот профессор входит в дверь,

Тычет пальцем — параноик, и пойди его проверь.

Хорошо, что вас, светилы, всех повесили на стенку,

Я за вами, дорогие, как за каменной стеной.

На Вишневского надеюсь, уповаю на Бурденку,—

Подтвердят, что не душевно, а духовно я больной.

Да, мой мозг прогнил на треть, ну, а вы здоровы разве?

Можно вмиг найти болезни, если очень захотеть.

Род мой крепкий, весь в меня, правда, прадед был незрячий,

Свёкор мой белогорячий, но ведь свёкор — не родня.

Доктор, мы здесь с глазу на глаз — отвечай же мне, будь скор.

Или будет мне диагноз, или будет приговор.

Доктор мой и санитары, и светилы — все смутились,

Заоконное светило закатилось за спиной,

И очёчки на цепочке даже влагой помутились,

У отца желтухи щёчки вдруг покрылись желтизной.

Авторучки острие устремилось на бумагу.

Доктор действовал во благо, жалко, благо не моё…

Но не лист, перо стальное грудь пронзило, как стилет:

Мой диагноз — «паранойя», это значит, пара лет.

Я вообще подкидыш

И мог бы быть с каких угодно мест,

И если ты, мой Бог, меня не выдашь,

Тогда моя свинья меня не съест.

Живу везде, сейчас, к примеру, в Туле,

Живу и не считаю ни побед, ни барышей,

Из детства помню детский дом в ауле,

В республике чечено-ингушей.

Они нам детских душ не загубили,

Делили с нами пищу и судьбу.

Летела жизнь в плохом автомобиле

И вылетала с выхлопом в трубу.

Я сам не знал, в кого я воспитаюсь,

Любил друзей, гостей и анашу.

Теперь чуть-чуть чего — за нож хватаюсь,

Которого, по счастью, не ношу.

Как сбитый куст, я по ветру волокся,

Питался при дороге, помня зло да и добро,

Я хорошо усвоил чувство локтя,

Который мне совали под ребро.

Бывал я там, где и другие были,

Все те, с кем резал пополам судьбу.

Летела жизнь в плохом автомобиле

И вылетала с выхлопом в трубу.

Нас закаляли в климате морозном,

Нет никому ни в чём отказа там,

Так что чечены, жившие при Грозном,

Намылились с Кавказа в Казахстан.

А там в степи лафа для брадобреев —

Скопление народов и нестриженных бичей,

Где место есть для зеков, для евреев

И недоистреблённых басмачей.

Там на заре что надо мы добыли,

Нам там ломы ломали на горбу.

Летела жизнь в плохом автомобиле

И вылетала с выхлопом в трубу.

Мы пили всё, включая политуру,

И лак, и клей, стараясь гниль сболтнуть.

Мы спиртом обманули пулю-дуру,

Так что ли умных нам не обмануть?

Пью водку под орехи для потехи,

Коньяк — под плов с узбеками (по-ихнему — пилав).

В Норильске, например, в горячем цехе

Мы пробовали пить стальной расплав.

Все дыры в дёснах золотом набили.

Заставь их вынуть — денег наскребу.

Летела жизнь в плохом автомобиле

И вылетала с выхлопом в трубу.

Какие песни пели мы в ауле!

Как прыгали по скалам нагишом!

Пока меня с пути не завернули,

Писался я чечено-ингушом.

Одним досталась рана ножевая,

Другим — дела другие, ну а третьим — третья треть.

Сибирь, Сибирь — держава бичевая —

И есть где жить, и есть где помереть!

Я был кудряв, но кудри истребили,

Семь пядей и залысины во лбу.

Летела жизнь в плохом автомобиле

И вылетала с выхлопом в трубу.

Воспоминанье, только потревожь я —

Всегда одно: «На помощь! Караул!»

Вот бьют чеченов немцы из Поволжья,

А место битвы — город Барнаул.

Когда дошло почти до самосуда,

Я встал горой за горцев, чьё-то горло теребя,

Те и другие были неотсюда,

Но воевали, словно за себя.

А те, кто нас на подвиги подбили,

Давно лежат и корчатся в гробу.

Их всех свезли туда в автомобиле,

А самый главный вылетел в трубу.

Протопи ты мне баньку по-белому,

Я от белого свету отвык.

Угорю я, и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Протопи ты мне баньку, хозяюшка,

Раскалю я себя, распалю,

На пологе у самого краюшка

Я сомненья в себе истреблю.

Разомлею я до неприличности,

Ковш холодный — и всё позади.

И наколка времён культа личности

Засинеет на левой груди.

Протопи, протопи ты мне баньку по-белому,

Чтоб я к белому свету привык.

Угорю я, и мне, угорелому.

Пар горячий развяжет язык.

Сколько веры и лесу повалено,

Сколь изведано горя и трасс.

Как на левой груди профиль Сталина,

А на правой — Маринка в анфас.

Эх, за веру мою беззаветную

Сколько лет отдыхал я в раю,

Променял я на жизнь беспросветную

Несусветную глупость мою.

Протопи, протопи ты мне баньку по-белому,

Я от белого свету отвык.

Угорю я, и мне, угорелому.

Пар горячий развяжет язык.

Вспоминаю, как утречком раненько

Брату крикнуть успел: «Пособи!»

И меня два красивых охранника

Повезли из Сибири в Сибирь.

А потом на карьере ли, в топи ли.

Наглотавшись слезы и сырца.

Ближе к сердцу кололи мы профили.

Чтоб он слышал, как бьются сердца.

Не топи ты мне баньку по-белому,

Я от белого свету отвык.

Угорю я, и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Ох, знобит, от рассказов до тошного,

Пар мне мысли прогнал от ума.

Из тумана холодного прошлого

Окунаюсь в горячий туман.

Застучали мне мысли под темечком,

Получилось, я зря им клеймён…

И хлещу я берёзовым веничком

По наследию мрачных времён.

Протопи ты мне баньку по-белому,

Я от белого свету отвык.

Угорю я, и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Эй, шофёр, вези в Бутырский хутор,

Где тюрьма, да поскорее мчи.

А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал —

Разобрали всю тюрьму на кирпичи.

Жаль, а я сегодня спозаранку

По родным решил проехаться местам.

ну, да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в Таганку,

Погляжу, ведь я бывал и там.

Разломали старую Таганку,

Подчистую, всю ко всем чертям.

Что ж, шофёр, давай, верти, крути-верти свою баранку,

Мы ни с чем поедем по домам.

Подожди, давай сперва закурим,

Или лучше — выпьем поскорей.

Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем,

Чтоб не стало, по России лагерей..

Владимир Высоцкий среди зрителей на теплоходе «Шота Руставели»

Публикуется впервые

Из архива Виктора Шульмана

Где твои семнадцать лет?

На Большом Каретном.

Где начало твоих бед? —

На Большом Каретном. (Припев)

Где твой чёрный пистолет?

На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет? —

На Большом Каретном.

Помнишь ли, товарищ, этот дом? —

Нет, не забываешь ты о нём!

Я скажу, что тот полжизни потерял,

Кто в Большом Каретном не бывал.

Ещё б! Ведь

Припев

Переименован он теперь,

Стало всё по новой там, верь — не верь.

И всё ж, где б ты ни был, где ты ни бредёшь,

Нет-нет, да по Каретному пройдёшь.

Ещё б! Ведь

Припев

В ресторане по стенкам висят тут и там

Три медведя, расстрелянный витязь.

За столом одиноко сидит капитан.

Разрешите, — спросил я. — Садитесь.

Закури. — Извините, «Казбек» не курю.

Ладно, выпей. Давай-ка посуду.

Да пока принесут, пей, кому говорю.

Будь здоров! — Обязательно буду.

Ну так что же, — сказал, захмелев, капитан.

Водку пьёшь ты красиво, однако.

А видал ты вблизи пулемёт или танк?

А ходил ли ты, скажем, в атаку?

В сорок первом под Курском я был старшиной,

За моею спиной такое…

Много всякого, брат, за моею спиной,

Чтоб жилось тебе, парень, спокойно.

Он ругался и пил, я за ним по пятам.

Только в самом конце разговора

Я его оскорбил, я сказал: «Капитан,

Никогда ты не будешь майором».

Он заплакал тогда, он спросил про отца,

Он кричал, тупо глядя на блюдо:

— Я всю жизнь отдал за тебя, подлеца,

А ты жизнь прожигаешь, паскуда!

А винтовку тебе, а послать тебя в бой,

А ты водку тут хлещешь со мною…

Я сидел, как в окопе под Курской дугой,

Там, где был капитан старшиною.

А у дельфина взрезано брюхо винтом.

Выстрела в спину не ожидает никто.

На батарее нету снарядов уже.

Надо быстрее на вираже.

Но парус, порвали парус.(Припев)

Каюсь, каюсь, каюсь.

Даже в дозоре можешь не встретить врага.

Это не горе, если болит нога.

Петли дверные многим скрипят, многим поют.

Кто вы такие? Вас здесь не ждут.

Припев

Многая лета тем, кто поёт во сне.

Все части света могут лежать на дне.

Все континенты могут гореть в огне.

Только всё это не по мне.

Припев

Поговори хоть ты со мной, гитара семиструнная.

Вся душа полна тобой, а ночь такая лунная.

Эх, раз, раз, да ещё раз,

Да ещё много, много раз,(Припев)

Эх, раз, раз, да ещё раз,

Да ещё много, много раз.

На горе стоит ольха, а под горою вишня.

Полюбил цыганку я — она замуж вышла.

Припев

В чистом поле васильки, дальняя дорога.

Сердце стонет от тоски, а в глазах тревога.

Припев

У меня жена была, она меня любила.

Изменила только раз, а потом решила:

Припев

Гололёд на Земле, гололёд,

Целый год напролёт гололёд.

Гололёд на Земле, гололёд.

Будто нет ни весны, ни лета,

Чем-то скользким одета планета.

Люди, падая, бьются об лёд.

Гололёд на Земле, гололёд.

Целый год напролёт гололёд.

Даже если планету в облёт,

Не касаясь планеты ногами,—

Не один, так другой упадёт,—

Гололёд на Земле, гололёд —

И затопчут его сапогами.

Гололёд на Земле, гололёд.

Целый год напролёт, целый год.

Будто нет ни весны, ни лета,

Люди, падая, бьются об лёд.

Гололёд на Земле, гололёд

Целый год напролёт гололёд.

Сыт я по горло, до подбородка,

Даже от песен стал уставать.

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать!

Друг подавал мне водку в стакане,

Друг говорил мне, что это пройдёт.

Друг познакомил с Веркой по пьяни,—

Верка поможет, а водка спасёт.

Не помогли ни Верка, ни водка:

С водки — похмелье, с Верки — что взять?

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать.

Сыт я по горло, сыт я по глотку,

Ох, надоело петь и играть.

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

И позывных не передавать.

Дела меня замучили, дела.

Каждый день, каждый день, каждый день.

Дотла сгорели песни и стихи — дребедень…

Весь год жила-была, и вдруг взяла — собралась и ушла.

И вот опять весёлые дела

У меня.

Теперь хоть целый вечер подари, подари, подари.

Поверь, я буду только говорить.

Из рук, из рук вон плохо шли дела у меня, шли дела,

И вдруг сгорели пламенем дотла — не дела, а зола.

Весь год жила-была и вдруг взяла, собралась и ушла.

Вот такие грустные дела

У меня.

Теперь хоть целый вечер подари, подари, подари.

Поверь, не буду даже говорить.

Она сказала: «Не люблю»,

А он сказал: «Не может быть».

Она сказала: «Я не пью»,

А он сказал: «Мы будем пить».

Когда же выпили вино,

Она сказала: «Дорогой,

Закройте шторы и окно»,

А он сказал: «Пошли домой».

В сон мне жёлтые огни, и хриплю во сне я,—

Повремени, повремени, утро мудренее.

Но и утром всё не так, нет того веселья:

Или куришь натощак, или пьёшь с похмелья.

Эх, раз, ещё раз, или пьёшь с похмелья.

В кабаках зелёный штоф, белые салфетки —

Рай для нищих и шутов, мне ж — как птице в клетке.

В церкви смрад и полумрак, дьяки курят ладан.

Нет, и в церкви всё не так, всё не так, как надо.

Эх, раз, да ещё раз, всё не так, как надо.

Я на гору впопыхах, чтоб чего не вышло.

А на горе стоит ольха, а под горою вишня.

Хоть бы склон увит плющом, — мне б и то отрада —

Хоть бы что-нибудь ещё, всё не так, как надо.

Эх, раз, да ещё раз, всё не так, как надо.

Я по полю вдоль реки. Свет и тьма, нет Бога…

А в чистом поле васильки, дальняя дорога.

Вдоль дороги лес густой с бабами-ягами,

А в конце дороги той плаха с топорами.

Эх, раз, да ещё раз, плаха с топорами.

Где-то кони пляшут в такт, нехотя и плавно.

Вдоль дороги всё не так, а в конце подавно.

И ни церковь, ни кабак, — ничего не свято…

Нет, ребята, всё не так, всё не так, ребята.

Корабли постоят и ложатся на курс,

Но они возвращаются сквозь непогоды.

Не пройдёт и полгода, и я появлюсь,

Чтобы снова уйти, чтобы снова уйти на полгода.

Возвращаются все, кроме лучших друзей,

Кроме самых любимых и преданных женщин,

Возвращаются все, кроме тех, кто нужней.

Я не верю судьбе, я не верю судьбе, а себе — ещё меньше.

Но мне хочется думать, что это не так,

Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.

Я, конечно, вернусь, весь в друзьях и мечтах,

Я, конечно, спою, я, конечно, спою, не пройдёт и полгода.

Вот и разошлись пути-дороги вдруг:

Один на Север, другой на запад.

Грустно мне, когда уходит друг

Внезапно, внезапно.

Ушёл — невелика потеря

Для многих людей.(Припев)

Не знаю, как другие, а я верю, верю

В друзей.

Наступило время неудач —

Следы и души заносит вьюга.

Всё из рук вон плохо, плачь не плачь.

Нет друга, нет друга.

Припев

А когда вернётся друг назад

И скажет: «Ссора была ошибкой»,

Бросим мы на прошлое с ним взгляд

С улыбкой, с улыбкой.

Припев

Мой друг уехал в Магадан,

Снимите шляпу, снимите шляпу.

Уехал сам, уехал сам.

Нс но этапу, не по этапу.

Нс то, чтоб другу нс везло.

Не чтоб кому-нибудь назло.

Не для молвы, что, мол, чудак.

А просто гак, а просто так.

Я знаю, кто-то скажет: «Зря.

Как так решиться всего лишиться?

Ведь там сплошные лагеря,

А в них убийцы, а в них убийцы».

Ответит он: «Не верь молве —

Их там не больше, чем в Москве».

Потом уложит чемодан,

И в Магадан, и в Магадан.

Не то, чтоб мне не по годам,—

Я б прыгнул ночью из электрички.

Но я не еду в Магадан,

Забыв привычки, закрыв кавычки.

Я буду петь под струнный звон

Про то, что будет видеть он.

Про то, что в жизни не видал,—

Про Магадан, про Магадан.

Мой друг поехал сам собой,

С него довольно, его довольно.

Его не будет бить конвой.

Он добровольно, он добровольно.

А мне удел от Бога дан…

А может, тоже в Магадан

Уехать с другом заодно

И лечь на дно?

Ты думаешь, что мне не по годам?

Я очень редко раскрываю душу.

Я расскажу тебе про Магадан.

Слушай!

Я видел Нагайскую бухту да тракты,

Улетел я туда не с бухты-барахты.

Однажды я уехал в Магадан,

Не от себя бежал, не от чахотки.

Я вскоре там напился в драбадан

Водки!

Кто не видел Нагайской бухты, дурак тот.

Улетел я туда не с бухты-барахты.

За мной летели слухи по следам,

Опережая самолёт и вьюгу.

Я всё-таки уехал в Магадан

К другу!

Я видел Нагайскую бухту да тракты.

Улетел я туда не с бухты-барахты.

Я повода врагам своим не дал —

Не взрезал вены, не порвал аорту.

Я взял да как уехал в Магадан,

К чёрту!

Кто не видел Нагайской бухты, дурак тот.

Улетел я туда не с бухты-барахты.

Я, правда, здесь оставил много дам,

Писали мне: все ваши дамы биты.

Ну что ж, а я уехал в Магадан.

Квиты!

И я видел Нагайскую бухту да тракты.

Улетел я туда не с бухты-барахты.

Теперь подходит дело к холодам.

И если так случится, пусть досадно —

Я снова враз уеду в Магадан.

Ладно!

Я увижу Нагайскую бухту да тракты.

Улечу я туда не с бухты-барахты.

И душа и голова, кажись, болит,

Верьте мне, что я не притворяюсь.

Двести тысяч тому, кто меня вызволит,

Ну и я, конечно, попытаюсь.

Нужно мне туда, где ветер с соснами,

Нужно мне — и всё, там интереснее.

Поделюсь хоть всеми папиросами,

И ещё вдобавок, что ли, песнями.

Дайте мне глоток другого воздуха,

Смею ли роптать? Наверно, смею.

Запахами бей. А может быть, вопрос в духах?—

Отблагодарю, когда сумею.

Нервы у меня хотя лужёные,

Кончилось спокойствие навеки.

Эх, вы мои нервы обнажённые!

Ожили б — ходили б, как калеки.

Не глядите на меня, что губы сжал,

Если слово вылетит, то злое.

Я б отсюда в тапочках в тайгу сбежал,

Где-нибудь зароюсь и завою.

Все года, и века, и эпохи подряд,

Всё стремится к теплу от морозов и вьюг.

Почему ж эти птицы на север летят,

Если птицам положено только на юг?

Слава им не нужна и величие.

Вот под крыльями кончится лёт —

И найдут они счастие птичее,

Как награду за тот перелёт.

Что же нам не жилось, что же нам не спалось,

Что нас выгнало в путь по высокой волне?

Нам сиянье пока наблюдать не пришлось,

Это редко бывает, сиянье в цене.

Тишина, только чайки да молнии.

Пустотой мы их кормим из рук,

Но наградою нам за безмолвие

Обязательно будет звук.

Как давно снятся нам только белые сны.

Все иные оттенки снега занесли.

Мы ослепли, темно ог такой белизны.

Но прозреем от чёрной полоски земли.

Наше горло отпустит молчание.

Наша слабость растает, как тень,

И наградой за ночи отчаянья

Будет вечный полярный день.

Север, воля, надежда, страна без границ.

Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья.

Вороньё нам не выклюет глаз из глазниц.

Потому что не водится здесь воронья.

Кто не верил в дурные пророчества,

В снег не лёг ни на миг отдохнуть.

Тем наградою за одиночество

Должен встретиться кто-нибудь.

В холода, в холода от насиженных мест

Нас другие зовут города.

Будь то Минск, будь то Брест…

В холода, в холода.

Неспроста, неспроста от родных тополей

Нас всё новые тянут места.

Будто там веселей.

Неспроста, неспроста.

Как нас дома ни грей, не хватает всегда

Новых встреч нам и новых друзей.

Будто с ними беда.

Будто с ними теплей.

Как бы ни было нам хорошо иногда,

Возвращаемся мы по домам.

Где же наша звезда?

Может здесь, может там.

Долго же шёл ты, в конверте листок,

Вышли последние сроки.

Но потому он и Дальний Восток,

Что далеко на востоке.

Ждешь с нетерпеньем ответ ты —

Весточку в несколько слов.

Мы здесь встречаем рассветы

Раньше на восемь часов.

Здесь до утра пароходы ревут

Средь океанской шумихи.

Не потому его Тихим зовут,

Что он действительно тихий.

Ждёшь с нетерпеньем ответ ты —

Весточку в несколько слов.

Мы здесь встречаем рассветы

Раньше на восемь часов.

Ты не пугайся рассказов о том,

Будто здесь самый край света.

Сзади ещё Сахалин, а потом

Круглая наша планета.

Ждёшь с нетерпеньем ответ ты —

Весточку в несколько слов.

Мы здесь встречаем рассветы

Раньше на восемь часов.

Что говорить, здесь, конечно, не рай,

Но невмоготу переписка.

Знаешь что, милая, ты приезжай,

Дальний Восток — это близко.

Скоро получишь ответ ты —

Весточку в несколько слов.

Вместе мы встретим рассветы

Раньше на восемь часов.

Вместе бы встретить рассветы

Раньше на восемь часов.

Так дымно, что в зеркале нет отраженья,

И даже напротив не видно лица,

И пары успели устать от круженья,

И всё-таки я допою до конца.

Все нужные ноты давно доиграли,

Сгорело, погасло вино в бокале,

Минутный порыв говорить пропал,

И лучше мне молча допить бокал.

Полгода не балует солнцем погода,

И души застыли под коркою льда,

И, видно, напрасно я жду ледохода,

И память не может согреть в холода.

Все нужные ноты давно доиграли,

Сгорело, погасло вино в бокале,

Минутный порыв говорить пропал,

Не лучше ль мне молча допить бокал?

В оркестре играют устало, сбиваясь,

Смыкается круг, не порвать мне кольца.

Спокойно, я должен уйти, улыбаясь,

И всё-таки я допою до конца.

Все нужные ноты давно доиграли,

Сгорело, погасло вино в бокале,

Тусклей, равнодушней оскал зеркал,

Не лучше ль мне молча допить бокал?

Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно.

Живёшь в заколдованном, диком лесу,

Откуда уйти невозможно.

Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру,

Пусть дождём опадают сирени,

Всё равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели.

Твой мир колдунами на тысячи лет

Укрыт от меня и от света,

И думаешь ты, что прекраснее нет,

Чем лес заколдованный этот.

Пусть на листьях не будет росы поутру,

Пусть луна с небом пасмурным в ссоре,

Всё равно я отсюда тебя заберу

В светлый терем с балконом на море.

В какой день недели, в котором часу

Ты войдёшь ко мне осторожно,

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно.

Украду, если кража тебе по душе,

Я не зря в том лесу партизанил.

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял.

Если я богат, как царь морской,

Крикни только мне — лови блесну!—

Мир подводный и надводный свой,

Не задумываясь, выплесну.

Дом хрустальный на горе — для неё,

Там, как пёс бы, так и рос в цепи…

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи.

Если беден я, как пес, один,

И в дому моём шаром кати —

Ведь поможешь ты мне, Господи,

И не дашь мне жизнь скомкати.

Припев

Не сравнил бы я любую с тобой,

Хоть казни меня, расстреливай.

Посмотри, как я любуюсь тобой —

Как мадонной Рафаэлевой.

Припев

Для меня эта ночь вне закона,

Я пишу по ночам — больше тем.

Я хватаюсь за диск телефона

И набираю вечные «ноль семь»:

Девушка, здравствуйте, как вас звать? — Тома..

Семьдесят вторая, жду, дыханье затая.

Быть не может, повторите, я уверен — дома.

Вот уже ответили: «Ну, здравствуй, это я».

Эта ночь для меня вне закона,

Я не сплю, я кричу — поскорей,

Почему мне в кредит по талону

Предлагают любимых людей?

Девушка, слушайте, семьдесят вторая,

Не могу дождаться, и часы мои стоят.

К дьяволу все линии — я завтра улетаю.

Вот уже ответили: «Ну, здравствуй, это я».

Телефон для меня, как икона.

Телефонная книга — триптих.

Стала телефонистка Мадонной,

Расстоянье на миг сократив.

Девушка, милая, я прошу — продлите.

Вы теперь, как ангел, не сходите с алтаря.

Самое главное впереди, поймите…

Вот уже ответили: «Ну, здравствуй, это я».

Что, опять поврежденья на трассе?

Что, реле там с ячейкой шалят?

Всё равно буду ждать, я согласен

Начинать каждый вечер с нуля.

Ноль семь. Здравствуйте, снова я. Да что вам?

Нет, уже не нужно. Нужен город Магадан.

Просто, понимаете, друг уехал снова.

Вот бы мне узнать, как он, бедняга, там.

Эта ночь для меня вне закона.

Ночи все у меня не для сна.

А усну — мне приснится Мадонна.

На кого-то похожа она.

Девушка, милая, снова я. Тома,

Не могу дождаться, жду, дыханье затая.

Да, ну я, конечно, я, ну я, конечно, дома!

Вызываю, отвечайте. «Ну, здравствуй, это я.»

Который раз лечу Москва-Одесса,

Опять не выпускают самолет,

А вот прошла вся в синем стюардесса, как принцесса,

Надёжная, как весь гражданский флот.

Над Мурманском ни туч, ни облаков,

И хоть сейчас лети до Ашхабада.

Открыты Киев, Харьков, Кишинев,

И Львов открыт, но мне туда не надо.

Сказали мне: — Сегодня не надейся,

Не стоит уповать на небеса.

И вот опять дают задержку рейса на Одессу,—

Теперь обледенела полоса.

А в Ленинграде с крыши потекло,

И что мне не лететь до Ленинграда,

В Тбилиси — там всё ясно, там тепло,

Там чай растёт, но мне туда не надо.

Я слышу, ростовчане вылетают,

А мне в Одессу надо позарез.

Но надо мне туда, куда меня не принимают,

И потому откладывают рейс.

Мне надо, где сугробы намело,

Где завтра ожидают снегопада.

А где-нибудь всё ясно и светло.

Там хорошо, но мне туда не надо.

Отсюда не пускают, а туда не принимают.

Несправедливо, муторно, но вот

Нас на посадку скушно стюардесса приглашает.

Похожая на весь гражданский флот.

Открыли самый дальний закуток,

В который не заманят и награды.

Открыт закрытый порт Владивосток,

Париж открыт, но мне туда не надо.

Взлетим мы, можно ставить рупь за сто — запреты снимут,

Напрягся лайнер, слышен визг турбин,

Но я уже не верю ни во что, меня не примут,

У них найдётся множество причин.

Мне надо, где метели и туман,

Где завтра ожидают снегопада.

Открыли Лондон, Прагу, Магадан,

Открыли всё, но мне туда не надо.

Я прав, хоть плачь, хоть смейся,

Но опять задержка рейса,

И нас обратно к прошлому ведёт

Вся стройная, как ТУ, та стюардесса, мисс Одесса,

Доступная, как весь гражданский флот.

Опять дают задержку до восьми,

И граждане покорно засыпают.

Мне это надоело, чёрт возьми,

И я лечу туда, где принимают.

Камнем грусть висит на мне, в омут меня тянет.

Отчего любое слово больно нынче ранит?

Просто где-то рядом стали табором цыгане

И тревожат душу вечерами.

И как струны, поют тополя, хоп, ля-ля-ля-ля, ля-ля,

И звенит, как гитара, земля, ля-ля-ля.

Утоплю тоску в реке, украду хоть ночи я,

Там в степи костры горят, и пламя меня манит.

Душу и рубаху, эх, искромсаю в клочья,

Только пособите мне, цыгане.

Прогуляю я всё до рубля, хоп, ля-ля-ля-ля, ля-ля,

Пусть поёт мне цыганка, шаля, ля-ля-ля-ля-ля.

Всё уснувшее во мне струны вновь разбудят,

Всё поросшее быльём да расцветёт цветами.

Люди добрые простят, а злые пусть осудят —

Я, цыгане, жить останусь с вами.

Ты меня не дождёшься, петля, ля-ля-ля-ля, ля-ля.

Лейся, песня, как дождь, на поля, ля-ля-ля.

Во хмелю слегка лесом правил я.

Не устал пока — пел за здравие.

А умел я петь песни вздорные:

Как любил я вас, очи чёрные.

То плелись, то неслись, то трусили рысцой,

И болотную слизь конь швырял мне в лицо.

Только я проглочу вместе с грязью слюну,

Штофу горло скручу и опять затяну:

Очи чёрные, как любил я вас…

Но прикончил я всё, что впрок припас.

Головой встряхнул, чтоб слетела блажь,

И вокруг взглянул, и присвистнул аж:

Лес стеной впереди, не пускает стена,

Кони прядут ушами, назад подают.

Где просвет, где прогал — не видать ни рожна.

Колют иглы меня, до костей достают.

Коренной ты мой, выручай же, брат.

Ты куда, родной, почему назад?

Дождь, как яд, с ветвей, недобром пропах.

Пристяжной моей волк нырнул под пах.

Вот же пьяный дурак, вот же налил глаза —

Ведь погибель моя, а бежать не посметь.

Из колоды моей утащили туза,

Да такого туза, без которого — смерть.

Я ору волкам: — Побери вас прах! —

А коней, гляжу, подгоняет страх.

Шевелю кнутом, бью кручёные

И пою при том «Очи чёрные»…

Храп да цокот, да лязг, да лихой перепляс —

Бубенцы плясовую играют с дуги.

Ах вы, кони мои, погублю же я вас.

Выносите, друзья, выносите, враги.

От погони той даже хмель иссяк,

Мы на кряж крутой на одних осях.

В хлопьях пены — струи в кряж лились.

Отдышались, отплевались да откашлялись.

Я лошадкам забитым — что не подвели —

Поклонился в копыта до самой земли,

Сбросил с воза манатки, повёл в поводу —

Спаси Бог вас, лошадки, что целым иду.

Я несла свою беду

По весеннему по льду,

Обломился лёд, душа оборвалася.

Камнем под воду пошла,

А беда, хоть тяжела,

А за острые края задержалася.

И беда с того ли дня

Ищет по свету меня,

Слухи ходят вместе с кривотолками.

А что я не умерла,

Знала голая ветла

И ещё перепела с перепёлками.

Кто ж из них сказал ему,

Господину моему,

Только выдали меня, проболталися.

И от страсти сам не свой

Он отправился за мной,

Ну а с ним беда с молвой увязалися.

Он настиг меня, догнал,

Обнял, на руки поднял.

Рядом с ним беда с молвой ухмылялася.

Но остаться он не мог,

Был всего один денёк,

А беда на вечный срок задержалася.

Она была чиста, как снег зимой…

В грязь соболя — иди по ним по праву.

Но вот мне руки жжет её письмо,

Я узнаю мучительную правду.

Не ведал я, что это только маска,

И маскарад закончится сейчас.

На этот раз я потерпел фиаско,

Надеюсь, это был последний раз.

Не ведать мне страданий и агоний.

Мне встречный ветер слёзы оботрёт.

Моих коней обида не догонит,

Моих следов метель не заметёт.

Итак, я оставляю позади,

Под этим серым неприглядным небом,

Дурман фиалок, наготу гвоздик

И слёзы вперемешку с талым снегом.

Не ведать мне страданий и агоний.

Мне встречный ветер слёзы оботрёт.

Моих коней обида не догонит,

Моих следов метель не заметёт.

Оплавляются свечи

На старинный паркет.

Дождь стекает на плечи

Серебром с эполет.

Как в агонии бродит

Золотое вино.

Пусть былое уходит, уходит, уходит, уходит,

Что придёт, всё равно.

И в предсмертном томленьи,

Озираясь назад,

Убегают олени,

Нарываясь на залп.

Кто-то дуло наводит

На невинную грудь.

Пусть былое уходит, уходит, уходит, уходит,

Пусть придёт что-нибудь.

Кто-то злой и умелый,

Веселясь, наугад

Мечет острые стрелы

В воспалённый закат.

Слышно в буре мелодий

Повторение нот.

Всё былое уходит, уходит, уходит, уходит,

Пусть придёт что придёт.

То ли в избу и запеть просто так, с морозу,

То ли взять и помереть от туберкулёзу.

То ли выстонать без слов, то ли под гитару,

То ли в сани рысаков, и уехать к «Яру».

Вот напасть: то не всласть,

То не в масть карту класть,

То ли счастье украсть,

То ли просто упасть.

Страсть!

В никуда навсегда вечное стремление,

То ли с неба вода, то ль разлив весенний.

Может, песня без словца, может, без идеи,

А я строю печку в изразцах или просто сею.

Сколько лет счастья нет, всё кругом красный цвет.

Нед одаренный букет, недопетый куплет.

Бред!

В никуда насовсем со звездою в лапах,

Насовсем, назло всем, в пимах косолапых.

Не догнал бы кто-нибудь, не учуял запах.

Отдохнуть бы, продыхнуть со звездою в лапах.

Без неё, вне её ничего не моё.

Невесёлое жильё, и быльё — и то её.

Ё-моё!

На Тихорецкую состав отправится,

Вагончик тронется, перрон останется.

Стена кирпичная, часы вокзальные,

Платочки белые, платочки белые, платочки белые,

Платочки белые, глаза печальные.

Ты у окошечка стоишь негрустная,

И только корочка в руке арбузная.

Ну что с девчонкою такою станется…

Вагончик тронется, вагончик тронется, вагончик тронется,

Вагончик тронется, перрон останется.

Начнёт выпытывать купе курящее

Про моё прошлое и настоящее.

Навру с три короба, пусть удивляются.

Кто провожал меня, кто провожал меня, кто провожал меня,

Кто провожал меня, их не касается.

Откроет душу мне матрос в тельняшечке —

Как одиноко жить ему, бедняжечке,

Сойдёт на станции и не оглянется.

Вагончик тронется, вагончик тронется, вагончик тронется,

Вагончик тронется, а он останется.

Один музыкант объяснил мне пространно,

Что будто гитара свой век отжила.

Заменят гитару электроорганы,

Электророяль и электропила.

Гитара опять не хочет молчать,

Поёт ночами лунными,(Припев)

Как в юность мою

Своими семью

Серебряными струнами.

Я слышал вчера, кто-то пел на бульваре,

Был голос уверен, был голос красив,

Но кажется мне, надоело гитаре

Звенеть под его залихватский мотив.

Припев

Электророяль мне, конечно, не пара,

Другие появятся с песней другой.

Но кажется мне, не уйдём мы с гитарой

В заслуженный и нежеланный покой.

Припев

Мы все живём как будто, но

Не будоражат нас давно

Ни паровозные свистки,

Ни пароходные гудки.

Иные — те, кому дано,

Стремятся вглубь и видят дно,

Но как навозные жуки

И мелководные мальки.

А рядом случаи летают, словно пули,

Шальные, запоздалые, слепые, на излёте.

Одни под них подставиться рискнули,

И сразу — кто в могиле, кто в почёте.

Другие не заметили, а мы — так увернулись,

Нарочно, по примете, на правую споткнулись.

Средь суеты и кутерьмы,

Ах, как давно мы не прямы:

То гнёмся бить поклоны впрок,

А то завязывать шнурок.

Стремимся вдаль проникнуть мы.

Но даже светлые умы

Всё излагают между строк —

У них расчёт на долгий срок.

Припев

Стремимся мы подняться ввысь,

И думы наши поднялись.

И там парят они легки.

Свободны, вечны, высоки.

Итак, нам захотелось ввысь,

Что мы вчера перепились,

И горьким думам вопреки

Мы ели сладкие куски.

Припев

Открытым словом без ключа

Навзрыд об ужасах крича.

Мы вскрыть хотим подвал чумной.

Рискуя даже головой.

И трезво, а не сгоряча

Мы рубим прошлое сплеча,

Но бьём расслабленной рукой,

Холодной, дряблой, никакой.

Припев

Приятно сбросить гору с плеч

И всё на Божий суд извлечь,

И руку выпростать, дрожа,

И показать — в ней нет ножа.

Не опасаясь, что картечь

И безоружных будет сечь.

Но нас, железных, точит ржа

И психология ужа.

А рядом случаи летают, словно пули,

Шальные, запоздалые, слепые, на излёте.

Одни под них подставиться рискнули

И сразу — кто в могиле, кто в почёте.

Другие не заметили, а мы — так увернулись,

Нарочно, по примете ли, на правую споткнулись.

В этом доме большом раньше пьянка была

Много дней, много дней.

Ведь в Каретном ряду первый дом от угла

Для друзей, для друзей.

За пьянками, гулянками, за банками, полбанками,

За спорами, за ссорами, раздорами

Ты стой на том, что этот дом,(Припев)

Пусть ночью, днём — всегда твой дом,

И здесь не смотрят на тебя с укорами.

И пускай иногда недовольна жена,

Но Бог с ней, но Бог с ней.

Ведь есть у нас что-то больше, чем рюмка вина —

У друзей, у друзей.

Припев

Сколько чудес за туманами кроется,

Не подойти, не увидеть, не взять.

Дважды пытались, но Бог любит троицу.

Ладно, придётся ему подыграть.

Выучи намертво, не забывай

И повторяй, как заклинанье,—

Не потеряй веру в тумане

Да и себя не потеряй.

Был ведь когда-то туман наша вотчина,

Многих из нас укрывал от врагов.

Нынче, туман, твоя миссия кончена.

Хватит тайгу закрывать на засов.

Припев

Тайной покрыто, молчанием сколото —

Наколдовала природа-шаман —

Чёрное золото, белое золото

Сторож седой охраняет, туман.

Припев

Что же, выходит, и пробовать нечего?

Перед туман 4 ничто человек?

Но от тепла, от тепла человечьего

Даже туман поднимается вверх.

Припев

Я славлю скважины замочные.

Клевещущему исполать:

Все репутации подмочены,

Трещит трехспальная кровать!

У, сплетники! У, их рассказы!

Люблю их царственные рты.

Их уши, точно унитазы —

Непогрешимы и чисты.

И версии урчат отчаянно

В лаборатории ушей,

Что кот на даче у Ошанина

Сожрал соседских голубей.

Что гражданина А в редиске

Накрыли с балериной Б.

Я жил тогда в Новосибирске

В блистаньи сплетен о тебе.

Как пулемёты, телефоны

Меня косили наповал,

И точно тенор анемоны,

Я анонимки получал.

Междугородние звонили,

И голос, пахнущий ванилью,

Шептал, что ты опять дуришь,

Что твой поклонник стар и рыж,

Что таешь, таешь льдышкой тонкой

В пожатьи пышущих ручищ.

Я возвращался. На Волхонке

Бежали чёрные ручьи.

И всё оказывалось шуткой,

Насквозь придуманной виной.

И ты запахивала шубку

И пахла снегом и весной.

Любимая, Наташа, чудо,

Чистейшая среди клевет,

Чем траурнее пересуды,

Тем чище твой высокий свет.

Та ложь становится гарантией

Твоей любви, твоей тоски.

Орите, милые, горланьте!

Да здравствуют клеветники!

Смакуйте, дёргайтесь от тика!

Но почему так страшно тихо?

Тебя не судят, не винят

И телефоны не звонят.

Власть исходит от народа,

Но куда она приходит,

И откуда происходит,

До чего ж она доходит?

Что томитесь? Живо слазьте!

Кто-то спрашивает что-то,

Задаёт вопросы кто-то,

Почему-то, отчего-то.

Тут, конечно, дали власти

Очередь из пулемёта,

И тогда свалился кто-то,

Как-то сразу отчего-то

Повалился наземь кто-то.

Власти ходят по дороге.

Кто лежит там на дороге?

Кто-то протянул тут ноги,

Труп какой-то на дороге.

Э, да это ведь народ.

Я не люблю фатального исхода,

Поэтому об этом не пою.

Я не люблю любое время года,

В которое болею и не пью.

Я не люблю открытого цинизма,

В доверчивость не верю, и ещё,

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда наполовину,

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрелов в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,

Червей сомненья, почестей иглу,

Или когда всё время против шерсти,

Или когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой,

Уж лучше пусть откажут тормоза,

Досадно мне, что слово «честь» забыто,

И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья,

Нет жалости во мне и неспроста:

Я не люблю насилье и бессилье,

Но очень жаль распятого Христа.

Я не люблю манежи и арены,

На них мильон меняют по рублю.

Пусть впереди большие перемены,

Я это никогда не полюблю.

Я это никогда не полюблю.

Наверно, я погиб, глаза закрою — вижу,

Наверно, я погиб, робею, а потом —

Куда мне до неё, она была в Париже,

И я вчера узнал — не только в нём одном.

Какие песни пел я ей про Север дальний.

Я думал — вот чуть-чуть, и будем мы на «ты».

Но я напрасно пел о полосе нейтральной —

Ей глубоко плевать, какие там цветы.

Я спел тогда ещё, я думал, это ближе.

Про юг и про того, кто раньше с нею был,

Но что ей до меня, она была в Париже,

Ей сам Марсель Марсо чего-то говорил.

Я бросил свой завод, хоть, в общем, был не вправе.

Засел за словари на совесть и на страх,

Но что ей до того, она уже в Варшаве,

Мы снова говорим на разных языках.

Приедет, я скажу по-польски: Проше пани,

Прими таким, как есть, не буду больше петь.

Но что ей до того, она уже в Иране.

Я понял, мне за ней, конечно, не успеть.

Ведь она сегодня здесь, а завтра будет в Осле,

Да, я попал впросак, да, я попал в беду.

Кто раньше с нею был, и тот, кто будет после,

Пусть пробуют они, я лучше пережду.

Дайте собакам мяса, авось, они подерутся.

Дайте похмельным кваса, может, они перепьются.

Чтоб не жиреть воронам, ставьте побольше пугал.

А чтобы быть влюблённым, дайте укромный угол.

В землю бросайте зёрна, может, появятся всходы.

Ладно, я буду покорным, дайте же мне свободу.

Псам мясные ошмётки дали, а псы не подрались.

Дали пьяницам водки, а они отказались.

Люди ворон пугают, а вороньё не боится.

Пары соединяют, а им бы разъединиться.

Лили на землю воду — нету колосьев, чудо.

Мне вчера дали свободу. Что я с ней делать буду?

Ах, утону я в Западной Двине

Или погибну как-нибудь иначе,

Страна не пожалеет обо мне,

Но обо мне товарищи заплачут.

Они меня на кладбище снесут,

Простят долги и горькие обиды.

Я отменяю воинский салют,

Не надо мне гражданской панихиды.

Я никогда не ездил на слоне

И мне не приносили передачи,

Страна не пожалеет обо мне,

Но обо мне товарищи заплачут.

Я рос, как вся дворовая шпана,

Мы пили водку, пели песни ночью,

И не любили мы Серёжку Фомина

За то, что он всегда сосредоточен.

Сидим раз у Серёжки Фомина —

Мы у него справляли наши встречи —

И вот о том, что началась война,

Сказал нам Молотов в своей известной речи.

В военкомате мне сказали: «Старина,

Тебе броню даёт родной завод «Компрессор».

Я отказался, а Серёжку Фомина

Спасал от армии его отец, профессор.

Кровь лью я за тебя, моя страна,

И всё же моё сердце негодует:

Кровь лью я за Серёжку Фомина,

А он сидит и в ус себе не дует.

Теперь, небось, он ходит по кинам,

Там хроника про нас перед сеансом

Сюда б сейчас Серёжку Фомина,

Чтоб побыл он на фронте на германском.

Но наконец закончилась война.

С плеч сбросили мы словно тонны груза.

Встречаю раз Серёжку Фомина,

А он — Герой Советского Союза.

Как призывный набат прозвучали в ночи тяжело шаги.

Значит, скоро и нам уходить и прощаться без слов.

По нехоженным тропам протопали лошади, лошади,

Неизвестно, к какому концу унося седоков.

Значит, время иное, лихое, но счастье как встарь ищи,

И в погоню летим мы за ним, убегающим, вслед.

Только вот, в этой скачке теряем мы лучших товарищей,

На скаку не заметив, что рядом товарища нет.

И ещё будем долго огни принимать за пожары мы,

Будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов,

Про войну будут детские игры с названьями старыми,

И людей будем долго делить на своих и врагов.

А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,

И когда наши кони устанут под нами скакать,

И когда наши девушки сменят шинели на платьица,—

Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять.

Так случилось, мужчины ушли,

Побросали посевы до срока.

Вот их больше не видно из окон,

Растворились в дорожной пыли.

Вытекают из колоса зёрна,

Эти слёзы несжатых полей,

И холодные ветры проворно

Потекли из щелей.

(Припев)

Мы вас ждём, торопите коней, в добрый час, в добрый час.

Пусть попутные ветры не бьют, а ласкают вам спины,

А потом возвращайтесь скорей, ивы плачут по вас,

И без ваших улыбок бледнеют и сохнут рябины.

Кто сказал, всё сгорело дотла,

Больше в землю не бросите семя.

Кто сказал, что земля умерла?

Нет, она затаилась на время.

Материнства не взять у земли,

Не отнять, как не вычерпать моря.

Кто поверил, что землю сожгли?

Нет, она почернела от горя.

Как разрезы, траншеи легли,

И воронки, как раны, зияют.

Обнажённые нервы земли

Неземное страдание знают.

Она вынесет всё, переждет.

Не записывай землю в калеки.

Кто сказал, что земля не поёт,

Что она замолчала навеки?

Нет, звенит она, стоны глуша,

Изо всех своих ран и отдушин.

Ведь земля — это наша душа.

Сапогами не вытоптать душу.

Кто сказал, что земля умерла?

Нет, она затаилась на время.

Небо этого дня ясное,

Но теперь в нём броня лязгает.

А по нашей земле гул стоит,

И деревья в смоле — грустно им.

Разбрелись все от бед в стороны.

Певчих птиц больше нет — вороны.

Колос в цвет янтаря, успеем ли?

Нет, выходит, мы зря сеяли.

Что ж там цветом янтарь светится?

Это в поле пожар мечется.

Припев

И деревья в пыли к осени.

Те, кто петь не могли, бросили.

И любовь не для нас — верно ведь?

Что нужнее сейчас? — Ненависть.

Припев

И земля, и вода стонами.

Правда, лес, как всегда, кронами.

Правда, больше чудес аукает,

Да военными лес звуками.

Разбрелись все от бед на Восток

Певчих птиц больше нет, нет аистов…

Мне этот бой не забыть нипочём:

Смертью пропитан воздух,

А с небосклона бесшумным дождём

Падали звёзды.

Вот сновав упала и я загадал:

Выйти живым из боя.

Так свою жизнь я поспешно связал

С глупой звездою.

Я уж решил — миновала беда

И удалось отвертеться,

Но с неба свалилась шальная звезда

Прямо под сердце.

Нам говорили — нужна высота

И не жалеть патроны.

Вон покатилась вторая звезда

Вам не погоны.

Звёзд этих в небе, как рыбы в прудах,

Хватит на всех с лихвою.

Если б не на смерть — ходил бы тогда

Тоже героем.

Я бы звезду эту сыну отдал

Просто на память.

В небе висит, пропадает звезда —

Некуда падать.

Я — «ЯК»-истребитель, мотор мой звенит,

Небо — моя обитель,

А тот, который во мне сидит,

Считает, что он — истребитель.

В этом бою мною «Юнкере» сбит,

Я сделал с ним что хотел.

А тот, который во мне сидит,

Изрядно мне надоел.

Я в прошлом бою навылет прошит,

Меня механик заштопал.

А тот, который во мне сидит,

Опять заставляет в штопор.

Из бомбардировщика бомба несёт

Смерть аэродрому.

А кажется, стабилизатор поёт:

«Мир вашему дому».

Вот сзади заходит ко мне «Мессершмидт»,—

Уйду, я устал от ран.

Но тот, который во мне сидит,

Я вижу, решил на таран.

Что делает он — вот сейчас будет взрыв,

Но мне не гореть на песке.

Запреты и скорости все перекрыв,

Я выхожу из пике.

Я — главный, а сзади — ну, чтоб я сгорел —

Где же он, мой ведомый?

Вот он задымился, кивнул и запел:

«Мир вашему дому.»

И тот, который в моём черепке,

Остался один и влип.

Меня в заблужденье он ввёл и в пике

Прямо из мёртвой петли.

Он рвёт на себя, и нагрузки вдвойне.

Эх, тоже мне, лётчик-ас.

Но снова приходится слушаться мне,

И это в последний раз.

Я больше не буду покорным, клянусь,

Уж лучше лежать на земле.

Ну что ж он не слышит, как бесится пульс:

Бензин — моя кровь — на нуле.

Терпенью машины бывает предел,

И время его истекло.

И тот, который во мне сидел,

Вдруг ткнулся лицом в стекло.

Убит он, я счастлив, лечу налегке,

Последние силы жгу.

Но что это, что? Я в глубоком пике

И выйти никак не могу.

Досадно, что сам я не много успел,

Но пусть повезёт другому.

Выходит, и я напоследок спел:

«Мир вашему дому!

Мир вашему дому!»

Их восемь, нас двое — расклад перед боем

Не наш, но мы будем играть.

Серёжа, держись, нам не светит с тобою,

Но козыри надо равнять.

Я этот небесный квадрат не покину,

Мне цифры сейчас не важны.

Сегодня мой друг защищает мне спину,

А, значит, и шансы равны.

Мне в хвост вышел «Юнкерс», но вот задымил он,

Надсадно завыли винты.

Им даже не надо крестов на могилы,

Сойдут и на крыльях кресты.

Я — «первый», я — «первый», они под тобою,

Я вышел им наперерез.

Сбей пламя, уйди в облака, я прикрою,

В бою не бывает чудес.

Сергей, ты горишь, уповай, человече,

Теперь на надёжность строп…

Нет, поздно, и мне вышел «Юнкерс» навстречу,

Прощай, я приму его в лоб.

Я знаю, другие сведут с ними счёты,

Но по облакам скользя,

Взлетят наши души, как два самолёта —

Ведь им друг без друга нельзя.

Архангел нам скажет, — в Раю будет туго. —

Но только ворота щёлк,—

Мы Бога попросим, — впишите нас с другом

В какой-нибудь ангельский полк.

И я попрошу Бога и Духа и Сына,

Чтоб выполнил волю мою,—

Пусть вечно мой друг защищает мне спину,

Как в этом последнем бою.

Мы крылья и стрелы попросим у Бога —

Ведь нужен и им ангел-ас.

А если у них истребителей много,

Пусть пишут в хранители нас.

Хранить — это дело почётное тоже,

Удачу нести на крыле

Таким, как при жизни мы были с Серёжей

И в воздухе, и на земле.

Таким, как мы были при жизни с Серёжей

И в воздухе, и на земле.

Всю войну под завязку я всё к дому тянулся,

И хотя горячился, воевал делово.

Ну, а он торопился, как-то раз не пригнулся,

И в войне взад-вперёд обернулся

За два года всего ничего.

Не слыхать его пульса с сорок первой весны,

Ну а я окунулся в довоенные сны.

И гляжу я, дурея, и дышу тяжело.

Он был лучше, добрее, добрее, добрее, добрее,

Ну, а мне повезло.

Я за пазухой не жил, не пил с Господом чая,

Я ни в тыл не стремился, ни Судьбе под подол,

Но мне женщины молча намекают, встречая:

— Если б ты там навеки остался,

Может, мой бы обратно пришёл.

Для меня не загадка их печальный вопрос,

Мне ведь тоже не сладко, что у них не сбылось.

Мне ответ подвернулся: «Извините, что цел.

Я случайно вернулся, вернулся, вернулся, вернулся,

Ну а ваш — не сумел».

Он кричал напоследок, в самолёте сгорая:

— Ты живи, ты дотянешь! — доносилось сквозь гул.

Мы летали под Богом возле самого рая.

Он поднялся чуть выше и сел там,

Ну, а я до земли дотянул.

Встретил лётчика сухо райский аэродром.

Он садился на брюхо, но не ползал на нём.

Он уснул — не проснулся, он запел — не допел,

Так что я, вот, вернулся, вернулся, вернулся, вернулся,

Ну а он — не сумел.

Я кругом и навечно виноват перед теми,

С кем сегодня встречаться я почёл бы за честь.

И хотя мы живыми до конца долетели,

Жжёт нас память и мучает совесть

у того, у кого она есть.

Кто-то скупо и чётко отсчитал нам часы

Нашей жизни короткой, как бетон полосы.

И на ней кто разбился, кто взлетел навсегда,

Ну а я приземлился, а я приземлился —

Вот какая беда.

За нашей спиною остались паденья, закаты,

Ну хоть бы ничтожный, ну хоть бы невидимый взлёт.

Мне хочется думать, что чёрные наши бушлаты

Дадут нам возможность сегодня увидеть восход.

Сегодня на людях сказали: умрите геройски.

Попробуем, ладно, увидим, какой оборот.

Я только подумал, чужие куря папироски,—

Тут кто как умеет, мне важно увидеть восход.

Особая рота, особый почёт для сапёра.

Не прыгайте с финкой на спину мою из ветвей.

Напрасно стараться — я и с перерезанным горлом

Сегодня увижу восход до развязки своей.

Прошли по тылам мы, держась, чтоб не резать их, сонных,

И вдруг я заметил, когда прокусили проход:

Ещё несмышлёный, зелёный, но чуткий подсолнух

Уже повернулся верхушкой своей на восход.

За нашей спиною шесть тридцать. Остались, я знаю,

Не только паденья, закаты, но взлёт и восход.

Два провода голых зубами, плюясь, зачищаю…

Восхода не видел, но понял: вот-вот и взойдёт.

Уходит обратно на нас поредевшая рота.

Что было, неважно, а важен лишь взорванный форт.

Мне хочется верить, что грубая наша работа

Вам дарит возможность беспошлинно видеть восход.

Сегодня не слышно биенья сердец,

Оно для аллей и беседок.

Я падаю, грудью хватая свинец,

Подумать успев напоследок:

На этот раз мне не вернуться,

Я ухожу, придёт другой.

Мы не успели, не успели, не успели оглянуться,

А сыновья уходят в бой.

Вот кто-то, решив — после нас хоть потоп,—

Как в пропасть, шагнул из окопа.

А я для того свой покинул окоп,

Чтоб не было вовсе потопа.

Сейчас глаза мои сомкнутся,

Я крепко обнимусь с землёй.

Мы не успели, не успели, не успели оглянуться,

А сыновья, а сыновья уходят в бой.

Кто сменит меня, кто в атаку пойдёт,

Кто выйдет к заветному мосту?

И мне захотелось — пусть будет вон тот,

Одетый во всё не по росту.

Я успеваю улыбнуться:

Я видел, кто придёт за мной.

Мы не успели, не успели, не успели оглянуться,

А сыновья, а сыновья уходят в бой.

Темнота впереди, подожди,

Там стеною закаты багровые,

Встречный ветер, косые дожди

И дороги, дороги неровные.

Там чужие слова, там дурная молва,

Там ненужные встречи случаются.(Припев)

Там сгорела, пожухла трава,

И следы не читаются

В темноте.

Там проверка на прочность, бои

И туманы, и ветры с прибоями.

Сердце путает ритмы свои

И стучит с перебоями.

Припев

Там и звуки и краски не те,

Только мне выбирать не приходится —

Очень нужен я там, в темноте,

Ничего, распогодится.

Припев

Почему всё не так, вроде всё как всегда,

То же небо, опять голубое.

Тот же лес, тот же воздух и та же вода,

Только он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя.

Мне не стало хватать его только сейчас,

Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад, и не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое.

Он мне спать не давал, он с восходом вставал,

А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, не про то разговор,

Вдруг заметил я — нас было двое.

Для меня будто ветром задуло костёр,

Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалась, будто из плена, весна.

По ошибке окликнул его я:

— Друг, оставь покурить, — а в ответ тишина.

Он вчера не вернулся из боя.

Наши мёртвые нас не оставят в беде,

Наши павшие, как часовые.

Отражается небо в лесу, как в воде,

И деревья стоят голубые.

Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло для обоих.

Всё теперь одному, только кажется мне —

Это я не вернулся из боя.

Полчаса до атаки, скоро снова под танки,

Скоро слушать разрывов концерт.

А бойцу молодому передали из дому

Небольшой голубой треугольный конверт.

И как будто не здесь ты, если почерк невесты,

Или пишет отец или мать.

Но случилось другое, видно, зря перед боем

Поспешили солдату письмо передать.

Там стояло сначала: «Извини, что молчала,

Ждать не буду.» И всё, весь листок.

Только снизу приписка: «Уезжаю неблизко.

Ты спокойно воюй и прости, если что».

Вместе с первым разрывом парень крикнул тоскливо:

«Почтальон, что ты мне притащил?

За минуту до смерти в треугольном конверте

Пулевое ранение я получил.»

Он шагнул из траншеи с автоматом на шее,

Он разрывов беречься не стал.

И в бою под Сурою он обнялся с землёю,

Только ветер обрывки письма разметал.

Уходим под воду в нейтральной воде,

Мы можем по году плевать на погоду.

А если накроют, локаторы взвоют

О нашей беде.

(Припев)

Спасите наши души, мы бредим от удушья.

Спасите наши души, спешите к нам.

Услышьте нас на суше.

Наш СОС всё глуше, глуше,

И ужас режет души напополам.

Солдат всегда здоров, солдат на всё готов,

И пыль, как из ковров, мы выбиваем из дорог.

И ни остановиться, и ни сменить ноги,

Сияют наши лица, грохочут сапоги.

По выжженной равнине за метром метр

Идут по Украине солдаты группы «Центр».

На первый-второй рассчитайсь!

Первый-второй!

Первый — шаг вперёд и в рай!

Первый-второй!

А каждый второй — тоже герой,

В рай попадёт вслед за тобой!

Первый-второй! Первый-второй! Первый-второй!

А перед нами всё цветёт, за нами всё горит,

Не надо думать, с нами тот, кто всё за нас решит.

Весёлые и хмурые, вернёмся по домам,

Невесты белокурые наградой будут нам!

Всё впереди, а ныне за метром метр

Идут по Украине солдаты группы «Центр».

На первый-второй рассчитайсь!

Первый-второй!

Первый — шаг вперёд и в рай!

Первый-второй!

А каждый второй — тоже герой

В рай попадёт вслед за тобой!

Первый-второй! Первый-второй! Первый-второй!

Жил я с матерью и батей на Арбате, здесь бы так.

А теперь я в медсанбате на кровати весь в бинтах.

Что нам слава, что нам Клава-медсестра и белый свет —

Умер мой сосед, что справа, тот, что слева — ещё нет.

И однажды, как в угаре, мой сосед, что слева, мне

Вдруг сказал: «Послушай, парень, у тебя ноги-то нет».

Как же так, неправда, братцы, он, наверно, пошутил!

Мы отрежем только пальцы, — так мне доктор говорил.

Но сосед, который справа, всё смеялся, всё шутил,

Даже если ночью бредил, всё про ногу говорил.

Издевался, мол, не встанешь, не увидишь, мол, жены,

Поглядел бы ты, товарищ, на себя со стороны.

Если б был я не калека и слезал с кровати вниз,

Я б тому, который слева, просто глотку перегрыз.

Умолял сестричку Клаву показать, какой я стал…

Был бы жив сосед, что справа, он бы правду мне сказал.

Нынче все срока закончены,

А у лагерных ворот,

Что крест-накрест заколочены,

Надпись: «Все ушли на фронт».

За грехи за наши нас простят,

Ведь у нас такой народ —

Если Родина в опасности,

Значит, всем идти на фронт.

Там год за три, если Бог хранит,

Как и в лагере зачёт.

Нынче мы на равных с ВОХРами,

Нынче все ушли на фронт.

У начальника Берёзкина

Ох, и гонор, ох, и понт,

И душа крест-накрест досками,

Но и он пошёл на фронт.

Лучше было б сразу в тыл его.

Только с нами был он смел.

Высшей мерой наградил его

Трибунал за самострел.

Ну, а мы, всё оправдали мы.

Наградили нас потом

Кто живые, тех медалями,

А кто мёртвые — крестом.

И другие заключённые

Пусть читают у ворот

Нашу память застеклённую —

Надпись «Все ушли на фронт».

Всего лишь час дают на артобстрел,

Всего лишь час пехоте передышки,

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому до ордена, ну, а кому до вышки.

За этот час не пишем ни строки.

Молись богам войны — артиллеристам.

Ведь мы ж не просто так — мы штрафники,

Нам не писать: считайте коммунистом.

Перед атакой водку? Вот мура.

Своё отпили мы ещё в гражданку.

Поэтому мы не кричим ура!

Со смертью мы играемся в молчанку.

У штрафников один закон, один конец:

Коли, руби фашистского бродягу.

И если не поймаешь в грудь свинец,

Медаль на грудь поймаешь за отвагу.

Ты бей штыком, а лучше бей рукой —

Оно надёжней, да оно и тише.

И ежели останешься живой,

Гуляй, рванина, от рубля и выше.

Считает враг, морально мы слабы.

За ним и лес, и города сожжёны…

Вы лучше лес рубите на гробы —

В прорыв идут штрафные батальоны.

Вот шесть ноль-ноль, и вот сейчас обстрел.

Ну, бог войны, давай без передышки.

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому до ордена, ну, а кому до вышки.

Я вам мозги не пудрю, уже не тот завод.

В меня стрелял поутру из ружей целый взвод.

За что мне эта злая, нелепая стезя,

Не то, чтобы не знаю, — рассказывать нельзя.

Мой командир меня почти что спас,

Но кто-то на расстреле настоял.

И взвод отлично выполнил приказ.

Но был один, который не стрелял.

Судьба моя лихая давно наперекос.

Однажды языка я добыл, да не донёс.

И особист Суэтин неутомимый наш

Ещё тогда приметил и взял на карандаш.

Он выволок на свет и приволок

Подколотый, подшитый матерьял.

Никто поделать ничего не смог.

Нет, смог один — который не стрелял.

Рука упала в пропасть с дурацким криком «Пли!»

И залп мне выдал пропуск в ту сторону земли.

Но слышу: «Жив, зараза! Тащите в медсанбат.»

Расстреливать два раза уставы не велят.

А врач потом всё цокал языком

И, удивляясь, пули удалял.

А я в бреду беседовал тайком

С тем пареньком, который не стрелял.

Я раны, как собака, лизал, а не лечил.

В госпиталях, однако, в большом почёте был.

Ходил в меня влюблённый весь слабый женский пол.

Эй, ты, недострелённый, давай-ка на укол.

Мой батальон геройствовал в Крыму,

И я туда глюкозу посылал,

Чтоб было слаще воевать ему.

Кому? Тому, который не стрелял.

Я пил чаёк из блюдца, со спиртиком бывал.

Мне не пришлось загнуться, и я довоевал.

В свой полк определили. «Воюй», — сказал комбат.

«А что не дострелили, так я, брат, даже рад.»

Я тоже рад бы, да присев у пня,

Я выл белугой и судьбину клял:

Немецкий снайпер дострелил меня,

Убив того, который не стрелял.

Я стою, стою спиною к строю.

Только добровольцы, шаг вперёд!

Нужно провести разведку боем.

Для чего? А кто их разберёт.

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов, так, Леонов….(Припев)

А, ещё этот тип

Из второго батальона.

Мы ползём, к ромашкам припадая,

Ну-ка, старшина, не отставай.

Ведь на фронте два передних края —

Наш и сразу их передний край.

Припев

Проволоку грызли без опаски:

Ночь, темно и не видать ни зги.

В двадцати шагах чужие каски.

Стоит только защитить мозги.

Припев

Скоро будет Надя с шоколадом:

В шесть они накроют нас огнём.

Хорошо, нам этого и надо,

С Богом, потихонечку начнём.

С кем обратно ползти?

Так, Борисов, так, Леонов….

А, ещё этот тип

Из второго батальона.

Правильно заданье выполняем:

Дзот накрыт и рассекречен дот.

Этот тип, которого не знаю,

Очень хорошо себя ведёт.

С кем обратно ползти?

Так, Борисов, где Леонов?

А, ещё этот тип

Из второго батальона.

На КП, наверное, в восторге,

Но фуражки сняли из-за нас.

Правильно, считай, что двое в морге,

Двое остаются про запас.

С кем обратно ползти?

Где Борисов? Где Леонов?

Эй, ты жив, эй, ты, тип,

Из второго батальона?

Я спокойно стою перед строем,

В этот раз стою к нему лицом.

Кажется, чего-то удостоен,

Награждён и назван молодцом.

С кем в другой раз ползти?

Где Борисов? Где Леонов?

И затих этот тип

Из второго батальона.

Я полгода, я полмира почти через злые бои

Прошагал и прополз с батальоном,

А обратно меня за заслуги мои

Санитарным везли эшелоном.

Подвезли на родимый порог

На полуторке к самому дому.

Я стоял и немел, а над крышей дымок

Поднимался совсем по-другому.

Окна словно боялись в глаза мне взглянуть,

И хозяйка не рада солдату:

Не припала в слезах на могучую грудь,

А руками всплеснула — и в хату.

И залаяли псы на цепях,

Я шагнул в полутёмные сени.

За чужое за что-то запнулся в сенау

Дверь рванул, подкосились колени.

Там сидел за столом ты на месте моём,

Неприветливый новый хозяин.

И фуфайка на нём, и хозяйка при нём,

Потому я и псами облаян.

Это значит, пока под огнём

Я спешил, ни минуты не весел,

Он все вещи в дому переставил моём

И по-своему всё перевесил.

Мы ходили под Богом, под богом войны,

Артиллерия нас накрывала.

Но смертельная рана нашла со спины

И изменою в сердце застряла.

Я себя в пояснице согнул,

Силу воли позвал на подмогу:

— Извините, товарищ, что я завернул

По ошибке к чужому порогу.

Нет, мир да любовь вам, да хлеба на стол,

Чтоб согласье по дому ходило.

Ну, а он даже ухом в ответ не повёл,

Вроде так и положено было.

Зашатался некрашеный пол,

Я не хлопнул дверьми, как когда-то,

Только окна раскрылись, когда я ушёл

И взглянули мне вслед виновато.

Я вырос в Ленинградскую блокаду,

Но я тогда не пил

И не гулял.

Я видел, как горят огнём Бадаевские склады,

В очередях за хлебушком стоял.

Граждане смелые, а что ж тогда вы делали,

Когда наш город счёт не вёл смертям?

Ели хлеб с икоркою, а я считал махоркою

Окурок с-под платформы чёрт-те с чем напополам.

От стужи даже птицы не летали,

А вору было нечего украсть.

Родителей моих в ту пору ангелы прибрали,

А я боялся, только б не упасть.

Было здесь до фига голодных и дистрофиков,

Все голодали, даже прокурор.

А вы в эвакуации читали информацию

И слушали по радио от Совинформбюро.

Блокада затянулась, даже слишком,

Но наш народ врагов своих разбил,

И можно жить, как у Христа за пазухой-подмышкой,

Но только вот… мешает бригадмил.

Я скажу вам ласково, граждане с повязкою,—

В душу ко мне лапами не лезь.

Про жизнь мою личную и непатриотичную

Знают уже органы и ВЦСПС.

Я помню райвоенкомат. — В десант не годен! Так-то брат.

Таким, как ты, там невпротык, — и дальше смех.

Мол, из тебя какой солдат, тебя ж хоть сразу в медсанбат,

А из меня такой солдат, как изо всех.

А на войне как на войне. А мне и вовсе, мне вдвойне:

Присохла к телу гимнастёрка на спине.

Я отставал, сбоил в строю, но как-то раз в одном бою

Не знаю, чем я приглянулся старшине.

Шумит окопная братва: «Студент, а сколько дважды два?

Эй, холостой, а правда, графом был Толстой?

А кто евонная жена?» Но тут встревал мой старшина:

«Иди, поспи, ты не святой, а утром в бой».

И только раз, когда я встал во весь свой рост, он мне сказал:

«Ложись!» И дальше пару слов без падежей.

«К чему две дырки в голове?»

И вдруг спросил: «А что, в Москве

Неужто вправду есть дома в пять этажей?»

Над нами шквал. Он застонал, и в нём осколок остывал,

И на вопрос его ответить я не смог.

Он в землю лёг за пять шагов, за пять ночей и за пять снов,

Лицом на запад и ногами на восток.

Давно смолкли залпы орудий.

Над нами лишь солнечный свет.

На чём проверяются люди,

Если войны уже нет?

Приходится слышать нередко

Сейчас, как тогда:(Припев)

— Ты бы пошёл с ним в разведку?

Нет или да?

Не ухнет уже бронебойный,

Не выть похоронной под дверь,

И кажется, всё так спокойно.

Негде раскрыться теперь.

Припев

Покой только снится, я знаю,

Готовься, держись и дерись.

Есть мирная передовая,

Беда, и опасность, и риск.

Припев

В полях обезврежены мины,

Но мы не на поле цветов.

Вы поиски, звёзды, глубины

Не сбрасывайте со счетов.

Припев

От границы мы землю вертели назад,

Было дело сначала.

Но обратно её закрутил наш комбат,

Оттолкнувшись ногой от Урала.

Наконец-то нам дали приказ наступать,

Отбирать наши пяди и крохи,

Но мы помним, как солнце отправилось вспять

И едва не зашло на Востоке.

Мы не меряем землю шагами,

Понапрасну цветы теребя.

Мы толкаем её сапогами

От себя, от себя, от себя.

И от ветра с востока пригнулись стога,

Жмётся к скалам отара.

Ось земную мы сдвинули без рычага,

Изменив направленье удара.

Не пугайтесь, когда не на месте закат.

Судный день — это сказки для старших.

Просто землю вращают, куда захотят.

Наши сменные роты на марше.

Мы ползём, бугорки обнимаем.

Кочки тискаем зло, не любя,

И коленями землю толкаем

От себя, от себя, от себя.

Здесь не смог бы найти и Особый Отдел

Руки кверху поднявших.

Всем живым ощутимая польза от тел —

Как прикрытье используем павших.

Этот глупый свинец всех не сразу найдёт,

Где настигнет в упор или с тылу.

Кто-то там впереди навалился на дот,

И Земля на мгновенье застыла.

Я ступни свои сзади оставил,

Мимоходом по мёртвым скорбя.

Шар земной я вращаю локтями

От себя, от себя, от себя.

Кто-то встал в полный рост и, отвесив поклон,

Принял пулю на вздохе.

Но на Запад, на Запад ползёт батальон,

Чтобы солнце взошло на Востоке.

Животом по грязи, дышим смрадом болот,

Но глаза закрываем на запах.

Нынче по небу солнце нормально идёт,

Потому что нам нужно на Запад.

Руки-ноги на месте ли, нет ли,

Как на свадьбе — росу пригубя,

Землю тянем зубами за стебли

На себя, под себя, от себя.

Вцепились они в высоту, как в своё,

Огонь миномётный, шквальный.

А мы всё лезли толпой на неё,

Как на буфет вокзальный.

(Припев)

И крики «ура!» застывали во рту,

Когда мы пули глотали,

Семь раз занимали мы ту высоту,

Семь раз мы её оставляли.

А может, её стороной обойти,

И что мы к ней прицепились?

Но видно. уж точно все судьбы-пути

На этой выстотке скрестились

(Припев)

Бросьте скуку, как корку арбузную,

Небо ясное, лёгкие сны.

Парень лошадь имел и судьбу свою

Интересную до войны.

А на войне, как на войне, а до войны, как до войны,

Везде, по всей Вселенной

Он лихо ездил на коне в конце весны, в конце весны

Последней довоенной.

Но туманы уже по росе плелись,

Град прошёл по полям и мечтам.

Для того, чтобы тучи рассеялись,

Парень нужен был именно там.

А на войне, как на войне, а до войны, как до войны,

Везде, по всей Вселенной

Он лихо ездил на коне, в конце войны, в конце войны

Последней довоенной.

На братских могилах не ставят крестов

И вдовы на них не рыдают.

К ним кто-то приносит букеты цветов

И вечный огонь зажигают.

Здесь раньше вставала земля на дыбы,

А нынче — гранитные плиты.

Здесь нет ни одной персональной судьбы —

Все судьбы в единую слиты.

А в вечном огне видишь вспыхнувший танк,

Горящие русские хаты,

Горящий Смоленск и горящий Рейхстаг,

Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов,

Сюда ходят люди покрепче.

На братских могилах не ставят крестов,

Но разве от этого легче!

Владимир Высоцкий и Марина Влади на приёме в каюте капитана

Публикуется впервые

Из архиве Борисе Береста

Как засмотрится мне нынче, как задышится?

Воздух крут перед грозой, крут да вязок.

Что споётся мне сегодня, что услышится?

Птицы вещие поют, да всё из сказок.

Птица Сирин мне радостно скалится,

Веселит, зазывает из гнёзд,

А напротив тоскует, печалится,

Травит душу чудной Алконост.

Словно семь заветных струн

Зазвенели в свой черёд.

То мне птица Гамаюн

Надежду подаёт.

В синем небе, колокольнями проколотом,

Медный колокол, медный колокол

Го ль возрадовался, то ли осерчал…

Купола в России кроют чистым, чистым золотом,

Чтобы чаще Господь замечал.

Я стою, как перед вечною загадкою,

Перед великою да сказочной страною,

Перед солоно да горько кисло-сладкою,

Голубою, родниковою, ржаною.

Грязью чавкая, жирной да ржавою,

Вязнут лошади по стремена.

Но влекут меня сонной державою,

Что раскисла, опухла от сна.

Словно семь покатых лун

На пути моём встаёт.

То мне птица Гамаюн

Надежду подаёт.

Душу стёртую утратами да тратами,

Душу сбитую перекатами,

Если до крови лоскут истончал,

Залатаю золотыми я заплатами,

Чтобы чаще Господь замечал.

В заповедных и дремучих страшных муромских лесах

Всяка нечисть бродит тучей и в проезжих сеет страх.

Воют воем, что твои упокойники,

Если есть там соловьи — то разбойники.

Страшно, аж жуть!!!

В заколдованых болотах там кикиморы живут,

Защекочут до икоты и на дно уволокут.

Будь ты пеший, будь ты конный — заграбастают,

А уж лешие так по лесу и шастают.

Страшно, аж жуть!!!

А мужик, купец и воин попадал в дремучий лес.

Кто за чем: кто с перепою, а кто сдуру в чащу лез.

По причине попадали, без причины ли —

Только всех их и видали, словно сгинули.

Страшно, аж жуть!!!

Из заморского из леса, где и вовсе сущий ад,

Где такие злые бесы — чуть друг друга не едят,

Чтоб творить им совместное зло потом,

Поделиться приехали опытом.

Страшно, аж жуть!!!

Соловей-разбойник главный им устроил буйный пир,

А от их был змей трехглавый и слуга его, вампир.

Пили зелье в черепах, ели бульники,

Танцевали на гробах, богохульники.

Страшно, аж жуть!!!

Змей-горыныч влез на древо, ну раскачивать его:

— Выводи, разбойник, девок, пусть покажут кой-чего,

Пусть нам лешие попляшут, попоют,

А не то я, матерь вашу, всех сгною.

Страшно, аж жуть!!!

Соловей-разбойник тоже был не только лыком шит,

Гикнул, свистнул, крикнул: «Рожа,

Гад, заморский паразит! Убирайся без боя, уматывай

И вампира с собою прихватывай!»

Страшно, аж жуть!!!

Все взревели, как медведи: «Натерпелись столько лет!

Ведьмы мы али не ведьмы?! Мы патриоты или нет?!

Налил бельма, ишь ты, клещ, отоварился,

А ещё на наших женщин позарился!

Страшных, аж жуть!»

И вот теперь седые люди помнят прежние дела:

Билась нечисть грудью в груди и друг друга извела

Прекратилися навек безобразия,

Ходит в лес человек безбоязненно.

Не страшно ничуть!

В королевстве, где всё тихо и складно,

Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь,

Появился дикий вепрь огромадный,

То ли буйвол, то ли бык, то ли тур.

Сам король страдал желудком и астмой,

Только кашлем сильный страх наводил.

А тем временем зверюга ужасный

Коих ел, а коих в лес волочил.

И король тотчас издал три декрета:

Зверя надо, говорит, одолеть наконец.

Вот кто отчается на дело на это,

Тот принцессу поведёт под венец.

А в отчаявшемся том государстве,

Как войдёшь, так прямо наискосок,

В бесшабашной жил тоске и гусарстве

Бывший лучший, но опальный стрелок.

На полу лежали люди и шкуры,

Пели песни, пили мёды — и тут

Протрубили на дворе трубадуры,

Хвать стрелка и во дворец волокут.

И король ему прокашлял: «Не буду

Я тебе читать морали, юнец.

Вот если, да, ты победишь чуду-юду,

То принцессу поведёшь под венец».

А стрелок: «Да это что ж за награда?

Мне бы выкатить портвейна бадью.

А принцессу мне и даром не надо,

Чуду-юду я и так победю».

А король: «Возьмёшь принцессу, и точка.

А не то, тебя — раз-два — ив тюрьму.

Ведь это всё же королевская дочка».

А стрелок: «Ну хоть убей, не возьму».

И пока король с ним так препирался,

Съел уже почти всех женщин и кур

И возле самого дворца ошивался

Этот самый то ли бык, то ли тур.

Делать нечего, портвейн он отспорил,

Чуду-юду уложил и убёг.

Вот так принцессу с королём опозорил

Бывший лучший, но опальный стрелок.

Как в селе Большие Вилы,

Где ещё горел сарай,

Жили-были два громилы

Агромадной жуткой силы,

Братья Пров и Николай.

Николай, что понахальней.

По ошибке лес скосил,

Ну, а Пров в опочивальни

Рушил стены и входил.

Как братья не вяжут лыка,

Пьют отвар из чаги,

Все от мала до велика

Прячутся в овраге.

В общем — лопнуло терпенье,

Ведь добро своё, ничьё.

Начинать вооруженье

И идти на усмиренье

Порешило мужичьё.

Николай, что понахальней,

В тот момент быка ломал,

Ну, а Пров в какой-то спальне

С маху стену прошибал.

Эй, братан, гляди, ватага

С кольями да с дышлами

Чтой-то нынче из оврага

Рановато вышли.

Так неудобно сразу драться,

Наш мужик так не привык,

Стали прежде задираться:

Для чего, скажите, братцы,

Нужен вам безрогий бык?

Николаю это странно:

Если жалко вам быка,

С удовольствием с братаном

Можем вам намять бока.

Где-то в поле замер заяц,

Отстоял — и ходу.

Пров ломается, мерзавец,

Сотворивши шкоду:

Ну-ка кто, попробуй, вылезь —

Вмиг разделаюсь с врагом1

Мужики перекрестились,

Всей ватагой навалились,

Кто багром, кто батогом.

Николай, печась о брате,

Первый натиск отражал,

Ну, а Пров укрылся в хате

И оттуда хохотал.

От могучего напора

Развалилась хата.

Пров оттяпал ползабора

Для спасенья брата.

Хватит, брат, обороняться!

Пропадать, так пропадать,

Коля, нечего стесняться.

Колья начали ломаться,

Надо, Коля, нападать.

По мужьям да по ребятам

Будут бабы слёзы лить,

Но решили оба брата —

С наступленьем погодить.

Гляди в оба, братень,

Со спины заходют.

Может, оборотень?

Да не похоже, вроде.

А дело в том, что к нам в селенье

Напросился на ночлег

И остался до Успенья,

А потом на поселенье

Никчемушный человек.

И сейчас вот из-за крика

Ни один не услыхал,

Этот самый горемыка,

Что-то братьям приказал.

Кровь уже лилась ручьями,

Так о чём же речь-то?

Бей братьёв! Но вдруг с братьями

Сотворилось нечто.

Братьев как бы подкосило,

Стали братья отступать,

Будто в них лишились силы,

Мужичьё их попросило

Больше бед не сотворять.

Долго думали, гадали,

Что блаженный им сказал.

Но как затылков ни чесали —

Ни один не угадал.

И решили — он заклятьем

Обладает, видно.

Ну, а он сказал лишь:

Братья, как же вам не стыдно!

Как ныне сбирается вещий Олег

Щита прибивать на ворота,

Как вдруг подбегает в нему человек

И ну шепелявить чего-то:

Эх, князь, — говорит ни с того, ни с сего,—

Ведь примешь ты смерть от коня своего!

И только собрался идти он на «Вы»,

Отмщать неразумным хазарам,

Как вдруг прибегают седые волхвы,

К тому же разя перегаром.

И говорят ни с того, ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего.

Да кто вы такие? Откуда взялись?

Дружина, берись за нагайки!

Напился, старик, так пойди протрезвись!

И неча рассказывать байки.

И говорить ни с того, ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего.

Ну, в общем, они не сносили голов —

Шутить не могите с князьями…

И долго дружина топтала волхвов

Своими гнедыми конями.

Ишь, говорят, ни с того, ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего.

А вещий Олег свою линию гнул,

Да так, что никто и не пикнул.

Он только однажды волхвов помянул,

И то саркастически хмыкнул:

Ну надо ж болтать ни с того, ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего.

А вот он мой конь, на века опочил,

Один только череп остался.

Олег преспокойно стопу возложил

И тут же на месте скончался.

Злая гадюка кусила его,

И принял он смерть от коня своего.

Ведь каждый волхвов покарать норовит,

А нет бы послушаться, правда?

Олег бы послушал, ещё один щит

Прибил бы к вратам Цареграда.

Волхвы-то сказали с того и сего,

Что примет он смерть от коня своего.

Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след.

Дуб годится на паркет, так ведь нет:

Выходили из избы здоровенные жлобы,

Порубили все дубы на гробы.

(Припев)

Ты уймись, уймись, тоска

У меня в груди!

Это только присказка,

Сказка впереди!

На краю края земли, где небо ясное,

Как бы, вроде, даже сходит за кордон,

На горе стояло здание ужасное,

Издаля напоминавшее ООН.

Всё сверкает, как зарница,

Красота, но только вот

В этом здании царица

В заточении живёт.

И Кащей бессмертный грубое животное

Это здание поставил охранять,

Но по-своему несчастное и кроткое,

Может, было то животное, как знать.

От большой тоски по маме

Вечно чудище в слезах.

Ведь оно с семью главами

О пятнадцати глазах.

Сам Кащей, он мог бы раньше в рукопашную,

Но от любви к царице высох и увял,

И стал по-своему несчастным старикашкою,

Ну, а зверь его к царице не пущал.

«Ты пропусти меня, чего там,

Я ж от страсти трепещу».

«Хоть снимай меня с работы,

Ни за что не пропущу».

Добрый молодец Иван решил попасть туда,

Мол, видали мы кащеев, так-растак.

Он всё время, где чего, так сразу шасть туда,

Он по-своему несчастный был дурак

То ли выпь захохотала,

То ли филин заикал,

На душе тоскливо стало

У Ивана-дурака.

И началися его подвиги напрасные —

С баб-ягами никчемушная борьба.

Тоже ведь она по-своему несчастная,

Эта самая лесная голытьба.

Ведь скольких ведьмочек пришибнул,

Двух молоденьких в соку.

Как увидел утром, всхлипнул —

Жалко стало дураку.

Но однако же приблизился, дремотное

Состоянье превозмог своё Иван.

В уголку лежало бедное животное,

От жары главы склонившее в фонтан.

Тут Иван к нему сигает,

Рубит головы спеша,

И к Кащею подступает,

Кладенцом своим маша.

И грозит он старику двухтыщелетнему:

«Счас, мол, бороду тебе мигом обстригу.

Так умри ты, сгинь, Кащей». А тот в ответ ему:

«Я бы рад, но я бессмертный, не могу».

Но Иван себя не помнит:

«Ах ты, гнусный фабрикант,

Вон настроил сколько комнат,

Девку спрятал, интриган.

Я докончу дело, взяв соцобязательство».

И от этих-то неслыханных речей

Умер сам Кащей без всякого вмешательства,—

Он неграмотный, отсталый был Кащей.

А Иван от гнева красный,

Пнул Кащея, плюнул в пол

И к по-своему несчастной

Бедной узнице вошёл.

Я баба-яга, вот и вся недолга,

Я езжу в немазаной ступе.

Я к русскому духу не очень строга,

Люблю его сваренным в супе.

Ох, надоело по лесу летать,

Зелье переварила.

Нет, что-то стала совсем изменять

Наша нечистая сила.

Добрый день, добрый день,

Я так оборотень.

Неловко вчерась обернулся.

Хотел превратиться в дырявый плетень,

Да вот посерёдке запнулся.

И кто я теперь — самому не понять,

Эк меня, братцы, скривило.

Нет, чтой-то стала совсем изменять

Наша нечистая сила.

А я старый больной озорной водяной.

Но мне надоела квартира —

Сижу под корягой, простуженный, злой.

Ведь в омуте мокро и сыро.

Вижу намедни, утопленник, хвать —

А он меня пяткой по рылу.

Нет, перестали вконец уважать

Нашу нечистую силу.

Такие дела, лешачиха со зла.

Лишив меня лешевелюры.

Вчера из дупла на мороз прогнала —

У ей с водяным шуры-муры.

Со свету стали совсем изживать.

Ну просто-таки гонят в могилу

Нет, перестали совсем уважать

Нашу нечистую силу.

Лежит камень в степи, а под него вода течёт,

А на камне написано слово:

Кто направо пойдёт — ничего не найдёт,

А кто прямо пойдёт — никуда не придёт,

Кто налево пойдёт — ничего не поймёт

И ни за грош пропадёт.

Перед камнем стоят без коней и без мечей

И решают — идти иль не надо.

Был один из них зол — он направо пошёл,

В одиночку пошёл, ничего не нашёл,

Ни деревни, ни сёл — и обратно пришёл.

Прямо нету пути, никуда не пройти,

Но один не поверил в заклятье

И, подобравши подол, напрямую пошёл,

Долго ль, коротко ль бродил — никуда не добрёл.

Он вернулся и пил, он обратно пришёл.

Ну, а третий был дурак, ничего не знал и так.

И пошёл без опаски налево.

Долго ль, коротко ль шагал, и совсем не страдал,

Пил, гулял и отдыхал, никогда не уставал,

Ничего не понимал… Так всю жизнь и прошагал,

И не сгинул, и не пропал.

Жил я славно первый-третий

Двадцать лет на белом свете

По учению.

Жил безбедно и при деле,

Плыл, куда глаза глядели,

По течению.

Заскрипит ли в повороте.

Затрещит в водовороте,

Я не слушаю.

То разуюсь, то обуюсь.

На себя в воде любуюсь.

Брагу кушаю.

И пока я наслаждался,

Пал туман и оказал…

Оказался в гиблом месте я.

И огромная старуха

Хохотнула прямо в ухо,

Злая бестия.

Я кричу, не слышу крика,

Не вяжу от страха лыка,

Вижу плохо я.

На ветру меня качает.

Кто здесь? Слышу, отвечает:

Я, — нелёгкая.

Брось креститься, причитая,

Не спасёт тебя свята…

Святая Богородица.

Кто рулит и вёслы бросит,

Тех нелёгкая заносит,—

Так уж водится.

И с отдышкой, ожиреньем

Ломит тварь по пням, кореньям

Тяжкой поступью.

Я впотьмах ищу дорогу,

Но уж брагу понемногу

Только поступью.

Вдруг навстречу мне живая,

Колченогая, крива…

Кривая морда хитрая.

Не горюй, — кричит, — болезный,

Горемыка мой нетрезвый,

Слёзы вытру я.

Взвыл я, душу разрывая,

Выл: «Возьми меня, крива…

Кривая, я на привязи!

Мне плевать, что кривобока,

Криворука, кривоока,

Только вывези!»

Влез на горб к ней с перепугу,

Но кривая шла по кругу,

Ноги разные.

Падал я и полз на брюхе,

И хихикали старухи

Безобразные.

Не до жиру — быть бы живу,

Много горя над обрывом,

А в обрыве — зла.

— Слышь, кривая, четверть ставлю,

’Кривизну твою исправлю,

Раз не вывезла.

И ты нелёгкая, маманя,

Хочешь истины в стакане

На лечение?

Тяжело же столько весить,

Отхлебнёшь стаканов десять —

Облегчение.

И припали две старухи

Ко бутыле медовухи,

Пьянь с ханыгою.

Я пока за кочки прячусь,

Озираюсь, задом пячусь,

С кручи прыгаю.

Огляделся — лодка рядом,

А за мною по корягам,

Дико охая,

Припустились, подвывая,

Две судьбы мои — кривая

Да нелёгкая.

Грёб до умопомраченья,

Правил против ли теченья,

На стремнину ли.

А нелёгкая с кривою

От досады с перепою

Там и сгинули.

Как во смутной волости

Лютой, злой губернии

Выпадали молодцу

Всё шипы да тернии.

Он обиды зачерпнул, зачерпнул

Полные пригоршни,

Ну, а горя, что хлебнул,

Не бывает горше.

Пей отраву, хоть залейся,

Благо, денег не берут, не берут.

Сколь верёвочка ни вейся,

Всё равно совьёшься в кнут,

Всё равно совьёшься в кнут.

Гонит неудачника

По миру с котомкою,

Жизнь течёт меж пальчиков

Паутинкой тонкою.

А которых повело, повлекло

По лихой дороге,

Тех ветрами сволокло

Прямиком в остроги.

Тут на милость не надейся,

Стиснуть зубы да терпеть.

Сколь верёвочка ни вейся,

Всё равно совьёшься в плеть,

Всё равно совьёшься в плеть.

Ах, лихая сторона,

Сколь в тебе ни рыскаю,—

Лобным местом ты красна

Да верёвкой склизкою.

А повешенным сам дьявол-сатана

Голы пятки лижет.

Смех, досада, мать честна,

Не пожить, не выжить.

Ты не вой, не плачь, а смейся,

Слёз-то нынче не простят.

Сколь верёвочка ни вейся,

Всё равно укоротят,

Всё равно укоротят.

Ночью думы муторней,

Плотники не мешкают.

Не успеть к заутрене —

Больно рано вешают.

Ты об этом не жалей, не жалей,

Что тебе отсрочка,

А на верёвочке твоей

Нет ни узелочка.

Лучше ляг да обогрейся,

Я, мол, казни не просплю.

Сколь верёвочка ни вейся,

А совьёшься ты в петлю,

А совьёшься ты в петлю.

Эй, народ честной, незадачливый,

Ай, вы, купчики, да служивый люд,

Живо к городу поворачивай,

Там не зря в набат с колоколен бьют.

Все ряды уже с утра да позахвачены,

Уйма всякого добра да всякой всячины,

Там точильные круги да точат лясы,

Там лихие сапоги самоплясы.

Тадорга-матадорга,

Вот столица-ярмарка,

Сказочно-реальная

Да цвето-музыкальная.

Богачи и голь перекатная,

Покупатели все однако вы,

И хоть ярмарка не бесплатная,

Раз в году вы все одинаковы.

За едою в закрома спозараночку

Скатерть сбегает сама самобраночка.

Кто не схочет есть да пить — тем изнанка,

Тех начнёт сама бранить самобранка.

Тадорга-матадорга,

Вот какая ярмарка,

Праздничная, вольная

Да бело-хлебосольная.

Вон и шапочки-невидимочки,

Кто наденет их — станет барином,

Леденцы во рту, словно льдиночки,

И жар-птица есть в виде жареном.

Прилетали год назад гуси-лебеди,

А теперь они лежат на столе — гляди.

Эй, слезайте с облучка, добры люди,

Да из белого бычка ешьте студень.

Тадорга-матадорга,

Всем богата ярмарка,

Вон орехи рядышком

Ды с изумрудным ядрышком.

Скоморохи здесь все хорошие,

Скачут, прыгают через палочку.

Прибауточки скоморошие—

Смех и грех от них — все вповалочку.

По традиции, как встарь, вплавь и волоком

Привезли царь-самовар и царь-колокол.

Скороварный самовар, он на торфе,

Вам на выбор сварит вар или кофе.

Тадорга-матадорга,

Удалая ярмарка

С плясунами резвыми

Да большей частью трезвыми.

Вон Балда пришёл, поработать чтоб,

Без работы он киснет, квасится.

Тут как тут и поп, толоконный лоб,

Но Балда ему — кукиш с маслицем.

Разновесы и весы — проторгуешься,

Скороходики часы, да не обуешься.

Скороходы сапоги не залапьте,

А для стужи и пурги лучше лапти.

Тадорга-матадорга,

Да что за чудо ярмарка,

Звонкая, несонная,

Да нетрадиционная.

Вон Емелюшка щуку мнёт в руке,

Щуке быть ухой, вкусным варевом.

Черномор кота продаёт в мешке —

Слишком много кот разговаривал.

Говорил он без тычка да без задорины,

Все мы сказками слегка объегорены.

Не скупись, не стой, народ, за ценою,

Продаётся с цепью кот золотою.

Тадорга-матадорга,

Упоенье ярмарка,

Общая, повальная

Да эмоциональная.

Будет смехом-то рвать животики,

Кто отважится да разохотится,

Да на коврике-самолётике

Не откажется, а прокотится.

Разрешите сделать вам примечание —

Никаких воздушных ям и качания.

Ковролётчики вчера ночь не спали,

Пыль из этого ковра выбивали.

Тадорга-матадорга,

Удалася ярмарка,

Звонкая, несонная

Да нетрадиционная.

От скушных шабашей смертельно уставши,

Две ведьмы идут и беседу ведут:

«Ну, что ты, брат-ведьма, пойти посмотреть бы,

Как в городе нашем живут.

Как всё изменилось: уже развалилось

Подножие Лысой горы.

И молодцы, вроде, давно не заходят,

Остались одни упыри.»

Спросил у них леший: «Вы камо грядеши?»

«Намылились в город, у нас ведь тоска».

«Ах, глупые бабы, да взяли хотя бы

С собою меня, старика».

Ругая друг дружку, зашли за опушку.

Навстречу попался им друг-вурдалак.

Он скверно ругался, он к ним набивался,

Кричал, будто знает, что-как.

Те к лешему, — как он. «Возьмём вурдалака?

Но кровь не сосать и прилично вести».

Тот малость покрякал, клыки свои спрятал,

Красавчиком стал, хоть крести.

Освоились быстро. Под видом туристов

Поели, попили в кафе «Грандотель».

Но леший поганил своими ногами,

И их попросили оттель.

Пока леший брился, упырь испарился,

И леший доверчивость проклял свою.

И ведьмы пошлялись и тоже смотались.

Освоившись в этом раю.

И наверняка ведь, прельстили бега ведьм —

Там много орут, и азарт на бегах.

И там проиграли ни много ни мало —

Три тысячи в новых деньгах.

Намокший, поблекший, насупился леший,

Но вспомнил, что здесь его друг домовой.

Он начал стучаться: «Где друг, домочадцы?»

А те отвечают: «Запой».

Пока ведьмы выли и всё просадили.

Пока леший пил, напивался в кафе.

Найдя себе вдовушку и выпив в ей кровушку.

Спал вурдалак на софе.

На Петровском на базаре шум и тарарам:

Продаётся всё, что надо — барахло и хлам.

Бабы, тряпки и корзины, толпами народ.

Бабы, тряпки и корзины заняли проход.

(Припев)

Есть газеты, семечки солёные.

Сигареты, а кому лимон?

Есть вода, холодная вода.

Пейте воду, воду, господа!

В тридевятом государстве,

Трижды девять — двадцать семь.

Всё держалось на коварстве

Без проблем и без систем.

Нет того, чтобы сам воевать,

Стал король втихаря попивать,

Расплевался с королевой,

Дочь оставил старой девой,

А наследник пошёл воровать.

В тридесятом королевстве,

Трижды десять — тридцать, что ль,

В добром дружеском соседстве

Жил ещё один король.

Тишь да гладь да спокойствие там,

Хоть король был отъявленный хам,

Он прогнал министров с кресел,

Оппозицию повесил

И скучал от тоски по делам.

В триодиннадцатом царстве,

То бишь, в царстве тридцать три,

Царь держался на лекарстве —

Воспалились пузыри.

Был он милитарист и вандал,

Двух соседей зазря оскорблял.

Слал им каждую субботу

Оскорбительную ноту,

Шёл на международный скандал.

В тридцать третьем царь сказился,

Не хватает, мол, земли,

На соседей покусился,

И взбесились короли.

Обуздать его, смять, только глядь —

Нечем в двадцать седьмом воевать,

А в тридцатом полководцы

Все утоплены в колодце,

И вассалы восстать норовять.

.

Обложка одной из «французских» пластинок В.Высоцкого

Опасаясь контрразведки, избегая жизни светской,

Под английским псевдонимом «Мистер Джон Ланкастер Пек»,

Вечно в кожаных перчатках, — чтоб не делать отпечатков,—

Жил в гостинице «Советской» несоветский человек.

Джон Ланкастер в одиночку, преимущественно ночью,

Чем-то щёлкал, в чём был спрятан инфракрасный объектив.

А потом в нормальном свете представало в чёрном цвете

То, что ценим мы и любим, чем гордится коллектив.

Клуб на улице Нагорной стал общественной уборной.

Наш родной Центральный рынок стал похож на грязный

склад.

Искажённый микроплёнкой, ГУМ стал маленькой избёнкой,

И уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ.

Но работать без подручных, может, грустно, может, скучно.

Враг подумал, — враг был дока, — написал фиктивный чек,

И где-то в дебрях ресторана гражданина Епифана

Сбил с пути и с панталыку несоветский человек.

Епифан казался жадным, хитрым, умным, плотоядным,

Меры в женщинах и в пиве он не знал и не хотел.

В общем. так: подручный Джона был находкой для шпиона.

Так случиться может с каждым, если пьян и мягкотел.

Вот и первое заданье: — В три пятнадцать, возле бани,

Может, раньше, а может, позже остановится такси.

Надо сесть, связать шофёра, разыграть простого вора,

А потом про этот случай раструбят по Би-Би-Си.

И ещё: — Оденьтесь свеже, и на выставке в Манеже

К вам приблизится мужчина с чемоданом, скажет он:

— Не хотите ли черешни? Вы ответите: — Конечно.

Он вам даст батон с взрывчаткой, принесёте мне батон.

А за это, друг мой пьяный, — говорил он Епифану,—

Будут деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин.

Враг не ведал, дурачина: тот, кому всё поручил он,

Был чекист, майор разведки и прекрасный семьянин.

Да, до этих штучек мастер, этот самый Джон Ланкастер!

Но жестоко просчитался пресловутый мистер Пек:

Обезврежен он и даже он пострижен и посажен,

А в гостинице «Советской» поселился мирный грек.

У вина достоинства, говорят, целебные,

Я решил попробовать, бутылку взял, открыл —

Вдруг оттуда вылезло что-то непотребное,

Может быть, зелёный змий, а, может, крокодил.

(Припев)

Ну, если я чего решил,

Я выпью обязательно,

Но к этим шуткам отношусь

Очень отрицательно.

Сколько слухов наши уши поражает,

Сколько сплетен разъедает, словно Mojjb.

Ходят слухи, будто всё подорожает,

Абсолютно, а особенно штаны и алкогюдь.

И словно мухи, тут и там ходят слухи по домам,

А беззубые старухи их разносят по умам,(Припев)

Их разносят по умам.

Слушай, слышал? Под землёю город строют,

Говорят, на случай ядерной войны.

Вы слыхали? Скоро бани все закроют,

Повсеместно, навсегда, и эти сведенья верны.

Припев

А вы знаете, Мамыкина снимают

За разврат его, за пьянство, за дебош.

Кстати, вашего соседа забирают, негодяя,

Потому, что он на Берию похож.

Припев

Ой, что деется, вчера траншею рыли,

Откопали две коньячные струи.

Говорят, шпионы воду отравили, гады, ядом,

Ну, а хлеб теперь из рыбной чешуи.

Припев

Да, вы знаете, теперь всё отменяют,

Отменили даже воинский парад.

Говорят, что скоро всё позапрещают, в Бога душу,

Скоро всех к чертям собачьим запретят.

Припев

Закалённые во многих заварухах,

Слухи ширятся, не ведая преград.

Ходят сплетни, что не будет больше слухов

Абсолютно, ходят слухи, будто сплетни запретят.

Припев

И поют друг другу, шёпотом ли, в крик ли,

Крик дурной всегда звучит в устах кликуш.

А к хорошим слухам люди не привыкли,

Говорят, что это выдумки и чушь.

Припев

Мой сосед объездил весь Союз —

Что-то ищет, а чего — не видно.

Я в дела чужие не суюсь,

Но мне очень больно и обидно.

У него на окнах плюш и шёлк,

Баба его шастает в халате.

Я б в Москве с киркой уран нашёл

При такой повышенной зарплате.

И сдаётся мне, что люди врут,

Он нарочно ничего не ищет.

А для чего, ведь денежки идут,

Ох, какие крупные деньжищи.

А вчера на кухне ихний сын

Головой упал у нашей двери

И разбил нарочно мой графин —

Я мамаше счёт в тройном размере.

Ему, значит, рупь, а мне пятак,

Пусть теперь мне платит неустойку.

Я ведь не из зависти, я так —

Ради справедливости, и только.

Ну ничего, я им создам уют.

Живо он квартиру обменяет.

У них денег куры не клюют,

А у нас на водку не хватает.

Здравствуй, Коля, милый мой, друг мой ненаглядный,

Во первых строках письма шлю тебе привет.

Вот вернёшься ты, боюсь, занятой, нарядный,

Не заглянешь и домой — сразу в сельсовет.

Как уехал ты, я в крик. Бабы прибежали:

— Ой, разлуку, — говорят, — ей не перенесть.

Так скучала за тобой, что меня держали,

Хоть причина не скучать очень даже есть.

Тута Пашка приходил, кум твой окаянный,

Еле-еле не далась, даже счас дрожу,

Он три дня уж, почитай, ходит злой и пьяный,

Перед тем, как приставать, пьёт для куражу.

Ты, болтают, получил премию большую,

Будто Борька — наш бугай — первый чемпион.

К злыдню этому быку я тебя ревную

И люблю тебя сильней, нежели чем он.

Ты приснился мне больной, пьяный и угрюмый,

Если думаешь чего, так не мучь себя…

С агрономом я прошлась, только ты не думай —

Говорили мы весь час только про тебя.

Я-то ладно, а вот ты — страшно за тебя-то.

Тут недавно приезжал очень важный чин.

Там, в столице, — говорит, — всякие развраты,

Да и женщин, — говорит, — больше, чем мужчин.

Ты уж, Коля, там не пей, потерпи до дома,

Дома можешь хоть чего, хоть пустись в запой…

Мне не надо никого, даже агронома,

Хоть культурный человек — не сравню с тобой.

Наш амбар в дожди течёт, прохудился, верно.

Без тебя невмоготу, кто создаст уют?

Хоть какой, но приезжай, жду тебя безмерно…

Если можешь, напиши, что там продают.

Не пиши мне про любовь, не поверю я,

Мне вот тут уже дела твои прошлые.

Слушай лучше, тут с лавсаном материя.

Если хочешь, я куплю, вещь хорошая.

Водки я пока не пью, ну, ни стопочки,

Экономлю и не ем даже супу я,

Потому что я куплю тебе кофточку,

Потому что я люблю тебя, глупая.

Был в балете — мужики девок лапают,

Девки все как на подбор — в белых тапочках.

Вот пишу, а слёзы душат и капают —

Не давай себя хватать, моя лапочка.

Наш бугай один из первых на выставке,

А сперва кричали, будто бракованный,

Но очухались, и вот, дали приз-таки —

Весь в медалях он лежит запакованный.

Председателю скажи, пусть избу мою

Кроют нынче же и пусть травку выкосют.

А не то я тёлок крыть не подумаю —

Рекордсмена портить мне? — Накось, выкуси.

И пусть починят наш амбар, ведь не гнить зерну.

Будет Пашка приставать, — с ним, как с предателем.

С агрономом не гуляй — ноги выдерну…

Можешь раза два пройтись с председателем.

До свидания, я в ГУМ за покупками.

ГУМ — это вроде наш амбар, но со стёклами.

Ведь гы мне можешь надоесть с полушубками,

В сером платьице с узорами блёклыми.

Постскриптум.

Тут стоит «культурный парк» по-над речкою,

В нём гуляю и плюю только в урны я…

Но ты, конечно, не поймёшь, там, за печкою.

Потому ты — темнота некультурная.

У тебя глаза, как нож, если прямо ты взглянёшь,

Я забываю, кто я есть и где мой дом.

А если косо ты взглянёшь, как по сердцу полоснёшь

Ты холодным острым серым тесаком.

Я здоров, к чему скрывать, я пятаки могу ломать,

Я недавно головой быка убил.

Но с тобой жизнь скоротать — не подковы разгибать,

А прибить тебя морально нету сил.

Вспомни, было ль хоть разок, чтоб я из дому убёг?

Ну когда же надоест тебе гулять?

С гаражу я прихожу, язык за спину заложу

И бегу тебя по городу шукать.

Я все ноги исходил, велосипед себе купил,

Чтоб в страданьях облегчения была.

Но налетел на самосвал, к Склифосовскому попал —

Навестить меня ты даже не пришла.

И хирург, седой старик, он весь обмяк и к&к-то сник,

Он шесть суток мою рану зашивал.

А когда кончился наркоз, стало больно мне до слёз,

Для кого ж я своей жизнью рисковал.

Ты не радуйся, змея, скоро выпишут меня.

Отомщу тебе тогда без всяких схем.

Я те точно говорю, — остру бритву навострю

И обрею тебя наголо совсем.

Сидели, пили вразнобой мадеру, старку, зверобой,—

И вдруг нас всех зовут в забой до одного.

У нас стахановец, гагановец, загладовец, и надо ведь,

Чтоб завалило именно его.

Он в прошлом младший офицер, его нам ставили в пример,

Он был, как юный пионёр, — всегда готов.

И вот он прямо с корабля пришёл стране давать угля,

А вот сегодня наломал, как видно, дров.

Спустились в штрек, и бывший зек, большого риска человек.

Сказал: «Беда для нас, для всех, для всех одна.

Вот раскопаем, он опять начнёт три нормы выполнять,

Начнёт стране угля давать, — и нам хана.

Так чтобы, братцы, не стараться, поработаем с прохладцей—

Один за всех и все за одного.

Служил он в Таллине при Сталине, теперь лежит заваленный.

Нам жаль по-человечески его.»

Ну, о чём с тобою говорить?

Всё равно ты порешь ахинею.

Лучше я пойду к ребятам пить —

У ребят есть мысли поважнее.

У ребят серьёзный разговор,

Например, о том, кто пьёт сильнее.

У ребят широкий кругозор —

От ларька до нашей бакалеи.

Разговор у нас и прям и груб,

Все проблемы мы решаем глоткой:

Где достать недостающий рупь

И кому потом бежать за водкой.

Ты даёшь мне утром хлебный квас.

Что тебе придумать в оправданье?

Интеллекты разные у нас,

Повышай своё образованье.

Зачем мне считаться шпаной и бандитом?

Не лучше ль пробраться мне в антисемиты?

На их стороне хоть и нету законов,

Поддержка и энтузиазм миллионов.

Решил я, и значит, кому-то быть битым,

Но надо ж узнать, кто такие семиты.

А вдруг это очень приличные люди,

А вдруг из-за них мне чего-нибудь будет.

Но друг и учитель, алкаш в бакалее,

Сказал, что семиты — простые евреи.

Да это ж такое везение, братцы,

Теперь я спокоен, чего мне бояться.

Я долго крепился и благоговейно

Всегда относился к Альберту Эйнштейну

Народ мне простит, но спрошу я невольно,

Куда отнести мне Абрама Линкольна?

Средь них пострадавший от Сталина Каплер,

Средь них уважаемый мной Чарли Чаплин,

Мой друг Рабинович и жертвы фашизма,

И даже основоположник марксизма.

Но тот же алкаш мне сказал после дельца,

Что пьют они кровь христианских младенцев,

И как-то в пивной мне ребяты сказали,

Что очень давно они Бога распяли.

Им музыку надо, они по запарке

Замучили, гады, слона в зоопарке,

Украли, я знаю, они у народа

Весь хлеб урожая минувшего года.

По Курской, Казанской железной дороге

Построили дачи, живут там, как боги.

На всё я готов — на разбой и насилье,

И бью я жидов, и спасаю Россию.

Я был слесарь шестого разряда,

Я получку на ветер кидал.

А получал я всегда сколько надо,

И плюс премию в каждый квартал.

Если пьёшь, понимаете сами,

Должен что-то иметь человек.

Ну, и кроме невесты в Рязани

У меня две шалавы в Москве.

Шлю посылки и письма в Рязань я,

А шалавам себя и вино.

Каждый вечер одно наказанье,

И всю ночь истязанье одно.

Вижу я, что здоровие тает,

На работе всё брак и скандал.

Никаких моих сил не хватает

И плюс премии в каждый квартал.

Синяки и морщины на роже…

И сказал я тогда им без слов:

— На фиг вас, мне здоровье дороже,

Поищите других фраеров.

Если б знали, насколько мне лучше,

Как мне чудно, хоть кто б увидал.

Я один пропиваю получку

И плюс премию в каждый квартал.

В Ленинграде-городе у Пяти Углов

Получил по морде Саня Соколов —

Пел немузыкально, скандалил,

Ну, и значит, правильно,

Что дали.

В Ленинграде-городе тишь и благодать.

Где шпана, и воры где, просто не видать.

Не сравнить с Афинами — прохладно.

Правда, шведы с финнами…

Ну, ладно.

В Ленинграде-городе как везде — такси,

Но не остановите, даже не проси.

Если сильно водку пьёшь по пьянке,—

Не захочешь, а отойдёшь

К стоянке.

Ох, где был я вчера, не найду, хоть убей,

Только помню, что стены с обоями.

Помню, Клавка была и подруга при ней,

Целовался на кухне с обоими.

А на утро я встал — мне давай сообщать,

Что хозяйку ругал, всех хотел застращать,

Что я голым скакал, что я песни орал,

А отец, говорил, у меня генерал.

А потом рвал рубаху и бил себя в грудь,

Говорил, будто все меня продали.

И гостям, говорят, не давал продыхнуть,

Донимал их блатными аккордами.

А потом кончил пить, потому что устал,

Начал об пол крошить благородный хрусталь,

Лил на стены вино, а кофейный сервиз,

Растворивши окно, просто выбросил вниз.

И никто мне не мог даже слова сказать,

Но потом потихоньку оправились,

Навалились гурьбой, стали руки вязать,

А потом уже все позабавились.

Кто плевал мне в лицо, а кто водку лил в рот,

А какой-то танцор бил ногами в живот…

Молодая вдова, верность мужу храня,—

Ведь живём однова — пожалела меня.

И бледнел я на кухне разбитым лицом,

Делал вид, что пошёл на попятную.

Развяжите! — кричал, — да и дело с концом.

Развязали, но вилки попрятали.

Тут вообще началось — не опишешь в словах,

И откуда взялось столько силы в руках?

Я, как раненый зверь, напоследок чудил:

Выбил окна и дверь и балкон уронил.

Ох, где был я вчера, не найду днём с огнём,

Только помню, что стены с обоями…

И осталось лицо, и побои на нём,

И куда теперь выйти с побоями.

Если правда оно, ну хотя бы на треть,—

Остаётся одно — только лечь, помереть.

Хорошо, что вдова всё смогла пережить,

Пожалела меня и взяла к себе жить.

Считай по-нашему, мы выпили немного —

Не вру, ей-Богу. Скажи, Серёга!

И если б водку гнать не из опилок,

То что б нам было с трёх, четырёх… с пяти бутылок?

Вторую пили близ прилавку в закуточке,

Но это были ещё цветочки.

Потом в скверу, где детские грибочки,

Потом не помню — дошёл до точки.

Причём я пил из горлышка, с устатку и не евши,

Но я как стекло был, то есть остекленевши.

А уж когда коляска подкатила,

Тогда у нас было… семьсот на рыло.

Мы, правда, третьего насильно затащили,

Но тут промашка, переборщили.

А что очки товарищу разбили,

Так то портвейном усугубили.

Товарищ первый нам сказал,

Что вы уймитесь, что не буяньте, говорит, что разойдитесь.

Ну, на «разойтись» я, кстати, сразу согласился

И разошёлся, то есть расходился.

Но если я кого ругал, карайте строго —

Но это вряд ли, скажи, Серёга!

А что упал, так то от помутнения,

Орал не с горя, товарищ старшина, — от отупения.

Теперь дозвольте пару слов сказать без протокола.

Чему нас учит, так сказать, семья и школа?

Что жизнь сама таких накажет строго.

Правильно? Тут мы согласны, скажи, Серёга!

Вот он проснётся утром и, конечно, скажет.

Пусть жизнь осудит, пусть нас жизнь накажет.

Так отпустите — вам же легче будет.

Ну, чего возиться, коль жизнь осудит.

Вы не глядите, что Серёга всё кивает.

Он сображает, он всё понимает.

А что молчит, так это он от волнения,

От осознанья, так сказать, и просветления.

Не забирайте, люди, — плачут дома детки.

Ему же в Химки, а мне в Медведки.

Да всё равно, автобусы не ходят,

Метро закрыто, в такси не содют.

Приятно всё же, что нас хоть тут уважают:

Гляди — подвозят, гляди — сажают.

Разбудит утром не петух, прокукарекав,—

Сержант подымет, то есть, как человека.

Нас чуть не с музыкой проводят, как проспимся.

Я рупь заначил, — слышь, Сергей? — опохмелимся.

И всё же, брат, трудна у нас дорога.

Эх, бедолага, ну, спи, Серёга.

У меня запой от одиночества,

По ночам я слышу голоса.

Слышу вдруг — зовут меня по отчеству,

Глянул — чёрт, вот это чудеса.

Чёрт мне корчил рожи и моргал,

А я ему тихонечко сказал:

Я, брат, коньяком напился, вот уж как.

Но ты, наверно, пьёшь денатурат.

Слушай, чёрт, чертяка, чёртик, чёртушка,

Сядь со мной, я очень буду рад.

Да неужели, чёрт возьми, ты трус?

Слезь с плеча, а то перекрещусь.

Чёрт сказал, что он знаком с Борисовым

(Это наш запойный управдом).

Чёрт за обе щёки хлеб уписывал,

Брезговать не стал и коньяком.

Кончился коньяк — не пропадём!

Съездим к трём вокзалам и возьмём.

Я уснул, к вокзалам чёрт мой съездил сам.

Просыпаюсь — снова чёрт. Боюсь.

Или он по новой мне пригрезился,

Или это я ему кажусь.

Чёрт ругнулся матом, а потом

Целоваться лез, вилял хвостом.

Засмеялся я над ним до коликов

И спросил: — Как там у вас в аду

Отношенье к нашим алкоголикам?

Говорят, их жарят на спирту.

Чёрт опять ругнулся и сказал:

Там не тот товарищ правит бал.

Всё кончилось, светлее стало в комнате,

Чёрта я хотел опохмелять.

Но растворился чёрт, как будто в омуте,

Я всё жду, когда придёт опять.

И я не то чтоб чокнутый какой,

Но лучше с чёртом, чем с самим собой.

Сказал себе я — брось писать.

Но руки сами просятся.

Ох, мама моя родная, друзья любимые.

Гляжу, в палате косятся.

Не сплю — боюсь, набросятся.

Ведь рядом психи тихие, неизлечимые.

Бывают психи разные, не буйные, но грязные.

Их лечат, морят голодом, их санитары бьют,

И вот что удивительно — все ходят без смирительной,

И то, что мне приносится, всё психи эти жрут.

Куда там Достоевскому с записками известными,

Увидел бы покойничек, как бьют об двери лбы.

И рассказать бы Гоголю про нашу жизнь убогую,—

Ей-Богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы.

Вот это мука, плюнь на них, они ж ведь, суки, буйные.

Всё норовят меня лизнуть, ей-Богу, нету сил.

Вчера в палате номер семь один свихнулся насовсем.

Кричал: «Даёшь Америку!» и санитаров бил.

Я не желаю славы, и пока я в полном здравии.

Рассудок не померк ещё, но это впереди.

Вот главврачиха женщина, пусть тихо, но помешана,

Я говорю: «Сойду с ума». Она мне: «Подожди».

Я жду, но чувствую*, уже хожу по лезвию ножей…

Забыл алфавит, падежей припомнил только два,

И я прошу, мои друзья, чтоб кто из них бы ни был я.

Забрать его, ему, меня отсюдова.

Я самый непьющий из всех мужиков.

Во мне есть моральная сила.

И наша семья большинством голосов.

Снабдив меня списком на восемь листов,

В столицу меня снарядила.

Чтобы я привёз снохе с ейным мужем по дохе,

Чтобы брату с бабой кофе растворимый,

Двум невесткам по ковру, зятю чёрную икру,

Тестю что-нибудь армянского разлива.

Я ранен, контужен, я малость боюсь

Забыть что кому по порядку.

Я список вещей заучил наизусть,

А деньги зашил за подкладку.

Значит, брату две дохи, сестрин муж, ему духи,

Тесть сказал, давай, бери, что попадётся.

Двум невесткам по ковру, зятю беличью икру,

А сестре плевать чего, пускай зальётся.

Я тыкался в спины, блуждал по ногам,

Шёл грудью к плащам и рубахам,

Чтоб список вещей не достался врагам,

Его проглотил я без страха.

Но помню, шубу просит брат, куму с бабой всё подряд,

Тестю водки ереванского разлива,

Двум невесткам по ковру, зятю заячью нору,

А сестре плевать чего, но чтоб красиво.

Да что ж мне пустым возвращаться назад?

Но вот я набрёл на товары.

Какая валюта у вас? — говорят.

Небось, — говорю, — не доллары.

Растворимой мне махры, зять подохнет без икры,

Тестю, мол, даёшь духи для опохмелки.

Двум невесткам всё равно, мужу сестрину вино,

Ну. а мне вот эти жёлтые тарелки.

Не помню про фунты, про стерлинги слов,

Сражённый ужасной догадкой.

Зачем я тогда проливал свою кровь,

Зачем ел тот список на восемь листов,

Зачем мне рубли за подкладкой?

Но всё же надо взять доху, зятю кофе на меху.

Тестю хрен, а кум и пивом обойдётся.

Также взять коньяк в пуху, растворимую сноху,

Ну, а брат и в серебре не перебьётся.

Товарищи учёные, доценты с кандидатами,

Замучились вы с иксами, запутались в нулях.

Сидите, разлагаете молекулы на атомы,

Забыв, что разлагается картофель на полях.

Из гнили да из плесени бальзам извлечь пытаетесь

И корни извлекаете по десять раз на дню.

Ох, вы там добалуетесь, ох, вы доизвлекаетесь,

Пока сгниёт, заплесневеет картофель на корню.

Значит так, автобусом до Сходни доезжаем,

А там — рысцой, и не стонать!

Небось картошку все мы уважаем,

Когда с сольцой её намять.

Вы можете прославиться на всю Европу, коль

С лопатами проявите здесь свой патриотизм.

А то вы всем кагалом там набросились на опухоль,

Собак ножами режете, а это — бандитизм.

Товарищи учёные, кончайте поножовщину,

Бросайте ваши опыты — гидрид и ангидрид —

Садитесь на полуторки, валяйте к нам в Тамбовщину,

А гамма-излучение денёк повременит.

Значит так, автобусом к Тамбову подъезжаем,

А там — рысцой, и не стонать!

Небось картошку все мы уважаем,

Когда с сольцой её намять.

К нам можно даже с семьями, с друзьями и знакомыми.

Мы славно здесь разместимся, и скажете потом,

Что Бог, мол, с ними, с генами, Бог с ними, с хромосомами.

Мы славно поработали и славно отдохнём.

Товарищи учёные, Эйнштейны драгоценные,

Ньютоны ненаглядные, любимые до слёз,

Ведь лягут в землю общую остатки наши бренные,

Земле, ей всё едино — апатиты и навоз.

Так приезжайте, милые, рядами и колоннами.

Хотя вы все там химики, и нет на вас креста.

Но ведь вы ж там задохнетесь за синхрофазотронами,

А здесь места отличные, воздушные места.

Товарищи учёные, не сомневайтесь, милые,

Коль что у вас не ладится, ну, там не тот эффект,

Мы мигом к вам заявимся с лопатами и вилами,

Денёчек покумекаем и выправим дефект.

Всего один мотив

Доносит с корабля,

Один аккредитив

На двадцать два рубля.

(Припев)

А жить ещё две недели,

Работы на восемь лет.

Но я докажу на деле,

На что способен аскет.

Перед выездом в загранку

Заполняешь кучу бланков,

Это ещё не беда.

Но в составе делегаций

С вами едет личность в штатском

Завсегда.

А за месяц до вояжа

Инструктаж проходишь даже,

Как там проводить все дни.

Чтоб поменьше безобразий,

А потусторонних связей

Ни-ни-ни.

Личность в штатском, парень рыжий

Мне представился в Париже,—

Мол, будем с вами жить, я — Никодим.

Вёл нагрузки, жил в Бобруйске,

Папа русский, сам я русский,

Не судим.

Исполнительный на редкость,

Соблюдал свою секретность

И во всём старался мне помочь.

Он теперь по роду службы

Дорожил моею дружбой

День и ночь.

На экскурсию по Риму

Я решил без Никодиму —

Он всю ночь писал, и вот уснул.

Но личность в штатском, оказалось,

Раньше боксом увлекалась —

Не рискнул.

Со мной он завтракал, обедал,

И везде за мною следом,

Будто у него нет дел.

Я однажды для порядку

Заглянул в его тетрадку —

Обалдел.

Он писал — такая стерва —

Что в Париже я на мэра

С кулаками нападал,

Что я к женщинам несдержан

И влияниям подвержен

Запада.

Значит, что ж? Мы можем даже

Заподозрить в шпионаже.

Вы прикиньте, что тогда?

Это значит, не увижу

Я ни Риму, ни Парижу

Никогда.

Сегодня в нашей комплексной бригаде

Прошёл слушок о бале-маскараде.

Раздали маски кроликов, слонов и алкоголиков,

Назначили всё это в зоосаде.

— Зачем идти при полном при параде.

Скажи мне, моя радость, Христа ради.

Она мне: «Одевайся, мол, я тебя стесняюся,

Не то, мол, как всегда, пойдёшь ты сзади.

Я платье, — говорит, — взяла у Нади,

Я буду нынче, как Марина Влади.

И проведу, хоть тресну я, часы свои воскресные,

Хоть с пьяной твоей мордой, но в наряде».

Зачем же я себя утюжил, гладил?

Меня поймали тут же в зоосаде —

Ведь массовик наш Колька дал мне маску алкоголика —

И на троих зазвали меня дяди.

Я снова очутился в зоосаде.

Глядь — две жены, ну, две Марины Влади,

Одетые животными с двумя же бегемотами.

Я тоже озверел и стал в засаде.

Наутро дали премию в бригаде,

Сказав мне, что на бале-маскараде

Я будто бы не только сыграл им алкоголика,

А был у бегемотов я в ограде.

У нее всё своё — и бельё, и жильё.

Ну, а я ангажирую угол у тёти.

Для неё всё свободное время — моё:

На неё я гляжу из окна, что напротив.

У неё каждый вечер не гаснет окно,

И вчера мне лифтёр рассказал за полбанки —

У неё два знакомых артиста кино

И один популярный артист из Таганки.

И пока у меня в ихнем Жэ Ке рука,

Про неё я узнал очень много нюансов:

У неё старший брат — футболист «Спартака»,

А отец референт в министерстве финансов.

Я скажу, что всегда на футболы хожу,

На «Спартак», и слова восхищенья о брате.

Я скажу, что с министром финансов дружу

И что сам как любитель играю во МХАТе.

У неё, у неё на окошке герань,

У неё, у неё занавески в разводах.

У меня, у меня на окне ни хера,

Только пыль, только толстая пыль на комодах.

Ничего, я куплю лотерейный билет,

И тогда мне останется ждать так недолго.

И хотя справедливости в мире как нет,

По нему обязательно выиграю «Волгу».

На границе с Турцией или с Пакистаном

Полоса нейтральная, справа, где кусты —

Наши пограничники с нашим капитаном,

А на левой стороне — ихние посты.

А на нейтральной полосе цветы

Необычайной красоты.

Капитанова невеста жить решила вместе,

Прикатила, говорит: «Милый, то да сё.

Надо ж хоть букет цветов подарить невесте.

Что за свадьба без цветов — пьянка да и всё».

А на нейтральной полосе цветы

Необычайной красоты.

А к ихнему начальнику, точно по повестке,

Тоже баба прикатила — налетела блажь!

И тоже: «Милый, — говорит (только по-турецки),—

Будет свадьба, — говорит, — свадьба. И шабаш!»

А на нейтральной полосе цветы

Необычайной красоты.

Наши пограничники храбрые ребята —

Трое вызвались идти, а с ними капитан.

Да разве ж знать они могли про то, что азиаты

Порешили в ту же ночь вдарить по цветам?

Ведь на нейтральной полосе цветы

Необычайной красоты.

Пьян от запаха цветов капитан мертвецки,

Но и ихний капитан тоже в доску пьян.

Повалился он в цветы, охнув по-турецки,

И по-русски крикнув «…мать!», рухнул капитан.

А на нейтральной полосе цветы

Необычайной красоты.

Спит капитан, и ему снится,

Что открыли границу, как ворота в Кремле.

Ему и на фиг не нужна была чужая заграница,

Он пройтись захотел по ничейной земле.

Почему же нельзя? Ведь земля-то ничья!

Ведь она нейтральная!..

А на нейтральной полосе цветы

Необычайной красоты…

Побудьте день вы в милицейской шкуре,

Вам жизнь покажется наоборот.

Давайте выпьем за тех, кто в МУРе,

За тех, кто в МУРе, никто не пьёт.

А за соседним столом компания,

А за соседним столом веселие,

А она на меня ноль внимания,

Ей сосед её шпарит Есенина.

Побудьте день вы в милицейской шкуре,

Вам жизнь покажется наоборот.

Давайте выпьем за тех, кто в МУРе,

За тех, кто в МУРе, никто не пьёт.

Понимаю я, что в Тамаре ум,

Что у ей диплом и стремления.

И я вылил водку в аквариум.

Пейте, рыбы, за мой день рождения.

Побудьте день вы в милицейской шкуре,

Вам жизнь покажетсмя наоборот.

Давайте. ж выпьем за тех, кто в МУРе,

За тех, кто в МУРе, никто не пьёт.

Не покупают никакой еды,

Все экономят вынужденно деньги.

Холера косит стройные ряды,

Но люди вновь становятся в шеренги.

Закрыт Кавказ, горит Аэрофлот,

А в Астрахани лихо жгут арбузы.

Но от станка рабочий не уйдёт,

И крепнут, как всегда, здоровья узы.

Убытки терпит целая страна.

Но вера есть, всё зиждится на вере.

Объявлена народная война

Одной несчастной бедненькой холере.

На трудовую вахту встал народ

В честь битвы с новоявленною порчей.

«Но пасаран!» Холера не пройдёт.

Холеры нет, и всё, и бал закончен.

Я погадал вчера на даму треф.

Назвав её для юмора холерой,

И понял я: холера — это блеф.

Она теперь мне кажется химерой.

Во мне теперь прибавилось ума.

Себя я ощущаю Гулливером.

Ведь понял я — холера не чума,

У каждого всегда своя холера.

Уверен я, холере скоро тлеть.

Ану-ка, залп из тысячи орудий!

Вперёд, холерой могут заболеть

Холерики — несдержанные люди.

Есть телевизор, подайте трибуну,

Так прокричу — разнесётся на мили.

Он не окно (я в окно и не плюну),

Мне будто дверь в целый мир прорубили.

Всё на дому — самый полный обзор —

Отдых в Крыму, ураган и Кобзон.

Вести с полей или южных гектаров,

Или еврей, возвернувшийся к нам.

Врубаю первую, а там ныряют,

Ну, это так себе, а с двадцати

«А ну-ка, девушки» — что вытворяют,

И все в передничках, с ума сойти.

Я у экрана — мне дом не квартира,

Я всею скорбью скорблю мировою.

Грудью дышу я всем воздухом мира,

Никсона вижу с его госпожою.

Вот тебе раз — иностранный глава,

Прямо глаз в глаз, к голове голова.

Чуть пододвинул ногой табурет —

И оказался с главой тет на тет.

Потом ударники в хлебопекарне

Дают про выпечку до десяти

И вот любимое — «Ану-ка, парни»

Стреляют, прыгают, с ума сойти.

Если не смотришь, ну, пусть не болван ты.

Но уж по крайности. Богом убитый.

Ты же не знаешь, что ищут таланты,

Ты же не ведаешь, кто даровитый.

В десять футбол «СССР-ФРГ»,

С Мюллером я на короткой ноге.

Вот у него судорога, шок, но уже интервью…

Вот хорошо — я с Указу не пью.

Там кто-то выехал на конкурс в Варне,

А мне квартал всего туда идти.

Ану-ка, девушки, а ну-ка, парни,

Все лезут в первые, с ума сойти.

Как убедить мне упрямую Настю?

Настя желает з кино как суббота.

Настя кричит что проникся я страстью

К глупому ящику для идиотов.

Ну да, я проникся, в квартиру иду,

Глядь — дома Никсон и Жорж Помпиду.

Вот хорошо, я бутылочку взял —

Жорж — посошок, Ричард, правда, не стал.

Ну, а потом, на закрытой на даче,

Где, к сожалению, навязчивый сервис,

Я и в бреду всё смотрел передачи,

Все заступался за Анжелу Девис.

Слышу: «Не плачь, всё нормально в тайге,

Выигран матч «СССР-ФРГ»,

Сто негодяев захвачены в плен

И Магомаев поёт в КВН.

Ну, а действительность ещё шикарней,

Три телевизора — крути-верти.

Ану-ка, девушки, а ну-ка парни,

За вас не боязно с ума сойти.

Потеряли истинную веру,

Больно мне за наш СССР -

Отберите орден у Насера,

Не подходит к ордену Насер.

Можно даже крыть с трибуны матом,

Раздавать подарки вкривь и вкось,

Называть Насера нашим «братом»,

Но давать «Героя» — это брось.

А почему нет золота в стране?

Раздарили, гады, раздарили.

Лучше бы давали на войне,

А Насеры б после нас простили.

Произошёл необъяснимый катаклизм:

Я шёл домой по тихой улице своей,

А мне навстречу нагло пёр капитализм,

Звериный лик свой скрыв под маской «Жигулей».

Я по подземным переходам не пойду,

Скрип тормозов мне, как роман о трёх рублях.

За то ль я гиб и мёр в семнадцатом году,

Чтоб частный собственник глумился в «Жигулях».

(Припев)

Он мне не друг и не родственник,

Он мне заклятый враг —

Очкастый частный собственник

В зелёных, серых, белых «Жигулях».

В Пекине очень мрачная погода,

У нас в Тамбове на заводе перекур.

Мы пишем вам с Тамбовского завода,

Любители опасных авантюр.

Тем, что вы договор не подписали,

Вы причинили всем народам боль,

И, извращая факты, доказали,

Что вам дороже генерал Де Голль.

Нам каждый день насущный мил и дорог,

Но если даже вспомнить старину,

То это вы изобретали порох

И строили Китайскую стену.

Мы понимаем, вас совсем не мало,

Чтоб триста миллионов погубить.

Но мы уверены, что сам товарищ Мао,

Ей-Богу, очень даже хочет жить.

Когда вы рис водою запивали,

Мы проявляли интер национализм.

Небось, когда вы русский хлеб жевали,

Не говорили про оппортунизм.

Боитесь вы, что реваншисты в Бонне,

Что Вашингтон грозится перегнать…

Но сам Хрущёв сказал ещё в ООНе,

Что мы покажем «кузькину им мать».

Вам не нужны ни бомбы, ни снаряды,

Не раздувайте вы войны пожар,

Мы нанесём им, если будет надо,

Ответный термоядерный удар.

А если зуд — без дела не страдайте,

У вас ещё достаточно делов:

Давите мух, рождаемость снижайте,

Уничтожайте ваших воробьёв.

И не интересуйтесь нашим бытом,

Мы сами знаем, где у нас чего.

Как наш ЦК сказал в письме открытом,

Мы одобряем линию его.

Возле города Пекина ходят-бродят хунвейбины

И старинные картины ищут-рьнцут хунвейбины.

И не то, что хунвейбины любят статуи, картины,

А вместо статуй будут урны революции культурной.

И ведь главное — знаю отлично я,

(Припев)

Как они произносятся.

Но что-то весьма неприличное

На язык ко мне просится:

Хун-вей-бины.

Мао-Цзе-Дун — большой шалун,

Он до сих пор не прочь кого-нибудь потискать.

Заметив слабину, меняет враз жену,

И вот недавно докатился до артистки.

Он маху дал, он похудал —

У ей открылся темперамент слишком бурный.

Не баба — зверь, она теперь

Вершит делами революции культурной.

Ану-ка, встань, Цин-Дзянь, ану, талмуд достань,

Уже трепещут мужнины враги.

Уже видать концы: жена Лю-Шао-Ци

Сломала две свои собачие ноги.

А кто не чтит цитат, тот — ренегат и гад,

Тому на задницу наклеим дацзы-бао.

Кто с Мао вступит в спор, тому дадут отпор

Его супруга вместе с другом Линем-Бяо.

А кто не верит нам, тот — негодяй и хам.

А кто не верит нам, тот — прихвостень и плакса.

Марксизм для нас азы, ведь Маркс не плыл в Янцзы,

Китаец Мао раздолбал еврея Маркса.

Есть на земле предостаточно рас,

Просто цветная палитра,

Воздуху каждый вдыхает за раз

Два с половиною литра.

Если так дальше, так полный привет,

Скоро конец нашей эры:

Эти китайцы за несколько лет

Землю лишат атмосферы.

Сон мне тут снился неделю подряд,

Сон с пробужденьем кошмарным:

Будто я в дом, — а на кухне сидят

Мао-Цзе-Дун с Ли-Сын-Маном.

И что подают мне какой-то листок,—

На, мол, подписывай, ну же,

Очень нам нужен ваш Дальний Восток,

Ох как ужасно нам нужен.

И что разделился наш маленький шар

На три огромные части:

Нас миллиард, их миллиард,

А остальное — китайцы.

Только об этом я сне вспоминал,

Только об нём я и думал.

Я сослуживца недавно назвал

Мао, простите, Цзе-Дуном.

Но вскорости мы на Луну полетим,

И чего нам с Америкой драться?

Левую нам, правую — им,

А остальное китайцам.

Левую нам, правую — им

А остальное китайцам.

Я вчера закончил ковку, я два плана залудил,

И в загранкомандировку от завода уходил.

Копоть, сажу смыл под душем, съел холодного язя

И инструктора послушал, что там можно, что нельзя.

Там у них пока что лучше бытово,

Так чтоб я не отчебучил не того,

Он мне дал прочесть брошюру, как наказ,

Чтоб не вздумал жить там сдуру, как у нас.

Говорил со мной, как с братом, про коварный Зарубеж,

Про поездку к демократам в чешский город Будапешт:

Там у них уклад особый, нам так сразу не понять.

Ты уж их, браток, попробуй хоть немного уважать.

Будут с водкою дебаты — отвечай:

Нет, ребята-демократы, — только чай!

От подарков их сурово отвернись —

Мол, у самих добра такого — завались!

Он сказал: «Живя в комфорте, экономь, но не дури,

И смотри, не выкинь фортель — с сухомятки не помри.

В этом польском Будапеште уж такие времена —

Может, скажут: „пейте-ешьте“, ну, а может — ни хрена.

Тут у нас один из Вятки инженер,

Так просто помер с сухомятки, например».

Ох, я в Венгрии на рынок похожу,

На немецких на румынок погляжу.

Демократки, уверяли кореша,

Не берут с советских граждан ни гроша.

Но, буржуазная зараза там всюду ходит по пятам.

Ты опасайся пуще сглаза всех внебрачных связей там.

Там шпионки с крепким телом, — ты их в дверь, они в окно.

Говори, что с этим делом мы покончили давно.

Но могут действовать они не прямиком:

Шасть в купе и притвориться мужиком.

А сама наложит тола под корсет…

Ты проверяй, какого пола твой сосед!

Тут давай его пытать я: «Опасаюсь, маху дам.

Как проверить? Лезть под платье, так схлопочешь по

мордам!»

Но инструктор — парень дока, деловой! Попробуй срежь!

И опять пошла морока про коварный Зарубеж.

Я популярно объясняю для невежд:

Я, мол, к болгарам уезжаю в Будапешт.

Если темы там возникнут — сразу снять.

Бить не нужно, а не вникнут — разъяснять.

Но я ж по-ихнему ни слова, ни в дугу и ни в тую.

Молот мне — так я любого своего перекую.

Но ведь я не агитатор, я потомственный кузнец,

Да я к полякам в Улан-Батор не поеду, наконец!

Сплю с женой, а мне не спится: «Дусь, а Дусь,

Может, я без заграницы обойдусь?

Я ж не ихнего замесу, я сбегу,

Я ж на ихнем ни бельмеса, ни гугу».

Дуся дремлет, как ребёнок, накрутивши бигуди,

Отвечает мне спросонок: «Знаешь, Коля, не зуди.

Ты уж, Коля, больно робок, я с тобою разведусь —

Двадцать лет живём бок-о-бок, и всё время: Дусь, а Дусь!

Обещал, забыл ты нешто, — ох, хорош! —

Что клеёнку с Бангладешта привезёшь.

Сбереги там пару рупий, не бузи,

Хоть чего, хоть черта в ступе, привези».

Я уснул, обняв супругу, Дусю нежную мою.

Снилось мне, что я кольчугу, щит и меч себе кую.

Там у них другие мерки: не поймешь, — съедят живьём.

И всё снились мне венгерки с бородами и с ружьём.

Снились Дусины клеёнки цвета беж

И нахальные шпионки в Бангладеш.

Поживу я, воля Божья, у румын…

Говорят, они с Поволжья, как и мы.

Во г же женские замашки — провожала, стала петь.

Отутюжила рубашки — любо-дорого смотреть!

До свиданья, цех кузнечный, аж до гвоздика родной.

До свиданья, план мой встречный, перевыполненный мной.

Пили мы, мне спирт в аорту проникал,

Я весь путь к аэропорту проикал.

К трапу я, а сзади в спину, будто лай:

Да на кого ж ты нас покинул, Николай!

Над Шереметьево

В ноябре, третьего

Метеоусловия не те.

Я стою встревоженный,

Бледный, но ухоженный

На досмотр таможенный в хвосте.

Стоял сначала, чтоб не нарываться,

Ведь я спиртного лишку нагрузил.

А впереди шмонали уругвайца,

Который контрабанду провозил.

Крест на груди в густой шерсти,

Толпа как хором ахнет:

— За ноги надо б потрясти,

Глядишь, чего и звякнет.

И точно — ниже живота,

Смешно, да не до смеху,

Висели два литых креста

Пятнадцатого веку.

Ох, как он сетовал,

Где закон, нету, мол,

Я могу, мол, опоздать на рейс.

Но Христа распятого

В половине пятого

Не пустили в Буэнос-Айрес.

Мы всё-таки мудреем год от года,

Распятья нам самим теперь нужны,

Они — богатство нашего народа

Хотя и пережиток старины.

А раньше мы во все края,

И надо и не надо,

Дарили лики, жития

В окладе, без оклада.

Из пыльных ящиков катясь

Безропотно-устало,

Искусство древнее от нас.

Бывало и сплывало.

Доктор зуб высверлил,

Хоть слезу мистер лил,

Но таможник вынул из дупла,

Чуть поддев лопатою,

Мраморную статую,

Целенькую, только без весла.

Общупали заморского барыгу,

Который подозрительно притих,

И сразу же нашли в кармане фигу,

А в фиге вместо косточки триптих.

Зачем вам складень, пассажир,

Купили бы за трёшку

В «Берёзке» русский сувенир —

Гармонь или матрёшку.

Мир, дружба, прекратить огонь,—

Попёр он, как на кассу.

Козе — баян, попу — гармонь,

Икона — папуасу.

Тяжело с истыми

Контрабандистами,

Этот, что статуи был лишён,

Малость с подковыркою,

Вон цыкнул зубом с дыркою,

Он сплюнул и уехал в Вашингтон.

Как хорошо, что бдительнее стало,

Таможня ищет ценный капитал,

Чтоб золотинки с нимба не упало,

Чтобы гвоздок с распятья не пропал.

Таскают, кто иконостас,

Кто крестик, кто иконку…

Так веру в Господа от нас

Увозят потихоньку.

И на поездки в далеко,

Навек, бесповоротно

Угодники идут легко,

Пророки — неохотно.

Реки лью потные:

Весь я тут, вот он я,

Слабый для таможни интерес.

Правда, возле щиколот

Синий крестик выколот,

Но я скажу, что это красный крест.

Один мулла триптих запрятал в книги.

Да, контрабанда — это ремесло.

Я пальцы сжал в кармане в виде фиги,

На всякий случай, чтобы пронесло.

Арабы нынче, ну и ну,

Европу поприжали,

А мы в Шестидневную войну

Их очень поддержали.

Они к нам ездят неспроста,

Задумайтесь об этом,

И возят нашего Христа

На встречу с Магометом.

Я пока здесь ещё,

Здесь моё детище,

Всё моё — и дело, и родня.

Лики, как товарищи,

Смотрят понимающе

С почерневших досок на меня.

Сейчас, как в вытрезвителе ханыгу,

Разденут, стыд и срам, при всех святых,

Найдут в мозгу туман, в кармане фигу,

Крест на ноге — и кликнут понятых.

Я крест сцарапывал, кляня,

Судьбу, себя — всё вкупе.

Но тут вступился за меня

Ответственный по группе.

Сказал он тихо, делово:

— Такого не обшаришь,

Мол, вы не трогайте его,

Мол, кроме водки, ничего,

Проверенный товарищ.

Мишка Шифман башковит, — у его предвиденье.

Что мы видим, говорит, кроме телевиденья.

Смотришь конкурс в Сопоте и глотаешь пыль,

А кого ни попадя пускают в Израиль.

Мишка также сообщил по дороге в Мневники,—

Говорит — Голду Меир я словил в радиоприёмнике.—

И такое рассказал, ну, до того красиво,

Что я чуть было не попал в лапы Тель-Авива.

Я сперва-то был не пьян — возразил два раза я.

Говорю: «Моше Даян — стерва одноглазая.

Агрессивный, бестия, чистый фараон.

Ну, а где агрессия, там мне не резон».

Мишка тут же впал в экстаз после литры выпитой,

Говорит: «Они же нас выгнали с Египета.

Оскорбления простить не могу такого.

Я позор желаю смыть с Рождества Христова».

Мишка взял меня за грудь, грит — Мне нужна компания.

Ведь мы с тобой не как-нибудь, «здравствуй-досвидания».

Мы побредём, паломники, чувства притаив,—

Говорит — Хрена ли нам Мневники, едем в Тель-Авив.

Я сказал — Я вот он весь, ведь ты же меня спас в порту,

Но, говорю, загвоздка есть: русский я по паспорту.

Только русские в родне, прадед мой Самарин,

Если кто и влез ко мне, так и тот татарин.

Мишку Шифмана не трожь, с Мишкой прочь сомнения,

У его евреи сплошь в каждом поколении.

Вон дед параличом разбит — бывший «врач-вредитель»,

А у меня антисемит на антисемите.

Мишка врач, он вдруг затих, — в Израиле бездна их,

Ведь гинекологов одних, как собак нерезаных,

И нет зубным врачам пути — слишком много просится,

А где на всех зубов найти? Значит, безработица.

Мишка мой кричит: «К чертям! Виза или ванная.

Едем, Коля, море там Израилеванное».

Видя Мишкину тоску — а он в тоске опасный —

Я ещё хлебнул кваску и сказал: «Согласный».

Хвост огромный в кабинет из людей, пожалуй, ста.

Мишке там сказали «нет!», ну, а мне — «пожалуйста».

Он кричал: «Ошибка тут, это, говорит, я — еврей».

А ему говорят: «Не шибко тут! Выйди вон из дверей!»

Мишку мучает вопрос: кто здесь враг таинственный?

А ответ ужасно прост, и ответ единственный.

Я в порядке, тьфу, тьфу, тьфу, Мишка пьёт проклятую,

Говорит, что за графу не пустили пятую.

Ой, Вань, смотри, какие клоуны,

Рот — хоть завязочки пришей.

Ой, до чего ж, Вань, размалёваны,

И голос, как у алкашей.

А тот похож, нет, правда, Вань,

На шурина — такая ж пьянь.

Ну, нет, ты глянь, нет-нет, ты глянь,

Ну правда, Вань!

Послушай, Зин, не трогай шурина,

Какой ни есть, а он родня.

Сама намазана, прокурена,

Гляди, дождешься у меня.

А чем болтать, взяла бы, Зин,

Сгонял б лучше в магазин.

Что, не пойдёшь? Ну, я один.

Подвинься, Зин.

Ой, Вань, гляди, какие карлики!

В джерси одеты, не в шевьйот.

На нашей пятой швейной фабрике

Такое вряд ли кто пошьет.

А у тебя, ей-Богу, Вань,

Ну все друзья — такая рвань,

И пьют всегда в такую рань

Такую дрянь.

Мои друзья хоть не в болоний,

Зато не тащат из семьи,

А гадость пьют из экономии,

Хоть поутру, да на свои,

А у тебя самой-то Зин,

Приятель был с завода шин.

Так тот вообще хлебал бензин,

Ты вспомни, Зин?

Ой, Вань, гляди-кось, попугайчики!

Нет, я ей-Богу закричу.

А это кто в короткой маечке?

Я, Вань, такую же хочу.

В конце квартала, правда, Вань,

Ты мне такую же сваргань.

Ну что отстань, опять отстань?

Обидно, Вань!

Уже бы лучше помолчала бы,

Накрылась премия в квартал,

Кто мне писал на службу жалобы?

Что нет? Когда я их читал.

К тому же эту майку, Зин,

Тебе напяль, — позор один.

Тебе шитья пойдет аршин,

Где деньги, Зин?

Ой, Вань, умру от акробатиков,

Смотри, как вертится, нахал!

Завцеха наш, товарищ Сатиков

Недавно в клубе так скакал.

А ты придёшь домой, Иван,

Поешь — и сразу на диван.

Или орёшь, когда не пьян,

Ты что, Иван?

Ты, Зин, на грубость нарываешься,

Всё, Зин, обидеть норовишь.

Тут за день так накувыркаешься,

Придёшь домой — там ты сидишь.

Ну, и меня, конечно, Зин,

Сейчас же тянет в магазин,

А там друзья, ведь я же, Зин,

Не пью один.

Ого, однако же, гимнасточка,

Чего творит, хотя в летах.

У нас в кафе молочном «Ласточка»

Официантка может так.

А у тебя подруги, Зин,

Всё вяжут шапочки для зим.

От ихних скучных образин

Дуреешь, Зин.

— Как, Вань, а Лилька Федосеева,

Кассирша из ЦПКиО?

Ты к ней всё лез на новоселии,

Она так очень ничего.

А чем ругаться, лучше, Вань,

Поедем в отпуск в Еревань,

Ну что отстань, всегда отстань,

Обидно, Вань!

Нат Пинкертон — вот с детства мой кумир.

Сравниться с ним теперь никто не может.

Но он имел такой преступный мир,

Что снится мне, и зависть гложет.

Аппарат и намётанный глаз,

И работа идёт эффективно,(Припев)

Только я столько знаю про вас,

Что порой мне бывает противно.

Не скрыться вам, ведь от меня секретов нет.

Мой метод прост — брать всех под подозренье,

Любой преступник оставляет след

И возвращается на место преступленья.

Припев

У детективов хмурый вид и мрачный нрав,

Характер наш достоин укоризны —

Имеем дело с попираньем прав

И только с тёмной стороною жизни.

Другие люди пьют всем горестям назло,

Гуляют всласть по ноябрю и маю,

Я ж не сижу за праздничным столом,

Хожу кругом и в окна наблюдаю.

Аппарат и намётанный глаз,

И работа идёт эффективно,

Только я столько знаю про вас,

Что подчас мне бывает противно.

Мир, как театр, — так говорил Шекспир,

Я вижу лишь характерные роли:

Тот — негодяй, тот — жулик, тот — вампир.

И всё, как Пушкин говорил, чего же боле?

Но имя есть, я повторяю, как пароль.

Не верь, что детективы нелюдимы.

Она играет голубую роль,

Мне голубая роль необходима.

Припев

Сижу ли я, пишу ли я, пью кофе или чай,

Приходит ли знакомая блондинка.

Я чувствую, что на меня глядит соглядатай,

Но только не простой, а невидимка.

Иногда срываюсь с места, будто тронутый я,

До сих пор моя невеста нетронутая.

Про погоду мы с невестой ночью диспуты ведём,

Ну, а что другое если, мы стесняемся при нём.

Обидно мне, досадно мне, ну, ладно.

Однажды выпиваю, да и кто теперь не пьёт.

Нейдёт она, как рюмка — так в отрыжку.

Я чувствую — сидит, подлец, и выпитому счёт

Ведёт в свою невидимую книжку.

Побледнев, срываюсь с места, как напудренный я;

До сих пор моя невеста целомудренная.

Про погоду мы с невестой ночью диспуты ведём.

Ну, а что другое если, мы стесняемся при нём.

Обидно мне, досадно мне, ну, ладно.

Я дёргаюсь, я нервничаю, на хитрости пошёл.

Вот лягу спать и подымаю храп. Ну,

Коньяк открытый ставлю и закусочки на стол.

Вот сядет он — тут я его и хапну.

Иногда срываюсь с места, будто тронутый я,

До сих пор моя невеста мной не тронутая.

Про погоду мы с невестой ночью диспуты ведём,

Ну, а что другое если, мы стесняемся при нём.

К тому ж он мне вредит, да вот, не дале как вчера —

Поймаю, так убью его на месте —

Сижу, а мой партнёр подряд играет мизера,

А у меня гора три тыщи двести.

Побледнев, срываюсь с места, как напудренный я;

До сих пор моя невеста целомудренная.

Про погоду мы с невестой ночью диспуты ведём,

Ну, а что другое если, мы стесняемся при нём.

А вот он мне недавно на работу написал

Чудовищно тупую анонимку,

Начальник прочитал, мне показал, а я узнал

По почерку родную невидимку.

Оказалась невидимкой — нет, не тронутый я —

Эта самая блондинка, мной не тронутая.

Эта самая блондинка… У меня весь лоб горит.

Я спросил: «Зачем ты, Нинка?» «Чтоб женился», — говорит.

Обидно мне, досадно мне, ну, ладно.

На реке, на озере работал на бульдозере,

Весь в комбинизоне и в пыли,

Вкалывал я до зари, считал, что черви козыри,

Из грунта выколачивал рубли.

И не судьба меня манила,

И не золотая жила,

А упорная моя кость,

И природная моя злость.

Мне ты не подставь щеки,

Не ангелы мы — сплавщики.

Не известны заповеди нам.

Будь ты мне хоть Бог, Аллах

Зато я знаю толк в стволах

Весело хожу по штабелям.

А люди всё роптали и роптали,

А люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первые стояли,

А те, что сзади нас, уже едят».

Им объяснили, чтобы не ругаться:

Мы просим вас: «Уйдите, дорогие!

Те, кто едят, — ведь это иностранцы,

А вы, прощенья просим, кто такие?»

А люди всё роптали и роптали,

А люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первые стояли,

А те, кто сзади нас, уже едят».

Но снова объяснил администратор:

«Я вас прошу — уйдите, дорогие!

Те, кто едят, — ведь это делегаты,

А вы, прошу прощенья, кто такие?»

А люди всё роптали и роптали,

А люди справедливости хотят:

«Ну как же так, мы в очереди первые стояли,

А те, кто сзади нас, уже едят».

Там, у соседа, пир горой,

И гость, лощёный, налитой,

И уж хозяйка — хвост трубой —

Идёт к подвалам.

В замки врезаются ключи,

И вынимаются харчи.

И с тягой ладится в печи,

И с поддувалом.

А у меня — сплошные передряги.

То в огороде недород, то скот падёт,

То печь чадит от нехорошей тяги,

А то щеку на сторону ведёт.

Там, у соседа мясо в щах —

На всю деревню хруст в хрящах,

И дочь-невеста вся в прыщах —

Дозрела, значит.

Смотрины, стало быть, у них.

На сто рублей гостей одних,

И даже тощенький жених

Поёт и скачет.

А у меня цепные псы взбесились,

Средь ночи с лая перешли на вой,

Да на ногах мозоли прохудились

От топотни по комнате пустой.

Ох, у соседа быстро пьют!

А что не пить, когда дают.

А что не петь, когда уют

И не накладно.

А тут вот баба на сносях,

Гусей некормленых косяк.

Да дело даже не в гусях —

А всё неладно.

Тут у меня постены появились.

Я их гоню и так, и сяк — они опять.

На неудобном месте чирей вылез —

Пора пахать, а тут ни сесть, ни встать.

Сосед мальчоночку прислал,

Он от щедрот меня позвал.

Ну, я, понятно, отказал,

А он сначала —

Должно, литровую огрел.

Ну, и, конечно, подобрел.

И я пошёл. Попил, поел…

Не полегчало.

И посредине этого разгула

Я прошептал на ухо жениху —

И жениха как будто ветром сдуло.

Невеста вся рыдает наверху.

Сосед орёт, что он народ,

Что Основной закон блюдёт —

Мол, кто не ест, тот и не пьёт,

И выпил, кстати.

Все гости повскакали с мест,

Но тут малец с поправкой влез:

«Кто не работает — не ест,

Ты спутал, батя».

А я сидел с засаленною трёшкой,

Чтоб завтра гнать похмелие моё.

В обнимочку с обшарпанной гармошкой —

Меня и пригласили за неё.

Сосед вторую литру съел,

И осовел, и опсовел.

Он захотел, чтоб я попел —

Зря, что ль, поили!

Меня схватили за бока

Два здоровенных мужика:

— Играй, подлюга, пой, пока

Не удавили!

Уже дошло веселие до точки,

Уже невесту тискали тайком,

И я запел про светлые денёчки,

Когда служил на почте ямщиком.

Потом у них была уха

И заливные потроха,

Потом поймали жениха

И долго били.

Потом пошли плясать в избе,

Потом дрались не по злобе

И всё хорошее в себе

Доистребили.

А я стонал в углу болотной выпью,

Набычась, а потом и подбочась.

И думал я — ас кем я завтра выпью

Из тех, с которыми я пью сейчас.

…Наутро там всегда покой.

И хлебный мякиш за щекой.

И без похмелья перепой.

Еды навалом.

Никто не лается всердцах,

Собачка мается в сенцах,

И печка в синих изразцах

И с поддувалом.

А у меня и в ясную погоду

Хмарь на душе, которая горит.

Хлебаю я колодезную воду.

Чиню гармошку. А жена корит.

Удар! Удар!! Ещё удар!

Опять удар! И вот

Борис Буткеев (Краснодар)

Проводит аперкот.

Вот он прижал меня в углу,

Вот я едва ушёл,

Вот аперкот — я на полу,

И мне нехорошо.

И думал Буткеев, мне челюсть круша:

И жить хорошо, и жизнь хороша.

При счёте «семь» я всё лежу,

Рыдают землячки.

Встаю, ныряю, ухожу,—

И мне идут очки.

Неправда, будто бы к концу

Я силы берегу —

Бить человека по лицу

Я с детства не могу.

Но думал Буткеев, мне рёбра круша:

И жить хорошо, и жизнь хороша.

В трибунах свист, в трибунах вой:

— Ату его, он трус!

Буткеев лезет в ближний бой,

А я к канатам жмусь.

Но он пролез, он сибиряк,

Настырные они.

И я сказал ему: «Чудак,

Устал ведь, отдохни».

Но он не услышал, он думал дыша:

И жить хорошо, и жизнь хороша.

А он всё бьёт, здоровый чёрт!

Я вижу: быть беде.

Ведь бокс не драка, это спорт

Отважных и т. д.

Вот он ударил раз, два, три,

И сам лишился сил.

Мне руку поднял рефери,

Которой я не бил.

Лежал он и думал, что жизнь хороша.

Кому — хороша, а кому — ни шиша.

Как спорт, поднятье тяжестей не ново

В истории народов и держав,

Вы вспомните, как некий грек другого

Поднял и бросил, чуть попридержав.

Как шею жертвы, круглый гриф сжимаю,

Овации услышу или свист?

Я от земли Антея отрываю,

Как первый древнегреческий штангист.

Не отмечен грацией мустанга,

Скован я, в движениях не скор,(Припев)

Штанга, перегруженная штанга —

Спутник мой, соперник и партнёр.

Такую неподъёмную громаду

Врагу не пожелаю своему.

Я подхожу к тяжёлому снаряду

С тяжёлым чувством нежности к нему.

Мы оба с ним как будто из металла,

Но только он действительно металл,

А я так долго шёл до пьедестала,

Что вмятины в помосте протоптал.

Припев

Повержен враг на землю, как красиво,

Но крик «Вес взят!» у многих на слуху.

Вес взят. Прекрасно, но несправедливо,

Что я внизу, а штанга наверху.

Такой триумф подобен пораженью,

А смысл победы до смешного прост

Всё дело в том, чтоб завершить движенье,

С размаху штангу бросить на помост.

Припев

Он вверх ползёт, чем выше, тем безвольней,

Мне напоследок мысли рвёт по швам,

И со своей высокой колокольни

Мне зритель крикнул: «Брось его к чертям!»

Вес взят, держать! Ещё одно мгновенье,

И брошен наземь мой холодный бог.

Я выполнял обычное движенье

С коротким злым названием «рывок».

Мяч затаился в стриженой траве,

Секунда-пауза на поле и в эфире.

Они играют по системе «дубль вэ»,

А нам плевать, у нас «четыре-два-четыре».

Ох, инсайд, для него что футбол, что балет,

И всегда он играет по правому краю.

Справедливости в мире и на поле нет,

Посему я всегда только слева играю.

Вот инсайд гол забил, получив точный пас.

Я хочу, чтоб он встретился мне на дороге,

Но не могу — меня тренер поставил в запас,

А ему сходят с рук перебитые ноги.

Ничего, я немножечко повременю,

И пускай не дают от команды квартиру,

Догоню, я сегодня его догоню.

Пусть меня не заявят на первенство мира.

Ничего, после матча его подожду,

И тогда побеседуем с ним без судьи мы.

Пропаду, чует сердце моё, попаду

Со скамьи запасных на скамью подсудимых.

Мяч притаился в стриженой траве

Секунда-пауза на поле и в эфире.

Они играют по системе «дубльвэ»,

А нам плевать, у нас «четыре-два-четыре»

Десять тысяч и всего один забег остался,

В это время наш Бескудников Олег зазнался.

Я, грит, болен, бюллетень мол, нет сил. И сгинул.

Вот наш тренер мне тогда и предложил: — беги, мол.

Я ж на длинной на дистанции помру, не охну.

Пробегу, быть может, только первый круг и сдохну.

Но сурово этак тренер мне, мол, надо, Федя.

Главно дело, чтобы воля, грит, была к победе.

Воля волей, если сил невпроворот, а я увлёкся,

Я на десять тыщ рванул, как на пятьсот, и спёкся.

Подвела меня, ведь я предупреждал, дыхалка.

Пробежал всего два круга и упал, а жалко.

И наш тренер, экс- и вице-чемпион ОРУДа,

Не пускать меня велел на стадион, иуда.

Ведь вчера мы только брали с ним с тоски по банке,

А сегодня он кричит: «Меняй коньки на санки?»

Жалко тренера, он тренер неплохой, ну и Бог с ним,

Я ведь нынче занимаюсь и борьбой, и боксом.

Не имею больше я на счёт на свой сомнений,

Все вдруг стали очень вежливы со мной… и тренер.

Я раззудил плечо — трибуны замерли,

Молчанье в ожидании храня.

Эх, что мне мой соперник —

Джонс ли, Крамер ли?

Рекорд уже в кармане у меня.

Замётано, заказано, заколото,

Мне кажется, я следом полечу.

Но мне нельзя, ведь я — метатель молота.

Приказано метать — и я мечу.

Эх, жаль, что я мечу его в Италии,

Я б дома кинул молот без труда.

Ужасно далеко, куда подалее,

И лучше, если б враз и навсегда.

Я против восхищения повального,

И я надеюсь, года не пройдёт,

Я все же зашвырну в такую даль его,

Что и судья с ищейкой не найдёт.

И вот сейчас кругом корреспонденты бесятся.

— Мне помогли, — им отвечаю я,—

Подняться по крутой спортивной лестнице

Мой коллектив, мой тренер и моя семья.

Комментатор из своей кабины

Кроет нас для красного словца.

Но недаром клуб «Фиорентина»

Предлагал мильон за Бышевца.

Что ж, Пеле как Пеле,—

Объясняю Зине я.

Ест Пеле крем-брюле

Вместе с Жаэрзинья.

Муром занялась прокуратура.

Что ему? Реклама — он и рад.

Здесь бы Мур не выбрался из МУРа,

Если б был у нас чемпионат.

Я сижу на нуле,

Дрянь купил жене и рад,

А у Пеле «Шевроле»

В Рио-де-Жанейро.

Может, не считает и до ста он,

Но могу сказать без лишних слов:

Был бы глаз второй бы у Тастао,

Он вдвое больше б забивал голов.

Ну что ж, Пеле как Пеле,—

Объясняю Зине я.

Ест Пеле крем-брюле

Вместе с Жаэрзинья.

Я сижу на нуле.

Дрянь купил жене и рад.

А у Пеле «Шевроле»

В Рио-де-Жанейро.

Да, сегодня я в ударе, не иначе,

Надрываются в восторге москвичи,

А я спокойно прерываю передачи

И вытаскиваю мёртвые мячи.

Вот судья противнику пенальти назначает,

Репортёры тучею кишат у тех ворот,

Лишь один упрямо за моей спиной скучает,

Он сегодня славно отдохнёт.

Извиняюсь, вот мне бьют головой,

Я касаюсь, подают угловой.

Бьёт десятый. Дело в том, что своим сухим листом

Размочить он может счёт нулевой.

Мяч в моих руках, с ума трибуны сходят,

Хоть десятый его ловко завернул.

У меня давно такие не проходят,

Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул.

Обернулся, слышу голос из-за фотокамер:

Извини, но ты мне, парень, снимок запорол.

Что тебе — ну лишний раз потрогать мяч руками.

Ну а я бы снял красивый гол.

Я хотел его послать — не пришлось:

Еле-еле мяч достать удалось.

Но едва успел привстать, слышу снова: «Ну вот, опять,

Всё б ловить тебе, хватать, не дал снять».

Я, товарищ дорогой, всё понимаю,

Но культурно вас прошу, подите прочь!

Да, вам лучше, если хуже я играю,

Но поверьте, я не в силах вам помочь.

Ну вот — летит девятый номер с пушечным ударом,

Репортёр бормочет: «Слушай, дай ему забить!

Я бы всю семью твою всю жизнь снимал'задаром».

Чуть не плачет парень, как мне быть.

Это всё-таки футбол, — говорю.

Нож по сердцу каждый гол вратарю.

Так я ж тебе, как вратарю, лучший снимок подарю,

Пропусти, а я отблагодарю.

Гнусь, как ветка, от напора репортёра,

Неуверенно иду на перехват.

Попрошу-ка потихонечку партнёров,

Чтоб они ему разбили аппарат.

Ну а он всё ноет: «Это ж, друг, бесчеловечно,

Ты, конечно, можешь взять, но только извини,

Это лишь момент, а фотография навечно.

Ану, не шевелись, потяни».

Пятый номер двадцать два знаменит,

Не бежит он, а едва семенит.

В правый угол мяч, звеня,

Значит, в левый от меня,

Залетает и нахально лежит.

В этом тайме мы играли против ветра,

Так что я не мог поделать ничего.

Снимок дома у меня — два на три метра —

Как свидетельство позора моего.

Проклинаю миг, когда фотографу потрафил,

Ведь теперь я думаю, когда беру мячи,

Сколько ж мной испорчено прекрасных фотографий,

Стыд меня терзает, хоть кричи.

Искуситель, змей, палач, как мне жить?

Так и тянет каждый мяч пропустить.

Я весь матч борюсь с собой, видно, жребий мой такой.

Так, спокойно, подают угловой.

Я бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу…

Топчу, скользя, по гаревой дорожке.

Мне есть нельзя, мне пить нельзя,

Мне спать нельзя ни крошки.

А, может, я как раз гулять хочу у Гурьева Тимошки,

Так нет, бегу, бегу, топчу по гаревой дорожке.

А гвинеец Сэм Брук обошёл меня на круг,

А ещё вчера все вокруг мне говорили: Сэм — друг,

Сэм — наш, говорили, гвинейский друг.

Друг-гвинеец так и прёт, всё больше отставанье.

Но я надеюсь, что придёт второе мне дыханье.

Потом я третье за ним ищу, потом четвёртое дыханье…

Ну, а на пятом я, конечно, сокращу с гвинейцем расстояние.

И вообще, тоже мне, хорош друг, гляди, обошёл меня на

круг.

А ещё вчера все вокруг мне говорили: Сэм — друг,

Сэм — наш, говорили, гвинейский друг.

Гвоздь программы марафон, а градусов все тридцать.

Но к жаре привыкший он, вот он и мастерится.

Я бы, между прочим, поглядел бы на него,

Когда бы минус тридцать.

Ну, а теперь, конечно, достань его… Осталось материться.

И вообще, тоже мне, хорош друг, гляди, что делает —

обошёл на третий круг.

Нужен мне такой друг, как его — даже забыл — Сэм Брук,

Сэм, наш гвинейский друг.

Разбег, толчок — и стыдно подниматься.

Во рту опилки, слёзы из-под век.

На рубеже заветном «два-двенадцать»

Мне планка преградила путь наверх.

Я признаюсь вам, как на духу:

Этот спор мой последний каприз,

Что мне в нём — только миг наверху

И стремительно падаешь вниз.

Но съем плоды запретные с древа я,

И за хвост подёргаю славу я.

Ведь у них толчковая — левая,

А у меня толчковая — правая.

Спешите же свидетели падения

Верней топить идущего ко дну.

Мне тренер мой сказал без сожаления:

— Да ты же, парень, прыгаешь в длину.

Мол, у тебя растяженье в паху,

А на трибунах устойчивый свист.

Не удержишься ты наверху,

Ты штельно катишься вниз.

Но задыхаясь, словно от гнева, я

Объяснил толково я: «Главное,

Что у них у всех толчковая — левая,

А моя толчковая — правая».

Два двадцать у плюгавого канадца,

Канадец этот прыгает спиной.

Нет, мне не взять сегодня два двенадцать.

Допрыгаюсь до ручки и домой.

Дома, в шубке на рыбьем меху,

Мне жена приготовит сюрприз —

Когда я был на самом верху,

Она с кем-то спустилася вниз.

Два-двадцать у плюгавого канадца,

Он мне в лицо смеётся на лету.

Я приступом пошёл на два-двенадцать,

И тренер мне сказал напрямоту,

Что меня он утопит в пруду,

Чтобы впредь неповадно другим,

Если враз, сей же час, не сойду

Я с неправильной правой ноги.

Но я лучше выпью зелье с отравою

И над собою что-нибудь сделаю,

Но свою неправую правую

Я не сменю на правую левую.

Трибуны дружно начали смеяться,

Но пыл мой от насмешек не ослаб.

Разбег, толчок, полёт — и два двенадцать

Теперь уже мой пройденный этап.

И пусть болят мои травмы в паху,

И пусть допрыгался до хромоты —

Но я всё-таки был наверху,

И меня не спихнуть с высоты.

И съем плоды запретные с древа я,

И за хвост подёргаю славу я —

Ведь у них у всех толчковая левая,

А моя толчковая — правая.

Что случилось, почему кричат?

Почему соперник завопил?

Да просто восемь сорок, говорят,

Только за черту я заступил.

Ох, приходится до дна её испить —

Чашу с ядом вместо кубка я беру —

Стоит только за черту переступить,—

Превращаюсь в человека-кенгуру.

Что случилось, почему кричат?

Почему мой тренер завопил?

Да просто ровно восемь шестьдесят,

Только за черту я заступил.

Что же делать мне, как быть, кого винить,

Если мне черта совсем не по нутру.

Видно, негру мне придётся уступить

Этот титул «человека-кенгуру».

Что случилось, почему кричат?

Комментатор тоже завопил.—

Восемь девяносто, говорят,

Правда, за черту я заступил.

Посоветуйте, друзья, ну, как мне быть,

Так и есть, что негр титул мой забрал.

Если б ту черту да к чёрту отменить —

Так я б Америку догнал и перегнал.

Что случилось, почему кричат?

Стадион в единстве завопил. —

Восемь пять, четвёртый раз подряд,

Правда, за черту не заступил…

Профессионалам зарплата навалом,

Плевать, что на лёд они зубы плюют.

Им платят деньжищи, огромные тыщи,

И даже за проигрыш и за ничью.

Игрок хитёр пусть — берёт на корпус,

Бьёт в зуб ногой и… ни в зуб ногой.

А сам в итоге калечит ноги

И вместо клюшки идёт с клюкой.

Профессионалам, отчаянным малым,

Игра — лотерея, кому повезёт.

Играют с партнёром, как бык с матадором,

Хоть, кажется, принято наоборот.

Как будто мёртвый, лежит партнёр твой,

И ладно, чёрт с ним, пускай лежит.

Не оплошай, Бык, Бог хочет шайбы,

Бог на трибуне, он не простит.

Профессионалам судья криминалом

Ни бокс не считает, ни злой мордобой.

И с ними лет двадцать кто мог потягаться —

Как школьнику драться с отборной шпаной?

Но вот недавно их козырь главный

Уже не козырь, а так — пустяк.

И их оружьем теперь не хуже

Их бьют, к тому же на скоростях.

Профессионалы в своём Монреале

Пускай разбивают друг другу носы,

Но их представитель — хотите, спросите —

Недавно заклеен был в две полосы.

Сперва распластан, а после — пластырь.

А ихний пастор, ну как назло,

Он перед боем знал, что слабо им —

Молились строем, не помогло.

Профессионалам по всяким каналам

То много, то мало на банковский счёт.

А наши ребята за ту же зарплату

Уже пятикратно выходят вперёд.

Пусть в высшей лиге плетут интриги,

И пусть «канадским» зовут хоккей.

За нами слово, до встречи снова,

А футболисты… до лучших дней.

Я кричал: «Вы что там, обалдели?

Что ж вы уронили шахматный престиж?»

А мне сказали в нашем спортотделе:

— Вот, говорят, прекрасно, ты и защитишь.

Но ты учти, что Фишер очень ярок,

Он даже спит с доской и сила в ём.

И он играет чисто, без помарок,

Но ничего, я тоже не подарок,

И у меня в запасе ход конём.

Ох, вы, мускулы стальные, пальцы цепкие мои,

Эх, резные, расписные, деревянные ладьи.

Друг мой, футболист, учил: не бойся,

Он к таким партнёрам не привык.

Так что ты за тылы и центр не беспокойся,

А играй по краю напрямик.

Ну, я налёг на бег, на стометровки,

Я в бане вес согнал, отлично сплю.

Были по хоккею тренировки —

Ну, словом, после этой подготовки

Да я его без мата задавлю.

Ох, рельеф мускулатуры, мышцы сильные спины,

Ох, вы лёгкие фигуры, ох, вы, кони да слоны.

Не спеши и, главное, не горбись,—

Так боксёр беседовал со мной. —

Ты в ближний бой не лезь, работай в корпус

И помни, что коронный твой — прямой.

Тут честь короны шахматной на карте,

И он от пораженья не уйдёт…—

Мы сыграли с Талем десять партий

В преферанс, в очко и на бильярде,

И Таль сказал: «Такой не подведёт».

Ох, вы, сильные ладони, дельтовидные спины.

Эх, вы, кони, мои кони, ох, вы, милые слоны.

И в буфете, для других закрытом.

Повар успокоил: «Не робей.

Ты, — говорит, — с таким отличным аппетитом

Враз проглотишь всех его коней.

Так что ты присядь перед дорогой дальней

И бери с питанием рюкзак.

На двоих готовь пирог пасхальный,

Этот Шифер, хоть и гениальный,

А небось попить-покушать не дурак».

Ох, мы крепкие орешки, ух, корону привезём.

Спать ложусь я вроде пешки, а просыпаюсь я ферзём.

Только прилетели — сразу сели.

Фишки все заранее стоят.

Фоторепортёры налетели

И слепят, и с толку сбить хотят.

Но меня и дома кто положит —

Репортёрам с ног меня не сбить.

Мне же не умение поможет —

Этот Шифер ни за что не сможет

Угадать, чем буду я ходить.

Выпало ходить ему, задире,

Говорят, он белыми мастак.

Он сделал ход е2 на е4 —

Что-то мне знакомое, так-так.

Ход за мной… Что делать? Надо, Сева.

Наугад, как ночью по тайге…

Помню, всех главнее королева,

Ходит взад-вперёд и вправо-влево,

Ну, а кони вроде буквой «Г».

Эх, спасибо заводскому другу —

Научил, как ходят, как сдают…

Выяснилось позже, я с испугу

Разыграл классический дебют.

Всё следил, чтоб не было промашки,

Вспоминал всё повара в тоске.

Эх, сменить бы пешки на рюмашки —

Так живо б прояснилось на доске.

Вижу, он нацеливает вилку,

Хочет есть, и я бы съел ферзя.

Под такой бы закусь да бутылку.

Да во время матча пить нельзя.

Я голодный, посудите сами —

Здесь у них лишь кофе да омлет.

Клетки, как круги, перед глазами,

Королей я путаю с тузами

И с дебютом путаю дуплет.

Есть примета, вот и я рискую:

Первый раз должно мне повезти.

Да я его замучу, зашахую,

Да мне бы только дамку провести.

С ним ещё неделю — я весь, как вата.

Надо что-то бить, уже пора.

Чем же бить? Ладьёю страшновато,

Справа в челюсть, вроде, рановато —

Неудобно как-то — первая игра.

А он мою защиту разрушает,

Старую индийскую, в момент.

Это смутно мне напоминает

Индо-пакистанский инцидент.

Только зря он шутит с нашим братом,

У меня есть мера, даже две —

Если он меня прикончит матом,

Так я его через бедро с захватом

Или ход конём… по голове.

Я ещё чуток добавил прыти,

Всё не так уж сумрачно вблизи.

В мире шахмат пешка может выйти,

Ну, если тренируется, в ферзи.

А Шифер стал на хитрости пускаться,

Он встанет, пробежится и назад.

Предложил турами поменяться —

Ну, ещё б ему меня не опасаться,

Когда я лёжа жму сто пятьдесят.

Вот я его фигурку смерил оком,

И когда он объявил мне шах,

То обнажил я бицепс ненароком,

Даже снял для верности пиджак.

И мгновенно в зале стало тише,

Он заметил, что я привстаю,

Видно, ему стало не до фишек,

И хвалёный пресловутый Фишер

Тут же согласился на ничью.

На дистанции четверка первачей.

Каждый думает, что он-то побойчей,

Каждый думает, что меньше всех устал,

Каждый хочет на высокий пьедестал.

Кто-то кровью холодней, кто горячей.

Все наслушались напутственных речей,

Каждый съел примерно поровну харчей…

Но судья не зафиксирует ничьей.

А борьба на всем пути, в общем, равная почти.

— Эй, расскажите, как идут, Бога ради, а?

Телевидение тут вместе с радио.

Да нет особых новостей, все ровнёхонько,

Но зато накал страстей охо-хо какой…

Номер первый рвёт подметки, как герой.

Как под гору катит, хоть и под горой,

Он в победном ореоле и в пылу,

Твёрдой поступью приблизиться к котлу.

А почему высоких мыслей не имел?

Да потому, что в детстве мало каши ел.

А голодал он в этом детстве, не дерзал,

Успевал переодеться — ив спортзал.

Ну, что ж, идеи нам близки:

Первым — лучшие куски.

А вторым? Чего уж тут, он всё выверил:

В утешение дадут кости с ливером.

Номер два далёк от плотских тех утех.

Он из сытых, он из этих, он из тех.

Он надеется на славу, на успех,

И уж ноги задирает выше всех.

Ох, наклон на вираже, бетон у щёк,

Краше некуда уже, а он ещё!

Он стратег, он даже тактик, словом, спец.

У него сила, воля плюс характер. Молодец!

Чёток, србран, напряжён, и не лезет на рожон.

Этот будет выступать на Салониках.

И детишков поучать в кинохрониках,

И соперничать с Пеле в закалённости,

И являть пример целеустремлённости.

Номер третий умудрён и убелён,

Он всегда второй, надёжный эшелон.

Вероятно, кто-то в первом заболел,

Ну, а может, его тренер пожалел.

И настойчиво в ушах звенит струна:

У тебя последний шанс, слышь, старина.

Он в азарте, как мальчишка, как шпана,

Нужен приз, иначе крышка и хана.

Переходит сразу он

В задний старенький вагон,

Где былые имена предынфарктные,

Где местам одна цена — все плацкартные.

А четвёртый, тот, что крайний, боковой,—

Так бежит, ни для чего, ни для кого.

То приблизится, мол, пятки оттопчу,

То отстанет, постоит, мол, так хочу.

Не проглотит первый лакомый кусок,

Не надеть второму лавровый венок,

Ну, а третьему ползти

На запасные пути…

— Нет, сколько все-таки систем в беге нынешнем.

Он вдруг взял, да сбавил темп перед финишем.

Майку сбросил, вот те на — не противно ли?

Нет, товарищи, поведенье бегуна не спортивное…

На дистанции четвёрка первачей,

Злых и добрых, бескорыстных и рвачей.

Кто из них что исповедует, кто чей…

Но судья не зафиксирует ничьей.

Я спросил тебя, зачем идёте в горы вы,

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой.

— Ведь Эльбрус из самолёта виден здорово.

Рассмеялась ты и взяла с собой.

И с тех пор ты стала близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя.

Первый раз меня из трещины вытаскивая,

Улыбалась ты, скалолазка моя.

А потом за эти проклятые трещины,

Когда ужин твой я нахваливал,

Получил я две короткие затрещины,

Но не обиделся, а приговаривал:

Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя.

Каждый раз меня по трещинам выискивая,

Ты бранила меня, альпинистка моя.

А потом на каждом нашем восхождении

(Ну почему ты ко мне недоверчивая?)

Страховала ты меня с наслаждением,

Альпинистка моя гуттаперчевая.

Ох, какая ж ты неблизкая, неласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя.

Каждый раз меня из пропасти вытаскивая,

Ты ругала меня, скалолазка моя.

За тобой тянулся из последней силы я.

До тебя уже мне рукой подать.

Вот долезу и скажу: «Довольно, милая!»

Тут сорвался вниз, но успел сказать:

Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!

Мы теперь с тобой одной верёвкой связаны —

Стали оба мы скалолазами.

Если друг оказался вдруг

И не друг, и не враг, а так…

Если сразу не разберёшь,

Плох он или хорош.

Парня в горы тяни — рискни,

Не бросай одного его.

Пусть он в связке одной с тобой,

Там поймёшь, кто такой.

Если парень в горах не ах,

Если сразу раскис и вниз.

Шаг ступил на ледник и сник,

Оступился — ив крик.

Значит, рядом с тобой чужой.

Ты его не брани — гони,

Вверх таких не берут и тут

О таких не поют.

Если он не скулил, не ныл,

Пусть он хмур был и зол, но шёл,

А когда ты упал со скал,

Он стонал, но держал.

Если шёл он с тобой, как в бой,

На вершине стоял хмельной,

Значит, как на себя самого,

Положись на него.

Здесь вам не равнина, здесь климат иной,

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревёт камнепад,

И можно свернуть, обрыв обогнуть,

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал,

Тот сам себя не испытал.

Пускай внизу он звёзды хватал с небес.

Внизу не встретишь, как ни тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

Нет алых роз и траурных лент

И не похож на монумент

Тот камень, что покой тебе подарил.

Как вечным огнём сверкает днём

Вершина изумрудным льдом,

Которую ты так и не покорил.

Мы рубим ступени, ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат,

И сердце готово к вершине лететь из груди.

Весь мир на ладони, ты счастлив и нем,

И только немного завидуешь тем,

Другим, у которых вершина ещё впереди.

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся мы, — просто некуда деться.

И спускаемся вниз с покорённых вершин,

Оставляя в горах, оставляя в горах своё сердце.

Так оставьте ненужные споры,

Я себе уже всё доказал — (Припев)

Лучше гор могут быть только горы,

На которых ещё не бывал.

Кто захочет в беде оставаться один?

Кто захочет уйти, зову сердца не внемля?

Но спускаемся мы с покорённых вершин,

Что же делать — и Боги спускались на землю.

Припев

Сколько слов и надежд, сколько песен и тем

Горы будят у нас и зовут нас остаться.

Но спускаемся мы, кто на год, кто совсем,

Потому что всегда, потому что всегда мы должны

возвращаться.

Припев

Свои обиды человек,

Проходит время, и забывает,

А моя беда, как белый снег,

Не тает, не тает.

Не тает она и летом

В полуденный зной.

Так, значит, беду-обиду эту

Мне всё носить с собой.

Мерцал закат, как блеск клинка.

Свою добычу смерть считала.

Бой будет завтра, а пока

Взвод зарывался в облака

И уходил по перевалу.

Отставить разговоры.

Вперёд и вверх, а там…

Ведь это наши горы,

Они помогут нам, они помогут нам.

А до войны вот этот склон

Немецкий парень брал с тобою.

Он падал вниз, но был спасён,

А вот сейчас, быть может, он

Свой автомат готовит к бою.

Припев

Ты снова здесь, ты собран весь.

Ты ждёшь заветного сигнала.

И парнь тот — он тоже здесь.

Среди стрелков из «Эдельвейс» —

Их надо сбросить с перевала.

Припев

Взвод лезет вверх, а у реки

Тот, с кем ходил ты раньше в паре…

Мы ждём атаки до тоски,

А вот «альпийские стрелки»

Сегодня что-то не в ударе.

Ты идёшь по кромке ледника,

Глаз не отрывая от вершины.

Горы спят, вдыхая облака,

Выдыхая снежные лавины.

Но они с тебя не сводят глаз,

Будто бы тебе покой обещан,

Предостерегая всякий раз

Камнепадом и оскалом трещин.

Горы знают: к ним пришла беда,

Дымом затянуло перевалы.

Ты не отличал ещё тогда

От разрывов горные обвалы.

Если ты о помощи просил,

Громким эхом отзывались скалы.

Ветер по ущельям разносил

Эхо гор, как радиосигналы.

И когда шёл бой за перевал,

Чтобы не был ты врагом замечен,

Каждый камень грудью прикрывал,

Скалы сами подставляли плечи.

Ложь, что умный в гору не пойдёт,

Ты пошёл, ты не поверил слухам,

И мягчал гранит, и таял лёд,

И туман у ног стелился пухом.

Если в вечный снег навеки ты

Ляжешь, над тобою, как над близким

Наклонятся горные хребты

Самым прочным в мире обелиском.

Ну вот, сорвался в пропасть страх.

Теперь наверх.

Ну вот, исчезла дрожь в руках

Навек, навек.

Для остановки нет причин,

Иду, скользя.

И в мире нет таких вершин,

Что взять нельзя.

Среди нехоженных путей

Один путь мой.

Среди невзятых рубежей

Один за мной.

А имена тех, кто здесь лёг,

Снега таят.

Среди непройденных дорог

Одна моя.

Здесь голубым сияньем льдов

Весь склон облит.

И тайну чьих-нибудь следов

Гранит хранит.

И я гляжу в свою мечту

Поверх голов,

И свято верю в чистоту

Снегов и слов.

И пусть пройдёт немалый срок,

Мне не забыть,

Что здесь сомнения я смог

В себе убить.

В тот день шептала мне вода:

«Удач всегда».

Ну, а какой был день тогда?

Ах да, среда…

Сначала было слово печали и тоски.

Рождалась в муках творчества планета,

Рвались от суши в никуда огромные куски

И островами становились где-то.

И странствуя по свету без фрахта и без флага

Сквозь миллионолетья, эпохи и века,

Менял свой облик остров, отшельник и бродяга,

Но сохранял природу и дух материка.

Сначала было слово, но кончились слова,

Уже матросы землю населяли,

И кинулись они по сходням вверх на острова,

Для красоты назвав их «кораблями».

Но цепко держит берег, надёжней мёртвой хватки,

И острова вернутся назад наверняка.

На них царят морские, фартовые порядки,

На них хранят законы и честь материка.

Простит ли нас наука за эту параллель,

За вечность оснований и теорий —

Но если уж сначала было слово на Земле,

То это безусловно слово «море».

Покидаем тёплый край

Навсегда.

Наше плаванье, считай,

На года.

Ставь фортуны колесо

Поперёк.

Мы про штормы знаем всё

Наперёд.

Поскорей на мачту лезь, старик,

Стал вопрос с землёй остро,

Может быть, увидишь материк,

Ну а может быть, остров.

У кого-нибудь расчёт

Под рукой.

Этот кто-нибудь плывёт

На покой.

Ну а прочие — в чём мать

Родила —

Не на отдых, а опять

На дела.

Ты судьбу в монахи не постриг,

Смейся ей в лицо просто.

У кого свой личный материк,

Ну, а у кого остров.

Мне накаркали беду

Дамой пик.

Нагадали, что найду

Материк.

Нет, гадалка, ты опять

Неправа.

Мне понравилось искать

Острова.

Вот и берег призрачно возник,

Не спеши, считай до ста.

Что это — тот самый материк

Или это мой остров?

На судне бунт. Над нами чайки реют.

Вчера из-за дублонов золотых

Двух негодяев вздёрнули на рею,

Но мало — нужно было четверых.

Ловите ж ветер всеми парусами,

К чему гадать — любой корабль — враг.

Удача — миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши чёрный флаг.

Катился ком по кораблю от бака,

Забыто всё — и честь, и кутежи.

И подвывая, будто бы от страха,

Они достали длинные ножи.

Припев

Вот двое в капитана пальцем тычут,—

Достать его! — й им не страшен чёрт.

Но капитан вчерашнюю добычу

При всей команде выбросил за борт.

Припев

Но вот волна, подобная надгробью,

Всё смыла, с горла сброшена рука.

Бросайте ж за борт всё, что пахнет кровью,

И верьте, что цена невысока.

Припев

Был развесёлый розовый восход,

И плыл корабль навстречу передрягам,

И юнга вышел в первый свой поход

Под флибустьерским черепастым флагом.

Накренившись к воде, парусами шурша,

Гриф двухмачтовый лёг в развороте,

А у юнги от счастья качалась душа,

Как пеньковые ванты на гроте.

И душу нежную под грубой робой пряча,

Суровый шкипер дал ему совет:

— Будь джентльменом, если есть удача,

А без удачи джентльменов нет.

И плавал бриг туда, куда хотел,

Встречался, с кем судьба его сводила,

Ломая кости вёслам каравелл,

Когда до абордажа доходило.

Был однажды богатой добычи делёж,

И пираты бесились и выли.

Юнга вдруг побледнел и схватился за нож,

Потому что его обделили.

Стояла девушка, не прячась и не плача,

И юнга вспомнил шкиперский завет

Быть джентльменом, если есть удача,

А нет удачи — джентльменов нет.

И видел он, что капитан молчал,

Не пробуя сдержать кровавой свары.

И ран глубоких он не замечал,

И наносил ответные удары.

Только ей показалось, что с юнгой беда,

А другого она не хотела.

Перекинулась за борт, и скрыла вода

Золотистое смуглое тело.

И прямо в грудь себе, пиратов озадачив,

Он разрядил горячий пистолет.

Он был последний джентльмен удачи,

Конец удачи — джентльменов нет.

Четыре года рыскал в море наш корсар,

В боях и в штормах не поблекло наше знамя,

Мы научились штопать паруса

И затыкать пробоины телами.

За нами гонится эскадра по пятам,

На море штиль, и не избегнуть встречи.

Но нам сказал спокойно капитан:

Ещё не вечер, ещё не вечер.

Вот развернулся боком флагманский фрегат,—

И левый борт окрасился дымами.

Ответный залп на глаз и наугад,—

Вдали пожар и смерть, удача с нами.

Из худших выбирались передряг,

Но с ветром худо, да и в трюме течи.

А капитан нам шлёт привычный знак:

Ещё не вечер, ещё не вечер.

На нас глядят в бинокли, трубы, сотни глаз

И видят нас, от дыма злых и серых.

Но никогда им не увидеть нас

Прикованными к вёслам на галерах.

Неравный бой, корабль кренится наш —

Спасите наши души человечьи!

Но крикнул капитан: «На абордаж!

Ещё не вечер, ещё не вечер».

Кто хочет жить, кто весел, кто не тля,—

Готовьте ваши руки к рукопашной.

А крысы пусть уходят с корабля,

Они мешают схватке бесшабашной.

И крысы думали: «А чем не шутит чёрт»

И тупо прыгали, спасаясь от картечи,

А мы с фрегатом становились борт о борт.

Ещё не вечер, ещё не вечер.

Лицо в лицо, ножи в ножи, глаза в глаза —

Чтоб не достаться спрутам или крабам —

Кто с кольтом, кто с кинжалом, кто в слезах.

Мы покидали тонущий корабль.

Но нет, им не послать его на дно,

Всё может океан взвалить на плечи —

Ведь океан-то с нами заодно.

И прав был капитан: ещё не вечер!

Капитана в тот день называли на «ты»,

Шкипер с юнгой сравнялись в талантах,

Распрямляя хребты и срывая бинты,

Бесновались матросы на вантах.

Двери наших мозгов посрывало с петель —

Миражи берегов, покрывала земель,

Этих обетованных, желанных,

И колумбовых, и магелланных.

Только мне не видать берегов и земель —

С хода в девять узлов сел по горло на мель,

А у тех молодцов благородная цель,

И в конце-то концов я ведь сам сел на мель.

И ушли корабли, мои братья, мой флот,

Кто чувствительней, слёзы сглотнули.

Без меня продолжался великий поход,

На меня ж парусами махнули.

И погоду и случай безбожно кляня,

Мои пасынки кучей бросали меня.

Вот два залпа со шлюпок — и ладно —

От Колумба и от Магеллана.

Я пью пену, волна не доходит до рта,

И от палуб до дна обнажились борта,

А бока мои грязны, таи не таи,

Так любуйтесь на язвы и раны мои:

Вот дыра у ребра — это след от ядра,

Вот рубцы от тарана и даже

Видно шрамы от крючьев — какой-то пират

Мне хребет перебил в абордаже.

Киль, как старый неровный гитаровый гриф —

Это брюхо вспорол мне коралловый риф.

Задыхаюсь, гнию, так бывает —

И просоленное загнивает.

Ветры кровь мою пьют и сквозь щели снуют

Прямо с бака на ют. Меня ветры добьют.

Я под ними стою от утра до утра,

Гвозди в душу мою забивают ветра.

И гулякой шальным всё швыряют вверх дном

Эти ветры, незваные гости.

Захлебнуться бы им в моих трюмах вином

Или с мели сорвать меня в злости.

Я уверовал в это, как загнанный зверь,

Но не злобные ветры нужны мне теперь —

Мои мачты, как дырявые руки.

Паруса — словно груди старухи.

Будет чудо восьмое, и добрый прибой

Моё тело омоет живою водой.

Море, божья роса, с меня снимет табу.

Вздует мне паруса, словно жилы на лбу.

Догоню я своих, догоню и прощу —

Позабывшую помню армаду —

И команду свою я обратно пущу,

Я ведь зла не держу на команду.

Только, кажется, нет больше места в строю.

Плохо шутишь, корвет, потеснись, раскрою.

Как же так, я ваш брат, я ушёл от беды…

Полевее, фрегат, всем нам хватит воды.

До чего ж вы дошли?

Значит, чго ж мне, уйти?

Если был на мели.

Больше нету пути?

Разомкните ряды, все же мы корабли.

Всем нам хватит воды, всем нам хватит земли.

Этой обетованной, желанной,

И колумбовой, и магелланной.

Жили-были на море, это значит, плавали.

Курс держали правильный, слушались руля.

Заходили в гавани, слева ли, справа ли.

Два красивых лайнера, судна, корабля.

Белоснежнотелая, словно лебедь, белая,

В сказочно-классическом плане,

И другой, он в тропики плавал в чёрном смокинге,

Лорд, трансатлантический лайнер.

Ах, если б ему в голову пришло,

Что в каждый порт уже давно влюблённо

Спешит к нему под чёрное крыло

Стремительная белая мадонна.

Слёзы льёт горючие — ценное горючее —

И всегда надеется втайне,

Что, быть может, в Африку не уйдёт по графику

Этот недогадливый лайнер.

Ах, если б ему в голову взбрело,

Что в каждый порт уже давно влюблённо

Прийти к нему под чёрное крыло

Опаздывает белая мадонна.

Кораблям и поздняя не к лицу коррозия,

Не к лицу морщины вдоль белоснежных крыл,

И подтёки синие возле ватерлинии,

И когда на смокинге левый борт подгнил.

Горевал без памяти, стоя в тихой заводи,

Гол и раздосадован крайне —

Ржавый и взъерошенный и командой брошенный

В гордом одиночестве лайнер.

А ей невероятно повезло —

Под танго музыкального салона

Пришла к нему под чёрное крыло

И встала рядом белая мадонна.

Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты,

И хрипят табуны, стервенея внизу.

На глазах от натуги худеют канаты.

Из себя на причал выжимая слезу.

И команды короткие, злые

Быстрый ветер уносит во тьму:

«Кранцы за борт!», «Отдать носовые

И буксир!», «Подработать корму!»

Капитан, чуть улыбаясь —

Всё, мол, верно, молодцы —

От земли освобождаясь,

Приказал рубить концы.

Только снова назад обращаются взоры,

Цепко держит земля, всё и так и не так.

Почему слишком долго не сходятся створы,

Почему слишком часто моргает маяк?

Всё в порядке, конец всем вопросам,

Кроме вахтенных, всем отдыхать!

Но пустуют каюты — матросам

К той свободе ещё привыкать.

Капитан, чуть улыбаясь,

Бросил тихо: «Молодцы!»

От земли освобождаясь,

Нелегко рубить концы.

Переход двадцать дней, рассыхаются шлюпки,

Нынче утром последний отстал альбатрос.

Хоть бы шторм, или лучше, чтоб в радиорубке

Обалдевший радист принял чей-нибудь «СОС».

Так и есть, трое месяц в корыте,

Яхту вдребезги кит разобрал.

Да за что вы нас благодарите?

Вам спасибо за этот аврал.

Капитан, чуть улыбаясь,

Бросил тихо: «Молодцы!»

Тем, кто с жизнью расставаясь,

Не хотел рубить концы.

И опять будут Фиджи и порт Кюрасао,

И ещё чёрта в ступе и Бог знает что,

И красивейший в мире фиорд Мильфорсаун —

Всё, куда я ногой не ступал, но зато

Пришвартуетесь вы на Таити

И прокрутите запись мою.

Через самый большой усилитель

Я про вас на Таити спою.

Скажет мастер, улыбаясь

Мне и песне: «Молодцы!»

Так, на суше оставаясь,

Я везде креплю концы.

И опять продвигается, словно на ринге,

По воде осторожная тень корабля.

В напряженье матросы, ослабленный шпрингер,

Руль полборта налево — ив прошлом земля.

Был шторм, канаты рвали кожу с рук,

И якорная цепь визжала чёртом.

Пел ветер песню дьявола, и вдруг

Раздался голос: — Человек за бортом!

И сразу: — Полный назад! Стоп машина!

На воду шлюпки, помочь!

Вытащить сукина сына,

Или там, сукину дочь.

Я пожалел, что обречён шагать

По суше, значит, мне не ждать подмоги,

Никто меня не бросится спасать

И не объявит шлюпочной тревоги.

А скажет: — Полный вперёд! Ветер в спину,

Будем в порту по часам.

Так ему, сукину сыну,

Пусть выбирается сам.

И мой корабль от меня уйдёт,

На нём, должно быть, люди выше сортом.

Вперёдсмотрящий смотрит лишь вперёд,

Ему плевать, что человек за бортом.

Я вижу, мимо суда проплывают,

Ждёт их приветливый порт.

Мало ли кто выпадает

С главной дороги за борт.

Пусть в море меня вынесет, а там

Шторм девять баллов новыми деньгами.

За мною спустит шлюпку капитан,

И обрету я почву под ногами.

Они зацепят меня за одежду,

Значит, падать одетому — плюс.

В шлюпочный борт, как в надежду,

Мёртвою хваткой вцеплюсь.

Здесь с бака можно плюнуть на корму,

Узлов немного, месяц на Гавану.

Но я хочу на палубу к нему,

К вернувшему мне землю капитану.

Правда, с качкой у них перебор там,

И в штормы от вахт не вздохнуть.

Но человеку за бортом

Здесь не дадут утонуть.

Я на борту, курс прежний, прежний путь,

Мне тянут руки, души, папиросы.

И я уверен, если что-нибудь,

Мне бросят круг спасательный матросы.

Давайте ж полный вперёд, что нам льдина,

Я теперь ваш, моряки,

Режь меня, сукина сына,

И разрывай на куски.

Я теперь в дураках, не уйти мне с земли,

Мне расставила суша капканы.

Не заметивши сходни, на берег сошли,

И навечно, мои капитаны.

И теперь в моих песнях сплошные нули,

В них всё больше прорехи и раны.

Из своих кителей капитанских ушли,

Как из кожи, мои капитаны.

Мне теперь не выйти в море

И не встретить их в порту.

Ах, мой вечный санаторий,

Как оскомина во рту.

Капитаны мне скажут: «Давай, не реви!»

Ну, а я не реву — волком вою.

Вы ж не просто с собою мои песни несли —

Вы везли мою душу с собою.

Вас встречали в порту толпы верных друзей,

И я с вами делил ваши лавры.

Мне казалось, я тоже сходил с кораблей

В эти токио, гамбурги, гавры.

Вам теперь не выйти в море,

Мне не встретить вас в порту.

Ах, мой вечный санаторий,

Как оскомина во рту.

Я надеюсь, что море сильней площадей

И прочнее домов из бетона.

Море — лучший колдун, чем земной чародей,

И я встречу вас из Лиссабона.

Я механиков вижу во сне, шкиперов

Вижу я, что не бесятся с жира —

Капитаны по сходМям идут с танкеров,

С сухогрузов, да и с пассажиров.

Нет, я снова выйду в море

Или встречу их в порту.

К чёрту вечный санаторий,

И оскомину во рту.

Всему на свете приходят сроки,

А соль морская въедлива, как чёрт.

Два мрачных судна стояли в доке,

Стояли рядом, просто к борту борт.

Та, что поменьше, вбок кривила трубы

И пожимала баком и кормой:

Какого типа этот тип, какой он грубый,

Корявый, ржавый, просто никакой.

В упор не видели друг друга оба судна

И ненавидели друг друга обоюдно.

Он в аварийном был состояньи,

Но и она не новая отнюдь,

Так что увидишь на расстояньи —

С испуга можно взять и затонуть.

Тот, что побольше, мёрз от отвращенья,

Хоть был железный малый с крепким дном.

Все двадцать тысяч водоизмещенья

От возмущенья содрогались в нём.

И так обидели друг друга эти судна,

Что ненавидели друг друга обоюдно.

Прошли недели, их подлатали,

По ржавыми швам шпаклёвщики прошли,

И ватерлинией вдоль талий

Перевязали корабли.

Пословица звучит витиевато:

Не восхищайся прошлогодним небом,

Не возвращайся, где был рай когда-то,

И брось дурить, иди туда, где не был.

Там что творит одна природа с нами,

Туда добраться трудно и молве,

Там каждый встречный, что ему цунами,

Со штормами в душе и в голове.

Покой здесь, правда, ни за что не купишь,

Но ты вернёшься, — говорят ребята,

Наперекор пословице поступишь —

Придёшь туда, где встретил их когда-то.

Здесь что творит одна природа с нами,

Сюда добраться трудно и молве,

Здесь иногда рождаются цунами

И рушат всё в душе и в голове.

На море штиль, но в мире нет покоя,

Локатор ищет цель за облаками.

Тревога, если что-нибудь такое,

Или сигнал «Внимание, цунами!»

Я нынче поднимаю тост с друзьями,

Цунами, равнодушная волна.

Бывают беды пострашней цунами

И радости сильнее, чем она.

В день, когда мы, поддержкой земли заручась,

По высокой воде, по солёной своей

Выйдем точно в назначенный час,

Море станет укачивать нас,

Словно мать непутёвых детей.

Волны будут работать, и в поте лица

Корабельные наши борта иссекут.

Торопливо машины начнут месяца

Составлять из ритмичных секунд.

А кругом только водная гладь-благодать,

И на длинные мили кругом ни души,

Оттого морякам тяжело привыкать

Засыпать после качки в домашней тиши.

Наши будни без праздников, без выходных,

В море нам и без отдыха хватит помех,

Мы подруг забываем своих,

Им до нас, нам подчас не до них,

Да простят они нам этот грех.

Нет, неправда, вздыхаем о них у кормы,

И во сне имена повторяем тайком.

Здесь совсем не за юбкой гоняемся мы,

Не за счастьем, а за косяком.

А кругом только водная гладь-благодать,

Ни заборов, ни стен, хоть паши, хоть пляши,

Оттого морякам тяжело привыкать

Засыпать после качки в уютной тиши.

Говорят, что плывём мы за длинным рублём.

Кстати, длинных рублей просто так не добыть,

Но мы в море за морем плывём,

И ещё за единственным днём,

О котором потом не забыть.

И когда из другой непохожей весны

Мы к родному причалу спешим прямиком,

Растворятся морские ворота страны

Перед каждым своим моряком.

Здесь кругом только водная гладь-благодать,

И вестей никаких — сколько нам ни пиши.

Но потом морякам тяжело привыкать

Засыпать после качки в уютной тиши.

Всякий раз приплываем, с землёй обручась,

С этой самою верной невестой своей,

Но приходим в назначенный час,

Как бы там ни баюкало нас

Море, мать непутёвых детей.

Вот маяк нам забыл подморгнуть с высоты,

Только пялит глаза — ошалел, обалдел,

Он увидел, как траулер стал на винты.

Обороты врубив на предел.

А на пирсе стоять — всё равно благодать,

И качаться на суше до крика души,

Нам, вернувшимся, не привыкать привыкать

После громких штормов к долгожданной тиши.

Во время репетиции перед последним выступлением в Нью-Йорке

Фото Игоря Высоцкого

Стоял тот дом всем жителям знакомый.

Его ещё Наполеон застал.

Но вот его назначили для слома,

Жильцы давно уехали из дома,

Но дом пока стоял.

Холодно, холодно, холодно в доме.

Парадное давно не открывалось,

Мальчишки окна выбили уже,

И штукатурка всюду осыпалась,

Но что-то в этом доме оставалось

На третьем этаже.

Ахало, охало, ухало в доме.

И дети часто жаловались маме

И обходили дом тот стороной.

Объединясь с соседними дворами,

Вооружась лопатами, ломами,

Вошли туда гурьбой

Дворники, дворники, дворники. Тихо!

Они стоят и недоумевают,

Назад спешат, боязни не тая,—

Вдруг там Наполеона дух витает,

А может, это просто слуховая

Галлюцинация?

Боязно, боязно, боязно дворникам.

Но наконец приказ о доме вышел,

И вот рабочий — тот, что дом ломал —

Ударил с маху гирею по крыше,

А после клялся, будто бы услышал,

Как кто-то застонал

Жалобно, жалобно, жалобно в доме.

От страха дети больше не трясутся,

Нет дома, что два века простоял.

И скоро здесь по плану реконструкций

Ввысь этажей десятки вознесутся —

Бетон, стекло, металл.

Весело, здорово, красочно будет.

Наш Федя с детства связан был с землёю,

Домой таскал и щебень и гранит.

Однажды он принёс домой такое,

Что мама с папой плакали навзрыд.

Студентом Федя очень был настроен

Поднять археологию на щит.

Он в институт притаскивал такое,

Что мы кругом все плакали навзрыд.

Привёз он как-то с практики два ржавых экспонатика

И утверждал, что это древний клад.

Потом однажды в Элисте нашёл вставные челюсти

Размером с самогонный аппарат.

Он древние строения искал с остервенением

И часто диким голосом кричал,

Что есть еще пока тропа, где встретишь питекантропа.

И в грудь себя при этом ударял.

Диплом писал про древние святыни,

О скифах, о языческих богах.

При этом так ругался по-латыни,

Что скифы эти корчились в гробах.

Он жизнь решил закончить холостую

И стал бороться за семейный быт.

Я, говорил, жену найду такую —

От зависти заплачете навзрыд.

Он все углы облазил, и в Европе был, и в Азии,

И вскоре раскопал свой идеал.

Но идеал связать не мог в археологии двух строк.

И Федя его снова закопал.

Тропы ещё в антимир не протоптаны,

Но как на фронте, держись ты.

Бомбардируем мы ядра протонами,

Значит, мы антиллеристы.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора,

Лежат без пользы тайны, как в копилке,

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра,

На волю пустим джинна из бутылки.

Тесно сплотились коварные атомы,

Ну-ка, попробуй, прорвись ты.

Живо по коням, в погоню за квантами,

Значит, мы кванталлеристы.

Припев

Пусть не поймаешь нейтрино за бороду

И не посадишь в пробирку,

Но было бы здорово, чтоб Понтекорво

Взял его крепче за шкирку.

Припев

Жидкие, твёрдые, газообразные —

Просто, понятно, вольготно.

А с этою плазмой дойдёшь до маразма, и

Это довольно почётно.

Припев

Молодо-зелено, древность — в историю,

Дряхлость в архивах пылится.

Даёшь эту общую, эту теорию

Элементарных частиц нам.

Припев

В далёком созвездии Тау Кита

Всё стало для нас непонятно:

Сигнал посылаем: «Вы что это там?»

А нас посылают… обратно.

На Тау Ките живут в красоте,

Живут, между прочим, по-разному

Товарищи наши по разуму.

Вот двигаясь по световому лучу,

Без помощи, но при посредстве,

Я к Тау Кита этой самой лечу,

Чтоб с ней разобраться на месте.

На Тау Кита чегой-то не так:

Там тау-китайская братия

Свихнулась по нашим понятиям.

Покамест я в анабиозе лежу,

Те тау-китяне буянят.

Всё реже я с ними на связь выхожу,—

Уж очень они хулиганят.

У тау-китов в алфавите слов

Немного и строй буржуазный,

И юмор у них безобразный.

Корабль посадил я, как собственный зад,

Слегка покривив отражатель.

Я крикнул по-таукитянски: «Виват!»

Что значит по-нашему «Здрасьте!»

У тау-китян вся внешность обман,

Тут с ними нельзя состязаться:

То явятся, то растворятся.

Мне тау-китянин, как вам папуас,

Мне вкратце о них намекнули.

Я крикнул: «Галактике стыдно за вас!»

В ответ они чем-то мигнули.

На Тау Ките условья не те,

Тут нет атмосферы, тут душно.

Но тау-китяне радушны.

В запале я крикнул: «Ну что же вы, мол…»

Но кибернетический гид мой

Настолько дословно меня перевёл,

Что мне за себя стало стыдно.

Но тау-киты такие скоты,

Наверно, успели набраться:

То явятся, то растворятся.

Эй, братья по полу, — кричу, — мужики!

Но что-то мой голос сорвался.

Я таукитянку схватил за грудки:

Ану, — говорю, — признавайся!

Она мне, — уйди, — грит, — мол, мы впереди!

Не хочем с мужчинами знаться,

А будем теперь почковаться.

Не помню, как поднял я свой звездолёт,

Лечу в настроеньи питейном.

Земля ведь ушла лет на триста вперед

По гнусной теории Эйнштейна.

Что, если и там, как на Тау Кита

Ужасно повысилось знанье.

Что, если и там почкованье?

Вы мне не поверите и просто не поймёте —

В космосе страшней, чем даже в Дантовом аду.

По пространству-времени мы прём на звездолёте,

Как с горы на собственном заду.

От Земли до Беты восемь дён,

Ну, а до планеты Эпсилон

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.(Припев)

Вечность и тоска, ох, влипли как,

Наизусть читаем Киплинга,

А кругом космическая тьма.

На Земле читали в фантастических романах

Про возможность встречи с иноземным существом.

Мы на Земле забыли десять заповедей рваных —

Нам все встречи с ближним нипочём.

Ну, от Земли до Беты восемь дён,

Ну, а до планеты Эпсилон

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска — игрушки нам,

Наизусть читаем Пушкина,

А кругом космическая тьма.

Нам прививки сделаны от слёз и грёз дешёвых,

От дурных болезней и от бешеных зверей.

Нам плевать из космоса на взрывы всех сверхновых —

На Земле бывало веселей.

Припев

Прежнего земного не увидим небосклона,—

Если верить россказням учёных чудаков,

Ведь когда вернёмся мы, по всем по их законам

На Земле пройдёт семьсот веков.

То-то есть смеяться отчего, — на земле бояться нечего,

На земле нет больше тюрем и дворцов.

На Бога уповали бедного, но теперь узнали — нет его

Ныне, присно и вовек веков.

Неправда, над нами не бездна, не мрак,—

Каталог наград.

И любуемся мы на ночной зодиак,

На вечное танго созвездий.

Глядим, запрокинули головы вверх,

В безмолвье, тайну и вечность.

Там трассы судеб и мгновенный наш век

Отмечены в виде невидимых вех,

Что могут хранить и беречь нас.

Горячий нектар в холода февралей,

Как сладкий елей вместо грога

Льёт звёздную воду чудак Водолей

В бездонную пасть Козерога.

Вселенский поток и извилист и крут,

Окрашен то ртутью, то кровью.

Но вырвавшись с мартовской мглою из пут,

Могучие рыбы на нерест плывут

По млечным протокам к верховью.

Декабрьский стрелец отстрелялся вконец,

Он мается, копья ломая.

И может без страха резвиться телец

На светлых урочищах мая.

Из августа изголодавшийся лев

Глядит на овена в апреле.

В июнь к близнецам свои руки воздев,

Нежнейшие девы созвездия Дев

Весы превратили в качели.

Лучи световые пробились сквозь мрак,

Как нить Ариадны, конкретны,

Но и Скорпион, и таинственный Рак,

От нас далеки и безвредны.

На свой зодиак человек не роптал,

Да звёздам страшна ли опала?

Он эти созвездия с неба достал,

Оправил он их в драгоценный металл,

И тайна доступною стала.

Каждому хочется малость погреться,

Будь ты хоть гомо, хоть тля.

В космосе шастали как-то пришельцы,

Глядь — перед ними Земля,

Наша родная Земля.

Быть может, закончился ихний бензин,

А может, заглохнул мотор.

Но навстречу им вышел какой-то кретин

И затеял отчаянный спор.

Надо было раскошелиться

И накормить пришельца,

Надо бы раскошелиться,

А он ни мычит, ни телится.

И неважно, что пришельцы

Не ели чёрный хлеб,

Но в их тщедушном тельце

Огромный интеллект.

И мозгу у пришельцев —

Килограмм, примерно, шесть.

Ну, а у наших предков,—

Только челюсти и шерсть.

Надо было раскошелиться

И накормить пришельца.

Надо бы раскошелиться,

А он ни мычит, ни телится.

Сейчас взорвусь, как триста тонн тротила,

Во мне заряд нетворческого зла.

Меня сегодня Муза посетила,

Посетила, так немного посидела и ушла.

У ней имелись веские причины,

Я не имею права на нытьё.

Представьте, Муза ночью у мужчины.

Бог весть, что люди скажут про неё.

И все же мне обидно, одиноко.

Ведь эта Муза — люди подтвердят —

Засиживалась сутками у Блока,

У Бальмонта жила не выходя.

Я бросился к столу, весь в нетерпеньи.

Но, Господи, помилуй и спаси.

Она ушла, исчезло вдохновенье,

И три рубля, должно быть, на такси.

Я в бешенстве мечусь, как зверь, по дому.

Ну, Бог с ней, с Музой, я её простил.

Она ушла к кому-нибудь другому,

Я, видно, её плохо угостил.

Огромный торт, утыканный свечами.

Засох от горя, да и я иссяк.

С соседями я выпил, сволочами.

Для Музы предназначенный коньяк.

Ушли года, как люди в чёрном списке.

Всё в прошлом, я зеваю от тоски.

Она ушла безмолвно, по-английски.

Но от неё остались две строки.

Вот две строки: «Я гений, прочь сомненья.

Даёшь восторги, лавры и цветы!»

Я помню это чудное мгновенье.

Когда передо мной явилась ты.

И вкусы, и запросы мои странны,

Я экзотичен, мягко говоря:

Могу одновременно грызть стаканы

И Шиллера читать без словаря.

Во мне два «Я», два полюса планеты.

Два разных человека, два врага.

Когда один стремится на балеты.

Другой стремится прямо на бега.

Я лишнего и в мыслях не позволю,

Когда живу от первого лица.

Но часто вырывается на волю

Второе «Я» в обличье подлеца.

И я борюсь, давлю в себе мерзавца.

О, участь беспокойная моя.

Боюсь ошибки, может оказаться,

Что я давлю не то второе «Я».

Когда в душе я раскрываю гранки,

На тех местах, где искренность сама,