В 1992 году в журнале «Юность» было опубликовано эссе под названием «Древо России». Его автор, пятидесятипятилетний историк и археолог Д. А. Мачинский, был к тому времени не только хорошо известным в научных кругах сотрудником Эрмитажа — на его циклы лекций о русской истории и литературе в разных аудиториях города собиралась многочисленная публика. Этот текст писался как часть целого, в котором Д. А. Мачинский замышлял обобщить свое видение процессов, с глубокой древности протекавших на территории будущего Российского государства и приведших к его оформлению. Он дает многое для понимания характера и направленности научного поиска его автора, показывая, что его необычайно широкие и во временном, и в пространственном смысле исследовательские интересы — от Южной Сибири до Северного Причерноморья и Эгеиды, от Дуная до Балтики, от эпохи ранней бронзы до эпохи переселения народов и раннего Средневековья — были не произвольным набором тем чрезвычайно эрудированного ученого, но арсеналом средств, с помощью которых он стремился решить главную для себя задачу — обнаружить начала, корни «древа России», понять особенности его роста и, наконец, уловить условия поддержания его в жизнеспособном состоянии. Последнее представляет собой высшую интенцию раздумий, основанных на изучении истории, — попытку, опираясь на диагностику прошлого, избавить «древо» от застарелых болезней, защитить от новых и тем самым обеспечить его здоровое существование в будущем. Эта по существу историософская забота о будущем России прочитывается во многих работах Д. А. Мачинского, особенно в обобщающих статьях последнего периода, но нигде ее суть не была выражена так компактно, всеобъемлюще и доходчиво и при этом в таком оптимистическом ключе, как в той публикации в «Юности».

Эта книга о корнях российской истории, а отчасти — и о едином стволе ее, и об отдельных ветвях, и совсем немного — о цветах и плодах — пишется <…> в начале последнего десятилетия двухтысячелетней христианской эры, а если принять во внимание, что реально Иисус родился около 7–4 годов до н. э., то и совсем на исходе христианского двухтысячелетия.

Последнее столетие, как ни одно предшествовавшее, воплотило многие мечтания человечества — преимущественно в области внешнего освоения и устройства жизни — и вместе с тем, как ни одно другое, обнажило всю мерзость, укорененную в человеческой природе, и ослабило надежды на ее преображение. Это столетие первых мировых войн и первой системы всемирной безопасности. Россия, сыгравшая одну из ведущих ролей и в том и в другом, на утренней заре столетия подарила миру странный цветок своего Серебряного века, уместившегося в три десятилетия, — века небывалых начинаний в сфере духа и в области культуры, среди которых центральное место занимает феномен русской религиозной философии, истинное воздействие которой на широкие и глубокие пласты российского общества начинается только ныне, на исходе столетия. И та же Россия в том же столетии реализовала совершеннее и завершеннее, чем кто-либо <…>, ад на земле, его круги по нисходящей и восходящей вплоть до самых низких и мерзостных. И, находясь на низшем круге собственного ада, вступила в противоборство с Германией, творившей свой ад в центре Европы, и — ад восстал на ад — победила ее, спася мир от болезни более опасной, чем поразившая Россию, так как классический фашизм грозил перерождением важнейшему органу земного сознания — европейской цивилизации.

В уходящем столетии человечество совершило невероятное погружение в тайны вещественного микромира и устройства Вселенной. Но по-прежнему практически запечатаны недра земли, мы плохо знаем «внутреннюю жизнь» нашей уникальной планеты даже на физическом уровне, а тем более — на уровне Планетарного Сознания, его различных сфер и энергетических каналов, а сущность человеческой души и соотнесенность ее с различными уровнями Мирового Сознания постигаются нами, пожалуй, менее глубоко, чем древними. На путях самопознания мы еще не обогнули «мыс Доброй Надежды», не исследовали всерьез грань между жизнью и так называемой смертью, не говоря уж о более дальних областях Великой Жизни Сознания.

Можно предположить, что самые великие открытия, самые смелые путешествия, полеты и погружения в ближайшие десятилетия будут совершены (а отчасти уже совершаются) на путях, ведущих в глубь человеческой души и земной природы, к постижению различных сущностей, уровней и форм Космического и Планетарного Сознания.

Все свидетельствует о том, что человечество, впервые в середине XX века организовавшее себя как мировое сообщество, ныне, на рубеже II и III тысячелетий христианской эры, подошло к существенному рубежу в своей истории. Тонкая пленка человеческого сознания, распластавшаяся на поверхности земли, пытается пульсировать как единый организм. Из всех цивилизаций, образующих этот организм, наиболее радикальным изменениям как внутреннего уклада, так и в сфере внешних отношений подвержена ныне Российская цивилизация (а также та часть человечества, которая вольно или невольно была вовлечена в большевистский эксперимент). И суть российской метаморфозы отнюдь не только в том, что жуткий эксперимент, поставленный на российских просторах, исчерпал себя, — нет, ныне намечается и изменение некоторых принципов всей российской истории. Многое в России ныне происходит впервые всерьез за ее тысячелетнюю историю, и, хотя некоторые из этих новаций для европейской и североамериканской цивилизаций отнюдь не новы, можно не сомневаться, что своеобразие российских традиций переработает общечеловеческие институты в нечто невиданное ранее.

В известном смысле в России заново начинается ее история, прошедшая через период «антиистории», начало которого отмечено обещанием «клячу истории» загнать (В. Маяковский), а весь период заслуженно получил имя — «годы безвременщины» (Б. Пастернак). Заметим, что некоторое «выпадение» России из истории Европы и Азии, а позднее и из мировой истории (отчасти связанное с ее местом на карте), имело место и ранее. Однако происшедшее в XX веке беспримерно и, хотелось бы надеяться, неповторимо. Имело место некое «нисхождение во ад» в немыслимой роли — претерпевающей муки на всех его кругах. Но если спуск происходил стремительно, то восхождение растянулось, пытку заменила растлевающая души ложь, пронизавшая почти все уровни жизни и своей системностью и всеохватностью создавшая у большой части населения ощущение стабильности и «нормальной жизни».

Но и через «выпадение из истории», через «нисхождение во ад» Россия участвовала в мировой истории, только особым, уникальным способом — вводя опыт рукотворного, земного ада в «сокровищницу мировой истории» как некий противовес и общечеловеческий урок.

Ныне, в 1991 году, Россия вновь вернулась в поток мировой истории. Однако вживление в историю, новое «воплощение» в органичные государственные формы могут быть не менее мучительными, чем некоторые этапы недавнего периода.

В европейско-североамериканской и дальневосточной цивилизациях за последние полвека, упрощенно говоря, жизнь удалась. Другие — исламская, китайская — вполне нашли себя в традиционных или отчасти во вновь обретенных формах осмысления и организации жизни. В России же, после крушения большевизма, образовалась опасная пустота в экономической, социальной, политической, идеологической, культурной и духовной сферах, пустота, один из истоков которой уходит в некое «зияние», возникавшее временами в российской истории и ранее. У нас «жизнь не удалась», нам снова «нечего терять, кроме…» этой пустоты, жаждущей наполниться чем-либо. И в этом — великие возможности и великая опасность.

Навряд ли одни экономические преобразования (при всей их неотложности сейчас) надолго решат проблемы России, поскольку в ее этнопсихологии и истории есть, наряду с «экономической», некая «антиэкономическая» струя. Ортодоксальный марксизм, боготворивший экономику, блестяще доказал это, создав в России с помощью нарушения ряда законов экономики самое мощное в военном отношении государство в мире, обладавшее уникальной «морально-политической» монолитностью.

Ныне наша страна, неудержимо (как кажется) распадаясь на отдельные государства и «зоны», признает как связующую реальность лишь то, что именуется «единым экономическим пространством». Но жажда национал-демократической, национал-религиозной или национал-большевистской самостоятельности, да и просто ненависть к утомившей идее Центра, делают свое дело — и «экономическое пространство» может легко превратиться во множество отдельных государств с весьма различными политическими устройствами и ориентациями.

Идея суверенного национального государства, охватившая почти все этносы «Союза», увлекла и кое-кого из великороссов, но именно для них она, что также осознается многими, особо и опасна. Если идти по пути превращения идеи «национального суверенитета» в некую непререкаемую догму и при этом признавать нерушимыми все административные границы национальных республик, областей и округов, то окажется, что области, административно принадлежащие великороссам, образуют дырявое кружево земель от Балтики до Охотского моря, без целостного единства, и географически естественно распадающееся на три (а то и более) части. Русские, и особенно великороссы, всегда были тем связующим материалом, который заполнял и цементировал, отнюдь не только экономическое, пространство Российской империи. И теперь, при разделе «по этносам», великороссы не получают компактного единого пространства, а при слабой развитости этноконсолидирующего инстинкта, утраченного в процессе разрастания империи, и при отсутствии крупных объединяющих идей вполне вероятны тенденции к образованию нескольких великорусских полугосударств. А это — путь к гибели этноса, его великой культуры и его еще великих возможностей, что, естественно, вызывает поначалу чувство протеста… Но, может быть, так и надо? Ведь распалась же Британская империя, ведь влились же потомки англичан в новые, формирующиеся нации?

Тенденция к национальному обособлению и чистоте глубоко противоречит всей истории русских и великороссов, построенной изначально на органичном и непрерывном, сознательном и бессознательном вбирании в себя разнообразных этнических компонентов, вносивших свой вклад в формирование генофонда, этнопсихологии, религиозности, социальности и т. д., — компонентов, не изменявших, однако, до сих пор природу единого «государственного стержня» русско-великоросского сознания и истории. Ныне значение краеугольного камня при строительстве новых этногосударств приобретает термин «коренная нация». Обычно имеется в виду, как полагают, исконное, а в реальности — имеющее приличную древность пребывание данного этноса на данной территории. Историки знают, сколь зыбким во многих случаях является этот принцип, когда он становится главным, и сколько крови уже было пролито во имя его.

Так вот, русские и великороссы на всей территории России (о границах которой разговор пойдет ниже), несомненно, являются коренным этносом, причем не в смысле их «большей древности» на той или иной территории, не от слова «корень», а от слова «коренной», «коренник» — центральная лошадь в упряжке.

Некогда таким «коренным» этносом на территории Древней Скифии были ираноязычные племена — скифы, сарматы и аланы, чьи этнопсихологические и социально-экономические особенности придавали ей известное единство в глазах эллинов и римлян, затем тюрки и монголы, объединявшие большую часть этой же территории в рамках своих империй.

В упряжке же российской государственности русские и великороссы — коренной суперэтнос и этнос, на них приходилось основное государственное тягло, они протащили эту телегу по всем ухабам… и, могут возразить мне, завезли ее в глубокую яму! Но все же телегу завезли в яму не кони, а те, кто управлял ими. И пора бы перестать быть конями — и в варианте гоголевской «тройки», управляемой неизвестно кем, и в варианте блоковской «степной кобылицы», летящей неизвестно куда… Надо очеловечиться, надо остановиться, осознать, вчувствоваться. И снова придется, уже более осознанно, брать на свои плечи тяжкое тягло коренного этноса, которому-таки придется вытягивать телегу из трясины, куда она попала не без его бездумного участия. А уж потом — какие этнические или иные силы повезут ее далее, или же все разойдутся, забрав с телеги пожитки, — покажет время. Надо смело и непредвзято вглядеться в отечественную географию, историю и культурно-религиозную жизнь, посмотреть, что же реально осталось от единства империи. Нужно постараться выявить то трудноуловимое, что стоит над и под имперским организмом, что предполагало возможность его, что направляло и руководило таинственным зарождением, ростом и крахом этого организма.

Я в отличие от многих произношу слово «империя» без ненависти или восторга. Империя есть исторически обусловленная форма государства, которая может быть омерзительна, как и любая форма государства. «Зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли нам равно?» (А. С. Пушкин). Возможно, империя более, чем другая форма государства, может подавлять человеческую личность, но она же способна создавать своды законов, наиболее полно регламентирующих отношения личности и государства (Римская империя и кратковременная империя Наполеона). Кроме того, в империях на ограниченной, но географически связанной территории осуществлялась идея всеземного единства, мимо которой человечеству все равно не пройти. Вопрос не в том, плоха или хороша империя, вопрос в том, сумела ли она стать орудием (пусть страшным, но временно необходимым) для сил и законов высшего порядка, сумела ли она имперскими средствами поучаствовать в укоренении в земную почву новых духовных прозрений, как, к примеру, Римская империя, в недрах которой христианство сделалось вселенской религией и которая погибла, оставив миру это прошедшее имперскую школу христианство. (Другой вопрос, во что обошелся этот симбиоз с империей самому христианству, во что стало сочетание кесарева с Боговым.)

Единство России (в любых формах) может быть сохранено и возрождено, да и сами эти формы могут быть выработаны лишь при неосознанной, а лучше осознанной, апелляции к крупным реалиям, идеям, образам и силам, которые предопределили имперское единство на территории, именовавшейся древними греками Скифией.

Жителям нашей страны, преимущественно великороссам, но не только им, присуще глубоко вживленное в сознание ощущение ее «великости» (пусть хотя бы территориальной). Единый социальный организм у нее не сможет существовать, не осуществляя в чем-либо — в неком ли новом крупном понимании своей и мировой реальности, в неких ли новых формах деятельности — этой своей «великости». Без этого «архетипа великости», чувства избранности, предназначенности и «всемирности», возникшего на разных этапах в сознании объединявших это пространство этносов — тюрок, монголов и русских, — не может сложиться органичное единство ядра бывшей империи. Чрезвычайно важно, возродится ли чувство крупномасштабности и значительности всего совершающегося, в частности, в сознании русских и великороссов, которым еще в эпоху Древней Руси, еще до того, как она стала «Великой Россией», великой в территориально-военном отношении, было таинственно дано некое чувство всемирной предназначенности и святости своей земли («земля святорусская» русских былин) и которые до сих пор объективно являются связующим этнокомпонентом на большей части бывшей империи.

Чувство «великости России», в сущностном ядре которого нет ни национализма, ни шовинизма, которое может не нравиться или пугать (особенно после болезненных форм, в которые оно отливалось недавно), есть данность, нуждающаяся в наполнении реальным современным содержанием, данность, географически коренящаяся хотя бы в том, что Россия, даже если в ней останутся лишь территории с преобладающим великорусским населением, все равно будет территориально крупнейшим государством в мире. И управлять им, исходя только из перспективы экономического процветания (которое труднодостижимо) или идеи сильной государственности ради сильной государственности, невозможно.

Все сказанное не означает, что я недооцениваю роль великих экономических преобразований, которые начинают ныне с таким трудом и с такой целеустремленностью парламент, правительство и президент Российской Федерации. Хотя я знаю, сколь трудным, тяжелым в моральном отношении и опасным физически будет в стране период восстановления частной собственности и «первичной капитализации», но через это придется пройти, в чем-то вернувшись к 1861 году, а в чем-то — к Петру и даже к Рюрику. Что поделаешь — опять начинается история, история «как у людей», то есть у людей, продолжающих традиции европейской цивилизации.

Мы вновь «рубим окно в Европу», но ныне мы вступаем в «Европейское сообщество» после тотального поражения, которое потерпела Советская империя в борьбе с историей, с личностью и с Богом (если только борьба с Тем, Кто и что обозначается этим именем, не является составной частью Его самораскрытия в частном случае нашей реальности). Да и Европа уже другая. Ныне многие европейские нормы и институты охватили не только Северную Америку, но частично и Ближний Восток (Израиль, отчасти Турцию и Египет), и Индию, и Дальний Восток — особенно важна роль Японии, сумевшей сочетать своеобразие этнопсихологического склада и обычаев с европеизацией социально-политической и экономической жизни. Так что ныне мы окружены Европой в широком смысле со всех сторон, и двери (а не окна) надо «рубить» во всех направлениях, горько сознавая, что Япония и Южная Корея ныне во многом более Европа, чем мы.

Но тут-то и загвоздка. А относимся ли мы к европейской цивилизации? И когда оторвались от нее, если оторвались? И что же мы делали с 1917 года? Да и что мы сделали — от Рюрика? Или впрямь был прав П. Чаадаев, посмевший сказать о «страшной пустоте» российской истории? Какую задачу выполняли мы, какую партию вели во «всечеловеческом оркестре»? И где ошибка: в 1917 году (в октябре или в марте?), или в 1881-м, или в 1700-м, — или изначально? И — ошибка ли? А может, мы все же выполнили необходимую миссию, выполнили страшно и странно, но кому-то же должна быть поручена в этом мире, живущем насилием, необходимая негативная роль для мирового баланса, освобождающая другую часть мира для работы, условно, позитивной? «Не нам ли суждено изжить / Последние пути Европы, / Чтобы собой предотвратить / Ее погибельные тропы?» (М. А. Волошин, 1919 г.). И в происшедшем — что от «судьбы», от «законов истории» (или «от Бога»), а что на нашей ответственности перед Совестью (т. е. опять же перед Богом — но в нас)? И как соотносятся «Бог мирового закона», «Бог в истории» и «Бог совести»? Может ли исполнение «закона истории» освободить от ответственности перед Совестью?

Вопрос об ответственности за совершившееся в России в XVIII–XX веках — имперских властей, их палаческих органов, ряда партий, да и ряда обладавших высокоразвитым самосознанием сословий — уже поставлен. Но не ответственны ли мы все (все вместе и каждый в отдельности, и не только «советские» поколения) за осквернение живой души и тела природы на вверенном нам судьбой «пространстве», не ответственны ли мы за искажение и забвение бытия предков: и их земной истории, и их посмертной жизни в нас и вне нас, за нарушение существовавших ранее связей с инобытием, за разрушение наших духовных и этнических полей сознания?

Быть может, нам следует еще раз, но теперь — со всем смирением, попытаться охватить взглядом, насколько возможно, весь смысл «страшного величия» России в прошлом и приготовить себя к обретению духовных и материальных путей реализации Россией того, что Н. А. Бердяев называл «замыслом Божиим о России»? Новое миросознание — всегда чудо, т. е. нечто сверхприродное и непредысчисляемое, к нему можно только готовить себя и молиться о нем, его нельзя искусственно придумывать или конструировать, оно явится неизвестно когда, явится, как свет или огонь, или вырастет, как дерево.

Неким залогом вероятности грядущего обретения Россией новых духовных путей являются эсхатологизм (тяготение к самым глубинным, «последним» вопросам о сути бытия, к концу истории человечества и переходу в новое духовно-материальное измерение) и космизм (устремленность за пределы земли и известных законов природы) у русских мыслителей второй половины XIX — первой половины XX века. Эта устремленность России «за все пределы», выраженная в творчестве гениальных ее детей, до сих пор не воплощена в деяния, достойные их идей и прозрений, вернее, она реализована, но с другого конца: «конец истории» если и был достигнут, то не преображением личности и общества, а низвержением того и другого, а космизм реализован лишь технически, с игнорированием всей философии русского космизма. Не будет ли дано России в наступающую эпоху больших перемен реализовать свои эсхатологические и космические устремления на более высоких и тонких уровнях бытия?

«Имперское величие» Тюркского каганата в VI–VIII веках, Великого Монгольского ханства в XIII веке, Российской империи и СССР в XVI–XX веках как форм все более полной политической реализации природного единства нашего «пространства» ушло в безвозвратное прошлое. Но с нами по-прежнему остались те природные связи, природные энергетические зоны, которые образовали предпосылки единства еще Древней Скифии, с нами и тот «высший замысел» о нашей земле, то смутно осознаваемое некоторыми из нас (быть может, ошибочно) великое, глобальное предназначение, которое она, судя по всему, еще не исполнила в позитивной его части и на исполнение чего нам если и отпущен — то последний шанс.

Но правомерны вопросы: а что конкретно автор имеет в виду, когда говорит «Россия», и кто такие «россияне», к которым он обращается и к коим причисляет себя, и, наконец, кто он сам? Попробую ответить на эти вопросы, используя самого себя как того конкретного россиянина, который у меня всегда под рукой.

Пишущий эти строки, как значится в его дипломе, историк-археолог, автор примерно пятидесяти статей, разбросанных по не слишком заметным сборникам и периодическим изданиям, в коих на базе письменных источников, археологии, фольклора и топонимики исследуется история Скифии, Сарматии, славянства и Руси преимущественно в диапазоне XIII век до н. э. — XI век н. э. в аспектах географическом, этносоциальном и религиозно-мифологическом. Чтение лекций я всегда воспринимал как продолжение древнего дела народных сказителей, и сказительство это весьма способствовало кристаллизации моих взглядов и сложению концепции.

Нынче, к печали моей, до предела заострились проблемы национальные, и национальным корням придается неоправданно всеобъемлющее значение. Впрочем, если речь не идет о самом глубинном и общечеловеческом, то национальные корни действительно могут дать ключ к пониманию многого. Посему — отрекомендуюсь и по этому пункту. Я, как принято говорить на советском сленге, — русский, а если точнее и исторически обоснованнее — этнически я великоросс (или великорус, что чуть менее точно), а на двух разных уровнях суперэтнического сознания я — русский и россиянин.

Все названные выше этнонимы, равно как этнонимы «малоросс», «русин», «белорус», образованы на базе двух родственных корней — «рос» и «русь». По наиболее вероятной и всемирно признанной гипотезе, выдвигавшейся еще Карамзиным, а всерьез обоснованной в 1844 году замечательным ученым Е. Куником и развитой рядом исследователей, названия «рос» и «русь» восходят к общему скандинавскому (северогерманскому) корню и стали в IX веке обозначением нового полиэтнического (в основе — скандинаво-славянского) военно-торгового этносоциума, сложившегося первоначально по берегам Волхова, Ильменя, Ловати, Великой. Центрами этого нового организма были поселение в низовьях Волхова, по-славянски именуемое Ладога, а по-скандинавски — Альдейгья, Альдейгьюборг (в основе обеих форм лежит финское название), и поселение у истоков Волхова, пра-Новгород, ныне именуемое «Рюриково городище». Позднее центр этносоциума сместился на юг, в Киев, сам этносоциум почти полностью славянизировался, а его названия стали обозначением нового этноса, сложившегося в X–XII веках на базе восточного славянства, с включением финского, балтского и тюркского населения, при стимулирующем участии сначала скандинавского этнокомпонента, а затем византийского влияния.

На Руси в XI–XV веках было известно лишь самоназвание «русь», ставшее славянской формой этнонима, перешедшего к славянам от скандинавов через посредство финнов и образованного по той же модели, что и славянские названия балтских и финских этносов, окаймлявших восточнославянские земли с северо-запада: корсь, жмудь, ливь, чудь, водь, емь, сумь, весь (финское самоназвание суоми дало славянскую форму сумь, вепси дало весь, точно так же финское название шведов — руотси/ротси — закономерно дало русь). Исконные же имена восточнославянских племен образованы по другим моделям: типа «вятичи» и типа «поляне».

Этноним же «рос», по звучанию близкий исходному скандинавскому корню, употреблялся скандинавской частью нового этносоциума, и поскольку скандинавы, прирожденные мореходы, возглавляли мирные посольства и военные походы Руси на Константинополь, то именно в форме «рос» название нового этноса стало известно византийцам и закрепилось в их дипломатической и историко-географической терминологии (еще и благодаря ассоциации с неправильно переведенным ветхозаветным пророчеством о страшном северном народе «рос»).

Уже в середине X века император Константин Багрянородный обозначал названием «Росиа» местность вокруг Киева, а также некую область на севере Руси. И «второй Рим» бережно хранил в течение 500 лет это имя, которое после трагической гибели «Ромейской империи» в 1453 году вновь вернулось на Русь вместе с идеей единственной правоверной христианской империи, принявшей в Московии известную форму «Москва — третий Рим».

Но лишь Иван Грозный, вместе с официальным принятием титула «царя» (т. е. цесаря, императора), стал именовать свою державу «Великая Росия»; в «Чине Венчальном» царя Федора в 1584 году «Русь» и «Русия» были заменены на «Россия».

В связи с постоянной заботой московских царей Рюриковичей и митрополитов о возвращении древней столицы Киева и тяготеющей к нему области русские земли по среднему Днепру (с начала XVI века начинающие достоверно именоваться «Украиной») получают в XVI веке в Москве, а также и у жителей самого Среднего Поднепровья именование «Малая Россия».

Отчетливое географическое, а отчасти и этнографическое значение эти названия приобретают с присоединением части Малороссии в 1654 году, когда в титуле царя Алексея появляется формула «самодержец Великия и Малыя России», с добавлением — в 1655 году, после занятия великоросско-малоросской ратью Вильны, — «и Белыя России» (имеется в виду территория части нынешней Беларуси и Восточной Литвы).

С ростом Российского государства, с середины XVIII века в официальных документах, а с XIX века в научной литературе доминирует мнение, что в состав России как основные территории входят Россия Великая, Россия Малая и Россия Белая и что русские как народ состоят из трех народностей или меньших народов: великороссов (великорусов, севернорусов), малороссов (малорусов, малороссиян, южнорусов, украинцев, русинов, полещуков) и белорусов.

Что до самоназвания «украинцы», то, естественно, дело самих носителей того языка, что в XVIII — начале XX века официально обычно назывался «малороссийским», выбирать, как называть себя. Напомню лишь, что «украйнами» (окраинами) на Руси XII–XIII веков иногда назывались пограничные земли, в частности область на польско-русском пограничье, расположенная за Бугом, к западу от Владимира-Волынского и к северу от червенских городов. С XVI века. «Украиной» назывались юго-восточные, окраинные земли Польско-литовского государства, расположенные частично на территории Киевского и Черниговского и целиком — Переяславского княжеств XI–XIII векав, т. е. именно те земли, которые в XII — начале XIII века и назывались в узком смысле «Русью», «Русской землей». Иногда в Украину включали и отдельную область «Запорожье», освоенную казацкой вольницей («казак» — так же, как «казах», «кайсак», — тюркское слово, означающее «свободный человек»). К востоку от этой «польской», поднепровской Украины, в верховьях Сейма и Северского Донца располагалась «российская» Слободская Украина — с XVI века южная окраина Московии, Великой России. На территории же нынешней Западной Украины — в Закарпатье, Карпатах, Буковине, Галиции, Южной Волыни и Западной Подолии — с домонгольских времен до начала XX века в условиях онемечивания и ополячивания сохранялось древнерусское самоназвание «русин», «русины», «русские»: наименование «русский» — для народа и языка — и «русская» — для православной веры. Наконец, жители нынешнего Украинского Полесья преимущественно именовались полещуками. Все вместе — и украинцы, и русины, и полещуки — обычно и именовались в имперской официальной терминологии малороссами. Как видим, корень «рус/рос» еще и в послепетровское время сохранял весь свой смысловой спектр и географическую продуктивность, что, в частности, выразилось в том, что степные земли, прилегающие к Черному и Азовскому морям и присоединенные Россией в конце XVIII века в результате войн с Турцией, получили устойчивое название «Новороссия».

В целом система из трех родственных народностей или народов, имеющих один корень в Древней Руси и потому составляющих один народ, или супернарод, была довольно стройна. Несомненно, она могла раздражать украинцев, среди которых назревало стремление выразить себя самостоятельно и создать суверенное государство; напротив, многие русины (или русские), находившиеся под властью Австро-Венгрии (часть нынешних западноукраинцев), подчеркивали свое «русское» самоназвание и стремились воссоединиться с Россией.

Но вот грянул октябрь 1917 года, и началась непобедимая ложь во всем. Имена великороссов (-русов) и малороссов (-русов) были упразднены, видимо, из-за якобы заложенных в них оскорбительных для «интернационального» сознания шовинистических представлений о «великости» и «малости», после чего великороссам для обозначения себя было приказано использовать «украденное» у двух братских народов общее с ними имя — «русские» (чем упразднялось общее исторически обоснованное самоназвание трех народов, а вслед за этим — и общее самосознание, плоды чего мы ныне обильно пожинаем). Как сказано в Советском энциклопедическом словаре, «великороссы (великорусы) — то же, что русские», а «русские — социалистическая нация».

Великороссы утратили имя, грамматически выраженное существительным (утратив с этим нечто существенное в самосознании). Получили же имя, выраженное прилагательным, которое ранее лишь прилагалось к основному, как указатель на общие древние корни. Теперь под этим «прилагательным» именем прежние великороссы были «приложены» к жуткой внутренней и внешней политике большевистской империи, стали отчасти использоваться как орудие и связующий материал в руках у пыточной системы, перемалывавшей в единую «массу» сословия и народы, в том числе и все три русских этноса.

Одновременно с этим малороссы окончательно предпочли название «украинцы», тем более что в составе Советской Украины собственно Украина занимала большое и центральное место. С присоединением так называемой Западной Украины это же имя было распространено на русских и русинов этой области. В итоге всякое воспоминание о русско-росских корнях в самоназвании было здесь искоренено.

Подобные казусы возможны только в России. Древние греки без всякого ущемления для национального самосознания именовали колонизированную ими Италию «Великой Элладой», а собственно Грецию — просто Элладой, шведы в XII–XIII веках (и ранее) именовали «Великой Швецией» Восточную Европу, освоенную скандинавскими землепроходцами в эпоху викингов, а собственно Швецию — «Малой Швецией», в Польше до сих пор существует Малопольша (с центром в древней столице Кракове) и Великопольша. Только больное советско-российское самосознание могло из всей гаммы смысловых оттенков в самоназваниях акцентировать именно имперско-шовинистический и посему — упразднить сами названия. Положим, имперско-шовинистический оттенок присутствовал при употреблении этих терминов в некоторых официальных и национально-культурных кругах империи, однако — в эпоху провозглашенного «братства народов» — почему было не обратить внимания на другие, основные оттенки, на всю смысловую гамму? И тогда оказалось бы, что прилагательное «великий» в именовании части русских означает — не более, чем в названии «Новгород Великий» — просто большие размеры территории расселения, ведущую роль в воссоздании единого государства и государственного самосознания и отсюда — большую, «великую» меру ответственности за все, содеянное в России.

Итак, — завершая необходимый экскурс, — я (как и многие из моих читателей) — великоросс, русский и россиянин.

Великоросс — поскольку таково исторически сложившееся название этноса, к коему принадлежу, русский — поскольку постоянно ощущаю общие корни с белорусами и украинцами и твердо знаю, что это единство не исчерпало себя, россиянин — потому что принадлежу к этнопсихологическому полю того огромного, изменяющегося в границах, но неизменного в опорных точках единства, для обозначения коего не знаю более точного и общепринятого имени, чем Россия.

И здесь я подхожу к самому трудному — к определению того, чем же, по сути, является Россия и каковы границы ее — в настоящем. В тот момент, когда я пишу эти строки, Россия географическая для меня — это нечто несколько меньшее Российской империи и большее, чем Российская Федерация (хотя и не все территории последней бесспорно относятся к России). Но возможно, завтра я удостоверюсь, что границы ее — иные. Потому что, при всем огромном значении для скифо-российской истории географического фактора, Россия в основе своей — понятие не жестко географическое, а энергетическое, меняющее свои границы с течением истории в соответствии с эволюцией самосознания, с тяготением к единству — или отталкиванием — больших масс населения. И границы политические, административные не всегда совпадают с этой реальной Россией в тот или другой период.

Ныне в России преобладает тяга к национально-религиозно-территориальному обособлению; но после того как потребности в обособлении и самовыражении этносов и регионов будут удовлетворены, полагаю, наступит период нового взаимодействия, будем надеяться — не на имперской и отнюдь не только на экономической основе.

Отчетливое осознание географического единства России и роли его в истории страны — с одной стороны, и постепенно вызревавшее в XIX–XX веках чувство высокой и страшной духовной предназначенности ее — с другой, было дано выразить с наибольшей силой и заостренностью личностям пророческого типа.

В конце первой трети XIX века П. Я. Чаадаев писал: «Есть один факт, который властно господствует над нашим историческим движением, который красной нитью проходит через всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного бессилия: это — факт географический». «Вся наша история — продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел. Это она рассеяла нас во всех направлениях и разбросала в пространстве <…>, она внушила слепую покорность силе вещей, всякой власти, провозглашавшей себя нашей же владыкой, <…> словом, мы лишь геологический продукт обширных пространств <…>. Мы важнейший фактор в политике и последний из факторов жизни духовной. Однако эта физиология страны, несомненно столь невыгодная в настоящем, в будущем может представить большие преимущества <…>. Настоящая история этого народа начнется лишь с того дня, когда он проникнется идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить, и когда начнет выполнять ее…»

Эта «идея», «русская идея», по слову Бердяева, пытавшегося проследить ее развитие, тем не менее оставалась трудно уловимой и трудно формулируемой. И через сто лет после Чаадаева, в 1932 году, в эмиграции, великий мастер словесной формулы Марина Цветаева, да еще привлекая на помощь величайшего религиозного поэта Европы Р. М. Рильке, сумела обозначить высший уровень духовного поля России с емкой и грозной неопределенностью:

Два крайних уровня, означенные Чаадаевым и Цветаевой, — уровень природно-географический и уровень смутно улавливаемой духовной миссии — и определяют всю сущность России. В поле напряжения, возникающем между этими уровнями, этими полюсами, и развивались уровни государственные, этнические, конфессиональные, экономические.

И ныне все, кто остается жить на территории Скифии-России и кто сознательно или бессознательно включен в скифо-российские энергетические поля, — и являются россиянами (или «скифами»). Великая роль неславянского, в первую очередь тюркского, компонента в «российском единстве» ощущалась великороссами уже с начала XX века («Очи татарские мечут огни» на написанном Александром Блоком лике России, а путь ее видится Блоку так: «Наш путь / стрелой татарской древней воли / пронзил нам грудь» — строки, достойные комментария в виде книги). Ныне же выразителями скифо-российского сознания являются, к примеру, киргиз Чингиз Айтматов, белорус Василь Быков, абхазец Фазиль Искандер, казах Олжас Сулейменов (в книге «АЗиЯ»), не переставая, естественно, быть классиками своих национальных литератур. Думается, что воля единого и обновляемого скифо-российского пространства, где устраняется подавлявший все имперский уровень, но зато высвобождаются другие уровни единения, звучит в голосе тройки президентов — Акаева, Ельцина, Назарбаева. Славяно-тюркские диалог и взаимодействие на территории Скифии-России есть реальность, и надо стремиться к тому, чтобы они проходили по-доброму.

Различия же в этнопсихологическом складе и в религиозных традициях могут быть смягчены и оказаться не разделяющими, а взаимообогащающими в силу того, что наша эпоха — это эпоха великого исторического пограничья, когда, наряду с современными религиями и науками, постепенно выявляется как возможность новый уровень синкретичного Знания, основанного на всем спектре возможностей человеческой души, включая ее интуитивный и эмоциональный пласты, ее подсознание и сверхсознание, ее связи с живой природой земли и с Космическим Сознанием.

К 1993 году, когда под редакцией М. Б. Щукина вышел сборник статей в честь 56-летия Д. А. Мачинского, вклад ученого в науку был уже весьма значителен во всех трех временных срезах — подразделениях того хронологического отрезка длиной в несколько тысячелетий, внутри которого свободно перемещалась его научная мысль. Это прекрасно зафиксировано в предваряющем сборник тексте, в котором В. Ю. Зуев, М. Б. Щукин и Г. С. Лебедев анализировали достижения Д. А. Мачинского каждый в своей области. Этот текст с небольшими сокращениями и необходимыми поправками в силу важности содержащихся в нем профессиональных оценок мы републикуем ниже.

<…> Знакомясь с работами Д. А. Мачинского, невольно приходишь к мысли, что он задался целью пронзить временное пространство, что вся его научно-исследовательская деятельность есть некий путь из Скифии в Россию, по которому он следует от далекого прошлого к современности. <…> Говоря о наиболее характерных чертах научного творчества Д. А. Мачинского, следует подчеркнуть, что для него как археолога и историка присуще прежде всего повышенное внимание к переломным «темным» местам древней и средневековой истории. В этом отношении далеко не случайно, что свой творческий путь в науке Д. А. Мачинский начал с изучения одной из наиболее проблематичных эпох — исторического перехода от времени поздней античности ко времени утверждения в Восточной Европе раннего славянства. Причем эта эпоха для Д. А. Мачинского стала отправной не только в изучении археологии и истории славян и Руси, но и в изучении скифо-сарматского мира, мира кочевой культуры, импульсы которой подобно кровеносным потокам омывали социальные организмы севера и юга древней Евразии.

В 1971 году вышла в свет статья Д. А. Мачинского «О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников» (Мачинский 1971). В ней, пожалуй, впервые проявился большой талант Д. А. Мачинского как вдумчивого и последовательного источниковеда. Принципиально отказавшись от метода тривиального взаимного иллюстрирования данных археологии и литературной традиции, Д. А. Мачинский детально проанализировал только античные источники, сообщающие разрозненные сведения о сарматах. Эта работа оказала большое влияние на развитие сарматской археологии. Одним из результатов ее появления стал пересмотр до этого казавшейся незыблемой гипотезы об автохтонном развитии единой савромато-сарматской культуры на восточной окраине Европейской Скифии начиная с рубежа эпохи бронзы и раннего железа. Справедливо поставив под сомнение идеи тождества и генетической преемственности савроматов и сарматов, Д. А. Мачинский блестяще показал всю несостоятельность попыток распространять имя и территориальное пространство обитания савроматов на памятники кочевников Приуралья и Поволжья VII–V веков до н. э. (Граков 1947а; Смирнов 1964). В 1975 году Под влиянием этой работы Д. А. Мачинского К. Ф. Смирнов пересмотрел свои прежние взгляды <…> (Смирнов 1975: 153). Последующие исследования, прежде всего М. А. Очир-Горяевой, убедительно доказали, что единая савромато-сарматская культура Приуралья — Поволжья есть не более чем историографический миф (Очир-Горяева 1988; 1992: 32–40).

Не меньшее значение выводы Д. А. Мачинского имели и для скифской археологии. Выясняя судьбу скифской группы памятников V–IV веков до н. э., он одним из первых связал факт прекращения сооружения «царских» курганов (находкам которых Д. А. Мачинский посвятил цикл блестящих исследований по семиотике греко-скифского искусства — Мачинский 1973в: 25–26; 1978а; 1978б) с вторжением новых кочевых сарматских орд в Поднепровье на рубеже IV–III веков до н. э. Последующие исследования археологических материалов И. В. Брашинским, К. К. Марченко, Ю. А. Виноградовым, А. Н. Щегловым и А. Ю. Алексеевым подтвердили этот важный исторический вывод Д. А. Мачинского.

Ликвидация савроматской «пробки» на этногеографической карте Евразийского степного коридора, которая долгое время служила «естественной» восточной границей Скифии в концепциях сторонников автохтонной теории формирования скифской культуры в Северном Причерноморье, выдвинула на повестку дня вопрос о культурно-историческом единстве европейских и азиатских степей в скифское время и о процессах, которые способствовали появлению этого феномена. Обсуждению данной проблемы во многом способствовали исследования Л. А. Ельницкого (1977) и А. И. Тереножкина (1976), а также открытие М. П. Грязновым в Туве кургана Аржан (1980).

Одним из наиболее детально разработанных Д. А. Мачинским аспектов проблемы культурно-исторического единства Евразии в скифскую эпоху является тема историко-географического членения Евразийского пространства. Опираясь на античную традицию и выделяя четыре географические зоны в Евразии: Греко-Кельтику (Европу), Персо-Индию (Азию), Азиатскую и Европейскую Скифии-Сарматии, — Д. А. Мачинский в концептуальном плане по-своему решил очень важную для историософского сознания проблему множественной колеблющейся ориентации нашей страны (как исторического явления) либо на «запад», либо на «восток», либо туда и сюда одновременно. «Наряду с дилеммой — „быть Европой или Азией“, — пишет он, — и компромиссным решением „быть и тем и другим“ (т. е. чем-то связующим и промежуточным), закономерным представляется и четвертый вариант осмысления своего исторического пути: быть „самими собой“ — Скифией, Сарматией или Россией — отдельным субконтинентом, население которого развивает своеобразные формы социальности, которые непросто осмыслить в системах европейских или азиатских понятий» (Мачинский 1988б: 121). Четкие представления о неразрывной связи культурных явлений с географическими факторами постепенно привели Д. А. Мачинского к пониманию общих закономерностей исторических процессов, протекавших в Евразийских степях в скифо-сарматскую эпоху. Размышляя над явлением культурного взаимодействия скифов, греков и жителей лесостепной и лесной зоны, он пришел к выводу о том, что в рамках выделенного им пространства — Европейской Скифии (от Дуная до Дона и от Черного до Балтийского моря) — исторические процессы (не только в скифскую эпоху!) «характеризуются сменяющимися периодами, когда эта область (или наиболее развитая ее часть) то становилась в культурно-политическом отношении более „европейской“, то вновь обретала свою „скифскую“ самобытность» (Мачинский 1988б: 120).

По мнению Д. А. Мачинского, начальный момент этой периодической пульсации (продолжающейся вплоть до наших дней!) скрывается в скифской эпохе — своего рода точке отсчета Российской истории. Подчеркивая уникальность и своеобразие скифской эпохи в истории Скифии-России, Д. А. Мачинский пишет о ней следующее: «Занятия древней историей и археологией Евразии уже давно убедили меня в том, что население европейских лесостепей, степей и полупустынь <…> в скифское время (VIII–IV века до н. э.) по степени своей включенности в мировые культурно-политические процессы по ряду качественно-количественных показателей своей культуры, по образной насыщенности, напряженности и совершенству произведений религиозно-магического искусства резко превосходит население этой же зоны в предшествующее и, что особенно важно и удивительно, в последующее время. Нельзя <…> не отметить, что расцвет „скифской“ культуры хронологически совпадает с „эллинским чудом“ и с „эпохой пророков“ в Палестине, с рядом глубочайших духовных откровений в Иране, Индии и Китае» (Мачинский 1989а: 7). Уточняя теорию «осевого времени» К. Ясперса, Д. А. Мачинский в своих последних работах убедительно доказывает, что «этно-сакрально-социальное напряжение резко возрастает в это время не только в зоне древних городских цивилизаций, но и в лежащей севернее „зоне кочевого хозяйства“». Это наблюдение позволило Д. А. Мачинскому назвать осевую эпоху временем «великих духовных откровений и этносоциоэкономических новаций», или «эпохой великих пророков и общественных новаций», и отнести к ней начальную (скифскую) эпоху истории нашей страны, отметив при этом, что «глубинные причины великих перемен лежат не в закономерностях развития цивилизаций и классовых обществ, а имеют более всеобщий характер» (Мачинский 1989а: 9, 15).

Определив подобным образом скифскую эпоху, Д. А. Мачинский много сделал для прояснения основного закона степной Евразийской Скифии: неуклонного движения кочевых орд с востока на запад, выраженного в постоянной пульсации «азиатского источника» миграций периодически сменяющихся волн кочевников — от скифов до татаро-монголов, объясняемого не только военным преобладанием восточных номадов над западными степняками, но и теми условиями, в которых оказывались кочевники в Европейской Скифии, окруженные разнородными (и в целом враждебно настроенными к кочевникам) культурными провинциями горных областей Кавказа и Прикарпатья, лесостепной зоны и побережья Черного моря. Для удержания ситуации кочевникам в Северном Причерноморье требовалось много сил, и когда в созданной ими системе политического господства появлялись определенные конкретной ситуацией сбои, рушилась вся система, а вместе с ней почти мгновенно рассеивался и создававший эту систему этнос.

Занимаясь в рамках скифской эпохи различными аспектами культуры народов Евразии VIII–IV веков до н. э., Д. А. Мачинский <…> стремится проследить за культурными процессами, уходящими в перспективу «от эпохи великих духовных откровений и этносоциоэкономических новаций (VIII–V века до н. э.), охвативших всю Евразию, до окончательного сложения европейской христианской феодализирующейся культурно-политической общности (XI век)» (Мачинский 1988в: 6). На этом пути вполне закономерной является причастность Д. А. Мачинского к решению ряда проблем совершенно другого уровня, относящихся к кругу вопросов славянского этногенеза.

Как уже отмечалось выше, свою научную деятельность Д. А. Мачинский начинал с изучения эпохи перехода от поздней античности к раннему Средневековью — с работы над зарубинецкой тематикой. Этому был посвящен его университетский диплом, на эту тему готовилась диссертация, к сожалению по ряду обстоятельств так и не завершенная.

Впервые, параллельно с Ю. В. Кухаренко (1960), но независимо от него и своим путем Д. А. Мачинский вышел на поморскую версию происхождения зарубинецкой культуры (Мачинский 1966б). Впервые им был поставлен вопрос о единстве и взаимосвязанности процессов, приведших к сложению зарубинецкой, поянешты-лукашевской и пшеворской культур (Мачинский 1965б; 1966а; 1966б). Впервые (по отношению к юбиляру приходится очень часто употреблять это слово) им была отмечена роль кельтов в этом процессе и выявлены следы их физического присутствия в Северном Причерноморье (Мачинский 1973а)[5].

Но уже и тогда, в 60-е годы, это была лишь часть научных интересов Д. А. Мачинского. Больше всего, пожалуй, его занимала острая проблема происхождения славян. И не случайно его первые экспедиции были экспедициями под руководством И. И. Ляпушкина. И зарубинецкая тематика в этом контексте неслучайна: в те времена ее всегда рассматривали как часть славянской проблематики. При всей широте своих интересов Д. А. Мачинский — в первую очередь славист.

А нужно сказать, что в те годы славянская проблематика зашла в тупик. Открытие достоверных раннеславянских памятников с их небольшими бедными поселениями и исключительно лепной примитивной посудой начисто подрывало гипотезы происхождения славян от носителей черняховской, пшеворской или зарубинецкой культур с прекрасной лощеной керамикой и обилием фибул, пряжек, гребней и т. д. Это чувствовали многие, в том числе и Д. А. Мачинский. Постзарубинецкие древности киевского типа еще не были, по сути дела, открыты; первые находки, еще не осмысленные, только начинали появляться. Более северные районы лесной зоны Восточной Европы выпадали из поля зрения археологов-славистов, поскольку это область балтской топонимики, хотя еще в 1972 году Иохим Вернер призывал советских славистов преодолеть эти «чары балтийства». В этих условиях Д. А. Мачинский сделал в 70-х годах попытку приблизиться к решению проблемы в серии докладов и статей. Он попытался по-новому взглянуть на данные письменных источников о славянах и венедах-венетах (Macinsky 1974; Мачинский 1976; Мачинский, Тиханова 1976).

Так, в отличие от устоявшейся точки зрения польских исследователей, он иначе трактовал данные Плиния о загадочном полуострове Энингия, где живут сарматы, венеды, скиры и гирры. Если у польских ученых получалось, что земля, лежавшая напротив полуострова кимвров (Ютландия) — это низовья Вислы, то Д. А. Мачинский указал на полуостров Курземе, где есть река Вента и еще в Средневековье жили некие вентийцы. И достаточно беглого взгляда на карту Балтийского моря, чтобы убедиться в правоте Д. А. Мачинского.

Последователь Плиния Тацит имел какие-то более конкретные сведения о венедах, хотя тоже достаточно смутные. Польские археологи и историки относили их обычно к территории Польши. Но, по Тациту, «венеды ради грабежа избороздили все леса и горы <…> между певкинами и феннами». Певкины-бастарны, по Плинию, обитали где-то в районе Верхнего Поднестровья, и их Д. А. Мачинский отождествлял со своеобразными смешанными пшеворско-дакийскими памятниками типа могильников в Звенигороде. До отдаленной северной области обитания феннов остается обширная зона, охватывающая почти все лесные пространства Восточной Европы, где размещаются носители культуры штрихованной керамики, днепро-двинской, а в южной ее части выявляются памятники «киевского типа». Д. А. Мачинский не рискнул уточнять, какая из этих культур с бо́льшим основанием могла бы претендовать на принадлежность венедам, но сам подход к проблеме был принципиально новым.

Далее, рассматривая этнокарту Птолемея, Д. А. Мачинский обращал внимание на этноним «ставаны». Они должны были бы размещаться в Полесье, где после 40–70-х годов I века, когда прекратилась зарубинецкая культура, не выявлено пока никаких памятников вплоть до появления здесь в VI веке славянских древностей типа Корчак. На это «белое пятно», на зону «археологической трудноуловимости» и уповал Д. А. Мачинский, надеясь, что со временем здесь могут быть обнаружены и соответствующие ставанам древности II века. «Белое пятно» не ограничивается Полесьем. По сути дела, оно охватывает обширные пространства к востоку от Западного Буга, ту зону «обоюдного страха», отделяющую германцев от сарматов, на которую также указывал Тацит. Подобные «белые пятна» на карте, по мысли Д. А. Мачинского, могли быть и своеобразным археологическим отражением зон военной активности предков славян до их выхода в Подунавье. Тут мысль Д. А. Мачинского пересекается с соображениями К. Годловского, продемонстрировавшего такие зоны на конкретных материалах славянского расселения в Центральной Европе.

В этих же работах и в ряде последующих (Мачинский 1981; 1981б; 1982) Д. А. Мачинский обращается к конкретным событиям VI–VII веков на Дунае, к «дунайскому эпизоду» истории славянства. Лишь во время этого эпизода и после него, вынужденные отходить обратно под давлением «волохов», в которых Д. А. Мачинский видел византийскую армию, славяне обретают, вероятно, свое этническое самосознание. Именно этот эпизод, овеянный героикой, объясняет популярность мотива Дуная в славянском фольклоре (Мачинский 1981б).

Вполне естественным для Д. А. Мачинского, одного из главных создателей «лесной гипотезы» славянского этногенеза, было обращение к последующим этапам начальной славянской истории в северной части восточнославянского ареала. Северная Русь, первичное ядро Новгородской (а в дальнейшем развитии также Псковской и Ростово-Суздальской) земли, зона этноязыкового контакта «словенильменских» и «кривичей» (степень различного отношения обеих этих групп к «праславянскому» или «балтославянскому» истоку — предмет особых изысканий Д. А. Мачинского), с финнами и скандинавами, арена первого появления «руси» начальных летописных и близких им по времени иноземных свидетельств (Славяне и скандинавы… 1986; Константин Багрянородный 1989: 25–55, 293–307), происхождение и природа самого первичного названия «русь» — этносоциума, становящегося названием государства (Русская земля) и страны (Русь), — предмет последних по времени исследований, чрезвычайно плодотворных и перспективных по результатам постановки проблем работ, логично завершающих обширную панораму отечественной предыстории в трудах Д. А. Мачинского.

Пурификационно-синтезирующий подход к анализу и объединению археологических, письменных и прочих данных, развивающий в очерченной проблематике принципы И. И. Ляпушкина (Ляпушкин 1968: 5–27), позволил Д. А. Мачинскому убедительно обосновать тезис о времени появления словен в Приильменье (не позднее рубежа VII–VIII веков), очертить первичную «племенную территорию» и при этом конкретно сбалансировать возможное соотношение славянского, скандинавского и иных компонентов в «культуре сопок», наиболее репрезентативной для Новгородской земли середины VIII — начала XI века (Мачинский 1981; 1982; 1984а; 1986; Мачинский, Мачинская 1988). Ранние сопки Нижнего Поволховья, прежде всего — Старой Ладоги, с ощутимым доминированием скандинавской традиции исследователь соотносит с начальными этапами становления восточноевропейской «руси» как особого, динамичного и сложного этносоциального организма, того «дружинно-торгового» слоя, где воинственная мобильность, тороватая активность, жажда «добычи и славы» объединяли скандинавских викингов и словенских «изгоев» (те и другие по-своему резко рвали с племенными порядками и родовыми гарантиями), порождая новую общность, в которой выходцы «от рода варяжьска» клялись именами и силою славянских Перуна и Велеса. Территория, контакты, пути и центры этой «варяжской руси в свете исследований Д. А. Мачинского выступают со все большей рельефностью и подробностью» (Мачинский 1984а; 1984б; 1986; Булкин, Мачинский 1985).

В единое целое складываются блистательные этюды и наблюдения о структуре, функциях, топографии, семантике первичных «очагов руси», будь то дискутируемые со времен публикаций А. Я. Гаркави «три центра Руси» (включая таинственную «Арсу» — Ростов?), или Новгород с холмом Славно, Холопьим городком и Рюриковым городищем, или Изборск в соотношении со Псковом; однако особое и даже центральное место в ряду архаических «стольных городов» (протогородов) Северной Руси занимает Старая Ладога, в концептуальных разработках Д. А. Мачинского приобретающая все более характер общеевропейской доминанты для понимания процессов VIII–IX веков (Мачинский, Кузьмин, Мачинская 1986; Давидан, Мачинская, Мачинский 1985; Мачинский, Мачинская 1988).

«Русь VIII века» — так следовало бы, вероятно, обозначить принципиально новую тему, сама возможность которой полностью основана на освоении археологических данных (дендрошкала Ладоги и связанные с нею комплексы), впервые в русской раннеисторической тематике превалирующих над письменными. «Долетописная Русь» — одно из несомненных открытий Д. А. Мачинского, и в Ладоге он видит столицу этой Руси (так как в 862–864 годах Ладога выступает, бесспорно, столицей Руси Рюрика).

Динамика формирования этнокультурного состава населения Ладоги, особенно в 750–840 годах, и диапазон ее связей от Фрисландии до Хазарии, прослеживание импульсов от Беломорья до Подунавья позволяют исследователю именно в Ладоге — Альдейгью скандинавских саг — видеть столицу «хаканаросов», направивших в 838 году послов («свеонов» — шведов) к византийскому, а затем и к франкскому императорам (Мачинский 1982: 20–24; 1986: 27–29; Мачинский, Мачинская 1988: 47–48). Если эта гипотеза получит дополнительные подтверждения, то именно Северная Русь может встать в ряд первых по времени образования раннесредневековых государств Европы, наряду с Франкской империей на западе и Хазарским каганатом на востоке. Можно считать бесспорно установленным уже для второй половины VIII — первой трети IX века стабильный характер восточноевропейских коммуникаций Ладоги, использование развитой системы водных трасс (включая Дон, речные притоки Двинско-Днепровского междуречья, системы Нерли — Клязьмы и др.), континентальный — притом охватывающий огромные просторы славянского мира — размах связей. Социополитический организм с такими характеристиками мог располагать иерархией центров, и нельзя исключать, что «хаканрусов» в 830-х годах — это, допустим, летописный Дир, связанный в таком случае с Киевом (Лебедев 1985: 196; Кирпичников, Дубов, Лебедев 1986: 189–190). Однако бесспорно, где бы ни искать столицу «дорюрикова каганата русов», это раннегосударственное образование воздействовало на всю Восточную Европу; каркас его выразительно очерчивают «ладожские связи», реконструированные в работах Д. А. Мачинского (Мачинский, Мачинская 1988: 53, рис. 2); неоспорима и решающая роль Ладоги, связанных с нею земель и этносов в становлении этой Начальной Руси.

Северная Русь в собственной структурной целостности, а не только как континентального масштаба феномен, выступила в исследованиях Д. А. Мачинского существенно новыми чертами. Наряду с проблематикой словен, варягов, руси, в последние годы решена проблема еще одного «этносоционима». Загадочные «колбяги» «Русской Правды», византийских, арабских, скандинавских источников, как убедительно доказал Д. А. Мачинский, вероятнее всего — скандо-финнское население, соотносимое с приладожской курганной культурой XI–XII веков. Эта идентификация — одна из ряда дешифровок северо-русской этногеографии, исторической географии Северной Руси, где, помимо «Кюльфингерланда», соотнесен с археологической реальностью соперник Ладоги-Альдейгьюборга, исчезнувший Алаборг (городище на р. Сясь, центральное в Южном Приладожье?), расшифрован ряд навигационных ориентиров и трасс походов легендарных викингов — героев «саг о древних временах», пролагавших с незапамятной поры «долетописной Руси» и вплоть до ладожского наместника Улеба, родича Ирины-Ингигерд, жены Ярослава Мудрого, пути из Ладоги в Бьярмию, к «железным воротам» ледовитых морей, варяжских и ладожско-новгородских первопроходцев Русского Севера (Мачинский 1988б; 1988в; Джаксон, Мачинский 1988: 24; 1989).

Синтез саг, летописей, археологии, топонимики в этой серии работ Д. А. Мачинского — свидетельство высокого и динамично нарастающего, словно бы прямо пропорционально реализации, творческого потенциала ученого, историка и археолога, дерзновенного первопроходца и отважного бойца на непроторенных путях, а порою и в темных лабиринтах исторической проблематики. Словно (и действительно так) в жилах самого исследователя бродит пронесенная чередою поколений дерзновенная кровинка заморского викинга, одного из тех «варягов, дедов лихих», во славу которых поднимает в замечательной балладе графа А. К. Толстого заздравную чашу князь Владимир. И вполне уместно, завершая этот очерк, повторить его слова: «Жива наша русская Русь!» до той поры, пока бродит в ней эта варяжская струя, пока будит она мысль и вдохновение Д. А. Мачинского, его единомышленников и последователей и восстанавливает для непредвзятого читателя озаренные светом исторической истины почти неуловимые, но достоверные образы этой исчезнувшей и бессмертной Руси.

В кратком очерке, <…>, к сожалению, нет возможности даже бегло перечислить многие другие грани таланта юбиляра. Оставляя в стороне литературные, поэтические и риторические его дарования, мы в заключение все же считаем необходимым сказать еще об одном из них. В своей творческой деятельности Д. А. Мачинский не только генерирует научные идеи, гипотезы и наблюдения. Он в большей степени является их дарителем, проводником в жизнь через своих друзей, всех тех, кто откровенно общается с ним. И если можно говорить о феноменальности Д. А. Мачинского, о загадке магнетизма его личности, притягательности его научных, литературных и публицистических трудов, то в основе всего этого, безусловно, кроется огромная человеческая и научная щедрость Д. А. Мачинского, его сердечное отношение к людям и его искреннее стремление Творить Добро.

Этот текст сейчас, по прошествии лет, хотелось бы дополнить несколькими наблюдениями, касающимися общей научной концепции Д. А. Мачинского, и опубликованных в основном после 1993 года работ ученого, посвященных древнейшему периоду.

Научное наследие Д. А. Мачинского тематически многогранно и диахронически обширно, но вместе с тем крепко спаяно географией, в рамках которой предстояло распространиться в высшей точке своего развития Российскому государству. В своей совокупности оно представляет собой попытку уловить пульсации, пронизывавшие в разные эпохи объединенное этой географией пространство, нащупать, двигаясь с разных сторон, время и место выхода на историческую арену славянства и, наконец, проследить, какие процессы, какие взаимодействия славян и с какими другими этносами привели к возникновению Русского протогосударства как исходного пункта его дальнейшего оформления и распространения. Это сквозная линия, которую Д. А. Мачинский никогда не упускал из виду, точнее, линия кругового движения, которая, выйдя из точки первоначального вопрошания и описав круг длиной в научную жизнь, возвращается к себе с ответом. Действительно, вопрос был задан уже в первых статьях и докладах 1963–1976 годов, посвященных проблеме этногенеза славян и их выделения среди археологических культур рубежа н. э. в Восточной Европе. Довольно быстро, в статье «О местах обитания и направлениях движения славян I–VII веках н. э.» (Мачинский, Тиханова 1976), была сформулирована и концепция, узловые моменты которой рассматривались в серии отдельных работ, и наконец итоги были подведены в двух последних больших исследованиях, посвященных первое — предпосылкам, движущим силам и историческому контексту сложения Древнерусского государства в VIII — сер. IX века (Мачинский 2009), а второе (и последнее) — прародине славян в I–V веках (Мачинский 2012). В этих работах научная мысль Д. А. Мачинского возвращается к истоку и подводит внушительный итог своему вопрошанию сорокалетней давности. Поэтому нельзя не согласиться с формулировкой М. Б. Щукина 1993 г.: «При всей широте своих интересов Д. А. Мачинский — в первую очередь славист». Сейчас, по итогам всего наследия, можно уточнить: славист и русист, ставивший задачу этногенеза славян и возникновения Русского государства в максимально широкой временной и пространственной перспективе.

В этом смысле все остальные — действительно обширные — интересы Д. А. Мачинского, которые дали целый ряд ярких открытий и наблюдений в других областях науки о прошлом, были подчинены этой задаче. Кроме того, в двух последних статьях, и особенно в статье 2009 года («Некоторые предпосылки, движущие силы и исторический контекст сложения русского государства в середине VIII — середине XI в.») Д. А. Мачинский позволил себе выйти за строго научные рамки и поместить свои выводы в историософский контекст, глядя на проблему возникновения Русского государства как из глобальной перспективы исторического времени человечества сего энергетическими подъемами и спадами, так и отслеживая, как уловленные им на ранней стадии особенности этнопсихического склада славян проявляются в дальнейшей судьбе Русского государства. В этом сказался феномен Мачинского, которого мы коснулись в предисловии к «Древу России» (см. выше).

Особое место в концепции Д. А. Мачинского занимало осмысление географии будущего российского пространства в более широких рамках географии Северной Евразии. И здесь он был чутким последователем античных авторов. Сведения древних писателей о Скифии и Кавказе, можно сказать, были путеводной нитью в исследованиях ученого, а сам доныне непревзойденный (к сожалению!) труд В. В. Латышева до последнего оставался его настольной книгой. Принятая древними греками в V веке до н. э., после некоторого колебания у ионийских географов, граница Европы и Азии по Танаису и Боспору Киммерийскому определила восточную границу Скифии, с которой греки вошли в соприкосновение в процессе колонизации Северного Причерноморья. Но уже греки знали, а современная археология показала на вещественном материале, что родственные скифам кочевые племена обитают и в Азии, на восток (точнее, северо-восток) от этой границы. Греки донесли до нас и свое знание того, как и откуда происходило движение кочевников на запад — первое известное нам свидетельство о «пульсации» степей (сведения о путешествии Аристея Проконнесского в пересказе Геродота). Единство степной культуры кочевников VIII–IV веков, выраженное в символах «скифского» искусства от Алтая и Хакасско-Минусинских котловин до Дуная, играло важную роль в концепции Д. А. Мачинского как свидетельство первого в истории суперэтнического объединения на огромном пространстве будущей России. Поэтому в своих историософских размышлениях он использовал имя Скифия как синоним России (следуя в этом греческой традиции, продолжавшейся и в византийское время). Поэтому эта эпоха была постоянно в поле его зрения. И здесь с его именем останется связанным целый ряд открытий, наблюдений и глубоких интерпретаций.

Д. А. Мачинский был проникновенным толкователем скифского искусства. Читая лекции для студентов (и всех желающих) и проводя занятия в Эрмитаже, он был в постоянном контакте с вещами, и, думается, многое ему открылось именно в процессе лекционного сказительства. В скифском искусстве он видел взаимосвязанную и целостную систему образов, дающих нам — за неимением письменных источников — представление о духовной культуре и мировоззрении кочевников. Именно Д. А. Мачинский оценил появление и расцвет этой системы в VIII–V веках до н. э. как важное явление осевого времени, поставив его таким образом в один ряд с «греческим чудом», подъемом иранской цивилизации, эпохой пророков в Палестине и другими событиями этой важнейшей фазы в истории человечества.

Важным этапом в постижении скифских религиозных представлений через искусство стало истолкование изображений на ряде скифских древностей («О смысле изображений на Чертомлыцкой амфоре», «Пектораль из Толстой могилы и великие женские божества Скифии») как системы взаимосвязанных образов, остающееся образцом семантического анализа произведений древнего искусства.

Совершенно особое место в наследии Мачинского принадлежит интерпретации изображений на келермесском зеркале — одном из самых ранних и бесспорно уникальном памятнике скифского искусства. Рассматривая его в контексте скифских зеркал с бортиками, Д. А. Мачинский толковал его образную систему как древнеиранскую картину мира, прошедшую через восприятие изготовившего зеркало ионийского мастера. Это позволило, в частности, соотнести сцену борьбы «аримаспов» и грифона в одном из секторов зеркала, отсылающую к греческой традиции о борьбе аримаспов и грифонов за золото у Рипейских гор, со священным центром мира древнеиранской традиции — горой Хукарья, имеющей устойчивый эпитет «золотая», с которой потоки Ардви стекают в озеро Воурукаша, где злой и святой духи борются за обладание хварэной, и локализовать обе мифических горы на Алтае (этимологически также связанном с золотом). Тем самым, Скифия (в данном случае — собственно Скифия) приобретала особое значение как место встречи иранской и греческой цивилизации, Азии и Европы.

Такой подход несомненно стимулировал интерес к начальной фазе этих контактов. В нескольких емких статьях Д. А. Мачинский, развивая уже высказывавшиеся ранее, в частности У. фон Виламовицем и другими исследователями, соображения, постулировал предколонизационную фазу в освоении греками Северного Причерноморья и связывал с ней локализацию там не только гомеровского Аида, из которого в Северо-Западном Причерноморье вырастает культ Ахилла, но и царства Ээта с лежащим неподалеку островом Кирки, образ которой обладает чертами феноменального сходства как с великой богиней местного населения Северо-Восточного Причерноморья, так и с родственной ей Афродитой Уранией греческих поселенцев, имевшей святилища на Таманском полуострове. Но Д. А. Мачинский, пытливый археолог, не ограничивался мифологией. Он упорно обращал внимание специалистов-античников на материальные следы предколонизационной фазы — шедевры ионийской работы из Келермесских курганов, родосско-ионийскую керамику, обнаруженную в разных точках Северного Причерноморья, в том числе в глубине материка, которые свидетельствуют о реальных плаваниях греков к побережьям Северного Причерноморья задолго до официального выведения колоний и первых улавливаемых археологами слоев греческих поселений, что согласуется и со сведениями античной традиции. Тем самым он стремился преодолеть гиперкритицизм в отношении раннеколониальной фазы, часто проповедуемый археологами-античниками (см. статью «Время основания поселения Борисфен на острове Березань и древнейшие этапы освоения эллинами северных берегов Понта»), и эти усилия, несомненно, еще принесут свои плоды в будущем.

Особое внимание Д. А. Мачинский уделял восходящей к путешествию Аристея из Проконнесса традиции об аримаспах и гипербореях. Ему удалось дать наиболее реалистическое объяснение мифу об одноглазости аримаспов, который Д. А. объяснял влиянием доходивших до греков сведений о почитании в местах их обитания уникальных стел с изображением в основном девичьих ликов с третьим глазом на челе. Исследовав их в ряде работ, Д. А. Мачинский постулировал существование в Хакасско-Минусинских котловинах уникального центра почитания трехглазых ликов, которое активно продолжалось с конца IV тыс. (в афанасьевской, а затем окуневской культуре) до VIII–VI веков до н. э., т. е. до времени, когда сведения о нем могли быть получены греками. Именно в это время древние лики могли быть связаны с иранским племенем (как показывает этимология имени аримаспов), обитавшим в зоне их распространения.

Самостоятельную ценность представляет и интерпретация уникальных изображений на стелах, которые, как показал Д. А. Мачинский, в большинстве своем представляют дев. При всей смелости и широте привлеченных ассоциаций, предложенная им трактовка остается наиболее органичной и полной.

Влияние представлений об отдаленном «сакральном центре» почитания этих дев Д. А. Мачинский усматривал и в сложении древнегреческой традиции о путешествии гиперборейских дев с начатками плодов на Делос, предположив, что первоначально эти посольства направлялись в какое-то святилище в Западной Малой Азии, откуда происходит культ Аполлона. Во времена Геродота передача плодов происходила уже без дев, и большую роль в ней играло скифское посредничество. Но Д. А. Мачинский улавливал существование путей, связывавших отдаленные пределы будущей Скифии, и в более раннее время. На основании сходства некоторых элементов афанасьевской и сменяющей ее окуневской культуры с катакомбной и дольменной культурами Восточного Приазовья и Северо-Западного Предкавказья (приазовско-предкавказским очагом культурогенеза) Д. А. Мачинский предполагал наличие контактов между этими районами уже в середине III тыс. до н. э. Синхронный этим событиям расцвет кикладской культуры и связь дольменной культуры с Малоазийско-Эгейским регионом позволяли ему видеть в Северно-Восточном Причерноморье (Прикубанье) место встречи древнейших евразийских и эгейских путей сакральных и иных контактов.

Прикубанье как место трансевразийских контактов всегда оставалось в поле зрения ученого. Не обошел он вниманием и предшествующий дольменной культуре яркий феномен майкопской культуры (IV тыс. до н. э.), посвятив обширное исследование «царскому захоронению» Большого майкопского кургана. Следуя по пути, проложенному М. И. Ростовцевым и Б. В. Фармаковским, он интерпретировал изображения на серебряном «сосуде с горным ландшафтом» как карту владений майкопского царя в междуречье Кубани и Ингури, берущих истоки у вершин Эльбруса. Территория этого первого известного объединения на территории будущей Скифии, возникшего под влиянием передневосточных традиций и при непосредственном участии их носителей, и в последующие эпохи оставалась местом встречи разных традиций и передачи культурных влияний.

Именно на земле Прикубанья, земле по преимуществу (в смысле обилия пахотной земли), по предположению Д. А. Мачинского, греки помещали мифическую Айю/Эю (гр. αἶα значит «земля»), царь которой вспахивал землю с помощью огнедышащих быков Гефеста, отсылающих к быкам, на которых зиждилась основная регалия майкопского царя. Именно здесь были возведены самые древние скифские курганы, в том числе Келермесские, из которых происходят знаменитые зеркало и ритон — ионийские шедевры предколонизационной эпохи.

Уже этот краткий обзор исследований Д. А. Мачинского в древнейших слоях предыстории нашей страны показывает, что он обладал редкой способностью угадывать и толковать прежде всего узловые, смыслообразующие явления и видеть ближние и дальние связи между ними. Именно поэтому почти каждая работа Д. А. Мачинского была и остается концепцией, открытой для дальнейших постижений, приглашением к сотрудничеству и отправной точкой для новых поисков.

В настоящем издании предпринимается попытка собрать под одной обложкой основные историко-археологические исследования ученого. Статьи сборника распределены по трем разделам. Первая часть посвящена древнейшим связям между зоной евразийских степей и Эгеидой — от Хакасско-Минусинских котловин до Северного Причерноморья — в пределах от рубежа IV–III тыс. до н. э. до образования первых греческих колоний, а также включает статьи, посвященные выявлению иранских связей скифского мира и скифскому искусству. Во второй части на основании анализа древних источников представлена этногеография степей в разные периоды с VIII века до н. э. по I век н. э., исследуется взаимоприкосновение кочевого иранского мира с германством и, наконец, в зоне их контактов выявляется территория первоначального бытования и выхода на историческую арену славянства. Третья часть объединяет статьи, в которых прослеживается появление славян на северо-западе Восточной Европы, анализируются этносоциальные и этнокультурные процессы, приведшие к образованию древнерусской народности (этносоциума русь) и первому русскому протогосударству со столицей в Ладоге. Статьи сборника публикуются в новой редакции. Все существенные структурные изменения, предпринятые в ряде случаев, оговорены в редакторских примечаниях.

Редакция выражает глубокую признательность генеральному директору Государственного Эрмитажа академику РАН М. Б. Пиотровскому, заместителю генерального директора доктору исторических наук Г. В. Вилинбахову, заведующему отделом археологии Восточной Европы и Сибири д. и. н. А. Ю. Алексееву и заместителю заведующего отделом археологии Восточной Европы и Сибири Ю. Ю. Пиотровскому за неоценимое содействие в подготовке издания. Редакция также приносит благодарность М. А. Раззак и С. В. Воронятову за помощь в отборе и подготовке материалов сборника.

От имени всех участвовавших в подготовке книги я бы хотела высказать слова искренней благодарности Издательству Ивана Лимбаха и его главному редактору И. Г. Кравцовой за благородное решение содействовать исполнению давнего замысла Д. А. Мачинского. Мы бы хотели также выразить свою глубокую признательность супруге Д. А. Мачинского Л. А. Иволгиной за деятельную заботу о судьбе этой книги.

Свидетельства античных авторов, используемые в настоящей статье, были собраны и переведены В. В. Латышевым в 1890–1906 гг. и проанализированы М. И. Ростовцевым в 1925 г. Однако до сих пор в археологической литературе широко распространены представления о хронологических и территориальных границах, а также взаимоотношениях наиболее крупных и устойчивых объединений кочевников, которые не находят достаточной опоры в сообщениях античных писателей. В частности, нуждаются в уточнении точки зрения, касающиеся времени, места и обстоятельств появления на «международной арене» сарматов.

Цель работы — дать несколько карт, которые отражали бы изменения в представлениях античных писателей об этногеографии европейских степей в VII — начале II в. до н. э. Насколько эти изменения отражают реальные передвижения тех или других объединений кочевников — в полной мере можно будет судить лишь после сопоставления этих карт с картами археологическими, антропологическими и лингвистическими.

Автор статьи старался не перегружать ее ссылками на литературу, ограничившись лишь необходимыми и уделив внимание в основном самим источникам.

В целом ряде обобщающих работ, написанных археологами и касающихся древнейшей истории скифов[89], проводится мысль, что скифы с момента их появления в европейских степях (не позднее начала VII в. до н. э.) занимали лишь область к западу от Дона, т. е. ту же территорию, на которой позже помещает скифов Геродот, повествуя о событиях конца VI — середины V в. до н. э. (Крупнов 1960: карта на стр. 71; Смирнов 1964: карты на стр. 373, 375; Артамонов 1966: 10; Смирнов 1966: 47). Степи между Доном и Кавказом обычно не включают в состав собственно «скифских» земель, предполагая, что эту область скифы только проходили во время походов в Закавказье, причем лишь отдельные их группы могли ненадолго задерживаться в предкавказских степях (Крупнов 1960: 387, 389, карта на стр. 71; Артамонов 1966: 10, 13, 14).

На картах, отражающих древнейший период в истории европейских скифов, с начала VII в. до н. э., к востоку от них, за Доном, обычно помещают савроматов (Крупнов 1960: карта на стр. 71; Смирнов 1966: карта на стр. 50). Б. Н. Граков связывает с савроматами не только археологические памятники Подонья — Поволжья, что находит известное основание в письменных свидетельствах, но и памятники приуральских степей (Граков 1947а: 103), где античные авторы савроматов никогда не помещали. К. Ф. Смирнов в обобщающей монографии обосновывает это расширенное, «археологическое» понимание термина «савроматы». Он считает, что савроматами можно называть все население, жившее с VIII–VII по IV в. до н. э. на территории от Подонья до зауральских степей (Смирнов 1964: 4, 191–197, карты на стр. 293, 373, 375), и аргументирует это тем, что «иного общего названия для восточных соседей скифов античная литературная традиция не знала вплоть до III–II вв. до н. э.» (Там же: 194).

Однако изложенные выше представления современных исследователей об этногеографии Европы в VII в. до н. э. не вполне соответствуют тем сведениям, которые сообщают греческие писатели о размещении скифов и их соседей в конце VIII — начале VI в. до н. э.

Рисунок 43. Схематические карты размещения крупнейших объединений кочевников в восточноевропейских степях в VII–V вв. до н. э. по данным античных письменных источников. 1 — примерная граница между лесной и лесостепной зонами и зонами степей и пустынь; 2 — наименования крупных объединений кочевников и соседних с ними оседлых и полуоседлых «народов», стрелка показывает направление их перемещения; 3 — пески; 4 — горы

Наиболее связный рассказ о древнейшем периоде пребывания скифов в Европе дает Диодор Сицилийский (I в. до н. э.). Этот сравнительно поздний историк сохранил для нас бесценные сведения о ранней истории Боспорского царства, поэтому к его сообщениям о древнейшей истории скифов следует отнестись со вниманием. М. И. Ростовцев предполагал, что сообщения Диодора могут восходить к гораздо более ранним источникам, полученным еще ионийскими писателями при первом основательном знакомстве со скифами в конце VII–V в. до н. э. Приводимые ниже выдержки из сочинения Диодора позволяют представить основные этапы древнейшей истории скифов.

Сначала они (скифы. — Д. М.) в очень незначительном количестве жили у реки Аракса и были презираемы за свое бесславие; но еще в древности под управлением одного воинственного и отличавшегося стратегическими способностями царя они приобрели себе страну в горах до Кавказа, а в низменностях прибрежья Океана и Меотийского озера и прочие области до реки Танаиса <…>. В числе потомков этого царя были два брата, отличавшиеся доблестью <…>. Спустя несколько времени потомки этих царей, отличавшиеся воинственностью и стратегическими талантами, подчинили себе обширную страну за рекою Танаисом до Фракии и, направив военные действия в другую сторону, распространили свое владычество до египетской реки Нила <…>. Этими царями были переселены и многие <…> покоренные племена, а самых важных выселений было два: одно из Ассирии в землю между Пафлагонией и Понтом, другое из Мидии, основавшееся у реки Танаиса; эти переселенцы назвались савроматами (D. Sic. II, 43).

Из приведенного текста следует, что, завоевав сначала область между Танаисом, Меотидой и Кавказом, скифы затем проникли на земли к западу от Танаиса и к югу от Кавказа; поэтому естественно предположить, что на земли между Меотидой и Кавказом они продвинулись с северо-востока, из заволжских и закаспийских степей. О подобном же движении скифов (скорее всего, только скифов царских) с востока говорят и многие сообщения Геродота (Hdt. I, 103–104; IV, 11–13, 22–23). Какую реку Диодор называл Араксом — сказать трудно. Скорее всего, это тот же Аракс, на котором, по представлениям Геродота, жили массагеты, вытеснившие скифов из Азии (Hdt. I, 201–202, 216; IV, 11), т. е. Аму-Дарья. Время появления скифов в предкавказских степях может быть определено очень приблизительно. Ассирийские источники впервые упоминают скифов («шкуда») в Передней Азии в 70-х гг. VII в. до н. э. Следовательно, к северу от Кавказа они, по Диодору, должны были появиться еще раньше. Враждебные отношения скифов с киммерийцами не вызывают сомнений, т. к. в Передней Азии они отмечены Страбоном (Str. I, 3, 21), а в Северном Причерноморье — Аристеем (Hdt. IV, 13) и, возможно, какими-то другими источниками, использованными Геродотом (Hdt. I, 103–104; IV, 12), а также отражены в устной легенде, бытовавшей у населения Северного Причерноморья (Hdt. IV, 11). Поэтому представляется весьма вероятным, что именно в результате натиска скифов киммерийцы были вытеснены из европейских степей на юг, в Азию. По данным ассирийских источников, киммерийцы находились в Азии уже около 722–715 гг. до н. э., и поэтому появление скифов в предкавказских степях относится не позднее, чем к последней четверти VIII в. до н. э. Захват скифами земель к западу от Танаиса отнесен Диодором ко времени непосредственно перед их походом на юг, в Азию. В Азии скифы, по ассирийским источникам, зафиксированы дважды — сначала в 70-х гг. VII в. до н. э., а затем несколько позднее. Античной традиции был лучше известен более поздний период военных предприятий скифов в Азии, связанный с именем вождя Мадия (Hdt. I, 103–104; Str. I, 3, 21), поэтому, вероятно, именно этот период имеет в виду и Диодор. По хронологии И. М. Дьяконова, вторичное выступление скифов в Азии падает на 653–625 гг. до н. э. (Дьяконов 1956: 232, 288, 289), хотя в последнее время его обычно относят к 623–594 гг. до н. э. (Артамонов 1966: 12, 13). Таким образом, завоевание земель за Танаисом, описанное Диодором, следует датировать первой половиной VII в. до н. э. или, скорее, серединой VII в. до н. э.

Диодор почти ничего не сообщает о скифах VI–V вв. до н. э., после похода в Азию, и дальнейшая их история лучше прослеживается по тем сведениям, которые содержатся в труде Геродота. Последнее событие ранней истории скифов по Диодору — переселение ими из Мидии на Танаис какого-то объединения, называвшегося савроматами. Это событие может быть приурочено к уходу скифов из Азии обратно на север (Hdt. I, 106; IV, 3), произошедшему после борьбы скифов с мидянами, и, в таком случае, датируется концом VII в. до н. э. или, скорее, началом VI в. до н. э. После возвращения из Азии несколько ослабленные «царские скифы», судя по легенде, записанной Геродотом (Hdt. I, 1–3), с боями прорываются в северо-причерноморские степи и занимают степную область к западу от Танаиса, уступив более восточные земли союзникам-савроматам (Hdt. IV, 21, 102, 110–128).

Нужно подчеркнуть, что, по Диодору, древнейшей областью, занятой скифами в Европе, были степи между Танаисом, Меотидой и Кавказом. Да и позднее, во время похода за Танаис и за Кавказский хребет, эти земли, возможно, оставались во владении скифов. При этом Диодор не одинок в утверждении, что предкавказские степи входили в состав основных владений скифов на раннем этапе их истории. Эсхил (ок. 525–456 гг. до н. э.), писавший еще до поездки Геродота в Ольвию, помещает скифов не к западу от Танаиса, а «вокруг Меотийского озера» (Aesch. PV 417–419), т. е. там, где позднее Геродот, Еврипид и Псевдо-Гиппократ помещают савроматов. Возможно, отражением этой древнейшей этнокарты являются сообщения Ксенофонта (около 434–355 гг. до н. э.): «в Европе скифы господствуют, а меоты им подвластны» (Xenoph. Mem. II, 1, 10). Да и сообщения самого Геродота о древнейших событиях истории скифов заставляют предполагать, что они прочно владели степями Северного Предкавказья. Так, Геродот говорит, что скифы, придя в Европу, заняли территорию киммерийцев (Hdt. IV, 11). Исходя из сообщений самого Геродота о «киммерийской топонимике» (Hdt. IV, 11, 12) и об отступлении киммерийцев на юг вдоль восточного берега Понта (Hdt. I, 103–104), можно считать, что в состав владений киммерийцев, а следовательно, и скифов безусловно входило Северо-Западное Предкавказье, где их помещали, опираясь на древнюю традицию, и более поздние авторы (Никифор Блеммид, Сокращенная география, см. SC I: 292). Описанный Геродотом поход скифов на юг через Дербент также заставляет предполагать, что они в VII в. до н. э. господствовали в предкавказских степях.

В этой же связи особенно интересно свидетельство Геродота об исседонах, повторенное им многократно в ряде близких по содержанию отрывков со ссылкой на Аристея из Проконнеса. С этим именем связывалась поэма «Аримаспея», написанная либо около рубежа VII–VI вв. до н. э., либо еще ранее (Ельницкий 1961: 37). В ней, в частности, сообщалось, что где-то на севере Европы[90] живут длинноволосые исседоны, за ними одноглазые аримаспы, борющиеся за золото с грифонами, а выше их — гипербореи. Аристей также утверждает, что аримаспы потеснили исседонов, исседоны — скифов, а скифы, в свою очередь, — киммерийцев (Hdt. III, 116; IV, 13; 16; 27). Если отбросить некоторые фантастические подробности, то следует признать, что Аристей рисует довольно правдоподобную картину движения жителей степей с востока на запад, имеющую многочисленные аналогии в более поздних периодах истории кочевого мира. Ясно, что, по представлениям Аристея, в момент появления скифов в европейских степях ближайшими и непосредственными соседями их на востоке были не савроматы, а исседоны.

О том, что подобное соседство скифов с исседонами действительно имело место в течение некоторого времени, свидетельствует и Павсаний, явно использующий очень ранний источник, видимо, того же Аристея. Он сообщает: «В Прасиях есть храм Аполлона; сюда приносят, говорят, начатки от гипербореев; гипербореи передают их аримаспам, аримаспы — исседонам, от них скифы привозят их в Синопу, отсюда они несутся эллинами в Прасии…» (Paus. I, 31, 2). Важно отметить, что непосредственные контакты скифов с Синопой могли иметь место не позднее самого начала VI в. до н. э., что в какой-то мере определяет время, когда этот «международный путь» мог быть реальностью. Еще определеннее рисует древнейшую карту размещения северных народов Дамаст (около рубежа V–IV вв. до н. э. или несколько ранее), продолжавший, по М. И. Ростовцеву, очень древнюю традицию сведений ионийских греков о народах, живших в основном к востоку и северо-востоку от Черного моря. Стефан Византийский пишет: «Дамаст в сочинении „О народах“ говорит, что выше скифов живут исседоны, еще выше этих — аримаспы, за аримаспами находятся Рипейские горы, а за этими горами живут гипербореи» (St. Byz. s. v. ‘Υπερβόρεοι). Полулегендарные «Рипейские горы», находившиеся, по мнению греков, где-то на севере Европы, с достаточным основанием могут быть сопоставлены с Уральским хребтом[91], рядом с которым и Геродот, говоря о времени около середины V в. до н. э., помещает аргиппеев, исседонов и аримаспов (Hdt. IV, 16–27).

Таким образом, на этой древнейшей этнокарте европейских степей, отраженной у Геродота, Дамаста и Павсания, восходящей к Аристею из Проконнеса и, возможно, к какому-то еще более древнему источнику, данные которого Аристей использовал уже в полуфантастической обработке для своей поэмы, на карте, где савроматы еще не отмечены, исседоны отчетливо помещены к северо-востоку от скифов и юго-западу от южной части Уральских гор, т. е. в степях по течению реки Урал, а также, возможно, и на левобережье Волги в районе Самарской луки. Что касается западной границы исседонов, то и на этот счет у Геродота имеются некоторые указания. Из описания знаменитого пути от берегов Меотиды к Рипейским горам (т. е. в Приуралье) явствует, что где-то в северной части заволжских степей и лесостепи, западнее Урала жили скифы, отколовшиеся от скифов царских (Hdt. IV, 21–27), а неподалеку от них жили и исседоны. Такой «откол», вероятнее всего, мог произойти в результате борьбы скифов с исседонами в то время, когда последние в своем движении на запад (Hdt. IV, 13) как бы «разрезали» скифскую орду надвое. В таком случае западная граница исседонов в VIII–VII вв. до н. э. должна была проходить где-то в районе Самарской луки.

К какому времени и какой исторической ситуации можно приурочить эту этнокарту? Думается, что без каких-либо натяжек ее можно отнести к древнейшему периоду истории скифов в Европе, который, как было показано выше, отражен лучше всего в последовательном рассказе Диодора, а также в отдельных отрывках из произведений Эсхила, Гелланика и Геродота. Этот период охватывает время от первого появления предков «царских скифов» в Европе до возвращения их из похода в Закавказье и Переднюю Азию и датируется концом VIII (или ранее) — началом VI в. до н. э. Соседство скифов с исседонами становится понятным и естественным, если вслед за Диодором принять, что на раннем этапе своей истории скифы владели степями между Доном и Кавказом[92]. На востоке их владения должны были достигать Волги и Каспия и граничить с землями исседонов.

Сведения Дамаста, Павсания и Геродота о соседстве скифов с исседонами и о размещении исседонов в VII в. до н. э. юго-западнее Урала могут все же ставиться под сомнение, так как сама личность Аристея, к которому восходят эти сведения, является полулегендарной, да и отождествление Урала с Рипейскими горами для столь раннего времени не является бесспорным. Однако локализация исседонов, восходящая к Аристею, находит подтверждение в источниках, отражающих историческую реальность более позднего времени.

Среди этих источников в первую очередь следует назвать сообщение Геродота о том, что массагеты живут «за рекой Араксом, напротив исседонов» (Hdt. I, 201) и что они же «занимают значительную часть огромной равнины», примыкающей с востока к Каспийскому морю (Hdt. I, 204). Как убедительно доказал И. В. Пьянков, Араксом в данном отрывке названа Аму-Дарья; причем той частью реки, за которой жили массагеты, мог быть только Узбой — ныне пересохшее древнее русло Аму-Дарьи (Пьянков 1964). Таким образом, к этому времени массагеты размещались в пустынных областях к северу от Узбоя и к востоку от Каспия до Аральского моря. Восточнее, в низовьях рукавов Аму-Дарьи, которые «теряются болотах» (Hdt. I, 202) при впадении в Аральское море, жили не массагеты, а совсем иное по образу жизни население; далее на восток простирались пески Кызыл-Кумов, а на землях за Сыр-Дарьей жили многочисленные саки, и в частности саки амиргийские (Пьянков 1968). Если учесть эти обстоятельства, то станет ясно, что исседоны могли соседствовать с массагетами, только занимая территорию, лежащую на север от Аральского и Каспийского морей и примыкающую с юго-запада, юга и юго-востока к южным отрогам Уральского хребта.

Сообщения Геродота о массагетах и исседонах восходят, вероятно, к сведениям, полученным во время похода Кира II против массагетов в 530 г. до н. э., и отражают действительное размещение народов в третьей четверти VI в. до н. э. (Пьянков 1964; Ельницкий 1961: 38).

Еще в одном сообщении Геродота об исседонах говорится, что они жили по соседству с аргиппеями, т. е. рядом с конечным пунктом знаменитого скифского пути в Приуралье. Локализация всех этапов этого пути требует отдельного исследования, однако необходимо вкратце показать, что карта этого пути, составленная по «Геродоту», совпадает с современной картой местности, расположенной между Доном и Уралом.

Путь на север от «угла Меотиды» приводит в лесистую область будинов (лесные массивы и лесостепь в окрестностях современного Воронежа), затем сворачивает на северо-восток через «пустыню». Так как Геродот степь обычно называет пустыней (Hdt. IV, 18, 23; ср. Hp. Aër. 17), то и эту пустыню, скорее всего, можно отождествить с тамбовской степью, лежащей к северо-востоку от Воронежа (Берг 1947: 362–366). Далее путь идет на восток и через лесистые земли фиссагетов и ирков, занимающихся охотой, т. е., вероятно, через богатые лесом области, простирающиеся от р. Цны до левобережья Волги, севернее Самарской луки и южнее впадения Камы включительно (Смирнов 1966: на стр. 50 дана карта, близкая к нашей), приводит в земли скифов, отколовшихся от скифов царских. Весь путь до этой области расположен на равнине, «а начиная отсюда земля становится камениста и неровна» (Hdt. IV, 23). Действительно, до этих мест путь пролегал по равнине и невысоким северным отрогам Приволжской возвышенности (немногим выше 200 м), а «каменистая и неровная» страна скифов легко увязывается с западными отрогами Урала — Белебеевско-Бугульминской возвышенностью (высочайшая точка в верховьях р. Демы — 481 м), в восточной части которой находится область со щебнистыми почвами (Добровольский 1968: см. карту почв СССР). Естественно предположить, что скифы-«отщепенцы» живут, как и их причерноморские собратья, не в лесу, а в степи и лесостепи. И действительно, именно около Бугульминской возвышенности степь и лесостепь заходят далеко на север и оказываются прямо на линии, ведущей на восток от Цны и верховьев Дона. Если пройти «значительное пространство» этой страны, то оказывается, что «у подножия высоких гор», которые можно идентифицировать лишь с Уральскими горами, обитают, видимо, в лесостепной области, некие аргиппеи (Hdt. IV, 23–26)[93]. Аргиппеи, по Геродоту, употребляют в пищу плоды, которые исследователи склонны считать дикорастущей вишней, распространенной в степях, а в зоне леса встречающейся именно в Юго-Западном Приуралье. Описывая аргиппеев, Геродот указывает на отсутствие у них волос, на их вздернутые носы и большие челюсти, в чем многие исследователи видят утрированные признаки населения монголоидного типа (Томсон 1953: 100). Любопытно отметить, что население, зафиксированное в Юго-Западном Приуралье (по р. Белой и севернее) археологически и оставившее известную ананьинскую культуру, было по своему антропологическому типу метисным, монголоидо-европеоидным.

За землями, на которых жили аргиппеи (видимо, бассейн среднего и нижнего течения р. Белой), возвышались Уральские горы, достаточно внушительные в этих местах (гора Ямантау — 1640 м), в которых, по рассказам аргиппеев, жили «козлоногие люди». Рядом с аргиппеями живут и исседоны. Однако локализовать их трудно: исседоны помещены к востоку от аргиппеев, тогда как непроходимые горы, судя по контексту, находятся к северу от аргиппеев (Hdt. 25–27). Геродот, видимо, отдал дань распространенному в его время представлению, что на севере Европы в широтном направлении тянутся высокие Рипейские горы (Ельницкий 1961: 66, 67). Однако известно, что высокие горы (Урал) находились к востоку от аргиппеев, а исседоны жить в горах постоянно не могли, так как были, судя по всему, степняками, к тому же и сами аргиппеи в горах знали других, «козлоногих» жителей. Исседоны соседствовали с аргиппеями, вероятно, лишь на границе степной зоны и лесостепных западных предгорий Урала. Таким образом, на основании свидетельства, относящегося к середине V в. до н. э., исседонов следует помещать к югу и юго-западу от Уральского хребта, в бассейне р. Урала, где К. Ф. Смирнов размещает восточную группу своих «савроматов».

Далее, к северо-востоку, в степях между Уралом и Иртышом, богатых месторождениями золота, можно условно локализовать полулегендарных соседей исседонов — занимавшихся добычей золота аримаспов (Hdt. IV, 27; III, 116).

Путь к скифам от берегов Меотиды в Приуралье, а также к отколовшимся от них соплеменникам-скифам, жившим в северной части Заволжских степей, лежал не прямо через степи, через земли дружественных им савроматов, а был окольным, проходил через территорию ряда народностей лесной зоны. Это обстоятельство говорит о том, что все степи за Волгой в районе Самарской луки и по р. Уралу в V в. до н. э. были заняты каким-то объединением кочевников — скорее всего, исседонами, враждебность которых к скифам отметил еще Аристей (Hdt. IV, 13).

Таким образом, из изложенного явствует, что античные авторы, повествующие об исседонах в связи с событиями VII–V вв. до н. э., помещают их в степях, лежащих к юго-западу и к югу от южной части Уральского хребта. Восточные границы этого мощного объединения кочевников для этой поры не прослеживаются. Что касается савроматов, то, как было показано выше, по свидетельству Диодора, они появляются в Европе, «у Дона», как самостоятельная сила только после походов скифов в Переднюю Азию, т. е. никак не ранее самого конца VII в. до н. э., а скорее всего, на рубеже VII–VI вв. до н. э. Версия Геродота о происхождении савроматов носит легендарный характер, однако М. И. Ростовцев и другие исследователи полагали, что в основе легенды лежат действительные события.

По Геродоту, савроматы произошли от браков молодых скифов с амазонками, причем местом формирования этого объединения кочевников были степи на побережье Меотиды, около торжища Кремны (Hdt. IV, 110–117), позднее локализованного Клавдием Птолемеем в центральной части северного побережья Меотиды (Ptol. Geog. III, 5, 4). Поскольку при изложении событий древнейшей истории скифов (приход с востока, борьба с киммерийцами, поход в Азию) конца VIII — начала VI в. до н. э. Геродот не упоминает савроматов, а в конце VI в. до н. э. они, судя по скифской легенде о походе Дария (Hdt. IV, 122), уже прочно занимали степи восточнее Танаиса, естественно предположить, что их выделение в самостоятельное объединение кочевников произошло в первой половине VI в. до н. э., когда центр скифского объединения уже находился в Северном Причерноморье и Приазовье. Подобная датировка подтверждается и тем, что, по тексту легенды, формирование савроматского объединения произошло около «торжища Кремны» (Hdt. IV, 20; 110;). Торжище Кремны на пустынном северо-западном берегу Меотиды могло возникнуть, скорее всего, в результате контактов греков с местным населением. Проникновение же греков в эту окраинную область ойкумены трудно представить ранее, чем в самом конце VII в. до н. э. Так что, исходя и из этого соображения, формирование савроматского объединения следует относить ко времени не ранее рубежа VII–VI вв. до н. э.

Сообщения Геродота, Диодора и других авторов не позволяют сколько-нибудь точно определить восточную границу территории, занятой савроматами в VI в. до н. э. Однако ясно, что центр этого объединения кочевников лежал сравнительно недалеко от Танаиса, где-то в междуречье Дона и Волги, вероятно, ближе к первому (Hdt. IV, 116). Представление Геродота о размерах занятой савроматами территории и об их «военном потенциале», видимо несколько уступавшем скифскому, позволяет допускать, что они занимали и часть степей, непосредственно прилегающих к левому берегу Волги в нижнем ее течении. Области к востоку и северо-востоку от савроматов занимали, судя по всему, исседоны.

Таким образом, нет никаких оснований отводить савроматам всю огромную область вплоть до зауральских степей и приписывать им какие-либо памятники VIII–VII вв. до н. э., а также вводить новое, расширенное «археологическое» понимание названия савроматы, отличное от понимания его античными авторами (Смирнов 1964: 4, 191–197, карты на стр. 293, 373, 375).

Многие археологи считают доказанным, что границей, разделяющей савроматов и скифов в VI–V вв. до н. э., по свидетельству Геродота, относящемуся к середине V в. до н. э., был Танаис, и что лишь в самом конце V — начале IV в. до н. э., по свидетельству трактата Псевдо-Гиппократа «О воздухе, водах и местностях», написанного на рубеже V–IV вв. до н. э. или в начале IV в. до н. э., савроматы, перейдя Танаис, вторглись в скифские земли, а затем продолжали движение на запад уже под именем сирматов и сарматов (Граков 1947а: 101–103; 1954: 20, 21; Смирнов 1957: 18; 1964: 196, 290).

Однако эта концепция не может быть признана вполне убедительной. Во-первых, следует уточнить датировку двух основных источников, на которых она базируется. Труд Геродота, как известно, остался неоконченным, и полагают, что Геродот продолжал работу над ним вплоть до смерти, которая последовала где-то около 425 г. до н. э. Что касается времени создания тех частей труда, которые освещают историю Скифии и для написания которых Геродот использовал материал, полученный, видимо, во время его пребывания в Ольвии, то здесь опорным пунктом может служить подробно описанная Геродотом история столкновения скифского царя Октамасада с фракийским царем Ситалком (Hdt. IV, 78–80).

К сожалению, точная дата начала царствования Ситалка неизвестна, однако на основании косвенных соображений специалисты считают, что оно началось или около 450 г. до н. э. (Всемирная… 1956: 143), или около 440 г. до н. э. (Wiesner 1965: хронологическая таблица на стр. 233; Werner 1961: 111), или около 431 г. до н. э. (Casson 1926: 193–194), а столкновение Ситалка с Октамасадом Б. Н. Граков относит к третьей четверти V в. до н. э. (т. е. позднее 450 г. до н. э.) (Граков 1954: 16), Й. Виснер — к промежутку времени между 441–437 гг. до н. э. (Wiesner 1965: 233), Р. Вернер — к 440–432 гг. до н. э. (Werner 1961: 111). Все точно датированные события из жизни Ситалка относятся к 432–424 гг. до н. э. (RE III-A: 377, 378). В целом можно заключить, что столкновение Ситалка с Октамасадом произошло, вероятно, в 440 — начале 430-х гг. до н. э. и сведения об этом событии Геродот мог получить не ранее этого времени[94]. Еще точнее определяется время, когда Геродот обобщил все полученные им из устных и письменных источников сведения и оформил их в виде знаменитого «скифского рассказа» в книге IV своего труда. В ней имеется хорошо известное сравнение Таврического полуострова с Япигией (полуостровом Калабрия) в Италии (Hdt. IV, 99). С. Я. Лурье справедливо указал, что подобное сравнение могло быть наглядным только для жителей города Фурии в южной Италии, который был основан в 443 г. до н. э. и гражданином которого был Геродот (Лурье 1947: 16, 26, 27). Следовательно, IV книга Геродота писалась (или, во всяком случае, подверглась обработке и правке) после 443 г. до н. э. Книга VI, где также изредка встречаются сведения по истории Скифии, была написана, видимо, не ранее 431–430 гг. до н. э., так как в ней имеется описание событий, произошедших в эти годы (Там же: 26, 27).

Таким образом, можно уточнить встречающееся в литературе несколько неопределенное утверждение, что сведения Геродота о Скифии относятся к середине V в. до н. э. Пребывание Геродота в Скифии относится не ранее чем ко времени около 450 г. до н. э., а возможно, если опираться на принятую ныне хронологию царствования Ситалка, и к 40–30-м гг. V в. до н. э. «Скифский рассказ» был написан Геродотом в третьей четверти V в. до н. э., вероятно, не ранее 443 г. до н. э.

Эти незначительные уточнения оказываются весьма важными при сопоставлении труда Геродота с сочинением Псевдо-Гиппократа, которое многие археологи относят к рубежу V–IV — началу IV в. до н. э., безоговорочно полагая, что в нем отражена более поздняя, чем у Геродота, этнокарта Причерноморья. Так, Б. Н. Граков сначала датировал этот трактат концом V — началом IV в. до н. э. (Граков 1947а: 102), а в своих последних крупных работах уже безусловно относит его к IV в. до н. э. (Граков 1954: 20; Граков, Мелюкова 1954: 48). К. Ф. Смирнов в монографии «Савроматы» не высказался определенно о дате написания трактата, но полагал, что в этом сочинении зафиксирован совершившийся уже после смерти Геродота (т. е. не ранее чем в последней четверти V в. до н. э.) переход савроматов на правый берег Дона (Смирнов 1964: 196, 290; 1967: 47). В более поздней работе К. Ф. Смирнов датирует трактат концом V в. до н. э., но по-прежнему безоговорочно утверждает, что в трактате отражена послегеродотовская этнокарта Северного Причерноморья. Однако подобная точка зрения не вполне соответствует действительности. Датировка трактата Псевдо-Гиппократа концом V — началом IV в. до н. э. восходит, по-видимому, к В. В. Латышеву (SC I: 57), который еще рассматривал трактат как сочинение самого Гиппократа (время жизни — около 460–377/51 гг. до н. э.).

Впоследствии было доказано, что это произведение написано не Гиппократом, и М. И. Ростовцев датировал его сначала VI в. до н. э., а позднее, опираясь на ряд специальных работ, относил (как и труд Геродота) к эпохе Перикла (443–429 гг. до н. э.), хотя автор трактата использовал источники более раннего времени (Ростовцев 1918: 60; 1925: 22). И в настоящее время подобная датировка трактата считается наиболее обоснованной, хотя некоторые исследователи допускают и несколько более позд-нюю дату — около 410 г. до н. э. (RE VIII: 1815–1816; Томсон 1953: 161). Д. П. Каллистов называет Псевдо-Гиппократа «современником Геродота», т. е. относит его труд к третьей четверти V в. до н. э. (Всемирная… 1956: 148). Б. Н. Граков не занимался специально датировкой этого сочинения Псевдо-Гиппократа и не оспаривал точку зрения М. И. Ростовцева и других историков, однако почему-то вернулся к старой ошибочной датировке трактата В. В. Латышевым, который допускал, что временем его написания может быть и начало IV в. до н. э.

Таким образом, произведения Геродота и Псевдо-Гиппократа, содержащие древнейшие сведения о территории, занятой савроматами, являются не разновременными сочинениями, одно из которых относится к середине V в. до н. э., а другое — к концу V — началу IV в. до н. э., а практически одновременными, одно из которых (Геродота) было написано примерно между 443–425 гг. до н. э., а другое (Псевдо-Гиппократа) — около 440–410 гг. до н. э. Даже если принять, что трактат Псевдо-Гиппократа был написан на одно-два десятилетия позднее «скифского рассказа» Геродота, то все же маловероятно, что за 10–20 лет основная масса савроматов могла бы переместиться из степей восточнее Танаиса в «скифские степи» западнее Танаиса и что греческий ученый успел бы зафиксировать их здесь как нечто стабильное (Псевдо-Гиппократ ничего не говорит ни о передвижении савроматов, ни о вражде скифов и савроматов и именует савроматов «скифским народом»). Да и другие источники, как увидим ниже, ничего не знают о подобном передвижении в конце V в. до н. э., отмечая савроматов еще в IV–III вв. до н. э. в степях восточнее Танаиса и Меотиды. В целом есть все основания считать вслед за М. И. Ростовцевым, что сочинение Псевдо-Гиппократа было написано практически одновременно с трудом Геродота, а потому и не может привлекаться как источник, дающий боле позднюю этнокарту Северного Причерноморья. К тому же и различия в этнокартах Геродота и Псевдо-Гиппократа в большой степени являются мнимыми.

Действительно, если во времена похода Дария и пребывания самого Геродота в Скифии (конец VI — третья четверть V в. до н. э.) савроматы, по Геродоту, жили преимущественно восточнее Танаиса, то в более раннее время (первая половина VI в. до н. э.) они как самостоятельное объединение сформировались, по мнению Геродота, на землях западнее Танаиса (Hdt. IV, 110–117), т. е. там, где и помещает их Псевдо-Гиппократ. В связи с этим уместно вспомнить, что и Диодор помещает древнейших савроматов, появившихся в Европе после походов скифов в Переднюю Азию, «у Танаиса», не уточняя, жили ли они западнее или восточнее этой реки (D. Sic. II, 43).

Вероятно, именно к этой древней традиции, свидетельствующей о возникновении савроматского объединения у Дона и западнее его, к северу от Меотиды, и восходит сообщение Псевдо-Гиппократа: «В Европе есть скифский народ, живущий вокруг озера Меотиды и отличающийся от других народов. Название его — савроматы» (Hp. Aër. 17). Хотя Псевдо-Гиппократ и сообщает, что савроматы живут вокруг Меотиды, однако он определенно помещает их в «Европе», которая, по его представлению, отделяется от Азии Меотидой и, следовательно, лежит западнее Дона (Hp. Aër. 13). Подобная локализация савроматов находит близкую аналогию в сообщаемой Геродотом легенде о происхождении савроматов от скифов и амазонок на землях западнее Дона и севернее Азовского моря (Hdt. IV, 110–117). То, что Псевдо-Гиппократ называет савроматов «скифским народом» и настойчиво подчеркивает «амазонские» черты в жизни савроматских женщин (Hp. Aër. 17), также сближает его сообщение с легендой Геродота. Исходя из этого, представляется вполне вероятным, что размещение савроматов на северо-западном берегу Меотиды взято Псевдо-Гиппократом из источника, близкого к тому, сведения из которого черпал и Геродот, излагая легенду о происхождении савроматов. Возможно, этот неизвестный источник в какой-то степени отражал реальную этнокарту первой половины VI в. до н. э.

Однако нельзя не считаться с тем, что и позднее, при жизни Геродота, наряду с новой локализацией савроматов, по мнению Геродота, ушедших на восток, в задонские степи, продолжало, видимо, бытовать старое представление о том, что они живут не только восточнее, но и западнее Дона.

В этом отношении особенно интересны свидетельства Еврипида, как известно, показавшего в своих трагедиях достаточную осведомленность в этнографии Северного Причерноморья. В трагедии «Геракл», написанной между 420 и 416 г. до н. э. (RE VI: 1258) (т. е. несколькими годами позже смерти Геродота), Еврипид пишет, что Геракл «по волнам Евксинского озера пришел и к конной рати амазонок, живущей вокруг изобильной реками Меотиды» (E. HF 408–410), помещая, таким образом, амазонок не только к востоку, но, видимо, и к северу от Меотиды, там же, где, по представлениям Псевдо-Гиппократа, жили савроматы. Поскольку писатели V–IV вв. до н. э. обычно отождествляли или ставили в тесную связь амазонок приазовских степей с савроматами, вполне правомерно привлекать это сообщение для решения вопроса о локализации савроматов.

Не вызывает сомнений, что Геродот, безусловно, был уверен в том, что во время пребывания его самого в Ольвии и во времена похода Дария I на скифов границей между скифами и савроматами являлся Танаис. Но если подробно рассмотреть не общие высказывания Геродота по этногеографии Скифии, а ту часть главы IV, где он, ссылаясь непосредственно на сообщения ольвиополитов и скифов, дает наиболее подробную этнокарту Скифии и прилегающих к ней с северо-востока земель, то создается впечатление, что навряд ли сами скифы и ольвиополиты проводили западную границу Савроматии строго по течению реки Дона.

Геродот сообщает: «По ту сторону Герра находятся так называемые царские владения и живут самые лучшие и многочисленные скифы, считающие прочих скифов своими рабами. Занимаемая ими местность простирается к югу до Таврики, а к востоку до рва, который выкопали потомки слепых, и до торжища при Меотийском озере, называемом Кремнами, частью же их владения простираются до реки Танаиса <…>. За рекою Танаисом уже не скифская земля; первый из участков земли принадлежит савроматам, которые занимают пространство в пятнадцать дней пути от угла Меотийского озера к северу; во всей этой земле нет ни диких, ни садовых деревьев. Выше савроматов, на втором участке живут будины, занимающие местность, сплошь покрытую разнородным лесом» (Hdt. IV, 20, 21). Последние фразы этого фрагмента представляют начало описания знаменитого пути из Скифии на северо-восток, в Приуралье — одного из наиболее подробных и достоверных этногеографических экскурсов Геродота. В настоящей статье нет возможности давать подробный анализ этой периегесы, однако надо отметить, что внимательное изучение всех сведений, сообщаемых Геродотом относительно будинов и их страны, убедило нас в том, что территория, которую занимала эта этническая группа, могла находиться только в зоне лесостепи с большими островами смешанных лесов в междуречье Донца и Дона в воронежском Подонье. Подобная локализация будинов, принимаемая многими исследователями, может служить опорным пунктом при дальнейших рассуждениях.

В цитированном выше отрывке имеются два утверждения, основываясь на которых можно судить о западной границе савроматов: одно — что они живут за Танаисом, и другое — что они живут к северу от угла Меотиды, — утверждения несовместимые и взаимопротиворечащие с точки зрения реальной географии, но вполне совместимые с точки зрения Геродота, считавшего, что Танаис впадает в Меотиду с севера. Определяя территорию савроматов, за отправной пункт обычно берут лишь одно из этих утверждений, гласящее, что савроматы живут за Танаисом. И это сразу же вызывает множество трудностей. Во-первых, сам путь на север вдоль правого берега Дона, который в нижнем течении течет не с севера, а северо-востока-востока, представляется бессмысленным. Во-вторых, если откладывать вдоль правого берега Дона то расстояние, которое, по Геродоту, отделяет угол Меотиды от земли будинов, то оказывается, что земля будинов лежит не в лесной и лесостепной зоне, как это явствует из сообщений Геродота, а в открытой степи, около впадения Медведицы и Хопра в Дон. Эти несуразности заставляют других исследователей предполагать, что путь шел не только по Дону: скифские послы и купцы, будто бы сами того не замечая, перебирались с Дона на Волгу, затем двигались на восток не по лесу, а по степи и углублялись в азиатские степи, минуя незамеченным Уральский хребет (Томсон 1953: 101, 102), — предположения, с нашей точки зрения, не имеющие никакой реальной основы.

Отнюдь не претендуя на окончательное решение вопроса, хотелось бы отметить, что цитированный отрывок из труда Геродота можно понимать и по-другому. При определении территории савроматов с бо́льшим успехом можно принять за основу его утверждение о том, что путь через их земли вел к северу от угла Меотиды, и не делать акцент на указания Геродота, что савроматы живут за Танаисом. Во-первых, античные авторы, как правило, проводили границы крупных областей и этнических групп по рекам (Рейну, Дунаю, Висле и в данном случае — Танаису), однако эти границы, как показали тщательные исследования, были весьма условными и принимать их без оговорок и проверки нельзя. Во-вторых, если представление Геродота о реках Скифии, расположенных к западу от Днепра, было достаточно четким и они, как правило, легко находят свое место на карте, то его представление о реках восточнее Днепра было чрезвычайно смутным, поэтому относительно их локализации до сих пор не существует единого мнения. Как известно, и направление нижнего течения Танаиса (если Танаис верно отождествляется с Доном) представлялось Геродоту иным, нежели оно было в действительности. В-третьих, дальнейший путь от земли будинов в Приуралье Геродот указывает по странам света, отмечая рельеф местности, характер почв и растительности, но совершенно не учитывая реки, что естественно, так как кочевники-скифы, вероятно, совершали его на конях, а не на лодках. Поэтому вполне допустимо предположить, что Геродота информировали лишь о пути «к северу от угла Меотиды» через землю савроматов, а Геродот, сообразно собственным географическим представлениям, поместил эту землю за Танаисом.

Если принять, что путь к будинам шел не через степи, лежащие к востоку от Дона, а прямо на север от угла Азовского моря, то окажется, что такой путь естественнее и короче, а если отложить расстояние от угла Меотиды до земли будинов в северном направлении, то выяснится, что, при таком понимании текста, эта земля лежит в лесистой местности около Воронежа, что вполне соответствует описанию Геродота. Однако, давая подобное толкование этого важного фрагмента, можно прийти к заключению, что савроматы жили не только восточнее, но и западнее Дона. Не исключено, что оба взаимопротиворечащих утверждения Геродота о локализации савроматов можно было бы в известной степени примирить, если, вслед за М. И. Артамоновым, считать, что в отдельных случаях за Танаис принимали (Геродот или его информаторы) не собственно Дон, а Северный Донец, впадающий в Дон с северо-запада (Артамонов 1949: 161, см. карту на стр. 170).

Во всяком случае, приведенный выше отрывок из сочинения Геродота не дает оснований категорически ограничивать земли савроматов около середины V в. до н. э. только областями к востоку от Дона.

Другое сообщение Геродота: «…четыре большие реки текут через землю меотов и впадают в озеро, называемое Меотидою; имена их следующие: Лик, Оар, Танаис и Сиргис» (Hdt. IV, 123), — несмотря на всю неясность контекста, заставляет предполагать, что он использовал какие-то данные, из которых следовало, что меоты жили не только восточнее, но и несколько западнее Дона, так как река Лик зафиксирована позднее у Птолемея между Кремнами и Танаисом (Ptol. Geog. III, 5, 4). Иногда и у более поздних авторов встречается локализация меотов не только на восточном берегу Азовского моря, а вокруг всей Меотиды (Polyaen. VIII, 55). Уже М. И. Ростовцев убедительно показал, что названия «меоты» и «савроматы» в античных источниках классического времени и раннего эллинизма (или в более поздних сочинениях, опирающихся на ранние источники) выступают как чрезвычайно близкие, видимо, частично перекрывающие друг друга понятия (Ростовцев 1925: 110–112). Возможно, «савроматы» было этническое название, а «меоты» (в VI–V вв. до н. э.) — скорее географическое.

Именно в кругу этих сообщений, отражающих представления греческих авторов о существовании в VI–V вв. до н. э. собственно скифов и «амазоно-меото-савроматского» населения, и находит место сообщение Псевдо-Гиппократа о савроматах, живущих в Европе, западнее Танаиса. Однако пока нет достаточных оснований говорить о том, что в конце V в. до н. э. савроматы двигались на запад. Правда, К. Ф. Смирнов полагает, что о позднем (с конца V в. до н. э.) проникновении савроматов к западу от Танаиса свидетельствует Эфор (IV в. до н. э.), якобы помещающий савроматов в Европе (Смирнов 1967: 47; Str. VII, 3, 9). Однако, во-первых, если судить по пересказу Эфора у Псевдо-Скимна, он помещал савроматов в Азии, а не в Европе (Ps.-Scymn. 870–876); Азия же, в представлении Псевдо-Скимна, лежит восточнее Танаиса. Во-вторых, все, что сообщает Эфор о скифах и их соседях, чрезвычайно близко к Геродотовой традиции, и поэтому сведения Эфора о савроматах могут отражать реальную обстановку VI — середины V в. до н. э. В-третьих, даже если вполне доверять сообщению Страбона о том, что Эфор помещает савроматов в Европе, это сообщение все равно нельзя привлекать для локализации савроматов к западу от Танаиса, поскольку совершенно неизвестно, по какому естественному рубежу разграничивал Эфор Азию и Европу. Разграничение Европы и Азии по Танаису отнюдь не было общепринятым в V–IV вв. до н. э. (Hdt. IV, 45). Единственный отрывок из произведений Эфора, где савроматы помещены достаточно четко, — это свидетельство Псевдо-Скимна о живущем на восточном берегу Меотиды племени, которое Эфор назвал савроматами (Ps.-Scymn. 880).

Все изложенное позволяет предполагать, что в VI–V вв. до н. э. в степях, прилегающих с запада к Дону, господствовали скифы. Однако нельзя не считаться с савромато-меотским населением, которое тогда же расселялось на восточной части этой территории (у самого Танаиса и Меотиды), и нельзя на исторических и археологических картах столь категорически ограничивать территорию савроматов и меотов в VI–V вв. до н. э. землями, расположенными восточнее Дона и Азовского моря. Правда, большинство савроматов жило, видимо, в степях к востоку и юго-востоку от Дона, а меоты, безусловно, — на восточном побережье Меотиды, в местах, где они фиксируются и в более позднее время.

Резюмируя изложенное в первом разделе статьи, можно утверждать, что после бурных событий, вызванных передвижениями кочевников в VIII — начале VI в. до н. э., в VI–V вв. до н. э., в европейских степях наблюдается известная стабилизация. Однако уже в IV в. до н. э. в этногеографии этих областей происходят существенные изменения: появляется новый, ранее неизвестный этноним — «сарматы».

Новый период в истории кочевников Европы тесно связан с этногеографическими наименованиями «сирматы», «сарматы» и «Сарматия», впервые появляющимися в IV в. до н. э.

В ряду источников, упоминающих эти названия, обычно наиболее ранним считают перипл Псевдо-Скилака (ок. 338 г. до н. э.), в котором якобы впервые упоминается слово «сирматы». Упоминание о «сирматах» в «Землеописании» Евдокса считают более поздним и относят к III в. до н. э. (SC I: 409; Граков 1947а: 102; Смирнов 1964: 194), что, видимо, не соответствует истине. В. В. Латышев на основании статьи Г. Унгера приписал это сочинение Евдоксу Родосскому, автору середины III в. до н. э. (SC I: 409). Выводы статьи Унгера позднее были оспорены, а автором «Землеописания» был определенно назван Евдокс Книдский, писавший около 370–365 гг. до н. э. (RE VI: 930, 931, 947; Томсон 1953: 174, 176, 177). С этим соглашался и М. И. Ростовцев (Ростовцев 1925: 23, 25)[95]. Таким образом, первое сообщение о сирматах относится не ко второй, а к первой половине IV в. до н. э. и локализует их «вблизи Танаиса». Позднее перипл Псевдо-Скилака уже отчетливее размещает скифов на Днестре, сирматов — на западном участке северного побережья Меотиды, западнее Танаиса, а «женовладеемых» савроматов — за Танаисом (Ps.-Scyl. 68). Довольно близка к описанию Псевдо-Скилака картина, нарисованная Эфором (IV в. до н. э.), известная нам в изложении Псевдо-Скимна (Ps.-Scymn. 841–885). Насколько можно судить по пересказанному Псевдо-Скимном отрывку из труда Эфора, и у него центральное место в причерноморских степях по Днепру и восточнее Днепра занимают различные группировки скифов. Однако, перечисляя почти все названные Геродотом скифские группировки в степи, Эфор почему-то не называет самых могущественных — скифов царских. Возможно, этот пропуск лежит на совести Псевдо-Скимна, однако вполне вероятно и другое предположение: Эфор в своей не дошедшей до нас «Истории» особое внимание уделял событиям первой половины IV в. до н. э. и, по мнению М. И. Ростовцева, был хорошо осведомлен о Северном Причерноморье (Rostovzeff 1922: 83); не исключено, что к середине IV в. до н. э. царские скифы, жившие восточнее других скифов, первыми подверглись натиску сарматов-сирматов и утратили главенствующее положение.

Рисунок 44. Схематические карты размещения крупнейших объединений кочевников в восточноевропейских степях в IV — первой половине II в. до н. э. по данным античных письменных источников

Есть основания предполагать, что рядом со скифами, по Танаису, Эфор, современник Псевдо-Скилака помещал сарматов. В «Землеописании» Псевдо-Скимна (конец II — начало I в. до н. э.) имеется подробный пересказ большого фрагмента из труда Эфора, которого Псевдо-Скимн, видимо, считал самым авторитетным историком, описавшим степи Северного Причерноморья и Приазовья. В двух случаях, когда мнение Эфора разошлось с мнением других ученых, чьими трудами пользовался Псевдо-Скимн, последний оговаривает это. Поскольку в сочинении Эфора Танаис, по свидетельству Псевдо-Скимна, упоминался, а сообщение Псевдо-Скимна о том, что «на Танаисе… первыми живут сарматы», никак не оговорено и помещено внутри отрывка, пересказываемого в основном «по Эфору», естественно предположить, что и сообщение о сарматах взято у Эфора, хотя в тексте нет прямого указания на принадлежность ему именно этой фразы (Ps.-Scymn. 875–880). М. И. Ростовцев, видимо, также был склонен считать это свидетельство о сарматах принадлежащим Эфору (Ростовцев 1925: 25). Если сообщение о сарматах взято Псевдо-Скимном у Эфора, который в своей «Истории» описал в основном события IV в. до н. э. (примерно до 340 г. до н. э.), то естественно предположить, что сведения о сарматах, сохранившиеся у Псевдо-Скимна, отражают историческую реальность первой половины или середины IV в. до н. э.

Также можно допустить, что сообщение Псевдо-Скимна о сарматах взято у Гекатея Теосского (В. В. Латышев его называет Эритрейским), цитируемого Псевдо-Скимном при описании Танаиса. Этот автор писал в эпоху Александра Македонского и Птолемея I, т. е. между 336 и 285 г. до н. э., поэтому его сведения относятся ко времени не позднее рубежа IV и III вв. до н. э. Наконец, нельзя совсем сбрасывать со счетов и труд Деметрия из Каллатиса, также цитированного Псевдо-Скимном, при описании земель восточнее Танаиса. Однако надо отметить, что Псевдо-Скимн ни разу не воспользовался данными Деметрия при описании побережья Понта от Тиры на западе до бассейна Танаиса на востоке. Деметрий писал на рубеже III и II вв. до н. э., значит, сведения получены им не позднее этого времени. Описывая Северное Причерноморье, Псевдо-Скимн, который чрезвычайно любит называть источники, не цитирует никого, кроме Эфора, Деметрия и Гекатея. Допускать же, что интересующие нас свидетельства получены самим автором в конце II в. до н. э., невозможно, так как в них нет никаких соответствий с теми данными, которые сообщают об этих местах Страбон, Аппиан, декрет в честь Диофанта, — данными, которые, безусловно, связаны с событиями конца II в. до н. э. (войнами Митридата VI Евпатора) на рассматриваемой территории. Кроме того, из текста перипла явствует, что автор его сам никогда не бывал на Понте. Таким образом, сообщение Псевдо-Скимна о сарматах на Танаисе можно, безусловно, датировать IV–III вв. до н. э., а скорее всего, IV в. до н. э.

Согласно Псевдо-Скимну, юго-восточнее сарматов жило «племя меотов», которых Эфор называет «савроматами» (Ps.-Scymn. 876–880).

Псевдо-Скилак и Эфор, отводившие скифам центральное место в причерноморских степях, отражают расстановку сил и размещение этнополитических группировок не позднее, чем во времена могущественного скифского царя Атея (умер в 339 г. до н. э.), однако уже несколькими десятилетиями позднее происходят крупные перемены.

Широко распространено мнение, что первое активное выступление сарматов на политической арене относится ко II в. до н. э., а географическое понятие Сарматия оформляется лишь в трудах римских писателей Агриппы и Мелы (Абрамова 1961; RE II А I: 1921). Это мнение ошибочно. Впервые слово «Сарматия» появилось в сочинениях Гераклида Понтийского (390–310 гг. до н. э.). Антигон Каристский, автор III в. до н. э., собщает: «Каллимах (310–235 гг. до н. э. — Д. М.) говорит, что Гераклид пишет об одном озере в Сарматии, будто ни одна птица не перелетает его, а если какая приблизится, то умирает от запаха» (Fr. 407, 91). Позднее два других писателя повторяют это сообщение, заменяя слово «Сарматия» названием «земля савроматов», так как у античных писателей с конца II в. до н. э. и позднее этнонимы сарматы и савроматы становятся синонимами, на чем мы остановимся подробнее в дальнейшем. Исигон Никейский (I в. до н. э.) пишет: «Гераклид говорит, что ни одна птица не перелетает через озеро в земле савроматов, а, приблизившись, умирает от запаха» (SC I: 454); Сотион (начало I в. до н. э.) уточняет: «Гераклид Понтийский говорит, что в земле савроматов есть озеро, в которое падают летающие вокруг него птицы» (SC I: 887). Оба писателя, безусловно, имели в виду Сиваш, залив Азовского моря, который до сих пор отличается дурным запахом и который действительно птицы иногда «не перелетают», поскольку в Сиваше и в прилегающей части Азовского моря имеются острова и заболоченные пространства с прекрасными условиями для гнездования и зимовки (в настоящее время там существует Азово-Сивашский заповедник), на которые обычно и опускаются прилетающие стаи (Бабков 1954: 6, 28–30; Бобринский 1967: 226).

Какие-то конкретные знания о Сиваше выступают у Гераклида в полуфантастической трактовке, однако наличие новых сведений о побережье Азовского моря вполне естественно. Уже учитель Гераклида Аристотель сообщает новые, отсутствующие у авторов VI–V вв. до н. э. сведения о Меотиде и ее побережье (SC I: 373, 374, 378). Приток их в IV в. до н. э., вероятно, связан с активизацией деятельности греческих купцов на берегах Меотиды. Тождественность «озера с дурным запахом» с Сивашом подтверждает описание последнего, которое три столетия спустя дал Страбон. Описав побережье между устьем Днепра и Перекопом, он сообщает: «Здесь находится перешеек шириной в 40 стадий, отделяющий так называемое Гнилое озеро от моря и образующий полуостров, называемый Таврическим и Скифским <…>. Гнилое озеро <…> составляет западную часть Меотиды, с которой оно соединено широким устьем. Оно очень болотисто и едва судоходно <…>. В заливе этом есть 3 островка…» (Str. VII, 4, 1). Нельзя не заметить, что «озеро с дурным запахом», упомянутое Гераклидом, весьма напоминает болотистое «гнилое озеро» Страбона. Позднее Помпоний Мела отмечает в этих местах «болото» (Mela II, 2), а Плиний (NH IV, 84) и Птолемей (Geog. III, V, 2–3) называют Сиваш озером Букес. Следует сказать, что античные авторы знали, кроме Меотиды, только одно крупное «озеро» на северном побережье Понта — Сиваш, причем названия его были разными. Так что тождество озера Гераклида с Сивашом почти несомненно.

Таким образом, свидетельство Гераклида позволяет утверждать, что в IV в. до н. э. сарматы появились в самом центре территории царских скифов, у Сиваша и Перекопа, вероятно, вплоть до левого берега Днепра, так как расстояние от Сиваша до Днепра по прямой всего 70–80 км. Подобное передвижение сарматов вряд ли произошло до смерти Атея (339 г. до н. э.) и разгрома Зопириона (330 г. до н. э.). Данные о передвижении отсутствуют и у авторов, писавших специально о Северном Причерноморье в 30-х гг. IV в. до н. э. (Псевдо-Скилак и даже несколько позднее Эфор и Аристотель). Поэтому остается предполагать, что сведения о Сарматии относятся к последним десятилетиям жизни Гераклида, т. е. к 330–310 гг. до н. э. Правильность этой датировки подкрепляется свидетельством Теофраста (около 370–285 гг. до н. э.). В отрывке «О водах», написанном между 310 и 285 г. до н. э. (RE Suppl. VII: 1420; VII-A: 618, 6), он сообщает, что «животное таранд <…> водится в Скифии или Сарматии» (Thphr. Fr. 172, 1). Из этого текста трудно понять: была ли одна область с двумя названиями или две разных? Все же небезынтересно отметить, что сообщение Теофраста почти дословно списано у Аристотеля, который, однако, пишет, что таранд водится «у скифов, называемых гелонами», т. е. в Скифии (Arist. Mir. 832 b). Много веков спустя Стефан Византийский повторил описание таранда у Аристотеля, спутав последнего с Геродотом, но связал его с будинами, в земле которых находится Гелон, названный им городом в Европейской Сарматии (St. Byz. s.v. Γελωνός). Итак, по сообщению Аристотеля (IV в. до н. э.), таранд водился у скифов, по Теофрасту (рубеж IV–III вв. до н. э.) — в Скифии или Сарматии, по Стефану Византийскому VI в. н. э.) — в Европейской Сарматии. Возникает предположение, не улавливается ли в сообщениях Теофраста и Гераклида тот момент, когда вся область к западу от Танаиса до Борисфена уже стала называться Сарматией (что позднее, в I в. до н. э., нашло отражение на карте Агриппы), но по традиции иногда еще именовалось старым названием — Скифия?

Возможно, что Теофраст и Гераклид, современники и ученики Аристотеля, узнали новое в античной литературе название Сарматия из одного источника.

Видимо, область у Перекопа и Сиваша, называющаяся Сарматия, существовала и в III в. до н. э. Во всяком случае, и Каллимах и Антигон вполне доверяли сообщению Гераклида и повторяли его в своих сочинениях, хотя оно совсем не вязалось со старой, освященной традицией геродотовской и гекатеевской этнокартой Причерноморья.

О существовании Сарматии в III в. до н. э. свидетельствует легенда о сарматской царице Амаге, жене сарматского царя Медосакка, рассказанная Полиеном (Polyaen. VIII, 56). По мнению М. И. Ростовцева, она восходит к труду историка Филарха, описавшего события 272–220 гг. до н. э., и к херсонесским историкам III в. до н. э. — Сириску или другим, нам неизвестным (Ростовцев 1925: 137, 138)[96]. По этой легенде, несомненно отражавшей реальную историческую ситуацию, в период между 272 и 220 г. до н. э. (если принять мнение М. И. Ростовцева об источнике легенды) сарматы обитали на «Понтийском побережье», т. е. на берегу Черного моря. Центр территории их кочевий, откуда Амага предприняла набег на крымских скифов, чтобы защитить Херсонес, лежал в 1200 стадиях (около 200 км) от «двора» царя крымских скифов. Если принять, что «двор» скифского царя находился в Неаполе Скифском или поблизости от него, то центр зимних кочевий сарматов должен был находиться на побережье Черного моря, где-то между устьем Днепра и Перекопом, примерно в 75 км к западу от берега Сиваша.

В начале II в. до н. э. сарматы по-прежнему оставались значительной силой в степях, примыкающих с севера к Перекопу. Видимо, ситуация, аналогичная зафиксированной в легенде об Амаге, нашла отражение в мирном договоре припонтийских государств 180–179 гг. до н. э., участниками которого были Гатал, царь сарматов, живших в Европе (т. е. западнее Танаиса), Херсонес и Фарнак I, царь понтийский (Polyb. XXV, 2, 12), а также в сепаратном договоре между Фарнаком I и Херсонесом. К. М. Колобова, подробно исследовавшая все обстоятельства, связанные с этими договорами, пришла к выводу, что «херсонесцы ищут союзников против скифов и в лице Фарнака и, по всей вероятности, в лице царя Гатала, среди сарматских племен, обитавших на севере у входа в Крымский полуостров» (Колобова 1949: 31).

К рубежу III–II вв. до н. э. (т. е. после событий, связанных с деятельностью легендарной сарматки Амаги, и до союза Херсонеса и Фарнака I с сарматским царем Гаталом) относится важнейший документ — ольвийский декрет в честь Протогена (IPE I, 32). Не анализируя подробно этот сложный памятник, отметим, что скифы выступили здесь как одна из мелких этнических групп к западу от Ольвии, наряду с неизвестными ранее фиссаматами и савдаратами. Фиссаматы, судя по названию, относились к кругу савроматских или сарматских племен. Господствовали в степях грозные саи во главе с царем Сайтафарном, которому Ольвия платила дань. Этноним саи еще Ф. Браун рассматривал как самоназвание ираноязычного объединения кочевников, имеющее значение «господствующие», «царские» (Браун 1899: 94, 95). Это, далеко не бесспорное, осмысление имен саи и Сайтафарн до сих пор принимают некоторые исследователи, кажется оно вполне вероятным и нам. Однако если принять эту гипотезу, то возникает вопрос: идет в декрете речь о царских скифах или о царских сарматах? Скифы выступают в декрете как небольшая группа населения, которая вместе с фиссаматами и савдаратами живет, видимо, к западу от Ольвии, боится нашествия галатов и хочет укрыться за ольвийскими стенами; саи выступают как могущественное степное объединение, кочевья которого находятся, судя по всему, к востоку от Ольвии, за рекой (Южным Бугом или Днепром), «на той стороне», т. е. там же, где отмечены сарматы Амаги и Гатала. Саи взимали с Ольвии дань и, видимо, были мало обеспокоены нашествием галатов и скифов. Уже одно это сопоставление показывает, что саи — это не скифы. Естественнее всего видеть в них царских сарматов, упомянутых Страбоном, Аппианом и Птолемеем, а не царских скифов, как считают многие исследователи, опираясь, видимо, на то, что Б. Н. Граков отрицает реальное существование царских сарматов (Граков 1947б: 82, 85; 1954: 26, 27).

Однако реальность царских сарматов Страбона признавалась большинством исследователей, специально занимавшихся текстом Страбона (Браун 1899: 94, 95; Harmatta 1959: 16–35; Ельницкий 1961: 88). И если царские скифы, зафиксированные Геродотом для середины V в. до н. э., т. е. за 250 лет до саев, не упоминаются ни одним самостоятельным источником при описании истории или географии Скифии в IV в. до н. э., то царские сарматы зафиксированы Страбоном и Аппианом в событиях конца II — начала I в. до н. э., т. е. лишь 90–100 лет спустя после саев в декрете Протогена (Str. VII, 3, 17; App. Mith. 69). К этому надо добавить, что и корень «фарн», входящий в имя Сайтафарна, не встречается ни в довольно многочисленных именах скифских царей VII в. до н. э. — II в. н. э., ни в ольвийских надписях с варварскими именами вплоть до II в. до н. э. Ближайшие аналогии ему отыскиваются в именах вождей, власть которых распространялась к востоку от Дона и Меотиды, на территории, которая уже с IV в. до н. э. находится в сфере влияния сарматов. Приведем для примера имена вождя конца IV в. до н. э. Арифарна (D. Sic. XX, 22; 23) и сарматского бога Уатафарна (II–I вв. до н. э.) (Миллер 1891: 3–7). Подобные имена встречаются в еще более раннее время и у ираноязычных кочевников Персии и Средней Азии.

Резюмируя изложенное, можно утверждать, что саи — это, вероятно, самоназвание какой-то орды кочевников сарматского круга, господствовавшей в степях междуречья Южного Буга и Днепра и к востоку от Днепра. Упомянутые в декрете фиссаматы — скорее всего, тоже небольшое объединение кочевников (племя?) сармато-савроматского круга, продвинувшееся еще дальше на запад, за Южный Буг.

Заканчивая обзор источников по древнейшей истории сарматов, следует отметить, что к периоду от конца IV — до середины II в. до н. э., безусловно, относятся и два сообщения Диодора Сицилийского (I в. до н. э.): о сокрушительном набеге савроматов (во времена Диодора савроматы и сарматы уже обычно отождествлялись) на земли скифов и «поголовном истреблении» ими населения Скифии, а также сообщение о завоевании Скифии амазонками и воцарении в ней женщин, которое является, видимо, легендарным оформлением того же конкретного факта — завоевания Скифии сарматами — и перекликается с легендой о сарматской царице Амаге (D. Sic. II, 43–46).

Для понимания узловых проблем рассматриваемой эпохи чрезвычайно важно по возможности четко определить соотношение и содержание понятий «савроматы», «сирматы», «сарматы» и «Сарматия».

К. Ф. Смирнов называет сарматами все кочевые племена, жившие на территории от Приазовья до Приуралья; к савроматам он относит сарматские племена, жившие в западных районах Поволжья и Подонья, а сирматов считает крайне западной группой савроматских племен (Смирнов 1957: 16–18). В другой своей работе он вначале оговаривает нетождественность понятий «савроматы» и «сарматы» (Смирнов 1964: 3), но в дальнейшем употребляет оба термина как синонимы, имея в виду все кочевое население VIII–IV вв. до н. э. от Дона до Урала (Там же: 4, 194).

Многие исследователи употребляют названия «сарматы» и «савроматы» как синонимы. Даже В. Б. Виноградов, однажды оговорив, что называет савроматами кочевников Поволжья и Подонья только для VI–IV вв. до н. э., а сарматами — кочевников Приуралья, в дальнейшем употребляет эти термины как синонимы, заявляя, что савроматы и сарматы «один и тот же народ» (Виноградов 1963: 39, 66, 145 и др.).

Однако подобные представления не находят опоры в приведенных выше письменных источниках. Ранее всего сирматы были зафиксированы «вблизи Танаиса» (Евдокс), а несколько позже — западнее Танаиса, на северном побережье Меотиды, причем их отличают от савроматов, живущих восточнее Танаиса (Псевдо-Скилак). Ранние сарматы, упоминание о которых Псевдо-Скимн, вероятно, заимствовал у авторов IV — начала III в. до н. э., также зафиксированы «на Танаисе» и вполне определенно отделены от восточных своих соседей — савроматов. Несколько позднее Сарматия уже занимала степные просторы днепровского левобережья к северу от Сиваша и Азовского моря (Гераклид Понтийский, Теофраст). Таким образом, наименования «сирматы», с одной стороны, и «сарматы», «Сарматия» — с другой, появляются в источниках почти одновременно, относятся почти к одной и той же территории и чрезвычайно сходны по написанию и звучанию. Естественно допустить, что «сирматы» и «сарматы», как предполагал еще М. И. Ростовцев, — это различно записанное греками название одной группировки кочевников.

Труднее разобраться в соотношении понятий «сирматы», «сарматы», «Сарматия», с одной стороны, и «савроматы» — с другой. Как было отмечено выше, авторы IV — начала II в. до н. э. резко отличали сирматов-сарматов от «женовладеемых» савроматов[97]. Не находит твердой опоры в источниках трактовка сирматов и ранних сарматов как западной группы савроматов, перешедших в конце V — начале IV в. до н. э. на правый берег Танаиса и отделившихся от основного савроматского массива. Во-первых, как показано выше, никакого самостоятельного движения савроматов на запад около рубежа V–IV вв. до н. э., по данным письменных источников, не прослеживается. Во-вторых, насколько можно вынести из скудных сообщений источников, сирматы-сарматы жили не к западу от Танаиса, а скорее по обоим его берегам. Действительно, Евдокс помещает их «вблизи Танаиса», Псевдо-Скилак связывает сирматов с Танаисом («[За скифами сирматы] народ и река Танаис, [которая] составляет границу Азии и Европы» — Ps.-Scyl. 68), а савроматов помещает сразу после сирматов за Танаисом, в Азии, но не у самого Танаиса, как Геродот, а южнее, по берегу «Понта», под которым в данном случае видимо надо понимать восточный берег Меотиды (Ps.-Scyl. 70). Таким образом, создается впечатление, что сирматы занимали и левый берег Танаиса. Наконец, Псевдо-Скимн, в сообщении, восходящем к IV — началу II в. до н. э., помещает сарматов «на Танаисе» при описании Азии, т. е., безусловно, и на восточном берегу, а савроматов — где-то южнее или юго-восточнее.

Важно отметить, что авторы, писавшие в IV — середине II в. до н. э., помещали сирматов-сарматов на Дону и к западу от него, вплоть до Поднепровья (Евдокс, Псевдо-Скилак, Гераклид Понтийский, Теофраст, Каллимах, Антигон, источники Псевдо-Скимна, Полибий), тогда как «женовладеемых» савроматов в это же время фиксировали на юго-востоке от Дона и восточнее Азовского моря, в Северном Предкавказье (Псевдо-Скилак; Аполлоний Родосский; источники Псевдо-Скимна). Позднее именно в Предкавказье существовали, по мнению античных авторов, в качестве самостоятельных этнических единиц савроматы и амазонки (Str. XI, 5, 1–2; Plin. NH VI, 15, 39; Ptol. Geog. V, 8, 17–25). Однако с конца II в. до н. э. и позднее (источники Страбона конца II–I в. до н. э., Плиний, Диодор Сицилийский и др.) названия «сирматы», «сарматы» и «савроматы» стали употребляться уже как синонимы. В этом отношении показательно сообщение Стефана Византийского. Цитируя отрывок о сирматах из сочинения Евдокса, он добавляет от себя, что «сирматы — то же, что савроматы». Не менее характерно, что если авторы IV–III вв. до н. э. — Гераклид Понтийский, Каллимах и Антигон — упоминают «Сарматию» (SC I: 411), то авторы I в. до н. э. — I в. н. э. Сотион и Исигон, повторяя это же сообщение Гераклида, заменяют слово «Сарматия» и пишут о «земле савроматов» (SC I: 454, 887). Однако надо отметить, что иногда и более поздние источники, например написанная в III в. н. э. «Книга происхождения» (SC I: 445), отличают савроматов от сарматов. Римские писатели, говоря о кочевниках Причерноморья и Приазовья, в трактовках общего характера чаще употребляли освященное традицией название «савроматы»; когда же они писали о конкретных событиях, связанных с хорошо им известными кочевниками Подунавья (в первую очередь с языгами), то предпочитали название «сарматы».

Таким образом, античные письменные источники не дают однозначного ответа на вопрос, являются ли савроматы и сирматы-сарматы различными названиями одного объединения кочевников или они соответствуют двум самостоятельным объединениям. Однако если сирматы-сарматы появляются в древнейших свидетельствах IV — начала II в. до н. э. как самостоятельная этническая группа, отличаемая греческими писателями от савроматов, то вероятно предположение М. И. Ростовцева, что сирматы-сарматы — объединение кочевников, появившееся в Подонье впервые на рубеже V–IV вв. до н. э. Позднейшее отождествление наименований «сарматы» и «савроматы», перенос названия одной древнейшей этнической группы на другую, занявшую позднее территорию первой, — все это находит многочисленные аналогии и объяснение в античной историографии. Общеизвестно, например, что германцы-готы с момента появления в Причерноморье у античных историков называются «скифами», а позднее, у Иордана — «гетами», так как они заняли частично территорию, принадлежавшую ранее скифам и гетам. И если иногда в античной традиции удается уловить настоящее имя только что появившейся этнической единицы, то обычно это возможно лишь при чтении авторов-современников или близких по времени появлению нового населения. Так, например, Аммиан Марцеллин — современник гуннского вторжения — именует гуннов «гуннами», а Приск Понтийский, описывающий гуннов столетием позже, именует их «скифами» и «царскими скифами».

В свете изложенного представляется вероятным, что около рубежа V–IV вв. до н. э. новое кочевое объединение, известное грекам под именем сарматов, продвинулось с востока и заняло степи по Танаису, на пограничье между скифами и савроматами. Оно оттеснило последних в восточное Приазовье и Предкавказье, а частично, может быть, и включило их в свой состав. В дальнейшем сирматы-сарматы, возможно вместе с некоторыми савроматскими и меотскими племенами, продолжили движение на запад, заняв в конце IV–III в. до н. э. восточную и центральную часть древней Скифии.

Конечно, допустимо и иное решение проблемы. Греки VI–V вв. до н. э. имели сравнительно слабые контакты с северо-восточным побережьем Азовского моря и нижним Подоньем и основные сведения о савроматах получали, видимо, от скифов. Скорее всего, и этноним савроматы они узнали в скифском произношении. Позднее греки вступили в более тесный контакт с населением Подонья и могли узнать от местного населения название восточных соседей скифов в новом произношении — «сарматы» и «сирматы». Но по традиции в периплах и периегесах, наряду с новым, оставалось и старое название «савроматы».

Однако если говорить не о представлениях античных историков, а о реальных событиях, то для понимания их, на наш взгляд, важны некоторые соображения общего порядка.

Во-первых, сомнительно, чтобы савроматы по собственной инициативе нанесли сокрушительный удар скифам. Объединение савроматов уже в течение двух веков стабильно существовало в Нижнем Подонье и Восточном Приазовье — в областях, располагающих к развитию оседлых и полуоседлых форм хозяйства, что, как известно, всегда ослабляет военный потенциал кочевников, их наступательную мощь. Во-вторых, изучение истории европейских степей в эпоху господства кочевого хозяйства, с VIII в. до н. э. по XIV в. н. э., показывает, что из областей, лежащих восточнее Поволжья, каждые 200–300 лет в Европу вторгалась новая мощная волна кочевников, и это всякий раз приводило к изменению этнокарты европейских степей (II в. до н. э. — роксоланы; вторая половина I в. н. э. — аланы; вторая половина IV в. н. э. — гунны; вторая половина VI в. н. э. — авары; конец IX — начало X в. — угры и печенеги; вторая половина XI в. — половцы; первая половина XIII в. — татары и пр.).

Подобный ритм движения имеет глубокие причины, которые существовали и в скифское время. Маловероятно, чтобы с VIII в. до н. э. (вторжение царских скифов) и до II в. до н. э. (вторжение роксоланов), в течение 600 лет, в степи между Дунаем и Волгой не вторглось ни одно крупное объединение кочевников. Поэтому, в нашем представлении, серьезные изменения этнокарты Европы в IV–III вв. до н. э. свидетельствуют о вторжении из заволжских степей (из Приуралья ли или из более восточных областей — сказать трудно) новой сильной орды кочевников. Трудно решить, было ли название «сарматы» самоназванием пришельцев, или они приняли его, объединившись с савроматами в Подонье. Кто был ведущей силой в дальнейшем продвижении на запад, в пределы Скифии: пришельцы (что вероятнее) или савроматы, — сказать трудно. Проблема эта сложна и категорическое решение ее при настоящем уровне изучения источников недопустимо. Возможно, данные археологии помогут разобраться в этом клубке вопросов. Однако уже сейчас ясно, что появление этнонима сарматы-сирматы в IV в. до н. э. между Доном и Днепром свя-зано с большими изменениями, происходившими в культуре кочевого населения степей между Доном и Зауральем в начале IV в. до н. э. К. Ф. Смирнов связывает эти перемены с движением на запад приуральских племен, которые он именует то сарматами, то савроматами, то протоаорсами (Смирнов 1964: 286–290).

Ключевым вопросом для рассматриваемой проблемы является определение времени, к которому следует относить сокрушительный набег сарматов-савроматов на скифские земли, описанный Диодором Сицилийским. Это событие, являющееся поворотным пунктом в истории южнорусских степей, большинство современных историков относит ко II в. до н. э., Б. Н. Граков и К. Ф. Смирнов — к первой половине II в. до н. э. (Граков 1954: 28; Смирнов 1967: 46). Некоторые исследователи допускают, что изредка сарматы доходили до левобережья Днепра еще в III в. до н. э., но при этом почти все согласно утверждают, что сарматский период начинается в северопричерноморских степях не ранее рубежа III–II вв. до н. э. Лишь М. И. Ростовцев принимал более раннюю датировку завоевания Скифии сарматами — вторую половину или конец III в. до н. э. Однако и для него незыблемым terminus post quem этого события было время возникновения позднейших скифских «царских» курганов — середина III в. до н. э. (Rostovzeff 1922: 115; Ростовцев 1925: 111, 612).

Ниже мы постараемся обосновать иную, более древнюю дату завоевания левобережной Скифии сарматами; для этого потребуется еще раз обратиться к рассмотренным ранее источникам.

Уже договор 180–179 гг. до н. э. свидетельствует о том, что сарматы, жившие в степях около Перекопа, были хорошо известны грекам и представляли стабильную политическую силу. Значит, появились они здесь впервые, видимо, много раньше, не позднее III в. до н. э. Но в конце III в. до н. э., как явствует из декрета Протогена, западнее Днепра, в окрестностях Ольвии, уже жили племена фиссаматов и савдаратов, по мнению большинства исследователей, принадлежащих к савромато-сарматскому кругу. Видимо, сарматами являются и могущественные саи, упомянутые в этом же декрете. Да и легенда об Амаге, восходящая, по мнению М. И. Ростовцева, к середине или второй половине III в. до н. э., фиксирует сарматов как господствующую силу в степях Поднепровья и у Перекопа. Следовательно, завоевание Скифии сарматами должно относиться к еще более раннему времени. Единственным свидетельством, могущим служить опорой для точной датировки этого события, является сообщение Гераклида Понтийского, относящееся к концу IV в. до н. э., — о Сарматии, занимавшей левобережные днепровские степи к северу от Сиваша. Возможность завоевания сарматами Днепровского левобережья именно тогда, а точнее, между 330 и 310 г. до н. э. подтверждает и политическая ситуация, сложившаяся в причерноморских степях в это время.

До 339 г. до н. э. (года гибели скифского царя Атея) господство еще мощного и централизованного скифского объединения простиралась, судя по сообщениям Страбона (Str. VII, 3, 18), Помпея Трога (Just. IX, 10–11) и других, от Дуная до северо-западного побережья Меотиды[98]. Многие исследователи считают, что началом упадка этой Скифии являлись смерть Атея и поражение в войне (Смирнов 1966: 112) с Филиппом Македонским, приведшие к «распаду скифской державы» (Блаватская 1948: 212). Не вдаваясь подробно в эту проблему, отметим, что, по данным эпитомы Помпея Трога (основного источника по истории войны Атея с Филиппом), в первом столкновении с македонским царем имели место поражение и смерть Атея, но, вопреки распространенному мнению, войну в целом скифы отнюдь не проиграли. Приведем два отрывка, обычно не привлекающие особого внимания.

Митридат <…> покорил непобедимых прежде скифов, которые уничтожили Зопириона, полководца Александра Великого, с 30-тысячным войском, перерезали персидского царя Кира с двумястами тысяч и захватили в бегстве македонского царя Филиппа. <…>

Некогда два царя, осмелившиеся не покорить Скифию, а только войти в нее, именно Дарий и Филипп, с трудом нашли путь для бегства оттуда (Just. XXXVII, 3, 1; XXXVIII, 7, 3).

То, что скифы, в представлении греков, не проиграли Филиппу войны в целом, подтверждает декрет в честь Диофанта, в котором говорится, что Диофант «обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми, и (таким образом) сделал то, что царь Митридат Евпатор первый поставил над ними трофей» (IOSPE I² 352). Из текста ясно, что до походов Диофанта скифы считались непобедимыми в войнах с античными и восточными государствами.

Именно этот неопределенный исход столкновения Филиппа со скифами объясняет походы Александра в 335 г. до н. э. к низовьям Дуная и Зопириона в 331–330 гг. до н. э. в глубь Скифии, когда он дошел до Ольвии и осадил ее, но затем, при не вполне ясных обстоятельствах был все же уничтожен скифами вместе со всей армией.

В событиях 340–330 гг. до н. э. скифы выступают как внушительная сила в причерноморских степях. Видимо, в это время они еще не подверглись сокрушительному удару сарматов, хотя, по свидетельствам Евдокса, Псевдо-Скилака и, возможно, Эфора, были уже потеснены ими на восточных границах[99].

Борьба на два фронта с Македонией и сарматами, вероятно, подорвала могущество скифов. Видимо, в конце IV в. до н. э. сарматы обрушили на них сокрушительный удар, дважды красочно, хотя и кратко описанный Диодором. К 310 г. до н. э. на территории степей, примыкающих с севера к Сивашу, Гераклид Понтийский уже фиксирует новое этно-политическое образование — Сарматию[100]. Все дальнейшие активные выступления скифов связаны только с некоторыми областями Крыма и Добруджи и не затрагивали степи к северу от Черного и Азовского морей.

Следующими по времени событиями были военное выступление скифов к югу от Дуная в 313 г. до н. э., закончившееся их поражением (D. Sic. XIX, 73, 1–5), и несколько более успешное выступление в 309 г. до н. э. в Крыму и на восточном берегу Меотиды на стороне боспорского царя Сатира (D. Sic. XX, 22–24). Поскольку во время похода Александра в 335 г. до н. э. к низовьям Дуная скифы здесь не были зафиксированы, то, вероятно, их выступление здесь в 313 г. до н. э. было вызвано новым движением кочевников из глубины степей, скорее всего, под натиском сарматов. Да и участие огромного по тем временам 30-тысячного скифского войска в событиях на Боспоре говорит в пользу того, что большая часть скифского объединения передвинулась в Крым. Сообщение о том, что Перисад, сын Сатира, «бежав из города верхом на коне <…> нашел убежище у скифского царя Агара» (D. Sic. XX, 24), также создает впечатление, что ставка Агара находилась где-то неподалеку от Пантикапея, в пределах Крыма. Во всяком случае именно в самом конце IV в. до н. э. фиксируются активные выступления скифов в Добрудже и Крыму, где впоследствии обосновались скифы, вытесненные из большей части степного Причерноморья в эти хорошо защищенные области. И если закрепиться в Добрудже им сразу не удалось, то, видимо, в Крыму, именно тогда образовалась Малая Скифия, о которой сообщает Страбон (Str. VII, 4, 5).

Таким образом, мы приходим почти к тому же выводу, что и Б. Н. Граков: основной причиной упадка скифского могущества были не войны с Македонией, а удары более опасных кочевников — сарматов. Однако образование Малой Скифии произошло, вероятно, несколько позднее, чем полагал Б. Н. Граков, да и сама Малая Скифия, по письменным источникам, представляется несколько иной, нежели он ее рисует. По мнению Б. Н. Гракова, ранняя Малая Скифия, которую он идентифицирует с «державой» Атея, это могущественное объединение, простирающееся от Дуная или от Днестра на западе до Керченского полуострова на востоке. Центр его находится на Днепре, конкретнее — в Каменском городище. «Малую Скифию» Атея Б. Н. Граков противопоставляет Малой Скифии «в страбоновом смысле слова» (Граков 1954: 22–25). Однако ни о какой Малой Скифии в Северном Причерноморье, кроме «страбоновой», источники не упоминают, и введение в научный оборот второй Малой Скифии нам кажется малообоснованным. В «Географии» недвусмысленно сказано, что основной территорией Малой Скифии был именно Крым. В переводе В. В. Латышева отрывок звучит так: «Вся эта страна (Крым, как явствует из контекста. — Д. М.), а также, пожалуй, и область за перешейком до Борисфена называлась Малой Скифией» (Str. VII, 4, 5). Нам кажется, нет никаких оснований включать в явно небольшую область «за перешейком» все приднепровские степи вокруг Каменского городища, расположенного далеко в степи. Поскольку Страбон считает, что Малая Скифия, расположенная в Крыму и Нижнем Поднепровье, древнее Малой Скифии в Добрудже, а последняя реально существовала уже в середине III в. до н. э., то крымскую Малую Скифию можно датировать самым концом IV — серединой III в. до н. э. Вероятно, позднее ее территория сократилась до размеров собственно степной части Крыма, так как, судя по данным Полиена в интерпретации М. И. Ростовцева, сарматы эпохи Амаги уже во второй половине III в. до н. э. занимали земли у Понта между перешейком и устьем Днепра. Безусловно, какие-то группы «скифского» населения еще оставались в приднепровских и побужских степях, однако военное и политическое преобладание сарматов в ту эпоху уже несомненно.

Таким образом, поворотным пунктом в истории причерноморских и северно-приазовских степей был не II в. до н. э., как принято считать, а конец IV в. до н. э. и рубеж IV–III вв. до н. э. Вывод, сделанный на основе письменных источников, подтверждают и археологические исследования. Самые поздние «царские» скифские погребения на левобережье Днепра (т. е. там, где Гераклидом Понтийским зафиксирована древнейшая «Сарматия») относятся к середине или последней четверти IV в. до н. э.; последний царский курган на правобережье Днепра — Александропольский — датируется рубежом IV–III вв. до н. э. или первой четвертью II в. до н. э. (Артамонов 1966: 52, 58; Брашинский 1967: 14, 15). В самом начале III в. до н. э. прекращают существование поселения земледельцев на правом берегу Днепра, тесно связанные со степной Скифией (Петренко 1967: 13, 24). Сам Неаполь Скифский, — по мнению многих исследователей, столица крымской Скифии — возникает не позднее начала III в. до н. э., так как древнейший материал с его территории — синопская черепица конца IV в. до н. э. — датируется 270 г. до н. э.

Создается впечатление, что если датировать огромное Каменское городище не по отдельным вещам, а по массовому материалу (импортной керамике), говорящему о стабильной жизни на части его территории, то время его возникновения не вторая половина V в. до н. э., а IV в. до н. э. и вряд ли оно было столицей процветающей Скифии (Граков 1954: 172). В первой же половине IV в. это было, скорее всего, городище-убежище, опорный пункт в борьбе, главным образом против восточных соседей — сарматов. Хорошо укрепленное городище одновременно могло стать и средоточием ремесла и торговли, поэтому в сохранении его оказывались заинтересованными не только скифы, но и сарматы, после того как они сломили скифское сопротивление в степях Поднепровья. Интересно, что в середине III — начале II в. до н. э. среди амфорной тары, найденной на городище, высокий процент составляют клейменные амфоры Херсонеса (Там же: 87–94), которые тогда редко встречались за пределами самого Херсонеса. Именно для этого времени письменные источники фиксируют тесные связи Херсонеса и сарматов (союзы с Амагой и Гаталом). Не являются ли херсонесские амфоры, найденные на Каменском городище, косвенным доказательством того, что в III в. до н. э. население городища уже было в той или иной степени подчинено сарматам?

Уверенно говорить о существовании сарматских погребений IV–III вв. до н. э. на левом берегу Днепра пока нельзя, хотя М. П. Абрамова, например, определяет некоторые погребения этого времени как сарматские (Абрамова 1961: 91–110). Надо, однако, отметить, что и другие, даже мощные удары восточных кочевников в Поднепровье прослеживаются археологически лишь косвенно. Так, гуннское нашествие отразилось, по данным археологии, в прекращении развития черняховской культуры, татарское — в гибели русских городов.

В целом можно утверждать, что археологические исследования подтверждают указания письменных источников на то, что именно конец IV — начало III в. до н. э. было переломным периодом в истории европейских степей и лесостепи.

В заключении статьи хочется остановиться еще на одной проблеме. Если ядро раннего сарматского объединения Подонья и Приазовья составляла какая-то новая, продвинувшаяся с востока группировка кочевников (а такое предположение, как показано выше, является наиболее вероятным), то возникает другой вопрос: откуда появились эти пришельцы, какую территорию занимали они до прихода на Дон? Дать обоснованный ответ на этот вопрос нельзя, однако один факт отметить необходимо: появление первых сведений о сарматах-сирматах совпадает по времени с прекращением притока оригинальных сведений об исседонах.

Различные сведения об исседонах, восходящие по меньшей мере к четырем источникам, сообщают: Алкман (вторая половина VII в. до н. э.); поэма «Аримаспея», приписываемая Аристею (конец VII — начало VI в. до н. э., а может быть, и начало VII в. до н. э.); Гекатей (конец VI — начало V в. до н. э.); Геродот (середина V в. до н. э.); Дамаст (видимо, середина или вторая половина V в. до н. э.); Ктесий Книдский (вторая половина V — начало IV в. до н. э.). Затем, от начала IV в. до н. э. до начала I в. н. э. включительно, ни один автор не сообщает оригинальных сведений об исседонах, да и повторение старых как будто не имеет места[101]. Любопытно, что Симмий Родосский, писавший на рубеже IV–III вв. до н. э., называет рядом с гипербореями не аримаспов и исседонов, как было принято в VII–V вв. до н. э., а массагетов (SC I: 391). Случайно ли это нарушение обычной для VII–V вв. до н. э. последовательности северных народов, или оно отражает какие-то изменения в северной этнокарте — сказать трудно. И с того времени, когда прекращаются сведения об исседонах, живущих за Волгой в приуральских и приаральских степях, появляются первые сведения о сирматах-сарматах, живущих в степях Подонья и Приазовья. Данные о них сообщают: Евдокс Книдский (ок. второй четверти IV в. до н. э.); Псевдо-Скилак (вторая половина IV в. до н. э.); источники Псевдо-Скимна (вероятно, вторая половина IV — начало III в. до н. э.); Гераклид Понтийский (конец IV в. до н. э.); Теофраст (конец IV — начало III в. до н. э.); Каллимах и Антигон Каристский (III в. до н. э.); легенда об Амаге (видимо, середина и вторая половина III в. до н. э.); Полибий (в связи с событиями начала II в. до н. э.) и т. д. Связано ли исчезновение исседонов со страниц источников с появлением первых сведений о сирматах-сарматах или нет — сказать сейчас невозможно, но не отметить этот интересный факт нельзя.

Итак, в результате исследования письменных источников и сопоставления их с некоторыми археологическими данными мы приходим к выводу, что сокрушительный удар, описанный Диодором, сарматы нанесли скифам в конце IV — начале III в. до н. э., а не во II в. до н. э., как принято считать[102]. При этом мы не отрицаем, что во II в. до н. э. в истории причерноморской степи и лесостепи происходят важные изменения, связанные с появлением роксоланов. Однако свидетельство Диодора никак нельзя отнести к событиям II в. до н. э., во-первых, потому, что роксоланы выступают в источниках не как враги, а как союзники скифов, а во-вторых, потому, что, вопреки распространенному мнению, письменные свидетельства, и более ранние и более поздние, чем свидетельство Диодора, не причисляют роксоланов к сарматам (или савроматам), а наоборот, отчетливо противопоставляют их друг другу. Однако весь круг вопросов, связанный с появлением роксоланов, должен быть рассмотрен в отдельной работе.

Под «готским путем» М. Б. Щукин в своей монографии подразумевает весь исторический путь готов по всем частям Европы от рубежа эр до VII в. н. э. Но когда он приступает к непосредственному изучению готской истории, то начинает это с цитирования пересказанного Иорданом эпи-ческого предания о перемещении готов от Скандинавии до Черного моря, повествующего об изначальном «малом готском пути», который предварил и предвосхитил всю их дальнейшую историю (Щукин 2005: 25, 26).

Настоящую статью мы также начнем с цитирования всех сообщений Иордана об этом пути (Iord. Get. 17, 25–29, 94–96), четко отмечая и разделяя все его пространственно-хронологические этапы[116].

Предварительно назовем и пронумеруем эти этапы передвижения готов (и отчасти гепидов) с северо-запада на юго-восток.

I. Скандза, прародина готов.

II. Переезд на кораблях через Балтику («Северный Океан») и поселение на южном ее берегу.

III. Расширение территории и победы готов над ульмеругами и вандалами.

IV. Движение готов во главе с королем Филимером на юго-восток, переход по мосту через некую реку в болотистой местности, где часть готов остается.

V. Обретение и заселение плодородных земель Oium.

VI. Продвижение на территорию племени спалов и победа над ними.

VII. Передвижение в «крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем».

(I) «Громадное море с арктической, т. е. северной, стороны имеет обширный остров по названию Скандза <…> племя, о происхождении которого ты с нетерпением хочешь узнать, пришло на европейскую землю, вырвавшись, подобно пчелиному рою, из недр именно этого острова» (Iord. Get. 9).

(I) «Скандза лежит против реки Вистулы, которая, родившись в Сарматских горах, впадает в Северный Океан тремя рукавами в виду Скандзы, разграничивая Германию и Скифию» (Iord. Get. 17).

(I) «С этого самого острова Скандзы, словно из мастерской народов, или как бы из вагины племен (II), по преданию, вышли некогда готы с королем своим по имени Бериг. Лишь только, сойдя с кораблей, они ступили на землю, как сразу же дали прозвание тому месту. Говорят, что до сего дня оно так и называется Gothiscandza» (Iord. Get. 25–26).

(II) «Вначале я рассказал, как готы вышли из недр Скандзы со своим королем Беригом, вытащив всего только три корабля на берег по эту сторону Океана, т. е. в Gothiscandza. Из всех трех кораблей один <…> пристал позднее других и, говорят, дал имя всему племени, потому что на их языке „ленивый“ говорится „gepanta“. Отсюда <…> родилось из хулы имя гепидов».

«Эти самые гепиды <…> жили в области Спезис, на острове, окруженном отмелями реки Висклы, который они на родном языке называли Gepedoios» (Iord. Get. 94–96).

(III) «Вскоре они (готы) продвинулись оттуда на места ульмеругов, которые сидели тогда по берегам Океана; там они расположились лагерем и, сразившись с ульмеругами, вытеснили их с их собственных поселений. Тогда же они подчинили их соседей вандалов, присоединив их к своим победам.

(IV) Когда там выросло великое множество люда, а правил всего только пятый после Берига король Филимер, сын Гадарига, то он постановил, чтобы войско готов вместе с семьями двинулось оттуда. В поисках удобнейших областей и подходящих мест [для поселения] (V) он пришел в земли Скифии, которые на их языке назывались Oium.

(V) Филимер, восхитившись великой урожайностью тех краев, перебросил туда половину войска, после чего (IV), как рассказывают, мост, переброшенный через реку, непоправимо сломался, так что никому больше не осталось возможности ни прийти, ни вернуться.

(IV) Сообщают, что та местность замкнута, окружена зыбкими болотами и омутами; таким образом, сама природа сделала ее недосягаемой, соединив вместе то и другое.

Можно поверить свидетельству путников, что до сего дня там слышатся голоса скота и уловимы признаки человеческого [пребывания], хотя слышно это издалека.

(V) Итак, говорят, что та часть готов, которая вместе с Филимером переправилась после перехода реки в земли Oium, овладела желанной страной.

(VI) Тотчас же без замедления приходят они к племени спалов и, завязав сражение, добиваются победы.

(VII) Отсюда уже как победители движутся они в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем, как это и вспоминается в древних их песнях как бы наподобие истории и для всеобщего сведения: о том же свидетельствует и Аблавий, выдающийся описатель готского народа, в своей достовернейшей истории» (Iord. Get. 26–29).

Несомненно, мы имеем дело с первоклассным и недооцененным в отечественной и зарубежной науке историческим источником — эпическим преданием, которое было известно Иордану в VI в. и в первозданном виде, т. е. в эпических песнях, и в письменной фиксации готского историка Аблавия[117]. В приведенных текстах в чрезвычайно сокращенной форме зафиксирована только часть эпических преданий, повествующих о переселении готов на юго-восток и расселении их в пределах южной части Европейской Скифии под водительством короля Филимера. Так, в другом месте Иордан сообщает, что готы во главе с Филимером продвинулись не только «в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем», но и достигли берегов Меотиды (Iord. Get. 39). (VIII этап их расселения?)

Чрезвычайно важен еще один эпизод из «эпоса о Филимере», сохраненный Иорданом:

Этот текст интересен во многих отношениях. Мы знаем из сообщений ряда античных авторов, какую особую роль женщины-жрицы и девы-прорицательницы играли в жизни всех германцев. «Они думают, что в женщинах есть нечто священное и вещее, не отвергают с пренебрежением их советов и не оставляют без внимания их прорицаний» (Tac. Germ. 8). Поэтому изгнание королем Филимером волшебниц — факт экстраординарный для германцев, смутный отзвук каких-то религиозно-общественных противоречий и противостояний в среде возглавляемого им «племени» в процессе или после переселения. С другой стороны, видно, что этот эпизод сохранял и через полтора-два века актуальность и продуктивность в эпическом сознании готов, став основой мифа, объясняющего происхождение гуннов, быстро и полностью сокрушивших находившееся на самом пике могущество готов в Европейской Скифии.

Наконец, сюжет о женщинах-халиуруннах показывает, что эпико-исторические песни готов содержали отнюдь не только рассказы о переселениях и сражениях, которые более всего интересуют и Иордана, и авторов статьи. То, что эти предания сохранялись в виде песен, а не в виде прозаического пересказа, повышает их достоверность, поскольку песенно-поэтический текст запоминается лучше и меньше подвержен изменениям, нежели прозаический. «Из песни слова не выкинешь»[118].

Несомненно, чисто «прозаическая» вставка в этот текст, являющийся сокращенным прозаическим пересказом песенного, это фрагмент: «Можно поверить свидетельству путников, что до сего дня там слышатся…» (Iord. Get. 27), свидетельствующий о том, что и позднее, после ухода готов из «Скифии», некие конкретные «путники» проникали в места, описанные в «песни о переселении», и имели совершенно определенные сведения о местонахождении «болотистой» местности (Западное Полесье?) и, следовательно, и страны Oium (Волынь?). Этот фрагмент восходит, вероятнее всего, только к Аблавию (не позднее начала VI в.) и не имеет прямого отношения к песенно-эпической традиции. Такого же характера фрагмент: «…до сего дня оно так и называется Gothiscandza» (Iord. Get. 26).

На фоне отмеченных выше особенностей не удивительно, что эпическая традиция готов в главных ее позициях подтвердилась данными археологии. То, что Южная Скандинавия (Скандза) была прародиной некого ядра готов (I этап), медленно, но все более уверенно подтверждается исследованиями археологов (Wołągiewicz 1977; 1986; Щукин 2005: 25–48). Поселение предков готов на южном берегу Балтики и расширение их области обитания и зоны влияния (II–III этапы) в целом соответствуют сложению Вельбаркской[119] культуры и разрастанию ее территории от Поморья до среднего течения Западного Буга. Но нас вплотную интересуют лишь события, соответствующие IV–VII этапам расселения готов. И здесь основополагающим является определение местоположения реки, которую по мосту перешли готы, а также «желанной земли» Oium, ради которой в первую очередь и было предпринято переселение.

В свое время выдающийся германист Ф. Браун высказался за то, что река, которую перешли готы, это Днепр в районе Киева и что здесь располагалась земля Oium, которую он гипотетически отождествляет с Arheim’ом (по Брауну — «речная область», в современном переводе — «речное поселение»), упоминаемым в «Песне о Хледе», сохранившейся в составе Херверсаги (XIII в.) и повествующей о борьбе готов с гуннами, т. е. о событиях не ранее конца IV в., имевших место совсем в другую эпоху, чем переселение готов на юго-восток. Кроме того, локализация Брауна стала еще более неприемлемой в свете археологических открытий и обобщений, о которых он, естественно, еще не мог знать (Браун 1899: 245–246).

К глубокому сожалению, эта же проблема в отечественной науке была явно неправильно разрешена переводчицей и комментатором «Getica» Е. Ч. Скржинской, которая однозначно приняла, что река, которую форсировали готы, это ни в коем случае не Припять, а, безусловно, Днепр в его нижнем течении, плодородная же страна Oium — это лесистая Гилея (?!) к востоку от Днепро-Бугского лимана (Скржинская 1960: 195–196).

Влияние этой ошибки заслуженной и авторитетной исследовательницы текста Иордана сказалось и в дальнейшем, поэтому проблема локализации реки, находящейся в болотистой местности, равно как и плодородной земли Oium, затрагивалась без должного внимания к конкретным деталям песенно-эпической традиции и почти не соотносилась с дан-ными археологии (Топоров 1984; Kazanski 1991; Анфертьев 1994; Лавров 2000; Вольфрам 2003). Oium отождествлялся то с Нижним Поднепровьем, то с Подунавьем, Подоньем или Прикубаньем. Любопытна в этом отношении монография М. Казанского «Les Goths». В разделе, специально посвященном миграции готов на юго-восток, автор называет и Западный Буг, и болота Припяти (совпадая в последнем случае с упоминанием в готском эпосе реки в болотистой местности, но не ссылаясь на Иордана), и отроги Карпат, и украинскую лесостепь, и бассейны Южного Буга и Днестра, и Днепр, и побережье Черного моря (Kazanski 1991: 28). И при этом ни разу не упомянуты не только «земли Oium», но ни разу не названа Волынь, куда готы, по археологическим данным, проникли впервые и где закрепились надолго (рис. 53)[120].

Непонятно, почему В. В. Лавров, пересказывая готское сказание, говорит о «разделении войска у Ойума», хотя из сказания явствует, что разделение произошло у реки в болотистой местности до вступления готов в Ойум (Лавров 2000: 331). В другой статье он же (используя перевод А. Н. Анфертьева) утверждает, что «это место (is locus), т. е. Ойум, „окружено пучиной, замкнуто зыбкими болотами“» (Лавров 1999: 171). Следовало бы обратить внимание на безусловно верный комментарий самого А. Н. Анфертьева к этому месту: «…часть готов, не успевших перейти по мосту в страну Ойум вместе с Филимером, осталась в местности, окруженной пучинами и болотами, куда и откуда нет пути» (Анфертьев 1994: 117). Утверждение, что «Иордан использует легендарно-сказочный мотив о людях, чьи голоса доносятся из глубины вод» (Лавров 1999: 171), не имеет никакой опоры в тексте сказания.

Известный немецкий исследователь Х. Вольфрам, автор монографии «Готы», в разделе «Путь к Черному морю», ни разу не упомянув Oium, пишет: «Рекой, которая разделила готов, был, вероятно, Днепр. Однако история с обрушением моста определенно не имеет отношения к тому факту, что готы жили по обеим сторонам реки. Ведь Днепр никак не мешал сообщению и нигде не описывается как непреодолимая граница между двумя племенными областями» (Вольфрам 2003: 70). Смысл второй фразы туманен, зато третья в отношении готов — бесспорна. Но дело в том, что река и болотистая местность в эпосе представлялись именно как серьезное препятствие для контактов, и отнюдь не между «двумя племенными областями», а между основной частью войска и племени с королем Филимером во главе и другой, отрезанной от нее болотами, омутами и рекой. Однако приведенное рассуждение ничуть не мешает Х. Вольфраму на карте, посвященной походам готов на земли Римской империи, поместить Ойум на правом берегу нижнего Днепра, по одну, а не по две стороны от него (Вольфрам 2003: 640, карта 2)[121].

На фоне всего этого свежим ветром веет от коротких тезисов М. Б. Щукина, набросанных в 1986 г.: «Вельбаркцы двумя волнами проникают на Волынь („стрефа Е“), достигают на востоке Посеймья (Пересыпки), а на юге — Молдовы (Козья — Яссы). Это совпадает со свидетельствами о переселении готов и гепидов в страну Oium» (Щукин 1986: 187). Из этого текста ясно, что «страна Oium» для М. Б. Щукина — это в первую очередь Волынь.

В монографии «Готский путь» на карте походов готов на земли Империи М. Б. Щукин у верхнего (северного) края карты поместил землю Ойум в степях Нижнего Поднепровья, преимущественно на правом, но отчасти и на левом берегу Днепра. В скобках под названием Ойум подписано слово (Скифия), как будто автор отождествляет Ойум и Скифию (Щукин 2005: 149, рис. 52). Размещение Ойума на двух берегах Днепра с определен-ностью говорит о том, что М. Б. Щукин никоим образом не отождествлял с Днепром реку готского эпоса, к которому относился с осторожным доверием, потому что в соответствии с ним Oium явно находится только по одну (южную) сторону реки. Впрочем, помещению Ойума на этой карте (близкому локализации его Х. Вольфрамом) не стоит придавать серьезного значения, поскольку карта посвящена иной теме и, возможно, заимствована из чужой работы, а такое местоположение Ойума никак не прокомментировано в тексте монографии.

Значительно важнее, что, говоря о вельбаркских погребениях на могильниках Велемичи и Отвержичи в Полесье (рис. 53), М. Б. Щукин отмечает: «Последний факт представляет особый интерес, поскольку расположены эти памятники в пустовавшей в тот момент болотистой местности, к югу от большой полноводной реки Припяти, что очень напоминает описанную Иорданом местность на пути движения готов Филимера (Iord. Get. 29). Не исключено, что некая часть именно этой группы готов оставила названные захоронения» (Щукин 2005: 108). Иными словами, М. Б. Щукин определенно склоняется к отождествлению форсированной готами реки с Припятью (рис. 53). Но поскольку, по тексту сказания, плодородная Oium находится в непосредственной близости к этой реке (к югу от нее, так как готы движутся в конечном счете к Понту) и поскольку Велемичи и Отвержичи находятся в низовьях Горыни, текущей с юга из Волыни в Припять, то Oium, вероятнее всего, локализовать на черноземах Волыни (рис. 54) (как М. Б. Щукин и делал в 1986 г.), куда и проникли в конце II–III в. н. э. «вельбаркцы»-готы (и, следовательно, никоим образом нельзя помещать Oium в Нижнем Поднепровье).

В коллективной монографии 2006 г. М. Б. Щукин пишет: «Велемичи, в болотах у устья Горыни, на месте древнего могильника зарубинецкого типа, тогда уже заброшенного более века, предоставили место новому населению, и там были сделаны 12 погребений вельбаркской культуры (Каспарова 1989).

По Иордану, готы Филимера прошли по болотистым местам, пересекли реки (Iord. Get. 27). Все это совершенно соответствует ситуации в Велемичах. Согласно Иордану (Get. 27, 28), миграция Филимера имела характер военной экспедиции, когда толпы готов после перехода по болотам вышли в страну Ойум, где они победили спалов — возможно, сарматский народ, известный Плинию как spalei» (Shchukin et al. 2006: 19).

М. Б. Щукин в приведенных отрывках не довел свою мысль до уров-ня концепции, но именно эти наблюдения стали отправной точкой в обсуждении проблемы «реки и Ойума» в его беседах с Д. А. Мачинским в 2006–2008 гг., согласованный итог которых был письменно зафиксирован Д. А. Мачинским после последней беседы на эту тему восьмого июля 2008 г. Тогда же было принято окончательное решение написать совместную статью на эту тему и определены все ее основные положения.

Итак, не вдаваясь в непродуктивную полемику, напомним, что, исходя из локализации готов Тацитом и Кл. Птолемеем в I — нач. II в. в Нижнем Привисленье и из того, что в событиях сер. III–IV в. они (и союзные с ними другие германцы) уже известны к северу от нижнего Дуная и Понта, на Днестре, Днепре и у Меотиды, можно заключить, что такое перемещение их могло проходить либо вдоль Западного Буга, либо через верхнюю Припять на Волынь и далее на юг и юго-восток. Подобная реконструкция полностью подтверждается археологией, фиксирующей именно такое распространение вельбаркской (гото-гепидской) культуры. Отождествление реки, упоминаемой в готском эпосе с Западным Бугом, отпадает. Готам не нужно было переходить его, так как к концу II в. их могильники уже присутствуют на правом берегу Буга (рис. 53). Кроме того, слабозаселенная, чрезвычайно болотистая местность, где осталась часть готов, несомненно, соответствует большим болотам с редкими более сухими территориями в бассейне верхней и средней Припяти.

Рисунок 53. Территориальное соотношение вельбаркских и алано-сарматских памятников на рассматриваемой в статье территории: 1 — Величковичи, 2 — Скорбичи, 3 — Збунин, 4 — Петровичи, 5 — Брест-Тришин, 6 — Любомль, 7 — Мошев, 8 — Лемешевичи, 9 — Микашевичи, 10 — Баев (могильник и поселение), 11 — Горькая Полонка (могильник и поселение), 12 — Деревянное, 13 — Городище, 14 — Могиляны-Хмельник, 15 — Дытыничи, 16 — Рудка, 17 — Велемичи I, 18 — Велемичи II, 19 — Отвержичи, 20 — Несвило, 21 — Чернавчацы, 22 — Пантюхи, 23 — Федоровцы, 24 — Лежница, 25 — Михале, 26 — Ромаш, 27 — Свитазев, 28 — Ястрибичи, 29 — Линев, 30 — Загайи, 31 — Луцк-Гиндава, 32 — Рованча, 33 — Боратин, 34 — Новостав, 35 — Боромель, 36 — Городок, 37 — Великий Олексин, 38 — Зозев, 39 — Уездцы, 40 — Остров, 41 — Лепесовка, 42 — Борсуки, 43 — Викнины Великие, 44 — Великая Слободка II, 45 — Демидовка, 46 — Гунька, 47 — Слободка, 48 — Зеньковцы, 49 — Ретайчицы, 50 — Малеч, 51 — Красносельск, 52 — Пороги (два погребения), 53 — Писаревка, 54 — Севериновка, 55 — Грушка, 56 — Мокра (вельбаркское и два алано-сарматских погребения), 57 — Гордеевка, 58 — Казаклия, 59 — Олонешты, 60 — Ковалёвка (Соколова могила), 61 — Весняное, 62 — Козырка, 63 — Сушично

Рисунок 54. Первые черноземы, встреченные готами на пути от Балтийского к Черному морю (по: Добровольский 1968.) См. рисунок 53

Остановимся на смысле хоронима Oium. Еще К. Мюлленхоф видел здесь отражение реконструируемого готского *aujōm, обозначающего «земли, изобилующие (страна, изобилующая) водой» (Iordanis… 1882). Эта же этимология принимается отечественными исследователями (Браун 1899; Скржинская 1960: 195; Анфертьев 1994: 116–117). К *aujōm, видимо, восходит старонемецкое Aue, которое, по Е. Ч. Скржинской, «определяет местность, окруженную водой, обильно орошаемую реками» (Скржинская 1960: 195). Однако обращение к немецким словарям, отражающим живой немецкий язык середины XIX — начала XX в. (Павловский 1902; Тиандер 1911), дает несколько иное семантическое поле слова Aue: нива, луг (цветущий и плодородный), равнина орошаемая, плодородный островок; в переносном смысле, образно — «прелестная страна». Как видим, основной упор делается на плодородие и лишь затем на достаточное оводнение. Предполагаем, что и семантическое поле готского *aujōm и эпического Oium было примерно таким же. А образное значение «прелестная страна» не так далеко по смыслу от выражения «желанная страна» в готском сказании.

На трех составленных разными исследователями и приводимых в книге М. Б. Щукина картах, где показано распространение вельбаркских и вельбаркско-черняховских памятников, на всех, какую ни возьми, выявлено наиболее густое скопление их на Волыни (рис. 53); на двух также отдельные вельбаркские отмечены на Южном Буге и Днестре, а вельбаркско-черняховские разбросаны почти по всей территории Черняховской культуры (Щукин 2005: 94, 96, 166, рис. 25, 28, 54). Не останавливаясь на хронологическом различении первой и второй («дытыничской») волн вельбаркского (готского) проникновения на юго-восток, резюмируем, что именно Волынь (и некоторые прилегающие к ней районы) являлась областью, куда готы проникли ранее всего и где часть из них задержалась надолго, сохраняя элементы своей национальной культуры.

На Волыни и пограничье Волыни и Подолии находятся истоки больших рек бассейна Припяти (Горынь, Турья, Стырь), Западного Буга и его восточных притоков, а также Збруча и Серета (бассейн Днестра), так что эту область вполне можно назвать «страной рек» или «изобилующей водами». Но главное не в этом, а в том, что в южной части Волыни находится самое северо-западное «пятно» черноземов (в т. ч. «мощных»), окруженное сероземами и отрезанное ими от основного массива черноземов (рис. 54), непрерывно тянущихся от Прикарпатья на северо-восток и восток до Дона и далее. Таким образом, Волынь вполне соответствует тем первым плодороднейшим «землям Ойум», в которые готы попадали при движении на юго-восток. Заметим, что и сероземы (окружающие здесь черноземы) также весьма плодородны по сравнению с теми дерново-подзолистыми, болотно-подзолистыми и болотными (все песчано-супесчаные по механическому составу) почвами, которые готы встречали ранее на пути своего расселения, и особенно при прохождении через область верхней Припяти[122].

Почему готы (по преданию и Аблавию) не двигались на юг вдоль Западного Буга, а предпочли трудный путь через Припять? Уверенно объяснить это нельзя, но весьма вероятно, что там, на этом «ожидаемом» пути в они могли встретить организованное сопротивление, дорога же через Припять обеспечивала неожиданность вторжения (рис. 53). Вероятно, готы расселялись на юго-восток по обоим путям, но в эпосе сохранилась память о более раннем и впечатляющем переселении народа. Кроме того, двигаясь через верхнюю Припять на Волынь, они сразу и неожиданно для населения Ойума попадали в отмеченную Тацитом область «обоюдного страха» между германцами и сарматами (Мачинский, Тиханова 1976: 67, 71–73; Мачинский 1976: 85–91; 2009: 468; 2012), т. е. в область «земель, заселенных слабо или заселенных слабыми» (Щукин 2005: 95). По готскому преданию, серьезные военные столкновения готы имели либо до перехода через реку и овладения землей Oium (с ульмеругами и вандалами в Поморье и Нижнем Повисленье), либо после этого (со спалами в украинской лесостепи). Сам же плодородный Oium был занят без боя.

Здесь могли обитать либо бастарны-певкины (зубрецкая группа?), о военной пассивности которых сообщает Тацит, либо проникающие с севера венеты-славене. О том, что какое-то население здесь было, свидетельствует косвенно и текст сказания, ведь от кого-то готы узнали о небывалом плодородии этих земель. Кроме того, переход с «легких» дерново-подзолистых почв с супесчаной основой на «тяжелые» черноземы на лессе требовал существенной перестройки всех способов, навыков и орудий пашенного земледелия, на что требовалось время. И, вероятно, готы в первом поколении пользовались услугами отчасти покоренного, отчасти включенного в их этносоциум местного населения, которым, скорее всего, были бастарны-певкины, часть которых к моменту вторжения готов уже имела почти 400-летний опыт возделывания черноземов. Возможно, готы встретили здесь и недавно (около 100 лет назад) осевших на эти земли славен-венетов, часть которых могла уже перейти от своего «разбойно-миграционного» периода жизни (кратко, но емко описанного в 98 г. Тацитом) к более оседлым ее формам.

Мы еще вернемся к локализации того отрезка течения Припяти, где переправлялись готы, и дальнейшего пути через Полесье на Волынь. Но сначала остановимся на двух дальнейших этапах их продвижения на юг.

После беспрепятственного овладения «желанной страной» Ойум готы (VI) «тотчас же без замедления приходят к племени спалов и, завязав сражение, добиваются победы. (VII) Отсюда уже как победители движутся они в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем» (Iord. Get. 28). Таким образом, спалы локализуются между землей Ойум (Волынью) и степным прибрежьем Понта.

Словом, придающим особую достоверность этому фрагменту (а также всему пересказу предания) является этноним spali (спалы), в готском эпосе звучавший, вероятно, как *spalaiōs. Реальность существования в первые века н. э. этноса с таким названием подтверждается уникальным свидетельством Плиния Старшего, фиксирующего одноименный этнос на Танаисе (Доне) в более раннее время, около 50–70 гг. н. э.: spalaei, спалеи (Plin. NH VI, 7). Этот этноним в Подонье не упоминается ни одним источником, кроме Плиния, да и у него только в одном месте, хотя этногеографии земель по Танаису и около него он касается неоднократно.

Отрывок, в котором упоминаются spalaei, исходя из контекста, можно перевести так: «Танаис протекает через [земли] сатархеев, <перечень неизвестных племен>, спалеев» (Plin. NH VI, 7)[123]. Эти впервые упомянутые Плинием spalaei, хотя о них и ничего не известно, определенно относятся к числу небольших подразделений тех сармато-аланских этносов, которые, по данным того же Плиния и других авторов, начиная с 50-х гг. н. э. переселяются от Танаиса и Меотиды в степи и лесостепи между Днепром и нижним Дунаем и становятся весьма серьезной угрозой для Рима, иногда даже форсируя Дунай и нанося поражения римским войскам.

Таким образом, видимо, племя спалов/спалеев, исходя из контекста предания (и других источников, обрисовывающих северные границы доминирования сарматов в конце I–II в. н. э.: Tac. Germ. 48; Tabula Peutingeriana VI, 4–5; Iord. Get. 74), занимавшее во II в. н. э. южную часть лесной зоны и лесостепь к югу от Волыни в бассейне Днестра и Южного Буга, переместилось во втор. пол. I в. н. э. от Танаиса на запад и стало настолько сильным, что победа над ним отпечаталась в эпической памяти готов (возможно, потому, что spali были территориально первым из противостоящих готам алано-сарматских племен, и это имя было перенесено на весь их массив). О заметном следе, который spali оставили в сознании соседствовавших с ними этносов, говорит русское слово «исполин», известное в церковно-славянских текстах с XI в. и восходящее, по мнению авторитетных лингвистов, к этнониму spali с вероятным первоначальным значением «могущественный враг» (Фасмер 1967).

В любом случае победа над спалами где-то в лесах или лесостепи между Прутом и Южным Бугом представлялась в эпическом предании как решающее событие, после которого готы (VII) «отсюда уже как победите-ли движутся в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем», т. е. в степи и на черноморское побережье между Дунаем и Днепром.

Очень важно по возможности точно определить время, когда происходит эта победа над «спалами» и овладение готами означенной территорией (или хотя бы проникновение их сюда). М. Б. Щукин полагает, что война между вельбаркцами (готами) и пшеворцами (вандалами) могла иметь место в 170–180-х гг. «Одновременно или почти одновременно, несколько раньше или чуть позже происходит процесс продвижения носителей вельбаркской культуры к юго-востоку в виде <…> брест-тришинской волны <…> — закладываются могильники в Брест-Тришине, Любомле, <…> в Баеве II» (Щукин 2005: 104). Есть все основания согласиться с сообщением источников о рождении императора Максимина (от гота и аланки) в приграничном фракийском поселке, по расчетам М. Б. Щукина, не позднее 171–175 гг. О весьма раннем проникновении отдельных готов очень далеко на юго-восток говорит эпитафия легионера по имени Гута, сына Эрманария, погибшего в 208 г. в Сирии (Щукин 2005: 91, 92).

Известно, что первое проникновение и первые десятилетия существования этноса на новой территории улавливаются археологически с большим трудом. Так, 100-летнее пребывание везиготов в Южной Галлии и Северной Испании (411–507 гг.) «практически не имеет отчетливых археологических следов» (Щукин 2005: 398–460). И тем не менее некоторые следы появления готов в Полесье, на Волыни и в Подолии не позже рубежа II–III вв. имеются. Но прежде чем говорить о них, необходимо рассмотреть сармато-аланские памятники и проанализировать этнополитическую ситуацию сер. I–II в. на той территории лесостепи, куда продвигались готы.

Погребений кочевников на этих землях известно не так много. Для рубежа эр и первой половины I в. н. э. это погребение в Островце Ивано-Франковской области, впускные захоронения в Ленковцах и Кельменцах и грунтовый могильник в Киселево на Буковине, дата которого не очень выразительна (Щукин 1994а: 197). Эти захоронения находятся несколько западнее от территорий, на которых позже появляются вельбаркские и черняховские памятники, отражающие постепенное продвижение готов на юг.

Гораздо интереснее группа алано-сарматских памятников, хронологически более близкая ко времени движения готов и территориально расположенная на их пути. Речь идет преимущественно о впускных захоронениях алано-сарматской знати в курганах эпохи бронзы междуречья Южного Буга и Днестра в молдавско-украинском пограничье (рис. 53). Перечислим эти памятники: Гордеевка на правом берегу Южного Буга (Berezanskaja, Kokowski 1997/1998: 9–28), Пороги, Севериновка, Писаревка, Грушка и Мокра на левом берегу Днестра (Симоненко, Лобай 1991; Гросу 1986; Загоруйко, Прилипко 1989; Simonenko 2008: 78–79, Taf. 127–130; Кашуба и др. 2001–2002).

Все эти погребения были совершены в хронологическом интервале от середины I в. н. э. до конца первой четверти II в. н. э. и, по-видимому, имеют непосредственное отношение к этнополитической ситуации этого времени не только в степи региона, но и в Северо-Западном Причерноморье в целом. Гипотетическое отождествление погребенного в Порогах мужчины с сарматским царем Инисмеем (Симоненко, Лобай 1991: 66) и несомненно высокий социальный статус всех остальных погребенных позволяют предположить, что рассматриваемые памятники оставлены знатью алано-сарматского объединения, созданного в середине I в. н. э. царем Фарзоем (рис. 55). Расположение погребений в приблизительно намеченных исследователями границах царства Фарзоя — Инисмея и вовсе заставляет предположить, что мы имеем дело с территорией, на которой располагался своеобразный некрополь — «Геррос» (Симоненко 1999: 116) правящего алано-сарматского клана[124].

Размещение захоронений в необычной для кочевнических памятников географической зоне (рис. 53) (граница леса и лесостепи) и сокрытость могил в органичных для ландшафта старых курганах предшествующих эпох, скорее всего, были обусловлены стремлением избежать разграбления богатых могил (Воронятов 2011). Это предположение подтверждается одним наблюдением. Из семи погребений[125] рассматриваемой территории шесть были впускными и непотревоженными; седьмое, единствен-ное в индивидуальной сарматской насыпи (курган № 2 у с. Мокра) — разграблено в древности. И есть основания думать, что это не случайно.

Помимо основного сарматского погребения в кургане № 2 у с. Мокра, в его северо-западной полé исследователями было обнаружено вельбаркское трупосожжение. Хронологическое соотношение двух захоронений говорит о том, что время, прошедшее с момента сооружения сарматской насыпи до помещения в нее готского комплекса, могло быть непродолжительным. Молдавские коллеги датируют основное погребение первой четвертью II в. н. э., вельбаркский комплекс — концом II в. н. э., самое позднее — началом III в. н. э. (Кашуба и др. 2001–2002: 242–243; Kašuba, Kurčatov 2005: 185, Abb. 11). М. Б. Щукин датировку вельбаркского трупосожжения определял более широко — от конца I в. н. э. до конца II в. н. э. (Щукин 2005: 106). Т. е. появление готов на рассматриваемой территории могло произойти сразу после возведения сарматской насыпи или непродолжительное время спустя (Кашуба и др. 2001–2002: 213), и они могли видеть и понимать, что этот курган насыпан недавно, в отличие от курганов предшествующих эпох. Это обстоятельство могло побудить завоевателей к ограблению могил алано-сарматов, бывших в то время хозяевами в Поднестровье и Южном Побужье.

В нашем случае речь, возможно, идет даже не о разграблении, а о ритуальном разрушении. Учитывая, что останки погребений оказались полностью разрушенными и частично выброшенными из гроба, а в заполнении камеры и на ее дне был обнаружен многочисленный и довольно богатый инвентарь (Кашуба и др. 2001–2002: 213), можно предположить, что было совершенно именно ритуальное действие, направленное на предохранение новых хозяев территории — готов — от мертвых аборигенов алано-сарматов.

Следует сказать, что у готов отмечена пока слабо изученная практика нарушения погребений своих соплеменников (Kokowski 1992: 115–132), которая может трактоваться как ритуальное разрушение. Это явление прослеживается не только в Вельбаркской, но и в Черняховской культуре (Елпашев 1997). Не исключено, что в случае с разрушением основного алано-сарматского погребения кургана № 2 у с. Мокра и помещением в его полу вельбаркского трупосожжения мы имеем дело также с явлением ритуального характера.

Исходя из хронологии обоих погребений кургана № 2 у с. Мокра, наиболее вероятным периодом, когда могло произойти сражение готов Филимера с алано-сарматским племенем спалов, следует считать время со второй четверти по конец II в. н. э. Но, учитывая весь комплекс данных, изложенных в настоящей статье, полагаем возможным сократить этот интервал времени. Одним из факторов, позволяющим это сделать, можно считать появление на территории Польши пшеворских захоронений второй половины II в. н. э., в которых обнаружены наконечники копий с сарматскими тамгами.

Мы предполагаем, что сарматские тамги появляются на германских копьях в качестве трофеев в результате столкновений германцев — вандалов и готов — с алано-сарматами (рис. 55). Контакты враждебного характера между ними могли происходить и чуть ранее основного движения готов Филимера на юг, а у вандалов — и параллельно с ним. Готы и вандалы независимо друг от друга могли и должны были совершать рекогносцировочные рейды в области, подвластные кочевникам[126]. Возможно, уже тогда отдельные сарматские тамги оказываются на наконечниках вандальских копий. Большая же часть сарматских клановых знаков, вероятно, попадает к германцам после победы готов Филимера над спалами (подробнее см. Воронятов, Мачинский 2010: 66–69).

Появление наконечников копий с сарматскими тамгами в пшеворских погребениях (рис. 55) во второй половине II в. н. э. позволяет предположить, что разведочные действия германцев могли случаться уже в середине II в. н. э. Сражение же, отразившееся в тексте Иордана, вероятнее всего, произошло в 170–180-х гг. н. э. Готское трупосожжение в кургане у с. Мокра нам представляется очень выразительным отражением этих событий на территории лесостепи междуречья Южного Буга и Днестра.

Рисунок 55. Находки германских наконечников копий с сарматскими тамгами и алано-сарматские памятники Северо-Западного Причерноморья с тамгами: 1 — Валле, 2 — Мос, 3 — Медов, 4 — Мюнхенберг-Дамсдорф, 5 — Янково, 6 — Бодзаново, 7 — Вржесня, 8 — Задовице, 9 — Стрыцовицы, 10 — Розвадув, 11 — Сушично, 12 — Каменица, 13 — Недобоевицы, 14 — экземпляр в частной коллекции, 15 — Подлёдув, 16 — Мушов, 17 — Задрость, 18 — Корпач, 19 — Пороги, 20 — Грушка, 21 — Тараклия, 22 — Баштечки, 23 — Ольвийский регион

Разобравшись, насколько это возможно, с локализацией спалов, со временем и обстоятельствами появления готов на их территории, обратимся к рассмотрению суперкраткого свидетельства готского предания о последней области, занятой ими при движении на юго-восток: (VII) «…движутся они в крайнюю часть Скифии, соседящую с Понтийским морем» (Iord. Get. 28).

Эта «крайняя часть» — причерноморская степь и само побережье Понта между нижним Дунаем и нижним Днепром. Мы уже отмечали в тексте готского предания отдельные сохраненные Иорданом готские слова, отражающие этапы их миграции: Oium<*aujōm, spali<*spalaiōs[127]. Для следующих рассуждений важно напомнить название той первой территории на юг от «Северного океана» (Балтики), где поселились готы, — Gothiscandza<*Gutisk-andiō-, что буквально означает «готский конец, готский край» (в значении «окраина»), но поскольку ясно, что готы поселились на берегу, то обычно это слово переводится как «готский берег» (Schmidt 1934; Анфертьев 1994). Возможно, и захваченная окраинная причерноморская земля могла именоваться у готов сходным словом. В связи с этим представляется уместным вспомнить предание о происхождении и ранней истории лангобардов, восходящее к утерянной «Origo gentis Langobardorum» (ок. сер. VII в.), частично сохраненное Павлом Диаконом (VIII в.) в «Historia Langobardorum» и в трех других рукописях X–XI вв. и проанализированное Ф. Брауном (Браун 1899: 308–320).

Поскольку целый ряд моментов ранней истории переселений лангобардов в этом предании, восходящем к эпической песни (прародина в Скандинавии, война с вандалами, миграция через области Восточной Европы вплоть до земли амазонок у Меотиды), не имеет никакого отношения к действительной истории лангобардов, но вполне согласуется с эпической историей готов, Ф. Браун заключает: «перед нами отзвук готской песни <…> о победах готов над вандалами, голядью, антами, вятичами, вургундами, амазонками» (Браун 1899: 316).

Остановимся лишь на двух этнохоронимах этого предания. После победы над вандалами лангобарды (готы) проходят через Golanda (Golaida, Golada), затем овладевают Anthaib (Antaib, Anthaip, Anthabus), Banthaib (Bantaib, Bainab) и Vurgundaib. «Golanda я понимаю как германскую народно-этимологическую переделку из слова „голядь“, т. е. страну айстских галиндов <…> Anthaib — явно область антов, юго-восточных славян» (Браун 1899: 314) (со ссылкой на Иордана). Для трех последних хоронимов Ф. Браун уверенно принимает формант *-aib, ср. др.-в. — нем. eiba — «область».

Понимание Ф. Брауном Anthaib как «область антов» на первый взгляд может показаться устаревшим. Anthaib разъясняется на материале готского языка (например, гот. andeis — «край», «конец») (Фасмер 1964). Отсюда делается вывод: «Anthaib и славянские анты — случайное созвучие» (Филин 1962: 61). Но в таком случае Anthaib переводится как «крайняя область» (украйна?), что идентично «крайней части (Скифии)» у Черного моря по Иордану. Но, по другому свидетельству Иордана, восходящему в этом месте к Кассиодору (нач. VI в.), «анты <…> распространяются от Данастра до Данапра, там, где Понтийское море образует излучину» (Iord. Get. 35). По Прокопию Кесарийскому (сер. VI в.), анты уже живут к северу от нижнего Дуная (Procop. Goth. V, 27, 1–3; VII, 14, 30–32; 40, 5), а на востоке (если принимать во внимание представление Прокопия о сторонах света) до нижнего Поднепровья (Procop. Goth. VIII, 4, 7–9; ср. VIII, 3, 1–4; 5, 22–23). Возникает вероятность, что Anthaib в готской эпической песни соответствует «крайней части» («extrema pars») другой, но близкой по содержанию готской песни. Возможно, песнь с упоминанием Anthaib отражает поход другой группы готов на юго-восток. И если степи и прибрежье моря между Дунаем и Днестром назывались с рубежа II–III вв. на готском языке Anthaib то, вероятно, что появившееся здесь славенское (?) население получило имя Anti, Antes. Как явствует из сопоставления двух мест Иордана, анты короля Бооза, в пределы которых вторглись остроготы Винитария в конце IV в. (Iord. Get. 246–247), были (по представлению самого Иордана) теми же антами, о расселении которых «от Данастра до Данапра» в начале VI в. он сообщает ранее (Iord. Get. 35)[128].

Таким образом, вполне убедительно прослеживается путь готов от южного берега (края) Балтики до «крайней части Скифии» — северного побережья Черного моря, от Gothiscandza <*Gutisk-andiō- до Anth-eib (?) (с возможным последующим походом к городу Танаису на Азовском море). Наиболее вероятным временем решающего события — победы готов над спалами — представляется промежуток ок. 170–180 гг. (шире — 150–200 гг.).

Но у Иордана есть еще один пассаж, связанный с именем Филимера и первичным расселением готов: когда готы «жили на первом месте своего расселения в Скифии у Меотиды, то имели, как известно, королем Филимера» (Iord. Get. 39). Но еще ранее Иордан утверждал, что готы после занятия Ойума и победы над спалами двинулись «в крайнюю часть Скифии», соседнюю с Понтом (Iord. Get. 28), а Меотиду и Понт историк различал четко. Единственное непротиворечивое объяснение состоит в том, что готы, достигнув Понта, далее двинулись на восток к Меотиде, где попытались осесть, но Иордан в первичном рассказе упустил этот «эпизод».

В связи с этим наше внимание привлек доклад А. И. Иванчика, прочитанный на конференции «Боспорский феномен» в 2009 г. в Петербурге: «Новые данные о римском военном присутствии на Боспоре»[129]. В докладе анализировалась надпись на стеле из г. Танаиса, открытая в 1998 г., говорящая о присутствии в Танаисе вспомогательного римского военного соединения и широко датируемая первой третью III в. Это первый случай, когда присутствие римских войск, иногда появлявшихся на Боспоре, фиксируется далеко на севере, в Танаисе. По другим надписям, анализируемым А. И. Иванчиком, присутствие римских войск в то же время, что и в Танаисе, фиксируется на Боспоре. Автор доклада склонен датировать все эти надписи 229–232 гг. (Савромат III), впрочем, допускает датировку и первым десятилетием III в. Другие исследователи относят одну из надписей, как сообщил докладчик, даже к 194–195 гг. Эти надписи допускают сопоставление с надписью из Преслава, сообщающей об отправке на Боспор между 196 и 235 г. римских войск для участия в некой «Боспорской войне». Однако с кем была эта война — А. И. Иванчик затруднился сказать что-либо определенное. Для этого времени трудно представить таинственную войну боспорян с каким-нибудь из традиционно окружавших Боспор и Танаис этнополитических объединений и этносов: отношения с ними были в целом отлажены. Подчеркнем опасность, идущую именно с севера, от района Танаиса, и требующую впервые присутствия римских соединений в этом городе, в существовании которого были заинтересованы и в число жителей коего входили все издавна живущие рядом варвары. Учитывая это, а также последовавшие за этим строительство новых укреплений и прекращение выпадения монет в Танаисе, а с 255/56 г. до 275/76 г. активное присутствие готов и других германцев на Боспоре и у Меотиды, можно допустить, что в диапазоне конец 190-х гг. — ок. 230 г. у местного населения имела место война с совершенно новым врагом — готами, пытавшимися взять под свой контроль нижний Дон и Танаис и возглавляемых, по крайней мере на первых порах, королем Филимером.

Однако имеется еще одно «свидетельство» о короле Филимере, сообщенное уже не историком готов Иорданом, а историком готов Щукиным. Но чтобы воспринять и оценить его, требуется некоторое предисловие. М. Б. Щукин уделяет особое внимание сармато-германским контактам середины I в. до н. э. — конца II в. н. э., выраженным, в частности, в проникновении техники зерни и филиграни, свойственной вещам из погребений Зубово-Воздвиженской группы на Кубани, далеко на северо-запад, в Скандинавию и на берега Балтики. Подобные контакты он смело сопоставляет с сообщениями «Круга Земного»: «К северу от Черного моря расположена Великая или Холодная Швеция <…>. С севера с гор, что за пределами заселенных мест, течет из Швеции река, правильное название которой Танаис. Она раньше называлась Танаквисль <…>. Она впадает в Черное море <…>. Страна в Азии к востоку от Танаквисля называется страной Асов или Жилищем Асов, а столица страны называется Асгард. Правителем там был тот, кто звался Одином. <…> В те времена правители римлян ходили походами по всему миру». Затем повествуется, что Один, оставив в Асгарде править братьев и взяв «с собой <…> множество драгоценных вещей», отправился с асами на север и в итоге достиг Ютландии и Швеции (Снорри Стурлусон 1980: 11–13; Щукин 2005: 85–9).

На базе этой эпической традиции и археологического материала М. Б. Щукин делает смелое предположение: «…не имело ли движение готов Филимера в юго-восточном направлении некой легендарной и идеологической подоплеки, не устремлялись ли обитатели Балтийских побережий в Причерноморье под влиянием смутных воспоминаний о былых контактах с античной цивилизацией? Вроде того как странствующие рыцари раннего Средневековья искали „Чашу Грааля“, крестоносцы собирались отвоевать „Гроб Господень“, а затем моряки Колумба жаждали найти путь в богатую Индию? Не искали ли они Асгард, покинутый когда-то Одином?» (Щукин 2005: 195)[130].

Попытаемся уточнить путь готов через реку и далее в Oium и местонахождение окруженной болотами местности, где осталась часть готов. Доверяя в целом свидетельству эпической песни о переходе реки (несомненно Припяти) по мосту, попытаемся наметить место переправы. Припять становится достаточно полноводной рекой только ниже впадения в нее первого крупного притока Турьи, и только от этого места (и восточнее) для переправы большого количества людей может понадобиться мост. И действительно, ниже впадения Турьи и ныне находится у с. Невир мост местного значения через Припять, к которому ведут дороги также местного значения. Отсюда дорога ведет прямо на юг, на г. Камень-Каширский, на г. Ковель и далее на сероземы и черноземы Волыни (Беларусь… 2002). И именно на этом пути, на юг от моста, неподалеку от дороги, ок. дер. Сушично в 30 км к северо-востоку от Ковеля, в урочище Wielki Grąd в 1858 г. был найден уникальный железный наконечник копья с инкрустированными серебром рунической надписью, магико-сакральными знаками и орнаментом (рис. 53, 55, 56).

Бывают случаи, когда суть какой-нибудь проблемы, поставленной письменным источником, получает выражение и возможность вероятного разрешения в результате открытия какого-либо одного археологического памятника (курган № 2 у с. Мокра) или даже одного предмета (наконечник копья из Сушично). Все, связанное с этим копьем, насыщено особым значением и складывается в одну непротиворечивую смысловую картину.

Оговоримся, что на наконечнике имеются два знака, напоминающие сарматские тамги. Это как бы свидетельствует, в свете предложенной нами гипотезы, о том, что копье попало в землю уже после победы готов над спалами, на предполагаемом (но не подтверждаемом ни источниками, ни здравым смыслом) обратном пути готов к Припяти и далее (как и считали некоторые ученые). Однако мы выше допустили возможность распространения отдельных подобных знаков в среде германцев и до столкновения готов и спалов, а все обстоятельства и местоположение находки копья из Сушично, равно как и оно само, говорят за то, что оно отнюдь не случайно попало в землю именно во время первого и, вероятно, единственного массового вторжения готов на Волынь именно через припятские болота.

Рисунок 56. Наконечник копья из Сушично (т. н. Ковельское копье) (по: Szumowski 1876; без масштаба)

К югу от переправы у с. Невир путь пролегает через болотистые и залесенные пространства, и название тамошнего села Великая Глуша весьма характеризует эти места. Но далее к югу мы имеем уже с. Сушично, название коего говорит о первых относительно сухих землях на этом пути. «Сушично расположено в переходном поясе от более открытых пространств Волыни к котловине, занятой бассейном реки Припяти. Через эту деревню пролегает дорога, соединяющая Ковель и Кочирский-Камень [сейчас это Камень-Каширский. — С. В., Д. М.] — два исконные поселения…» (Szumowski 1876; Шумовский 1888: 217).

Иными словами, готы, проходя припятские болота и леса и двигаясь по естественному пути прямо на юг, впервые около Сушично встретились с более открытыми и сухими землями и вполне могли считать, что трудный переход окончен и они приближаются к «желанной стране» Oium (Волынь).

Неверно повторяющееся из работы в работу утверждение, что наконечник был найден «в лесистой болотистой местности» (Мельникова 2001: 88), и сомнительно связанное с ним мнение, что он был случайно обронен неким готом при обратном пути на северо-запад, на прежнюю родину (Krause-Jankuhn 1966: 79–80; Мельникова 2001: 95); т. е., идя по болоту, можно и обронить драгоценное копье…

Копье «найдено было <…> во время распахивания свежевыкорчеванного от густых кустарников участка земли; но почва <…> носила на себе следы прежней [земледельческой] культуры в виде углублений, напоминающих собою полевые борозды». Оно «было найдено у самой поверхности под пластом дерна, при первом же прохождении сохи» (Шумовский 1988).

Место находки «представляет довольно значительный холм, несколько возвышающийся над окружающим его со всех сторон болотистым пространством, и это обстоятельство побудило предприимчивого хозяина воспользоваться удобными для культуры условиями. Урочище <…> носит название Великий Гронд (Wielki Grąd)» (Шумовский 1888: 216).

Весьма значимо и само слово Grąd (Гронд). Его нет в обычных словарях ни польского, ни украинского языков. Это слово встречается только в польских диалектах и означает «возвышенное, сухое место среди низин» и выглядит весьма архаично (Этимологический словарь… 1980: 147). По сумме данных, таким образом, название урочища «Wielki Grąd» обозначает самое высокое сухое место (холм) в окрестностях с. Сушично, пригодное для земледелия.

После изложения обстоятельств нахождения наконечника при пахоте в 1858 г. Я. Шишковским, после обследования этого места в 1859 г. внимательным любителем А. Шумовским и, наконец, после обследования его в 1958 г. таким археологом, специалистом по обнаружению и раскопкам могильников, как Ю. В. Кухаренко, а также учитывая известные данные о Вельбаркской и Пшеворской культурах втор. пол. II — нач. III в., можно с уверенностью утверждать, что никакого погребения или могильника на холме Wielki Grąd не было. Представить, что ценное в сакральном и материальном смыслах копье, в ряде моментов уникальное, было просто обронено на высоком холме, — очень трудно. Остается единственное предположение: заранее снабженное магическими знаками и надписью копье при достижении первых сухих и пригодных для обработки холмов было в магических целях воткнуто на вершине самого высокого из них.

Это предположение подкрепляется анализом надписи и знаков на наконечнике. Начнем с рунической надписи. Неверно утверждение Е. А. Мельниковой, что впервые всю эту надпись целиком — tilarids — прочел известный рунолог Л. Виммер (Мельникова 2001: 89, 91). Л. Виммер в 1875 г. прочел лишь семь знаков — ilarids, не признав в первом знаке Т руну, и полагал, что надпись означает «мужское имя с оконча-нием на rids» (Шумовский 1888: 222, 223). Честь прочтения в 1875 г. первого знака как руны Т, что изменило весь смысл надписи, принадлежит археологу-любителю А. Шумовскому (Szumowski 1876: 58; Шумовский 1888: 224, 225).

Мы полностью присоединяемся к тому осмыслению надписи большинством рунологов, при котором первая ее часть понимается как основа существительного *til-a — «цель»; вторая же часть — rids — означает «ездок, наездник». В целом надпись может означать «(к) цели скачущий» (Топорова 1996: 144), «стремящийся к цели», «преследующий цель» (Мельникова 2001: 91). Чрезвычайно интересен интерпретирующий, расширенный перевод «ездок, наездник к некоей цели или целям, каковой может быть только противник, враг». Движение брошенного копья при этом метафорически осмысляется как «езда» (Düwel 1981: 144; Мельникова 2001: 91). Более обобщенный перевод — «нападающий» (Тиханова 1977: 138).

Остановимся на уникальных или редких чертах в системе рун и знаков на наконечнике. Руна, читаемая как t, представлена в виде знака Т, что сближает ее с латинским Т и не имеет аналогий в рунических надписях интересующего нас периода (I — нач. V в. н. э.). Руна, читаемая как d изображена как прямоугольник в высоту строки, что «не имеет прямых аналогий в известном корпусе старшерунических надписей» (Мельникова 2001: 90). Ни в одной из надписей на наконечниках копий (и, насколько нам известно, вообще ни в одной надписи) интересующего нас периода не употребляется слово til (цель), придающее особую «целенаправленность» всей надписи. Именно у готов, идущих захватить плодородную страну Оium, была определенная, четко выраженная til — цель. Отметим акцент на левосторонности (возможно также имеющей магическое значение): надпись сделана справа налево и направлена к острию наконечника; при этом помещена она на левой стороне листа наконечника. А на оборотной, также левой, стороне листа инкрустацией выполнено изображение колоса, встреченное на копьях лишь еще в одном случае — на наконечнике из Задовице (Zadovice). Но готы и шли именно за тем, чтобы овладеть плодородными землями.

В связи с этим остановимся на тексте Плиния Старшего, несущем информацию, важную для понимания причин, связанных с неожиданным исчезновением обряда погребения в земле у некоторых археологических общностей, и свидетельствующем об особом символическом значении колоса:

Ведь у древних наивысшим знаком победы была передача побежденными молодых колосьев, что означало их отказ от территории, от самой кормящей почвы и даже от погребения (возможности быть в ней погребенны-ми)[131]. Этот обычай, как я знаю (scio), до сих пор сохранился у германцев (Plin. NH XXII, 4).

Под «древними» подразумеваются италики, а выражение «scio» показывает, что Плиний лично наблюдал этот обычай у германцев в прирейнских провинциях в 47−51 гг.

Полагаем, что уникальное копье с рунической надписью «стремящийся к цели» с магико-символическим изображением колоса (знак овладения плодородной землей?) с двумя «германскими» знаками-свастиками (Воронятов, Мачинский 2010: 63) и двумя знаками, напоминающими сарматские тамги, было специально и заранее изготовлено для обрядового вонзания его в первый высокий и сухой холм, который встретился после перехода через реку и через основной массив припятских болот (рис. 53). Этот обряд должен был обеспечить удачный захват «плодороднейших» земель, занятых ранее невоинственным оседлым населением, а также, вероятно, находившихся и в зоне интересов воинственных алано-сарматскх племен (спалов) — в области «обоюдного страха» между германцами и сарматами, по Тациту (Мачинский, Тиханова 1976: 67, 71–73; Мачинский 1976: 85–91; 2009: 468; 2012).

Для понимания глубоких индоевропейских (и шире?) корней и магического смысла реконструированного обрядового действа приведем отрывок из истории Александра Македонского, рассказанной Диодором Сицилийским:

Александр со своим войском, придя к Геллеспонту, переправил войско из Европы в Азию, а сам на 60 длинных кораблях, поплыв в направлении Троады, первый из македонцев метнул с корабля копье и, вонзив его в землю, сам с корабля спрыгнул. Это был знак богов, что он завоюет Азию копьем (D. Sic. XVII, 17, 2).

В свете этой аналогии полагаем, что магическое копье в холм Wielki Grąd мог вонзить сам король Филимер.

О существовании у германцев обычая ритуального втыкания копья свидетельствует, например, погребение 19 из Пшеворского могильника Бодзаново (Zielonka 1958: 367–370. Ryc. 71), где два наконечника копья (один со знаком, отдаленно напоминающим сарматскую тамгу) были вертикально воткнуты в заполнение могильной ямы (рис. 54). Могильник Бодзаново находится у самого пограничья Пшеворской и Вельбаркской культур. Погребальный обряд вельбаркцев характеризуется отсутствием оружия в могилах, поэтому ничего об обычае втыкания копья у готов (кроме наконечника из Сушично) нам неизвестно. Но у соседей готов, отчасти подчиненных им вандалов-лугиев, такой обряд явно существовал. Несомненно, в заполнение могильной ямы в Бодзаново были воткнуты не только наконечники, но и оба копья целиком (рис. 54). Конкретный магический смысл этого обряда в Бодзаново, несомненно, другой, чем в Сушично, но аналогичность магического действа в целом в этих двух случаях несомненна.

Заметим также, что три наконечника копий с руническими надписями из Ютландии и с острова Фюн, т. е. по соседству с реконструируемой территорией исхода на юг ядра готов (юго-западная оконечность Скандинавского полуострова), происходят не из погребений, а обнаружены в составе вотивных кладов оружия, что в известной степени роднит их с копьем из Сушично.

Знак в надписи tilarids, означающий звук d и не имеющий никаких аналогий в корпусе старшерунических надписей, должен был все-таки подражать какому-то знаку или букве. Описание этого знака как вертикального прямоугольника не вполне точно: верхняя линия «прямоугольника» слегка наклонена налево, и, соответственно, он слегка сужается в направлении налево. Учитывая, что другая уникальная руна в надписи явно воспроизводит латинское заглавное T, допускаем, что для передачи звука d было использовано латинское заглавное D, геометризованное и повернутое налево.

Если это так, то надпись обретает «латинский акцент», что объяснимо: после победы над вандалами готы оставались доминирующей силой, контролировавшей римский торговый янтарный путь, ведущий из Карнунтума на Дунае на янтарное побережье Балтики. При такой ситуации какое-то знакомство готов с латиницей становится вполне вероятным.

Обратив внимание на некоторые археологические следы тех готов, которые перешли Припять и заняли Oium (впускное погребение в сарматский курган № 2 у с. Мокра, копье из Сушично, самые ранние вельбаркские и вельбаркско-черняховские памятники волынской группы черняховской культуры), обратимся к археологическим следам той части готов, которая, по пересказанной Иорданом эпической песни, осталась в болотистой местности, т. е. в Полесье, и даже по другую (северную) сторону р. Припять. При этом мы будем опираться на четыре статьи В. Г. Белевца, касающиеся вельбаркских памятников Полесья (Белевец 2006; 2007а; 2007б; 2008). Время начала их функционирования для простоты дается (с опорой на суммирующие хронологические таблицы В. Г. Белевца) в абсолютных датах (Белевец 2007а: 128–135. Табл. 1, карта 1; Белевец 2007б: 52–60, рис. 1. Б; табл. 1; Белевец 2008: Карта 1. Табл. 1).

На Западном Буге и севернее истока Припяти находится знаменитый могильник (и селище рядом) Брест-Тришин (рис. 53), начало функционирования которого определяется ок. 160 г. н. э., а конец около середины IV в. Чуть позднее начинают функционировать вельбаркские памятники Центрального Полесья (неподалеку или около впадения Горыни в Припять) — могильник Лемешевичи около 180 г. н. э., Микашевичи (к северу от Припяти) не позднее рубежа II–III вв. н. э (рис. 53). Могильники Полесья перестают использоваться также около середины IV в. (Забегая вперед — не позднее середины IV в. прекращает существовать и поселение Лепесовка в верховьях Горыни.)

Можно ли считать начальную дату Брест-Тришина — около 160 г. — началом вельбаркского освоения Волыни (т. н. брест-тришинская вол-на)? Сомнительно. Сам Брест-Тришин расположен далеко от Волыни, и оставившее его население, похоже, никуда не сдвигалось до середины IV в. А вот появление Вельбарка в Центральном Полесье около 180 г. н. э. должно быть, по логике вещей, синхронно с его появлением на Волыни.

Однако непосредственно к северу от верхней Припяти, от места переправы, вельбаркских памятников почти нет. Только на р. Муховец имеем могильник и селище у с. Петровичи (рис. 53). И если Брест-Тришин находится явно на западнобугском маршруте расселения вельбаркцев, то расположенный в 20 км к северо-востоку могильник Петровичи вполне может считаться расположенным на пути готов Филимера и предположительно соотноситься с той их частью, которая осталась за Припятью. Предполагаемая дата заложения этого могильника — 160-е гг. — также не противоречит этому предположению. Несмотря на территориальную близость к Брест-Тришину, могильник Петровичи настолько отличается от него по погребальному обряду, что В. Г. Белевец даже говорит об особой «петровичской популяции» вельбаркского населения (Белевец 2007а: 60).

Чрезвычайно ценно сообщение В. Г. Белевца о расположенной прямо к северу от места предполагаемой переправы готов территории Загородья: «Здесь, в „треугольнике“ между верхним течением Припяти, Ясельдой и верховьями Муховца, поиск памятников железного века практически не проводился <…>. Загородье представляет собой платообразную, слабо заболоченную <…> местность, достаточно резко контрастирующую с расположенными восточнее обширными болотными массивами. В железном веке этот регион является одним из наиболее удобных для заселения в Западном Полесье» (Белевец 2008: 220). Из Загородья происходят пока лишь отдельные вещи II–IV вв. неопределенной культурной принадлежности. Тем более важно, что единственная определимая находка определенно связана с Вельбаркской культурой. Около северо-западной окраины Загородья у д. Малеч (рис. 53) в 1993 г. был найден клад из 409 римских монет, сокрытый не ранее начала III в. и находившийся в вельбаркском горшке типа W-IB, относящемся к кухонной вельбаркской посуде. «Клад может указывать на наличие в этом регионе памятников вельбаркской культуры или на продвижение ее носителей через земли Загородья» (Белевец 2008: 21, рис. 3, 1). Так что налицо явные, хотя пока малочисленные, археологические свидетельства присутствия готов-вельбаркцев с конца II в. в Полесье в целом и даже к северу от Припяти, т. е. там, где и должна была находиться оставленная за рекой и болотами часть готов согласно их песенной эпической традиции (как это и предполагал ранее М. Б. Щукин).

В этих местах вельбаркцы встречали население, несущее в своей культуре элементы наследия как зарубинецкой культуры Полесья, так и расположенной севернее культуры поздней штрихованной керамики. Есть все основания полагать, что это население было частью славено-венетского этнического массива. Потомки носителей зарубинецкой культуры Полесья не могли быть основной базой «славенизации» этой территории, поскольку эта культура, как и зарубинецкая культура Среднего Поднепровья и культура Поенешти, явно связана с германоязычными бастарнами (Мачинский, Кулешов 2004: 40–41; Мачинский 2008). Находящаяся на северной окраине этой зарубинецко-поенештской общности зарубинецкая культура Полесья могла в процессе существования подвергаться некой «славенизации» с севера, из глубины лесной зоны, однако основными носителями славенского этнокомпонента были именно сдвигающиеся на юг потомки «штриховиков» (вероятно, приложившие руку и к уничтожению классической зарубинецкой культуры Полесья) (Мачинский 2008; 2009: 473–481; Кулешов 2008).

Но одним из факторов, способствовавших кристаллизации классической славено-венетской корчакско-пражской культуры, могло быть и присутствие в Полесье вельбаркцев. В частности, форма и профилировка некоторых кухонных вельбаркских горшков (например, сосуд типа W-IB из Малеча) могла послужить импульсом к возникновению типа классических горшков ранней корчакско-пражской культуры, несмотря на различие в способах обработки поверхности вельбаркских и корчакских сосудов.

Ненапечатанная статья именно под таким названием — «Чары Черняховской культуры» — была обнаружена в архиве М. Б. Щукина. По названию и отчасти по содержанию этот текст перекликается с опубликованной в 1994 г. статьей М. Б. Щукина «Черняховские „чары“ из Лепесовки» (Щукин 1994б). По косвенным признакам неопубликованный текст был написан около 1981–1986 гг., вероятно, вскоре после ухода Марии Александровны <Тихановой> и внутренне посвящен ей. По каким-то причинам текст не был вовремя опубликован, а в более поздней статье Марк Борисович изъял весь поэтический, а в концовке и трагический «зачин» первичного текста. Но при этом изъятии невольно исчез из научного оборота и драгоценный фактологический материал об обстоятельствах находки «чар» (рис. 58: 4) и стратиграфии очага-жертвенника (?), тем более что в более поздней статье 1994 г. из-за излишнего доверия к архивным изысканиям одной из своих учениц М. Б. Щукин допустил ошибку в описании стратиграфии очага (Щукин 1994б: 145, ср. 160–161). Еще позднее М. Б. Щукин обнаружил ошибку (Tikhanova et al. 1999), но все же статья 1994 г., специально посвященная «чарам», может ввести кого-нибудь в заблуждение.

М. А. Тиханова в 1957 г. опубликовала статью о вариантах черняховской культуры, выделив особо Волынский вариант. И в том же году произошло следующее (далее самый важный отрывок из неопубликованного текста М. Б. Щукина):

Теперь комментарий. Достоверность рассказанного еще ныне могут подтвердить И. Д. Зильманович и Д. А. Мачинский, слышавшие, как и М. Б. Щукин, аналогичный рассказ от самой Марии Александровны и от участников той экспедиции. В арии из оперы «Лоэнгрин» речь идет о Святом Граале, послом коего и является рыцарь Лоэнгрин. То есть М. А. Тиханова с первых минут поняла, что она обнаружила «святыню», главную находку всей своей жизни. И ей никогда не удалось опубликовать свои соображения об этих двух «святынях», потому что право публиковать и интерпретировать их, пользуясь своими возможностями давления, перехватил академик Б. А. Рыбаков, известный специалист по «лжеславянизации» всего, что попадало ему в руки[132].

При первом прочтении цитированного текста создается впечатление, что картина ясна: под пятым «слоем» находится шестая вымостка из черепков сосуда с 9-ю секторами (рис. 58: 5), под ней седьмая из черепков сосуда с 12-ю секторами (рис. 59: 6). Однако внимательное прочтение дает более сложную картину наслоений очага. Неясность порождается тем, что М. А. Тиханова и точно пересказавший ее М. Б. Щукин не совсем точно употребляли (и разграничивали их смысл) слова и выражения: «слой обожженной глины», «вымостка из черепков», «под очага», «слой».

Проанализируем текст: «Под слоем обожженной глины [1] была вымостка из черепков [2] <…> ниже оказался еще один под очага [3], а под ним еще одна вымостка из черепков [4], а дальше еще одна [5], и еще [6], и еще [7]. Когда дошли до пятого слоя [т. е. до пятой вымостки? — Д. М., С. В.] <…> пошло самое интересное. Шестая вымостка была сложена из черепков одной из упомянутых чаш».

Иными словами, семь верхних «слоев» состояли из двух обожженных глиняных подов и пяти вымосток. Наши же сосуды лежали в шестой и седьмой «вымостках», соответствовавших восьмому и девятому «слою». Это уточнение находит относительное подтверждение в полевом отчете за 1957 г., из которого явствует, что в очаге-жертвеннике было 7 «подов», 1-й, 3-й, 5-й, 6-й, 7-й из глины, 2-й и 4-й из крупных черепков сосудов, а «на глубине 0,75 м от поверхности и 0,25–0,26 м от верхнего пода, как бы замурованные под этими семью подами, находились 2 разбитые чаши» (Тиханова 1957б: 14). В статье 1960 г.: «…чаши <…> положены <…> в основание <…> очага-жертвенника» (Тиханова 1960). В публикации 1963 г. написано, что интересующие нас сосуды были обнаружены «под седьмым, нижним подом, на глубине 26 см от верхнего пода» (Тиханова 963: 181). И в отчете М. А. Тихановой, и в передаче ее рассказа М. Б. Щукиным согласно говорится о 1-м и 3-м подах из глины и о 2-м и 4-м — из черепков от обычных черняховских кружальных сосудов. Расхождение начинается глубже, но если допустить, что неопределенное «и еще, и еще, и еще» в тексте М. Б. Щукина относится не к вымосткам из черепков, а к глиняным подам, тогда оба свидетельства совпадут.

В итоге картина становится еще более впечатляющей, чем обще-принятая. Ритуальные сосуды лежат в 9-м и 8-м слоях, прикрытые сверху 7 «подами». Многое неясно: на всех ли вымостках зажигался огонь, т. е. были ли они самостоятельными подами, и т. д. и т. п.

Как уже упоминалось выше, в своей наиболее подробной работе о «чарах» М. Б. Щукин, чрезмерно положившись на добросовестность своей ученицы и опираясь на ее неверно выписанные и скомпонованные выдержки из отчета М. А. Тихановой, вопреки написанному им ранее утверждал: «Черепки обеих чаш были вмурованы в четвертый из семи подов очага вместе с обломками двух, обычных для черняховской культуры гончарных мисок с шероховатой поверхностью, так называемых кухонных» (Щукин 1994б: 149, ср. 160–161). Чаши, судя по отчету, действительно были замурованы вместе с черепками других сосудов, но не таких, как упомянутые М. Б. Щукиным. Поэтому попытка уточнить датировку сакральных сосудов, опираясь на датировку якобы найденных с ними мисок («если верны хронологические расчеты О. В. Шарова», см. Щукин. 1994б: 149), оказывается беспочвенной.

Через 5 лет, в 1999 г., М. Б. Щукин возвращается к первичным своим и М. А. Тихановой взглядам на расположение «чар» в самом основании очага, но делает это без прямого указания на допущенную им ранее ошибку. «The largest hearth is the most interesting. In the base of it, sherds of two large wheel-made vases with pictograms on the wide rims have been immured» (Tikhanova et al. 1999: 97).

Обратимся теперь к выявлению некоторых основных характеристик поселения Лепесовка и предпримем попытку продвинуться далее в понимании семантики и назначения двух сакральных трехручных сосудов (рис. 58: 4). В этом мы следуем за разработкой этих тем в трудах М. Б. Щукина и придерживаемся тех основных положений, которые были согласованы при его беседах в 2006–2008 гг. с Д. А. Мачинским, кратко записанных последним.

Размеры поселения Лепесовка не ограничиваются теми 9–10 га, которые обычно указываются в публикациях. К нему вплотную примыкают отделенные лишь ручьем поселения Лепесовка II и Лепесовка III, выявленные разведкой отряда экспедиции под руководством Д. А. Мачинского в 1959 г. и представляющие одно целое с раскапывавшейся частью (Тиханова 1962: 46, 51). В целом площадь поселения существенно превышает 10 га.

Это огромное земледельческо-скотоводческое и одновременно торгово-военно-ремесленное поселение с высоким культурным уровнем населявших его (знакомство с руническим и греческим письмом, с латиницей) жителей, благодаря обнаружению культового очага и трех сосудов с пиктограммами (от третьего — один обломок), предстает перед нами как административно-сакральный центр большой округи, занимавший важное место в системе гото-вандальского расселения и самоорганизации в стране Oium. М. Б. Щукин даже сравнивает его с викингскими «виками» (Щукин 2005: 170).

Обратим внимание на одну черту, сближающую Лепесовку и копье из Сушично. М. А. Тиханова первая обнаружила руны на двух обломках сосудов из Лепесовки (Тиханова 1976: 15, 16; 1977: 140–141, рис. 72, 73). Е. А. Мельникова после строгого анализа и отбора признала руническими (для периода II–V вв.) лишь надпись на наконечнике из Сушично, а также надпись на пряслице (рис. 62: 1; 63: 1) и руны на одном фрагменте сосуда (отличном от приводимых М. А. Тихановой) из Лепесовки[133]. Других бесспорных следов рунической письменности на памятниках Вельбаркской и Черняховской культур в пределах Восточной Европы ею не обнаружено (Мельникова 2001), хотя, по некоторым данным, руноподобные знаки есть и на вещах из других восточноевропейских памятников и бесспорно наличие следов рунической письменности на черняховских памятниках Румынии.

Исключительное значение имеет обнаружение рунических (или руноподобных) надписей, сделанных на глиняном пряслице (рис. 63: 1), предмете женской субкультуры. М. А. Тиханова, обнаружив первую таинственную круговую «надпись» на (условно) верхней, горизонтальной, лощеной поверхности пряслица, не признала в ее знаках руны. «Это скорее декорировка, в которую включены символические, имеющие апотропеическое значение знаки» (Тиханова 1977: 141). Напротив, Е. А. Мельникова уверенно признала в этих знаках конкретные руны, составляющие в целом надпись (рис. 62: 1), сделанную слева направо и не поддающуюся интерпретации (Мельникова 2001: 96–97). К сожалению, прорисовка пряслица и рун на нем, даваемая Е. А. Мельниковой, не вполне соответствует ни фотографии, приводимой М. А. Тихановой, ни реальным знакам на пряслице.

Эта надпись помещена на круге, специально прочерченном вокруг отверстия пряслица. Но ни одна из двух исследовательниц не заметила, что на пряслице имеется еще одна «надпись» и отдельные знаки (рис. 63: 1). Заметил это М. Б. Щукин и дал в «Готском пути» прорисовку и обеих «надписей» и знаков, но прорисовка при печати получилась столь блеклой, что вторая «надпись» едва читается (Щукин 2005: 172, рис. 57, 5). Марк Борисович ни словом не обмолвился в «Готском пути» об этом своем открытии: видимо, книга и так оказалась перенасыщенной, и он оставил это на будущее. Теперь это будущее наступило. Сделана четкая прорисовка всех «надписей» и знаков на пряслице, и вот что выясняется.

По-видимому, главной надписью (рунической или выполненной руноподобной тайнописью, где руны сочетаются с магико-символическими знаками) является вторая круговая, помещенная (в средней части) на лощеной цилиндрической поверхности пряслица (сохранилась не полностью). Для ее нанесения заранее на этой поверхности (в средней части пряслица) был сделан круговой углубленный желобок, в который и вписана надпись с руноподобными знаками (рис. 63: 1). Если верхняя надпись была хорошо видна, только когда пряслице повертывали в руках отдельно от веретена, то срединная надпись была хорошо видна и когда пряслице было надето на веретено. В целом, благодаря наличию специального «желобка», пряслице имеет редкую форму, напоминающую сплюснутую катушку. Ниже срединной надписи бо́льшая часть лощеной поверхности сбита, но все же на сохранившемся островке лощеной поверхности нижнего скоса пряслица видны два знака, непохожие на руны, а на нижней горизонтальной поверхности еще один или два.

Итак, в Лепесовке в 1958 г. найдено уникальное пряслице, на которое нанесены 2 строчные рунические надписи (или руноподобная тайнопись) и отдельные магические (апотропеические?) знаки. Учитывая особую мифолого-религиозную роль прядения, этого важного, чисто женского ремесла у индоевропейцев (эллинские мойры), можно не сомневаться, что здесь мы имеем дело с женской магией, а надписи и знаки были нанесены на пряслице несомненно женщиной. В рамках германской мифолого-магической традиции это пряслице с рунами соотносимо с образом трех норн, богинь судьбы (Урд, Верданди, Скульд), которые определяют судьбы обычных людей и героев, прядя нить и вырезая руны («Младшая Эдда», а также «Прорицание вельвы» и «Первая песнь о Хельги…» в «Старшей Эдде»).

Если рассматривать эту вещь (найденную на поселении Лепесовка в Южной Волыни) в контексте готской эпико-исторической традиции, то, конечно, знакомство женщин с рунами, имевшими магическое значение, наводит на мысль о присутствии в составе готов, переселившихся в Oium, т. е. на Волынь, волшебниц-халиурунн, изгнанных королем Филимером (Iord. Get. 121, 122). Е. Ч. Скржинская возводит готское haliurunna через древневерхненемецкое alruna «ведьма» к готскому rūna «тайна» (Скржинская 1960: 270). Однако если принять этимологию, поддерживаемую Вяч. С. Кулешовым[134], то надо учитывать, что имя Хель означает не только преисподнюю, но и ее хозяйку, богиню великаншу Хель. В таком случае haliurunna переводится как «посланница богини смерти Хель».

Древнейшее описание таких «посланниц» у германцев дано Страбоном и восходит к информации, полученной в конце II в. до н. э. Германцев кимвров в их походах «сопровождали жрицы (греч. ἱέρειαι, „жрицы“), седовласые, в белых одеждах и полотняных застегнутых мантиях <…>. Они выходили навстречу пленным с обнаженными мечами <…> и вели их к медному кратеру вместимостью в 20 амфор. Там была лестница; по ней всходила (одна из них) и, распростершись над котлом, перерезала горло каждому из них, подняв его на воздух. По натекавшей в кратер крови они совершали какое-то гадание. Другие рассекали их трупы и по внутренностям предрекали своим победу» (Str. VII, 2, 3).

Вероятно, в готском предании речь идет о подобных северо-германских жрицах-предсказательницах, и тогда изгнание их Филимером[135] предстает как чрезвычайно смелое и опасное деяние, как «религиозная реформа», вызванная какими-то особыми обстоятельствами. В дальнейшем в развивающемся готском эпосе возникло сказание о конечной смертоносной «победе» халиурунн, породивших хуннов, которые частично уничтожили, частично изгнали готов, некогда изгнавших их самих. Видимо, институт жриц-предсказательниц халиурунн был укоренен у северных германцев с глубокой древности.

В предании, пересказанном Страбоном, обращает на себя внимание медный сосуд, который он называет то кратером, то котлом. Его размеры, видимо, преувеличенные, рассчитаны на вмещение крови сотен пленных. Видимо, отчасти сходной была «судьба» готских жриц-колдуний халиурунн и готских сакральных сосудов из Лепесовки (рис. 58; 59). Халиурунны были изгнаны из среды готов, а сосуды были намеренно разбиты, положены в основание очага, и над ними многократно (до семи-девяти раз) возжигался очистительный (?) огонь (к слову, пряслице тоже было разбито на несколько частей, но, возможно, уже при раскопках). Еще М. А. Тиханова полагала, что формы и отделка поверхности этих сосудов воспроизводят особенности сосудов бронзовых. Не могли ли лепесовские сосуды быть поздней уменьшенной и усовершенствованной репликой кимврских сосудов, рассчитанной, однако, на индивидуальные жертвоприношения? Разумеется, это не более чем предположение.

Ближайшей аналогией к руноподобным (или орнаментально-магическим, по М. А. Тихановой) «надписям» на пряслице является руническая надпись на красноглиняной чашечке (рис. 63: 2) из погребения могильника Чаквар в Паннонии, датируемого последней четвертью IV в. (Nagy 1996: 170–175, Fig. 12–15)[136]. На эту вещь обратил внимание М. Б. Щукин (Щукин 2005: 393). Как и срединная круговая «надпись» на пряслице из Лепесовки (рис. 63: 1), круговая надпись из Чаквара помещена на специально подготовленном «желобке» с внутренней стороны края чашечки (рис. 63: 2). Поражает сходство отдельных знаков или рун на обеих вещах и «орнамента» в виде наклоненных в одну сторону «остроконечных волн» (?). Более того, можно говорить о несомненном сходстве «почерка» двух надписей на пряслице и одной на чашечке (в смысле «почерка IV в.»). Автор публикации рассматривает систему знаков на чашечке как несомненную руническую надпись, дополненную знаками, символизирующими солнце и луну. Чашечка сделана специально для погребения и обнаружена с левой стороны таза погребенной (?). Точное определение пола не дано, но, поскольку часть рунической надписи смело расшифровывается как «Я, Юлия, начертала эти руны», ясно, что автор публикации не сомне-вается в том, что это погребение германской женщины, носившей романизованное имя. Автор публикации полагает, что надпись обращена к божествам типа валькирий. Предположительно могильник Чаквар связывается с остготами Алатея и Сафрака, проникшими в Паннонию около 380 г. (Nagy 1996: 175).

У пряслица из Лепесовки есть еще одна аналогия — биконическое пряслице из женского погребения второй половины IV в. в Лецканах (румынская Молдова) с бесспорно рунической надписью (рис. 62: 2), начертанной на нем по сырому тесту. В. Краузе предложил чтение «Idōns ufthē[r] — Rae[n]ō», т. е. «это ткань Идо здесь — Рангно». В Рангно (от имени которой сделана надпись) В. Краузе видит вестготское женское имя, а Idōns считает родительным падежом также вестготского имени Ido (Тиханова 1976: 15). Осмелимся осторожно предположить, что речь может идти об имени Idon, которое может быть сопоставлено с именем скандинавской (северогерманской) богини Idunn, хранящей яблоки, обеспечивающие вечную молодость богов. При таком понимании «ткань» бы посвящалась этой богине. Таким образом, различия между пряслицами и надписями на них из Лепесовки и Лецкан не менее очевидны, чем их сходство.

Итак, приведенные выше вещи с руническими или руноподобными надписями и (в двух случаях) магическими знаками-символами принадлежат женской субкультуре и надписи на них, видимо, обращены к сугубо женским божествам.

Теперь вернемся к Черняховским «чарам» (как их называет М. Б. Щукин вслед за Б. А. Рыбаковым) из Лепесовки. Б. А. Рыбаков без всяких оснований трактует оба сосуда как славянские, но занимается «расшифровкой» лишь сосуда № 2 с двенадцатью секторами (игнорируя № 1 с девятью) и исходит из славянского четырехчастного членения года. На своей весьма тенденциозной прорисовке он начисто игнорирует трехчастное деление секторов с пиктограммами, разделенных тремя секторами без пиктограмм, соответствующими трем ручкам сосудов (Рыбаков 1962: 66–89; 1981: 324, 325; 1987: рис. 30, 31). М. А. Тиханова никогда не соглашалась с интерпретацией Б. А. Рыбакова, особенно с отнесением этих сосудов к славянской культуре, но нигде не высказала своей аргументации (Тиханова 1963: 181). М. Б. Щукин выразился определеннее: «Я не рискнул бы вслед за Б. А. Рыбаковым (1962: 66–89; 1987: 164–194) расшифровывать изображения на лепесовских чарах, исходя из пережитков древних аграрных культов в религиозной, уже христианской, практике этнографических славян, — слишком уж велик хронологический разрыв» (Щукин 2005: 169). И это резонно.

Мы, как и М. Б. Щукин в своих работах, пользуемся только весьма точными прорисовками (рис. 60; 61), восходящими к прорисовкам, сделанным в 1958 г. по заказу и под руководством М. А. Тихановой, и развиваем уже высказанные М. Б. Щукиным или согласованные с ним идеи.

Сакральные чаши из Лепесовки (рис. 58; 59) — произведения высокого искусства, вдохновленного образами мифоэпического и религиозно-магического сознания. Изящная ножка и цилиндроконическое тулово этих сосудов возносят вверх главное в семантическом плане — горизонтальный широкий венчик с пиктограммами, покоящийся на ажурном фризе из невысоких треугольников и композиционно тесно соотнесенный с верхними местами прикрепления трех ручек.

Полагаем, что фриз из треугольников, на котором покоится горизонтальный круг, изображает морские волны, океан или море, которые окружают землю и на котором покоится Heimskringla — «Земной круг» мифологии германцев. Слово Heimskringla более всего известно как первое слово в зачине одноименного произведения Снорри Стурлусона (1179–1241 гг.): «Круг земной, где живут люди, очень изрезан заливами. Из океана, окружающего землю, в нее врезаются большие моря». Но этот словообраз известен уже Иордану: «Предки наши, как передает Орозий, утверждали, что земной круг, ограниченный Океаном, оказывается трехчастным, и назвали три его части Азией, Европой и Африкой» (Iord. Get. 4); «Ближайший к нам берег этого моря, который мы и назвали кругом всего мира, охватывает его пределы наподобие венца» (Iord. Get. 6). Неясно, отражают ли эти отрывки Иордана лишь античную мифогеографическую традицию, спроецированную на текст о готах, или здесь отражена и собственно германская мифология. Во всяком случае, образ окружающего землю Океана, где живет мировой змей Ермунганд, и «подъятие» земли Одином с братьями, судя по всему также из Океана, присутствуют в архаичных пластах германо-скандинавской мифологии, сохранившей представления мифологии общегерманской. Кроме того, образ первичного Океана (или моря), порождающего Землю и окружающего ее, свойственен мифологиям многих народов.

На этом «Земном круге» и расположены у сосуда № 1 девять, а на сосуде № 2 двенадцать секторов с пиктограммами (рис. 60; 61), в обоих случаях разделенных на три части пролощенными секторами без изображений.

Трактовка двенадцати секторов сосуда № 2 (рис. 61) как отображение 12 календарных месяцев напрашивается в первую очередь, но как же быть с сосудом № 1 с девятью секторами (рис. 60)? Расшифровывать оба сосуда надо как единую систему и начинать лучше бы с сосуда № 1, который более изящен, пропорционален и «рационален» в смысле размещения ручек и секторов: сектора делятся на три группы по три в каждой, разделяющие ручки размещены на равном расстоянии друг от друга.

Сектора на горизонтальных поверхностях этих «Земных кругов» могли отражать не только годовой календарь, а и другие пространственно-временные и событийные образы и представления. Попытку расшифровки мы откладываем до другой статьи, но некоторые замечания необходимо сделать сразу. Допустим, что сосуд № 2 (рис. 59) связан с календарной темой. Но тогда откуда столь странное членение широкого венчика с пиктограммами? Три ручки расположены на неравном расстоянии друг от друга, а соответствующие им на венчике разделяющие сектора членят сектора с пиктограммами на три неравные части: в одной 3 сектора, в другой 4, в третьей 5 (рис. 61). И сделано все это явно намеренно. И если это календарь, то речь идет о годе с трехчастным членением и с неравными по протяженности временами года.

Возможно, все странности композиции верхней части сосуда № 2 объясняются сообщениями Тацита о том, что германцы «год делят не на столько частей, как мы: у них существуют понятия и соответствующие слова для зимы, весны и лета, названия же осени и ее благ они не знают» (Tac. Germ. 22) и что «зима у них продолжается большую часть года» (Tac. Germ. 22).

Итак, на сосуде № 2 (рис. 59), возможно, изображен германский трехчленный календарь с неравномерной длительностью трех времен года; во всяком случае, зима длиннее всех, и тогда ее изображение дано на той части венчика, где 5 секторов с пиктограммами (рис. 61). Если расположение знаков идет «посолонь», тогда на зиму приходится 5 секторов (месяцев), на весну 3, а на лето 4. Тогда на второй месяц «лета» (июль?) приходится и единственный «изобразительный» знак, напоминающий колос или какое-то растение, которое опять приводит на ум аналогию с «колосом» на наконечнике из Сушично (рис. 56).

Это, однако, не более чем гипотеза, и она не слишком подходит к «расшифровке» сосуда № 1 (рис. 58). Судя по гармоничности формы и композиции секторов на венчике (рис. 60), сосуд № 1, возможно, был сделан после сосуда № 2 (или сосуды были сделаны разными мастерами, но работавшими бок о бок).

На двух сосудах имеются перекликающиеся или идентичные пиктограммы. Если допустить, что ряды высоких пролощенных треугольников изображают горы, а волнистые линии — воду (море, реки, болотные водоемы), то возникает возможность трактовать изображения на сосуде № 1 как развертывающийся в пространстве и времени рассказ о переселении готов, сохраненный в их эпической песни, кратко пересказанной Иорданом. Особенно интересна пиктограмма в секторе 8 на сосуде № 1 (аналогичная в секторе 11 на сосуде № 2)[137], представляющая прямую линию, пересекающую наискось весь сектор и окруженную большим количеством мелких волнистых линий (рис. 60; 61). Уж не изображение ли это переправы по мосту через болотистую местность? Но оставим подробную аргументированную «расшифровку» до следующей статьи.

Поскольку сакральные сосуды были найдены в очаге в непосредственной близости от раскопанной в 1905 г. печи для обжига кружальной керамики, а в заполнении ее найден обломок ручки с колечком, аналогичной ручкам наших сосудов (Яроцкий 1909: 56–60; Там же (дополнение А. А. Спицына): 60–64, рис. 4), то очевидно, что они были созданы на поселении, условно именуемом Лепесовкой (хотелось бы знать древнее звучание его названия!). Если фрагмент из печи Яроцкого может быть и частью сосуда № 2, у которого обломаны ручки, то безусловный обломок венчика третьего сосуда был найден в отдалении от ритуального очага, но в пределах «Большой Лепесовки» при разведке отряда Д. А. Мачинского в 1959 г. и определен как аналогичный венчикам двух первых М. А. Тихановой (Тиханова 1959: л. 91). Насколько нам известно, такие сосуды и их обломки пока не обнаружены на других черняховских памятниках.

Из всех аналогий к нашим сосудам, собранных ранее М. Б. Щукиным, наибольшего внимания несомненно заслуживают трехручные сосуды Пшеворской культуры, также с широким горизонтальным венчиком, на котором изредка помещены простейшие пиктограммы (рис. 64) (Dąbrowska 1997: Taf. LXXI. 7, LXXVII. 12). Весьма близкой аналогией является пшеворский сосуд (рис. 65), изображенный в статье М. Б. Щукина (Щукин 1994б: рис. 4. 4). Кроме трех ручек и широкого плоского венчика, прямо под ним имеется графически исполненный фриз из непрерывного ряда невысоких треугольников, касающихся вершинами венчика, аналогичный пластическому фризу из треугольников на лепесовских сосудах. Иными словами, здесь также плоский круг «лежит» на круге из треугольников, что снова возвращает нас к гипотетическому, но высоковероятному образу «Земного круга», покоящегося на водах Океана и окруженного ими. Итак, несмотря на всю уникальность наших сосудов, наиболее близким праобразом их являются сосуды пшеворские, т. е. вандальские (лугийские). В комплексе лепной керамики Лепесовки заметное место занимает высококачественная лощеная пшеворская посуда, а теснейшие контакты готов с вандалами (лугиями) хорошо прослеживаются по письменным источникам.

Рисунок 57. Чертеж профиля могильной ямы погребения № 19 пшеворского могильника Бодзаново (по: Zielonka 1958: 368, rys. 71)

Рисунок 58. Чаша № 1 из Лепесовки

Рисунок 59. Чаша № 2 из Лепесовки

Рисунок 60. Прорисовка пролощенных «пиктограм» на плоском венчике чаши № 1 из Лепесовки (выполнена художником Днестровско-Волынской экспедиции в конце 1950-х гг.; без масштаба)

Рисунок 61. Прорисовка пролощенных «пиктограм» на плоском венчике чаши № 2 из Лепесовки (выполнена художником Днестровско-Волынской экспедиции в конце 1950-х гг.; без масштаба). Нумерация секторов Б. А. Рыбакова, использована М. Б. Щукиным в статье 1994 г.

Рисунок 62. 1 — пряслице из Лепесовки, и прочтение символов на нем (по: Мельникова 2001: 97; без масштаба). 2 — пряслице из Лецкан и изображенные на нем руны (по: Тиханова 1976: 12, 13; без масштаба)

Рисунок 63. 1 — пряслице из Лепесовки (рисунок С. В. Воронятова); 2 — глиняная чашечка из могильника Чаквар в Панонии (по: Nagi 1986: 172, fig. 14; без масштаба)

Рисунок 64. Глиняные сосуды с «пиктограммами» на плоском венчике из пшеворского могильника Каменьчик. 1 — погребение 145; 2 — погребение 133 (по: Dąbrowska 1997: taf. LXXI: 7, LXXVII: 12)

Рисунок 65. Глиняный сосуд пшеворской культуры, приводимый М. Б. Щукиным в качестве аналогии лепесовским чашам (по: Щукин 1994а: рис. 4: 4)

Для каких именно ритуалов и как использовались сакральные чаши, что при этом вливалось или содержалось в них (кровь? вино? вода?) — остается загадкой. Почему они были разбиты и явно намеренно положены в основание необычного «очага»? Это было естественное ритуальное завершение их судьбы или они были разбиты и «принесены в жертву» новым населением, сменившим в Лепесовке старое? Или это отголоски некой «религиозной реформы»? (См. выше.) Являются ли следы пожаров на поселении следствием неосторожности или действий новых пришельцев?

Очаг был явно не бытовой, а ритуальный, но называть его «очагом-жертвенником» было бы не точно, ведь на нем и вокруг него, насколько можно судить по отчету, никаких следов «жертв» (костей, скоплений пепла) не найдено (если не считать «жертвами» сами сосуды, положенные в основание очага). Число глиняных подов и керамических вымосток — в сумме 9 — аналогично числу секторов на сосуде № 1 и явно не случайно. Число 3 и производное от него 9 особо чтились в германском мире — вспомним хотя бы «девять миров и девять корней» в самом начале «Прорицания вёльвы», с которого начинается «Старшая Эдда»[138].

Напоследок о хронологии Лепесовки, о ее начале и конце. Показательно, что М. Б. Щукин ни разу определенно не высказался, относить ли Лепесовку к первой (т. н. брест-тришинской) или ко второй (дытыничской) волне вельбаркского заселения Волыни. На поселении Лепесовка найдено несколько обломков одночастных гребней, датируемых обычно не позднее рубежа II–III вв. и отличных от характерных для Черняховской культуры трехслойных составных гребней III–IV вв., также найденных в Лепесовке. Такие одночастные гребни встречаются в ран-них погребениях Брест-Тришина, и лишь один экземпляр встречен на черняховском могильнике Ружичанка. В Лепесовке также найдена фибула «Альмгрен 129, самая ранняя находка в черняховской культуре в целом» (Щукин 2005: 124), относимая к ступени В2/С1 (150–200 гг.). Правда, М. Б. Щукин осторожно предполагает, что эта фибула найдена вместе с более поздней, но стратиграфия культурных напластований на этом участке раскопа 2 настолько неясна, что опираться на нее невозможно[139]. Опираясь на эти находки, а также на наличие комплексов с только лепной посудой, полагаем, что первичное заселение Лепесовки относится к рубежу II–III вв. или к первой четверти III в. н. э.

Относительно времени прекращения жизни на поселении М. Б. Щукин высказывался неоднократно — около середины IV в. (в устной беседе — 340-е гг.). Видимо, ко времени гибели поселения относится лепной сосуд, судя по форме и профилю, корчакского типа, частично деформированный горящей балкой, упавшей на него. Этот факт — важнейшее свидетельство существования сосудов, характерных для славено-венетской корчакско-пражской культуры не позднее второй четверти IV в., а также наличия прямых контактов между готами и славенами (Щукин 2009: 547, 548; Мачинский 2009: 479, 480), выражавшихся в присутствии славенских женщин на полиэтничном, но в основе готском поселении.

Поселение погибло мгновенно, в период интенсивной жизни на нем: из одного из гончарных горнов не успели вынуть обжигавшуюся там высококачественную кружальную посуду. Напомним, что примерно в это же время прекращает существование и могильник Брест-Тришин на Западном Буге, и вельбаркские могильники Полесья. Единственным реальным врагом, способным прервать преемственность жизни готов на этих территориях, могли быть венеты-славене. Исходя из существующих хронологических расчетов, к середине IV в. может относится война готов Германариха с венетами (Мачинский, Кулешов 2004: 37–38). Рассказывая о подчинении Германарихом многих племен, Иордан только о венетах говорит как о народе, оказавшем сопротивление готам. Венеты, по Иордану, «были <…> могущественны благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться», но были побеждены ввиду слабости их вооружения и военной организации (Iord. Get. 119). Учитывая тенденциозность историка готов, можно не сомневаться, что «сопротивление» венетов было сильным и вряд ли только пассивным. И вот в этот первый период «активного сопротивления» (340–350-е гг.?) венеты и могли уничтожить некоторые неукрепленные готские поселения в Полесье, на Волыни и в Побужье, в том числе и Лепесовку. Такое объяснение гибели Лепесовки после сопоставления письменного и археологических источников представляется нам наиболее вероятным[140].

Эта работа разрасталась, как дерево, иногда помимо моей воли. Появлялись новые публикации и новые материалы, требовавшие вновь обратиться к ранее затронутым темам и положениям. Я не убирал того, что кажется повторами, поскольку каждый раз они возникали с привлечением нового материала, в ином контексте и усиливали доказательность основных положений работы. А грустный опыт напоминал мне, что, когда некоторые простые истины и наиболее вероятные трактовки материала были кратко и сжато высказаны в моих работах 1966–1989 гг., это не нашло понимания и отклика ни у кого, кроме нескольких петербургских и польских историков-археологов, и не вызвало сколько-нибудь серьезно обоснованных возражений. Быть может, лучшие результаты даст более подробная, с повторами разработка комплекса тем, объединенных вокруг проблемы «рождения славянства».

Как явствует из названия, автор в своих изысканиях исходит из сообщений уникального источника, имеющего название «Описание городов и областей к северу от Дуная», известного под условным названием «Баварский географ» и датируемого современными исследователями в пределах IX в., наиболее обоснованно — второй его половиной.

Автор, в отличие от всех известных ему исследователей, полагает, что в тексте «Баварского географа» к этносоциуму русь/rōs имеют отношение не только взаимосвязанные слова Ruzzi, Forsderen, liudi, Fresiti, но и упоминания пяти других двусоставных этнонимов в Восточной Европе, вторая часть которых пишется как rozi и на русском языке передается как «росы»: attorozi «атторосы», chozirozi «хосиросы» и др.

Однако начать следует с другого свидетельства «Баварского географа», уводящего нас из IX в. в более раннюю эпоху (около I–V вв.): «Сериваны (zerivani) — это королевство (regnum) столь [велико], что из него произошли все славянские народы (gentes sclavorum) и ведут, по их словам, [свое] начало» (перевод: Назаренко 2001: 54–55).

Это свидетельство уникально и бесценно, ибо область «славянской прародины» определяется здесь соответственно представлениям об этом самих словен IX в. Это также единственная фраза «Баварского географа», где напрямую упоминаются словене (gentes sclavorum), и только из нее, по мнению автора, следует, что и многие другие называемые в этом источнике этногруппы являются словенами.

В силу особой важности этой фразы перевод ее должен быть максимально точен уже в оттенках смысла. Так, gentes sclavorum правильнее переводить как «словенские народы», поскольку убедительно установлено, что в IX в. и позднее (но не в VI в. и ранее!) общим самоназванием славянских племен был этноним *slověne (словѣне, в современном написании — словене)[142]. Латинское tantum уже несет в себе значения «столь велико», «столь (до такой степени) значительно», и нет надобности заключать при переводе слово «велико» в квадратные скобки как вставленное лишь для уточнения смысла. Cuncte обычно означает не просто «все», а имеет усилительное значение «все вместе», «все в целокупности». Affirmant точнее перевести не «по их словам», а более определенно «как они утверждают».

Ниже предлагаю уточненный и намеренно не обработанный литературно перевод уникального свидетельства (здесь и далее в круглых скобках — варианты перевода отдельных мест и соответствующий латинский текст, в квадратных — поясняющие перевод слова).

Сериваны, каковое королевство столь значительно (значимо), что из него произошли все в целокупности (все без исключения) словенские народы и, как они утверждают, ведут [свое] начало (происхождение)[143].

Из этого текста явствует, что словене IX в. имели общую эпическую традицию, которая локализовала исходную прародину всех словенских народов в некоей конкретной области, которая — единственная из всех перечисленных в «Баварском географе» — удостаивается звания королевства (regnum). Отмечу, что этнос Zerivani и соответствующее ему «королевство» не охарактеризованы как особо значительные по размеру занимаемой ими территории, количеству населения или городков, как это имеет место в отношении ряда других этносов и областей, упомянутых в «Баварском географе»: «Вулгарии — огромная область (regio) и многочисленный народ», «Шиттицы — область, огромная народами и весьма укрепленными городками», «Штадицы — в которой 516 городков и бесчисленный народ», «Унлицы — многочисленный народ, 318 городков». О наличии в королевстве сериван каких-либо городков вообще не упомянуто.

Из всего этого следует, что выражение «королевство столь значительно» надо понимать не как свидетельство значительности его территории, количества населения или городков, т. е. не в смысле «столь велико», а в смысле «столь значимо» — и значимо именно тем, что «из него произошли все в целокупности словенские народы». Да и статус «королевства» был присвоен народу сериван, вероятно, с учетом того места, которое их территория в качестве «прародины» занимала в эпической традиции всех словен.

Но прежде чем выяснить, где находится эта область и кто такие Zerivani, обратимся к более ранним сообщениям, в коих территория славянской прародины определяется извне, исходя из знаний и представлений соседствующих народов и отдельных их ученых представителей. Пусть читатель приготовится к длительному погружению в мир древнейших взаимодополняющих свидетельств письменных источников о словенах, их предках и соседях, а также в мир соотносимых с ними археологических культур I тыс. до н. э. — VII в. н. э. Лишь после этого мы вновь вернемся к сообщению «Баварского географа» о прародине словен и о том, как она соотносится с упоминаемыми там же русами и росами.

Среди древнейших свидетельств на первом месте по значимости стоят два взаимосвязанных текста Иордана:

Этот текст не говорит прямо о первичной исходной территории славян, а отражает реальность эпохи их расселения, вероятно, конца V — первой трети VI в., когда были получены данные Кассиодора и его источников, пересказываемые Иорданом. Но при этом упоминания о занятых венетами «огромных пространствах», простирающихся от истока Вислы к востоку (поскольку описываются народы Скифии, ограниченной с запада Вислой), а также о проживании склавенов в «болотах и лесах» (хотя при описании ситуации первой трети VI в. они помещены в Прикарпатье и Подунавье, для которых болота не характерны — кроме дельты Дуная), возможно, являются отражением неких представлений и о более ранней и более северо-восточной прародине славянства, вероятнее всего — о Припятском Полесье, как предположил, исходя из этого текста, А. Н. Анфертьев (1991: 137).

В тексте достаточно точно очерчены области проживания и склавенов, и антов — и ничего не говорится о территории венетов, что совершенно естественно, поскольку, как явствует из контекста, венеты — это общее название того «народа», различные подразделения коего теперь (nunc) называются преимущественно склавенами и антами.

Использование этого текста как свидетельства существования в VI в. в Скифии (т. е. восточнее Вислы и Карпат) трех больших этнотерриториальных групп славянства (венетов, склавенов, антов) абсолютно неправомерно, хотя подобную трактовку придают ему многие исследователи, особенно археологи, отождествляющие со склавенами корчакскую (пражскую) культуру, с антами — пеньковскую, а с венетами — колочинскую либо еще какую-нибудь. Повторю: у Иордана ясно сказано, что венеты — это общее и некогда, с его точки зрения, исходное название «многочисленного народа», а склавены и анты — суть именования его основных подразделений в настоящее время, вероятно соответствующее периоду, непосредственно предшествующему созданию сочинений Аблабия и Кассиодора — основных источников Иордана, т. е. концу V — первой трети (или первой половине) VI в.

При этом отметим, что с исходной территорией венетов более тесно связаны склавены, нежели анты: для областей обитания и венетов, и склавен как географические ориентиры указаны «север» и «Висла», а для склавен «болота и леса» — вероятно, болотистое Полесье. Анты же расположены как бы на юго-восточной окраине венетской территории, неподалеку от излучины Понта между Днестром и Днепром. Для венетов Иордан в современности, естественно, не указывает никакой особой области обитания — она просто представляет сумму областей склавенов и антов и простирается от Дуная, Карпат и истоков Вислы до нижнего (и среднего?) Днепра с неопределенной северной границей занятых ими «огромных пространств».

Из второго фрагмента «Гетики» с еще большей определенностью явствует, что венеты — это более древнее общее имя тех, кого ныне именуют склавенами и антами, а из контекста, в котором находится этот отрывок, довольно точно определяется и территория обитания этих венетов (предков словен-склавенов и антов):

Этот текст имеет прямую ссылку на предыдущий и опирается на него, и посему оба текста должны анализироваться в неразрывном единстве. Смысл второго текста прозрачен: в древности был единый народ, который воевал с Херманариком и который готы именовали венетами. Ныне же он известен под тремя именами — венетов, склавенов (словен) и антов, из которых, как явствует из настоящего и предшествующего текстов, одно (венеты) является древним и общим, а два других — современными (для Кассиодора и Иордана) и обозначающими основные подразделения венетов. Это подчеркивается противопоставлением двух слов: tunc «тогда», т. е. когда венеты подчинились Херманарику (IV в.) и дважды повторенного nunc «ныне», когда они же под тремя именами «свирепствуют всюду» (VI в.).

Я останавливаюсь на этом вопросе так подробно потому, что, несмотря на прозрачность смысла этих двух взаимосвязанных текстов, археологи (а иногда и историки) упорно ищут в VI в. отдельную территорию и археологическую культуру, связанную с третьим крупным подразделением славян — венетами, указаний на отдельное существование которого в VI в. в этих текстах нет. А эрудированный филолог А. Н. Анфертьев невольно ввел в заблуждение славистов — археологов и историков, ко-гда в «Своде древнейших письменных известий о славянах» перевел узловое место второго текста — tria nunc nomina ediderunt — как «породили три народа», для чего-то упустив в переводе важное слово nunc «ныне» и отказавшись от перевода Е. Ч. Скржинской «ныне известны под тремя именами» (Скржинская 1960: 90)[145].

Не может быть, чтобы в первом, опорном отрывке, где упоминаются венеты, склавены и анты, слово nomina употреблялось определенно в значении «названия», а во втором, в котором Иордан ссылается и опирается на первый, это же слово получило бы основное значение «наро-ды»! Сам А. Н. Анфертьев в подробном экскурсе о терминах, обозначающих у Иордана «народ, племя», приводит лишь слова natio, gens, populus (Анфертьев 1994: 103–105). Таким образом, nomen у Иордана значит лишь «название»[146].

Заключая тему, предлагаю перевод вызывающей споры фразы, который, на мой взгляд, соответствует и смыслу, и духу, и букве всего, что написано Иорданом во взаимосвязанных отрывках Iord. Get. 34–35 и 119.

Естественно, что именно и только Кассиодор и Иордан, знакомые, в отличие от других авторов VI в., с готской эпической традицией, знали древнее общее имя славян (праславян?) — венеты, которым обозначали их именно германцы. Об общем имени склавенов и антов в прошлом знал и Прокопий Кесарийский, хотя приводимое им слово «споры» (σπόροι) явно не этноним (об этом — ниже).

В действительности Иордан отлично знал, что реально в его время венеты «свирепствуют» не под своим именем, а только под именами склавенов/склавинов и антов: «Таковы обстоятельства Римского государства, не считая повседневного натиска булгар, антов и склавинов» (Iord. Rom. 338). Только под этими двумя именами знает славян и Прокопий, и все другие авторы, описывающие набеги северных варваров. Да и все земли, прилегающие с севера к границе империи, были, по Иордану, Прокопию и др., заняты именно склавенами и антами, так что если даже, вопреки прямым свидетельствам Иордана, предположить, что у венетов в VI в. была особая территория, то она могла находиться лишь вдали от дунайской границы империи, и они не могли «свирепствовать всюду»[147].

Теперь, покончив с этой затянувшейся, но необходимой полемикой, перейдем к тому позитивному содержанию, которое действительно можно извлечь из анализируемых текстов относительно «прародины славянства». Излагая свое понимание приведенных текстов Иордана, а в дальнейшем и других авторов, я буду опираться на мои уже давно опубликованные исследования, отсылая к ним читателя. В этих статьях есть ряд недочетов и ошибок, но основные их положения представляются мне и сейчас верными; серьезных возражений, основанных на глубоком анализе источников, я пока не обнаружил.

Итак, вперед. Все, что Иордан сообщает о венетах, склавенах и антах, дается им при описании географии, этнографии и истории Скифии, в которую переселились готы и которая ограничена на западе Вислой, отделяющей ее от Германии. Это уже отчасти определяет ту территорию, где следует искать прародину славянства. Относительно же событий около 340–375 гг. (Мачинский, Кулешов 2004: 37, 38), когда произошло столкновение готов с венетами, являющимися, по Иордану, прямыми предками современных ему склавенов и антов, их территория, лежащая между готами и эстиями, определяется еще точнее, поскольку достаточно хорошо известно, кто и где граничил с готами, территория постоянного доминирования которых в III–IV вв. в основном соответствует черняховской культуре (Mačinskij 1974). Сомнения могут быть лишь в отношении северной и северо-восточной границ, но, поскольку я исхожу из «презумпции доверия» к готской эпической традиции, которая в данном случае подтверждается и другими источниками, можно констатировать, что, прежде чем подчинить себе (вероятно, проложить военно-торгово-даннические пути через) «северные народы»: Thiudos in Aunxis, Vas in Abroncas, Merens, Mordens — т. е. «чудь между озерами Ладога и Онего, весь, мерю, мордву», Херманарик должен был в первую очередь покорить Golthescytha (Iord. Get. 116; Скржинская 1960: 265, прим. 369), некий этномассив (судя по этнониму Golth- балтоязычный), который до́лжно помещать между готами и перечисленными северными этносами на левобережье верхнего Днепра и в верхнем Поочье, т. е. к северо-востоку от основной территории готов (Мачинский, Кулешов 2004)[148].

Подобная локализация Golthescytha оставляет для венетов лишь одно место по соседству с готами (черняховской культурой) — к северу и северо-западу от них, в бассейне Припяти и Тетерева, от поречья Днепра (возможно, с непосредственно прилегающими к нему некоторыми районами Левобережья) на востоке до Верхнего Понеманья на северо-западе. Такая локализация венето-склавенской прародины в IV в. подтверждается и тем, что только после победы над венетами Херманарик устремляет свою экспансию на эстов, владевших юго-восточным, «янтарным» побережьем Балтики, с которыми он не имел до этого прямого соседства, и побеждает их «благоразумием и доблестью» (Iord. Get. 120). Несомненно, основная область венетов располагалась между областью доминирования готов и эстами, а последовательные победы над герулами в Приазовье, венетами в Полесье и подчинение эстов ставило под контроль готов древний путь между Балтикой и Черноморьем через Понеманье, Поднепровье и Подонье, поскольку более короткий путь по Висле и Западному Бугу был блокирован гепидами, враждебными готам (подробнее: Mačinskij 1974).

Скорее всего, обретение контроля над бассейном Припяти, Понеманьем и юго-восточным побережьем Балтики открывало для готов путь в их этническую прародину в южной части Скандинавского полуострова, на восточном побережье которого, вероятно, и жили Rosomoni/Rosomani, также (по Иордану) включенные при Херманарике в обширную область доминирования готов (Iord. Get. 129; Мачинский 1990: 110–112; Мачинский, Кулешов 2004: 64–65; подробнее — Мачинский 2009: 483, 492–494). Росомонов Иордан не называет среди народов Скифии и Германии, побежденных готами или соседствующих с ними. Для их размещения остается одна Scandza (Скандинавия) готов, которую Иордан не относит ни к Скифии, ни к Германии и где эпическая традиция о героях этого племени и Херманарике фиксируется начиная с первой половины IX в. («Щитовая драпа» Браги Старого).

Эта цепочка этносов на Неманско-Донецком пути в IV в. (эсты — венеты — готы — герулы) находит соответствие в аналогичной цепочке первой половины II в. н. э. на карте Кл. Птолемея (галинды — судины — ставаны — аланы) на том же пути, причем территориально эсты приблизительно соответствуют галиндам и судинам (Браун 1899), венеты — ставанам, а герулы и частично готы — аланам. Соответствие эстов галиндам и судинам и венетов ставанам носит, вероятно, не только территориальный, но и этнический характер.

Как мною отмечалось в докладах 1970–1971 гг. и в статьях 1974–1976 гг., наиболее точным археологическим соответствием вычисляемой по данным Иордана территории венетов IV в. являлось — на время написания этих статей — белое пятно на археологической карте III–V вв., которое я сначала назвал «зоной археологической пустоты» («die Zone der „archeologischen Hiatus“» — Mačinskij 1974: 68–69), затем, осторожнее, — «зоной археологической трудноуловимости» (Мачинский 1976, Мачинский, Тиханова 1976). М. Б. Щукин, совпадая в этом с И. Вернером (Werner 1981: 695–696: «weißen Flecke») предпочитает наименование «полесское белое пятно» (Щукин 1997: 131), которое устраивает и меня. В настоящее время полесское белое пятно III–V вв., синхронное в основном черняховской культуре, начинает заполняться отдельными памятниками второй половины IV–V в., но для более раннего времени (III — первая половина IV в.) оно пока так и остается белым пятном (в центре которого, однако, имеются готские могильники III–IV вв. и поселения типа Курадово конца I — начала III в.). Более того, полесское белое пятно III–IV вв. является лишь сокращенным продолжением белого пятна, которое образовалось после прекращения уловимого существования милоградской культуры в начале III в. до н. э. и охватывало Восточное Полесье и земли к югу от него.

Мною было высказано основанное на сопоставлении данных Иордана о венетах с археологической реальностью полесского белого пятна и поддержанное позднее М. Б. Щукиным предположение о том, что «в III–IV вв. основная масса славян существует где-то в бассейне Припяти и Тетерева, а также, возможно, в Верхнем Понеманье и Поднепровье» (Мачинский 1976: 99). Ныне это предположение блистательно подтверждается данными археологии, полнее всего суммированными и убедительно проанализированными И. О. Гавритухиным (Гавритухин 1997; 2000; 2003), а для более раннего времени конца I — начала III в. — и В. Г. Белевцом (2007а; 2008).

В своей проблемной статье «Начало великого славянского расселения на юг и запад» И. О. Гавритухин на основании тщательного анализа форм керамики и всего вещевого материала выделяет древнейшие памятники пражской славенской культуры, на которых обнаружен вещевой комплекс начальной «фазы 0» по его классификации (Гавритухин 2000: рис. 1), а затем определяет ареал, в котором «следует искать зону формирования ядра пражской культуры» (Гавритухин 2000: 82, 83; рис. 5д; 2009).

Этот очерченный на карте ареал в точности соответствует центральной и южной части той «зоны археологической трудноуловимости» или полесского белого пятна, которую я выделил некогда как область, где проживала «в III–IV вв. основная масса славян», имея в виду венетов Иордана, известных позднее под именем склавенов и антов. А фраза Гавритухина о том, что «западная, северная и восточная границы искомого ареала пока не ясны», еще более сближает размеры и очертания его «искомого ареала» с моей давно найденной «зоной», которая именно на северо-западе, севере и востоке несколько выходит за пределы «ареала» Гавритухина[149]. А поскольку я исходил в первую очередь из письменных источников (Иордан и др.), то налицо блистательное подтверждение их показаний данными археологии, причем не негативными, как у меня в прошлом (отсутствие памятников, которые должны быть найдены), а позитивными (найденные памятники ожидаемого облика). К сожалению, никакой ссылки на работы Д. А. Мачинского и М. Б. Щукина в этой статье у Гавритухина нет, хотя здесь мы имеем дело с редким случаем совпадения данных истории и археологии.

В целом приходится констатировать, что невнимание И. О. Гавритухина к письменным источникам, данным языкознания и работам своих предшественников ведет и к неточности в самой постановке проблемы, и к упущению ряда напрашивающихся сопоставлений, продуктивных для реконструкции этнокультурной и политической ситуации в середине — второй половине IV в. в изучаемом регионе[150].

Отмеченные упущения слегка ослабляют исследование И. О. Гавритухина, в целом, на мой взгляд, правильно ставящего проблему «славянской прародины» и «великого славянского расселения» и намечающего ее разрешение на базе тщательного анализа не слишком выразительного археологического материала.

Строго говоря, нет прямых письменных свидетельств о том, что этноним *slavēne как самоназвание существовал в IV в., когда и начинается, судя по всему, расселение из полесского белого пятна славеноязычных носителей корчакско-пражской культуры (предпочитаю это название по группе памятников у с. Корчак на Житомирщине, где представлена фаза 0 этой культуры, датируемая второй половиной IV в., названию «пражская культура»: поблизости от Праги нет славенских памятников ранее VI в.). Впрочем, опираясь на другие данные (см. ниже), я убежден, что самоназвание *slavēne или *slavāne уже существовало не позднее начала II в.

Фаза 0 датируется IV в. (Гавритухин 2000) или, уточненно, «около второй половины IV в.» (Гавритухин 2003: 133), т. е. ранний этап корчакско-пражской культуры не только соответствует венетам Иордана, но и хронологически совпадает с первым зафиксированным событием истории славен, выступающих под именем венетов (Mačinskij 1974), — их войной с готами и последующим подчинением последним в пределах 340–375 гг. Ни это поразительное совпадение, ни то, что эта группа славеноязычного (судя по всему) населения называлась соседями-германцами именем «венеты», И. О. Гавритухин опять-таки не отмечает. А ведь немаловажно, что древнейшая венето-славенская археологическая культура кристаллизуется именно в эпоху интенсивного взаимодействия ее создателей и носителей с готами. (Вопрос о соотношении этнонимов Venethi и Anti будет затронут далее, в другом разделе статьи.)

Итак, на данный момент достоверная история славянства, по данным и письменных источников, и археологии, начинается с середины IV в., и ее начало характеризуется двумя компонентами: интенсивным контактом с германским миром и предшествующей во времени «зоной трудноуловимости», которая наблюдается как в археологическом материале, так и в свидетельствах античных авторов. Естественно, что пустота, предшествующая древнейшей фазе 0 корчакской культуры, является относительной и постепенно будет хотя бы отчасти заполнена археологическими памятниками. Однако ее наличие на данный момент, возможно, говорит о каких-то трудноуловимых, нестабильных формах жизни в «зоне трудноуловимости» в период III — первой половины IV в., после вторжения готов. В плане ее истоков взгляд естественно обращается к полесскому варианту зарубинецкой культуры, конец которого, выражающийся ярче всего в прекращении функционирования могильников в третьей четверти I в. н. э. (обоснование даты — в другом разделе), вряд ли все же означает полное исчезновение из Полесья оставившего его населения.

Таким образом, один возможный этнокультурный компонент, предположительно участвовавший в возникновении корчакско-пражской культуры, — это зарубинецкая культура Полесья II в. до н. э. — середины I в. н. э. и отдельные ее элементы, сохранявшиеся позднее, на что я давно обращал внимание (Мачинский 1976: 94). Но этот компонент никак не может быть основным, определяющим этническое лицо носителей корчакско-пражской культуры. И для этого существуют три взаимосвязанные причины.

1. Классическая зарубинецкая культура Полесья и Среднего Поднепровья (II в. до н. э. — середина I в. н. э.) и поенештская культура междуречья Серета и Днестра, входящие (особенно явственно на раннем этапе) в зарубинецко-поенештскую культурную общность, убедительно соотносятся с этносом, именуемым в письменных источниках (Страбон, Плиний Старший, Тацит, Кл. Птолемей, Певтингерова карта) бастарнами и певкинами (Мачинский 1966а; Мачинский, Тиханова 1976: 72–76; Щукин 1993; 1994а: 116–119; 1997: 113–114; Абезгауз, Еременко и др. 1992; Еременко 1997); исключение составляют, возможно, верхнеднепровские варианты зарубинецкой культуры, находящиеся на территории, не освещенной достаточно убедительно письменными свидетельствами. Германоязычность бастарнов-певкинов достаточно хорошо документируется источниками (Страбон, Плиний Старший, Тацит), хотя можно предполагать, что на раннем этапе в их составе была и какая-то другая индоевропейская этногруппа или же их язык, родственный германскому, имел черты, сближающие его с индоевропейскими языками кельто-иллирийского круга (Liv. XL. 57, 8–9; XLIV. 26; Мачинский 1973а). В любом случае бастарны-певкины определенно отличаются и Иорданом, и другими (Тацит, Кл. Птолемей, Певтингеровы таблицы) от венетов-венедов, и даже, в известной мере, противопоставляются им.

2. Даже если не акцентировать несомненную соотнесенность зарубинецкой культуры Полесья (и всей зарубинецко-поянештской общности) с бастарнами, остается археологическая реальность, состоящая в том, что все основные компоненты ранней зарубинецкой культуры Полесья и Среднего Поднепровья, а также поенештской культуры, входящей в зарубинецко-поенештскую общность, имеют истоки на западе, в поморской культуре, сложившейся на территории Польши, и в Jastorf-Kultur Северной Германии, являвшейся со второй половины VI в. до н. э., как полагают, ядром формирующейся германской этноязыковой общности. Лишь отдельные элементы (например, фибулы с треугольной спинкой) имеют истоки на юго-западе, на Балканском полуострове, и хорошо увязываются с походами бастарнов в этом направлении в 179–168 гг. до н. э. (Мачинский, Тиханова 1976: 74; Каспарова 1977; 1978).

3. При этом данные лингвистики, палеоботаники, палеоихтиологии и климатологии безусловно свидетельствуют о том, что область сложения славянства лежала к востоку от Западного Буга. Западной границей возможной славянской прародины является знаменитая «буковая граница» — восточная граница распространения бука, идущая от побережья Балтики между устьем Вислы и Кенигсбергом, пересекающая Западный Буг в его нижнем и верхнем течении, выходящая на среднее течение Днестра и поворачивающая на запад к Карпатам несколько южнее Кишинева. Неподалеку от восточной границы распространения бука проходят и восточные рубежи произрастания ряда других центральноевропейских деревьев и иных растений, названия коих отсутствовали в общесла-вянском до великого расселения словен и были заимствованы им в процессе миграции на запад из германских и иных языков. Все виды деревь-ев, произрастающие восточнее этих рубежей, между Западным Бугом и Днепром, имеют в славянских языках исконные наименования. Буковая граница установлена давно (Rostafiński 1908; Moszyński 1925; 1957; 1962; Ulaszyn 1959) и никем всерьез не опровергнута; в частности, ее рассматривал как один из аргументов в пользу восточноевропейской прародины славянства замечательный польский археолог и историк К. Годловский (Godłowski 1979).

Попытки некоторых ученых поставить под сомнение значение «буковой границы» на основании того, что в древности ареалы различных деревьев, названия коих были заимствованы славянами западнее Западного Буга у германцев и иных этносов, могли быть иными, чем в современности, наивны и тенденциозны[151]. Данные палеоклиматологии убедительно показывают, что в I–IV вв. климат в Центральной и Восточной Европе был даже несколько теплее, чем в современности, и, таким образом, восточная граница ареалов бука, тиса и ряда других растений (названия коих отсутствуют в общеславянском и были заимствованы из других языков) могла пролегать лишь еще северо-восточнее, чем ныне, что отодвигает прародину славянства еще далее на восток. Сама «буковая граница» (от Кенигсберга на Кишинев) имеет глубокие географо-климатические основания, отделяя территорию «Европейского полуострова», окруженного незамерзающими морями, от монолитной континентальной «Европейской Скифии», продуваемой зимой холодными северо-восточными и восточными ветрами, достигающими Карпат (Мачинский 1988).

По данным языкознания, прародина славян не включала в себя морского побережья (Балтика), степей и гор (Карпаты). Из новых аргументов, вводимых в научный оборот и уточняющих местоположение славянской прародины, наибольшее значение имеют работы В. Т. Коломиец (1978; 1983), установившей, что праславянские названия пресноводных рыб, общие для всех или почти всех славянских языков, указывают на довольно ограниченную территорию, где эта номенклатура могла сформироваться — на территорию к западу от Днепра и Березины и к северу от Припяти, т. е. на бассейн Немана и Западной Двины. Результаты этих исследований имеют особенное значение для выявления того основного этнокультурного северного компонента, который, трансформируясь, участвовал в создании ранней корчакско-пражской культуры.

Таким образом, некие остаточные проявления зарубинецкой культуры Полесья в памятниках бассейна Припяти (и на части Подляшья и Мазовии) после середины I в. н. э. (а также, возможно, традиции зарубинецкой культуры в синхронных памятниках Среднего Днепра) — это весьма вероятный, но не этноопределяющий компонент ранней корчакско-пражской культуры. На другой компонент я также указывал давно и неоднократно (Мачинский 1973; 1976; 1981). Это лесные культуры севернее Полесья, и в первую очередь культура поздней штрихованной керамики, пережившая существенную трансформацию при ее предполагаемой миграции на юг во второй половине I — первой половине III в. Мною была отмечена ее высоковероятная соотнесенность с частью венетов Тацита и со ставанами Кл. Птолемея. Я уже пытался обратить внимание на позднейшие памятники культуры штрихованной керамики, в керамическом комплексе и отдельных чертах которых мне виделись признаки (иногда малоубедительные) трансформации, ведущей к сложению славенской корчакско-пражской культуры (Мачинский 1981; 1989б). Мои наблюдения и идеи были подхвачены и аргументированно развиты Вас. А. Булкиным (1993) и отчасти М. Б. Щукиным и Г. С. Лебедевым. Ныне добавлю, что территория культуры поздней щтрихованной керамики (середина I в. до н. э. — первая половина III в. н. э.) почти совпадает с прародиной славен, реконструируемой по работам В. Т. Коломиец.

И вот теперь И. О. Гавритухин спустя 20–25 лет приходит к той же идее. Наконец-то на юге ареала этой культуры обнаружено «городище Ивань, где прослежено ее взаимодействие с традициями зарубинецкого круга». Возникает предположение, что «зарубинецкий компонент является здесь частью местного набора культуры штрихованной керамики» и что этот компонент можно расценивать «как типологически переходный от зарубинецкой „классики“ Полесья к очерченному выше „протопражскому“ керамическому набору». В итоге И. О. Гавритухин заключает: «Северополесские материалы позволяют <…> ставить вопрос о роли контактной зоны культуры штрихованной керамики и зарубинецкой или позднезарубинецкой в процессе формирования пражской культуры» (Гавритухин 2003: 135–136).

Примерно об этом я и писал в 1976, 1981, 1989 гг. Полагаю, что если в формировании керамического комплекса корчакско-пражской культуры (относящегося, вероятно, к женской субкультуре) определенную роль могли сыграть горшки зарубинецкой традиции, то в других областях культуры, в общем ее «лесном облике» (Щукин 1997: 131, 132) и, главное, в языке ее носителей, преобладало воздействие «штриховиков», а возможно, и других выходцев с севера — «балто-праславян» (?), двигавшихся на юг и вбиравших в себя германоязычные и ираноязычные этниче-ские компоненты.

Та «зона археологической трудноуловимости», из которой в середине IV в. возникает «искомый ареал» древнейших памятников корчакско-пражской культуры по Гавритухину (соответствующих венетам Иордана времен Херманарика), прослеживалась до недавнего времени в одних и тех же границах с третьей четверти I в. н. э., после исчезновения классической зарубинецкой культуры Полесья. Однако подобная же зона археологической трудноуловимости, только меньших размеров, обнаруживается и ранее, во II в. до н. э. — середине I в. н. э., между полесским, среднеднепровским и верхнеднепровским локальными вариантами зарубинецкой культуры. Территория этой меньшей и древнейшей зоны была занята в VII–III вв. до н. э. центральной частью милоградской культуры, исчезающей, по мнению В. Е. Еременко, еще до появления зарубинецкой культуры. Однако имеются отдельные наблюдения, говорящие за то, что милоградская культура могла продолжать свое существование и позднее, вплоть до середины I в. н. э. (Мачинский 1967; Щукин 1994а: 111–112). На данный момент неясно, какой этнос обитал во II в. до н. э. — середине I в. н. э. в этой «малой зоне», центр которой поражен последствиями Чернобыльской катастрофы, и какие археологические памятники оставлены им. И навряд ли ситуация прояснится в ближайшие десятилетия. Думается все же, что не следует целиком сбрасывать со счетов в поисках предков славян и то население, которое оставило милоградскую культуру, и потомков этого населения, о чем я некогда уже писал (Мачинский 1966б).

Этот раздел — вставной и несколько нарушающий логику построения всей работы. Однако поскольку в предыдущем разделе была затронута тема этнической атрибуции ЗК, а в археологической литературе уже господствует мнение о славянстве всех памятников, некорректно называемых «постзарубинецкими» или «позднезарубинецкими», что чревато грядущим признанием славянства и самой ЗК, то необходимо именно здесь и сейчас напомнить о некоторых основополагающих фактах и не дать вновь образоваться в этом месте «нарыву лжеславянофильства» — национальной болезни русской и украинской исторической науки, для более позднего времени перерастающей в России в «лжерусофильство».

Вначале коснусь одного давнего поучительного эпизода из истории изучения означенной темы.

В своем фундаментальном классическом труде «На рубеже эр» М. Б. Щукин отмечает, что Д. А. Мачинский (Мачинский 1966а) «предположил», что именно во время походов бастарнов на Балканский полуостров в 182–168 гг. до н. э. (описанных Титом Ливием) произошло сложение культуры поенешти-лукашевка (входящей в зарубинецко-поенештскую общность), и далее пишет: «Но в его распоряжении было еще мало археологического материала, подтверждающего эту мысль. Такие материалы собрала К. В. Каспарова (Каспарова 1978). <…> Этнографической особенностью носителей зарубинецкой культуры были <…> „зарубинецкие“ <…> фибулы с треугольным щитком. <…> К. В. Каспаровой удалось найти прототипы этой формы в „копьевидных“ фибулах… Балканского полуострова <…>. Идея Д. А. Мачинского в результате работ К. В. Каспаровой обрела плоть» (Щукин 1994а: 117).

К сожалению, Марк Борисович запамятовал то, что я довел до его сведения еще в 1978 г., после появления соответствующих статей К. В. Каспаровой. Тогда он в целом согласился со мной, написав мне сохранившееся письмо. Кратко напоминаю суть того, что рассказал ему.

В 1966 г. А. К. Амброз обратил внимание на сходство «зарубинецких» фибул с фибулами Югославии с треугольным щитком, заключив, однако, что «для суждения о соотношении рассмотренных фибул с зарубинецкими пока нет данных». При этом он картировал известные ему находки этих фибул на северо-западе Балканского полуострова (Амброз 1966: 18–19; табл. 18, 3). В том же 1966 г. я не «предположил», что культура поенешти связана с бастарнами, а безоговорочно соотнес ее с ними (Мачинский 1966а: 95). В 1967 г. я написал статью «Корчеватовский могильник и хронология зарубинецкой культуры Среднего Поднепровья», хранящуюся ныне в моем архиве. В этой статье я указал, что, в отличие от А. К. Амброза, считаю, что «„зарубинецкая“ фибула не является, как считалось до сих пор, изолированной формой <…>, так как на Балканском полуострове существует <…> фибула <…> аналогичная „зарубинецкой“, причем ранние ее варианты <…> датируются II в. до н. э.». Я настаивал, что это сходство не случайно, а обусловлено прямыми связями между всей зарубинецкой культурой и Подунавьем, что «при датировке наших фибул нужно учитывать хронологию их южных „близнецов“» и относить сложение зарубинецкой культуры ко II в. до н. э. При этом я ссылался на работы, посвященные археологии Северо-Западных Балкан, в том числе на раскопки некрополя в Езерине, давшие наиболее ранние на тот момент образцы таких фибул (Мачинский 1967: 29, рукопись). Из-за некоторых обстоятельств я не отдал тогда эту статью в печать.

В отличие от А. К. Амброза и К. В. Каспаровой (до 1974 г.) я никогда не ограничивал сложение зарубинецкой культуры началом I в. до н. э., а начиная с работ 1965 г. относил его ко второй половине II в. до н. э. или к концу II в. до н. э., а в 1973 г., опираясь на этнокарту Страбона, я определенно признавал бастарнами население, оставившее группу поенешти и зарубинецкие памятники южной части Среднего Поднепровья и среднего Ю. Буга (Мачинский 1965а; 1965б; 1966а; 1973а). Я всегда подчеркивал особую близость группы поенешти с зарубинецкой культурой, особенно с зарубинецкой культурой Полесья на раннем этапе, и ввел общее для них обозначение «зарубинецкая культурная общность» (Мачинский 1973а; 1976), позднее замененное М. Б. Щукиным на зарубинецко-поенештскую общность.

В отличие от меня, К. В. Каспарова (до 1974 г.), следуя за А. К. Амброзом, датировала возникновение зарубинецкой культуры началом I в. до н. э., никогда не придавала никакого значения балканским аналогам «зарубинецких» фибул и не упоминала о походах бастарнов на Балканы в 182–168 гг. до н. э.

В январе — феврале 1974 г. я передал в редакцию «Археологического сборника Государственного Эрмитажа» (АСГЭ) мою написанную в 1967 г. и хранящуюся в моем архиве статью, где обращается внимание на решающее значение балканских аналогов «зарубинецких» фибул для определения хронологии и культурного облика зарубинецкой культуры. Статья должна была пойти в АСГЭ № 18. До этого ряд моих статей печатался и принимался в АСГЭ (№ 13, 1971 г.; № 15, 1973 г.; № 16, 1974 г.; № 17, 1976 г.), и никогда я не слышал о каких-либо внутренних рецензиях на них. На этот раз заведующая ОИПК ГЭ Г. И. Смирнова передала мою статью на рецензию К. В. Каспаровой, с которой ее связывали очень тесные отношения, и та дала отрицательный отзыв, исключающий возможность публикации статьи. Об этом мне сообщила Г. И. Смирнова, а сама К. В. Каспарова не сказала мне ни слова и избегала встреч со мной. А в 1977 г. в АСГЭ № 18 появилась статья Каспаровой «О фибулах зарубинецкого типа», где она приводит все упомянутые мной балканские аналогии, добавляя к ним еще ряд памятников, частично опубликованных уже после моей машинописной статьи 1967 г., и предполагает, что ранние «зарубинецкие» фибулы можно датировать не позднее середины II в. до н. э. Ссылаясь на другую мою статью (Мачинский 1973а), К. В. Каспарова сообщает: «В рассказах античных писателей о походах бастарнов в 179–168 гг. до н. э. через Дунай <…> упоминается кельто-иллирийское племя скордисков», с которым она и связывает некоторые пункты, где были найдены «копьевидные» фибулы (Каспарова 1977). Никаких «рассказов античных писателей» об этих походах и о союзе бастарнов и скордисков не существует, а есть уникальное подробное описание их в «Истории» Тита Ливия, проанализированное в моих статьях. Просто до этой работы К. В. Каспарова никогда не привлекала письменные источники для понимания сути зарубинецкой культуры и ознакомилась с ними лишь по моим статьям. Об этнической атрибуции зарубинецкой культуры К. В. Каспарова осторожно пишет лишь следующее: «Как известно, с именем бастарнов связываются памятники типа Поянешты-Лукашевка, некоторая близость которых к зарубинецкой культуре несомненна» (Каспарова 1977: 76). К несомненным достоинствам этой полезной статьи следует отнести скрупулезно собранные сведения о большом количестве местонахождений «копьевидных» фибул и точное их картирование.

Вот эту-то статью М. Б. Щукин (неточно датируя ее 1978 г.) и считал поворотным моментом в этнической атрибуции зарубинецкой культуры как культуры бастарнов.

Вслед за этой статьей сразу вышла другая, где К. В. Каспарова подробно и убедительно рассматривает все фибулы и другие вещи зарубинецкой культуры, имеющие балканское происхождение, и чуть смелее, хотя без достаточной определенности, подходит к вопросу о ее этническом лице: «Юго-западные связи зарубинецкой культуры, наблюдаемые по археологическому материалу и подтверждаемые письменными источниками именно в период ее формирования, в начале — середине II в. до н. э., позволяют предполагать, что бастарны должны были играть здесь существенную роль». Безусловно бастарнской она считает лишь культуру поенешти-лукашевка (Каспарова 1978).

Позднее принадлежность зарубинецкой культуры и зарубинецко-поенештской общности бастарнам была доказана прежде всего работами В. Е. Еременко и М. Б. Щукина. Но М. Б. Щукин и обычно очень внимательный В. Е. Еременко не заметили (или забыли), что, предугадывая вышеописанное развитие событий, я уже в 1976 г. (Мачинский, Тиханова 1976: 74), за год до первой статьи Каспаровой, резюмируя свою статью 1967 г., указал на балканские аналогии и кратко, но доходчиво объяснил, что они доказывают участие населения, оставившего зарубинецкую культуру, в походах бастарнов на Балканы и позволяют датировать ее сложение серединой II в. до н. э. Так что (перифразируя М. Б. Щукина) «плоть» для своей «идеи» я «обрел» сам, а уж потом другие использовали и идею, и плоть по своему усмотрению.

Впрочем, все сложилось, в некотором роде, весьма неплохо для науки. Отдавая в 1974 г. свою статью 1967 г. в АСГЭ, я не собирался больше заниматься ни зарубинецкой культурой, ни зарубинецко-поенештской общностью, а начиная с 1971 г. переключился на другие темы. А К. В. Каспарова, до 1974 г. следовавшая в изучении зарубинецкой культуры в фарватере Ю. В. Кухаренко и А. К. Амброза, начиная со статей 1977–1978 гг. превращается в того самостоятельного исследователя, который делает ряд основополагающих наблюдений о зарождении, развитии и угасании этой культуры, и ее насыщенные скрупулезно проанализированным материалом статьи представляют несомненно новый этап в изучении зарубинецкой культуры и ее взаимосвязей с другими культурами. Общение и дискуссии с К. В. Каспаровой несомненно способствовали формированию талантливого исследователя проблем зарубинецкой культуры и других культур Восточной Европы В. Е. Еременко, считавшего себя продолжателем методов исследования К. В. Каспаровой (а также М. Б. Щукина и Д. А. Мачинского) (Еременко 2000а: 15).

Далее, обосновывая свои представления (сложившиеся после вторичного анализа источников) о времени возникновения и изчезновения классической зарубинецкой культуры и всей зарубинецко-поенештской общности, об их этнолингвистической атрибуции и их месте в истории «Европейской Скифии»[153], я коснусь четырех тем:

1. Основные истоки зарубинецкой культуры и зарубинецко-поенештской общности.

2. Формирование зарубинецкой культуры и зарубинецко-поенештской общности (исторический контекст, время и территория).

3. Бастарны как доминирующий этнос в составе создателей и носителей классической зарубинецкой культуры (не позднее 50–70-х гг. н. э.) и зарубинецко-поенештской общности.

4. Германское ядро бастарнов.

Отталкиваясь от этнокультурной ситуации середины IV–V в., когда область «славенской прародины» достаточно хорошо очерчивается и письменными источниками, и археологией, и лингвистикой, следовало бы двигаться в глубь веков и реконструировать ситуацию середины I — начала IV в. Но прежде чем заняться этим, остановимся на других письменных сообщениях о «славенской прародине», более поздних, чем сведения Иордана, а иногда и восходящих, видимо, к нему же.

Ближайшим по времени является текст из «Космографии» Равеннского Анонима, написанный на латыни ок. 700 г.:

На реконструируемой по данным Равеннского Анонима карте, где центром отсчета является Равенна, эта Скифия помещается к западу от Вислы. Однако ряд моментов говорит за то, что эти сведения восходят к Иордану (или к общему с ним источнику) и что за этой Скифией стоит расположенная восточнее Вислы Скифия Иордана (или некая ее часть), примыкающая на севере к Океану, которая соответствует Скифии Плиния Старшего и многих античных авторов, — только в поздней и искаженной трактовке Равеннского Анонима она оказалась, вопреки всей античной традиции, помещена западнее, а не восточнее Вислы (возможно, потому, что к 700 г. склавины были хорошо известны на землях западнее Вислы). Itites и Сhimabes обычно трактуются исследователями как искаженное написание этнонимов Antes и Vinades (Vinethes), но только у Иордана упоминаются (в тесной взаимосвязи — как и в Равеннском Анониме) и склавены, и анты, и венеты, помещаемые им в Скифии, лежащей восточнее Вислы и южнее Океана (правда, прочтение Сhimabes как искаженное Vinethes/Vinades весьма сомнительно). Кроме того, именно в этом отрывке Равенского Анонима слово patria употреблено в значении «страна», что характерно для Иордана (Подосинов 2002: 213). Вообще Иордан является одним из главных источников Равеннского Анонима при описании Скифии и Северной Европы; он упомянут там восемь раз (Подосинов 2002: 214), причем один раз, с эпитетом «мудрейший», в том же двенадцатом параграфе книги I, в котором содержится отрывок о склавинах.

В переводе А. В. Подосинова две разные глагольные формы, образованные от разных глаголов — exorta est от exorior и egressi sunt от egredior, — переданы одинаково: «вышел» и «вышли». Однако эти глаголы имеют разные семантические поля, и если второй действительно значит «выходить», то одно из основных значений первого (exorior) — «возникать, проистекать, происходить». Примечательно, что именно этот глагол употреблен у Иордана в рассказе о происхождении венетов, склавенов и антов (Iord. Get. 119): ab una stirpe exorti — выражение, которое исследователи неуклонно переводят как «происходят (произойдя, произошедшие) из одного корня» (см. выше). Полагаю, что и в обсуждаемом отрывке это значение необходимо сохранить. Кроме того, отсутствующее в латинском оригинале слово «тоже», возникающее с русском в переводе А. В. Подосинова, запутывает текст, поскольку непонятно, к чему оно относится. Поэтому решаюсь предложить следующий перевод:

Таким образом, в отличие от текста Иордана, этот отрывок можно понимать в том смысле, что и Itites (Antes), и Chimabes (Vinethes?) являются производными от Sclaveni («произошли от них»), тогда как у Иордана склавены и анты «происходят» от венетов. Это можно было бы рассматривать как определенное свидетельство в пользу древности и приоритетности самоназвания *slavēne (к которому восходит латинское Sclaveni), если бы текст Равеннского Анонима был более надежен.

Также к Иордану, возможно, в конечном счете восходит (или общим с ним источникам) и записанный не позднее 947 г. рассказ арабского писателя ал-Мас’уди (род. между 893 и 896 — ум. 956) о древнем царе Мадж. ке, возглавлявшем племя В. линана (вариант: В. литана), о котором говорится следующее: «…за этим племенем, бывало, следовали в древности все племена сакалиба (славен/словен), так как главный царь был у них, и все их цари повиновались ему <…>. Это племя корень из корней сакалиба, который почитается среди их племени». Контекст, в котором находится этот отрывок, говорит за то, что племя, название которого читается и осмысляется обычно как В. линана (волыняне?) или В. литана (велеты?), следует искать в западной части Центральной Европы (а никак не в восточной). Из текста, правда, не явствует, где это «племя» жило в древности. Со сведениями Иордана этот отрывок можно сопоставлять, если принять интересную гипотезу Д. Е. Мишина: «Имеется в виду мифический народ В. линана, от которого, согласно ал-Мас’уди, пошли остальные народы сакалиба. В.линана <…> следует, скорее всего, отождествить с венетами, которых ал-Мас’уди, по-видимому, знал из каких-то арабских <…> переложений западноевропейских источников. Наиболее приемлемой графической конъектурой кажется Вината» (Мишин 2002: 136, 137, 140; 1996: 69–77). Но из всех известных нам «западноевропейских источников» только Иордан знает венетов как прямых предков склавен. Кроме того, выражение «это племя (В. литана или Вината. — Д. М.) корень из корней сакалиба» перекликается с фразой Иордана: «Они же (венеты. — Д. М.), произошедшие из одного корня, три ныне названия произвели, т. е. венетов, антов и склавенов». Возможно, в цитируемом отрывке ал-Мас’уди использован опосредованно текст Иордана (или их общего неизвестного источника).

О том, что среди западных славян в VII–VIII вв. могло быть племя, принявшее и сохраняющее древнее, освященное готской эпической традицией имя венетов, говорит сообщение «Повести временных лет» о вятичах (*вентичах), переселившихся «от ляхов» на Оку. Реальностью мог бы быть и их эпоним Вятко (*Вентъко), — не сокращенный ли это вариант имени типа Вячеслав/Венцеслав?

Представляется, что сочинение Тацита под скромным названием «О происхождении и местах обитания германцев» (сокращенно «Германия») до сих пор в некоторых отношениях не оценено в полной мере — во всяком случае, в известных мне отечественных научных трудах.

Давно и многократно отмечалось, что «Германия» целиком построена на противопоставлении «примитивной» жизни и культуры германцев и развитой цивилизации античного мира, объединенного в границах Римской империи. Этическая сторона отдельных таких сопоставлений в большинстве случаев не в пользу Рима, при этом и германцы не идеализируются. Этим противопоставлением Тацит выделяет и «уравнивает в правах» две основные этнокультурные силы — романство и германство, — которые в противоборстве и сотрудничестве сыграют в будущем ведущую роль и в сложении Европы, и в создании системы глобальных связей[167]. Но Тацит в «Германии» дает также краткие, но очень емкие и меткие характеристики и других этносов, в дальнейшем сыгравших свои роли в сложении Европы: и постепенно сходящих с арены галлов (кельтов), и противостоящих германцам на юго-востоке степняков-сарматов, и эстиев (западных балтов), и венетов (праславян и, отчасти, срединных и восточных балтов), и феннов (финноязычных саамов?).

В свете вышеприведенных свидетельств Тацита о происхождении и прародине германцев для меня несомненно, что те несколько фраз, которые в «Германии» прямо или косвенно относятся к венетам (в значительной своей части — праславянам), в сжатой форме несут бесценную информацию о конкретных месте, времени и обстоятельствах зарождения славянства, предопределяющих многое в последующей истории его, и особенно в истории Руси IX–XIII вв. (на территории коей и находилась «прародина славян») и ее исторических наследников вплоть до современных России, Украины и Белоруссии.

Давно сделанное мною и М. А. Тихановой открытие (Мачинский 1976: 85, 91; Мачинский, Тиханова 1976: 67, 71) состоит в том, что нечто очень важное Тацит сообщает о венетах косвенно уже в первой фразе «Германии»:

Тацит, отказываясь от условной восточной границы Германии по Висле (которую до него обозначил Агриппа и чуть позднее него — Кл. Птолемей) и отступая от собственного принципа — очерчивать территорию водными границами (Рейн, Дунай, Океан), ограничивает ее именно на востоке, между Карпатами и Балтикой (Much 1967: 29–37), областью «обоюдного страха» между германцами и сарматами[170]. В последней главе «Германии» выясняется, что наиболее активной в военном отношении силой в уникальной зоне «обоюдного страха» между германцами и сарматами выступают именно венеты, которые, по Тациту, скорее сарматы по «нравам» (постоянные набеги с целью грабежа) и скорее германцы по домостроительству, наличию щитов и пешим походам. Некоторые основополагающие сведения об обстоятельствах и образе жизни венетов выясняются именно при сопоставлении первой и последней глав «Германии».

Но для выяснения обстоятельств жизни венетов также весьма важно понять, что Тацит говорит в концовке обобщающего описания германцев и Германии. Тацит описывает народы Германии, группируя их в определенные территориальные единства и постепенно двигаясь от Рейна на восток, затем от Дуная на север. Последнюю северо-восточную группировку германских этносов (которую он считает частью свевов) Тацит описывает, перечисляя их в направлении с юга на север:

И именно к востоку от этой последней, северо-восточной группировки германцев-свевов живут народы (в первую очередь певкины, венеты и фенны, отчасти — эстии), относительно которых Тацит сомневается, можно ли их причислять к германцам. В отношении эстиев, которых он в итоге включил в пределы «Свевии», так и не признав их определенно германцами (язык другой, земледелием занимаются прилежнее, чем ленивые германцы, невоинственны и основное оружие — дубины), Тацит, видимо, испытывал те же затруднения, что и М. Б. Щукин 1900 лет спустя. Только Тацит, со всеми оговорками, все же решил включить эстиев в состав Свевии и Германии, а М. Б. Щукин, на базе археологического материала, не без колебаний отнес культуру западнобалтских курганов (примерно соответствующую эстиям Тацита) не к «третьему» (германскому) миру, а к «четвертому» — миру лесных культур Восточной Европы (Щукин 1994а: 21). Полагаю, что включение эстиев в пределы Свевии в немалой степени обусловлено их местожительством на «правом» (восточном) берегу «Свевского моря», на котором господствовал гребной флот свионов, причисляемых Тацитом к свевам.

Из контекста ясно, что основные сведения об этих восточных народах Тацит получал (напрямую или через посредников) от германцев, в первую очередь от лугиев, с которыми соседствовали певкины и венеты, и, возможно, от готонов, сопредельных с эстиями; о последних сообщали и римские купцы, скупавшие балтийский янтарь и проезжавшие через земли лугиев и готонов, где они могли узнать кое-что и о певкинах и венетах. О феннах и их контактах с венетами, скорее всего, могли знать свионы, посещавшие на своих кораблях побережья Балтики, в том числе и восточные. Но весьма важно знать, когда были получены эти сведения. Обычно считается, что многое Тацит заимствовал из сочинений Плиния Старшего, написанных в 50–70-х гг. Однако в концовке первой фразы «Германии» Тацит сообщает, что «некоторые из… народов и королей», живущих на островах и берегах Океана, «недавно (nuper) стали известны благодаря войне». Но о власти королей у приморских народов Тацит сообщает только при описании северо-восточных германцев, находящихся в одной неразрывной связке с лугиями, — готонов, ругиев, лемовиев, свионов, значит, именно они стали известны недавно, благодаря войне.

Замечу, что обычное и освященное авторитетом Р. Муха отождествление этой «войны» с походом римского флота на восток в 5 г. н. э. (Łowmiański 1963) не выдерживает критики. Сам Р. Мух замечает, что флот тогда не продвинулся далее Северной Ютландии, и народы, упомянутые в других источниках при описании морского похода 5 г. (кимвры, харуды и др.), либо едва упомянуты Тацитом, либо опущены им совсем (Much 1967: 39). Добавлю: ни о каких «королях» у этих народов историк не знает; кроме того, этот поход не был «войной», и Тацит не включает его в свой перечень войн Рима с германцами (Tac. Ger. 37). Кроме того, как отмечали Лундстрем и Мух (Much 1967: 38), слово nuper — «недавно» у Тацита обычно обозначает совсем недавние события и не может быть применено к походу 5 г., имевшему место за 93 года до написания «Германии». Попытка объяснить это тем, что Тацит без изменений цитирует в первой и чрезвычайно оригинальной по смыслу фразе своего сочинения некий несохранившийся труд Тита Ливия, ни на чем не основана. Тацит, перечисляя войны с германцами, вообще не называет ни одного морского похода римлян, тем более что все они были лишь неглавной частью сухопутных операций.

Из всего этого напрашивается вывод, что в первой фразе «Германии» речь идет о некой сухопутной войне, произошедшей действительно незадолго до 98 г. и давшей возможность узнать новое о северо-восточных германцах — от Карпат до Скандинавии. Среди народов, живущих близ моря и управляемых королями, первыми названы готоны, по Тациту — северные соседи могущественных лугиев, «разделенных на многие племена» (Tac. Ger. 44). Эти два народа связаны особенно тесно — уже Страбон называет «большой народ лугиев» и «гутонов» в числе этносов, вошедших в состав государства Маробода (2 г. до н. э. — 19 г. н. э.). Плиний Старший включает в состав германцев-вандилиев названных рядом харинов (как принято считать, им тождественны харии, одно из племен лугиев, по Тациту) и гутонов. По этногенетической легенде самих готов, они после переселения из Скандинавии на южный берег Балтики сразу вступили в военный контакт с ульмеругами (ругии Тацита) и вандалами (другое имя лугиев Тацита) (Iord. Get. 26). Тацит, как и Плиний, кроме того, знает о янтарном торговом пути (Tac. Ger. 45), который реально проходил от Дуная к эстиям именно через земли лугиев и гутонов (янтарь даже назывался у эстиев германским словом glaesum) и предрасполагал оба народа к координации своих действий (дабы путь мог функционировать).

Предполагаю, что та недавняя война, когда были получены новые сведения о германцах северо-восточной группы — о лугиях, готонах и их соседях на Балтике — это, возможно, упоминаемое в «Римской истории» Диона Кассия под 91/92 г. н. э. следующее событие: «Лигийцы (т. е. лугии. — Д. М.) стали враждовать с какими-то свевами и отправили к Домициану послов с просьбой о военной помощи и ее получили. Она была сильна не числом, а своим достоинством. Им было дано всего только сто всадников. Возмущенные этим свевы призвали языгов и стали готовиться к тому, чтобы вместе с ними переправиться через Дунай» (D. Cass. LXVII, 5, 2). Из контекста ясно, что «какие-то свевы» — это, скорее всего, хорошо знакомые Диону Кассию южные свевы — маркоманы и квады. Однако контакт римлян с лугиями мог быть источником сведений об их северных соседях. Кроме того, под тем же 91/92 г. Дион Кассий сообщает о прибытии к Домициану короля семнонов Масия и об оказанной ему почетной встрече (D. Cass. LXVII, 5, 3). За этим визитом также могли скрываться какие-то неизвестные нам враждебные действия среди германских племен северо-востока, за которыми пристально следили римляне.

Сведения об этих событиях у Диона Кассия, скорее всего, восходят к Тациту, который не мог не описать их в несохранившейся части своих «Историй» и косвенно намекает на знакомство с ними в «Жизнеописании Агриколы», созданном в один год с «Германией»[171](Tac. Agr. 41). В 89–93 гг. Тацит по поручению Домициана служил где-то в прирейнских провинциях империи и был хорошо осведомлен о любых коллизиях в отношениях с германцами (Кнабе 1981: 79).

Имевшее символическое значение участие ста римских всадников в военных действиях на стороне сильнейшей группировки северо-восточных германцев — событие уникальное, и эта война, когда римляне на правах сподвижников оказались внутри мира восточных германцев, несомненно могла дать дополнительные сведения о военном потенциале и общественном устройстве как лугиев, так и их прибалтийских соседей и союзников. И действительно, только у Тацита мы находим сведения о власти королей и характере вооружения прибалтийских соседей лугиев — готонов, ругиев, лемовиев, а также об ударной военной силе лугиев, особом народе, отождествляемом обычно с хариями, и их особой тактике сражений в темные ночи с воинами, раскрашенными как привидения, которые «вселяют во врагов такой ужас (terrorem), что никто не может вынести это невиданное и как бы адское зрелище» (Tac. Ger. 43).

Таким образом, только при описании обычаев лугиев, самых восточных (наряду с готонами) достоверных германцев, граничивших с «сомнительными» германцами, певкинами и венетами, подвергшимися разнообразному воздействию сарматов, мы встречаемся с образом «ужаса», вызванного постоянной военной активностью одних и опасностью для других. Этот ужас (terror) представляет собой усиленный вариант образа «взаимного страха» (mutuus metus) первой фразы, страха (или ужаса), который и отделяет германцев от сарматов на востоке.

Известно, что Тацит при написании «Германии» много заимствовал из написанных в 52–77 гг. сочинений (в частности, из несохранившейся «Bella Germaniae») Плиния Старшего, участвовавшего в военных кампаниях в провинции Нижняя Германия в 47–51 гг. Однако уникальные сведения Тацита о лугиях, готонах, певкинах-бастарнах и венетах не находят никакого соответствия в сохранившейся «Historia Naturalis» Плиния, написанной позднее, чем «Bella Germaniae», и вполне отражающей его общие представления о германцах. Имени лугиев Плиний, в отличие от Тацита, не знает совсем, а их лидирующее племя харинов (хариев Тацита) объединяет в одну группу вандилиев вместе с варинами, которые, по Тациту, чистые свевы; певкины-бастарны у Плиния — несомненно, германцы, а у Тацита они — весьма сомнительные, не чистые германцы (о принципиальном различии венедов Плиния и венетов Тацита — см. ниже). Судя по всему, основные сведения Тацита о восточных германцах и венетах были получены уже после написания трудов Плиния.

Еще Э. Норден на основании анализа текста Тацита пришел к выводу, что именно последние (43–46) главы «Германии», содержащие сведения о лугиях, готонах, свионах, эстиях, певкинах, венетах и феннах, написаны на основании устных и письменных сообщений торговцев и воинов, лично побывавших у северо-восточных германцев, отражают реальность, очень близкую эпохе Тацита, и заслуживают доверия (Norden 1922: 433–450). Присоединяюсь к этому выводу.

Итак, сведения о восточных германцах у Тацита, возможно отчасти и восходящие к данным Плиния середины I в. н. э., были существенно дополнены материалами совсем недавними, полученными самим Тацитом, вероятнее всего, в 80–90-х гг. (он родился в конце 50-х гг.)[172]. Таким образом, и уникальные, полученные от северо-восточных германцев знания о певкинах, венетах и феннах относятся в основном к этому же времени. Весьма существенно, что сообщаемое об этих этносах относится ко времени после гибели классической зарубинецкой культуры Полесья и Среднего Поднепровья (не позднее 40–70-х гг.).

За описанием северо-восточных германцев (от Судет и Западных Карпат до юго-восточной части Скандинавского полуострова) и также включаемых в «Свевию» (а следовательно, и в «Германию») эстиев следует наиболее важный для славистов текст:

«Конец Свевии» означает не только и не столько границу Свевии (и Германии) на севере, как полагает Ф. В. Шелов-Коведяев (1991: 40), сколько всю северо-восточную и восточную границу и, как явствует из контекста, преимущественно восточную, означенную народами, живущими между германцами и сарматами. Собственно, начало последней главы «Германии» возвращает нас к тому, что говорилось в начале первой главы о последней, четвертой границе Германии, об «обоюдном страхе», отделяющем германцев от сарматов. Этот мотив придает сочинению Тацита безупречную кольцевую композицию.

Прежде чем анализировать характеристики каждого из трех народов, напомню, что два из трех народов, о которых пишет Тацит, — певкины и венеты — живут непосредственно в зоне «обоюдного страха» между германцами и сарматами. И если «ужас» (terror), наводимый германцами, достаточно выявляется описанием «войска призраков» в предыдущей главе, то ответный страх, вызываемый сарматами, нуждается в пояснении.

В период между 50 и 65 г. мир ираноязычных степняков Европы получил дополнительный импульс в сфере военной активности в направлении на запад и юг (Мачинский 1974: 131–132, Яценко 1993: 83–85). В это время сюда с востока вторгается наиболее мощная волна «аланов, прежних массагетов», быстро занимающих доминирующее положение среди родственных сарматских племен (Amm. Marc. XXII, 8, 38; XXXI, 2, 12–13; D. Cas. LXIX, 15). Уже римский поэт Лукан (39–65 гг.) знает «суровых и вечно воинственных аланов» и восклицает: «Пусть не останавливает массагета скифский Истр!», а Валерий Флакк (ум. ок. 90 г.) первыми среди воинственных народов близ Меотиды называет «пылких аланов». Среди степняков, уже живших ранее в Северном Причерноморье, надо отметить роксоланов, передовую группу аланов, появившуюся здесь не позднее II в. до н. э., которые с приходом родственных племен переживают в I в. н. э. новый пик военной активности. Плиний Старший (ум. в 79 г.) среди народов, последовательно доминировавших к северу от Нижнего Дуная, последними после аорсов (сарматов) называет аланов и роксоланов (Plin. NH IV, 80). Напомню, что большинство античных авторов не причисляют эти два народа сарматам, а противопоставляют одних другим. Редкое исключение представляет Тацит (Мачинский 1974).

В свете вышесказанного актуален следующий текст Тацита, поясняющий, кого он имел в виду под обобщающим этнонимом «сарматы» в «Германии», и подтверждающий данную им в этом сочинении характеристику. Речь идет о событиях в нижнем Подунавье в 68–69 гг.:

Здесь все перекликается с краткими, прямыми и косвенными характеристиками сарматов в «Германии»: и страшная сила ударов их конных отрядов, и склонность к грабежу (что заимствовали у них венеты), и отсутствие щитов у большинства из них (что отличает сарматов от венетов и германцев).

И вот в пограничной разделительной полосе между зонами доминирования «пассионарных» (по Тациту) германцев и сарматов первыми с юга названы в «Германии» певкины-бастарны, граничащие на севере с венетами. «Певкины, которых некоторые называют бастарнами» (Тацит) — это уже отнюдь не тот могущественный народ бастарнов, описанный Страбоном в связи с событиями конца II — начала I в. до н. э., занимающий огромную область к северу от Понта, «в глубине страны», между собственно германцами и Борисфеном (Мачинский 1974), и состоящий из нескольких племен — атмонов, сидонов и южных певкинов, «удерживающих» остров Певка в дельте Дуная. Страбон сообщает, что «бастарны, вероятно, сами германская народность» (Strabo VII, 2, 4; 17). Развернутая словесная этнокарта Северного Причерноморья, даваемая Страбоном, наводит на мысль, что он имел перед глазами некую реальную карту[175].

Это подтверждается тем, что именно в картографической традиции, представленной наиболее ярко картой Кл. Птолемея (середина II в. н. э., включает и более ранние данные), «певкины и бастерны», вопреки реальности середины I — середины II в. и в соответствии с реальностью II–I вв. до н. э. причислены в комментарии к «наиболее значительным народам» Европейской Сарматии. Певкины на карте помещены дважды: и в устье Истра (архаическая традиция), и к северу от Дакии, западнее бастернов (новые данные середины I — середины II в.). На Певтингеровой карте начала III в. Карпаты названы «бастарнскими Альпами», а бастарны помещены к востоку от них.

У Плиния Старшего два имени уже сливаются в единый этноним «певкины-бастерны», обозначающий пятую группу германцев, граничащую с даками. Певкинов в устье Дуная Плиний уже не знает. У Тацита же этноним «певкины» (изначально обозначавший у Страбона лишь южную группу бастарнов на Нижнем Дунае и к северу от него) становится главным обозначением населения, зажатого между германцами и сарматами и соседствующего с венетами и Карпатами. Показательно, что в тексте «Германии» победу одерживает имя певкинов — изначально самого юго-западного племени бастарнов, а имена их северо-восточных подразделений, равно как и общее имя, исчезают. Это может говорить о неком поражении (или уничтожении) северо-восточных групп бастарнов (носителей зарубинецкой культуры в Полесье и на Среднем Днепре?) около середины I в. н. э., остатки которых, возможно, отступили на юго-запад, в Верхнее Поднепровье и на Волынь, где смешались с родственным населением («зарубиноидные» памятники Подолии и Волыни?), сохранявшим имя певкинов (в результате возникли Звенигородская и Зубрецкая группы памятников?).

Этих поздних певкинов, зажатых между воинственными «чистыми» германцами, сарматами и венетами, Тацит впрямую так и не признает (в отличие от Плиния и отчасти Страбона) настоящими германцами. Они лишь по ряду параметров жизни — включая язык — «ведут себя, как германцы». Допускаю, что на Тацита могли повлиять сведения его информаторов-германцев. А о том, что их информация учитывалась, говорит утверждение, что певкины «обезображиваются почти до облика сарматов». Напомню, что под сарматами в широком смысле Тацит подразумевал всех степняков, включая наиболее активных — роксоланов и аланов. Но аланы, с точки зрения римлян, никак не были безобразны и выглядели, так сказать, «чистыми арийцами», какими они, даже по самоназванию, и являлись. «Почти все аланы высоки ростом и красивы, с умеренно белокурыми волосами; они страшны сдержанно грозным взглядом своих очей…» (Amm. Marc. XXXI, 2, 21). Так что представление о безобразности сарматов могло существовать лишь в среде их исконных врагов, восточных германцев, отделенных от степняков зоной «обоюдного страха», в которой и проживали певкины.

Тацит (вероятно, не без влияния, прямого и косвенного, информаторов-германцев) учитывает следующие критерии при отнесении какого-либо этноса к германцам: а) германский язык, б) германский образ жизни и обычаи (важны оседлость, свобода от подчинения или уплаты постоянной дани кому-либо, воинственность), в) чистоту крови и единство внешнего облика. «Сам я присоединяюсь к мнению тех, кто полагает, что племена Германии не смешивались через браки ни с какими другими народами и составляют особый, чистый и только на себя похожий народ; вследствие этого всем им присущ одинаковый облик <…>: свирепые темно-голубые глаза, золотисто-русые волосы, крупные тела…» (Tac. Ger. 4). Не правда ли, похоже на описание аланов у Марцеллина?

В отношении речи, образа жизни, оседлости, жилищ, певкины — «как германцы». Но по некоторым параметрам жизни — это ухудшенные германцы. Про настоящих германцев Тацит сообщает, что у них лишь дети, несовершеннолетние, растут «голые и грязные», а взрослые, «встав ото сна, [тотчас] умываются, чаще всего теплой водой», после чего едят «каждый за своим особым столом» (Tac. Ger. 20; 22). (К слову, римляне умывались после обеда.) У певкинов же — «грязь у всех».

Существеннее другое сопоставление. У настоящих германцев весьма деятельны и вожди, и их дружины (Tac. Ger. 13; 14) — и лишь иногда, когда нет войны, они проводят время в праздности или на охоте. Но если все их родное племя «бездействует (torpeat) в долгом мире и праздно-сти», то многие знатные юноши «отправляются к племенам, вовлеченным в войну, так как покой этому народу противен» (Tac. Ger. 14). А говоря о певкинах, используя слово того же корня, Тацит выражается очень определенно: «бездействие (torpor) знати». Такое постоянное бездействие знати, т. е. ударной военной силы, в зоне «обоюдного страха» между германцами и сарматами особенно недопустимо и говорит о пассивности, а возможно, и подчиненности этого этноса иноплеменникам.

Но наиболее недопустимо для германцев, по Тациту, то, что певкины «смешанными брачными связями обезображиваются почти до облика сарматов». Вообще тема особо тесных контактов бастарнов с ираноязычными кочевниками имеет давние корни. В концовке уже пересказанного текста Страбона о племенах бастарнов в конце II — середине I в. до н. э. после упоминания племени певкинов говорится, что самые северные из бастарнов, «занимающие равнины между Танаисом и Борисфеном, [называются] роксоланами» (Str. VII, 2, 17). И это не случайная оговорка, поскольку далее следует подробный рассказ о войнах роксоланов с полководцами Митридата Евпатора, превосходящий по длине повествование обо всех остальных племенах бастарнов. Возможно, в военных акциях, возглавленных роксоланами, принимали участие и настоящие бастарны, что и позволяло считать роксолан знаменитейшими и сильнейшими племенами бастарнов (Мачинский 1974).

В воссоздаваемой словесно этнокарте, отражающей реальность I в. н. э., говорится, что Дакию «тогда ограничивали с востока роксоланы, с севера сарматы и бастерны, с юга — река Данубий» (Iord. Get. 75). Эти живущие вместе с бастарнами сарматы, отличные и от роксолан, и от языгов, говорят в пользу существования некого сармато-бастарнского симбиоза на землях к северо-западу от Карпат.

Отметим, что когда Тацит в «Германии» говорит о строгих брачных обычаях и моногамии внутри чисто германских племен, он использует слова maritus, matrimonium, conjugalis (Tac. Ger. 18). Говоря же о брачных связях бастарнов с сарматами, он использует слово conubium «брак, бракосочетание; любовная связь» (Tac. Ger. 46) в словосочетании сonubiis mixtis, которое в данном случае предпочтительнее переводить «смешанными брачными связями», поскольку речь навряд ли идет о правильных, освященных германскими обычаями браках. Это же слово в сходном по смыслу словосочетании aliarum nationum conubiis Тацит использует, когда говорит о том, что германцы не подверглись смешению через брачные контакты с другими народами и остались sinceram… gentem «чистым (несмешанным) народом» (Tac. Ger. 4).

Учитывая оттенки значения этих словосочетаний, а также время, место и обстановку, в которых существовали «бездейственные» певкины в 50–90-х гг., можно предполагать, что «брачные связи» с воинственными сарматами далеко не всегда были добровольными для певкинских общин и родов. Но поскольку для «чистых» германцев любые формы зависимости от соседних народов (кроме союза с Римом, формально предполагавшего равноправие) считались недопустимыми (Tac. Ger. 43), одни лишь «брачные связи» с сарматами, несомненно нарушавшие «чистоту» певкинов и, вероятно, отчасти связанные с их зависимостью от сарматов, были для Тацита и его германских информаторов достаточным основанием, чтобы не причислять певкинов напрямую к германцам.

Прежде чем перейти к анализу характеристики венетов, данной в «Германии», попытаемся очертить ту территорию, на которой они, по Тациту, были доминирующим этносом. Напомню, что венеты помещены Тацитом в пограничную зону «взаимного страха» между германцами и сарматами, а непосредственное описание их жизнедеятельности начинается с утверждения, что они «заимствовали» у сарматов[176] практику быстрых набегов на большой территории с целью грабежа. Склонность к набегам вряд ли можно «заимствовать», лишь подвергаясь нападениям со стороны сарматов, так как трудно предположить, что легкая венетская пехота могла совершать успешные ответные походы против конных кочевников. Но заимствование практики таких набегов вполне вероятно при совместных военных действиях против, например, певкинов, «чистых германцев», еще каких-то неназванных относительно оседлых этносов, когда венеты выступали в виде вспомогательных войск или союзников сарматов (как позднее это многократно делали славяне по отношению к тем или другим кочевникам).

В любом случае все это предполагает наличие территориального соприкосновения с кочевым миром, которое могло иметь место на юге лесной зоны и в лесостепи: и на земле певкинов, в Верхнем Поднестровье, где сарматы, видимо, присутствовали или появлялись постоянно, и восточнее — от верхнего Южного Буга до среднего Днепра, где и происходил непосредственный контакт венетов и сарматов. Предположение о контактах с сарматами восточнее Днепра маловероятно для венетов Тацита, поскольку венеты помещены в области «взаимного страха» между германцами и сарматами, а допустить для второй половины I в. н. э. возможность даже отдельных рейдов германцев восточнее естественной границы по Днепру — затруднительно. (Напомню, что восточной границей антов, произошедших, по Иордану, от венетов, в конце IV — первой половине VI в. был, также по Иордану, Днепр; подробнее об этом — ниже.)

Несомненно, что рейды самих сарматов и, следовательно, зона их политического влияния захватывали во второй половине I–II в. н. э. всю лесостепь и южную часть лесной зоны от Вислы до Десны (что подтверждается и археологией). На юго-западе область доминирования венетов граничила с местами обитания певкинов, которые помещались во второй половине I — начале III в., по Тациту, Плинию, Кл. Птолемею, Певтингеровой карте и Иордану, в Северо-Восточном Прикарпатье, т. е., безусловно, в верхнем Поднестровье, возможно достигая верховий Южного Буга, Западного Буга и Горыни, что также подкрепляется данными археологии (зубрецкая группа памятников). На западе область венетов ограничивалась территорией безусловного доминирования восточных германцев, в первую очередь — многоплеменного «народа» лугиев. Свидетельства Тацита, Плиния, Кл. Птолемея убеждают, что германские племена (омброны, варины) жили и несколько восточнее Вислы, где их естественной границей с бастарнами, а со второй половины I в. н. э. — с венетами мог бы быть Западный Буг в своем верхнем и среднем течении. Эта граница совпадает с известной «буковой границей» и блистательно подтверж-дается археологией. Именно по Западному Бугу во II в. до н. э. — сере-дине II в. н. э. проходит восточная граница пшеворской культуры (Dąbrowska 1973), территориальная, хронологическая и культурная соотнесенность которой с многоплеменным союзом лугиев-вандалов поразительна и общепризнанна.

Именно в составе лугиев Тацитом отмечена особая этногруппа (вероятно harii), которая по степени своей воинственности, сакрализации (войско мертвых) и тактике ночных нападений не имеет аналогов во всем германском мире, описанном Тацитом. Действительно, никакая подобная военизированная группировка, наводящая terror (ужас) на врагов, не отмечена Тацитом ни на западной рейнской, ни на южной дунайской, ни на северной океанской границах Германии, ни при описании внутригерманских военных столкновений. Ее появление естественно именно на восточной границе Германии, рядом с областью «взаимного страха» между германцами и сарматами.

В «Германии» Тацит лишь косвенно, через обозначение этой «границы страха», через рассказ о пеших набегах и разбоях венетов, подражающих конным набегам сарматов, дает представление об опасности, силе и масштабах сарматского натиска. Однако в «Анналах», описывая набеги «сарматского племени роксоланов» на дунайскую границу в 68–69 гг., он констатирует: «Когда они наступают конными отрядами, то едва ли какой-либо боевой порядок устоит против них». Никакой «боевой порядок», включая и войско лугиев, вероятно, и не мог устоять в открытом бою против катафрактариев роксоланов и других «сарматов». Но не забудем, что между германцами и сарматами был «взаимный страх». И натиск сарматов сдерживался «ужасом» перед неожиданными ночными нападениями мобильного войска одного из восточных племен лугиев. Из текста Тацита, анализа его Р. Мухом и другими исследователями воссоздается следующая картина. Для нападения выбирались непроглядно темные ночи, воины до последнего момента были закрыты черными щитами (и, возможно, плащами и масками), а в мгновение нападения открывали свои тела (и лица?), раскраска которых (несомненно, белой краской) имитировала скелеты и черепа. Они изображали войско мертвых, вставшее из преисподней, и, вероятно, сами верили в то, что в них вселились восставшие предки. Нападавшие узнавали своих по белой раскраске, а сонные враги видели лишь войско смертоносных призраков. Подобные нападения на лагерь спящих противников производили на последних потрясающее впечатление и были весьма результативны (Tac. Ger. 43; Much 1967: 482–486).

Можно утверждать, что отряды этих лугиев состояли из тесно взаимодействующих быстрой пехоты и конницы. Именно такое сочетание Тацит считает типичным для германцев (Tac. Ger. 6). В редких случаях, когда у какого-либо германского племени отдается определенное предпочтение пехоте или коннице, он специально оговаривает это (Tac. Ger. 30, 32). Поскольку в данном случае это не оговорено, можно считать, что ударные боевые отряды лугиев на восточной границе состояли из взаимодействующих конницы и отборной быстрой пехоты, что позволяло им, используя тактику ночных боев и мистический страх, наводимый ими, успешно противостоять сарматам и даже, вероятно, предпринимать ответные рейды в глубь контролируемой сарматами территории. Неизвестно, приходилось ли и венетам встречаться с таким германским «войском восставших мертвецов», но они, несомненно, знали о его существовании.

На севере зона военной активности венетов простиралась до феннов. Чрезвычайно наивны попытки всерьез рассматривать гипотезу о принадлежности феннам культуры поздней штрихованной керамики в Белоруссии и Восточной Литве, т. е. ограничивать область доминирования венетов северной границей Припятского Полесья (Лухтанас 2001; Егорейченко 2006: 117). Fenni Тацита — древнейший случай фиксации этнонима, передаваемого Кл. Птолемеем как finnoi, Иорданом как finni. Этот этноним (или его производные) у Иордана, Прокопия и др. обозначал саамов-лопарей Скандинавии, при этом Иордан даже дает их антропологическую и этнопсихологическую характеристику, вполне соответствующую саамам: «кротчайшие финны — наиболее низкорослые из всех обитателей Скандзы» (Iord. Get. 23, перевод: Скржинская 1960: 69). И только Тацит и следующий в этом за ним Кл. Птолемей обозначают этим словом другую этногруппу, локализуемую ими южнее, на северо-западе Восточной Европы, по соседству с венетами-венедами. В средневековой скандинавской традиции словом finnar первоначально обозначались саамы, живущие на Скандинавском и Кольском полуостровах, а позднее так же стали называть различные племена собственно финнов на территории нынешней Финляндии. Этот этноним — не самоназвание саамов и финнов, а имя, данное им северными германцами, производное от прагерманского *finþan «ходить, бродя, что-нибудь подстрелить или найти» (отсюда современное нем. finden, «находить»), — точное обозначение бродячих охотников и собирателей (Much 1967: 526–527).

Диалекты различных групп современных саамов относятся к финноугорской языковой семье, представляя в ней особую ветвь, наиболее близкую к прибалтийско-финской ветви. Данные топонимики и письменных источников позволяют предполагать, что группы бродячих охотников, именовавшихся lappi (вероятно, родственных северным саамам), в древности населяли более южные районы, включая и Южное Приладожье. В любом случае, южная граница области массового распространения финноязычной топонимики в Восточной Европе проходит по правоборежью нижнего течения Западной Двины, пересекает верхнее течение Великой и далее идет на восток по Южному Приильменью. И примерно здесь же проходила в I в. до н. э. — II в. н. э. северная граница культур, хорошо знакомых с металлургией железа (культура поздней штрихованной керамики, днепро-двинская). Севернее лежит еще одна «зона археологической трудноуловимости», где, возможно, наряду с отдельными группами оседлого населения (днепро-двинцы, предположительно проникающие в I–II вв. в Приильменье, некие селища около рубежа эр в Поволховье), жили те колоритные охотники и собиратели, использовавшие преимущественно костяные наконечники стрел, которых Тацит обозначил именем fenni. Описание их у Тацита настолько хорошо соотносится со смыслом их названия (бродячие охотники и собиратели), что создается впечатление — историк понимал смысловое содержание имени, данного им германцами.

Давние контакты финноязычных племен с теми, кого германцы называли венетами-венедами, отразилитсь в финском слове Venäjä «Россия», восходящем к древнегерманскому *venäde или *weneð- (Much 1967: 525; Popowska-Taborska 1991: 55). Это заимствование из древнегерманского с высокой вероятностью восходит к первым векам нашей эры.

Хотя в тексте нет прямых указаний на это, но, исходя из этнокарты Тацита в целом, можно полагать, что на западе область военного доминирования венетов достигала мест обитания эстиев, охарактеризованных как мирный земледельческий народ. Восточная граница неясна, но, по приведенным выше основаниям, она пролегала примерно по Днепру, тем более что восточнее него несколько позднее, в III–IV вв., по взаимодополняющим данным письменных источников (в том числе отражающих готскую эпическую традицию) и топонимики, фиксируется этнос Golthe(scytha) — Голта (Мачинский, Кулешов 2004: 39–46, карта — рис. 2; Топоров 1979: 91–96; 1983; Седов 2002).

Таким образом, область доминирования венетов Тацита, расположенная в целом «между певкинами и феннами», а в южной части также и в зоне «взаимного страха» между германцами и сарматами, занимает огромное пространство от истоков Западного Буга, Стыри, Горыни, Случи и от верхнего течения Южного Буга на юге до правобережья Западной Двины (а возможно, и до Приильменья) на севере, от верхне-среднего течения Западного Буга и среднего течения Немана (где они текут с юга на север) на западе примерно до Днепра на востоке.

Огромность этого пространства и характеристика его природных особенностей в южной части, лучше знакомой информаторам Тацита, отражена историком в емкой фразе: «они ради грабежа (latrociniis, „с целью разбоя“) рыщут по горам и лесам, какие только ни возвышаются между певкинами и феннами». Ничего подобного Тацит не говорит ни об одном из знаменитейших племен германцев! Можно ли точнее и образнее охарактеризовать лесистые возвышенности вроде северной части Волыно-Подольской и Приднепровской, где германцы и сарматы и могли соприкасаться с венетами? Несомненно, доходили слухи и о «горах» у истоков Борисфена (под которыми в античной традиции иногда подразумевались истоки Березины, правого притока Днепра — об этом ниже), т. е. о Минской возвышенности, водоразделе между Неманским и Днепровским бассейнами. Множественность этих «лесов и гор» сама по себе говорит об огромности территории и отчасти отражена у Кл. Птолемея, который, прямо или опосредованно полагаясь на текст Тацита (наряду с другими источниками), помещает к северу от певкинов «гору Певка», а рядом с венедами — «Венедские горы». Маркиан Гераклейский (рубеж IV–V вв., продолжает традицию Птолемея) отмечает сближенность истоков рек Рудон (Вилия-Неман?) и Борисфен (Березина-Днепр): первая из них течет с «горы аланов» (Минская возвышенность?), которую, как и прилегающую к ней землю, населяет «народ аланов-сарматов», именно в их стране и находятся истоки Борисфена.

Природа болотистого Припятского Полесья в сверхкратком тексте Тацита не отражена, зато Иордан, говоря позднее о склавенах, характеризует их места обитания как «болота и леса». Возможно, уникальная фраза Тацита отражает практику движения мобильных пеших отрядов венетов преимущественно по водоразделам. А отмеченные Тацитом, Кл. Птолемеем и Маркианом возвышенности (северная часть Волыно-Подольской и Минская) как раз и лежали в центральной части двух основных путей, пролегающих по рекам и вдоль них между Восточной Прибалтикой и Северным Причерноморьем: путь по Висле, Западному Бугу и Южному Бугу (или по Днестру) и путь по Неману и Вилии с выходом на Березину, Свислочь или Птичь — реки бассейна Днепра — и далее, по самомý Днепру.

Тацит ничего не говорит о языке венетов, тогда как языки, например, живущих в окружении германцев котинов и осов уверенно определяет как, соответственно, галльский и паннонский, а языки «сомнительных германцев» у восточной границы Германии — певкинов и эстиев — как определенно германский у первых и «более близкий (proprior) к британскому» у вторых. Последнее определение весьма интересно: Тацит не отрицает сходства языка эстиев с германским (название янтаря у них аналогично германскому), но на каких-то основаниях (по отдельным известным ему словам?) сближает его с британским (галльским). Эти факты свидетельствует о достаточном внимании историка к языкам различных этносов. А о языке венетов — ни слова. Это говорит либо о полном отсутствии сведений, либо о том, что их язык был отличен от языков, известных Тациту и его информаторам.

В рассказе о певкинах кратко упомянута «праздность знати», а ранее более подробно говорится о знати у германцев. О знати венетов — ни слова. Либо вновь отсутствие сведений, либо — что находит подтверждение в рассказе о военизированной жизни всех венетов (см. ниже) — знать их была в зачаточном состоянии и не играла существенной роли, а войско представляло собой все вооруженное мужское население боеспособного возраста. Тацит ничего не пишет также и о cultus — образе жизни венетов, хотя о певкинах сообщает, что они ведут жизнь оседлого населения. Это вновь приходится объяснять либо отсутствием сведений, либо тем, и это вероятнее, что жизнь венетов в зоне «взаимного страха» действительно не отличалась стабильной оседлостью. Это подтверждается наличием у венетов особенностей, которые сближают их как с сарматами, так и с германцами.

Разбойный образ жизни венетов, сближающий их с сарматами, не отмечен Тацитом ни для одного из германских племен. Правда, описывая германскую знать, он утверждает, что средства для содержания дружины вождю доставляют войны и грабеж (bella et raptus) (Tac. Ger. 14). Но даже здесь он употребляет термин raptus, «похищение, грабеж», означающий однократное действие, которое может повторяться время от времени, тогда как выражение latrociniis pererrant («рыщут ради грабежей» или «рыщут разбойными шайками») в повествовании Тацита явно описывает постоянную черту их жизни.

С германцами же венетов сближает то, что они «сооружают дома, носят щиты и находят удовольствие в применении пехоты, а также в ее быстроте». «Дома сооружают» — единственная фраза, говорящая о какой-то форме оседлости венетов.

Подобно германцам, венеты «носят щиты и находят удовольствие в применении пехоты[177], а также в ее быстроте». Это описание создает образ чрезвычайно подвижного щитоносного пешего войска. Сходство с германцами относительное, поскольку для тех характерно сочетание пехоты и конницы при признании большей действенности первой (Tac. Ger. 6)[178].

О вооружении этого пешего «народного ополчения» венетов кое-что можно узнать из сравнения с описанием феннов. Поскольку охотничьи луки и стрелы последних, оснащенные обычно костяными наконечниками, Тацит не признает за военное оружие, то остается допустить, что пехота венетов (как и германская — Tac. Ger. 6) имела в качестве наступательного оружия missile (дротик, легкое метательное копье), по нескольку штук у каждого (как позднее, в VI в., у славян). Поскольку отсутствие лошадей у феннов является для Тацита одним из признаков «поразительной дикости, жалкой бедности», отличающей их ото всех, можно допустить, что лошади у венетов были (но не конница).

Отмечу, что возникающий образ этноса, находящегося в состоянии бурного движения, военизированность большей части его мужского населения при минимальной роли знати, доминирование легковооруженной пехоты, совершающей «разбой» на огромной территории, — все это весьма напоминает славян VI в. (склавенов и антов), расселяющихся и грабящих почти по всему Балканскому полуострову. Немаловажно, что у последних отчетливо различалась область проживания (к северу от Дуная) и область набегов (южнее Дуная), которую они лишь начиная с 580-х гг. стали интенсивно заселять. Относительно достаточно резкого обозначения набегов венетов (и, косвенно, сарматов) словом «разбой» замечу, что набеги славян в VI в. сопровождались повышенной жестокостью, превосходящей «средневарварскую». Убедительно выявивший это явление П. В. Шувалов пытается объяснить жестокость славян особыми религиозными представлениями и обрядами, что, однако, не находит никакого подтверждения в современных событиям и достаточно информативных письменных источниках (Шувалов 2001: 5–12).

Приведенная аналогия со склавенами и антами VI в. позволяет предположить, что венеты могли и не быть постоянным оседлым населением во всей области севернее Поднепровья и южнее Приильменья, что у них была некая «базовая территория» и области, подвергавшиеся их набегам. Учитывая извечную устремленность «варваров» в более теплые, благодатные и богатые края, можно не сомневаться, что основная экспансия венетов шла в юго-западном направлении. Тацит не указывает прямо, на кого были направлены набеги венетов. Вполне вероятно, что им подвергались певкины и эстии и какие-то неизвестные этногруппы. Высоковероятно, что военные столкновения происходили и внутри этномассива, обозначаемого словом «венеты» (особенно если вспомним отмеченный летописями характер отношений между полянами, древлянами и уличами на южной границе и знаменитое «и въста родъ на родъ, и быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся» на северной границе территории, отводимой Тацитом в 98 г. венетам).

Вызывает вопросы отмеченное историком соприкосновение венетов с феннами. Зачем венетам было совершать набеги на холодный и бедный север, могли ли они что-либо отнимать у нищих (по Тациту) феннов? И откуда Тацит знал о контактах венетов и феннов?

Фенны — единственный народ в «Германии» Тацита, одежда которых состоит исключительно из шкур и мехов (pelles), добываемых с помощью стрел в южнотаежной зоне, охватывающей и Поволховье, и Приладожье. Во времена Тацита римляне почти не носили мехов и считали их максимально «варварской» одеждой (Шувалов 2004), а достоверная торговля соболиными мехами (pelles), переправляемыми в Империю через область свионов (Suehans) и добываемыми «бесчисленными народами» Восточной Европы, фиксируется не ранее рубежа IV–V вв. (Iord. Get. 21–22), но в варварском мире, и в частности среди самих германцев, как показал анализ свидетельств Тацита, Кл. Птолемея и Иордана, ношение меховой одежды и, что особенно важно, торговля особо ценными мехами существовала уже в I — середине IV в. (Мачинский, Кулешов 2004). Фраза Иордана «Эти, славные прекрасной чернотой мехов, живут в бедности, [но] одеты очень богато» (Iord. Get. 21–22), характеризующая «бесчисленные народы» таежной зоны Восточной Европы (Мачинский, Кулешов 2004), вполне может быть отнесена и к феннам Тацита. Водный путь из Скандинавии на восток, в Приладожье и далее, был знаком индоевропейцам Северной Европы, вероятно, со второй половины II тыс. до н. э. (Кулешов 2003; Хелимский 2004), а к I в. н. э. он, несомненно, уже был освоен свионами, обладавшими уникальным гребным флотом (Мачинский, Кулешов 2004: 31–36).

Итак, у феннов было, что́ отбирать силой или налагая на них дань — отличные таежные меха. Кроме того, из сопоставления сообщений Тацита, Иордана и скандинавского эпоса явствует, что через Финский залив и Приладожье в I–V вв. прокладывался путь в Поволжье и далее, в таежное Прикамье, где добывались соболи с наиболее ценным мехом (Мачинский, Кулешов 2004; Шувалов 2004). Свионы же, которым Тацит уделяет особое внимание (и особонно свионские поморы — Rosomoni? — Мачинский 1990: 110–112; Мачинский, Кулешов 2004: 64–65, рис. 2), были знакомы с Приладожьем, где они могли узнавать о набегах южных соседей феннов — венетов — и даже вступать с ними в контакт. Вероятно, в первые века нашей эры финноязычные племена и восприняли этноним Venethi от германцев Скандинавии (если только, как допускает Ф. Браун, сами предки балтов и словен не обозначали себя некогда этнонимом *vento — Браун 1899: 332–335).

Каким же археологическим реалиям соответствуют территориально и хронологически венеты Тацита? Это, во-первых, «зона археологической трудноуловимости», охватывающая почти полностью бассейны Припяти и Тетерева после гибели зарубинецкой культуры и до появления вельбаркской и сложения черняховской культур, т. е. во второй половине I–II в. н. э. Во вторых, это культура поздней штрихованной керамики (середина I в. до н. э. — начало III в. н. э.) в верховьях северных притоков Припяти, в Среднем и Верхнем Понеманье, по верхне-средней Березине и до среднего течения Западной Двины на севере. На северо-востоке области доминирования венетов Тацита существует днепро-двинская культура V в. до н. э. — III в. н. э., а на юго-востоке — так называемые «постзарубинецкие» памятники горизонта Рахны-Лютеж (вторая половина I–II в.) на Южном Буге и правобережье Среднего Днепра.

Таким образом, с наибольшей вероятностью венетам Тацита принадлежит культура поздней штрихованной керамики, занимающая центральную часть области их доминирования. Подчеркну, что я говорю пока лишь о высокой вероятности того, что культура поздней штрихованной керамики оставлена венетами Тацита, не касаясь проблемы их самоназвания и этноязыковой атрибуции. От признания этой реальности уклонился лучший исследователь этой культуры, сославшись на скудость сведений «античных авторов», якобы обрастающих «фантастическими подробностями», и отказавшись соотнести ее с каким-либо упоминаемым этими авторами этносом (Егорейченко 2006: 117). Интересно, какие «фантастические подробности» нашел исследователь в описании певкинов, венетов и феннов у Тацита?

Важно отметить, что зона археологической трудноуловимости (Полесское белое пятно), фиксируемая к югу от этой культуры во второй половине I–II в., в своей северной и центральной части соответствует той меньшей зоне трудноуловимости III — начала V в., которая в последнее время отчасти заполняется памятниками корчакской культуры середины IV — начала V в., убедительно соотносимых с венетами IV в., воевавшими с Херманариком (также надо упомянуть о немногочисленных следах вельбар(к)ской культуры III в. в центральной части Полесского белого пятна). Суммарная территория части культуры поздней штрихованной керамики и зоны археологической трудноуловимости второй половины I–II в., расположенная к востоку от «буковой границы» и удаленная от гор, морей и степей, хорошо соотносится с той областью первичного формирования славянства, которая реконструируется по данным сравнительного языкознания, топонимики, палеоботаники и палеозоологии.

Возникает вопрос, не обнаруживаются ли на этой территории и в это и в предшествующее время какие-либо признаки кристаллизации новой этнической общности (словен?) по данным письменных источников и археологии?

Но прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, необходимо сделать краткий экскурс в область лингвистических исследований и дать сжатый очерк доминирующего ныне направления в изучении «балтославянской» проблематики.

Балтийская языковая стихия, в которой укоренена славянская, является для последней широким протоком, соединяющим ее напрямую с исходной стихией древнего индоевропейского диалектного континуума. Даже современные балтийские языки превосходят все другие индоевропейские языки своей близостью к реконструируемому исходному индоевропейскому языковому состоянию (Топоров 2006: 15).

Чрезвычайная близость балтийских и славянских языков и существование в прошлом периода еще более тесной балтославянской языковой общности признается практически всеми. Большинством признается и реальность прабалтославянского языка, представляемого как пространственно-временной континуум родственных диалектов.

До последнего времени лингвисты обычно исходили из существования уже в Средневековье (~IX–XV вв.) двух основных групп балтийских языков: западнобалтийских (прусский и ятвяжский) и восточнобалтийских (литовский, латышский, селонский, земгальский и куршский, иногда относимый к западнобалтийским), выросших соответственно из западно- и восточнобалтийских диалектов более раннего времени (как минимум — с середины I тыс. до н. э.). Обе эти группы отличает от праславянского (общеславянского) отсутствие явных следов воздействия иранских языков.

Недавно в своей последней (и, к сожалению, посмертной), обобщающей статье В. Н. Топоров (опираясь отчасти на работы В. Мажюлиса) предложил заменить членение на западные и восточные балтийские языки (диалекты) разделением их на центральные (срединные) — литовский, латышский (латгальский), земгальский, селонский — и периферийные — прусский, ятвяжский (судавский), галиндский (голядский), возможно, куршский. При этом В. Н. Топоров прозорливо заметил, что название «галинды», именование коих связано с обозначением конца, края (литов. gãlas «конец»), могло охватывать целый ряд этнолингвистических групп в пределах периферийного пояса на западной, южной и восточных окраинах балтийского мира (Топоров 2006: 21–22). В их числе, добавлю, могли находиться и «словенизирующиеся» группы. Среди этих «окраинцев» на север от Литвы оказываются, судя по названию, и относимые к центральной (или восточной) группе земгалы, вне зависимости от того, как осмыслять этот этноним: žiẽmgala «северный (зимний) край» или žemgalà «край (низкой) земли».

Отмечу, что с «восточными галиндами» на левобережье верхнее-среднего Днепра и в Поочье (Протва, Москва), фиксируемыми как Golthe- Голта, голядь (Мачинский, Кулешов 2004: 38–46), соотносятся этногруппы, в отличие от всех других балтов подвергшиеся языковому воздействию иранцев (особенно на Сейме); другие, судя по балтской гидронимии северо-западнее Москвы, тяготеющей к латышской номенклатуре (Топоров 2006: 17, 33), могли существенно отличаться по языку от западных галиндов, являвшихся, вероятно, частью эстов, а позднее — пруссов. Поэтому не следует вообще говорить о неком едином диалекте (языке) галиндов-голяди. Кроме того, по данным археологии, культура восточнолитовских курганов (соотносимая с ранней Литвой IV–VIII вв.) имеет западнобалтские истоки, и поэтому проблематично отнесение литвы к «восточной», да и к «центральной» группе балтов.

Надо считаться с тем, что для I–VII вв. и, вероятно, для более ранеего времени, судя по данным гидронимии и письменных источников, от среднего течения Немана на западе до Оки и Верхнего Дона на востоке мы имеем огромный массив балтоязычного (или балтопраславянского?) населения, который может быть соотнесен с Golthe-голядью и с нервами-неврами, являющимися реальностью не только времен Геродота, но и первых веков нашей эры, что отражено в сочинениях Плиния Старшего, Аммиана Марцеллина и других (об этом — ниже). И территориально «центральными» археологическими культурами этого массива оказываются культура поздней штрихованной керамики и днепро-двинская, а позднее Тушемля-Банцеровщина, различные варианты киевской культуры, а также ее предшественников и производных. В пределах каких из этих культур или в каких существующих рядом с ними «зонах археологической пустоты» и при каких исторических условиях начался и развился процесс «словенизации», отпочкование словен от балтийского массива, — это главный вопрос начальной истории славянства (да и предыстории Руси).

Поэтому, соглашаясь с условными названиями «западнобалтийские» (прусский и др.) и «срединные» (литовский и др.) диалекты и языки (по В. Н. Топорову), я обозначаю весь огромный отраженный в гидронимии и пока нерасчлененный массив балтийских диалектов от Среднего Немана (для первых веков н. э.) или от верховьев Вилии и Немана (с IV в. н. э.) на западе до Поочья и Верхнего Дона на востоке как зону «срединно-восточных» балтийских (или балтопраславянских) наречий.

Какая же территория была «центральной» в смысле наилучшего сохранения архаичных норм прабалтийского языка — пока неясно. Если, например, подтвердится мнение В. Мажюлиса о большей архаичности западнобалтийских языков, то именно их ареал можно будет считать «центральным», откуда иррадиировались наиболее архаичные общеиндоевропейские традиции на всю огромную область прабалтийско-протославянского, а позднее, после выделения праславян, просто балтийского языкового континуума.

Степень близости даже современных балтийских и славянских языков такова, что некоторые лингвисты сравнивают ее со степенью близости, существующей между немецким и шведским или норвежским языками. За последние 50 лет стало доминировать представление, «что модели древнейших состояний балтийских и славянских языков не могут быть отнесены к одной и той же временной плоскости» и что «славянскую модель следует рассматривать как результат преобразования модели балтийской». Предполагается, что праславянский оформился как окраинный западнобалтийский диалект (Откупщиков 1974: 8, с отсылкой, в первую очередь, к: Иванов, Топоров 1958: 38–39). Высказано было даже суждение, что общеславянский язык — это «иранизированный балтийский» (Pisani 1968: 13–14).

Недавно свою позицию по этому вопросу отчетливо сформулировал В. Н. Топоров. Исходя из того, что праславянский язык представляет собой «более позднее развитие периферийных балтийских диалектов, находившихся в южной части первоначального балтийского (или западнобалтийского) ареала», а также опираясь на выводы В. Мажюлиса о том, что «протославянский с XX по V в. до н. э. представлял собой определенную периферийную часть прабалтийских диалектов», В. Н. Топоров заключает: «именно этот временной срез и должен быть соотнесен, в строгом смысле слова, с тем, что называют балтославянским „праязыком“, единством, эпохой и т. п. Возобладание центробежных тенденций <…> (в частности, ориентация на более южные центры), ускорение темпов языкового развития привело к тому, что протославянский (прабалтийский периферийный диалект) развивается в праславянский (приблизительно с V в. до н. э.), который еще в течение довольно долгого времени сохраняет „балтоидный“ облик, хотя уже и живет особой самостоятельной жизнью» (Топоров 2006: 20).

Исследователями отмечена особая связь протославянского диалекта с западнобалтийским языковым континуумом. «Есть некоторые основания полагать, что древнепрусский язык, языки ятвягов и голяди первоначально входили в протославянскую изоглоссную область, но позже, оторвавшись от нее, примкнули к балтийской (летто-литовской)…» (Журавлев 1968: 174). Особую близость славянского к прусскому отмечает В. Н. Топоров (2006: 20). По мнению В. Мажюлиса, «западнобалтийский (древнепрусский) является единственным, который непосредственно отражает пограничное контактирование древнейших балтийских и славянских диалектов» (Мажюлис 1978: 100).

Такое контактирование предполагает и их территориальное соседство. Последнее находит известное подтверждение в письменных источниках. Так, реконструкция этнокарты Тацита заставляет признать, что ближайшими соседями венетов на западе в I в., наряду с лугиями, должны были быть эстии (вероятно, западные балты). Опирающийся на готскую эпическую традицию рассказ Иордана о войне Херманарика в VI в. с венетами, а сразу после этого — с эстиями также говорит о соседстве этих этносов, о том, что между ними нет других достойных упоминания этногрупп. Ситуация, описанная Тацитом, и события, описанные Иорданом, отделены друг от друга примерно 300 годами, что говорит о стабильности отмеченного соседства.

Общеславянский (праславянский) на ранней стадии (~I–V вв. и, возможно, еще ранее) отличается отсутствием выразительных диалектных различий и, видимо, распространен на достаточно монолитной и не очень обширной территории. Какие-то диалектные различия улавливаются лишь после миграции славян на юг, т. е. не ранее конца VI в. (Бирнбаум 1987; Popowska-Taborska 1991: 84–91). Общеславянский язык сохраняется как некое единство (при наличии диалектов) как минимум до IX в. включительно.

Из показаний источников ключевым свидетельством, подтверждающим наблюдения лингвистов, является чрезвычайно информативное, несмотря на краткость, свидетельство Кл. Птолемея о вытянутой с запада на восток цепочке народов восточнее нижней Вислы: «галинды, и судины, и ставаны до аланов». Но прежде чем анализировать этот бесценный для проблемы зарождения славянства и, несомненно, достоверный текст, надо остановиться на источниках «Географического руководства» и карты «великого географа».

Большинство географических сведений Птолемея восходят к его предшественнику Марину Тирскому, который свел их воедино, вероятно, не позднее 114 г. (в его труде не отражены территориальные приобретения Траяна в Месопотамии после войны с парфянами, оконченной в 114 г.). Одна из предполагаемых дат его труда — 107–114 гг. (Wurm 1931). Таким образом, новые этногеографические сведения в труде Марина — Птолемея почти одновременны сведениям Тацита (98 г.), с трудом которого авторы «Географического руководства» обнаруживают и непосредственное знакомство. Однако, наряду с новейшими источниками, они используют и весьма архаические, пытаясь совместить те и другие. Создание самого труда Кл. Птолемея датируют в диапазоне 129–164 гг.

В первую очередь, надо разобраться с локализацией Птолемеем некого «великого народа» венедов на самом побережье Балтики к востоку от Вистулы вплоть до устьев Турунта (Западной Двины?) и со связанными с ними названиями «Венедский залив» и «Венедские горы», ибо локализация этой этногеографической номенклатуры полностью противоречит всем данным Тацита об этом регионе. Эти венеды, расположенные на побережье Балтики восточнее Вистулы, определенно соответствуют венедам, зафиксированным здесь же еще ранее Плинием Старшим (см. далее).

Западная граница Европейской Сарматии и одновременно восточная граница великой Германии по Вистуле на карте Марина — Птолемея соответствует восточной границе Германии на карте Агриппы (12 г. до н. э.); она отражает уровень географических представлений I в. до н. э. и противоречит данным середины I–II в. н. э., современным Плинию, Тациту, Марину и Птолемею, размещающим и восточнее Вистулы ряд явно германских народов. Южная граница «Евросарматии» с Дакией — от гор Карпат до устья Борисфена — также отражает реальность середины I в. до н. э. — времен Буребисты.

Из семи «великих народов», составляющих каркас этнографии «Евросарматии», шесть либо размещены там, где другие источники фиксируют их во II в. до н. э. — первой половине I в. н. э., а не там, где они реально находились в середине I — начале II в. (языги, роксоланы, амаксобии и венеды), либо представление об их «величии» явно отражает ситуацию более раннего времени — рубежа III–II вв. до н. э. — начала I в. н. э. (певкины и бастарны). Только местоположение и реальная роль аланов-скифов соответствует действительности второй половины I — начала II в.

Чтобы разобраться с местоположением венедов Птолемея, надо обратиться к более ранней их локализации у Плиния Старшего[179]. Последний сообщает о венедах в контексте сведений о северных пределах Европы, установленных в результате плавания вдоль побережья северного океана от Танаиса на запад до Гадеса: «Молва начинает казаться яснее от племени ингвеонов (к которым Плиний в другом месте причисляет кимвров, тевтонов и хавков. — Д. М.), первого в Германии. Там имеется чрезвычайно большая гора Сево (вероятно, горный хребет Норвегии. — Д. М.), которая не меньше Рифеев и образует до Кимврского мыса (северная часть Ютландии. — Д. М.) чрезвычайно большой залив, который называется Коданус (южно-срединная часть Балтики. — Д. М.); он наполнен островами, из коих знаменитейший Скатинавия (Южная Швеция. — Д. М.) — неизвестных размеров, однако часть его, которая известна, населена народом хиллевионов в 500 округах, по каковой причине называют его другой частью света. Говорят, что не меньше по величине Энингиа. Некоторые передают, что она населена до реки Висулы (варианты в рукописях: Вистулы, Вистлы) сарматами, венедами, скирами и хиррами, что там называют залив Килипенус, и в устье его остров Латрис, а рядом — залив Лагнум, соседящий с кимврами. Мыс Кимвров (Ютландия. — Д. М.), далеко выдающийся в море, образует полуостров, который называется Тастрис»[180](Plin. NH IV, 96–97).

Это перипл южно-срединной части Балтики, представляющейся глубоким заливом, фланкированным у входа в него Кимврским мысом (Ютландия) и высокими горами Норвегии (Сево). Противостоящий «Скатинавии» (Южная Швеция) и сопоставимый с ней по размерам остров (полуостров?) «Энингиа» может быть лишь полуостровом Курземе, простирающимся, по мнению авторов перипла, на юго-западе до Вислы. Сведения получены преимущественно от греческих авторов не позднее I в. до н. э. Упоминание сарматов как первого и, видимо, главного этноса Восточной Европы говорит о времени не ранее III в. до н. э., когда они стали доминировать в степном Поднепровье и возник термин «Сарматия», вытеснявший более древнее название «Скифия». По остроумному предположению Х. Ловмяньского, соседствующие этнонимы «сарматы» и «венеды» представляют собой один сдвоенный этноним «сарматы-венеды», аналогичный подобному на Певтингеровой карте (Lowmiański 1963).

О присутствии на полуострове Курземе еще в XIII в. этноса «wendi» (в немецкой огласовке), явно связанного с названием реки Venta (жившие по ее берегам еще в XIX в. назывались wentini), писалось многократно (Bielenstein 1892; Браун 1899; Мачинский, Тиханова 1976). Оставляю без рассмотрения глубоко обоснованное, как обычно, мнение Ф. Брауна, что древнейшей, первичной формой зафиксированного Плинием и Птолемеем этнонима было имя *vento, которым «обозначалось некогда все славяно-балтийское племя» (Браун 1899: 331–334). Ф. Браун не уточняет, было ли это древнейшее самоназвание или название, данное соседями, или и то и другое.

Судя по всему, источники Плиния в данном отрывке отражают древнейшую этнокарту Балтики III–II вв. до н. э., когда все негерманское население к востоку от Вислы и Балтики обозначалось германцами (кимврами?) именем «венеды». Не позднее третьей четверти I в. н. э. население янтарного побережья Восточной Балтики получило у германцев (готов?) имя эстиев (под коим оно известно вплоть до IX в.), вытеснившее древнее имя венедов. Однако для обозначения населения более восточных областей сохранилось слегка переозвученное имя «венеты», носители которого и были столь красочно описаны Тацитом в I в. н. э.

Архаичные данные Плиния Старшего, почерпнутые из греческих (?) источников III–II вв. до н. э., противоречат сведениям о Германии и побережье Балтики, полученным им же из первых рук в середине I в. н. э. (Plin. NH IV, 99–101). Соответственно этим сведениям, Южная Балтика называется Океаном, а не заливом Коданус, Visula-Vistula-Vistla имеет другое основное название — Visculus, восточнее нее в Балтику впадает в пределах Германии река Guthalus (Преголя?), а южное побережье Балтики вплоть до этой реки заселено племенами вандилиев, из коих самые восточные — гутоны. Имя народа хиллевионов, населяющего, по восходящему к III–II вв. до н. э. свидетельству Плиния, Южную Швецию и неизвестного там позднее никому, явно соответствует названию народа хельвеконов — части лугиев по Тациту — и эловайонов Птолемея, живущих в I — начале II в. н. э. западнее среднего течения Вислы. Это перемещение названия этноса на юг связано с миграцией германцев из Скандинавии на континент во II–I вв. до н. э., сыгравшей некоторую роль в формировании пшеворской (лугийско-вандальской) культуры. Имя скиров также неизвестно на побережье Балтики никому после этого архаичного сообщения Плиния, а декрет Протогена фиксирует их перемещение в Северное Причерноморье не позднее рубежа III–II вв. до н. э. И если для размещения этноса «венеды» в Южной Прибалтике у Марина — Птолемея еще были некоторые основания (это, возможно, более древнее имя эстиев, занимавших, по Тациту, восточное побережье Свевского моря — Балтики), то скиров они здесь уже не знают.

Сведения Марина — Птолемея о венедах на юго-восточном побережье Балтики навряд ли восходят напрямую к архаичным данным Плиния. Вероятнее, они использовали непосредственно некоторые из его грекоязычных источников. Однако на образе «великого народа» венетов на побережье Балтики отразилось также и знакомство Марина — Птолемея с текстом «Германии» Тацита (возможно, и с другими близкими ей устными или письменными свидетельствами). Предпочтя, как и для большинства других «великих народов», более древнюю локализацию этого этноса на побережье Балтики, авторы «Географического руководства» перенесли на этих венедов вытекающее из текста Тацита представление об огромной территории и военной активности венетов, под влиянием которого венеды стали у них первыми среди «великих народов» Евросарматии. Узловая фраза, характеризующая венетов Тацита, — «они обходят разбоем все, что возвышается лесами и горами между певкинами и феннами» — может объяснять появление рядом с венедами на карте Птолемея «Венедских гор» и этноса финнов, а также то обстоятельство, что следующим по перечислению и ближайшим по местоположению к венедам «великим народом» на карте названы певкины. Полное отсутствие каких-либо данных о скирах и хиррах в I в. до н. э. — II в. н. э. позволило создателям карты не упоминать их и разместить на всем побережье к востоку от Вислы венедов.

Таким образом, представление о «великом народе» венедов восточ-нее Вислы, близ низовьев Преголи и Немана, для времени середины I–II в. является умозрительной конструкцией (это не исключает того, что на севере Курземе около Венты этот этноним сохранялся и позднее — Браун 1899: 339). Марин и/или Птолемей предпочли древний этноним «венеды» современному им этнониму «эстии».

Напротив, уже названная цепочка этносов: «галинды, и судины, и ставаны до аланов» (Γαλίνδαι καὶ Σουδινοὶ καὶ Σταυανοὶ μέχρι τῶν Ἀλανῶν), начинающаяся восточнее нижней Вистулы (Οὐιστούλα) и южнее устья реки Хрон (Преголя?) и оканчивающаяся в междуречье Борисфена и Танаиса, явно отражает реальность второй половины I — начала II в. Достоверность имени и локализации трех из четырех перечисленных этносов — галиндов, судинов и аланов, названия которых не встречаются в источниках ранее второй половины I — середины II в. н. э., доказывается для двух первых сопоставлением данных письменных источников, топонимики, этнонимии, антропонимии и археологии. А замыкающие цепочку аланы являются единственными из «великих» народов «Географическо-го руководства», которые и локализованы достаточно верно и действительно согласно всем источникам были для второй половины I — нача-ла II в. н. э. этносом, оказывавшим решающее влияние на политическую обстановку в «Евросарматии».

Немаловажно также, что непосредственно перед перечислением этносов рассматриваемой цепочки Птолемей отмечает, что к востоку от нижней Вистулы живут «ниже венедов гитоны (т. е. гутоны. — Д. М.)», а южнее и другие племена, частично также явно германские. За этим следует: «…восточнее названных, снова ниже венедов галинды, и судины, и ставаны…». Таким образом, если не принимать во внимание этнонимы «венеды» и «финны» к востоку от нижней Вислы, помещенные здесь в результате ошибочного объединения данных разновременных источников, то мы имеем следующую последовательность: гутоны (германцы), галинды и судины (западные балты), ставаны (stlavani — словене?), аланы (иранцы). Поскольку галинды и судины соответствуют хотя бы отчасти эстиям (Браун 1899: 251), то ставаны оказываются расположенными между германцами и западными балтами, с одной стороны, и аланами (сарматами) — с другой, т. е. так же, как венеты Тацита, и так же, как древнейшие словене в соответствии с данными лингвистики: словене отделяли «западных» и «срединных» балтов от иранцев (скифов, сарматов, роксоланов и аланов), на что указывает наличие в славянских языках древних иранских заимствований, отсутствующих в западных и срединных балтских диалектах. Местоположение ставанов между западными балтами и аланами также напоминает местоположение венетов Иордана в третьей четверти IV в. между прибалтийскими эстиями и причерноморскими готами.

Уже эти сопоставления показывают, что ставаны Птолемея соответствуют венетам Тацита и Иордана или, по меньшей мере, фиксируются в некой срединной части той огромной области, которую щедро отводит им Тацит для проживания и разбойных набегов (Мачинский 1976; Мачинский, Тиханова 1976). А по всей сумме исторических, лингвистических и топонимических данных словене могли выделиться из балтославянской этноязыковой общности (или единства) именно и только в пределах той территории, где Тацит и Иордан локализуют венетов, а Марин и Птолемей — ставанов.

Особое значение имеет то, что в имени Σταυανοί многие исследователи, начиная с Хартноха в 1679 г. (Lowmiański 1963: 175), видят в конечном счете искаженное имя *slověne. Наиболее развернуто эту гипотезу обосновал П. Шафарик: «Я соглашаюсь с теми, которые в этом испорченном слове видят Славян, полагая, что оно первоначально писалось ΣΤΛΑΥΑΝΟΙ, т. е. Стлаваны, из коего смешением букв Λ с Α и опущением ее образовались Ставаны (Stavani). Думать так меня заставляет известие Птолемея, по коему эти Ставаны простирались до самых Алан, потому что в другом месте этот же самый географ опять помещает Свовен, т. е. Словен подле Алан (здесь Шафарик обращает внимание на соседство этнонимов Ἀλανοὶ Σκύδαι и Σουοβηνοί в описании закаспийской Скифии у Птолемея. — Д. М.) <…>. По всему Ставаны — немецкая форма имени Славян <…> с латиногреческим прибавлением t» (Шафарик 1847: 345–346).

В реальности ставанов как особого и ключевого балтского или праславянского этноса на балто-черноморском пути между прибалтийскими готами, галиндами и судинами и причерноморскими аланами не сомневался ни один крупный ученый, занимавшийся этой проблемой. К. Мюлленхофф считал ставанов восточными литовцами. Но большинство исследователей видят в Σταυανοί искаженное Στλαυανοί — грекоязычную передачу имени *slověne. Некоторые сомнения вызывает лишь суффикс — αν- вместо обычного — ην- в греческих и — en- или — in- в латинских источниках. Однако уже Ловмяньский заметил, что в рукописях B и O «Готики» Иордана мы имеем вариант написания Sclauani c суффиксом — an- (Lowmiański 1963: 175–177), а в других источниках VI–IX вв. также встречаются написания, поразительно близкие форме, сохраненной Птолемеем: Στλαβηνοί, Σκλαυηνοί, Sclavani, где в первых двух имеются вставные τ и κ, а в последней — суффикс — an- (Свод … 1991: 465; Свод … 1995: 584).

Надо отметить, что мы имеем у Птолемея, судя по всему, древнейшее (слегка испорченное) написание имени словен в греческой транскрипции, и это имя, судя по последовательности перечисленных этносов, было получено при посредстве западных балтов, самоназвания коих — галинды и судины — встречаются в античной традиции только у Птолемея. Западные балты, по данным лингвистики, были в наиболее тесном языковом родстве с праславянами и могли передавать их имя в огласовке, несколько отличной от более поздней. В связи с этим отмечу наличие в Южной Литве реки Šlavantà и озера Šlavañtas (Трубачев 1968: 150.) Не исключено, что до Птолемея эта западнобалтская огласовка имени словен дошла к тому же через посредство римлян, появившихся с середины I в. на янтарном берегу Балтики.

Вставное — τ- (-t-) вместо более частого — κ- (c) в греко-латинской традиции зафиксировано как наиболее древнее в передаче названия Вислы. Имя реки в проанализированном выше отрывке из Плиния Старшего, восходящем к греческим источникам III–II вв. до н. э., дается, по наиболее авторитетным спискам, в форме Visula (без вставного t или c), хотя в других списках есть и Vistula и Vistla (со вставным t). Форма Vistla засвидетельствована на карте Агриппы (12 г. до н. э.), а Vistula — у Помпония Мелы (ок. 44 г. н. э.). И лишь у Плиния Старшего в рассказе о германцах середины I в. н. э. появляется форма Visculus со вставным c (более позд-няя форма — Viscla). Кл. Птолемей, для которого нижняя Висла является западной границей венедов, в соответствии с архаической традицией сохраняет форму Οὐιστoύλα. Видимо, это же архаичное вставное t имеем и в имени ставанов при утрате l.

Невозможно представить себе, чтобы центральный, узловой этнос на достоверном, подтвержденном археологией балто-черноморском пути середины I–II в. н. э. после упоминания его Кл. Птолемеем начисто исчез вместе со своим именем из письменных источников и вообще из истории. Поэтому я не сомневаюсь в достоверности реконструируемой цепочки Σταυανοί < Στλαυανοί < *slověne (или несколько иная западнобалтская или праславянская огласовка исходного этнонима). Так же несомненно, что территориально ставаны совпадают как с центральной частью области обитания и «разбоев» венетов Тацита, так и с частью ареала культуры поздней штрихованной керамики. Попробуем точнее определить территорию ставанов по косвенным указаниям письменных источников.

Сопоставление местоположения отдельных гор и истоков различных рек в системе координат «Географического руководства» и на лучших средневековых картах (например, на той, которая приведена в Lowmiański 1963), восходящих к карте Кл. Птолемея, позволяет утверждать следующее.

1. Ставаны размещаются к югу и юго-западу от неких гор, которые именуются «гора Бодин», и к северо-востоку от «самого северного истока» реки Борисфен. Этот исток наиболее сближен из всех рек, впадающих в Балтику, с рекой Хрон, в которой большинство исследователей, включая меня, видят Преголю. В таком случае северный исток Борисфена на карте Птолемея может быть лишь Припятью, за исток коей принята Ясельда. Само направление течения этого северного истока Борисфена с северо-запада на юго-восток более всего напоминает направление течения Ясельды и нижней Припяти. Точка истока изображена на карте как темное пятно — озеро или болото. Вероятно, этот водный исток соответствует тому «великому болоту», из которого «рождается Данапр», по свидетельству Иордана в его рассказе о ранней истории готов (Iord. Get. 46), а это, в свою очередь, хорошо коррелируется с реальными болотами и озерами у истока Ясельды и болотами в верхнем течении Припяти.

2. «Гора Бодин» изображена на карте как западная часть целого массива гор, на востоке которого располагается к северу от алаунов (аланов) скифов гора Алаун (Алан). В «Географическом руководстве» указаны координаты лишь устьев рек, впадающих в «Венедский залив» (Балтику), однако на карте показаны и истоки этих рек. В частности, река Рубон (Рудон), обоснованно отождествляемая с Неманом, имеет на карте истоки в вышеозначенном массиве гор, рядом с горой Бодин. Уже из этих соображений следует, что по меньшей мере западная часть этого горного массива, обозначенная как гора Бодин, соответствует Минской возвышенности, южнее которой и севернее Припяти и помещаются ставаны.

Чтобы еще полнее разобраться в местоположении ставанов, необходимо сделать некоторое отступление.

Ни один из античных авторов, писавших ранее середины I в. н. э. (ни Геродот, ни Страбон, ни Мела, ни другие), не имел никакого представления ни об истоках реки Борисфен, ни о каких-либо болотах или горах на севере неподалеку от его истоков (за исключением полуфантастической географии Эсхила в «Прикованном Прометее», где река Гибрист («яростная»), текущая, судя по контексту, как и Днепр, с севера в Понт, имеет истоки на вершинах Кавказа). И вдруг с середины I в. н. э. возникает целый залп подобных сведений, дополненных еще данными о реках, впадающих в Балтику.

Наиболе близок к «Географическому руководству» Марина — Птолемея «Перипл Европейской Сарматии» Маркиана Гераклейского (ок. 400 г. н. э.), составленный с использованием в первую очередь вышеозначенного труда, а также сочинения некого Протагора. Некоторые данные Маркиана отличаются от сведений, дошедших до нас в труде Птолемея, и иногда менее противоречиво согласуются с реальной географией. Так, вопреки Птолемею, он утверждает, что в Вендский залив (у Птолемея — Венедский) впадают восточнее Вистулы не четыре реки, а лишь две южные — Хрон и Рудон. Действительно, изгиб Балтики от северной точки Польского Поморья до Клайпеды образует залив, который включает еще более углубленные заливы — Висленский и Куршский, отделенные одноименными косами. И в этот залив, кроме Вислы, впадают действительно лишь две достойные внимания реки — Преголя и Нямунас (Неман). Таким образом, Рудон у Маркиана соответствует Неману или системе Вилия — Неман. Две более северные реки — Турунт (Западная Двина) и Хесин (по Брауну — Пярну), естественно, никак не соотнесены с этим реальным заливом.

Особенно важно для наших целей следующее утверждение Маркиана:

Этноним «аланы сарматы» у Маркиана вместо «аланы скифы» у Птолемея более соответствует названию «Европейская Сарматия». Подтверждаются намеченные на карте Птолемея истоки Рудона с некой горы, именуемой Маркианом «горой аланов». Совершенно новым является утверждение, что истоки Борисфена находятся в земле аланов и, следовательно, сближены с истоками Рудона. «Хуны» на нижнем Борисфене отмечены и в тексте, и на карте Птолемея. Если сопоставить эти данные с реальной географической картой, то окажется, что эти истоки Борисфена соответствуют истокам крупнейшего северо-западного притока Днепра — Березины (в названии которой, так же как в названии острова Березань у впадения в море Днепро-Бугского лимана, некоторые лингвисты усматривали трансформированное и славянизированное имя «Борисфен»). И действительно, истоки Березины находятся в непосредственной близости от Минской возвышенности, где находятся истоки Немана-Рудона. Видимо, где-то на восточных склонах Минской возвышенности (называвшейся в дореволюционной географии «Алаунский кряж»), на речном пути Неман — Днепр, и проходила граница между территорией обитания ставанов и областью доминирования аланов. Некоторое удивление вызывает проникновение аланов так далеко на север в лесную зону. Но это находит приемлемое объяснение в свидетельстве другого автора, Аммиана Марцеллина, также использовавшего данные Птолемея:

Итак, свидетельство Маркиана разъясняется текстом Аммиана. «Широко распространившийся народ аланов сарматов» (Маркиан) соответствует аланам, которые «распространили… название своего народа» на «соседние народы» (Аммиан). Нервы, на которых аланы постоянными набегами распространили свое имя, и являются непосредственными соседями «аланских» гор, около которых, собственно, аланы появляются лишь во время набегов. Заодно подтверждается свидетельство Тацита, что венеты заимствовали склонность к разбойным набегам у сарматов. Под vidini Марцеллин, вероятно, подразумевал геродотовых будинов, но написание этого этнонима позволяет осторожно предположить, что на него оказал воздействие этноним vinidi, который мог быть на слуху у Марцеллина и его информаторов. А само написание nervi, отличающееся от традиционного neuri, уже напоминает этноним, известный позднее и севернее — нерева древнерусских источников (Мачинский 1986, 1990), nerivani «Баварского географа» (см. ниже). Неслучайность употребления Марцеллином этнонима nervi подтверждается другим его текстом, где сами nervi не только напрямую соотносятся с истоками Борисфена, но и косвенно, наряду с аланами, ставятся в некую связь с известными Марцеллину реками бассейна Балтики и живущими на их берегах народами:

Что касается древних «известных кротостью» аримфеев, локализуемых в сочинениях классической и эллинистической эпох на востоке Европейской Скифии, то их перемещение на этнокарте, отражающей реальность второй половины I — начала III в., на запад Европейской Сарматии, на берега Преголи (Chronius) и Вислы, вероятно, объясняется их соотнесением с эстами янтарного побережья, которые, по Тациту, почти не пользуются железным оружием, а Иорданом охарактеризованы как «эсты, вполне мирный народ», и даже Херманарик подчиняет их себе не войной, а «благоразумием и доблестью». Привлекают внимание «безвестные» народы с неизвестными языками и нравами. Это явно не нервы. В таком случае, уж не венеты ли (vidini?) и стлаваны имеются в виду? А описание Борисфена определенно свидетельствует об опыте плавания по нему и его притокам тех первичных информаторов, к которым через промежуточные звенья восходит описание историка.

Если считать «алано-нервийские» горы, с которыми соседствуют (судя по всему, с востока) нервы-аланы, тождественными с Минской возвышенностью (дающей истоки рекам неманского и днепровского бассейнов), то подтверждается даже свидетельство Марцеллина об особо холодном климате этих гор, особенно если приближаться к ним с запада, как это и предполагает, например, перечисление народов на неманско-днепровском пути у Птолемея: галинды, судины, ставаны, аланы. Средняя температура января — февраля на Прибалтийской равнине –1 °C, а средняя температура января на Белорусской возвышенности (самой высокой частью которой является Минская) –8 °C (Физическая география 1976: 189–191; 195).

Отмечу, что, по данным Геродота, область невров (Νευροί) — Неврида (Νευρίς) — занимала земли западнее среднего Днепра (Борисфена) и озер — истоков Днестра (Тираса) и Южного Буга (Гипаниса), с неопределенной границей на севере. Ничего об истоках Борисфена и связи их с неврами Геродоту и зависящим от него авторам неизвестно. Еще Помпоний Мела в 44 г. н. э. послушно повторяет Геродота: «река Тирас, она берет начало у невров» (Mela II, 7).

Некие новые данные появляются лишь с середины I в. н. э. «По направлению внутрь материка живут авхеты, во владениях которых берет начало Гипанис, невры, от которых (вытекает) Борисфен…» (Plin. NH IV, 88); «…Ниже соименных гор амадоки и навары (невры? — Д. М.)» (Ptol. Geogr. III, 5, 10), при этом первые привязаны к истокам Борисфена: «часть реки Борисфена у озера Амадоки лежит под 52°30´–50°20´, а самый северный исток Борисфена под 52°–53°» (Ptol. Geogr. III, 5, 6).

Таким образом, и аланы и нервы (невры) связаны и с горой в центре Европейской Сарматии (Скифии), и с истоками Борисфена, а название «гора аланов» объясняется тем, что аланы своими набегами распространили свое имя на нервов, включив их в зону своего военно-политического влияния.

Вся встающая из суммы проанализированных источников географическая и этническая номенклатура центральной части Европейской Сарматии (Скифии) относится к узкому хронологическому промежутку — от появления здесь основной массы алан (51–65 гг.) до миграции на юго-восток готов (ок. 200–220-х гг.). Горы в центре Евросарматии, а также исток вытекающего из них Рудона (Немана или системы Вилия — Нярис — Нямунас) и исток соседствующего с горами Борисфена (Березина — Днепр) связываются либо с неврами (Плиний), либо, видимо, с венетами (Тацит), либо со ставанами, бодинами и аланами (Птолемей), либо с аланами сарматами (Маркиан), либо с нервами-аланами (Аммиан Марцеллин).

Территориальное совпадение (частичное или полное) венетов Тацита и ставанов Птолемея несомненно. Венеты Тацита — это имя, под которым этот этнос известен западным соседям германцам; сам этнос дан Тацитом в меридиональной, «вертикальной» динамике: его активность развивается от певкинов до феннов. Ставаны (стлаваны) Птолемея — это латиногреческая передача самоназвания того же этноса (или, вероятнее, его части), ставшая известной через посредство близких в языковом отношении западных балтов[183]. Во втором случае тот же этнос дан в широтной, «горизонтальной» статике — на Неманско-Днепровском речном пути, связывающем Балтику и Причерноморье, по которому осуществлялись разнообразные контакты.

Этот путь более длинный, чем путь по Висле — Западному Бугу — Днестру (или Южному Бугу), но пролегал он севернее зоны «взаимного страха» и столкновений между германцами и сарматами, через земли балтов и праславян, конфронтация которых со степняками была не столь острой и уравновешивалась, видимо, определенными формами сотрудничества в области военных союзов, торговли, кооперации в производстве продуктов питания и ремесла, — но это отдельная тема. (Речной путь предполагает не только плавание по рекам, но и движение по их льду в зимнее время, и движение по водоразделам, но параллельно течению основных рек этого пути.)

Узловым и самым трудным местом на этом пути была Минская возвышенность (до 345 м), с одной стороны разделяющая Днепровский (Березинский) и Неманский бассейны, с другой — соединяющая их. Об этой соединительной роли «Алаунского кряжа» говорят дублирующиеся названия текущих с него на восток и на запад рек двух бассейнов: днепровского — Березина, Волма, Уша, Уса, Свислочь, с одной стороны, и неманского — Березина, Волма, Уша, Уса, Ислочь, с другой. Ислочь — несомненно, рудимент гидронима Свислочь, так как чуть западнее в Неман впадает другая река, именуемая Свислочь. Текущие с Минской возвышенности Свислочь и Ислочь вплотную сближаются в своих истоках, при этом Свислочь является правым притоком Березины, правого притока Днепра, а Ислочь — правым притоком Березины, правого притока Немана.

Очень важной ветвью Днепровско-Неманской системы речных путей является путь через сближающиеся к северу от Минской возвышенности истоки Вилии и Березины (днепровской — Борисфена), позволяющий миновать трудные волоки по возвышенности. Возможно, еще одним путем (волоком) между бассейнами Немана и Днепра был путь через Минскую возвышенность от верхней Вилии на верхнюю Свислочь, где ныне пролегает «Главный канал Вилейско-Минской водной системы»; тогда понятно основание в верховьях Свислочи и Изяславля, и Минска, контролировавших волоки между реками Балтийского и Черноморского бассейнов.

О значении этой системы речных путей и Днепровско-Неманского водораздела позднее, в древнерусское время, говорят следующие факты.

Как показывает картирование, этот путь был самым южным и кратким путем распространения арабских дирхамов в направлении Балтики уже в первой половине и середине IX в. (Булкин, Мачинский 1986). (К слову, правобережье среднего Днепра и сам Днепр в районе Киева находились в стороне от основных потоков распространения дирхамов вплоть до рубежа IX–X вв.)

Владимир Святославич, владевший и днепровско-волховским, и западнодвинским путем в Балтику, где-то в конце 980-х гг. пожаловал своей отвергнутой жене Рогнеде и ее сыну Изяславу город Изяславль, построенный им в самом центре Минской возвышенности у истока Свислочи (днепровский бассейн), в месте сближения его с истоком Березины неманской. Примерно в это же время на восточном склоне Минской возвышенности, на речушке Мѣне (правый приток Свислочи), возникает город Мѣнеск (Минск).

Когда сыновья Ярослава Мудрого, старший из коих, Изяслав, контролировал днепровско-волховский путь, вступили в конфронтацию с полоцким Всеславом (потомком Рогнеды), державшим путь по Западной Двине и владевшим Минской возвышенностью, то решающая битва между ними, упомянутая в «Слове о полку Игореве», произошла на речушке Немиге под Менском, который позднее также был взят Ярославичами.

На текущей с Минской возвышенности Вилии-Нярис (приток Нямунаса), сближающейся истоками с Березиной днепровской, возник город Вильнюс, а в месте слияния Нямунаса и Нярис — г. Каунас. В устье Куршского залива, куда впадает Нямунас, позднее возник город Клайпеда. На днепровской ветке этого пути, ведущей к Черному морю, достаточно назвать Любеч, Вышгород, Киев. А в I–III вв. точкой притяжения для северных варваров была Ольвия и Березань на берегах Днепровско-Бугского лимана.

Также с Минской возвышенности течет Птичь, приток Припяти, — еще один возможный путь к Днепру. А от Днепра возможен был и другой водный путь — по Десне и Сейму с волоками на Оскол и Северский Донец и далее по Дону к городу Танаису, и далее — в Меотиду к Боспору. А на западе Днепровско-Неманского пути точкой притяжения был янтарный берег со всеми его связями с германским и римским миром.

Из всех приведенных выше письменных свидетельств и из сопоставления их с реальной географией следует, что на южных и западных склонах Минской возвышенности, а также на всем пространстве между нею и Припятью, в бассейне средне-верхнего Немана, на левобережье Припяти и правобережье Березины днепровской не позже середины II в. н. э. достоверно фиксируется этнос, название коего Σταυανοί (Στλαυανοί с опущенным λ) не может быть ничем иным, как греческой передачей этнонима-самоназвания *slověne. Этноним этот, по мнению ряда лингвистов, имеет значение «обладающие речью», «говорящие на своем языке». Приятие такого осмысления равносильно признанию того, что уже во II в. словене отчетливо отличали свой язык от наречий близкородственных им западных балтов — галиндов и судинов.

Опираясь на сопоставление свидетельств Маркиана Гераклейского, Аммиана Марцеллина и Плиния Старшего, приходим также к выводу, что на восточных склонах Минской возвышенности, у истоков Березины и на ее левобережье, а возможно, и вплоть до Десны, фиксируется этнос nervi (neuri), так же как и этнос st(l)avani, соседящий с областью доминирования ираноязычных аланов-сарматов. Эти nervi, в соответствии со свидетельствами гидронимии и данными лингвистики о соседстве ареалов различных языков, могут быть только одной из «срединно-восточных» групп балтопраславянского языкового массива. Восточнее их, как было упомянуто ранее, располагались иные этногруппы того же языкового континуума, обозначаемые как Golthe-, голядь и т. п. (Мачинский, Кулешов 2004).

Обращает на себя внимание выявляемое для I–II вв. близкое соседство ст(л)аванов-словен и нервов-невров и непосредственное соседство тех и других с аланами-сарматами. Невольно эта ситуация вызывает в памяти таинственное утверждение, дошедшее в списках «Повести временных лет» (ПВЛ): «…бысть языкъ словѣнескъ, от племени Афетова, норци, еже суть словѣне» (Лаврентьевский список); «нарѣцаемѣи норци, иже суть словенѣ» (Ипатьевский список). Эта фраза перекликается с перечислением народов в эпитафии, написанной в 558 г. Мартином Бракорским, посвященной святому Мартину Турскому и дошедшей до нас в трех рукописях. Ниже — ее текст, в скобках — варианты написания этнонимов.

Е. Ч. Скржинская считала, что «следовало бы читать „Sclavus-Nara“, подразумевая под этими двумя словами представителя одного племени, а именно склава, склавена, который иначе мог быть назван „нарой“ („нарцем“, „норцем“)», т. е. жителем провинции Noricum. Но тут же она пишет: «естественно было бы ожидать формы Norensis, Noricanus или, по крайней мере, Nora» (Скржинская 1960: 211–212). Но даже эта «крайняя мера» не соблюдена, поэтому, ввиду беспрецедентного изменения корневой гласной, написание Nara/Narra нельзя считать обозначением жителя Норика. Это не мешает С. А. Иванову, автору комментария к тексту, переводить рассматриваемое место как «склав, норец», хотя он и признает, что для отождествления этих этнонимов «нет достаточных оснований» (Свод… 1995: 359–360).

Что касается текста ПВЛ, который обычно трактуют так же, отождествляя словен с населением римского Норика, то еще Ф. Браун резонно замечал, что из контекста следует, что в ПВЛ речь идет о всех «словенах» вообще, а не только о словенах Норика, о котором, добавлю, как о прародине словен не говорится ни в ПВЛ, ни где бы то ни было; более того, в ПВЛ первой прародиной словен отчетливо назван «Илюрик» (Иллирия). Наконец, Noricum никогда не был полностью заселен словенами; лишь в его восточной части в конце VI в. (позже написания эпитафии) появляются хорутане, западная группа словен.

Создается впечатление, что и в эпитафии, и в ПВЛ речь идет о каком-то этнониме, тесно связанном с этнонимом «словене», «sclavus», и что эта связь имеет глубокие корни в предшествующей истории словен. К этому можно добавить, кроме уже отмеченной связи ст(л)аванов-словен и нервов-невров, что на территории «словенской прародины» IV–V вв. н. э., где и зародилась корчакская (пражская) словенская археологическая культура, с одной и той же доминирующей возвышенности западнее Овруча текут реки Словечна (Славечна) и Норинь (Норин), а чуть севернее Словечны имеется речушка Нересна и поселок Наровля (подробнее — ниже). Напомню также, что юго-западнее области ст(л)аванов, в окрестностях реки Нарев, располагается выявляемая по данным гидронимии «Нурская земля» (Браун 1899: 82). Похоже, что этноним с корнем ner-/nar-/nor-/nur- был так же, как и этноним с корнем gal-/gol-, распространен и отражен в гидронимии и западнее и восточнее территории обитания древнейших словен-ст(л)аванов.

Однако, в отличие от венетов Тацита, которых он склонен причислять к германцам, несмотря на соседство с сарматами, и от ст(л)аванов Птолемея, которые лишь соседствуют с аланами, из сопоставления свидетельств Плиния, Аммиана и Маркиана следует, что в верхнем течении Борисфена (Березины) существовал этнос с названием nervi-alani, причем сами nervi-neuri занимали в этой системе подчиненное положение. Это вызывает аналогию с расположенным еще восточнее этносом Golthe-scytha (на карте Птолемея мы имеем аланов-скифов). Эти двойные этнонимы говорят не о существовании смешанных балтопрасловено-иранских этносов, но о некоторой зависимости первых от последних, о включении первых в зону доминирования степняков, среди которых во второй половине I–II в. лидирующее положение занимали аланы-скифы и роксоланы. Возможные формы этой зависимости уже были рассмотрены (Воронятов, Еременко 2006).

К вопросу о военно-политическом доминировании аланов в землях по Борисфену вплоть до истоков Березины-Борисфена имеет отношение следующее. По сообщению Диона Кассия, когда у императора Адриана (117–138) умер любимый конь по имени Борисфен, император поставил стелу с надписью на его могиле. Эта стела найдена, и надпись на ней начинается так: «Борисфен-алан, рысак цезаря…» (Нефедкин 2004: 149). Но дело в том, что император Адриан имел дело в Нижнем Подунавье не с аланами, а именно с роксоланами. Элий Спартиан сообщает: «…услышав о восстании сарматов и роксоланов, он отправился в Мезию, выслав наперед войска <…>. С царем роксоланов, который жаловался на уменьшение дани (stipendiis), по разборе дела заключил мир» (SC II: 293). Не при заключении ли этого мира Адриану был подарен конь от «борисфенских алан» — т. е. от роксолан? По Страбону, роксоланы — сильнейшее из племен бастарнов, т. е. некие тесные отношения (доминирования?) связывали их с населением лесостепи и леса уже во II–I вв. до н. э. На Певтингеровой карте они помещены между Борисфеном и Западным Бугом. Вероятно, те аланы, что контролировали почти все течение Борисфена в конце I — начале III в., — это роксоланы, передовая часть алан, еще более усилившаяся с появлением в Причерноморье около 50–65 гг. основной массы их сородичей. Возможно, и многочисленные «сарматские» погребения I–II вв. на правобережье Среднего Днепра оставлены не аорсами (как принято считать), а роксоланами.

Я уже упоминал выше, что не могу поверить в полное и почти мгновенное исчезновение лесного населения, оставившего в VII–III вв. до н. э. многочисленные памятники милоградской культуры, которую О. Н. Мельниковская не без оснований соотносила с неврами Геродота. В. Е. Еременко связывал с неврами лишь южные (волынский и подгорцевский) варианты этой культуры (Еременко 1989: 90–91). Он же отмечает прекращение поступления датирующих латенских импортов к носителям милоградской культуры в начале III в. до н. э., связывая это со вторжением первой волны сарматов. Предполагаемое исчезновение ее в конце III в. до н. э. можно связывать со вторжением с запада бастарнов (преимущественно германцев), соотносимых с зарубинецкой культурой и, возможно, с близкой по времени миграцией с востока иранцев-роксолан, которые, видимо, вступили с ними в какой-то момент в тесный союз, поскольку Страбон считал роксолан попросту одним из четырех подразделений бастарнов.

Однако между тремя группами классических зарубинецких памятников в центре территории «милоградцев» в течение II в. до н. э. — середины I в. н. э. остается археологическое «белое пятно», не заполненное какими-либо памятниками; сохраняется оно и позднее, после гибели зарубинецкой культуры. Проанализированные мной материалы Корчеватовского могильника убеждают, что в ряде его погребений вместе с зарубинецкими сосудами находились и милоградские. Как дальше эволюционировала и распространялась культура «милоградцев-невров (?)» пока совершенно неясно.

А. А. Егорейченко полемизирует с М. И. Лошенковым, который лишь на основании штриховки на сосудах поселений «усматривает присутствие носителей КРШК (культуры ранней штрихованной керамики. — Д. М.) <…> на левобережье нижней Припяти», полагая, что по сумме признаков «ранние отложения городищ части Гомельско-Могилевского Поднепровья, Посожья и Северо-Восточного Полесья относятся к милоградской культуре» (Егорейченко 2006: 15; Лашанкоў 1997). Он считает, что даже городище Кистени (50 % штрихованных сосудов) относится скорее к милоградской культуре, чем к культуре ранней штрихованной керамики, а поздние отложения на этом и других городищах связаны с зарубинецкой группой Чечерск-Кистени, из чего следует, что автохтонные традиции (штриховка сосудов) и в этой группе, и в происходящей из нее группе Грини-Вовки, распространяющейся во второй половине I–II в. в поречье среднего Днепра, имеют истоки скорее в первой, нежели во второй. Обычай штриховки сосудов был заимствован, по Егорейченко, поздними «милоградцами» у «штриховиков», видимо, во второй половине III–II в. до н. э.

Более того, А. А. Егорейченко полагает, что в более северных районах вплоть до II в. до н. э. «между племенами КРШК и милоградской культурой существовала полоса отчуждения, занимавшая южную часть центральной Беларуси, в которой поселения обеих культур ранее этого времени неизвестны. Позднее (т. е. со II в. до н. э. — Д. М.) в этой полосе появляется ряд городищ с керамикой гибридного типа <…>. Наиболее выразительно она представлена на городище Лабенщина (у истоков Свислочи на Минской возвышенности. — Д. М.)», где венчики сосудов милоградские, а тулово покрыто штриховкой. «На западе подобная керамика доходит до реки Лань (северный приток Припяти. — Д. М.), где она выявлена на городище Заградье <…>. На всех этих городищах костяной инвентарь, столь характерный для… памятников КРШК <…>, не обнаружен». (Все это не мешает автору уверенно относить городище Лабенщина к культуре ранней штрихованной керамики, а позднéе и к культуре поздней штрихованной керамики.) Формирование этой смешанной группы автор относит ко второй половине III–II в. до н. э., считая, что появление здесь носителей милоградской культуры «связано с выдавливанием какой-то части населения на север в результате расселения в Полесье и Верхнем Поднепровье зарубинецких племен в конце III — начале II в. до н. э.» (Егорейченко 2006: 53). К сожалению, хронология этой «смешанной группы» (культура поздней штрихованной керамики — милоградская культура), по Егорейченко, недостаточно подкреплена конкретными археологическими материалами.

Новый тип городищ культуры поздней штрихованной керамики северного Предполесья, расположенных на ровной местности и, видимо, также на высоком плато (Ивань), «сформировался у носителей милоградской культуры <…> и был воспринят пришедшими на эту территорию „штриховиками“» (Егорейченко 2006: 61). Но поскольку слой этой культуры возникает на городище Ивань, по Егорейченко, никак не ранее середины I в. до н. э., возникает предположение, что «милоградцы» жили на этой территории вплоть до этого времени.

Таким образом, городища населения, продолжающего культурные традиции милоградской культуры, по-видимому, продолжают существовать в бассейне Березины и Северном Предполесье как минимум в конце III–I в. до н. э. Также некоторые традиции этой культуры (и культуры ранней штрихованной керамики?) передаются в поречье Днепра создателям памятников типа Чечерск-Кистени и Грини-Вовки. Что касается исчезновения милоградских могильников не позднее конца III в. до н. э., логично связываемого с вторжением в это время в бассейн Днепра носителей зарубинецкой культуры, принадлежащей преимущественно германцам-бастарнам, то это явление может отчасти объясняться с помощью следующего свидетельства Плиния Старшего: «В древности самым явным признаком победы считалась передача побежденными [победителю] зеленого стебля. Она обозначала отказ от обладания землею, от пользования производящей и питающей силой почвы, даже от погребения в землю; этот обычай, как я знаю (scio), до сих пор сохранился у германцев» (Plin. NH XXII, 8). Выражение scio показывает, что Плиний лично наблюдал этот обычай у германцев в середине I в. н. э. (Древние германцы 1937: 53).

Аналогичным образом исчезают позднее, с третьей четверти I в. н. э., и могильники гибнущей зарубинецкой культуры, хотя ее создатели частично продолжают жить на так называемых постзарубинецких поселениях (при отсутствии соответствующих им могильников). Кризис зарубинецкой культуры был вызван хотя бы отчасти новым натиском перемещающихся на запад «сарматов» (роксоланы? аорсы-амаксобии? аланы?), погребения коих в большом количестве появляются в I–II вв. на правобережье среднего Днепра, где ранее существовали могильники и поселения зарубинецкой культуры. Возможно, отсутствие «постзарубинецких» могильников также объясняется «по Плинию» и говорит о каких-то формах зависимости «постзарубинцев» от победителей-«сарматов» (Воронятов, Еременко 2006).

Признавая всю условность сопоставления археологических культур и групп памятников с этносами письменных источников и данными сравнительного языкознания и гидронимии, я все же склоняюсь к тому, что памятники конца III в. до н. э. — I–II вв. н. э., сохраняющие отчасти «милоградские» традиции и расположенные в бассейне Березины, березино-сожском междуречье, Северном Предполесье, а возможно, и в поречье среднего Днепра, следует соотносить с этносом nervi-neuri, помещаемым античными авторами, фиксирующими ситуацию I–II вв., в бассейне Березины и южнее, и относящимся к балтопраславянскому языковому массиву. Полагаю, что в отношении нервов-невров I–II вв. — так же как и в отношении невров VI–V вв. до н. э. — есть серьезные основания считать, что они «были балтийским племенем периферийной зоны» (Топоров 2006: 21).

Возникновение «постзарубинецких» групп памятников после третьей четверти I в. н. э. северо-восточнее, восточнее, южнее, юго-западнее и западнее гибнущей классической зарубинецкой культуры, но не к северу и не к северо-западу от нее, где такие группы пока не обнаружены, говорит о том, что почти единовременная гибель всех локальных вариантов этой культуры была связана не только с ударом ираноязычных степняков с востока и юга, но и с натиском с севера, т. е. из области культуры поздней штрихованной керамики, соответствующей в центральной и южной своей части ст(л)аванам Птолемея и целиком соотносимой со срединной частью венетов Тацита, причисляемых им скорее к германцам и соседящих на западе с племенами собственно Германии — лугиями, готонами и эстиями.

Итак, территория жизнедеятельности венетов Тацита соответствует западной части (между средним течением Западного Буга и Немана и средне-верхним Днепром) той срединно-восточной группы прабалтов и балтов (включающей на раннем этапе и протославян), реальность которой удостоверяется топонимией, и особенно гидронимией, а восточнее Днепра — также и письменными источниками (Golthescytha, голядь и т. п.). На юге территории венетов (на Припяти и южнее) находится и наиболее компактная область древнейшей славянской гидронимии (Трубачев 1968: 270–272, карта 11). Зона проживания («дома сооружают») и военной активности («обходят с целью разбоя») венетов простирается с юга на север от верхнего течения Западного Буга и Горыни до южного Приильменья на севере.

Венеты выступают как самостоятельная активная сила в центре Европейской Сарматии, будучи похожи на германцев домостроительством, пешим войском, вооружением, но заимствуя у сарматов (вероятно, во время столкновений и совместных военных акций) повышенную активность и привычку к частым и стремительным «разбойным» набегам.

Вся огромная территория, отводимая Тацитом для проживания и набегов венетов, по данным сравнительного языкознания и гидронимии, не могла принадлежать лишь праславянам, выделяющимся из балтоязычного этномассива. Но так же несомненно, что уже выделяющиеся или выделившиеся к этому времени праславяне (на чем сходятся лингвисты) не могли обитать где-либо за пределами южной и срединной части означенной территории. Соседи-германцы (в том числе и бастарны-певкины) обозначали и праславян, и живущих севернее них балтов общим этнонимом venethi, отличая их, однако, от лучше им знакомых приморских западных балтов (aesti).

Венеты, обитавшие в срединной части рассматриваемой территории (севернее Припяти и южнее Западной Двины), наделяются в сочинении Марина — Птолемея уже существовавшим к началу II в. самоназванием — Στ(λ)αυανοί (из *slověne?), говорящим о существовании у них этнического самосознания, о потребности выделить себя из среды родственных балтов.

Ст(л)аваны занимали территорию, явно расположенную вдоль системы путей, ориентированных на течение сближающихся своими истоками рек балтийского и черноморского бассейнов. Эта система путей связывала янтарное побережье Балтики (между устьями Висленского и Куршского заливов) с центрами античной цивилизации в Причерноморье и Приазовье (Ольвия, Танаис, Боспор). Этот обходной и относительно спокойный путь располагался севернее зоны «взаимного страха» между Ясельдой и Карпатами, бывшей для венетов-ст(л)аванов преимущественно областью их набегов и отчасти постепенного расселения на юг. На этом речном пути ст(л)аваны занимают центральное, узловое место между западными балтами и иранцами («аланами») Причерноморья.

Именно после середины I в. н. э. у античных авторов появляются совершенно новые данные об устьях и истоках рек Восточной Прибалтики и о множественных истоках Днепра, сближающихся с истоками балтийских рек. Видимо, в это время и приобретает актуальность выявленный путь, возможно существовавший и ранее. Судя по всему, этноним *slověne, фиксируемый в форме Στ(λ)αυανοί, уже существовал в середине I в. н. э. Именем венетов германские информаторы римлян и в конечном счете Тацита могли обозначать не только ст(л)аванов-словен, но и их восточных соседей в поречье Березины и междуречье Березины-Днепра, сохранивших древнее имя nevri и получивших новое — nervi-alani. Не исключена возможность того, что при контактах, идущих из среды иранского мира с юго-востока на северо-запад, население лесной зоны западнее Днепра и севернее Припяти именовалось в основном старинным этнонимом nevri и его модифицированным вариантом nervi (nervi-alani), при взаимодействиях, идущих с юго-запада из германского мира, этнонимом venethi, а при контактах, исходящих от родственных западных балтов, — относительно недавно возникшим самоназванием *slověne, передаваемым в греческой традиции как Στ(λ)αυανοί[184].

Поскольку с рубежа III–II вв. до н. э. до середины I в. н. э. поречье Припяти контролировалось бастарнами, создателями полесского варианта культуры, контактировавшими со среднеднепровскими бастарнами преимущественно по Припяти, становится ясно, что первичное зарождение и формирование этноса словен-ст(л)аванов до середины I в. н. э. могло протекать лишь севернее Припяти, т. е. на территории культуры поздней штрихованной керамики. Таким образом, вышеизложенное выдвигает на первый план проблему, которую старательно обходят или отклоняют многие археологи и все лингвисты — проблему соотнесенности венетов Тацита и ст(л)аванов Птолемея с этой культурой.

Велика заслуга А. А. Егорейченко в убедительном разделении единой культуры штрихованной керамики на две разновременные, но генетически связанные общности — культуру ранней и культуру поздней штрихованной керамики (Егорейченко 2000; 2001; 2004). Чрезвычайно важен вывод исследователя о том, что между двумя культурами «гораздо больше различий, чем сходства», что их объединяет лишь «отсутствие погребений и штриховка сосудов» и что переход от одной к другой «был не эволюционным, а взрывным» (Егорейченко 2006: 3–4). Культуру ранней штрихованной керамики он определяет как культуру эпохи бронзы, а культуру поздней штрихованной керамики относит к началу эпохи железа на изучаемой территории. Но даже такие категорические формулировки не в полной мере отражают тот революционный взрыв, который начался в считавшейся еще недавно единой культуре штрихованной керамики после середины I в. до н. э. (по Егорейченко)[185].

По правде говоря, культуру ранней штрихованной керамики точнее было бы считать не «культурой бронзы», а «культурой кости и камня». При невероятном изобилии различных орудий труда и оружия из кости и камня «изделия из цветного металла в КРШК крайне редки и представлены исключительно украшениями и деталями одежды» (Егорейченко 2006: 40). Да и они не местные, а появляются в результате контактов с более развитыми областями Европы. В области производства и вооружения эта культура — несомненно «культура кости и камня».

О многом говорит сама ее первичная территория в конце II — середине I тыс. до н. э., охватывающая правобережные притоки Вилии-Нярис и притоки среднего течения Западной Двины/Даугавы, с особенной концентрацией городищ в бассейне верхнего течения Швентойи и на левобережных притоках Даугавы. Эта территория, находящаяся в некотором отдалении от побережья Балтики, тем не менее напрямую связана с ней текущими на северо-запад Даугавой и на юго-запад Швентойей (приток Нярис). Это периферийная культура балтийского круга, что и объясняет прибалтийские и центральноевропейские истоки немногих бронзовых изделий, найденных на городищах ее ранней фазы и, возможно, даже производившихся там.

В этом отношении выделяется городище Наркунай в бассейне верхней Швентойи, где найдены два бронзовых браслета последней трети II тыс. до н. э.; их аналоги хорошо представлены, в частности, в памятниках Польши и Восточной Прибалтики. Кроме того, здесь же обнаружено 25 фрагментов литейных форм для отливки меларских кельтов (VIII–VII вв. до н. э., Центральная Швеция) и другие следы бронзолитейного производства. Отличается городище Наркунай и уникально большим количеством костей бобра (30–31 % от числа костей диких животных), что позволило А. Лухтану предположить, что бобровые меха и «бобровая струя» использовались как средство обмена на цветные металлы из Центральной Европы, что и привело к возникновению в IX–VIII вв. до н. э. бронзолитейной мастерской, в которой производились вещи прибалтийской традиции (Luchtanas 1981; Лухтан 1986). Добавлю, что, вероятно, вначале они изготовлялись пришлыми с запада мастерами[186]. О большой роли охоты в культуре ранней штрихованной керамики, в частности на пушных зверей, говорит, кроме костных остатков, большое количество костяных наконечников стрел, в том числе — наперстковидных, не повреждавших мех поражаемого зверька.

Очень важен нерешенный вопрос о соотношении культуры ранней штрихованной керамики с культурой Центральной Латвии, которая по формам штрихованной посуды, типам костяных и каменных вещей очень с ней близка. Главное отличие состоит в наличии там курганных и грунтовых погребений, тогда как и в культуре ранней, и в культуре поздней штрихованной керамики погребальные памятники начисто отсутствуют. Латвийская группа памятников со штрихованной керамикой достигает побережья Балтики около впадения Даугавы и территориально наиболее близка к тем местам, где источники Плиния фиксируют в III–II вв. до н. э. неких венедов.

Не ранее III в. до н. э. культура ранней штрихованной керамики распространяется на юг, и ее памятники появляются на Минской возвышенности, в месте сближения Свислочи днепровского бассейна и Ислочи неманского. Однако керамика эталонного в этой группе городища Лабенщина носит черты смешения традиций культуры ранней штрихованной керамики и милоградской культуры (Егорейченко 2006: 53). Резкое изменение всей ситуации наблюдается около рубежа эр; по Егорейченко, на юге, в Предполесье, это происходит «не ранее середины I в. до н. э.», но севернее изменения могли иметь место и несколько позднее. Эти изменения носят системный характер и говорят о возросшей «пассионарности», вооруженности и военизированности и одновременно об усложнении и развитии хозяйства и быта создателей культуры поздней штрихованной керамики, возникающей на базе культуры ранней штрихованной керамики.

«Век кости и камня» сразу сменяется веком железа. Костяные, роговые и каменные копья, дротики, кинжалы, стрелы, топоры и булавы этой культуры сменяются железными втульчатыми копьями, двушипными дротиками, топорами и кельтами при полном отсутствии каких-либо наконечников стрел. Производство железа ведется практически на каждом поселении. При этом, наряду с пехотой, вооруженной железными копьями и дротиками, на южной границе культуры поздней штрихованной керамики появляются и отдельные воины-всадники (единственная достоверная находка проволочной шпоры и двучленных удил в городище Ивань). Вообще влияние западного германского мира особенно сильно на южной границе (пинцет и ножницы с городища Мысли, имеющие наиближайшие аналогии в пшеворской культуре), хотя ощутимо и на всей территории этой культуры (бритвы и др.).

Чрезвычайно важно отметить, что в это время размеры территории, занимаемой культурой поздней штрихованной керамики, резко увеличиваются по сравнению с культурой ранней штрихованной керамики в южном направлении. Точнее, колонизация идет по двум направлениям. На юго-востоке и юге население культуры поздней штрихованной керамики осваивает стратегически очень важные верховья Вилии и Березины (днепровской) и волоки между ними, а также многочисленные истоки Немана и сближающиеся с ними верховья рек бассейна Припяти-Птичи, Случи, Лани и др. Заселяется все правобережье и поречье Березины, а на юге колонизация останавливается у северной границы Припятского Полесья. На юго-западе осваивается весь бассейн Нярис и все течение среднего Нямунаса-Немана. Такова картина по сводке А. А. Егорейченко. По данным других исследователей, памятники, несущие традиции культуры поздней штрихованной керамики, распространяются со второй половины I в. н. э. еще южнее, на территории Полесья (Белявец 2004). Таким образом, к рубежу I–II вв. н. э. носители этой культуры контролируют все речные пути от Балтики к Черному морю севернее зоны «взаимного страха».

Одновременно с мощным сдвигом на юг культура поздней штрихованной керамики отнюдь не утрачивает свои унаследованные от культуры ранней штрихованной керамики позиции на севере. По-прежнему самой густонаселенной остается область в верховьях Швентойи и на левобережье Даугавы. Наблюдается даже незначительное распространение поселений культуры поздней штрихованной керамики на правобережье Даугавы.

Такая успешная колонизация обширных новых земель на юге и резко улучшившаяся вооруженность сопровождаются возрастанием опасности военных нападений на всей территории культуры, что выражается в укреплении и перепланировке старых и возникновении новых городков новых типов со значительно более мощными фортификациями, чем в культуре ранней штрихованной керамики. При этом новые типы фортификаций возникают ранее всего на юге. Если в раннем периоде последней фиксируются лишь холмовые городища, то с проникновением ее носителей на Минскую возвышенность в III в. до н. э. появляются и мысовые укрепления. Уже в культуре поздней штрихованной керамики с середины I в. до н. э. на новой южной границе, в Предполесье и на Березине, усваивается новый тип городищ на ровной местности, заимствованный у живших здесь ранее «милоградцев», часто используются милоградские городки, а также возникают городки на высоком плато. Городки культуры поздней штрихованной керамики защищают валы высотой в 4–5 м (Ивань, Малышки), укрепленные с внешней стороны обкладкой плотной глиной или валунами.

Происходит существенная перестройка хозяйственной жизни. Появляются многочисленные железные серпы и жатвенные ножи при полном отсутствии жатвенных орудий в предыдущей культуре. Изменяется состав стада: свинья уступает первое место крупному рогатому скоту, а на юге на первое место выходит овца (Ивань). Полностью исчезают наконечники стрел, в том числе наперстковидные, что, при наличии костных остатков пушных зверей, уступающих теперь количественно мясным, заставляет А. А. Егорейченко предположить, что теперь они начинают добываться с помощью силков и ловушек.

Во всех областях жизни наблюдается возрастание структурности и благоустройства. Доминирование однокамерных столбовых домов в культуре ранней штрихованной керамики сменяется доминированием многокамерных в культуре поздней штрихованной керамики, достигающих небывалых ранее размеров — до 144 кв. м. На юге (Ивань и Мысли) появляются неизвестные ранее прямоугольные и квадратные полуземлянки срубной конструкции с очагами (в чем видят влияние зарубинецкой культуры), а однажды (Ревячка) и с печью-каменкой. Планировка поселений теперь исключительно регулярная — кольцевая по краю площадки или рядовая.

Характерная для культуры ранней штрихованной керамики посуда аморфных очертаний с обычно беспорядочной штриховкой вытесняется доминирующим в культуре поздней штрихованной керамики типом горшка с выраженным ребром в верхней части сосуда, с вертикальной штриховкой ниже ребра, с более богатой, чем ранее, орнаментацией по венчику и ребру. В керамике пшеворской культуры смена сосудов плавных очертаний ребристыми происходит около рубежа эр; реберчатые миски начинают преобладать в зарубинецкой культуре не ранее первой половины I в. н. э. Видимо, появление ребра на сосудах культуры поздней штрихованной керамики следует этой моде, что, наряду с другими элементами, говорит об определенной ориентации ее носителей на «латинизацию» культуры германского мира, подвергающегося с начала I в. н. э. усиленному влиянию культуры Римской империи.

Выше уже неоднократно отмечались «зарубинецкие» черты, присущие самым южным городищам культуры поздней штрихованной керамики в Предполесье — в домостроительстве, керамическом производстве, орудиях труда и бытовых предметах. Однако дата этих городищ — середина I в. до н. э. — третья четверть I в. н. э. не позволяет рассматривать их как «постзарубинецкие»: черты зарубинецкого влияния относятся еще к периоду существования классической зарубинецкой культуры. И здесь вновь придется упомянуть о неправомерности и тенденциозности употребления термина «постзарубинецкие/позднезарубинецкие памятники», особенно по отношению к древностям поречья Днепра, днепровского левобережья, бассейнов Десны и верхнего Северского Донца конца I — начала III в., когда зарубинецкая культура прекратила свое существование (см. Мачинский, Кулешов 2004: 42–43).

У исследователей в этом вопросе и подсознательно, и вполне сознательно часто работает следующая цепочка умозаключений: пеньковская культура (конец V — начало VIII в.) — это анты, а анты — славяне (?! — Д. М.), значит, и культура эта — славянская. (Уже это положение нуждается в ряде оговорок и уточнений, — об этом ниже.) Но пеньковская произошла из киевской (III–V вв.), — значит, и киевская — также славянская. Из киевской выросла и колочинская — заодно и она славянская. Но киевская выросла из «позднезарубинецких памятников» (конец I — начало III в.), — следовательно, они тоже «протославянские» (Обломский 2001: 48) или «раннеславянские» (Горюнова 2004: 50). Но если «позднезарубинецкие» — славянские, то сама классическая зарубинецкая культура, из которой они в основном якобы и происходят, просто обречена (по той же логике) в ближайшее время вновь стать славянской в работах безоглядно «славянствующих» археологов. Остается только вспомнить, что по происхождению ранняя зарубинецкая культура, да и вся ранняя зарубинецко-поенештская общность — это «позднеясторфскопоморские памятники», и объявить Jastorf-kultur «протославянской», чем будет нанесен смертельный удар в самый центр германства.

На самом деле «постзарубинецкие» памятники от поречья Днепра к востоку возникают на местах, где раньше жило разнообразное в культурном отношении население. Его участие в формировании этого горизонта древностей выяснено плохо. А по отношению к классической зарубинецкой культуре памятники этого горизонта утрачивают как минимум три важнейшие традиции. Во-первых, почти полностью утрачивается прежняя территория обитания и осваивается новая, иногда отстоящая от исходной на сотни километров. Во-вторых, с последней четверти I в. н. э. исчезает традиция зарубинецких могильников со всей присущей ей обрядностью. В-третьих, полностью исчезает 250-летняя традиция изготовления и ношения зарубинецких фибул с треугольной спинкой — наследие балканских походов бастарнов в 170–160-х гг. до н. э. Судя по всему, памятники горизонта (назову условно) Почеп — Грини — Картамышево оставлены населением, которое навряд ли считало себя бастарнами, но из этого никак не следует, что оно именовало себя «словенами» или даже «антами».

Несколько иная картина наблюдается в памятниках, продолжающих некоторые традиции зарубинецкой культуры, но оставленных населением, передвинувшимся не на восток, а на запад, ближе к германскому миру. На верхнем Южном Буге есть могильник, сочетающий «позднезарубинецкие» бастарнские и «пшеворские» лугийские черты и убедительно соотносимый с поздними бастарнами-певкинами, а отдельные погребения сходного типа отмечены в зубрецкой группе памятников в верхнем течении Днепра и Западного Буга. Правда, отсутствие настоящих могильников у «зубрецких» бастарнов все же говорит, «по Плинию», об их вероятной зависимости от более сильных соседей, что отлично согласуется с характеристикой прикарпатских бастарнов у Тацита, включающей нахождение в зоне «взаимного страха между германцами и сарматами», бездействие знати и «обезображенность» из-за браков с сарматами.

Еще более выразительна ситуация в памятниках горизонта Хрыневиче Вельке (Гриневичи Вельки, вторая половина I — рубеж II–III вв.) в междуречье среднего Западного Буга и Немана, т. е. на территории, граничащей на востоке с зарубинецкой культурой Полесья, на севере с культурой поздней штрихованной керамики, на западе — с пшеворской, а позднее и с вельбар(к)ской культурой. Здесь обнаружена группа памятников, продолжающих традиции зарубинецкой культуры Полесья после ее гибели, но приобретающих некоторые черты культуры поздней штрихованной керамики (штриховка некоторой части сосудов). Эти памятники, видимо, оставлены населением, передвинувшимся на запад из Центрального Полесья. Среди них есть и поселения, но, что особенно важно, преобладают могильники по обряду кремации (Хрыневиче Вельке, Кутово, Радость-2, Красное Село). И на поселениях, и в могильниках встре-чены зарубинецкие фибулы с треугольной спинкой самых поздних вариантов IV и V. Вариант V представлен на могильнике Хрыневиче Вельке, вариант IV и V на поселении и могильнике Красное Село. Еще одна фибула варианта V найдена около Красного Села в урочище Пискош (Поболь 1973; Медведев 1996; Andrzejowski 1999; Белявец 2004; Егорейченко 2005). К этой группе памятников — более, чем к какой-либо другой — было бы допустимо применить название «позднезарубинецкая», но точнее и благозвучнее назвать ее, например, «красносельская группа памятников». Здесь сохраняется и зарубинецкая традиция могильников с захоронениями кремированных костей вместе с вещами, и традиция изготовлять и носить зарубинецкие фибулы.

Но есть еще одна территория, где зарубинецкие фибулы позднейших типов продолжают свое существование и развитие. Это бассейн средней Березины, своего рода «глубинка» культуры поздней штрихованной керамики. На городище Турец на Свислочи в слое этой культуры обнаружены две такие фибулы, одна типа II–III, вторая варианта IV. Из Слободки происходит фибула варианта IV, а около деревни Бытча обнаружена богато орнаментированная фибула, близкая полесским IV–V вариантам, но в целом не имеющая аналогов (Егорейченко 2006: 106, рис. 22). Эти фибулы, в целом датируемые всем I в. н. э., вероятнее всего, попали сюда вместе с зарубинецкими женщинами, захваченными штриховиками и уведенными вглубь своей территории. Если бы носители культуры поздней штрихованной керамики хоронили умерших на археологически уловимых могильниках, то количество зарубинецких фибул в их культуре было бы значительно бо́льшим.

О возникновении нового горизонта памятников, сочетающих традиции культуры поздней штрихованной керамики и зарубинецкой культуры и одновремено находящихся на речных путях между Юго-Восточной Прибалтикой и Средним Поднепровьем, сигнализируют раскопки на селище Хабищи (середина II — начало III в. н. э.) на правобережье нижней Горыни, в том самом микрорайоне, где ранее функционировали зарубинецкие некрополи Велемичи I и II и Отвержичи, а позднее на них же появились отдельные погребения готов-вельбар(к)цев. Керамика из Хабищ сочетает традиции культуры поздней штрихованной керамики (штриховка и расчесы на сосудах) и зарубинецкой культуры; здесь же обнаружена подковообразная фибула с эмалью и гребенчатая фибула западного происхождения — вероятно, вельбар(к)ская (Беліцкая 2006).

Селище Хабищи, уверен, — лишь первая ласточка. Подобные памятники, сочетающие традиции этих двух культур и включающие в свою культуру предметы, свидетельствующие о путях и контактах между Юго-Восточной Прибалтикой и Средним Поднепровьем, будут обнаружены во всем бассейне Припяти, на месте некогда отмеченной мной «зоны археологической пустоты» как области окончательного оформления этноса «словен» («склавенов»), стержневого в ранней истории славянства (Mačinskij 1974; Мачинский, Тиханова 1976; Мачинский 1981). Штри-хованная посуда плавных очертаний из селища Курадово (близ впадения Ясельды в Припять), датируемого последней четвертью I — началом III в., — это уже «вторая ласточка» (Белявец, Вяргей 2005).

Относительно подковообразной фибулы с эмалью из Хабищ замечу, что в работе 1982 г. Е. Л. Гороховский опубликовал карты и комментарий к ним, свидетельствующие о неком «пути контактов» между вышеназванными областями, отмеченном распространением подвязных фибул верхнеднепровской серии и ранних подковообразных фибул с эмалью (Гороховский 1982). Однако чуть ранее, в работе 1981 г., мной было указано на эти же две группы вещей, маркирующие путь контактов между Юго-Восточной Прибалтикой и Средним Поднепровьем, но при этом, в отличие от Е. Л. Гороховского, я подчеркнул, что этот путь проходит через середину территории культуры штрихованной керамики и соответствует цепочке этносов со ст(л)аванами в середине, отмеченной Кл. Птолемеем (Мачинский 1981).

Теперь появляются данные (Хабищи), что одна ветвь этого пути проходила во второй половине II в. и по Припяти, в области, куда население культуры поздней штрихованной керамики особенно интенсивно проникает с конца I в. н. э. после гибели зарубинецкой культуры. Появились и новые свидетельства «эмалевого пути» через основную территорию культуры поздней штрихованной керамики. К находкам ранних (вторая половина II в.) подковообразных фибул из района Вильнюса на Вилии-Нярис и с городища Малышки (культура поздней штрихованной керамики) в бассейне верхней Вилии, где она сближается с истоками Березины днепровской, добавилась такая же находка на городище милоградской (?!) культуры Лиски к югу от устья Березины (Лошанков, Барцева 1995), на юго-восточной границе распространения культуры поздней штрихованной керамики. Вместе с находкой такой же фибулы на городище этой культуры в Витуничах, на одном из волоков между истоками Вилии и Березины (устное сообщение), эти четыре находки маркируют четыре важнейшие точки на пути Неман — Вилия (Нярис) — Березина — Днепр в той его части, которая проходит через территорию культуры поздней штрихованной керамики.

Думается, что есть еще одна группа вещей, распространение которых шло по той же системе Днепро-Неманских путей, хотя на территории собственно культуры поздней штрихованной керамики эти вещи не обнаружены. Речь идет о гривнах «типа Хавор» и подражаниях им. Недавно эти вещи были рассмотрены на широком культурно-историческом фоне М. Б. Щукиным (2005: 73–88), и мои соображения базируются в основном на его исследовании.

Гривны типа Хавор относятся к кругу изделий из серебра и золота, изготовленных с использованием античной техники зерни и филиграни и распространенных в Южной Скандинавии и на севере «Великой Германии» Птолемея от Эльбы до правобережья нижней Вислы; эти изделия неожиданно появляются в первой половине I в. н. э. и полностью исчезают к началу III в. Появление этой техники на германском севере М. Б. Щукин связывает с импульсом, исходящим от боспорско-кубанских античных мастеров, создававших во второй половине I в. до н. э. — первой половине I в. н. э. подобные по технике изделия, находимые в захоронениях зубово-воздвиженской группы на Кубани (сарматы-сираки, возможно, с примесью ранних алан — Раев, Яценко 1993). Распространение этой техники на север М. Б. Щукин связывает с резким перемещением на запад сарматских племен в середине I в. н. э. и дальнейшими торгово-культурными контактами между Подунавьем и Балтикой. Полагаю, что, помимо Подунавья, одним из путей таких контактов (и миграции мастеров?) мог быть Днепро-Неманский речной путь, что отчасти подкрепляется картой обратного распространения на юг самых ярких вещей этого круга — гривен типа Хавор.

Сами эти гривны созданы уже мастерами, работавшими на берегах Южной Балтики и взявшими за образец кельтские гривны с шаровидными и колбовидными окончаниями — вещи, имевшие сакрально-магическое значение. Гривны типа Хавор найдены по одной в Юго-Западной Швеции и в Ютландии, а единственная хорошо датированная гривна обнаружена на острове Готланд при раскопках городища Хавор римского времени в составе клада импортных римских бронзовых сосудов ступени В2 (70–170 гг. н. э.) (Nylén 1968). E. Nylén полагает, что гривна сделана раньше, чем сосуды, но, как мне представляется, не ранее ступени В1b (10–40 гг. н. э.), когда в Ютландии и Скандинавии появляются первые вещи «филигранного стиля» (Andersson 1995; Щукин 1991).

Но три подобные гривны обнаружены также и в Северном Причерноморье, и все они тесно связаны с днепровским речным путем. Одна обнаружена в Ольвии, т. е. рядом с Днепро-Бугским лиманом, и дата ее неопределенна. Две другие происходят из случайной находки (видимо, сарматского погребения) на берегу реки Тясьмин в Среднем Поднепровье, и этот комплекс, по сопутствующим вещам, датируется в интервале 20–80-х гг. I в. н. э. (Щукин 2005: 79). В обоих случаях вместе с гривнами были обнаружены золотые маски, редкие в погребениях Северного Причерноморья и свидетельствующие об особом сакральном статусе погребенных.

Зияющую лакуну между гривнами типа Хавор, найденными на территории северных германцев в Скандинавии и в области днепровских сарматов Северного Причерноморья, отчасти заполняют бронзовые подражания подобным гривнам, обнаруженные в Юго-Восточной Прибалтике от Кенигсберга на юге до Таллина на севере. Нас особенно интересуют находки подобных гривен на янтарном побережье и далее на восток по течению Нямунаса; самая юго-восточная находка — в низовьях Нярис, около устья Швентойи, чуть западнее западной границы культуры поздней штрихованной керамики. И на Даугаве, и на территории между янтарным берегом и средним Нямунасом подобные гривны при их распространении на восток также ни разу не достигают западной границы этой культуры, ни разу не встречены на ее территории. Однако при взгляде на карту ясно, что путь, связующий скандинаво-балтийские и днепровские находки, мог пролегать только через территорию культуры поздней штрихованной керамики. Имитации таких гривен с особо интересующей нас территории Литвы датируются второй половиной I — началом II в. н. э. (Щукин 2005: 85), т. е. относятся к тому времени, когда Маркианом — Птолемеем был зафиксирован путь через цепочку этносов: галинды — судины — ставаны — аланы[187]. То, что эти бронзовые гривны подражали золотым гривнам типа Хавор, подтверждается и их датой, и наиболее сильной концентрацией их находок на самом морском побережье янтарного берега и к северу от него до Паланги, куда чаще всего должны были приставать корабли скандинавов. Предположение, что жители Юго-Восточной Балтии видели прототипы подобных изделий, подкрепляется тем, что рядом со сгустком мест обнаружения гривен, севернее Паланги, была обнаружена и золотая грушевидная филигранная подвеска того же стиля, что и гривны типа Хавор; подобные подвески обнаружены на севере везде, где найдены эти гривны: и в Северной Ютландии, и в Юго-Западной Швеции, и на Готланде. Видимо, в Юго-Восточной Балтии уже был некий слой знати, которая могла носить золотые украшения «филигранного стиля», в том числе и пока не найденные гривны типа Хавор, вызвавшие поток подражаний, поскольку они, вероятно, как и их кельтские прототипы, имели особое сакрально-магическое значение.

Отсутствие подобных находок на территории культуры поздней штрихованной керамики говорит о резкой этнической границе, идущей западнее среднего Нямунаса, через нижнюю Нярис и Даугаву. Восточнее жило население, у которого, видимо, судя и по письменным, и по археологическим данным, выделение слоя знати находилось в зачаточном состоянии. Кроме того, если западные балты имели давние традиции изготовления сложных бронзовых украшений, то у венедов-ст(л)аванов культуры поздней штрихованной керамики таких традиций не было. Все это, однако, не мешало распространению через их территорию гривен типа Хавор из Балтики в Поднепровье.

Если принять в целом вышеприведенные соображения, то придется признать, что зафиксированный Кл. Птолемеем или, вероятно, Марином Тирским около начала II в. н. э. путь через цепочку этносов начал функционировать, по археологическим данным, около рубежа эр (никак не позднее середины I в. н. э.) и перестал быть особо актуальным около рубежа II–III вв. н. э. Думаю, что именно с этим путем следует связывать тот канал сакральных контактов и миграций между Приазовьем и Скандинавией в первые века нашей эры, который нашел отражение в средневековой скандинаво-исландской мифопоэтической традиции (Щукин 2005: 85–88). Но это — тема для отдельного исследования.

В итоге проведенного анализа письменных и археологических источников наблюдаются следующие совпадения или линии соприкосновения между ними (в квадратных скобках указан автор, с сообщениями которого хорошо соотносится данная культурно-историческая и археологическая реальность).

1. Культура поздней штрихованной керамики занимает территорию между бастарнами (певкинами) на юге и областью массовой финской топонимии (гидронимии) на севере, в пределах которой естественно локализовать и феннов [Тацит].

2. Через территорию этой культуры проходит система речных путей, связующая северо-германский и западно-балтийский «миры» с «миром» ираноязычных кочевников (и находящимся под их «контролем» населением поречья и левобережья Днепра) и с античной цивилизацией Северного Причерноморья. Это путь культурных и торговых, а вероятно, и политических и сакральных контактов [Птолемей, косвенно Маркиан и Аммиан Марцеллин].

3. Культура ранней, а затем и культура поздней штрихованной керамики предстают как культурное единство, находящееся в состоянии постоянного движения на юг, захвата и освоения новых территорий и постепенного превращения из культуры, замкнутой на балтийские связи, в культуру, вбирающую центральноевропейские импульсы и становящуюся необходимым участником разнообразных контактов и противостояний между сарматским и германским мирами. Этапы этого движения на юг: а) освоение Минской возвышенности в III–II вв. до н. э.; б) продвижение в среднее Понеманье на юго-западе, в Предполесье на юге и к устью Березины на юго-востоке в середине I в. до н. э. — начале I в. н. э. (с обретением контроля над всеми неманско-днепровскими речными путями); в) освоение Полесья и Подляшья после гибели классической ЗК с вбиранием ее элементов — последняя треть I–II в. [Тацит, Птолемей, косвенно Маркиан и Аммиан Марцеллин].

4. Культура поздней штрихованной керамики возникает в результате революционной и прогрессивной трансформации всех элементов, составляющих культуру ранней штрихованной керамики. Трансформация включает смену доминирующих форм керамической посуды, причем столь резкую, что некоторые исследователи не улавливают типологической преемственности (Ушинскас 1989). Возникновение культуры поздней штрихованной керамики синхронно с захватом новых территорий на юге и одновременно с усилением внутренних столкновений (повсеместное распространение и укрепление городков). Причины трансформации и возникновения новой культуры, судя по всему, внутренние; внешние импульсы, способствующие этому, — вторичны [Тацит].

5. Этническое единство и общество, предположительно соответствующие культуре поздней штрихованной керамики, предстают как чрезвычайно военизированные структуры, без сколько-нибудь заметной социальной дифференциации, без стремления к обладанию дорогими вещами, с достаточно хорошо устроенным, но примитивным и суровым бытом. Основу войска составляет пехота, вооруженная копьями и дротиками, при полном отсутствии луков и редкости всадников. Замечаются успехи в развитии домостроительства, планировке и укреплении городков. Широкое распространение в этой культуре железного колющего и метательного оружия предполагает и существование щитов, не улавливаемое, однако, археологическими методами.

Тацит считает, что наличие щитов сближает венетов с германцами, — но с какими? В германском мире, в частности в пшеворской культуре, были широко распространены тяжелые щиты, остатки которых — металлические умбоны и части рукояток — встречаются в германских могильниках. В отношении венетов и культуры поздней штрихованной керамики речь может идти лишь о легких щитах, без металлических деталей. Видимо, подобные щиты были у «сомнительных», по Тациту, германцев — бастарнов (певкинов). Об этом говорит как полное отсутствие умбонов в материалах зарубинецкой культуры и зарубинецко-поенештской общности, так и ценное свидетельство Валерия Флакка (ум. ок. 90 г.) в поэме «Аргонавтика» (начата ок. 70 г.), где упоминаются «батарны» (бастарны), вооруженные «щитами из сырой коры и дротиками с равными по длине острием и древком» (V. Flac. VI, 96–98). Я не берусь решать, каким образом использовалась сырая кора для изготовления щитов, но ясно, что речь идет о легких щитах из органических материалов, которые органично сочетаются с легкими дротиками. Видимо, подобные, археологически неуловимые щиты были и у ближайших северных соседей бастарнов — венетов. К слову, все приведенные выше археологические материалы говорят в пользу того, что население культуры поздней штрихованной керамики вместе с сарматами (аланами) участвовало в разгроме бастарнской зарубинецкой культуры (особенно зарубинецкой культуры Полесья) и в вытеснении бастарнов с их прежних мест. Во время этих событий венеты и могли заимствовать у сарматов склонность к постоянным «разбойным» набегам [Тацит].

6. «Пассионарный взрыв», наблюдаемый в развитии культуры штрихованной керамики на рубеже эр, мог (в пользу чего говорят исторические аналогии) привести и к обострению этнического самосознания (выраженного, в частности, в появлении и закреплении самоназвания), и к восприятию соседними этносами носителей культуры поздней штрихованной керамики как особой, опасной, отличной и от германцев, и от сарматов, и от эстиев этнической группы [Тацит, Птолемей].

Проблема этнической атрибуции культуры поздней штрихованной керамики (отчасти и культуры ранней штрихованной керамики), вырисовывающаяся из всего вышеизложенного, получает дополнительное разрешение на лингвистико-топонимическом материале. В свое время толчком для меня послужили рассуждения О. Н. Трубачева, касающиеся этимологии названия реки Словечна/Славечна/Словешна (правый приток Припяти), протекающей через середину древнейшей территории словенской корчакской культуры: «Можно допустить, что исходной была форма *Slovętj-ьna, адъективное производное от причастия. Что касается самой причастной основы *slovęt- <…>, то она может быть определена как балтославянская гидронимическая основа, причем под балтославянским уместно понимать практическую трудность различения между слав. *Slovęt- и балт. *Šlavant-, документированным в лит. Šlavantà, река, Šlavañtas, озеро» (Трубачев 1968: 150). О. Н. Трубачев, видимо, счел столь непреодолимой «трудность различения», что не причислил название Словечна ни к славянским, ни к балтийским гидронимам, хотя такой же «балтославянский» гидроним Вилия спокойно отнес к балтизмам (Трубачев 1968: 282–285, карты 11 и 16).

Изначально я был уверен, что река Šlavantà и озеро Šlavañtas расположены в Южной Литве, где-нибудь неподалеку от юго-западной границы культуры поздней штрихованной керамики. Но после обращения к соответствующей литературе (Vanagas 1970; 1981) оказалось, что действительность превосходит все мои ожидания. Топонимы (преимущест-венно гидронимы) с корнем *šlav- образуют на карте Литвы два сгустка в областях, находящихся у западных границ этой культуры. Один сгусток (всего 7 названий) в бассейне среднего Нямунаса, другой (4 названия) в междуречье Швентойи и Нярис. Первый сгусток, в свою очередь, распадается на две части. Четыре гидронима образуют вытянутую с юга на север цепочку на левобережье среднего Нямунаса, идущую чуть западнее (около 10–15 км) самых западных левобережных городищ культуры поздней штрихованной керамики и заметно восточнее самых восточных памятников западных балтов, т. е. находятся в пограничной зоне, где и должен был проходить в I–II вв. контакт тех самых судинов (судавов, ятвягов) и ст(л)аванов (словен), соседство коих отмечено в тексте и на карте Кл. Птолемея. Эти четыре гидронима — Šlavantlė, река; Šlavantlis, озеро; Šlavañtas (озеро); Šlavantà (река). Восточнее, на правобережье Нямунаса-Немана локализуются еще три топонима: Šlaviñtai (поле) и Šlavýnas (поле), к которым примыкает название одного из самых юго-западных городищ культуры поздней штрихованной керамики уже на территории Белоруссии — Славичи. Другие четыре гидронима находятся на базовой территории культуры ранней штрихованной керамики, густо заселенной также и в эпоху культуры поздней штрихованной керамики, — в междуречье Швентойи и Нярис. Два гидронима — Šlav (река) и Ãp-šlavas (озеро) — локализуются в бассейне верхней Швентойи, неподалеку от давшего самые яркие находки городища Наркунай (культура ранней штрихованной керамики), продолжавшего функционировать и в культуре поздней штрихованной керамики (Luchtanas 1981). Два других — уже на правобережье средней Нярис (Вилии) — Šlavìnas (озеро) и Šlavin-ã-galis (озеро, буквально «Славянский конец»).

Базовый район культуры поздней штрихованной керамики в верховьях Швентойи первым подвергся натиску и заселению с запада: по данным В. Ушинскаса, первые «восточнолитовские» курганы с каменными венцами появляются здесь уже во II–III вв. Захват же юго-западной области культуры поздней штрихованной керамики по среднему Нямунасу населением, принесшим с запада традицию курганов с каменно-земляными насыпями, падает на III–IV вв. (Ушинскас 1989; Лухтанас 2001). Примерно в это же время появляется западнобалтийская курганная культура и на средней Вилии (Нярис). И именно в этих трех районах мы имеем два сгустка славянской топонимии. На самом деле на территории Прибалтики намечается еще один сгусток гидронимов с корнем šlav-. На самом северо-западе Литвы, на побережье Балтики, севернее Клайпеды зафиксирована река Šlaveità. Этот гидроним имеет соответствие в еще более северных топонимах на территории Латвии: Slavites, Slavašas, Slaviešas, Slaveka. Точную привязку на карте Латвии имеет лишь последний — на самом севере полуострова Курземе, чуть южнее мыса Куолкасрагс; рядом с ним расположен один из самых южных могильников Tarandgräberkultur. Но уже эти два топонима, расположенные один южнее бассейна Венты (Šlaveità), другой севернее (Slaveka), обрисовывают примерные границы этого скопления, которое поразительным образом совпадает с территорией древнейших venedi Плиния (по моей локализации) и с древнейшей областью обитания неких вендов XIII в. в бассейне нижней Венты (по локализации Генриха Латвийского). Это неожиданно и требует отдельного исследования[188].

Опираясь на наблюдения А. Мейе и С. Р. Тохтасьева (Meillet 1934; Мейе 1951: 44; Тохтасьев 1998: 30–31), а также на аргументацию, предложенную Вяч. С. Кулешовым (Кулешов 2012: 128–133)[189], можно полагать, что древнейшими формами самоназвания славян были *slavēne/*slavāne, предположительно близкие еще более древним балтославянским прототипам этого этнонима — *šlau-ēn-ai/*šlau-ān-ai (последняя форма особенно близка к στ(λ)αυανοί Кл. Птолемея).

Как уже говорилось, мощный пласт топонимов (преимущественно гидронимов) с корнем šlav-, явно связанных (как предполагал Д. А. Мачинский и как показал Вяч. С. Кулешов) с этнонимом *slavēne/*slavāni, отмечен в западной части территории культуры поздней штрихованной керамики, после ухода ее носителей на юг занятой культурой восточнолитовских курганов, появляющейся здесь в результате этнокультурного импульса, идущего от западных прибалтийских балтов (эстии, галинды, судины). Эта территория соответствовала западной части ст(л)аванов Птолемея, которая в I — первой половине II в. граничила с западными балтами-судинами (будучи отделенной от них, по археологическим данным, некоторой пустующей областью). С середины III в. н. э. (сложение культуры восточнолитовских курганов) и до настоящего времени эта территория занята доминирующим балтским населением, и поэтому возникновение этого пласта балтославянских топонимов, отражающих архаичный этноним *slavēne/slavāni, не могло произойти позднее второй половины III в. н. э. Область распространения этой топонимики соответствует той части территории славен/славан (ст(л)аванов), носителей культуры поздней штрихованной керамики, которую с середины III в. заняли продвигающиеся с запада балты, носители культуры восточнолитовских курганов.

Таким образом, создатели и носители культуры поздней штрихованной керамики, продолжающие некоторые культурные традиции культуры ранней штрихованной керамики, вбирающие отдельные элементы поздней трудноуловимой милоградской культуры, а затем, при миграции на юг, и элементы зарубинецкой культуры Полесья, соответствуют южно-срединной части венетов Тацита и ставанам Кл. Птолемея и являются основными этнокультурными, языковыми и, вероятно, генетическими предками этноса, создавшего в IV–V вв. корчакско-пражскую культуру и достоверно известного с начала VI в. под именем *slavēne (sclaveni, sclavini и пр.). Участие в создании корчакско-пражской культуры других этнокультурных компонентов также вероятно.

Эта идея, некогда высказанная мной в форме гипотезы (Мачинский 1973а; 1976; 1981; 1989б), поддержанная Вас. А. Булкиным (1983; Булкин, Гердт 1989), Г. С. Лебедевым (1989) и в ряде работ М. Б. Щукина, ныне стала для меня доказанным положением, исходным для постижения последующей истории славянства.

Определенную (но отнюдь не первостепенную) роль в этом сыграла и монография А. А. Егорейченко (2006), суммирующая накопленные данные о культуре ранней и культуре поздней штрихованной керамики. Поразительно, что сам автор монографии полностью ушел от какой-либо попытки выразить свое собственное мнение об этноязыковой принадлежности культуры поздней штрихованной керамики или хотя бы о ее соотнесенности с каким-либо этносом, упоминаемым письменными источниками — пусть даже без определения «лингвистического лица» этого этноса. Не дает А. А. Егорейченко и сколько-нибудь обоснованного объяснения исчезновению к середине III в. подавляющего большинства памятников этой культуры с ее основной территории, кроме обычной в подобных случаях беспомощной ссылки на «климатические изменения» (Егорейченко 2006: 112), — но едва ли можно думать, что некоторое потепление во II–IV вв. могло вызвать массовое бегство населения с территории Беларуси! Лишь учитывая то, что А. А. Егорейченко сочувственно излагает авторитетное мнение В. В. Седова о том, что вся культура штрихованной керамики (т. е. и культура ранней, и культура поздней штрихованной керамики) — это «ядро балтов» (Егорейченко 2006:117), можно предполагать, что он склонен считать носителей последней балтами, хотя нигде не говорит об этом определенно[190].

Наиболее честно и точно проблема исчезновения культуры поздней штрихованной керамики была сформулирована в работах рано ушедшего из жизни литовского археолога Витаутаса Ушинскаса. Констатируя, что культуру штрихованной керамики «на территории восточной Литвы <…> сменила культура восточнолитовских курганов <…>, а в средней полосе Белоруссии — банцеровская культура», он отмечает: «Исчезновение культуры штрихованной керамики характеризуется исчезновением самой штрихованной керамики, распространением ошершавленной, прекращением использования многих городищ, распространением открытых селищ, появлением погребальных памятников. Именно распространение могильников и служит главным признаком происшедшей смены культур…». Но при этом В. Ушинскас отнюдь не считает, что носители культуры поздней штрихованной керамики были уничтожены пришельцами или даже жестко вытеснены ими. Он считает, что «корректно <…> исчезновение культуры штрихованной керамики — объяснить уходом основной части ее носителей» и что в связи с этим «и роль культуры штрихованной керамики в процессе этногенеза балтов следует признать весьма ограниченной» (Ушинскас 1989: 65–67).

Куда же ушли «штриховики», если с северо-запада и запада их поджимали балты (культура восточнолитовских курганов), а с северо-востока их территорию, видимо, уже после ухода большинства «штриховиков» заселяют с конца IV в. носители банцеровской культуры (вероятно, тоже балты, восточные)? Остается один путь — на юг, куда и стремились venethi Тацита, и небезуспешно, как это явствует из размещения этносов venadisarmatae и venedi на Певтингеровой карте. А если культура поздней штрихованной керамики и памятники с ее элементами оставлены не балтами, то кем? Ответ для I–III вв. однозначен: праславянами, которые, видимо, уже обрели свое самоназвание *slavēni/*slavāni.

Отказавшись от собственной интерпретации, А. А. Егорейченко зато посвящает много места полемике с Д. А. Мачинским (Егорейченко 2006: 12, 115–117)[191]. Поскольку выше моя концепция была изложена достаточно подробно, здесь я приведу только пассаж, в коем А. А. Егорейченко характеризует мою «теорию» в целом: «Согласно этой теории, носители КПШК имели прямое отношение к славянскому этногенезу. По мнению Д. А. Мачинского, носителей культуры следует идентифицировать с западными славянами, которые в первых веках новой эры переселились в Прикарпатье, а затем вернулись обратно на историческую родину (Мачинский 1981: 31–53)» (Егорейченко 2006: 115).

Что поймет читатель из этого текста? Под «западными славянами» общепринято понимать поляков, кашубов, чехов, словаков и т. д. Значит, это только их предками оказываются «носители» культуры поздней штрихованной керамики? И все они, вместе со своей культурой «в первые века н. э.» (т. е. в I–II вв.) «переселились в Прикарпатье», т. е. ушли из Литвы и Беларуси? А потом оттуда вернулись (как явствует из текста Егорейченко, с той же культурой, т. е. культурой поздней штрихованной керамики) «на историческую родину»? Я вынужден показать, цитируя собственные статьи, что этот «вывод» основан на вырванных из контекста формулировках и на неумении читать чужие концептуальные работы.

Процитирую свою статью 1981 г.:

Далее — о «Дунайском этапе» славянской истории и об обратном движении из Дунайско-Карпатского региона после середины VII в. отдельных групп «словен» (уже с совершенно иной культурой) в свою восточно-европейскую «прародину» и севернее, на берега Ильменя. Моя идея состояла не в распространении культуры штрихованной керамики на юг, а потом обратно на север, а в способности ее носителей — венетов-ст(л)аванов — к кардинальной трансформации своей культуры в новом культурно-историческом контексте на более южных территориях — идея, которую блестяще подтвердил сам А. А. Егорейченко, выявив «взрывной» характер трансформации культуры ранней штрихованной керамики в культуру поздней штрихованной керамики даже в пределах единой зоны «лесных восточно-европейских культур», а теперь подтверждают и другие исследователи, выявляя в Полесье памятники конца I — начала III в. с элементами культуры поздней штрихованной керамики и зарубинецкой культуры (Белявец, Вергей) и даже допуская участие первой в формировании «славянской» корчакско-пражской культуры (Гавритухин).

Чувствуя слабость своей позиции, а вернее — отсутствие таковой, А. А. Егорейченко привлекает авторитетного псевдосоюзника: «Не согласен с теорией Д. А. Мачинского и К. Годловский» (Егорейченко 2006: 116). Это утверждение, мягко говоря, неточно, и, ввиду особого значения Казимежа Годловского для истории и перспектив рассматриваемых проблем, необходимо восстановить правду.

В статье, сданной в печать в 1983 г. и опубликованной в 1986 г., К. Годловский поддержал все мои выводы о локализации венедов Плиния на юго-восточном побережье Балтики, об «архаизирующей» локализации их у Кл. Птолемея, о совпадении территории и почти тождестве ставанов Птолемея и венетов Тацита. К. Годловский был знаком с картами в моих статьях и не мог не видеть, что эти ставаны и венеты локализуются на территории культуры поздней штрихованной керамики! Также соглашается он и с той концепцией вычленения праславянского языка из балтийского языкового континуума, которую поддержал и я в статье 1981 г.: именно на нее К. Годловский ссылается и именно с ней полемизирует А. А. Егорейченко. Более того, в концовке своей статьи К. Годловский выражает мнение, что культура «киевского типа» с территорией около 200 000 кв. км не может быть единственным археологическим соответствием «предкам славян», и отмечает, что Д. А. Мачинский намечает как область протославянского «маточника» значительно бо́льшую территорию — около 500 000 кв. км, при этом ссылаясь на ту же мою статью 1981 г., где увеличение исходной зоны проживания предков славян достигается за счет включения в нее территории культуры поздней штрихованной керамики (Godłowski 1986: 351, 353–356, 365, 368; 2000: 272, 274–377, 287, 289).

Отношение К. Годловского к моей концепции становится более настороженным в статье, написанной в 1985 г. и опубликованной в 1987 г.: «Д. А. Мачинский пытается найти происхождение культуры пражского типа в культуре штрихованной керамики, что, пожалуй, выглядит достаточно фантастично и меня лично в полной мере не убеждает, и тем не менее эта концепция имеет право на существование» (Godłowski 2000: 305).

И вновь изменение позиции на более благожелательную в статье «Spо́r o Slowianach», написанной в 1991 г. и опубликованной в 1999 г., — последней работе К. Годловского, посвященной истокам славянства. На одной из последних страниц читаем: «Правдоподобно, что с этими „балтославянскими“ диалектами следует связать гидронимию верхнего бассейна Днепра, признанную Топоровым и Трубачевым балтийской, которая распространяется на юге даже за Припять и Десну. Нельзя исключить, что эти гипотетические протославяне занимали область бо́льшую, нежели границы культуры киевского типа, и выступали так же, как то допускает Д. А. Мачинский, в кругу иных культурных комплексов восточно-европейской лесной зоны» (Godłowski 2000: 366–367). Ясно, что здесь и в лингвистическом, и в археологическом планах речь идет о той «балтославянской» или «протославянской» области, которая, в соответствии с моей концепцией, включает в себя территорию культуры поздней штрихованной керамики. Надо быть слишком тенденциозным, чтобы не заметить этой фразы[192].

Текст этой статьи, в которой Д. А. Мачинский собирался обобщить все свои наработки по проблеме происхождения и ранней истории славян, так и не был доведен им до конца. Опубликованная посмертно версия статьи представляет собой черновик задуманной работы, разные части которого были в очень разной мере подготовлены к публикации. Но гораздо существенне другое: в этом тексте отсутствует завершающая часть, в которой автор должен был вернуться к началу статьи, как это было обещано, и дать свое понимание приведенного там в качестве отправной точки исследования фрагмента «Баварского географа». Была ли хотя бы в какой-то мере написана эта часть работы — остается неясным, однако, судя по приводимой в другой статье со ссылкой на эту работу интерпретации этнонима зериваны (см. статью «Некоторые предпосылки, дви-жущие силы и исторический контекст сложения русского государства в середине VIII — середине XI в.» в следующем томе), можно говорить о том, что она существовала по крайней мере в виде концепции. Вместо этой заключительной части статье было придано завершение историософского характера, в котором Д. А. излагает свое видение того, как определенные этнопсихические особенности славянства, уловленные им на самом раннем этапе исторического существования, проявлялись впоследствии, во многом предопределяя дальнейшую историческую судьбу прежде всего русского народа. Поскольку эта тематика выходит за рамки собственно истории, являясь попыткой ее осмысления, постольку мы посчитали правильным опубликовать эту часть отдельно, объединив со сходным финалом статьи о возникновении русского государства — завершающей статьи сборника.