Людовик VI (1108–1137). Он унаследовал от своего отца высокий рост и тучность, которая уже в XII в. доставила ему прозвание Толстого. Он был чувствен и жаден, как Филипп I. Но все современники единодушно восхваляли его мягкость, гуманность, приветливость по отношению ко всякому человеку и особого рода искренность или естественное добродушие, которое они называли его простотой. Эта мягкость характера обнаруживалась особенно в его отношениях к членам семьи. Он был превосходным сыном, и это было тем похвальнее, что его отцом был Филипп I, а мачехой — Бертрада Монфорская. Врожденное благородство заставляло его обычно нападать открыто, презирать хитрость и коварство. Самой заметной чертой этого рыцарского характера, которую Сугерий с явным предпочтением выдвигает вперед в своей истории, была неутомимая энергия, пылкое мужество, иногда даже безрассудная смелость солдата. Действительно, Людовик Толстый был прежде всего воином. Он был всецело поглощен своей военной деятельностью до той минуты, когда, добившись почти полного успеха и ослабленный телесными немощами, счел возможным наконец дать себе отдых, которго раньше никогда не знал. Но и после этого он не переставал воевать до последних лет своей жизни: лишь в 1135 г. он сжег свой последний замок.

Завоевание Французского герцогства. Людовик принялся за это трудное дело в 1100 г., тотчас после того, как был облечен королевской властью. С первых же шагов он зарекомендовал себя не как защитник королевских интересов, миссия которого — охранять права монархии от хищений и бесчинств феодалов, а как покровитель слабых и угнетенных, и в особенности как мститель за клириков и монахов, ограбленных светскими владельцами. Эту роль верховного судьи и охранителя церковного имущества Капетинги теоретически присваивали себе постоянно, с первой минуты своего воцарения. Но Людовик Толстый чаще и с большей настойчивостью, чем кто-либо из его предшественников, провозглашал во вступлениях к своим грамотам, что короли должны защищать угнетаемую церковь. Ту же мысль повторяет и Сугерий на каждой странице своей истории. Он не находит достаточно сильных выражений для похвалы тому, кто первый сумел исполнить долг короля и подвергнуть гонителей духовенства каре, соответствующей их беззакониям.

Действительно, почти все походы Людовика Толстого были предприняты с целью удовлетворить жалобы какого-нибудь епископа или аббата. Нужно отдать честь одушевлявшим его рыцарским чувствам, которые делали его покровителем всех слабых; но не следует забывать и того, что интересы королевской власти здесь в большей степени совпадали с интересами церкви. Значительная часть земель, которыми владели капитулы и монастыри Иль-де-Франса, составляла собственность короля. Епископы и аббаты пополняли недостаточные государственные доходы и поставляли солдат в королевскую армию. Защищая земли и доходы церкви против феодалов, Людовик преследовал лишь самые настойчивые интересы своей власти и своей казны. Он боролся за свое собственное благо.

Труд, который он взял на себя, был тем тяжелее, что иль-де-франсским феодалам не раз удавалось вступать в союз с самыми опасными врагами династии, графом Блуаским, Тибо IV и английским королем Генрихом I. К этому нужно еще прибавить, что некоторые из них были страшны своей смелостью и энергией во зле и могли навести ужас на судью менее неустрашимого, чем сын Филиппа I. Известно, как вели себя эти враги церкви и короля. Прийти с лошадьми и охотничьими собаками в аббатство или монастырь для ночлега и обеда, отнять у монастырских крестьян вино, хлеб и скот, обобрать купцов, едущих на ярмарку, — таков был их образ жизни изо дня в день. Но некоторые из них занимались грабежом так беззастенчиво и в таких необыкновенных размерах, что потомство никогда не забудет их имен. Достаточно упомянуть о Гуго де Пюизе, этом типе барона-опустошителя, и о Томасе де Марле, злодее высшего сорта, олицетворявшем собой самые гнусные преступления феодального порядка.

Ко времени Монморансийского похода, которым начался ряд этих военных экспедиций, продолжавшихся затем в течение 35 лет (1101–1135), главные группы поместий или превотств, из которых состоял королевский домен, распределялись неравными участками по 12 современным департаментам[1]. Каждая из них имела своим центром епископский город или укрепленное местечко, подчиненное праву постоя, где находился или королевский дворец, или замок, или башня, занятая гарнизоном короля. Такими центрами были Париж, Мант, Дрё, Этамп, Орлеан, Бурж, Санс, Мелён, Бове, Санлис, Нойон, Компьен, Суассон, Лан, Перонн, Монтрейль. Некоторые города, как Амьен, Реймс, Шалон-на-Марне, Шартр, Арра, Тур (Chateauneuf), могли считаться королевскими городами в том смысле, что тесные узы, соединявшие их епископов или аббатов с короной, позволяли королю жить там и осуществлять некоторые права. Поэтому многочисленные военные экспедиции Людовика Толстого имели целью то обеспечение беспрепятственного сообщения между этими пунктами, то усиление королевской или епископской власти путем ослабления власти виконтов и кастелянов, то избавление церковных поселений от хищений соседних сеньоров. Правда, королю не всегда приходилось прибегать к военным действиям: часто простой угрозы, вызова на суд, предъявления иска в королевский суд было достаточно, чтобы заставить притеснителей покориться. Но в какой бы форме ни проявлялось влияние Людовика Толстого, можно сказать, что не было ни одного королевского или епископского города, который не испытал бы на себе благодетельных последствий его деятельности.

От одного конца капетингских владений до другого, от долины верхней Оазы до истоков Индра, где только угрожала опасность тесно связанным между собой интересам королевской власти и церкви, Людовик являлся с оружием в руках, готовый уничтожить притоны феодалов и положить конец страданиям народа. Такая деятельность естественно возбуждала удивление в современниках, особенно в духовенстве, которому она приносила такую большую выгоду. Поэтому нельзя отрицать значения военных успехов, достигнутых сыном Филиппа I. Его старания усмирить мелких феодалов прежнего герцогства Французского увенчались двойным успехом, моральным и материальным. Первый выразился в том, что он возвысил достоинство короля, дискредитированное раньше во мнении как знати, так и народа. Материальный успех состоял в том, что он положил начало восстановлению той территориальной основы, на которой его династия возводила понемногу великое здание объединения Франции.

Людовик VI и крупные феодалы. Людовик Толстый, кажется, меньше всех остальных Капетингов вмешивался в дела крупной аристократии. Тем не менее его отношения к областным династиям заслуживают внимания со стороны историка. Некоторые из этих княжеств благодаря поддержке, которую они неизменно оказывали царствующему дому, или, наоборот, благодаря беспрестанным враждебным действиям против него, имели большое влияние на жизнь короля и на характер его политики.

Граф Блуаский, Тибо IV, был злым гением Людовика Толстого. Он вел со своим сюзереном беспрерывную войну, длившуюся с лишком 24 года, в продолжение которых он не упускал случая наносить вред своему врагу. С 1111 по 1135 г. Людовик всюду сталкивается с ним: в Нормандии, где граф Блуаский вместе со своим братом Этьеном постоянно принимал деятельное участие в военных действиях своего дяди Генриха I; в Босе, Иль-де-Франсе и Бри, где он беспрестанно подстрекал и поддерживал грабителей-феодалов в их борьбе с королевским правосудием, которому стоило столько труда усмирять их. Он был душой этих беспрестанно возобновлявшихся коалиций, в которых английский король и его племянник подавали руку Гуго де Креси, Гюи де Рошфору и даже Гуго дю Пюизе, наследственному врагу шартрского дома.

После графства Блуаского главное место в заботах и общей политике Людовика Толстого занимало другое феодальное государство — графство Фландрское. Но здесь мы наблюдаем совершенно иную картину. В течение большей части царствования фламандцы были самыми преданными союзниками и главной поддержкой царствующего дома. История отношений между Людовиком Толстым и Фландрией показывает нам, как велико могло быть в эту эпоху влияние представителя монархии на крупные независимые феоды. Феодальные князья вроде Роберта II Иерусалимского и Бодуэна VII Секиры были, в сущности, наместниками французского короля во время его войн с мятежными феодалами и с английскими королями. Оба они умерли на его службе.

Могущественное Нормандское герцогство занимает особое место в кругу феодальных княжеств, с которыми находился в сношениях Людовик Толстый. Действительно, судьбы этого княжества с 1106 г. (битва при Теншбре) были связаны с судьбами английской монархии. По обеим сторонам Ла-Манша одна и та же сильная и грубая рука держала подданных под игом своей власти. Таким образом, Капетингам приходилось иметь дело с Вильгельмом II и особенно с Генрихом I (1100–1135) не только как с вассалами, но и как с вождями другой нации. Но наиболее тесным образом история англо-нормандского государства связана с историей царствования Людовика Толстого. В эту эпоху Нормандия по-прежнему является центром интриг и коалиций, направленных против французского короля, — чем-то вроде отталкивающего полюса, соседство которого еще долго будет составлять постоянную опасность для национальной династии. Когда подумаешь о том, как даровиты были некоторые из этих королей (например, Генрих I), как многочисленно и воинственно было нормандское население, как легко этот враг мог добраться до капетингского короля в самом центре его государства, в каком согласии обычно находились между собой английский король, граф Блуаский и мелкие феодалы, враждебные Людовику Толстому, то с удивлением спрашиваешь себя, каким образом последний со своими слабыми силами мог отражать беспрерывные нападения своего страшного соседа. Успех этого сопротивления объясняется затруднениями, которые встречал Генрих I в самой Англии, раздорами и мятежами его нормандской знати, а главное — тем, что он не мог удержать в союзе с собой Фландрию и Анжу. Принужденная обороняться с севера против фламандцев, с юга — против анжуйцев, с востока, в Вексене, — против французов, Нормандия почти всегда должна была делить свои военные силы на три части. Этому обстоятельству слабое капетингское королевство в значительной степени обязано своим спасением.

Присоединение герцогства Аквитанского. Всего за несколько месяцев до смерти Людовика VI произошло присоединение герцогства Аквитанского — событие столь же важное, сколько и непредвиденное. Вильгельм X умер во время своего паломничества в Сантьяго-де-Компостела, не оставив наследников мужского пола. Знатнейшие аквитанские сеньоры засвидетельствовали, что он наметил в мужья своей дочери Элеоноре наследника французского престола Людовика. Этот брак сразу удвоил территорию капетингских владений. Он дал французским королям возможность подчинить своей непосредственной власти часть Пуату, Сентонжа и Бордо и распространить свое верховенство до пиренейской границы. Однако это блестящее приобретение не настолько увеличило богатство и реальное могущество французской короны, как этого можно было бы ожидать. Эти южные провинции, беспрестанно волнуемые своевольной знатью, были слишком удалены от старых королевских доменов; монархия была слишком слаба, чтобы прочно привязать их к себе, минуя независимые феодальные княжества Турени, Анжу, Берри, Марки и Пуату. Они доставили Людовику VII столько же хлопот, сколько выгод.

Союз с папством. Одним из факторов, наиболее способствовавших увеличению нравственного авторитета Капетингов в XII в., был союз, заключенный в ту эпоху между наследниками св. Петра и французской короной.

Короли XI в. далеко не всегда обнаруживали склонность удовлетворять притязания римской курии и поддерживать ее вмешательство в дела французского духовенства. Гуго Капет защищал против нее независимость своих церквей, особенно архиепископства Реймсского, и традиции Галликанской церкви, провозглашенные на Сен-бальском соборе. Роберт II в этой области уступил; но, будучи лично привлечен к ответственности папой за безнравственность своей частной жизни, он оказал папе более упорное и продолжительное сопротивление, чем обычно принято думать. Генрих I возобновил политику своего деда и старался отстоять против папских притязаний права светской власти и вольности французского духовенства. В 1049 г., когда Лев IX явился в Реймс, чтобы председательствовать на созванном здесь соборе, Генрих стал к нему почти во враждебные отношения; большой холодностью отличались и его отношения к Виктору II и Николаю II, пока римская курия не прислала двух легатов освятить своим присутствием коронование принца Филиппа. Поведение трех первых Капетингов в значительной степени объясняется тем, что в течение первой половины XI в. папство было послушным орудием в руках немецких императоров. Национальный интерес заставлял следить за тем, чтобы Реймсское архиепископство и остальные французские кафедры не подпали под власть иноземной державы.

При Филиппе I положение дел меняется. Папы взяли в свои руки руководство церковной реформой и должны были порвать с империей. Казалось, собственный интерес заставлял их опереться на капетингскую династию, чтобы облегчить себе борьбу против франконских государей. Но римская курия не сочла возможным теперь же усвоить эту естественную политику.

Потому ли, что они придавали мало цены союзу с капетингским королем, или же, увлеченные пылкостью своих религиозных убеждений, Григорий VII и Урбан II стремились во Франции, как и в других государствах, доставить торжество своим идеям и отнюдь не хотели щадить такого своевольного государя, как Филипп I. Между тем радикальное применение реформационных начал причиняло чувствительный ущерб светским интересам монархии. Филипп, поддерживаемый значительной частью своего духовенства, дал отпор папству и клюнийским монахам. Хотя во Франции вопрос об инвеститурах не имел того резкого характера, как в Германии, однако король не хотел отказаться от прибылей, какие доставляла ему власть над епископствами и аббатствами его королевства. Результатом этого сопротивления была беспрерывная вражда между римской курией и французской короной, продолжавшаяся с 1073 до 1104 г. Притом личная жизнь Филиппа вызывала против него суровые меры со стороны реформаторов, и борьба еще осложнилась отлучением от церкви французского короля.

В начале XII в. в отношениях папства к капетингской династии произошла перемена, которую нетрудно было предвидеть. Преемники Урбана II — Пасхалий II, Каликст II, Гонорий II и Иннокентий II, хотя и были воодушевлены тем же духом и так же были тверды в своей вере, но не обладали страстной энергией своих предшественников и были более склонны добиваться своей цели путем уступок. Продолжая борьбу против немецкого императора с прежней настойчивостью, римская курия начинает уступать требованиям времени. Она сближается с французской короной и делает Францию своей главной точкой опоры против нападений императорской партии. Именно в эту эпоху папы, для которых пребывание в Риме и вообще в Италии всегда было опасно, а подчас и невозможно, переносят свою резиденцию на французскую территорию, проводят целые годы во владениях французского короля и созывают здесь соборы, откуда гремят проклятия против императора и его приверженцев. Таким образом, при Людовике Толстом Капетинги действительно начинают заслуживать название старшего сына церкви, которое их преемники сохраняют до крушения старого порядка.

Правда, союз между папством и капетингским королевством пережил немало перипетий и не раз держался на волоске. Однако он продолжал существовать, потому что был необходим обеим сторонам. Королевская власть извлекла из него столько же и даже больше выгод, чем папство. Он способствовал упрочению династии и увеличению ее нравственного авторитета. Звание старшего сына церкви было в Средние века силой. Притом Людовик Толстый благодаря своей твердости не так часто являлся жертвой папских притязаний.

Курия обращалась с ним снисходительно или ласково, к чему совершенно не привык Филипп I. Со слабохарактерным Людовиком VII она будет обращаться высокомерно и повелительно; она с самого начала сломит его сопротивление, а затем необдуманная покорность окончательно отдаст его в ее руки. Людовик Младший будет покорным слугой папской власти, для которой его отец сумел быть только союзником.

Борьба Людовика Толстого с французским духовенством. Людовик VI подчинился влиянию церкви, потому что он был человеком своего времени и потому что традиционное благочестие капетингских государей налагало на него обязательства, нарушение которых восстановило бы против него общественное мнение. Но отсюда не следует заключать, будто его отношение к духовенству всегда отличалось той почтительностью, какую капетингское правительство в нормальное время оказывало прелатам, наполнявшим его армии и советы. Напротив, темперамент и военные привычки Людовика Толстого увлекали его к актам насилия и самым резким столкновениям с духовенством, которые папская политика была бессильна предотвратить. Он настаивал на том, чтобы воля короля почиталась во всех епархиях, на которые законным образом могла распространяться власть королевского правительства. Он хотел быть господином своего духовенства, как хотел быть властелином своих прямых вассалов, и, жестоко преследуя мятежных феодалов, он не щадил и епископов, которые пытались ускользнуть от его влияния и не хотели признавать монархических прав, освященных традицией. Три факта характеризуют его отношения к епископству: 1) он пытался заставить духовенство признать компетенцию и приговоры королевского суда; 2) он энергично отстаивал свое право вмешиваться в церковные выборы; 3) он вступил в открытую борьбу с самыми видными представителями реформаторских идей: он замучил Ива Шартрского, нанес оскорбление Гильдеберту de Lavardin, изгнал Этьена де Санлис и восстановил против себя св. Бернарда, который громил его своей негодующей речью.

Людовик Толстый и низшие классы. Завоевание низшими классами гражданской свободы и их вступление в политическую жизнь также должны были иметь известное влияние на судьбы этого нарождающегося королевства. Царствование Людовика Толстого как раз совпадает с периодом наиболее быстрого и наиболее широкого развития муниципальных вольностей в Северной Франции. Отношение Людовика VI к коммунам было нерешительно, непоследовательно и наполовину враждебно. Тем не менее из его канцелярии вышло довольно много грамот, даровавших жителям обезлюдевших или истощенных вымогательствами городов изъятия по отношению к налогам, судебные, военные и другие привилегии. Правда, большая часть этих пожалований обнаруживает не столько заботливость короля о мелких свободных хлебопашцах, сколько его желание оказать услугу духовенству путем улучшения экономического положения крестьян, живших на земле аббатств и капитулов. Во всяком случае, для потомства он остается автором знаменитой Лоррисской грамоты, пользовавшейся такой популярностью и составлявшей предмет стольких желаний. Отыскивая средства примирить свои традиционные права с новыми учреждениями, долженствовавшими поднять уровень благосостояния его собственной буржуазии, капетингский король вместе с тем стремился путем парияжей распространить свою прямую власть на города, принадлежавшие частным сеньориям.

Таким образом, раздача привилегий и вольностей дополняла дело этой сильной руки, всегда готовой защитить слабого и угнетенного, крестьянина и монаха (aratorem et oratorem, как говорит Сугерий), против тирании сильного. Благодетельная королевская власть, помогавшая обездоленным и каравшая угнетателей, неизбежно должна была вскоре сделаться популярной. С этих пор она начала пускать глубокие корни в сердцах всех, кто страдал и надеялся. Капетингская легенда, возникшая уже при короле Роберте, теперь развивается. По словам Гвиберта Ножанского, воинственный Людовик Толстый был вместе с тем и чудотворцем. Он исцелял больных прикосновением.

Людовик VII (1137–1180). «Князь довольно одаренный, но набожный и мягкий», — так характеризует Людовика Младшего один из летописцев. Слабый, нерешительный, благочестивый, как инок, этот «христианнейший» король, «отец церкви», ревностно соблюдает религиозные законы. Он исправно постится каждую субботу, ограничиваясь хлебом и водой. Он напоминает монархов-аскетов XI в.

Нельзя отрицать, что развитие королевской власти при Людовике Младшем в некоторых отношениях замедлилось. Эта задержка была вызвана главным образом следующими двумя причинами: во-первых, Вторым крестовым походом, во-вторых, образованием обширного англо-французского государства, сосредоточившегося в руках анжуйского дома.

Продолжительное пребывание Людовика VII на Востоке было, с точки зрения истинных интересов королевской власти, величайшей политической ошибкой. Правление Сугерия в годы отсутствия короля (1147–1150) было сплошной борьбой против брожения, сепаратистских стремлений и склонности к раздорам, овладевших всеми провинциями. Феодальным партиям едва не удалось произвести политическую революцию, низложить Людовика VII и возвести на престол его брата Роберта. Только твердость Сугерия сумела ослабить пагубные последствия кризиса. Сам поход, стоивший стольких денег и людей, нисколько не увеличил престижа Людовика VII. Общественное мнение осуждало неудачу экспедиции, и сам св. Бернард, проповедовавший этот поход, не стеснялся открыто выражать свою досаду.

Едва была устранена эта первая опасность, как на монархию обрушилось новое бедствие, которое надолго подвергло опасности ее будущность. Сугерий, пока был жив, умел предотвратить развод Людовика VII с Элеонорой Аквитанской. Первым последствием его смерти было осуществление этого пагубного с политической точки зрения акта. Развод состоялся в 1152 г. на соборе в Божанси. Юго-Западная Франция была надолго оторвана от отчизны и надолго ускользнула из-под власти Капетингов.

Для королевства была пагубна не столько потеря Аквитанского герцогства, которое лежало далеко от центра и которое было трудно удержать мирными средствами: опасность заключалась в том, что, перейдя в руки нового мужа Элеоноры, Генриха Плантагенета, феодальная группа Гиени, Пуату и Сентонжа непосредственно слилась с сопредельным феодом Анжу и Мена, который в свою очередь незадолго перед тем соединился с Нормандией. Таким образом, вдруг и как бы неожиданно образовалось сплошное государство, охватывавшее большую часть Западной Франции и заключавшее в себе без перерыва все земли от границы Пикардии до границы Лабура. Приобретение Английского королевства и затем Бретани завершило эту огромную политическую систему. Бок о бок с тем государством, которое основал Гуго Капет, выросло новое государство, грозное и враждебное. Положение Людовика VII и его династии было тем более опасно, что владелец Западной Франции был необыкновенно деятельный и энергичный человек, столь же настойчивый в своих взглядах, как и предприимчивый в практической деятельности. Не довольствуясь своими обширными владениями, Генрих II воспользовался удобным случаем, чтобы принудить графа Тулузского дать ему клятву феодальной верности. С другой стороны, он стремился наложить руку на Овернь, заявлял притязания на Берри и заключил знаменательный союз против Капетингов с Савойей.

Борьба между обоими государями, между которыми так неравномерно разделилась Франция, была неизбежна. Она продолжалась 20 лет (1160–1180). Людовик VII не устоял бы против своего противника, если бы не нашел союзников сначала в лице кентерберийского архиепископа Фомы Бекета, изгнанного Генрихом II, а затем в лице мятежных сыновей английского короля. Он естественно следовал политике, предписанной самим положением дела. Она состояла в том, чтобы заставить Генриха II раздать континентальные владения в фактическое управление своим троим сыновьям; это уничтожило бы единство власти во владениях анжуйского дома.

Но, несмотря на все эти опасности и ошибки, королевская власть продолжает развиваться и при Людовике VII. Если с военной и территориальной точки зрения это царствование представляет собой шаг назад, то нравственный и политический авторитет государя значительно возрастает в другом отношении. Основным фактом царствования Людовика Младшего является усиление королевского авторитета в удаленных от центра областях. Людовик Толстый, всецело поглощенный концентрацией монархических сил в пределах древнего герцогства Иль-де-Франс, не заботился об остальных частях государства. Напротив, в царствование Людовика Младшего сношения королевского правительства с самыми отдаленными церковными и светскими сеньориями увеличиваются, приобретают все большую важность и в конце концов — чего раньше никогда не бывало — становятся почти ежедневными. Сношения сына Людовика Толстого с Бургундией и Лангедоком не всегда носили мирный характер. Он не раз появлялся с оружием в руках в долине Роны и на плоскогорьях Оверни и Валь. Но в общем влияние французского короля распространялось через посредство епископов и аббатов, ревностных защитников этой далекой и благодетельной власти, которую они беспрестанно противопоставляли более или менее ненавистному владычеству местных сеньоров.

Можно сказать, что при Людовике VII королевская власть благодаря своему союзу с церковным обществом повсюду делает настоящие моральные завоевания, которые являются предвестниками военных завоеваний и материальных успехов, неразрывно связанных с именем Филиппа Августа.

Филипп Август (1180–1223). Один каноник церкви Св. Мартина в Туре оставил нам портрет Филиппа Августа, отличающийся, по-видимому, большим сходством. «Он обладал превосходным телосложением, изящными формами и приятным лицом, был плешив и красен и великий мастер поесть и выпить. Он был очень откровенен с друзьями и очень замкнут по отношению к тем, кто ему не нравился. Предусмотрительный, упорный в своих решениях и твердый в вере, он обнаруживал замечательную быстроту и прямодушие в своих суждениях. Баловень судьбы, вечно опасаясь за свою жизнь, он быстро приходил в гнев и также быстро успокаивался; он был суров по отношению к знатным, которые не оказывали ему повиновения, любил возбуждать между ними раздоры и охотно приближал к себе незнатных людей». Статуя, воздвигнутая в аббатстве Виктории, близ Санлиса, представляет его коленопреклоненным со сложенными руками, плотной и красивой фигурой, завитыми волосами, энергичными бровями, изящным и слегка заостренным носом. У большинства летописцев, описывавших подвиги Филиппа Августа, его имя сопровождается одним неизменным эпитетом: они называют его мудрым Филиппом. Действительно, Средние века видели мало таких оригинальных фигур: если по своему суеверию, жестокости, вероломству и совершенной неразборчивости в выборе средств он вполне сын своего времени, то, с другой стороны, он значительно уклоняется от типа феодального рыцаря. Он если не хладнокровен и терпелив, то, по крайней мере, настойчив и скрытен; он умеет выжидать и рассчитывать, редко выдает свои намерения и действует лишь наверняка. Он политик.

Борьба с высшим феодальным классом. Уже его первый шаг был мастерски продуман. Когда он вступил на престол в 1180 г., произошло то же самое, что происходило при всякой смене правителей. На всем протяжении капетингской Франции в феодалах пробудилось стремление к независимости, и против молодого короля образовалась обширная коалиция. Одно и то же чувство ненависти соединило графов Фландрии, Геннегау и Намюра, герцога Бургундского, графов Блуа, Сансера и Шампани. Филипп разбил их одного за другим и сумел извлечь большие выгоды из своей победы. По договору, который он заключил в 1186 г. с графом Фландрским, последний отказывался от Амьена с небольшим округом Сантерра и от Вермандуа, исключая Сен-Кантена и Перонна, которые оставались в его пожизненном владении. Таким образом, Филипп начал свое царствование одной из самых решительных побед над феодализмом. Сеньориальная коалиция была сломлена: грозная Фландрия была побеждена и унижена; к небольшому королевскому домену навсегда присоединились богатые долины Оазы и Соммы. Этот суровый урок послужил предостережением для феодального класса, который вскоре должен был еще яснее увидеть, какой опасностью грозит ему королевская власть в руках человека деятельного, энергичного и честолюбивого.

Борьба с анжуйскими королями. Самыми могущественными феодалами Франции и, следовательно, самыми опасными врагами Филиппа Августа были английский король Генрих II и его сыновья Генрих Младший, Жофруа Бретанский и Ричард Аквитанский. Поэтому мы видим Филиппа всегда настороже, всегда готовым воспользоваться смертью или отсутствием того или другого анжуйского государя, чтобы заявить притязание на одну из многочисленных сеньорий, составлявших обширный домен Плантагенетов. В течение своего 43-летнего царствования он ни разу не пропустил кряду двух весен без того, чтобы не затеять войны с английским королем или его баронами. Это было главным делом всей его жизни. Все его мысли и все его действия были направлены против этих опасных вассалов, дерзавших владеть во Франции втрое большим количеством людей и земель, чем их сюзерен, король Франции. Цель, к которой он стремился и которой в конце концов добился, состояла в том, чтобы отнять у них все французские владения и заточить их на туманных островах их англо-нормандского королевства. Он достиг полного успеха, но нельзя отрицать, что ему значительно способствовали в этом предприятии благоприятные обстоятельства и счастливые случайности.

Владычество Плантагенетов во Франции было во многих отношениях непрочно. Анжу и Нормандия были искренне преданы им. Но бретонцы и аквитанцы, жаждавшие независимости, не любили их и готовы были воспользоваться первым удобным случаем, чтобы свергнуть с себя иго. Тактика Филиппа Августа естественно должна была заключаться и действительно заключалась в том, чтобы поддерживать мятежников. Его задача значительно облегчалась беспрерывными раздорами в среде самой анжуйской фамилии. Четвеpo сыновей Генриха II, то один за другим, то все вместе, восставали против него; не раз они также воевали друг с другом. Какой-то злой рок тяготел над этим несчастным домом; в нем беспрестанно господствовали раздоры и ненависть. Филипп, конечно, пользовался этими смутами. Он соединялся с сыновьями против отца, с братом против брата, с племянником против дяди. Он защищал Ричарда против Генриха II, Иоанна Безземельного — против Ричарда, Артура — против Иоанна Безземельного. Не будь этих внутренних раздоров, весьма возможно, что могущественная монархия Плантагенетов уничтожила бы французскую королевскую власть, ничтожные владения которой она стеснила со всех сторон.

Однако пока был жив Генрих II, Филипп не извлек больших выгод из своего благоприятного положения. Война, которую он затеял с Ричардом Львиное Сердце по возвращении из крестового похода (1194–1199), отнюдь не увенчала успехом французское оружие. Ричард умер, не успев наделать безрассудств, которые он, впрочем, умел заглаживать мужеством и расторопностью. Но ему наследовал в 1199 г. его брат Иоанн, и это было концом анжуйского владычества на континенте. Таинственная смерть Артура Бретанского, вероятно, убитого по приказанию своего дяди, дала французскому королю повод, которого он так долго искал. Хотя историческая критика неопровержимо доказала, что Иоанн Безземельный не был присужден к смерти за убийство молодого герцога, тем не менее несомненно, что королевский суд постановил конфисковать его континентальные владения за нарушения феодальных обязанностей и за неявку на суд по вызову сюзерена (апрель 1202 г.). Филипп начал приводить в исполнение приговор.

Завоевание Нормандии совершилось с необыкновенной быстротой (1203–1204), которая объясняется не только бездействием английского короля, но и состоянием самого герцогства, истощенного беспрестанными вымогательствами Плантагенетов. После взятия Нормандии следовало отнять у анжуйских королей их владения в бассейне Луары, что представляло еще меньше трудностей. Подвижные сеньоры Анжу и Пуату никогда не обнаруживали по отношению к владычеству французских королей того упорного отвращения, которое в течение столь долгого времени делало население Нормандии неутомимым врагом Капетингов. Лош, Шинон и все крупные города графства изъявили покорность (1204–1206).

Еще замечательнее, чем быстрота, с которой Филипп Август овладел обширными поместьями Плантагенетов, та политическая ловкость, с какой он удержал их за короной и заставил мирно признать свое владычество.

Коалиция 1214 г.; сражение при Бувине. Сведя к одной Гиени грозное государство, созданное государями из анжуйского дома в Западной Франции, и присоединив к капетингскому домену наиболее богатые части бассейнов Сены и Луары, Филипп Август разрушил феодальное равновесие к выгоде Французского герцогства. Старый лен Гуго Капета теперь далеко превосходит остальные сеньориальные группы как по размерам территории, так и по богатству. Королевство, существовавшее до сих пор лишь номинально, теперь действительно организуется; благодаря присоединению Нормандии и Пуату оно во многих пунктах соприкасается с морем и становится морской державой. Такая революция должна была, конечно, задеть множество интересов и вызвать энергичные сопротивления. Жалобы и протесты Иоанна Безземельного должны были встретить отклик со стороны французской знати, которая, хотя и не умела действовать единодушно и была лишена политических идей, тем не менее, не могла оставаться равнодушной при виде столь опасного для нее роста королевской власти. Тогда начались те феодальные коалиции, которые стремились уничтожить плоды деятельности Филиппа Августа и от которых так много пришлось выстрадать Людовику IX во время его малолетства.

Отличительным признаком коалиции 1214 г., организованной Иоанном Безземельным, было то, что она заключала в себе преимущественно высших баронов Северной Франции, Фландрии, Бельгии и Лотарингии. Это явление нетрудно понять, если вспомнить, что Филипп своей войной против Фландрского графства (1213) должен был сильно встревожить местных феодалов, пользовавшихся, благодаря своему положению на границе Франции и империи, почти полной независимостью. С другой стороны, быстрый рост королевской власти Капетингов значительно изменил взаимное положение сил в христианском мире; возникновение новой державы грозило всемогуществу Германской империи, на официальном языке которой Французское и Английское королевства назывались провинциями, а их государи — царьками. Поэтому в 1214 г. на помощь врагам Филиппа Августа явились часть немецких феодалов под предводительством Оттона Брауншвейгского.

Блестящая победа, одержанная французским королем в сражении при Бувине (27 июля 1214 г.), в котором коммунальные ополчения, конечно, не играли той преобладающей роли, какую приписывают им историки, была последним и важнейшим эпизодом борьбы, предпринятой Филиппом Августом против анжуйского дома; она закрепила и санкционировала завоевания французского короля, который с 1214 г. окончательно становится владыкой Нормандии, Турени, Анжу, Мена и Пуату. Всенародный энтузиазм, вызванный во всей капетингской Франции известием об этой великой победе, свидетельствует о том, что монархическая идея и династия, являвшаяся ее носительницей, сделали огромные успехи.

Король и крестовый поход против альбигойцев. В то время как король сражался при Бувине, Симон де Монфор и его крестоносцы, сами того не зная, служили ему своим оружием в Южной Франции Разрушение Тулузского графства крестоносцами отдало в руки французского короля значительную часть Лангедока.

Филипп Август принимал в этом крупном событии только слабое косвенное участие. Благоразумие, обнаруженное им в этом деле, и сопротивление, которое он все время оказывал увещаниям папы, свидетельствуют о его глубокой политической проницательности. Вполне разделяя предрассудки своих современников относительно еретиков, Филипп, тем не менее, по крайней мере вначале, не одобрял мысли о крестовом походе и всегда умел находить превосходные предлоги, чтобы уклониться от участия в нем. Когда в 1208 г. был убит папский легат Петр де Кастельно, курия сделала новую попытку уговорить французского короля. Папа написал ему собственноручное письмо, в котором извещал его об этом святотатственном убийстве. Но король обещал свою поддержку только условно, поставив ее в зависимость от разрешения наложить сбор на духовенство; мало того, опираясь на феодальные обычаи, он оспаривал у всемогущего Иннокентия III право распоряжаться владениями графа Тулузского, своего вассала, объявленного еретиком.

Тем не менее, ввиду господствовавшего тогда взгляда на альбигойцев и ввиду настоятельной необходимости для Филиппа жить в мире с курией, он не мог оставаться вполне безучастным к событиям, происходившим на юге. В 1213 г. наследный принц Людовик торжественно принял крест против еретиков; но только в 1215 г. отец позволил ему исполнить свой обет. После битвы при Мюре (1213) дело графа Тулузского казалось окончательно потерянным; Латеранский собор отдал его земли Симону де Монфору, после чего последний отправился в Париж принести за них вассальную клятву своему сюзерену, королю. Без сомнения, в эту минуту у Филиппа должна была явиться надежда, что гибель тулузского дома когда-нибудь окажется полезной для французской короны. Вмешательство наследного принца выразилось только в помощи, оказанной им Симону де Монфору при разрушении лангедокских крепостей и при занятии Тулузы, которую крестоносцы обратили в открытый город.

Когда Симон, желая вернуть Тулузу, которую заставило его покинуть вспыхнувшее в Южной Франции восстание в пользу графа Раймонда, был убит камнем во время штурма (1218), то французский король позволил своему сыну вторично предпринять поход против альбигойцев (1219). Лично он снова дал отпор увещаниям папского легата, который приглашал его заняться этим делом. Какая надобность была ему вмешиваться? В 1222 г. случилось то, чего следовало ожидать. Преемник Симона де Монфора, Амори, будучи не в состоянии собственными силами нести бремя войны, которой не предвиделось конца, задумал передать свои права и земли французскому королю. Эта передача не могла состояться при жизни Филиппа; но после его смерти, последовавшей 23 июля 1223 г., Амори де Монфор окончательно решил передать Тулузское графство французской короне и в 1224 г. осуществил это намерение. Людовик VIII, усердно поддерживаемый южным духовенством, которое вручает Лангедок этому «христианнейшему» королю, как епископы VI в. передали Южную Францию православному Хлодвигу, тотчас по своем восшествии на престол, идя навстречу настояниям папы, вступает во владение этими богатыми землями, которые договором в Мо навсегда закрепляются за французской короной.

Так были достигнуты оба великих политических результата царствования Филиппа Августа: во-первых, обширная феодальная группа, образованная анжуйским домом и охватывавшая всю Западную Францию, перестала существовать; во-вторых, Лангедок наконец перешел под власть северного короля. Пользуясь бесповоротной гибелью тулузского дома, Капетинги впервые поставили ногу на территорию Лангедока. Они уже не выйдут с нее.

Развитие королевской власти. Естественным последствием завоеваний Филиппа Августа было развитие морального и политического авторитета, присущего званию короля. Униженное и смирившееся феодальное сословие стремилось только к тому, чтобы получать жалование от победителя и сражаться под его знаменами. Само духовенство не решалось более брать королевскую власть под свою опеку. Филипп Август, верный традициям Людовика Толстого, не щадил своих епископов и заставлял их являться перед королевским судом, участвовать в покрытии военных расходов и даже служить в своих армиях. Он старался также давать отпор, насколько это позволяли чувства и идеи той эпохи, вмешательству иноземной церковной власти, то есть пап и папских легатов. Конечно, его борьба со всемогущим Иннокентием III не всегда была для него удачна. Ему не раз приходилось уступать, но он всегда оставался достаточно сильным, чтобы в свою очередь принудить и папу к уступкам. В общем, его царствование представляет собой огромный шаг вперед в смысле освобождения королевской власти и развития того светского и национального духа, который в конце концов восторжествует над римской теократией и приведет к крушению политической и религиозной системы, столь прочно организованной средневековым папством.

Филипп Август также лучше, чем кто-либо, понял, какую большую пользу может извлечь монархия из того великого народного движения, которое охватило Францию и всю Европу с начала XII в.; об этом свидетельствуют его многочисленные ордонансы, касающиеся коммун и привилегированных городов. Изучение этих документов показывает, с какой заботливостью и усердием французский король стремился распространить свое господство на городские и сельские общины в ущерб местным властям. Он создал или закрепил муниципальный строй во множестве городов и местечек. Его деятельность простиралась даже — что особенно замечательно — на земли высших независимых феодалов. Один из наиболее обычных его приемов состоял в том, что он принимал города и нередко даже простые деревни под королевскую защиту. Эта защита так хорошо обеспечивала безопасность, что мелкие светские сеньоры и аббаты начинают наперебой предоставлять королю охрану своих феодальных и аллодиальных прав. Договоры об опеке (pariage) становятся очень многочисленными к великой выгоде королевской власти.

Не довольствуясь дарованием муниципальной свободы городам, Филипп заботился также об их очищении и украшении. Он обладал чутьем порядка и прогресса. Летописцы единодушно хвалят его за то, что он реставрировал во всем королевстве стены городов и замков, укрепил замками и оградами открытые поселения, вымостил крупные города, поощрял промышленность и жаловал привилегии ремесленным цехам. Просвещенные взгляды, которыми он руководствовался в своих сношениях с представителями промышленности и торговли, заставили его пойти еще дальше. Он даровал различные льготы даже иностранным купцам, желая привлечь их на французские рынки. Своеобразное и невиданное зрелище представляла собой эта королевская власть, заботившаяся о рабочем классе и старавшаяся всеми мерами оградить торговлю и промышленность от произвола феодалов. Та же потребность в порядке и точности должна была заставить Филиппа Августа преобразовать административное устройство королевского домена, который так увеличился благодаря его завоеваниям. Действительно, до него короли, как и все крупные феодальные собственники, управляли своими поместьями через посредство чиновников, называвшихся прево и соединявших в своих руках все виды власти: прево творил суд, собирал королевские доходы и созывал вассалов на военную службу. Эта зачаточная организация удовлетворяла потребностям первых капетингских государей. Но в конце XII в. начали понимать, что для представления короля в его сношениях с владельцами крупных феодов и увеличения его престижа среди низшего населения ему нужны более видные чиновники. И вот Филипп Август перед своим отъездом в крестовый поход создал должность так называемых бальи, иерархически стоявших выше прево. Они были обязаны раз в месяц собирать суд, в котором творили расправу от имени короля, приезжать в Париж, чтобы отдавать здесь отчет в своей деятельности, наконец, собирать суммы, взысканные прево, и вносить их в королевское казначейство.

Но как бы важно ни было это новое учреждение, Филипп Август не был, строго говоря, королем-администратором и законодателем. Он боролся с феодализмом и ослабил его преимущественно дипломатическими средствами и мечом. Будучи прежде всего завоевателем, он доставил французской короне ту материальную силу, которой ей недоставало. Главным результатом его деятельности было то, что к небольшой группе владений, завещанных ему Людовиком VII, он присоединил обширные провинции, которые сделали французского короля самым крупным собственником королевства. Он первый из Капетингов почувствовал себя достаточно сильным, чтобы не иметь надобности короновать своего сына при своей жизни. Этот мелкий факт лучше доказывает прогресс королевской власти, чем все теоретические рассуждения. Династии Гуго Капета понадобилось 200 лет, чтобы достигнуть этого успеха.

Трехлетнее царствование Людовика VIII было продолжением и как бы заключением царствования Филиппа Августа. Будучи в течение всей жизни своего отца только наследным принцем и владея одним только Артуа, где он прошел свою административную школу, Людовик был послушным орудием в руках завоевателя. Последний, не привлекая его официально к участию в правлении, пользовался им в своих войнах с Плантагенетами и посылал его к границе для переговоров с Лотарингией и Германией. Неудачная английская экспедиция (1216–1217) была делом рук самого принца; но она свидетельствует не столько об его прозорливости, сколько о его мужестве. В 36 лет, упрочив уже свою репутацию как воин и дипломат, Людовик вступил на престол, унаследовав власть, которая более не имела соперников ни во Франции, ни в Европе. Если он не обладал политическим гением Филиппа Августа, то превосходил его личными добродетелями и нравственным чутьем. Его правление было слишком кратковременно, чтобы он мог направить королевскую власть по новому пути и осуществить свою собственную политику. Но он оказал услугу Франции, употребив свои способности и силы на то, чтобы завершить дело своего предшественника. Один факт наполняет все царствование Людовика VIII — его блестящий поход в Западную и Южную Францию. Ему оставалось лишь пожать плоды отцовского посева.

Завоевание Пуату. Альбигойская война и капетингская корона. Смерть настигла Филиппа Августа в ту минуту, когда он собирался возобновить неоконченное завоевание Пуату и прогнать англичан за Гаронну. Надо было воспользоваться его приготовлениями и извлечь выгоду из благоприятных обстоятельств. Оставшись почти без призора во время мирного правления Губерта Бургского, канцлера английского короля Генриха III, коммуны Пуату и Сентонжа искали какую-нибудь сильную власть, которая могла бы защитить их против местных феодалов. Самый могущественный из сеньоров этой области, граф Маршский, желал лишь выгодного союза с французами, чтобы начать открытый мятеж. Договор был заключен, и быстро законченная кампания 1224 г. доставила Людовику VIII Ниор и Ла-Рошель. Результатом этого события было подчинение всей Аквитанской области до границ Гаскони. Даже Бордо оказался в опасности (1225). Министры Генриха III, вместо того чтобы прислать войско, занимались дипломатическими переговорами. Они поддерживали тайные сношения с вероломным Бодуэном, графом Фландрским, с графами Тулузы и Бретани и особенно с папою, который «во имя всеобщего мира» все время хлопотал о том, чтобы остановить французскую армию. Людовик VIII, заключив тайный союз с императором Фридрихом II, продолжал свой победоносный поход, не обращая внимания на платонические протесты римской курии. Неизвестно, как далеко простер бы он свои завоевания, если бы внезапно его не отвлек от Юго-Западной Франции соблазн другого завоевания, может быть, более легкого, и во всяком случае, как он полагал, более выгодного по своим непосредственным и реальным последствиям.

Альбигойская война возобновилась с новой силой; но на этот раз победа была на стороне еретиков и тулузского графа Раймонда VII. Успехи, достигнутые папами и монфорским домом, подвергались серьезной опасности. Неспособный преемник Симона де Монфора, его брат Амори, видя, что все завоевания крестоносцев мало-помалу ускользают из его рук, принужден был вскоре прибегнуть к последнему средству спасения — предоставить французскому королю руководство военными действиями и верховную власть над завоеванной страной (1222). Филипп Август, который при своей тонкой политической проницательности, несомненно, предвидел и, быть может, даже учел этот результат, пришел на помощь Амори в его критическом положении, но помогал ему лишь время от времени, ни разу настолько, чтобы обеспечить ему победу. Он постоянно отказывался лично вмешаться в борьбу и даже не делал попыток принять предложенное ему наследство. Людовик VIII, который был более молод и более деятелен, чем его отец, обнаружил менее осмотрительности. По своему искреннему благочестию он считал своим долгом уступить настояниям папы и взять на себя роль защитника веры — роль, которая именно в этом деле была так тесно связана с интересами короны. Таким образом, было решено предпринять крестовый поход; кардинал Св. Ангела, присланный в Париж с исключительными полномочиями, помогал королю организовать его. На соборе в Бурже отлученный от церкви Раймонд VII открыто порвал с католической церковью, а Амори де Монфор навсегда отказался от своих «прав» в пользу Капетингов. Недоставало денег для похода; их добыли, обложив духовенство и народ тяжелой податью. Это вызвало возмущение, но на него не обратили внимания: дело шло о предприятии, угодном Богу.

Снова Северная Франция, собравшись под знаменами своего короля, шла войной на Южную. Исход борьбы можно было предвидеть заранее. Еще за несколько месяцев до прибытия Людовика VIII в Лангедок множество городов, сеньоров и особенно епископов спешили прислать в Париж предложения своих услуг или выражения покорности. Устрашенные южане заранее признавали себя побежденными, и граф Тулузский вскоре оказался изолированным. Если бы не пришлось осадить Авиньон, население которого упорно отказывалось пропустить короля через Рону, то крестовый поход сначала и до конца был бы одним триумфальным шествием. Обойдя с войском весь Лангедок, Людовик VIII остановился перед Тулузой, которой, однако, не взял, и ограничился тем, что наскоро организовал свои новые владения. Утомленные продолжительностью экспедиции, крупные бароны начали обнаруживать недовольство; в королевском войске свирепствовала эпидемия; приходилось возвращаться на север. Но один важный результат был достигнут. В первый раз капетингский король появился в Лангедоке с оружием в руках и приобрел там владения; это был решительный шаг к национальному единству. Немногие короли так блестяще начинали свое царствование. К несчастью, Людовик VIII не пошел дальше начала. Заболев лихорадкой в Оверни, он не успел даже вернуться в Париж. Он умер в минуту триумфа, и эта неожиданная смерть была причиной чрезвычайно тяжелого кризиса как для династии, так и для королевства (1226).

Уделы. Перед смертью Людовик сделал ошибку, какой Филипп Август не сделал бы. Его предшественники не оставляли уделов своим детям или отчуждали в их пользу только незначительные участки королевского домена: Людовик VIII порвал с этой традицией. Он уделил по завещанию своим младшим сыновьям обширные территории: второму сыну — графство Артуа, третьему — графства Анжу и Мен, четвертому — графства Пуату и Овернь. Причиной, побудившей его произвести этот раздел, было желание предупредить раздоры между своими сыновьями. Впрочем, он принял некоторые меры предосторожности: он постановил, что эти уделы должны возвращаться к короне в том случае, если их владельцы умрут без прямых наследников. Тем не менее это завещание было большой политической ошибкой. В середине XIII в. образуются обширные княжества, которые тесными узами связаны с королевским доменом, но которые, несмотря на родственные связи и на вассальную клятву, не раз причиняют серьезные затруднения главе монархии. Многие историки указывали на опасность этой системы уделов, «которая делала из плодовитости королевского дома общественное бедствие, в каждое царствование подвергала риску могущество правящей линии и замедляла территориальное объединение королевства». Заменив старый независимый феодализм феодализмом удельным, королевская власть открыла новую эру внутренних раздоров и ожесточенной борьбы. Но если нельзя отрицать, что почин Людовика VIII имел — особенно для королевской власти XIV в. — роковые последствия, то, прежде чем произносить суд над этим королем, следует принять во внимание некоторые обстоятельства, смягчающие его вину. При том уровне могущества и славы, которого достигла капетингская династия при Филиппе Августе и его преемниках, главе государства было трудно держать своих братьев в положении значительно худшем того, в каком находились высшие из баронов. Их неудобно было оставлять без поземельных владений, которые были тогда признаком высокого происхождения и необходимой принадлежностью всякого видного положения в феодальном мире. Кроме того, как метко говорит Минье, «уделы были для монархии удобным средством управлять завоеванными странами, во главе которых она ставила таким образом династии, взятые ею из своей собственной среды. Эти династии, заменяя в областях старые феодальные фамилии, переносили туда служилое дворянство, язык и нравы Центральной Франции. Таким образом, правление удельных князей было для этих провинций переходной эпохой, в течение которой они привыкали более покорно переносить капетингское владычество».

Королева-мать; феодальная реакция против политики Филиппа Августа. На престоле сидел 12-летний Людовик IX; правление находилось в руках регентши, Бланки Кастильской, к которой французы относились недоверчиво и с антипатией, как к иностранке: оба эти обстоятельства вместе с неурядицей, какая всегда сопровождает неожиданную смерть главы государства, благоприятствовали интригам высших феодалов. Только сила могла держать баронов под игом в течение 20 лет, но они ждали лишь случая, чтобы поднять голову и жестоко отомстить за свое унижение. Завоевания и политика Филиппа Августа, продолженная Людовиком VIII, делали реакцию неизбежной. Страшный кризис, вызванный ею, продолжался 5 лет (1226–1232). Все новые и старые враги династии — граф Тулузский, король английский, граф Бретанский, Пьер Моклерк; граф Болонский, Филипп Юрпель, дядя молодого короля; герцог Бургундский, граф Маршский, сеньор де Куси — все те, кто хотел отомстить за какую-нибудь обиду или просто поживиться, — соединились с целью погубить монархию. Феодальная коалиция не была направлена против самого принципа королевской власти: он стоял выше партийной вражды и пустил слишком глубокие корни, чтобы ему могла грозить какая-нибудь опасность. Бароны восстали против регентши, которой они не избрали; они требовали, чтобы она была заменена одним из их среды — братом Людовика VIII, Филиппом Юрпелем; некоторые намеревались даже, по преданию, заменить царствующую фамилию чисто феодальной династией. Кроме того, они требовали освобождения знатных пленников, заточенных в Лувре, признания их избирательных прав, возвращения доходов и земель, «незаконно» отнятых у сеньоров, и соответствующего их достоинству участия в общем управлении страной. Глава и душа этой лиги, предприимчивый, хитрый и задорный Пьер Моклерк, Капетинг младшей линии, был тем опаснее, что он, кроме того, находился в близком родстве с династией. Он рассчитывал главным образом на поддержку английского короля. Генриху III внушили надежду на возвращение Нормандии и на восстановление континентальной державы Плантагенетов. Цель союзников была совершенно ясна: они стремились, очевидно, к тому, чтобы ниспровергнуть здание, воздвигнутое обоими завоевателями, Филиппом и Людовиком, и принудить монархию пойти вспять.

Восстание почти всего высшего феодального класса — северного и южного — было не единственной опасностью, грозившей регентше. Ее враги в то же время предприняли против нее и другого рода кампанию, еще более опасную: кампанию клевет, разглашаемых певцами, состоявшими на службе коалиции. Они прилагали все усилия, чтобы очернить и унизить ее как женщину, супругу и королеву. Они говорили, что испанка обирает французский народ и отсылает его деньги за Пиренеи. Несколько неосторожных стихов графа Тибо Шампанского, единственного барона, оставшегося верным короне, и непонятное упорство кардинала Св. Ангела, который во что бы то ни стало хотел оставаться в Париже, вблизи регентши, подали повод к самым гнусным наветам на ее частную жизнь. Союзники дошли до того, что обвинили ее в ускорении смерти Людовика VIII, которую они упорно признавали насильственной.

К счастью для королевской власти и для династии, эта иностранка, на которую сразу обрушилось столько бедствий, оказалась на высоте своей задачи. В течение обоих предыдущих царствований Бланка Кастильская не играла никакой политической роли. С первых шагов регентства она обнаружила все черты своего характера; это была женщина, обладавшая мужественным умом и сердцем, не чувствительная к обиде, одаренная властной энергией, не исключавшей ни дипломатии, ни коварства, и одержимая таким властолюбием, что не смогла отказаться от власти даже тогда, когда ее сын достиг совершеннолетия. После того как она 10 лет правила от его имени, она и при нем не переставала принимать участие в государственных делах до последнего дня своей жизни.

Одаренная тонким политическим чутьем и преданная делу веры с пылкостью кастильянки, она воспитала Людовика IX по своему образцу и сделала из него короля и святого, которого Средние века превозносили до небес и которому доныне удивляется история. В том заключалась ее главная заслуга, но ей принадлежит и честь победы над коалицией 1226 г. и спасения монархии. Хладнокровие, твердость, решительность этой героини вполне объясняют ее победу; прибавим, что ей благоприятствовали и ошибки ее противников. Главной из их ошибок, с точки зрения коалиции, было то, что они никогда не действовали единодушно и выходили на бой один после другого.

Лига баронов; Тибо Шампанский; Моский договор. Изолированная среди враждебных феодалов, Бланка Кастильская могла рассчитывать лишь на традиционную привязанность к королевской власти духовенства и народа и нравственную поддержку святого престола. Она ловко сумела заинтересовать в своем деле и особенно удержать в союзе с собой графа Тибо Шампанского, человека легкомысленного и непостоянного, которого ей несколько раз приходилось удерживать, чтобы он не поддался влиянию Пьера Моклерка. Вне Франции, продолжая политику Людовика VIII, она добилась от Фридриха II обещания, что он не примет участия в смуте и не позволит также ни одному немецкому князю примкнуть к врагам французской короны. Обеспечив себя с этой стороны, она могла действовать против лиги с быстротой и решительностью и отражать наносимые ей удары. Она поспешно венчала своего сына на царство в Реймсе, заперла его в Монлери, а затем в Париже, чтобы предохранить его от похищения, овладела беллэмской крепостью, которую укрепил Пьер Моклерк, и принудила графа Тулузского отделиться от коалиции. Не решаясь вступить в открытую борьбу с самим королем, мятежники обратились против графа Тибо, объявили незаконными его права на Шампань и вторглись в его графство. Бланка вместе с сыном поспешила на помощь к Тибо и торжественно водворила его в Труа, в самом центре оспариваемой области. Настращав одну часть союзников, она искусно вошла в соглашение с другой и без единой битвы освободила Шампанское графство. Но Пьер Моклерк упорно продолжает борьбу; он ждет грозной английской армии, которую ему беспрестанно обещают и которой все еще нет. Королева и молодой король бросаются в Ансени, созывают собрание бретонских баронов и объявляют бретонского графа низложенным. Наконец Генрих III прибыл в Нант, но со своими ничтожными силами он не решается идти дальше и вскоре возвращается на свой остров. Коалиция, оставленная англичанами, дробится и мало-помалу рассеивается. В 1231 г., после того как все его союзники и он сам изъявили покорность, Пьер Моклерк пытается затеять новую интригу, для чего убеждает Тибо жениться на его дочери. Но одного грозного слова Бланки Кастильской оказывается достаточно, чтобы вернуть графа Шампанского на путь истины и разрушить дерзкую мечту о независимости. Дело феодалов безвозвратно погибло. Ловкость и мужество одной замечательной женщины спасли капетингскую монархию от самой страшной опасности, какая грозила ей со времени битвы при Бувине. Более счастливая, чем Филипп Август, Бланка Кастильская почти без битвы удержала за собой поле сражения.

Всякий неудавшийся мятеж удваивает силу правительства, против которого он был направлен. Коалиция 1226 г. поставила королевскую власть намного выше всех сеньориальных властей и бесповоротно решила участь последних. Договор, заключенный регентшей в Мо с графом Тулузским (1229), был прямым последствием и внешним выражением этой победы. Самый независимый из высших баронов унизился до того, что принял следующие условия: он обязался срыть стены Тулузы и тридцати других городов Лангедока, отдать на 10 лет во власть короля свой тулузский замок, преследовать еретиков и тех из сеньоров, которые будут покровительствовать ереси, примириться с церковью и отправиться на 5 лет воевать в Палестине, наконец, выдать свою дочь за одного из братьев французского короля, который таким образом сделается прямым наследником Тулузского графства. На этих условиях корона соглашалась оставить во владении Раймонда VII западную половину Лангедока; она удовольствовалась тем, что окончательно укрепилась в восточной.

Бланка Кастильская, епископство и университет. Не одно только феодальное сословие испытало на себе твердость этой женской руки. Бланка стремилась к тому, чтобы все покорялось ее авторитету; она заявляла и осуществляла свои права с энергией, которая не отступила даже перед церковью. Руанский архиепископ превысил свою власть, вмешавшись в выборы аббатисы; он был вызван на суд и присужден к лишению своих доходов; в ответ на этот приговор он налагает интердикт на свою епархию. Этот скандал продолжался бы долго, если бы папа не посоветовал регентше решить дело мирным путем. В Бове она воспользовалась мятежом против епископа, прямого владельца города, чтобы ввести туда королевские войска, самовластно назначить мэра и перевешать сотни мятежников. Епископ протестовал против такого нарушения феодального права. В ответ на этот протест Бланка потребовала от него 800 ливров постойной подати и, так как епископ не соглашался платить, она захватила владения его кафедры. Наложение интердикта епископом Бове на его епархию и архиепископом Реймсским — на всю провинцию, огромный процесс и многолетняя борьба капетингского правительства с частью епископства — таковы были последствия этой непреклонной агрессивной политики, которой, к счастью, не продолжал Людовик IX. Эта неумолимая суровость, возведенная в систему, не раз компрометировала королевскую власть и создавала для нее затруднения. В 1229 г. во время карнавала несколько учеников Парижского университета избили каких-то горожан; королевская полиция так зверски наказала виновных, что совет профессоров счел нужным обратиться к регентше с резким протестом. Она отказалась дать удовлетворение; университет прекратил свои занятия. Не больше успеха имели и дальнейшие жалобы; профессора и студенты толпой покинули Париж и рассеялись по провинциальным и заграничным университетам. Знаменитый университет, воспитатель христианского мира, прекратил свое существование. Ввиду этого события Бланка решила наконец пойти на уступки; вмешательство папы Григория IX помогло ей исправить ошибку. И не только в общественной жизни обнаружила она свой цельный характер; благодаря болтливости доброго Жуанвиля мы знаем, чего стоила Маргарите Прованссой честь быть невесткой Бланки Кастильской и каким тяжким крестом была для Людовика IX его сыновняя покорность.

Король. Людовик IX, самая светлая личность Средних веков, известен нам лучше, чем какой бы то ни было другой деятель этой эпохи. О нем давно все сказано как о человеке, короле и святом; интимные воспоминания и всякого рода документы, подлинность которых стоит вне сомнений, всесторонне осветили эту замечательную личность. По наружности это был, по словам Жуанвиля, «прекрасный рыцарь»: высокого роста, отлично сложенный, сильный, с симпатичным и открытым лицом, живым взором, белокурыми волосами, светлым цветом лица и румянцем северянина, — «ангельская фигура», как замечает один современник, брат Салимбене, видевший его вблизи. Веселый и остроумный, он любил непринужденные беседы со своими близкими, и официальная важность и этикет были неизвестны при его дворе; в течение большей части своей жизни этот ласковый и добродушный король вовсе не был тем строгим богомольцем, каким изобразили его некоторые монахи. Счетные книги его дворца показывают, что он любил охоту, тратил большие деньги на лошадей, собак и соколов, одевался в золотую парчу, шелк и пурпур и на придворных празднествах обнаруживал ту роскошь и расточительность, которые в то время считались добродетелью среди высшего общества. Посредственный полководец, но очень храбрый солдат, он обнаруживал на войне спокойное бесстрашие, которое возбуждало удивление в его врагах. Известно, как высоко стоял он в нравственном отношении; это был образец всех добродетелей, законченный тип христианина и верующего — в такую эпоху, когда вера, утратив уже свою непосредственность, начинала ослабевать, — набожный до того, что утомлял своих духовников, страстный поклонник благочестивых дел, одержимый тем «безумием веры», которого не понимали уже и сами папы: одним словом, король-святой XI в., случайно попавший в XIII в. Внутренняя и внешняя политика, законодательство и дипломатия — все подчинено у него христианской идее, тому чисто религиозному мировоззрению, которое прежде всего делает короля, путем любви и милосердия, отцом его народа, и путем правосудия — главой государства, обязанным охранять права каждого и внушать уважение к предписаниям как церковных, так и феодальных законов, — в общем, воплощением порядка и мира.

В других отношениях Людовик IX — вполне сын своего времени. Из политического и территориального наследия Филиппа Августа он взял лишь то, что следовало ему, что позволила ему взять его щепетильная честность святого; но то, что он оставил за собой, он охранял с непоколебимой твердостью. Ревностный христианин, он неослабно защищал королевские прерогативы и права светского общества против захватов духовенства. Относясь с большим уважением к обычаю и феодальной традиции, он тем не менее в значительной степени расширил монархическую власть, достигнув этого не чем иным, как исполнением своих королевских обязанностей. Честолюбивая завоевательная политика, которую завещали ему его предшественники, окрепла в его руках единственно в силу его личных добродетелей и его правосудия. Было бы так же наивно упрекать его за самовластие правительственных мер и фанатизм некоторых указов, как и за бесполезность и опасность его заморских экспедиций. Все это объясняется искренностью его веры и тем глубоким сознанием своей ответственности, которое заставляло его не только охранять интересы его подданных в этом мире, но и, в особенности, предуготовлять им спасение в жизни будущей. Правление Людовика Святого есть правление исключительной личности, которая подчинялась христианскому чувству и которой постоянно руководили принципы более высокие, чем политика традиций.

Королевская власть в 1236 г. В ту минуту, когда начинается личное правление сына Бланки Кастильской, королевская власть уже сделала самый трудный свой шаг и исполнила самую трудную часть своей задачи. Король сделался самым крупным собственником королевства: его материальное могущество наконец соответствует его достоинству. К старому королевскому домену, охватывавшему Пикардию, Иль-де-Франс и Берри, присоединились группа сеньорий, отнятых у Плантагенетов (Нормандия, Анжу, Мен и Турен, Пуату и Сентонж), недавние приобретения в Центральной Франции (Овернь) и наследие монфорского дома (сенешальства Бокер и Каркассон). Сюда еще не входят ни отдельные поместья, рассеянные по всем провинциям, ни коммуны, подчиненные королевской власти, ни северные и южные епископства, в большей или меньшей степени зависевшие от короля. Во Фландрии, Бретани, Шампани, Бургундии, Гаскони и Лангедоке еще существуют крупные феодальные княжества; но каждое из них стоит под бдительным надзором могущественных чиновников, представителей королевского правительства, стоящих во главе сенешальств и судебных округов; многие из этих княжеств уже сильно расшатаны и не способны к сопротивлению. Тулузское графство существует лишь номинально. Раймонд VII видел, как дробилось его государство, и не мог свободно располагать даже тем жалким обломком своих владений, который оставили ему из милосердия; его наследник предписан ему: это — один из братьев французского короля. Ему суждено было видеть, как водворилась в его землях инквизиция, полновластно исполнявшая свое кровавое дело, и возник Тулузский университет, другое оружие против ереси ее покровителей. Фландрия, опасная при Филиппе Августе, уже не беспокоит Людовика IX: ее взоры направлены на Восток, и она истощает свои силы в непосильной задаче: снабжать королями и деньгами Латинскую империю. Бургундия всегда была самым слабым из крупных феодов: ее герцог, бессильный сам по себе, всецело поглощен заботой составить себе домен и борьбой с епископальными и монастырскими сеньориями, занимающими большую часть территории герцогства. В Бретани Пьер Моклерк, униженный, лишенный Беллэма, уже не думает возобновлять свою неудачную попытку. Граф Шампанский унаследовал Наваррское королевство, бесполезное вследствие своей отдаленности; взамен этого приобретения он принужден был уступить короне суверенитет над половиной своего феода (Блуа, Шартр, Сансер, Шатодён). Остаются Аквитания и Гасконь, владения английского короля — единственный опасный пункт, откуда еще можно ждать грозы; ибо, если французские феодалы не смеют поднять головы, то соперничество между коронами Франции и Англии, которое началось в XI в. и продолжится вплоть до Нового времени, постоянно существует в скрытом состоянии.

Внутренняя политика Людовика Святого; феодальная война и война с Англией. Война 1242 г. была одним из многочисленных эпизодов этого векового соперничества. Вместе с тем она является и последней конвульсией умирающего феодализма. В Пуату — главном центре духа сеньориальной независимости — к ужасу крайне непостоянной и недисциплинированной знати упрочил свое господство Капетинг Альфонс, граф Пуатье и брат Людовика Святого. В 1241 г. бароны Пуату начинают волноваться, созывать тайные собрания, подстрекать друг друга к сопротивлению. «Французы, — говорили они, — всегда презирали нас, пуатусцев; они хотят отнять у нас все наши земли, чтобы по праву завоевания присоединить их к своим владениям, и будут обращаться с нами хуже, чем с нормандцами и альбигойцами; ибо теперь последний слуга короля полновластно распоряжается в Шампани, Бургундии и во всей стране, потому что бароны — настоящие рабы, и никто из них не решается что-либо сделать без его приказания». Зависть одной женщины, Изабеллы, графини Маршской, вдовы Иоанна Безземельного, взбешенной пренебрежением, которое оказали ей королевы во время совещаний в Пуатье, объединила всех недовольных. Коалиция, образованная Гуго Маршским, быстро распространилась и пожаром разлилась по всей стране. В нее вошли феодалы Гаскони и Ажена, граф Тулузский, виконт Нарбоннский, английский король, сын Изабеллы Маршской, и даже король Арагонский, владелец Монпелье, которому грозила опасность быть вытесненным из Лангедока. Граф Маршский как бы торопится сыграть свою роль. Он является в Пуатье, публично бросает вызов своему сюзерену, графу Альфонсу, поджигает в знак разрыва дом, в котором жил, и покидает город. Людовик IX ждал лишь этого объявления войны, чтобы выступить в поле. Он должен был предупредить коалицию и нанести ей решительный удар, прежде чем английский король, высадившийся в Сентонже, успел бы собрать вокруг себя силы своих многочисленных союзников.

В то время как капетингский флот собрался у Ла-Рошели, сохранявшей верность французскому королю, и крейсировал вдоль берегов Сентонжа и Вандеи, королевская армия под личным предводительством Людовика IX вступила в Пуату и, одно за другим, заняла все укрепленные места. Устрашенные пуатусцы напрасно разоряли страну перед врагом, засыпали колодцы, отравляли источники: ничто не могло удержать французов. Последнее усилие отдало в их руки Фронтне, главную крепость графа Маршского, которую защищал его собственный сын, попавший в руки Людовика Святого. Гуго Маршский погиб, и вместе с ним погибло владычество англичан в Пуату. Только теперь английский король решился покинуть Руан и двинуться навстречу победоносному врагу; но и на этот раз он опоздал, как всегда (июль 1242 г.).

В первом сражении Людовик IX принудил англичан очистить Тельбургский мост, что дало ему возможность перейти Шаранту. Спустя два дня он снова встретился с врагом под стенами Сента (22 июля 1242 г.) и разбил его наголову. Впечатление, произведенное этой победой, было несравненно важнее, чем само сражение. Генрих III во всю прыть ускакал из Сента, бросая по дороге свой багаж, утварь из своей часовни и реликвии. Он остановился лишь в Бле, а почувствовал себя в безопасности лишь за Гаронной, в Бордо. Как и всякий побежденный, он обвинял своих союзников в предательстве и особенно проклинал графа Маршского; он написал императору Фридриху II жалобное письмо, в котором признавался, что «переехал в Гасконь, так как, не желая рисковать жизнью, не мог оставаться среди вероломного и неразумного населения Пуату». Людовик IX готовился идти на Бордо, но в Бле заболел, и дизентерия начала косить его армию. Он считал свою победу достаточной и только пожал ее плоды. Потеряв надежду на спасение, Гуго Маршский вместе с женой, надменной королевой Изабеллой, и двумя сыновьями отправился к победителю и пал к его ногам. Людовик предписал им тяжелые условия; в Пуату навсегда было восстановлено капетингское владычество, и принц Альфонс оставлен в нем неограниченным правителем.

Юг участвовал в восстании. В Авиньоне были убиты два инквизитора; графы Тулузский и Фуаский напали на королевское сенешальство Каркассон. Но здесь, как и повсюду, известие о победе при Сенте сразу остановило мятеж. Оба графа, которым с одной стороны грозили королевские чиновники Лангедока, с другой — северная армия, опасаясь нового крестового похода, отдались на полную волю короля. Лоррисский мир (1243) лишь возобновил для лангедокских феодалов те унижения, которым подверг их договор, заключенный в Мо. «С этого времени, — говорит летописец Гильом де Нанжи, — французские бароны более ничего не предпринимали против своего короля, помазанника Господня, ясно видя, что рука Всевышнего содействует ему».

Опасным врагом оставался еще только герцог Аквитанский, потому что он мог отстаивать свою феодальную независимость силами целой монархии. Людовик IX поспешил заключить с ним перемирие, слишком любя мир, чтобы затеять борьбу не на жизнь, а на смерть, и будучи готов на всякие жертвы, чтобы получить возможность осуществить свой план крестового похода. После возвращения в свое государство (1254) он мог бы без большого труда воспользоваться необыкновенно удобным поводом, который представился ему тогда, чтобы покончить с англичанами и прогнать их на остров. Генрих III, ослабленный восстанием гасконских феодалов и еще более — восстанием английских баронов, был не в силах защищаться. Король вроде Филиппа Августа наловил бы рыбки в этой мутной воде. Но Людовик IX стоял выше обычных политических приемов: традиции деда он противопоставил свое собственное чувство права. Законность приобретений Филиппа Августа казалась ему не вполне установленной, и христианская совесть не позволяла ему отнять у сына Иоанна Безземельного то, что еще принадлежало ему на французской почве. Он не только пренебрег случаем взять Бордо и Гасконь, но 28 мая 1258 г. он добровольно уступил своему сопернику некоторые из завоеванных областей: Перигор, Лимузен, Керси, часть Сентонжа и часть Ажена. Взамен английский король безусловно отказался в его пользу от всех остальных континентальных владений Плантагенетов, призвал за ним суверенитет над Бретанью, Овернью, Маршем и Ангумуа и формально принес ему вассальную клятву за герцогства Гиень и Гасконь. Таков был этот знаменитый парижский договор, против которого так негодовали политики еще при жизни Людовика IX и который, одобряя или осуждая, исследовали столько историков. Можно признать, что неудобства этого договора уравновешивались его выгодами; но главной целью Людовика Святого было успокоить свою совесть и восстановить справедливость. Он не знал других политических правил: всякий договор, подписанный им, должен был прежде всего быть орудием мира.

Монархическое правление в Лангедоке: Людовик Святой и Альфонс Пуатьеский. Последнее восстание Раймонда VII, сурово подавленное Людовиком, имело последствием окончательное подчинение Лангедока. Граф Тулузский тщетно пытался вступить в новый брак и приобрести иного наследника, чем брат французского короля, Альфонс Пуатьеский. Прованская принцесса, руки которой он искал, вышла замуж за другого брата Людовика Святого, Карла Анжуйского. Капетингское владычество, утвердившись в долинах Роны и Луары и проникая все далее и далее, стягивало Лангедок все более тесным кольцом. Смерть Раймонда VII (1247) отдала в руки графа Альфонса Тулузу. Так закончилась многолетняя ожесточенная борьба, которая вместе с независимостью южного населения уничтожила и его цивилизацию. Соединение обеих Франций, основанное на родстве крови, было навеки закреплено.

Благодаря сердечному согласию между Альфонсом Пуатьеским и Людовиком Святым, главным же образом — благодаря умеренности короля, Югу не пришлось сильно пострадать от перемены правительства, и он без сопротивления подчинился северным правителям и учреждениям. Монархия продолжала упрочняться в этой отдаленной стране, руководствуясь интересами порядка и мира. Альфонс ввел в своем уделе администрацию, почти подобную той, какая существовала в королевском домене, и неизменно следовал тем принципам, которыми руководствовался в своей деятельности Людовик Святой. Он ввел в своем государстве ту же систему отчетности, какая господствовала в королевстве, а также институт следователей; он учредил даже для всех своих владений в Центральной и Южной Франции единый парламент, который по компетенции и влиянию стоял значительно выше феодальных судов, какие существовали во всех крупных феодах. Новейшие исследователи, изучавшие административную систему Альфонса Пуатьеского, все без исключения отзываются с большой похвалой о деятельности Людовика Святого и его брата. «В общем, — говорит Молинье, — их правление было так хорошо, как только могло быть правление государя XIII в. В первый раз со времени славного господства Римской империи Юг управлялся разумно. Государь обнаруживает, может быть, слишком непосредственное и слишком активное влияние на ход правительственных дел, но теория королевской прерогативы, как ее позднее формулируют легисты Филиппа Красивого, еще не народилась, и можно сказать, что как Лангедок, так и Франция были бы счастливы, если бы никогда не знали другого режима».

Внешняя политика Людовика Святого. Со времени битвы при Бувине и ослабления Германской империи, обессиленной своей борьбой с папством, Франция заняла преобладающее положение в Европе. Людовик Святой воспользовался им лишь для того, чтобы осуществить за пределами своего королевства тот идеал справедливости и высшего порядка, которым он неизменно руководствовался во внутренней политике. Его отношения к иностранным державам были подчинены прежде всего великому делу крестового похода, затем — желанию поддержать мир у всех своих соседей, желанию, которое нечасто встречается среди государственных людей. И здесь христианин господствовал над королем и предписывал ему его образ действий.

Испания, поглощенная своей борьбой с арабами и крайне раздробленная в политическом отношении, не могла угрожать развитию и безопасности Французского королевства. Однако надо было помешать Англии приобрести себе там союзников и надо было положить конец притязаниям арагонских королей, барселонских графов на Лангедок и Прованс. Людовик IX устранил первую опасность тем, что обручил своего старшего сына с сестрой короля Кастилии, свою дочь Изабеллу — с молодым королем Наварры, Тибо V, и своего второго сына Филиппа — с одной из арагонских принцесс. Вторую опасность он мудро предупредил тем, что заключил с Арагоном Корбейльский договор (11 мая 1258 г.), положивший конец территориальным капризам феодальной географии и впервые сделавший Пиренеи настоящей границей между обеими нациями. Барселонское графство, принадлежавшее Франции со времени Карла Великого, окончательно отошло к Испании; графство Фуаское осталось за Францией, и Арагон навсегда отказался от всяких поборов и территорий в области, лежащей к северу от Руссильона. Отказываясь от Каталонии, Людовик терял лишь тень суверенитета, потому что со времени вступления на престол Филиппа Августа французский король утратил даже платоническую честь видеть акты этой страны помеченными годом своего царствования. Взамен он приобрел одну реальную выгоду — именно ту, что навсегда разорвал связь, так долго соединявшую Юг Франции с Севером Испании, и остался единственным господином Лангедока.

Более щекотливую и сложную задачу приходилось ему решать на другой сухопутной границе королевства — там, где оно соприкасалось с Германией. Если бы Людовик IX обладал натурой завоевателя, ему ничего не стоило бы воспользоваться тем политическим хаосом, который господствовал в Арльском королевстве, и отодвинуть традиционную границу Франции за Сону и Рону. Ему достаточно было бы воспользоваться распрей между папством и империей, и особенно смутой, наступившей в Германии после смерти Фридриха II. Он не сделал этого и оставил эту благодарную задачу своему сыну и внуку, удовольствовавшись тем, что путем покупки графства Маконского приобрел позицию в Бургундии, и тем, что в Провансе водворилась капетингская династия. Он стремился не к тому, чтобы расширить свои владения, а к тому, чтобы водворять мир и распространять свое нравственное влияние. Да и это не всегда было легко.

Борьба не на жизнь, а на смерть между папой и императором сильно огорчала благочестивого короля. Он не мог отказаться ни от почтительной преданности, какую должен оказывать главе церкви всякий христианин, ни от чувства благодарности и сознания собственного интереса, которыми Франция была связана с Фридрихом II. Было бы вполне естественно, если бы Людовик Святой поддерживал папство против государя, благочестие которого подлежало сомнению, против друга сицилийских сарацин. Но отлученный император был союзником Людовика VIII, Бланки, затем их сына; его благожелательный нейтралитет облегчил капетингской династии ее борьбу с крупными феодалами и англичанами. И вот в 1239 г., когда папа Григорий IX обратился к французскому королю с просьбой о помощи против императора и предложил императорскую корону Роберту Артуа, Людовик отказался за своего брата от этого опасного подарка и занял строго нейтральное положение. При Иннокентии IV конфликт сделался более резким и соблюдение нейтралитета — более затруднительным. Людовик иногда вмешивался в борьбу, но лишь для того, чтобы умерить пыл противников и поддерживать равновесие между ними. Сначала он отказывается принять папу в свои владения и совершенно игнорирует низложение и отлучение императора. Позднее, когда Фридрих II задумывает поход на Лион и личности Иннокентия IV грозит опасность, Людовик IX готовится идти на помощь папе. Как истинный представитель феодального Средневековья, он считает обе эти власти необходимыми для христианского мира и не допускает, чтобы одна из них сокрушила другую. Поэтому он беспрестанно хлопочет об их примирении, особенно на съездах в Лионе и Клюни. Он желал мира — во-первых, из принципа, во-вторых, потому что считал его необходимым для осуществления своего великого плана: освобождения Гроба Господня.

Когда он вернулся из Иерусалима, борьба уже была закончена смертью одного из противников. Фридрих II умер: династия Гогенштауфенов, как и та опасная утопия, которую называли Римской империей германской нации, безвозвратно погибли. Отношения Людовика IX к Германии во время междуцарствия ограничивались прежде всего тем, что он не допустил исконного врага Франции, Плантагенета, овладеть наследием швабского дома. Между тем Ричард Корнуэльский добился избрания в императоры; но капетингское правительство не признало его и даже выставило против него конкурента, короля Кастилии Альфонса X. Настоящим наследником Гогенштауфенов была немецкая феодальная знать. Людовику IX оставалось только следить за процессом разложения, который проникал до глубочайших недр соседней нации. Он без единой битвы воспользовался последствиями Великого междуцарствия и по своим взглядам не желал идти далее.

Преобладание Франции в Европе. Несмотря на свое отвращение к светским делам и на свою любовь к миру, Людовик Святой должен был, однако, считаться с последствиями того преобладающего положения, которое заняла Франция на Западе. Область влияния и деятельности династии с каждым днем расширялась. Папство, которому грозила новая борьба с государем из швабского дома, предложило корону обеих Сицилий французскому князю — Карлу Анжуйскому (1261). Для себя лично король отказался от этой короны, но он не мог быть недоволен тем, чтобы в Неаполе и Палермо царствовал капетингский государь, его собственный брат. Но еще более важно было для него то, что он сделался для всей Европы чем-то вроде верховного судьи, живым воплощением права и справедливости: его решения имели силу закона. Люди XIII в. видели зрелище, единственное в истории Средних веков: король Франции исключительно в силу своих добродетелей (ибо Людовик был обязан этим положением более своему личному влиянию, чем престижу своей монархии) признан всеобщим судьей, решает самые щекотливые вопросы и не раз водворяет мир между спорящими сторонами. Отовсюду обращались к этому святому с просьбой примирить интересы, утишить страсти: авенская и дампьерская династии, граф Бретанский и граф Шампанский, графы Шалонский и Бургундский, граф Барский и герцог Лотарингский добровольно отдавали на его суд свои споры. Но высшим триумфом Людовика была просьба о посредничестве, с которой в 1264 г. обратились к нему английские бароны и король Генрих III. Приходилось решать спор между знатью, жаждавшей вольностей, и монархией, ревниво оберегавшей свои традиционные права; надо было оправдать или осудить поведение великого агитатора Лейстера, освятить или отвергнуть Оксфордские постановления. Едва ли когда-нибудь судье приходилось решать более трудное и более ответственное дело. Беспристрастие Людовика IX стояло выше всякого подозрения; но легко было предвидеть, что французский король, при том высоком представлении, какое он имел о звании монарха, осудит правительственную систему, основанную на более или менее замаскированном ниспровержении королевского авторитета. Приговор, произнесенный им в Амьене, по многим пунктам признал правым Генриха III. Английские бароны, которые пригласили его в посредники, первые не подчинились его приговору. В действительности ни одна сторона не желала мира: его желал только судья. При этих условиях вмешательство Людовика IX, хотя и безуспешное, показало всем, что думали даже враги его династии об его личности и французской короне, какой он ее сделал, — безусловно первой в Европе вследствие нравственного превосходства ее носителя.

Общие отношения между короной и феодализмом. Царствование Людовика Святого отмечено значительным развитием королевской власти или, что то же, возрастающим упадком сеньориальных властей. Отсюда не следует заключать, будто король умышленно действовал против феодализма, как впоследствии — министры Филиппа Красивого. Людовик IX не раз показывал, что законные привилегии и традиции феодализма были в его глазах столь же почтенны, как и права самой монархии. Он олицетворял собой не какое-нибудь специальное право, а абсолютную справедливость; все установленные власти, раз они не выходили за свои законные пределы, находили в нем защитника. Поэтому неудивительно, что он не раз отстаивал владения и права крупных и мелких сеньоров против чрезмерного усердия и злоупотреблений своих чиновников. Он предоставлял полную независимость судьям, заседавшим в его парламенте, и они часто пользовались ею для того, чтобы выражать порицание королевским чиновникам, ожесточенным против знати и слишком склонным игнорировать как традиционные права сеньорий, так и предписания областных кутюмов. Но, признавая законными те правила и обычаи, которые составляли феодальное право, Людовик IX в то же время с непреклонной твердостью заставлял сеньоров сообразовывать свой образ жизни с теми высшими началами справедливости и нравственности, которыми руководствовался он сам. Знатнейший из баронов не мог рассчитывать на его снисхождение, раз было доказано, что он нарушил закон. Людовик бросил в темницу и приговорил к большому штрафу сеньора де Куси, сжег одну знатную даму, убившую своего мужа, и даже самого надменного из своих братьев, Карла Анжуйского, заставил признать права слабого и принцип апелляции к королю. Далекий от мысли извлекать выгоды из распрей, возникавших между его баронами (как делали многие государи и до, и после него), он вмешивался лишь для того, чтобы примирять противников. Озабоченный прежде всего интересами мира и общественного порядка, руководствуясь все той же христианской идеей и предписаниями церкви, он запретил частные войны, судебный поединок и турниры.

Национальное духовенство. Гильом Овернский. Можно было опасаться, что, ввиду глубокого благочестия короля и его преданности церкви, епископство воспользуется тесными узами, соединявшими его с престолом, чтобы увеличить свои привилегии, расширить свою юрисдикцию и усилить свою власть в ущерб гражданскому обществу. С тем высоким беспристрастием, которое составляет отличительную черту его политики, Людовик IX защищал своих епископов против захватов и злоупотреблений бальи и их подручных. В пользовании своим правом раздачи церковных бенефиций он, как и во всех делах, обнаруживал умеренность и справедливость, строго придерживался канонических правил и обращался за указаниями к совету из епископов и аббатов, которые помогали ему находить наиболее подходящих людей для замещения свободных должностей. Щепетильный во всяком деле, он осудил постановлением своего парламента хранителей королевской регалии[2], воспользовавшихся своим положением для незаконной наживы, и запретил даже графу Шампанскому взимать чрезмерные поборы с вакантных епископских кафедр своей области. Наконец, он счел необходимым облегчить возвращение церкви десятины, перешедшей путем пожалований в руки светских лиц, отказавшись от тех церковных сборов, которыми сам владел, как доманиальный собственник, и разрешив всем своим вассалам свободно пользоваться их сборами на пользу духовенства.

Но этот же самый король, так зорко охранявший имущество и права своих епископов от всякого покушения, не допускал, чтобы церковь преступала границы своей компетенции. Известно, с какой твердостью и каким благоразумием Людовик Святой отстаивал прерогативы короны против притязаний епископства, отказав ему даже (хотя и не так безусловно, как представлено дело у Жуанвиля) в помощи светской власти для преследования упорствующих еретиков. Именно начиная с его царствования церковное общество регулярно несет тяжкое бремя податей (1/10, 1/20, 1/100), наложенных на него французским правительством с согласия римской курии. Французская церковь облагается податью сначала под предлогом покрытия издержек на крестовые походы, затем — для поддержки нерелигиозных предприятий, одобренных папством, наконец просто для покрытия правительственных расходов. С другой стороны, Людовик Святой, как и его предшественники, не был склонен поощрять захваты епископского суда. Он не только поддержал жалобы и решения французских баронов, составивших в 1235 и 1246 гг. лиги для противодействия захватам церковной юрисдикции, но и добился от папы постановления, чтобы женатые или занимающиеся торговлей клирики более не подлежали церковному суду.

Епископ Парижский (1228–1249) Гильом Овернский был в то царствование типом светского прелата, до такой степени преданного монархическим учреждениям и королевской политике, что иногда защищал их наперекор папе. В церковном мире он играл роль посредника и миротворца, аналогичную той, которую присвоил себе сам король по отношению к феодальному обществу. Пользуясь неизменной поддержкой Людовика Святого, которому он служил как бы первым министром по религиозным делам, он основал большое количество церквей и богаделен, воспользовался распадением университета, чтобы предоставить братьям-проповедникам их первую богословскую кафедру, преобразовал аббатства, поддерживал нищенствующих монахов против зависти клириков и энергично боролся против совмещения церковных должностей.

Людовик Святой и нищенствующие ордена. Однако главной опорой Людовика Святого была не светская церковь. Он отдавал предпочтение черному духовенству и особенно покровительствовал нищенствующим орденам. Поддерживаемый как королем, так и папой, орден братьев-проповедников, назначением которого было вначале обращение еретиков, мало-помалу присвоил себе монополию на проповедь и защиту веры. Инквизиция, учрежденная сначала на юге Франции и направленная исключительно против альбигойцев, правильно организовалась во всех областях. Людовик Святой по мере сил содействовал инквизиторам и принял их под свое особое покровительство. Народное просвещение, как в Париже, так и в провинциях, в значительной степени перешло в руки нищенствующих монахов. Нередко они занимают даже высшие церковные должности. Францисканец Эд Риго, ближайший друг и советник Людовика Святого, в 1248 г. был назначен руанским архиепископом. Но еще большее влияние имеют эти монахи в качестве капелланов и духовников французского короля, который при всяком случае выказывает им свое благоволение. Он поручает им дипломатические миссии, избирает из их среды своих следователей и священников для своей армии; они — обычное орудие его политики и благочестия. Это исключительное предпочтение не раз возбуждало негодование народа. Одна женщина, имевшая дело в парламенте, однажды бросила ему в лицо такие грубые слова: «Тьфу! И это король Франции? Всякий другой был бы лучше на твоем месте, потому что ты принадлежишь к шайке проповедников, миноритов и клириков; срам, чтобы ты был французским королем, и чудо, что тебя до сих пор не прогнали».

Отношение к папству. Прагматическая санкция, приписываемая Людовику Святому. Убежденный защитник нищенствующих орденов, Людовик IX в этом отношении бессознательно играл на руку папству, которое находило в миноритах и проповедниках покорную и преданную армию, отлично организованную для осуществления его плана всемирной теократии. Тем не менее Людовика Святого нельзя упрекнуть в том, что он содействовал чрезмерному росту папского могущества. Он относился к папам, как и к своим собственным епископам, — как государь, уважающий законные права, но всегда готовый отстоять достоинство и независимость своей короны против всякого покушения. Люди XV в., приписывавшие ему апокрифический памятник, известный под названием «Прагматическая санкция Людовика Святого» и отмеченный 1269 г., были довольно хорошо осведомлены относительно того, что произошло за два века до великой реформы галликанства. Они предполагали, и не без основания, что сын Бланки Кастильской должен был враждебно относиться к злоупотреблениям в области церковных выборов, к симонии, поборам римской курии и особенно к светским притязаниям святого престола. Прагматическая санкция должна была до известной степени соответствовать основным принципам церковной политики Людовика Святого, если столько поколений могли признавать ее подлинной и ставить учение Галликанской церкви под эгиду благочестивейшего из государей.

Подчинение коммун монархической власти. Политическое значение третьего сословия, то есть массы народа, продолжает возрастать и при Людовике Святом в том смысле, что граждане крупных городов приобретают все больше влияния в королевских советах. Это доказывается, между прочим, участием нотаблей главных городов в составлении знаменитого ордонанса 1262 г. о денежной системе. В качестве членов парламента, бальи, прево, судей и всякого рода администраторов буржуазия овладевает в это время значительной долей власти. Людовик Святой ускорил этот процесс, запретив назначать людей знатного происхождения на низшие должности, подчиненные бальи и сенешалям. В качестве поверенных центрального правительства люди третьего сословия возвышают буржуазию, изо дня в день увеличивают ее богатство и значение. Но вместе с тем они теряют ту независимость, которую они приобрели под видом присяжных коммун или консульских городов. Ниже мы познакомимся с политикой Людовика Святого по отношению к муниципальным учреждениям. Нельзя сказать, чтобы он преднамеренно, как позднее Филипп Красивый, стремился к уничтожению коммунальных порядков. Напротив, он пытался положить предел злоупотреблениям, какие совершались в коммунах, и внушал последним идеи бережливости и порядка. Ордонанс 1256 г. предписывал им мудрые правила по избранию магистратов и заведованию коммунальной казной. Но этот указ плохо исполнялся и имел лишь незначительные последствия. Однако личное благоволение короля было бессильно предупредить пагубные последствия вражды, которую обнаруживали королевские чиновники к коммунам, как и ко всем остальным общественным органам, затруднявшим дело монархической централизации. Их склонность игнорировать в коммунах сеньориальные и муниципальные права не раз вызывала порицания со стороны Людовика Святого. Он старался искоренить это зло путем формальных постановлений своего парламента или путем выражения своей личной воли. Но королевские слуги обращали мало внимания на эти выговоры и порицания и неуклонно продолжали дело разрушения всех привилегий и вольностей. Результатом их усердной деятельности было то, что в конце царствования Людовика Святого муниципальная юрисдикция существовала еще только номинально.

Развитие королевской администрации; следователи. Административный строй, отчасти созданный, отчасти развитый Филиппом Августом, приобретает в царствование его внука правильность и значение, которые делают его самым действенным и самым надежным орудием династии.

В центре дворец первобытной эпохи, состоявший из лиц, которые были одновременно и домашними слугами, и высшими сановниками монархии, уступил место королевскому двору, где мы находим две категории лиц: 1) клириков и рыцарей, составляющих военную стражу, личный совет и домовую церковь короля; 2) дворцовых слуг, распадающихся на шесть служб. Значение ближайших советников короля, естественно, возрастает при Людовике Святом уже потому, что владения и власть короля с каждым днем расширяются. Могущественный класс королевских клириков и рыцарей был рассадником, откуда выходили: 1) агенты центральной власти, судьи, административные и финансовые чиновники, которые сопровождали короля в его разъездах или постоянно заседали в парламенте; 2) представители королевской власти в провинциях, бальи, сенешали и следователи, на обязанности которых лежали проведение и защита монархических принципов на всем протяжении королевства; 3) лица, получавшие дипломатические миссии за границу. В совете Людовика Святого все еще преобладает церковный элемент, что объясняется личными склонностями короля. Его советники, люди опытные и осторожные, в общем направляли деятельность капетингского правительства консервативным путем, хотя и не уклонялись от необходимых реформ. Между ними уже немало законоведов, но последние еще не получили того перевеса, который в царствование Филиппа Красивого позволит им действовать революционными средствами и довести развитие монархии до его крайних последствий.

Сама административная реформа, завершившаяся учреждением должностей бальи и сенешаля, была дополнена в эту эпоху созданием нового органа, предназначенного связать центральное правительство с его областными агентами и установить над последними контроль, необходимый с точки зрения общественного блага. Мы имеем в виду следователей или ревизоров, которые были обязаны контролировать деятельность местной администрации и восстанавливать справедливость, нарушенную королевскими чиновниками. Летописцы XIII в. приписывают Людовику Святому учреждение этих missi dominici капетингской монархии. Но доказано, что этот король лишь придал общий характер средству, применявшемуся его предшественниками. Притом его мероприятия были обусловлены одним особенным обстоятельством: его желанием удовлетворить требования своей совести, прежде чем отправиться в крестовый поход. В 1247 г. он предпринял обширное следствие по всем частям королевской администрации, приказал местным чиновникам собрать и представить ему жалобы и требования населения и разослать повсюду комиссии следователей, поручив им собрать справки о злоупотреблениях, совершенных этими самыми чиновниками. Первоначально в следователи назначались почти исключительно доминиканцы и францисканцы; лишь позднее их стали брать также из среды светского духовенства и даже рыцарства. Свои следствия они производили публично и составляли по ним официальные доклады, из которых многие дошли до нас целиком или в отрывках. По возвращении короля из крестового похода 1248 г. институт этих «восстановителей справедливости» получает регулярный характер. В своих указах касательно бальи Людовик Святой говорит о нем как о нормальном элементе администрации.

Королевский двор и советы; парламент. Группа королевских советников, специальное назначение которых состояло в том, чтобы помогать государю в отправлении текущих административных и политических дел (grand conseil), лишь в царствование Людовика Святого начинает обособляться от других двух групп, которым король поручал руководство судебными делами (parlement) и финансовый контроль над агентами короны (chambre des comptes).

Политический совет короля еще долго сохранял свой походный характер. Государю нужно было повсюду, где он поселялся, иметь под рукой своих помощников в деле правления. С другой стороны, три секции, на которые распался старый королевский двор, сохраняют в ту эпоху свой прежний состав, и члены их с чрезвычайной легкостью переходят из одной в другую.

Юридическая секция, или парламент в собственном смысле слова, становится в царствование Людовика Святого почти оседлым, и местом его заседаний служит сам дворец. В его составе есть неизменный элемент — советники по профессии, назначаемые королем и получающие от него жалованье, — клирики, рыцари и бальи, и элемент менее постоянный — королевские сановники, бароны и прелаты, призываемые более или менее регулярно в зависимости от характера дел. Дифференциация различных органов парламента в эпоху Людовика Святого едва заметна, хотя сановники, которым поручается ведение следствий, начинают с этих пор заседать отдельно. В местах своего пребывания Людовик IX лично разбирал тяжбы своих подданных, иногда самым простым и патриархальным способом: кто не знает судебных разбирательств, которые он производил под венсенским дубом? Судебная власть, осуществляемая лично королем, дала начало дворцовому суду, в котором председательствовал или сам король, или кто-либо из близких ему лиц по специальному назначению короля. Отсюда же произошли и дворцовые челобитные, которые принимали и передавали королю те же лица, носившие названия королевских спутников. Они были членами политического совета и в то же время имели право участвовать в заседаниях парламента.

Судебная секция не только начинает организовываться при Людовике Святом, но и значительно расширяет свою компетенцию. Принцип феодального строя, сформулированный Бомануаром, — «всякий, владеющий светской юрисдикцией, держит ее от короля непосредственно (как феод) или косвенно (как субфеод)» — сочетается с чисто монархической идеей, «король в силу своего божественного права является единственным источником и высшим собственником суда». Вследствие этого королю приписывается всеобщее право суда и безусловный суверенитет в судебном отношении, так как остальные трибуналы существуют лишь в силу данного им полномочия, так сказать — в силу его терпимости. Быстрый рост королевской власти, которому так искусно содействовали настойчивые усилия слуг короны, обнаруживается особенно в праве апелляции к королю и теории королевских случаев. Апелляция в современном смысле слова, то есть обращение к высшей судебной инстанции, при Людовике Святом окончательно заменяет старую феодальную апелляцию, состоявшую в вызове судей на дуэль, и входит во всеобщее употребление. Развитие этого института идет рука об руку с развитием судебного следствия. Тот же указ Людовика IX, которым запрещается судебный поединок (1258), устанавливает право апелляции. С тех пор парламент играет роль апелляционного трибунала, не только по отношению к низшим королевским судам, то есть судам прево и бальи, но и по отношению к сеньориальным судилищам, что имело огромное политическое значение. Что касается теории королевских случаев, которую королевские чиновники распространяли на все отрасли судопроизводства, то она была, как известно, главным орудием, посредством которого правительство Людовика Святого и его преемников незаметно расширяло компетенцию королевского суда. Число королевских случаев, которые никогда не были точно сформулированы, быстро возрастает, охватывая все гражданские преступления исключительной важности, а также все проступки, ведущие к нарушению общественного спокойствия или оскорблению достоинства короля.

Административные и финансовые реформы. Таким образом, королевская власть сильно возросла при Людовике IX, не столько под влиянием какой-нибудь могучей воли, готовой устранить всякое препятствие, или даже нравственного превосходства, внушавшего уважение и покорность, сколько благодаря естественной силе монархической эволюции и приобретенной ею скорости. Он сам так мало дорожил властью, что однажды даже решил сложить ее с себя и его лишь с трудом удалось отклонить от этого решения. Царствовать — значило для него, прежде всего, быть реформатором и законодателем, стараться осуществить в сфере, подвластной его влиянию, христианский идеал, которым была проникнута его душа. Преобразовательная деятельность Людовика IX простиралась на все части социального организма; но ее главной целью было водворить правосудие и нравственность в сфере администрации; не надо забывать, что в ту эпоху, когда разделение властей было почти неизвестно, компетенция каждого из представителей общественной власти была чрезвычайно широка и разнообразна.

Знаменитый ордонанс 1254 г. относительно бальи был одним из перлов этого благодетельного законодательства. Целью указа было устранить одно из органических зол средневекового общества: эксплуатацию народа со стороны административных чиновников. В силу этого ордонанса, который лишь пояснялся или дополнялся административными указами последующих царствований, бальи обязан был при вступлении в должность давать клятву, что будет творить суд каждому без вражды и лицеприятства; что будет тщательно соблюдать права короля и местные вольности; что будет надзирать за подчиненными ему чиновниками и, в случае надобности, карать их. Чтобы предупредить лихоимство, бальи запрещается принимать от тяжущихся какие бы то ни было подарки как для себя, так и для своих близких; точно так же и он сам не должен делать подарков своим начальникам. Ему строго воспрещены всякие личные и денежные отношения как с подчиненными, так и с начальниками. Чтобы предупредить злоупотребление властью, ему запрещается вступать в брак и женить или выдавать замуж своих детей в пределах своего округа, доставлять им бенефиции в этом округе, участвовать в торгах, иметь родственников откупщиками или помощниками в звании прево, лейтенанта или судьи, без надобности входить в монастыри, обирать население и утруждать его перенесением с места на место центра балиальной администрации. Ему предписывалось точно в срок устраивать судебные заседания и особенно исполнять свои обязанности лично. Он мог назначать заместителя или лейтенанта лишь в случае болезни или отлучки по делам королевской службы. Будучи обязан исполнять королевские приказы, он имел, однако, право сообщать государю официальным письмом с приложением печати законные мотивы, которые мешали ему исполнить полученный приказ. Для вящей предосторожности ему предписывалось по сложении им своего звания оставаться в данном округе сорок дней, чтобы население могло заявить против него свои законные претензии и чтобы он не мог уклониться от ответственности, тяжесть которой пала бы на его преемников.

Эти предписания, направленные к уничтожению тирании и лихоимства в администрации, не остались мертвой буквой. Одно место в сочинении Жуанвиля показывает нам, как Людовик IX сам применил их в своей столице, радикально изменив характер должности парижского прево: на место всеобщего откупщика, ненавидимого народом, он поставил чиновника, получавшего жалованье, со строго ограниченной властью, уполномоченного только творить правый суд для парижан.

Теми же идеями нравственности и порядка руководствовался он, естественно, и в финансовой области. Людовик IX не изменил коренным образом ни общего плана, ни органов финансового управления: это сделал позднее Филипп Красивый. Людовик удовольствовался тем, что увеличил нормальные и чрезвычайные доходы короны, не погрешив против тех начал умеренности и щепетильной честности, которые составляют отличительную черту его правления. К его царствованию относится первый законодательный памятник, в котором упомянуты члены королевского двора, специально предназначенные для контроля за финансовыми чиновниками. Ордонанс 1256 г. об администрации городов предписывает мэрам ежегодно отдавать отчет в своих доходах и расходах «королевским людям, назначенным для отчетности». В 1269 г. было созвано в Тампле собрание «заведующих отчетностью» (gens des comptes), составленное из придворных сановников, — зародыш будущей счетной палаты. Ученые, исследовавшие деятельность финансового ведомства в царствование Людовика Святого, далеко не все изучили и далеко не все поняли. Однако им удалось установить для той эпохи приблизительный бюджет королевского правительства, и он оказался в равновесии. Нормальные расходы с избытком покрывались нормальными доходами. В бюджетах Людовика Святого мы всегда находим известный излишек доходов, который составлял наличный запас «и давал возможность покрывать не только расходы по постройке церквей и дарений на благочестивые дела, но и большую часть непредвиденных издержек, обусловленных нуждами администрации и политики, кроме расходов на войны и крестовые походы». Этот вывод согласуется со всем, что сообщает нам история об этом несравненном царствовании. Спустя 20 лет после смерти Людовика Святого картина совершенно меняется: политика Филиппа Красивого нарушила финансовое равновесие, и правительственный механизм подорван тяжестью расходов.

Основным мероприятием Людовика Святого и его советников в этой области — тем из их дел, которое в глазах средневекового общества составляло одно из их главных прав на славу, — была монетная реформа. Ее первой целью было сделать королевскую монету более ценной и более постоянной, чем сеньориальная, и ввести ее во всеобщее употребление, добившись того, чтобы она циркулировала во всех частях королевства. С одной стороны, король восстановил употребление монеты, введя в обращение золотую и серебряную монету, которая почти совершенно исчезла, тщательно регулируя ее вес и пробу и особенно поддерживая валюту на одном уровне. С другой стороны, он распространил и сделал обязательным ее употребление за пределами королевского домена, в крупных независимых феодах, часто в ущерб монете самого владельца. Знаменитый указ от мая 1263 г. постановлял: 1) сеньориальная монета должна по наружному виду отличаться от королевской; 2) в королевском домене и во всех областях, где нет сеньориальной монеты, должна быть в обращении исключительно королевская монета, а в тех сеньориях, которые владеют правом чеканки, она должна идти наравне с сеньориальной; 3) чтобы предупредить незаконные операции с королевской монетой, было запрещено, под страхом лишения имущества и телесного наказания, урезывать или переплавлять монету, вышедшую из королевских мастерских. Чтобы усилить влияние и обеспечить исполнение этого указа, Людовик Святой скрепил его подписями граждан Парижа, Провена, Орлеана, Санса и Лана: любопытное нововведение, показывающее, насколько король стремился в этом деле опереться на нравственный авторитет крупных городов. Этим путем капетингское правительство обеспечило за королевской монетой настоящую привилегию на повсеместное обращение; мало того, его агенты вскоре вывели из этого факта заключение, что всякое нарушение указа о монетах, в какой бы сеньории оно ни произошло, подлежит исключительно ведению короля: новая монополия, которая делала невозможным для баронов уклонение от королевского указа. Таким образом, под видом монетной реформы провозглашалось подчинение всех сеньориальных властей власти капетингского государя. Подобный политический акт был возможен лишь в такую эпоху, когда авторитет короля сделался преобладающим и когда высшая феодальная знать уже сама чувствовала себя не способной к сопротивлению.

Законодательство Людовика Святого; популярность короля. Указанными законодательными мерами Людовик Святой исполнял обязанность государя, любящего порядок и справедливость и стремящегося внушить своим подданным привязанность к своей власти. Но он издавал законы и как христианин, проникнутый религиозной идеей, которая неудержимо влекла его согласовать гражданские законы с каноническим правом. Убежденный в том, что учение церкви осуждает отдачу денег в рост и что лихоимство оскорбляет Бога, он усилил репрессивные меры, принятые его предшественниками против евреев. Тремя ордонансами была окончательно запрещена отдача денег в рост и предписано произвести частичную конфискацию имущества еврейских заимодавцев в пользу короны и задолжавших христиан. Несколько раз евреи даже поголовно подвергались лишению имущества и изгнанию. Суровые меры Людовика Святого против евреев объясняются не только тем, что они занимались ростовщичеством, но и их принадлежностью к отвергнутой и проклятой религии; это доказывается его распоряжениями о сожжении талмудических книг и указом 1269 г. об обязательном ношении полоски желтого сукна. Впрочем, в то же время королевское правительство, оставаясь последовательным, вообще запретило отдачу денег в рост и изгнало из Франции других иностранцев-капиталистов и почти всех итальянцев, занимавшихся денежными делами. Эти ломбардцы и кагортинцы, к помощи которых корона обращалась в минуты затруднений, были изгнаны из государства или, по крайней мере, принуждены уплатить выкуп. На юге Франции правительство Альфонса Пуатьеского относилось к евреям с такой же враждой — правда, более из финансовых, чем из религиозных соображений; но оно встречало затруднения при исполнении репрессивных мер, которые лишь изредка одобрялись лангедокским и провансальским населением, привыкшим относиться к евреям с большей терпимостью.

То же чувство ревностного благочестия заставляло Людовика IX сурово карать за богохульство. Провинившийся в богохульстве подвергался выставлению у позорного столба и штрафу. Эти наказания не удовлетворяли совести короля, который хотел бы их усилить. Жуанвиль рассказывает, что король сам придумывал более строгие наказания — так ненавистно было ему богохульство. «Я видел, — говорит он, — как он велел повесить в Цезарее одного ювелира, который был одет в портки и рубаху и у которого вокруг шеи были обмотаны кишки и внутренности свиньи в таком изобилии, что они доходили ему до носа, и я слышал, что после моего возвращения из-за моря он велел выжечь нос и губы одному из жителей Парижа посредством круглого куска железа, снабженного посередине щеткой и специально изготовленного для этой цели». Но это были отдельные случаи. Людовик Святой видел, что общественное мнение не следует за ним по этому пути. Сами епископы, к которым он однажды обратился за советом, желая с их помощью установить более строгие меры против богохульства, обнаружили мало сочувствия его мысли, «и он был так потрясен этой холодностью, что с ним сделалась сильная лихорадка», — рассказывает Роберт Сорбоннский. Такова темная сторона личности Людовика IX, преданного наивному фанатизму, какой господствовал в первую половину Средних веков, и всегда готового принести человеческие интересы в жертву «делу, угодному Богу».

Однако то обстоятельство, что не все современники святого короля разделяли его религиозную ревность и что лишь немногие одобряли его крестовые походы, не имеет большого значения. Это не уменьшало обаяния его личности, и огромная популярность, которой он пользовался при жизни и еще более после смерти, свидетельствует о проницательности общественного мнения. Ни один государь не принес больше пользы монархии, чем Людовик IX, потому что, неуклонно продолжая дело политического и социального преобразования Франции, начатое его предшественниками, он вместе с тем узаконил его в глазах всех своей любовью к справедливости и освятил своими добродетелями. Находясь между правлением Филиппа Августа, сурового основателя королевского могущества, и правлением Филиппа Красивого, который насильственно напряг пружины монархической власти и сделал ее до такой степени абсолютной, что возбудил против нее ненависть французского общества, — царствование Людовика Святого осталось в памяти народа, забывшего о тяжких временах Регентства, эпохой мира, социального прогресса и полного благоденствия. Один из биографов Людовика Святого, говоря об его смерти, замечает: «Северные и южные области Франции, погруженные во всеобщую скорбь, впервые испытали горечь национального траура. Северные труверы и последние трубадуры Прованса немедленно переложили народную скорбь в песни. Ремон Госельм Безьерский, Астор д’Орлак и Дасполь на своем языке прославляли короля Франции. Анонимный автор “Плача по королю Людовику” (Regres du roy Louis) в трогательной форме выразил скорбь простого народа северных областей, который утратил в Людовике IX живое воплощение правосудия и Промысла Божья. “Я говорю, что право умерло и законность исчезла, / Раз умер добрый король, святой человек. / К кому воззовет теперь простой человек, / Когда умер добрый король, так любивший его?”»[3]

Судьба древних римских городов. История городов и городской культуры в течение первого периода Средних веков мало известна; пожалуй, правильнее было бы сказать, что мы совсем не знаем ее. Скудные документы, дошедшие до нас от той эпохи, знакомят лишь с великими перипетиями политической истории, с жизнью королей и некоторых видных личностей, но о судьбах народов, безыменных масс, мы встречаем в них лишь немногие неопределенные упоминания. Однако, несмотря на недостаток точных документальных известий, мы попытаемся уяснить, хотя бы в общих чертах, какова была судьба городских поселений и каково было положение отдельных личностей, из которых они состояли.

Средние века унаследовали от Римской империи довольно большое число городов: самыми важными по количеству населения, богатству и значению были так называемые cites (civitates); их было в Древней Галлии около 112; остальные, так называемые castra, были простыми укрепленными местечками. Эти города, которые долго пользовались довольно большой автономией, имели муниципальные учреждения, но под давлением фискальной политики и насильственной централизации городская автономия пришла в полное расстройство уже в IV в., еще раньше, чем набеги варваров ускорили падение империи. Во время анархии, последовавшей за появлением варваров, этот строй окончательно рухнул, так как никто не был заинтересован в том, чтобы поддерживать его: римская муниципальная система исчезла.

Что сталось тогда с городами? В большинстве случаев из среды прочих городских жителей скоро выделилось одно лицо, приобретшее над всеми неоспоримое превосходство: это был епископ. Он сделался не только первым священнослужителем города, но и его сеньором. В конце VII в., а быть может, и раньше, Тур находился под властью своего епископа. Таким образом, большинство старых римских городов сделались в Средние века епископскими сеньориями; так было с Амьеном, Ланом, Бове и со многими другими.

Однако не все города постигла такая участь; некоторые из них вследствие войн или разделов перешли в руки светских князей: Анжер принадлежал графу Анжуйскому, Бордо — герцогу Аквитанскому, Орлеан и Париж были прямо подчинены королю. Иногда рядом со старым cite, подвластным епископу, возникал новый город, бург (пригород), подчиненный другому сеньору, светскому или духовному: так, в Марселе cite зависел от епископа, город — от виконта, и таким же образом различали бург и cite в Арле, Нарбонне, Тулузе, Туре. Иные города, разоренные, разрушенные, обезлюдевшие, потеряли значение и обратились в простые селения или даже были совсем уничтожены: Лондон вследствие набегов англов представлял собой, вероятно, кучу щебня, и следы его древних римских улиц настолько изгладились, что новые улицы, проложенные в том же направлении в Средние века при его восстановлении, уже не совпадали со старыми; Урикониум, один из богатейших городов Бретани, совершенно исчез, и лишь в 1857 г. удалось определить его местоположение. Точно так же города Portus Itius, находившийся на берегу Па-де-Кале, и Toroentum — на прованском берегу — были уничтожены так основательно, что ученые и до сих пор не пришли к соглашению насчет их местоположения.

Таковы те общие сведения, которые мы имеем относительно политической метаморфозы, происшедшей с римскими городами в начале Средних веков; тем паче мы совершенно не знаем истории малых городов, простых укрепленных местечек, которых в конце империи было построено множество. Все они должны были обратиться в сеньории, но мы не знаем, каким образом произошло это превращение.

Образование новых городских центров. Итак, найдем ли мы на заре XI в. лишь небольшое количество городов, представляющих собой жалкие развалины древних civitates и castra? Вовсе нет. В то время как они влачили свое темное существование до того дня, когда им суждено было возродиться для общественной жизни, повсюду возникли новые городские центры. Многочисленные поместья, на которые распадалась территория во времена римского владычества, имели различную судьбу: если в большинстве из них население накоплялось умеренно и они сделались позднее простыми деревенскими приходами, то некоторые из них привлекали к себе толпы эмигрантов, селившихся под сенью сеньориального замка или аббатства, и на месте этих поселений медленно складывались будущие города. Такое поместье, безыменное в VI в., становится в XI в. важным центром. Можно указать множество городов, возникших вокруг замков: таковы в Южной Франции Монпелье и Монтобан, в Северной — Брюгге, Гент, Лилль, в Центральной — Блуа, Шатодён, Этамп. Еще многочисленнее были, особенно на севере, города, обязанные своим происхождением покровительству аббатства — Сен-Дени, Сент-Омер, Сен-Валери, Ремирмон, Мюнстер, Вейсенберг, Редон, Кондом, Орильяк и многие другие.

В какую именно эпоху и под влиянием каких обстоятельств совершился этот процесс концентрации, мы не знаем. По всей вероятности, он был вызван самыми разнообразными причинами. Уверенность найти под защитой известных сеньоров отеческое управление, безопасность, беспристрастное правосудие и другие подобные гарантии должна была несомненно привлекать в их поместья тех, кто искал лучших условий жизни, и этим, может быть, объясняется процветание многих церковных местечек. «Хорошо жить под посохом, — говорило старое изречение. В другом месте какое-нибудь ловкое предприятие сеньора, например учреждение рынка, приводило чужеземцев на его земли и быстро обращало простой замок в город; таково, например, происхождение Шато-Камбрези. Но главной из этих причин были набеги норманнов, которые в течение целого века разрушали деревни, разоряли крестьян и заставляли их искать убежища в укрепленных местах. Самый любопытный из примеров этого рода представляет собой история происхождения Сент-Омера: будучи в IX в. простым аббатством, стоявшим под защитой Св. Бертина, он два раза подряд, в 860 и 878 гг., был опустошен вместе со всей окружавшей местностью. Монахи, наученные опытом, обвели свой монастырь кольцом стен, и когда норманны в 891 г. пришли в третий раз, аббатство могло оказать им сопротивление. Поместье заселилось так быстро, что в X в. прежний монастырь стал городом.

В настоящее время из 500 французских городов не больше 80 ведут свое происхождение от галло-римской эпохи; остальные — большей частью бывшие старинные укрепленные селения, а слово ville, которым называли их французы, есть не что иное, как латинское слово villa, обозначающее сельское поместье.

Положение городов до XI в. Однако не следует составлять себе преувеличенного представления относительно важности этих городских общин в течение первых столетий средневекового периода: они были более многочисленны, чем значительны, и не были, вероятно, ни густо населены, ни очень богаты. При низком уровне культуры города не могут развиваться: большой город может жить лишь обменом предметов своего производства на съестные припасы, которых он не производит и которые доставляются ему со стороны. Нет торговли — нет и больших городов. Между тем в V–X вв. торговля ограничивалась лишь необходимым минимумом, исключая кратковременный расцвет при Карле Великом. Только берега Средиземного моря не переставали посещаться купцами, и сношения между Провансом, Италией, Грецией и Востоком никогда не прекращались совершенно, поэтому в городах этой привилегированной полосы, по-видимому, сохранились и торговый класс, и известная степень благосостояния. В других местах торговля почти повсюду исчезла, так как не находила ни необходимой для нее безопасности, ни центров обмена. Каждое поместье жило само по себе, само удовлетворяло почти все свои потребности, обрабатывало для своего употребления железо, дерево и шерсть, производило хлеб; так же должны были поступать и города: это были сельские местечки, и горожане были крестьянами, обрабатывавшими окрестности города. Притом не было необходимости их развития: короли, вельможи, галло-римские и германские собственники предпочитали жить в деревне; города перестают быть ареной великих событий.

Трудно представить себе, чем были тогда городские поселения и что представляли собой обитатели городов. Новые местечки теснились вокруг замка, аббатства или церкви; древние города, некогда весьма обширные, уничтожали свои старые предместья и скучивались, чтобы в случае нападения площадь, которую пришлось бы защищать, была меньше; так, в Париже, Бордо, Эвре, Пуатье, Сансе в настоящее время находят развалины римских памятников за оградой стен, которую устроили себе эти города в эпоху нашествий. Все города по мере возможности окружали себя укреплениями, зубчатыми стенами и рвами и усеивали свои контрэскарпы западнями, засеками и частоколами. Внутри них население, хотя и немногочисленное, должно было жить в тесноте, и это отразилось на архитектуре домов. Римское жилище располагалось в ширину, имело внутри большой двор, атриум и было вообще очень невысоко; теперь атриум исчезает, застраивается, и крыша возвышается над целым рядом этажей, выстроенных, может быть, уже с выступами, чтобы сберечь еще больше места. Украшением городов служат лишь памятники, которые остались от времен римского владычества, если только их не употребили для каких-нибудь экстренных нужд (так, храм Везоны в Периге был превращен в башню для целей защиты, а амфитеатр в Ниме приютил в себе часть жителей и образовал настоящий квартал) или если их не разрушили, чтобы употребить материал на новые постройки, особенно на фортификационные работы. Между церковью и жилищем сеньора, расположенным обычно в стороне, на крутом холме или искусственном возвышении, проводил горожанин свою однообразную жизнь и был счастлив, если частная война или набег грабителей не навлекали на его жилище и на него самого ужасов осады и штурма.

Политических прав не существовало: сеньор или его приказчики полновластно распоряжались жителями, налагали на них повинности, подвергали аресту и судили.

Гражданское положение жителей также должно было ухудшиться; действительно, число свободных людей, по-видимому, значительно уменьшилось как в городах, так и в селах; только города Юга, благодаря своему привилегированному положению, может быть, отчасти избежали такого социального упадка; но на Севере он представлял собой всеобщее явление: там сохранили свою независимость только те, кто сделал своим ремеслом ношение оружия за сеньором и жил за чужой счет.

Таким образом, с VI по X в. горожане не играют никакой роли в обществе, и епископ Адальберон в знаменитой поэме, обращенной им к королю Роберту, принимает в расчет только два класса: людей церкви и дворян, за которыми, но гораздо ниже, стоят крестьяне, обрабатывающие землю.

Первые объединения городских жителей. Тем не менее было бы ошибочно утверждать, что городская община как таковая совершенно не существовала в ту эпоху, то есть не имела никакой реальности вне составлявших ее индивидуумов. Уже тогда городское население начинает группироваться.

Во-первых, следует думать, что право суда не было исключительной привилегией сеньора. В Страсбурге, как показывает один документ, относящийся к концу X в., епископ вполне самостоятельно избирал своих должностных лиц, исключая advocatus, который пожизненно производил высший суд над горожанами и которого он назначал «по выбору и с согласия церковнослужителей и горожан» (cum electione et consensu canonicorum ministerialium et burgensium). Мало того, мы знаем, что в каролингских трибуналах, где председательствовали графы или их mis si, заседало в качестве асессоров известное количество свободных людей — постоянных судей, выбранных из числа местных жителей, так называемые скабины (scabini). Этот институт, по-видимому, удержался как в южных, так и в северных городах, потому что мы снова встречаем его здесь в XI в.: это был как бы первый орган общины, неполный, зависевший от сеньора, который назначал скабинов, но все-таки независимый, так как они избирались, по-видимому, на всю жизнь и с согласия (по крайней мере, формального) жителей.

С другой стороны, институт товарищества был очень распространен в Средние века: когда полиция и законы оказывали недостаточную защиту индивидууму, он должен был защищать себя сам и тогда естественно прибегал к ассоциации с другими. В одних местах возникают ассоциации купцов, как в Валансьене, где общество купцов носило название Frairie de la Halle basse, в Арра и во многих городах Северной и Восточной Франции. В английских местечках процветали лиги мира, Frith Gilds, члены которых, проникнутые чувством общей ответственности, клялись помогать друг другу при всяких обстоятельствах, поддерживать друг друга и мстить один за другого. В иных местах жители соединялись с религиозной целью, чтобы вручить себя покровительству святых, и составляли, таким образом, открытые или тайные общества, носившие название братств или благотворительных обществ.

Возникновению в среде городских обитателей таких отношений, которые должны были в конце концов сплотить их в одну общину, способствовали, конечно, и многие другие причины. Будучи подвластны одному и тому же сеньору, судимы одним и тем же судом и связаны с одной и той же церковью, они терпели одни и те же злоупотребления и участвовали в одних тех же выгодах: естественно, что вследствие солидарности интересов между ними устанавливалось нечто вроде корпоративной связи и в то же время создавались обычаи, подготовлявшие муниципальное обычное право. Работы, направленные на общую пользу, требовали общего соглашения. Такое же влияние имели и общественные бедствия. В Бове в конце XI в. спор, вызванный тем обстоятельством, что красильщики присвоили себе исключительное пользование водами реки Терена, обнаружил как вражду населения против капитула, так и существование общинной связи.

Конечно, нельзя утверждать, что в этих неопределенных органах лежал зародыш муниципального строя; городской автономии еще нет и в помине, и ее даже нельзя предвидеть. Но пусть водворится порядок, пусть возродится торговля, пусть населятся города, пусть городское население осознает свою силу — и оно найдет в этих едва намеченных группах точку отправления для развития коммунальной и привилегированной организации.

И вот настал день, когда города потребовали у своих сеньоров обеспечений против произвольной эксплуатации, которой они подвергались, когда некоторые из них потребовали и получили относительную автономию, когда эти рабы и крестьяне, о которых епископ Адальберон говорил с таким презрением, начали заключать договоры со своими господами, как равный с равным. Этот процесс освобождения городов, охвативший с конца X по XIII в. всю Западную Европу, получил название коммунальной революции.

Происхождение городских учреждений. Как это часто случается, историки подыскивали глубокие и сложные причины для этого весьма простого явления и относили его происхождение ко временам античной древности. Одни думали, что эта революция состояла лишь в восстановлении древних римских учреждений; они тщательно подбирали все внешние черты сходства между коммунальной системой и римской муниципальной организацией времен упадка, подчеркивая особенно слова municipium, consul, libertas romana, часто употреблявшиеся в Средние века. Эта гипотеза теперь оставлена, потому что, как мы видели, то устройство, которое дал городам Рим, исчезло без следа. Что касается совпадений, которые поражали этих историков, то они легко объясняются употреблением латинского языка и необходимостью обозначать новые учреждения античными именами, более или менее пригодными для этой цели.

Другие ученые — германские, как Лео, Эйхгорн, Маурер, Гегель и другие, полагали, что начало муниципального строя следует искать не в Риме, а в германских учреждениях, занесенных в Галлию и Италию нашествиями варваров. Доманиальный строй, организация виллы, марки, сотни или селения с их должностными лицами, по мнению этих ученых, с самого начала заключали в себе все элементы, которые, преобразуясь и приноравливаясь к потребностям времени, мало-помалу и образовали основу средневековой муниципальной системы.

Не останавливаясь на детальной критике этих теорий, скажем, что они не объясняют коммунальной революции. В самом деле, почему это движение произошло именно в данную эпоху, а не ранее? Почему оно приняло столь разнообразные формы, почему оно проявилось одновременно и в старых, и в новых городах — в городах Италии, где, может быть, сохранилось воспоминание о римской цивилизации, и в городах Севера, на которых так сильно отразилось германское влияние?

Настоящая причина освобождения городов была более непосредственна и заключалась в том экономическом и социальном перевороте, который произошел между X и XII вв., — в возрождении труда и производства во всех их формах, пробудившем Европу от сна. В конце X в. феодальный мир организуется; среди всеобщего раздробления водворяется относительный порядок. Анархия предшествующей эпохи исчезает, и каждый сеньор старается наиболее выгодным для себя способом организовать и эксплуатировать свой феод: открываются новые рынки, завязываются сношения между городами. Число купцов увеличивается, и они решаются удаляться от защищающих их стен; снова начинает входить в употребление обмен продуктами, местная торговля возрождается. В то же время общество, погибавшее от скуки в своих селениях и местечках, пристращается к путешествиям, приключениям и паломничествам вплоть до Св. земли; мир расширяется, кругозор увеличивается, снова завязываются сношения между Севером и Югом, между Западом и Востоком: возрождается всемирная торговля. Следствия этого движения немедленно отражаются на городах; по необходимости бедные и слабые, пока не было торговли, они снова населяются и обогащаются. Вскоре горожане будут в силах оказывать сопротивление своим сеньорам.

Лучшим доказательством сказанного может служить то обстоятельство, что освободительное движение распространяется именно по большим торговым путям этого времени. Первыми поднимаются итальянские города; затем идут города Рейна, этого великого менового пути, соединявшего Северную Европу с побережьями Средиземного моря, и главные центры Фландрии, Геннегау и Пикардии, то есть торговые метрополии Средних веков. С другой стороны, коммунальной революцией в каждом городе руководили купцы: их ассоциации были колыбелями коммун, и часто помещение, в котором они собирались, — их guildhall, например место собрания суконщиков, как в Бове, Иперне, Арра, — было первой городской ратушей.

Но почему — пожалуй, спросит кто-нибудь — эти купцы повсюду организовали сопротивление против своих сеньоров? Каким образом сумели они сплотить вокруг себя сограждан? Дело в том, что города везде страдали от одних и тех же зол. В предисловиях коммунальных грамот мы встречаем на этот счет чрезвычайно красноречивые признания. Людовик VII утверждает мантскую коммуну «ввиду чрезмерных притеснений, под гнетом которых стонут бедные». Графы Понтье утверждают вольности городов Аббевиля и Дуллена, «чтобы оградить их от убытков и вымогательств, которым постоянно подвергают горожан сеньоры страны». Зло, на которое указывают эти документы, было без сомнения очень старо; оно, вероятно, издавна вызывало жалобы; но когда в каждой городской общине появилась торговая аристократия, богатая, смелая, готовая посвятить свои силы делу общего освобождения, тогда от жалоб перешли к действиям, и началась революция.

Благоприятное положение городов Южной Европы. На берегах Средиземного моря, в Италии и Провансе, старые города никогда не прерывали своих деловых сношений с Востоком, их торговля, хотя и ослабленная всеобщей смутой, которая охватила Европу в начале Средних веков, по-видимому, никогда не прекращалась совершенно; даже новые города принимали участие в этой торговле, иногда довольно значительное. Не только Венеция, Генуя и Амальфи посылают свои галеры в Византийскую империю, но и менее важный город, Арль, поддерживает с Грецией настолько регулярные сношения, что летопись считает нужным упомянуть о них под 921 г. В XI и XII вв., когда распространилась страсть к паломничествам и крестовым походам, быстро развилась и торговля, притом не только с Константинополем, но особенно с неверными. Поэтому южные городские общины рано сделались более богатыми и более многолюдными, чем города какой бы то ни было иной страны; в них образовалась богатая буржуазия, привыкшая к практической деятельности, способная оказывать сопротивление сеньорам и даже одерживать верх над ними. Не следует также забывать, что население этих городов, в отличие от северных местечек, состояло не из одних простолюдинов: в них жили также мелкие дворяне, рыцари, вавассоры, капитаны, привыкшие командовать и действовать мечом, не зависевшие от крупных баронов, тем ревнивее оберегавшие свои прерогативы, что последних у них было немного, и всегда готовые поддержать требования горожан: союз, драгоценный для горожан, так как он давал им то, чего особенно недоставало северянам, именно помощь военных людей. С другой стороны, сеньоры Юга, будучи более образованными и обладая более развитым и проницательным умом, интересовались не только войной и крестовыми походами, но и торговлей, которая обогащала их, обогащая их подданных. Они, может быть, скорее поняли, какую выгоду должно доставить им освобождение рабочего класса, степень благосостояния которого зависит от степени самостоятельности, и поэтому не оказывали усилиям коммунальных общин того резкого и упорного противодействия, какое мы видим в других местах. Наконец, суверены находились очень далеко. Французский король, вероятно, никогда не вступался за вассала вроде графа Тулузского, которому угрожали честолюбивые притязания его крестьян; германский император никогда не появлялся в Провансе и лишь изредка и на короткое время наезжал в Италию. Таким образом, множество разнообразных условий способствовали тому, чтобы ускорить и облегчить полное освобождение городов средиземного побережья.

Города Прованса и Лангедока. Освобождение общин Прованса совершилось с такой же быстротой и вследствие тех же причин, как и освобождение итальянских городов, но несколько более запоздало. Если итальянские города в XI в. достигли уже полной свободы, то преобразование городов Южной Франции в то время еще только начиналось, и эта работа по освобождению, совершаясь при менее благоприятных обстоятельствах, продолжалась до 1200 г. и дальше.

Трудно с большей точностью определить период, в который городам Южной Франции удалось свергнуть с себя иго сеньориального произвола. Было бы ошибочно думать, что они стали пользоваться известной самостоятельностью лишь с той минуты, когда приобрели коммунальную грамоту и правильно организованную муниципальную администрацию; все это появляется гораздо позже. Самые древние хартии вольностей, дарованные городам, относятся к XII в. и вовсе не древнее таких же хартий, приобретенных северными городами, а многие из них составлены даже только в начале XIII в. Между тем тогда южные коммуны уже давно пользовались — если не юридически, то de facto — непреложными привилегиями, из которых многие были приобретены ими, может быть, в очень отдаленное время. Так, например, Арль, история которого была очень бурной и который в 1154 г. еще не имел официально признанных привилегий, так как император Фридрих I предоставил этот город архиепископу в качестве полной сеньории (cum omni integritate sua), в XI и даже в X в. обладал известными правами. Жители принимали участие в общественной жизни; с наиболее выдающимися из них совещались в важных случаях, и об их одобрении особливо упоминалось в общественных актах. В 962 г. граф Бозон заключает договор с аббатством Св. Виктора в Марселе «в присутствии всех горожан Арля и по совету знатных Арля» (затем следует перечень имен). Сто лет спустя, между 1065 и 1079 гг., дарение графа тому же монастырю также получает «одобрение граждан, и все присутствующие подтверждают его». И все-таки еще долго после того мы ничего не слышим ни о хартии, ни о муниципальном строе. В 1067 г. граф Тулузский жалует жителям Муассака привилегии, а текст обычаев они получают лишь в первой половине XII в. В Ниме 7 мая 1080 г. архиепископ сзывает граждан (cives) на общее собрание, чтобы они утвердили дарение одной церкви. «На собрание явились все… Архиепископ действовал по воле и просьбам сеньоров и граждан… Этот акт был утвержден и скреплен всеми гражданами города». Но нам могут возразить, что во всех этих случаях горожане играли чисто формальную роль немых свидетелей. Вот случай, где они несомненно играют роль инициаторов. Действие происходит в Каркассоне в конце XI в., между 1096 и 1107 гг.; 485 человек, представителей общины, приносят присягу графу Барселонскому; несколько позже, около 1107 г., другая группа принимает на себя те же обязательства, но по отношению не к барселонскому графу, а к его сопернику, виконту Бернарду Аттону, в следующих выражениях: «Мы, делегаты Каркассона, рыцари, горожане и весь остальной народ и пригородные жители, обещаем тебе верность». Они ведут речь согласно со своим саном, держатся как независимые люди — не как крестьяне, а как вассалы. Между тем первая хартия вольностей, дарованная этому городу, помечена 1184 г.

Нам было необходимо привести такое большое количество примеров, чтобы показать, насколько этот обратный порядок развития был всеобщим. Как объяснить это противоречие? Надо думать, что на Юге освобождение началось очень рано, около конца X в., что, не встречая непреодолимого сопротивления, оно совершалось постепенно, росло без скачков, следуя нуждам дня, путем ряда прецедентов, которые, повторяясь, стали законом, и что таким образом установился порядок вещей, лишенный определенных форм и очень несходный в разных городах. Позже настал день, когда захотели сделать это положение дел правильным, официальным, окончательным, когда захотели облечь действительность теорией; тогда городам были даны хартии вольностей, быть может, ни на йоту не увеличивавшие их привилегий. Эта гипотеза подтверждается текстом грамоты города Альби. Она относится лишь к 1220 г. Между тем жители Альби уже в 1035 г. обладали достаточным влиянием, чтобы добиться постройки моста. Но что это была за грамота? Она представляла собой свод старых общественных обычаев в тринадцати параграфах, и ничего более. Мы узнаем, что она была подписана после того, как городские старейшины рассмотрели, «каковы были в старину вольности и обычаи» (qualiter… libertates et consuetudines steterant antiquitus). То же произошло и в Монтобане. Таким образом, можно сказать вообще, что коммунальная грамота, появляющаяся на Юге очень поздно, была скорее подтверждением или, самое большее, расширением старых льгот, чем дарованием новых привилегий.

Поэтому не следует удивляться тому, что этот скромный, медленный, неуловимый процесс освобождения совершился мирным путем, без войн, без драм. Притом ему естественно благоприятствовали некоторые особенные обстоятельства. Большинство этих городов принадлежали сразу нескольким сеньорам, светским и духовным: эти совладельцы, находившиеся в постоянной борьбе между собой, старались приобрести в среде местного населения союзников, которых надо было щадить, привлекать на свою сторону; эти конфликты, без сомнения, способствовали увеличению привилегий общины. Так, Арль в XII в. был разделен на четыре части, окруженные отдельными оградами: Cite, принадлежавшую архиепископу; Vieux Bourg — трем владельцам: графам Прованским, архиепископу и фамилии Порселле; Marche, зависевший от архиепископа, который от себя отдал одну половину его в лен виконтам Марсельским, а другую — земским судьям Арля; наконец, Bourg-Neuf, поместье сеньора Бо. Легко понять, какой характер должны были носить отношения между этими сварливыми баронами и какую выгоду могло извлекать население из их раздоров. Начиная с XI в. оно обычно поддерживало своих прелатов в их нескончаемых ссорах с графами Прованскими; позднее, в XIII в., когда Франция и Германия оспаривали друг у друга права на Прованс и когда Карл Анжуйский покорил эту провинцию, жители Арля приняли сторону императора. Благодаря этим столкновениям и развилась их независимость. Таким образом, сами сеньоры вводили городские общины в круг политических интриг; коммуны становились общественной силой, и им оставалось только требовать платы за свое содействие.

Бунты в городах Лангедока. Однако было несколько случаев народного возмущения, но лишь в последние времена, когда движение уже близилось к концу. В 1188 г. Тулуза восстала против своего графа Раймонда, и вспыхнула гражданская война. В Монпелье консулы в 1142 г. были отлучены от церкви за то, что изгнали своего сеньора Гильома. Жители Нима около 1207 г. восстали против коннетабля и судьи графа Тулузского; они умертвили судью, опустошили его поместья, разрушили его дом, разграбили графский дворец и мельницу, которая зависела от него, отказались впустить графа в город, приняли к себе его врагов и отняли у его чиновников право уголовного суда. Но самый драматический эпизод произошел в Безье в 1167 г. Горожане жаловались на притеснения своего виконта. Во время похода, предпринятого их сеньором Раймондом Тренкавелем, один горожанин, находившийся в его войске, поссорился с рыцарем и отнял у него вьючную лошадь; сеньор выдал виновного рыцарям, и последние, по таинственному выражению летописца, подвергли его, «правда, легкому, но обесчестившему его на всю жизнь наказанию». Горожане поклялись отомстить и по окончании войны обратились к виконту с просьбой смыть этот позор, падавший на них всех. Раймонд снисходительно объяснил им, что принужден был успокоить рыцарей своей армии, что охотно поправит зло и что посоветуется со знатнейшими из горожан. В назначенный день он отправился в церковь Магдалины и вместе с епископом стал дожидаться горожан; они явились вооруженные и со спрятанными кинжалами. Явился и оскорбленный и спросил Тренкавеля, намерен ли он отомстить за него, когда виконт снова ответил, что он предоставит дело совету сеньоров и решению граждан, то заговорщики обнажили оружие, бросились на Раймонда и, несмотря на заступничество епископа, убили графа и его баронов перед алтарем. Его сын, Рожер, был изгнан. Спустя два года он был снова призван, но должен был поклясться коммуне, что не будет мстить за отца. Тотчас по своем восстановлении он приказал своим арагонским войскам приступить ко всеобщему избиению жителей; пощадили только евреев, а также женщин, на которых солдаты, по словам летописца, позже женились, чтобы снова заселить город.

Без всякого сомнения, были и другие подобные случаи муниципальных бунтов на юге Франции, воспоминание о которых, вследствие умолчания летописцев, до нас не дошло. Но это молчание литературных и документальных источников объясняется именно их малочисленностью.

Города севера. Вскоре за освобождением городов средиземноморского бассейна последовало освобождение городов Центральной и Северной Франции, Германии и Англии. Первые признаки движения обнаружились во Фландрии, на берегах Рейна и в северо-восточных провинциях Франции. В 957 г. жители Камбре, пользуясь отсутствием своего епископа, образовали союз и по возвращении его имели смелость запереть перед ним ворота города. В 967 г. аббатство Св. Арнульфа в Меце даровало хартию вольностей местечку Морвиль на Сейле, а несколько лет спустя, в 984 г., пожаловало такую же грамоту поместью Брок. В 1003 г. император Генрих II даровал привилегии местечку Шато-Камбрези. Во всяком случае, это были редкие и преждевременные случаи, и прошло более полувека, прежде чем обнаружились новые попытки. Но теперь их число быстро возрастает. Сен-Кантен приобрел коммунальные права ранее 1077 г., Бою — ранее 1099 г.; Арра сделался независимым в течение XI в.; Нойон освободился около 1108 г., Валансьен — в 1114-м, Амьен — между 1113 и 1117 гг., Корби — около 1120-го, Суассон — в 1126-м, Брюгге, Лилль, Сент-Омер — около 1127 г., Гент и Льеж — несколько лет спустя. Это было героическое время коммунальной революции. Далее движение обостряется; стремление к независимости охватывает один город за другим. Освобожденные города служат примером; их успех ободряет других; в XII и в первой половине XIII в. движение достигает наибольшей силы; затем оно постепенно ослабевает. В общем оно продолжается 200 лет. Города получили удовлетворение; карта феодальной Европы вся — от севера до юга, от востока до запада — усеяна независимыми или привилегированными общинами; общественное сознание обогатилось новым понятием — свободный город, а политический словарь пополнился новым словом — коммуна.

Это освободительное движение встретило немало затруднений. Городские общины Севера были менее населены, менее богаты и менее сильны, чем коммуны средиземноморского района, а с другой стороны, могущество северных феодалов было так велико, что крестьянам было, по-видимому, совершенно не под силу сокрушить его. Наконец, французский и английский короли и император Германии находились вблизи, и казалось, что они энергично будут поддерживать своих вассалов.

Духовенство и города. Особенно несговорчивым оказалось духовенство. Часто цитируется знаменитое выражение Гвиберта Ножанского: «Коммуна! Новое, отвратительное название». То же чувство испытывали все люди церкви: монастырские летописцы, проповедники, епископы беспрерывно громили эти «буйные заговоры», этот дух мятежа, потрясавший основы социального порядка. Ив Шартрский, один из самых выдающихся прелатов своего времени, уверял в 1099 г. декана и каноников Бове, что они не были обязаны исполнять клятву, которой они недавно подтвердили вольности города. «Такие договоры, — говорил он, — ни для кого не обязательны и не имеют силы, так как они противны каноническим законам и постановлениям Святых Отцов». Епископ города Турне Этьен в XII в. выражал свое отвращение к этим мятежным городам в еще более сильных выражениях, хотя и менее торжественно и изящно: «На этом свете, — говорил он, — есть три и даже четыре рода крикунов, которых трудно заставить замолчать: коммуна мужиков, желающих разыгрывать сеньоров, спорящие женщины, стадо хрюкающих свиней и несогласные между собой каноники. Мы смеемся над вторыми, презираем третьих, но да избавит нас Господь от первых и последних». Парижский синод 1213 г. наложил клеймо бесчестия на эти «сообщества, основанные ростовщиками и лихоимцами почти во всех городах, местечках и деревнях Франции, так называемые коммуны, которые ввели дьявольские обычаи с целью ниспровергнуть юрисдикцию церкви». Наконец, само папство, начиная с Иннокентия II и заканчивая Бонифацием VIII, часто присоединяло свой голос к этому хору проклятий, особенно когда дело шло о церковных городах. Григорий IX торжественно отлучил горожан Реймса, которые восстали против своей матери-церкви, изгнали своего отца-архиепископа и присвоили себе его имущество, «превзойдя в лютости ехидн».

Сеньоры и города. Что касается светских феодалов, то вначале и они отнеслись к городским ассоциациям не с большей благосклонностью. «Благодаря коммунам, — с негодованием говорит Гвиберт Ножанский, — оброчные люди освобождаются от произвольных повинностей, которым подчинены рабы». Действительно, таково было значение коммуны в глазах сеньоров: их всемогущество ограничивалось, доходы, политические и юридические прерогативы умалялись; на их глазах сборище мужиков присваивало себе долю их власти. Поэтому большинство из них в XII в. оказывали энергичное сопротивление этим притязаниям. Граф Фландрский, Филипп Эльзасский, навел ужас на подвластные ему города рядом кровавых расправ. Тем не менее враждебность, с которой они отнеслись к освобождению городов, была менее сильна, менее всеобща и особенно менее упорна, чем вражда духовенства. Некоторые из них, нуждавшиеся в деньгах и более жадные до денег, чем до власти, поддались на звонкие доводы, которыми звенели над их ушами богатые общины; другие, как бургундские герцоги или неверские графы, содействовали освобождению городов из политических соображений, чтобы приобрести союзников против соседних сеньоров, и особенно из вражды к упрямым церковным сеньорам; третьи, наиболее проницательные, скоро поняли, что, освобождая свои города, они способствуют процветанию и заселению этих местностей и что таким образом они будут получать доходы, далеко превосходящие все произвольные налоги, которые они могли наложить на жалких рабов. Наконец, некоторые из наиболее могущественных сеньоров, как герцоги Нормандии или шампанские графы, сумели предупредить восстания, добровольно даруя вольности городам, и, вместо того чтобы бороться с освободительным движением, предпочли направлять и сдерживать его. Однако эти уклонения обнаружились позднее, в конце XII в.; в принципе феодалы были, по-видимому, согласны насчет необходимости противодействовать стремлениям городов.

Французский король и города. Французские короли, подобно феодалам и по тем же причинам, в принципе отказывали своим городам в независимости; Людовик VII сурово подавил попытку восстания в Орлеане. Но по отношению к землям своих вассалов, где они вмешивались в качестве сюзеренов, им приходилось действовать по совершенно иным соображениям. Здесь их политика, не руководимая каким-либо определенным принципом, была лишена ясности и последовательности. Историческая традиция раньше приписывала Людовику VI честь «освобождения коммун». Но это совершенно неверно. Если этот государь и утвердил несколько грамот, дарованных сеньорами, то, с другой стороны, он энергично поддерживал своим оружием баронов в их борьбе с мятежными коммунами, как, например, епископа Нойонского, аббатов Сен-Рикье и Корби. В одном и том же 1112 г. он оказал поддержку амьенской коммуне и уничтожил ланскую. Будучи также очень падок до наживы, он охотно предлагал независимость городам; получив изрядную сумму, он не стеснялся позже идти против них, если находил это выгодным для себя. В Лане, который оспаривали друг у друга епископ и горожане, его помощь буквально продавалась с торга. Его преемник Людовик VII, по-видимому, яснее понимал, что коммуны, находившиеся на землях могущественных вассалов, являлись естественными союзниками короны в неприятельском лагере и что в его интересах было содействовать их развитию; если он защищал права архиепископов Реймсского и Сансского, епископов Бове, Шалона-на-Марне и Суассона, аббатов Турне и Корби, то в то же время охотно раздавал хартии и поддерживал освобожденные города против враждебных им сеньоров. Филипп Август действовал в этом отношении еще решительнее: он утверждал хартии, дарованные другими, и даже освободил множество коммун, как в областях, присоединенных им к королевству, так и на землях своего домена; но он заставлял их платить себе за поддержку и навязывал им опеку, одной рукой раздавая льготы, другой расширяя область королевского верховенства.

Эта систематическая поддержка явилась слишком поздно, потому что коммунальная революция уже оканчивалась. Таким образом, в общем можно сказать, что сначала города повсюду встретили сопротивление, которое в одних местах никогда не прекращалось, в других — смягчилось или изменило свой характер к выгоде городов.

Присяжная коммуна. По-видимому, почти повсюду одно и то же средство позволяло жителям городов подготавливаться к борьбе и часто обеспечивало их победу: это был заговор. Жители, как мы уже знаем, соединялись в различные ассоциации, которые носили разные названия: гильдий, дружеств, братств, банкетов. Самыми важными по богатству и самыми влиятельными были союзы купцов, или торговцев, часто обозначавшиеся особым названием, смотря по роду промысла, который там процветал: в одном городе это была ассоциация мореплавателей, в другом — суконщиков, в третьем — менял. В принципе они не имели политического характера, но почти повсюду они в силу обстоятельств превращались в настоящие лиги, группировали вокруг себя остальных жителей, заставляли их клясться в верности общественному делу и, опираясь на это согласие и клятву, договаривались с сеньорами от имени всего населения. Такой характер носило движение во всей Северной Европе, в Германии и Франции, Фландрии и Англии; чаще всего коммуна была лишь расширением частной, но могущественной ассоциации.

Правда, иногда эту роль играла не ассоциация купцов, а религиозное братство. В Шатонефе, местечке, прилегающем к городу Туру, братство Св. Элигия организовало заговор и в 1305 г. провозгласило свободу. В Пуатье 100 пэров, составлявшие правительство города, принадлежали к братству Св. Илария. Впрочем, подобные случаи представляют собой, может быть, более кажущееся, чем действительное исключение, и некоторые из этих сообществ были просто купеческими корпорациями, усвоившими себе религиозное название: таково было братство Успения Пресвятой Богородицы, создавшее, по преданию, коммуну в Манте. Что касается ремесленных корпораций, то они не принимали никакого участия в руководстве движением; простонародье стояло еще слишком низко, чтобы иметь глубокое и правильное влияние на события; оно следовало толчкам и, в случае надобности, усиливало их, но никогда не выступало инициатором.

Таким образом, творцом коммуны большей частью являлся союз всех жителей, сгруппированных городской аристократией путем присяги. Отсюда название присяжной коммуны, которым часто обозначаются в Средние века свободные города Северной Франции. Отсюда же и название «заговора» (conjuration), которое летописцы дают этим городским восстаниям: turbulenta conjuratio factae соттиnionis, говорится о Бове в конце XI в. Сеньоры очень боялись этих заговоров, которые вооружали против них целые города: когда в 1208 г. произошло столкновение между лионцами и их архиепископом, то приговор, которым был прекращен конфликт, приписывал всю вину клятве, взятой с горожан, и объявлял, «что они дают клятву никогда более не составлять подобного заговора, никогда не присягать коммуне или консулату».

Купцам мало было организовать коммуну и взять с жителей клятву на верность ей; нужно было прежде всего добиться того, чтобы сеньор признал ее или подчинился ей.

Коммунальные восстания: Лан, Санс, Камбре. Коммунальные восстания не были редкостью в XII в.: Огюстен Тьерри, посвятивший им полные драматизма рассказы, любил представлять себе сильных мастеровых, вооруженных своими колотушками, топорами и другими инструментами и удачно борющихся с могущественными сеньорами в лабиринте узких и кривых улиц. Мы только что видели, каково было участие ремесленников в этой революции; однако в истории восстаний несомненно были и трагические дни.

Особенно интересно восстание Лана. Этот город был в начале XII в. разбойничьим притоном; дворяне ночью, а иногда и среди белого дня, бросались на горожан и забирали у них деньги; горожане захватывали крестьян, приходивших на рынок, и запирали их в своих домах. Наконец, епископы облагали жителей произвольными податями и подвергали каре несчастных, которые были не в состоянии удовлетворить их требования. Новый епископ, назначенный в 1106 г., был воинственный норманн и страстный охотник, «более всего любивший говорить о битвах, собаках и соколах». Он приказывал своему черному невольнику пытать тех, кто ему не нравился. Во время его поездки в Англию жители Лана сговорились между собой, приняли план коммуны и за известную сумму заставили его утвердить нескольких клириков и рыцарей, которые и правили в его отсутствие (1106). По возвращении епископ выказал сильный гнев, но, смягченный крупной денежной суммой, утвердил коммуну. Наконец и сам король, прельстившись обещанием ежегодной дани, в свою очередь утвердил ее. Золото горожан сделало чудо, но прелат, живший расточительно, не замедлил пожалеть о том времени, когда ничто не ограничивало его вымогательств. Чтобы обеспечить себе поддержку Людовика VI, он обещал ему 700 ливров; в силу своей епископской власти он разрешил и его, и самого себя от клятв, данных ими, и объявил хартию коммуны недействительной (1112). Жители поражены; лавки, гостиницы остаются запертыми; возбуждение достигает высшей степени, когда распространяется слух, что епископ, чтобы уплатить обещанное вознаграждение королю, взыщет со всякого гражданина ту же сумму, какую каждый из них внес на дело освобождения. Ропот растет, и 40 человек из наиболее отважных клянутся жизнью убить своего сеньора и его клевретов. Епископ немедленно был извещен об этом. «Как! — возмутился он, — чтобы я умер под ударами таких людей!» Многие дома, принадлежавшие дворянам, были уже взяты и разграблены, но епископ все еще не терял своей надменной самоуверенности: «Вы думаете, — говорил он, — что эта шайка что-нибудь сделает своим мятежом? Если бы мой негр Жан схватил за нос самого страшного из этих горожан, он не посмел бы и пикнуть. Я заставил их отказаться от того, что они вчера называли своей коммуной, по крайней мере до тех пор, пока я жив». На другой день по городу пронесся клич: «Коммуна! Коммуна!» Это было сигналом восстания. Мятежники завладели церковью, перебили дворян, явившихся на помощь сеньору, осадили епископский дворец, силой проникли в него, обыскали комнаты и в конце концов нашли епископа, который, переодевшись слугой, спрятался в бочку в глубине подвала. «Кто здесь?» — крикнул один из бунтовщиков, отвесив тяжелый удар палкой. «Жалкий пленник», — дрожа, ответил несчастный. Его узнали, за волосы вытащили на улицу и прикончили двумя ударами топора; даже его труп был осквернен: ему отрубили палец, чтобы снять епископское кольцо, его забросали камнями и запачкали грязью; знатнейшие из дворян подверглись оскорблениям или были избиты; горожане бросались на знатных дам, срывали с них их богатые одежды; дома дворян подожгли, и целый квартал был охвачен пожаром. Король двинулся к городу; главные виновники скрылись; знатные принялись жестоко мстить за свои страдания, убивая оставшихся жителей на улицах и даже в церквах и в свою очередь грабя дом, унося все, даже мебель и замки от дверей. Людовик VI восстановил порядок в городе. Но 16 лет спустя, в 1128 г., его преемник, боясь нового взрыва народной злобы, согласился дать населению новую коммуну, которая получила, правда, менее резкое название institutio pads.

Легко было бы умножить число подобных примеров. Мен, Амьен, Бове, Гент боролись за свое освобождение. В Лилле чиновники фландрского графа Карла Доброго хотели арестовать одного свободного человека, утверждая, что он раб: жители восстали и прогнали своего сеньора и его людей. Граждане Реймса в 1130 г. получили коммунальную хартию, но в 1160 г. архиепископ сделал попытку уменьшить вольности города; тотчас вспыхнуло восстание; король поддерживает прелата, но мятеж усиливается. Аббат Безеля между 1103 и 1106 гг. обложил дома города налогом; жители восстали и убили его.

В Сансе в 1146 г. крестьяне составили ассоциацию и, с согласия Людовика VII, приняли суассонскую хартию вольностей. Но духовенство и особенно монахи Saint-Pierre-le-Vif подняли тревогу в защиту своей юрисдикции. Аббат монастыря Saint-Pierre, Герберт, изложил свои жалобы папе Евгению III, проезжавшему через Францию, и по просьбе папы король уничтожил коммуну. Лишь только аббат вернулся, граждане собрались, выломали двери монастыря и убили прелата и его племянника. Тотчас же город был занят королевскими войсками; зачинщиков и соучастников преступления схватили: одних казнили без суда, другие, будучи заперты наверху башни Saint-Pierre, бросились вниз, остальных увезли в Париж и присудили к смертной казни. Что касается коммуны, то она была восстановлена спустя долгое время.

В Камбре борьба между епископом и его подданными отличалась диким характером. Жители составляли заговор в отсутствие сеньора; он набрал в Германии и Фландрии наемное войско, возвратился в дрожащий город и предал его своим наемникам, которые избивали жителей на площадях, улицах, даже в церквях и пытали пленников, отрубая им руки или ноги, выкалывая глаза или выжигая им клеймо на лбу раскаленным железом. Вспыхивает новое восстание, епископ овладевает одним из горожан и, когда последний отказывается назвать своих сообщников, велит сечь его розгами, затем вырвать язык, выколоть глаза и, наконец, прикончить ударами меча.

Эти примеры показывают, что восстания не всегда вели к успеху. Некоторые общины упорно продолжали борьбу и, потерпев поражение, каждый раз организовывались снова. Жители Камбре боролись более столетия, пока в 1073 г. устроили коммуну; немного спустя она была уничтожена графом Монсским. В 1107 г. они восстановили ее; на этот раз ее уничтожил император; с тем же упорством, какое отличало их врагов, они возобновили ее в 1127 г. В Везеле с 1103 по 1250 г. было не менее пяти восстаний, и почти все они были беспощадно усмирены. Наконец, наиболее характерным примером является история местечка Шатонёф, близ Тура. С XII по XIV в. оно 12 раз восставало против своего сеньора, аббата монастыря Св. Мартина, и 12 раз было побеждено.

Но иногда община после первой же попытки терпела такое тяжкое поражение, что более не осмеливалась требовать коммунальных прав. Такова была судьба королевского города Орлеана, который в 1137 г. устроил у себя коммуну. Людовик VII поспешил туда и, «так как безумие нескольких помешанных замышляло гибель короля, то он мужественно подавил мятеж, не без того, чтобы повредить некоторым». Этот урок оставил такой глубокий след в Орлеане, что он более никогда не возобновлял своей попытки.

Таким образом, с успехом или без него, многие общины искали свободы в мятеже. Но не следует обобщать теорию мятежной коммуны. Это было ошибкой Огюстена Тьерри и историков его школы; они смотрели на освобождение средневековых городов сквозь призму революций XIX в., представляли себе освобождение непременно результатом мятежа и, найдя в старых документах немало примеров, способных подтвердить эту мысль, объявили, что «коммунальный строй во всем своем развитии издавна достигался не иначе как путем открытой силы и принудительного соглашения с общественной властью» (Lettres sur l’Histoire de France, XIII). На самом же деле война была в общем лишь простой случайностью в развитии городов, и большинство из них приобрели привилегии без вооруженной борьбы.

Другие способы освобождения. Часто, когда сеньор был занят войной, община уклонялась от оказания ему помощи, предлагала свои условия обеим сторонам, продавала свой союз с торгов, поддерживала того, кто больше давал, и, пользуясь военным положением, добивалась независимости. Так, Невшатель устроил у себя коммуну в 1231 г., пользуясь войной между герцогом Лотарингским Матвеем и шампанским графом Тибо, и получил от последнего помощь против своего сеньора. Со своей стороны феодалы щедро раздавали привилегии городам, когда нуждались в их помощи; и когда несколько претендентов оспаривали друг у друга какой-нибудь феод, то иногда они старались превзойти друг друга великодушием. Такой случай был во Фландрии в 1127–1128 гг. Гильом Клитон, внук Вильгельма Завоевателя, в 1126 г. женился на Жанне Савойской, сестре французской королевы, и получил в лен Фландрское графство, чтобы приобрести популярность, он тотчас по приезде даровал гарантии жителям Лилля, Гента, Брюгге, Арденбурга, Бетюна, Теруанна и Сент-Омера (1127). Но у него был соперник — Тьерри Эльзасский; последний нападает на него и, пользуясь тем же оружием, дает привилегии Арру, Теруанну, Брюгге, Сент-Омеру, Лиллю и Эру. Таким образом, некоторые из этих городов сосали двух маток.

Чаще всего города приобретали независимость при помощи денег. Сеньоры были бедны или расточительны и всегда нуждались в деньгах; хотели ли они ехать в Св. землю, основать монастырь, предпринять поход или заплатить выкуп, они обращались к снисходительности своих подданных, а последние развязывали шнурки своего кошелька не иначе как в обмен на пергамент. Большинство коммунальных хартий было добыто, вероятно, путем купли, хотя эта торгашеская сделка, делающая мало чести господской гордости, редко упоминалась в них. Людовик VI продал городу Амьену освободительную грамоту. Хартия, дарованная в 1174 г. жителям Лана, была уничтожена вследствие их столкновений с местным епископом; но горожане снова купили ее, обязавшись платить суверену целый ряд повинностей; позднее они выкупили эти повинности, уплатив единовременно известную сумму (1196). В 1216 или 1217 г. — пример, единственный в своем роде — горожане Оксерра добились того, что их граф отдал им город внаймы на шесть лет за ежегодный оброк в 2 тысячи прованских ливров.

Мирный договор, заключенный с сеньором, был обычно лишь перемирием, и города не упускали случая добиваться новых льгот. Эти беспрестанные захваты достигались опять-таки путем денег. В 1186 г. Филипп Август даровал новые привилегии жителям Компьена, которые приобрели самостоятельность еще в 1153 г. Коммуна Бове, учрежденная ранее 1099 г., развилась между 1175 и 1217 гг. в правление Филиппа де Дре, воинственного прелата, постоянно занятого отдаленными войнами и постоянно нуждавшегося в денежной помощи. Сент-Омер, освободившийся в 1127 г., покупает у графа Тьерри Эльзасского свою ратушу в 1151 г. и права на участие в ярмарках Лилля, Мессины и Ипра в 1157 г. В 1209 г. сенешаль владельца продает жителям луг, лежащий неподалеку от стен города, а в 1275 г. отдает им помещичьи права, которые он еще сохранял относительно некоторых участков коммунальной территории, за 160 парижских ливров, «ради великой моей нужды, известной и открытой», прибавляет он смиренно.

Наконец, и в Англии города не завоевывали своих знаменитых муниципальных вольностей; они приобрели и расширили их ценой денег. Пример такой купли представляет нам одна лейстерская грамота — пример наивный, может быть, легендарный, но все-таки интересный, потому что он, хотя и в символической форме, изображает истину. Горожане жаловались на то, что их в случае тяжбы подвергают судебному поединку, и желали заменить его другими формами судопроизводства — очищением или свидетельскими показаниями соседей и родственников. «Случилось, — говорит упомянутый документ, — что два родственника — Николай, сын Акона, и Жофруа, сын Николая — бились на дуэли из-за клочка земли, который они оспаривали друг у друга; поединок продолжался от первого до девятого часа с равным успехом; один из них, отступая, взошел на закраину небольшого колодца и упал бы в него, если бы противник не сказал ему: “Берегись, упадешь”. При этих словах присутствующие разразились такими громкими криками, что граф, заинтересовавшись, спросил, в чем дело; ему рассказывают о причине дуэли, поединке, великодушии одного из противников, и горожане, охваченные состраданием, предлагают ему ежегодную дань в три пенса с каждого дома, выходящего на большую улицу, если он согласится уничтожить судебный поединок и поручить 24 присяжным суд и расправу по всем их тяжбам; так и было сделано».

Некоторые сеньоры не только не противодействовали стремлениям городов, но даже покровительствовали им, отчасти из выгоды, отчасти по душевной доброте. В их феодах городам вовсе не приходилось бороться и тратить деньги на дело освобождения. Таковы были графы Понтье, и особенно Вильгельм III, который в начале XIII в. добровольно дал коммунальные хартии городам Ле Кротуа, Дуллан, Эрнь, Руэ, Сен-Жоссе-сюр-Мер, где он действовал наперекор аббатству, которое делило с ним сеньориальные права над этим поместьем. Точно так же Жанна Константинопольская, бывшая с 1211 по 1244 г. фландрской графиней, относилась к своим городам чрезвычайно предупредительно; она щедро раздавала привилегии — Брюгге, Куртре, Дамму, Дюнкирхену, Экклоо, Фюрну, Генту, Миддльбургу, Мюду, Валансьену.

Наконец, некоторым городам даже не приходилось просить о вольностях: они получили свободу в дар от своих сеньоров; таковы были французские общины, зависевшие от английского короля. Между 1169 и 1179 гг. Генрих II даровал Руану и Ла-Рошели знаменитую муниципальную конституцию, известную под названием Руанских установлений (Etablissements de Rouen), и тот же статут был последовательно введен в городах Нормандии, в Сенте, Ангулеме, Пуатье, Коньяке, Сен-Жан-д’Анжели, Бордо, Байонне, на островах Ре и Олероне; это были вольности, тщательно ограниченные, которых английскому королю совершенно нечего было бояться и которые, по-видимому, представляли средство для того, чтобы обеспечить ему симпатии и союз местного городского населения.

Города Германской империи в этом общем освободительном движении занимают совершенно особенное место: вместо того чтобы завоевывать свою свободу сразу, путем победы или какого-нибудь ловкого маневра, и мало-помалу расширять ее, пользуясь всяким благоприятным обстоятельством, как делали другие общины, им пришлось пройти две строго разграниченные стадии, прежде чем они достигли независимости. В XII в. они, подобно всем городским общинам, делали попытки к освобождению. Но император, от которого они прямо зависели с тех пор, как он, освободив их от сеньориальной власти, непосредственно подчинил себе, держал их в строгом подчинении, и если даровал им льготы, то лишь гражданского характера; и каждый раз, когда они требовали автономии, он отказывал им. В 1161 г. Барбаросса покорил горожан Трира, которые составили заговор против своего архиепископа; в 1163 г., узнав, что жители Майнца убили своего господина, он поспешил туда, разорил город и срыл укрепления. Таким образом, в XII в. города приобретают лишь самые необходимые права, гарантии против сеньориального произвола, но отнюдь не политическую независимость. В середине XIII в. швабская династия прекращается; феодальная Германия пользуется выгодами продолжительного междуцарствия; города, имея дело лишь с местными князьями, настойчиво заявляют свои требования, и после борьбы, сопровождаемой то успехами, то неудачами, многие из них одерживают верх. Мец, который уже с XII в. пользовался известными привилегиями, достигает в то время полной независимости. Страсбург получает муниципальную администрацию, отличную от епископской; Безансон учреждает у себя коммуну и в 1190 г. заставляет нового императора, Рудольфа, утвердить свои вольности. Второй этап был пройден через 100 лет после первого, и именно тогда организуются знаменитые свободные города Священной Римской империи.

Таким образом, с XI по XIII в. вся Европа представляет одну и ту же картину: городские общины, прежде столь смиренные и до такой степени молчаливые, что мы почти ничего не знаем о них, развиваются, возвышают голос, стремятся все к одной цели — освобождению, и повсюду, несмотря на различие стран, эпох, обстоятельств, препятствий или опор, достигают ее либо более или менее приближаются к ней: все они увлечены одним общим потоком.

Сельские коммуны. Это движение было настолько всеобщим, что охватило даже деревню, и простые селения приобрели — путем ли добровольного пожалования сеньоров, или посредством восстаний — хартии вольностей. До нас дошло довольно большое число таких грамот, как, например, грамоты коммун Арк во Фландрии, Брюэр в Пикардии, и, по всей вероятности, еще большее количество их утрачено. Сельские коммуны можно было найти в каждой французской провинции, и мы с удивлением замечаем, что какая-нибудь скромная деревня в две или три сотни душ, население которой, вероятно, никогда и не было значительнее, в XII и XIII вв. пользовалась правами коммуны. Часто также поселения, слишком слабые, чтобы организоваться собственными силами, соединялись, заключали между собой союз и образовывали таким путем нечто вроде коллективной коммуны. Такие коммуны можно было встретить на юге Франции, в долинах Пиренеев, Альпах (их называли Escartons в Бриансонской области), а также на севере, в Пикардии, Понтье, Артуа и во Фландрии (таковы: Franc de Bruges, Quatre Metiers в поместье Saint-Bavon de Gand, Lederzeele, местность Waes). Из них наиболее известна ланская коммуна: она состояла из 17 сел, политическим центром которых был Anizy-le-Chateau, получивший в 1128 г. ланскую хартию, так называемую institutio pads.

Каковы же были результаты этих всеобщих усилий, иногда героических, часто продолжительных, какие были употреблены общинами всех разрядов, крупными и мелкими, для освобождения от произвольной сеньориальной эксплуатации?

Средневековые города, добившиеся свободы самыми разнообразными путями, получили, конечно, не одинаковое устройство, и степень их независимости, как и формы их организации, были чрезвычайно различны. Одна коммуна почти автономна, другая принуждена довольствоваться лишь подобием свободы; здесь вся власть принадлежит общему собранию жителей, там власть находится в руках олигархии, состоящей из нескольких семейств, которые присвоили себе монополию на замещение магистратур и муниципальных должностей, так что эти города невозможно определить каким-нибудь ясным и точным словом. С другой стороны, между наиболее независимыми местностями и теми, которые оставались под прямым надзором королевских или сеньориальных должностных лиц, было столько промежуточных типов, столько степеней, оттенков свободы и подчиненности, переходы от одних к другим были настолько нечувствительны, что трудно даже установить какие-нибудь категории, на которые можно было бы разбить их в интересах методического изучения. Это была непрерывная и последовательная иерархия, в которой одно звено непосредственно прилегало к другому. Тем не менее историки обычно делят их на два различных класса: коммуны и города буржуазии. Словом «коммуна» они обозначают те центры, которые добились известной политической независимости по отношению к своим сеньорам; наоборот, в городах буржуазии жители обеспечили себе только гражданские льготы, гарантии против административного, финансового, судебного и военного произвола господина, но не приобрели права самоуправления. Это деление совершенно условно; в Средние века его не знали, и на практике было бы очень трудно, если не невозможно, установить точные различия между наименее свободными коммунами и наиболее независимыми городами буржуазии. С этой оговоркой мы принимаем его, так как оно общеупотребительно и лучше соответствует действительности, чем всякое другое деление.

Коммунальная грамота. Права коммуны, как бы они ни были обширны или ограничены, почти всегда облекались в письменную форму; этот договор, заключенный между нею и сеньором, носил название коммунальной грамоты, он представлял собой основной документ, на который можно было ссылаться в случае новых затруднений или споров и который служил ей одновременно и метрикой, и текстом конституции. Упоминаются, правда, некоторые местности, вроде Аббевиля, где освобождение сначала не было санкционировано письменным актом; но это исключение.

Несмотря на то что хартии тщательно сохранялись в сундуках, ключи от которых находились только у муниципальных властей, лишь немногие из них дошли до нас в подлиннике, и большей частью мы знаем их по позднейшим подтверждениям. Между ними есть странные различия: так, хартия Корби заключает в себе только 7 параграфов, тогда как грамота маленького пикардийского местечка Мулен-Видам содержит их 60, то есть объем акта не стоит в соответствии с важностью места. Они составлены обычно в форме уступки сеньора, но иногда и в безличной форме. Что касается статей, то они обычно представляют собой беспорядочный перечень, часто неясный и иногда не лишенный противоречий; их содержание исчерпывается в общем освещением коммунальной связи, упорядочением отношений между коммуной и ее сюзереном, особенно в области суда и налогов, определением прав и привилегий горожан и их — как говорили тогда — вольностей: ограничением податей, налогов, барщины, дорожных пошлин, помещичьих прав, разъездной и военной службы, установлением форм и компетенции сеньориального суда. Хартия редко описывает нам муниципальную конституцию во всей ее совокупности; обычно она упоминает лишь о нововведениях, разъясняет сомнительные пункты и обходит молчанием те части установленного порядка, которые не подвержены спору; этим и объясняется их кажущаяся несвязность, неопределенность и неполнота.

Зато хартия часто устанавливала пункты обычного права и служила до известной степени гражданским и уголовным кодексом. «В силу хартии, — говорит Гвиберт Ножанский, — оброчные присуждаются за нарушение законов лишь к определенному законом штрафу». Вот в какой, часто наивной, форме выражались эти постановления: «Кто совершит убийство в городе, тот нигде не найдет убежища. Если он спасется от наказания бегством, то его дома будут срыты и имущество конфисковано, и он не сможет вернуться, пока не примирится с родственниками своей жертвы и не уплатит 200 су: 100 — сеньору и 100 — коммуне на укрепления. Кто ранит кого-нибудь оружием в городе и будет уличен свидетелями, тот уплатит 10 ливров: треть — пострадавшему, треть — сеньору и треть — коммуне на укрепления. Кто ударит кого-нибудь в городе, заплатит 100 су. Кто вырвет у кого-нибудь волосы, заплатит 40 су. Кто обругает кого-нибудь, заплатит 40 су. Кто ранит кого-нибудь оружием в пределах городского округа и будет уличен двумя свидетелями, заплатит 100 су, а если убьет, то — 10 ливров: из них 100 су — сеньору и 100 — коммуне на укрепления» (хартия Сент-Омера, 1168 г.).

Большинство коммунальных хартий старалось также обеспечить безопасность иностранных купцов: «Если чужеземный купец приедет в Бове на рынок и если кто-нибудь нанесет ему убыток или оскорбление в пределах городского округа; если об этом будет подана жалоба мэру и купец сумеет найти своего обидчика в городе, то пэры будут судить его, если только купец не будет принадлежать к числу врагов коммуны». Наконец, эти акты почти всегда, в самых разнообразных выражениях, устанавливали принцип солидарности граждан. «Все люди коммуны будут помогать друг другу всеми силами», — говорит санлисская хартия. «Каждый из людей коммуны, — читаем мы в хартии Аббевиля, — будет хранить верность своему присяжному, будет поддерживать его помощью и советом». «Если кто-нибудь, — гласит другая грамота, — совершит проступок против человека, присягнувшего этой коммуне, то пэры коммуны, если им будет принесена жалоба, будут вершить суд и расправу над телом и имуществом виновного по своему усмотрению». Но не всякий подобный договор необходимо заключал в себе все эти разнообразные пункты: какая-нибудь статья, подробно развитая в одном акте, в другом совсем отсутствовала. Иногда договор состоял даже только в амнистии или в добровольной уступке сеньора, выраженной в немногих строках.

Тем не менее не следует преувеличивать это разнообразие и думать, что каждая хартия представляла собой особый тип. В самом деле, некоторые из них играли роль образцов: им подражали, их списывали и передавали из города в город. Между 1130 и 1194 гг. граф Понтье дал Аббевилю конституцию «согласно с правами и обычаями амьенской, корбийской и сен-кантенской коммун». Ардр организовал свою коммуну в XII в. по образцу сент-омерской, Атье и Феррьер (департамент Сомма) — по образцу перепиской. Эти заимствования объясняются или тем, что некоторые хартии приобретали известность вследствие достигнутых успехов и удачного применения на опыте; или тем, что крупные центры заразительно действовали на мелкие окружавшие их города, как Суассон и Дижон, хартия которого была принята во всем Бургундском герцогстве; или тем, что какой-нибудь сеньор из политических соображений заставлял принять одну и ту же конституцию в целом ряде подвластных ему местностей. Нужно ли упоминать, что именно такова была история «Руанских установлений»? В Северной Франции город, служивший метрополией, носил название chef de sens; города, организовавшиеся по его образцу, спрашивали у него разъяснений, когда смысл какой-нибудь статьи или параграфа казался им неясным. Совещание предписывалось обычаем, а иногда — законом. Хартия являлась как бы священным текстом, который метрополия диктовала в минуту вдохновения и который только она была вправе комментировать.

Коммуна — коллективная сеньория. Давно высказано мнение, что коммуна, как целое, отвлеченное от представления о составляющих его индивидуумах, была не чем иным, как коллективной сеньорией. Это уподобление города феоду, как оно ни кажется странным, вполне оправдывается и допускается всеми современными историками. Заметим прежде всего, что коллективные сеньории не были редки в Средние века; таковы были, например, аббатства и капитулы. Коммуны, возникшие во время расцвета феодальной системы, когда сеньориальный режим опутывал и теснил все — государство, личность, идею, — роковым образом отлились в феодальную форму и выросли в ней. Как ни был, по-видимому, силен буржуазный элемент в коммуне, но в действительности она обладала всеми качествами феодального владельца, и свободный город был феодом.

Отношения между коммуной и ее сюзереном: оммаж, повинности. Отношения между жителями и их сеньором, их взаимные обязательства были тождественны тем, которые в феодальном обществе связывали сюзеренов с их благородными вассалами.

Сеньор имел обязанности как по отношению к своим горожанам, так и по отношению к своим баронам; он обещал не только уважать их привилегии, но и покровительствовать им: «Я обеспечу им мир со стороны всех людей, — говорит в 1127 г. граф Фландрский в грамоте сент-омерской коммуны, — я буду поддерживать и защищать их против моих людей».

Взамен этого город, подобно вассалу, должен был давать сеньору клятву верности, был повинен ему помощью и военной службой. Примеры таких присяг, которые коммуны приносили через своих магистратов, весьма многочисленны; по содержанию и форме они почти совпадали с феодальной клятвой: «Мы клянемся, — говорили консулы Периге, — сохранять верность нашему господину, королю Филиппу II, славному королю Франции, и его наследникам против всех мужчин и женщин, как живых, так и мертвых». Эта клятва была повторяема при всякой перемене сюзерена, а в некоторых местностях — и при всякой смене муниципалитета.

Что касается денежных обязательств, то они были в разных местах неодинаковы; некоторые коммуны платили дань своему сеньору, но размеры этой дани всегда были установлены вначале и не могли изменяться. Кроме этой суммы, утвержденной раз навсегда, барон не мог облагать горожан никакой другой податью. Многие города в силу своих привилегий были даже совершенно свободны от оброка. Но все города без исключения обязаны были, как и вассалы, доставлять субсидии, феодальную помощь, в известных четырех случаях.

Военная служба коммун. Точно так же они были повинны ему военной службой (ost et chevauchee). В одном месте община несла эту обязанность лишь в пределах определенного пространства вокруг коммуны, в другом — лишь в течение известного количества дней. По акту 1212 г. Систерон выставлял в войско своего сеньора, графа Форкалькье, 100 пехотинцев и 5 всадников в полном вооружении, но только в случае необходимости, причем граф мог удерживать этот отряд при себе не долее одного месяца в году и не мог вести их за пределы графства; в 1257 г. та же местность обязалась доставлять Карлу Анжуйскому 200 вооруженных человек (в том числе 50 стрелков из арбалета), которые должны были служить за свой счет ежегодно в течение 50 дней на всем протяжении графств Прованского и Форкалькье. В 1176 г. Ницца обязана была доставлять графу Прованскому 100 сержантов для разъездов между Сианью и Варом, и 50 — для разъездов между Сианью и Роной. В других местах эта повинность была гораздо легче; служба, которую обязана была нести маленькая брюйерская коммуна в Пикардии, ограничивалась одним днем. Некоторые местности несли свою службу на море, например, Марсель, Байонна. В 1242 г. Генрих III Английский велел жителям Байонны послать их галеры к Ла-Рошели и причинить этому городу возможно больший вред. Эти обязательства не были безусловны и подлежали известным ограничениям; так, горожане Вальми в 1202 г. были обязаны военной службой графине Бланке Труаской лишь в тех случаях, когда она сама или, по крайней мере, кто-нибудь из ее дома находился при войске; часто также выговаривалось, что эта помощь будет требуема лишь в случае набега, или же что господин не будет требовать ее против известных лиц, особенно против короля, императора или церкви. Часто свободные города, как и феодальные замки, подлежали выдаче и возвращению по первому требованию сюзерена.

Военная служба была очень не по душе жителям, особенно в Северной Франции; эти походы отрывали мирных горожан и купцов от их занятий и привычек, обычно для того, чтобы осуществить какой-нибудь честолюбивый замысел, им совершенно чуждый. Их роль в этих походах была в общем довольно жалка. В 1127 г. кастелян Гента, если верить летописцу Тальберту, велел жителям собраться всей коммуной и произвести нападение на замок Брюгге, «так как они славились своим искусством в осадах и битвах и их силы были «бесчисленны». Но такие известия редки. Ошибочно думать, что французские города играли в войнах XII и XIII вв. такую видную роль, какую нередко приписывали им новейшие историки. Только невнимательное отношение к тексту летописи дало возможность допустить, что во время немецкого нашествия 1124 г. городские ополчения содействовали защите национальной территории. При Бувине их поведение было далеко не так славно, как думают некоторые: будучи смяты в начале сражения, они едва не погубили судьбу этого дня, оставив короля без прикрытия. Если их служба и была полезна, то лишь внутри укреплений; английские короли поняли это и, чтобы обеспечить защиту своих городов на континенте, обратили большую часть их в коммуны. То же самое наблюдалось и во Франции: Корби сумела дать отпор фландрскому графу Филиппу Эльзасскому (1185), и Мант, осажденный английским королем в 1188 г., защищался довольно долго, пока не был выручен Филиппом Августом. Но к дальним войнам они относились небрежно. Поэтому впоследствии они часто старались откупаться от военной службы. Арра, вместо того чтобы выставлять тысячу сержантов, добился разрешения платить 3 тысячи ливров; Бове доставлял по своему выбору 1500 ливров или 500 сержантов. В XIII в. во всех городах, зависевших от короны, военная повинность мало-помалу была заменена денежной податью, и личная служба сохранилась лишь в виде сторожевой повинности. Но эта черта еще не уничтожает сходства между городом и феодом: ни один из сеньоров не старался освободиться от военной повинности таким нерыцарским способом.

Сеньориальные права коммун. Если коммуны несли феодальные обязательства по отношению к своим сюзеренам, то они, в свою очередь, обладали целым рядом сеньориальных прав. Прежде всего, приобретая поместья, они могли отдавать их в лен и таким образом создавать себе вассалов, которые должны были служить в их войске. Особенно много вассалов было у городов Южной Франции: в 1220 г. Пьер и Жеро Амик принесли Авиньону феодальную присягу за села и замки, полученные ими в лен от этого города. Так же как и вельможи, коммуны занимали особое место в дворянской иерархии.

Как между баронами одни были совершенно независимы от вмешательства короля, а другие, наоборот, стояли в тесной зависимости от своих сюзеренов, так узы верности, связывавшие городскую общину с ее господином, могли быть и очень тесны, и чрезвычайно свободны. Наибольшей независимостью пользовались итальянские города. Города Южной Франции, особенно Прованса, были почти столь же свободны: аптская коммуна дает клятву верности империи и несет службу при императорском дворе, но во всех остальных отношениях она совершенно свободна. Арль, заключающий в себе 300 укрепленных и снабженных башнями домов, действует в XIII в. как самостоятельное государство; в 1222 г. он приобретает от монмажурского аббатства замок Мирама; в 1224 г. он покупает сеньорию Орейль близ Кро; в 1225-м получает от Гюга де-Бо пруд Валькаре, землю, носящую название Лонклонг, и виноградники в Камарге; в 1226 г. он дает взаймы Раймонду VII Тулузскому 40 тысяч су и получает взамен местечки Барон, Мальмиссан и Нотр-Дам-де-ла-Мер; в то же время городской совет отправляет депутацию из 12 граждан, чтобы заключить «союз, дружбу и сообщество» с французским королем Людовиком VIII. В другом году генеральный совет и старшины цехов отправляют восемь граждан Арля для переговоров с графом Прованским; депутатам дают полномочия располагать даже самостоятельностью города. Эти примеры, охватывающие небольшой промежуток времени, показывают, насколько реальна была автономия города. Немногие сеньоры имели более гордый девиз, чем тот, который в XII в. красовался на муниципальной печати Арля. На одной стороне был представлен город с тремя возвышающимися над ним башнями и с такой надписью: «Город Арль есть враг и меч для врагов» (Urbs Arelatensis est hostibus hostis et ensis); на обратной стороне был изображен лев, и надпись гласила: «Благороднейшим считается гнев льва» (Nobilisinprimis did solet ira leonis). He менее свободны были Марсель, Безье, Нарбонна, Монпелье, Тулуза и Периге. Независимость этих богатых городских общин можно сравнивать с независимостью крупных феодалов.

Если в Италии и на юге Франции сеньоры удержали за собой лишь почетные привилегии верховной власти, то во всех остальных областях они сохранили более обширные, более реальные и непосредственные права над коммунами. Общины Северной и Северо-Восточной Франции, Артуа, Пикардии, Фландрии, Бургундии приобрели большие привилегии — право суда и самоуправления; но они не представляли собой самодержавных государств: в политическом, финансовом и военном отношениях они были вполне подчинены, как и большинство феодов, вассальным обязательствам. В Англии и англо-нормандских областях Западной Франции влияние сюзерена было еще значительнее: в тех местностях, где были приняты Руанские установления, ему принадлежала большая часть доходов, верховный суд и контроль над муниципальной администрацией; горожане пользовались лишь минимумом прав, какими могла обладать коммуна; также ограничены были права городских общин и в Германии, и полную автономию они приобрели только во второй половине XIII в.; германские, английские и англо-нормандские города можно сравнить со скромными феодами, владеющими лишь частицей суверенитета.

Право войны и мира. Все эти общины обладали правом войны и мира, одни — безусловным, другие — с известными ограничениями, а некоторые — лишь в самых ничтожных размерах. В 1082 г. Каркассон воевал с феодалами; немного позднее Тулуза, Марсель, Авиньон, Периге и Нарбонна заключали между собой союзы, отделялись, снова сближались, враждовали с сеньорами, мстили за свои обиды с оружием в руках, осаждали неприятельские города и нападали на замки оскорбивших их дворян. Арль замешан во все интриги и во все войны своей страны, ищет союзов и ссор даже за горами, соединяется с Генуей против Пизы, несколько лет спустя заключает с Пизой союз, без устали воюет и заключает договоры. Эта неугомонная пылкость, которую не могла удержать никакая узда, была свойственна многим городам Южной Франции. Что касается северных коммун, которые пользовались меньшей самостоятельностью, то их право войны и мира было обычно ограничено. Тем не менее почти все они обладали одной странной привилегий, очень походившей на право частной войны. Вначале, когда кто-нибудь обижал их, они имели право сжечь жилище виновного; это право называлось droit d’arsin. Но если месть была мила сердцу вспыльчивых граждан, то она могла быть чрезвычайно опасна для них, потому что в ту эпоху дома строились большей частью из дерева и огонь мог распространиться по всему городу. Поэтому позже, вместо того чтобы сжигать жилище обидчика, предпочитали разрушать его, и право поджога превратилось в право поломки дома (droit d’abatis de maison). Когда здание, на которое обрушивался народный гнев, находилось в ограде города, то исполнение приговора обычно не представляло затруднений, но когда надо было разрушить замок, расположенный вне города, то устраивался настоящий военный поход; город созывал свою милицию, призывал вассалов и просил помощи у союзных городов.

Союзы между коммунами. Наконец, сознание сходства своего происхождения, сознание того, что опасность, с которой им приходилось бороться, и политика, которой им приходилось следовать, одинаковы, иногда объединяло города и местечки одной страны в крупные союзы, направленные против общих врагов, совершенно так же, как в некоторых странах, например в Англии, большинство знатных феодалов объединялись против деспотов-королей. В Италии, где города были смелы и сильны, эти отношения привели к созданию могущественных лиг, о которых иногда разбивалась сила феодалов и даже могущество императора; достаточно вспомнить историю ломбардской лиги. Благодаря этим федерациям важнейшие из городов, связывая со своей судьбой судьбу второстепенных местностей, превращались в настоящие республики. Лишь путем заключения союзов между собой, или с населением деревень, или с соседними сеньорами немецким городам удалось в XIII–XV вв. обеспечить свою торговлю и отстоять свою независимость: история рейнской лиги и швабского союза представляет немало славных страниц. Наконец, в Южной Франции крупные центры также заключали прочные союзы, которые, однако, менее известны, так как не принимали участия в столь крупных событиях: Арль, Авиньон, Марсель и один сеньор по имени Барраль де Бо заключили в 1247 г. наступательный и оборонительный союз, который просуществовал 50 лет; при этом каждая коммуна обязывалась содержать 100 всадников в военное и 50 — в мирное время; Марсель и Авиньон должны были, кроме того, вооружать 10 судов для охраны Камарги в течение двух месяцев жатвы. На севере такие союзы несравненно реже: общность хартии создавала между метрополией и городами, принявшими ее конституцию, лишь формальную связь. Во Фландрии в XII в. зародилось нечто вроде федерации коммун, в которой роль метрополии играл Арра; но вследствие различных перипетий, которые в конце века расчленили эту провинцию и несколько позже привели к образованию графства Артуа, этот союз распался и между составлявшими его городами началось торговое соперничество. Кроме того, подозрительная королевская власть мешала этим робким союзам превращаться в лиги, которые могли бы сделаться опасными для верховной власти, и все попытки такого рода предупреждались или сурово подавлялись. Еще в конце XIII в. законовед Бомануар видел в них грозную опасность, напоминал пример ломбардских городов и Фридриха Барбароссы и заявлял, что, лишь только образуется такой союз, следует уничтожить его, отнять льготы, разрушить города, заключить в тюрьму жителей и перевешать вожаков.

Внутреннее устройство коммуны; граждане и горожане. У себя дома коммуны были вполне или отчасти господами своих судеб; они издавали законы, судили, руководили администрацией и управляли своими финансами. Но что следует понимать под словом «коммуна»? Из каких элементов состояло это коллективное правительство? Надо думать, что в принципе каждым из освобожденных городов управляли те лица, которые объединились между собой и составили заговор с целью вынудить у сеньора уступку известных льгот. Но как многочисленна была эта ассоциация, была ли она открыта для всех, кто хотел вступить в нее, или, напротив, она представляла собой замкнутый кружок? Все наводит на мысль, что в героическую эпоху опасных столкновений и переговоров вожаки должны были стараться набирать возможно большее количество союзников, и нет сомнения, что в коммуну оказывались завербованными все жители, даже против их воли. В некоторых центрах эта широкая система всеобщего участия удержалась навсегда. Гильом, граф Форкалькье, давая в 1206 г. грамоту Маноске, предоставил жителям право собираться, когда они найдут это нужным. В Марселе по важным вопросам совещался весь народ. В Лионе все общественные акты начинались таким образом: «Мы, граждане, народ и община города Лиона, собравшись по обычаю», и т. д. Точно так же в Бове, Санлисе, Руане всякий, кто жил в ограде стен и в предместьях, обязан был присягать на верность коммуне: «Если кто-нибудь откажется от этого, — гласит компьеньская хартия, — то все остальные постановят приговор о том, как распорядиться с его имуществом». В этом случае все жители без исключения получали наименование граждан (citoyens) или горожан (bourgeois), первое — в епископских резиденциях, второе — в остальных городах.

Но чаще всего пользование политическими правами составляло монополию привилегированного сословия. Иногда этого права были лишены крепостные, незаконнорожденные, несостоятельные должники, порой даже весь рабочий класс. Во многих городах, как, например, в Суассоне, Нойоне, Лане, муниципальная конституция предоставляла политические права лишь тем лицам, которые не только жили, но и владели домами в пределах ограды; кроме того, гражданин, удовлетворявший этим предварительным условиям, обязан был уплатить вступительный взнос, который был неодинаков в различных местах и иногда соразмерялся со степенью состоятельности кандидата. Здесь в выгодах и преимуществах ассоциации принимали участие одни собственники.

В Турне убийство влекло за собой для виновного потерю гражданских прав, но он мог откупиться от этого наказания, уплатив четыре парижских ливра.

Положение дворян и людей церкви было в разных местах различно: в иных городах они были допущены к участию во власти, в других — совсем устранены. В городах Италии и Южной Франции вавассоры, капитаны и рыцари занимали видное место и пользовались всеми общественными привилегиями, но в северных городах первые два класса обычно с честью устранялись; дворянам и духовным иногда дозволялось присягать коммуне, но они отнюдь не входили в ее состав. Тем не менее этот закон, как и все средневековые, допускал множество исключений. В Сен-Кантене и Эре среди полноправных граждан насчитывалось и несколько рыцарей. В одном указе Филиппа Августа от 1180 г., относящемся к Корби, прямо говорится, что муниципальная община состоит из рыцарей, духовных и горожан. Известно даже, что в начале XIII в. один могущественный барон, Энгерран де Куси, был гражданином Лана, а сеньор Понтье — мэром Аббевиля. Но эти исключения не ослабляли действия общего правила.

Таким образом, в большинстве случаев привилегиями пользовалось лишь меньшинство; простонародье, ремесленники не принимали никакого участия в управлении; класс богатых купцов, усиленный на юге несколькими дворянскими семьями, один пользовался властью; только они, а не обыватели, были гражданами или горожанами: «Обыватели, — говорит один писатель того времени, — это те, которые живут в городах и не пользуются муниципальной свободой». И по мере того как развивалось благосостояние городов, как муниципальные привилегии становились все более ценными, а муниципальные должности — более выгодными, в состав общины все реже допускались новые лица, и правящая каста стремилась сделаться все более замкнутой; лишь в немногих местах нося характер демократии, этот политический строй обычно освящал господство своего рода денежной аристократии, а иногда становился даже добычей олигархии.

Общее собрание жителей; парламент. В некоторых коммунах источником всякой власти являлось общее собрание горожан; оно не только назначало магистратов, но отчасти руководило управлением непосредственно, обсуждало важные дела, принимало или отвергало налоги. В южных городах эти собрания носили название парламента; в Э в начале XIII в., нотабли (probi homines) время от времени собирались in pleno parlamento. В Нарбонне собрание созывалось не менее одного раза в месяц, в Систероне и Монпелье — также очень часто. В Марселе весь народ собирался на площади Sainte-Marie-des-Accoules перед ратушей (Palatium communis Massiliae); с балкона ему сообщали решения совета и выработанные проекты, и он утверждал их одобрительными возгласами или отвергал резкими криками. В Лионе в 1292 г. все жители без исключения были торжественно, при звоне большого колокола, созваны в церковь Св. Низье, чтобы решить вопрос о принятии или отклонении опеки французского короля; явилось большое количество народа (более двух третей горожан), и все собрание приняло то, что ему предлагали. И что особенно любопытно: документ, передающий нам это известие, сообщает, что этот митинг не представлял собой ничего необычного: more solito. Здесь мы видим, по крайней мере, внешние признаки непосредственного управления, но последнее было возможно лишь в простейших случаях, когда вопросы были ясно поставлены и когда политическая ассоциация в ее целом должна была лишь принимать положительное или отрицательное решение. Притом нельзя сказать с уверенностью, особенно в отношении больших городов, представляло ли подобное решение действительно волю большинства. За исключением тех случаев, когда общее собрание владело правом назначать магистратов, его влияние на ход дел могло быть лишь спорадическим и его контроль над ними — мало обеспеченным.

Муниципальная магистратура; южные города. Совершенно иную роль играли магистраты: они-то и были в действительности правителями и администраторами коммуны.

В организации этих магистратур не было ничего однообразного; их численность, наименования и состав были различны в разных местах. На юге Франции эти муниципальные должностные лица часто носили имя консулов или советников (consiliari); так, консулы были в Марселе, Авиньоне, Нарбонне, Лектуре, Альби, Монпелье и др. В Тулузе, где их собрание составляло капитул, их называли то consules de capitulo, то capitularii — слово, которое в народном языке превратилось в capitouls; вот почему ратушу называли Капитолием, чего вовсе не следует приводить в связь с мнимыми преданиями древности, как ошибочно утверждало местное тщеславие в XIV в. В Бордо и окружающей его области — в La Reole, Mont de Marsan, Dax — власть находилась в руках мэра и присяжных (jurati) — слово, от которого в XVI в. произвели для обозначения всей этой коллегии термин jurade. В других местах управление находилось в руках синдиков.

Число этих должностных лиц часто колебалось между 2 и 6; иногда оно было более значительно: в Авиньоне имелось 8 консулов; в Марселе — 12, в Тулузе — 24, в Бордо — 50 присяжных, в Монпелье — 12 старших консулов (consuls majeurs), в руках которых сосредоточивалась администрация, и 7 консулов, являвшихся представителями 7 классов населения.

Обычно они управляли не одни, а с помощью одного или двух советов, представлявших собой настоящие совещательные палаты. Так, в Марселе существовала в XIII в. коллегия из 89 лиц; громадное большинство членов, около 80, принадлежало к первому классу граждан — к классу богатых горожан; второй класс — класс духовных, владевших титулом доктора, имел в совете 3 представителей; остальные 6 были старшинами цехов. В Арле publicum consilium состояло из архиепископа, консулов и наиболее видных горожан (principes). В Бордо, во время господства англичан в XIII в., рядом с магистратурой существовали два собрания; одно состояло из 30 советников, другое — из 300 граждан, носивших название защитников.

Избирательная система (где она существовала) была неодинакова в разных городах. В Лектуре, в Альби консулы назначались прямой подачей голосов всех граждан, но этот способ был слишком прост, чтобы быть принятым повсюду, и наши предки часто предпочитали ему чрезвычайно запутанные системы. Предоставляя обычно долю власти членам коммуны, они в то же время признавали специальное право голоса за магистратами, оставляющими должность; эти два элемента, соединяясь в неравных частях, и составляли избирательное собрание, причем состав последнего мог быть чрезвычайно различен. Так, в Монпелье горожане назначали избирателей второго разряда, которые, вместе с отслужившими свой срок консулами, избирали 60 нотаблей; затем уже из среды последних по жребию выбирались новые магистраты. Во многих городах население было разделено на несколько классов, и каждый из них имел определенное число представителей; особенно дворяне почти всегда избирали отдельных чиновников, помимо избранных горожанами; в Арле было по 2 консула от каждого сословия, а позднее 4 — от дворян и 8 — от горожан; в Корде — 2 и 6, Рабастане — 2 и 8. В Ниме в 1208 г. для обеспечения общественного мира было решено, что горожане будут избирать дворянских консулов, а дворяне — консулов для горожан. Наконец, в некоторых городах сеньор сохранял право влиять на выборы; так, арльский архиепископ принимал участие в городских выборах. В1207 г., когда чиновники, отбывшие срок службы, не могли прийти к соглашению относительно назначения себе преемников, архиепископ назначил новых консулов собственной властью, «и народ принял их с благодарностью и благоволением». В других местах сюзерен выбирал этих магистратов по списку, составленному избирателями; иногда он только утверждал избрание, не принимая в нем участия.

Единственной общей чертой всех этих способов избрания было то, что доступ к высшим должностям в городах Юга был открыт лишь двум классам: дворянам и богатым горожанам, но не простонародью.

Почти повсюду горожане делились на партии, так что иногда было невозможно найти между ними людей, которые могли бы беспристрастно руководить общественной властью. Поэтому многие города Прованса, по примеру итальянских городов, прибегли к своеобразному учреждению — к подестату. Марсель в 1214 г., Арль в 1220-м, Авиньон в 1223-м призвали к себе на помощь иностранцев, пользовавшихся хорошей репутацией, большей частью знатных итальянцев, которые, будучи равнодушны к соперничеству местных партий, клялись править «без ненависти, лицеприятия, страха и личной выгоды». Их облекали неограниченной властью, и вся конституция была подчинена им. Это была временная диктатура, поставленная во главе коммунального строя; этот институт удержался до середины XIII в.

Самой характерной чертой в организации южных городов, бросающейся в глаза вопреки бесконечному разнообразию форм, является их независимость; они сами управляли собой через посредство магистратов, которых они избирали себе или одни, или, самое большее, по соглашению со своими сеньорами. Они обладали большой свободой в своих внешних отношениях и почти полной автономией внутри.

Магистратуры северных коммун. Иначе обстояло дело на севере. Здесь коммунальные магистраты также носили различные названия: во Фландрии, Артуа, Пикардии, Бургундии их называли вообще эшевенами, подобно местным судьям каролингской эпохи, часть функций которых перешла к ним; в других местах, особенно на западе, их называли jures (присяжными) — слово, тождественное с названием jurats, которое носили магистраты в области Бордо; часто их называли пэрами. В некоторых городах замечаются самые разнообразные наименования: в Сен-Кантене было два совета, высший — совет эшевенов и низший — совет присяжных. Лиллем управляли эшевены, rewards, voirjures (vere-jurati), присяжные и ганзейские графы. Руан, как и все местности, где были введены знаменитые установления этого города, управлялся собранием ста пэров и двумя небольшими коллегиями, члены которых избирались из числа ста пэров, — коллегией двенадцати присяжных и коллегией двенадцати советников. Кроме того, во главе каждой из этих коммун стояло лицо (иногда два или три), облеченное высшей властью и руководившее деятельностью муниципалитета; это мэр [maire или mayeur (major)]. В Турне это должностное лицо в виде исключения называлось прево (prevot), в Отене — vierg, Лилле — reward.

Хартии сообщают нам мало известий относительно принципов, которыми руководствовались при замещении этих магистратур. Долгое время думали, что основной особенностью всякой коммуны является периодическое избрание ее магистратов жителями. Это неверно: во многих, притом довольно сильных коммунах, магистраты назначались сеньором. В Камбре эшевенов и присяжных назначал архиепископ. В Отене vierg'oм был не кто иной, как откупщик герцога Бургундского; последний назначал также мэра и эшевенов Дижона. Согласно Руанским установлениям мэр должен быть выбираем герцогом Нормандским из списка трех кандидатов, составленного муниципальной общиной. В корбийской грамоте сказано: «Эшевены и эшевенаж означенного города принадлежат церкви» (Li esquevins et l’esquevinage de ladite ville sont et appartiennent a l’eglise). Иногда коллегия должностных лиц сама пополняла себя путем кооптации, В Руане действительная власть сосредоточивалась в руках ста пэров, которые сами назначали из своей среды присяжных и советников; когда один из этих пэров умирал, то остальные замещали его по собственному выбору, не советуясь с остальной частью коммуны. Наконец, из сказанного явствует, что во многих городах магистраты также не подвергались периодическому переизбранию: в Брюгге, Брюсселе и многих других местах их служба была пожизненной. Зато в других городах, как Athyes, мэр и двенадцать присяжных ежегодно назначались «по избранию и с согласия всего города» (per communem electionem et assensum ville). Эти аномалии станут понятны, если мы вспомним, что коммунальные конституции, как настоящие договоры, возникшие путем переговоров, покупок или войн, представляли собой результат соглашения; что горожане отнюдь не старались коренным образом изменять существовавшие органы сеньориальной администрации, но, напротив, по мере возможности сохраняли их и довольствовались тем, чтобы в общем приноровить их к своим надобностям, поскольку соглашался на это сеньор; наконец, что в одних местах горожанам удавалось совершенно забирать их в свои руки, тогда как в других местах они принуждены были делиться ими с сюзереном. Вот почему скабинат — древнее каролингское судилище, присвоенное баронами, — почти повсюду сделался правительством города, сохраняя часто черты смешанного учреждения, одновременно и феодального, и коммунального. Следует прибавить, что в течение XIII в. города все более стремились лишить сеньора последних признаков власти, выкупить эшевенаж и сделать его годовой должностью. Гент добился этогов 1212 г., Мондидье — в 1220-м, Брюссель — в 1234-м, Лилль — в 1235-м, Брюгге — в 1241-м; аналогичное право было даровано Дуэ в 1228 г., но, по любопытной особенности, магистраты этого города избирались лишь через каждые тринадцать месяцев.

Если это преобразование увеличило независимость коммуны как целого, то оно не принесло никакой выгоды массе жителей. Простонародье, может быть, принимало участие в коммунальной революции и всеми силами поддерживало общественные требования, но, по-видимому, оно вначале не заявляло притязаний на доступ к муниципальным должностям; оно просто переменило господ. Расстояние, отделявшее высшую буржуазию от простого народа, не только не уменьшилось, но постоянно увеличивалось. Как ни разнообразны и сложны были способы избрания, они повсюду имели тот результат, что власть постоянно оставалась в руках одних и тех же фамилий; эти привилегированные роды, постоянно снабжавшие города эшевенами, носили в городах Фландрии и Восточной Франции особое название — Lignages, или Parages; они составляли немногочисленную аристократию, которая все более суживалась. Иногда они ссылались на старинные права, чтобы оправдать и до некоторой степени узаконить ту монополию, которой они пользовались; так, в Вердене около конца XIII в. три семьи утверждали, что они некогда дали 20 тысяч ливров, чтобы выкупить у епископа виконтство города, и на этом основании требовали для себя исключительного права на занятие муниципальных должностей.

Менее искусная и менее независимая от вмешательства сеньора, муниципальная конституция северных городов отличалась еще более олигархическим характером, чем политический строй южных городов.

Компетенция коммунальных магистратов; суд. Эти должностные лица, являясь органами коммуны, действовали всегда от ее имени, хотя и не всегда могли считаться ее уполномоченными. Какова же была их власть, их прерогативы? Совершенно те же, какими пользовался владетель баронии. Прежде всего — и это было одно из существенных прав — они производили суд над своими согражданами, как сеньор — над своими крестьянами. В Средние века говорили: «Феод и суд — одно и то же». Могущественные коммуны Юга и присяжные города Севера обладали столь же неограниченной юрисдикцией, как и сеньоры; они присуждали виновных к штрафам, телесным наказаниям, смертной казни; они имели свои позорные столбы, у которых они выставляли и бичевали осужденных, свою виселицу, на которой их палач казнил тяжких преступников. Некоторые историки считали это право даже одним из существенных атрибутов коммунального строя. Это неверно: некоторые города, которые все памятники и даже их собственные хартии признают коммунами, обладали этим правом лишь отчасти. В тех местностях, где действовали Руанские установления, присяжные, избиравшиеся ежегодно пэрами, вели гражданские и уголовные дела, но в области уголовной юрисдикции им принадлежал лишь средний и низший суд, высшим же заведовали чиновники сюзерена. Первые присуждали к штрафу, тюремному заключению, выставлению у позорного столба, но к изувечению и смертной казни присуждали только последние. Другие коммуны владели только полицейской и дорожной юрисдикцией, а в некоторых местах, как, например, в Шони в Пикардии, мы не находим ни малейших следов самостоятельной юрисдикции.

Ученые долго спорили о происхождении этих судебных прерогатив, стараясь объяснить, каким образом простым горожанам удалось в такой большой степени раздробить феодальный суверенитет. Чтобы объяснить этот факт, надо прежде всего вспомнить, что трибуналы эшевенов часто являлись средоточием новых льгот, что эти магистраты, оставаясь судьями, нередко становились и первыми должностными лицами коммуны. Когда же, напротив, эшевенаж в силу обстоятельств сохранял свой сеньорильный характер, община все-таки приобретала самостоятельную юрисдикцию. Во-первых, в силу того рокового закона, по которому всякая власть стремится расширяться; во-вторых, вследствие естественного развития полицейских прав, которыми были облечены муниципальные власти (права мести, сожжения или сломки дома виновного), прав, которыми они пользовались против всех, кто оскорблял город или нарушал его интересы; в-третьих, вследствие установленной учредительными хартиями солидарности между горожанами, обязывавшей их помогать друг другу. Повседневное осуществление этих прав и обычаев влекло за собой известную юрисдикцию, которую легко было расширить рядом мелких захватов.

Дробление городов в судебном отношении. Кроме того, наше представление об этих городах было бы совершенно ложно, если бы мы думали, что хотя бы в тех из них, которые находились в наиболее благоприятном положении, от муниципальных магистратов зависело все население. Обычно в них оставались как бы островки, зависевшие от короля, сюзерена или частных лиц; в епископских городах епископ и его капитул всегда сохраняли юрисдикцию над монастырем, нередко даже над частью местности, а иногда и над всем городом, так как случалось, что освобожден бывал один бург; церкви, аббатства точно так же сохраняли за собой свои поместья; часто замок или крепость оставались подвластны кастеляну, виконту или наместнику епископа, вассалу или чиновнику сюзерена, епископа или короля; наконец, и другие лица могли владеть в пределах самого города феодами, изъятыми из юрисдикции коммуны, — улицей или кварталом, вроде квартала аббатства Saint-Vaast в Арра. В Амьене рядом с муниципальной юрисдикцией действовали юрисдикция епископа, представленного викарием, юрисдикция короля, представленного кастеляном, и юрисдикция графа, представленного другим кастеляном. Таким образом, коммуны никогда не охватывали всей территории тех городов, в которых они были установлены. Правда, они старались мало-помалу подчинить ее себе, пользуясь всяким удобным случаем, действуя то захватом, то переговорами или деньгами: Турне отнял у епископа всю его юрисдикцию. Но такого успеха достигли лишь немногие коммуны. Даже когда они достигли господства над всей территорией, заключенной в их стенах, в них оставалось еще множество горожан, которые по своему социальному положению были изъяты из-под власти коммунальных законов: дворяне оставались подсудными феодальным судам, духовные — суду церкви; рабы составляли, как и прежде, собственность своих господ; мы не говорим уже об известных группах лиц, встречавшихся в большинстве этих городов, — «свободные люди», «свободные горожане», «свободные слуги» (francs hommes, francs bourgeois, francs sergents), которые пользовались различными иммунитетами и зависели от какого-либо сеньора, церкви или короля. Историки муниципального движения слишком часто упускали из виду эти явления, но их следует помнить, если мы хотим представить себе, каков был внутренний строй коммуны и как текла ежедневная жизнь горожан.

Но и эти конституции, столь несходные в разных местах, и эти столь неравномерно распределенные судебные прерогативы, и эта невообразимая путаница соприкасавшихся и пересекавших друг друга территорий отнюдь не уничтожают сходства между городом и феодом; достаточно бросить взгляд на карту любой феодальной провинции, чтобы увидеть, как дворянские поместья врезывались одно в другое, как хаотически они спутывались и сколько прорех было в каждом феоде.

Законодательная и административная власть коммунальных магистратов. Коммунальные магистраты обладали законодательной властью, издавали указы и регламентировали промышленность. Они получали доход от штрафов, управляли — правда, очень дурно — муниципальными финансами, заведовали коммунальным имуществом, назначали и взимали налоги, необходимые для поддержки зданий и укреплений и для уплаты жалованья чиновникам: подати, дорожные, заставные и рыночные пошлины. Наконец, они командовали милицией, обучали ее и вели в бой. Но была одна привилегия, которой — по крайней мере, во Франции — никогда не делили с сеньорами даже наиболее независимые города: право чеканки. Хотя это и оспаривалось, но монет, чеканенных коммунами, не найдено[4].

В осуществлении этих многочисленных прерогатив магистраты, разумеется, пользовались помощью чиновников; таковы были муниципальный сборщик, называвшийся на севере argentier, depensier, tresorier, на юге — clavaire, и коммунальный писарь (clerc de la commune), настоящий секретарь мэрии, который был вместе с тем и регистратором суда; таковы были, далее, многочисленные служители, сержанты, приставы, полицейские чиновники, сторожа, привратники. В крупных городах некоторые функции поручались даже специальным комиссиям, каковы комиссия paiseurs — нечто вроде мировых судей, которые обязаны были склонять стороны к примирению до процесса, или gard’orphenes, которым поручалась опека над сиротами, а также другие комиссии, наблюдавшие за состоянием укреплений, раскладкой податей и т. д.

Коммунальная печать. Наконец, коммуны, пользуясь, подобно баронам, сеньориальными правами, имели свою печать — символ их судебной, административной и законодательной власти; это был знак освобождения, вступления в феодальный класс. Сначала они имели лишь одну коммунальную печать. Позднее эту большую печать стали прикладывать лишь к торжественным актам, имевшим значение для всей общины, и изготовили seel aux causes, называвшуюся в других местах seel aux connaissances, меньшего формата, для приложения к актам второстепенной важности, для утверждения приговоров, частных контрактов и т. д. Данные печати, сохранившиеся в большом числе, чрезвычайно любопытны: это неоспоримые документы, происходящие из самих коммун и чрезвычайно рельефно рисующие характер и стремления этих маленьких сеньорий. На одних, как, например, на сент-омерской печати, изображено заседание коммунального совета; на других, как, например, на аррасской печати, изображено само здание муниципалитета — монументальный навес, под которым собирались купцы и который стал теперь городской ратушей. Другие печати представляют уменьшенное изображение города или его стен. Нередки также изображения военного свойства — укрепленный замок, воин, мэр, стоящий с каской на голове и в кольчуге, со щитом и мечом в руке. На печатях Пуатье, Сен-Рикье, Сен-Жосса, Перонна, Дуллена изображен рыцарь в полном вооружении, олицетворяющий могущество буржуазии.

Вечевая башня. Кроме того, коммуна — укрепленное место, сходное с сеньориальным замком и окруженное стенами; оно имеет даже свою башню, так называемый bęffroi; это была высокая четырехугольная башня, которая возвышалась на одной из площадей города и на которой висели общественные колокола. Звонари, постоянно стоявшие на страже (отсюда и их название guetteures — дозорные), находились на ней безотлучно, наблюдая с одной и той же башенки за всеми точками горизонта, и при первом появлении опасности давали знать о ней населению. Они же призывали граждан в собрание, рабочих — на работу и жителей — к ночному покою, звоном давая знать, что пора тушить огни. Так как тогда города еще не обладали теми великолепными ратушами, какие некоторые из них построили себе в XIV–XVI вв., то каланча, за неимением гостиного двора, часто служила сборным местом для граждан. В нижнем этаже башни помещались пленники и арестанты; в следующем этаже находилась зала, где собирались эшевены; еще выше хранились архивы, хартии, печати и казна. Это был центр, сборное место города.

Освобожденные общины подобно рыцарям входили в состав феодальной иерархии в качестве вассалов и сюзеренов. Все равно, было ли их устройство вполне или лишь наполовину аристократическим, было ли число магистратов, носителей общественной власти, очень велико или ничтожно, их общей отличительной чертой являлось то, что они подобно феодальным владельцам пользовались судебной, законодательной и финансовой властью и имели особую печать и свою башню — эмблемы сеньории, осязательные знаки их сходства с феодальными поместьями. Когда король разрушал коммуну и обращал ее в свою собственность, он приказывал сломать печать и снести городскую каланчу; когда он завладевал феодом, то разрушал башню. Как внутри, так и снаружи коммуна представляется нам коллективной сеньорией.

Общественный мир в коммунах. Не следует думать, будто освободительные грамоты положили конец ожесточенной борьбе городов с сеньорами. Без сомнения, общины перестали быть жертвами изнурительного произвола, но они беспрестанно старались расширять свои прерогативы, тогда как сюзерены, в свою очередь, силились уничтожить сделанные ими уступки. С другой стороны, коммуны беспрестанно старались изгонять тех феодалов, которые сохраняли поместья или повинности на муниципальной территории; и так как освобождение доставило им могущественные средства нападения и защиты, то результатом этих стремлений были ожесточенные распри, острые и продолжительные кризисы. И как ни приятно обладать свободой и силами для борьбы, хотя бы она и была сопряжена с риском поражения, тем не менее населению, вероятно, не раз приходилось страдать.

Столкновения с церковью. Особенно с церковью бывали у горожан нескончаемые, иногда трагические споры. Если духовенство питало по отношению к ним чувство систематической враждебности, то и они относились к нему не с меньшей недоброжелательностью. Главным образом, они стремились подчинить его коммунальной подати, заставить его нести часть общественных расходов; это вызывало сопротивление и жестокие стычки. В начале XIII в., когда жители Вердена принудили духовенство платить налог, епископ собрал войско, осадил город и покорил его. Далее, коммуны нарушали судебные привилегии капитулов и аббатств, вопреки праву убежища разыскивали преступников в их поместьях, арестовывали вассалов и слуг духовных лиц. В Нойоне в 1222 г. магистраты захватили одного служителя капитула Богоматери на кладбище этой церкви и бросили его в тюрьму. Капитул тотчас наложил интердикт на город, отлучил мэра и присяжных. Тогда граждане собрались и с громкими криками «Коммуна! Коммуна!» ворвались в монастырь и собор, где изранили консисторского судью, декана и каноника; монахов преследовали по улицам, оскорбляли и освистывали. В 1294 г. в Лане два дворянина оскорбили горожанина; народ встал на защиту последнего и устроил охоту на обидчиков, но они скрылись в соборе; один сановник, надеясь спасти их, ввел их на башню, и так как их отказались выдать, то толпа оставила у дверей караульных; на следующий день набат призвал всех жителей к оружию, толпа с шумом ворвалась в церковь, схватила дворян и укрывателя и потащила их за ноги и за волосы по улицам и площадям к дому оскорбленного горожанина; здесь толпа принялась неистово бить их кулаками, палками и топорами и затем бросила в тюрьму, где один из них умер. В Бове, Реймсе, Арре все горожане обязуются ничего не продавать духовным и их слугам, то есть морят их голодом. Духовные сеньоры, со своей стороны, выказывали не больше мягкости: аббат Везеля, епископ Бове блокировали собственные города, запрещая жителям соседних местностей доставлять съестные припасы своим подданным. В 1305 г. епископ Бове, следуя примеру архиепископа Камбре, выдал свой город вооруженным шайкам, которые опустошили его огнем и мечом. В других местах церковные суды, поддерживаемые королевскими трибуналами, изнуряли общины штрафами. История суассонской коммуны представляет собой непрерывный ряд столкновений между городской магистратурой и капитулом. Бове, Корби, Лан, Сен-Рикье находились в постоянной вражде с церковью.

Братства горожан в городах Южной Франции. Не более спокойно было и в городах Юга. Здесь жители в интересах борьбы со своими общими врагами учреждали настоящие тайные общества, носившие название братств. В Марселе граждане в 1212 г. составили братство, «чтобы защищать невинных и противодействовать несправедливым насилиям». Тулуза, Байонна имели свои политические братства, которых сеньоры очень боялись. В Авиньоне в 1215 г., дворяне жаловались, что они ограблены братствами. В Арле в первой половине XIII в. архиепископу приходилось упорно бороться с этими присяжными товариществами. Около 1232 г. Бертран Аламанон в одной сервенте обвинял прелата в том, что он уморил в тюрьме некоего Жюнкера (может быть, Гильома Жонкьера) за принадлежность к одному братству. В 1235 г. одно из этих обществ свергает подеста, берет в свои руки бразды правления, заставляет всех жителей принести клятву покорности, овладевает дворцом архиепископа, его поместьями и скотом и доходит в своем безрассудстве до того, что налагает интердикт на церковь, справляя свадьбы без посредства церкви и запрещая продавать что бы то ни было духовным, даже носить им воду. Братство ежеминутно распадается и беспрестанно возникает снова, по мере того как возобновляются неистовые и непостоянные страсти.

Внутренние раздоры и социальная борьба. Когда горожане не боролись со своими общими врагами, они дрались друг с другом. Обычно граждане распадались на две или несколько партий, сгруппированных вокруг нескольких семейств, которые держали в своих руках общественные должности и оспаривали их друг у друга; они вели между собой бесконечные войны, продолжавшиеся из рода в род и столь ожесточенные, что во многих городах Юга они сделали необходимым, как мы видели, учреждение подестата.

В XIII в. эти фамильные соперничества осложнились чрезвычайно сильными социальными смутами. Вспомним, что во всех городах, даже там, где конституция носила вначале демократический характер, власть находилась в руках богатых горожан, которые правили безраздельно и бесконтрольно и неизменному, безмятежному счастью которых так завидовал один клирик из Труа в романе, носившем название «Renart le Contrefait». Эта каста, в такой же степени исключительная и замкнутая, как феодальный класс, обнаруживала жестокость по отношению к простому народу, который ее поддержал, изнуряла его налогами, повинностями и несправедливостью. Но народ, составлявший большинство жителей, не замедлил организоваться и образовать в среде большой коммуны маленькие ассоциации с собственными уставами и вождями; эти ассоциации в свою очередь составляли заговоры и затевали мятежи против аристократии. Особенно ставил он в упрек господствующей партии дурное управление муниципальными финансами; при всяком удобном случае он обвинял магистратов в лихоимстве и продажности и заявлял притязания на право контроля над ними. «И после этого, — говорит Бомануар, — когда коммуна требует отчета, они отлынивают, говоря, что отдали отчет друг другу». Неудовольствие было основательно, потому что города задолжали все более и более, как в Англии, так и во Франции, как в Германии и Италии, так и в Нидерландах. Последствием этого порядка вещей были частые бунты. В Бове в 1233 г. город разделился на два лагеря, на простонародье и знать, состоявшую, главным образом, из банкиров. Произошло восстание; народ бросился на банкиров, и с обеих сторон оказалось несколько убитых и раненых. Смута достигла таких размеров, что Людовик Святой счел нужным назначить в Бове чужого мэра. Едва последний въехал в город, как мятежники напали на него и принялись поносить его и рвать на нем одежду, крича: «Вот как мы делаем тебя мэром!» Тогда король пошел на взбунтовавшийся город, разрушил дома главных вождей восстания и посадил 1500 бунтовщиков в тюрьму.

В то время аристократия была еще слишком сильна, чтобы допустить умаление своих привилегий; но с течением времени зло, от которого страдало городское население, все более усиливалось, и в конце XIII в. народная ненависть разразилась такими страшными мятежами, что подавить их оказалось невозможным. В итальянских городах простонародье, или, как его называли во Флоренции, arti minori, добилось представительства в общественных советах. Во фламандской области — в Генте, Дуэ, Брюгге, Ипре, Арре — население восстало между 1275 и 1280 гг. В Руане около того же времени был убит мэр. Перед этим потоком грозных требований буржуазия принуждена была отступить, и в течение XVI в. фландрские, как и германские, коммуны предоставили рабочим корпорациям более широкое участие в муниципальных выборах.

Захват французских коммун королевской властью. Во Франции за водворение мира в городах и местечках взялась королевская власть. В царствование Филиппа Августа коронные легисты провозгласили тот принцип, что все коммуны королевства, расположенные как в феодальных сеньориях, так и на территории королевского домена, суть королевские города и зависят непосредственно от суверена. Их преемники успешно работали над проведением этой доктрины, перенося в королевский суд так называемые королевские дела, изъятые ими из ведения муниципальных судов, допуская в парламенте апелляции на приговоры последних, призывая на службу короля военные ополчения городов, контролируя деятельность магистратов, вмешиваясь в выборы и подвергая штрафам непокорные коммуны. Заботясь об удовлетворении народных жалоб и об ограничении произвола олигархии, королевская власть часто изменяла конституции городов к выгоде простого народа, но вместе с тем она пользовалась всяким удобным случаем, чтобы конфисковать муниципальные вольности, и вот каким образом. В царствование Людовика Святого Счетная палата простерла свой контроль на управление муниципальными финансами. Бюджеты городов, дошедшие до нас во множестве, показывают, что в большинстве случаев расходы превышали доходы и что в общем долг достигал огромной цифры. Но следует прибавить, что ответственность за это печальное положение дел в значительной степени падает на фискальную политику королевской власти: не довольствуясь тем, что общины были обременены налогами и податями, она старалась совершенно разорить их, взимала с них огромные штрафы за малейшие провинности, стремясь таким образом подчинить их себе безусловно. Это была изнурительная, грабительская опека, которая под предлогом правосудия обирала тех, на кого распространялось ее покровительство. Разоренные, волнуемые восстаниями простонародья, угнетаемые королевскими чиновниками, коммуны в конце концов отдавали себя во власть короны, что влекло за собой уничтожение их привилегий, их автономии и независимости. Таким образом покорились множество городов, особенно при Филиппе Красивом; те же, которые еще держались, сохраняли лишь тень своего прежнего положения. Следовательно, и в этом случае королевская власть поступала с городами точно так же, как с феодалами.

Мы преступили здесь хронологические границы, поставленные данному очерку; это было необходимо для того, чтобы изобразить политический и социальный строй, господствующий в городских общинах, и вызванные им последствия. Нескончаемые споры с сеньорами, ожесточенная борьба с духовенством, внутренние раздоры и гражданские войны, вызываемые тираническим правлением замкнутой олигархии, — такова была повседневная жизнь свободных городов в Средние века до тех пор, пока одни из них не преобразовали свой внутренний строй, а другие были подчинены короне. Эти муниципальные конституции иногда называли «мирными установлениями» (institutions de paix): горькая ирония! Никогда свобода не носила более воинственного, более исключительного характера, чем в этих маленьких республиках, и можно спросить себя, не было ли положение простого народа в них иногда так же печально, как и ранее. С этой точки зрения единственный результат коммунальной революции состоял в том, что она освободила массы от произвола одного человека, чтобы сделать их жертвой эксплуатации со стороны целой группы, и заменила сеньориальную власть господина коллективной сеньориальной властью нескольких буржуа. Тем не менее следует признать, что коммунальный строй, при всех своих недостатках, имел одну неоспоримую заслугу: он пробудил в городах общественное сознание, вывел жителей из духовного оцепенения, возбудил в них интерес к общественным делам и развил в них чувство благородной и независимой гордости, которую свобода внушает не только тем, кто пользуется ее благами, но и тем, кто стремится достигнуть ее.

Возрождение торговли. В XI в. феодальное общество начало медленно просыпаться от тяжелого сна. Страсть к путешествиям, приключениям сразу рассеяла общее оцепенение: таково завоевание Англии, обеих Сицилий, Португалии; таковы войны с испанскими маврами в Каталонии. Некоторые из этих предприятий носили политический, другие — религиозный характер; но все они способствовали развитию торговли, потому что благодаря им устанавливались сношения между теми странами, откуда выходили завоеватели, и теми, где они водружали свои знамена. С этого времени руанские купцы пользуются правом свободной торговли в Лондоне, где им разрешено иметь контору, и в английских гаванях; они сбывают здесь французские вина, материи и оружие, закупают шерсть и металлы. Именно в конце XI в. на Севере появляются продукты Юга: шелковые ткани Альмерии и Карфагена, арабские лошади из Испании, лимоны, апельсины, сицилийские и южноитальянские вина.

Еще более важные последствия имела возникшая тогда страсть к отдаленным паломничествам, которая мало-помалу охватила всю народную массу. Затем начинаются крестовые походы. Два мира, которые до тех пор не знали друг друга, теперь сближаются; две культуры, до тех пор чуждые друг другу, проникают одна в другую. Эти сношения, начавшиеся религиозной войной, кончились торговыми сделками. Торговля на Средиземном море быстро оживилась: Венеция, Генуя, Пиза не только обогатились благодаря перевозке в Палестину или Византию огромных масс паломников и крестоносцев, но, кроме того, вскоре перестали покупать сырые продукты и произведения Востока на константинопольских рынках и начали брать их в большем количестве и по более дешевым ценам непосредственно в портах Леванта, где кончался караванный путь из Дамаска и Багдада. После взятия Константинополя Венеция получила в этом городе отдельный квартал; она завладела почти всеми портами Архипелага и Ионического моря; она имела конторы на берегах Черного моря, в Алексии, у устья Днепра, в Солдайе (Судаке) в Крыму, в Тане, на Азовском море; все это были центры торговли с Южной Русью, народами Кавказа и каспийского бассейна, Арменией и Персией. Сирия и Малая Азия были уже покрыты сетью торговых контор. Оставались берега Африки; Пиза получила от мусульманских государей Египта и Триполи разрешение на торговлю с их подданными, такие же привилегии обеспечили себе Венеция и Генуя. Таким образом, весь Восток был открыт для итальянцев. Затем, по примеру Венеции, Генуи и Пизы, и другие города вступили в сношения с неверными: Барселона, Нарбонна, Монпелье, Марсель; это было началом их процветания. Вскоре Средиземное море сделалось самым оживленным торговым центром мира, и на его берегах вновь начали возникать крупные города. Это местное возрождение повлекло за собой общий расцвет торговли в Европе. Южные города, получая в изобилии продукты Востока, стали снабжать ими все страны в обмен на продукты их промышленности или почвы. Так наметились торговые потоки, изрезавшие старую Европу по всем направлениям.

Возрождение промышленности. При оживлении торговли естественно должна была развиться и промышленность. Во времена обособленности, предшествовавшей этому возрождению, каждое поместье само удовлетворяло почти все свои потребности, почти ничего не покупало извне, почти ничего не продавало и производило лишь то, что было необходимо для жизни его жалкого населения. Да и что можно было делать с излишком? Понятно, что производство ограничивалось лишь безусловно необходимым минимумом. Но когда снова образовался класс купцов, которые поднимались вверх по течению рек, проникали в страны, дотоле недоступные для них, и продавали предметы роскоши или полезные товары, то производство оживилось и расширилось. Необходимое обеспечивает существование, но только излишек придает жизни ее прелесть. И вот общество начало стремиться к излишку; каждая из этих маленьких провинциальных общин начала работать не только для того, чтобы самой прокормиться, одеться и вооружиться, но еще более для того, чтобы продавать излишек, из которого она сама не извлекала пользы. Вскоре производство расширилось. Мало того, оно не замедлило дифференцироваться. Прежде оно почти повсюду было однородно; ремесленники были вместе с тем и землепашцами. С того момента, когда возрождающаяся цивилизация положила конец экономическому раздроблению, каждая область присвоила себе специальный вид производства, в котором она могла достичь совершенства; каждый мог заниматься исключительно каким-нибудь одним ремеслом по своему выбору, так как производители были теперь уверены, что их произведения найдут сбыт. Одни остались при земледелии, другие обратились к промышленности, и она разделилась на целый ряд различных производств. В одном месте изготовлялись материи, в другом — оружие, в третьем — ювелирные изделия или предметы роскоши. Без сомнения, разделение труда, лежащее в основе всякого технического прогресса, еще мало продвинулось вперед; тем не менее в ту эпоху оно начинает развиваться: каждый округ, каждый фабрикант создают себе специальность. Таким образом, обмен не только должен был дать толчок производству, но и позволил ремесленнику жить исключительно своей промышленной работой, обратил промышленность в одну из форм независимой деятельности и сделал возможными возникновение крупных городов и коммунальную революцию.

С другой стороны, арабская промышленность вызывала в христианах чувство наивного восхищения; немецкая монахиня Гросвита в X в. называла Кордову «драгоценностью мира». Рыцарские поэмы первой половины XII в. описывали чудеса Востока, богатые ткани Сирии, персидские ковры, жемчуг, драгоценные камни, благовония Аравии и Палестины. Европа стала учиться у арабской культуры, и западное производство преобразилось. Именно у арабов западные фабриканты переняли способ выделки дорогих тканей; Триполи, Антиохия, Тир, Тортоза, Тивериада ткали шелковые материи: отсюда перешло в Европу это производство, обогатившее Венецию, а позднее и часть Франции; оттуда же перешло в Европу известное уже в Средние века искусство выделывать атлас, бархат, затканные золотом и серебром материи и легкие ткани вроде кисеи, газа, сандала и тафты. Мягкие ковры Востока славились уже в древности; европейские ремесленники старались сравняться с ними в этом искусстве, и со времен Филиппа Красивого в Париже существовали мастерские, где выделывались «сарацинские ковры». Левант славился своими красками; иорданское индиго, дамасская красная краска, шафран, лакмус и сандал были перенесены на Запад, а вместе с ними и употребление квасцов для укрепления красок. Если Венеция вскоре научилась плавить и резать стекло, то этим искусством она была обязана сирийским городам. У арабов же Запад заимствовал умение выделывать бумагу, сласти и сиропы. Наконец, из того же источника перешли к нам некоторые растения, культура которых породила новые отрасли промышленности, как например, конопля и лен, сделавшие возможным выделку полотна, затем тутовое дерево и сахарный тростник: первые рабочие, занявшиеся в Европе производством сахара, были поселены в Сицилии в 1239 г. императором Фридрихом II. Результаты этой выучки были громадны: производство сукон было преобразовано, Европа научилась выделывать белье и усвоила производства роскоши; промышленность сделалась более разнообразной, техника усовершенствовалась. Произошла полная экономическая революция.

Однако благодетельные последствия этого коммерческого переворота обнаружились бы медленнее, если бы общество не подверглось в то же время и политическому преобразованию, которое, со своей стороны, значительно способствовало развитию промышленности и торговли. Анархия X в., которая так тяжело отзывалась на рабочем населении, ослабела (Божье перемирие, рыцарство и т. д.). Наконец, все общество было увлечено в ту эпоху процессом концентрации: образуются крупные феодальные княжества и королевства. Деятельностью государей начинают руководить простые экономические соображения: они не только перестают грабить купцов, но начинают привлекать их в свои владения, устраивать на своих землях базары и ярмарки, приглашают ремесленников селиться в их городах. Таким образом, они стараются побуждать своих подданных к труду, сознавая, что, обогащая их, они обогащают самих себя.

Преобладание торговли над промышленностью в Средние века. Замечательно, что во время этого всеобщего возрождения промышленность только следует за торговлей. Когда установились торговые пути между Западом и Востоком, то купцы начали предъявлять спрос к европейской промышленности; таким образом, по главным меновым дорогам стали медленно возникать очаги производства. Предложение ремесленников было точно подчинено спросу торговцев, и эта особенность сохранилась в течение всех Средних веков. Действительно, промышленность, по крайней мере вывозная, оставалась смиренной слугой торговли: ремесленник не покидал своего местожительства, не ездил на ярмарки за сырым товаром, не знал, откуда его привозят, и, окончив свое изделие, не знал его назначения. Его интересы ограничивались только работой. Настоящим распорядителем работы, предпринимателем, был купец; он не работал своими руками, но посещал рынки и ярмарки, снабжал ремесленника сырыми продуктами, и когда специалист превращал их в готовые изделия, он снова покупал их, чтобы торговать ими в далеких странах.

Итак, ремесленник работал по приказанию купцов и производил лишь в меру их спроса. Купец был головой, ремесленник — лишь руками. Первый обладал своего рода экономической прерогативой и присваивал себе львиную долю барыша; из этого класса и набиралась повсюду буржуазная аристократия городов.

Затруднения местной торговли. Однако как ни велико было экономическое оживление, охватившее Европу в XI и XII вв., торговля в Средние века далеко не достигла того развития, на какое она была способна. Во-первых, местной торговли, то есть той, которая совершается в пределах города или округа, почти не было. В настоящее время — если оставить в стороне некоторые второстепенные производства, — фабрикант редко предлагает потребителю свои изделия непосредственно. Между производителем и потребителем стоят один или несколько посредников. Средние века боялись таких посредников, лавочников, или, как их называли, forestallers; тогда существовал свой экономический идеал в теории справедливой цены — теории, основанной одновременно на теологических принципах и на повседневном опыте. В силу этой теории каждая вещь должна продаваться за известную сумму, которая, во-первых, покрывала бы издержки производителя, во-вторых, обеспечивала бы ему справедливое вознаграждение за его труд. Каждый ремесленник должен был иметь лавку и торговал по мелочам. Точно так же производители, жившие в предместьях или окрестностях города, могли привозить свои товары в город лишь с тем условием, чтобы непосредственно предлагать их потребителям на рынке; если же они встречали по дороге купца, который предлагал купить у них весь груз целиком, чтобы потом распродать его по частям, то они должны были отвергать эту сделку, и тот, кто предлагал ее, подвергался преследованию. Перекупив товар, он мог бы продавать его по какой угодно цене: что сталось бы тогда со справедливой ценой? Указы, направленные к уничтожению этого незаконного вида торговли, были очень многочисленны, особенно в Англии; ослушники присуждались к выставлению у позорного столба. Тем не менее после преобразования крупных центров, когда городская жизнь совершенно утратила сельский характер, пришлось примириться с некоторыми видами посреднической торговли: базары бывали лишь один или два раза в неделю, а населению и в промежутках надо было кормиться. Тогда начали открываться лавочки, в которых купцы ежедневно продавали продукты, собранные или выделанные другими. В Париже в XIII в. были так называемые перепродавцы фруктов, зелени, масла, яиц, сыра и живности. Во Фландрии в первой половине XIII в. почти вся оптовая торговля в коммунах (villes a loi) производилась через посредство присяжных маклеров (makelares-jures). Их деятельность почти повсюду регламентировалась до мельчайших подробностей. Обыкновенно число этих посредников было ограничено, они несли ответственность за заключаемые ими сделки, их услуги были обязательны, получаемая ими плата была точно определена, и город вычитывал из нее известный процент в свою пользу; особенно строго воспрещалось им быть одновременно купцами и маклерами. Но эти немногие исключения не опровергают правила: местная торговля была в Средние века крайне незначительна.

Затруднения крупной торговли: дороги, мосты, гостиницы. Иного рода препятствия встречала крупная торговля. Первое затруднение, которое должны были преодолевать купцы, — это плохое состояние дорог. Во многих странах не было ничего, что напоминало бы ведомство путей сообщения. Бомануар утверждает, что в повседневной жизни различали пять видов дорог: проселочную дорогу, cariere (дорога для телег) — шириной в 8 футов; тракт — шириной в 16 футов; большие дороги — шириной в 32 фута, и дороги Юлия Цезаря, соответствовавшие военным дорогам Римской империи, — шириной в 64 фута. Но эти теоретические различия совершенно не соответствовали действительности. Если надзор за состоянием дорог и починка их принадлежали к числу обязанностей баронов, то на деле поддержка дорог зависела от произвола и доброй воли придорожных жителей: «Где начиналось нерадение, — говорит один английский историк Средневековья, — там начинались колеи или, вернее, рытвины». Это нерадение было всеобщим. Правда, повозки были тяжелы и солидны и могли выносить самые жестокие толчки, а всадники и пешеходы — выносливы. И все-таки дурное состояние дорог являлось крупным препятствием для торговли. Английский король Эдуард III был вынужден признаться, что все дороги в ближайших окрестностях Лондона настолько плохи, что извозчики и купцы «часто рискуют потерять то, что везут». В 1339 г. депутаты, созванные в парламент, не могли прибыть в Вестминстер к назначенному сроку, так как вследствие дурной погоды все дороги сделались непроходимыми.

Мосты были в XII в. редки; те, которые построили римляне, представляли собой развалины; их заменили деревянными либо понтонными мостами или просто паромами. Во многих местах приходилось переезжать вброд. Когда наступало половодье или реки переполнялись от дождей, то люди и животные тонули. Правда, этим делом занялась церковь, которая обратила постройку и поддержку мостов в дело благочестия. Однажды молодому пастуху из Виваре, Бенуа, почудилось, что Иисус Христос приказывает ему выстроить мост через Рону в Авиньоне, сборном месте паломников, отправлявшихся в Рим. Он склонил к своему делу епископа и земского судью, собрал тысячи рабочих и крестьян, нашел в римских развалинах необходимые материалы, и между 1177 и 1189 гг. авиньонский мост был построен. Та же ассоциация взялась заменить лионский мост, выстроенный из дерева и провалившийся, каменным, но ей удалось возвести лишь одну арку, и это предприятие было окончено муниципалитетом только два века спустя. Монахи или благотворительные общества построили в Париже малый мост Св. Духа и в Оверни, между 1265 и 1309 гг., мосты на Доре, Алье, Дордони и Сиуле. В Англии церковь также придала этим работам благочестивый характер. Ричард Келларнский, епископ Дургемский (1311–1316), поощрял к ним свою паству обещанием самых святых наград, и в его канцелярских книгах часто встречаются такого рода заметки: «.Memorandum… Монсеньор обещал сорокадневное отпущение всем, кто будет черпать из сокровищницы благ, дарованных им Господом, для оказания драгоценной и благодетельной помощи при сооружении и ремонте ботитонского моста». Светские братства, так называемые guilds, также иногда ставили себе целью поддержку мостов и дорог. Наконец, и некоторые частные лица, которым их богатство позволяло подобные траты, вменяли себе в заслугу постройку за свой счет проездов через реки. Не следует также забывать, что лондонский мост, оконченный в 1209 г. и вызывавший удивление всей Англии, был возведен стараниями королевской власти. И несмотря на все эти усилия, количество мостов было, по-видимому, очень недостаточно, а прочность арок была часто настолько сомнительна, что путник не решался вступить на них, не вручив предварительно своей поклажи и души Богу. Это не всегда происходило от недостатка необходимых средств для поддержки каменных сооружений: иногда эту обязанность брало на себя какое-нибудь братство; иногда основатель отписывал на свое сооружение недвижимое имущество, доход с которого предназначался для этой цели; например, королева Матильда, выстроив два моста в Стаффорде-на-Бау в XII в., уступила участок земли и мельницу бэркингской аббатисе, на которую была возложена обязанность чинить эти мосты. Иногда на мосту строилась часовня, и приношения верующих шли на покрытие издержек по ремонту; наконец, почти всегда сборщик взимал с проезжающих мостовую пошлину и взамен обязывался производить необходимые работы; он загораживал проход железным засовом и пропускал путника лишь по уплате пошлины. Но не все откупщики относились к своим обязанностям добросовестно; они собирали деньги, но, думая, вероятно, что, пока они живы, мост просуществует, делади из собранных денег «лучшее» употребление, тратя их на свои нужды. Кроме того, им подавали дурной пример: король Генрих III предоставил крупные доходы от лондонского моста «своей дражайшей супруге», которая, не смущаясь, присвоила их себе; лондонский мост, оставаясь без ремонта, скоро превратился в развалину, и для покрытия издержек по починке пришлось сделать сбор добровольных подаяний по всей стране. Но зима 1282 г. была очень сурова; от снега и мороза в настиле моста образовались трещины, и пять арок обрушились. Подобные катастрофы не оказывались редкостью, да и мосты, которые не обрушивались, были немногим лучше. Когда в 1839 г. разрушили мост в Stratford at Bow, то увидели, что одна арка была проломана насквозь: глубокие колеи пробили колеса в камне да копыта лошадей избили настил. В 1376 г. общины нескольких английских графств жаловались парламенту, что один мост на Тренте, вблизи Ноттингема, лежит в развалинах и что всадники и извозчики, проезжающие по нему, нередко проваливаются и тонут.

Дороги были не только опасны, но часто и пустынны, особенно в гористых местах, и купец рисковал не найти на них ни очага, ни ужина, ни ночлега. И здесь в конце X в. пришла ему на помощь церковь. Альпийская и пиренейская дороги были усеяны монастырскими домами, исполнявшими роль странноприимных домов; самыми знаменитыми из этих учреждений были гостиницы, находившиеся на Большом и Малом Сен-Бернаре. Такие же убежища были построены на суровых плоскогорьях Центральной Франции, и в темные ночи, во время бури или непогоды, в монастыре звонили во все колокола, чтобы указать путь заблудившемуся путнику. Наконец, на больших дорогах, особенно вблизи мостов, нередко можно было встретить такие же гостиницы, где толпились богомольцы и купцы.

Дорожные сборы и пошлины. Менее страшны, но более обременительны были бесчисленные подати, взимавшиеся с перевозимых товаров и обозначавшихся общим названием дорожных пошлин. Пользуясь анархией IX и X вв., сеньоры умножили их до бесконечности. Способ взимания был очень прост: они загораживали дорогу или реку и пропускали купцов не иначе как за плату. Вначале купцы протестовали, но должны были покоряться, и спустя несколько лет обычай становился законом. По мере того как королевская власть крепла и начинала сознавать свои обязанности, она не раз делала попытки уменьшить количество этих пошлин и напоминала сеньорам, что они должны употреблять эти доходы на поддержку рек и дорог; в 1254 г. парламент присудил сеньора де Кревекёр к возврату купцам того, что он незаконно отнял у них. Но эти усилия были тщетны; количество пошлин по-прежнему было очень велико. Еще в XIV веке их насчитывали 74 на Луаре от Руана до Нанта, 12- на Алье, 10 — на Сарте, 60 — на Роне и Соне, 70 — на Гаронне или на дорогах области, лежащей между Реолем и Нарбонной, 9 — на Сене между большим парижским мостом и Рош-Гюйоном. Эти пошлины взимались под самыми разнообразными предлогами и названиями, таковы были: peages на мостах и реках; cauciages, или проездные пошлины, на дорогах; cayages, или rivages, то есть береговые пошлины; portages, или passages, у городских ворот; conduits, или travers, соответствовавшая тому, что мы называем теперь транзитной пошлиной; для каждого товара существовал особый тариф. Обоз с сукном, проезжавший через парижскую территорию, ограниченную Монтлери, шарантонским мостом, Мо, Санлисом, Бомоном, Понтуазой и Пуасси, платил четыре су с повозки, два су — с тележки, один су — с навьюченной лошади. Часто также, по крайней мере до XIII в., пошлина взималась натурой: так, в 1218 г. всякий иностранный купец, везший пряности в Англию через Сент-Омер или через округ этого города, обязан был давать кастеляну фунт перца. От каждого судна с солью, плывшего в Мезон, сборщик сеньора Пуасси получал один сетье соли. Правда, некоторые из этих пошлин были менее обременительны: когда жонглер подходил к воротам Пети-Шателье в Париже, он обязан был лишь спеть один куплет; человек, показывавший обезьяну, заставлял своего зверя дать представление перед сборщиком, и в этом заключалась его пошлина. Сборы были различны, смотря по свойству, происхождению и назначению товаров, а также смотря по личности путника. В Монтлери с пешего еврея взималось столько же, сколько со всадника или с вьючной лошади; с другой стороны, духовные и дворяне были обыкновенно свободны от всякой пошлины. Нетрудно понять, какой вред наносила торговле подобная система; не то чтобы пошлины были очень велики: напротив, они были довольно умеренны; но, дробя сборы, останавливая купцов на каждом повороте, фиск беспрестанно затруднял движение и заставлял их терять дорогое время. Кроме того, взимание этих пошлин портило товары. Когда судно с вином проезжало в Мезон, то сборщик сеньора Пуасси имел право почать три бочки и взять себе более 15 литров того вина, которое ему больше всего нравилось, что не могло улучшить товара. Точно так же монахи в Saint-Julien-de-Beauvais взимали по три денье за каждую лошадь с купцов, проезжавших в Милли, и, между прочим, с торговцев свежей морской рыбой, которые спешили с нею в Париж; в постные дни они развязывали корзины и набирали лучшей рыбы на три денье по своей оценке. Рыба расхищалась, и товар прибывал в Париж испорченным. Только в 1314 г. парламент вмешался в это дело. Наконец, хитрые сборщики придумывали тысячи остроумных, но стеснительных способов для увеличения своих доходов. Одни, орудовавшие вдали от больших дорог, принуждали купцов сворачивать с дороги для уплаты пошлины или забирали имущество упорствовавших даже прямо из лавок. Другие умышленно помещали свои кассы на непроходимых дорогах, соблазняя таким образом тех, кто подлежал пошлине, ехать другим путем, чтобы избежать уплаты ее, но, как только путник попадался в ловушку, его останавливали и заставляли уплачивать крупный штраф. Иной раз у сборщиков якобы терялся тариф пошлин, который должен был висеть на виду, тогда они взимали, конечно, произвольную сумму. Многие были трактирщиками и, чтобы удержать судовщиков в своей харчевне, увеличивали формальности и придирки или случайно отлучались, затягивая таким образом их отъезд на один или два дня.

На рынках продажа была обременена пошлинами (за выставление товара, вымеривание и взвешивание), которые получили общее название кутюм, или платы за места на рынке, и были обычно невысоки, но всегда обременительны. Так, например, купец даже дома не мог продавать более известного количества товара, не прибегая к сеньориальным весам, мере или аршину, а за это надо было платить. В других местах господствовали еще более стеснительные обычаи. Так, когда помещение парижского гостиного двора сделалось недостаточным, рыбный рынок был перенесен на участок земли, принадлежавший дому Галлебик. Последний удерживал в виде вознаграждения известную сумму с каждой сделки; кроме того, он заявлял притязания на право производить суд над купцами и устанавливать цены; когда продажная цена устанавливалась на известном уровне, являлся сержант и понижал цену каждой корзины на 8, 10 или 12 су под тем предлогом, что нижняя часть — худшего качества. Тщетно купцы жаловались — эти злоупотребления продолжались более столетия; король, уничтожив их в 1325 г., воспользовался этим случаем, чтобы со своей стороны удвоить сборы.

Дорожные опасности. Если бы сеньоры взамен этих пошлин, по крайней мере, добросовестно исполняли свои полицейские обязанности, то их служба с избытком окупала бы их поборы. Но это не всегда было так; кто пускался в путь, даже в XII и XIII вв., то есть после провозглашения Божьего перемирия, рисковал наткнуться на неприятную встречу. Можно ли усомниться в том, что феодальная полиция повсюду была недостаточна, если даже в самом центре королевского домена, в источнике мира и порядка, добрый Жуанвиль констатировал такой тревожный факт: «В Париже и вне его было столько злодеев и разбойников, что все области были полны ими». В 1316 г. король писал своим бальи, что никто более не осмеливается проезжать через Шампань, до такой степени она кишит разбойниками. Правда, в XIII в. король делал сеньоров ответственными за злодеяния, совершавшиеся в их землях, и обязывал их вознаграждать потерпевших или их семейства; так, когда в 1263 г. трое купцов были ограблены на дороге, принадлежавшей графу Ангулемскому, то парламент присудил последнего вознаградить потерпевших суммой, равной цене отнятых товаров. Но перспектива насильственной смерти, хотя бы и влекущей за собой вознаграждение, не была привлекательна, да и само вознаграждение было не вполне обеспечено. В 1265 г. один купец был убит и ограблен близ Арра; его товарищи предъявили иск графу Артуа. Он ответил, что преступление было совершено после захода солнца и что он не может ручаться за безопасность проезжающих в этот час. Наконец, нередко сеньор не только не преследовал разбойников, но и сам был их сообщником: Григорий VII обвинял короля Филиппа I в том, что он ограбил нескольких итальянских купцов, ехавших на французские ярмарки. Томас де Марль, один из героев Первого крестового похода, не считал предосудительным грабить на больших дорогах. Правда, в XIII в. подобные случаи сделались реже, по крайней мере в Англии и Франции; однако в 1268 г. дворянин Бозон из Бордо ограбил двух купцов, отдавшихся под покровительство Людовика Святого. В Германии с того дня, когда императорская власть была поглощена смутой Великого междуцарствия, торговля сделалась жертвой бродяг, рыцарей-разбойников (Raubritter); из своих замков, похожих на ястребиные гнезда, они внезапно налетали на купцов, проезжавших по долине, на крестьян, у которых они отнимали их скот, за что эти бургграфы получили прозвище «коровьих рыцарей». Это зло не было только временным, потому что оно свирепствовало еще в XVI в.; знаменитый Гец фон Берлихинген беспрестанно воевал с Нюрнбергом и вымогал деньги у купцов. Поэтому купцы сами сопровождали свои товары, верхом, с мечом у седла; их жизнь была полна приключений.

Море также имело свои опасности. Маяков было немного, и кораблекрушения случались довольно часто, а по праву bris, warech или epave сеньору или его держателям принадлежало все, что выбрасывалось на их берега. Один граф Леоне получал этим путем 10 тысяч су годового дохода и любил говорить, что Примельская скала — «самый драгоценный камень в его короне». Окрестные крестьяне, не менее жадные и более наивные, ставили свечи и служили девятины, чтобы Господь послал им хорошие кораблекрушения; уверяют даже, что некоторые «кораблекрушители» не стеснялись разводить огни на береговых скалах или привязывать фонари к рогам коров, чтобы привлечь корабли к подводным камням. Словом, тысячи опасностей грозили купцу и путешественнику, и церковь препоручала их, как больных, ежедневным молитвам христиан.

Осуждение ссуд под проценты; лихоимство. Другим препятствием, тормозившим развитие торговли в XII и XIII вв., было отсутствие кредитных учреждений. Каноническое право без устали боролось против отдачи денег в рост, которую оно осуждало, называя это лихоимством. Тем не менее римское право, снова вошедшее в честь в XII в., в лице Аккурсия и первой Болонской школы поддерживало законность роста. Но церковь удвоила свою энергию: собор 1179 г. отказал нераскаянным лихоимцам в христианском погребении; собор 1240 г. признал их завещания недействительными; собор 1311 г. отдал их в руки инквизиции. В XIV в. это движение увлекло самих романистов, и вторая Болонская школа признала, что ссуды под проценты воспрещаются церковными законами. Итак, заимодавцами могли быть только иноверцы, то есть евреи. То покровительствуемые, то гонимые, никогда не уверенные в завтрашнем дне, преследуемые слепой ненавистью, которая слагалась из религиозной нетерпимости и социальной зависти, запертые в свои гетто, отмеченные, как мишень для народных издевательств, обязательным для них костюмом — рогатым колпаком и желтым кружком на плече, изгоняемые из деревень, исключенные из корпораций, — они находили убежище в торговле деньгами и мстили своим обидчикам, давая им взаймы деньги под неимоверные проценты. Филипп Август позволил им брать 46 на сто; на практике этот процент часто повышался до 60 или 100 на сто. Приводят в пример одного английского аббата, который, заняв 25 ливров, спустя четыре года должен был 840. Ростовщичество было бичом, против которого нуждающиеся плохо защищались; некоторые города, как Дерби и Лейстер, приобрели в виде привилегии право не допускать евреев в свои стены. Между тем короли часто толкали ростовщиков на эту дорогу ради своей собственной выгоды; они делались их сообщниками, налагая на них тяжелую дань. Налог, который взимал с евреев Ричард Львиное Сердце, составлял около тринадцатой доли всех доходов королевства. И когда разоренные евреи заявляли, что не могут платить, он присваивал себе их права, становился на их место и за них преследовал должников- христиан. Поэтому, когда в 1290 г. Эдуард I изгнал их из Англии, то в этом решении видели победу общественного мнения, акт самоотвержения со стороны королевского фиска.

Тем не менее, несмотря на запреты церкви, некоторые христиане начиная с XIII в. пристрастились к денежным делам: это были итальянцы или ломбардцы. Они сумели уклониться от церковных кар: основываясь на римском праве, легисты утверждали, что всякая просрочка в уплате займа наносит ущерб заимодавцу и что последний для предупреждения этой опасности имеет право вписать в вексель пункт о неустойке. Это учение казалось настолько законным, что схоластики должны были допустить его. Пользуясь этой уловкой, итальянские купцы наживались не хуже евреев: они давали деньги взаймы безвозмездно, но взимали в виде вознаграждения за каждую просрочку чудовищные проценты. Рост при таких займах достигал приблизительно 60 на сто в год. Вся Европа была ареной их деятельности. В 1236 г. небольшое число их явились в Англию, называя себя банкирами римской курии, что оберегало их от местных отлучений; король взял их под свое покровительство наравне с евреями и из тех же соображений. Во Франции их жестокость и жадность заставляли население сожалеть об изгнании неверных.

В 1277 г. Филипп Смелый велел арестовать всех итальянцев, но вскоре затем он продал им за полтора миллиона ливров разрешение продолжать их сделки. Точно так же действовал Филипп Красивый. Странный способ искоренять зло посредством извлечения из него выгоды! В XIV в. к ломбардцам и евреям присоединились, взявшись за тот же род торговли, и другие христиане, именно менялы из Кагора; они вели себя немногим лучше и к ним относились не с большим уважением; они грабили и их грабили. Кроме этих крупных лихоимцев в городах и деревнях было еще много других, но они действовали тайно, прикрывая ростовщические условия в своих контрактах безупречной формой. Руанский архиепископ Эд Риго сообщает нам, что подобные преступления совершались и духовными сановниками, между прочим канониками.

Легко угадать последствия таких порядков. Тем не менее не следует преувеличивать влияние церковных запрещений, как это обычно делается, и видеть в них главное препятствие, парализовавшее торговлю в Средние века. Дело в том, что это зло в значительной степени ослаблялось применением коммандита, которое начало распространяться в ту эпоху. Эта операция состояла в том, что капиталист давал взаймы купцу или ремесленнику необходимый основной капитал за право получать часть барыша, причем должник не брал на себя никакой ответственности. Она была разрешена церковью; Фома Аквинский считал ее дозволительной и папа Александр III также, по-видимому, допускал ее, так как приказывал помещать капиталы несовершеннолетних в торговлю, «чтобы они приносили честные барыши». Таким образом, предприятия, рассчитанные на большие промежутки времени, были вполне возможны. В некоторых центрах, где цивилизация стояла на более высоком уровне и среди развитого населения, покровительство, которым пользовался коммандит, оказывалось очень благодетельным. Но в общем запрещения лишали торговлю одного из ее ресурсов.

Расширение торговли в XII и XIII вв. Ко всему этому следует прибавить, что в Европе циркулировало множество разнообразных монет, вследствие чего обмен был очень сложен; что экономическая политика королей часто была весьма плачевна; что право захвата (droit de prise), которым они пользовались в своих разъездах, было узаконенным грабежом; что законы против роскоши, к которым они неразумно прибегали, лишь уменьшали потребление, а вместе с ним и производство. Тем не менее, раз посвященный в тайны торговли, Запад не переставал черпать из этого источника наслаждений и богатств. В XII и XIII вв. общественный порядок все более крепнет, народонаселение увеличивается, сообщение становится легче, цивилизация — утонченнее и от берегов моря достигает отдаленных провинций: преграды падают, и площадь обмена расширяется. Торговля, вначале очень скромная, медленно освобождается от своих оков и в конце Средних веков становится чрезвычайно деятельной.

Главные торговые пути и главные предметы торговли; Средиземное море. Те самые условия, при которых совершался обмен, более распространенный, чем обильный, привели к ограничению количества торговых путей; вместо того чтобы, как в настоящее время, рассеиваться во всех направлениях, благодаря различным системам сообщения, расходящимися лучами от каждого центра производства, обмен шел по нескольким естественным и удобным путям, которые соединяли друг с другом главные промышленные центры и от которых поэтому купцы старались по возможности не уклоняться. Наиболее оживлены были те пути, которые служили для торговых сношений Европы с Востоком. Главной, можно сказать, единственной дорогой этой торговли (потому что дорога по Дунаю, как более дорогая, была почти оставлена) было Средиземное море. Вдоль и поперек его бороздили корабли, плывшие эскадрами, перевозившие паломников и крестоносцев в Св. землю или Египет, направлявшиеся в Александрию за индийскими пряностями; на неисчерпаемых рынках Леванта, у которых уже давно ни один соперник не мог отнять их монополии, в Александрии, в приморских городах, в Константинополе и Трапезунде они закупали также сахар, лекарства вроде алоэ, камфары, лаудана и ревеня, аравийские благовония, ладан, который церковь вынуждена была брать у неверных, краски вроде киновари, индиго, чернильного орешка, сирийские и китайские шелка, золотую и серебряную нитку, малоазиатские и персидские ковры, египетские бумажные материи, индийскую кисею, тирские и дамасские стеклянные изделия, китайский фарфор, цейлонский жемчуг, драгоценные камни, африканскую слоновую кость — словом, все предметы роскоши. Взамен Европа посылала Востоку суконные и шерстяные изделия Италии и Лангедока, особенно знаменитые фландрийские ткани, оружие, вино и масла. Генуэзские и венецианские судохозяева обогащались также и менее благородным путем, именно посредством торговли невольниками. Они отправлялись к берегам Черного моря, покупали красивых юношей и девушек и продавали их египетским мусульманам и даже богатым итальянцам. Однако вывоз европейских продуктов далеко уступал беспрерывному ввозу естественных и промышленных продуктов Востока, и европейские купцы часто расплачивались за купленные ими товары известной суммой звонкой монеты или слитками драгоценных металлов. Это обстоятельство должно было приводить в ужас средневековых государственных людей, потому что количество находившейся в обращении монеты было невелико, и недостаток в ней, увеличиваясь с каждым годом, в XV в. сильно давал себя чувствовать; между тем звонкая монета была в их глазах не только признаком богатства, но и самим богатством. Поэтому они запрещали увозить к неверным драгоценные металлы христиан, но торговые интересы оказались сильнее, и Восток не переставал поглощать европейские деньги.

Северное и Балтийское моря. Другая дорога, параллельная Средиземному морю, открывала западноевропейским купцам доступ на скандинавские, немецкие и русские рынки: это были Северное и Балтийское моря; они заменили сухопутные дороги, как Средиземное море лишило значения дунайскую линию. Средние века были эпохой внутренних морей. Однако эта дорога сделалась центром оживленного обмена уже довольно поздно — в XIV и XV вв. В XII в. она представляла столько опасностей и береговые жители так упорно противились цивилизации, что в то время в Северное или Балтийское море отваживались выходить лишь немногие смельчаки; только в XIII в. торговля начата здесь развиваться и приобретать постоянный характер. Но производившаяся здесь торговля была совершенно отлична от той, которая развилась на Средиземном море. Последняя снабжала Европу лишь предметами роскоши, Балтийское же и Северное моря снабжали ее сырыми продуктами. Любекские, бременские и амстердамские судовщики ездили в Англию за шкурами, в Берген — за норвежским лесом, в Швецию — за смолой и за древесной золой для окраски, в Ревель и Ригу — за продуктами, которыми торговали на новгородских ярмарках, за русскими мехами, кожами и салом. В обмен на эти товары, которыми они снабжали всю Европу, они приобретали в Брюгге высоко ценимые повсюду фландрийские ткани, а также пряности, съестные припасы и ценные вещи, привозившиеся сюда со Средиземного моря, и развозили их по северным странам. Наконец, источником обогащения была для них и рыбная ловля: народ в деревнях и даже в городах кормился отчасти рыбой, называвшейся craspois; эта сельдь привозилась в громадном количестве не с Северного моря, куда она еще не переселилась тогда, а с Балтийского, где она ходила громадными стаями.

Внутренние дороги. Таковы были те две большие торговые дороги, которые перерезывали Европу с запада на восток. Кроме того, она была изборождена с севера на юг множеством транзитных дорог, углублявшихся внутрь материка и расходившихся радиусами в разные стороны; по этим путям пускался торговец, развязывая свои корзины во всех центрах потребления, покупая проездом продукты местной промышленности и развозя до далекого Севера средиземные и восточные товары, особенно пряности; направляясь домой, он делал обратный объезд, и по этим самым дорогам товары Балтики, северных областей и особенно Фландрии распространялись на далеком расстоянии от берегов и достигали южных стран, откуда часть их доставлялась морем даже на Восток. Это были как бы всасывающие и нагнетательные насосы, беспрерывно вбиравшие в себя и выбрасывавшие товары. Главным из этих путей сообщения был путь, соединявший Германию со Средиземным морем. До XI в. немецкие купцы спускались по Дунаю, когда дорога была безопасна, и закупали в Константинополе восточные товары. Со времени возрождения морской торговли они предпочитали закупать их в итальянских городах, преимущественно в Венеции. Выехав из Венеции, они переходили Альпы через Бреннерское ущелье; затем одни спускались по Изеру и Дунаю по направлению к Австрии и Вене, другие, их большинство, спускались по Леху и направлялись в крупные центры вроде Аугсбурга и Нюрнберга; те, которые хотели продолжать свой путь на север, направлялись к Рейну и по нему спускались в богатые округа Голландии и Фландрии. Другой торговый путь, более удобный, чем указанный выше, но менее оживленный, так как его не питал ни один перворазрядный порт вроде Венеции, соединял Лионский залив с северными морями. Он шел по Роне и Соне и затем делился на несколько ветвей: одна через Мозель вела к Рейну, Кельнской области и Северному морю, другая — через Маас, Сену и ее притоки открывала путь в Шампань, парижский бассейн, Нормандию, Фландрию и Англию.

Вообще купцы предпочитали речные дороги сухопутным как более дешевые и более безопасные. Однако с половины XIII в. начинает устанавливаться регулярное сообщение и по большим дорогам, например через Бреннер. Точно так же купцы, ехавшие из Ломбардии во Францию, если не высаживались в Марселе или Эгморте, то переходили Альпы либо через Мон-Сени, либо через Малый Сен-Бернар, откуда спускались к Греноблю долиной Арка или Изера; либо шли через Большой Сен-Бернар, откуда направлялись к Женеве и к Lons-le-Saunier через ущелье Saint-Cergues; либо, наконец, переходили Сен-Готард, направляясь в Берн, а отсюда в Дижон через Понтарлье и Доль. Богатая и торговая Шампань сообщалась с Фландрией и Германией сухопутными дорогами. Париж соединялся с Лангедоком также тремя сухопутными дорогами: на Бордо и Пуатье, на Тулузу и Периге, на Пюи, Клермон-Ферран и Бурж; все три дороги сходились в Орлеане. Наконец, по сухопутным же трактам подвозчики свежей морской рыбы спешили из портов Ла-Манша на парижские базары.

Океан и Ла-Манш. Север и юг Европы были соединены еще одной дорогой — морской, именно Атлантическим океаном и Ла-Маншем. Начиная с XII в. байонцы ловили китов в Гасконском заливе; они покупали в Испании свинец, олово и медь, во Фландрии — соленую сельдь, вывозили шерсть, кожи, коноплю и лен, воск и мед. Бордо вывозил, правда, на английских судах вина в Великобританию, вина и хлеб в Шотландию, Фландрию и Германию. Нант посылал соль, зерно, фрукты и полотно в Испанию, Англию, Фландрию и даже на берега Балтийского моря. Руан находился в постоянных сношениях с Лондоном; он имел контору на берегах Темзы и выменивал бургундские и французские вина на шерсть, медь, свинец и олово Англии и на продукты Прибалтийских стран. Слейс служил портом для могущественного города Брюгге, центра производства сукон и полотен. Наконец, в XIV в. венецианские суда, которые более не пугало плавание по океану, ежегодно предпринимали рейсы вокруг Пиренейского полуострова к берегам Англии и Фландрии.

Таковы были главные артерии торгового движения в XIII в. Они пересекались под прямыми углами и придавали Европе вид неправильной шахматной доски, горизонтальными линиями которой были Средиземное и Балтийское моря, вертикальные же образовывал ряд дорог с севера на юг — речных, сухопутных и морских.

Рынки. Эти большие и малые дороги были усеяны рынками, куда сходились купцы и потребители для заключения сделок. Рынков было в Средние века бесчисленное количество: сеньоры устраивали рынки на своих землях и привлекали сюда купцов с тем большей настойчивостью, что взимали за продажу товаров и постановку лавок иногда довольно высокую плату.

Большинство этих рынков служили средоточиями чисто местной торговли. Другие привлекали купцов издалека и сделались крупными торговыми центрами; таковы были, например, рынки Руана, Реймса, Орлеана, Тулузы. Таков был гостиный двор в Париже, построенный Людовиком Толстым на равнине Шампо, или Петит-Шампс, вблизи города и расширенный в 1183 г. Филиппом Августом. Это был настоящий восточный базар: торговцы швейным товаром торговали по пятницам, суконщики — по субботам; различные места были отведены кожевникам, сапожникам, медникам и торговцам железными изделиями, белошвейкам и лоскутникам, торговцам рыбой, зерном, мукой и хлебом. В дни, назначенные для торговли тем или другим товаром, коммерсанты данного цеха, имевшие лавки в Париже, обязаны были запирать свои магазины и торговать в гостином дворе под страхом штрафа от 40 су и выше, который при каждом рецидиве удваивался. Лишь немногим корпорациям удавалось освобождаться от такой обязанности, обыкновенно за изрядную сумму денег. Кроме парижских купцов здесь торговали и другие, не только из городского округа, но и из отдаленных провинций: различные корпуса были предоставлены суконщикам из Бове, Сен-Дени, Дуэ, Ланьи, Понтуазы, Шомона, Корби, Авеня, Омаля и Гонессы. Торговое оживление, господствовавшее здесь, приводило в изумление современников, и Жан де Жанден, составивший в 1323 г. «Похвалу Парижу», отказывается описать то, что видели его глаза.

Ярмарки. Существовали еще и другие рынки, которые действовали не постоянно, но где сделки достигали тем не менее очень крупных цифр, — ярмарки, где встречались торговцы всех стран. Сходиться периодически в определенные сроки и в определенных местах всегда было для крупных купцов единственным средством встречаться и обмениваться продуктами или продавать их мелочным торговцам, либо коробейникам, которые тут же и наполняли тюк, чтобы вновь начать свое вечное странствование. Средние века были периодом расцвета ярмарочной торговли, тогда как новейшая цивилизация сделала ярмарки бесполезными, хотя они и возрождаются под видом выставок.

Каждая страна, каждая область имела свою ярмарку. Очень оживленные ярмарки были в Италии и Испании, в Южной Германии и рейнских долинах, особенно во Франкфурте-на-Майне, в Дуйсбурге и Ахене, где ярмарка была учреждена Фридрихом Барбароссой в 1173 г. Во Фландрии славились ярмарки Ипра, Брюгге, Турута и Лилля. В Англии главные ярмарки находились в Станфорде, Сент-Иве, Сент-Ботульфе, Винчестере и Нортхемптоне, а самая знаменитая — в Стурбридже близ Кембриджа, на поле, принадлежавшем бэрнуэльскому монастырю: здесь оксфордские колледжи запасались перед постом копчеными сельдями. Но важнейшие ярмарки происходили во Франции: большим оживлением отличались ярмарки Св. Романа в Руане, Казне, Генгане (Бретань), Дижоне, Тулузе, Каркассоне; особенно славились ярмарки Ленди, Бокера и Шампани.

Лендиская ярмарка имела древнее происхождение; возможно, что она была прямой преемницей старой сен-денийской ярмарки, существовавшей в VIII в., но доказать это нельзя. Она открывалась 11 июня на равнине Сен-Дени и продолжалась 15 дней; каждый город Франции имел на ней свое место, всякое ремесло — свои лавки. Здесь продавали все — от лошадей и плугов до ковров и серебряной утвари. Ректор Парижского университета, профессора, студенты и помощники отправлялись туда процессией, запасались пергаментом, и только после этого купцы могли продавать его публике. Парижане усердно посещали ярмарку; это было модным: «J’acheterai cela au Lendit» (Я куплю это на Ленди), — говорили они, когда им нужна была какая-нибудь новая вещь; они делали здесь свои закупки, но в то же время забавлялись, смотрели на гаеров, слушали менестрелей и пировали; студенты устраивали дикие оргии, после чего нападали на женщин и били горожан.

Бокер, расположенный на Роне, недалеко от Марселя и Эгморта, в конце большой транзитной дороги, соединявшей Средиземное море с промышленными равнинами Северной Европы, привлекал на свою ежегодную ярмарку, которая в ХII в. открывалась в мае, а позднее — 22 июля, купцов из Барселоны, Генуи, Венеции, Константинополя, Александрии и Леванта, Туниса и Марокко. Это было торговое сборное место Южной Франции.

Но пальма первенства бесспорно принадлежала ярмаркам Шампани. Расположенная в центре цивилизованной Европы, соединенная с Ла-Маншем Обом, Марной и Сеной, с Средиземным морем — Соной, гранича с Маасом, находясь недалеко от Рейна, эта провинция, благодаря своему географическому положению, сделалась крупным торговым центром, к которому со всех сторон сходились торговые пути Европы. Шампанские графы извлекали пользу из этих выгодных условий с редким благоразумием; взимаемые ими сборы были не тяжелы, и, с другой стороны, они ручались за безопасность купцов, обеспечивая им даже до въезда на шампанскую территорию «пропуск» на ярмарку; с этой целью они заключили конвенции с французским королем и бургундским герцогом. В царствование Людовика VII несколько менял из Везеля были ограблены сыном сансского виконта; граф Шампанский Тибо Великий тотчас написал Сугерию, что если он не накажет преступника по закону, то он «принужден будет, скрепя сердце, уничтожить ярмарки». Если преступление совершалось далеко, на землях незнакомого или враждебного сеньора, который отказывался вознаградить пострадавших за убытки, то граф умел в случае надобности внушать уважение к своим охранным листам: он не допускал на рынки соотечественников виновного и снова разрешал им доступ только тогда, когда получал удовлетворение. В 1315 г. слуга герцога Фридриха IV Лотарингского заставил одного итальянского купца заплатить себе выкуп; граф потребовал удовлетворения, но герцог отказал ему; в конце концов, после 18-летней войны преемник Фридриха покорился. Точно так же шампанские графы ничего не жалели, чтобы обеспечить спокойствие на ярмарках и законность сделок: суд и высший надзор были вверены двум смотрителям (custodes или magistri nundinarum) и канцлеру, которому помогали лейтенанты, конные и пешие сержанты, поддерживавшие порядок в этой толпе купцов всех наречий и во всевозможных костюмах, бродяг, развратников и нищих. Контракты составлялись нотариусами, которые за небольшую плату прикладывали к ним ярмарочную печать. Наконец, торговые векселя были вполне обеспечены, так как заимодавец имел право завладевать имуществом своего должника; если должник не платил, то он был обесчещен и мог вернуться только тогда, когда отдавал долги. Природа и политика сделали из Шампани несравненный торговый центр.

В XIII в. в Шампани было шесть ярмарок: по одной ежегодно в Ланьи и Баре, по две весной и в сентябре — в Провене, и по две — в июле и осенью — в Труа. Каждая из них продолжалась в среднем 48 дней; они следовали друг за другом почти без перерыва. Самыми значительными были майская ярмарка в Провене и июльская, или «жаркая», в Труа.

Сюда являлись купцы из всех стран: французы из всех областей, кроме Бретани, Анжу и Гаскони, фламандцы, немцы из Южной Германии и рейнских провинций, итальянцы, испанцы и небольшое число провансальцев и англичан. Всякий привозил свою долю товаров; любая нация, даже каждый город имели своего консула или капитана. Итальянцы кроме своих 23 консулов (в 1278 г.) имели ректора, который был их официальным представителем при графе. Восемь первых дней шла раскупорка и расстановка товаров, на девятый — начиналась настоящая ярмарка. Затем в течение 10 дней выставляли и продавали материи: шерстяные ткани, пикардийские и фландрские ковры, французские и немецкие полотна, южные и восточные бумажные ткани, генуэзские, ломбардские и венецианские шелка и индийские муслины; это — суконные дни. «Hare! Hare!» — кричали сержанты вечером десятого дня, и сукна исчезали. Они уступали место испанским кожам и пушному товару; тут выставлялись фландрские и немецкие подделки испанских и марокканских кож, ганзейские шкуры и меха. Но торговцы весовых товаров торгуют с самого начала ярмарки; тут мы находим пряности, медикаменты, краски, соль, сало, а также шелк-сырец, коноплю и лен. Барышники до последнего часа расхваливают достоинства своих лошадей и вьючных животных, крестьяне превозносят качества своего скота. Наконец менялы устанавливают свои столы, покрывают их ковром, ставят весы, раскладывают мешки со слитками и различными монетами, и на этих скромных столиках оканчиваются все сделки ярмарки. Это огромный муравейник; тут есть все — и жонглеры, и фокусники, и публичные женщины; один запасается товаром, другой продает; маклеры ходят от одного к другому; тут разговаривают, справляются, спорят, вычисляют, обращаются друг с другом по-приятельски, но иногда слышны крики и клятвы: «En non Diu, par les membres ne par la vie, je n’en donrai mie por mains! — Ne par la cervele ne par la boche, je n’en donrai plus!» — «Hare! Hare!» — кричал глашатай, и ярмарка закрывалась.

Главные центры торговли в XIII в. Вот как далеко ушла Европа от X в., от того скудного времени, когда каждое поместье должно было само удовлетворять свои нужды, когда целые селения могли вымирать от голода и когда обмен не ослаблял этого зла. Некоторые города воспользовались этим возрождением лучше других, и они до конца Средних веков остаются торговыми метрополиями Европы. Таковы были в Германии города Баварии, которые питал великий итальянский торговый путь, например, Аугсбург и Нюрнберг; таковы были также порты Балтийского и Северного морей — Любек, Гамбург и Бремен. Во Франции такую же роль играли города Фландрии и Пикардии, особенно Гент, Брюгге и Ипр, продававшие свои ткани по всему свету. Что касается Англии, одно название которой вызывает теперь у нас представление о всемирной торговле, судоходных реках и каналах, превосходных гаванях, кишащих судами, набережных, заваленных самыми разнообразными товарами, то в XIII в. она играла в торговом отношении ничтожную роль. Ни один центр торговли в мире не мог сравниться по оживлению и величине торгового оборота с портами Средиземного моря вроде Барселоны и итальянских городов. Если Амальфи была разрушена норманнами, то Пиза имела конторы в Птолемаиде, Тире, Триполи, Антиохии и Константинополе. Генуя, которая помогла Палеологам низвергнуть Латинскую империю в Византии, обладала чрезвычайно важными торговыми пунктами Архипелага — в Хиосе, Митилене, Тенедосе и Смирне; в Константинополе ей принадлежали два предместья, Пера и Галата; завладев Каффой и Азовом, она обеспечила себе торговлю на Черном море. Ее соперница Венеция была еще богаче. Между метрополиями и их колониями происходил постоянный обмен продуктами; эти три города держали в своих руках, как монополию, всю торговлю с Востоком.

Торговые ассоциации. Главной отличительной чертой торгово-промышленного строя Средних веков является ассоциация. Ремесленники и купцы, соединившись в общины, сделались горожанами и вместе со свободой завоевали себе льготы и привилегии. Ассоциация, давшая им свободу, позднее способствовала их благосостоянию, но, по мере того как развивались промышленность и торговля, она приняла новые формы, приспособленные к новым условиям и внушенные прямым интересом. Число групп увеличивается, торговля более прежнего обособляется от промышленности, ассоциации становятся соперниками и стараются приобретать привилегии и монополии.

На севере Франции, в Нидерландах, на берегах Рейна в начале XII в., а может быть, и раньше, в каждом городе образовались ассоциации купцов, которые приобретали привилегии и вскоре добивались права надзора и юрисдикции не только в торговле, но часто и в областной промышленности; это были купеческие гильдии, называвшиеся в некоторых странах также ганзами. В некоторых городах эти ассоциации слились с коммуной, чаще они оставались обособленными, но почти всегда они умели приобретать первенствующее положение. Купцы, входившие в них, не складывали своих капиталов, но составляли нечто вроде синдиката с целью устранять конкуренцию, взаимно поддерживать друг друга, обезопасить себя от риска и обеспечивать себе сбыт и привилегии. Так, руанская гильдия обладала с XII в. монополией на нормандскую торговлю с Ирландией, конторой в Лондоне, льготами на английских ярмарках и исключительным правом торговли на Нижней Сене; парижская ганза, со своей стороны, добилась исключительного права навигации по реке в пределах королевского домена; аррасская гильдия была освобождена от дорожных пошлин, которыми облагались в Бопоме все товары, шедшие во Фландрию или из нее.

Торговые общества; ломбардцы. На юге Франции и особенно в Италии ассоциации купцов приняли особую форму — торговых обществ, которые отличались от северных ассоциаций тем, что члены его соединяли свои капиталы для общих предприятий и затем делили между собой барыши. Такие совместные предприятия, редко встречавшиеся в средневековой промышленности, были уже в XIII в. душой торговли.

В Италии торговое общество получило свое настоящее устройство, и там же оно, по-видимому, и возникло. Поэтому итальянские общества играют на рынках Западной Европы более видную роль, чем торговые общества других стран. Во Флоренции, Пизе, Лукке, Сиенне, Милане, Генуе, Венеции и Риме существует по нескольку крупных фирм, которые уже не довольствуются одним посещением ярмарок; они имеют постоянных представителей в больших торговых городах — в Лондоне, Париже, Монпелье, Брюгге и Лилле. В одном Париже насчитывалось в 1292 г. 16 итальянских обществ. Флорентийские фамилии Барди, Фрескобальди, Перуцци принимали участие во всех крупных сделках материка и Англии. С торговлей в собственном смысле, то есть с транспортной торговлей, итальянские купцы, которых всех безразлично называли ломбардцами, соединяли разменные и банковские операции. Отчасти благодаря им урегулировалась торговля деньгами и вошел в употребление кредит к великой выгоде торговли и промышленности. По-видимому, они же выдумали в XIII в. для нужд своей торговли вексель и при всяком удобном случае распространяли его употребление.

Колонии; конторы и консулы. Купцы, оперировавшие за собственный счет или за счет торговых обществ в иностранных городах, создали для взаимного обеспечения другой вид ассоциации. Купцы, говорившие одним языком или происходившие из одной страны, соединялись и сообща владели конторами, складами и базарами. Каждая группа стояла под покровительством одного лица, именовавшегося в торговых городах Запада капитаном, а в портах Средиземного моря — морским консулом. Он пользовался дисциплинарной властью над своими соотечественниками и поддерживал их на суде в случае споров с местными жителями или с купцами других стран. Таково происхождение консульств.

Ганзы. Иногда образовывались конфедерации более крупные, чем компании и общества; такие товарищества носили название ганз. Наиболее известным из них был знаменитый Ганзейский союз, торгово-политическая конфедерация балтийских городов, возникшая в XIII в. Но существовало и множество других ассоциаций того же рода, из которых одни исчезли вскоре после своего появления, а другие просуществовали несколько веков. К числу последних принадлежали главным образом Ганза семнадцати городов и Лондонская ганза.

Так называемая Ганза семнадцати городов в действительности насчитывала к концу XIII в. около 60 городов, но название, данное ей по первоначальному числу городов, пережило позднейший прирост. Эта ассоциация образовалась в начале XIII в. вследствие соглашения купцов семнадцати больших мануфактурных городов Шампани, Фландрии, Пикардии и Геннегау; целью ее была торговля на шампанских ярмарках. К ней постепенно присоединились купцы, привозившие на ярмарки произведения брабантских, нормандских и французских мануфактур.

Лондонская ганза была открыта, по-видимому, для всех купцов германской расы, посещавших английские ярмарки; но нам хорошо известна организация только фламандской ветви. Центром этой ассоциации был Брюгге; кассу хранили эшевены этого города, и директором компании мог быть только гражданин Брюгге. Этот директор назывался графом, при нем состоял помощник из граждан Ипра, носивший титул оруженосца (de schildrag), и совет, состоявший из неравного числа представителей от каждого из союзных городов. Между статьями союзного договора надо отметить следующие: обязательство не иметь сношений с купцом, обманувшим ганзейца, запрещение принимать в ганзу людей, работающих своими руками (устав упоминает специально о валяльщиках, ткачах, плотниках, сапожниках, малярах, «имеющих синие ногти» медниках и т. п.). Во избежание обманов при вступлении в члены союза от вступающего требовалось представление свидетельства о том, что он не ремесленник или что он бросил свое ремесло более года и одного дня назад; это удостоверение выдавалось эшевенами каждой коммуны при уплате одной марки золотом. Право вступления в ганзу можно было купить в Лондоне, Винчестере или в одном из больших торговых портов Англии или Шотландии. Для этого требовалось присутствие шильдрага и известного числа посредников. На материке члены принимались только в Брюгге. Сын ганзейца платил за вступление лишь 5 су и 3 денье, прочие платили по 30 су и 3 денье. Ганзейские города, поименованные в учредительном акте, были: Брюгге, Ипр, Диксмюд, Арденбург, Уденбург, Дамм, Турут, Турне, Лилль, Орши, Фюрн, Дортбург, Изендик, Тер-Мюйден, Берг, Байлейль и Поперинг. В ассоциации участвовали четыре французских города. Следует заметить, что мы не находим в ней ни Гента, ни Дуэ, торговое значение которых было, однако, довольно велико; может быть, отсюда следует заключить, что они не хотели участвовать в союзе, который стремился монополизировать всю английскую торговлю в руках крупной буржуазии. Как бы то ни было, эти два города и некоторые другие в 1261 г. возобновили в Нортхемптоне договор, заключенный 20 лет назад, целью которого было создать лигу против обманов в торговле.

Организация промышленного труда; происхождение цехов. Как оптовые торговцы составляли могущественные ассоциации, так и промышленники соединились в тесные союзы и составляли прочно организованные общества — корпорации.

В Средние века корпорация называлась обычно цехом (по-французски — metier или corps de metier, по-немецки — Zunft). Цех был ассоциацией всех ремесленников данного города, занимавшихся одной и той же профессией: так, всякий золотых дел мастер, оседло живший в Париже, был членом ювелирного цеха, и никто не мог продавать старого платья, не принадлежа к цеху старьевщиков. Все мастеровые без исключения должны были подчиняться цеховой дисциплине.

Откуда произошел этот институт? За неимением точных документов ученые долго спорили о его происхождении[5]. Было бы, может быть, благоразумнее всего примириться с незнанием, которое недостаточность документов делает неизбежным, и сказать себе, что ассоциация была в Средние века общераспространенным институтом, что к ней естественно должны были прибегать в ту пору, когда обособленность была опасна, что форму корпорации принимала всякая профессия, даже свободные профессии, как занятия врачей, членов университета, менестрелей, даже нищих и развратников, что промышленные работники, по мере того как число их возрастало, неизбежно увлекались на тот же путь.

Удалось по крайней мере определить происхождение слова «metier». В эпоху каролингского упадка города принадлежали королям, прелатам или вельможам; ремесленники были рабами или держателями сеньора и работали на него и на его людей; они были разделены на небольшие группы по родам труда, которому они посвящали себя, и каждая из этих групп называлась ministerium, обозначавшее службу и превратившееся в народном языке в metier. Мало-помалу ремесленники освобождались, и господин оставлял им прибыль от их работы, взимая с них за то известную дань; они же оставались объединенными, и их общества продолжали называться métiers, хотя уже не несли никакой службы.

Цехи образовались повсюду в XI и XII вв. Древнейший парижский цеховой устав, именно устав свечного цеха, помечен 1061 г. Хартия 1134 г., касающаяся мясников Большой бойни, упоминает об их «старинных лавках», а другой документ от 1162 г., говорит о «древности кутюмов, которыми они издавна пользуются». В 1160 г. кожевенная промышленность была уже организована, так как Людовик VII пожаловал одному лицу наследственное гроссмейстерство в пяти корпорациях: чеботарей, портупейщиков, сапожников, сыромятников и кошельковых мастеров. Наконец, Филипп Август даровал или подтвердил привилегии множеству корпораций, и около 1200 г. эти общества были уже вполне организованы. В течение XIII в. они продолжали развиваться: когда парижский прево Этьен Буало, в царствование Людовика Святого, предложил занести их статуты в реестр, то на этот призыв откликнулось около ста корпораций, и несколько лет спустя, по податной переписи 1291 г., в Париже насчитывалось 4159 цеховых, разделенных более чем на 350 профессий. Тот же режим установился тогда же и во всей остальной Франции, и за границей. Но нигде он не был так суров и так мелочно регламентирован, как в Германии и Фландрии. Наоборот, в городах Юга, где торговля была более развита и культура стояла на более высоком уровне, он был мягче, свободнее; мало того, он даже не господствовал там исключительно. В Монпелье и Лиможе корпорации не могли сохранять за собой монополии, так как они не ограничивали числа своих членов, принимали иностранцев и носили скорее характер религиозных или благотворительных обществ. Но это различие с каждым днем уменьшалось; уже в XIV в. оно было менее резко, а затем и совсем изгладилось. Ремесленники Лангедока и Лимузена, стремясь устранить конкуренцию, списали свои статуты с уставов парижских корпораций; они увеличили число своих регламентов и воздвигли препятствия против пришлых людей: вслед за Севером дух исключительности проник и на Юг. Это было одним из последствий территориального и монархического объединения.

Число цехов было различно в разных городах; в Париже их было более ста, в некоторых городах Германии — не более восемнадцати или двадцати. Иногда несколько механических ремесел были соединены в одну корпорацию; иногда, напротив, одно ремесло делилось на несколько ассоциаций. Так, парижские торговцы четками составляли три различных цеха: одни делали четки из кости и рога, другие — из амбры и черного янтаря, третьи — из раковин и коралла. Парижские башмачники составляли три различных общества: чеботарей, сапожников и изготовлявших башмаки из испанской кожи; шляпники делились на пять корпораций. Таким образом, число корпораций в том или другом городе не могло служить верным мерилом его промышленного развития.

Выучка. Каждая из этих общин была подчинена статутам, вначале весьма кратким, но становившимся с каждым днем все более обстоятельными.

При своем вступлении в цех ремесленник обязан был пройти курс обучения. Даже сыновья мастеров редко могли избежать этого. В цехе поваров-жарилыциков сын мастера, не знавший своей профессии, имел право поручать работу от себя выученному мальчику, пока он сам, по мнению старшин, не становился способным к работе. Но и это временное изъятие было исключением. Этот закон имел важные последствия: всякий средневековый мастер был работником и учеником и знал технику своего ремесла.

Введение нового ученика в мастерскую не было частным актом; оно служило предметом торжественного контракта, текст которого был определен статутами и который устанавливал взаимную связь между двумя сторонами и налагал на них известные обязанности. Он заключался при свидетелях, часто при двух мастерах или в присутствии экспертов цеха. Как правило, ребенка передавали новому патрону его родители, иногда же прево или сама корпорация, если он был сиротой или покинут родителями. Во Франции вступление в выучку нисколько не зависело от происхождения кандидата, но в Германии он должен был быть законного происхождения, что доказывалось свидетельством о его крещении. Зато число учеников, которое мог принимать в выучку мастер, было весьма ограничено: во времена Этьена Буало из 78 цехов в 49 число их колебалось от одного до трех, и лишь в 29 оно не было ограничено. Однако исключение делалось для сыновей мастеров, которые всегда имели право учиться ремеслу своего отца. Кроме того, когда ученик доучивался последний год, патрон мог взять другого, чтобы заместить первого без перерыва. В основе этих правил и уклонений от них лежал один и тот же принцип, именно интерес корпорации. Правда, статуты утверждали, что эти ограничения направлены ко благу учеников. Это было совершенно верно, но в то же время и корпорация извлекала выгоду из этих строгих правил: она боялась перепроизводства и свободной конкуренции; ограничивая число учеников, она тем самым ограничивала в будущем число мастеров и преграждала новым пришельцам доступ к дележу выгод. По той же причине сыновья мастеров, которых само рождение ставило у порога их корпорации, имели право во всякое время вступать в нее. По основному социальному принципу нашего времени всякий имеет право выбирать тот род труда, который ему нравится, рискуя нанести ущерб тем, кто раньше его занимался этим делом; наоборот, принцип, лежавший в основе экономического строя Средних веков, гласил, что всякое ремесло принадлежит тем, кто занимается им.

Срок выучки почти всегда определялся статутами и был вообще продолжителен. Обыкновенно он колебался между тремя и двенадцатью годами: в Париже, чтобы сделаться резчиком хрустальных печатей, нужно было учиться 10 лет, а чтобы приобрести право выделывать четки из коралла и раковин, — 12. Необычайная строгость этих правил объясняется многими причинами. В Средние века разделение труда находилось в зачаточном состоянии; ювелиры изготовляли самые разнообразные вещи из золота, серебра и меди, служившие для убранства и украшения церквей и домов, но при этом они сами обрабатывали сырой материал. Они сами плавили металл, плющили его, делали сплавы, чеканили, гравировали, покрывали эмалью; наконец, как все средневековые ремесленники, они сами изготовляли свои инструменты — молотки, щипцы, подпилки. Все это были разнородные искусства, которые им приходилось изучать, так что долгий срок выучки не был слишком велик. Но это не единственная причина; она не объяснила бы нам, почему требовалось 10 лет, чтобы сделаться проволочным мастером (это ремесло считалось одним из простейших), то есть столько же, сколько нужно было для достижения звания ювелира. Здесь нужно принять во внимание другую капитальную причину, с которой мы в дальнейшем изложении будем встречаться на каждом шагу, — именно выгоду корпорации. Мастерам было выгодно удлинять срок обучения, потому что оно обеспечивало им даровые услуги рабочих, которые после нескольких лет выучки становились опытными. Кроме того, благодаря этой системе ученики не так часто сменяли друг друга, и цех не переполнялся рабочими.

Ученики и мастера принимали на себя взаимные обязательства. Ученик должен был уплатить своему патрону известную сумму, которая в Париже колебалась между 20 и 30 су, ввиду того, что в первое время хозяин только тратился на ученика и не получал от него никакой пользы[6]. Он был обязан оставаться на своем месте условленное количество лет, и если нарушал контракт, хотя бы по самым уважительным причинам, например по слабости здоровья, то должен был вознаграждать патрона за тот убыток, который он причинял ему своим уходом. Он был неразрывно связан с патроном, должен был уважать его, не мог давать против него показаний на суде; лишь в немногих корпорациях, как, например, в парижском цехе ткачей, обиженный ученик имел право жаловаться магистру цеха; последний делал выговор виновному, и если тот продолжал дурно обращаться с учеником, он мог даже отобрать ребенка и поместить его в другое место. Если ученик убегал, его разыскивали и возвращали насильно; после третьего побега он навсегда исключался из цеха. Он настолько принадлежал своему патрону, что тот, бросая ремесло, мог продать ученика кому-нибудь из своих собратьев, и некоторые из рабочих прибегали даже к такой уловке: они становились хозяевами, открывали лавку, брали ученика, тотчас же перепродавали его и, получив барыш, закрывали мастерскую и снова поступали на службу. Если мастера пользовались почти неограниченной властью над учениками, то со своей стороны они должны были вести безупречную жизнь и быть опытными в ремесле. «Никто, — гласит статут ковалей проволоки, — не должен брать учеников, если он не настолько мудр и богат, чтобы мог учить и воспитывать их». Кроме того, мастер должен был иметь помещение и обучать учеников в своей собственной мастерской; был случай, когда прево уничтожил контракт на том основании, что хозяйка, принявшая ученика, не имела мастерской и ходила на работу в город. Они должны были давать помещение, одежду и пищу своим помощникам, «les tenir a leur pain et a leur pot»; если ученик хотел жениться и жить на стороне, то в некоторых цехах хозяин обязан был давать ему 4 денье за каждый рабочий день; даже тогда, когда присяжные смотрители общины удостоверяли опытность ученика и давали ему свидетельство о правоспособности, патрон должен был выплачивать ему небольшое жалованье или единовременную сумму; из тех же соображений корпорация кровельщиков бесплатно снабжала инструментами всякого ученика, отбывшего свой срок.

Однако статуты гораздо точнее определяли обязанности учеников, чем обязанности мастеров. В XIV в. прево Шатле внушает фабриканту дрожжей, что сам он может бить своего ученика, если считает это необходимым, но не может передавать этого права своей жене. Так как статуты в принципе допускали телесное наказание, то этот способ исправления неминуемо должен был приводить иногда к уголовным преступлениям. Документы, особенно XIV в., содержат немало таких примеров: один парижский ювелир избил своего ученика связкой ключей, и у того оказалась дыра в черепе и две шишки; некая Изабелла Берод повторяла на смертном одре, что умирает вследствие жестокого обращения с нею, что ее хозяин бил ее и топтал ногами.

Рабочий. Ученик почти не причислялся к цеху; зато он вступал в него вполне, лишь только кончал свое учение и становился valet, то есть рабочим. Число рабочих, которых мог нанимать мастер, не было ограничено: ограничений, которыми было обставлено поступление в выучку, было вполне достаточно для предупреждения избытка рабочих рук. Если некоторые статуты и запрещали патрону нанимать много рабочих, то лишь для того, чтобы наиболее богатые фабриканты не могли сосредоточить все производство в своих руках. В мастерские нанимались и пришлые рабочие, но для этого они должны были представлять свидетельство о прохождении курса выучки и отпускной билет от своих хозяев и подчиняться обрядам и обычаям цеха, в который они вступали. Некоторые корпорации ставили им еще особые условия: фабриканты застежек в Париже принимали провинциальных рабочих и подмастерьев лишь в том случае, если они уже работали раньше 8 или 9 лет, а пирожники не принимали такого рабочего, который не мог сделать в день тысячу маленьких пирожков, так называемых nielles. Наконец, почти все статуты отказывали в приеме рабочим, известным своей дурной жизнью. Средневековый ремесленник любил путешествовать; уже в XIV в. ордонансы упоминают о множестве мастеровых, переходивших из города в город, «чтобы учиться, видеть и узнавать друг друга».

Способ поступления на службу был крайне прост: не существовало ни контор, ни бирж — все делалось на площади. Под страхом денежной пени рабочие каждое утро являлись на свое сборное место (обычно на перекресток) и там ждали нанимателя; в тех профессиях, где рабочий нанимался на неделю, как например, у сен-дениских ткачей, эти собрания происходили не ежедневно, а еженедельно. Рабочие могли наниматься только к мастеру, и статуты запрещали им предлагать свои услуги прямо публике. Этот обычай, благодаря которому в один день и час и на одном месте собирались все наемники одного и того же цеха, чрезвычайно облегчал организацию союзов и стачек; они легко могли сговариваться и поддерживать друг друга. Так иногда и случалось, и именно поэтому в середине XIII в. руанским ткачам навсегда было запрещено собираться в том месте, куда они обыкновенно сходились. «Каждый раз, когда они собирались на указанном месте для найма, — писал руанский бальи в 1285 г., — они затевали сборища и заговоры, беззаконно и произвольно повышали плату и делали много других дурных дел, которые наносили вред общине суконщиков и всему городу Руану».

Статуты точно определяли обязанности рабочего. Он нанимался на один день, на неделю или на год. До конца срока он не мог покидать своего хозяина под страхом штрафа, и патрон, нанимавший такого рабочего, со своей стороны подвергался наказанию. Рабочий мог заключать новый контракт лишь за месяц до окончания срока своей службы. Как правило, он жил отдельно и на своих харчах; изредка рабочий получал стол и квартиру от хозяина; но он не имел права работать у себя на дому, потому что домашняя работа шла вразрез с подозрительным характером этого промышленного законодательства. Рабочий день был велик — он продолжался от восхода до заката солнца; таким образом, он колебался, смотря по времени года, между 16 и 18,5 часа; отсюда надо вычесть время для еды. Но относительно этого пункта в некоторых цехах существовали особые правила. В XIV в. валяльщики работали зимой с шести часов утра до пяти часов дня, летом — с пяти часов утра до семи вечера, то есть их рабочий день состоял то из одиннадцати, то из четырнадцати часов. Хотя ночная работа была вообще запрещена, но в некоторых производствах рабочие работали и после сумерек, а на vespree (ночная работа), которая кончалась поздно ночью, они нанимались отдельно и брали за нее особую плату. Но наиболее странен был порядок, которого придерживались стригуны-суконщики в Париже: с октября по февраль они садились за работу в полночь; на заре они отдыхали полчаса; в девять часов им давался час на завтрак; с часу до двух пополудни они обедали и затем снова работали до захода солнца; в общем это составляло свыше 13,5 часа действительной работы. Остальную часть года их рабочий день продолжался от восхода солнца до сумерек. Позднее это изнурительное распределение работы было оставлено, и, несмотря на оппозицию хозяев, зимний рабочий день стригуна был уменьшен до 9,5 часа действительной работы. Мастерские открывались и закрывались по сигналу, который давал приходский колокол или общественный глашатай; в промышленных городах вроде Амьена или Турне существовал особый колокол, который призывал рабочих на работу и возвещал им отдых и конец рабочего дня. Наконец, рабочие обязаны были вести нравственную жизнь: корпорации исключали из своей среды воров, убийц, гуляк и мастеровых, живших в незаконной связи; если в цехе оказывался такой недостойный член, то товарищи должны были заявлять об этом, и никто уже не соглашался принимать его.

Взамен этих многочисленных обязанностей рабочий обладал также некоторыми правами. Он был огражден от конкуренции со стороны; в некоторых цехах было запрещено нанимать иногороднего, пока хотя бы один член корпорации оставался свободным; точно так же мастерам было запрещено пользоваться в своем ремесле услугами своей жены или соседей, чтобы избежать этим найма рабочих; хозяин не мог отказать рабочему, не доказав, что имеет на это законные причины. В 1321 г. рабочие-валяльщики принесли в суд жалобу на своих патронов, которые брали слишком много учеников, нанимали пришлых людей и помогали друг другу растягивать ткани на веревках; они получили удовлетворение по всем пунктам, и хозяева на будущее время отказались от этих уловок. Это были драгоценные гарантии. Если труд рабочего был тяжел, то, по крайней мере, раз он был включен в корпорацию, за ним признавали право на труд.

Патронат. Точно так же путь к получению звания мастера был открыт для него. Доступ к этому званию еще не был обставлен ограничениями, и происхождение кандидата не подлежало никаким условиям. Только лавки Большой бойни в Париже принадлежали одним и тем же фамилиям и переходили от отца к сыну; остальные же корпорации еще не были достоянием наследственных каст. Чтобы достигнуть патроната, достаточно было пройти курс выучки, а в некоторых корпорациях — еще прослужить год рабочим. Однако в течение XIII в. установился обычай требовать от кандидата в мастера доказательств его знакомства с делом; он подвергался экзамену или показывал пробу своего искусства, иногда и то, и другое. Экзамен и изготовление образца были двумя различными испытаниями: первый касался профессии в целом и показывал, знаком ли кандидат с ее теоретической стороной; второе испытание имело целью обнаружить степень его практических познаний. Экзамен производился в присутствии присяжных экспертов, которые в случае успешности испытания выдавали кандидату удостоверение. Практическое испытание, которое было довольно частым в эпоху Этьена Буало, сделалось общераспространенным лишь во второй половине XIV в. В то время эта работа была еще не так сложна, как впоследствии; она требовала незначительных расходов и не представляла большой трудности: канатчик должен был сделать хорошую веревку, башмачник — починить три башмака, седельник должен был сделать седло с набором или недорогую сбрую. Этот образец изготовлялся кандидатом в присутствии экспертов и в мастерской одного из них, иногда также в присутствии нескольких почетных членов цеха. Наконец, кандидату оставалось исполнить еще некоторые денежные обязательства: так, иногда он должен был покупать ремесло — это значило, что ремесленник, только что освободившийся от уз рабства, должен был уплачивать своему сеньору известную сумму за право работать на свободе. Если большинство корпораций в конце концов избавились от этого обязательства или даже никогда не несли его на себе, то все же из ста общин, статуты которых были зарегистрированы Этьеном Буало, в двадцати звание мастера покупалось. Впрочем, этот выкуп был невелик; фискальная система монархии еще не была развита. Кандидат в мастера платил не только королю или сеньору, но нес повинности и по отношению к корпорации: он делал экспертам подарки, называвшиеся часто gants, и вознаграждал свидетелей продажи. Иногда эти повинности назывались past et abeuvrement, то есть пир и легкий завтрак, и тогда выплачивались или деньгами, или натурой[7]. Таковы были главные обязательства, которые налагались на кандидата в мастера; в общем они были не очень обременительны. Впрочем, в Германии они должны были быть женаты и владеть известным состоянием; в Лондоне, чтобы открыть булочную, нужно было обладать оборотным капиталом в 40 шиллингов. Во Франции таких условий не существовало; здесь господствовало такое правило: «Кто хочет принадлежать к известному цеху, может это сделать, лишь бы он знал ремесло и имел нужные средства». Доступ к патронату был открыт всем.

Будучи принят, новый мастер посвящался в это звание в торжественном заседании цеха. Старшина цеха читал ему вслух и объяснял все статуты и правила общества, и вновь вступающий клялся на мощах соблюдать их и честно заниматься своим промыслом. Мельники Большого моста в Париже, которые жили в вечном страхе ледоходов и половодий, обещали, кроме того, в случае опасности немедленно подавать помощь своим соседям. Иногда эта церемония сопровождалась странными символическими формальностями: в Париже булочник, достигнув звания мастера, должен был в течение первых четырех лет платить оброк королю; по окончании этого срока все члены корпорации — патроны и рабочие — праздновали освобождение нового хлебопека; они отправлялись in corpore к старшине цеха, во главе процессии шел герой празднества, неся горшок с орехами и пирогами. «Мастер, говорил он, — я окончил мои четыре года», — и отдавал ему свою ношу. После этого наводилась справка у сборщика королевской подати; если он подтверждал это заявление, то старшина возвращал горшок, и новый мастер разбивал его об стену. Тотчас же вся компания разбивала дверь, врывалась в дом и напивалась за счет хозяина.

Отношения между патронами и рабочими. Главной отличительной чертой этого экономического строя сравнительно с современным являются те товарищеские отношения, которые он устанавливал между хозяином и рабочими. Насколько в настоящее время отношения между работодателем и рабочим натянуты, настолько они были в XIII в. свободны. Мастер прошел продолжительную выучку и жил жизнью рабочего; организовав дело, он не предоставлял затем управление мастерской помощнику. Для этого промышленные предприятия были в то время еще слишком скромны; должность помощника была неизвестна, и патрон работал сам наравне со своими рабочими и учениками, делая им указания и помогая им своими собственными руками, как это еще и теперь делают каменщики, слесари и другие мелкие промышленники; он сажал их за свой стол, у них были одни и те же радости и огорчения, и они обращались друг с другом, как товарищи. От этой домашней близости оставался один шаг до дружбы. Наконец, рабочий, не имевший состояния, легко мог достичь звания мастера; приобретение этого звания требовало ничтожных расходов; всякий трудолюбивый и бережливый рабочий мог надеяться стать со временем патроном. Наоборот, мастера часто снова делались рабочими вследствие неудач или по каким-либо иным причинам. Эта легкость перехода из одного класса в другой неминуемо должна была предотвращать возможность систематической борьбы между ними. Конечно, не следует преувеличивать мягкости этих отношений: в известные моменты интересы рабочих должны были расходиться с интересами мастеров. Иногда рабочие составляли союзы и устраивали стачки, это доказывается тем, что стачки запрещались статутами. Бомануар признавал достойным тюрьмы и штрафа в 60 су того, кто принимал участие в забастовке, имевшей целью повышение платы. Тем не менее, если уже и тогда абсолютный мир был химерой, все же столкновения случались редко; можно сказать, что в Средние века пролетариата не было.

Цеховая монополия. Всякая корпорация сохраняла за собой исключительное право заниматься своей профессией, по крайней мере, в городах Северной Франции. Первой ее заботой было устранить всякую конкуренцию. Рабочий окапывался в своей крепости и страстно защищал ее против нападающих. Генрих II заявляет в XII в.: «Никто не имеет права заниматься в Руане или его округе ремеслом дубильщиков, если не принадлежит к их корпорации». Такой же привилегией пользовалось большинство цехов. Каждая из сеньорий, на которые делился Париж, хотела иметь своих мясников, но корпорация Большой бойни зорко следила за этими попытками и не раз оказывала им победоносное сопротивление.

Но конкуренция могла явиться и извне, со стороны иногородних производителей, поэтому ремесленники всячески старались обезопасить себя от этой внешней опасности. Чужестранцы имели право продавать свои товары только на рынке, притом лишь в известные дни, обыкновенно раз в неделю. Если парижские суконщики, несмотря даже на поддержку суда и прево, не могли помешать жителям Сен-Дени выставлять по субботам свои товары в парижском гостином дворе, то лишь потому, что парламент отказал им в их просьбе (1309). Если иногородние обходили правила, то корпорации тотчас же старались восстановить свои права. Так, корбейльским булочникам, имевшим право торговать в Париже лишь по субботам на рынке, пришла в голову остроумная мысль нанимать в столице амбары, наполнять их в узаконенный день хлебами и спокойно продавать его в течение остальных дней недели; но корпорация хлебопеков подала жалобу Людовику Святому, и амбары были закрыты. Наконец, привозные товары допускались к продаже лишь после осмотра, который производился экспертами цеха, но это были пристрастные судьи. Так, булочники Понтуазы, к большому убытку потребителей, отказывали в приеме большей части привозного хлеба, и в конце концов в это дело должен был вмешаться парламент.

Стараясь устранять чужаков, ремесленники в то же время недоверчиво относились и к корпорациям смежных профессий. В Амьене кузнец, или ковач, не мог ни продать, ни починить ключ, столяр не мог делать мебели с замком: это было дело слесаря. Портной не имел права чинить старое платье, старьевщик — шить новое: каждый должен был заниматься своим делом. Но демаркационные линии не всегда были ясно помечены, и кроме того в уставах не были предусмотрены все возможные случаи. Некоторые из этих спорных пунктов сделались знаменитыми: в какую именно минуту одежда становится старой и должна перейти с прилавка портного в лавочку старьевщика? Парижские старьевщики покупали старые штаны, тщательно складывали их, наводили глянец и ухитрялись придавать им вид девственной свежести, чем вводили в обман публику. Портные, занимавшиеся изготовлением брюк, стали жаловаться; с тех пор они одни имели право класть платье под пресс и раскладывать его в своих лавках, тогда как старьевщики должны были развешивать свой товар на гвоздях. Точно так же железники, продававшие удила, уздечки, шпоры и стремена, затеяли процесс с шорниками, которые подновляли старые уздечки и стремена, и с седельниками, которые, чтобы не покупать этих предметов, надумали сами изготовлять их; шорникам было дозволено делать лишь мелкие починки в этих вещах; что же касается седельников, то они сохранили право переделывать удила и стремена, заклепывать их и прикреплять к седлам, но должны были предварительно покупать их у железников. Одним из самых ревнивых, высокомерных цехов был цех суконщиков, он вечно ссорился с валяльщиками и красильщиками. Кто был способен судить о достоинстве материй, суконщики ли, изготовлявшие их, или сукновалы, которые выделывали и окончательно обрабатывали их? Парламент в 1270 г. решил предоставить эту обязанность смешанным комиссиям. Имели ли суконщики право красить свои собственные материи? «Нет», — говорили красильщики, тщетно пытавшиеся соединить обе корпорации. В отместку суконщики начали отдавать свои сукна в окраску иногородним красильщикам; прево должен был вмешаться и внушить обеим сторонам уважение к традициям (1291).

Подобные столкновения возникали повсюду: в Сен-Дени валяльщики ссорились с красильщиками; в Провене взаимная вражда валяльщиков, суконщиков и ткачей доходила до того, что каждый из этих цехов отказывался принимать в ученики сына или родственника мастера, принадлежавшего к одной из двух остальных корпораций. Эти ссоры были нескончаемы; прекратившись, они тотчас начинались снова, и некоторые из них продолжались целые века, до крушения старого порядка; если бы не Французская революция, то портные и до сих пор препирались бы о своих правах со старьевщиками.

Некоторые корпорации имели право насильно навязывать свои услуги клиентам; таким образом, привилегия обращалась в вымогательство. Таковы были, например, винные крикуны в Париже, которые занимались тем, что утром и вечером ходили по перекресткам со жбаном и кружкой в руках и заставляли прохожих пробовать вино, сообщая при этом адрес торговца и цену. За это они получали от кабатчика по четыре денье в день. Отказаться же от их услуг он не мог: если он не хотел говорить им своей цены, то крикуны справлялись о ней у гостей; если он не впускал их, они могли предлагать вино по королевской цене, и тогда кабатчик был обязан продавать его по этой цене. Такими же насильственными привилегиями пользовались мерильщики зерна и жидкостей и некоторые другие.

Регламентация труда. Понятие свободы было чуждо этому экономическому строю. Вне корпорации свободы не было; внутри нее свобода ремесленника также была сильно ограничена. Он был стеснен в своей ежедневной работе суровой дисциплиной. Статуты цеха наперед предписывали ему условия его труда вплоть до технических подробностей производства. Никто не должен был работать ни в воскресенье, ни в праздничные дни; хлебные печи надо было гасить в субботу вечером, в тот час, когда зажигают свечи; это составляло в общем около ста прогульных дней в год. Ночная работа была вообще воспрещена, по крайней мере во всех производствах, требующих внимания и точности, потому что, как говорит один амьенский устав, «ночная работа не может быть хороша и добросовестна». Исключения из этого закона делались лишь в пользу некоторых несложных производств или известных операций, продолжавшихся не менее 24 часов подряд, как например, литья металлов. Сама техника была точно установлена и подчинена контролю: ремесленник должен был постоянно наблюдать за трудом своих рабочих; все работали днем, на глазах публики; горн или кузница золотых дел мастера и кузнеца должны были помещаться в их лавках; портной должен был шить на столе, стоявшем возле окна. Корпорация не доверяла ремесленнику, опасалась искушений, обмана и лени с его стороны; она боялась, как бы он не обманул неопытного покупателя, и потому удваивала свои предосторожности. В Амьене слесарь не мог делать ключ, если не имел под руками замка; мясникам запрещалось надувать говядину и продавать мясо собак, кошек и лошадей. В Париже ремесленник не имел права приделывать старый замок к новой мебели или украшать серебром костяные ножи, которые он мог бы потом выдавать за ножи из слоновой кости. Точно так же запрещалось ткать смешанные материи из бумаги и шелка, если же иногда это и разрешалось, то лишь с условием, чтобы бумажные нитки были ясно видны. Иногда уставы предусматривали даже детали производства, например, количество золота, которое ковач мог примешивать к листовому серебру, пробу металла для золотых дел мастеров, способ нанизывания четок на нитку, длину и ширину материи и качество основы. Продажа также регламентировалась до мелочей: продавец должен был правильно мерять и вешать; так как пакля и сало стоили дешевле свечей, то один указ предписывал, чтобы на четыре фунта свечей приходилось лишь четверть фунта светильни. В Париже в большинстве корпораций ни один предмет не мог быть пущен в продажу без предварительного осмотра. Товар, признанный «хорошим и добросовестным», отмечался знаком цеха; тот же, который признавался дурным, забирали и сжигали, виновного присуждали к штрафу, часто довольно крупному, его лавку закрывали на несколько дней, а иногда он безвозвратно исключался из корпорации.

Что бы ни говорили об этих предписаниях, они были вполне необходимы. Они были вызваны не только интересами цеха, стремлением сохранить за ним доброе имя; монополия, которой пользовалась корпорация, налагала на нее обязанность наблюдать за работой ремесленников: строгая регламентация оправдывала привилегию, была ее необходимым последствием. Правда, цехи довольно часто возобновляли одни и те же предписания, но в частом подтверждении нуждаются именно те законы, которые не соблюдаются. Кроме того судьями в этих делах были сами ремесленники: корпоративный дух, чувство товарищества заставляло их извинять проступки, которые, может быть, и они сами совершали. Наконец, мы достоверно знаем, что товары в то время часто были «дурны и недобросовестны»; корпорация резчиков хрустальных печатей и шлифовщиков драгоценных камней запрещала своим членам употреблять цветное стекло вместо драгоценных камней, а между тем в драгоценностях той эпохи мы находим множество таких поддельных камней. Проповедники также с содроганием рассказывали об уловках ремесленников: тут проклятая старуха разбавляет молоко водой, там на всю ночь кладут на сырую землю коноплю или кудель, чтобы увеличить ее вес, там купец кровью свиньи подкрашивает побледневшие жабры своей рыбы. «Вот уже семь лет, как я покупаю говядину только у вас», — говорит покупатель мяснику в надежде добиться уступки. «Семь лет, — отвечает мясник, — и вы еще живы?» Конечно, это анекдот, но средневековые сочинения по промышленной технике, дошедшие до нас в довольно большом количестве, наполнены любопытными рецептами фальсификации, и мы наверное знаем, что испанское золото продавалось по высокой цене потому, что в него примешивался, как говорили, порошок василиска. А что такое был василиск? Одно из самых редких животных, которое получали, помещая в яму двух петухов; они несли яйцо, которое, будучи высижено жабой, и производило на свет это знаменитое животное.

Автономия цеха. Эта организация поглощала экономическую свободу индивидуума. В своей деятельности, в ежедневном труде он должен был сообразовываться с требованиями своего цеха. Но эти требования предписывались самой общиной; действительно, каждая корпорация обладала большой автономией: она издавала законы, управляла собой и была почти независима. Этот строй можно охарактеризовать следующим образом: порабощенный ремесленник в свободной корпорации.

Правда, всякий цех был подчинен сеньору — были ли то рыцарь, церковь, монастырь или коммуна; но обыкновенно верховенство сеньора ограничивалось известного рода суверенитетом, в силу которого он взимал некоторые повинности и творил суд над ремесленниками, получая в свою пользу доходы суда. Иногда это подчинение было даже только номинальным и ничем не обнаруживалось на практике. Часто крупные сеньоры отказывались от этих прерогатив в пользу того или другого любимца или одного из своих чиновников. В Париже большинство цехов зависели от королевского прево, который играл роль почетного президента и судьи, назначал магистратов и взимал некоторые повинности. В Реймсе такими же привилегиями обладал викарий архиепископа. Часто также суверены в самом начале уступали ремесленникам, работавшим на них, право низшего суда над людьми той же профессии, и когда позднее некоторые из этих привилегированных становились важными должностными лицами, то они сохраняли эти права и юрисдикцию. Так, главный королевский поставщик хлеба судил парижских булочников; главный эконом в качестве заведующего королевским гардеробом обладал некоторыми правами над корпорациями, занимавшимися производством и продажей платья, — над старьевщиками, перчаточниками, сапожниками, седельниками; первый шталмейстер продавал дипломы на звание мастера во всех цехах, занимавшихся обработкой железа, и взимал с каждого кузнеца по шесть парижских денье. Точно так же виночерпий был патроном винных торговцев, главный мундшенк — патроном кабатчиков; цирюльники и плотники зависели от королевских цирюльника и плотника. Но большинство этих магистров довольствовалось доходами, которые приносило им их звание, и не вмешивались в дела корпорации; она была предоставлена самой себе.

Многие цеха не получили из чужих рук, а сами составили свои статуты, и все цеха имели право изменять свои уставы. Сеньор или патрон ограничивались тем, что утверждали их решения. Корпорация сама назначала своих магистратов, судей и цеховых надзирателей, так что в сущности она сама судила себя и наблюдала за собой. Мало того, в некоторых общинах, например в общине седельников в Париже, к решению наиболее важных спорных дел приглашалась вся корпорация. Наконец, каждая из этих ассоциаций считалась юридическим лицом, могла приобретать и отчуждать имущество, посылать от себя в суд уполномоченного, некоторые имели даже право владеть печатью. Это были уже экстраординарные гарантии коллективной независимости. Однако эти права не были равномерно распределены между всеми членами цеха: ученики совсем не пользовались ими, и в собрании никто не говорил от их лица; что касается рабочих, то они, правда, пользовались этими правами, но стояли на втором плане; может быть, они и принимали участие в обсуждении и решении важных вопросов, но право голоса при выборе магистратов они получали лишь в редких случаях. Таким образом, преобладающую роль на этих собраниях играли патроны.

Администрация цеха. Управление цехом было вверено старшинам, которых в Северной Франции называли по-разному: присяжными, смотрителями, мастерами, выборными, оценщиками (jures, gardes или gardeurs, maitres, elus, prud’hommes), в Южной — бальи (bailes) или консулами. Их число колебалось между 1 и 12, но обычно их бывало два или четыре. Иногда они составляли две различные коллегии — собственно магистратов, в руках которых сосредоточивалась вся власть, и простых надсмотрщиков, помогавших первым. В цехе мясников Большой бойни над присяжными, избиравшимися на год, стоял пожизненный старшина цеха, который был скорее президентом и постоянным контролером, нежели действительным судьей. Валяльщики избирали двух смотрителей из среды мастеров и двух — из среды рабочих. Шляпочницы или модистки избирали трех женщин-экспертов; ткачи шелковых лент избирали трех мастеров и трех мастериц. Эти должностные лица всегда назначались путем выборов, и ошибочно мнение тех, которые думают, что парижский прево назначал присяжных смотрителей по своему произволу: в действительности он лишь утверждал тех кандидатов, которых представляла ему корпорация, и единственная его реальная привилегия состояла в том, что он мог отрешать их от должности. Способы избрания были различны, иногда прежние смотрители назначали себе преемников или по крайней мере членов избирательной коллегии, но обычно это право принадлежало собранию всей общины. Первой обязанностью этих старшин было посещение мастерских, надзор за работой и наблюдение за доброкачественностью изделий; чтобы заставать мастерового врасплох, они не стеснялись в случае надобности будить его среди ночи; так как иногда они встречали сопротивление и даже подвергались насилию, то они могли являться в сопровождении сержантов; присяжные мясники звали на помощь живодеров. Далее, смотрители обладали и некоторыми судебными правами: если они находили недоброкачественные изделия, то забирали их и составляли протокол; дело разбиралось, и приговор произносился либо самими смотрителями, либо общественным должностным лицом, но по их донесению; в первом случае они являлись судьями, во втором — присяжными. Кроме того, они играли роль посредников при ссорах, возникавших между членами их цеха. Таким образом, профессиональные трибуналы существовали уже в Средние века, и в области своего производства ремесленник зависел от равных ему. Наконец, старшины руководили администрацией цеха, экзаменами и практическими испытаниями, созывали собрания и были представителями корпорации в ее сделках и спорных делах. Они заведовали имуществом общины, собирали ее доходы, которые иногда были очень значительны и происходили из разных источников, таковы были: взносы за принятие в ученики и мастера, штрафы, завещания и подарки, исключительные налоги, которыми ремесленники облагали свои товары для покрытия непредвиденных издержек, например судебных; так, парижские ткачи, задолжав 660 ливров, обложили каждую штуку сукна налогом в 12 парижских денье до полного очищения долга. Из этих средств они поддерживали общие предприятия, имевшие иногда возвышенную благотворительную цель: в воскресенье в Париже работал только один ювелир, и то, что он выручал в этот день, запиралось в особый ящик; в тот же ящик все ювелиры клали получаемые ими задатки; на собранные таким образом деньги они ежегодно во время Пасхи устраивали обед для бедных, содержавшихся в Отел-Дьё. Фабриканты сарацинских ковров раздавали беднякам прихода Innocents половину всей суммы штрафов, которые они собирали. Парижские монетчики основали больницу для прокаженных; повара отдавали одну треть штрафов на поддержку старых цеховых, впавших в нужду; фабриканты ремней воспитывали сирот, не прибегая к помощи корпорации. Но особенно замечательно предприятие парижских кожевников, выделывавших беличьи меха, которые основали настоящее общество взаимопомощи для поддержки своих товарищей, лишенных возможности работать вследствие болезни.

Экономическое положение ремесленника. Было бы интересно проникнуть в экономическую жизнь того времени, знать, сколько зарабатывали мастер и рабочий и сколько было им нужно на прожитие. К сожалению, мы не имеем об этом никаких сведений, по крайней мере для XII и XIII в.; лишь начиная с XIV в. появляются многочисленные документы, по которым мы можем составить себе представление о бюджете ремесленника; но изыскания, сделанные в этом направлении, все-таки слишком отрывочны, чтобы можно было формулировать их результаты. Мы можем только предполагать, что корпоративные предписания и обычаи, делавшие каждое новое изобретение общим достоянием, дававшие возможность всем мастерам пользоваться одними и теми же льготами и выгодами и соединявшие их в тесные ассоциации, до известной степени поддерживали между ними имущественное равенство; что цехи, запрещая соединение нескольких профессий, затрудняя возникновение торговых обществ и ограничивая поле их деятельности рынком одного города, делали почти невозможными обширные предприятия и мешали фабрикантам-предпринимателям подниматься над массой. Что же касается рабочих, то патроны, вероятно, могли, не разоряясь, хорошо оплачивать их труд, потому что предметы производства продавались по очень высокой цене и конкуренция между торговцами была слаба. Но так как, с другой стороны, число рабочих было косвенным образом ограничено и не существовало машин, которые обесценивали бы ручной труд, то заработная плата и не понижалась. Наконец, так как патрон и рабочий работали оба одним способом, то есть руками, и были одинаково невежественны и оба лишены капитала, то между прибылью первого и жалованием второго не было большой разницы: во Фландрии в XIV в. суконщик, державший в своей мастерской трех рабочих, выручал только вдвое больше каждого из них. Словом, главными чертами этого экономического строя были, по-видимому: 1) отсутствие больших промышленных выгод, 2) почти равное благосостояние всех мастеров цеха и 3) значительный вычет из продажной суммы на жалованье рабочих.

Критика средневековой корпоративной системы. Корпорация как целое долго была предметом самых строгих разборов; история, справедливая и вдумчивая, поняла в настоящее время, что существование подобного строя, державшегося целые века, должно было обуславливаться важными причинами. В нем были, без сомнения, крупные недостатки: он подавлял свободу личности, исключал частную инициативу; но разве в наши дни нет монополий? Он вызывал цеховую вражду и пустые споры, о которых мы не можем слышать без улыбки; но разве в настоящее время патенты не порождают нескончаемых процессов? Без сомнения, под предлогом обеспечения доброкачественности изделий он поощрял рутину и поддерживал цены на высоком уровне в ущерб народу, ничто не поощряло ремесленника к изысканиям и открытиям, потому что вся община немедленно завладела бы его изобретением, и, кроме того, старшины, вероятно, не были склонны покровительствовать гению, который мог поколебать их привычки и угрожал их личным интересам. Но, во-первых, не следует преувеличивать эти недостатки; вспомним, что, по крайней мере в области вывозной промышленности, различные города соперничали между собой и что все ремесленники одного и того же цеха были одинаково заинтересованы в том, чтобы их техника совершенствовалась, потому что это давало им перевес над внешними соперниками; кроме того, мы знаем, что в Средние века было сделано множество усовершенствований, и это доказывает, что они не были невозможны. Во-вторых, разве обостренная конкуренция, вызывающая убийственные кризисы, прославляющая сильных и губящая смелых, но бессильных, не имеет своих недостатков, как бы ни были велики ее достоинства? И рядом с этими экономическими заблуждениями сколько существовало принципов, может быть, спорных, но возвышенных или благотворных, заслуживающих полного уважения: обеспечение труда того, кто жил им, и промышленной собственности того, кто владел ею; известная неделимость труда, создавшая всесторонне опытных рабочих и приготовлявшая будущих мастеров; доступность патроната для всех рабочих; экзамены и испытания для определения знаний и способностей ремесленника; устранение паразитов-посредников между производителем и потребителем; меры для поддержания добросовестности в торговле, правильная организация профессионального суда, солидарность рабочей семьи и поддержка нуждающихся членов цеха. Припомним особенно условия, среди которых развивалась корпорация: городскому работнику, одинокому и слабому перед вооруженным сеньором, перед дисциплинированной, могущественной церковью, ассоциация открылась как врата спасения; благодаря ей он добился коллективной свободы — единственной, какой можно было тогда достичь, и приобрел значительное влияние; привилегиям других он противопоставлял свои собственные, и именно под защитой этого панциря рабочие классы могли развиваться и обогащаться. Наконец, не следует забывать, что люди того времени думали не так, как мы, что путы корпорации не стесняли их и что они не только не находили эти ограничения слишком обременительными, но старались делать их все более точными. Поэтому не будем жалеть ремесленника XIII в.; он любил свой цех, который был его силой, его прибежищем и гордостью.

Братства. Наряду с цехами ремесленники основывали ассоциации религиозного свойства: это были братства. Они не совпадали с корпорациями. В братстве не было монополий, в него вступали только желающие, все члены пользовались одинаковыми правами. Обычно, хотя не всегда, братство заключало в себе всех мастеров известной профессии. Группируясь таким образом, ремесленники ставили себе целью предаваться сообща делам благочестия: каждая из этих общин становилась под покровительство святого, который был патроном цеха и имя которого она принимала: плотники почитали св. Иосифа, золотых дел мастера — св. Элигия, булочники — св. Петра, садовники — св. Фиакра. Братство справляло богослужения, примыкало к какой-нибудь церкви и содержало в ней придел, который обогащало своими приношениями. Раз в неделю братство Св. Бриэка заказывало обедню в честь своего патрона; по понедельникам в соборе Богоматери перед изображениями свв. Криспина и Криспиниана совершалось богослужение для башмачников. В день праздника своего святого братство устраивало большое торжество: от имени мясников Большой бойни глашатай обходил улицы, возвещая место и час собрания, и собратья в праздничном платье собирались в церковь и присутствовали при торжественном богослужении, которое иногда сопровождалось проповедью и крестным ходом и за которым следовала вечерня. Одной из целей ассоциации было также воздание последних почестей своим умершим членам; когда один из них умирал, все остальные должны были присутствовать при его похоронах; в Суассоне, когда умирал портной, четверо ближайших к его дому товарищей всю ночь охраняли тело, а на следующий день все братство присутствовало при богослужении и погребении; если от покойника не оставалось денег на похороны, то братство покупало саван и свечи за свой счет. Братство Св. Павла в Париже давало четыре факела, четыре свечи, крест и покров и в первый понедельник после смерти заказывало обедню с участием дьякона и иеродьякона за упокой души усопшего. Эти благочестивые и погребальные общества не прочь были при случае и повеселиться; праздник патрона, начинавшийся в церкви, оканчивался часто пиршеством, после которого попойка, если верить частым жалобам духовенства, продолжалась до поздней ночи. Но к чести этих общин надо сказать, что благотворительность также занимала видное место в программе их деятельности, так что в Южной Франции их часто называли Caritat. Братство Св. Павла отводило за своим столом пятнадцать мест для нищих, сажало их рядом с самыми богатыми из своих членов и приказывало подавать им первым. Точно так же суконщики в дни своих торжественных обедов посылали каждому из бедных, содержавшихся в богадельне, по одному хлебу, куску говядины или свинины и кружке вина, и даже арестанты получали по хлебу и куску говядины с двойной порцией вина. Все нуждающиеся, сколько бы их ни явилось, получали по хлебу или по мелкой монете. Иногда эти братства превращались в общества взаимопомощи: когда в Суассоне заболевал портной, ему оказывала помощь общая касса. Эти ассоциации были часто обременительны для ремесленника, который должен был платить за право вступления в братство и участвовать в складчинах, но он охотно нес эти расходы, обеспечивавшие ему панихиды после смерти и пиршества и даровой стол при жизни. Он гордился своим братством и привязывался к нему так же, как к своему цеху. Но церковь боялась этих полурелигиозных обществ, ускользавших от ее прямого руководства и не раз становившихся очагами догматического свободомыслия и ересей. Она вела с ними беспощадную борьбу. Миланские humiliati, которые были отлучены на Веронском соборе 1184 г., разделялись на два класса: первый состоял из священников — купцов, второй — из сестер и братьев — рабочих. На Реймсском соборе 1157 г. св. Бернард изобличил заблуждения ткачей и сделал их имя синонимом катаров. Подвергаясь преследованиям, братства превращались в тайные общества, и искоренение их становилось почти невозможным. Несколько раз уничтоженные, особенно Филиппом Красивым, они беспрестанно возрождались и удержались до новейших времен.

Заключение. В общем, развитие торговли и промышленности в Средние века совершалось медленно и таинственно. Погребенная под развалинами Римской империи, обессиленная торжеством варваров, не вполне оживленная церковью, промышленность испытала ту же участь, что и все общество: она раздробилась, перешла в деревню, и всякое поместье сделалось небольшим экономическим мирком, осужденным на одиночество, рабство и бедность. Когда горизонт снова расширился и общественный порядок был восстановлен, то ожил и обмен; дороги избороздили Европу, и возродившаяся промышленность снова медленно начала развиваться; экономическая жизнь, оживляясь с каждым днем, начала организовываться, но не в силу каприза, а вследствие роковой необходимости. Города, безмолвные и угрюмые в течение первой половины Средних веков, возрождаются, растут и умножаются; купцы, как в настоящее время в городах Востока, соединяются в цехи; в таком-то квартале живут мелочные торговцы, на такой-то улице — золотых дел мастера. Лавки малы и темны, но многочисленны; на входной двери нет ни вывесок, ни писаных реклам; купец старается привлечь взоры прохожего, он вывешивает над своими дверями тяжелые, пестрые вывески, скрипящие от ветра и угрожающие безопасности прохожих: шляпы, перчатки, железные котлы, фантастических животных. Улицы узки, но оживленны, запружены лотками, торговцами и товарами, повозками и тюками, крикунами, выхваляющими свой товар или убедительно доказывающими заслуги фабриканта, живущего по соседству. И если город велик и многолюден, если в нем бывают ярмарки, то на рынке теснятся иностранцы и заключаются разнообразные сделки. Производство деятельно, оно развивается и совершенствуется; цивилизация воскресла и медленно подготавливается к грядущему Возрождению.

«Экономической» историей иногда пренебрегают, тогда как часто именно в ней лежит ключ к пониманию великих революций прошлого. История труда есть скрытая от глаз основа прошлого.

Народные верования и суеверия. Несмотря на успехи, достигнутые Западной Европой в других областях, самосознание христианских народов в промежуток времени от X до XIV в. не прояснилось. Оно по-прежнему было затемнено грубыми суевериями — теми самыми, которые исказили сущность христианства, когда оно, перестав быть религией посвященных, сделалось религией языческих и варварских масс. Как ни была искренна вера людей XII и XIII вв., в народной массе она была слепа и невежественна, полна суеверий и загромождена детскими обрядами. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать какой-нибудь из сборников благочестивых рассказов, которые составлялись в то время для народных проповедников или для назидания верующих такими людьми, как Цезарий Гейстербахский, кардинал Яков Витрийский, доминиканец Этьен Бурбонский, Эд Шаратонский, и множеством анонимных компиляторов.

Эти сборники и агиографические легенды того времени доказывают, что священные обряды и орудия культа, как например, таинство евхаристии, мощи, освященная вода, заклинание бесов, молитва, исповедь, считались как бы фетишами или магическими формулами, обладавшими таинственной силой независимо от умственных или нравственных качеств того, кто пользовался ими. Мощи, игравшие такую важную роль в гражданской и религиозной жизни Средних веков (potiora lapidibus pretiosis ossa), были не что иное, как талисманы. Этим священным костям, которые хранились в раках ювелирной работы, для которых строили затем громадные каменные раки вроде Сент-Шапель в Париже, Сент-Шандель в Арре, ла Спина в Пизе, приписывались волшебные свойства[8]. Один летописец XII в. рассказывает, что во время перенесения мощей св. Мартина в Тур в 887 г. два хромых нищих из Турени, которым их уродство давало хороший заработок, решили покинуть страну до прибытия раки, боясь быть против воли излеченными ее всемогуществом. Они пустились бежать, но недостаточно скоро. Мощи прибыли в Турень, прежде, чем они успели уйти, и нищие, немедленно исцеленные, лишились своего заработка. Один купец, украв за морем руку Иоанна Крестителя, бежал с этим сокровищем «в Гронинген во Фрисландии, на край земли». Там он купил дом, спрятал мощи вовнутрь балки и с этого дня начал богатеть. Однажды, когда он был в таверне, кто-то сказал ему: «Город горит, твой дом в опасности»; он отвечал: «Мне нечего бояться; мой дом хорошо охраняется». Действительно, дом уцелел, но это чудо возбудило любопытство граждан, и они заставили счастливца уступить им талисман, который они перенесли в свою церковь. С этого дня в городе стали совершаться чудесные исцеления, а купец обнищал. «Я сам видел эту руку, — говорит Цезарий, — на ней еще есть кожа и мясо. Раз один священник отрезал маленький кусочек этого мяса, но когда он хотел унести его, оно обожгло ему руку, как горячий уголь». Этот наивный фетишизм, которому можно привести тысячу примеров, был общераспространенным явлением. «Мощи, — говорит граф Риан, — привлекали в праздничные дни, установленные для их чествования, громадные толпы богомольцев и с ними столь обильные приношения, что предмет поклонения, оставаясь духовным сокровищем святилища, счастливого уже обладанием его, становился для него, кроме того, еще источником значительных земных сокровищ». Духовенство, с уверенностью рассчитывая на обильные приношения, спекулировало приобретением мощей, которые до четвертого Латеранского собора были предметом торговли[9]. За неимением драгоценных мощей, почитаемых сильными мира сего, бедные люди, деревенские жители, создавали себе фальшивые святыни, которые они, однако, считали не менее могущественными. Этьен Бурбонский рассказывает, что женщины лионской епархии почитали могилу одного сыщика под именем св. Гинефорта. Чосер в своих «Кентерберийских рассказах» нарисовал портрет этих «сборщиков милостыни», которые в XIII в. наводняли деревни, — благочестивых бродяг, полуаскетов, полумошенников, которые вопреки церковным запрещениям на каждом перекрестке развязывали свои чудовищные узлы — «кусок паруса от лодки св. Петра, детский чепчик одного из невинно убиенных младенцев, перо архангела Гавриила»[10].

Не менее характерны и те верования, которые были связаны с исповедью и причастием. Многие простые души приписывали исповеди чрезвычайную силу. Жена одного рыцаря обманывала мужа, живя с рабом; муж, терзаемый ревностью, узнал, что в соседнем городе живет бесноватый, который умеет угадывать самые сокровенные помыслы людей. Он решил привести подозреваемого им раба к этому чародею, чтобы узнать истину. Раб, испугавшись и будучи уверен, что его вина обнаружится, искал спасения в исповеди; он исповедался первому крестьянину, которого встретил на дороге; после этого он с честью выдержал испытание, которое могло погубить его; бесноватый принужден был сознаться, что он более ничего не знает об этом человеке. «Таким образом, — говорит гейстербахский монах, — благодаря исповеди раб был спасен от смерти, а рыцарь — от своих мучений». Но самым действительным из волшебных средств считалось причастие, главное из таинств. Сомневающиеся видели, как гостия в чаше превращалась в кружочек тела, вино — в кровь или как распятый Христос выходил из хлеба. Те, которые по простоте своей неуважительно пользовались гостией как лекарством для излечения своих домашних животных, удивлялись, что церковь осуждает их за это. Впрочем, гостия, употребленная для святотатственной цели, все-таки творила чудеса. Одна женщина положила гостию в свой пчельник, чтобы прекратить эпидемию, которая опустошала его; благочестивые пчелы тотчас выстроили восковую часовню «с окнами, крышей и колокольней, куда и поместили гостию с большим торжеством». Другая женщина, чтобы предохранить свою капусту от гусениц, посыпала ее крошками гостии; она была поражена неизлечимым параличом.

Вмешательство дьявола в самые простые случаи повседневной жизни нисколько не оскорбляло даже развитые умы, воспитанные в постоянном страхе перед сверхъестественными силами и привыкшие к невероятно грубому чародейству. Один аббат в юности учился в Парижском университете. Над ним смеялись, потому что он был туп и ничего не удерживал в памяти. Однажды явился ему сатана и сказал: «Хочешь быть моим подданным? Я научу тебя искусству письма». При этом он положил ему в руку камень: «Пока ты будешь держать в кулаке этот камень, ты будешь все знать». Молодой человек, ко всеобщему удивлению, скоро стал чудом школы. Но он заболел, исповедался, бросил камень, все забыл и умер. Черти начали мучить его, но Господь послал «какое-то небесное существо», чтобы велеть им оставить его в покое: «Оставьте эту душу, которую вы обманули». Душа тотчас вернулась в тело, над которым парижские школьники в ту минуту служили заупокойную обедню. Воскресший встал и немедленно вступил в цистерцианский орден. Один монах молился перед алтарем своей церкви, и Бог дал ему такой «дар слез», что он оросил ими землю. Тотчас же дьявол породил в его сердце тщеславную мысль: «Я хотел бы, чтобы кто-нибудь был здесь и видел, как хорошо я плачу». Немедленно появился дьявол «в виде черного монаха» и стал внимательно смотреть на слезы. Достаточно было крестного знамения, чтобы прогнать его. Один клирик обладал таким красивым и приятным голосом, что слушать его пение было наслаждением; один благочестивый человек, услышав этот голос, приятный, как звуки арфы, сказал: «Это не голос человека — это голос дьявола». Он тотчас заклял беса, и последний исчез, а тело, только что живое, немедленно начало разлагаться. Это было тело, давно лишенное души, которым играл дьявол. Таковы были рассказы монахов. Успех подобной литературы вполне объясняет нам частое появление дьявола в Средние века и совершавшиеся тогда чудеса. Средневековые колдуны и колдуньи были жрецами и жрицами дьявола, и если духовенство преследовало их, то — как верно было замечено — не потому, что оно сомневалось в действенности их чар, а, наоборот, потому, что оно приписывало им страшную силу ввиду их связи с сатаной.

Итак, духовная нищета средневековых христиан была очень велика. Толпа плохо понимала дух христианства, обрядовым предписаниям которого она следовала обычно до мелочей. Лишь немногие действительно вкушали сладость евангельского учения. Люди, конечно, очень хорошо знали, что Бог требует доброты, милосердия и смирения, но они надеялись оправдаться перед его судом милостыней (которая сторицей будет возвращена на небе), телесными лишениями и соблюдением обрядов. Деяния святых XII и XIII вв., где биографы собрали все черты жизни своих героев, представлявшиеся им наиболее назидательными, полны фактов иногда более оскорбительных, нежели трогательных. Смирение этих людей состояло часто лишь в том, что они исполняли отвратительные работы или, подобно тому послушнику, о котором рассказывает Цезарий, пили грязную воду, где было вымыто больничное белье; милосердие часто понималось как обязанность раздавать деньги профессиональным нищим, выставлявшим напоказ свои язвы на паперти церквей. Среди множества нелепых рассказов гейстербахского монаха можно встретить лишь немного черт истинной гуманности вроде рассказа о послушнике, «который, видя, как слуги одного вельможи гнали палками бедняка, был охвачен состраданием до слез»[11].

Нравы. Такие религиозные воззрения и привычки, конечно, не могут способствовать нравственному улучшению общества. Действительно, люди XII и XIII вв., отличавшиеся большой набожностью, были не более проникнуты евангельским духом, чем люди других эпох. Напротив, если верить проповедникам, то нравы светского общества никогда не были более жестоки и вкусы более грубы, чем в тот период Cредних веков. Без сомнения, они преувеличивают; но у нас есть более прозаические документы, которые также свидетельствуют о низком уровне общественной нравственности. Это — протоколы епископских ревизий по деревням, синодальные статуты, каноны соборов, книги консисторских судов, судебные следствия и приговоры. Обильный материал, которым, впрочем, следует пользоваться с осторожностью, представляют также воспроизведения повседневной жизни, которые мы встречаем в фаблио и иногда — в виде эпизодов — в больших повествовательных поэмах. Наконец, сюда же надо отнести жалобы голиардов, этих жонглеров церковного общества, написавших по-латыни столько стихотворных сатир и жалоб на «состояние мира», на «упадок века». Все эти свидетели показывают одно и то же, все эти колокола издают один звук.

Леопольд Делиль специально изучил знаменитый «журнал» пастырских ревизий Эда Риго, руанского архиепископа середины XIII в. Вот картина нравов сельского духовенства, которую он рисует на основании этого «журнала»: «Многие деревенские священники содержат целые годы одну или нескольких наложниц; их дети воспитываются под кровлей церковного дома… Я часто встречаю жалобы на то, что они посещают таверны и напиваются “по горло”; вследствие этого они затевают драки, забывают платье на месте кутежа; случается даже, что духовные валяются на полу мертвецки пьяные. Некоторые священники принимают участие в ссорах, дерутся со своими прихожанами. Многие занимаются торговлей; священники, продававшие спиртные напитки, простирали свою наглость до того, что напаивали своих прихожан. Они играют в кости, шары и диск. В 1248 г. одного священника из Бодрю-Боск упрекали в том, что он принимал участие в турнирах. По синодальным статутам, священники могли ездить верхом лишь в круглых и закрытых мантиях; вопреки этому предписанию многие ездили в открытых сутанах, или так называемых табарах. Те же из них, светскому вкусу которых не удовлетворяли даже табар и шапка, надевали рыцарскую одежду и носили оружие. Эд Риго нашел в своей епархии священников, которые не были произведены в священнический сан и не считали нужным явиться на посвящение, или таких, которые, получив эту степень, в течение многих лет не служили ни одной обедни; другие не жили в доверенных им приходах; они требовали вознаграждения за совершение таинств…»[12] Эд Риго, прелат более строгий, чем большинство его собратьев, подвергал испытанию клириков, которых сеньоры, собственники бенефиций, представляли ему для замещения приходов его епархии. Он оставил нам любопытные протоколы многих подобных экзаменов; два из них мы приводим в примечании[13]; разве они не поучительны?

Если таковы были деревенские священники (которых св. Бернард и большинство моралистов церкви обличали с таким патетическим красноречием, что мы затрудняемся приводить здесь их выражения), то каковы же были остальные члены деревенского общества — крестьянин, приказчик сеньора и сам сеньор? Благодаря проповедям и фаблио мы знаем их довольно хорошо: в их нравах не было ничего идиллического. «Становишься в тупик при виде неурядиц, господствовавших в большинстве сельских семейств. Со всех сторон предпринимаются попытки устранить прелюбодеяния и наложничество, но почти все меры оказываются бессильными». Жонглеры неистощимы в насмешках над грубостью, нечистоплотностью и тупостью крестьян, над их страданиями, которые не вызывают в них ни тени сострадания. Что же касается сеньоров, то «с кафедр гремят самые горькие жалобы на алчность и на насилия рыцарей и военных людей». Их упрекают в безжалостном грабительстве и в злоупотреблении правом сильного. Жизнь состоятельного человека проходила в празднествах и атлетических упражнениях; рыцарские поэмы XII и XIII вв. дают нам довольно точное представление об этом[14]. Были также рыцари, все добро которых заключалось в коне, оруженосце и оружии и которые рассчитывали прожить на доходы с войны и турниров, как тот рыцарь, о котором жонглер говорит: «У него не было ни виноградника, ни земли; вся его надежда была на турниры и на войну, так как он хорошо владел копьем»[15].

В мирное время и когда турниры не были запрещены (они часто запрещались в XIII в.), эти рыцари разгуливали по большим дорогам. Авторы фаблио рассказывают нам об их привольном житье за счет слабых и глупых.

В фаблио и проповедях превосходно отражаются и нравы городского общества. Классический тип французского буржуа — вольнодумного, бережливого, весельчака и ротозея — можно уже целиком найти в фаблио. Толстый купец в роскошном платье, меняла и ростовщик, больше всего уважает «dan Denier», то есть сеньора Экю. Он ненавидит отродье оборванцев, калек и монахов; он любит хорошо пожить и смеется над священниками; таков, например, Мартин Гапар, гражданин Авранша: «Мартин Гапар больше всего ненавидел монастыри, проповедь, господ, висельников и духовных лиц…»

«Парижский буржуа XIII в., — говорит Lecoy de la Marche, — уже несколько приближается к современному типу… Он хвастает своим презрением к проповедям. Видя, что священник всходит на кафедру, он поворачивается к нему спиной и выходит из церкви до тех пор, пока кончится проповедь…» Кроме того, его обвиняют в том, что он наживается путем обманов, а если он богат, — в том, что он так же жесток по отношению к бедному люду, как и соседний кастелян. Его нравы очень свободны; его пороками кормится в каждом городе скверная толпа девиц, сводней, игроков в tremerel и оборванцев. К этой толпе принадлежали и жонглеры, предки Виллона: значит, они отлично знали ее; они рассказали о ее делах и подвигах; в своих насмешливых поэмах они дали несколько незабвенных типов ее; таковы Сансоннё, сын Ришё, изящный, обворожительный авантюрист, силач, умный и безжалостный, властелин женщин и через женщин — мира; Буавен, тщедушный хитрец, Панург XIII в., неподражаемо умевший брать без отдачи; бродяга Тибо, Мабиль, Обере и многие другие[16].

Первоначальное обучение. «Пусть священники, — говорит Теодульф, орленский епископ при Карле Великом, — содержат школы в городах и деревнях и обучают детей безвозмездно, не отказываясь, однако, от подарков, добровольно предложенных им родителями». Действительно, во многих селах существовали в Средние века первоначальные школы, где вместе с катехизисом преподавались чтение, письмо, немного арифметики и элементарные правила грамматики. «Из этих школ выходило множество причетников, которые, не торопясь получить духовное звание, в ожидании бенефиция занимались полевыми работами».

Монастырские и капитульские школы. При большинстве монастырей состояли школы; директор такой школы, назначавшийся аббатом, уже во времена Карла Великого назывался scolasticus (учитель богословия). Различали scolae minores, состоявшие при второстепенных монастырях, где преподавались лишь элементарные науки, и scolae majores — более значительных аббатств, где преподавались высшие науки. Вторые со времени каролингского возрождения цвели пышным цветом, который начал увядать лишь в XII в.

Кроме того, епископ, на обязанности которого лежало обучение клириков его епархии, с древних времен содержал близ своей кафедральной церкви школу. Руководитель школы кафедрального монастыря, назначаемый епископом, в некоторых епархиях носил титул схоластика (Анжер, Турне); в других местах наблюдение над епископской школой принадлежало кантору (Санс) или канцлеру капитула (Шартр, Париж). К концу XI в. это важное должностное лицо, какой бы титул оно ни носило, повсюду получило привилегию выдавать от имени епископа «право на преподавание» (licentia docendi) всякому, кто хотел открыть школу в епархии вне монастыря. В некоторых местах схоластик с тех пор перестал преподавать и впредь ограничивался своей новой ролью надзирателя и контролера.

Учителя, приобревшие славу ученых или искусных педагогов, очень ценились в XI и XII вв. Церкви и монастыри оспаривали их друг у друга. Они переезжали из монастыря в монастырь, подобно тому как в наши дни знаменитые немецкие профессора кочуют из одного университета в другой. Студенты также объезжали всю Францию, если не всю Европу, в поисках знаний. Знаменитые французские монастыри в XI и XII вв. были полны слушателями из Германии, Дании, Италии и Англии. Итальянец Ланфранк прославил около 1045 г. международную школу в Вес-Hellouin в Нормандии, которой позже управлял св. Ансельм. В области Луары находилось множество ученых аббатств: Fleury и Meung на Луаре, Saint-Laumer в Блуа, Saint-Martin в Type, Marmoutiers. Следует еще упомянуть о монастырских школах Сен-Рикье в амьенской епархии и Жамблу в намюрской епархии. Из французских церквей наиболее цветущими школами обладали Реймс, где с 972 по 982 г. преподавал Герберт; Шартр, прославленный Фульбертом; Лан, где Ансельм, по прозванию Ланский, и его брат Рауль основали большую богословскую школу; Льеж, который в числе своих учителей богословия насчитывал таких искусных гуманистов, как Вазон, Адельман и Альжер; наконец, церкви Луары, Орлеана, Тура, Анжера и Манса, пользовавшиеся европейской известностью по преподаванию словесных наук, грамматики и риторики. В больших епископальных школах Луары учителями или учениками были такие поэты, как Марбод и Гильдеберт Лаварденский, ораторы вроде Жофруа Бабиона, философы вроде Бернарда Сильвестра, и такие личности, как Примат Орлеанский, этот легендарный тип средневекового ученого школьника и шутника.

Программа занятий во всех монастырских и епископских школах была одна и та же: в них преподавали богословие, trivium (грамматику, риторику и диалектику) и quadrivium (арифметику, геометрию, астрономию и музыку). Эта странная классификация человеческих знаний создана Мартианом Капеллой, усвоенная Кассиодором, Исидором Севильским и Алкуином, она господствовала с первых годов VI столетия до конца Средних веков. Мы довольно хорошо знаем, как преподавались в этих школах богословие и семь искусств. Дело в том, что до нас дошли точные сведения относительно метода, которым пользовались трое наиболее известных учителей богословия — Герберт, Эд Орлеанский и Бернард Шартрский; кроме того, недавно было найдено энциклопедическое руководство свободных искусств (Heptateuchon), точный конспект курса, читанного около 1140 г. знаменитым Тьерри Шартрским. «Благодаря этому руководству, — справедливо замечает автор этого открытия Клерваль, — мы можем составить себе очень верное представление о характере преподавания в больших школах XII в., особенно в шартрской»[17].

Парижские школы до основания университета. Учителя и ученики были в Париже с начала XI в.; но в моду парижские школы были введены лишь Гильомом Шампо, который в 1103 г. занимал одну из кафедр соборного монастыря, и Абеляром. Со времени Гильома Шампо в Париже преподавал непрерывный ряд знаменитых профессоров. В XII в. Париж представлял собой, по выражению Александра Неккама, «новые Афины», или, по выражению другого современника, Филиппа Гарвенгта, — «город наук» по преимуществу, Cariathsepher, священных книг.

Основательные исследования новейших ученых относительно происхождения Парижского университета, древнейшего в Европе после Болонского, научным образом подтвердили старинное мнение, приписывавшее Гильому Шампо и его неверному ученику Абеляру главную роль в первоначальной истории этого знаменитого учреждения. Начало XII в. было отмечено своего рода интеллектуальным возрождением. Сочинение Абеляра «Sic et non», представляющее собой сборник разноречивых положений, дало начало новому методу — диалектическому; читатель должен был разрешать противоречия сообразно с общими правилами толкования, изложенными автором в предисловии[18]. Этот способ преподавания и изложения, отлично развивающий вкус и способность к формальной аргументации, быстро распространился по всей Европе вплоть до Италии, так что влияние «Sic et non» отразилось на «Декрете» болонца Грациана, названном «Concordantia discordantium canonum», не менее сильно, чем на «Sententiae» Ломбарда, требнике парижских богословов. Но хотя это движение и распространилось повсюду, «научная деятельность приняла в Италии и во Франции к югу от Луары другое направление, чем во Франции к северу от Луары и в странах, следовавших ее указаниям, как Англия, Нидерланды, Германия и Скандинавские государства». В Италии возродилось изучение римского права, которое, привлекая в Болонью массу учителей и учеников, вызвало основание там университета. В парижских школах и в Северной Европе исключительным предпочтением пользовалось применение диалектики к богословию и метафизике, составлявшее главный предмет занятий Гильома Шампо и Абеляра. Абеляр, первый учитель, привлекший в Париж огромное число иностранцев, в 1136 г. навсегда покинул кафедру; но он дал начало традиции: с 1136 г. диалектическое искусство парижских богословов и «артистов» (так назывались изучающие семь искусств) славилось по всему Западу.

Чтобы узнать, как преподавались «искусства» в парижских школах XII в., следует прочитать чрезвычайно подробные и искренние воспоминания двух старинных учеников этих школ, английских клириков Иоанна Солсберийского и Джеральда Барри. Иоанн Солсберийский сообщает нам, что применение аристотелевской диалектики к преподаванию искусств иногда влекло за собой большие неудобства. Являлись люди вроде Адама дю Пети-Понт, которые, гордясь своей ловкостью в аргументации, объявляли искусство красноречия бесполезным и усваивали вычурный, непонятный для профанов язык. У Адама дю Пети-Понт учились говорить туманно, что производило на наивную публику впечатление глубины; этим и объясняется его громадный успех. Иоанн Салисберийский, умный человек и превосходный гуманист, написал в 1159 г. целую книгу под названием «Metalogicus», посвященную опровержению этих учений, которые стремились уничтожить изучение классиков, знание грамматики и уважение к стилю. Он осмеивает здесь под именем Корнифиция главу школы, который очень похож на Адама du Petit-Pont, пустоголовых и надменных болтунов-софистов, изгоняющих из своих школ науку и наслаждающихся треском своей болтовни: «Если хочешь уметь болтать, не читай книг. Если умеешь болтать — твоя слава обеспечена. Тот, кто копается в писаниях и искусствах, спорит трусливо, ибо любитель классиков не может быть логиком»[19].

Не один Иоанн Солсберийский восставал против нашествия этих варваров; то же делали Гильом Коншский, Ричард Левек, Гильберт Порретанский. Но все их усилия были тщетны. Двадцать лет спустя после блестящей полемики Иоанна против Корнифициев, Джеральд Барри слышал в Париже, как последний из великих риторов XII в., учитель Менье, с горечью объяснял своим слушателям предсказание древней Сивиллы: «Будет некогда день, изучать перестанут науки…» XIII в. — период расцвета схоластики, в отношении научного преподавания — век вздорных болтунов.

Основание и организация Парижского университета. В XII в. на берегах Сены существовали три большие школы: кафедральная школа собора Богоматери и две монастырские — при монастыре Св. Женевьевы и монастыре Св. Виктора. Кроме того, существовало — особенно у въездов на Малый мост, которым левый берег соединялся с островом Сите, — множество свободных учителей, преподававших «искусства» в частных домах или под открытым небом; эти учителя были подчинены одному только обязательству: они должны были получить от канцлера капитула собора Богоматери разрешение (licence) на преподавание.

Парижский университет возник не из слияния трех упомянутых школ, как долго думали; он родился из ассоциации дипломированных учителей и свободных учеников острова Cite, неизвестно когда возникшей и в конце концов принявшей в себя и богословов кафедральной школы. По-видимому, в 1200 г. этот университет еще не существовал, потому что привилегия, дарованная в том году Филиппом Августом учителям и ученикам Парижа и состоявшая в изъятии их из-под светской юрисдикции парижского прево, не содержит даже намека на его существование. Но парижский епископ Эд в 1207 г. говорит о communitas scolarium Parisiensium, Иннокентий III в 1208-м — об universitas magistrorum. Наконец, во введении к одной хартии 1221 г. университет является уже юридическим лицом: Nos, Universitas magistrorum et scholarium Parisiensium. Тотчас по своем возникновении университет начинает ожесточенную борьбу с канцлером собора Богоматери. Булла «Parens scientiarum» от 1231 г. строго ограничила власть этого сановника над ассоциацией, и особенно, важнейшее из его прав — произвольный отказ в выдаче licentia docendi кандидатам, представленной большинством учителей. Впрочем, уже задолго до того года большинство лиц, подсудных канцлеру, выселилось с острова Cite; учителя и ученики уже в начале века открыли всеобщую эмиграцию на левый берег Сены, во владения аббатства Св. Женевьевы — в Гарланд, Мовуазен, Брюно. Здесь быстро образовался Латинский квартал, улица Фуарр была выстроена в 1225 г., в 1227-м сами богословы и декретисты поселились в Брюно. Если Парижский университет возник в тени башен собора Богоматери, то он все-таки очень скоро освободился от ига кафедрального капитула, который со времени царствования Людовика IX сохранял над ним лишь номинальную почетную власть.

Внутри университета как общей ассоциации не замедлили образоваться ассоциации второстепенные. Люди одной страны или одной провинции, живущие в большом чужом городе, естественно стремятся к объединению; с другой стороны, понятно, что те, которые занимаются одной и той же наукой, отделяются и образуют братство. Таково происхождение наций и факультетов. Разделение студентов и профессоров на четыре факультета (богословие, медицина, юриспруденция и словесность) — очень древнего происхождения; оно было окончательно утверждено Григорием IV в 1231 г. Один университетский акт 1254 г. сравнивает четыре факультета с «четырьмя райскими реками». Что касается четырех наций, или землячеств (англичане, французы, нормандцы и пикардийцы), то они разделились, по-видимому, лишь после переселения словесников на левый берег Сены. Между 1215 и 1222 гг. словесный факультет разделился на четыре нации, каждая имела свою особую печать; «прокуроры» этой четырехглавой федерации избирали общего начальника всех словесников, который назывался ректором, тогда как титул декана принадлежал главному магистрату трех других факультетов. То обстоятельство, что ректор четырех наций словесников, благодаря постепенным захватам, сделался в конце XIII в. главным начальником всего университета, rector Universitatis magistrorum et scolarium Parisiensium, лучше всего свидетельствует о преобладающей роли словесного факультета в Парижском университете. Словесники («артисты») были самыми многочисленными, самыми молодыми и самыми деятельными в составе университета.

Управление возникшего таким образом университета было крайне несовершенно. Во-первых, общая ассоциация, то есть собственно университет, существовала лишь номинально; она не имела ни определенного местопребывания, ни капеллы, ни aula, где могли бы собираться ее члены. Изредка собиравшиеся общие «конгрегации» заседали в монастыре матюринов. Университет не имел ни должностных лиц, ни регулярных доходов и расходов. «Когда ему приходилось вести процесс или посылать посольство, то для покрытия издержек устраивалась экстраординарная складчина, в которой должны были участвовать все лица, пользовавшиеся университетской привилегией… Излишек сборов делился между учителями и педелями и пропивался в кабачке. Сбережений не существовало». Вся федеративная жизнь сосредоточивалась в факультетах и нациях. Собрания этих ассоциаций вырабатывали уставы и назначали своих должностных лиц. Но и они были бедны. Как и университет, факультеты не имели своей aula: нации словесников собирались обычно в церкви Сен-Жюльен-ле-Повр, факультет богословия — у матюринов, медики — в доме своего декана. Правда, словесный факультет владел обширным лугом, Лугом писцов, который тянулся вдоль Сены от нынешней улицы Сен-Перес до эспланады Инвалидов; но он не имел даже достаточного количества построек (scolae) для помещения всех своих начальников; он нанимал им квартиры у частных лиц. Кроме того, факультеты не имели никаких постоянных доходов, исключая платы, которую они взимали с кандидатов на ученые степени. Следует прибавить, что различные общества не всегда жили в согласии друг с другом и что часто в них господствовали внутренние раздоры. На словесном факультете нации ненавидели друг друга, и иногда даже в среде самих наций господствовала ожесточенная вражда между провинциями. Богословский факультет был волнуем в XIII в. распрями между белыми и черными; Гильом де Сент-Амур, вождь светских клириков, тщетно пытался приобрести поддержку папы против членов нищенствующих орденов. Наконец, присутствие в этой избирательной, федеративной и анархической республике многочисленной толпы молодых людей, огражденной корпоративными привилегиями против строгостей общего суда, было причиной нескончаемых скандалов.

Как и во всех средневековых университетах, в Парижском беспрестанно свирепствовали кровавые распри то между различными нациями, то между учениками и горожанами; за такими столкновениями, при малейшем нарушении судебных привилегий, следовал перерыв лекций и даже массовые выселения. Так рассеялся Парижский университет в 1229 г. Проповеди канцлеров XIII в. в ярких красках изображают грубые нравы той космополитической молодежи, которая наполняла квартал Гарланд. «Словесник, — говорит канцлер Превотен, — бегает ночью по улицам с оружием, разбивает двери домов и наполняет суды шумом своих скандалов. Каждый день meretriculae жалуются, что он побил их, разорвал в клочья их платье или отрезал им волосы». «Есть студенты, — говорит один проповедник, — которые все время проводят в кабаках, строят воздушные замки и обращают класс в спальню». Эти студенты бездельничали, потому что были богаты; но рядом с ними были и очень бедные, которые, чтобы добыть средства к жизни, принуждены были исполнять всякие унизительные обязанности или даже просить подаяние. Для того чтобы спасти этих несчастных от мук и искушений нищеты, а также чтобы предохранить остальных от соблазнов улицы, многие великодушные люди устраивали общежития и коллежи. Пробовали также бороться с нищетой путем вспоможений и с беспорядками — путем учреждения интернатов. Древнейшие коллежи Парижского университета: Восемнадцати (1180), Сент-Оноре, Св. Николая Луврского, Бо-Энфан, Константинопольский, Тресорье и Сорбоннский, основанный капелланом Людовика IV Робертом Сорбоннским для бедных богословов. Обители монашеских орденов, где жили все ученики университета, принадлежавшие к черному духовенству, также представляли собой нечто вроде коллежей, так как и коллежи, в которых господствовала настоящая церковная дисциплина, в значительной степени походили на монастыри. Сам университет был духовной, клерикальной корпорацией, несмотря на присутствие в нем известного числа светских лиц; всем его членам было воспрещено жениться; миряне или нет, они могли рассчитывать как на вознаграждение за свои труды лишь на церковные бенефиции.

Характер и методы преподавания. Медицинский и юридический факультеты в XIII в. не увеличивали славы Парижского университета. В 1219 г. Гонорий III своей знаменитой буллой «Super specula» запретил преподавание в Париже римского права с целью усилить изучение богословия. С того времени было разрешено преподавать только каноническое право, и юридический факультет в Париже обратился в факультет «Декрета», или канонического права. Но так как знание римского права было необходимо для правильного толкования канонических законов, касающихся духовного суда, то этот обезглавленный факультет влачил жалкое существование. Между выдающимися канонистами Средних веков нет ни одного парижского учителя. Университеты того времени не задавались целью преподавать все науки; напротив, каждый из них имел свою специальность. Желавший изучать медицину отправлялся в Монпелье, желавший изучать право — в Орлеан или Болонью. Париж был главной богословской и философской школой западного христианства.

В конце XII в. гуманизм, который тщетно защищали Иоанн Солсберийский и его друзья, казалось, окончательно погиб вследствие успехов диалектического метода. Так и было на самом деле. С этих пор перестали заниматься изучением литературного латинского языка, языка Цицерона и Вергилия; довольствовались обиходной, варварской латынью, которую должны были понимать и на которой должны были говорить богословы, и ее преподавали по тем методам, которые теперь безраздельно господствовали в школе. Новые грамматики — Александр Вильдье, Эврар Бетюнский — заняли место Присциана и Доната. Каков же был их метод? Они все подвергали сомнению и доказывали обратное самым очевидным истинам (sophismata); они всегда исходили из отвлеченных положений, а не из наблюдений над действительностью. В их руках грамматика перестала быть искусством правильной речи и письма; она сделалась чисто умозрительной наукой, имевшей целью не излагать факты, а объяснять их причины основными принципами; это была задорная, вычурная, нелепая метафизика.

В конце XII в., казалось, было устранено и нечто более важное, чем изящная словесность, — именно, философия и здравый разум. Действительно, Абеляр учил, что богословие следует разрабатывать философским методом; его послушались, забыв, однако, о тех мерах осторожности, которые он рекомендовал, и не замедлили ввести в школах, к соблазну церкви, догматические новшества[20]. Эти резкие последствия применения логики к богословию рано начали возбуждать негодование в староверах, которые в конце концов осудили этот опасный метод. «Головы учеников, — говорил Абсалон де Сен-Виктор, — наполняются пустой философией. Но какую пользу приносят споры об идеях Платона и перечитывание сна Сципиона? Какую пользу приносят эти модные неразрешимые софизмы, эта страсть к тонкостям, в которых многие запутались?» «В настоящее время, — говорил Этьен из Турне, — сколько докторов, столько и заблуждений». «Логика, — говорил Готье де Сен-Виктор, — есть искусство дьявола». «Будем избегать, — говорил Пьер Шантр, — всех этих излишеств; будем избегать этих глупых вопросов, предлагаемых без толку по поводу священных текстов и порождающих процессы». Он, в юности так смело платонизировавший с Тьерри и Бернардом Шартрским, под старость сделался монахом подобно учителю Серлону де-Вилтону, историю которого любили рассказывать мистики и который ради монастырского безмолвия отказался от суетных рукоплесканий своих парижских учеников[21]. Слепо верить в то, чему учит церковь, жить по правилам морали, погружаться в созерцание и любовь к Богу — вот чему учили в конце XII в. богословы школы Св. Виктора. К чему знать? К чему думать? Врагов диспутирующего богословия всегда было много в Средние века, но никогда они не пользовались большим влиянием, чем тогда. Они радостно приветствовали синодальное постановление 1210 г., утвержденное в 1215 г. легатом Робертом Курсоном, которое изгоняло из школы Аристотеля: Net libri Aristotelis de naturali philosophia, пес commenta legantur. Но вскоре они были повергнуты в скорбь эдиктом Григория IX, этого просвещенного папы, который в 1231 г. отменил запрещения 1210 и 1215 гг. Любопытно, что их оппозиция, которая в начале царствования Филиппа Августа казалась необыкновенно грозной, очень скоро обессилела; собственно говоря, ей не удалось даже сколько-нибудь заметным образом замедлить торжество схоластического аристотелизма.

Первый толчок философско-богословскому развитию школ в XIII в. дало появление неизвестных дотоле произведений Аристотеля и его арабских комментаторов, которые в латинском переводе были привезены из Испании или Византии путешественниками, купцами и миссионерами[22]: «Метафизики», «Физики», сочинений Гиппократа, Галена, Птолемея, Аверроэса, Авиценны и т. д. Одни из учителей занялись преимущественно изучением тонкостей онтологии, с которой они здесь ознакомились: они изощрялись в анализе всеобщей теории бытия, его условий и степеней; другие были особенно поражены новыми сведениями из области физики, с которыми знакомили их воскресшие тексты. Так получили начало два великих направления в области мысли — метафизическое и научное.

Среди метафизиков XIII в. существовали глубокие различия, которых мы и не будем пытаться характеризовать здесь. Даже те метафизики, которые, задавшись целью примирить Аристотеля с христианством, удержались в границах православия, как Гильом Овернский, Александр Гэльсский, Жан Ларошельский, Альберт Великий, Фома Аквинский, Бонавентура, Петр Испанский, Генрих Гентский, Дунс Скотт — мы называем лишь знаменитейших, — делятся на несколько школ, учения которых сильно расходятся. Но за границами, поставленными церковью спекулятивным фантазиям, расстилалось обширное поле, где можно было плутать по всем направлениям. Тотчас по появлении греческих и арабских комментариев Давид де Динан и Амори де Бен впали в пантеизм; их приверженцы были сожжены; но вскоре возникли другие лжеучения. Надо прочитать список 219 положений, осужденных в 1277 г. парижским епископом Этьеном Тампье, чтобы понять, к каким результатам пришло в течение одного века метафизическое мышление, поддерживаемое диалектикой и лишенное конкретного содержания. Самой любопытной чертой этого движения является стремление противопоставлять философское мышление богословскому при молчаливом признании главенства первого. «Они утверждают, — говорит синод, — что есть вещи, истинные с точки зрения философии, но ложные с точки зрения веры, как будто существуют две противоположные истины и как будто в противность истине, заключенной в Священном Писании, может находиться истина в книгах язычников, о которых сказано: “Обращу в ничто мудрых”». Метафизическое умозрение имело по крайней мере ту заслугу, что упражняло механизм мышления и внушало людям высокое представление об их разуме.

Если большинство мыслителей XII в. занимались богословием и метафизикой, то некоторые посвящали себя занятиям естественной философией, физикой. Это были почти исключительно иностранцы: Александр Неккам, автор трактата «О природе вещей», где он с большой силой нападает на школьных логиков, Альфред Английский и Роджер Бэкон. Последний, бывший, по выражению Ренана, «царем мысли в Средние века и своего рода позитивистом», оставил замечательную критику методов преподавания, господствовавших в то время. Он предугадал верные методы, и любопытно слышать из его уст, что у него были друзья, учителя и ученики, разделявшие его идеи, антипатии и стремления.

Когда Роджер Бэкон прибыл в Париж, схоластический университет находился в поре полного расцвета; однако Бэкон обратился не к профессорам, пользовавшимся известностью, а к людям скромным и знающим, к учителям Николаю, Жану и Пьеру, которых он восторженно восхваляет в своих сочинениях. Здесь, в темной трапезной, свободно и смело высказывались суждения о господствующих лицах и методах; здесь анализировались все недостатки, убившие схоластику. Первым из этих недостатков было преувеличенное уважение к авторитету — к авторитету Аристотеля и учителей, на которых схоластики ссылались с такой уверенностью, как если бы они обладали превосходными текстами их сочинений, тогда как на самом деле в их руках были лишь искаженные тексты, — или к авторитету, вытекающему из общего согласия. Этот недостаток не ускользнул от внимания друзей Бэкона: «Без сомнения, следует уважать древних и быть благодарными тем, кто проложил нам дорогу, но не следует забывать, что и они были люди, подобно нам, и не раз заблуждались. Сам Аристотель не все знал; он сделал то, что было возможно для его времени, secundum possibilitatem sui temporis, но он не дошел до предела мудрости. Святые также не непогрешимы. Ссылка на предание — жалкий аргумент. Авторитет не имеет силы, если его не доказывают: non sapit nisi datur ejus ratio, он ничего не разъясняет, он заставляет лишь верить, он подчиняет себе ум, не просвещая его. Если бы еще мы знали подлинные слова тех, кого считают авторитетом! Но лучше было бы, если бы философия Аристотеля никогда не была переведена, чем чтобы ее перевели так, как это сделали. Иные кладут на нее 20–30 лет своей жизни, и чем более они трудятся над ней, тем менее они ее знают…» Эти критические замечания сопровождаются в сочинениях Бэкона не менее глубокими соображениями относительно другого слабого пункта схоластического метода, именно его преувеличенной веры в силу правильно построенного силлогизма и злоупотребления словесными различиями. «Что касается рассуждения, — говорит он, — то невозможно отличить софизм от доказательства, не проверив заключения путем опыта и применения. Самое вероятное заключение непрочно, если оно не проверено. Хотя Аристотель и признал силлогизм источником знания, но есть случаи, когда простой опыт учит лучше всякого силлогизма; существуют тысячи укоренившихся заблуждений, основанных на голом доказательстве (nuda demonstratio)». Но вся схоластика покоится на авторитете и рассуждении. Бэкон, не колеблясь, отвергает ее целиком: «Вот почему важнейшие тайны мудрости остаются в наши дни неизвестными толпе ученых за недостатком правильного метода». В другом месте он говорит: «Все новейшие ученые, за немногими исключениями, презирают науку — особенно новые богословы, вожди миноритов и проповедников, которые таким способом утешают себя в своем невежестве и выставляют свое тщеславие напоказ глупой толпе».

Вместо «ребяческого» метода Александра Гэльсского и Фомы Аквинского Бэкон предлагает метод своих учителей Тьера и Роберта Гростета, епископа Линкольнского: «Им можно противопоставить пример Роберта, блаженной памяти епископа Линкольнского. Он, окончательно потеряв надежду на Аристотеля, стал искать другого пути; он обратился к опыту, и относительно тех же вопросов, о которых трактует философ, сумел найти для себя и излагать другим истину в тысячу раз лучше, нежели это можно было бы сделать, изучая скверные переводы». «Opus tertium» содержит совершенно точное определение научного опыта и преимуществ экспериментального знания: «Существует естественный и несовершенный опыт, который не сознает своего могущества и не отдает себе отчета в своих приемах: им пользуются ремесленники, но не ученые. Выше него, выше всех умозрительных знаний и искусств стоит умение производить опыты, и эта наука есть царица наук: domina scientiarum omnium et finis totius speculations». «Opus minus» содержит полный план преобразования наук, под которым может подписаться человек XVI столетия. Прежде всего, по мнению Бэкона, следует отыскать настоящую древность. Для этого необходимо изучать грамматику, языки греческий и еврейский[23]; следует также вернуться к «риторической красоте» древних, к прежнему изяществу, которое так сильно отличается от отталкивающей формы современных сочинений. «Один латинский язык может лишь продлить невежество богословов и ученых». За грамматикой следует математика, особенно прикладная: «Физики должны знать, что их наука бессильна, если они не применяют к ней могущественную математику». Затем следуют мотивированные соображения, часто удивительно здравые, о преподавании логики, значение которой он чрезвычайно ограничивает, о ее месте в иерархии наук, о метафизике, философии вообще, о гражданском и каноническом праве. Несмотря на свой резкий тон, на доверие к своим личным познаниям и к познаниям своих друзей, реформатор, однако, не создает себе иллюзий относительно современного ему положения наук: «Если бы человек жил в смертной юдоли даже тысячи веков, он и тогда не достиг бы совершенства в знании; он не понимает теперь природы мухи, а некоторые самонадеянные доктора думают, что развитие философии закончено!»

Итак, в XIII в. были люди, способные здраво оценить схоластику, и если бы им были предоставлены те средства для деятельности, о которых Бэкон неустанно просил государей и пап, они произвели бы настоящее возрождение. Но Бэкон и его друзья не были поняты; несмотря на расположение к нему папы Климента IV, сам Роджер подвергся преследованию со стороны францисканцев, к которым он принадлежал. Рассказывают, что минориты, повергнутые в ужас сочинениями своего собрата, пригвоздили эти рукописи длинными гвоздями к доскам, где и оставили их гнить.

Латинская литература XII и XIII вв. Из того, что было сказано о состоянии школ в XII в., читатель мог убедиться, что церковный мир в ту эпоху изобиловал учеными писателями. Действительно, ученая литература XII в. (то есть латинская, в противоположность литературе на народном языке) очень обширна. Теперь ее совсем не читают, но она имеет свои заслуги, свою силу и изящество. Достаточно упомянуть здесь из поэтов Готье Шатильонского, который в своей «Александреиде» дал очень удачную обработку легенд об Александре Великом, и Гильдеберта Лавардена, епископа Майнского, некоторые произведения которого показались новейшим критикам столь совершенными, что были даже приписаны какому-то древнему автору. Бернард Сильвестр в своем «Megacosmus et Microcosmus» очень искусно истолковал платоновскую теософию; Ален Лилльский, автор «Anticlaudianus» и «De planetu naturae», с таким же благородством служил мистической музе. Пьер Живописец и Филипп Гревский достигли совершенства в другой области: это церковные труверы, свободные, смелые, сатирические; их произведения — одни из лучших в собрании маленьких поэм (большей частью анонимных), написанных рифмованными или метрическими стихами по-латыни, которые переписчики рукописей произвольно приписывают некоему епископу Голиасу, примасу Орлеанскому, или Вальтеру Мапу. Религиозная лирика, составляющая контраст этой светской лирике голиардов, также произвела в XII в. некоторые из своих лучших образцов: гимны Адама де Сен-Виктора пользуются заслуженной славой. Церковную кафедру украшали тогда изящные ораторы вроде Жофруа Бабиона, учителя богословия в Анжере, Адама де Персейна, св. Бернарда, озарявшего весь Запад блеском своего могучего мистицизма, и плеяда монашеских каноников [школы] Св. Виктора: Гюго, магистр Гюго, ученый и нежный оратор, любимый учитель школы Св. Виктора, Ашар, Ричард, Авессалом. Упомянем еще замечательнейших из гуманистов — Иоанна Солсберийского, Монтеня своего времени, Пьера Блуаского, Матвея Вандомского; из моралистов — Пьера Шантра, автора «Verbum abbreviatum»; из летописцев — Оттона Фрейзингенского и Гильома Бретонского. «Cur Deus homo?» св. Ансельма, «Sic et non» Абеляра, «Sex principiorum liber» Гильберта де ла Порре имели сильное влияние на философскую и богословскую литературу последующего времени. Изречения (Sententiarum libri IV) Петра Ломбарда, епископа Парижского (ум. в 1160 г.), усердно комментировались в школах в течение трех веков; эта книга заставляла сомневаться, спорить и рассуждать целые поколения бакалавров. «Historia scolastica» Петра Коместора, этого неутомимого компилятора (librorum manducator), и «Rational», или трактат о литургийной службе Жана Белета также сделались классическими; их очень часто переписывали в Средние века, и первые печатники, издавшие, впрочем, множество произведений XII в., уже в разгар Возрождения продолжали воспроизводить их.

XIII в., как мы уже сказали, отмечен полным отсутствием всякой изящной литературы. «Поищите поэта в этот век, изобилующий учеными и проницательными философами, — говорит Горео, — вы не найдете ни одного. Если бы какой-нибудь запоздалый гуманист написал в это время поэму вроде “Александреиды”, он вызвал бы лишь улыбку сожаления; маленькие рифмованные стихотворения то благочестивого, то непристойного характера составляют всю поэзию этого времени». Итак, поэты исчезли. Что касается проповедников, то они теперь презирают пространную риторику, благородную важность и сложные аллегории, которые раньше были в моде; их речь проста, часто вульгарна. Яков Витрийский, Роберт Сорбоннский, Николай Биарский — самые приятные из этих притязательных болтунов — сильно удивили бы св. Бернарда, а добродушный францисканец Салимбене, простосердечные «Воспоминания» которого кажутся теперь столь пикантными, несомненно, привел бы его в негодование. Латинская литература XIII в., за исключением простых проповедей, хроник (Матвей Парижский, Гильом из Нанжи) и рассказов о путешествиях, вся целиком вышла из школы и рассчитана на учеников и докторов. Это — литература «схоластическая», написанная на варварской и вычурной латыни, весьма отличной от той, на которой говорили ученые логики предшествующего века. Вся она состоит из дидактических трактатов по метафизике и богословию: комментариев, postilles, конспектов, так называемые questions quodlibetiques. Ее шедевры, подавляющие своей массой, — руководства Гильома Перо и Гильома Дюрана, глоссы Гюго де Сен-Шера, компиляции Жана Уэльского, монументальные энциклопедии Альберта Великого, Фомы Аквинского и Винцента из Бове. Трудно придумать что-нибудь менее привлекательное, чем эти сочинения, ибо если их содержание, как правильно заметил Роджер Бэкон, лишено научного значения, то снаружи они имеют чрезвычайно суровый вид. Действительно, схоластика XIII в. систематически облекала анализ занимавших ее вопросов в строго научную форму даже тогда, когда эти вопросы не были и не могли быть предметом научной разработки. Позднейшие поколения с полным правом осудили эту методологическую ошибку. Некоторые лица еще искренне наслаждаются изящным мистицизмом, прелестными и изысканными аллегориями викторинов и цистерцианцев XII в.; что же касается сочинений современников св. Фомы, то действительно можно удивляться тому усилию ума, которого должны были стоить эти чудеса логики и абстракции, но нельзя не признать их столь же отталкивающими, сколько вздорными. Тем не менее богословы еще и теперь высоко ценят некоторые из них; учение Фомы Аквинского осталось окончательной, официальной формой теорий церкви в области философии; это учение в сокращенном и упрощенном виде, приспособленном для Новейшего времени, сохранило средневековую схоластику до наших дней.

Наука и научные познания в XII и XIII вв. Так как наиболее сильные умы Средних веков были поглощены онтологическими умозрениями, то точные науки сделали мало успехов в тот период — от перенесения в Западную Европу арабских сочинений до Возрождения.

До нас дошло множество средневековых трактатов по арифметике и геометрии; из них наиболее известны сочинения Жерланда, безансонского каноника XII в., и алгорифмической школы XIII в. Но, во-первых, в них мало оригинального; во-вторых, они посвящены исключительно практическим, житейским применениям арифметики и геометрии. Чисто научной разработкой математики никто не занимался: из греческой геометрии знали лишь первоначальные элементы. К открытиям арабов в области алгебры и тригонометрии западные народы за три века не прибавили ничего существенного. Среди них было много опытных архитекторов и инженеров, и ни одного математика.

Птолемей был для латинян, как и для мусульман, Аристотелем астрономии. С половины XII в., как в магометанских, так и в христианских школах составлялись во множестве сочинения об астролябии, календаре, планетном круге. Будучи лишь конспектами «Альмагесты» или комментариями к ней, сопровождаемые таблицами, эти небольшие сочинения, образцом которых долго считался «Трактат о планетном круге» Джона Голивуда (Johannes de Sacrobosco), лишь в мелочах исправили труд учителя; изменить же саму основу системы никому не приходило в голову.

Такой же характер носило и изучение физики; план этой науки, как его начертали греки, остался без изменений. Действительно, не следует смешивать науку и познания: «Так, могли изобрести стекла для очков, или даже измерить силу преломления прозрачных стекол, а наука оптика все-таки оставалась, как и во времена Птолемея, вплоть до XVII в., скорее, приложением геометрии, чем частью физики, какой мы ее теперь считаем» (Курно). На Западе Роджер Бэкон и его соперники обогатили физику в Средние века несколькими новыми фактами; общие же теории древности остались неизменными.

Наконец, те же замечания приложимы и к химии, и к естественным наукам. Конечно, после больших путешествий Рубруквиста, Плано Карпини, Марко Поло, после арабских походов, вышедших далеко за пределы мира, известного древним, европейцы располагали гораздо более обширными познаниями, чем ученые Рима и Александрии; старые тетради технических сведений, переданные греческими, египетскими и сирийскими практиками багдадским и кордовским химикам, затем этими последними — нашему Западу, по пути обогатились некоторыми новыми формулами. Но загляните в сочинения по естественной истории, пользовавшиеся большой популярностью в Средние века, — в «Physiologus», в сочинения по зоологии Гервазия Тильберийского, Фомы Кантимпрского, Альберта Великого, Винцента из Бове, в книжки «о свойствах вещей»; прочтите затем анонимные трактаты по химии, которые особенно размножились в конце XIII в., — и вы нигде не найдете верных новых мыслей ни о строении, ни об истории земного шара, ни о действующих на нем силах, ни о законах, управляющих стихиями и жизнью.

В общем, цивилизация обязана Средним векам многими полезными открытиями (очки, алкоголь, порох; усовершенствование стереотомии, астрономических таблиц, морских инструментов, промышленной техники и т. п.). Люди наблюдали и собирали факты, но не пользовались ими для выработки научных законов. Правда, были попытки объяснить астрономические и химические явления; но диалектики, привыкшие к тонкостям словопрений, могли лишь затемнить своим бредом проблемы естественной философии, для решения которых им притом недоставало и данных. Отсюда возникли астрология и алхимия, эти мистические, схоластические, бесплодные формы астрономии и химии. Если и сам Роджер Бэкон разделял эти заблуждения, то значит, в XIII в. никто не мог избежать этих подводных камней.

Сюжеты народной литературы. В Средние века во Франции расцвела народная литература. Многие причины заставляют наперед опасаться, что она была посредственного качества. Действительно, за исключением духовного сословия, в обществе царило полное невежество, а духовные презирали народную литературу. С другой стороны, так как в Средние века никому не приходило в голову оспаривать принципы социального строя или сомневаться в правильности тезисов религии откровения, то «средневековая поэзия естественно была лишена того, что составляет прелесть и глубину поэзии других веков: тревоги человека о своей судьбе, мучительного анализа великих нравственных задач, сомнения в самих основах счастья и добродетели, трагических конфликтов между личным стремлением и социальным законом» (Гастон Пари). Наконец, средневековый человек был мало доступен эстетическим впечатлениям; он не наслаждался красотой вещей; им всецело владели условные чувства. И действительно, оригинальные темы, разработанные средневековой народной литературой, очень малочисленны: феодальная эпопея затрагивала воинственную струну, очень чувствительную в этом буйном рыцарском обществе; трубадуры и труверы занимались изобретением приятных вариаций на тему изящной, идеальной, жеманной любви; наконец, насмешливая и грубая веселость французской буржуазии выразилась в фаблио. «В общем, — справедливо замечает Г. Пари, — изучение средневековых народных произведений привлекательно и плодотворно особенно потому, что они лучше всяких исторических документов открывают нам состояние нравов, мысли и чувства наших предков…»

Эпические рассказы и романы. Жонглеры (joculatores), значительно способствовавшие возникновению национальной эпопеи в средневековой Франции, были бродячими музыкантами, которые под аккомпанимент vielle и cifoine пели песни для увеселения сеньоров, подобно франкским scópas и скандинавским скальдам. Они прославляли великие деяния, gestes (подвиги) героев: приключения и войны королей — Дагоберта, Пипина, Карла Мартелла, Карла Великого; войны и приключения вождей нарождающегося феодализма — Жирара Руссильонского, Рауля Камбрейского, Гильома Монтрейльского. В XII в. эти рассказы, вначале независимые друг от друга и «исторические», осложнились вымыслами, выросли в обширные поэмы, слились и смешались. Жонглеры старались привести в порядок громадный эпический материал, завещанный им прошлым; они подновляли старые поэмы, соединяли их, делили на циклы; и так велик был успех этой работы, что, кроме двух или трех поэм («Песнь о Роланде», «Паломничество Карла Великого»), все лучшие памятники национального эпоса дошли до нас лишь переработанными и разукрашенными во вкусе XII и ХIII вв. В таком виде, искаженные и неузнаваемые, дошли до нас рассказы западных галло-франков о царствовании короля Дагоберта («Floovent»), о войне Карла Великого с саксами («Saisnes»), о борьбе кельтов и норманнов в Арморике («Aiquin»), о походах Каролингов в Италию («Desier», «Aspremont», «Fierabras») и в Испанию («Roland», «Guide Bourgogne», «Anseis de Carthage»), о войнах Людовика III с его вассалами и скандинавскими пиратами («Lе roi Louis»), об эпизодах из истории образования великих феодальных государств в Бургундии (Жерар Руссильонский), в Анжу (Гайдон), в Вермандуа (Рауль Камбрийский) и Лотарингии (Херви, Гарин, Жильбер, Ансе, Йон). Новейшие ученые старались выделить зерна исторической правды, лежащие в основе этих искусственных поэм и загроможденные чуждыми легендами и совершенно фантастическими эпизодами; это не везде удалось им, и они должны были отказаться от надежды отцепить романтические элементы от первоначальных в таких песнях, как «Renaud de Montauban», «Huon de Bordeaux», «Auberi le Bourguignon». В этом отношении больше всего труда стоил критикам цикл нарбоннских песен (Garin de Monglane), где без разбора описываются подвиги семи или восьми исторических лиц, принадлежавших разным эпохам и странам: тулузского графа Гильома, который в 793 г. битве при Орбье остановил сарацин и который основал монастырь Геллон, герцога Аквитанского Гильома Благочестивого, графа Монтрейльского (sur Мег) Гильома, прославившегося в X в. своей борьбой с норманнами, и т. д. Нарбоннский цикл представляет отличный пример тех «контаминаций» («осквернений»), которым подвергались старые эпические рассказы при переходе из одной провинции в другую и которые с умыслом были увеличены редакторами XII в. Таким образом, вдохновение жонглеров, произведения которых дошли до нас, — не непосредственные; события, о которых они рассказывают в ту минуту, когда они сочиняли свои песни, уже были забыты; но иногда они умели оживлять духом своего времени старые, избитые или совершенно вымышленные рассказы: песнь о «Charroi de Nismes», в которой поэт посредством вымышленного рассказа соединил легенду о Гильоме Геллонском с легендой о Гильоме Монтрейльском, — один из прекраснейших образцов французской эпической литературы.

Французская эпическая поэзия XII и XIII вв. очень обширна; большая часть ее утрачена, но и остатками можно наполнить целые библиотеки. К сожалению, наряду с немногими вдохновенными поэмами, полными героической энергии, в ней немало посредственных произведений. Эпический язык, бедный даже у наиболее искусных поэтов, стесненный тираническим стихосложением, был в ту эпоху однообразен, бесцветен и безвкусен. Трудно найти что-нибудь более плоское и многословное, чем компиляции ранней эпохи вроде «Doon de Мауеncе» или «Charlemagne» Жирара Амьенского.

В подражание эпосу, возникшему из национального предания, королевскому и феодальному, рано начал процветать другой, еще более искусственный эпос, материал для которого жонглеры искали в произведениях римской древности и эпохи греко-римского упадка. В подражание поэмам о Карле Великом были сочинены стихотворные романы об Александре, о Троянской войне, о Юлии Цезаре. Но лучшие романы XII в. — не эти, а кельтские. Готфрид Монмутский, епископ Сент-Асафа, умерший в 1154 г., издал легендарную историю Британии («Historia regum Britanniae»), будто бы переведенную с одной старой галльской книги, где он собрал всевозможные легенды из древней истории бретонских кельтов. Эта история, имевшая большой успех на материке, познакомила Запад с романтическими героями, с великими туманными образами Артура, Мерлина и т. д. Бретонские музыканты, очень ценимые при дворах сеньоров Франции и Англии, также распространяли трогательные и чудесные рассказы о феях, паладинах и прекрасных дамах, неизвестные германскому миру: об Изольде, Тристане, Говене, Парсивале. Этот «бретонский материал», чарующий и прелестный, но слишком поддающийся расширению, был встречен во Франции чрезвычайно благосклонно. До нас дошли прелестные «lais bretons» («lai du Frene», «Guingamor») Марии Французской, жившей в Англии в царствование Генриха II. Беруль около 1150 г. составил сборник легенд о Тристане. Образовался цикл песен о Круглом столе. Кретьен де Труа, самый знаменитый из труверов двора Марии Шампанской, дочери Людовика VII и королевы Алиенор, сочинил, начиная с 1160 г., бесчисленное множество романов, в которых искусно соединил утонченное изящество бретонцев с наивной и глубокой страстностью провансальцев. Главные произведения Кретьена де Труа — «Conte de la Charrette» и «Conte du graal», «Lancelot» и «Perceval»; его подражатели, которых было очень много, почти все впали в банальность и напыщенность. Упомянем наконец о поэмах, которые не стоят в прямой связи ни с национальной, ни с античной, ни с бретонской традицией; некоторые из них представляют собой изящные и грациозные рассказы, в которых превосходно отражаются нравы высшего общества лучших дней Средневековья; таковы «Guillaume de Dole», «Joufroi», «La Chatelaine de Vergi», «Jean de Dammartin et Blonde d’Oxford».

Лирическая поэзия. Исторические обстоятельства превосходно объясняют нам, почему литературы Северной и Южной Франции до той минуты, когда они начали взаимно влиять друг на друга, шли разными путями. «Северные французы любили опасные походы, добрые удары меча: вот почему они создали эпос; провансальцев не интересовали рассказы о подвигах, к которым их не влекло, — вот почему у них нет эпоса» (П. Мейер). Но невоинственные южане были богаты. Жонглеры играли видную роль при княжеских дворах Лангедока. Даже знатные серьоры, которым мир давал досуг, сами были не прочь trobar, то есть сочинять; их жизнь проходила в служении дамам. Следовательно, на Юге источником поэтического вдохновения была не война, а любовь, но любовь благородная, пышная, церемониальная. Любовь, на которую смотрели как на искусство, была воспета в XII в. в бесчисленных лирических песнях на провансальском языке, написанных очень изысканным, иногда удивительным слогом. Это салонное чувство — любовь, подчиненная законам строжайшего этикета, — было перенесено на Север Алиенор Пуатьеской и Марией Шампанской в царствование Людовика VII. Несмотря на свое иностранное происхождение, она очень скоро акклиматизировалась в Шампани, Пикардии и Фландрии. Кретьен де Труа ввел ее, как мы видели, в романы Круглого стола; он писал также лирические стихотворения в форме песен трубадуров. После него в этом ученом и манерном роде поэзии упражнялись искусные стихотворцы Конон Бетюнский, Гас Брель, сир де Куси, граф Тибо Шампанский, Готье д’Эспиноса, Колин Музе и др.; они оставили изящные, тщательно отделанные стихотворные пьесы: saluts d'amour, tencons и jeuxpartis.

Французская эпическая и лирическая литература в Европе. Эпические поэмы, романы и лирические песни северных французов и провансальцев некогда высоко ценились; это доказывают их многочисленные переводы и переделки, распространенные в Средние века по всей Европе. В Англии, благодаря завоеванию Вильгельма Незаконнорожденного, в течение целых веков говорили и писали по-французски; французские произведения читались там так же, как и во Франции; англо-нормандская средневековая литература есть лишь ветвь французской литературы того времени. Испанская литература с самого своего возникновения зависела от французской: в 1150 г. трубадур Маркабрю путешествовал по Кастилии и Португалии; он привил там условные формы любовной поэзии. Короли Арагона Альфонс II и Петр III были трубадурами; они писали на французском провансальском наречии. Первый король Португалии, при дворе которого собирались поэты, Альфонс III (1248–1279), провел молодость во Франции, откуда привез свою жену, дочь Филиппа Hurepel; замечательные произведения португальской поэзии XIII в., в которой некоторые ошибочно видели самобытную и независимую народную поэзию, черпали свои сюжеты из французской лирики. Еще более разителен пример Италии: итальянцы долины По пользовались в это время провансальским и французским языками, предпочитая их своему собственному языку. Бартоломео Зоржи, Сордель Мантуанский, Ланфранк Читала, Данте да Майано писали на провансальском наречии. Флорентиец Брунето Латини, изгнанный из своего отечества, написал в 1265 г. свой «Tresor» французской прозой, «потому что французский язык приятнее и более знаком всем людям». Венецианец Марко Поло диктовал в 1298 г.[24] Рустициану Пизанскому отчет о своих путешествиях на Дальнем Востоке по-французски. Французским рыцарским поэмам рано начали подражать в Ломбардии искусные поэты, которые иногда достигали высоты своих образцов, как оба автора (падуанец и веронезец) «Вступления в Испанию». «Французский материал» послужил позднее основой для поэм Пульчи и Ариосто. Значительно повлияла провансальская лирика и на поэзию самого Данте. Континентальные страны германской расы (Скандинавия, Германия и Голландия) усвоили французскую лирику и французские легенды не менее охотно, чем латинские страны. Так как французский эпос дошел до нас в сильно искаженном виде, то нередко, в случае утраты французского оригинала, нам приходится знакомиться с ним по норвежским, швабским или нидерландским подражаниям. Если бы «Песнь о Роланде» была затеряна, то у нас еще оставались бы прозаический норвежский перевод XIII в., свободный немецкий перевод в стихах, сделанный клириком Конрадом около 1133 г., отрывки голландского перевода и несколько итальянских обработок. Тристан англо-нормандского трувера Фомы почти целиком утрачен, но мы можем восстановить его в общих чертах при помощи трех переводов: немецкого (Готфрида Страсбургского), норвежского (в прозе, около 1225 г.) и английского. Императоры из дома Гогенштауфенов поощряли перенесение в Германию французских произведений, а двор ландграфов тюрингских был для Севера тем же, чем швабский императорский двор — для Юга. Здесь, как и в других местах, первоначально подражали французским рыцарским поэмам: немецкий клирик Лампрехт дал обработку «Александра» Альберика Безансонского; «Троянская война» Бенуа де Сент-Мор была переведена в начале XIII в. одним гессенским стихотворцем из Фрицлара; шваб Гартман фон дер Ауэ, один из воинов Третьего крестового похода, обратился к романам Круглого стола и перевел с полдюжины их на немецкий язык. Можно назвать и несколько других славных имен: Вольфрама фон Эшенбаха, который переложил «Aliscamps» на немецкие стихи и написал «Парсиваля» по французским источникам, Готфрида Страсбургского, подражавшего французским и англо-нормандским поэтам. Первые миннезингеры, певцы любви, также следовали по стопам романской поэзии. Высказанное некоторыми учеными мнение, будто миннезингеры ничем не обязаны иностранному влиянию, ошибочно: старейшая лирическая школа Германии обязана Франции некоторыми из своих тем, и все согласны, что с начала XIII в. французская куртуазия нераздельно господствовала при немецких дворах во времена Генриха фон Вельдеке, Генриха фон Морунгена, Рейнмара фон Гагенау и короля миннезингеров Вальтера фон дер Фогельвейде, этого искреннего, нежного, страстного писателя, который, несмотря на трудности заимствованной поэтики, так далеко превзошел своих учителей. Французская мода царила тогда повсеместно.

Буржуазная поэзия. Но есть один жанр средневековой французской литературы, не принадлежавший к числу ходких предметов вывоза. Это — наиболее национальная, наиболее живая литература, именно — шуточная, сатирическая и буржуазная. Веселость и шутливость французов рано вошли в поговорку; даже в ту эпоху, когда огромные эпические поэмы циклов Гарена де Монглана и Круглого стола еще пользовались популярностью во Франции, на них сочинялись непочтительные цинические пародии вроде «Audigier»; но разве сами поэты, обычно серьезные, не вставляли для развлечения слушателей комические эпизоды даже в рыцарские поэмы, в «Aimeri de Narbonne», «Aiol»? Горожане северных французских коммун, одновременно «утонченные и грубые, остроумные и пошлые», сочиняли с середины XII в. фаблио, в которых как нельзя лучше отразились их вкусы и литературные способности. Fabellae ignobilium, или фаблио — это стихотворные юмористические рассказы, часто неприличные, но полные естественности, увлечения и правды. Эти маленькие поэмы, из которых древнейшая, «Richeut», относится к 1159 г., содержат иронические, но беспритязательные и, за исключением мест, касающихся духовенства, добродушные рассказы о забавных приключениях. Жонглеры (самыми искусными из них были Рютбеф, Готье Волк и Гарен), изложившие эти рассказы в стихах, прозрачным, точным и «улыбающимся» слогом, — прямые предки Вийона, Маро, Лафонтена и Вольтера. Впрочем, буржуазная эстетика Средних веков выразилась не в одних только фаблио; тем же духом проникнуты так называемые dits, направленные против женщин и ростовщиков, debats, библии Гюйо Провенского и Гуго де Берзе, сатиры на «состояние мира» — произведения плохих моралистов, но очень проницательных насмешников. Упомянем еще о conges и jeux аррасских поэтов, из которых наибольшей известностью по справедливости пользуются Жан Бодель и Адам de la Halle. Упомянем, наконец, о двух знаменитых поэмах, где, наряду с местами совершенно иного характера, встречаются такие, которые нисколько не уступают лучшим произведениям Рютбефа и его соперников: «Roman du Renard» и «Roman de la Rose». Сказки о животных «Roman du Renard» предназначены для насмешливой и добродушной публики фаблио; они также отличаются смелой и живой наблюдательностью. «Roman de la Rose» состоит из двух частей: первая, написанная около 1237 г. молодым человеком 25 лет, Гильомом де Лорри, есть изящный и холодный дидактический трактат об искусстве учтивой любви; вторая часть, написанная через 50 лет после первой Жаном де Менгом, представляет собой сборник философских, богословских и научных рассуждений, сатир на женщин, монашеские ордена, королей и вельмож, анекдотов, где вкратце излагаются и осмеиваются философия, богословие, наука, привычки веселых и легкомысленных буржуа того времени. «Роман о Розе» Жана де Менга, древнейшие части романа о Лисе, «Jeu de la Feuillće» Адама de la Halle (пьеса, представленная в Арре в 1262 г.), прелестная сказка-поэма об Окассене и Николетте — лучшие образцы этой литературы среднего сословия (купцов, разбогатевших крестьян), тогда как «Audigier» и «Connebert» — ее худшие образчики.

История. Историография на народном языке возникла в эпоху крестовых походов. Первый поход был воспет очевидцем Ричардом Паломником, произведение которого утрачено. Амвросий, неталантливый, но наивный и добросовестный жонглер, посвятил 12 тысяч стихов описанию Третьего крестового похода, в котором он сопровождал своего господина Ричарда Львиное Сердце. Четвертый поход послужил темой для первых двух образцовых произведений французской прозы: для «Conquete de Constantinople» Жофруа Виллардуэна, маршала Шампанского, и для рассказа одного пикардийского рыцаря, Роберта де Клари. Виллардуэн был одним из тех «сановников», которые отвлекли Четвертый крестовый поход к Константинополю; его книга представляет собой ловкую и пристрастную апологию его поведения; она написана с могучей простотой: «Она напоминает “Песнь о Роланде”, как Геродот — Гомера», — говорил Гастон Пари. Роберт де Клари является, наоборот, представителем бедных рыцарей, простых солдат; в нем меньше благородства, чем в шампанском маршале, но еще более безыскусственности, и он умеет живо воссоздавать те великие события и прекрасные зрелища, которые он видел. Наконец, Седьмому крестовому походу, то есть экспедиции Людовика Святого, мы обязаны рассказами сира Жуанвиля. Книга Жуанвиля, подобно произведениям Виллардуэна и де Клари, есть драгоценный литературный памятник, потому что она нисколько не претендует на название литературного произведения. Добрый сенешаль, превосходный тип рыцаря XIII в., в 80-летнем возрасте продиктовал биографию Людовика IX, другом и спутником которого он был 50 лет назад. Некоторые части его рассказа носят на себе следы старческой слабости, но другие настолько живы и свежи, что кажется, будто они были написаны тотчас после событий. Нет сомнения, что Жуанвиль вел дневник, который он лишь исправил в старости, когда королева Жанна Наваррская попросила его изложить письменно «слова и прекрасные деяния» святого короля. Как исторический документ для истории Седьмого крестового похода, мемуары Жуанвиля, быть может, уступают ясным и точным письмам, которые писал из Египта своим французским друзьям Жан Сарацин; но стиль Жуанвиля прелестен: автор отдается течению непринужденной беседы, и если он немного фантазирует и путает, то с избытком искупает эти недостатки своим добродушием, своей простотой и искренностью.

Привычка писать историю народным языком, возникшая во времена крестовых походов, распространилась на Западе очень рано. К несчастью, жонглеры, усвоившие этот новый литературный вид, не ограничивались, подобно Амвросию и шампанским рассказчикам, изложением виденного; они перелагали в стихи, снабженные рифмами или созвучиями, старые хроники, разукрашивая их по примеру собирателей древних эпопей. «История англичан» Жофруа Гемара, переложившего между 1147 и 1151 гг. в плоские стихи историю Британского острова от похода аргонавтов до смерти Вильгельма Рыжего, представляет собой такое же искусственное произведение, как поэмы о короле Артуре. То же следует сказать о поэмах Жерсье Васа; его «Roman de Rou», написанный между 1160 и 1174 гг., останавливается на 1107 г. и, следовательно, описывает лишь такие события, при которых автор не присутствовал. К той же категории произведений относятся 40 тысяч стихов современника Васа, Бенуа де Сент-Мора, который также не довел англо-нормандскую историю до своего времени. Несравненно более интересны и гораздо выше по форме сочинения Журдена Фантома, анонимного биографа Гильома Маршала, Гильома Гюйара и Филиппа Муске: это произведения очевидцев; благотворное влияние действительности удерживает их авторов от столь распространенной в Средние века склонности к условным банальностям. Журден Фантом изложил в стихах историю войны Генриха II Плантагенета с шотландским королем в 1173–1174 гг. Филипп Муске из Турне очень скучен, когда излагает по известным источникам историю мира от Троянской войны до своего времени (около 1240 г.), и очень интересен, когда рассказывает историю Фландрии в XIII в. Гильом Гюйар, сержант в армии Филиппа Красивого, посвятил 12 тысяч стихов войнам этого государя во Фландрии. Но самый талантливый из этих поэтов-летописцев — Аноним, книга которого, найденная недавно, представляет собой один из замечательнейших памятников средневековой литературы. «В ней, — говорит П. Мейер, открывший ее, — очень подробно излагается история Гильома Маршала, графа Пэмброка, бывшего регентом Англии в первые годы царствования Генриха III и умершего в 1219 г. Автор — быть может, герольд норманнского происхождения — скрыл свое имя, но мы знаем, что он составил свою работу по очень надежным источникам, что он был современником событий, о которых рассказывает, и что он добросовестен и проницателен». Кроме того, он талантлив; его стиль гибок, легок, силен и гладок; он неподражаем в передаче анекдотов; иногда он возвышается до трагической простоты.

Другие памятники народной литературы. В Средние века во Франции много писали на народном языке. Дидактическая литература, которая первоначально сосредоточивалась в руках духовных лиц, подобно историографии, с XII в., как и эта последняя, начинает разрабатываться также светскими лицами. С этого времени было издано множество псевдонаучных компиляций на простонародном языке: «Lapidaires», «Bestiaires», «Computs», «Livres de proprietes des choses», переведенных с латинского, и даже философских трактатов вроде «Secret des Secrets», который приписывался Аристотелю. «Image du monde» Готье Мецского (1245) есть энциклопедия науки духовных лиц для мирян, подобно «Tresor» Брунетто Латини. С другой стороны, была переведена или сочинена на светском языке целая религиозная литература: библейские рассказы[25], легенды о Пресвятой Деве, агиографические легенды[26], благочестивые рассказы, трактаты о нравственности, псалмы, мистерии и миракли. Во всем этом много нелепого. Книг, оригинальных по содержанию и форме, очень мало, и эти книги, как, например, «Coutumes de Beauvoisis» Филиппа Бомануара, в свое время далеко не пользовались той известностью, которую заслуживали.

Готическое искусство. Если XII и XIII вв. были замечательны с точки зрения истории литературы, то еще более важное место они занимают в истории искусств. В XII в. готическое искусство отделилось от романского; в XIII в. оно создало идеальные образцы. Но в чем состояла так называемая готическая революция? Когда и где она происходила?

Происхождение готической архитектуры. Переход от романского искусства к готическому совершился в течение первой половины XII в., особенно он был заметен в Валуа, Бовези, Вексене, парижском округе и части суассонского.

Около 1100 г. в Иль-де-Франсе решили подпирать ребра остроконечных сводов, здесь их предпочитали колыбелеобразным и куполообразным сводам, при помощи арок, крестообразно переброшенных по диагоналям над каждой частью свода. Эти арки, которые не только укрепляли свод, но и значительно облегчали его постройку, назывались ogifs, ogives[27]. К 1125 г. они использовались очень часто.

Кроме того, иль-де-франсским зодчим пришла в голову мысль облегчить давление сводов на точку скрещения стрелок. С этой целью они изобрели аркбутан, и введение этого нового архитектурного органа дало возможность блестяще разрешить задачу, которая издавна занимала архитекторов, именно, увеличить легкость и высоту зданий, не ослабляя их прочности. Раньше умели строить лишь низкие, массивные церкви. Но с того дня, как стали помещать под кровлей боковых хоров возле каждого столба тщательно подогнанные под пару арки, опиравшиеся с одной стороны на то место стен корабля, где приходится давление главных сводов, а с другой стороны — на прочные наружные контрфорсы, помещенные вне боковых хоров, — задача была решена. Действительно, благодаря этому приспособлению, прототипом которого являются подпорки, которые приставляют к стенам домов, чтобы они не накренялись, зодчий получает свободу действия: так как прочность здания зависит теперь лишь от прочности аркбутанов, этих неподвижных подпорок, и от прочности их стоек, внешних контрфорсов, то он может позволить себе поднять ключи сводов на высоту, ранее неизвестную; он может пробивать в боковых стенах, теперь уже бесполезных для равновесия здания, громадные отверстия, впускающие целые потоки света, который так скупо впускали скошенные внутри окна прежних романских сооружений. Таковы были некоторые из последствий скромного изобретения, сделанного иль-де-франсскими каменщиками в начале царствования Людовика VI.

Иль-де-франсские зодчие, которые первые начали систематически употреблять скрещивающиеся стрелки и аркбутан, издавна отдавали явное предпочтение трехгранным аркам и уже с конца XI в. употребляли их вместо полукруглой арки, бывшей тогда в моде в большинстве других стран. Поэтому и все те, кто подражал архитектурной манере Иль-де-Франса, предпочитали ломаную арку. Но некоторые ошибочно считают вообще присутствие ломаной арки (неправильно называемой стрельчатой) основной чертой, позволяющей с первого взгляда отличить готическое (или «стрельчатое») здание от романского. Главная характерная черта готического здания — не трехгранная арка, а свод, лежащий на скрещивающихся стрелках, и подпорная арка.

В Иль-де-Франсе есть еще множество церквей, построенных в эпоху выработки готического стиля; по ним можно изучить первые попытки, первые успехи и борьбу нового искусства против традиции; таковы церкви в Мориенвале, в Камброн-ле-Клермон, в Сен-Жерме, в Сен-Лью-де-Ессерен, капелла в Белльфонтайне, церковь Св. Стефана в Бове и т. д. В самом Париже можно указать на хоры старинной церкви в Сен-Мартин-де-Шампс, на один придел Сен-Жермен-де-Пре и на церковь Сен-Пьер-де-Монмартр.

Развитие и распространение нового способа строения церквей. Архитектура, которую ошибочно называют стрельчатой или неосновательно — готической и которую следовало бы называть французской (в Средние века говорили: opus francigenum), была, следовательно, уже окончательно выработана, когда вошло в обычай строить стрельчатые своды в церквах, передавать тяжесть их сводов на аркбутаны, подпертые внешними контрфорсами, а также — чего нельзя отрицать — повсюду заменять полукруг тремя гранями.

Готический стиль, opus francigenum, господствовавший на Западе в течение 400 лет, не оставался на одной и той же ступени развития; он совершенствовался до конца XIII в. (примитивная готика, копьевидная готика).

В немногих словах и без рисунков трудно дать ясное представление о том, чем отличаются памятники примитивной готики от памятников копьевидной. Главными образцами первоначального готического стиля являются старинные части соборов в Нойоне, Сансе, Лане, Париже и Суассоне. К периоду копьевидной готики[28] относятся большинство больших соборов: шартрский (корабль и хоры которого были закончены в конце царствования Филиппа Августа), реймсский (начатый в 1212 г.), амьенский (план которого был составлен Робертом Люзаршем в 1220 г.; корабль и поперечный ход до начала больших сводов были возведены уже в 1228 г.), сен-дениский (корабль и поперечный ход которого были выстроены, по преданию, двумя доверенными архитекторами Людовика IX, Эдом Монтрейльским и Жаном де Шель), бовеский (чудные хоры которого были окончены в 1272 г.), мансский, буржский и другие, наконец, Сен-Шапель-дю-Палас в Париже, начатая в 1245 г. по планам Пьера Монтеро и вполне оконченная 25 апреля 1248 г. Все эти здания (и другие, исчезнувшие, вроде главного произведения Гуго Либержье — Сен-Никез в Реймсе) представляют собой последовательные моменты органического развития. По мере того как аркбутаны эксплуатировались, а расчеты давлений и сопротивлений совершенствовались, архитекторы становились смелее: арки заострились; профили сделались легче; корабли, поперечные ходы и хоры приняли более внушительные размеры; переходы хоров украсились глубокими часовнями; повышение боковых отделов повлекло за собой исчезновение трибун. Между пучками искусно расположенных колонн и колонок, соединяющихся со стрелками сводов, стены были заменены обширными просветами, которые снабжаются средниками и стеклами; к этим окнам присоединяется в нижней части церкви решетчатый трифориум. В Реймсском соборе колонны возвышаются на 36 метров над землей; замочные камни амьенского свода находятся на высоте 42 метров, в Бове — на высоте 47; только железные сооружения могут превысить эти размеры. В общем, готические церкви с середины XII до конца XIII в. становятся все более обширными, высокими и светлыми.

Новая строительная система — готическое искусство, которая так далеко опередила все прежние системы, начиная с последних лет царствования Филиппа Августа, во всей Франции заменила провинциальные школы романского искусства, поскольку ее распространению содействовали ее внутреннее превосходство и успехи территориального объединения королевства вокруг Иль-де-Франса, центра капетингских владений. Затем она проникла за пределы Франции — в Германию, Швецию, Англию, Испанию и даже в глубь Венгрии. Цистерцианцы привили ее повсюду, где они строили церкви. Многие иностранные епископы, учившиеся некогда в Парижском университете, призывали к себе французских архитекторов, поэтому мы еще теперь находим готические церкви, выстроенные во французском стиле, в Кентербери, Линкольне, Бургосе, Упсале, Роскильде и т. д.[29].

Военная и гражданская архитектура. Поразительны материальные средства этого общества, которое, по-видимому, без усилия возвело в такое короткое время столько гигантских соборов, выстроенных с величайшей тщательностью. Но наше удивление еще увеличится, если мы примем во внимание, что кроме религиозных зданий люди XII и XIII в. выстроили еще множество других почти таких же громадных, которые не уцелели до нашего времени.

В середине XII в. Франция была усеяна неуклюжими четырехугольными замками, редкими образцами которых являются развалины башен в Лоте, Божанси, Ножен-ле-Ротру, Фалезе. Военные сооружения нового типа размножились особенно в царствование Филиппа Августа, когда были заложены почти все замечательнейшие церкви Франции. Действительно, Филипп Август выстроил в Париже крепости Лувр и Несль, укрепленные замки в виде цилиндрических башен в Монтаржи, Пуасси, Мёлане, Бурже, Руане, Дурдане, Иссудене, Жизоре и т. д. Феодальный замок Куси, выстроенный между 1223 и 1230 гг., представляет собой тип этих грозных сооружений. Ограда, которой Филипп Август окружил Париж, исчезла, но стены Эгморта, Каркассона, Анжера, Провена, Жизора и других еще свидетельствуют о техническом искусстве и энергии военных инженеров XIII в. Строения «Мервейль» на горе Сен-Мишель относятся к тому же времени.

Из гражданских сооружений в первоначальном виде сохранились лишь немногие. Так, можно указать на ратушу в Сент-Антонине (Там-ет-Гарон), на епископский дворец в Лане, на дом Музыкантов в Реймсе, на дома в Корде и некоторых других гасконских бастидах, на больницы в Анжере и Тоннерре и на амбар для склада десятины в Провене.

Декоративные искусства: скульптура. В романскую эпоху первые скульпторы (так называемые imagiers) копировали античные и византийские образцы: римские развалины, изделия из слоновой кости, драгоценности Константинополя и Дальнего Востока. Статуи св. Трофима Арльского напоминают изображения на галло-римских саркофагах; художники, украсившие монастырь в Муассаке, с грехом пополам подражали византийским сценам. До XI в. декоративная скульптура повсюду жила более или менее верным воспроизведением античных или византийских традиционных мотивов (галунов, плетенок, витых шнурков, палочек, жемчужных ниток, яиц, пальмовых листьев и цветков), мотивов варварского или азиатского происхождения (перевивок, фантастических животных и т. д.) и мотивов фантастических. В XII в. французская скульптура сразу эмансипировалась. Виолле ле Дюк первый решился сравнить эту замечательную эволюцию с той, благодаря которой из Эгинской школы вышла школа Фидия, и это сравнение, которое когда-то вызвало негодование, сделалось теперь банальным. Следует отметить, что появление этой оригинальной скульптуры как раз совпало с началом периода больших построек готического стиля в Иль-де-Франсе. Иль-де-франсские каменщики в ту минуту, когда они стали применять описанные выше архитектурные приемы, обладали уже редкой ловкостью рук; они начали заменять прежние искусственные мотивы архитектурной орнаментации совершенно новыми мотивами. Вместо условной, выдуманной орнаментации романских зданий, почерпнутой из столь разнообразных источников, они начали смело употреблять орнаменты, взятые из природы, из жизни. Сначала они копировали водяные растения (аронову бороду, ирис, кувшинки), столь простые и живописные, так часто встречающиеся в болотистых котловинах долины Оазы; затем они принялись за туземный акант, за папоротник. Во времена Филиппа Августа и Людовика Святого стали изображать легкую и изрезанную листву и на корзине капителей стали изображать ветви плюща, клена, остролистника, виноградные лозы, чертополох, петрушку и цикорий. Ничто не может сравниться с изяществом и монументальной красотой этого растительного орнамента, когда он исполнен, как это всегда бывало в средневековой Франции, художниками, уверенными в своем резце.

Ваяние в собственном смысле слова освободилось от византийских традиций не так быстро, но так же безусловно, как орнаментационная скульптура. Думали, что средневековые ваятели умели делать лишь «длинные, худые тела вроде тумб, задрапированные на манер органных труб, с аскетическим и болезненным выражением лица». Открытие музея слепков в Трокадеро в Париже рассеяло это заблуждение. Первыми памятниками новейшей скульптуры являются статуи, помещенные у главного портала шартрского собора, лица которых, озаренные загадочной улыбкой, уже совершенно свободны от традиционного гиератизма. Двадцать две колоссальные статуи среднего входа, царствующие над толпой в 2500 статуй, которая наполняет реймсский собор, — амьенский «beau Dieu», статуя Пресвятой Девы парижского портала, такая же статуя у Золотой двери в Амьене, статуи апостолов в Sainte-Chapelle, статуи королей в Сен-Дени — по жизненной правде, грации и силе не уступают лучшим произведениям идеалистической школы Древней Греции[30]. Виолле ле Дюк прекрасно и справедливо говорит о них: «Каждая из этих статуй имеет свой личный характер, который врезается в память, как воспоминание о живом и близком существе».

Скульптура XIII в., как и скульптура античных храмов, была рассчитана на ту среду, в которой ей приходилось фигурировать; поэтому она была многоцветна, что увеличивает ее сходство с греческой. Порталы готических соборов, теперь почерневшие от времени, были позолочены и раскрашены, фоны — темными цветами, орнаменты — светлыми тонами с коричневыми контурами. Те, которые видели дверь северного трансепта реймсского собора, оставшуюся неповрежденной, так как она рано была защищена от непогоды пристройкой ризницы, могут судить о впечатлении, какое производила некогда эта яркая многоцветность.

Декоративные искусства: живопись. Все здания XII и XIII вв. были украшены стенной живописью, исполненной с замечательным пониманием законов сочетания цветов, — раскрашенными и очень слабо выпуклыми рисунками, покрывавшими большие поверхности, или простыми цветными полосами, посредством которых выдвигались на вид отдельные архитектурные части. В XII в. большие декоративные сцены писались в тонах, аналогичных тонам византийской живописи: очень светлые фоны, красно-коричневые или грифельно-серые, с резкими белыми местами и совсем без золота. Таковы знаменитые фрески в церкви Сен-Савин, в храме Св. Иоанна в Пуатье, в Монтуаре (Луар и Шер), в капелле Лиже, в церкви Пети-Кевийи близ Руана и т. д. В XIII в. смелые просветы готической архитектуры заняли те места, которые предназначались для стенной живописи. Последняя отступила на задний план перед стеклом или прозрачной живописью и стала служить лишь как бы рамкой для нее. Она не исчезла совсем, но изменилась, чтобы подходящим сочетанием тонов усиливать эффект новой стеклянной живописи. Цельные цвета (синий, красный) преобладают в живописи XIII в., выделяясь на очень темных фонах, обильно залитых золотом. Такова, например, живопись Сен-Шапель-дю-Палас в Париже, реставрированная Виолле ле Дюком.

Декоративные искусства: живопись по стеклу. Живопись по стеклу — по преимуществу средневековое искусство. Она возникает в XII в., и ее первые образцы — оконницы в храме Св. Троицы в Вандоме, окна в соборе Сен-Дени и в фасаде шартрского собора. Эта первобытная живопись, способ исполнения которой сообщает нам немецкий монах Теофил в своей знаменитой «Schedula diversarum artium», представляет собой настоящую мозаичную работу; это — окрашенные в разные цвета, пригнанные друг к другу и спаянные свинцом кусочки стекла. Прежде всего рисовали картон, на который затем накладывали кусочки стекла; все эти кусочки оправляли в свинец; затем при помощи кисти вновь вырисовывали орнамент прозрачной черной краской; после спайки прозрачную мозаику помещали в просвете, который она должна была закрывать, вставив ее в железную раму, прикрепленную к стене. Краски употреблялись простые: синяя, красная, желтая и бледно-зеленая. Полутонов не было. Рельефность достигалась не переходами от света к тени, а грубой штриховкой, набросанной кистью. Вблизи это — совершенно варварский рисунок; но тут-то и сказывалось декоративное чутье старинных художников: снизу, издали эти оконницы поражают своими могучими массами; детали уходят вдаль; драпировка выступает, фигуры кажутся гармонически соразмерными, и стены здания представляются, по выражению одного старого писателя, «выстроенными из света». Живопись по стеклу достигла в XIII в. совершенства и большого разнообразия, хотя техника изменилась очень мало. Самые замечательные образцы живописи по стеклу в виде фигур и медальонов находятся в Шартре и Сен-Шапеле в Париже; лучшие образцы прозрачной живописи того времени находятся в Руане, Суассоне и храме Св. Сергия в Анжере. Люди Средних веков, лучше современных понимавшие необходимость приспособления искусства к условиям климата, нашли в раскрашенном стекле самое подходящее украшение для зданий, выстроенных под небом, которое часто покрывается тучами, — так как прозрачная мозаика, разлагая бледный свет Севера, обогащает его.

Низшие искусства. Средние века не занимают выдающегося места в истории интеллектуальной жизни человечества, но они играют важную роль в истории развития искусства и промышленности, которые украсили материальную сторону жизни. Правда, до нас дошло, к сожалению, лишь очень малое число ювелирных изделий и тканей той эпохи; почти все изделия из драгоценных металлов были расплавлены; позднейшие поколения расточили художественное наследие XII и XIII вв.; но древние инвентари, иконография рукописей, сборники технических сведений вроде «Schedula» Теофила и немногие обломки дают нам довольно ясное понятие о стиле и способах производства большинства предметов, которыми пользовались наши предки, — их одежды, утвари, оружия и драгоценностей.

Из промышленных отраслей искусства одной из самых цветущих была эмалировка, которую очень рано начали применять в Лиможе и долинах Мааса и Рейна. Лиможские эмали, выпуклые и углубленные, с XII в. пользовались европейской известностью. Особенно знамениты эмаль Жофруа Плантагенета (в Мансском музее) и дароносица (в Лувре). XIII в. был эпохой высшего расцвета лиможских мастерских.

Производство ковровых обоев было известно уже задолго до XII в. (обои гальберштадтского собора), и мы знаем, что тогда в Лиможе и Пуатье ткали декоративные обои. В XIII в. в Париже и Арре были уже знаменитые фабрики, но, по-видимому, не сохранилось ни одного образца их изделий. Тканье шелка и шерсти до 1100 г., по-видимому, не было широко распространено на Западе, но после этого года христианская Европа перестала привозить драгоценные ткани (самит, сандал, камлот и др.) из Сицилии и Малой Азии. Что же касается простых материй, то местное производство с избытком удовлетворяло спрос. «В XII в., — говорит Кишера, — во Фландрии, Пикардии, Шампани и Лангедоке выделывалось огромное количество сукна. В этом производстве участвовало почти все население больших городов этих провинций. Каждый город выделывал особый род сукна, который распознавался по ткани и окраске». Франция славилась в Европе своими полосатыми тканями.

Производства из дерева (плотничное, резное и столярное) достигли в Средние века редкого совершенства. В XII и XIII вв. мебель делалась гладкая и украшалась накладками из кожи или набойками, или же мелкими железными украшениями. Таковы ларцы XIII в., хранящиеся в музее Камавале в Париже, в нойонском соборе, шкафы, находящиеся в Нойоне, Обазине и Байё. К концу царствования Людовика Святого вошло в моду украшать филенки барельефами из цельного дерева (ларец в Клюнийском музее). Но наибольшего совершенства достигло резное искусство в орнаментации кресел церковных хоров; древнейшие кресла, украшенные резьбой, находятся теперь в соборе Богоматери в Ла-Роше (Сейн-ет-Ойс), в пуатьеском соборе и в церкви Сен-Андош в Салье.

Кузнецы, обрабатывавшие металлы молотом, умели делать их настолько мягкими, что делали из них украшения в форме листов или симметричных ветвей (вроде тех, какие находятся на створках дверей Парижского собора Богоматери), которыми еще в наше время восхищаются наиболее искусные мастера. Ювелиры, судя по «Schedule» Теофила, умели гравировать драгоценные металлы грабштихом и резцом, делать барельефы и фигуры, отделывать их чеканкой и украшать чернью[31]. Они отливали также из воска большие вещи. Это искусство достигло блестящего развития в Германии в XII в. (рака Сен-Серве в Маастрихте, изображения волхвов в Кельне). Лучшим образцом бронзовой пластики во Франции является гробница епископа Эврара де Фуйуа в амьенском соборе, сделанная в 1223 г.

Музыка. Период, простирающийся от IV в. приблизительно до середины XIII в., можно рассматривать как первую эпоху образования новейшей музыки. Народы-завоеватели принесли с собой зародыш нового искусства, о котором не имел представления ни один древний народ. Музыка, какой мы ее теперь знаем, с ее бесконечной негой, с ее удивительной гибкостью, с ее многочисленными средствами выразительности и колорита, эта музыка — варварского происхождения. Древние имели особую музыку, в основе которой лежали принципы, очень отличные от принципов нашей музыки; они пользовались ею, правда, вполне артистически, но их средства были ограничены. В тот день, когда в «Изречениях» Исидора Севильского (VII в.) впервые было выражено ясное понятие о гармонии: «Музыка есть согласование нескольких звуков и их одновременное соединение», — родилось новое искусство — наше искусство.

Новизна возвещенной таким образом музыки состояла в чувстве тональности, из которого вышли наши гаммы, наша мелодия, наша гармония, — словом, весь наш музыкальный язык; этот, теперь, по-видимому, столь простой принцип тональности и равенства гамм пробивал себе дорогу восемь веков. Он проявляется в зародыше у теоретиков X и XI вв.; в XIII в. он все яснее выступает в некоторых прозаических сочинениях, в песнях труверов и трубадуров, особенно Адама de la Halle, пока, наконец, тональность новой музыки, применяемая все чаще и чаще, не укореняется окончательно в конце XVI в.

В течение этого долгого периода не было недостатка в музыкантах, и первые столетия Средних веков полны музыки. Уцелевшие музыкальные произведения из эпохи до XII в. теперь довольно трудно читать вследствие их своеобразной нотной системы. Мы имеем в виду невмы. Это были условные знаки, состоявшие из частей букв алфавита, которые, будучи помещены без строк над словами, указывали звуки с их высотой и ритмическим значением. Эта система была довольно неопределенна, как признают сами современники; но позднее стали проводить на пергаменте линии, обозначавшие место различных звуков, а в XI в. Гвидо д’Ареццо установил тот принцип, что все знаки, помещенные на одной строке и снабженные одним ключом, «обозначают всегда одну и ту же ноту». Это была теория пяти нотных линий — теория плодотворная, которой мы обязаны нашей нотной системой.

Тогда же возникает и полифония, то есть появляются первые пьесы для двух, трех, четырех и даже пяти голосов; действительно, Гукбальд де Сент-Аманд в конце IX в, опираясь на примеры, пространно говорит о diaphonia и organum — варварском скоплении звуков, из которого вышла наша гармония.

За недостатком музыкальных образцов мы черпаем сведения о состоянии светской и религиозной музыки до XII в. в сочинениях теоретиков вроде Режинона Прюмского, Одона Клюнийского, Гукбальда, Вернона, Германа Контракта, Гвидо д’Ареццо.

В эту минуту поднимается занавес, скрывавший от нас историю музыки; документы многочисленны, рукописи снабжены нотами и легко читаются, трактаты становятся ясными и подробными; XIII и XIV вв. представляют собой эпоху расцвета музыки. Как светские, так и духовные школы достигают замечательного развития. Нотная система, прочно утвердившаяся на пяти линиях и вооруженная своими ключами, требует от изучающего ее ничтожных усилий. Существует уже вполне удовлетворительное деление музыки на виды: песня трувера отличается от прозы или гимна церковного композитора; в мелодии есть переходы, ритм и известное изящество. Варварские какофонии organum начинают исчезать и уступают место дисканту, подчиненному законам более правильной гармонии, многочисленные инструменты сопровождают пение искусных артистов. Музыка проникает всюду: в церковь — и лучшие напевы литургии относятся именно к тому времени, когда представления мистерий напоминают настоящие оперы; в замок, где мы встречаем не только отдельных певцов, но и обширные, хорошо организованные концерты; в общественные места, где, кроме напевов мистерий, раздаются трубные звуки княжеских пиршеств. Наконец, в 1285 г. в Неаполе была исполнена пастораль Robin et Marion трувера Адама de la Halle, — первая светская лирическая пьеса, достойная этого названия. В ней видны все признаки настоящего искусства: музыка вступила на тот путь, на котором она уже не остановится.

В течение этого долгого периода первое место в истории музыки занимает Франция; она имеет преобладающее влияние в музыке, как и в поэзии. В Испании задавали тон французские трубадуры и менестрели; в Италии мы видели триумф Адама де ла Халле при неаполитанском дворе; в Англию французская музыка естественно была перенесена нормандскими, пикардийскими и артуаскими труверами. Только Германия уже, по-видимому, задумывает создать собственную музыку; песни миннезингеров, сохранившиеся в большом числе, сильно отличаются от французских; в тех мелодиях лежит зародыш особого искусства, особого музыкального языка, с которым придется считаться позднее в истории музыки.

Статуя Людовика VI в Версальском дворце

Коронация Людовика VI в Орлеане. Средневековая миниатюра

Людовик VII встречает патриарха Иеруслимского. Летописный свод «Большие французские хроники»

Филипп II Август. Художник Л.-Ф. Амьель

Коронация Филиппа-Августа 1179 г. в Реймсе архиепископом Гийомом Шампанским. «Большие французские хроники»

Людовик Святой отправляется в VIII крестовый поход. «Большие французские хроники»

Папа Иннокентий III отлучает от церкви альбигойцев (катаров). Альбигойский крестовый поход. «Большие французские хроники»

Осада Тулузы крестоносцами во время Альбигойских войн

Сцены из цикла романов о короле Артуре. По французской рукописи XIII в.

Рыцарь Роланд, трубящий в рог. Средневековая миниатюра

Фрагмент «Жизнеописания» трубадура Гираута де Борнеля

Музыканты. Средневековая миниатюра

Герб Парижского университета

В Парижском университете. Средневековая миниатюра

Шартрский собор

Собор Нотр-Дам в Реймсе

Священник и рыцарь. Реймсский собор

Каркассон. Современный вид

Эг-Морт. Современный вид

Сен-Шапель. Фрагмент интерьера

Скульптура портала южного трансепта Шартрского собора

Успение Богоматери. Рельеф тимпана портала южного трансепта. Собор в Страсбурге

Страшный суд. Рельеф тимпана собора в Отене

Seine, Seme-et-Mame, Seine-et-Oise, Eure-et-Loir, Loiret, Cher, Oise, Somme, Pas-de-Calais, Aisne, Marne, Yonne.

Règale называлось право французского короля получать доходы вакантных епископских кафедр и раздавать зависевшие от них бенефиции.

Ch.-V. Langlois. Saint Louis. С. 161, 162.

Вероятно, надо сделать исключение для некоторых мелких разменных монет — mailles, pities и pougeoises, которые, по-видимому, были выпушены в некоторых городах коммунальной властью; но эти добавочные денежные знаки, служившие лишь для облегчения торговых сделок, не представляют собой настоящей монеты в точном смысле слова.

Одни предполагали, что некоторые римские коллегии неизвестным образом сохранились в период меровингской анархии, ожили вместе со всей культурой и послужили образцом для остальных корпораций; именно в Парижской ганзе, древность которой констатировал Людовик VII в 1121 г., они видели древнюю коллегию Nautes, посвятившую во времена Тиберия алтарь Юпитеру. Другие историки считали более основательным искать начало корпорации в Германии и думали найти его в гильдиях, присяжных товариществах, члены которых обещались помогать друг другу и мстить один за другого; это были собутыльники, скреплявшие свой союз частыми пиршествами и оргиями; такие гильдии существовали и в Галлии, и так как они были причинами беспорядков, то Карл Великий запретил их; но обе эти гипотезы одинаково мало обоснованы. Ни один средневековый памятник не указывает на пережитие римской коллегии, этого подточенного червями члена империи, который разложился задолго до того, как разложился весь организм, — и, наоборот, многие документы свидетельствуют о существовании совершенно иного промышленного строя. Ничто не дает романистам права пополнять таким образом пробелы веков и говорить о преемственности, которой история, как бы она ни была снисходительна, не может распространить, по крайней мере, на германские страны. Что касается гильдий, то они состояли из свободных людей; между тем класс свободных в течение первых столетий Средневековья почти исчез. Кроме того, гильдии отнюдь не имели коммерческого или промышленного характера; между этими компаниями кутил и цехами был только один общий пункт — именно сам принцип ассоциации, присущий всем странам.

В некоторых корпорациях он мог заменять эту плату несколькими дополнительными годами работы. Так, в Париже ученик ткача уплачивал 4 ливра, если поступал лишь на четыре года, 3 — если поступал на пять лет, 1 — если на шесть, а если поступал на семь лет, то не платил ничего. В этом случае полагали, что требуемая плата равна барышам, какие принесла бы его работа в течение тех лет службы, от которых он освобождался.

Так, в корпорации мясников Большой бойни кандидат подносил старшине цеха в виде abeuvrement свечу в полтора фунта и пирог, замешанный на яйцах, парижскому прево — сетье вина и четыре пирога, дорожному смотрителю Парижа, прево Фор-Левека, казначею и привратнику парламента — по полсетье вина и два пирога. В виде past он должен был дать старшине цеха свечу весом в один фунт, витую свечу, два хлеба, полкаплуна и 30,5 фунта говядины, его жене — различные подарки того же рода, парижскому прево — вина, 60 фунтов говядины и четыре пирога, дорожному смотрителю Парижа, прево Фор-Левека и казначею парламента — по полкаплуна и по 30,5 фунта говядины каждому.

Гвиберт Ножанский — один из образованнейших людей своего времени (умер в 1124 г.), написал очень умную книгу о почитании мощей — «De pignoribus sanctorum» (напечатана в 156-м томе «Patrology latine»).

О судьбе мощей, которые были привезены в Константинополь епископами и рыцарями, участвовавшими в Четвертом крестовом походе, см. Riant. Exuviae sacrac Constantinipolitanae. Генуя. 1877–1878, 2 т.

Призывание святых считалось таким же действенным средством, как и прикосновение к их мощам. Одна женщина так почитала св. Фому Кентерберийского, что постоянно твердила: «Святой Фома, помилуй нас»; она научила свою любимую птицу произносить эту молитву; однажды эта птица была схвачена соколом, но когда она произнесла привычные слова, то когти сокола разжались, и птица невредимая вернулась к своей госпоже.

Мы вовсе не отрицаем, что благотворительность была широко распространена в ХII-ХШ вв. В то время было основано множество больниц, богаделен и Божьих домов. Божий дом в Госнае (в Артуа), отчеты которого дошли до нас, может считаться типом этих сельских благотворительных учреждений, каких в Средние века существовали сотни. Это была скромная постройка, окруженная несколькими десятинами земли, которые приносили натурой от 90 до 150 ливров в год; она вмещала около двадцати больных, не считая десятка рожениц, которые имели особое помещение. В суровые зимы из амбаров этого дома нуждающимся даром раздавался хлеб. Основатель вверил управление имуществом «брату», который назывался надзирателем или управителем, а уход за больными — «сестре». В более обширных домах число сестер (или rendues) и братьев бывало больше; это были маленькие конгрегации, члены которых, почти всегда дававшие все три монашеских обета, исполняли известные религиозные обязанности и носили особое платье. Братья и сестры вознаграждались, естественно, из доходов дома и, кроме того, из тех же доходов уплачивали жалованье некоторым помощникам. В Госнае брат и сестра платили жалованье цирюльнику, капеллану, врачу и служанке; в других местах существовал иногда целый персонал слуг и счетоводов. К несчастью, Божьи дома скоро пришли в упадок. Братья и сестры, содержавшиеся за счет учреждения, не замедлили призвать своих родственников и друзей, которые в конце концов поглощали почти все его доходы в ущерб бедным, больным и путешественникам. Если бы епископы не обращали постоянно внимания на Божьи дома, то к концу XIII в. последние почти все превратились бы в удобные убежища для заведовавших ими лиц.

Bibliotheque de l’Ecole des chartes. VIII. С. 484.

(Май, 1253) «Во вторник перед Троицыным днем мы экзаменовали причетника Жофруа, представленного на должность священника в приходе Сан-Рише-де-Херкор; мы дали ему для перевода следующую фразу (Epistoła Pauli ad Hebraeos, IV, 13): «Omnia autem aperta et nuda sunt ejus oculis». — А: Что такое aperta? — О: Существительное. — A: He иная ли часть речи? — О: Да, это — причастие. — А: От какого глагола? — О: Ape no, is, aperii, aperire, aperior, ieris, и т. д. — А: Спрягайте compati. — О: Compatire, от сот и pateo, pates, ui, ere, endi, endo, endum, pas sum, passu, patiens, passurus, pateor, pateris, passus, patendus. — А: Что такое значит pateol? — О: Открывать или страдать. — А: Что такое absque? — О: Союз. — А: Какой? — О: Причинный. — На экзамене пения кандидат ничего не мог спеть без нот и даже с нотами фальшивил. — Плох и сверх того уличен в невоздержанности и склонности к ссорам».

Февраль, 1259) «Мы экзаменовали священника Гильома, представленного к занятию прихода Ротуа, и дали ему следующее место Книги Бытия (И, 20): «Аde vero non inveniebatur adjutor similis ejus; inmisit ergo dominus Deus soporem in Adam, cumque abdormisset, tulit unam de costis ejus et replevit camem pro еа». Когда его пригласили разобрать и перевести эту фразу на романский язык, он сказал — «Ade Adams, vero adecertes, non inveniebatur ne trouvoit pas, adjutor aideur, similis semblable, ejus de lui». — А: Спрягайте inmisit. — О: Inmito, i, tere, tendi, do, dum, inmittum, tu, inmisus. — Затем он продолжал так: «Dominus nostre sire, inmisit envoia, soporem, encevisseur, in Adam…» — В: Спрягайте replevit. — О: Reppleo, vi, re, reppleendi, repletum, repleor, tus, repleendus. — B: Скажите по складам repplendi. — O^ Re-ple-en-di. — Затем мы попробовали заставить его спеть стих Voca operarios: он не мог».

См. тексты, собранные и классифицированные Л. Готье в примечаниях к его книге «La Chevalerie» (Париж, 1885).

Читатель, желающий ознакомиться с историей нравов, должен обратиться к оригинальным источникам. Это единственное средство получить живое и верное представление.

Clerval. L’enseignement des arts liberaux a Chartres et a Paris dans la premiere moitie du XII-e siecle. Париж, 1888. — О капитульских и монастырских библиотеках XII и XIII вв., см.: A. Molinier. Les Manuscripts. Париж, 1892. Гл. V.

«Sic et non» — сборник противоречивых тезисов, pro и contra, был составлен Абеляром, «ut teneros lectores ad maximum inquirendae veritatis exercitium provocaret et acutiorcs ex inqusitione reddcret». Диалектический метод, несомненно, изобретен не Абеляром, но все ученые согласны в том, что именно последнему он обязан своей несравненной славой.

XII и XIII вв. оставили глубокие следы в истории христианского богословия.

Противники разума любили также приводить в пример учителя Симона из Турне. Этот учитель, живой и резкий, привлекал к своей кафедре многочисленных слушателей. Однажды, прочитав блестящую лекцию о догмате Святой Троицы, он воскликнул в порыве тщеславия: «Jesule, Jesule, quantum in hac questione confirmavi legem tuam et exaltavi, profecto, si malignando et adversando vellem, potioribus rationibus et argumentis scirem illam infirmare!» Он тотчас сделался идиотом, и в конце его жизни лишь с большим трудом удалось научить его молитве «Отче наш».

В Толедо в середине XII в. при дворе архиепископа Раймонда существовала коллегия переводчиков, которые занимались переводом с арабского или еврейского на латинский язык утраченных фрагментов древней философской и научной литературы (Жерар Кремонский, Иоанн Севильский и др.). С другой стороны, взятие Константинополя крестоносцами в 1204 г. и основание франкских колоний в греческих областях способствовали распространению на Западе знакомства с греческим языком и рукописями Аристотеля. Фламандец Гийом де Морбеке, архиепископ Коринфский, англичанин Джон де Басингсток и многие анонимы перевели в течение XIII в. множество античных греческих рукописей по оригинальному тексту. См.: А. и Ch. Jourdain. Recherches critiques sur Fage et Forigine de traductions latines d’Aristote (Париж, 1843) и F. Wiistenfeld. Die Uebersetzungen arabischer Werke in das Lateinische seit dem XI Jahrhundert (Гёттинген, 1877).

Исправление испорченного текста Вульгаты было одним из любимых проектов Роджера Бэкона. Этот план начал замечательным образом приводить в исполнение его ученик, францисканец Гильом де ла Мар. Роджер Бэкон и Гильом де ла Мар первые выработали и применяли правильные методы в области критики текстов.

Рядом с любовной лирической поэзией провансальского происхождения в средневековой Франции существовала и чисто французская лирика — именно chansons de’ toile, в которых мы снова встречаем вдохновение лучших рыцарских поэм национального эпоса и из которых Годфруа Аррасский в XIII в. пытался сделать особый вид литературы; сюда же относятся rotruenges, сирвенты и пасторали.

«Вся Библия была переведена на французский язык в Париже около 1235 г. Следует заметить, что этот парижский перевод XIII в. отчасти сохранился, несмотря на многократные переделки, даже в тех французских Библиях, которые теперь наиболее употребительны в протестантских церквах». Ср.: S. Berger. La Bible francaise au moyen age. Париж, 1884.

«Miracles de Nostre Dame» Готье де Куанси, приора Вик-сюр-Эн, Св. Франциска Сальского XIII в., заслуживает особого упоминания даже в этом кратком перечне.

Слово ogive теперь употребляется обычно в другом смысле, именно в смысле дуги, ломаной арки, которую в Средние века называли аркой «еn tiers point», «еn pointier» — арки, составленной из двух равных сегментов, имеющих разные центры. Это неверное словоупотребление (так как архитекторы Ренессанса, подобно средневековым, всегда обозначали словом ogives диагональные стрелки сводов) возникло не ранее конца XVIII в.; по-видимому, оно произошло от ошибки археолога Миллена, который, говоря о большой ломаной арке, находящейся на площади Maubert, назвал ее «une grande arcade ogive». Лишь со времени Миллена говорят о сводах и окнах «еn ogive».

Ломаная арка этого периода, будучи слегка приподнята, напоминает по форме наконечник копья.

Сохранился подлинный альбом одного архитектора, Виллара де Гоннекура, который в середине XIII в. был приглашен в Венгрию для постройки церквей по французскому способу.

Ср. также в Луврском музее очень поврежденные, но все еще удивительные барельефы буржского собора.

Ср. стиль этих украшений со стилем железных украшений вышеупомянутого ларца в Camavalet, который, как говорят, взят из Сен-Дениского аббатства.