Victoria Helen Stone

JANE DOE

Я вижу момент, когда он замечает меня. Его быстрый и пристальный взгляд, когда он обнаруживает в офисе новенькую. А я не обращаю на него внимания. Намеренно.

Он из тех, кому нравится считать, будто у него все под контролем. Боится сильных и решительных женщин. Как можно контролировать такую вот смелую девушку? Поэтому я уткнулась в работу и просто поглядываю на него из-под полуопущенных век.

Моя работа не требует глубокой концентрации. В резюме, которое я представила в эту контору, нет фактов моей настоящей биографии, ведь диплом по юриспруденции и шесть лет опыта — это слишком хорошая квалификация для этого места. И все же ввод данных успокаивает. Он дает то удовлетворение, которого не дает юридическая практика. Я снова погружаюсь в мерный ритм и полностью игнорирую его.

Он не начальник. Стивен Хепсуорт — классический менеджер среднего звена. Он выказывает уважение «шишкам». Хорошо выполняет свои обязанности. Имеет степень MBA[1] и приятную классическую внешность европейца, так что он сделает отличную карьеру. Блестящая партия.

Я разглядела его, такого обаятельного и непринужденного, еще вчера, во время своей ознакомительной экскурсии по офису. У него на волосах слишком много геля, зато он много улыбается, и его улыбки, кажется, искренние. Карие глаза отвлекают внимание от немного безвольного подбородка, и их теплый блеск притягивает. Людям он нравится. Женщины в офисе тут же начинают кокетничать, когда он к ним обращается. Он отличный парень.

Кто-то приносит мне стопку документов для внесения данных в базу, и я на оставшуюся часть дня выбрасываю Стивена Хепсуорта из головы.

Я буду кокетничать с ним, как и другие женщины. Но не сейчас, потом.

На третий день он сам в обеденный перерыв находит меня в комнате отдыха. Вполне возможно, что он зашел сюда случайно, но большинство менеджеров пользуются комнатой отдыха наверху — во всяком случае, мне так рассказывали. С другой стороны, Стивену, вероятно, приятно почувствовать себя начальником, и поэтому он решил пообедать с нами, батраками.

— Привет! — оживленно говорит он. — Я Стивен.

— А я Джейн, — с улыбкой отвечаю я, протягивая руку.

Он бережно пожимает ее, едва касаясь моих пальцев. Презираю мужчин, которые при рукопожатии осторожничают, словно они такие силачи, что боятся раздавить женскую руку, — а вот Стивену я лучезарно улыбаюсь.

— Ты у нас новенькая?

— И то верно! — Подумываю о том, чтобы выдернуть руку, но тут Стивен выпускает ее, и я, вместо того чтобы дать ей безвольно упасть на стол, скрещиваю руки на груди. Его взгляд на мгновение останавливается на ложбинке. Я его интересую, но он скрывает свой интерес.

Мое платье из мягкой цветастой ткани, как и остальная одежда, что я недавно купила. Может, оно и скромненькое, но я расстегнула одну из многочисленных пуговок. Он из тех, кто предпочитает грудку, наш Стивен. Моя грудь небольшая, но она все же есть, и я подтянула ее так, чтобы она выглядела, скорее, на размер «С», чем на «В». Результат Стивену нравится. Если когда-нибудь увидит меня раздетой, он разочаруется, но мне это будет только на руку.

— И что же тебя привело в нашу маленькую компанию? — спрашивает Стивен.

— Ой, ну как тебе сказать… Обычная старая история. Несколько недель назад я вернулась в город и узнала, что вы, как всегда, ищете человека для ввода данных. И вот я здесь.

— Только что закончила колледж?

Мне тридцать, поэтому я смеюсь в ответ на его лесть.

— Скорее, только что оправилась от тяжелого расставания.

— Знаю, каково это, — говорит он, присаживаясь на кухонный стол. Глаза блестят неподдельным интересом. Девушка после тяжелого расставания всегда уязвима. Он прикидывает, удастся ли ему затащить меня в постель. — Ну, добро пожаловать в Миннеаполис.

Да, давно меня здесь не было. Ужасно давно. Надо было возвращаться еще год назад… Даже два.

Позади Стивена звякает микроволновка. Готов мой скудный обед. Стивен отодвигается в сторону, и я даю ему возможность разглядеть фирменное название дешевой низкокалорийной еды, прежде чем беру оставленную на столе упаковку и бросаю ее в мусорное ведро. У меня туго с финансами, и я пытаюсь сбросить лишние десять фунтов. Вот что он видит.

На самом же деле я наверняка богаче его, и мое тело в отличной форме. Оно работает, вполне здорово, а для секса идеальное тело необязательно. Любовь меня не интересует, так что я не трачу время на переживания о том, что обо мне думают мои партнеры. А отсутствие стыдливости лишь облегчает дело.

Однако такая уверенность привела бы Стивена в ужас, поэтому я смущенно улыбаюсь и достаю из микроволновки свой бефстроганов с низким содержанием жира.

— Выглядит неплохо, — лжет он, как будто я сама не вижу слипшиеся и недоваренные макароны, политые соусом цвета дерьма.

— С тобой поделиться?

Он излишне оживленно смеется на это.

— Меня внизу ждет сэндвич с фрикадельками. — Чисто мужская еда. Два в одном: мясо и шарики. — Но все равно спасибо! — добавляет он. — Тебе что-нибудь принести? Кофе?

— Нет, спасибо. Я захватила из дома чай. — На самом деле я ненавижу чай, но ради Стивена выпью его, слабый и чуть теплый.

— Ну, было приятно познакомиться, Джейн. Увидимся?

— Гарантирую. — Он смеется, а я улыбаюсь, гордая его реакцией. Он подмигивает мне, словно вознаграждая.

После его ухода я ем бефстроганов и открываю книжку в мягкой обложке, которую достала из сумки еще в самом начале обеда. Чтение — мое любимое занятие. Тут мне притворяться не надо.

Дело не в том, что я не умею чувствовать. Нет, кое-какие эмоции у меня есть. Точно есть. Просто я могу выбирать, какие из них проявлять. Что более важно, я выбираю, когда их не проявлять.

Думаю, я не родилась такой. Подозреваю, я все очень глубоко чувствовала — до тех пор пока мой мозг не перегрузился, чтобы защитить меня.

Мои родители все еще живы, все еще вместе, и, я думаю, они любят меня. Но они любят меня так же, как беззаботный ребенок любит домашнее животное. Сегодня он уделяет ему слишком много внимания, а завтра пренебрегает. В юности мне было трудно пережить такие перепады, и мой мозг научился плыть над ними. Сейчас я над этим не задумываюсь. Это для меня естественно. Я наблюдаю за эмоциями людей, но сама редко их проявляю.

Время от времени общаюсь с родителями, но инициирую это общение только на Рождество. Если б я оказалась в Оклахоме, то навестила бы их — но скажите, кто может случайно оказаться в Оклахоме? На их дни рождения я высылаю им деньги. Они всегда в них нуждаются.

Я не ненавижу их, просто не понимаю, почему люди упорно стремятся снова и снова испытывать себя на прочность, проживая с вредными родственниками. Я знаю, что собой представляют мои родители. Они не самые плохие, однако все равно ужасны, и мне не нужно, чтобы сотворенный ими хаос неожиданно врывался в мою жизнь. Когда я была ребенком, они пользовались любой возможностью причинить мне боль, а сейчас они этого не смогут, даже если захотят. Вот и все.

Когда звоню им на Рождество, я выслушиваю россказни о злоключениях и неудачах, а потом выдаю им парочку историй о жизни и работе в Малайзии. Они рассказывают мне, чем занимается мой брат Рикки. Я с ним не общаюсь. Мне нечего сказать тупому козлу, которому в короткие промежутки между отсидками каким-то образом удалось произвести на свет пятерых детей от четырех женщин.

Вот такая у меня семейка.

Что до друзей… Ну, Мег была моей ближайшей подругой с первого дня нашего знакомства. Она умерла.

Еще месяц назад я работала американским юристом по экспортно-импортным сделкам в крупном азиатском производственном холдинге. Жила в Куала-Лумпуре в роскошной квартире, расположенной в современной высотке и оснащенной по высшим западным стандартам. Мне всегда казалось забавным, что американские иностранные специалисты редко что-либо себе готовят, зато жаждут иметь лучшую и самую мощную кухонную технику. К этим специалистам я причисляю и себя. Я обожала свою сияющую плиту на шесть конфорок.

Из моих окон открывался вид на весь город, который днем был застлан коричневатой дымкой, а по ночам сверкал, словно какая-нибудь вселенная. Я ходила на вечеринки. Вечеринок было много. Я покупала дизайнерскую одежду и обувь. Я не помешана на красивых вещах, но они мне нравятся.

Сейчас я живу в жалкой однокомнатной квартирке, в трех кварталах от своей новой работы. Я сняла ее, потому что она находится недалеко от офиса, а еще потому, что за арендную плату я получаю вполне достойную систему безопасности. А арендная плата низкая. Эта квартирка была бы мне по средствам, даже если б я жила на те жалкие крохи, что получаю сейчас. Мебель тоже арендованная, причем задешево.

Мой малазийский работодатель думает, будто я забочусь об умирающем родственнике. У меня остается менее пятидесяти дней для этого маленького приключения. Если я задержусь дольше, то потеряю свою работу. А моя работа мне нравится. Мне вообще нравится моя жизнь. Нравится моя высотка в Куала-Лумпуре. Мне хочется вернуться туда — но только после того, как я все закончу.

Мне нравится и Миннеаполис, однако я уеду отсюда без сожаления. Здесь слишком много воспоминаний о Мег. А может, стоило бы остаться здесь, чтобы вспоминать ее и делать вид, будто я могу в любой момент встретить ее на улице? Я не знаю, как работает скорбь. Не представляю, чего следует ожидать и чего следует хотеть.

Как бы то ни было, такие, как я, не переживают из-за будущего. Если я потеряю работу, то смогу продать свою квартиру в Малайзии и переехать в Нью-Йорк. Манхэттен мне всегда нравился. Вместо того чтобы зависеть от эманаций Мег, которые поддерживают во мне жизнь, возможно, было бы правильно довериться бешеному пульсу этого города, где на каждой улице, в каждом доме и на каждом этаже разыгрываются мелодрамы. Мне было бы полезно окружить себя такого рода эмоциями.

Куала-Лумпур именно такой, но я плохо говорю по-малайски, чтобы с головой погрузиться в него. Миннеаполис хорош летом, зимой же здесь слишком пусто. А у меня и так чересчур льда внутри, чтобы еще и жить во мраке и холоде.

Сегодня Стивен в комнате отдыха не появляется, и я опасаюсь, что мне так и не удалось разжечь его интерес к себе. Когда он подходит к старшему, который сидит за столом через два ряда от меня, я снимаю кардиган и принимаюсь с рассеянным видом теребить пуговку на платье. То расстегиваю, то застегиваю. Застегиваю, расстегиваю. Мои пальцы замирают, прижимаясь к обнаженной коже. Потом медленно скользят вниз. Когда я поднимаю взгляд, Стивен наблюдает за мной. Я сглатываю, улыбаюсь и стыдливо опускаю глаза.

Несколько мгновений спустя кошусь на него из-под ресниц. Он подмигивает. Я позволяю ему увидеть, как я хихикаю.

В общем, спектакль сыгран достойно. Надеюсь, все получится.

Я работаю до пяти тридцати, потом иду домой, в свою жалкую квартирку. За стеной живет разведенный отец, который три раза в неделю берет к себе детей. Иногда мне нравится слышать детские вопли и смех, но сегодня они слишком взбудоражены перспективой ехать в магазин и выбирать костюмы для Хэллоуина, и я ненавижу их за их радость и за свои воспоминания.

На первый университетский Хэллоуин Мег заставила меня нарядиться. И я согласилась — впервые с тех пор, когда мне было десять. Она нарядилась очень сексуальной медсестрой. Я была сексуальной учительницей. Да и все костюмы в колледже были, естественно, сексуальными. Это здорово действовало. В ту ночь я от души потрахалась, а Мег познакомилась с парнем, с которым потом стала встречаться. Кевин, кажется, его звали. Для студента колледжа он был очень хорош, и мне он нравился. Только все это продлилось три месяца.

Мег всегда влюблялась быстро и по уши, и я отходила в сторону, чтобы ей не мешать. Такова была моя роль в ее личной жизни: быть рядом и ждать, когда все рухнет. А потом, когда слезы будут застилать ей глаза, помочь подруге преодолеть все это и двигаться дальше.

Ее роль в моей жизни состояла в том, чтобы побуждать меня давать каждому парню шанс. «Он красивый! Ты ему нравишься! Он такой прикольный!» Большая часть моих университетских свиданий была рассчитана на то, чтобы ублажить ее. Хотя бы на короткое время применить ее методы. Мне нравилась физическая близость, секс, но я никогда не добиралась до той стадии, когда человек открывается другому человеку.

С какой стати? Люди причиняют боль. Даже хорошие люди причиняют боль тем, кого они любят. Мы все так делаем, потому что не можем иначе. В большинстве своем мы не злые; мы просто глупые и небезупречные и забываем об осторожности в общении с другими. Мег считала, что боль стоит того добра, которое она приносит с собой. Многие тоже так считают. И это помогает им жить.

А что помогает жить мне? Не знаю. Маленькие удовольствия, наверное. Кофе. Шоколад. Соперничество. Шелковые платья. Горячая ванна в холодный день. Победа. Удовлетворение от возможности кроить свою жизнь так, как я хочу.

О, а в настоящий момент — ненависть к маленьким детям, чья приглушенная болтовня доносится из-за стены. Я закрываю глаза и представляю, что они — дети Мег, а не совершенно чужого человека.

Она хотела детей. Она хотела иметь мужа и заборчик из белого штакетника, и качели в саду, а я хотела всего этого для нее. Из нее получилась бы потрясающая мать, переполненная любовью и заботой. Она украшала бы дом к праздникам. Она пекла бы пироги и не переживала бы из-за того, что дети перепачкались в декоративной обсыпке и глазури.

И она никогда не исчезла бы на целых три дня, чтобы потусить с друзьями в индейском казино[2]. Она никогда не оставила бы свою дочь дома одну с острым фарингитом и галлюцинациями с экзотическими животными из-за высоченной температуры. Она никогда не сдала бы соседнюю комнату совершенно чужому человеку.

Я представляю, как Мег любила бы детей, которых у нее не было, и меня охватывает горько-сладкое томление. Оно настолько сильно завладевает моей душой, что я даже задаюсь на мгновение вопросом, а дано ли мне любить такой же любовью? Может, когда у меня родится ребенок, я смогу любить его так же, как любила Мег?

Но нет. В детстве Мег было так много материнской любви, что она смогла воспринять мою холодную логику как успокаивающий бальзам. Однако дети не могут процветать в спокойствии и отстраненности. Им нужна еще и любовь. Объятия и смех, и душевное тепло. Если все это когда-то у меня и было, то сейчас его уже нет. Я пуста.

Хотя нет. Я исполнена горя. Когда соседские дети проходят мимо моей двери, я прячу лицо в ладонях и зажмуриваюсь, не желая демонстрировать свою уязвимость голым стенам.

Я нуждаюсь в Мег, но она больше не вернется.

В понедельник Стивен снова находит меня в комнате отдыха. Подойти к моему рабочему месту и поболтать со мной он не может. Я сижу в центре просторного зала с множеством столов и кабинок, а работать с медицинскими страховками ужасно скучно. Если он остановится возле меня, о его интересе ко мне узнает весь зал.

Мне это только на руку. Он вынужден тщательно подбирать время для своих подкатов. Заранее все планировать. Из-за этого я становлюсь для него более желанной, чем на самом деле.

Я делаю вид, будто не замечаю, что он стоит в дверях. Если честно, я глубоко погружена в чтение, и у меня нет желания выныривать в реальную жизнь. Или в нереальную жизнь. Куда угодно. Однако он откашливается, и я вынуждена поднять голову и улыбнуться.

— Ой, привет!

— Привет, Джейн. Я тут подумал, а не съесть ли нам по сэндвичу… Как я понимаю, ты еще не знакома с окрестностями, а мое любимое заведение всего в квартале отсюда. «У Гордо». Была там?

— Ох, сожалею. — Я указываю на работающую микроволновку. — Я уже готовлю свой обед.

Стивен смотрит на коробку на столе. Спагетти с нежирным мясным соусом.

— Зря потраченные деньги, — говорит он. — Выбрось это в мусор, я куплю тебе кое-что получше.

Я смеюсь и качаю головой.

— Не могу. Но все равно спасибо.

— Тогда, может, завтра?

Опустив глаза, я изображаю смущение, но при этом прикидываю, в чем он больше заинтересован — в «да» или в «нет». Вероятно, стоило бы позволить ему продолжить охоту, однако мне уже наскучил подготовительный этап. К тому же я не хочу в самом начале игры ранить его эго. Я принимаю решение рискнуть с «да» — правда, произношу его с явным колебанием.

— Наверное, это не очень хорошая идея…

Стивен улыбается, потому что знает: я сдаюсь, хотя внутренний голос призывает меня к обратному.

— Не-а, это великолепная идея.

— Думаешь?

— Абсолютно точно. Так что, завтра?

— Ладно. Договорились. Завтра.

Он выпрямляется, выпячивая грудь, потом наклоняет голову и кивком указывает на мою книгу.

— Что читаешь? — Я поднимаю книгу, показывая ему имя известного автора триллеров. Стивен морщится. — Это беллетристика?

— Да, люблю ее.

— А я читаю только нон-фикшн.

Он хочет пристыдить меня, но истина в том, что люди типа Стивена не хотят погружаться в чей-то мир. Потому что тогда автор получает над ними слишком большую власть. Вот и Стивен чувствует себя песчинкой.

Я игнорирую все это и притворяюсь, будто не заметила завуалированный выпад в его неодобрительной гримасе.

— И что же именно?

— В основном по истории Штатов. О Гражданской войне.

— О, круто. Я видела документальный сериал Кена Бернса[3].

— Фильм хороший, но там все показано по верхам.

Ни мои книги, ни мои зрительские привычки его не устраивают. Я вынуждена сдержать ухмылку. Если б дело происходило в каком-нибудь баре, я уже давно послала бы его куда подальше. Но сейчас, как предполагается, я должна поверить в то, что он лучше меня. Более разборчивый. Вероятно, мне следовало бы извиниться за свои низменные предпочтения, но к черту его. Сегодня у меня терпения мало.

Микроволновка звякает. Я встаю, открываю дверцу, ставлю на стол контейнер и склоняюсь над ним. В вырезе розовато-коричневого платья виднеется белое кружево бюстгальтера. Я снимаю пластмассовую крышку и хмурюсь с таким видом, будто спагетти еще не готовы. Когда поднимаю голову, вижу, что его взгляд устремлен на мою ложбинку.

— Мне пора, — говорит он. — Встретимся завтра у лифта в двенадцать?

— Отлично!

После его ухода я испытываю облегчение. Отчасти потому, что могу вернуться к чтению, но главным образом потому, что понимаю: он заглотнул наживку. Цель достигнута.

Меня часто приглашали на свидания, у меня никогда не было с этим особых проблем, но я не красавица, а люди непредсказуемы в плане внешности. Возможно, в списке волнующих черт у него первым номером стоит нос пуговкой. Возможно, у него встает только на загорелых блондинок. На расстоянии такие особенности личности определить трудно.

Зато я знаю, на какую эмоциональную кнопку нужно нажимать. Я знаю, что ему нравится в женщинах. А манипулирование людьми — это моя специальность. И все же, если он не клюнул на приманку, у меня есть запасной план. Правда, пока в нем нет нужды. Очевидно, я вполне устраиваю Стивена, несмотря на низкий уровень выбираемых мною развлечений.

Весело хмыкнув, я приношу свой обед на стол и устраиваюсь с книгой. Мне нравится погружаться в чьи-то миры. Мне нравится наблюдать, как у других складывается жизнь, даже если я этих людей не понимаю.

Если честно, вымышленные люди привлекают меня гораздо больше, чем реальные. В художественном вымысле выбор всегда разумен. Последовательность событий рациональна. Эмоции понятны. Герои чувствуют именно то, что и должны чувствовать в ответ на действия других. Никто не попадает в неприятные ситуации из-за своей инертности или низкой самооценки. Такой сюжет был бы пригоден для дрянной повестушки. Но в реальной жизни… Господи, в реальной жизни люди редко поступают так, чтобы изменить обстоятельства к лучшему.

Почему?

Почему, почему, почему? Это один из тех аспектов, что недоступны моему пониманию. Я знаю точно: книги лучше.

Закрываю книжку — и тут, к моему удивлению, жужжит мой телефон. Мне никто не звонит. Никто, кроме… ну да, это моя мать, звонок переадресован с моего реального телефонного номера. Я игнорирую ее и позволяю включиться голосовой почте. Она знает, что делать. У меня нет желания отвечать на звонок и доводить ее до сердечного приступа или чего-нибудь в этом роде. Она и так вела не очень здоровый образ жизни.

Выбрасываю остатки обеда, заливаю воду в свою бутылку и жду сигнала о сообщении. Мне необязательно слушать ее голосовое сообщение, но я все же слушаю. Вернувшись к своему рабочему месту, выписываю чек на восемьсот долларов, потом из кладовки, где хранится запас писчей бумаги и прочие канцтовары, краду один конверт и выпрашиваю у секретаря в приемной марку. Пять минут спустя мать и ее сломанная машина уже выброшены из головы.

Десять лет назад я перезвонила бы ей, стала бы горячо заверять ее в том, что дам ей денег на ремонт, и уговаривать не брать взаймы у братца, но сейчас мне плевать. Потраченная сумма стоит того, чтобы не иметь дела ни с кем из них.

Может, я и люблю их — правда, по-своему. Ведь я не обязана отправлять деньги, однако все равно отправляю. А может, меня грызет совесть за то, что я не испытываю к ним вообще ничего и деньги — это просто для самоуспокоения? Не знаю. Я решаю не тратить время на подобные размышления. Мне надо забивать данные в базу.

— Значит, ты выросла здесь? — спрашивает меня Стивен.

Он ест сэндвич с рубленым мясом. Для него допустим либо такой, либо с фрикадельками. Ни тунца, ни брюссельскую капусту этот парень не употребляет.

Прожевываю свой салат.

— Я пару лет училась здесь в старших классах. Мы часто переезжали.

— Семья военного?

— Нет, нас всего двое, я и мама.

— Похоже, вам тяжело пришлось.

— Ох, не знаю… Все шло нормально, пока нас было двое. Но у нее периодически то начинались, то заканчивались отношения. Вот тогда было туго. Большинство этих мужиков были подонками.

— Печально слышать, сочувствую, — говорит Стивен. Возможно, он и в самом деле сочувствует.

— А у тебя? — спрашиваю я. — У тебя семья в Миннеаполисе?

— Естественно. Здесь живет мой отец со своей женой, а мама в Рочестере. Моя сестра переехала в Милуоки, а младший брат пока здесь. Мы нередко собираемся вместе.

— Здорово. А у меня больше родственников нет.

— А твой отец?

— О, нет. — Я мотаю головой и опускаю взгляд в салат. — Я не знаю его.

— Наверное, тебе тяжело.

— Не знаю. Я слышала, что он был мерзким типом. А какой твой отец?

— Мой отец — лучший. Он действительно отличный дядька. Вообще-то он священник. У него своя церковь.

Салат вызывает у меня изжогу. Или она от Стивена? Но я все равно выпрямляюсь и заставляю свое лицо просиять.

— Ты христианин?

— Конечно. А ты?

— Я тоже, но немного отдалилась от всего этого. Мой бывший был неверующим. Я уже много лет не бывала в церкви.

— Тебе обязательно нужно вернуться!

— Может, и нужно. В последнее время я чувствую себя немного потерянной. В том смысле… ну, ты понимаешь? Думаю, ты прав. Вот… я только подумала об этом, и мне сразу стало лучше. Ты знаешь хорошую церковь здесь поблизости?

— Нет, наша на окраине. Хотя там здорово. Ты должна обязательно зайти.

— У меня нет машины. Но я обязательно найду что-нибудь хорошее здесь.

Я множество раз была в церкви. Когда живешь в аграрной Оклахоме, этого не избежать. Мои родители периодически на несколько недель обретали Господа, и мы в течение месяца-двух посещали все службы, но потом утро воскресенья становилось неудобным для похода в церковь. Субботы в трейлерном парке… или в казино, или в баре заканчивались поздно.

Как бы то ни было, я по опыту знаю, что окраинные церкви наиболее скучные и наименее щедрые. Мы постоянно искали щедрость. От того христианства, что проповедовало всего добиваться самому, пользы нам не было. Если после службы не выставляют угощение, какой смысл туда идти? Мама всегда задерживалась якобы для того, чтобы помочь убрать. Эта часть мне нравилась. Оставалось много еды, и она обычно тайком прихватывала парочку мисок.

— Спасибо тебе за обед, — в третий раз говорю я.

— Не за что. Мне больно смотреть, как ты ешь все эти полуфабрикаты из микроволновки.

Это еще один повод заставить меня почувствовать себя полным дерьмом.

Я играю досаду. Морщусь и слишком долго прожевываю кусок, прежде чем ответить.

— Стивен, я… я на этой работе всего ничего. Есть ли какие-нибудь правила насчет свиданий с подчиненными?

Он небрежно отмахивается.

— Они не узнают.

— Но нас могут увидеть.

— Тогда приходи ко мне, я что-нибудь приготовлю.

— Я не могу прийти к тебе! В первое же свидание? Я не… Я не такая!

— Черт. — Он тянется к моей руке, чтобы остановить взмах. — Прости. Конечно, ты не такая. Я ничего не имел в виду. Совсем. Лады?

Я киваю, но все же показываю ему, как сильно меня потрясла сама идея. У женщины не должно быть собственных сексуальных потребностей. Моя роль — сопротивление. Я строю из себя хорошую девочку.

— Джейн, я серьезно. Я думал совсем о другом. Я просто пытался защитить тебя от любопытных глаз.

— Знаю.

— А что если я поведу тебя в какой-нибудь маленький бар? Туда, где нас никто не увидит… Тогда ты согласишься поужинать со мной? — Он слегка наклоняет голову, стараясь поймать мой взгляд. Затем изгибает брови, как щенок-попрошайка. — Ну пожалуйста.

Я хихикаю.

— Мне нельзя так быстро соглашаться на новое свидание.

— Тогда мы не станем называть это свиданием. Просто коллеги решили вместе поужинать.

— Ты начальник, а я простая служащая. Едва ли нас можно назвать коллегами.

— Тогда я буду твоим наставником.

Рассмеявшись, я качаю головой.

— Ты — просто ужас.

— Формально ты мне неподотчетна. Так что никакого конфликта интересов.

Забавно, конечно. Ведь он мог бы меня уволить. Я продолжаю жеманно упираться.

— А вообще, зачем тебе встречаться со мной? Ты же почти не знаешь меня.

— Ладно тебе. Ты же потрясающе красива.

Я некрасивая. Я ранимая и ношу кружевные бюстгальтеры. Но все равно. Даже социопату нравится, когда его считают красивым.

— Ничего подобного, — тихо возражаю я, однако при этом улыбаюсь.

— Как насчет завтра? — не унимается он.

— Хорошо. Но только если ты пообещаешь, что будешь давать мне наставления.

Стивен усмехается и становится похожим на зубастого кота.

— Я буду учить тебя всему, что тебе нужно знать.

Ха. Не всему, что знает он, а всему, что нужно знать мне. Мило.

После обеда он провожает меня до здания и вместе со мной поднимается на лифте, так что у меня нет возможности сбегать в газетный ларек и купить протеиновый батончик. Надеюсь, сегодня кто-нибудь на нашем этаже будет праздновать день рождения, иначе я умру от голода.

Кусок праздничного торта так никто и не приносит. К концу рабочего дня меня мучает такой дикий голод, что я спешу домой и там переодеваюсь в более удобную одежду. Обтягивающие джинсы, ботильоны, черный свитер. Смываю яркие тени для глаз и заменяю их скромной черной подводкой, затем собираю волосы в тугой пучок. Я высветлила свои волосы, и такой стиль меня ужасно раздражает. Выгляжу уж больно мягкотелой. Мне нравится, когда волосы темные и прямые, без мелирования.

Я хочу есть, а еще выпить. Но больше, чем о еде и об алкоголе, я мечтаю избавиться от скуки, поэтому иду через несколько кварталов к центру, направляясь к высококлассному бизнес-отелю. Сажусь в баре и заказываю стейк с картошкой и джин с тоником. И то, и другое идеально.

За барной стойкой вместе со мной сидят несколько бизнесменов, все по отдельности, разделены как минимум одним пустым стулом. Часть из них наблюдает за мной в зеркало за стойкой. Я смотрю новости по телевизору над головой бармена.

Расслабленный моей новой легкой работой, мой мозг начинает стремиться к деятельности. В ползущей строке всякие истории из делового мира, и эти новости для меня внове. В Куала-Лумпуре со мной такого не случалось. Я узнавала все новости международной торговли до того, как о них сообщали деловые каналы.

Допиваю свой первый коктейль, но, прежде чем ставлю стакан на стойку, ко мне подходит мужчина в костюме.

— Заказать вам еще один? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь и смотрю ему прямо в лицо. Ему здорово за пятьдесят, нос и щеки уже покраснели от выпитого. Костюм дорогой, непривлекательным его не назовешь, но я представляю, как его лицо становится пунцовым, когда он ритмично раскачивается надо мной.

Я не изображаю из себя оскорбленную невинность и не показываю, будто польщена его вниманием. Он подкатил ко мне не потому, что я какая-то особенная. На моем месте могла бы быть любая. Для него я женщина с дыркой, которую он может заполнить. Вдруг у него появится шанс трахнуть меня, так что не грех попробовать. Все просто. Он даже не заморачивается тем, чтобы снять обручальное кольцо.

— Нет. — Поворачиваюсь обратно к телевизору и жестом подзываю бармена.

— Еще один? — спрашивает тот.

Я киваю. Мужчина в костюме отходит.

— Приехали в город в поисках работы? — спрашивает бармен, смешивая мне коктейль.

Это очень мило с его стороны — затеять светскую беседу с женщиной, которую в его баре донимают мужики. Вид у него измученный, словно он долго, без остановки, готовил напитки; однако он молод. Двадцать девять, наверное, хотя под бородой может скрываться и детское лицо.

— Между прочим, я здесь живу.

Его темные брови взлетают на лоб.

— Серьезно? Местные к нам редко заходят.

— Я не хотела идти в какое-нибудь романтическое заведение и сидеть там в одиночестве. — На самом деле я имею в виду другое, и по тому, как он смеется, становится ясно, что мой сухой тон сказал ему о многом.

Бармен наполняет новую мисочку крендельками и подвигает ее ко мне. Он получит хорошие чаевые, если будет присматривать за мной.

Хотя я не нуждаюсь в защите.

После того как один из мужиков в баре получил отлуп, остальные уже не изучают меня с таким вниманием. Вероятнее всего, они приняли меня за проститутку. Те часто ошиваются в барах вроде этого, а еще чаще — в бизнес-отелях за океаном. У этих женщин такой же деловой вид, как и у их клиентов, только вместо расслабленного галстука — блузки с расстегнутым воротом. Едва ли мужики возражали бы, если б их проститутки были одеты так же, как уличные, однако администрация отелей не может допустить, чтобы все было так очевидно.

Теперь за мужчинами наблюдаю я. Их взгляды переместились на второй телевизор, где то и дело мелькают бело-зеленые цвета футбольного матча. Двое из них, в том числе и тот, который ко мне подкатывал, среднего возраста, и их костюмы сидят чуть свободно и помяты после долгой дороги.

Третий моложе, на нем костюмные брюки обтягивающего покроя, а расстегнутый ворот рубашки кажется ослепительно белым на фоне синего пиджака. Он красив, и большой нос не портит его. Великолепное тело. Но мне он не нравится. Я представляю, как он любуется собой в зеркале во время секса, восхищаясь тем, как напрягается его задница, когда он рывком входит во влагалище.

Я непроизвольно морщусь от этой мысли. Готова спорить, он считает, что его член — это все, что нужно для счастья женщине, и искренне верит в это, сколько бы женщин ни говорили ему обратное. Раньше я верила мужчинам на слово, но после стольких лет никаких сомнений у меня не остается. Они легко просчитываются.

У четвертого, однако… у четвертого есть потенциал, и слава богу. Сегодня мне так скучно и неспокойно, что я могла бы дать шанс и красивой заднице.

Но в этом нет надобности. Четвертый темнокож и по-мальчишески красив. Чуть за тридцать, наверное. Вьющиеся волосы коротко подстрижены. На руке нет ни обручального кольца, ни огромного «Ролекса». Он одет в простую рубашку с закатанными рукавами, и белая ткань великолепно контрастирует с его коричневой кожей. Он длинными пальцами держит стакан с местным пивом: ему не нужны дорогие марки. Мужчина, не стремящийся покрасоваться. По моим оценкам, это говорит о том, что он хорош в постели. Гм, удачный день.

Его взгляд отрывается от экрана и скользит по зеркалу, пока я не ловлю его. Правый уголок его рта слегка приподнимается вверх, и я усмехаюсь тому, что меня поймали на «месте преступления». Так как я не отвожу глаз, его губы растягиваются в улыбку. Я салютую ему стаканом. Он отвечает мне тем же.

Я не стесняюсь подкатывать к мужчинам, когда того требует ситуация, но сейчас в этом нет надобности. Худший сценарий будет, если мы не поладим и он свалит после нескольких минут разговора. Но я позабочусь о том, чтобы мы поладили.

Чтобы дать ему поле для маневра, проверяю свою почту. У моей новой личности нет электронного адреса, потому что этой Джейн он не нужен. Кто будет писать «чистому листу»? На телефон приходит почта из настоящей реальной жизни. Деловые новости, приглашения от «ЛинкдИн», спам на малайском, очень соблазнительные предложения познакомиться с горячими азиатками. Плюс одно действительно личное сообщение от отправителя, чье имя заставляет меня охнуть.

Черил Питерсон. Это мать Мег.

Она несчастная женщина, и я всегда сожалела о тех решениях, что она принимала во времена детства Мег, но даже я не могу отрицать, что Черил любила свою дочь. Она любила свою дочь почти с той же истовостью, с какой хотела иметь мужчину в своей жизни. Почти. Очень типичная история.

После смерти Мег у меня нет поводов снова вступать в контакт с Черил; у нас с ней нет ничего общего: ни реального, ни логического. Она заурядная парикмахерша, которая обожает детей, позволяет мужикам вытирать об нее ноги и никак не может, кажется, взять в толк, почему у нее все не клеится.

Но ведь эмоции нелогичны, не так ли? Эмоции липки, как вар, и их трудно оттереть, поэтому я всю свою жизнь стараюсь держаться от них подальше, чтобы не заляпаться. Однако с Мег я была голенькой, как младенец, и сейчас часть меня прилипает к Черил. Мне это не нравится. Надо освободиться как можно скорее.

Уступая нервному напряжению и меланхолии, я кликаю на сообщение Черил. Оно короткое, предельно ясное и все же сумбурное.

Господи, Мег… Почему же ты была такой доброй? Если б ты так меня не любила, я бы так сильно не скучала по тебе.

«В своем последнем письме…» Я не хочу думать об этом. Мне она тоже прислала письмо. Я достаю его и перечитываю, когда мне нужен удар острой боли, чтобы продраться сквозь унылую пульсацию скорби.

— Привет. — Его голос прерывает мою печаль, и я испытываю небывалое облегчение. Поворачиваюсь к нему с ослепительной улыбкой.

— И тебе привет.

— Следует ли мне выступить с предложением купить тебе еще один коктейль или это вызовет у тебя раздражение?

Собираюсь ответить какой-нибудь шуткой на тему «зачем мне новый коктейль, когда я только начала этот», но взгляд на мой стакан говорит мне о том, что он пуст, а на языке я чувствую привкус джина. Сунув телефон в сумку, с ног до головы оглядываю незнакомца.

Он чуть ниже ростом, чем я думала. Подтянутое тело бегуна. Еще более приятно, чем его красивое тело, то, что он стоит на учтивом расстоянии, ожидая сигнала, который позволит ему приблизиться. Он отлично понимает женщин, чего не дано многим мужчинам. Он знает, что при взрослении нас окружает опасность. Он воспринимает наше уважение как дар. Наверное, у него есть сестры. Он мне нравится.

— Буду рада еще одному, — в конечном счете отвечаю я, кивая на пустой стул рядом.

Он учтивым взмахом руки подзывает бармена, затем садится на стул.

— Я Энтони. — Протягивает руку. Его пожатие быстрое и уверенное.

— Джейн, — представляюсь я. — Ты приехал сюда по работе?

— Да. Запускаем новую кампанию. Работаю в рекламе в Чикаго. А ты?

— Живу поблизости. Просто захотелось выбраться из дома ненадолго.

— Ты экстраверт?

— Что-то вроде того. Мне нравится небольшой шум на заднем фоне, и я могу смотреть только круглосуточные новостные каналы.

— Ясно. Вообще-то я не очень люблю спорт, но почему-то все время оказываюсь в спортбарах.

— Ты часто ездишь в командировки?

— Несколько раз в месяц. Ничего такого.

Я не спрашиваю его о семейном статусе. Он не спрашивает меня. Приносят наши напитки, и мы чокаемся.

— Спасибо, — говорю я.

— На здоровье.

Мы болтаем с час. Вы можете подумать, что разговоры меня раздражают, но это не так. Я наслаждаюсь легкой беседой так же, как интересной книгой. То, как люди живут, любят и думают, остается для меня не поддающейся разгадке тайной, хотя все эти истории из жизни такие же плоские, как и слова на странице. Я не понимаю идиотских реакций людей. Я не понимаю их нелогичность. А вот легкая беседа — это приятное развлечение.

Обычно мне достаточно упомянуть о Малайзии, и собеседник уже на крючке. Но сейчас я соблюдаю осторожность. Мое пребывание в Миннеаполисе хорошо не закончится. Сколько вопросов будет задано и кто их будет задавать? Я не имею об этом представления, поэтому держу Малайзию при себе.

И все же мне есть о чем рассказать, и я рассказываю. Энтони весел и умен. Он немного смущается, когда предлагает, чтобы мы с напитками перебрались в его номер.

Зря он смущается. Я не смущаюсь. Плачу́ по счету и оставляю бармену щедрые чаевые, прежде чем помахать ему на прощание. Красномордый бизнесмен — судя по мутному взгляду, он уже хорошо набрался — мрачно косится на меня, когда я прохожу мимо вместе с Энтони, и я преодолеваю искушение сказать ему, что пора бы повзрослеть. Сколько бы лет ему ни исполнилось, он всегда будет желать женщин моего возраста и возмущаться, что мы его не хотим. Понимает ли он, что это дерьмовое лицемерие? Нет. Я — эгоистичная стерва. Это всегда будет моим недостатком.

Но кому до него дело? Мы с Энтони заходим в лифт. Когда остаемся одни, он не начинает тут же меня лапать, но его взгляд теплеет и медленно скользит вдоль моего тела. Я кончиком пальца провожу по его запястью.

— Мне нравятся твои руки, — говорю я.

— Руки? — Он не ходит в качалку, поэтому удивлен.

— Сильные, но без показной рельефности.

Он улыбается и придвигается поближе.

— Странная ты…

Да неужели?

Он касается губами моих губ, когда дверь лифта отъезжает в сторону. После секундной заминки целует меня еще раз.

— Пошли, — шепчу я и выталкиваю его в коридор.

На мгновение я становлюсь настоящей. Я возбуждена, счастлива, мною владеет сладостное предвкушение, рядом со мной живой человек. Он целует меня, прежде чем открыть дверь в номер, и я стараюсь ни о чем не думать, не строить планы и не анализировать. Мы не неистовствуем, но все равно не теряем времени зря и принимаемся раздевать и исследовать друг друга, одновременно целуясь и обнимаясь.

Сейчас я могла бы быть обычной женщиной, которая решила попытать счастья с привлекательным мужчиной. Это могло бы перерасти в нечто более глубокое. Мы полюбили бы друг друга, поженились бы и воплотили в жизнь извечную мечту людей. Мне нравятся такие мимолетные фантазии в той же степени, что и сам секс, но после того как я кончу, все эти фантазии испарятся вместе с моим потом. Я по опыту это знаю.

Самое забавное, что многие люди становятся социопатами, когда дело касается секса, не так ли? Так что разве я странная? Я, во всяком случае, последовательна.

Моя интуиция оказалась права, Энтони меня не подвел. Он доводит меня до оргазма вначале, а потом еще раз, в конце. Мне нравится его тело, упругое и скользкое от пота. Он сам надел презерватив, мне не пришлось просить его об этом. Если б он не улетал утром, я, возможно, вернулась бы завтрашним вечером. Когда он спрашивает, хочу ли я поддерживать с ним связь, я с неохотой качаю головой. По его словам, он приезжает в город раз или два в год, а я не задержусь здесь так надолго.

— Уверена? — спрашивает Энтони. — Мне показалось, нам было хорошо.

— Нам действительно было хорошо, — заверяю я его, благодарно гладя по руке, потом по груди, потом по животу. Мое заверение настолько эффективно, что он снова готов, и мы снова занимаемся сексом, на этот раз более жестким, и получаем еще больше удовольствия.

Я ухожу от него с улыбкой и продолжаю улыбаться всю дорогу домой. Какой потрясающий вечер… Воспоминания о нем помогут мне выдержать ближайшие несколько дней игры со Стивеном.

Я радуюсь тому, что большую часть дня Стивен меня избегает. Сегодня у нас свидание, и он, по всей видимости, соблюдает осторожность, чтобы ни у кого в офисе не возбудить подозрений. Однако его стремление дистанцироваться от меня мне только на руку. Мое тело все еще пребывает в сытой истоме, и я не могу ему это показывать.

Но скажу честно: Стивен этого не распознал бы и не догадался бы о причине.

Как бы то ни было, вчерашнее приключение оказалось хорошей идеей. Играть покорную мышку значительно проще, когда тебя не сковывает напряжение и не мучает желание прямым текстом высказать Стивену все, что я о нем думаю.

Если бы была хоть малейшая вероятность того, что я буду регулярно находить партнеров калибра Энтони, я ходила бы по барам каждый вечер, но Энтони — это редкая удача. Обычно все такие связи на одну ночь — такое же ненадежное мероприятие, как игра в кости. Я хорошо распознаю выродков, поэтому редко подвергаю себя опасности, но ни одна женщина не защищена от риска нарваться на действительно плохого любовника. Такое впечатление, что мужики намеренно пытаются показать себя ужасными в постели.

А все эти шутки о том, как трудно отыскать клитор?.. Ладно вам. Он всегда на месте, рядом с влагалищем. Зона поисков всего один квадратный дюйм, а у них все равно ничего не получается. Их полная некомпетентность поражает меня.

Конечно, очень многие мужчины даже и пытаться не станут, и после многих лет практики таких все легче и легче узнавать. Я уверена, что Стивен как раз из таких, поэтому всячески оттягиваю момент, когда придется лечь с ним в постель. К счастью, сопротивление отлично вписывается в мою легенду.

Мне хочется провести час своего обеденного перерыва за чтением, но я совершаю глупость и открываю электронную почту. Там меня все еще ждет сообщение от Черил. Можно просто стереть его. Мне плевать на Черил. Но мне не плевать на Мег, а Черил — единственное, что связывает меня с ней. Мы могли бы поддерживать контакт. Периодически пить кофе. Говорить о Мег.

Мег была самым близким моему сердцу человеком. Она ворвалась в мою жизнь, как ураган. Штамп, да? Да, штамп, но суть в том, что ураган разрушителен, а Мег — нет. В общем… она взорвала мой холодный, спокойный мир красивейшим фейерверком.

В колледже на втором курсе Мег оказалась моей соседкой по комнате. Соседку на первом курсе можно не принимать во внимание. У нас не было ничего общего, но и не было ничего, что делало бы нас врагами. Год прошел спокойно. И не остался в памяти.

Но Мег… Мег была вселенной. Мы не могли не подружиться, потому что она дружила со всеми. В первый день знакомства я не захотела идти с ней на танцы, но она решила, что мы пойдем, — и мы пошли. Было ужасно весело.

Веселье было только частью дела. С Мег я могла воображать, будто я нормальная. Она была позитивной, полной любви и надежды, и если я, общаясь с ней, прилагала усилия, у меня получалось делать вид, будто все эти качества есть и у меня. На короткий период, естественно. Через нее мне удавалось заглянуть в другой мир, и для меня это было как чтение книг. Я могла с головой погружаться в ее историю.

Самым важным качеством Мег — тем, что так крепко привязывало меня к ней, — была надежность. Она оказывалась рядом, когда бы я в ней ни нуждалась. Она была первым человеком на всем свете, которому я по-настоящему доверяла. И единственным. А теперь ее нет.

Я никогда ни по кому не тосковала. С какой стати? Без Мег я уже не знаю, кто я. Она была моей связью с будущим. С любовью, детьми и браком.

Однажды Мег вышла бы замуж. Я была бы подружкой невесты. Потом она родила бы детей, и я стала бы доброй тетей Джейн. Мег была моей единственной надеждой на то, что у меня будут любящие дети, пусть даже их любовь была бы периодической и обрывочной. Своих детей у меня не будет никогда. Какой смысл создавать новых людей, с которыми у меня нет практически никакой связи?

Однако я знала, что через Мег буду любить ее детей. Достаточно, чтобы вместе праздновать Рождество и дни рождения. Чтобы иметь связь с семьей и традициями, пусть и не со своими.

Без Мег мое будущее — ледяная череда практически идентичных дней. Без настоящей семьи. Без семейных праздников. Повод ли это цепляться за Черил? Так ли поступили бы на моем месте другие?

Она пообещала Мег, что позаботится обо мне, и я знаю, что она душевный человек, так что, если я буду поддерживать с ней контакт, у меня появится шанс на теплое и веселое Рождество.

Но чужие люди — это не семья. И на рождественских сборищах Мег не будет. Я никогда не стану частью семьи. Я до конца своей жизни буду чужой, где бы я ни оказалась.

И все же я не стираю сообщение от Черил. И не знаю, что это означает.

К концу обеденного перерыва я отвлекаюсь на свои размышления, но это к лучшему. Хобби — это, конечно, хорошо, однако мне пора возвращаться к своей главной задаче: держать на крючке Стивена.

Если бы была возможность побыстрее разделаться со всем этим, я обязательно за нее ухватилась бы. Легла бы с ним в постель, втерлась бы к нему в доверие. Выяснила бы, чем он живет. Я смогла бы закончить все за несколько дней. Но если я не буду сопротивляться, он решит, что я не достойна его любви, а мне нужно, чтобы он влюбился в меня — по-своему, эгоистично. Мне нужно, чтобы он показал мне свои слабости.

Так что сегодня никакого секса. Может, один поцелуй… Мой кардиган будет застегнут на все пуговицы, пока Стивен не уговорит меня выпить дешевого вина на ужин. Вот тогда я разгорячусь и расстегну его как можно ниже, и Стивен подумает, что причина этому — он сам.

Эти отношения будут утомительными и почти невыносимыми, однако цель оправдывает средства. Возможно, я разрушу его семью. Возможно, подстрою все так, что его уличат в растрате. Возможно, убью его.

Я выясню, что для него в жизни важнее всего, а потом отберу у него это. Чем бы все это ни закончилось, меня устраивает любой исход.

Я в жизни никого не убила. Я социопат, но не такого пошиба. Впрочем, кто знает. Отчаянные времена[4]…

Стивен обещал уютный ресторанчик — и сдержал слово. Это маленькое итальянское заведение в переулке в центре Миннеаполиса. Скоро я узнаю, что здесь готовят: либо блюда, вкуснее которых я в жизни не ела, либо нечто, что объяснит, почему этот ресторанчик медленно умирает.

Чтобы показать, что я с нетерпением жду свидания, прихожу пораньше. На всех столах стоят заплывшие воском бутылки из-под «Кьянти». Хозяин подводит меня к крохотному столику и выдвигает для меня стул, потом зажигает свечу на нашей бутылке. Я прошу принести стакан воды и сижу с чинным видом.

Перед выходом из дома я написала Черил. Сказала, что мои дела идут хорошо, если не считать того, что я скучаю по Мег. Я не упомянула Миннеаполис. Сейчас Черил живет в Дулуте, и я могла бы запросто доехать до нее, если бы мне захотелось ее навестить. Но мне не хочется. Я спрашиваю, как она держится и могу ли я для нее что-нибудь сделать. Я не говорю ей, что она являет собой ужасный пример матери, который в немалой степени способствовал смерти Мег. Я же не настолько жестока. Она и так живет с тяжелейшим чувством вины. Я тоже.

Мег покончила с собой. Она ощутила такие безысходность и отчаяние, что убила себя. Так что виноваты мы. Все мы, кто мог бы спасти ее, если бы в нужный момент оказался рядом.

Но меня рядом не было, не так ли? За прошедшие два года я возвращалась в Миннеаполис лишь один раз. Если б я приезжала чаще, была бы она все еще жива? Что, если б я навещала ее регулярно? Что, если б я была более чуткой, заботливой, человечной?

Да, было трудно понять проблемы Мег, но я пыталась. Честное слово, пыталась. Однако терпение — не моя добродетель. И сочувствие тоже. Может, я была слабым звеном. Может, мой гнев должен быть направлен не на ее мать, а только на меня. Раньше я не знала, что такое сожаление, а вот сейчас испытала его в полной мере. Тоска по Мег до конца моих дней — вот моя епитимья.

Нам обеим было по тридцать, когда она убила себя, и теперь ей вечно будет тридцать. А я буду стариться без нее.

Заняла бы я ее место, если б могла? Гм, черт… Я не склонна к самопожертвованию, но, думаю, заняла бы. Как-никак мне не на что надеяться. Не настанет день, когда я расцвету счастливой, цельной личностью. У Мег же было на что надеяться.

А может, надежды вообще не было? Возможно, ей было суждено выйти за какого-нибудь козла, травмировать детей одним разводом за другим и менять одного мужика за другим. Моя жизнь будет не такой деструктивной.

И все же мне хочется вернуть ее.

Меланхолия накрывает меня, как паутина, принесенная ветром, и если Стивен не появится тут в ближайшее время, я сменю образ и закажу графин столового вина. Если потороплюсь, то, вероятно, смогу выпить его до его прихода.

Не повезло. Я слышу позади себя его громкое, излишне дружелюбное приветствие, обращенное к хозяину. Хозяин отвечает так же громко. Всем нравится Стивен! Могла бы получиться веселая комедия положений.

Встаю и неуклюже поворачиваюсь, как будто нервничаю. Вероятно, переигрываю, но инстинкт подсказывает, что я должна вести себя в совершенно противоположной манере по сравнению с тем, как я обычно держу себя с мужчинами. И пока это работает.

— Джейн!

Он быстро подходит и заключает меня в долгие объятия. Слишком долгие. Горжусь собой — тем, что не отпихиваю его. Вообще не люблю обниматься.

— Ты потрясающе выглядишь, — шепчет он мне на ухо.

Злость отражается на моих щеках в виде румянца.

— Это просто моя офисная одежда, — возражаю я.

— Ты всегда выглядишь потрясающе.

Теперь я понимаю, почему женщины западают на него. Стивен отлично ухаживает.

— Надеюсь, ты пьешь красное вино? — спрашивает он, когда мы рассаживаемся.

— Нечасто.

Он игнорирует мой ответ и заказывает у хозяина бутылку своего любимого красного. И тогда я понимаю, что это то самое заведение, куда он приводит людей, чтобы покрасоваться. Побыть большой «шишкой». Идеально.

— Я рад, что ты пришла, — говорит он.

— Думал, струшу?

— Мне показалось, что ты сильно нервничала.

— Я и сейчас нервничаю. Мне нельзя потерять эту работу.

— Не переживай из-за этого. По сути, всем безразлично. Насколько я знаю, никого не наказывали за отношения между сотрудниками. И это здорово.

— Ты так думаешь?

Он через стол накрывает мою руку своей.

— Доверься мне.

Его улыбка рассчитана на то, чтобы ободрить меня, но слова производят противоположный эффект. С какой стати мне доверять человеку, с которым я едва знакома? Это предупреждающий знак — то, что он просит меня об этом. Я слегка пожимаю его руку, как бы давая понять, что мне нужно на кого-то опереться. Когда подходит официант с меню, я изображаю, будто меня застигли за чем-то интимным.

Ожидаю, что официант передаст меню Стивену, чтобы тот мог заказать за нас обоих, однако он передает меню мне. Стивен подмигивает.

— Я и так знаю, что буду заказывать. Здесь, кстати, все вкусно. Выбирай, что хочешь, не ошибешься.

Ох, какое облегчение…

Опять подходит официант. Я заказываю спагетти болоньезе, и рот наполняется слюной при мысли о еде. Очень хочется, чтобы у этого заведения оказалась неожиданно хорошая кухня. Ведь могут же эти отношения быть не только работой. Ведь могу же я получить хоть какое-то удовольствие…

Приносят чесночный хлеб. Горячий, ароматный, поджаренный чесночный хлеб — и секс со Стивеном уже не выглядит таким ужасным. Я беру ломоть, закрываю глаза и откусываю.

— Вкусно, правда? — спрашивает он.

— О, потрясающе.

Улыбка освещает все лицо Стивена, и его обаяние раскрывается в полном объеме. Я вижу, что в нем нравится другим людям, если те не приглядываются. Иногда я жалею о том, что смотрю так глубоко. Я была бы рада ограничиться поверхностным взглядом, как другие. Но зачем мечтать о чем-то, чему не бывать? Пустая трата энергии.

— Здесь все так вкусно? — спрашиваю я.

— Все.

— Тогда спасибо, что привел меня сюда.

Хозяин приносит бутылку и разливает вино по бокалам. Возможно, как-нибудь вечером после работы я сама приду сюда, чтобы побаловать себя всякими вкусностями, но сегодня я себя ограничиваю. Терпение. Самоконтроль. Выигрыш стоит всего этого.

— Расскажи мне о своей семье, — говорит он.

— Ты уже почти все знаешь. Я выросла только с мамой. Мой отец даже не появлялся на горизонте. Бабушка и дедушка недавно умерли. Летом я жила с ними, чтобы мама могла работать. Знаешь… тогда я это ненавидела, а сейчас рада, что проводила с ними так много времени. — Эту историю однажды поведал мне один знакомый.

У меня была бабушка, жадная и вечно пьяная. У нее была слабость к «Твинки»[5], и я всегда поражалась ее запасам, когда мое семейство заваливалось к ней в дом и начинало клянчить деньги.

— Значит, ты здесь училась в старших классах?

— Только три года, но почему-то чувствую, что мой дом здесь. Наверное, то был самый стабильный период в моей жизни. — В колледже я избавилась от характерного для Оклахомы говора, так что он не догадается, откуда я родом. — А что насчет твоей семьи? Похоже, вы очень близки.

— Абсолютно. Ну, точнее… я близок с отцом. Мама ушла, когда мне было пятнадцать. Такая мерзость…

— О, нет.

— Она изменяла ему, — напряженно говорит Стивен, и я вынуждена подавить усмешку. Джек-пот.

Вместо того чтобы рассмеяться, шепчу:

— Я сожалею.

Он дергано пожимает одним плечом.

— Мой отец — пастор, так что можешь представить, через какое унижение он прошел.

«И ты тоже», — думаю я.

Значит, его отец — святой, а мать — шлюха. Если б я была нормальной, то посочувствовала бы ему. Уродливый развод никому не на пользу. Но я ненормальная, и я знаю, в кого он превратился, повзрослев, поэтому не испытываю никакого сострадания.

Однако я все равно тяну к нему руку. И чувствую, как напряжены его пальцы под моей ладонью.

— Наверное, это было ужасно…

— Угу.

— А сейчас ты с ней в каких отношениях?

Его губы раздвигаются в слабой усмешке, и он опять пожимает плечами.

— У нас замечательные отношения. Я переболел.

Даже самый доверчивый человек услышал бы в этом ложь, а я вообще никому не доверяю. Он ненавидит свою мать. Не очень-то хорошая перспектива — встречаться с таким парнем.

Стивен вытаскивает свою руку из-под моей и обхватывает мои пальцы.

— Как бы то ни было, все это в прошлом. Мы с отцом все так же близки. Я каждое воскресенье хожу в церковь. Выполняю для него кое-какую работу. У моего брата двое великолепных детишек, и мне нравится быть дядькой.

— Значит, ты хочешь собственных детей?

— Когда-нибудь. — Он подмигивает, как будто передал мне крохотное угощение. Я суну его в карман, а потом, когда приду домой, помещу его в свою «Большую книгу грез».

— Где церковь твоего отца? Она большая?

Он рассказывает мне об Объединенной церкви Христа, а я тем временем ем второй ломоть чесночного хлеба. Приход расположен в сытом пригороде Эппл-Вэлли, там, где у христиан есть деньги.

— Он здорово разросся в последнее время. Мир погружен в хаос. Люди возвращаются к Господу. Сейчас у нас почти две с половиной тысячи прихожан.

— Много… И ты там работаешь?

— Я дьякон[6].

— Ого. Я думала, таких хороших парней уже не бывает.

Стивен заглатывает этот крючок вместе с леской и грузилом. Ибо знает, что он хороший парень, потому что ходит в церковь. Неважно, как он обращается с людьми. Неважно, что он жесток. Он богобоязнен, поэтому хорош. Я вместе с вином проглатываю гнев. Он, не спрашивая, наполняет мой бокал. Раскрасневшись от злости и алкоголя, я снимаю кардиган.

Сегодня на мне кружевной бюстгальтер цвета лаванды, и он выглядывает над последней застегнутой пуговицей моего платья. Стивен тоже допил свой бокал и не может оторвать взгляд от моей ложбинки. Пусть он и боится Господа, но ему все равно нравятся сиськи, и я точно знаю, что он твердо верит в блуд.

Приносят наши салаты, и Стивен со вкусом принимается за еду.

Самое забавное, что плохими людьми легко манипулировать. Если б он на самом деле был хорошим парнем, меня ждала бы неудача. Откуда мне знать, каковы мотивы хороших людей? Как я смогла бы заставить его делать то, что мне надо? Надежда, что Стивен заметит меня и захочет построить со мной отношения, тут ни при чем. Я умею манипулировать людьми, потому что долго изучала их поведение.

До того как я поняла, что со мной что-то не так, я чувствовала себя пришельцем с другой планеты. Я не вписывалась ни в один коллектив. Это был типичный подростковый страх… если не считать того, что я и в самом деле не вписывалась. Я всегда была одна.

Когда моего брата в первый раз посадили в тюрьму, мне было шестнадцать, и я до сих пор помню, какое глубокое, вызывающее тревогу замешательство вызвала у меня реакция семьи. Подвывая, моя мать повторяла, что это несправедливо, что система прогнила насквозь и что впредь ему не получить достойную работу. Мой отец горестно оплакивал «мальчика». Рыдал, как ребенок. Бабушка выдала парочку язвительных высказываний в расистском плане и заявила, что в наши дни трудолюбивому белому мальчику никуда не пробиться.

Все это было полнейшей чушью. Он на самом деле заслужил тюремное заключение. Его поймали, когда он из багажника своего грузовичка продавал краденое. Еще повезло: он сидел только за то, на чем его поймали, а не за сотню других краж последних лет. Все знали, что система уголовного правосудия дает белым больше шансов. Он получил меньший срок, чем заслуживал.

Плюс он был ленивым недоумком всегда, и приличная работа ему не светила.

Так зачем скорбеть и удивляться?

Когда я заговорила о том, что он, по сути, виновен и заслужил срок, моя бабушка назвала меня маленькой негодяйкой. Я уже слышала такое, обычно от мамы. Мерзкая, бездушная, эгоистичная, жадная, наглая маленькая негодяйка. И я знала, что это правда. Я ощущала холод в собственной душе.

Так что со мной было не так? Почему я не могла быть нормальной? Как и другим девочкам-подросткам, мне просто хотелось стать для всех своей. В те времена у меня плохо получалось подделывать это, потому что я не понимала, что именно пытаюсь подделать, — душу.

В старшем классе я выбрала психологию в качестве факультативного курса, и — бах! — объяснение тут же нашлось. В учебнике было описание меня самой. В первый раз, когда я читала о социопатах, я чувствовала, что меня переполняет сияющий свет, порожденный одновременно ужасом и радостью. Наконец — наконец-то! — я все поняла. Узнать правду было страшно, да, но правда была не так страшна, как неведение.

Меня не донимают сомнения. Меня не мучают угрызения совести. Эмпатия недоступна моему пониманию.

Естественно, то был золотой век детективов о серийных убийцах, и какое-то время я считала, что социопат обречен совершать зло. Я думала, что это неизбежность, что такова моя судьба. Как-никак я спала с женатым учителем английского и не испытывала даже намека на сожаление, несмотря на то что его жена была очень добрым человеком и преподавала у нас матанализ. Он же плакал от стыда и чувства вины. После всего, естественно. Всегда после. Эрекция и угрызения совести не могут существовать одновременно. Одно уступает место другому.

Я наблюдала, как он рыдает с вялым и мокрым пенисом, и думала: «Вот оно, мое первое истинно злое деяние».

Я соблазнила своего учителя лишь потому, что дико ненавидела домашнюю работу и хотела шантажом добиться от него высшей оценки. Я пришла к выводу, что постепенно уподобляюсь серийному убийце. И выпустила в лес соседского домашнего кролика, потому что была уверена: однажды утром я проснусь с желанием убить его. Хотела как можно дольше оттягивать свое разложение.

Но, к счастью, дальнейшие исследования в библиотеке округа убедили меня в том, что большинство таких, как я, не превращаются в убийц. Мы лжем, манипулируем и пользуемся своими преимуществами, но обычно все это помогает нам преуспеть в бизнесе. Мы — клад для капитализма.

С тех пор я училась идти по жизни с этим… увечьем. И даже научилась ценить свой недуг, видеть плюсы в том, чтобы жить логикой и не поддаваться капризам непостоянного сердца.

Всю свою жизнь я чувствовала себя другой, потому что я действительно другая. И все же я отличаюсь не так сильно, как могло бы показаться. Нас много. Больше, чем я могла тогда представить. Большинство каждый день стараются выжить; они инопланетяне, тайно живущие среди людей. Мы очень полезны для экономики. Легко приносить прибыль, когда тебе чужда неуверенность в себе.

— У тебя здоровый аппетит, — говорит Стивен.

Можно подумать, что он делает мне комплимент за то, что я съела всю зелень, но это не так. Он имеет в виду, что я не отстаю от него.

— Спасибо, — говорю я.

Он удивленно смеется, и тут приносят горячее. Аппетит у меня такой, что я готова одним махом заглотнуть всю порцию. Болоньезе пахнет потрясающе, и во мне вдруг поднимается благодарность к Стивену за этот вечер. Официант красивым жестом добавляет пармезана, и я под взглядом Стивена начинаю есть.

О, это божественно… Он усмехается на мой сладостный стон, и я отдаюсь удовольствию.

Стивен заговаривает о дзюдо, а я знаю, что, если взрослый человек занимается боевыми искусствами, для него это очень важный аспект, поэтому задаю вопросы и позволяю ему разглагольствовать на эту тему целых полчаса. Я не упоминаю о том, что в Азии насмотрелась боев по карате и джиу-джитсу с участием лучших представителей этих искусств. И не потому, что мне было интересно; просто там это неотъемлемая часть делового общения.

К концу ужина я сыта, полупьяна и подумываю о том, что лучшим завершением вечера был бы секс. Проклятье, сейчас я согласилась бы на секс даже со Стивеном. Он был мил и весел, но, как бы мил он ни был, спать с ним нельзя. Это стало бы тактической ошибкой. Он сразу потеряет уважение ко мне. Я немедленно превращусь для него в офисную давалку, которая быстро раздвигает ноги. Он будет избегать меня. И никуда меня не пригласит. Он уже не будет таким уязвимым.

А мне надо, чтобы он был уязвим.

Естественно, я могла бы избавиться от него. Могла бы заманить его в город, отравить, пристрелить, заколоть — как угодно, и пойти своим путем; абсолютно чужой человек, никак не связанный с преступлением. Идеальное убийство.

Но я хочу причинить ему боль самым жестоким из возможных способов. Смерть, как-никак, всего лишь миг. А вот если на несколько лет превратить его жизнь в сплошное страдание… Мне нужно сблизиться с ним настолько, чтобы выяснить его слабые точки, и если я сейчас пойду на секс с ним, то все испорчу.

Женщинам приходится забивать себе голову подобной чепухой, когда они начинают с кем-то встречаться или когда задумывают преступление. Едва ли это справедливо, правда?

Эх, ладно. Я уже решила, что Стивен не будет хорош в постели, поэтому продолжаю изображать застенчивость, даже когда пьяно хихикаю на его флирт. Он уверен в том, что сегодня ему что-то обломится. Я под хмелем, на мне кружевной бюстгальтер, и я готова к новым отношениям. Он думает, что может залезть ко мне в трусы, а это значит, что захочет большего, когда я не отдамся ему.

Стивен бросает на стол несколько двадцаток, встает и отодвигает мой стул. Даже помогает мне надеть кардиган. Его руки то и дело поглаживают мои плечи.

— Я отвезу тебя, — говорит он мне на ухо.

Беру его под руку, и мы выходим из ресторана в холодную ночь. Воздух наполнен восхитительным запахом опавших листьев. Я ежусь и прижимаюсь к нему в поисках тепла. Чтобы согреться, я даже готова позволить ему обнять меня за плечи. Его одеколон тоже приятно пахнет осенью, но я все равно слышу шелест сухих листьев над головой.

Осень — мое любимое время года. Она напоминает мне меня, такая же пустая и холодная. Несмотря на умирающую ломкость, люди все равно считают ее красивой. Возможно, и со мной так.

Слишком много выпито, думаю я.

Стивен открывает пассажирскую дверь большого серебристого внедорожника, который чист до такой степени, будто никогда не бывал в грязи. На мгновение, после того как он захлопывает дверь, я остаюсь одна и мне хочется открыть перчаточный ящик и поискать там следы тех, кто побывал здесь раньше. Заколку для волос. Губную помаду. Может, и сами перчатки. Но тут Стивен открывает водительскую дверь, и я опять улыбаюсь ему.

— До моего дома всего миля, — говорю, прежде чем назвать адрес.

Сиденье быстро нагревается, и мне становится уютно. Я сыта, и меня клонит в сон. Мне не терпится добраться до дома и лечь спать. Не люблю спать в обнимку, но сейчас теплое тело под боком не помешало бы… Только не тело Стивена.

Может, нужно завести кошку?

Эта мысль возникает у меня в голове полностью оформившейся и совершенно очевидной. Кошка. Еще один маленький социопат будет сворачиваться в клубок рядом со мной и согревать меня по ночам.

Эта идея — плод неожиданной, настоятельной потребности внутри меня. Причем идея ужасная. Я здесь надолго не задержусь, в моей квартире запрещено держать домашних животных, и после всего этого я уеду из страны. Однако мне противно отказывать себе в том, чего я хочу, и я уже прикидываю, где находится ближайший приют.

— Здесь? — спрашивает Стивен, и я понимаю, что мы на моей улице.

Указываю на обветшалый многоквартирный дом двадцатых годов двадцатого века.

— Вот сюда.

— Я провожу тебя, — говорит он, останавливаясь у тротуара.

Меня раздражает то, что я вынуждена прекратить строить планы насчет кошки и снова переключить внимание на Стивена, но я продолжаю строить из себя милую, терпеливую девочку, пока он ведет меня к парадному.

Мы поднимаемся на крыльцо; он ждет, пока я открою дверь с помощью старомодного металлического ключа. Наверное, по округе расползлось уже несколько сотен таких ключей. Сомневаюсь, что кто-то озаботился тем, чтобы сменить замок. Я поворачиваюсь к Стивену.

— Спасибо, что проводил.

— Я доведу тебя до квартиры. Непохоже, что здесь спокойный район.

— В этом нет надобности.

Но он открывает парадное и вслед за мной проходит в обшарпанный вестибюль с почтовыми ящиками. Моя квартира на третьем этаже у самой лестницы. Я слышала, что в целях безопасности лучше селиться подальше от входа, однако мне нравится наблюдать в «глазок» за моими ничего не подозревающими соседями. Женщина через три двери от меня — старая завсегдатайша кабаков и каждый вечер приводит к себе разных пьяненьких стариканов. Она мне интересней всех. Всем нужно хобби, и я рада, что она нашла свое.

Но сегодня повод для злословия даю я, когда останавливаюсь у своей двери.

— Вот мой дом.

— Наверное, здесь, у лестницы, очень шумно…

Я позволяю ему убедиться в своей правоте. Да, я оказалась слишком глупой или бедной, или слабой, чтобы потребовать квартиру получше. Еще одно едва заметное оскорбление, нацеленное на то, чтобы унизить меня, но я знаю, какую игру он ведет, и слышу именно то, что он хочет сказать.

— Спасибо за ужин, — смущенно бормочу я. — Все было очень вкусно.

— Я отлично провел время. Ты забавная девчонка.

Насколько забавная? В этом весь вопрос.

Стивен придвигается поближе и легким тычком в мой подбородок заставляет меня поднять голову. Я позволяю ему поцеловать себя. Он не так уж и плох. Осторожен, но уверен. Не просит, а, скорее, предлагает. Его язык по-хозяйски проникает в мой рот. Я прижимаюсь спиной к двери и пытаюсь получать удовольствие.

Он уже воодушевлен. Воодушевлен тем, что я позволяю ему. Его пальцы обхватывают мое запястье. Он начинает дышать чаще, целует меня более настойчиво, его язык ритмично скользит по моему.

Немного отстраняюсь и изображаю участившееся дыхание.

— Может, я зайду? — шепчет он возле моего рта.

Мотаю головой.

— Я имею в виду не это. Мы могли бы что-нибудь выпить.

— Нет. Я… я не могу.

Он ворчит, потом прижимается ко мне бедрами.

— Боже, до чего же ты горячая…

Теперь я чувствую его мокрые губы на шее, его вставший член упирается мне в живот. Чуть учащенное дыхание помогает мне выглядеть беспомощной.

Он рукой обхватывает мою грудь и стонет. Мне было одиннадцать, когда я в первый раз позволила мальчику прикоснуться к моей груди. Я была готова к этому, и когда все произошло, я подумала: «И все? Это то, чего я хотела? Такое впечатление, будто он давит на клаксон».

После всех выпусков «Пентхауса» это было полнейшим разочарованием.

Стивен в своем умении ненамного лучше. Он поглаживает и мнет грудь через бюстгальтер с прокладками. Я даю ему продолжить, но наконец говорю «нет» и мягко отталкиваю его.

— Я не могу. Это неправильно.

— А мне кажется, что все очень правильно, — говорит он с робкой улыбкой.

— Разве я была бы порядочной девушкой, если б переспала с тобой на первом свидании?

Мы оба знаем ответ.

Если б мы уже находились в квартире, он, естественно, был бы настойчивее. На лестнице у него нет иного выбора, кроме как элегантно отступить, поэтому он хмыкает и делает вид, будто его лицо не горит от похоти.

— Знаю. Но кем бы я был, если б не попытался?

Из уважения к своей роли я не отвечаю: «Ревностным христианином с искренней верой и подлинным уважением к женщинам». Вместо этого спрашиваю:

— Ты позвонишь мне в выходные?

— Позвоню, если смогу. Выходные всегда сильно загружены.

— Да, конечно. Ну, я отлично провела время. Еще раз спасибо тебе.

Он подмигивает и машет мне, пятясь. Открываю дверь и проскальзываю в квартиру, уверенная в том, что скоро состоится новое свидание.

Ближайший приют для домашних животных расположен в двенадцати кварталах, но великолепная погода располагает к прогулке, поэтому я с энтузиазмом отправляюсь пешком. Раньше у меня никогда не было питомца. Моему семейству приходилось пробираться мимо двух шелудивых сторожевых псов, сидевших на цепи на переднем дворе, но те псы были злобными и блохастыми. Это еще одна деталь печального ландшафта моего детства.

Мое будущее не стало определеннее, а вот моя решимость упрочилась. Я хочу кошку. Вот когда придет время возвращаться в Малайзию, тогда я и займусь этой проблемой. Пока никаких реальных препятствий нет.

Прохожу мимо того итальянского ресторанчика и думаю о том, чтобы заглянуть к ним позже, но на обед они не открываются. Чем ближе подхожу к приюту, тем обшарпаннее выглядят окрестности. Я оказываюсь в полупромышленной зоне рядом с железнодорожными путями, прохожих здесь почти нет. Уже подумываю о том, чтобы достать из кармана складной ножик, но тут вижу впереди вывеску приюта. Слышен лай собак.

Парковка маленькая и вся забита. Наверное, суббота — напряженный день для этого заведения. Зайдя внутрь, я оказываюсь в обществе двух семейств с детьми, которые пришли выбирать собаку. Пробираюсь к стойке администратора.

— Я ищу кошку.

Администратором работает бледный молодой человек. Вид у него такой, будто девять месяцев назад его ужасно постригли и он решил больше не испытывать судьбу. Закончив писать что-то, он вздыхает.

— Вы ищете свою кошку, которая потерялась?

— Нет, хотела бы взять.

— Ясно. Кошки там.

Не глядя на меня, парень указывает куда-то в сторону. Он груб, поэтому я краду со стойки крохотную металлическую фигурку собаки. Мне она не нужна; просто не нравится его отношение.

Я иду туда, куда он указал, толкаю стеклянную дверь, и лай собак, и крики детей превращаются в тихий гул. Ожидаю увидеть крохотные клетки, и их здесь действительно много, только на день большинство кошек сажают в вольеры с обтянутыми плотной тканью деревьями, по которым они лазают или на которых спят. В этом вольере пять или шесть кошек. Вид у них совсем не несчастный. Они выглядят вполне довольными. Как и я, они не нуждаются в постоянном контакте с человеком.

Иду дальше по проходу, обращая внимание на то, какие кошки тут же бросаются к дверце и начинают мяукать. Они забавные, но не для меня.

Маленькая черная кошка тянет ко мне лапу, просунув ее через металлическую решетку. Я дотрагиваюсь до крохотных розовых подушечек, но все же иду дальше. В следующей клетке две кошки уже ждут меня. Две спят. Пятая сидит в центре с надменным видом. Я ловлю взгляд ее золотистых глаз. Она мне сразу нравится. Я знаю, что очеловечиваю ее, но уверена, что она девочка: уж больно по-царски выгибает шею и изящно водит хвостом. У нее короткая, словно присыпанная серебром серая шерстка. В том, что ее тело будет мягким и уютно-теплым, сомнений нет.

Я наблюдаю за ней. Она наблюдает за мной. Медленно моргает. Отводит взгляд. Затем зевает, как будто ей наскучила вся эта ситуация. Я усмехаюсь, глядя, как она потягивается, прежде чем встать на лапы и приблизиться ко мне.

Она не подходит к дверце. Вместе этого садится в шести дюймах от нее. Я прижимаю ладонь к клетке, и кошка, вытянув голову, нюхает меня. В следующее мгновение она трется щекой о мои пальцы, а потом садится с таким видом, словно собеседование окончено.

Она отметила меня, но я ей не нужна.

А я хочу ее всеми фибрами своей темной и изломанной души.

Дверь в конце коридора открывается, и молодая испанка с болтающимся черным «хвостом» вкатывает ведро со шваброй. На ее бирке написано «Волонтер».

— Здравствуйте! Хотите взглянуть на какую-нибудь кошечку?

— Я уже нашла свою. Вот эту, серую.

Девушка отставляет швабру и спешит ко мне.

— О, это Банни! Она великолепна.

Банни?[7] Господи, какое унижение для бедняжки-королевы…

— Вы уже заполнили заявление? — спрашивает испанка. Я качаю головой, и она всплескивает руками. — Тогда приступайте скорее!

Приступать? Сколько бумаг надо заполнить, чтобы забрать домой кошку, которая больше никому не нужна? Наверное, много… Что ж, без проблем. Чтобы получить работу, свою фальшивую личность я подкрепила полным пакетом документов. Все в них очень близко к моим настоящим сведениям, так что утруждаться и вспоминать что-то не понадобится. Проверка не выявит ничего подозрительного. Однако меня все равно раздражает то, что я не могу прямо сейчас забрать кошку домой. Она моя.

Как бы то ни было, я вынуждена ждать до завтра — видимо, они должны убедиться, что я не возглавляю международный картель по контрабанде бродячих кошек. Я изо всех сил стараюсь изобразить благодарность за уход за животными, хотя на самом деле мне хочется схватить свою кошку и уйти прочь.

Плачу тридцать пять долларов и говорю себе, что отсрочка позволит мне купить все необходимое. В приюте есть распечатанные памятки, где указано, что должен иметь «ответственный владелец кошки». Раздаточного материала для «безответственного владельца кошки» нет, поэтому я беру выданный листок и ухожу с надеждой, что моя кошка к завтрашнему дню не изменит свое мнение обо мне.

Как показывает навигатор в моем телефоне, на пути домой есть маленький зоомагазин. Вот туда я и направляюсь. Вынуждена свернуть до итальянского ресторанчика на небольшую улочку с высаженными по обеим сторонам деревьями. Сюда уже добралось благоустройство. В уличных кафе полно посетителей; люди обедают, уютно устроившись под газовыми обогревателями.

Я останавливаюсь у одного бутика и заглядываюсь на черные кожаные сапоги в витрине. С радостью купила бы их, но эта Джейн не носит высокие, до колена, сапоги на шпильке. Ну, она, возможно, станет такой в спальне, если Стивен скажет ей, чтобы она дала себе волю и перестала быть холодной рыбой. Но мы не будем вместе настолько долго, чтобы дойти до этого этапа.

Увлеченно представляю, к какому из моих старых нарядов подошли бы эти сапоги, когда слышу мужской голос, произносящий мое имя. Мое реальное имя, в том числе и мою настоящую фамилию — не ту фальшивую, что я ношу сейчас.

— Джейн! — повторяет он погромче. — Это ты?

Я так изумлена, что поворачиваюсь на голос, вместо того чтобы притвориться, будто его не слышу. Проклятье…

— Привет! — говорит он.

Ко мне приближается мужчина. Белый, примерно моего возраста, с каштановыми волосами, среднего роста. Поднимает руку, словно для того, чтобы привлечь мое внимание или помешать мне убежать. Я не узнаю его, пока он не улыбается.

Таких, как я, трудно подвигнуть на бурные эмоции, но сейчас я искренне удивлена.

— Люк?

— Это точно ты! — восклицает он. Наверное, никогда так не радовался встрече, как сейчас.

— Да, — говорю я. — Привет.

Его дружелюбие вызывает у меня неуверенность, к которой я не привыкла. Люк — давний друг. Или что-то вроде этого. Мы с ним пару месяцев встречались, когда я училась в колледже, до того, как уехала из Миннеаполиса на летнюю стажировку перед поступлением на юридический факультет. Тогда он мне очень нравился; правда, с тех пор я о нем и не вспоминала. И вот он передо мной.

Люк сгребает меня в объятия. Я тоже обнимаю его, растерянно хлопая глазами. Такое впечатление, будто я перенеслась в свое прошлое.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, ставя меня на землю.

— Здесь?.. Я только что взяла из приюта кошку.

Он смеется.

— Нет, я имею в виду в Миннеаполисе.

— А. Я… я тут временно работаю над одним проектом.

— Временно?

— Ага. Я надолго в городе не задержусь.

— Надеюсь, мы все же успеем выпить по стаканчику.

Этого делать не следует. Это неразумно. Если мое пребывание здесь закончится плохо, Люк сможет опознать меня. Но он в любом случае сможет опознать меня, а если мы подружимся, я смогу перетащить его на свою сторону. Возможно, мне удастся завоевать его преданность…

— Кстати… — Он проводит рукой по волосам, как будто нервничает. — Как насчет обеда? Я был бы рад бросить что-нибудь в желудок.

Мне следует отказаться, уйти и надеяться, что у него кратковременная память. Пока я здесь, мне нельзя устанавливать настоящие связи. Хотя я вообще не устанавливала связи. После смерти Мег никто не жаждет увидеться со мной. Ни у кого нет желания пообедать со мной. А вот у Люка есть. Что… для меня странно. Правда, он был отличным парнем, когда мы встречались, так что, возможно, его дружелюбие и сердечность — это то, что у него есть по умолчанию.

Совершенно очевидно, что он не очень хорошо разбирается в людях. Но меня вдруг охватывает горячее желание пообедать с ним, а я всегда делаю то, что хочу.

— Я тоже, — говорю, и его лицо проясняется. Никто не смотрел на меня так с тех пор, как я в последний раз виделась с Мег. Спазм странным образом сдавливает мне горло.

— Там, за углом, мое любимое заведение, — говорит Люк. — Мы могли бы сесть снаружи — погода-то великолепная.

Только что я шла мимо людей, которые сидели с друзьями на открытых верандах и наслаждались погожим деньком, а теперь стану одной из них… Я киваю, пытаясь проглотить странный комок в горле. Мы поворачиваем за угол.

— Ты говорила, что взяла из приюта кошку?

— Да. Ужасная идея, если я здесь временно, но устоять я не смогла.

— А зачем сопротивляться? Это же благородное дело. Когда ты ее забираешь?

— Завтра. Хотела забрать ее домой сегодня, но теперь успею купить все необходимое.

— Ты всегда умела принимать быстрые решения.

Улыбаюсь такой формулировке. Более приятной вещи мне в жизни никто не говорил.

— Мне кажется, ты подразумеваешь, что я импульсивная.

Люк пожимает плечами.

— Давай остановимся на том, что ты твердо знаешь, чего хочешь.

Я смеюсь. От души. И вспоминаю, как сильно он мне нравился в колледже. Люк был забавным. И неплохо проявил себя в постели. Мне, естественно, казалось, что он наивен. Время не сильно ожесточило его. Мег была такой же. Всегда видела в людях хорошее, даже когда этого видеть не следовало. Особенно когда видеть не следовало.

Люк ведет нас к женщине-администратору, которая курирует веранду. Женщина с удивлением приветствует его.

— О, добро пожаловать обратно!

У Люка розовеют щеки.

— Я сегодня уже пил здесь кофе, — поясняет он.

— О, — восклицаю я, — с кем-то из знакомых?

— Да, со знакомой, но не с подругой.

— Ну ты хитрец. — Я вздыхаю и качаю головой, глядя на администратора. Румянец на щеках Люка становится ярче, и мы обе смеемся.

— Проходи, хитрец, — говорит администратор, берет два меню и ведет нас к маленькому кованому столику.

Мы садимся, и она раздает нам меню. Я читаю, и мой рот наполняется слюной. Еду я люблю больше, чем людей.

Люк откашливается.

— Честное слово, это было не свидание.

Ему очень хочется убедить меня в этом. Я смотрю на него поверх меню.

— Хочешь сказать, что ты до сих пор холост?

— Нет, не холост. В том смысле, что в настоящий момент у меня нет отношений, но они были. Разумеется. — Он качает головой и бормочет: — Господи…

Опять смеюсь. Люк посмеивается над собой, самоуничижительно хмыкает, и я поражаюсь тому, как сильно он отличается от Стивена.

Я не скучала по нему, когда уехала из Миннеаполиса. Мне нужно было закончить стажировку, а потом я поступала на юридический факультет. Но сейчас мне радостно сидеть с ним.

— Ну, и чем ты занимался после колледжа? — спрашиваю я.

— Пошел прямиком в сферу информационных технологий.

— Да, при нынешних экономических процессах идти туда есть все основания.

— Вот именно. Я решил, что всегда смогу вернуться, чтобы получить степень магистра. Но, если честно, редко об этом думаю. Слишком занят.

Официант приносит нам воду, и я заказываю латте, а потом молча изучаю меню. Я никогда долго не раздумываю — и сейчас сразу решаю, что буду есть французский тост с беконом. Я всегда так: делаю, что хочу, а из-за последствий переживаю потом. Если я наберу больший вес, чем мне нравится, приступлю к тренировкам, но обычно вес для меня не проблема. Я не заедаю стрессы и не сглаживаю боль едой. Какова бы ни была боль, я игнорирую ее, пока она не пройдет. Я месяцами испытывала этот метод после смерти Мег. Он не сработал.

— А у тебя что? — спрашивает Люк. — Что ты делала после юридического факультета?

— Тут же погрузилась в торговое законодательство. Уже несколько лет работаю за океаном, в Малайзии.

— Ого! Рядом с тобой я чувствую себя провинциалом. Ни разу не выезжал из Миннеаполиса.

— Скажу честно, это одно из моих любимых мест. — Я провела здесь четыре хороших года. И здесь вместе с Мег жила моя душа.

Приходит официант и принимает у нас заказ, потом мы с Люком секунду изучаем друг друга.

— Ты действительно здесь только на время? — спрашивает он.

— Я веду работу по одному конфиденциальному контракту. — Я, как всегда, легко выдаю ложь. — Слияние со множеством подвижных элементов за океаном. Не знаю, сколько времени это займет. Максимум пару месяцев.

— Ясно, — говорит он и снова краснеет. — Тогда не буду ходить вокруг да около. Ты замужем?

Собираюсь ответить «нет» и тут понимаю, что это будет проблемой. Если он собирается приглашать меня на свидания — а он собирается, — я не смогу допустить, чтобы нас с ним увидели в романтической ситуации. Я еще не знаю, во что выльется мой план и придется ли мне спасаться от расследования.

Люк смотрит на меня, изогнув одну бровь, смотрит пристально и спокойно. Черт.

— Встречаюсь с одним человеком.

— А.

— Но это не окончательно.

Он улыбается.

— А.

— Все сложно, — добавляю, но это ему уже неинтересно. Я дала понять, что открыта для чего-то, и он это понял. Он же мужчина. — А почему тебя это интересует? — С легкой улыбкой бросаю ему вызов — хочу увидеть, как он отреагирует.

— Потому что, — отвечает он, — сбежала именно ты.

Я едва не давлюсь своим латте. Люк снова удивил меня.

— Что? Я?

— Да.

— Как рыба из садка?

— Нет! — Он мотает головой. — Нет, не как рыба. Просто ты мне очень нравилась, а потом пропала.

Честное слово, я не подозревала, что так много значу для него. Насколько я помню, мы встречались около двух месяцев, и мы оба знали, что я уеду, и даже попрощались под негромкие фанфары.

— Серьезно? — все не верю я.

— Очень даже серьезно.

Изумленно таращусь на него. Мне неприятно сознавать, что я пропустила сигналы, даже если в то время они мало что значили для меня. Пока изучаю его лицо, я вспоминаю, что он пару раз шутил насчет отношений на расстоянии, а я игнорировала эти шутки. Какой смысл в парне, если нельзя заняться с ним сексом?

Он морщится от моего продолжительного молчания.

— Теперь я понимаю: ты тогда не чувствовала того же.

Я улыбаюсь, и он опять смеется, легко и непринужденно.

— Нет, не могу сказать, что ты мне не нравился, — говорю, — просто я знала, что скоро уеду, и никогда не воспринимала наши отношения как нечто долгосрочное.

— Ясно. Может, именно это и делало тебя такой притягательной для двадцатидвухлетнего парня… Ты была неуловимой. Недостижимой.

Смеюсь.

— Если не ошибаюсь, ты несколько раз все же достигал меня.

Шутка не очень забавная, но он смеется до слез. Помню, как с ним я всегда чувствовала себя особенной. Или, вероятно, противоположностью особенной: просто нормальной.

— Ну, а ты с кем-нибудь встречаешься? — спрашиваю, хотя мне совершенно безразлично, встречается он или нет.

— Ничего серьезного, — отвечает Люк, и я понимаю, что смогу заполучить его, если захочу. И очень может быть, что захочу. Он как приятный ополаскиватель для полости рта после общения со Стивеном.

Мы ведем приятную беседу, вспоминая учебу в колледже. Когда приступаем к еде, Люк спрашивает, как поживает Мег.

— Она умерла, — отвечаю я и только после этого соображаю, что такое следовало бы сообщать чуть помягче.

Его вилка со звоном падает на тарелку.

— Что?!

— Мег умерла. В феврале.

— Но… как?

— Покончила с собой.

Он бледнеет, и я медленно откладываю вилку: ведь если продолжу есть, то буду выглядеть черствой. Мною владеет неподдельная скорбь, но я приглушила ее особым способом, который непонятен другим. Скорбь во мне, но она не мешает мне функционировать.

— Господи, — шепчет Люк. — Ты поддерживала с ней связь?

— Да. Она была моей близкой подругой.

— Джейн, я так сожалею…

Он единственный, кому я рассказала. Всем остальным было бы плевать. Но он знал Мег и знал, что она значит для меня.

— Наглоталась таблеток, — говорю, хотя он и не спрашивает.

— Прости. Тебе, должно быть… — Люк не представляет, как закончить предложение, и я тоже не могу его закончить. Я не знаю, что мне может быть. Больно, да. Одиноко. Но еще я злюсь. И рвусь отомстить. И мне всегда холодно. Моя жизнь пойдет своим чередом, тут нет никаких сомнений. Я справлюсь. Все изменилось.

— Вот так я оказалась здесь, — говорю я, и это маленькая часть правды. — Просто… мне нужны были перемены. Когда я увидела, что в Миннеаполисе есть шанс, я восприняла это как знак.

— Сожалею, что ты потеряла ее.

Потеряла? А разве я ее потеряла? Скорее, она сама взяла да исчезла. Я точно знаю, где она. Не здесь. Именно к этому она и стремилась. Должна ли я грустить из-за того, что она исполнила свое желание?

Беру вилку и ем французский тост, пока тот не остыл. Запоздало понимаю, что должна была бы расплакаться или как-то еще выразить свою скорбь, но сейчас ничего не поделаешь, да и Люк, кажется, испытывает облегчение.

— Она была так добра, — говорит он после минуты молчания. — Надо бы послать цветы на ее могилу.

Для меня все это бессмысленно. Мег не почувствует разницы. Но я говорю ему название кладбища, потому что знаю: такие мысли, как у меня, надо держать при себе. У людей вообще много ритуалов, которые мне непонятны.

Моя бабушка умерла, когда мне было двадцать, и я ухитрилась не заявить матери, что деньги, которые пошли на похороны, стоило бы потратить на что-нибудь более полезное, чем закапывание трупа в землю. На продукты, ремонт машины, залог для моего никчемного братца… Черт, она могла бы вложить хоть один жалкий доллар в мое образование, чем выбрасывать деньги на эту старую каргу.

Хотя я и ухитрилась не заявить все это матери, все же изложила свое пренебрежение к похоронам сотруднику похоронного бюро. Сказала ему, что нам следовало бы кремировать тело и закончить на этом. Его маска вежливого участия на мгновение исчезла, и под ней обнаружились надменность и отвращение. Однако не я обманывала на тысячи долларов охваченных скорбью идиотов. Естественно, я его дразнила. Ведь чек был выписан, а бабушка — оплакана и похоронена. Ничего же уже не вернешь.

— Ты в порядке? — спрашивает Люк.

Да, я в порядке. Я думаю о том, что Мег мертва и ее тело разлагается в земле, а мне не хочется думать об этом. Я не вернулась домой на похороны. Не было смысла. Я бы ничего не почувствовала, кроме эгоистичной злости. Я не хотела видеть ее в гробу с таким странным, будто резиновым лицом. Я не хотела смотреть на то, как ее опускают в яму.

Однако сейчас я думаю об этом, хотя и всячески старалась не думать. Я не хочу всего этого.

— Ты живешь далеко отсюда? — спрашиваю вдруг.

— В Сент-Поле. Это довольно близко. В жилом комплексе у реки.

— Мы можем поехать туда?

— Туда? — Он озадачен, на его лице появляется полуулыбка.

— Да, — говорю я, — прямо сейчас.

И тут до него доходит. Его глаза распахиваются, губы приоткрываются. Он не отвечает.

— Ты живешь не один?

— Нет, естественно, нет. Просто… в том смысле…

Я пожимаю плечами.

— Ради былых времен, а?

— Джейн…

Я не понимаю, осуждает он меня или напоминает самому себе мое имя. Но мне это безразлично. Я наблюдаю за ним так же, как сегодня за мной наблюдала моя кошка. Я хочу получить то, что хочу и когда хочу.

Он немного подается вперед, пытаясь просчитать меня.

— Пошли, хитрец, — наконец говорю я, и Люк улыбается. Потом смеется.

— Моя машина за углом.

Именно такой ответ мне и нужен.

За годы, прошедшие после колледжа, Люк расширил свои познания. Раньше он был неплох, а теперь стал великолепен. Он овладел мною с огромным энтузиазмом — так, как мне надо было, — а потом вознес нас обоих до небес.

— Я так рад, что встретил тебя, — сквозь учащенные вздохи говорит Люк, остывая. Кажется, он помнит, что после всего я не люблю обниматься, поэтому ограничивается тем, что кладет ладонь мне на бедро. Я не против. По сути, мне даже нравится.

— Было чуть приятнее, чем покупать кошачий наполнитель.

По комнате разносится его удовлетворенный рокочущий смех. Я потягиваюсь, потом встаю и голая подхожу к окнам, из которых открывается вид на реку. Знаю, что он разглядывает мою попку, бедра. Мне это нравится. Мужчинам нравится шоу, а я люблю, когда у меня есть зрители. Опять потягиваюсь, в глубине души надеясь, что это видит кто-нибудь на улице.

— Ты дико сексуальная, — говорит Люк.

Многие мужчины говорили мне такое. Им нравятся бесстыдные женщины. Мы, видите ли, очень редкое явление — ведь каждый день твердят, что нужно всего стыдиться. Позорно давать мужчинам то, что они хотят, и позорно не хотеть давать им это. Позорно демонстрировать свою рядовую фигуру и позорно не иметь идеальной. Не представляю, как нормальные женщины встречаются с мужчинами. Складывается впечатление, что скоро мир станет ужасным местом для людей с настоящими чувствами.

Однако для меня все проще, поэтому я смотрю, как внизу по волнам прыгает лодка, и гадаю, когда Люк созреет для еще одного раунда. Вероятно, нескоро, как это ни грустно.

— Мне пора, — говорю.

Слышу, как скрипит кровать, как шуршат простыни.

— Я отвезу тебя.

— Не надо, я поймаю тачку.

— Я могу подбросить тебя до зоомагазина, — предлагает он.

Качаю головой и, повернувшись, вижу, что он надевает джинсы.

— Лучше не надо. Это хлопотно.

— Ну ладно.

— Ты дашь мне свой номер?

— Да. А ты мне свой?

Было бы разумнее не давать, но сейчас я плавно покачиваюсь на волнах удовлетворения и знаю, что захочу все это повторить.

— Ладно. Только не звони мне, пиши сообщения. Я часто бываю на встречах.

Он знает, что это чушь несусветная, но не возражает. Еще бы возражал. Он трахнет меня как минимум еще несколько раз, прежде чем решится надавить на меня. Зачем смотреть в зубы дареной шлюхе?

Вызываю такси, затем медленно одеваюсь, позволяя ему наблюдать. Я рада, что сегодня не надела одно из дурацких цветастых платьев. Лавандовый бюстгальтер выглядит вполне мило. Надену его в понедельник, чтобы Стивен мог полюбоваться, пока я буду вспоминать, как другой мужчина сдирал его с меня в пылу страсти.

— Уж больно игривая у тебя улыбка, — говорит Люк.

— Да, — отвечаю я.

Такси приезжает быстро. Люк целует меня в губы и просит звонить ему. Я уверена, что позвоню. Люблю получать то, что хочу и когда хочу. Моя игривая улыбка остается со мной всю дорогу через реку. Возможно, позвоню ему завтра. Возможно, буду спать с Люком, пока Стивен в церкви будет изображать из себя хорошего человека.

Новый любовник и кошка. Какая плодотворная суббота…

Когда я выхожу из зоомагазина с двумя огромными пакетами, приходит сообщение. Я надеюсь, что это Люк — спрашивает, сможем ли мы увидеться сегодня вечером, — поэтому ставлю пакеты на тротуар и достаю телефон.

Не повезло. Это Стивен решил испортить такой замечательный день. Вздыхаю, видя его имя. Хотя, с другой стороны, хорошо, что это не Люк. Я знаю себя: если он проявит нетерпение, я больше не захочу его. И все же я немного разочарована. Разочарование усиливается, когда я открываю текст:

В жизни не читала менее стимулирующего сообщения. Слава богу, он не видит выражения на моем лице.

Именно это мне и нужно, но меня охватывает бешенство: он мешает мне делать то, что я хочу. Если не получится еще раз перепихнуться с Люком, я хотя бы заберу свою кошку. Но приют открывается только в полдень, а посещение церкви со Стивеном — это гигантский шаг в нужном направлении.

Я ему не дала, так что достойна большего. Поход в церковь сблизит нас, а мне нужно, чтобы он был как можно ближе.

Закатываю глаза, а потом отправляю ему улыбающийся и сияющий смайлик.

И действительно жду с нетерпением. Теперь, когда я отодвинула в сторону свои сиюминутные пожелания, меня захлестывает радость.

Мне не терпится познакомиться с его семьей. С его друзьями. Окунуться в его самые сокровенные убеждения. Завтра он окажется в своей среде, и я получу достоверную информацию о том, что дорого Стивену Хепсуорту.

А потом прикину, каким образом все это у него отнять.

Сначала я не обратила внимания на ее нового парня. Мег всегда теряла голову от своих новых приятелей. Я же только спрашивала, каковы они в постели, и шла дальше.

Рано или поздно она вышла бы замуж, но для меня не имело значения, кто стал бы ее мужем, если б он смог воплотить в жизнь мою мечту о будущей семье Мег. Чем раньше та вышла бы замуж и родила детей, тем скорее у меня появилась бы возможность делать вид, будто и у меня есть семья.

Она встречалась с новым парнем три месяца. Роман развивался стремительно, они уже поговаривали о свадьбе, а потом вдруг разбежались. Я даже не сразу заметила это. Он заявил ей, что она недоразвитая и неуравновешенная. Я сказала ей, что он жадный говнюк. Он таким и был.

Через неделю, когда они помирились, я сказала: «Пусть так, если он хорош в постели». Мег весело засмеялась. Она была так счастлива.

Месяц спустя она позвонила мне, рыдая. Он заявил ей, что не желает иметь с ней детей, так как из нее получится дрянная, бесполезная мать. Если честно, я не понимала, из-за чего она так горько рыдает, — зачем обижаться на такую нелепость? Мег никогда не была дрянной и бесполезной.

Ее можно было назвать взбалмошной, и она точно была слишком доверчивой, однако с детьми ладила великолепно. Была с ними заботливой, доброй, всегда стремилась оказать им поддержку. Почему-то она купилась на его болтовню — вероятно, потому, что, несмотря на степень по английскому, продолжала работать официанткой и периодически напивалась в клубах.

«Он козел, — сказала я. — Радуйся, что ты вовремя увидела это и ушла от него».

Для меня все выглядело просто.

Через месяц он попросил ее переехать к нему. Она переехала.

Все это, естественно, держалось в тайне. Он хотел, чтобы она была у него под рукой круглые сутки, но не хотел, чтобы в семье или в церкви узнали, что он живет во грехе. Ведь это Мег виновата в том, что отдалась ему, не так ли?

Я говорила ей, что она ведет себя глупо. Я прямым текстом говорила ей это.

«Не глупи, Мег. Он ублюдок».

Она уверяла меня в том, что он замечательный и что я должна радоваться за нее; потом под каким-то предлогом отключила телефон.

Мы не общались три недели. В глубине души я испытала облегчение, когда Мег позвонила — опять рыдая — и рассказала мне, что он ее вышвырнул. Она осталась без крыши над головой и с разбитым сердцем, а я думала только об одном:

«Слава богу, все закончилось».

Ничего не закончилось. Далеко не закончилось. Стивен Хепсуорт нашел себе страстную красотку, которая согласилась мириться с его оскорблениями, и это было только началом.

Сегодня мое цветастое платье застегнуто на все пуговицы, а грудь прикрыта дополнительной броней в виде кардигана. Сегодня неподходящий день для соблазнения Стивена; сегодня день наблюдения и изучения.

Он приезжает в восемь, и я, хоть и готова, прошу его минутку подождать в коридоре. После этого закрываю дверь и принимаюсь метаться по квартире, как будто спешу. Через три минуты вылетаю в коридор и многократно прошу прощения за опоздание.

— Извини. Я слишком много раз жала на кнопку повтора на будильнике.

— Никогда не пользуйся кнопкой повтора, — наставляет меня Стивен. — Она дает сигнал твоему мозгу, что звонок будильника — это повод поспать еще немного. Поэтому-то ты и не можешь проснуться.

— Как интересно…

— Пошли, иначе мы опоздаем.

— Прости! — в очередной раз извиняюсь я, следуя за ним вниз по лестнице.

Сейчас восемь ноль пять, и Иисус, думаю, никого не ждет.

На пути к церкви мы говорим о погоде и о городе. Стивену, естественно, не нравится мой урбанистический район. Он уверяет меня, что я смогу зарабатывать больше, если возьмусь за поиски другой работы.

— Ты найдешь работу получше, чем ввод данных. Чем ты занималась раньше?

— Всем понемножку. В последний раз я работала секретарем в одной бухгалтерской фирме, мой… мой бывший был там бухгалтером.

— Ты не могла оставаться там?

Я пожимаю плечами и ерзаю на сиденье.

— Уж больно он был ревнивым. Все время обвинял меня в том, что я флиртую с другими сотрудниками.

— А ты флиртовала?

— Нет!

— Ты что, я просто спросил. Иногда женщины флиртуют, даже не отдавая себе в этом отчет.

Вместо того чтобы объяснять, что ревность проистекает из глубокого чувства неадекватности, я обиженно надуваюсь.

— Я дружелюбна со всеми, к какому бы полу они ни относились. В этом и состояла моя работа.

Стивен похлопывает меня по руке.

— Знаю, но иногда мужчины этого не понимают. Тебе надо быть осторожной.

— Конечно. Я осторожна.

Как-никак всем известно, что женщины ответственны за поведение мужчин. Если мы не соблюдаем осторожность, они могут решиться взять то, что им хочется. Такова их природа, ничего не поделаешь. Но в данном случае психологическое нарушение у меня.

Мы добираемся до церкви к восьми тридцати пяти, так что мое безответственное пристрастие к кнопке повтора ничего не рушит. Служба начинается в девять, но у Стивена, как у дьякона, есть определенные обязанности.

— Я познакомлю тебя с отцом после службы. Сейчас он накладывает завершающие штрихи на свою проповедь. Ты как, сама справишься?

Так как я не сгораю от страсти, я заверяю его, что отлично справлюсь, и он уходит, предоставляя мне бродить по огромной церкви. Внутри, на скамьях, уже много людей — в большинстве своем пожилые пары, которым не придется развлекать маленьких детей во время службы.

Здание церкви обтекаемое, построено в современном стиле, а во внутренней отделке присутствует намек на показуху. Резной деревянный аналой покрашен золотом, за ним — гигантский витраж, поднимающийся к небесам. На витраже красивая сцена: верующие в ярких одеждах собрались у подножия холма и слушают Спасителя. Иисус возвышается над ними, его руки распростерты в приветствии, но этот жест, скорее, похож на приглашение к поклонению.

На тот случай, если кто-то не понял: я неверующая.

Там, где я выросла, в Бога верили все. Все поклонялись Иисусу. И все они жили бедно, в нищете и страданиях. Теряли работу, детей и достоинство, однако от этого молились еще более истово. Я всегда распознаю жульничество.

Однако здесь людям есть за что благодарить. Я замечаю дорогую сумку «Луи Виттон» у женщины, сидящей на краю скамьи. Она пришла рано, но, вместо того чтобы занять место в центре скамьи, устроилась с краю, и теперь все, кто будет пробираться мимо нее, увидят сумку. Она хочет, чтобы все завидовали ей или хотя бы признали, что она лучше других.

Если бы я не играла роль невинной тихони, то села бы позади женщины и стала бы ждать, когда она отвлечется. Она бы встала, чтобы поговорить с приятельницей, и я стащила бы ее сумку и прокралась по проходу. Отнесла бы ее в туалет и поставила на пол в кабинке, как будто она сама там ее забыла.

Через несколько минут она стала бы в панике искать свою драгоценную сумку. Пришла бы в ярость. Сорвала бы службу. Принялась бы орать. Потом обвинила бы своих благочестивых соседей в краже. Кто-нибудь в конечном счете нашел бы пропавшую сумку в туалете целую и невредимую, с нетронутым содержимым. Та возвратилась бы к хозяйке, но обидные слова не забылись бы. Что это за человек, который забывает сумку в туалете, а потом обвиняет всех в краже?

Я усмехаюсь, представляя, какой урон можно было бы нанести этой дамочке. Но, увы, не имею права рисковать. Сегодня, во всяком случае.

Некоторые замечают мою довольную улыбку и тепло приветствуют меня. Совершенно очевидно, что меня переполняет Святой дух.

Поток прихожан не иссякает. Я усаживаюсь в десятом ряду и готовлюсь к представлению. Кажется, Стивен закончил со своими обязанностями: он выходит из боковой двери и занимает место на передней скамье рядом с другими мужчинами в такой же одежде. Я вижу, как он смотрит на другой конец скамьи, где с очень прямой спиной сидит блондинка в ярко-малиновом костюме. Ее вьющиеся локоны ниспадают на спину.

Она не поворачивается к Стивену, а смотрит прямо перед собой. Женщины на соседних скамьях разглядывают ее. Кто-то подходит к ней и пожимает ей руку. Я почти уверена, что это жена пастора.

В зал вкатывается огромная волна красного. Мужчины и женщины в атласных алых рясах заполняют все пространство позади аналоя. Все встают.

Я ожидаю, что сейчас зазвучат басы и барабаны, но потом вспоминаю, что церковь-то не южная. Все берут в руки Псалтирь, и благообразный хор начинает петь о любви Бога. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не ухмыляться. Музыка ужасна, а шоу не предвидится. В южных баптистских церквях люди танцуют и доводят себя до экстаза. Иногда они падают в проход и дергаются. Подобные зрелища бывали наградой за то, что мы рано вставали по утрам в воскресенье и шли в церковь.

Зато здесь не надо бояться, что бабушка заедет тебе локтем под ребра или рявкнет, чтобы ты «не лыбилась, как дьявольская потаскуха». В то время мне было девять. Вероятно, как скороспелая дьявольская потаскуха. К двенадцати годам я заявила матери, что отравлю ее «Доктор Пеппер» «Визином», если она погонит меня хотя бы на еще одну службу. Так как в предыдущее воскресенье у нее был сильный понос, она мне поверила. Хотя я к этому отношения не имела. Это был результат привычки не мыть руки. Пути господни неисповедимы.

Жуткое пение заканчивается и начинается новое. Я наблюдаю за поющими людьми вокруг. Стивен, естественно, поет громко. Женщина, которую я принимаю за его мачеху, поет с улыбкой, которая кажется мне странной и фальшивой, а я умею распознавать странное и фальшивое.

Наконец по лестнице сбоку на подиум поднимается пастор. Он не очень похож на Стивена: седой, лысеющий, толстоватый. Его лицо значительно мягче, чем у сына, зато, когда он снисходительно улыбается всем нам, я сразу вижу сходство между ними.

— Друзья! — Он делает паузу, чтобы слово достигло удаленных уголков зала и замерло над приветственными возгласами прихожан. — Друзья, — повторяет он, когда все звуки стихают, — добро пожаловать в нашу церковь в этот благословенный день!

Ему в ответ плывут скудные «аминь». В Оклахоме половина прихожан уже вскочила бы на ноги, но здесь, в Миннесоте, все по-другому.

— А сегодня действительно благословенный день в этом благословенном месте.

— Да, сэр! Да!

— Но не каждое место благословенно, не так ли? Во всяком случае, у нас в стране. И в нашу эпоху. И нам надо поговорить о тех, кому повезло меньше.

Я изгибаю бровь, удивленная тем, что этот человек в этой церкви собирается говорить о бедных. Вынуждена признать, что я не ожидала такого от отца Стивена. Может, Стивен — более сложная натура, чем я думала? Может, мое восприятие той истории с точки зрения Мег было искаженным и извращенным?

Однако на лицах вокруг меня самодовольство вместо сострадания, и следующие слова пастора Хепсуорта объясняют почему:

— Не все получают благословение, потому что не всем, в отличие от нас, друзья мои, улыбается удача найти Господа. Не все понимают, что значит жить правильно.

Ну вот, приехали.

— Жить правильно, — повторяет он более глубоким и громким голосом, теперь уже напитанным ненавистью. Люди вокруг меня начинают трепетать от восторга. — Ведь существует правильный образ жизни, не так ли, друзья? Несмотря на то что вы видите по телевизору или в фильмах, или в Интернете, существует правильный образ жизни, и люди, которые не следуют ему, платят свою цену.

Опять звучит «аминь». Всем нравится, когда им говорят, что они правы, так как это означает, что кто-то еще восхитительно, сказочно ошибается, и осознание этого дарует радость. Мне тоже нравится.

— Времена меняются, — говорит пастор. — Меняются законы. Меняются культуры. Но закон Господа… закон Господа не меняется никогда, ведь так?

— Да!

— Вот мы и должны следовать закону Господа, и если вы следуете ему душой и делами, то будете вознаграждены.

— Да, сэр!

— Вы будете вознаграждены работой, благородством, едой, деньгами, любовью и пониманием того, что вы живете правильно.

Стивен молитвенно воздевает руки и кричит:

— Да!

— Однако это не означает, что не будет испытаний и невзгод. Они суждены всем нам. Господь проверяет нас. Он проверяет нас срывами контрактов на работе. Он проверяет нас неразборчивыми в связях, гомосексуальными детьми. Он проверяет нас искушениями.

«И распутными, неверными женами», — молча добавляю я.

— И от вас самих, друзья мои, зависит, как вы пройдете эту проверку.

— Аминь! — кричит кто-то позади меня.

Я все это уже слышала, но до сих пор нахожусь в глубоком потрясении от того, как люди все это понимают. Когда страдают другие, так это только потому, что они не благочестивы. Но вот когда страдают наши люди, это всего лишь испытание веры.

Все это наглый обман, однако он отлично работает. Благодаря всем этим человеческим слабостям мне легче управлять миром. Сказать правильную вещь, нажать на правильную кнопку — и вот я получаю то, что хочу. Каждый раз.

Пастор углубляется в суть проповеди, и сегодня — к моей радости — он фокусируется на беспорядочных сношениях, толкая речь с явным налетом гомофобии. У меня возникает ощущение, что гомофобия присутствует в его проповедях всегда, независимо от темы.

Я слушаю, потому что мне нужно многое узнать. И смотрю на лица людей. Кажется, им нравится идея, что женщины и дети подвергаются надругательствам и голодают потому, что женщины со слишком большой готовностью раздвигают ноги. Они кивают, когда он объясняет, что женщины из бедных слоев предпочитают блуд тяжелой работе. Они качают головами, когда пастор высказывает идею, что такие честные и богобоязненные люди, как они, вынуждены платить налоги, чтобы поддерживать образ жизни бедняков.

— Когда детям постоянно вдалбливают, что они могут получить бесплатный обед, как они познают величие и благословение тяжелой работы? Бесплатный обед, — с гневом произносит пастор. — Бесплатный обед и свободная любовь, и бесплатное здравоохранение? А я утверждаю, что у нас есть свобода воли! Свобода жить так, как завещал Господь. Заводить семью и работать, и жить в Божьей благодати! Не расставлять ноги, а открывать Господу свою душу!

Слышатся одобрительные крики.

— Когда-то у женщин был стыд! Они не получали вознаграждения за беспорядочные связи! Им не выдавали талоны на питание, им не делали бесплатные аборты, им не предоставляли квартиры с кабельным телевидением!

Взгляды всех становятся лучезарными. Все устали платить налоги ради того, чтобы маленькие ублюдки получали достойное питание и имели место для сна.

Конечно, я им тоже не сочувствую. Моя социопатия отделяет меня от других и отгораживает от их страданий. Однако она не превращает меня в слепую.

Пусть я не жалею женщин, которые работают полный день и все равно не могут прокормить своих детей, но я вижу, что с ними сделала такая жизнь. Я вижу, как социопаты, возглавляющие гигантские корпорации, стремятся урвать как можно больше денег, и деньги от наших налогов идут на продуктовые карточки для их сотрудников. Мы дотируем корпоративные доходы. Все до гениального просто. Жульничество высшей марки. И все эти самодовольные прихожане думают, что они самые умные. Я бы точно обчистила их, если бы мне выпал шанс.

Лекция продолжается, и меня охватывает дикая скука. Мысленно я переключаюсь на женщин, которые энергично кивают практически на каждое слово пастора. Их убежденность в его правоте ставит меня в тупик.

По опыту я знаю, что мужчины начинают уговаривать женщин раздвинуть ноги буквально с того момента, когда девочка начинает ходить. В этом сценарии мужчины олицетворяют Господа. Они постоянно проверяют, что мы выберем: правильное или неправильное. Но все это уловка. Правильного не существует. Ты либо любительница подразнить, либо шлюха. Бездушная недотрога или Иезавель[8]. Их пенисы — это «волшебная лоза»[9] Господа, с помощью которой они выискивают зло.

Я улыбаюсь своим мыслям, и взгляд пастора тут же перемещается на меня. Вероятно, он думает, что я так реагирую на его слова. Только я не знаю, что он сказал, но явно нечто такое, на что я не должна улыбаться. Я плотно сжимаю губы, чтобы не хихикнуть. Он мгновение наблюдает за мной, пытаясь понять, кто я такая.

Он заинтригован.

Я тоже заинтригована. Уж больно много внимания пастор Хепсуорт уделяет блуду. Он много думает о нем. Вероятно, у него есть тайна, которую я могла бы использовать против него.

Это стало бы достаточной местью. Болезненной и подлой.

Достаточной, но не идеальной, потому что Стивен во всем обвинит женщин, которые развратны по своей природе, простит отца и ничему не научится. Рана будет несмертельной, возможно, никто не покалечится…

И все же идея хорошая. Буду иметь ее в виду в качестве… закуски. Такой, которая подчеркнет вкус главного блюда.

Чтобы закончить фарисейское осуждение на позитивной ноте, все исполняют еще две жизнеутверждающие песни. Во время пения мимо скамей движутся корзины, и я могла бы запросто стянуть оттуда пару сотен долларов. Деньги мне не нужны, а вот пощекотать себе нервы я люблю. Мысленно аплодирую своими жадными ручонками и, благодушно улыбаясь своей соседке, передаю ей корзину. Терпение — это добродетель.

Служба заканчивается, и зал взрывается гулом голосов. Переговариваясь, прихожане встают и устремляются к знакомым. Стивен стоит у аналоя в окружении небольшой группы, он жмет руки и похлопывает по плечам. Здесь он незначительная знаменитость. Сын главного. Перехватывает мой взгляд и машет мне. Я энергично машу в ответ, потрясенная тем, что он удосужился заметить меня. Он не подзывает меня к себе, поэтому я топчусь на месте и стараюсь выглядеть неуверенно.

Отца Стивена окружает более внушительная группа почитателей, а вот женщина, которую я обозначила как мачеху Стивена, беседует всего с несколькими дамами. Я подхожу поближе. На ней много косметики, но я пытаюсь заглянуть под макияж и увидеть женщину. Отцу Стивена на вид лет шестьдесят, а его жене, вероятно, нет и сорока. Ничего удивительного, это же второй брак.

Женщины начинают расходиться, и я приступаю к действию. С робким видом сцепив руки, бочком-бочком придвигаюсь к ней.

— Здравствуйте! Я Джейн. Я работаю со Стивеном.

— Здравствуйте. Ронда Хепсуорт.

— Рада познакомиться, миссис Хепсуорт. Стивен пригласил меня на службу, так как я недавно приехала в город. Все было великолепно.

— О, огромное вам спасибо! — Радушные слова и широченная улыбка не вяжутся с холодком в ее взгляде.

— Вы, должно быть, очень гордитесь этой церковью, — говорю я. — Ваш муж — великий человек.

Ее улыбка не меняется.

— Спасибо.

— И вашими пасынками… Ну, я знакома только со Стивеном, но много слышала о его брате и сестре.

Она откашливается, и я задаюсь вопросом, не испытывает ли она неловкость, когда ее называют мачехой. Ведь она всего на несколько лет старше Стивена.

Оглядевшись по сторонам словно в поисках пути к бегству, миссис Хепсуорт опять откашливается.

— Вы… вы со Стивеном встречаетесь?

Я смущенно опускаю голову.

— Я бы так не сказала. Мы просто друзья.

— Ну, это мило с вашей стороны, прийти на службу. Мне тут нужно кое-что…

Она замолкает на полуслове, когда подходит Стивен.

— Джейн! Привет!

— Привет!

Он переводит взгляд с меня на Ронду, но нас друг другу не представляет.

— Что ты думаешь о церкви?

— Здесь так красиво! И все такие милые…

— Как я уже сказала, мне надо идти… — Ронда всплескивает руками, показывая, что обстоятельства сильнее нее. — Была рада познакомиться с вами, Джейн.

Когда она отходит за пределы слышимости, я говорю Стивену:

— Она такая милая…

Он пожимает плечами.

— Что? Тебе она не нравится? Мне кажется, она классная.

— Да. Да, она классная. — Больше он ничего не говорит. Его губы слегка изгибаются.

Боже, я заинтригована. Неужели он считает ее охотницей за деньгами? Честолюбивой авантюристкой? Надеюсь, я увижу, как она общается со своим мужем, и смогу понять, что за силы движут этой семьей.

— Стивен! — раздается сзади звучный голос пастора.

Мы оба поворачиваемся, и Стивен тепло приветствует отца и обнимает его, похлопывая по спине, — такое впечатление, будто они не виделись неделями.

— Пап, проповедь великолепная. — Единение отца и сына на почве женских слабостей. Трогательно.

Пастор переводит взгляд на меня. Его глаза расширяются от любопытства.

— Пап, это Джейн. Мы вместе работаем. Я привел ее сюда, чтобы она проверила, подходит ли ей наша церковь.

— Пастор Роберт Хепсуорт. — Он мягко пожимает мне руку и не предлагает называть его Бобом. — Приятно познакомиться, Джейн.

— Служба была великолепной. Спасибо. И церковь очень красивая. Все такие милые…

— Мы основали эту церковь, когда Стивену было всего шесть. Тогда на этом месте был маленький магазинчик. Господь благословил нас.

— Действительно так, — с ликованием соглашаюсь я и выдаю ему цитату из учебного пособия по благосостоянию: — «И все, чего ни попросите в молитве с верою, получите»[10].

Он сияет.

— Вот это да… Надо же… Твоя сотрудница впечатляет, Стивен. А еще она красивая.

Даже Стивен удивлен тем, что я знаю Библию. После отцовского комплимента он оглядывает меня с ног до головы.

Я прикусываю губу и опускаю глаза. Естественно, я знаю Библию. Я выросла в сельской Оклахоме и была вынуждена соответствовать.

— И что, вы теперь вдвоем собираетесь на обед?

Стивен хмыкает.

— Я еще ее не приглашал. Ты меня опередил, пап.

— Она милая девочка, которая регулярно ходит в церковь. В наши дни такое нельзя принимать как должное.

Стивен вздыхает и робко улыбается мне. Пастор Хепсуорт хлопает сына по спине.

— Что ж, мне приятно, что ты подружился с такой красавицей. Особенно после того недоразумения.

Я быстро устремляю взгляд в пол, чтобы никто не увидел ненависти, вспыхнувшей в моих глазах от этих слов. «Недоразумение». Он говорит о Мег. О мертвой Мег. Как будто она была печальным приступом диареи, который одолел всю семью во время путешествия…

Меня вдруг посещает идея, наполняющая меня радостью: убить отца Стивена и тем самым отомстить. Убить его за то, что он бездушно отмел от себя Мег и ее боль. Убить его за самодовольную уверенность в своей правоте.

Я могла бы хитростью заманить пастора Хепсуорта в мотель. Прихватить с собой презервативы и отсосать у него. Накачать его лошадиной дозой наркотиков. Разбросать секс-игрушки. И Стивен жил бы с этим до конца своих дней.

Эти фантазии помогают мне изменить выражение на лице. Я поднимаю голову и вопросительно смотрю на Стивена, делая вид, будто не понимаю, что его отец подразумевает под «недоразумением». Он едва заметно качает головой.

— Знаете, Джейн, — продолжает пастор, — на следующей неделе у моей жены день рождения, и мы устраиваем небольшой прием. Может, заглянете к нам?

— Папа! — хмурится Стивен и тут же смеется. Он обожает отца.

— Я просто предлагаю!

— Вы очень добры, пастор Хепсуорт, — говорю я. — Спасибо за приглашение, но я уверена, что Стивену захочется побыть наедине с семьей. Я не хотела бы мешать вам в столь важный день.

— Посмотрим, — говорит Стивен, подмигивая. Кажется, мне придется до вечеринки вести себя паинькой, если я хочу добиться приглашения от Стивена. — Я отвезу Джейн домой и вернусь к вечернему библейскому уроку.

Придется напрашиваться. Мне ужасно не хочется, однако я все же заставляю себя произнести нужные слова:

— Ой, а можно мне…

— Это мужская группа, — уточняет он. — Мы решили выделить определенное время, чтобы сосредоточиться на мужских духовных запросах. Подумали, что это здорово укрепит наши семьи.

Ага. Хвала Господу за наказание в виде полного порнухи Интернета. Ну да хватит с меня библейских уроков.

— Ты без меня удержишь оборону? — спрашивает Стивен у отца, и они опять принимаются хлопать друг друга по спине.

Мы направляемся к выходу, и Стивен прощается с каждым из немногочисленных прихожан, еще оставшихся в церкви. Они называют его дьяконом Хепсуортом и гордятся тем, что он знает их имена. Ему все это нравится.

— Ты голодна? — спрашивает он, когда мы по парковке идем к его машине.

— Немножко, но я пытаюсь похудеть, так что… может, просто по чашке кофе?

Он не возражает.

— Давай. Дальше по улице есть «Старбакс».

— Замечательно.

Когда мы выезжаем с парковки, Стивен берет меня за руку.

— А ты и вправду понравилась моему папе.

— Я так нервничала!

— Ты молодчина.

— Я очень рада, Стивен. Спасибо. Я не хотела поставить тебя в неловкое положение. Ты… ты часто приводишь девушек в церковь?

— Только если подумываю об отношениях с ними. Я не хотел бы ничего иметь с женщиной, которая не может вписаться в мою жизнь.

— Значит… — Я смотрю на него и быстро отвожу взгляд. — У нас отношения?

Он сжимает мои пальцы.

— Ты предоставляешь решать этот вопрос мне?

Я улыбаюсь и пожимаю плечами. В первые годы нашей дружбы я удивлялась тому, как Мег строит отношения с мужчинами. Она всегда принижала себя, и мужчинам это нравилось. Сначала я восхищалась таким поведением, принимая его за манипуляцию, но потом поняла: стоило ей утвердить себя на подчиненном положении, у нее уже не получалось поднять себя выше.

Со мной она была на максимальной высоте и излучала добро. Той, другой ее стороны я никогда не понимала. Мег пожимала плечами и говорила, что робеет в обществе мужчин, которые ей нравятся, но это было не так. Она не робела. Она тускнела. Приглушала свой свет, чтобы мужчина на ее фоне чувствовал себя ярким.

И это срабатывало.

Стивен подносит мою руку к губам и целует.

— Если решать мне, то я с радостью попробовал бы. Может, мы еще раз поужинаем?

— Сегодня?

— Мой папа читает проповедь в приюте для бездомных, и я ему там помогаю.

— А, ясно. Может, на следующей неделе? — Повести меня поужинать хочет он, но сейчас все выглядит так, будто об этом его прошу я.

— Обязательно. Как насчет четверга? На этот раз я заеду за тобой.

— Это будет здорово, — говорю я.

Мы быстро доезжаем до «Старбакс», и я заказываю обезжиренное латте и мини-булку. Стивен многозначительно поднимает брови.

— Что? — восклицаю я. — Она же крохотная!

— Конечно, — отвечает он, но брови не опускает.

Я съедаю булку, пока нам готовят напитки. Она на два укуса.

На улице поднялся ветер. Надвигается холодный фронт, и мы не можем найти свободный столик в помещении — все после службы заняты посетителями, поэтому берем наши стаканы, возвращаемся в машину и едем к моему дому.

Мой телефон жужжит, и я вижу, что пришло сообщение от Люка. Может, сегодня вечером мне повезет…

Я заснул и забыл выяснить, как ты добралась до дома.

Добралась хорошо, спасибо, — пишу я в ответ.

— Кто это? — спрашивает Стивен. Я обнаруживаю, что улыбаюсь. Ой!

— Из приюта. Моя кошка готова!

— У тебя есть кошка? — Это не вопрос. Это отвращение.

— Вчера взяла из приюта.

— Кошки отвратительны.

— Вовсе нет! Они замечательные!

— Они ходят по фекалиям, а потом запрыгивают на стол.

— Кошки очень чистые животные. Их слюна обладает антибактериальными свойствами, и они постоянно моются.

Его передергивает.

— Ясно.

— Я люблю кошек, — ощетиниваюсь я.

Он смеется.

— Да, только будь осторожна. Тебе грозит в скором времени превратиться в толстую кошатницу.

Даже меня удивляет, с какой скоростью он переключился с флирта на оскорбления. Я складываю на груди руки, словно защищаясь.

— Это всего лишь одна кошка. И я не толстая.

Стивен хмыкает. Я смотрю в боковое окно.

— Это просто шутка, — после паузы говорит он. Я не отвечаю, и он раздраженно фыркает. — Ладно тебе. Что ты надулась? Я же просто пошутил.

— Шутка получилась грубой.

— Прости. Ты удивила меня, вот и все. Я не люблю кошек.

Он сожалеет, но в том, что так вышло, виновата я. Я должна была догадаться, что он ненавидит кошек, и учесть его предпочтения. Пусть и корявое, но это предложение мира, и предполагается, что я приму его. Возьму на себя вину, проглочу обиду и буду стесняться своего веса и своей кошки.

— Извини, — тихо говорю я.

Он хлопает меня по руке. Теперь все замечательно.

— Ведь ты больше не дуешься, да?

Сажусь прямо и выдавливаю из себя улыбку.

— Я не дуюсь.

— Вот и хорошо. День-то был прекрасный.

День действительно был прекрасный. А я едва не испортила его.

— Как насчет того, чтобы завтра пообедать? — предлагает Стивен.

Я улыбаюсь в ответ.

— Было бы замечательно.

Он довозит меня до дома, и я машу ему, прежде чем зайти в подъезд. Как только дверь за мной закрывается, моя лучезарная улыбка превращается в оскал.

Жду не дождусь, когда собью с него спесь.

Наконец-то. Вот она. Моя кошка.

Мне отдают ее в картонной переноске, и на пути домой я представляю, как она сидит там, скрючившись, злая и готовая наброситься. Я бы отреагировала именно так, если б меня запихнули в коробку с несколькими дырками.

Осторожно ставлю переноску на пол и отодвигаю клапаны, удерживающие ручки. Я раздвигаю половинки крышки и делаю шаг назад, чтобы избежать нападения. Но она не выскакивает. Вместо этого высовывает голову в щель между ручками и оглядывается по сторонам. Она настороже, но вид у нее скучающий. Она просто невероятно невозмутима.

Оценив комнату, кошка снисходит до того, чтобы посмотреть в мою сторону. Она элегантно выпрыгивает из коробки и бесшумно приземляется на пол. Несколько раз проводит язычком по своей роскошной серой шерстке, а потом, нагло игнорируя меня, принимается исследовать комнату. Я уже ее люблю.

Считается, что социопаты не умеют любить. Я узнала об этом, когда мне было семнадцать. Однако это утверждение вызывает у меня сомнения. Мне кажется, я любила Мег. Пусть я не была чуткой и понимающей, но меня волновало то, что происходит с ней, и мне нравилось, как я чувствовала себя, когда была с ней.

А может, я просто использовала ее ради того, что она привносила в мою жизнь? Не исключаю. Но насколько сильно это отличается от того, как любят другие люди? Я смотрю по сторонам и вижу, как люди любят другого человека, потому что им хорошо с ним. Разве здесь нет корысти? Разве здесь нет эгоизма? Чем же я так сильно отличаюсь?

После ее смерти боль была такой сильной, что я стала искать в Интернете «любовь» и «социопатию». И с удивлением обнаружила новые мнения экспертов, которые высказывали теорию, что люди вроде меня умеют формировать связи. Пусть у нас нет души, но, вероятно, мы не совсем пустые. Внутри что-то периодически постукивает. К сожалению, иногда очень болезненно.

Так что, может, я люблю эту кошку, а может, и нет, но я запала на нее. Она крадется по моей квартире, и ее мышцы напрягаются и расслабляются в завораживающем ритме. Она охотник, она настороже, ее глаза широко открыты, а уши навострены.

Я сажусь на диван и наблюдаю, как она находит лоток и тут же садится писать, помечая его. Выпрыгивает из лотка, по-быстрому делает себе туалет и исчезает в моей крохотной спальне.

Несколько минут спустя кошка возвращается и запрыгивает на кухонный стол. Надо бы сфотографировать ее и отослать Стивену. Я все еще смеюсь над этой шуткой, когда она запрыгивает почти к потолку, на полки. Там сворачивается клубком и наконец-то обращает свой взор на меня. И разглядывает с позиции превосходства.

— Ах ты, маленькая сучка, — восхищенно шепчу я.

Она сонно моргает в ответ. Лучшая кошка на всем белом свете.

Несколько дней она упорно держится на расстоянии, время от времени подсаживаясь ко мне на диван. Но сегодня утром я просыпаюсь, и кошка лежит, прижавшись к моему бедру. Она такая же теплая и мягкая, как я и представляла. Я повалялась в кровати лишние десять минут, чтобы просто насладиться ее близостью, гладила ее по спине, и она одобрительно урчала.

Это было, по сути, самым ярким из сегодняшних событий. Рабочий день закончился, и я уже час сижу за ужином со Стивеном. Мне хочется побыстрее добраться до дома, чтобы взглянуть, чем она там занимается.

— Стивен, — нерешительно говорю я, отправляя в рот последние палочки жареной картошки. — А ты веришь во все, что твой отец говорил в воскресенье?

— Что все?

— Насчет женщин.

— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

На этой неделе мы с ним дважды обедали, но я все откладывала этот разговор, словно смущалась заводить его. Наконец я выдаю ужасную правду.

— Я не девственница.

Он ошарашенно хлопает глазами, а я затаиваю дыхание, очень надеясь, что на моих щеках появился румянец.

— В том смысле… — Я замолкаю и морщусь. — Ты же не рассчитывал на это, ведь так? После всего, что сказал твой отец…

— Нет, — поспешно отвечает он. — Естественно, нет.

— Но все эти слова о том, что женщины, которые не раздвигают ноги, более праведны… Я заволновалась… Я подумала, что тебе не понравится, если… Не знаю! Но ты же тоже не девственник, как я полагаю!

Он улыбается.

— Нет. Но с мужчинами по-другому. Это же очевидно.

Я киваю, как будто соглашаюсь.

— Знаю.

— Нет, Джейн, я не рассчитываю, что ты окажешься девственницей. Если, конечно же, ты не какая-то там потаскуха, которая переспала с пятнадцатью парнями.

Я переспала с пятнадцатью парнями к тому моменту, когда мне исполнилось… Двадцать? Или двадцать один? Кто знает. Но так как названное им число не соответствует нынешнему истинному количеству, я энергично мотаю головой.

— Нет. Точно не с пятнадцатью.

Он откидывается на спинку стула и мгновение пристально смотрит на меня.

— Ясно. А со сколькими?

Я прячу лицо в ладонях.

— Стивен! Это… это очень личное.

— Не означает ли это, что их было слишком много?

— Нет! — Интересно, какое количество для него идеально? Наверное, один. Не потаскуха, и он избавлен от трудностей, которые сопровождают первый раз. Хотя, возможно, ему и понравилось бы. Наверняка понравилось бы. Немножко боли и крови — и вот доказательство, что он спит с хорошей девочкой.

— Ладно тебе, — уговаривает он меня. — Так со сколькими?

— Сомневаюсь, что это… Господи! Почему тебе так хочется это знать?

— Просто любопытно. Разве мы не должны знать такие вещи друг о друге? Мы встречаемся уже две недели. — Я пожимаю плечами, и он говорит: — Ты сама подняла эту тему.

— Я… — Сникаю немного и прикрываю глаза.

— Я не собираюсь осуждать тебя.

В жизни не слышала более нелепой лжи, но все равно делаю вид, будто верю ему.

— С восемью, — тихо произношу я.

— С восемью! — Судя по тону, ему трудно поверить. И он даже минуту не смог удержаться от того, чтобы не осуждать меня.

— Может, с семью с половиной, — поправляюсь я.

— Подожди… как можно иметь секс с половиной кого-то?

— Это не было… В том смысле, что я не хотела заниматься этим.

— Он изнасиловал тебя?

— Не знаю. Мы обнимались, и я не хотела идти дальше, но…

— Но он уже возбудился? — Стивен говорит так, будто все это имеет для него смысл.

— Да.

— Восемь парней, — произносит он, обесценивая мою поправку. — Ну и ну… Это много.

— Не знаю. С большинством из них у меня были отношения, а не… ну, ты понимаешь, не случайная связь.

— Значит, кто-то из них оказался в твоей постели случайно?

Я пожимаю плечами.

— И сколько?

— Что сколько?

— Сколько было тех, кто просто подцепил тебя в баре? — Господи, до чего же красочный комментарий.

Я называю первое попавшееся число.

— Трое.

— Боже мой.

— Что? — восклицаю я. — Ты же сказал, что не будешь осуждать меня. Не так-то и много. Мне же тридцать! А у тебя сколько?

Он смеется.

— Я мужчина. Больше.

— Тогда не понимаю, почему ты осуждаешь меня, — бурчу я.

— Для девушки это много, вот и все. Ты почти дошла до двузначных чисел.

— Не дошла!

— Ладно-ладно. — Стивен поднимает руки, успокаивая мою ранимую натуру. — Хочешь десерт?

Естественно, хочу, но я качаю головой.

Он платит по счету, и мы идем к машине. По дороге к моему дому Стивен молчит, и я притворяюсь, будто все еще обижена его словами, поэтому тоже молчу. Дни стали короче, и к половине восьмого на улице уже темно.

Всю эту неделю я с Люком не виделась, и меня начинает утомлять эта долгая игра. По пути, чтобы развлечься, пытаюсь предсказать, где окажется моя кошка, когда я приду домой. Ее любимое место — на самом верху, естественно, на кухонных полках. Но когда меня нет дома, ей не надо утверждать свое превосходство, так что, возможно, она развалилась на диване или свернулась клубочком на кровати.

Молчание длится до тех пор, пока Стивен не сворачивает к тротуару недалеко от моего дома и не выключает двигатель.

— Мой папа действительно старомоден. Я не верю во все это.

А, ясно. Предполагается, что я переживаю из-за своей сексуальной непригодности.

— Но во что-то из этого ты все же веришь? — настаиваю я.

— Послушай, да, я считаю, что добрачный секс — это грех. Но в наши дни люди не вступают в брак в шестнадцать, а у мужчин есть потребности. И у женщин есть потребности, — поспешно добавляет он. — Я это все знаю.

— Ясно… Ладно. Я пойду? Мне нужно проверить свою кошку.

— Кошка, — стонет Стивен, откидывая голову на спинку сиденья. — Я забыл о ней. Наверное, у тебя уже вся квартира в ее шерсти.

— Нету никакой шерсти.

— Неважно. У меня аллергия, я не могу рисковать.

— О… Понятно. — Он впервые упомянул об аллергии.

— Думаю, нам придется попрощаться и пожелать друг другу доброй ночи. — Стивен улыбается и тянет руку, чтобы обхватить меня за шею. — Иди сюда.

Я позволяю ему притянуть меня для поцелуя. Его поцелуй страстный и жадный, как будто Стивен уже возбужден. Я — нет, но все равно позволяю ему наслаждаться мною и ахаю, когда чувствую его руку на своей груди.

Он еще ближе притягивает меня, выворачивая и прижимая к приборной панели так, что я тут же остыла бы, если б была возбуждена. Затем хватает мою руку и укладывает ее на свой член. Тот уже набух, и я прикидываю, должна ли приходить в восторг от того, что вызвала у него эрекцию.

— Господи, — стонет он, — какая же ты горячая…

Я ничего особенного не сделала, только подтвердила то, что я потаскуха. Из чего делаю вывод, что именно это его и возбудило. Обхватываю рукой его член. Даже тру его немножко, и он дергает бедрами, вжимаясь мне в ладонь.

— Стивен…

— О, да, бери меня, детка.

— Стивен, я не могу.

— Смотри, как у меня встал на тебя.

— Знаю, но… — Я выкручиваю руку из его пальцев. — Мы только начали встречаться. Я не хочу, чтобы ты подумал…

— Я ничего не подумаю. Клянусь. Просто потрогай меня немножко.

Я позволяю ему снова уложить мою руку на член. На этот раз он подмахивает, придерживая мою руку.

— Видишь, что ты делаешь со мной? Господи, какая мука…

Другой рукой Стивен расстегивает еще одну пуговицу на моем платье.

— Ты надела это для меня? — спрашивает он, раздвигая полы платья и открывая черный кружевной бюстгальтер.

— Может быть, — шепчу я.

— Я увидел его, когда ты наклонилась сегодня в офисе, и сразу понял, что это для меня. — Он засовывает пальцы под кружево и нащупывает мой сосок. — Боже, да… Расстегни мне молнию, — бормочет он.

— Стивен, мимо могут пройти люди!

— Никто не пройдет. И сейчас темно. — Он выпускает мою руку и расстегивает брюки. — Сделай мне приятно, — шепчет он. — Только и всего. Пожалуйста. — Достает член и вкладывает его в мою руку. — Доставь мне наслаждение, Джейн.

Я сдаюсь с тихим стоном. Он рассказывает, как ему хорошо. Просит, чтобы я двигала рукой быстрее. Я слегка возбуждаюсь от мысли, что кто-то может наблюдать за нами из квартиры второго этажа, однако Стивен не предпринимает никаких действий, чтобы сделать хорошо и мне.

Наконец он кончает, чертыхаясь и толкаясь в мой кулак.

— Господи, — бормочу я, словно потрясена результатом. Ха.

Несколько секунд спустя Стивен запихивает член в штаны и застегивает молнию. Мне нечем вытереть руку, поэтому я вытираю ее о платье.

— Это было здорово, — удовлетворенно вздыхает он.

Ага. Очень кассовый спектакль. Я прикусываю губу, потом медленно выдыхаю и спрашиваю дрожащим голосом:

— Ты уверен?

— Ты потрясающая, — заверяет он меня. — Честное слово. Увидимся завтра, ладно?

— О, ладно. Конечно.

— Эй. — Он притягивает меня для нежного поцелуя. — Я посижу здесь, пока ты не войдешь в подъезд. Я не могу сейчас выйти. Я в щекотливой ситуации.

Смеюсь.

— Хорошо.

— Я напишу тебе попозже.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Неуверенно улыбаясь, я прощаюсь с ним и вылезаю из машины. Он включает фары, чтобы видеть, как я иду к подъезду. Я машу ему и захожу внутрь.

Оказавшись в квартире, мою руки, кладу еды кошке и подхожу к окну, чтобы проверить, уехал ли он. Машины нет.

Стивен не предпринял никаких действий для того, чтобы я тоже получила удовольствие, поэтому я не испытываю никаких сомнений, решая написать Люку. Я в любом случае не испытала бы никаких сомнений, но сейчас у меня есть идеальное оправдание, ведь так?

Он хочет.

Предпочитаю кровать большого размера, потому что так мне проще держать дистанцию, если какой-нибудь мужчина остается на ночь, однако в эту квартиру влезла кровать поуже. После секса Люк держится строго на своей части матраса, и мне не тесно. Когда кошка запрыгивает на одеяло и устраивается между нами, он смеется.

— Ты привезла ее! Какая красавица!

— Спасибо.

— Как ее зовут?

Пожимаю плечами и провожу ладонью по ее хвосту.

— Не знаю.

— Разве в приюте ей не дали имя?

Я морщусь.

— Там ее звали Банни.

— Неплохо.

— Нет, ужасно. Она слишком величественна для такого дурацкого имени.

Люк чешет ее под подбородком, и она вытягивается, подставляя ему шею.

— Она просто царица. — Когда он перестает ее чесать, кошка наподдает лбом в его руку и трется об нее щекой, помечая его как свою новую собственность. Люк снова принимается ее чесать. — Тебе придется дать ей имя.

— Она кошка. Ей-то это зачем? Она не пойдет, когда я буду звать ее. Только если поесть.

— Хорошая мысль.

— Ты любишь кошек? — спрашиваю я.

— Конечно. В детстве у меня была кошка. А почему бы не любить?

Вот именно.

— А ты? У тебя были кошки?

— Нет. Это первая.

— А собаки?

— Только цепные псы, которые рычали на всех. В том числе и на меня.

— М-да… Звучит не очень радостно.

— Точно. Ничего радостного не было. Собакам, кажется, эта ситуация тоже радости не приносила.

— Я забыл: где ты выросла? В Оклахоме?

Внутренний голос подсказывает, что Люк знает правду. Должно быть, я что-то упомянула в каком-нибудь разговоре, когда мы учились в колледже. Но едва ли это имеет значение. Он же знает мое настоящее имя и где я училась. Вряд ли я смогу прятать от него свою настоящую личность.

— Да. В одной дыре рядом с «ручкой»[11].

— Я вырос в Бемиджи[12]. Тоже глушь. Так что, думаю, разницы нет. Только лесов побольше.

— И торнадо поменьше, — добавляю я.

— Точно. А еще у меня никогда не было цепного пса.

Я смеюсь.

— А белый заборчик из штакетника был?

— Э… да, у нас был.

— Ого. Очень похоже на «американскую мечту».

— Если честно, это не было американской мечтой.

— Почему?

Мне действительно любопытно. Однако Люк молчит. Вероятно, мне не следовало задавать этот вопрос. Иногда я не совсем точно определяю рамки.

И тут он решает ответить.

— Не знаю. По идее, должно было бы. Типичный образ жизни среднего класса. Традиционная семья. Меня никогда не били.

На этом он останавливается, и я понимаю его, хотя бы отчасти. Я тоже выросла в полной семье. Конечно, средним классом нас нельзя было назвать ни под каким видом, но мои родители жили вместе. Изредка мне давали тумака, но никогда не били, а это по стандартам Оклахомы было минимумом рукоприкладства.

Однако все это поверхностные аспекты. Тем, кто ты есть, тебя делают те аспекты, что в глубине.

Родители, которые выпивают со своими друзьями, таким же отребьем, и перед своими собутыльниками издеваются над тобой за то, что ночью ты описалась в кровать. Мать, которая гогочет, когда тип, снимающий заднюю комнату, спрашивает, когда у тебя вырастут титьки. Пять дней одиночества, когда ты, первоклассница, задаешься вопросом, вернутся ли домой твои родители. Отец, который заявляет, что отправит тебя в детский дом для детей чероки, если он получит еще одну записку с жалобой на твое плохое поведение от той аппетитной воспитательницы из детского сада.

Люк глубоко вздыхает.

— Скажу так: после окончания колледжа я приезжал туда лишь пару раз.

— Да, — шепчу я. — Я тоже.

— Зато сейчас, — говорит Люк, — сейчас у тебя есть кошка. — Слова приятные, простые и верные.

Он сильно напоминает мне Мег.

«Будь доброй».

Вот что она мне говорила. Нечасто. Только когда ей нужно было, чтобы я стала лучше. «Будь доброй, Джейн. Просто будь доброй, ладно?»

И я была доброй. Ради нее. В течение какого-то срока. Достаточно долгого, чтобы выслушать ее проблемы и не сказать ей, что она поступает неправильно. Достаточно долгого, чтобы познакомиться с ее новым парнем и не спугнуть его.

Она и со Стивеном просила меня быть доброй. «Мы выпили. Мы оба говорили друг другу гадости. А на самом деле он хороший. Будь доброй, Джейн».

Я и была доброй и не напоминала ей, что он обозвал ее тупой потаскухой. Держала рот на замке и не ругала ее за то, что она верит всем тем гадостям, что он ей наговорил.

Зря я была доброй по отношению к нему, не надо было. А может, следовало бы быть добрее с Мег? Не знаю. Но я явно что-то сделала неправильно; это совершенно очевидно.

Пока она встречалась с ним, я приезжала в Штаты лишь один раз. Они в тот период расстались, и Мег страшно переживала, непрерывно рыдая. Кажется, считала, что не сможет жить без него. Что она тупая, беспомощная, недостаточно хорошая…

Он опять выгнал ее из дома, а так как Мег отказалась от арендованной квартиры, чтобы переехать к нему, ей пришлось ночевать в подвале у одной знакомой. Я забрала ее оттуда, сняла домик на берегу озера Верхнее, и мы прожили там две недели.

Но я не нянька. Я не могу залечивать душевные раны. Я думала, ей стало лучше после моего приезда из Малайзии, но мои неуклюжие дары любви — вино, зефир на костре, дурацкие фильмы, загар, коктейли «Маргарита» — все это не помогло. Спустя неделю она вернулась к нему и слала мне сообщения о том, как теперь все здорово и замечательно. Какой он милый. Как она счастлива.

Я не разговаривала с ней более месяца. Была в бешенстве.

В следующий раз, когда он вышвырнул ее, Мег постеснялась сообщить мне об этом. Она была раздавлена унижением. А я могла предложить лишь одно: «Говорила же тебе».

С тех пор Мег больше не просила меня быть доброй. А я об этом забыла.

Я читаю сообщение от Стивена и представляю, как даю ему честный ответ. «Я в прокатной машине, еду, следуя указаниям навигатора, по окраине Миннеаполиса к твоему дому». Улыбаюсь акульей улыбкой и съезжаю на обочину перед рядом одноэтажных фермерских домов, построенных в восьмидесятые годы двадцатого столетия. Время без четверти девять утра, и на улице леденящий холод. Если не считать одинокого любителя бега в зимнем обмундировании, в окрестностях царит полнейшее спокойствие.

Я закатываю глаза, глядя на его неубедительные заверения. Естественно, ему было здорово.

Цветы за подрочить на публике. Выгодная сделка. Честное слово, он очень прост, и я посылаю правильные сигналы. Дело не в том, что я не хочу секса; просто не хочу, чтобы после этого он плохо думал обо мне. В этом случае он получает секс и возможность управлять мною через секс. Идеальнее ситуации не бывает, не так ли?

Трогаюсь с места и поворачиваю на тихую улочку. До его дома еще полмили в этом море пожухлой травы и опавших листьев. Однако, проезжая мимо дома Стивена, я обнаруживаю, что на его лужайке листьев нет. У соседей оранжево-желтый ковер по щиколотку, а в его дворе — лишь случайно залетевшие. Такое впечатление, будто он убирает их каждое утро.

Стивену очень нравится поддерживать внешний порядок. Он не хочет, чтобы кто-то увидел его внутреннюю неразбериху. Я смеюсь и проезжаю еще квартал. Очень довольная собой, паркуюсь и беру рюкзак, который упаковала сегодня утром.

Холод загнал всех в дома, но я не боюсь, что кто-то заметит, как я пытаюсь проникнуть в его дом. Я ничем не примечательная белая женщина. В худшем случае я помашу рукой и с расстроенным видом крикну, что я, растяпа такая, ухитрилась потерять ключ — соседям этого будет достаточно.

Дохожу до дома Стивена и иду по дорожке к крыльцу. Не найдя под ковриком ключ, иду за угол к калитке в заборе, огораживающем задний двор. По сторонам не оглядываюсь. Чем более уверенно я выгляжу, тем меньше подозрений у случайного очевидца.

Калитка за мной со щелчком закрывается, и теперь я могу остановиться и осмотреться. На заднем дворе всего одно дерево, клочок лужайки и закрытый гриль на мощеной площадке. Собаки, которая могла бы доставить проблемы, естественно, нет. Стивен не смирился бы с необходимостью убирать со своей лужайки собачье дерьмо.

Давным-давно я попыталась научиться отпирать замки отмычками — ради забавы, но выяснилось, что я к этому не приспособлена. Не хватает терпения. Собираясь сюда, я надеялась, что найду окошко с простым замком и отожму его, однако сейчас замечаю сдвижную дверь, и это даже лучше. Достаточно быстро провести изогнутой металлической пилкой для ногтей — и я внутри. Если мне когда-нибудь придется пуститься в бега, из меня получится отличный домушник — во всяком случае, когда придется вламываться в дома со сдвижными дверьми.

В доме стоит гробовая тишина и пахнет отбеливателем. В кухне ни пятнышка. Правда, оснащена она не по высшему классу. Здесь не делали ремонт со дня постройки. На полу старая плитка. Я оглядываю гостиную и сразу замечаю, что пол застлан ковролином темно-шоколадного цвета. Похабщина. Однако на ковролине тоже ни пятнышка, и я вижу на ворсе полосы от щетки пылесоса.

Господи, неужели мне придется пылесосить, чтобы спрятать отпечатки от своей обуви? Зато теперь я знаю, что Стивен будет хорошо вымыт, когда мы займемся сексом. Не очень-то захватывающая перспектива, но это лучше, чем альтернатива.

Устраиваю себе экскурсию по остальной части дома. Маленькую комнату он использует как тренажерный зал. Я не знаю, почему все здесь выглядит застывшим и идеально чистым — то ли потому, что Стивен не пользуется тренажерами, то ли потому, что он каждый раз протирает их. Стену украшают пояса дзюдо.

Коричневый ковролин устилает и короткий коридор, который ведет в еще одну комнату. Это что-то среднее между кабинетом и кладовкой. Третья комната — хозяйская спальня. Здесь доминирует широкая кровать с дубовым изголовьем. Обстановка включает лишь широкий комод с зеркалом. Естественно, на стене висит телевизор с плоским экраном. Коричневые шторы и темно-зеленое покрывало создают впечатление, будто находишься в домике на дереве. Жуть.

В примыкающей к спальне ванной царит такая же чистота, как и во всем доме. Бежевато-коричневая плитка продолжает ту же старомодную линию восьмидесятых. Стивен заботится о внешнем виде, но совсем не разбирается в дизайне.

На первый взгляд, в спальне подходящего места нет, однако мне все же везет. Кроме плинтусного отопления, здесь есть отверстия для притока кондиционированного воздуха, а в это время года пользоваться кондиционером он не будет.

Бросаю рюкзак на кровать, расстегиваю молнию и достаю оборудование. Для Штатов оно противозаконно, если только ты не служишь в правоохранительных структурах. Я купила его в Малайзии, переправила сюда, в Миннеаполис, и хранила в банковской ячейке.

Распаковываю две цифровые камеры размером с прямоугольную девятивольтовую батарейку. Хранилища данных в камерах нет, они активируются от датчика движения и передают мне аудио и видео по вай-фаю, а там я сохраняю все на ноутбук, чтобы потом спокойно просмотреть. Заряда аккумуляторов хватает почти на три месяца. Едва ли мне придется придумывать, как подзарядить их.

Я уже синхронизировала камеры со своим компьютером. Единственная проблема — влезть в вай-фай Стивена. У него наверняка стоит пароль. Он не из тех, кто будет делить свой канал с менее обеспеченными соседями.

По идее, Стивен должен дать мне доступ к своему вай-фаю, если я надолго задержусь в его спальне. Это будет верхом неприличия — разрешить женщине провести здесь ночь и не подпустить ее к вай-фаю, не так ли? Я открываю свой ноутбук и нахожу семь сетей, каждая из которых со своим названием. Та, что с самым сильным сигналом, заперта на замок, а ее название состоит из случайной последовательности букв и цифр. Вторая сеть тоже заперта. А вот третья — нет, а сила сигнала у нее целых три полоски. Это большая удача. Можно не полагаться на великодушие Стивена.

Хмыкаю, читая название сети. «ДобропожаловатьвВай-ФайНаны». Бедняжка Нана…

Вхожу и открываю приложение для камер, чтобы прописать в нем сеть. На мониторе появляется спальня. Рядом возникает еще одна картинка, почти идентичная первой. Наклоняюсь вперед, и на обеих картинках появляется моя голова. В окне приложения ползет едва заметная строчка, показывающая мне, что идет запись.

Ну вот, система запущена и работает.

Я встаю, поворачиваюсь к камерам и машу.

— Привет, Джейн.

Знаю, что засмеюсь, когда буду просматривать это.

С помощью складного набора инструментов быстро отвинчиваю винты на решетке вентиляционного отверстия и скотчем прикрепляю камеру так, чтобы объектив находился между планок. Он широкоугольный и захватывает всю комнату, но я устанавливаю его так, чтобы в центре фокуса была кровать, а затем возвращаю на место решетку.

Теперь в гостиную. Там есть вентиляционное отверстие, которое обращено к кухне. Я отвинчиваю решетку и устанавливаю камеру. После этого тестирую ее, входя в кухню и нормальным голосом произнося: «Еще раз привет, Джейн». Выхожу, вхожу, сажусь на диван и опять приветствую себя. Просматривая отснятое видео, убеждаюсь, что слышно меня великолепно. Камеры стоят той заоблачной цены, что была указана на этикетке.

Перед уходом я обыскиваю ящики комода и письменного стола. И ничего не нахожу. Ни тайных офшорных счетов, ни любовной переписки. Нет даже тюбика со смазкой для маструбаций. Полнейшая скука. И это приводит меня в бешенство.

Не все чудовища выглядят устрашающе. Некоторые из них настолько занудливы, что жертва сама будет молить о смерти.

Но худшее в том, что Стивену не нужно быть жестоким. Жизнь не вынудила его к этому. Он мог бы выбрать разные пути: исправиться или пойти на психотерапию и болтовней изгнать из себя жестокость. Моя же жестокость проистекает из детства, и я прилагаю больше усилий, чтобы сдержать ее, чем он.

Ему все будет сходить с рук, если я его не остановлю. Он будет менять женщин и относиться к каждой из них, как к грязи под ногами. Но будем честны. Я не собираюсь защищать этих женщин. Мне просто нужно, чтобы он расплатился за Мег. Тогда мы будем квиты.

— Жди, Стивен, — говорю я и улыбаюсь в камеру. — Тебе конец.

Нахожу пылесос и убираю все следы своей деятельности, прежде чем покинуть дом.

Когда я узнала о том, что она умерла, даже не удивилась. Возможно, была в шоке. Возможно, восприняла это как нечто нереальное — ведь я жила на другом конце света и не видела ее мертвой. Возможно, я просто чудовище.

Какова бы ни была причина, я не испытала никаких особых чувств, кроме раздражения. Говорила же ей, что этот мерзавец гроша ломаного не стоит. Говорила, что ей будет лучше без него. И ей точно было бы лучше, если бы прошло хоть немного времени.

Черт, я даже приглашала ее приехать ко мне в Куала-Лумпур. Это казалось идеальным решением. Разве она успевала бы страдать по этому лузеру, если все то время, что она прожила бы у меня в Малайзии, было занято приключениями? Молодая блондинка Мег пользовалась бы успехом у местных бизнесменов.

Но вместо этого она решила умереть.

Потом мое раздражение переросло в гнев. Стивен постоянно называл ее тупой стервой. Возможно, он был прав — ведь Мег верила ему, а не мне. Ему. Какому-то ничтожеству и мрази, которого знала меньше двух лет. Неужели она так сильно любила его, что забрала себя у меня? Навсегда?

К черту все.

Через неделю я решила, что ненавижу ее. Что она никогда не была мне нужна и что я прекрасно обойдусь без нее.

А потом я получила ее письмо.

То полуживое существо, что сидело внутри меня, раскрылось, и я заплакала навзрыд. Кричала. Швыряла лампы, бросала стулья, била вазы. Я бесновалась и плакала, и именно тогда скорбь запустила когти в мою душу и, удобно устроившись, стала поедать мое сердце.

Я ахаю, когда Стивен подъезжает к своему дому.

— Боже, какой красивый сад!

— Спасибо.

Гаражная дверь поднимается, и я вижу, что внутри царит идеальный порядок, все инструменты висят на стене, а на полках аккуратными рядами стоят коробки.

— Здесь вообще очень красиво. И район потрясающий.

— Да, милый район. Живут в основном пожилые, поэтому мерзких детей не так много. Зато школьный квартал один из лучших, так что цены на дома здесь очень высокие.

Он так хладнокровен и практичен, что мне трудно представить, какую свободу духа разглядела в нем Мег. Во время своих прогулок по городу она никогда не думала о ценах на дома или о рейтинге школьного округа. Ей нравились красивая отделка и выкрашенное в яркий цвет крыльцо. Вероятно, противоположности притягиваются друг к другу. Должно быть, Мег видела островок безопасности в его серьезности и ответственности.

Она говорила мне, что у нее в жизни не было парня лучше. Что у него есть работа и дом. Что на всех свиданиях он платит за нее. Что он вышел из достойной семьи. Что он желает ей лучшей жизни.

Я понимала, почему она верила во все это. По сравнению с ее предыдущими парнями он был явной наградой. У нее была дурная привычка подбирать всяких чудаков и заботиться о них. Вот и меня она подобрала, верно?

Стивен такой сильный… Так она говорила. Этим он обманул ее, а потом полностью подчинил себе.

Она гордилась тем, как он модернизировал все ее финансы и установил электронные платежи на все ее счета.

«Я совсем не умею обращаться с деньгами», — вдруг начала повторять она.

Раньше я от нее такого не слышала. Мне казалось, что у нее все получается. Мег в полной мере себя обеспечивала. Имела квартиру и машину, жила своей жизнью. После появления Стивена из ее уст неслось лишь одно: «Он говорит, что мне нужно научиться быть более ответственной».

Когда я раздраженно фыркала на это, она защищала его:

«Джейн, в прошлом месяце у меня было два перерасхода по карте! Два! Я так смутилась, когда он это обнаружил… Ты хоть знаешь, во что выливаются все эти проценты? Я такая тупая…»

«Ты не тупая. А как вообще он это обнаружил?»

«В каком смысле?»

«Откуда у него информация по твоему расчетному счету?»

«Он ведет учет для меня».

«Мег, — ровным голосом произнесла я, — не надо. Ни под каким видом».

«Джейн, хватит! У меня ужасно с цифрами, а он наводит в моих делах порядок. Это здорово».

«Это не здорово. Ты встречаешься с этим парнем два месяца, и у него уже есть доступ к твоему банковскому счету?»

Мег рассмеялась.

«А что он может сделать? Перевести себе двадцать пять долларов и обчистить меня? У меня ничего нет».

«У меня ничего нет» — так она сказала. Но это было неправдой. Пусть у нее не было сберегательного счета или большого вычищенного до блеска дома, или идеально ухоженного сада, зато у нее были друзья, душевное тепло и полное любви сердце.

Стивен проиграл Мег, но почему-то он продолжает любоваться на свою жизнь в этом ухоженном уголке пригорода и считать, что победил…

— Ты снимаешь этот дом? — спрашиваю я, когда он отпирает кухонную дверь.

— Ни за что. Ипотека — это инвестиция. А аренда — бессмысленный перевод денег на чей-то банковский счет. Полнейшая глупость.

— Да, конечно, но большинство арендуют. Надо иметь деньги на первый взнос, чтобы хотя бы думать об ипотеке. И еще придется тратиться на обслуживание жилья и налоги…

— А когда платишь за аренду, ты тратишься на налоги хозяина и на обслуживание его жилья. Ты же понимаешь это, верно?

— Как бы то ни было, у меня все равно нет денег на покупку жилья.

— Вот поэтому тебе нужна работа получше. Ты никогда не поднимешься, если будешь сидеть на временной должности.

— Не знаю… Я привыкла жить в квартире. И мне не нужна большая площадь.

— Тебе тридцать, а ты топчешься на одном месте и помогаешь богатеть кому-то другому. Просто у тебя не было хорошей семьи, которая научила бы тебя всему этому.

«У тебя не было хорошей семьи». Интересно, кто говорит такие вещи?

— Да, — бормочу я. — Может, ты и прав.

Стивен включает свет и вешает ключи на крючок на стене. Я прохожу в кухню и оглядываюсь.

— Ого, как мило!

— Спасибо.

— Здесь так чисто…

— Ты не неряха, а? Беспорядок сводит меня с ума.

— Нет, я не неряха. — Чтобы задеть его, я снимаю свитер и бросаю его на стул, затем кладу свою сумочку на кухонный стол. Его взгляд устремляется на созданный мною беспорядок — и замирает. Я горжусь тем, что мне удается не рассмеяться.

— Итак, ты собираешься что-то приготовить для меня? — спрашиваю. — Как романтично…

— Я вообще очень романтичный парень.

Мысленно возвращаюсь к тому вечеру в его машине и ничего не говорю.

Стивен моет руки и кивает на сдвижную дверь, через которую я сегодня утром вломилась в дом.

— Пойду, раскочегарю гриль.

Перед уходом я постаралась запереть дверь, но не уверена, что язычок встал на место, поэтому бросаюсь к двери, опережая его.

— Ой, настоящий дворик! Я так долго живу в квартире, что забыла, как это здорово! — Отпираю замок и с умилением разглядываю крохотную лужайку. — Ой… брр, а здесь холодно.

— Пиво и горячий гриль разгонят холод. — Стивен подходит ко мне, чтобы поцеловать. — Надеюсь, ты любишь стейки.

— Естественно, — отвечаю.

Он выходит на площадку и включает газ.

— Вот, пусть греется. Сейчас я угощу тебя пивом.

Я следую за ним в дом. Он открывает две бутылки пива и передает одну мне. Мое — светлое, его — стаут[13]. Я уже начинаю верить в то, что ему не нравится мой вес.

Стивен захватывает пару подставок, и мы проходим в гостиную и садимся на бежевый диван, состоящий из гигантских секций. Коричневые диванные подушки усиливают цветовую тему грязи и дерьма.

— Как хорошо, — говорит он, подвигая меня и прижимая к себе.

— Кажется, у нас сегодня двухнедельная годовщина…

— Разве?

Я точно не знаю, но по срокам проходит, поэтому я киваю.

— Тогда с годовщиной, детка.

С любым другим мужчиной я продвигалась бы гораздо быстрее, однако в данном случае беру пример с Мег. Она утверждала, что они уже через неделю были без ума друг от друга. И если Стивен будет думать, что я живу в нищете и до крайности романтична, он воспримет это так, будто мною легко управлять.

Он целует меня в щеку и удовлетворенно вздыхает.

— Стивен, можно спросить тебя кое о чем?

— Конечно.

— Когда мы были в церкви, твой папа упомянул о недоразумении…

Он пожимает плечами и вопросительно изгибает одну бровь.

— Он сказал, что ему приятно познакомиться со мной после того недоразумения.

— А, да…

— Что он имел в виду?

Стивен отпивает пива и хмурится, словно у него во рту горечь. Когда он проглатывает пиво, хмурое выражение не исчезает.

— М-да… В общем, моя предыдущая девушка оказалась чокнутой стервой.

Я готова к этому. Я не плещу пивом ему в рожу. И даже не вцепляюсь ногтями ему в физиономию. Вместо этого тихо охаю, как будто я в смятении.

— О, нет!..

— Да. Было ужасно.

— Как так получилось?

Стивен опять пожимает плечами.

— Типичная чокнутая баба.

— Она была психопаткой?.. Ты пугаешь меня.

— Нет. В смысле да. Но тебе не о чем беспокоиться.

— Она не проследит за мной до дома и не порежет мне покрышки?

Его губы складываются в очаровательную улыбку.

— У тебя нет машины.

— Ты понимаешь, о чем я. Мне надо чего-то бояться?

— Нет.

— Почему ты так уверен?

— Она покончила с собой, — произносит Стивен, не моргнув глазом. Тон его голоса ровный и без малейшего намека на угрызения совести.

— Что?! — В моем возгласе отражаются всевозможные эмоции — все они ненастоящие. Шок. Сомнение. Жалость. Ужас. Я смотрю на него, вылупив глаза и прикрыв рот дрожащей рукой. — Неужели, Стивен?

— Да. Я порвал с ней, и она покончила с собой, чтобы отомстить мне.

— Но… но… Господи! Она, наверное, была…

— Чокнутой стервой, черт подери.

Она любила этого человека. Он не заслуживал ее любви, а Мег любила его. Умерла ради любви к нему.

Он снова вышвырнул ее из своего дома. Орал на нее, заявил, что между ними все кончено. Сказал ей, чтобы она трахала кого-нибудь другого, чтобы она наконец-то уяснила, что он больше никогда к ней не притронется. Выбросил на улицу ее вещи. Не разбросал, естественно, перед своим домом — это поставило бы его в неловкое положение. Нет, он сложил их в коробку, которую оставил на тротуаре перед ее работой, чтобы унизить перед коллегами.

А все из-за чего? Из-за того, что один сотрудник позвонил ей и пригласил ее к себе домой. На барбекю. Вместе с другими сотрудниками. Вот и все. Из-за звонка какого-то мужчины. Очевидно, она разговаривала с ним излишне доброжелательно, и он был выше и привлекательнее Стивена. Именно в этом и состояло грехопадение Мег.

Потому что она шлюха. Потому что она всегда была шлюхой. Потому что только прожженные потаскухи не понимают, как следует вести себя с мужчинами.

«Ты хоть слышала, как разговаривала с ним? Ты слышала свое дурацкое хихиканье? Такое впечатление, будто вы уже давно трахаетесь. Да, Мег, езжай к нему и верти перед ним своей задницей! А я останусь здесь и буду пахать, как раб, чтобы заработать на все, что у нас есть! Ты до такой степени испорчена, что не заслуживаешь уважения. Даже не знаю, как я мог думать о том, чтобы жениться на тебе!»

Я точно знаю, что он говорил, потому что на следующий день она прислала мне скриншоты всех его сообщений.

Мне хочется прикончить его прямо сейчас. Хочется разбить бутылку о журнальный столик и «розочкой» перерезать ему яремную вену, а потом вытащить его на задний двор и ткнуть рожей в гриль, чтобы он жарился, умирая.

Однако я качаю головой и держу рот на замке.

— Давай не будем о ней, — наконец вздыхает Стивен.

— Но… а давно это было?

— Год назад, — дает он скупой ответ, но это неправда. Все случилось девять месяцев назад, в середине февраля, когда Мег не смогла пережить длинные ночи и серые дни. Я убеждала ее, что лампа для световой терапии улучшит ее состояние. Очевидно, я была далека от реальности…

— Я не хочу обсуждать это, — говорит Стивен.

— Но послушай, это же важно! Ты наверняка еще не оправился…

— Я много молился. Я все преодолел.

— Но я все равно не понимаю, почему она покончила с собой. Ты разбил ей сердце? Ты изменял ей?

— Что? Как ты могла такое подумать!.. Я узнал, что она шляется с мужиками со своей работы, и послал ее подальше. Она лишила себя лучшего, что было у нее в жизни, и поняла это. Когда я отказался пускать ее обратно, она решила наказать меня.

— Тем, что покончила с собой?

На этот раз пожатие его плеч превращается в дикое дерганье.

— Вероятно, она сделала это, чтобы привлечь внимание. Решила, что примет пару таблеток, и я сразу прибегу к ней… Даже здесь облажалась.

Ему все еще хочется, чтобы все считали, будто у Мег никогда ничего не получалось. Ведь она даже правильно умереть не смогла. Я проглатываю свою ярость, а мягкий голос дополняю дрожью.

— Но ты, наверное, любил ее, — тихо говорю, делая вид, будто имею представление о том, что такое сочувствие. — Ты, наверное, скорбишь…

Не знаю, то ли я задела какую-то струну, то ли Стивен сообразил, что выглядит бесчувственным, но он немного сдает назад.

— Я действительно любил ее. Только она не стала хорошим человеком. Она была безответственной и спала со всеми подряд. Я хотел помочь ей, но разве можно помочь тому, кто не хочет помочь самому себе?

Мег была потрясающим человеком. Я говорю это не из сентиментальности. Я не способна на такое. Она никогда не была идеальной, зато была доброй даже к таким, как я.

— Наверное, в ней было что-то хорошее, если ты встречался с ней.

— Да, с ней было весело, — соглашается Стивен. — Ты же знаешь, что говорят про чокнутых девиц с низкой самооценкой. Они хороши в постели.

Он был ее возлюбленным. Он был ее парнем. Он выступал на ее похоронах.

Сама я на церемонию не прилетела, но слышала об этом от ее матери. Стивен перед лицом Господа и всей страны сказал, что пытался спасти ее от демонов. Он называл ее светом своей жизни. Он плакал горючими слезами. А сейчас ему нечего сказать о своем драгоценном ангеле, кроме как то, что низкая самооценка делала из нее великолепного партнера по сексу… Надо бы послать видео его короткой речи их общим друзьям — пусть посмотрят.

Неожиданно он встает с дивана.

— Хочешь еще пива?

Я почти не прикоснулась к своему. Качаю головой. Стивен открывает еще одну бутылку и прямо у холодильника выпивает почти половину. На несколько мгновений замирает, глядя на задний двор, и я надеюсь, что он хоть немного страдает. Однако, какие бы воспоминания ни преследовали его, Стивен прогоняет их и достает из холодильника стейки и римский салат.

— Могу приготовить салат, — предлагаю я.

— Сначала вымой руки, — говорит он.

— Ты гермофоб[14]? — поддразниваю его я.

— Я не люблю нерях без здравого смысла. — Ах, бедняжка… Я разозлила его своими вопросами о Мег.

Надувшись, я с пивом прихожу на кухню.

— Я и так помыла бы. Не тупая же. — Он что-то ворчит. — Не злись на меня.

— Я не злюсь, говорю правду.

— Называя меня неряхой?

— Я не называл тебя неряхой. Я сказал, что не люблю нерях. Если ты не неряха, тебе не о чем беспокоиться, ведь так?

Притворяясь оскорбленной, я включаю кран и медленно мою руки. Я наслаждаюсь этим маленьким спектаклем. В реальной жизни я уже давно разодрала бы этого говнюка в клочья, однако Мег, вероятно, мирилась с его вспышками. Она, вероятно, просила прощения и изо всех сил пыталась угодить ему.

Но зачем? Разве мы животные, которым суждено снова и снова проживать изломанное детство? Неужели все так просто?

Родной отец Мег относился к своей семье как к полному дерьму, а потом просто ушел. Все отчимы и приятели матери шли по его стопам. Мать всю свою жизнь ублажала неудачников, и на Мег это наложило такой же отпечаток, как на молодых львов умение охотиться. «Вот так ты идешь по жизни. Вот так ты обеспечиваешь продолжение рода. Терпи издевательства. Подчиняйся мужчинам. Снова, снова, снова».

Мег в конечном счете разорвала этот круг. Она нашла выход.

По кухне разносится звон стекла, когда Стивен бросает в мусорное ведро вторую бутылку, где уже лежит первая. Я съеживаюсь, словно меня пугает его явный гнев.

— У тебя есть помидоры? — спрашиваю, тщательно вытирая руки.

— Я не люблю помидоры.

— О.

— В холодильнике есть огурец.

Я догадываюсь, что это предложение мира, поэтому достаю из ящика для фруктов и овощей огурец и, порывшись в выдвижных ящиках стола, нахожу нож. Стивен стоит рядом и наблюдает за мной, у него в руке уже третья бутылка.

— Я же сказал тебе, что не хочу говорить о ней, — наконец нарушает он молчание. Таким образом побуждая меня к правильным действиям.

Опускаю глаза на нож в своей руке и смотрю, как поблескивает лезвие. Как ни хочется мне пырнуть его этим ножом, убить его я не могу. Пусть никто не видел, как я еду по району в машине Стивена, но остается наш обмен сообщениями. Наверное, я могла бы пырнуть, а потом заявить, что в дом вломился какой-то человек, однако для этого я должна была бы сочинить веский мотив. Притащить фунт героина и спрятать его в ящике комода. Утверждать, что тот тип требовал оплаты. Однако на то, чтобы превратить Стивена в наркодилера от среднего класса, уйдет какое-то время.

Возможно, можно было бы пырнуть, а потом заявить о самообороне. Рассказывать всем, будто он пытался изнасиловать меня. Правда, полиция скептически относится к изнасилованию, даже когда оно настоящее. Как-никак я по собственной воле пришла в его дом и позволила ему увидеть мою грудь и щиколотки… Так что теперь заявить об изнасиловании я не могу. Они подвергнут сомнению каждое слово и примутся рыться в моем прошлом, а там у меня прикрытия нет.

Проклятье…

Я откладываю нож и, кивая, шепчу:

— Извини…

— Что?

— Извини, что расспрашивала тебя о ней. Я просто хотела знать, что случилось.

— И ты меня называешь злым?

— Я тебя не обижала. Я просто…

— Мне плевать, что ты хотела, — обрывает он меня. — Ты хотела знать подробности. Подробности, которые причиняют мне боль. Это же очевидно.

— Нет. Я подумала, что нам нужно поговорить об этом. Ведь в твоей жизни произошло такое важное событие…

— Да, верно; так имей хоть капельку уважения.

— Я же попросила прощения…

Стивен некоторое время наблюдает за мной, потом качает головой.

— Джейн. — Он выдыхает мое имя с явным разочарованием. — Возможно, ты не уважаешь других мужчин, но к себе я такого отношения не потерплю. Я не неудачник, которым можно помыкать. У меня есть хорошая работа, красивый дом. И жизнь у меня отличная.

— Я все это знаю. Но имела в виду совсем…

— Ты мне нравишься, Джейн. Очень. Но я не нуждаюсь в тебе. И я рассчитываю, что ко мне будут относиться с уважением.

— Я не проявила неуважения.

— Разве? Я же сказал «нет». Разве не об этом постоянно твердят все женщины? Сказал «нет», а ты продолжила давить на меня.

— Стивен, извини меня! — Я придаю своему тону немного паники. Чуть-чуть. Именно этого он и ждет. — Прости меня.

Стивен пожимает плечами, допивает третью бутылку и бросает ее в мусор. Вздрагиваю, словно звон стекла напоминает мне о пощечине.

— Я просто хотел провести с тобой приятный вечер, — бурчит он.

— Прости, — повторяю я. — Мне не следовало давить на тебя.

— Да. — Стивен немного расслабляется, и его веки тяжелеют, когда взгляд падает на мою ложбинку.

Подхожу к нему.

— Я вела себя как настоящая стерва.

— Это точно.

— Ты все еще злишься? — спрашиваю я и приникаю к нему. Он пожимает плечами, но все же обнимает меня и оглядывает мое платье. — Не злись.

Вместо ответа Стивен расстегивает еще одну пуговку на моем платье. Оно распахивается, открывая черный бюстгальтер. В следующее мгновение он засовывает руку в одну из чашек и вытаскивает мою грудь наружу. Мнет мне грудь и одновременно жарко целует меня, не давая вдохнуть воздух. Я позволяю ему привалить меня к столу и вжаться в меня своим набухшим членом. Думаю, это прощение.

От моего платья отлетает пуговица и с тихим стуком куда-то катится.

Господи, как же я ненавижу эти дурацкие платья. До чего же они непрочные…

— Соси, — шепчет он.

— Стивен! Я не могу. Ты подумаешь…

— Давай. Я знаю, что ты это умеешь. Ведь ты сотни раз делала это, правда?

— Ты подумаешь, что я шлюха.

— Не подумаю. Просто пососи. Давай.

Он давит мне на плечи. Вот такое прощение. Вот так я должна выразить уважение к своему большому, сильному мужчине.

Я выкручиваюсь из-под него и пячусь, он следует за мной. Я приваливаюсь к столу. Бросив быстрый взгляд на камеру в вентиляционном отверстии, позволяю Стивену опустить меня на колени.

— О, да, — стонет он еще до того, как я прикасаюсь к нему. — Давай.

Много времени это не занимает. Он уже и так был распален злостью и раздражением.

Потом он выпивает еще одну бутылку пива и жарит на гриле стейки. Я делаю салат. Из-за потерянной пуговицы мое платье постоянно распахивается. Он в великолепном настроении, смеется и шутит. Поддразнивает меня, утверждая, что у меня здоровый аппетит. Я хорошо потрудилась, чтобы искупить вину за свою стервозность.

Как ни удивительно, стейки оказываются вкусными.

В девять я зеваю и говорю, что поеду домой. Стивен предлагает оплатить такси.

Даже меня это шокирует.

— Разве ты не отвезешь меня?

— Извини, детка. Я выпил слишком много пива.

— Ты мог бы отвезти меня и переночевать у меня дома.

Он кривит губы.

— Кошка.

Обращаю внимание на то, что остаться у него он мне не предлагает.

— А.

Стивен целует мне руку.

— Я оплачу твое такси карточкой.

Боже, чувствую себя принцессой…

Сворачиваюсь клубком рядом с ним и смотрю телевизор в ожидании того, как какой-то чужой человек повезет меня домой. Под конец шепчу:

— Все было мило.

— Точно, — соглашается он. — Джейн, ты потрясающая. — Целует меня в макушку и прижимает на прощание. — Ты действительно потрясающая.

Звякает его телефон. Такси прибыло. Стивен провожает меня до двери и машет рукой.

А говорят, что романтика умерла.

Я и раньше записывала компромат с сексом, но это видео — нечто другое. Я будто смотрю по телевизору реалити-шоу, созданное специально для меня. Я ем попкорн из микроволновки и наблюдаю, как разворачивается наша маленькая ссора. Это очень увлекательный урок по манипулированию, и каждый из нас играет в свою игру. К несчастью для Стивена, он дилетант. Он неумело использует корявую технику, которая работает, только когда в дело вступают эмоции.

Каждый раз, когда вижу свой взгляд в камеру, я хихикаю. Стивен полностью поглощен своим членом и не замечает, как я ломаю четвертую стену[15].

Возбуждение — забавная штука. Думаю, когда между людьми существует тесная связь, возбуждение еще больше сближает их. Кто знает… Однако по сути это эгоистичное состояние. Стивен возбужден и может думать только о том, чтобы получать больше, больше, больше. Даже после он не обращает внимания на то, как я поворачиваюсь и сплевываю его сперму на чистый пол. Надеюсь, завтра утром он в это вступит.

Я представляю, как Стивен, охваченный ужасом и отвращением, скачет на одной ноге, и смеюсь так, что на глазах выступают слезы. Мои руки вымазаны сливочным маслом с солью, поэтому я вытираю глаза рукавом. Не терпится получить завтрашнее видео.

После моего ухода Стивен еще немного смотрит телевизор, а потом идет спать. Чистит зубы, умывается, намазывается двумя разными увлажняющими кремами. Кажется, он немного тщеславен. Затем надевает — вы не поверите! — пижаму. Ну прямо-таки Уорд Кливер[16]. Какой же он псих…

Десять минут смотрю, как он спит, и камера выключается. Перематываю в начало и смотрю запись снова. В полночь наконец-то забираюсь в кровать, но как только выключаю свет, телефон подает сигнал о том, что пришло сообщение.

Это Люк. Два часа назад я обрадовалась бы этому сообщению, а сейчас слишком сонная, чтобы звонить кому-то ради секса.

Пообедаем? Я ожидала, что он попросит, чтобы я быстренько переслала ему фотку топлес, которая поможет ему заснуть. Колеблюсь, хмуро глядя на телефон. Может, это просто вводная фраза?

Очень соблазнительно, но нельзя рисковать: Стивен может увидеть меня с другим.

Долгая пауза, и я уже думаю, что разговор окончен, но в тот момент, когда собираюсь отложить телефон, приходит еще одно сообщение.

Гм. Это… интересно. Я почти всегда уверена в себе, однако такой тип отношений может сбить меня с ног. Прежде чем успеваю придумать подходящий ответ, он пишет следующее:

Я смеюсь над этой глупой шуткой и отвечаю:

Вынуждена признать, что он заинтриговал меня. Мне не следовало проводить с ним время, но мне нравится, что он способен удивить меня.

Люк присылает подмигивающий смайлик. Кошка запрыгивает на кровать и сворачивается в клубок. Глажу ее, и она вытягивается. Я боком чувствую ее тепло.

Сегодня… сегодня я чувствую нечто, очень похожее на настоящее счастье, хотя не исключено, что это просто удовлетворение.

Встаю рано, чтобы посмотреть, как Стивен собирается на работу. Камера включается, когда он вылезает из кровати и потягивается. Наблюдаю, как он поддергивает штаны своей нелепой пижамы, прежде чем идти в ванную. Слышу, как он писает, затем бросает свою пижаму в корзину для грязного белья. Вероятно, каждый вечер надевает перед сном чистую… Думаю, он гладит свои пижамы, прежде чем аккуратно сложить их в комод.

Вид разбросанной по полу моей спальни грязной одежды вызывает у меня улыбку. Плохо, что моя одежда бледных оттенков и цветочной окраски. Я предпочла бы надеть на работу черную рубашку с налипшей на спине серой кошачьей шерстью. Хотя, вероятно, это было бы слишком рискованно на ранней стадии наших отношений. Камень преткновения на его пути, а не стимул для издевательств.

Я уже приняла душ и оделась и сейчас с нетерпением жду, когда Стивен соберется. В конце сборов меня ждет разочарование. Одевшись, он не заворачивает на кухню, чтобы выпить кофе, а идет прямиком к двери. К тому времени, когда он вернется с работы, лужица, оставленная мною на полу, высохнет, и я лишусь возможности посмотреть коротенькую эксцентричную комедию. Однако я уверена, что он даст мне еще один шанс.

Допиваю последнюю чашку кофе, когда звонит мой телефон. Неужели Стивен решил проявить заботу и проведать меня после вчерашнего?

Нет, естественно, нет. Это мама. Я откладываю телефон и не отвечаю. Это второй звонок за неделю. Наверное, стоит отключить переадресацию звонков, чтобы мама перестала звонить мне на этот одноразовый телефон. Она превращается в досадную помеху.

Жужжание извещает о том, что она оставила голосовое сообщение. Я не успеваю прослушать его, как телефон снова вибрирует. Новый звонок. Опять мать. Господи…

— Что? — резко произношу я, нажимая на кнопку приема.

— У папочки был удар! — Она всегда называет его папочкой. Я не называю его так с тех пор, как мне исполнилось четыре. Даже в детском саду я понимала, что он — не герой, который будет сражаться с чудовищами за меня. Он был бесхребетным, не успевшим повзрослеть неудачником с раздутым эго и полным отсутствием чувства ответственности.

— Ты звонила в «Скорую»? — спрашиваю я.

— Мы сейчас в больнице.

Я слышу отчаяние в ее голосе, но сочувствия не испытываю. Она всегда была беспомощной. Невезучей. Неспособной разобраться с собственной жизнью. Дочь-социопат стала для нее даром Небес. С пятого класса я начала постепенно вникать в семейные дела.

— Ясно. У вас у обоих «Медикэр»[17], верно?

— Да. Но его повезли в больницу в Иниде, и я не знаю, как буду навещать его. Ведь он может лежать здесь неделями! Если оправится…

— Я только оплатила ремонт машины, так что не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

— Да сюда ехать два часа! Джейн, мне придется снять какое-нибудь жилье. А у меня на это нет денег. Ты же знаешь, что мы живем от зарплаты до зарплаты…

— Отлично. Я пришлю предоплаченную карту[18].

— А ты можешь поселить меня в каком-нибудь милом местечке?

— Нет. Я пошлю тебе пятьсот долларов, и живи на них.

Если я поселю ее в гостинице, мне придется платить за обслуживание номера и услуги парковщика. Плавали — знаем.

— Джейн… Джейн. — Она уже рыдает. — Ты должна приехать домой и повидаться с папочкой. На всякий случай.

— Какой случай?

— На тот случай, если он не оправится!

— Ты практически ничего не сказала о его состоянии, поэтому я предполагаю, что оно стабильное.

— У него был удар!

— Ну, не такой уж большой сюрприз. С семидесятых годов он только и делал, что много пил и ел жирное. Удар сильный?

— Он истекает слюнями, Джейн! У него невнятная речь!

Я вздыхаю.

— А что говорят врачи?

Мама отвечает не сразу, и я понимаю, что она прикидывает, как бы описать все это терминами пострашнее. Однажды она днями изводила меня своей «опухолью мозга». Мне тогда было шесть, и я ужасно боялась, что меня отправят в приют. Я точно знала, что отец не оставит меня, если мама умрет.

После четырех походов в отделение неотложной помощи выяснилось, что это просто мигрень. Зато мама получила много обезболивающих таблеток, так что после той истории она осталась в двойном выигрыше.

— Паралич! — наконец выдает она. — У папочки вся правая сторона парализована! Он едва может поднять ногу!

— Временный или постоянный?

О-па. По ее молчанию я понимаю, что поймала ее.

— Они… они говорят, утверждать что-либо рано.

— Но они считают, что паралич временный?

— Конечно, но на первое время ему понадобится кресло-каталка. И дом придется переделать под кресло.

Она имеет в виду трейлер. Последний из длинной череды, и каждый следующий — меньше и потрепаннее, чем предыдущий. Сомневаюсь, что алюминиевые двери достаточно широки, чтобы в них проехало кресло, так что пандус ничего не даст.

— Уверена, Рики со всем этим справится. Он рукастый. Незачем выбрасывать деньги на ветер.

— Ах ты, стерва бессердечная! Это же наш дом!

— Тогда придумай, как решить проблему. Если требуются изменения по медицинским показаниям, уверена, «Медикэр» покроет их.

— Близкие родственники должны заботиться о семье. — Мама уже отказалась от беспомощного стона и перешла на злобное шипенье. — Но ведь тебе это невдомек, так? Твой отец лежит на смертном одре, а тебе плевать! В тебе сидит дьявол, дрянь безжалостная!

— Ты уже потратила сотню долларов, — говорю я. — Точно хочешь продолжать?

— Ты! — вопит мама. — Маленькая злобная… — Однако берет себя в руки. Она отлично знает, что я без колебаний отсоединюсь. — Джейн. Мне нужны деньги. — Опять беспомощное нытье. — Как я смогу ухаживать за папочкой, если буду далеко?

— Это Инид. Четырехсот долларов хватит надолго. Я вышлю деньги сегодня. Постарайся их растянуть.

Жму на «отбой». Когда телефон звонит снова, выключаю его. Кормлю свою кошку, беру пальто и перчатки. На улице холодно. Когда выхожу из квартиры, думаю о том, что надо бы купить шапку. Захожу в магазин, чтобы бросить на карточку четыреста долларов, и радуюсь, что там тепло. По дороге есть почта, но я предпочту украсть марку у своей компании, поэтому прохожу мимо. Я не опасаюсь, что мама увидит обратный адрес в Миннеаполисе. У меня много командировок, и моя семья не знает, кто такая Мег и тем более зачем я оказалась здесь.

Звоню в больницу и справляюсь о состоянии отца. Он в палате двести двадцать три. Отключаюсь прежде, чем звонок переводят в палату. Не хочу говорить с ним. Просто убеждаюсь, что мать не жульничает. Уж больно похоже на историю с ремонтом машины.

Двадцать минут спустя карточка уже на почте, а я заношу данные в базу. Стивен проходит через зал, ловит мой взгляд и подмигивает.

Я игнорирую его и смотрю в монитор. Пора немного сдать назад и заставить его поработать. Может, все же и пообедаю с Люком…

Люк очень рад снова видеть меня. Даже не знаю почему. У меня всего полчаса, поэтому мы точно не пойдем к нему домой на быстрый перепих.

— Ты ответила «да», — говорит он, встречая меня на улице перед рестораном.

Это индийская закусочная, куда Стивен, как я прикинула, никогда не заглянет.

— Устала играть в недотрогу, — шучу я.

— Спасибо, что бросила мне косточку.

Люк знает, что у меня мало времени, поэтому мы заходим внутрь и с тарелками в руках встаем в очередь. Я накладываю себе всего понемножку. Он, как я замечаю, делает то же самое. На дополнительную тарелку кладет наан[19] для нас обоих и несколько мисочек с соусом. Когда мы садимся за столик, спрашивает:

— Как прошла неделя?

— Хорошо. Много успела сделать. А у тебя?

— Все то же, все то же… Как кошка?

— Она в полном порядке.

— У нее появилось имя?

Пожимаю плечами.

— Я спрашивала, но она уходит от ответа.

— Что поделаешь, кошки…

Мы приступаем к еде. Это не лучший индийский ресторан из тех, где я бывала, однако курица достаточно острая, а наан теплый и свежий, прямо из печи. В общем, меня вполне устраивает.

— Я слышал, сегодня будет снег, — говорит Люк.

— Похоже на то.

— Я смогу уговорить тебя прийти ко мне, чтобы под одеялом посмотреть какой-нибудь фильм?

Я тупо смотрю на него.

— Ты имеешь в виду секс?

Он становится пунцовым и кашляет.

Я умею очаровывать людей. По сути, у меня это очень хорошо получается. Светская беседа не заставляет меня нервничать, поэтому я задаю правильные вопросы, и люди в моем обществе чувствуют, что они уважаемы и вызывают живейший интерес. Я отлично умею лгать, и мне это нравится. Это сложный и красивый танец. И, как и танец, ложь требует концентрации и больших усилий, а также притворства — ведь надо же мне делать вид, будто мне нравится, как этот козел Стивен высасывает из меня все соки.

Однако сейчас я не хочу лгать. Не хочу быть обаятельной и душевной, и человечной. Просто хочу расслабиться.

Люк пьет воду и приходит в себя, хотя на его щеках все еще сохраняется румянец.

— Нет, — отвечает он. — В смысле да, может, и секс тоже.

Я киваю.

— Но спрашивал я тебя о фильме.

Я не люблю фильмы так, как книги. В книгах автор разъясняет, что люди чувствуют и думают, поэтому мне не надо ничего додумывать. Но среди фильмов есть те, которые попроще.

— Ладно. Что-нибудь поактивнее, а? Со взрывами?

— Ты о фильме или о сексе? — спрашивает Люк, и я опять смеюсь. Искренне. Он усмехается, как будто очень горд собой.

— И о том, и о другом, естественно.

— Приложу все силы.

— Тогда встретимся в семь.

Мы съедаем то, что было у нас на тарелках, и идем за новой порцией. Я беру большую чашку рисового пудинга. Люк этого не замечает или ему на это плевать.

Мне следовало бы потратить обеденное время на то, чтобы манипулировать Стивеном, но я рада, что вместо этого встретилась с Люком. Какое-то сегодняшнее событие выбило меня из колеи, и я не могу сказать наверняка, какое именно.

— Сегодня утром звонила мама, — вдруг говорю я. — Просила денег, и я отправила. Почему я должна посылать ей деньги, если совсем не люблю ее?

— Чувство вины, — мгновенно отвечает Люк.

— Думаю, дело не в этом.

— Это очень сильная эмоция. Нас учат заботиться о наших родственниках, как бы плохи они ни были. Так что, если тебе не хочется помогать, ты все равно будешь, потому что тебе всю жизнь талдычили, что ты должна.

Это верно. Я получаю свои поведенческие сигналы от других. Это мой способ стать менее заметной и вписаться в общество.

— Я не испытываю угрызений совести, — говорю, не представляя, как объяснить это, не рассказываю всю правду. — Просто хочу, чтобы она отстала.

Он кивает.

— Конечно. Ты уже поняла, что проще дать ей то, что она хочет.

— Но если я не буду давать ей то, что она хочет, рано или поздно она отстанет, верно? И так будет только лучше. Тогда зачем я потакаю ей?

— Ты действительно хочешь, чтобы она отстала навсегда? Тогда тебе пришлось бы отказаться от первых восемнадцати лет своей жизни. Думаю, нам всем хочется иметь фундамент, пусть треснутый и поврежденный. Мы хотим иметь доказательство тому, что произошли откуда-то, даже если пытаемся убежать от этого.

— Может быть. — Нужен ли мне фундамент? У меня ощущение, что я полностью независима. Но я чего-то хочу от этих людей. Неужели я все еще жду, что почувствую себя такой же, как остальные люди? Что у меня будет семья, родственники и душа? Для чего я сохраняю семью в своей жизни — чтобы притворяться нормальной?

— Я не разговаривал с мамой пять лет, — говорит Люк, — но все равно захожу на ее страничку в «Фейсбуке». Это то же самое, уверен.

— Ты ее любишь? — исключительно из любопытства спрашиваю я.

— Да. Она же моя мама. — Он пожимает плечами и качает головой. — Кажется, мы все идиоты.

— Что она натворила? — Даже я понимаю, что этот вопрос задавать не следовало бы. Во всяком случае, здесь и сейчас. Но мне очень хочется узнать.

Люк вздыхает и молча дожевывает кусок.

— Долгая история. Достаточно сказать, что она легко раздражалась.

Он говорил, что его никогда не били, поэтому я не понимаю, что он имеет в виду. Однако время подходит к концу, а он не изъявляет желания продолжать этот разговор.

— Я пойду, — говорю я. — У тебя в семь?

Люк встает вслед за мной и предупреждает, что заплатит по чеку.

Я чувствую себя гораздо спокойнее на пути к офису. С неба лениво летят редкие пухлые снежинки. Надеюсь, к вечеру снегопад усилится. Мне нравится картина, которую нарисовал для меня Люк. Теплое, уютное одеяло, кожаный диван и его горячее тело, а на экране взрываются здания. Думаю, ощущения будут самыми настоящими, а мне нечасто доводится испытать что-то настоящее.

Стивен ждет меня на моем этаже у лифта. Он жестом манит меня за собой и направляется к комнате отдыха, но там обедают две женщины, поэтому он идет дальше по коридору, к кладовке.

— Куда ты ходила? — Он говорит тихо, но для любого, кто нас увидит, излучает таинственность и злость.

— Обедать, — отвечаю я.

— Я сам хотел повести тебя на обед.

— А после обеда ты собирался проводить меня или посадить в такси, чтобы я добиралась сама?

— Ой, ладно тебе! — Он откидывает голову и закатывает глаза. — Ты издеваешься? Я же выпил, кажется, четыре пива!

Между прочим, шесть.

— Конечно. Я поняла.

— Ты поняла, но все равно обращаешься со мной как с дерьмом?

— Стивен, я ходила обедать. При чем тут ты?

— Разве я ни при чем, когда ты так ведешь себя?

— Чего ты от меня ожидал? Я сделала… то, а ты после этого заставил меня почувствовать себя девочкой по вызову!

— Ты сказала, что тебе надо идти! Разве я виноват?

— Я, знаешь ли, не сплю с кем попало. — Закрываю лицо ладонями, как будто плачу. Изобразить этот процесс я могу, а вот выдавить слезы из глаз у меня получается плохо. — Я хорошая девочка. На самом деле хорошая. А когда мы занимаемся такими вещами… я просто… Я хоть нравлюсь тебе?

— Слушай, хватит. Не плачь. Конечно, нравишься. Я же привел тебя в папину церковь! Зря ты всполошилась по этому поводу, ты ведешь себя глупо. Наверное, это ПМС.

— Никакой не ПМС! Я чувствую себя… я чувствую себя грязной.

— Прекрати. Ты и раньше делала это с другими парнями.

— Да, но… я даже не знаю, мой ты парень или нет.

— Естественно, я твой парень.

— Ты не попросил меня остаться на ночь.

— Прости. Зря не попросил.

Я шмыгаю носом и делаю дрожащий вздох.

— Серьезно?

— Серьезно. Джейн, ты мне очень нравишься. Я не хочу, чтобы ты так себя чувствовала.

Забавно, я вижу его эрекцию. Мое грехопадение — сильнейший повод для возбуждения. Он нечто, наш старина Стивен.

— Ты не считаешь меня шлюхой? — шепчу я.

Он хмыкает.

— Повел бы я тебя на вечеринку к папе, если б считал тебя шлюхой?

Я выглядываю в щелочку между пальцами.

— Так мы идем к нему?

— Да. Завтра вечером. Ты свободна? — Он спрашивает об этом с лукавым выражением на лице. Как будто это шутка. Разве у меня могут быть другие дела?

Я киваю.

— Да.

— Отлично. Послушай… — Стивен оглядывается, чтобы убедиться, что в коридоре больше никого нет, и наклоняется ко мне. — Вчера было чертовски здорово, детка.

— Ш-ш-ш!

— Надеюсь, если я твой парень, тут нет никакой грязи, потому что…

— Есть! — Теперь я хихикаю. — Прекрати. Ты сказал, что хочешь хорошую христианку, и я пытаюсь жить правильно.

— В этом главное то, что пытаешься.

— Да?

— Да. — Он улыбается мне. — Я сам тебя уговорил, так что ты зря чувствуешь себя испорченной.

— Все равно это грех.

— Грех, но ты доставила радость своему мужчине, а правильная жизнь как раз это и предусматривает, не так ли?

— Наверное.

Стивен подмигивает.

— Хочешь, спрошу об этом у папы?

Я возмущенно вскрикиваю и отпихиваю его.

— Ты невыносим.

— Пусть так, но я заставил тебя улыбнуться. Тебе лучше?

— Да.

— Так у тебя сегодня будет время встретиться со своим новым парнем, а, дорогуша?

Он опять поддразнивает меня, однако сегодня вечером я занята: у меня секс с другим мужчиной.

— Сегодня я не могу. Записалась в парикмахерскую, чтобы чувствовать себя лучше.

Стивен откидывает голову, смеется и с деланым раздражением произносит:

— Ох уж эти женщины…

Он не заметит, что я не постриглась. Он не учует на мне запах Люка. Если завтра я буду выглядеть более радостной, он решит, что я в восторге от его официального признания наших отношений.

Женщины. Так легко доставить удовольствие.

Я пока что не вернула прокатную машину и мне приятно для разнообразия посидеть за рулем. Еду к Люку. Отлично контролирую ситуацию, даже несмотря на то что с неба падает мокрый, тяжелый снег. В юности я привыкла ездить на машине во время ледяных бурь в Оклахоме, а потом по зимней Миннесоте. Свежий снег для меня не проблема.

Люк встречает меня поцелуем. Мы заказываем пиццу и, как было обещано, забираемся на диван под гору одеял. Он загружает новый боевик, который я еще не видела, и я придвигаюсь к нему. Не так близко, как придвинулись бы другие девицы на моем месте, но все же прижимаюсь к нему коленями и плечом.

Мне хорошо, чувствую себя почти нормальной. Однако не могу перестать задаваться вопросом, что должна чувствовать и веду ли себя как нормальный человек. Мы доедаем пиццу, выпиваем по паре пива, только у меня не получается полностью отвлечься на фильм. Я не умею быть нормальной. И знаю, что есть лишь один способ остановить мое притворство.

Когда в фильме поезд сходит с рельсов и врезается в высотку, я провожу рукой по бедру Люка. Он довольно долго позволяет мне дразнить его, прежде чем с глухим стоном сдается и затаскивает меня к себе на колени. На экране рушатся здания, а мы исчезаем под одеялами. Я наконец-то перестаю думать. Почти.

В телевизоре воцаряется тишина. Люк убирает с моего лица влажные от пота волосы и целует меня в нос.

— Тебе лучше остаться на ночь, — тихо говорит он. — Идет снег.

— Не могу.

— Потому что ты встречаешься с кем-то еще?

Вместо ответа прижимаюсь лбом к его груди и слушаю удары — бум, бум — его сердца. Человеческое тело — это причудливая головоломка из механических деталей. Такая хрупкая, что она может разрушиться в любой момент. Крохотное слабое звено может развалить всю конструкцию, однако мы идем по жизни так, словно мы небьющиеся. Странно это.

— Я просто хочу знать, есть ли у меня шанс, — говорит Люк, и я щекой чувствую, как шевелятся его губы.

— Я твердо уверена, что дело — верняк, как говорится.

— Ты же знаешь, что я о другом.

Кладу руку ему на грудь и поднимаю на него глаза.

— Вообще-то не знаю. Так ты о чем?

— Хочу знать, если ли у меня шанс на нечто серьезное.

— Я здесь только на время.

— Так ты точно после всего вернешься в Малайзию?

— Да.

Он изгибает бровь.

— Ты только что взяла кошку. Сможешь увезти ее с собой?

— Вероятно.

— Судя по тому, что ты этого даже не выяснила, я подозреваю, что ты сама не уверена в своих планах.

Прав ли он? Вряд ли.

— Послушай, я не предлагаю стать друг для друга единственными и думать о будущем. У нас с тобой уже было несколько встреч. Я просто хочу знать, собираешься ли ты обручиться с другим парнем и заблокировать все мои сообщения.

Мысль о том, что я предпочту Стивена и прогоню Люка, вызывает у меня смешок. Он улыбается, в уголках его глаз собираются морщинки.

— Я не намерена обручиться и заблокировать твои сообщения.

— Ясно, хорошо. Однако все… сложно?

Люк не давит на меня, и мне это нравится. После одной недели секса он не пытается заявить на меня свои права как на свою собственность. Я не могу рассказать ему правду, зато могу предложить вполне приемлемую ложь.

— Я встречаюсь со своим начальником. С парнем, который взял меня в этот проект.

— Это серьезно?

— Нет. Это несерьезно. Но разрыв с ним приведет к напряжению, которое мне не нужно. А мы с тобой… мы просто встречаемся.

— Ну, в техническом плане мы старые друзья.

Люк шутит. Его глаза продолжают улыбаться. Он некрепко обнимает меня, как будто знает, что я могу встать и уйти в любой момент. И его это вполне устраивает.

— На самом деле я не создана для отношений, — говорю я.

— Как это?

— У меня все это плохо получается. — Не знаю, как сказать о большем, поэтому просто кладу голову ему на грудь.

— Из-за твоей семьи?

Ну, да. Наверное. Последнее исследование по социопатии возлагает часть вины на гены, а часть — на окружающую среду. Поведение обоих моих родителей характеризуется патологическим уровнем эгоизма и беспечности. Они соединили свои дерьмовые гены, потом сдобрили это здоровенной порцией невнимания и эмоционального насилия, и получилась я.

— Моя семья очень своеобразная, — наконец отвечаю я.

— Опять с ними какие-то проблемы? — спрашивает Люк.

— Не сегодня.

— Хорошо.

Он целует меня в макушку, и мы несколько минут уютно лежим рядышком, а потом меня охватывает беспокойство, и я сдвигаюсь на свою половину дивана.

— Можешь остаться, — снова говорит Люк.

Я не люблю оставаться. Предпочитаю уходить сразу же после секса, однако сейчас мною владеет какая-то странная апатия. Мне комфортно, и у меня нет желания одеваться. Наш секс только что закончился, а ложиться спать рано.

— Что будем делать?

— Что угодно. Посмотрим еще один фильм. Поедим мороженого. Поболтаем.

Я оглядываюсь и замечаю большой книжный шкаф.

— А мы можем просто почитать?

— Почитать?

— Да.

— Конечно. Возьмешь какую-нибудь из моих книг?

— У меня своя.

Люк улыбается.

— Тогда будем читать.

— Хотя мороженого тоже можно поесть.

— Очевидно.

— И… — Устремляю взгляд в сторону ванной. — Я заметила, что у тебя большая ванна. Очень скучаю по своей большой ванне, что у меня в Малайзии.

Он вытягивает руку в приглашающем жесте.

— Купайся, сколько хочешь.

Может, я предложу ему присоединиться ко мне. Я еще не решила. А может, гораздо интереснее будет подразнить его: пусть слушает, как я, голенькая, плещусь в горячей воде, пока ему не захочется подхватить меня, мокрую, на руки и уложить в постель…

Однако пока что мы устраиваемся под одеялами и читаем. Мне не надо думать о том, что говорить и делать. Я просто наблюдаю за другими людьми на расстоянии страницы. Расслабляюсь и погружаюсь в книгу. Люк время от времени поглаживает мою ногу. Ощущение, как от кошки. Мне нравится.

Встаю рано и ухожу прежде, чем просыпается Люк. Чары разрушены. Я — не настоящая девушка, и весь этот уют был временным.

Сегодня нужно вернуть прокатную машину. Мне по средствам арендовать ее сколь угодно долго, однако есть вероятность того, что Стивен увидит меня за рулем и начнет задавать вопросы.

Вчера вечером, в девять, он написал сообщение, но я проигнорировала его. Едва вхожу в свою квартиру, тут же пишу ему:

Я посылаю в ответ смайлик с высунутым языком.

Стивен присылает три смайлика в виде розового сердечка. Предполагается, что я должна растаять от этого. Я представляю, как отправляю Стивену фото того, что Люк делал со мной вчера вечером после ванны, и смеюсь. Если б я так поступила, Стивен тут же порвал бы со мной, однако — будем честными — фото его сильно возбудило бы.

Отправляю ему большое, жирное сердце и добавляю, что мы увидимся позже. После этого включаю свой ноутбук и наблюдаю, как Стивен онанирует в кровати. Энергично двигая рукой, он смотрит в свой телефон, и я чертовски хорошо знаю, что его возбуждает совсем не наша переписка. Интересно, какое порно ему нравится? Уверена, рано или поздно он заставит и меня посмотреть его.

После того как Стивен подтягивает вверх пижамные брюки, я просматриваю ночные записи. Там ничего интересного. Он пришел домой, переоделся в шорты и исчез в тренажерном зале. Потом снова появился, сделал себе сэндвич и долго смотрел телевизор.

В полдевятого ему позвонили. Я слушаю, как он советуется с кем-то из прихожан. Надеюсь на пикантные подробности, однако разговор крутится вокруг Иисуса и необходимости быть опорой для семьи даже в финансовый кризис.

Скучно. И все же Стивен мастер потрепать языком. Вообще-то я думаю, что его религиозные верования искренни. Такое впечатление, что он всей душой радеет за прихожанина на том конце линии. Зато женщины — это его проблемная зона. И еще двуличие.

Я смотрю, как Стивен заканчивает разговор и что-то пролистывает на своем экране. Господи, может, сейчас я узнаю что-нибудь полезное? Плохо представляю, каким образом ускорить развитие событий, а неопределенности я не люблю.

Надо бы устроить большую стирку и сходить в магазин, но мне становится скучно от мысли о домашних делах. Еще мне скучно смотреть, как Стивен прихорашивается. Немного брожу по Интернету, а потом открываю файл с фотографиями Мег.

Она постоянно присылала мне селфи, однако в папке есть и те фото, что она постила в «Фейсбуке». Фото, где Мег смеется, улыбается, выглядит ужасно сексуальной. Есть фото, на которых мы с ней вместе; только я не боюсь, что Стивен узнает меня, если увидит снимки на страничке Мег. Когда я настоящая, у меня темные, почти черные волосы и много косметики. Если бы он был женщиной или мужчиной, которого интересуют другие люди, то, возможно, узнал бы мои черты, несмотря на холодно-розовый макияж и высветленные пряди. Ведь Люк узнал. Однако Стивену настолько плевать на других, что он не видит женщину под дурацким пастельным платьем и блеском для губ.

Я кликаю на фотографии, хотя давно помню все. Вот Мег в бикини, корчит глупые рожицы. Вот она в горнолыжном костюме с сияющими глазами, которые выделяются на замотанном шарфом лице. А вот она в профиль, смотрит куда-то вдаль, немного грустная и потерянная…

После ее смерти я собрала в резервную копию все фотографии, так как до ужаса боялась, что потеряю телефон и Мег исчезнет навсегда.

Я знаю, что она исчезла навсегда. Знаю. Ее больше нет в этом мире, и у меня остались только фотографии. Так что я одна.

Я была одна и раньше. Я ухожу от людей. Оставляю их позади себя. Но сейчас оставили меня.

Открываю фотографию, где Мег улыбается в камеру. Ветер собирает ее светлые волосы в косы и поднимает их над ее головой. Снимок сделан на озере в мой последний приезд. На следующем фото мы с ней вместе. Я загорелая и улыбаюсь, обнимаю ее за плечи, а она положила голову мне на плечо. Обычно Мег сияла, когда находилась рядом со мной, но в тот день мы обе пытались выдавить из себя улыбки. Нас одолевала печаль. Меня — из-за кровоточащей раны, что оставил в ее душе Стивен.

До сих пор ощущаю запах шампуня, исходивший от ее волос, которые ветер бросал мне в лицо. То был хороший день, на самом деле хороший, только, очевидно, недостаточно хороший…

Я хочу вернуть его.

Если такова любовь, то она ужасна. Почему люди так гоняются за ней? И почему мне все время хочется быть такой же, как все? Мег испытала дикую боль, когда Стивен перестал отвечать на ее звонки. Она испытывала такую же боль, когда умер ее дедушка. Я прижимала ее к себе, когда она плакала, хотя ее слабость ставила меня в тупик.

Такова она. Любовь. Она — слабость. Ранимость. Она ждет, что ей неизбежно будет нанесена рана, а потом молится, чтобы эта рана когда-нибудь зарубцевалась.

Я не молюсь и ненавижу ждать.

Открываю фотографию, которую передвинула в самый конец. Это селфи Мег. Она на вытянутой руке держит телефон, чтобы поймать в объектив и Стивена. Целует его в щеку, ее глаза прищурены от улыбки, а Стивен хмыкает в камеру.

«Я и моя Радость!» Вот такую подпись она сделала под снимком. Ее Радость. Человек, который медленно, по кусочку отщипывал ее изменчивое самоуважение. Язвительный комментарий по поводу ее внешности, ума, выбора, хобби. Острый вопрос по поводу ее сексуальной жизни. Затем крошечное одобрение, чтобы смягчить боль. Точно так же пытается Стивен поступить и с моей самооценкой.

Мег с радостью менялась ради него. Она стала носить более длинные юбки и перестала встречаться со своими незамужними подругами. Она варила собственный кофе со льдом, чтобы не тратить деньги в «Старбаксе». Она прекратила работать по вечерам в баре, хотя именно в это время получала самые щедрые чаевые. «Слишком много пьяных мужиков, — объясняла мне Мег. — Там небезопасно». И это говорит девчонка, которая не давала себя в обиду, в восемнадцать лет работая в захудалом ночном клубе!

И, естественно, она стала ходить в церковь. Она нашла Господа и обнаружила, что вся ее прежняя жизнь была нечестивой и греховной. Почему-то грешить со Стивеном было можно, в расчет это не бралось. Уверена, он подводил под это вполне прочную базу, особенно когда ставил ее на колени и требовал, чтобы она делала его счастливым. Вероятно, Мег ни разу не усомнилась в его объяснениях.

Я смотрю в ухмыляющееся лицо Стивена. Самодовольный изгиб губ. Властный блеск в глазах.

Мы были в домике, когда он прислал ей голосовое сообщение. Я прослушала его после того, как Мег отшвырнула телефон и убежала в ванную плакать.

Открываю на ноутбуке приложение для камер и наблюдаю, как Стивен смазывает гелем волосы. Насвистывает. Доведя прическу до идеального состояния, заправляет кровать и потирает руки, словно по окончании большого проекта. Как же он удовлетворен своей аккуратной маленькой жизнью!

Мне не терпится увидеть, как она превратится в вонючую кучу дерьма.

Появляется моя кошка и, выказывая свое одобрение, трется об меня щекой. Она все отлично понимает. Убивать приятно, но еще приятнее поиграть перед этим со своей жертвой.

— Это платье подойдет?

Платье светло-серое и приталенное. Юбка до колен, корсаж открывает небольшую часть ложбинки. Поверх платья я надеваю белый кардиган и изящный кулон — золотой филигранный крестик, купленный мною сегодня утром.

— Отлично. Только не снимай кардиган.

— О. Мне кажется, так красиво. — Я легким движением сбрасываю кардиган с голых плеч. Стивен отводит взгляд от светофора и любуется моей грудью.

— Да, красиво, но это же не какой-нибудь убогий бар… На тебе есть бюстгальтер?

— Да! — восклицаю я. — Он без бретелек. А ведь здорово!

— Не снимай кардиган.

— Вот так, значит… — Надуваюсь. — Я… я думала, тебе понравится, вот и все. Это же важное мероприятие.

Стивен хлопает меня по коленке, а потом кладет руку на мое бедро.

— Платье мне очень нравится, детка. Ты покрасуешься в нем передо мной потом, ладно? Без кардигана. Покажешь мне, как ты прекрасна.

Я хихикаю и сбрасываю его руку, когда он пытается продвинуть ее выше.

— Ты ведешь себя плохо.

— Это точно, зато вечером я буду вести себя наилучшим образом, договорились? Там будет много важных людей.

— Ясно.

— Не пей.

— Ох… Ладно. Если тебе так хочется.

— Там будет не твое обычное окружение.

Я киваю, как будто не бывала на многочисленных приемах в американском посольстве в Малайзии и не встречалась там со знатью со всего мира. Да, для меня это были веселые тусовки. Надеюсь, сегодня я смогу не потерять свои трусики посредине беседы о местной торговой палате.

Всю неделю Стивен вел себя великолепно, был ласков и по большей части добр, так что дела идут своим чередом. Я планирую переспать с ним сегодня.

Поворачиваю голову и смотрю, как за окном скользит мир.

Темнеет, и на улицах загораются фонари. Весь снег, что выпал за неделю, растаял, но успел своим весом сорвать листья, и теперь город выглядит блекло.

Мы выезжаем из города на автостраду и едем к домам с садами попросторнее. В глубине микрорайона, где стоит дом пастора Хепсуорта, сады уже размером с мини-поместья; участки тут не меньше акра.

— Ты здесь вырос? — спрашиваю я.

— Нет, папа купил этот дом, когда снова женился. Мне тогда было двадцать, так что я жил здесь, пока учился в колледже. А вырос я в нескольких кварталах от церкви.

Ближе всего к церкви стоят дома c разноуровневой планировкой, построенные в восьмидесятые годы двадцатого столетия, и я задаюсь вопросом, не поэтому ли он купил себе точно такой же дом.

— Твоя мама в Рочестере? — спрашиваю.

— Угу.

— Ты часто видишься с ней?

— Не особо. Она сделала свой выбор.

— Но она же твоя мама.

— Она была дерьмовой мамой.

— О, нет! Я не понимаю. Она… она что, пила?

— Нет, но она причинила горе моему отцу и погубила нашу семью. Она не заслуживает того, чтобы изображать из себя мамочку.

— Между прочим, Господь учит прощать.

— Господь велел побить камнями прелюбодеев. Думаю, это золотая середина — устраивать праздники без нее.

Ну и ну.

Стивен на мгновение берет мою руку в свою.

— Когда у меня будут дети, я не допущу, чтобы они общались с женщиной, которая не имеет понятия о верности и браке. А ты бы допустила?

— Не знаю. Моя мама разводилась пару раз, но она хороший человек. Из нее получится отличная бабушка.

— Хочешь сказать, что пока твоя мама была не замужем и встречалась с разными мужчинами, ты на ее примере познавала главные ценности?

— Я… — Точно так же я думала про мать Мег, но все не так просто. Мои родители превратили мою жизнь в ад, но они и ночи не провели отдельно друг от друга, насколько я знала.

— Значит, так и было, — говорит Стивен. — Тебя растлили, да?

Он произносит это самодовольно. О, он придал мягкости своему голосу, чтобы изобразить сочувствие, но я слышу в нем ханжеские нотки. Не удивлюсь, если он заявит, будто меня с младых ногтей учили чувствовать себя отбросом общества.

Опускаю голову и не отвечаю.

— Кто это был? — спрашивает он.

— Прекрати, Стивен. Я не хочу говорить об этом.

— Почему?

— Мне стыдно.

— Мне ты можешь рассказать. Если собираемся вместе строить будущее, мы должны быть честны друг с другом. И Господь уже простил тебя. Ты это знаешь.

— Знаю.

— Ты же не виновата в том, что твоя мама вела такой образ жизни. Это был кто-то из ее мужчин?

— Нет.

— Отчим?

Я судорожно сглатываю и киваю.

— Но это… было не так ужасно, наверное. Он просто дотрагивался до меня. Он не… ну, ты понимаешь…

— Сколько тебе было?

— Двенадцать.

— Боже…

Все это неправда. Это был не отчим, и дело не ограничивалось прикосновениями, и мне было совсем не двенадцать. Мне было семь, и это был здоровенный мужик, который в тот год снимал комнату в нашем двухсекционном трейлере. Когда мама объяснила мне, что он будет сидеть со мной в тех случаях, если она и папа решат выйти в город, я испытала облегчение. Огромное облегчение. Я ненавидела, когда они исчезали на несколько дней. Однако мое облегчение длилось не дольше месяца.

Так что к тому моменту, когда мне исполнилось двенадцать, я уже поняла, что могу использовать свою сексуальность против мужчин. Что нужно использовать ее против них, иначе они используют ее против меня.

Либо они, либо я — и я была полна решимости никогда не допустить, чтобы это были они.

— Вот тогда я и начала ходить в церковь, — солгала я. — Я знала, что что-то не так. Просто хотела, чтобы кто-то защитил меня, и Господь был… В общем, я начала ходить в церковь с подружкой из школы, и Господь казался мне единственным хорошим человеком на свете. Я молилась изо всех сил. И в итоге отчим ушел.

Стивен сжимает мою руку. Он сворачивает на длинную улицу и паркуется в конце вереницы блестящих новеньких машин. Поднимает мою руку и поворачивается ко мне лицом, прежде чем поцеловать мои пальцы.

— Джейн, я хорошо умею защищать людей.

Я киваю и плотно сжимаю губы, делая вид, будто пытаюсь не разрыдаться.

— И я хороший человек.

— Знаю.

— Может, Господь привел меня в твою жизнь, чтобы я заботился о тебе.

— О, Стивен, — вздыхаю я. Опускаю голову, шмыгаю носом и прерывисто выдыхаю. — Это действительно было бы здорово.

— Джейн, я знаю, что мы просто встречаемся несколько недель, но у меня такое ощущение, будто меня призвали позаботиться о тебе. Наставить тебя на путь. Я не такой, как другие парни, с которыми ты встречалась. Я верю в приверженность. Я верю в любовь и уважение.

Все еще пряча лицо, я судорожно вздыхаю.

— Это мне в тебе и нравится.

— А ты уже нравишься моему папе. Для меня это очень много значит.

— Он мне тоже нравится.

— Сделай так, чтобы сегодня я гордился тобой, детка. — Он обнимает меня и целует в щеку.

— Постараюсь.

— Хорошая девочка.

Вот об этом всегда и мечтала Мег. О хорошем мужчине, который защитит ее. О достойном муже, который будет заботиться о семье. Об этом она грезила с детства. Я видела ее дневники — Мег начала вести их, когда была маленькой, — с картинками подвенечных платьев, викторианских домиков и очаровательных детских. Я дразнила ее, а она смеялась, однако хранила эти дневники всю жизнь.

Стивен мечтал вместе с ней. Они обсуждали свадьбу, решали, сколько у них будет детей. Он рассказывал ей, что ему ужасно хочется стать таким же замечательным отцом, как его отец. Даже нарисовал картину о том, как его первого сына крестят в Объединенной церкви Христа, как во время обряда дедушка собственной рукой очищает младенца от греха…

Не знаю, верил он во все эти мечты или просто играл с ней. Мне плевать. Так или иначе, в те дни, когда у него было хорошее настроение, он разжигал ее, а когда злился, этими самыми фантазиями об их совместном будущем рвал ей сердце. Он отлично знал, чего хочет Мег, и терроризировал ее собственными детскими мечтами.

Ему кажется, будто он знает, чего я хочу. Он думает, что я пойду на все ради этого.

Мы в сумерках идем к большому белому особняку, обведенному по всему периметру террасой. Желтый свет манит уютом. Я слышу слабый смех внутри.

— Стивен, — шепчу, дергая его за руку и останавливая. Настало время ясно дать ему понять, как сильно мне хочется увидеть хотя бы скудные проявления привязанности. — Я люблю тебя.

Он улыбается, берет в ладони мое лицо, на мгновение замирает и нежно целует меня. Он не отвечает так, как следовало бы, но довольно долго ласково смотрит на меня, прежде чем обхватить меня за талию и повести к парадному крыльцу. Вид у него довольный, чего и следовало ожидать. Я уязвима и вся в его власти.

Прием проходит именно так, как я и думала. Над тихой, нечеткой музыкой плывет гул голосов. У входной двери есть маленькая комнатка, где все оставляют верхнюю одежду. Перед нами целое море белых людей среднего возраста. Между взрослыми тут и там снуют дети.

Я держусь поближе к Стивену, который общается с гостями. Большинство из них держат в руке бокал, но мне запрещено прикасаться к спиртному. Ничего, через час оторвусь в ванной. Не очень-то люблю наблюдать за тем, как другие делают то, что хочется делать мне.

Если б я на самом деле была Джейн с низкой самооценкой, этот прием показался бы мне волшебным. Вероятно, Хепсуорты считают себя верхом среднего класса, хотя на взгляд почти всех жителей этой страны они богачи. В окне видны фонари, освещающие открытый бассейн. Хепсуорты, наверное, пользуются им несколько месяцев в году, если вообще пользуются. На полах паркет из твердых пород дерева; его венчают плинтусы, которые напоминают глазурь на свадебном торте. В доме есть и столовая, и кабинет, и просторная комната со всякой электроникой, аудиосистемой и большим телевизором, и, естественно, гигантская кухня с двумя мойками и встроенным холодильником.

Все это олицетворяет ту самую жизнь, которая будет у меня, если я научусь быть такой, какой хочет видеть меня Стивен. Если смогу угождать ему, если не буду злить его, если буду жить правильно.

Стивен взглядом находит отца и энергично машет ему через всю комнату, как университетскому приятелю, с которым давно не виделся. Насколько мне известно, Стивен встречался с ним в среду на библейском уроке. Они испытывают непомерную любовь друг к другу, и я начинаю думать о том, что, возможно, их отношения могу стать ключом к падению Стивена.

— Пап! — Мы пробрались через толпу к пастору Хепсуорту, чтобы они с сыном могли обняться и похлопать друг друга по спине. Я скромненько стою рядом.

— Вижу, ты привел сюда свою красавицу-подружку, — говорит пастор.

Смущенно улыбаюсь.

— Спасибо за приглашение, пастор Хепсуорт.

— Добро пожаловать, дорогая. Я рад, что вы пришли.

— У вас очень красивый дом. Стивен рассказывал мне, что ему посчастливилось жить здесь, пока он учился в колледже, хотя вырос он не здесь.

— Да, когда Стивен был юношей, мы жили поскромнее, но Господь обязательно вознаграждает верных Ему.

— Да, это действительно так. Никто не может превозносить вас больше, чем превозносит Стивен, сэр. Вот бы у меня был такой же отец, когда я была маленькой…

Он сочувственно кивает.

— Боюсь, мир сильно изменился; он не такой, как раньше.

— В этом вы правы. — Я чуть-чуть придвигаюсь к нему и кладу руку на его предплечье. — Я хочу, чтобы вы знали: с детства церковь была для меня священным местом, и я уверена, что многие молодые женщины видят в вас своего отца. Со мной было бы именно так. — Киваю и продвигаю свою руку ближе к его запястью. — И я хочу сказать вам спасибо за это.

Его глаза слегка увлажняются. Он берет мою руку в свои и сжимает.

— Ваши слова очень много значат для меня. Стивен, эта девушка прелесть.

— Это точно, — соглашается тот.

— Ой, перестаньте, — я хмурюсь. — Вы вгоняете меня в краску.

Ни в какую краску он меня не вгоняет, но моих слов достаточно, чтобы это выглядело правдой. Свободной рукой на мгновение обхватываю его руку и провожу пальцами по костяшкам, прежде чем он выпускает мои руки.

Стивен гордо улыбается.

Они принимаются обсуждать церковные дела, а я рассеянно оглядываюсь по сторонам, делая вид, будто не слушаю их. Но я слушаю.

Перед приездом в Миннеаполис я думала, что смогу подстроить так, чтобы Стивена уличили в растрате и отправили в тюрьму, однако сейчас не вижу способа осуществить это. Он работает в стандартной, среднего уровня компании с распределенной структурой и многоуровневой защитой. Финансовый отдел располагается в штаб-квартире в Нью-Джерси, и именно там выписываются все чеки, причем процесс их выписки кажется не менее сложным и трудоемким, чем роды. Своего счета у Стивена нет. Он не распределяет фонд заработной платы. Он даже не может переложить деньги из одного департамента в другой.

Но церковь… в церкви наверняка более свободные стандарты бухгалтерского учета, и есть фонд со свободными средствами, из которого оплачиваются расходы семейства Хепсуортов. Возможно, мне удастся переправить некоторую сумму с этого фонда на личный счет Стивена. А может, просто выписать на него несколько чеков из того фонда. У меня неплохо получается подделывать документы.

— Если тебе интересно, в следующие выходные хижина Дэниела свободна, — слышу я слова пастора. Стивен оживляется.

— Серьезно? Я бы с радостью выбрался.

— Куда выбрался? — спрашиваю я.

— На оленя, — бросает он мне с таким видом, будто я помешала важному разговору.

— О, нет! — вскрикиваю я. — Ты будешь стрелять в них, да?

Оба снисходительно смеются.

— Естественно, буду, — отвечает Стивен.

— Но они такие милые!

— От них куча неприятностей. Тебе известно, сколько автомобильных аварий происходит из-за них каждый год?

— Но…

— Откуда, как ты думаешь, та еда, что ты ешь? — спрашивает Стивен. — Из супермаркета? Это мясо тех животных, которых убивают люди.

— Я это знаю. — Слегка надуваюсь, и пастор Хепсуорт хлопает меня по руке.

— Вот поэтому мужчины охотятся, а женщины — нет.

Стивен подмигивает.

— Может, стоит научить ее охотиться и немножко закалить…

— Не надо, — протестую я, но потом понимаю, что мне предоставляется шанс. — Хотя… я всегда хотела научиться стрелять.

— О, нет! — восклицает пастор Хепсуорт. — Она с каждой минутой становится все лучше и лучше. Может, и стоит дать ей несколько уроков…

— Я могла бы поехать в ту хижину вместе с тобой, — предлагаю я.

Стивен откашливается.

— Джейн, это было бы не совсем прилично.

Ой. Промашка вышла. Я же не та, которая спит со своим парнем.

— Конечно. Я просто…

— Думаю, для начала хватит дня на стрельбище, — предлагает пастор Хепсуорт. — Или на рыбалке.

— Да, наверное. — Наступает неловкое молчание. — Что ж, — бормочу я, — попробую найти вашу жену и поздравлю ее с днем рождения.

— Отличная идея, — говорит Стивен, отворачиваясь от меня и возобновляя разговор с отцом.

Меня отвергли за мой проступок. Какое же быстрое наказание…

С улыбкой иду прочь. Стивен явно хочет, чтобы отец видел в нем лишь идеального сына-христианина. Я даже немного удивлена тем, что он впустил в свой дом Мег. Правда, однажды она сказала мне, что его семья не подозревает об этом. Вероятно, он заставлял ее хранить свои вещи в коробках в кладовке, на тот случай если к нему вдруг заглянет отец.

Я знаю, что Стивен еще нескоро отлипнет от отца, поэтому беру с буфетной стойки бокал с белым вином и брожу по дому. Нахожу еще одну просторную общую комнату и в конце коридора, рядом с постирочной, еще один кабинет.

Проскользнув внутрь, закрываю дверь на замок и включаю свет.

Потягивая вино, методично осматриваю содержимое ящиков письменного стола, но все документы старые, пятилетней давности. Однако одна интересная находка все же есть. Медицинские счета и направления от специалиста по бесплодию. Не такой уж большой сюрприз, когда пожилой дядька пытается обрюхатить молодую жену. И все же все это может оказаться полезным. Я сую документы в сумочку.

Выхожу в коридор и сталкиваюсь с одной из нанятых официанток, появившейся из задней двери.

— Утягивающее белье, — жалуюсь ей. — Постоянно куда-то съезжает.

Она смеется.

— Это точно. Я в конечном счете не выдержала, послала его куда подальше и перестала носить.

Мы даем друг другу «пять». Затем я возвращаюсь к толпе гостей и, отставив пустой бокал из-под вина, замечаю Ронду, именинницу. В церкви она была словно в броне, а сегодня выглядит значительно мягче. И моложе. Она действительно всего на несколько лет старше Стивена, и это в полной мере объясняет, почему он напрягается, когда я называю ее мачехой.

Жемчужно-зеленое платье с запахом подчеркивает ее стройную фигуру. Сегодня ее макияж более естественный, хотя помада все равно яркая. В ее улыбке нет чопорности, и я подозреваю, что бокал в ее руке — не первый за вечер.

Дожидаюсь, когда удалится седовласая матрона, с которой беседует Ронда, и подхожу.

— С днем рождения, миссис Хепсуорт. — Она поворачивается ко мне. На ее губах вежливая улыбка. — Я Джейн, — напоминаю я ей. — Подруга Стивена.

— Ах, конечно. Джейн. Спасибо.

— У вас очень красивый дом. Спасибо за приглашение. Это честь для меня.

Она поводит одним плечом — как-никак это не она пригласила меня.

— Рада, что смогли прийти. Позвольте предложить вам выпить. — Она подает знак одному из скользящих по комнате официантов и берет для меня бокал красного.

— Даже не знаю, миссис Хепсуорт, можно ли мне…

— Ой, ради бога, зовите меня Рондой. Мы с вами тут самые младшие.

Я киваю и беру вино. Естественно, она права. Это ее день рождения, а все гости — сверстники Роберта Хепсуорта, не считая детей. Неужели муж держит ее взаперти, красивую птичку в красивой клетке? Это было бы обоснованно, если вспомнить, чем закончился его первый брак. Он не настолько сильно доверяет своей стройной молодой жене, чтобы позволить ей свободно и легко скитаться по миру.

— Так вы встречаетесь со Стивеном? — спрашивает она.

— Да. — Я делаю глоток вина, осторожно, как будто не привыкла пить алкоголь.

Она секунду изучает меня, никак не выражая своего одобрения по отношению к пасынку.

— В наши дни трудно встретить хорошего, стоящего мужчину, — подсказываю я ей.

— О, действительно, — говорит Ронда. — Очень трудно. — Допивает вино и тянется за новой порцией. Официант останавливается и подает ей полный бокал. Ронда салютует мне им. — За мужчин Хепсуортов, — говорит она. — За таких стоящих…

Она явно пьяна и, очевидно, счастлива со своим мужем не на все сто процентов. Я пользуюсь ее тостом, чтобы ополовинить бокал. Она делает то же самое.

— Давно Стивен не приводил сюда свою девушку. Должно быть, вы особенная.

— О, не знаю, но… но мне приятно думать, что он…

— Вы ранимая, — говорит Ронда. — И немного потерянная.

— Что?

Она смеется и машет бокалом.

— Ничего.

Что ж, она ухватила, к какому типу тянет Стивена. Теперь мне понятно, почему он не очень-то к ней расположен.

— Миссис Хепсуорт…

— Ронда, — напоминает она.

— Ронда. Да. Я…

— Джейн, — слышу сзади. Мое имя в устах Стивена звучит как команда. Предполагается, что я должна быстро принять стойку «смирно», что и делаю.

Хотя у него в руке бутылка с пивом, он бросает сердитый взгляд на мой бокал с вином.

— Я выпила за Ронду, — быстро говорю я.

Его сердитый взгляд мечется между мной и мачехой.

— С днем рождения, Ронда, — вымучивает из себя он.

— О, спасибо, Стивен. Ты такой внимательный… — Она допивает вино и отдает ему пустой бокал. — Пойду проведаю своего мужа.

— Она действительно милая, — говорю я, как только она отходит.

Стивен ставит бокал Ронды на стол и поворачивается ко мне.

— Я же просил тебя не пить.

— Ронда подала мне бокал и попросила выпить вместе с ней, а я не хотела показаться невежливой.

— Ты не хотела быть невежливой с ней, но проявила неуважение ко мне?

— Да я и не пила вовсе. Видишь? — Я слишком резко выставляю перед собой бокал, и немного красного вина выплескивается на мой белый кардиган. — Ой, только не это! Моя кофта!

— Да ты пьяна в стельку! И где, в доме моего отца!.. Великолепно. Сними это, пока тебя не увидели.

— Я не пьяна, — уверяю я его. — Сделала всего несколько глотков. — Нервничая перед лицом возмущенного Стивена, поспешно расстегиваю пуговицы на кардигане. — Прости, — говорю. — Просто не хотела обидеть ее в день рождения, вот и все.

Когда я снимаю кардиган, он оглядывает мое платье.

— Замечательно. Ты выглядишь жирной шлюхой, и я даже не могу увезти тебя отсюда, потому что мы только что приехали.

Господи, у меня всего лишь десятый[21] размер… Этому типу надо бы научиться держать себя в руках.

— Пожалуйста, не говори так, — шепчу я.

— Я попросил тебя надеть кардиган и не пить. Вот и все. Всего две простые просьбы.

— Может, Ронда даст мне что-нибудь взамен…

— Если ты влезешь в ее размер.

— Стивен, пожалуйста, не злись на меня.

Он вдруг впивается в меня взглядом. Похоже, он уже слышал эти слова. Вероятно, Мег повторяла их сотни раз.

— Это ты вынуждаешь меня злиться. Ты поступила подло по отношению ко мне, — шипит он.

— Прости. — Я уже молю его. — Прости, — тянусь к его руке. — Вино пролилось случайно. Пожалуйста, не сердись. Прием замечательный, твой папа такой любезный и вечер великолепный.

Стивен немного успокаивается. Я говорю правильные вещи, молю его о прощении, восхваляю его отца, беру на себя ответственность.

— Сейчас ноябрь, — отрывисто говорит он. — Зачем ты надела такое платье?

— Я надела его для тебя. Я думала, оно красивое… Вот и все.

Стивен кивает.

— Хорошо еще, что сзади нет выреза до попы.

Я придвигаюсь к нему поближе.

— Между прочим, мы пили за тебя.

— Кто?

— Я и Ронда. — Это приводит его в изумление. Он хмурится, глядя в ту сторону, куда она ушла. — Мы пили за мужчин Хепсуортов.

Стивен плотно сжимает губы и злым взглядом обводит комнату. Я ожидала совсем другой реакции.

— Она была прихожанкой? Это в церкви они познакомились?

— Да. Она пришла работать в церковь после окончания муниципального колледжа.

Ой. Традиционный роман «пожилой босс — молодая секретарша». Как мило и как старомодно…

Стивен подносит ко рту бутылку, но там оказывается пусто.

— Давай я принесу тебе еще пива, дорогой, — говорю я.

Беру пустую бутылку и иду на кухню за напитком для своего мужчины. На столе стоит праздничный торт. Я насчитываю тридцать пять свечек. Стивену тридцать два. Это значит, что его отец женился на двадцатитрехлетней, когда Стивену было двадцать, и она приобрела власть в доме. Очевидно, Стивен думает, что она охотница за деньгами, а она думает, что он козел. Скорее всего, оба правы.

Собиралась сегодня остаться на ночь у Стивена, но теперь все испорчено. Проклятье… Я хочу продолжать наши отношения, однако он уже успел получить удовольствие от моего унижения, когда насмехался над моей внешностью и отчитывал за выпитое вино. Я не могу быть слишком легкой добычей, иначе ему станет скучно. В этом и заключается основная опасность, когда имеешь дело с женоненавистником.

Для него мотивационные факторы — это секс и унижение другого человека, однако самый главный фактор — это одобрение отца, и я могу воспользоваться этим. Нахожу пастора около огромного камина, в котором ревет огонь. Ночь холодная, но в комнате слишком много народу, и он обливается потом.

— Пастор Хепсуорт, я несу пиво для Стивена. Принести вам что-нибудь выпить?

Его взгляд скользит по моим плечам. Он заметил изменения в моем наряде, однако вожделения не испытывает. По-доброму улыбается, вытирая рукой пот со лба.

— Очень любезно с вашей стороны, моя дорогая. Я бы выпил виски с содовой.

— Сейчас вернусь!

Я спешу к Стивену. Отдаю ему пиво и одаряю его сияющей улыбкой.

— Я пообещала твоему папе принести выпивку, так что подожди меня секунду, дорогой…

Он хлопает глазами.

— Моему папе?

Я нахожу бар — он организован в углу столовой — и прошу приготовить виски с содовой, виски побольше. Ожидая, слежу за Стивеном, который пробирается к отцу. Он вынужден то и дело останавливаться, чтобы перемолвиться парой фраз с гостями.

Он опять само очарование, изображает из себя важного дьякона Объединенной церкви Христа. Я возвращаюсь к пастору до того, как до него доходит Стивен.

— Я сама смешала, специально для вас, — говорю, подмигивая.

— Спасибо, моя дорогая. — Он делает глоток, и его брови взлетают вверх, однако он быстро опорожняет стакан, продолжая обливаться потом.

— Можно задать вам один вопрос по поводу вашей работы? — спрашиваю я, глядя на него расширенными глазами.

— Конечно.

— Вы работаете над проповедью всю неделю? Или ждете, когда на вас снизойдет озарение?

Пастор приосанивается и читает мне миниатюрную проповедь про сосуд для слова Божьего. Я ловлю каждое слово, давая ему понять, какая он важная персона. Киваю и поедаю его взглядом. Он обдумывает все фразы. Эти слова много для него значат. Он не притворяется — во всяком случае, в этом.

— Ой, это так пугает, — выдыхаю я.

— Глупости.

— Это так важно… Та работа, что вы делаете.

— Если человек откроет свое сердце Господу, Он сам потечет через него. Я всего лишь сосуд, моя дорогая. Вы завтра собираетесь на службу?

— Мне надо придумать, как доехать. — Я прикусываю губу и складываю руки. От этого движения моя грудь приподнимается, и его взгляд задерживается на ней. На губах пастора появляется слабая улыбка, прежде чем он отводит взгляд. — Но мне очень нравится слушать вас, так что я постараюсь. — Похлопывает меня по руке. — Уверен, вас опять подвезет Стивен.

— Надеюсь, сэр. Принести еще? — Я обхватываю рукой стакан и касаюсь его пальцев.

— Вы не обязаны… — начинает он, но все же выпускает стакан. Заказываю тот же напиток, а когда возвращаюсь, Стивен ждет меня вместе с отцом.

Лицо пастора проясняется, когда он видит, как я иду к ним.

— Стивен, надеюсь, ты планируешь привезти мисс Джейн завтра в церковь?

— Ну, я еще не знаю…

— Ты не можешь отказывать тому, кто жаждет услышать слово Божье.

— Совершенно верно, — соглашается Стивен.

Скромно улыбаюсь и подаю ему стакан.

— Пастор, вы так добры ко мне! Но я не знаю, есть ли у Стивена время…

— Конечно, есть. — Стивен обнимает меня за плечи и прижимает к себе. — Конечно, есть.

Его отец подмигивает и берет у меня стакан.

— У меня такое чувство, будто у меня теперь два ангела-хранителя. Стивен, ты познакомился с очень милой девушкой.

— Она хорошая, — раздуваясь от гордости, говорит тот.

Я, жирная шлюха, держу свой рот на замке и улыбаюсь ему так, будто все прощения получены. Это его слабое место — любовь к своему отцу, и я найду способ нанести удар через него.

Стивен рассчитывал, что я останусь у него, в этом я не сомневаюсь, но мне довольно легко удалось этого избежать. Сказала, что у меня месячные. Точка.

Сегодня просыпаюсь рано и в отличном расположении духа. Надеваю в церковь самое яркое из цветастых платьев. Я не VIP-персона, поэтому мне не положено сидеть рядом со Стивеном на первом ряду. Однако на этот раз я сажусь поближе к аналою и всю службу не свожу глаз с пастора Хепсуорта. Сегодня он говорит о великодушии и милосердии… с небольшой добавкой гомофобии, естественно. Будьте добры и щедры, но первым делом — по отношению к Объединенной церкви Христа и никогда — по отношению к либеральным организациям, которые не настроены против геев.

Еще один не понятный мне предрассудок. Совершенно очевидно, что секс предназначен для продолжения рода, а не для удовольствия, и поэтому гомосексуальный секс — это плохо; однако же ни один мужчина, с которым я когда-либо спала, не занимался сексом ради детей. Странно.

Естественно, Стивен кивает, хотя его любимое занятие — оральный секс. Основываясь на своих долгосрочных изучениях широких слоев населения, я склонна предположить, что у его отца тоже.

Мне интересно, верила ли Мег во все это. Трудно представить. Она всегда была немножко хиппи, любила всех и вся. Между прочим, была чуть-чуть похожа на Иисуса Христа, принимала всех…

Я тихо хихикаю, таращась на пастора Хепсуорта. В общении со мной он явно не проявлял свою похоть, однако это не повод не изучить все возможности. В настоящий момент он — человек, которого почитают как родного отца, и это наполняет его удовлетворением и гордостью. Его главенствующая роль в моей жизни даст мне возможность легко обращаться к нему за помощью. За советом и рекомендацией — чем-то в таком роде. Я признаюсь ему в своих грехах, и посмотрим, что он на это скажет.

Даже если у этого человека и есть благие намерения, грех все равно возбуждает его. А еще его возбуждают молодые женщины. Как-никак он женился на женщине почти в два раза младше него. Сейчас она просто жена, и быть мужем при жене не так захватывающе, как всеми почитаемой фигурой в церкви.

Я не знаю, каким был пастор Хепсуорт по отношению к Мег — добрым или жестоким. Мне плевать. Он рассказывает своей пастве, что женщины — это дьявольские иезавели, которые искушают мужчин и вводят их в грех. Он этому научил своего сына. Превратил Стивена в чудовище и гордится им, несмотря на жестокость сына.

Даже если б я умела сочувствовать, он все равно не заслуживал бы моего сострадания. Человек, который каждое воскресенье назначает грешниками других людей, вообще не должен поддаваться искушению. Взявшие меч от меча и погибнут, мой дорогой.

Обвинения пастора Хепсуорта в адрес безбожных либералов и социалистов звучат все громче, а я дышу все чаще и облизываю губы. Мой рот приоткрыт, грудь быстро вздымается и опускается. Его взгляд на мгновение останавливается на мне. Я смотрю на него в восхищении. Об этом мечтают все хорошие пасторы. О капельке обожания со стороны молодых женщин.

Когда он заканчивает, я вскакиваю, хлопая в ладоши. Вместе со всеми пою последний псалом, затем обнимаюсь со своими соседками. Служба была великолепной. Все сияют.

Вместо того чтобы болтаться на задворках толпы, на этот раз я устремляюсь к Ронде. Она беседует с брюнеткой, которая держит за руки двух детишек.

Я наклоняюсь к ним.

— Привет! Кажется, вчера я видела вас на дне рождения! — Оба смущенно кивают и жмутся к ногам матери. — Я Джейн.

Мать легонько толкает обоих.

— Рады познакомиться с вами, Джейн, — говорят оба хором.

— Вы хорошо повеселились на приеме?

Девочка улыбается, мальчик кивает.

— Мы ели торт, — говорит он.

— О, торт на день рождения самый вкусный! Мне больше всего понравилась розовая начинка. — Они смеются, и девочка оживленно рассказывает историю о том, как она помогала выбирать торт на мамин день рождения. Я внимательно слушаю и киваю.

Что я могу сказать? Дети любят меня, когда я ненастоящая. Я веду себя так, как, по их представлениям, должны вести себя с детьми взрослые. А я просто изображаю из себя взрослого, который любит детей. Даю им именно то, что они, как им кажется, хотят. Точно так же я поступаю и с их родителями.

— Они просто изумительные, — говорю я их матери, прежде чем та ведет их к выходу.

После ее ухода я понижаю голос.

— Ронда, можно вас кое о чем спросить?

— Конечно.

— Вы были знакомы с бывшей девушкой Стивена?

Она вскидывает брови, от вопроса ее глаза загораются.

— Ну, я…

— Он рассказывал мне о ней, — прихожу я ей на помощь. — Я знаю, что она… В смысле я знаю, что случилось.

— Трагедия, — говорит Ронда.

— Я очень беспокоюсь, понимаете? У меня такое ощущение, будто он все еще любит ее. Они явно испытывали друг к другу сильные чувства.

Ронда смеется. Смеется совершенно искренне.

— Именно сильные, вы правильно выразились.

— Вы думаете, он все еще любит ее?

— Я не стала бы беспокоиться на этот счет. — Один уголок ее рта приподнимается в едва заметной усмешке, как будто все это забавляет ее. — Бедняжка, — говорит она. Я не знаю, кого она имеет в виду, меня или Мег.

— Вы ее хорошо знали? — не унимаюсь я.

Она приподнимает одно плечико.

— Не очень. Мой муж давал ей советы по поводу их ссор, но мы с ней редко бывали вместе.

Ох, Мег… Ты обращалась к отцу своего парня за советом по поводу его издевательств? И что же тебе говорил добрый пастор?

К нам идет Стивен, и Ронда спешит ретироваться. Им явно претит находиться в одном помещении. Вероятно, в какой-то момент он напился и обозвал ее алчной шлюхой. Мне не терпится услышать эту историю.

Я делюсь со Стивеном своим восхищением по поводу церкви и его отца; когда зал пустеет, спрашиваю, где располагается церковная канцелярия.

— Здесь же. Папин кабинет в задней части. Там же, естественно, и бухгалтерия, и отдел связей, а также центр координации волонтеров.

— Можно взглянуть? — Я почти хлопаю в ладоши от восторга.

— Не уверен…

К нам уже идет его отец, на его лице вопросительное выражение.

— Джейн спрашивает, можно ли ей взглянуть на канцелярию, но я не знаю…

— Конечно же! — отвечает пастор. — Устрой ей подробную экскурсию.

— Ой, спасибо вам, пастор Хепсуорт. Вы такой замечательный… — Я делаю шаг к нему, быстро обнимаю, затем мгновенно отстраняюсь и извиняюсь. — Простите.

Он хмыкает. Пастор еще не остыл от зажигательной проповеди, на его щеках все еще играет румянец.

— Глупости, моя дорогая. Желаю вам интересной экскурсии.

Мы идем через зал, и когда я оглядываюсь, вижу, что он с гордой улыбкой смотрит нам вслед. Я машу ему, и он машет в ответ.

— Просто не верится, что ты рос во всем этом, — шепчу я, когда мы через двойную дверь проходим в широкий коридор. — Ты, должно быть, чувствовал себя в полной безопасности…

— Мой папа лучший. У меня действительно было идеальное детство. — Его улыбающееся лицо вдруг застывает. — Ну, пока мама…

— А до этого все было хорошо?

— Да. Все было идеально. — В его голосе слышится печаль.

Думаю, Стивен не умеет быстро восстанавливать душевные силы. О боли и разочаровании он узнал лишь в пятнадцать. Теперь любое мелкое огорчение — это угроза для него. Любая слабость — признак грядущего предательства. Я взяла кошку — значит, мне нужно дать по мозгам. Другой мужчина заговорил с Мег — значит, ее нужно разнести в пух и прах. Малейшее несоблюдение правил может означать, что его унизят и снова бросят.

Какой же нежный цветочек наш Стивен…

Я знаю, что он не убивал Мег. Знаю, что она сама покончила с собой. Так справедливо ли, что я столь строго сужу его?

Ну, главное тут то, что жизнь вообще несправедлива, и Стивену повезло гораздо больше, чем Мег или мне. Он бесится от того, что его мать после почти шестнадцати лет свернула с правильного пути. Мои родители никогда не ступали на этот путь и даже не пытались. А отец Мег был образцом моральной слабости с ее рождения до того дня, когда он навсегда ушел от нее; ей тогда было три. То есть она была достаточно взрослой, чтобы ощутить потерю.

Так что простите меня, если я считаю, что со Стивеном жизнь обошлась более справедливо.

Если отбросить в сторону мое неумение сострадать, могу сказать одно: да, в техническом плане Стивен не убивал Мег, однако она никогда, ни под каким видом не покончила бы с собой, если б он не мучил ее. А жизнь с ним была для нее настоящей пыткой. Постоянное «тяни-толкай» из любви и издевательств. «Я хочу тебя, я ненавижу тебя, я люблю тебя, ты ничто». Снова и снова.

Я испытала все это на собственной шкуре и хорошо в этом разбираюсь. Оскорбления моих родителей были случайными. Потому что они не задумывались. А вот Стивен хотел, чтобы Мег жаждала его одобрения, дабы потом он мог забрать его в качестве наказания. Он хотел причинять ей боль, причем сильную, каждый раз, когда чувствовал страх.

Если б он забил ее до смерти, все было бы просто. Но для меня и сейчас все просто. Самоубийство было способом ее смерти, а вот причиной — Стивен. Ей не раз приходилось преодолевать жизненные неурядицы, однако она никогда не впадала в депрессию. До появления Стивена…

Он показывает мне разные кабинеты, и я притворяюсь восторженной, хотя на самом деле провожу рекогносцировку. Здесь нет ничего интересного, хотя список рассылок может быть полезным, если мне удастся раздобыть его. Дверь в кабинет общественных связей широко открыта, в самом кабинете никого нет, и я предполагаю, что такая обстановка здесь постоянно.

Кабинет бухгалтерии заперт. Интересно, а пожертвования остаются здесь на ночь? Церкви не более доверчивы, чем другие бизнес-предприятия, так что здесь наверняка должен быть сейф — либо в бухгалтерии, либо в личном кабинете пастора. Я социопат не киношный, а самый обычный, так что у меня нет врожденного умения взламывать сейфы. Замками нельзя манипулировать так, как людьми.

Последняя остановка нашей экскурсии в личном кабинете пастора Хепсуорта. Как я и ожидала, кабинет роскошен. Не нарочито показушный, а строгий, с темной мебелью, отделкой из деревянных панелей и книжными шкафами. Стивен открывает дверь, но порог не переступает.

С благоговением шепчу:

— Я представляю, как ты маленьким мальчиком играешь под этим письменным столом.

Стивен смеется.

— Не под этим и в другом здании, поменьше, но да, было такое.

— Наверное, в Рождество тут очень красиво.

Стивен закрывает дверь и улыбается мне.

— Надеюсь, ты сможешь сама все это увидеть.

Откидываю голову и вздыхаю.

— Я тоже.

Закрываю глаза, когда он меня целует. Таю. Но не развязно. Вжимаюсь не в него, а в косяк. Стивен отстраняется и нежно гладит меня по щеке.

— Сегодня я очень гордился тобой, — говорит он.

— Ты был так добр ко мне…

— Когда у тебя закончатся… ну, ты понимаешь?

Мое женское проклятье?

— Через несколько дней.

— Отлично. Придешь ко мне в четверг?

Стыдливо опускаю голову. Мы оба знаем, что он имеет в виду.

— Это было бы здорово, — шепчу я. — Ну, если ты считаешь, что это правильно…

— Я считаю, что более чем правильно.

У меня нет месячных. Я постоянно пью противозачаточные таблетки и полностью контролирую свои гормоны. Но это хороший способ отодвинуть Стивена, когда мне надо. Теперь он знает, что каждые двадцать дней из меня льет, как из зарезанной свиньи. Едва ли ему захочется иметь дело с моей менструальной кровью. Только не это.

Стивен отвозит меня домой, и я свободна всю вторую половину дня. Играю с кошкой, потом иду на ранний ужин в тот маленький итальянский ресторанчик. Одна выпиваю целый графин вина. Божественно.

Я прерываю ввод данных и бросаю взгляд на телефон, чтобы прочитать сообщение Люка.

Несколько секунд спустя появляется второе сообщение.

В зоопарк? Мои руки замирают над клавиатурой, и я, хмурясь, обдумываю этот странный вопрос. С какой стати мне хотеть идти в зоопарк? Я не ребенок.

Да и в детстве я не ходила в зоопарк. В нашей «ручке» и зоопарков-то, считай, не было.

Шлю в ответ три вопросительных знака.

Может, это то, что делают нормальные люди? Я пожимаю плечами и пишу в ответ «да», соглашаясь встретиться с ним у моего дома в половине седьмого.

Люк — это один из тех импульсов, которым мне сложно противостоять. Общение с ним не способствует завершению моей миссии здесь. По сути, оно угрожает ей. К сожалению, я люблю опасность. Правда, в малых дозах. От опасности кровь начинает быстрее бежать по моим жилам, как и от секса. А иначе мир для меня слишком постоянен. И скучен. Возможно, именно поэтому многие социопаты обычно заканчивают тем, что начинают причинять боль людям и даже убивать. Дело не в людях, дело в опасности.

И существует большая вероятность того, что Люк испытает боль. Когда ухожу, я резко рву связи, а сейчас может получиться так, что за мной останется хвост преступлений. Никто не знает, что я общаюсь с Люком. Его ни во что не втянут. Однако ситуация может сложиться так, что он сам все узнает, и тогда ему станет больно или он испугается, что был со мной так близок. А может, ему будет плевать. Не знаю.

Как я уже говорила, трудно вычислить, как работают мозги у хороших людей. Я могу манипулировать Люком с помощью секса, но любому хорошему парню хочется большего. Ему хочется вместе ходить на обед… и в зоопарк.

Сегодня у нас в офисе торт в честь дня рождения; я подскакиваю, когда вижу, как все устремляются в дальний угол. Сегодня день рождения у Карен. Я не знакома с ней, но пою вместе со всеми и хлопаю в ладоши, когда она задувает свечи. Кто-то сует мне в руки кусок торта; я передаю его дальше и жду порции побольше. Торт шоколадный с глазурью, мой любимый. Из лифта выходит Стивен как раз в тот момент, когда я откусываю здоровенный кусок. Сначала он вскидывает брови, а потом сурово сводит их на переносице. Жаль, нет молока. Нет ничего вкуснее шоколадного торта с ледяным молоком.

Стивен подходит к толпе, встает рядом со мной и получает свой кусок.

— С днем рождения, Карен! — кричит он, затем пихает меня в бок и понижает голос. — Ты пропустишь обед?

— Нет, с какой стати?

— Вот как? — Он многозначительно смотрит на мой кусок.

— До обеда еще час.

— Знаю, но ты уже ела торт в субботу.

— Ты тоже.

Он закатывает глаза.

— Это ни при чем.

Пытаюсь надуться, продолжая есть торт.

— Я не толстая, а из-за тебя я все время комплексую.

— Знаю, что не толстая, но у тебя мало пространства для маневра.

Забираю свою порцию на рабочий стол.

Когда Стивен уходит в свой кабинет, я пишу ему сообщение.

Буквально слышу, как он раздраженно вздыхает.

Он выжидает несколько минут, но не получает от меня ответа и пишет:

Отправляю в ответ сердечко и доедаю торт. Меня вдруг охватывает настоятельное желание пойти в зоопарк; мне даже не верится, что это мое желание.

У меня есть несколько свободных минут, прежде чем я спущусь вниз, к Люку, поэтому читаю документы, которые стащила в субботу из стола Хепсуорта. Вчера я их, естественно, просмотрела, но потом была слишком поглощена игрой с кошкой, а после занялась стиркой и сходила в магазин — я легко отвлекаюсь.

У старого пастора Хепсуорта оказалось низкое количество сперматозоидов и их пониженная подвижность. Еще у него проблемы с эрекцией: она недостаточно долгая, чтобы произошла эякуляция. Для лучшего эффекта ему прописали «Виагру». Пациенту было рекомендовано воспользоваться донорской спермой для снижения вероятности выкидыша и врожденных дефектов, которые может спровоцировать преклонный возраст отца. В документах не говорится, последовал ли пациент данной рекомендации.

Интересно, Ронда разочарована своим браком? Ну, мне кажется, у большинства брак в том или ином аспекте вызывает разочарование, однако она совершила вполне однозначный обмен: богатство и престиж вместо молодого мужа. Прекрасно. Пастор Хепсуорт тоже сделал выбор: молодая и красивая жена вместо той, которая была бы близка ему по возрасту. Я уверена: эти двое заключили молчаливую сделку, и такое положение вещей их вполне устраивает.

Снова читаю документы, дабы убедиться, что ничего не пропустила, затем убираю их на верхнюю полку гардеробной и беру зимнее пальто. На солнышке очень приятно, но уже близятся сумерки.

Жду на тротуаре и гадаю, чего от меня хочет Люк.

Нельзя сказать, что у меня никогда не было отношений. Пару раз я даже была по уши влюблена, однако никогда по-настоящему не любила ни одного из своих парней. Есть ли в этом смысл? Мне с ними хорошо, но я им не доверяю. Я не хочу жить с каким-то мужчиной и терять контроль над ситуацией. С какой стати? Мужчины лгут. Они лгут прямо в лицо, и это нетрудно увидеть. Неужели они думают, что мы не понимаем?

Женщины тоже лгут. Лгут все — и все мы видим эту ложь. Вопрос в другом: кто из нас согласен потерять себя настолько, чтобы давать другому человеку возможность лгать? Я не могу потерять себя. У меня недостаточно чувств, чтобы подпитывать иллюзии или игнорировать предостережения.

В последний раз у меня были отношения с женатым ливанцем в Малайзии. Этот высокопоставленный руководящий работник лгал по-детски и неумело. Его ложь была нацелена на то, чтобы ради секса приближать меня и при этом держать на расстоянии. «Ты восхитительна, Джейн, но я не могу полюбить тебя. Я люблю свою жену больше всех на свете. Она для меня все».

Нелепо. Больше всего на свете он любил самого себя. Но он безумно возбуждал меня, поэтому я просто улыбалась и затаскивала его к себе в постель. Он не желал отказываться от своей комфортной жизни ради меня, да я и не хотела этого, так что мы отлично проводили время целый год.

Хотя мы ни разу не ходили в зоопарк.

Я потеряла к нему интерес после смерти Мег. Потеряла интерес ко всему.

Вот тогда он и сказал, что любит меня. Наконец-то. В последней попытке вернуть меня. Я напомнила ему о том, что он любит свою жену. Может, и правда любил. Только я не вижу особого смысла в том, как другие люди любят.

Зачем вступать в брак, если хочешь спать с другим человеком? Зачем оставаться с человеком, если подозреваешь его в измене и если он делает тебе больно? Зачем ссориться и орать, если другой человек решил уйти? Если кто-то хочет уйти, остается только одно: жить дальше. Найти кого-то другого. Сохранить хоть какую-то гордость.

Однако у меня, кажется, не получается следовать собственным советам, когда дело касается Мег. Она захотела уйти, но она все еще нужна мне здесь, и я не могу ее отпустить. Может, я больше похожа на всех, чем мне кажется? Или все больше похожи на меня?

Наконец подъезжает Люк в своем черном «Приусе» — ему не нужны огромные внедорожники, — и я смеюсь про себя, потому что на самом деле он оснащен лучше, чем Стивен. Из этого получилась бы отличная наклейка на бампер: «Моя другая машина — мой большой член». Мой креативный талант растрачивается на законодательство.

— Привет, — говорит он, когда я сажусь. В машине пахнет яблоками и корицей, и я озадаченно оглядываюсь, пока Люк не берет с приборной панели пенопластовый стаканчик. — Я взял горячего сидра.

— О. Это здорово.

Делаю глоток. Сидр идеальной температуры. У меня своего рода чисто американское свидание.

Мы едем в комфортной тишине. Во всяком случае, для меня. Вполне возможно, он чувствует себя неловко. Я приглядываюсь к нему, но Люк кажется абсолютно спокойным.

— Мы отлично провели тот вечер, — после долгого молчания говорит он. — Когда вместе читали.

— Ой! — восклицаю я. — У меня для тебя подарок!

Достаю из сумки пакет и вынимаю из него книгу в твердом переплете.

— Увидела ее в витрине книжного; это тот самый автор, что стоял у тебя в шкафу, так что я подумала…

— Ух ты!

— С автографом.

— Вот здорово! Спасибо. Этого романа у меня нет. — Он на мгновение отрывается от дороги и бросает взгляд на обложку. — Только ты не обязана ничего мне дарить.

Может, и да, только я привыкла покупать всякие подарки для Мег. Я плохо представляю, какой еще вклад могу внести в отношения. Дать практический совет Мег. Переспать с Люком. Черт, я бы переспала и с Мег, если б ей было интересно. Вот и все, что я могу дать. Поэтому я покупаю подарки. А подарки любят все.

— Спасибо. — Люк пожимает и тут же выпускает мою руку. — Музыка тебе не мешает?

— Все замечательно.

Мне плевать на музыку. Я даже не определила бы, какого она жанра. Музыка — об эмоциях. Она не для таких, как я.

Когда появляются указатели зоопарка, я понимаю, что мы находимся недалеко от церкви Хепсуортов. Но я не переживаю. Трудно представить, чтобы мы столкнулись с ними в зоопарке поздним вечером. Если же это произойдет, что маловероятно, я представлю Люка как своего кузена. Уверена, что он подыграет мне в присутствии чужих людей.

— Кажется, я разобралась в этой штуке с мамой, — говорю я и только потом соображаю, почему вдруг заговорила об этом. Меня это не гнетет, но сегодня утром я просматривала старые электронные письма Мег, и они навели меня на кое-какие мысли.

— Какой штуке? — спрашивает Люк.

— Почему я отвечаю на ее звонки, хотя совсем не хочу этого.

— И?..

— Все из-за того, что этого хотела Мег. Она расстраивалась, когда я говорила, что собираюсь выкинуть маму из своей жизни и двигаться дальше. Вот и получилось, что я удержала семью рядом с собой. Просто этого хотела от меня Мег.

— Ох, Джейн, — тихо произносит Люк. — Мне так жаль, что ты потеряла ее… Знаю, я уже говорил это, но… даже мне не верится, что ее нет. А ведь я не виделся с нею почти десять лет.

— Спасибо.

— Значит, ты поддерживаешь связь с мамой ради Мег?

— Да. Мне так кажется. — Но Мег мертва.

Он снова пожимает мне руку.

— Я послал цветы на ее могилу. Ты их видела?

Мотаю головой. Никогда не была на могиле Мег.

— Это ромашки. Я решил… что-нибудь жизнеутверждающее, понимаешь?

— Думаю, ромашки — это идеальный выбор.

Я удивлена тем, что Люк вообще послал цветы. Он говорил, что пошлет, но люди постоянно говорят что-нибудь в этом роде. И редко делают, я по опыту знаю. Поворачиваюсь и изучаю его лицо, пока Люк не косится на меня.

— Что? — спрашивает он со слабой улыбкой.

— Ничего.

Ничего, потому что я не знаю, что с ним делать.

Когда мы добираемся до зоопарка, на улице темно. От парковки я сквозь голые ветки деревьев вижу мерцающие огоньки.

Интересно, Мег ходила в зоопарк? Кажется, ей понравилось бы…

Мой сидр остыл, но я все равно допиваю его, пока мы идем к воротам. Люк платит за обоих, и мы вместе с толпой посетителей проходим на территорию. Все в преддверии ночного похолодания одеты тепло. Сидр оставил у меня во рту привкус осени. Сегодня я чувствую себя сопричастной.

Идя по парку, ожидаю увидеть рождественскую атрибутику. Но вместо этого огоньки образуют фигурки животных. Смотрю на оранжево-голубую обезьяну с двигающимся хвостом.

— Куда сначала? — спрашивает Люк, кивая на указатель со стрелками, направленными в три стороны.

— К большим кошкам, — тут же отвечаю я.

Мы идем в том направлении мимо вольера с табличкой «Черный медведь». Никакого медведя не видно — возможно, он прячется там, куда не достигает свет от иллюминации. Я с удивлением обнаруживаю, что в вольере построен маленький горный каньон с утесами и быстрой речкой.

— Я такого не ожидала, — говорю, когда мы проходим мимо похожего вольера с табличкой «Бурый медведь».

— Ты про иллюминацию?

— Нет, про зоопарк. Я думала, здесь все сидят в маленьких клетках. Ну, ты понимаешь, с шипами…

Люк наклоняется и смотрит мне в лицо.

— Ты никогда не была в зоопарке?

— Да. Это в первый раз.

— Джейн, да ты что!..

Я пожимаю плечами.

— Там, где я выросла, зоопарков было мало.

— Тогда у нас сегодня особый случай. Нам надо побывать везде. Покататься на карусели. Сделать из воска животных на автомате. Поесть пирожных.

— Эй, пирожные мы уже ели!

— Но не в зоопарке.

— Это точно.

— Пошли. Ты должна прочитать все таблички.

Он тащит меня к табличке про бурого медведя, только я все равно не вижу в вольере признаков жизни. Делаю одолжение Люку и читаю о каждом животном. О медведях, лисах, волках. Волк — это первое животное, которое мне удается увидеть. Он уставился на меня поверх ободранного куста. Я тоже таращусь на него, пока к нему не присоединяется другой волк более светлого окраса и они не убегают.

— Вот здорово, — говорю.

— Большие кошки впереди.

Я тут же теряю интерес к волкам и спешу к арочному проходу, украшенному тиграми и львами. Передо мной новые искусственные ландшафты, однако здесь вольеры ограничены толстым стеклом, которое тянется на всю высоту от земли до сетчатой крыши.

Бенгальский тигр бодрствует и рыскает по вольеру. Я в восхищении замираю от этого зрелища. Он двигается точно так же, как моя кошка, сканируя взглядом обстановку вокруг. Под шерстью перекатываются мышцы. Лоснящийся, изящный, мощный — он прекрасен и смертельно опасен.

Его зрачки отливают серебром, когда на них падает свет.

Я потрясена размером его лап и головы. Он настоящий убийца. Гораздо более опасный, чем получится стать у меня.

Наблюдаю, как он проскальзывает между двумя стволами деревьев, затем без малейшего усилия запрыгивает на скалу. Боже ты мой…

Уверена, смотрители любят его. Они каждый день заботятся о нем, кормят и лечат. Разговаривают с ним и бросают лакомства. И все же я вижу по его проницательному взгляду, что он с радостью убил бы любого из них, если б ему представился шанс. Нет, не любого. Всех.

В людях такое качество не ценится, зато мы с благоговейным восторгом любуемся им здесь, когда оно в клетке и не может причинить нам вред.

Я никогда не стану такой же опасной, как этот зверь, однако могу свободно разгуливать среди людей, и они не забьют тревогу.

Тигр ложится и закрывает глаза. Мы переходим к леопарду, потом к пуме, потом к еще одному тигру, поменьше, чем первый. Все они завораживающе прекрасны.

Я наблюдаю за ними, пока не понимаю, что Люку надоело стоять на одном месте. Он покупает мне сладкую вату и ведет на карусель. Когда мы идем к выходу, у меня от восторга кружится голова.

Люку удалось заполнить часть пустоты внутри меня, и я смотрю на мир его глазами, как это было с Мег.

Выясняется, что, пока я была на свидании, Стивен не сидел без дела. Этот мелкий ублюдок изменяет мне.

Ну, если точнее, то пытается изменить, но женщина на том конце линии не заинтересована в том, чтобы превращаться в девочку по вызову. Я просматриваю более раннее видео, чтобы узнать, кому еще он звонил за вечер.

Стивен приходит домой с работы и идет прямиком в тренажерный зал. Через сорок пять минут снова появляется перед камерой, ставит на плиту кастрюльку и снова исчезает — думаю, чтобы принять душ, потому что, когда опять приходит на кухню, чтобы засыпать макароны в кастрюльку, на нем уже другая майка и другие брюки. Никаких звонков, чтобы найти партнершу для секса. Мой мужчина все еще верен мне.

Он включает футбол и ест за кухонным столом. Неожиданно поднимает голову. Он явно чем-то удивлен. Убирает звук в телевизоре. И я понимаю, в чем дело. Звонят в дверь.

Бог ты мой, это мистер и миссис Хепсуорт!

Они еще не появились в поле моего зрения, но я слышу, как Стивен радостно восклицает: «Папа!» Затем раздаются хлопки по спине, и Стивен с отцом входит в гостиную. Ронда следует за ними.

— Как вы здесь оказались? — спрашивает Стивен.

— О, мы ужинали с тем священником из Христианской церкви Бруклин-Парка. Мы были недалеко отсюда, и я вдруг сообразил, что мы несколько месяцев не заглядывали к тебе. Вот я и решил зайти и полюбоваться новым забором.

От этих слов Стивен гордо надувается и ведет отца на патио. Оттуда доносятся их приглушенные голоса. Ронда остается в доме, роется в телефоне. Я надеюсь, что у нее есть страстный онлайн-дружок, который заполняет ее дни, но понимаю, что это немного рискованно для жены пастора.

Стивен и его отец возвращаются и какое-то время обсуждают нового священника. Ронда не смотрит на них, ее лицо обращено в камеру, и я вижу, как презрительно кривятся ее губы, хотя не знаю, что вызывает у нее такую реакцию. Муж? Его сын? Жизнь, которую она ведет?

Пастор извиняется и уходит в туалет, и, как только он скрывается за дверью, взгляд Стивена обращается на Ронду. Стивен довольно долго смотрит на нее, прежде чем подойти.

— Держись подальше от Джейн, — говорит он, я охаю и даже подпрыгиваю от изумления. Что это такое, черт побери?

Ронда закатывает глаза, а потом поворачивается к нему.

— Ты о чем?

— Каждый раз, когда я приезжаю, вы тут же уединяетесь и сплетничаете. Я не хочу, чтобы ты влияла на нее.

— Как я могу на нее повлиять? Посоветовать, чтобы она включила мозги? Да она еще тупее твоей предыдущей девицы.

— Просто оставь ее в покое.

— Думаешь, мне есть дело до твоей девки? Она пытается лизать мне задницу и подружиться с твоим папочкой. Жалкое зрелище.

— Не заметил, чтобы ты отбивала у нее охоту.

— Да, потому что мне насрать.

— Не шути со мной, — предупреждает он.

— Господи, да ты понимаешь, насколько ты безумен? — Она поворачивается лицом к камере и поднимает телефон, давая Стивену понять, что разговор окончен.

Где-то на заднем плане открывается дверь, и он отходит в сторону. Я наблюдаю, как Ронда косится, проверяя, где Стивен. Когда ее муж входит в гостиную, она прямиком устремляется к входной двери, заявив:

— Нам пора идти, дорогой.

И, не дожидаясь его согласия, выходит.

Ради всего святого, что это было? Я потираю руки и перематываю в начало, чтобы посмотреть более внимательно.

Неужели Стивен думает, что она расскажет мне нечто, что я не должна знать? Что-то об издевательствах над Мег? Вполне логично. Ронда ненавидит его всеми фибрами души, и я не вижу причин, почему у нее не может возникнуть желание подпортить ему отношения с новой девушкой. Хорошо бы нам с ней вдвоем посидеть в каком-нибудь баре и выпить по коктейлю… Только эта Джейн не из тех, кто выпивает в барах с подружками. Тогда посидеть за кофе. Или за чаем.

После их ухода Стивен возбужденно расхаживает по кухне, то и дело запуская пальцы в волосы. Одну за другой выпивает две бутылки пива. Затем достает телефон и звонит кому-то, но там не берут трубку. Я достаю из сумки свой телефон и вижу пропущенный звонок от него в восемь тридцать. Вероятно, он хотел узнать, можно ли ему приехать для быстрой дрочки у кромки тротуара.

Отложив телефон, Стивен опять смотрит футбол, но несколько минут спустя хватает телефон и отправляет сообщение. Не мне. Его телефон вибрирует. Он отправляет новое сообщение. На его лице появляется слабая натянутая улыбка, и он убирает звук на телевизоре, чтобы позвонить. Произносит:

— Привет. Давно не виделись.

Он идет в спальню. Это видео я смотрела несколько минут назад: телефон, прижатый к уху, обаятельная улыбка на губах.

— Ладно тебе, все совсем не так. Просто много работы.

А, должно быть, это та офисная давалка, которая не удостаивается второго свидания…

— Ванесса, — воркует он. Вероятно, ему хочется, чтобы голос звучал ласково, но получается плаксиво. — Это неправда. Не сердись. Ты всегда была такой лапочкой…

Он снова сияет улыбкой.

— Ясно. Понял. Это хорошая новость, потому что я звонил, чтобы узнать, занята ли ты сегодня… Не, не поздно. Мы могли бы где-нибудь выпить. Как насчет паба?

Не знаю, что она там говорит, но Стивен мрачнеет и закатывает глаза.

— Да. Ясно. Конечно. В следующий раз. Я позвоню.

Он с руганью отшвыривает телефон. Господи, да он и в самом деле взбешен. Из-за того, что ему хотелось наорать на Ронду и обозвать ее грязными словами, но он понимал, что делать этого нельзя? И теперь ему нужна другая женщина, чтобы унизить ее?

— Чертова стерва, — бормочет Стивен, и я не знаю, о ком он: о Ванессе, о Ронде или обо всех нас. Наверное, обо всех.

На несколько минут выходит из комнаты и возвращается прежде, чем камера переключается на спящий режим. Гасит свет и с телефоном укладывается в кровать. Загорается экран телефона. Я слышу женский голос, говорящий по-японски, затем отчетливые удары и свист плетки. Затем типичные звуки порно: женщина дико взвизгивает, мужчина что-то уверенно клокочет.

Я наблюдаю, пока Стивен не кончает. Затем беру любимую кошкину игрушку из перьев и разрешаю ей погоняться за ней по гостиной. Каждый ее прыжок, каждый поворот головы напоминает мне того тигра. И меня саму.

Наконец она, зевая, плюхается на пол. Я точно так же плюхаюсь на диван. День был долгим. Через три дня я стану особенной девушкой Стивена. И с нетерпением жду этого момента.

Опять позвонила мать. Я заблокировала ее. Избавилась.

Мое пребывание в Миннеаполисе и в самом деле помогает мне разобраться со своими проблемами. Я уже ощущаю связь с собственными чувствами.

Шутка.

Сегодня четверг, и я чувствую себя девственницей, готовящейся к свадьбе. Вместо белого, естественно, надела черное. Любимый черный бюстгальтер Стивена и прозрачные кружевные трусики. Снова низко расстегнула ворот своего скромного платья, и когда я ловлю взгляд Стивена, брошенный через весь зал, улыбаюсь и смущенно опускаю взгляд, как краснеющая невеста.

Стивен весь день ходит с напыщенным видом. Сегодня он примет в дар мою женственность. Если бы все это не было служебным романом, он мог бы кричать об этом на каждом перекрестке.

Стивен уходит за несколько минут до меня и ждет меня у своей машины.

— Едем ужинать? — спрашивает он, подмигивая.

Я киваю и опускаю голову, чтобы сесть в машину. Я не могу встречаться с ним взглядом.

— Я приготовлю бургеры, — говорит он. — Ты довольна?

И закрывает дверцу после моего тихого «да».

Мы отъезжаем, и Стивен берет меня за руку. Поцеловав тыльную сторону ладони, переплетает пальцы с моими и кладет мою руку к себе на бедро. Я стойко играю свою роль, не вырывая руку.

Через несколько минут откашливаюсь и хрипло шепчу:

— У меня с этим не очень хорошо.

— С чем? — Стивен озадаченно косится на меня.

— Ну… с сексом. Я не очень… Мне трудно расслабиться.

Он издает облегченный смешок и качает головой.

— Все будет отлично.

— Не знаю.

— Послушай, Джейн. — Мы стоим в длинной пробке перед светофором. Он поворачивается ко мне и опять подносит мою руку к губам. — Я люблю тебя.

— Господи, Стивен! Боже мой!.. Я тоже тебя люблю. Очень сильно. Знаю, прошло всего несколько недель, но…

— Но это особенное. Это не дешевый перепих, как ты говорила. Это кое-что для меня да значит. Ясно?

Ого. Неужели с такой дрянной девчонкой, как я, может быть что-то особенное? Надо быть начеку…

Однако это именно то, чего хотела Мег. Я это точно знаю. Она была по горло сыта свиданиями. Этой скачкой с препятствиями. Ей хотелось встретить того, кто назовет ее особенной. Кто будет обнимать ее по утрам. Кто будет держать ее за руку в машине.

Моя рука вспотела, и мне дико хочется выдернуть ее, но я терплю.

— Успокойся, детка, — говорит Стивен. — На тебе тот бюстгальтер, что мне нравится.

На этот раз я улыбаюсь широко и уверенно.

— Мне хотелось порадовать тебя.

— О, детка, я уже чувствую себя счастливым. Иди сюда. — Я наклоняюсь к нему и целую его, но светофор переключается на зеленый, и задние машины гудят нам. Мы хихикаем, как подростки, и едем дальше.

Когда приезжаем к Стивену домой, он тут же устремляется к грилю. Пока он на патио, я беру из холодильника две бутылки пива, стаут и светлое. Открыв их, бросаю в стаут четыре таблетки и, помешивая, жду, когда они растворятся. Пиво достаточно горькое, чтобы он ничего не заметил.

Когда Стивен входит в дом, я приникаю к нему в долгом и жарком поцелуе. Легонько захватываю губами его язык, пока он не начинает стонать.

— Вот, дорогой, я открыла тебе пиво.

— Ты — прелесть.

Он в великолепном настроении, таким ласковым я его еще не видела.

— В следующий раз готовить буду я, — говорю.

— Да? И что же ты мне приготовишь?

— Бефстроганов?

— Фу. Грибы.

— Ладно, тогда… жареную курицу.

— А вот это очень заманчиво.

Я ни черта не разбираюсь в жареных курицах.

— Обещаю приготовить все твои любимые блюда. Уже не терпится.

Он чокается своей бутылкой с моей.

— Давай, пей. Мы же не можем допустить, чтобы ты сегодня осталась трезвой, верно?

Я хмыкаю и качаю головой, затем делаю большой глоток из бутылки. Стивен наблюдает за мной с довольной улыбкой.

— Молодец.

— У тебя здорово получается приглядывать за мной, — мурлычу я.

— Приятно встретить женщину, которая ценит это.

— Я ценю. И мне это нравится. То, как ты заботишься обо мне. — Тянусь к нему с новым поцелуем, и он прижимает меня к столу, чтобы на секунду вжаться в меня бедрами.

— Господи, какая же ты горячая…

Я снова отпиваю пива, а Стивен идет к холодильнику.

— С сыром? — спрашивает он.

Ставит на стол сыр и говяжий фарш, закидывает голову и допивает пиво. Я надеюсь, что он проглотил все таблетки.

Стивен берет по бутылке для нас обоих и мою толкает ко мне через стол, хотя я еще не допила первую.

— Может, я бы приготовила что-нибудь, а ты пригласил бы папу и Ронду?

— Хорошая идея, но нам не надо, чтобы мой папа подумал, будто мы трахаемся.

— Ой, верно… Извини.

— Но мысль отличная. Из тебя получится великолепная жена.

— Хватит. Не издевайся.

— Я не издеваюсь, детка. Я был бы рад рано или поздно остепениться и с удовольствием жил бы с девушкой, которая хочет быть женой, а не мужем в юбке.

— Думаю, это приятно — быть женой. И мамой. Моя мама никогда не сидела дома со мной.

— Она, видимо, сразу отдала тебя в ясли, да?

— Ей пришлось работать.

— Конечно. Но если б у тебя был такой надежный парень, как я, ты ведь сама этого захотела бы, верно? Заботиться о наших детях. Заботиться о моем доме.

О его доме. Ну как же иначе.

— Я бы с радостью, — шепчу.

Стивен отставляет свое пиво и берет мое лицо в ладони. Левой щекой чувствую, что его рука влажная и холодная. Я изо всех сил пытаюсь выглядеть мечтательной.

— Ты заслуживаешь этого, Джейн. Просто тебе нужен правильный парень, чтобы все это у тебя было.

— Ты? — тихо спрашиваю.

— Думаю, им мог бы быть и я. А ты — правильная девушка?

Я вздыхаю.

— Надеюсь.

— Скромная, — говорит Стивен, целуя меня. — Ласковая. — Еще один поцелуй. — Благочестивая.

Странно говорить такие вещи, когда у тебя эрекция — я животом чувствую его член. Однако все заводятся по-разному.

— Я люблю тебя, — шепчу, касаясь его губ.

Он снова целует меня, а потом отправляется готовить красное мясо.

Я беру вторую бутылку пива и с ногами усаживаюсь на диван. Мы оба получим больше удовольствия, если я буду под хмелем. Он будет думать, что пользуется мною, а я, напившись, возможно, даже испытаю приятные ощущения.

Таблетки подействуют через час. У нас масса времени, чтобы подтвердить нашу любовь.

Мы расправляемся с бургерами за пятнадцать минут, и Стивен показывает мне дом. Совершенно очевидно, что экскурсия должна закончиться в его спальне. Охаю и ахаю при виде реликвий дзюдо и спрашиваю, можно ли мне когда-нибудь прийти и посмотреть, как он борется.

— Наверное, это так сексуально, — льщу ему я, — смотреть, как ты сражаешься с другим мужчиной…

— Тогда тебе обязательно надо прийти.

Он приводит меня в спальню и, целуя, подталкивает к кровати. Его пальцы судорожно расстегивают мое платье, и я вспоминаю, что нужно было найти новую пуговицу вместо той, что он оторвал в прошлый раз.

— Дай мне увидеть тебя, детка, — шепчет Стивен.

Он садится на кровать и расстегивает еще две пуговицы.

Я сбрасываю платье с плеч, но придерживаю его на груди, словно стесняясь.

— Сними его.

Я убираю руки, и платье падает на пол.

— О, да… Взгляни на себя. — Он все еще одет, и если б я и в самом деле была такой робкой, как притворяюсь, я бы сейчас, демонстрируя ему свое тело для оценки, чувствовала себя очень уязвимой. — Господи, что за трусики… — Он проводит руками по моему телу, обхватывает ягодицы и шепчет: — Какая ты горячая…

— Тебе нравится?

— О, да, черт побери… Ты их специально для меня надела?

Я киваю.

— Маленькая грязная тайна для твоего мужчины?

— Именно так.

— Сними бюстгальтер.

Я завожу руки за спину, расстегиваю крючки, но потом прижимаю чашки к груди, ожидая, когда Стивен разведет мои руки. Он именно это и делает. Он не восхваляет мою грудь — просто лапает ее. Я понимаю: грудь не совсем такая, как ему нравится, но она перед ним, и она вполне хороша.

Сюрприз, сюрприз! Предварительных ласк почти нет. Мы залезаем под одеяло и занимаемся сексом. Чтобы угодить ему, я неуверенно изображаю страстность, хотя мне и стыдно за все это.

Стивен не худший из всех, кто у меня был, но находится внизу рейтинга. Наполовину добрый мирянин, наполовину ужасный любовник. Он даже из вежливости не предлагает лечь на меня.

После всего я прижимаюсь к нему и глажу его по волосатой груди, как будто мне все хочется и хочется прикасаться к нему. Минуту спустя он уже храпит. Не знаю, что на него подействовало — таблетки или типично мужская посткоитальная сонливость… Я несколько раз окликаю его. Стивен бурчит что-то, пытаясь ответить, но не просыпается. Я пихаю его. Он всхрапывает и погружается в глубокий сон.

Таблетки — всего лишь антигистамины, однако эти препараты от аллергии являются очень эффективным снотворным, если смешать их с алкоголем. Об этом предупреждают в противопоказаниях, но я очень люблю эту смесь в качестве антидота для собственных приступов беспокойства. Правда, я принимаю только две таблетки и запиваю их коктейлем, а не растворяю в пиве. Будем надеяться, что он восемь часов проспит сном младенца и проснется свежим и отдохнувшим. Если только у него нет болезни сердца.

Встаю и голышом иду по дому в гостиную за его телефоном. Позже я буду любоваться этим видео, своими свободными, преисполненными кошачьей грации движениями. Приношу телефон в спальню и разблокирую его, прижимая безвольный палец Стивена к сканеру. В спальне уютно, и я, устраиваясь под одеялом, принимаюсь изучать его жизнь, а он тем временем спит рядом со мной.

Первым делом текстовые сообщения.

Читаю его переписку с отцом за несколько недель, но она абсолютно бесполезна. Там нет ничего интересного, если не считать, что у меня теперь есть номер его папаши, который я и перекидываю на свой телефон.

Мою переписку с ним смотреть нечего, поэтому я перехожу к «Теду». Похоже, Тед — его младший брат. Я не помню, чтобы он упоминал его имя, но в сообщениях речь идет в основном о папе; а еще Стивен корит своего брата за то, что тот редко водит своих детей в церковь. Тед и рад бы водить, но до церкви им ехать почти час, а Бетенни все еще не оправилась после родов, хотя малышу уже десять месяцев.

Стивен с готовностью напоминает, что, если подолгу молиться вместе с папой, это будет в большой степени способствовать выздоровлению Бетенни. Он такой понимающий…

Дальше идет Ванесса, несостоявшаяся девочка по вызову. Когда они встречались, Стивен стер все свои сообщения, а те, что сохранились от понедельника, представляют собой разные версии «Ты проснулась?»

Все остальные сообщения в телефоне — это подтверждения и напоминания. Он не оставляет следов.

Я проверяю электронную почту, но там только работа. Пересылаю пару важных документов на свой анонимный почтовый аккаунт, потом стираю улики из раздела «Отправленные». Может, в конечном счете мне и удастся подловить его на чем-нибудь.

После этого я пересылаю себе весь список его контактов. На второй страничке телефона вижу иконку приложения «Тиндер». В яблочко!

В профиле его лица нет. Как-никак он дьякон. Вместо этого Стивен поместил стандартное фото своего торса в зеркале, захватив подбородок с ухмылкой. Есть еще пара снимков его груди, сделанные, когда он был более загорелым, а его мышцы — более рельефными, чем сейчас. Разумно.

Я кликаю на «Профиль» и вижу женщин, которых подобрала ему система. Большинство из них он занес в списки. Верхний список называется «Классные сиськи». Есть еще «Для свиданий», «Распутные» и «То, что надо».

В разделе «То, что надо» четыре женщины. Все они белые, а цвет их волос варьируется от светлого до каштанового. В разговорах Стивен их всех зовет «детками», как меня. Я уже не чувствую себя особенной.

Последний раз он контактировал с ними примерно в апреле. Трахался с этими бабами почти сразу после смерти Мег, как будто пытался избавиться от какого-то демона… Отлично. Надеюсь, он жарился живьем на огне, раздуваемом угрызениями совести и сожалением.

Я делаю скриншоты и перебрасываю их себе. В остальных списках — типичные заманухи от Стивена и редкие фото топлес от женщин. Эти беседы я тоже переправляю себе. А почему нет?

Стивен рядом со мной начинает храпеть.

Раздраженно морщась, я закрываю «Тиндер» и открываю фотографии. Их немного. Стивен не умеет смотреть на мир глазами художника. В основном там селфи его торса, несколько снимков с трибун на каком-то матче «Миннесота Твинс»[23] прошлым летом, фото с какой-то христианской конференции, где он вместе с папашей, фотография трещины в фундаменте его дома. Есть, естественно, фото его стоящего члена, причем снимок сделан под таким углом, что он кажется больше, чем на самом деле. В общем, никаких сюрпризов.

Затем я открываю селфи его и Мег, такое же, как то, что она прислала мне, но снятое чуть-чуть под другим углом. Есть еще фото, на котором она в обрезанных шортиках и крохотном топе на бретельках стоит, подняв руки, и смеется. Дальше идет фото, где она в маленькой лодке; в одной руке у нее светлое пиво, а в другой удочка.

Нажав стрелку для возврата в основную директорию, я захожу в отдельную папку. Когда открываю ее, у меня от ярости мутнеет в глазах. Все становится красным. Красная Мег. Красные обнаженные тела. Красные груди и бедра. Красные фото ее спины, когда в нее вонзился Стивен.

Вот те самые снимки, которыми он угрожал ей. А ведь наверняка умолял ее, льстил ей и обещал золотые горы в обмен на то, что она позволит сфотографировать себя… Сначала он заполучил эти фото, а потом обзывал ее грязной шлюхой за то, что она согласилась сняться. Они служили доказательством того, что она недостаточно хороша даже для того, чтобы просто жить…

Меня охватывает дикое желание схватить нож и покончить с ним. Он голый и беспомощный, и я могла бы порезать его на пазл. К тому моменту, когда Стивен проснулся бы и нашел в себе силы дать отпор, он уже истек бы кровью, лишился бы кадыка или яиц, или другой жизненно важной части тела…

Я встаю и отбрасываю простыню, чтобы взглянуть на его безвольное голое тело. Слышу собственное учащенное дыхание.

Это любовь. Это именно моя любовь, и она может быть темной, злобной, алчной, но она настоящая. Я чувствую ее. Я люблю Мег и готова убить за нее. Должна убить за нее. Это хождение вокруг да около, эти игры с ним — со всем этим надо заканчивать.

Я еще не дала себе разрешение, но я уже на кухне у стойки с ножами, вытаскиваю из нее универсальный нож среднего размера. Люди боятся больших поварских ножей или тесаков, видя в них орудие убийства, но мне нужна точность. Я хочу чувствовать, как нож врывается в него.

Возвращаюсь в спальню, встаю над ним и примериваюсь к тем частям тела, где нет костей. Вон там, у горла. Под глазами. Прямо под грудиной. Под животом, над пахом. Или сам пах, весь, такой мягкий и незащищенный от той опасности, что я несу с собой. Внутренняя часть бедер…

Плоской стороной лезвия прикасаюсь к его ноге. Он не шевелится.

Веду лезвием вверх, срезая жесткие волоски. Его мошонка свисает мешком, отяжелевшая во сне после полученного им удовольствия. Проснется ли он, если я приподниму ее и оттяну, чтобы подставить под легкий поцелуй ножа?

Улыбаясь, провожу ножом по его яйцам и члену. От прикосновения тот слегка шевелится. Едва-едва. Затем чуть-чуть утолщается. Его дыхание остается прежним, а вот член реагирует на любое внимание, даже во сне.

«Ласкай меня, — говорит он. — Ласкай меня своим ножом».

Снова провожу по нему лезвием, посмеиваясь над дурацкой уязвимостью Стивена. Все они глупцы. Глупые и бесполезные.

Таблетки загнали его не в такой уж глубокий сон. Он может проснуться в любую минуту, но мне-то что до этого? При первых же признаках протеста я вонжу нож как можно глубже, и он уже никуда не денется.

Однако я предпочитаю потянуть время, поэтому передвигаю лезвие выше.

Его живот в медленном ритме поднимается и опадает, как горло у лягушки. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Я почти слышу, как он квакает.

Направляю лезвие во впадину под грудной клеткой. Здесь как раз находится аорта, не защищенная ни костями, ни хрящами. Ее можно проткнуть, будто воздушный шарик, и наблюдать, как под напором фонтаном брызжет кровь. Она зальет меня, но я голая. Быстрый душ — и все.

Опускаю нож. Глубокий вдох — и острие касается натянутой кожи. Когда он выдыхает, на коже остается зарубка. Еще один вдох, еще одна зарубка. Я делаю пять таких. Первая уже ярко-красная. Прижимаю к ней большой палец и растираю по коже кровь. Рисование пальцами.

Что же мне хочется отрезать? Я раньше никого не резала. Выбор велик. Его гениталии — за то, что он целился своим членом в Мег. Его глаза — за те снимки, что он получил, сохранил и просматривал. Его глупый язык — за те злые речи, что он обрушивал на нее. Его коварное, вероломное, уродливое сердце.

Все это.

Снова провожу лезвием по его члену. И снова. Металл с тихим шорохом скользит по коже, а член медленно набухает.

Вот отсюда я и начну. Чтобы Стивен проснулся и ясно увидел, как лишается центра своей вселенной.

Поворачиваю нож под нужным углом. Направляю острие так, чтобы распороть его член от корня до головки.

Только… я ничего не делаю. Не режу его.

Я хочу этого всеми фибрами своей души, однако мое сердцебиение уже выровнялось, и я знаю, что не смогу. Улики против меня повсюду. На работе, в его телефоне, на всех поверхностях в его доме и в его машине. На его теле и в кровати моя ДНК. Она и на пустых бутылках из-под пива, и на мятых салфетках в мусорном ведре.

Я пометила его точно так же, как кошки помечают свои владения, и если сейчас убью, мне уже не вывернуться. Наверное, я смогла бы спастись от ареста, но вернуться к своей комфортной жизни — уже нет.

Надо было убить его сразу же, как только я оказалась в городе, однако я поддалась искушению повеселиться, вторгнуться в его жизнь и поиграть с ним, выставить его полнейшим глупцом.

Самоуверенность — вот мое слабое место. Я это знаю. Именно поэтому решила войти в его мир, а не держаться на расстоянии. Потому что мне захотелось почувствовать, как на нем затягивается мой силок.

Именно поэтому я сохранила свое настоящее имя, хотя фамилию взяла вымышленную. Я хотела, чтобы он знал, что это я творю с ним такое. Именно я, хотя он и не связал факты. Я, Джейн, — такое же простое имя, как в старом фильме про Тарзана.

Хорошее было время, я вдоволь наигралась. Теперь пора платить по счетам. Я не могу сделать то, что я хочу.

Проклятье… Ненавижу последствия.

Я успокаиваю себя: это всего лишь временное отступление. Найду другой способ. Он заслуживает смерти. Теперь я это точно знаю. Найду способ отобрать у него его жалкую жизнь, не рискуя своей. Найду. Я шепчу:

— Мег, я найду другой способ.

Только вот не верю, что во вселенной осталась хоть какая-то частица Мег, которая может услышать меня, и печальная правда состоит в том, что она была бы против того, чтобы я причиняла ему вред. Однако это не расхолаживает меня. Все это не для того, чтобы исполнять ее желания. Если б она стремилась высказаться по этому поводу, то держалась бы где-то поблизости.

Смотрю на него еще минуту, позволяя себе поверить в то, что я могла бы убить его. Затем возвращаю нож в подставку и гашу свет. Больше не рассматриваю фотографии, опасаясь вспышки ярости. Однако не могу допустить, чтобы он и дальше смотрел эти снимки. Он убил ее, он использовал их в качестве орудия убийства, хотя ему и нравилось дрочить на них.

Стираю всю папку. Затем забираюсь к Стивену. Он никогда не узнает, что это сделала я. Даже если что-то и заподозрит, то решит, что я просто приревновала.

Я пытаюсь успокоиться, но понимаю, что близкий контакт с возмездием возбудил меня. Поэтому я маструбирую, смакуя идею о том, как причинить ему боль, смакуя мысль о том, что я перед камерой, предвкушая, как потом буду смотреть видео с самой собой, остановившейся на грани убийства.

Я кончаю, укладываюсь и быстро засыпаю.

Утром встаю раньше него — я же не мешала алкоголь с таблетками. Принимаю душ и одеваюсь, ставлю на плиту сковородку с яйцами и беконом и возвращаюсь в спальню.

— Доброе утро, дорогой.

Он медленно открывает глаза.

— Ох… Привет.

— Я не знала, надо ли тебя будить. Хорошо спал?

— Наверное, да. — Стивен потягивается всем телом.

— Я готовлю завтрак. Через две минуты можно есть.

Я не умею готовить, но завтрак мне вполне по силам — хотя нельзя сказать, что я готовила его для многих мужчин. Даже если парень и остается у меня, я не горю желанием создать у него ощущение, будто его холят и лелеют.

Стивен приходит на кухню в спортивных брюках и приглаживает рукой встрепанные волосы. Садится за стол и ждет, пока я найду тарелки и столовые приборы. На кофеварке срабатывает таймер, и машина принимается готовить. Я же тем временем подаю завтрак своему возлюбленному. Два яйца, три полоски бекона и легкий поцелуй в губы для сладости.

— Спасибо, детка.

— На здоровье. — В это утро мне легко изображать из себя пассивную, бестолковую девицу, потому что, когда я проснулась, у меня уже был план. И хороший, как мне кажется.

— Господи, я так здорово спал, — говорит Стивен. — Ты просто выжала меня.

Хихикаю и кладу себе на тарелку одно яйцо и две полоски бекона — я же скромная дамочка.

— Похоже, ты был вполне доволен.

Он опять потягивается и чешет свой голый живот; я слышу, как его пальцы скребут по коже. Неожиданно морщится.

— Ой.

— Что такое?

— Меня кто-то укусил. — Стивен сгибается, пытаясь разглядеть маленькие порезы, оставленные мною.

Я подскакиваю к нему и наклоняюсь.

— Дай посмотреть. — Устраиваю целый спектакль из разглядывания крохотных зарубок. — Даже не знаю… Похоже, кто-то укусил тебя, а потом во сне ты расчесал место укуса.

Стивен пожимает плечами и трет ранки ладонью.

— А может, это я поцарапала тебя во время… ну, ты понимаешь.

Он усмехается.

— Суперстрастного секса?

Не знаю, что в его понимании страстный секс, но наш явно был не страстным. Однако я все же хихикаю, сажусь на свое место и ем. Когда машина заканчивает варить кофе, наливаю нам по чашке. Тихо что-то напеваю, показывая, что забота о нем делает меня счастливой.

Ставлю перед Стивеном чашку, но отойти не успеваю, потому что он обхватывает меня за талию, усаживает к себе на колени и шепчет мне на ухо:

— Кажется, ты наконец-то позволила себе расслабиться.

Я смеюсь, когда он трется носом о мою шею.

— Может быть.

— Тебе понравилось, детка?

— Понравилось. Было лучше, чем с моим бывшим.

— Это точно, черт побери.

Я знаю, что не надо этого делать. Действительно знаю, что делать это не следует, но вчера ночью я не распорола ему брюхо, поэтому сейчас мне нужно немного развлечься, в качестве компенсации.

— С ним… с ним иногда было немного больно, ведь он был огромным. Мне ужасно не нравилось.

Стивен шарахается от меня и сердито смотрит на меня. Мне стоит неимоверных усилий не расхохотаться.

— А с тобой было по-настоящему хорошо. — Я пытаюсь прижаться к нему с мечтательным вздохом, но он сталкивает меня со своих коленей, а его губы злобно кривятся.

— Какую же мерзость ты говоришь.

— Что? Почему?

— Ты рассказываешь мне о члене другого парня? Ты издеваешься надо мной?

— Но я же сказала, что с тобой мне больше понравилось! Это же комплимент!

— Да ты вообще не должна была видеть разницу! Ой, я забыл: в тебе уже побывало несколько десятков… Ты смотришь на мир глазами шлюхи.

— Стивен! — Я делаю так, что у меня дрожит подбородок. — Не говори гадости! Мне понравилось, а мне не всегда нравилось, так что…

— О, так это я говорю гадости? Ты на следующее же утро после секса швырнула мне в лицо другого мужика. Думаешь, я хотел об этом знать?

— Нет. Я…

— Хочешь услышать о моих бывших? У моей последней девушки была огромная грудь. Значительно больше, чем у тебя. И да, она была потоньше тебя. И ужасно страстной.

— Прости, — поспешно говорю я. — Прости меня, пожалуйста. Зря я все это сказала.

— А, ну тебя. — Он в сердцах отодвигает тарелку и идет в душ.

Хохочу так, что мне приходится опереться на стол. Господи, я так надеюсь, что мысль о членах моих бывших будет мучить его несколько дней. Или недель.

Доедаю свой завтрак и забираю бекон из его тарелки, затем выбрасываю остатки в мусор. Грязные тарелки оставляю в мойке, чтобы дать ему еще один повод наказать меня.

Предполагалось, что он завезет меня домой, чтобы я переоделась, накрасилась и успела доехать до работы, однако вода в душе продолжает течь, и я понимаю, что он намеренно вынуждает меня опоздать. Ну и пусть. Я не сильно беспокоюсь за свой месячный испытательный срок. Мне сегодня вообще будет трудно заставить себя работать, потому что ужасно хочется снова и снова просматривать ночную запись с камер.

Только делать этого не надо. Я буду смотреть и каждый раз надеяться, что конец окажется другим. Буду надеяться на пролитую кровь, выпущенные кишки и сладостную месть, и все закончится разочарованием.

Когда Стивен наконец-то выходит из душа, я поджидаю его с найденной на полке термокружкой.

— Ты не выпил свой кофе.

— Спасибо. — Кажется, он все еще переживает из-за проблем со своим размером, но кофе от меня принимает, и мы идем к машине.

По пути я замечаю маленькое озеро недалеко от его дома и вижу в нем шанс для первого этапа моего плана.

— Сейчас для рыбалки слишком холодно? — спрашиваю.

— Для рыбалки никогда не холодно. Если озеро замерзнет, достаточно просверлить отверстие.

— Я бы с радостью порыбачила. Твой папа предложил съездить на рыбалку…

— Да. Можно.

Я секунду смотрю на него, затем дотрагиваюсь до его плеча.

— Стивен, если я дам слово, что не расскажу твоему папе, можно я с тобой в выходные поеду на охоту?

Он в удивлении вылупляет глаза.

— Ты действительно хочешь поехать?

— Я хочу быть с тобой. И мне кажется, это было бы романтично. И не надо, чтобы кто-нибудь об этом знал.

— Если я возьму тебя, то мне придется охотиться без напарника…

— Я могла бы охотиться вместе с тобой. Не буду шуметь, честное слово.

— Похоже, это плохая идея. Мы целый день проведем в лесу. Где ты будешь писать?

Я закатываю глаза.

— В кустах. Это несложно.

— Не знаю…

— Ну пожаааалуйста! Если не хочешь, можешь не брать меня с собой на охоту. Я бы ждала тебя в хижине… — Обеими руками обхватываю его предплечье и тянусь к нему, чтобы поцеловать в шею. — Я люблю тебя и хочу делать все, как ты. Обещаю, ты обрадуешься тому, что взял меня с собой.

Стивен хмыкает.

— Вот как?

— Да. Ты очень сильно обрадуешься. Вот тебе крест. — Когда я принимаюсь креститься, его взгляд падает на мою грудь.

— Ну как я могу устоять?

— Ииии! — Несколько раз целую его в щеку. — Я могу поехать?

— Будешь готова в субботу с утра пораньше?

— Да.

— Ты должна будешь все собрать, чтобы мы сразу выехали.

— Ясно. Я буду готова. Обещаю.

— Надень сексуальное белье.

— Ты такой развратник…

Я чувствую себя вполне сносно. У меня есть план, и он легче легкого. Поехать на охоту. Убить его в лесу. И скрыть убийство.

У меня даже есть несколько вариантов, как все это исполнить. Могу представить дело так, будто я осталась в хижине, а он случайно выстрелил в себя, когда охотился. Могу сделать вид, будто он учил меня пользоваться ружьем, и я случайно выстрелила и убила его. Могу заколоть его ножом и похоронить в лесной чаще, потом каким-нибудь образом добраться до города и сделать вид, будто и не уезжала…

Просто глаза разбегаются — такой богатый выбор!

Сейчас для меня все предельно ясно. Я хотела разрушить его мир и при этом не подвергнуть себя опасности. Однако он должен умереть. Не могу допустить, чтобы он продолжал жить и нагло улыбаться. Мег заслуживает большего.

Решено. Теперь я смогу наслаждаться ночным видео, не испытывая сожаления.

Но подожду до конца рабочего дня. Если получится.

Младший брат Люка вдруг решил устроить ужин-вечеринку, и Люк хочет, чтобы я пошла с ним. У меня нет времени. Нужно найти охотничью одежду в каком-нибудь магазине секонд-хэнда. Я могу позволить себе и новую, но категорически отказываюсь тратить такие огромные деньги на глупость. К тому же мне нельзя оставлять следы в магазинах. Уж лучше совершить набег на пункты Армии спасения и заплатить налом.

В самом деле, мне вообще нет смысла идти на эту вечеринку. Развлечение с Люком закончено. После выходных мне предстоит несколько недель изображать из себя обеспокоенную или скорбящую подружку, прежде чем уехать. Да и в Малайзии я должна быть меньше чем через месяц.

Люк мне нравится. Очень. Он хорош в постели, и с ним я почти постоянно чувствую себя нормальной. Я не готова отказаться от него, но вынуждена.

Вот по каким причинам я не вижу смысла в том, чтобы идти на вечеринку — однако непроизвольно отвечаю «да». Я говорила, что у меня плохо получается противостоять своим импульсам?

На работе, в коридоре, я шепотом сообщаю Стивену, что сегодня мы с ним не увидимся, потому что мне надо найти куртку и сапоги. Он шутит насчет женщин и магазинов. Я ухожу с работы в половине шестого и еду прямиком в магазин.

Выбор невелик, однако я нахожу сапоги, которые почти подходят мне, и уродливую куртку камуфляжной расцветки, которая мне слишком велика, но достаточно теплая для ноября.

Надеваю обтягивающие джинсы и футболку чистого серого цвета, собираю волосы в тугой узел, а затем подчеркиваю весь этот наряд яркой красной помадой и бриллиантовыми серьгами-«гвоздиками». Я договорилась с Люком, что мы встретимся в семь тридцать, поэтому по телефону вызываю такси и иду вниз.

По дороге я узнаю, что Люк уже полчаса у брата. Как только такси останавливается, он мгновенно выходит на крыльцо маленького бунгало. Это означает, что в дом я войду не одна. Он и в самом деле хороший парень. Это логично. И поэтому он не должен видеть, насколько плохая я.

Не было времени найти для него подарок, и я ужасно сожалею о том, что у меня в руке лишь бутылка вина для его брата. Правда, он рад видеть меня и без подарка.

— У тебя получилось приехать, — говорит он, обнимая меня и быстро целуя, прежде чем открыть дверь.

— Спасибо, что подумал обо мне.

— Ха. Если честно, я слишком много думаю о тебе.

Я улыбаюсь, польщенная таким вниманием, и в награду целую его.

— Ты такая красивая, — говорит Люк.

— У тебя помада на губах.

Он смеется и вытирает губы рукавом темно-синей рубашки.

— Оно того стоило.

Может, он и будет скучать по мне, когда я уеду. И мне будет приятно думать так, когда я в одиночестве окажусь в какой-нибудь безликой квартире. После ухода Мег в моей жизни нет никого, кто думал бы обо мне, никого, кому интересно, как у меня дела.

А дела у меня в порядке. У меня всегда все в порядке. Ни потрясений, ни тревог, ни радостей, ни разбитых сердец. Один порядок. Скорбь — это большее, что я когда-либо испытывала, и однажды она угаснет, и со мной опять все будет в порядке, и обо мне никто не побеспокоится. Но может быть, Люк где-то там заскучает по мне, и я опять на несколько мгновений стану настоящей…

Когда мы входим в дом, я держу его за руку, как будто я нормальная девушка.

Младший брат Люка очень похож на него, только он на дюйм ниже и чуть коренастее. Его зовут Джонни, а его мужа — Айзея. Пара напоминает две версии одного и того же мужчины, белую и черную. У обоих короткие, почти сбритые на боках волосы, и оба носят квадратные очки в роговой оправе. Наверное, их свадебные фотографии прикольные.

Меня со всеми знакомят, и я надеваю на лицо свое лучшее из обаятельных выражений. Неуверенность — не нормальное состояние для меня, но когда подается ужин, я задаюсь вопросом, что думают обо мне Джонни и Айзея.

Геи быстрее замечают, что со мной что-то не так. Иногда я ловлю себя на том, что флиртом пытаюсь расположить их к себе, и только потом понимаю, что такая маска плохо соответствует моменту. Они умеют разглядеть тесемки, которые удерживают эту маску.

И все же всем нравится лесть независимо от сексуальных предпочтений, поэтому я хвалю их дом, коктейли и собаку.

Потом вспоминаю, что все это уже неважно. Что это мое последнее свидание с Люком. Я позволяю себе расслабиться и с удовольствием наблюдаю. Ужин немножко похож на книжку: люди рассказывают истории, а слушатели мысленно рисуют картинки, и мне нравится и сама проза, и процесс представления.

На другом конце стола сидит пара геев постарше. Они — карикатура на людей, слишком долго проживших в браке. Они друг за друга заканчивают предложения и едят друг у друга из тарелки. Один из них не ест крабов, а другой не любит шпинат, поэтому они перекладывают все это, посмеиваясь над пищевыми пристрастиями друг друга.

Гетеросексуальная пара почти не общается друг с другом, зато они очень оживленно беседуют с другими. Я спрашиваю себя, почему они продолжают жить вместе. Они ни разу, даже случайно, не прикоснулись друг к другу. Однако каждый из них рассказывает веселые истории об их работе над местными пьесами. Оба они нравятся мне, потому что развлекают меня. Вся эта вечеринка похожа на рождественский ужин, и я наслаждаюсь светлым праздником перед тем, как мне предстоит вернуться к своей темной стороне.

— Сегодня ты что-то тихая, — шепчет мне Люк перед десертом.

— Мне очень хорошо. Мне нравится твой брат.

— Спасибо. Он отличный парень. А у тебя есть брат?

— Да. И он совсем не отличный.

Люк смеется и не донимает меня расспросами, и я этому рада. Мой брат никогда не был мне братом. Он был подонком, и в друзьях у него ходили такие же подонки. Когда наши родители исчезали, он не заботился обо мне; даже не утруждал себя тем, чтобы успокоить меня. Вместо этого говорил что-то типа: «А может, они устали от тебя, такой уродины». И все то время, что мы оставались без надзора, он почти не ночевал дома и бесчинствовал в заброшенных домах.

Вот таким был мой брат. А вот Люк и Джонни, кажется, очень близки. Через что бы они ни прошли, все это только укрепило их братскую солидарность. Люк улыбается младшему брату так, будто гордится им. Это замечательно.

Мне действительно жаль, что это наш последний вечер вместе. Но Мег заслуживает отмщения, и я вынуждена идти на жертву ради нее.

Когда подается десерт — вкуснятинка: яблочный хлеб с ромовым соусом, — Джонни встает и стучит по бокалу. Я вопросительно смотрю на Люка, но тот лишь пожимает плечами.

— Итак, наступают последние минуты этого ужина. Мы пригласили вас, друзья, чтобы сообщить новость. — Джонни тянет Айзею за руку, заставляя того встать, затем они обнимают друг друга за талию. — Год назад, после свадьбы, мы запустили процесс по удочерению или усыновлению малыша…

Громкое «ох!» Люка перекрывает удивленные возгласы.

— Это был долгий путь, но… мы нашли суррогатную мать, которая искренне к нам расположена, да и она нам нравится, и… наш малыш родится в феврале.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть реакцию Люка. Он шепчет:

— Ни фига себе!

Кровь отливает от его лица, глаза расширяются. Я не уверена, что он рад. Но потом Люк улыбается, и в нем словно зажигается внутренний свет. В его глазах поблескивают слезы.

— Господи, братишка, — говорит он. — Это же здорово. — Вскакивает, обходит стол и обнимает обоих мужчин. — Я скоро стану дядей!

Все смеются и поздравляют его, прежде чем сгрудиться вокруг виновников торжества. Джонни, не скрываясь, плачет. Вокруг столько радости, что ее можно пощупать руками, даже мне.

Вот то самое будущее, которое я потеряла, когда потеряла Мег. Я пытаюсь впитывать любовь, хотя она мне и не принадлежит. Она раскаляет мою кожу и даже чуть-чуть проникает внутрь, согревая меня.

Когда Люк возвращается ко мне, я крепко обнимаю его. Он тоже сжимает меня в объятиях, да так сильно, что я едва не задыхаюсь.

— Я стану дядей! По-настоящему!

— Это же здорово… А ты не знал?

— Нет. Он мастер хранить секреты. Я просто… ну и ну. Слушай, а я бы мог тренировать команду по ти-болу[24]! Вот было бы круто, а? Мальчик это будет или девочка, им всем нравится ти-бол, правда?

Я смеюсь, глядя на его восторженное лицо.

— Не знаю.

— Да, готов спорить, что да. Может, нужно купить жилье побольше, чтобы малыш мог ночевать у меня, когда им понадобится.

— Думаю, тебе еще несколько лет не понадобится помещение побольше… Я и не подозревала, что ты так любишь детей.

— Вовсе нет! В смысле, я никогда не представлял, что у меня будут свои, а так как они геи, детей у них не могло быть, но… Господи, из Джонни получится отличный отец, а у Айзеи огромная семья, так что… да. Они построят великолепный мир для своих детей.

— Ты здорово выразился.

Люк держит меня за руку и с мечтательным видом таращится на свой хлеб, как будто видит там тысячи разворачивающихся перед ним сценок.

— Ты не хочешь детей? — спрашиваю я.

Он качает головой и словно выныривает из задумчивости, а потом устремляет на меня пристальный взгляд.

— Если б женщина, с которой у меня отношения, по-настоящему захотела детей, я серьезно подумал бы над этим.

Я снова смеюсь над его прямолинейностью. Нет смысла объяснять, что я не хочу детей. Люк поймет намек, когда я исчезну.

Возможно, он и не станет тем единственным человеком в мире, который будет думать обо мне. Я уже сейчас вижу, что его вселенная переполняется маленькими племянниками и племянницами.

Айзея и Джонни садятся, и мы приступаем к десерту, а они рассказывают, что биологическая мать знает пол ребенка, но они хотят, чтобы это стало сюрпризом.

— Мать — отличная девчонка, — говорит Айзея. — Первая из своей семьи поступила в колледж. Она хочет работать в уголовном судопроизводстве, возможно, даже поступить на юридический.

Все буквально вибрируют от радости. Все любят малышей. Мне не суждено пройти через ожидание и рождение, но я счастлива, что через это пройдет Люк. Настоящая семья. У него всегда будет куда приехать на Рождество.

И это очень хорошо для него. Это было бы хорошо и для меня. Только у него получится значительно лучше. Он будет больше вовлечен в жизнь семьи, будет дарить больше любви. Он не станет питаться эмоциями других из-за того, что не испытывает своих.

Я откусываю кусочек хлеба — восхитительно. Видимо, мне уготованы только такие радости…

Я звоню Стивену в шесть утра, чтобы сообщить, что выключаю свой телефон, дабы в полной мере возвратиться к природе. Он смеется над моей глупостью и говорит, что заберет меня в семь и что нам ехать три часа.

Естественно, мне плевать на возвращение к природе, но я помню, что нельзя оставлять за собой электронный след из сообщений и звонков. Мне совсем не надо, чтобы Стивен присылал мне сообщения, по которым потом, при полицейском расследовании, можно было бы выяснить правду.

Оставляю телефон включенным и прячу его в ящик комода на тот случай, если мне придется утверждать, что я не уезжала из города. Затем беру из тайника в гардеробной точно такой же одноразовый телефон. Я ни под каким видом не могу оказаться в лесу без телефона. Не исключено, что мне понадобится сделать очень убедительный звонок в службу спасения.

Кстати, я уже изучила этот вопрос. При настоящем ЧП люди говорят одни вещи, а при фальшивом, когда они скрывают преступление, — другие. Я все это уяснила. Мое беспокойство и страх должны быть сфокусированы на Стивене. Не буду обеспечивать себе алиби и строить версии случившегося. Буду растерянной, готовой отвечать на любые вопросы и переживающей за него. Буду делать то, что мне говорит диспетчер, но и истово молить о том, чтобы ему помогли.

Только я очень надеюсь избежать всего этого. Пусть все будет как можно проще.

Я упаковываю купленные мною в секонд-хэнде сапоги и куртку, а также шапку и перчатки. Беру две смены одежды: фланелевую пижаму и почти прозрачную черную ночную сорочку на тот случай, если мне понадобится отвлечь его или затрахать так, чтобы он вырубился. Затем укладываю в свой вещмешок еще кое-что: латексные перчатки, перочинный ножик, скотч, кабельные стяжки, маленький фонарик и складную лопату, которую я купила вместе с охотничьим обмундированием. Ружье возьмет Стивен, что очень предусмотрительно с его стороны.

Сегодня мое маскировочное цветастое платье не прокатит, поэтому я надеваю обтягивающие джинсы, свитер и ботильоны на каблуках, чтобы он мог посмеяться над моей непрактичностью.

Ставлю своей кошке дополнительную огромную миску с водой и насыпаю ей сухого корма на два дня. Усаживаюсь на диван, чтобы поиграть с ней, и тут понимаю, что есть проблема поважнее: если придется пуститься в бега, кошка останется здесь запертой. Не знаю, что мне следует чувствовать по этому поводу, беспокойство или угрызения совести. Но точно не хочется думать об этом. Черт…

Я прикидываю, не захватить ли ее с собой на охоту, запихнув в вещмешок. Пусть она просидит тихо час или два, но Стивен так страстен в своей ненависти к кошкам, что он просто в наказание высадит нас на обочине. Не исключено и то, что он решит довезти ее до хижины и там пристрелит. Я, естественно, тут же убью его, однако кошку это не вернет.

Как же быть?

Закрываю глаза и просчитываю варианты. Если дела пойдут плохо и мне придется исчезнуть, тогда ничего страшного. Я окажусь под подозрением, и копы обязательно придут в квартиру. Так что в худшем случае ей придется просидеть взаперти неделю. Даже если я опережу события и сбегу до того, как копы начнут искать меня, Люк наверняка захочет связаться со мной и приедет. И услышит кошачье мяуканье.

Приняв решение, я поднимаюсь на ноги и ставлю еще одну, побольше, миску сухого корма и кулинарную форму с водой. С этим кошка продержится достаточно долго до того момента, когда ее найдут. Наверное, если б я была менее эгоистичной, то оставила бы открытыми окна, чтобы она могла сбежать, однако не хочу рисковать и допускать вероятность того, что потеряю ее. Она моя, и мне понадобится какое-то развлечение на тот период, пока я затаюсь и буду изображать из себя обеспокоенную подружку.

Когда я возвращаюсь, кошка смотрит на свою любимую игрушку из перьев и ждет, чтобы я взяла палочку со шнурком и заставила игрушку двигаться. От нетерпения она издает хрипловатое «мяу», а ее глаза вспыхивают серебром, когда она переводит взгляд на меня. Интересно, спрашиваю себя, останется ли диван целым к моему возвращению. Будь я на месте кошки, принялась бы терзать его в первую очередь.

Я играю с ней пятнадцать минут, восхищаясь силой и изяществом ее гибкого тела. Жаль, что я не могу двигаться так же, как она. Жаль, что я не могу неожиданно выпустить загнутые когти. Такое умение было бы даром небес.

Наконец она устает от меня и отправляется завтракать и умываться.

— Пока, кошка, — говорю я ей вслед.

У меня есть еще пятнадцать свободных минут. Чтобы упрочить свое воодушевление, я достаю письмо. Оно действует.

— Ты не хочешь зайти внутрь и покрасоваться в своих забавных ботиночках? — спрашивает Стивен с ехидной улыбкой.

Сползаю вниз на своем сиденье на тот случай, чтобы меня не увидели, если вдруг с моей стороны на парковку у маленького магазинчика въедет какая-нибудь машина.

— Мое присутствие должно оставаться в тайне. Ты же никому не говорил, что я еду с тобой?

— Никому.

— А что если хозяин магазина знает твоих друзей и расскажет им, что ты был здесь с девушкой? Он может рассказать и твоему папе.

— Резонно… Я куплю кое-какие продукты и вернусь.

— Купи мороженого! — кричу я ему, когда он закрывает дверцу.

Стивен разочарованно смотрит на меня и качает головой. Видимо, мороженое полагается только тем девушкам, у которых четвертый размер[25]. Следовательно, я его не заслужила. Багажник внедорожника уже заполнен пивом и всякими закусками, но Стивену понадобились бекон, яйца и еще хот-доги на ужин. Мы будем готовить их на открытом огне. Он дико разозлился, когда я назвала их жареными сосисками, поэтому я обозвала их таким образом как минимум еще три раза.

— Жареные сосиски, — снова говорю и хмыкаю.

За три часа езды я еще не решила, как убью его. У меня нет идеального варианта, который полностью избавил бы меня от опасности, и мой мозг категорически отказывается от идеи самопожертвования. И не хочет вырабатывать план действий.

А может, у меня где-то глубоко есть тайные моральные устои? Нет, не похоже. Я хочу его убить.

Вариант, который вызвал бы меньше всего подозрений, состоит в том, чтобы похоронить Стивена в лесу, а потом сделать вид, будто меня здесь не было. В этом случае у меня самое надежное прикрытие. Стивен трагически исчезает на охоте, и полиция не особенно интересуется мной, если все же до меня добирается. Играть мне придется только для семьи Стивена, а обвести их вокруг пальца довольно просто.

Однако в этом плане есть парочка довольно серьезных проблем. Первая: мне придется найти путь домой, не оставив за собой никаких следов. Вторая: я не могу в полной мере гарантировать, что никто не заметит меня. Если копы выяснят, что я солгала и на самом деле побывала здесь, мне конец.

И все же склоняюсь к этому варианту, потому что в нем я выпадаю из уравнения.

Другой вполне приемлемый вариант — убить Стивена и закопать в лесу, а вечером, когда он не вернется в хижину, позвонить шерифу. Охотники и любители пеших прогулок исчезают постоянно, а по прогнозу в воскресенье должен пойти снег. Им никогда не найти его могилу в этом огромном лесном массиве.

Данный план потребует от меня великого актерского мастерства, а моими зрителями будут опытные профессионалы. Это серьезное испытание, но я думаю, что справлюсь. Я же играю почти всю жизнь.

Личность, созданная мной, вполне надежна для проверки. Я буду выглядеть девушкой, которая держится особняком и не имеет проблем с законом.

Сомневаюсь, что они станут копать глубже. В первую неделю Стивен будет считаться пропавшим без вести, предположительно заблудившимся в лесу, так что они не сосредоточатся на мне. Они будут слишком заняты поисками человека, который, возможно, все еще жив.

Кстати, Стивен начал встречаться со мной всего три недели назад. Мы неженаты. Я не получаю никакой выгоды от его смерти, а для того чтобы понять мой мотив, им пришлось бы включить все свое воображение.

Вполне приемлемый план.

Последний вариант убийства Стивена нравится мне меньше всего, но в нем все сводится к удобной возможности. Стивен учит меня стрелять, и происходит страшный несчастный случай. Такое бывает, когда у людей в руках оружие. Этот сценарий ставит меня, естественно, в центр внимания, но, опять же, мы встречаемся всего несколько недель — с какой стати мне убивать его?

Этот вариант только на крайний случай. Я не хочу, чтобы при расследовании изучалась моя личность. Долго она не продержится. Однако мне все равно нравится обдумывать его. Шок на лице Стивена, когда он понимает, что я выстрелила в него. Страх и боль. Пока он будет умирать, я буду сидеть рядом с ним и рассказывать всю правду. Заставлю его попросить прощения за Мег. Заставлю пожалеть.

А потом впаду в истерику, выбегу на шоссе и попытаюсь остановить проезжающую машину! Приедет добрый пожилой шериф, и я стану сквозь всхлипы, запинаясь, рассказывать о случившемся. Он, скорее всего, сразу поверит мне — ведь я женщина, а женщины ничего не понимают ни в оружии, ни в охоте, у них вообще нет здравого смысла. У него есть внучка моего возраста, да благословит ее Господь. Стивен, наверное, сам заслужил свою смерть, если решил отдать оружие в руки тупой бабы. Думал членом, а не головой.

Из этого получился бы великолепный фильм…

Стивен выходит из-за угла магазина с бумажным пакетом, полным продуктов, и я радостно машу ему.

— Купил мороженое? — спрашиваю, когда он садится за руль.

— У них нет.

Лжец.

— Спасибо, что взял меня с собой. Я в таком восторге…

— Ты уже тысячу раз говорила об этом.

— Потому что я действительно в восторге, глупыш.

— Знаю, детка. — Он похлопывает меня по бедру.

— Сегодня нас ждет потрясающий вечер.

— Да?

— Я купила крохотную ночнушку. Надеюсь, тебе понравится.

— И как она выглядит?

— Сюрприз.

Он бросает на меня жаркий взгляд и сворачивает с шоссе на грунтовку.

— Черную?

— Да.

— Коротенькую?

— Да.

— Ммм… Значит, ты оденешься для меня, как маленькая шлюшка?

— Прекрати! — Я пихаю его в плечо.

— Ты же знаешь, что мне нравится. Только если это для меня.

— Для тебя.

— Ты просто поиграешь в шлюху. Покажешь мне, какая ты сексуальная. Я сделаю несколько фотографий.

— Этому не бывать!

— Посмотрим, что ты скажешь после бутылки шампанского.

— Ты купил шампанское? — восклицаю я и хлопаю в ладоши.

— В первый раз взял шампанское на охоту.

— Ты такой замечательный…

— У нас будут отличные выходные, детка.

Да, уж это точно…

Последний этап пути занимает пятнадцать минут, хотя, как мне кажется, расстояние составляет не более двух миль. Грунтовка вся в выбоинах, и мы перебираемся из одной глубокой ямы в другую, пока не сворачиваем на еще более узкую дорогу. Деревья над нами образуют туннель, и мне в голову приходит мысль, что Стивен движется по огромной кишке своей жизни, направляясь прямиком к бесславному концу.

Отлично. Это именно то, чего заслуживает такое дерьмо, как он. Я не хочу рисковать той жизнью, что построила для себя, но остаюсь сильной ради Мег. Именно об этом она меня просила.

Наконец появляется хижина — и это печальное зрелище. Крохотная деревянная избушка в одну комнату под гигантскими деревьями. Идеальное место для исчезновения.

— Тебе придется протереть кухню, когда мы зайдем внутрь. Там всего один стол. Для воды есть насос.

— А вон то — сортир?

— Ну, это же не кемпинг со всеми удобствами, — отвечает Стивен, радуясь моему шоку. — Ты же сама говорила, что хочешь поехать на охоту.

— Говорила. И хочу.

— Вот так все это выглядит.

— Это же здорово! — лгу я, и он смеется.

Ему хочется, чтобы я все это возненавидела и он имел возможность потом сказать мне, что я слишком изнеженная. Неполноценная. Ему хочется, чтобы я ковыляла здесь на каблуках и взвизгивала при виде паука. Только я сама здесь паук. И никогда не буду ковылять.

Стивен достает ключ из-под одного из пней, окружающих кострище. Воздух пахнет землей; все вокруг напоминает могилу, полную мертвых и умирающих растений и животных.

Здесь неважно, есть у меня душа или нет. Земля поглотит мою плоть так же легко, как и чью-то еще. Мы все остаемся на съедение лисицам, как утверждает Библия. Смерть превращает в прах мягкие части человеческого тела, а у костей души нет. Через сто лет никто и не вспомнит о нас и не сможет отделить наши кости. И мне это нравится.

Думаю, лес плохо на меня действует.

Стивен отпирает дверь и первой впускает в хижину меня, вероятно, надеясь, что она покажется мне мерзкой. Окна закрыты ставнями, и я слышу в углу дробный стук коготков.

У сделанного из камня камина стоят два дивана, а у противоположной стены — две полноразмерные кровати. Наверное, у них тут бывает уютно, когда они собираются большой компанией.

— Принесу сумки, — говорит Стивен.

Как мне было велено, я подхожу к деревянному столу, составляющему всю кухню. Еще есть несколько полок и металлическая мойка со сливом. На месте крана ручной насос. Под мойкой за старой ситцевой занавеской я нахожу чистящий спрей и бумажные полотенца.

Я протираю стол и даже полки над ним.

— Спасибо, детка, — говорит Стивен, занося в хижину пакет с продуктами, и я сияю от гордости. — Вот холодильный ящик. — Он залезает под стол. — Там есть глыба льда, так что продукты все выходные будут в холоде. А пиво я выставлю наружу, там градусов сорок пять[26], так что пиво будет в самый раз.

Убираю яйца, бекон и хот-доги, а также шампанское в холодильный ящик. Там уже лежат кое-какие специи и закуски. Стивен открывает пиво.

— Когда закончишь, я буду учить тебя обращаться с ружьем.

Если он хорошо напьется, возможно, и сам себя пристрелит. О таком подарке можно только мечтать.

Пока я распаковываю остальные продукты, Стивен разжигает огонь в камине. Я надеюсь, что в хижине быстро станет тепло. У меня нет желания разгуливать по холоду в своей прозрачной ночнушке.

Стивен говорит мне надеть нормальные сапоги и выходит, предупреждая, что будет ждать меня снаружи. Как только он скрывается за дверью, я тут же подкладываю в огонь еще одно полено, затем меняю ботильоны на старые сапоги и надеваю куртку и вязаную шапку. Выхожу из дома обрадованная и немного напуганная первой в моей жизни стрельбой из ружья.

Это, естественно, тоже ложь. Я выросла в сельской Оклахоме. В моей семье не было охотников, но вокруг проживала лихая молодежь, которой нравилось пострелять позади нашего трейлера. Я убила множество луговых собачек[27] и полевых крыс. Я не снайпер, но стреляю хорошо. Олень — цель значительно крупнее. И Стивен тоже.

Это начало его конца, и когда я беру из его рук ружье, изумляюсь тому, что он просто передает его мне.

Стивен читает мне короткую лекцию о правилах безопасности и показывает, как разрядить полуавтоматическую винтовку и убедиться, что она пуста. Всегда обращаться с оружием так, будто оно заряжено. Никогда не направлять на людей. Бла-бла-бла.

Он демонстрирует, как заряжать магазин, затем целится в банки, поставленные кем-то на валун и дырявые от старых выстрелов. Стойка у него правильная, но на первом выстреле он мажет.

Я подскакиваю от громкого звука, зажимаю ладонями уши и кричу.

— Прекрати! Что ты пугаешь меня? Оно такое громкое!..

— Джейн, это же винтовка. Она должна быть громкой.

«Она проделает огромную дырку в твоем брюхе», — думаю я, бормочу извинения и опять зажимаю уши, готовясь ко второму выстрелу.

На этот раз первая банка улетает. Стивен гордо ухмыляется и стреляет снова и снова. Когда банки кончаются, он подбирает их и выставляет на валуне.

— Вот так это происходит.

— Можно попробовать?

Моя просьба вызывает у него насмешку, однако винтовку он мне передает. Пока я поворачиваюсь к банкам, на одно мгновение ствол оказывается нацеленным прямо на него. И он сам на мгновение появляется в моем поле зрения.

— Эй! Не целься в меня! Это первое правило, черт побери! Неужели ты такая тупая?

— Прости!

— Господи… У тебя палец на спусковом крючке?

Да, он именно там.

— Ой, прости меня, дорогой. Я не подумала…

— Хоть ненадолго включи свои бесполезные мозги.

— Не злись.

— Я злюсь? Да ты чуть не выстрелила в меня! Думаешь, у меня нет оснований злиться? Я же только что разъяснил тебе три главных правила при стрельбе, а ты даже их не можешь запомнить!

Поднимаю голос повыше и подпускаю в него панической дрожи.

— Ну, прости меня, пожалуйста, ладно? Я действительно не хотела! — Я не могу пристрелить его здесь, у хижины, но в следующий раз, когда он повернется ко мне спиной, я ради развлечения прицелюсь в него.

Стивен закатывает глаза.

— Ладно. Больше не делай этого. И никаких слез на охоте, договорились?

Шмыгаю носом и киваю.

— Договорились. Только не злись.

— Я не злюсь. Будь внимательна. Здесь все не так, как в твоих нелепых книжках. Здесь настоящая жизнь с последствиями.

Вот это точно.

Киваю и делаю вид, будто не обижаюсь на то, что со мной разговаривают, как с ребенком. Вспоминаю, как Мег часто заявляла мне, что она такая же плохая, как он. «Я тоже говорю гадости. Затеваю ссоры. Я совсем не невинная овечка».

Да. Никто не невинная овечка. Но Стивен каждый раз любую оплошность возводит в ранг преступления и намеренно отвечает на нее жестокостью. Вот так он научился реагировать, чтобы причинить боль: «Случайно заденешь мои чувства, и я врежу тебе со всей силы». Возможно, это прогоняет его боль. По крайней мере, ему кажется, что он победил в перепалке, а ему, черт побери, нравится побеждать. Чтобы ощущать себя в безопасности, ему нужно чувствовать свою власть. Я могу понять это, но не могу ему посочувствовать. Это не та эмоция, от которой я могу подпитаться.

Он встает позади меня, чтобы помочь мне прицелиться. И, естественно, пахом прижимается к моей попке.

— Между прочим, у тебя не получится заткнуть уши.

— Знаю.

— Я тебя придерживаю, так что ты в безопасности, — говорит Стивен, обхватывая меня за талию.

Я смотрю в прицел и намеренно промахиваюсь. Позволяю отдаче ударить мне в плечо.

— Ой!

— Ты должна сильнее прижимать приклад к плечу, иначе отдача будет сильной. Попробуй еще раз.

— Что-то не хочется…

— Ты должна выстрелить хотя бы еще один раз, детка. Что же, я зря привез тебя сюда?

Вздыхаю и стреляю, крепко прижимая приклад к плечу, но промахиваясь.

— Стивен! У меня получилось!

— Ну, в цель ты не попала, это точно.

— Но я уже близка к этому!

— Каковы ощущения?

— Здорово. — Это правда. Может, в Малайзии я найду тир и превращу стрельбу в хобби.

Его руки скользят вверх по моему телу, пока он не добирается до моей груди.

— Это так возбуждает — смотреть, как ты стреляешь…

— Прекрати. — Это звучит излишне резко, но Стивен не замечает.

Он хмыкает, а я стреляю еще раз, целясь поближе к банке. Четвертым выстрелом сбиваю банку и принимаюсь радостно вопить:

— Получилось! Получилось!

— Молодец, детка. Но это не значит, что ты попадешь в движущееся животное.

— Да, но зато я могу попасть в то, которое не движется!

— К твоему четвертому выстрелу животное будет двигаться очень быстро.

— Мне просто нужно попрактиковаться.

— Верно. — Он забирает у меня винтовку и заряжает новую обойму. — На. Попробуй еще раз.

Наконец отходит в сторону и дает мне пострелять самой. Я делаю еще шесть выстрелов. На последних выстрелах прицеливаюсь по-настоящему и без проблем сбиваю последние две банки. Если настанет время стрелять в Стивена, он будет достаточно близко. Я не боюсь промахнуться.

Стивен берет у меня винтовку и устанавливает банки, вероятно, не доверяя мне и опасаясь, что я убью его, пока он там.

Разумно.

Я смогла бы выстрелить в него, когда он вернет мне оружие, но только не здесь. Лучше устроить несчастный случай на охоте. Я неопытна, увидела какое-то движение и решила, что это олень…

А вот если случайно выстрелю в него здесь, на поляне, меня могут обвинить в непредумышленном убийстве или в преступной халатности.

И если хочу закопать его тело и сделать так, чтобы он исчез, я не могу допустить, чтобы его кишки и кровь разлетелись по всей поляне. Даже мне не удастся выбраться из такой передряги.

Стреляю еще раз десять, представляя лицо Стивена вместо банок. Затем наступает его очередь. Спустя какое-то время он передает винтовку мне. Я делаю несколько серий выстрелов, но ему становится скучно, и он предлагает прерваться на обед.

— Уже почти полдень.

— А, жареные сосиски! — кричу я.

Его лицо перекашивается от раздражения, а я смеюсь, потому что все это забавно.

Стивен устраивает целый спектакль, отрезая пару веток от ближайшего клена и с помощью перочинного ножика затачивая у них концы. У него получается что-то вроде двузубых вилок.

— А вдруг от дерева что-то попадет на наши хот-доги? — говорю, когда он передает мне мою веточку.

Он закатывает глаза, и я представляю, как всаживаю в них свою «вилку».

— Надеюсь, дерево не ядовитое?

— Нет, Джейн, дерево не ядовитое. Неужели ни один из тех мужчин, с которыми общалась твоя мама, не брал тебя в поход?

Прищурившись, внимательно смотрю на него, и он поднимает руки.

— Ты же понимаешь, о чем я.

— Нет, — бурчу, по ступенькам поднимаясь на крыльцо хижины, — они не брали меня в поход.

— Вот поэтому женщины не должны рожать детей вне брака. Твой настоящий отец научил бы тебя подобным вещам.

— Может быть. Зато у мужчин, между прочим, есть дети вне брака. Вот так и получается.

— Однако женщины должны думать головой. Ведь именно они остаются с детьми.

Счастливые мужики и тупые, безответственные бабы. Старая сказка.

Закончив с веточками, Стивен берет еще одно пиво и кладет ноги на неструганый кусок бруса, который установлен между диванами. Я беру хот-доги и булочки, приправы и бумажные тарелки. Помещение уже нагрелось, и я снимаю куртку и сапоги.

— Есть еще картофельные чипсы, — кричит он.

Я захватываю и их, Стивен убирает ноги, чтобы я могла поставить все это на импровизированный стол. Стивен передает мне свою «вилку». Я встаю на колени перед огнем и готовлю еду.

— Восхитительно, — говорит он.

— Первый обед, что я готовлю для тебя.

Он смеется и пьет пиво. Я радостно улыбаюсь, а мои щеки горят от близости огня. Краем глаза замечаю какое-то движение. С каменной плиты быстро спускается паук, чтобы спастись от жара. Но, к его несчастью, внизу жарче, чем вверху. Он падает на пол прямо перед огнем, и я наблюдаю, как скрючиваются его ножки, пока он не превращается в шарик умирающего мяса. Я не завопила от страха. Я даже не поморщилась.

Когда сосиски готовы, запихиваю их в булочки и подаю одну своему мужчине. Он быстро съедает ее и просит еще, но все же встает и идет на крыльцо за пивом. Мне он тоже приносит одну банку. После еды объявляет, что идет в лес на несколько часов, чтобы успеть поохотиться до сумерек.

— Подожди! — кричу я. — Я сейчас только надену куртку и…

— Нет. Ты останешься здесь.

— Но, Стивен…

— Не сегодня. Я хочу побыть один.

Он выходит за дверь прежде, чем я успеваю придумать какой-нибудь довод, и с винтовкой в руке спускается с крыльца.

Проклятье. Я засовываю ноги в сапоги, в спешке надеваю куртку, но когда бегу к двери, один сапог соскакивает. Я вынуждена остановиться и привязать их, а когда вылетаю во двор, Стивена уже там нет.

Я обегаю хижину, надеясь, что он еще на поляне, но там нет ни его, ни его следов.

Черт! Может, я не такая уж и кошка-убийца…

Иду по грунтовке, и мои сапоги бухают по укатанной земле. Я все же надеюсь найти его след, но вижу лишь редкие прогалины между деревьями. Если я правильно понимаю, это не самая хорошая идея — преследовать в лесу вооруженного охотника. Если он пристрелит меня, возможно, его жизнь на какое-то время и превратится в ад, но это совсем не то, что мне нужно.

Ладно, пусть так. Завтра утром я уговорю его взять меня с собой и убью его при первой же возможности.

Черт побери, ненавижу делать ошибки…

Не верьте фильмам о нас. Социопат автоматически не является гениальным убийцей. Я вот, к примеру, только учусь этому.

Хорошая новость состоит в том, что я приняла решение. Я лишилась шанса сделать это быстро, так что теперь не могу быстро вернуться в город незамеченной. Первый вариант отпадает. Вариант номер три — случайно застрелить своего парня в лесу — превращает меня в объект пристального внимания, что может вылиться в обвинения.

Придется воспользоваться вариантом номер два: убить Стивена в лесу, закопать его в самой чаще, а потом заявить, что он отправился охотиться и не вернулся. В воскресенье ночью обещают снег. Я дождусь снегопада и только потом поеду в местный магазин, чтобы оттуда позвонить в службу спасения.

Охотники и любители пеших прогулок пропадают постоянно. Я скажу, что он пошел охотиться в направлении, противоположном тому, где я его закопаю. Они обозначат неправильную зону поисков и ничего не найдут. Снег будет идти до середины недели. Стивена невозможно будет найти по следам. Так будут проходить дни. Потом недели. Я постепенно исчезну из жизни семейства Хепсуорт. Конец.

Успокоившись, я возвращаюсь к хижине, намереваясь завалиться на диван с новой недавно купленной книжкой. Захватывающее приключение, сдобренное любовной историей, войной и интригами. Люблю такое.

Отрываюсь от чтения и вижу, как лучи заходящего солнца через заднее окно падают на дощатый пол, и понимаю, что Стивена нет уже довольно долго. Как минимум четыре часа.

Может, он сам решит проблему и не вернется, однако от этой мысли меня охватывает раздражение. Это я, а не кто-то еще, должна заставить его заплатить. Я должна лечь в постель с сознанием, что Мег отомщена. И именно это сознание будет греть меня по ночам и наполнять радостью, как моя кошка.

Я выхожу наружу и оглядываю лес. В лучах солнца пляшет мошкара. Перекрикиваются птицы. Откуда-то слышится воркование, как ни странно, очень похожее на голубиное. Однако Стивена нигде нет.

Бросив взгляд на сортир, я решаю, что лучше удалиться в кустики. Забавно: мужчины видят, куда целятся и чем целятся, а все равно промахиваются. Лес вокруг пропитан старой мочой.

Я иду в заросли и присаживаюсь. Пока писаю, краем глаза замечаю движение. С другой стороны леса появляется Стивен и идет к хижине. В сумерках он меня не видит и проходит всего в двадцати футах от меня. Я улыбаюсь, понимая, насколько он уязвим, и испытываю близкое к сексуальному удовольствие.

Вытершись салфеткой из кармана, я встаю, но к хижине не иду. Вместо этого наблюдаю за Стивеном. Он заходит внутрь и разговаривает со мной так, будто я там. Его глаза еще не привыкли к темноте. Я кажусь себе невидимкой. Могущественным существом. А он — крыса, которую неведомая сила гонит по лабиринту.

Через несколько минут Стивен выходит. Хмурится, вертит головой сначала влево, потом вправо, потом снова влево. Потерял меня. Потерял еще одну. Может, он боится, что я повесилась на ближайшем дереве?

— Джейн! — Медленно спускается по ступенькам, как будто не понимает, где находится. — Джейн!

Жалею, что у меня нет винтовки. Не могу пристрелить его здесь, но могла бы понаблюдать за ним в прицел, посмотреть, как у него на шее пульсирует жилка. Могла бы прицелиться и представить, что нажимаю на спусковой крючок.

Он поворачивается и спешит к сортиру.

— Джейн? — Он открывает дверь, но его встречает лишь вонь.

Стивен медленно обходит поляну, и его взгляд скользит надо мной. Судя по сдвинутым бровям, он разозлен, но изгиб его рта говорит, что он озадачен. Оказываясь у машины, приставляет руки к глазам и заглядывает внутрь. Меня там нет.

— Джейн? — снова кричит он, делая несколько шагов к грунтовке. Там останавливается в полной растерянности.

Усмехаясь, я подбираю с земли камень и со всей силы бросаю его к дальнему краю поляны. Стивен резко поворачивается, когда камень ударяется в ствол дерева и падает на землю. Смотрит в ту сторону, но с места не двигается.

Если мне удастся отправить его на поиски меня, я уже сегодня убью его. Он оставил винтовку в хижине, а у меня в кармане нож. Конечно, он крупнее меня, но кто может ожидать, что хрупкая, нежная девушка выйдет из чащи и полоснет тебя по горлу…

Однако он словно застыл. Боится. Ему эта игра совсем не нравится, а вот мне — да.

Стивен довольно долго смотрит в лес, прежде чем на два шага отступить к хижине. Если он все же планирует искать меня — а это очень большое «если», — он хочет первым делом взять оружие.

Бросаю еще один камень, и Стивен поворачивается на звук.

— Джейн?

Опять бросаю камень, целясь поближе к узкой тропе между деревьями.

— Джейн! — кричит Стивен, на этот раз чуть более раздраженно и чуть менее испуганно. — Ты где? — На всякий случай поглядев в сторону хижины, он идет к тропе.

Выбираюсь из кустов на поляну. Достаю нож из кармана куртки и выпускаю лезвие.

Продвигаюсь очень медленно, ставлю ногу очень осторожно, стараясь не наступать на ветки и листья и выбирая только плотную землю. Надо дождаться, чтобы он на какое-то расстояние отошел от хижины.

Я представляла, как перерезаю его горло, подходя сзади, однако делать так не стоит, потому что вокруг будет много крови. К тому же он выше меня и я не смогу резануть под нужным углом. Ох, ладно. Подкрадусь к нему и пырну под ребра. Почти так же результативно.

Я на середине поляны и прислушиваюсь к звукам на тропе впереди. Слышу шорох листвы под ногами; Стивен снова окликает меня. Пока не могу определить, как глубоко он зашел в лес. Наклоняюсь и подбираю камень. Мне нужно, чтобы он зашел как можно глубже.

Опасаясь, что попаду в него, бросаю камень чуть левее.

— Джейн? — опять слышу я. Его мерзкий голос режет мне слух.

Покрепче обхватив нож, продвигаюсь к линии деревьев. Здесь на земле много листьев и веток. Ступаю очень осторожно. Один громкий треск — и он поспешит назад, ко мне.

Ветер поднимается неожиданно, и я пользуюсь возможностью сделать целых пять шагов по шуршащим листьям. Я уже почти у деревьев и у тропы. Ветер скрывает шум от моих шагов. Осталось подскочить к нему и…

Он внезапно оказывается прямо передо мной.

— Джейн?

Замираю как вкопанная.

Его глаза расширяются, пока я смотрю на него. Не знаю, как я выгляжу, но сейчас я точно не похожа на ласковую и покорную подружку. Я думаю о своей кошке. О тигре в зоопарке. Об их холодном, жестоком взгляде.

Его взгляд падает на нож в моей руке.

Я могла бы ринуться вперед и пырнуть его прежде, чем он оправится от удивления. Воткнуть нож прямо ему в горло. Почти чувствую, как лезвие проникает в ткани. Но мы слишком близко к хижине. Не могу так рисковать. Шокированное выражение на его лице уступает место подозрительности.

Я надеваю прежнюю маску и изображаю испуг.

— Господи!

— Джейн… что ты делаешь? — Глубоко запрятанное звериное чутье подсказывает ему, что я представляю опасность. Он настороженно оглядывает поблескивающее лезвие. Воображаю, как он весь покрывается мурашками.

Я визжу:

— Я услышала какой-то звук! Так испугалась!.. — Отшвыриваю нож и бросаюсь к Стивену.

Тот машинально ловит меня, однако я обращаю внимание на то, что он хватает меня за руки и не обнимает. Он не дурак. Зато у меня есть преимущество. Он никогда не поверит, что женщина способна взять над ним верх. Здесь главный он; и мне просто нужно напомнить ему об этом.

— Я так испугалась, — хнычу.

— Где ты была? — спрашивает он.

— Что?

— В хижине пусто. Куда ты пошла?

Мой голос дрожит и прерывается.

— Просто вышла на короткую прогулку.

— На прогулку? — Я чувствую, как его мышцы слегка расслабляются. Его хватка ослабевает. — Господи, Джейн, здесь есть медведи.

— Я взяла нож.

— Нож? — Он наконец-то выпускает меня и изумленно смотрит на нож. — Значит, ты приняла меня за медведя и охотилась на меня с ножом? — Пренебрежительные слова эхом отдаются от деревьев. Он уже снова стал самим собой.

— Ну, я не знала, что это медведь. Я вышла погулять и…

— У тебя нет винтовки, ты не знаешь окрестности, но все равно решила выйти погулять?

— Я не уходила далеко. Ты ужасно долго не возвращался, и мне стало скучно…

Он с отвращением качает головой.

— Господи, ты полнейшая идиотка.

— Ты же сейчас тоже пошел в лес без оружия.

— Да, я как раз возвращался за ним, чтобы идти искать тебя!

— Ну ладно, дорогой. Прости меня. Я не хотела напугать тебя.

— Ты меня не напугала; ты просто поступила по-идиотски! Ты, черт побери, ведешь себя как ребенок.

— Я не заблудилась и не встретилась с медведем. Со мной все в порядке.

— Тебе просто повезло, не сомневаюсь… Боже, мне нужно глотнуть пива.

— Ты говорил, что захватил шампанское.

— Пей сама.

Он оставляет меня одну и по дороге в хижину берет пиво. Я напряженно перевожу дух, когда дверь за ним закрывается.

Стивен потрясен, но я попотчую его историей, в которую он поверит. В которую ему будет очень легко поверить. Я просто тупая, беспомощная баба.

Но я была близка к роковой ошибке. Потеряла бдительность. Позволила ему увидеть меня настоящую. На мгновение он разглядел хищника внутри меня.

Нельзя было отступать от плана.

— Больше никаких ошибок, — бормочу.

Конечно, вероятность того, что я в своем стремлении отомстить потеряю все, есть, но я должна свести эту вероятность к минимуму.

Сегодня я буду играть свою роль идеально, и он не вспомнит о том, что увидел в моем лице, до завтрашнего дня, когда будет истекать кровью. И тогда животное чутье его уже не спасет.

Подбираю нож, расправляю плечи и иду в хижину, дабы позаботиться о том, чтобы мой мужчина от счастья не думал ни о чем, кроме цветущей любви.

Когда я вхожу, он жадно глотает пиво.

— Ты увидел хоть одного оленя? — спрашиваю, чтобы сгладить ситуацию. Он что-то бурчит и мотает головой. — Поможешь открыть шампанское? — На этот раз его бурчание выражает согласие.

Я достаю шампанское из холодильника, срываю фольгу и раскручиваю проволоку, прежде чем передать бутылку Стивену. Он, естественно, открывает ее самым показушным дурацким способом: большим пальцем давит на пробку, пока она не вылетает и не ударяется в потолок. Целых три глотка шампанского впустую пропадают в пене, капающей на пол.

— Я не нашла стаканов… — говорю я.

Он пожимает плечами.

— Должно быть, я забыл. Кажется, под мойкой есть кружка.

Класс. Я отпиваю прямо из бутылки. Стивен кривится, но хлопает ладонью по дивану рядом с собой.

— Принесешь мне еще пива?

Я приношу пиво и снова отпиваю из бутылки дешевого игристого вина, чувствуя, как алкоголь разливается по моим венам. Устраиваюсь рядом со Стивеном и вздыхаю.

— Я беспокоился за тебя, детка.

— Знаю. Прости.

— Думал, я вернусь домой, а ты уже будешь в сексуальном белье… Но дома я тебя не нашел.

Я хихикаю и делаю еще один глоток.

— А почему бы тебе сейчас не переодеться для меня?

— Еще не стемнело.

— Когда стемнеет, я ничего не увижу.

— Стивен…

— Ладно тебе. Будь хорошей девочкой.

— Даже не знаю… Мне немного стыдно.

— Знаю. И мне это в тебе нравится. А еще больше мне нравится, когда тебе стыдно голой. — Он подталкивает бутылку к моим губам, очевидно, справившись со своим отвращением к тому, что я пью из горла. — Выпей еще.

Я послушно пью, наслаждаясь опьянением. Он целует меня в шею.

— Давай, детка. Нарядись для меня.

— Ладно. Хорошо. Но ты не смотри, как я переодеваюсь.

— Даю слово.

Обхожу диван и переодеваюсь у кроватей. Без всякого стыда избавляюсь от своей одежды, затем через голову надеваю ночнушку. Тонкий сетчатый материал почти прозрачный. Трусики не надеваю — ему это понравится.

— Закрой глаза, — шепчу я, прежде чем встать перед ним.

Стивен открывает глаза до того, как я даю ему разрешение, и громко стонет, глядя на меня.

— Господи… Какая же ты горячая, черт побери!

— Тебе нравится?

— Ужасно. Повернись спиной.

Я поворачиваюсь и, оглянувшись, вижу, как он достает из джинсов телефон.

— Что ты делаешь? — кричу, прикрываясь.

— Снимаю.

— Не смей!

— Ладно тебе. Я же твой парень.

— Нет. Никаких фотографий!

— Ты никогда не снималась в грязных позах?

— Никогда.

— Даже со своим отчимом?

— Стивен! Боже… Мне не верится, что ты об этом спрашиваешь! — Какой же гадостный способ пробить брешь в моей уверенности в себе…

— Я просто подумал, что тем парням тоже нравились фотографии.

— Я никогда… нет. Ни под каким видом.

Он откладывает телефон.

— Иди сюда, детка.

Я плюхаюсь на диван рядом с ним и обиженно надуваюсь.

— Как ты не понимаешь, что эти фотки особенные. Я не буду никому их показывать. Они только для меня. Я постоянно думаю о тебе и хочу видеть девочку, которую люблю.

Я качаю головой.

— Ладно. Тогда я сотру их перед нашим возвращением в город. Давай, попозируй для меня. Это так заводит… — Я колеблюсь, и он трется носом о мою шею. — Разве тебе не хочется осчастливить своего мужчину?

— Ты же знаешь, что хочется.

— Я хочу быть первым, — шепчет Стивен. — Первым парнем, перед которым ты позировала…

Интересно, думаю я, а Мег он говорил те же слова? Это двойное предательство — подговаривать женщину на близость, которая делает ее уязвимой, а потом использовать это как доказательство ее низости. Но сейчас я не могу думать о Мег. Я не могу допустить, чтобы у меня внутри опять вскипела ярость. Сегодня я должны быть абсолютно безобидной.

— Тогда возьми мой телефон, — отвечаю я. — Не свой.

— Ладно. Может, потом ты перешлешь мне что-нибудь?

— Может быть.

— Ладно, детка. Выпей еще. Расслабься.

Я не против фотографий, просто не могу оставлять улики в его телефоне. Даже если я и заставлю его стереть их, кто знает, что потом сможет найти полиция? Делаю еще глоток, бросаю его телефон на соседний диван, а потом беру свой.

Он с минуту тыкает разные кнопки.

— У тебя вообще нет фоток? Даже селфи? Я думал, всем девчонкам нравятся селфи…

Я встаю перед ним и притворяюсь, будто стесняюсь.

— У меня мало памяти. Я вынуждена перегонять все фотки на компьютер, чтобы было место.

— Ясно. Хорошо, детка. Улыбнись мне.

Я принимаюсь позировать, хихикая над его инструкциями.

— Может, не надо снимать мое лицо?

— Стараюсь изо всех сил… Повернись. Приподними ночнушку. Вот так… А теперь чуть-чуть наклонись. Здорово… — Я слышу, как разъезжается его молния, а дыхание учащается. — Прикоснись к себе.

— Стивен!

— Давай. Двигайся. Для меня. Вот так, ты моя хорошая девочка…

— Ты снимаешь видео?

— Может быть.

— Стивен!

— Повернись и сними ее. — Теперь в его голосе появляется хрипотца.

Я делаю, как мне велено, при этом спотыкаюсь, словно я пьяная.

— Здорово, — говорит он. — Просто класс. У тебя отлично получается. Моя личная маленькая шлюшка… А теперь дотронься до них.

Я обхватываю свои груди и издаю стон. Мне нравится выставлять себя напоказ, и не надо изображать возбуждение. Сама посмотрю видео позже.

Некоторое время Стивен онанирует, одновременно давая мне инструкции, которые я выполняю. Он довольно быстро доводит себя до того состояния, когда ему хочется, чтобы я встала перед ним на колени. Я подчиняюсь его приказу.

— Доставь мне удовольствие, детка.

— Не снимай это, — говорю я.

— Не буду. — Естественно, будет. Но я все равно притворяюсь, будто поверила ему.

— Я люблю тебя, — говорю я, глядя на него огромными глазами.

— Я тоже тебя люблю, — бормочет он. — Я ужасно тебя люблю, детка. — Наклоняет мою голову туда, куда ему нужно. — Просто ужасно.

Стивен думает, что он тут главный. Он ладонью пригибает мою голову, он пихает свой член мне в рот почти до глотки. Он думает, что доминирует надо мной. Но сейчас, когда его любимая часть тела у меня между зубов, в уязвимом положении он. От стояния на грязном дощатом полу у меня начинают ныть колени, однако я фантазирую, как впиваюсь зубами в его член, откусываю его у самого корня, и в таких размышлениях время пролетает быстро.

После всего я приношу ему еще пива, сажусь рядом и прижимаюсь к нему. В ответ он не проявляет никакой благосклонности. Большой сюрприз.

Но это неважно. Я испытываю собственное удовлетворение от мысли, что теперь он полностью утратил бдительность. Отличная работа.

— Ты никогда не думала о том, чтобы увеличить грудь? — спрашивает Стивен заплетающимся языком. Сейчас только семь, а он успел выдуть, как мне кажется, всю упаковку из двенадцати банок.

Я отстраняюсь и мрачно смотрю на него, словно я оскорблена.

— Что?

— Они у тебя маловаты.

— Ничего подобного!

— В смысле, они классные и все такое… Действительно красивые. Но для твоего типа фигуры они могли бы быть побольше.

— Мне с трудом верится, что ты все это говоришь! — Я рукой прикрываю обнаженную грудь и тянусь за пледом, который висит на спинке дивана. Показываю, что он заставляет меня стесняться своего тела. От пледа пахнет пылью и плесенью. — Неужели тебе нравятся огромные фальшивые сиськи?

— Конечно. У моей бывшей были такие. Классные сиськи.

Он говорит о Мег. Она увеличила себе грудь по собственной инициативе в качестве подарка на окончание колледжа. После операции я целых три дня покупала ей рецептурные препараты и приносила еду из ресторанов.

— Все еще жалеешь, что ты не с ней, да?

— Нет. Я говорил тебе, что она была чокнутой. Я просто думаю, что с имплантами ты бы тоже шикарно выглядела.

— Ну, у меня нет на это денег, так что разговор глупый. — Я отодвигаюсь от него и обиженно надуваюсь.

— Может, я и помогу тебе…

— Ты готов оплатить операцию?

Он пожимает плечами.

— Очень может быть. Ведь тогда они принадлежали бы мне, да? Милая новая игрушка…

— Хватит. У меня красивая грудь в том виде, в каком она есть. — Стивен делает все возможное, чтобы поколебать мою уверенность в себе, так что я притворяюсь, киплю от негодования.

Интересно, сколько раз он заводил такие разговоры с женщинами? Может, он смотрел на увеличенную грудь Мег и видел какую-то женщину, которая ради него уже прошла через эту операцию? Специальное предложение «два в одном»: большие сиськи и комплексы по поводу фигуры!

Я пыталась отговорить Мег от операции, но вовсе не потому, что считаю импланты вредными. В этом мире мы должны использовать любые преимущества, что сможем заполучить. Мои возражения проистекали от недоверия к хирургам. Среди них слишком много таких, как я. Для нас это замечательная профессия. Безграничная власть и отсутствие страха сделать ошибку. Все это замечательно для того, кто держит скальпель, а вот для того, кто лежит на столе, — не всегда.

И все же я помогла ей пройти через восстановительный период. Возможно, когда-нибудь я тоже сделаю себе операцию, когда стану старше и грудь обвиснет. Я не могу допустить, чтобы такой полезный инструмент покрывался ржавчиной. Забавно, какими беспомощными становятся мужчины перед женской грудью…

— А знаешь, детка, мне кажется, ты красивая, — говорит мне на ухо Стивен.

— Точно?

— Конечно. Ты же моя девочка.

— А что тебе во мне больше всего нравится?

— Ты нежная. Ты горячая. Ты добрая христианка. И ты нравишься моей семье.

Я радостно поворачиваюсь к нему.

— Я действительно им нравлюсь? Вот они мне ужасно нравятся.

— Папа все твердит, чтобы я не дал тебе сбежать.

— О! Как мило с его стороны. Ты думаешь… если мы… ну… если мы когда-нибудь поженимся… думаешь, я смогу называть его папой?

— Да. Да, думаю, ему понравилось бы. Да и мне тоже.

— Вот здорово было бы иметь настоящую семью…

— Я был бы счастлив дать тебе это. Настоящий дом. Доброго отца.

— И еще Ронду. Она такая добрая…

Стивен мгновенно напрягается, и у меня учащается пульс. В азарте охоты я забыла о его странной антипатии к Ронде. И сейчас идеальный момент, чтобы надавить на него и вытянуть подробности. Речь у Стивена невнятная, слова налетают друг на друга. Я еще ни разу не видела его таким пьяным. Поэтому воспользуюсь всеми возможными преимуществами. Не знаю, какую рану нанесла ему Ронда, но эта рана гноится, и я хочу расковырять ее.

— Знаешь, — беззаботно говорю, — я тут подумала, что стоит попросить у тебя номер Ронды, чтобы предложить ей вместе выпить чаю например. Мы смогли бы получше узнать друг друга… Устроили бы девичник.

— Нет.

— Но если мы однажды все же поженимся…

— Нет. Я не хочу, чтобы ты сближалась с ней. Она плохо влияет.

— Ронда? — Я усиленно морщусь, изображая озадаченность. — О чем ты говоришь? Она же твоя мачеха.

— Она шлюха.

Господи, опять это? Мы, шлюхи, повсюду.

— Стивен, она милая. Ты зря так злишься на нее. Мне кажется, она хорошая жена и…

Он обрывает меня пренебрежительным фырканьем.

— Она шлюха, жадная до денег! Вот кто она.

— Не понимаю. Она, что, изменяла твоему отцу?

— Да.

— Что? — Мне не удается убрать восторг из своего возгласа, но Стивен этого не замечает.

Он издает нечто, похожее на рык.

— Да. Все думают, что она такая идеальная жена, а на самом деле, поверь мне, она вероломная шлюха.

— Ого. И… и твой папа принял ее назад?

Он пожимает плечами.

— Они и не расставались. Папа об этом ничего не знает.

Так. Очень интересно.

— Но послушай, Стивен… если твой отец не знает, откуда знаешь ты?

Его губы изгибаются в гадкой самодовольной ухмылке.

— А ты как думаешь?

Меня охватывает дикий восторг, когда я перебираю вероятности, однако делаю вид, будто ничего не понимаю. Качаю головой и придаю лицу расстроенное выражение. Я ведь переживаю за семью. И, может, даже немножко боюсь.

Ухмылка исчезает с его лица. Он отпивает из бутылки и с минуту таращится на противоположную стену, прежде чем заговорить:

— Не бери в голову.

— В каком смысле? Что произошло?

Его веки опускаются в медленном моргании. Его голова болтается.

— Это был я, — невнятно произносит он.

— Это был ты?

— Она изменяла ему со мной.

— Что? — охаю я, надеясь, что он слишком пьян, чтобы услышать ликование в моем голосе.

Это произошло. Это на самом деле произошло. И мне хочется вопить и хлопать в ладоши от радости.

Вижу, как его рот на мгновение складывается в ту же самую ухмылку.

— Она сама меня упросила.

— Стивен… нет. Это неправда.

— О, это правда.

— Ты бы никогда…

Он машет рукой.

— Я не хочу говорить об этом. Просто держись от нее подальше. Она — зло.

— Но как?.. В смысле… — Мне нужны подробности, черт подери. — Боже, и когда это случилось?

— Я же сказал, что не хочу говорить об этом! Пошли спать.

— Еще нет и восьми…

Стивен целует меня, потом валит на диван, и я понимаю, что он возбужден. Он оказывается у меня между ног и стягивает свои джинсы, прежде чем я успеваю сказать хоть слово. Когда он яростно врывается в меня, его глаза плотно закрыты, и я уверена, что он представляет Ронду.

Ни хрена себе. Ни хрена…

Это просто… Надо же.

Я смотрю в потолок, а он шепчет мне на ухо. Он называет меня шлюхой. Я стараюсь не обижаться, так как уверена: он имеет в виду свою мачеху.

Все это слишком прекрасно, чтобы описать словами.

Теперь не надо никого убивать.

Я ликую, когда в воскресенье днем мы отъезжаем от хижины. Я продолжаю с азартом преследовать свою жертву, но Стивен раздражен, потому что он так и не подстрелил того оленя.

Вчера вечером я хотела задать ему тысячу вопросов о его связи с мачехой, однако он быстро заснул после секса и всю ночь прохрапел на диване. Как выясняется, это было большой удачей — ведь я не вытерпела бы, предоставленная самой себе. А терпение — это сейчас главное. Терпение — это все. Его пьянство на самом деле сыграло мне на руку.

Сегодня утром Стивен уже в семь был на охоте, а ближе к вечеру, когда вернулся перед снегопадом, мы быстро загрузились в машину. Снежинки плавно падают между деревьями, пока мы пробираемся по рытвинам к цивилизации. Какое мирное окончание поездки!

Стивен хочет кофе, поэтому мы останавливаемся у гастронома. Я опять остаюсь в машине, но не потому, что боюсь, что меня увидят в этом месте. Он сам говорит мне пригнуться, и я без особого энтузиазма сползаю вниз.

Когда Стивен заворачивает за угол, рядом останавливается машина. Сейчас мне не надо быть настороже, поэтому я не обращаю внимания на хлопанье дверцы. Мужчина идет мимо меня, и тут я напрягаюсь. Вижу коричневую униформу и взгляд, направленный на меня.

Мужчина хмурится, наверняка задаваясь вопросом, почему я вдруг решила спрятаться от него. Широко зеваю, как будто хочу спать, потом сажусь прямо и машу ему. Он кивает, когда я улыбаюсь, но внимательно изучает меня еще пять секунд, прежде чем идти дальше.

Вижу, что у него нашивка «Шериф», а не «Помощник шерифа». И он вовсе не добрый старикан, каким я его представляла. Ему максимум сорок пять, и он смотрит на номерной знак внедорожника, прежде чем проследовать путем Стивена в магазин.

Слава богу. Я облегченно выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Моя самоуверенность стала бы причиной моей гибели, если б я претворила в жизнь свой план и убила бы Стивена. Я-то предполагала, что мне придется иметь дело с неотесанным деревенщиной, а этот шериф не такой. Он оправданно любопытен и наделен острым глазом.

Стивен возвращается с большим пластиковым стаканом кофе. Когда он отъезжает, я смотрю в зеркало и вижу, что шериф стоит в дверях магазина и наблюдает за нами.

Да. У меня были бы большие проблемы. Я очень хочу отомстить, но не хочу получить пожизненное. Чувствую себя счастливицей. Мне не грозит тюрьма, а то, что я задумала, принесет Стивену больше боли, чем смерть. Так что я в выигрыше.

Мне удается держать рот на замке всю дорогу до дома, а это, признаюсь, нелегко. Стивен тоже молчит: он либо не помнит о том, что рассказал мне про Ронду, либо не хочет затрагивать эту тему.

Когда мы подъезжаем к городу, я спрашиваю, можно ли мне сегодня вечером прийти к нему. Он раздраженно бурчит «нет», и я искренне разочарована. Я хочу напоить его и вытянуть из него побольше подробностей.

Но так даже лучше. Мне надо кое-что обдумать.

Я машу ему вслед, стоя на тротуаре, затем бегу по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, влетаю в свою квартиру и здороваюсь с кошкой. Она сонно смотрит на меня с дивана, словно и не заметила моего долгого отсутствия. Совершенно ясно, что прекрасно обошлась без меня. Позволяет мне подойти и погладить ее по мягкой шерстке, потом элегантно выскальзывает из-под моей руки и направляется в кухню.

Проверив оставленный дома телефон, я нахожу три текстовых сообщения от Люка и радостно улыбаюсь. Кошка не скучала по мне, зато скучал кое-кто другой.

«Хочешь пойти поужинать?» — написал он вчера днем.

Потом: «Проверяю, получила ли ты мое сообщение».

И, наконец: «Я уже волнуюсь. Позвони мне завтра, если будешь свободна».

Я смотрю на часы: уже начало девятого вечера. Ну ладно.

Открыв свой ноутбук, сначала ищу то, что относится к Ронде Хепсуорт. Почти мгновенно появляются тысячи результатов, и быстрый просмотр показывает мне, что ссылки на первых двух страницах касаются церкви. Открываю «Картинки», прокручиваю страницу вниз, но не вижу никаких секретов о ее тайных похождениях налево.

На всех снимках у нее та же преувеличенно радостная улыбка. Прическа идеальна, украшения на шее скромны.

Когда же это случилось? И как? Я умираю от любопытства, но Стивен предупредил меня, что пару дней будет занят церковными делами.

«Может, потусуемся в следующие выходные», — мрачно произнес он.

Если б я была по-настоящему несостоятельной, зависимой Джейн, то сейчас уже беспокоилась бы. Он явно недоволен и злится на меня, однако меня раздражает только одно: отсутствие возможности побыстрее расспросить его о Ронде.

Суть же в том, что Стивен смущен тем, что не смог выпендриться и привезти домой оленя, и теперь злится на меня за то, что я стала свидетелем его неудачи. Только я все равно твердила ему, что горжусь им. От этого у него на лбу вздулась вена.

Вот если б Стивен взял меня с собой в лес, тогда он мог бы обвинить в своей неудаче меня — типа я издаю много шума, запахи от меня неправильные… Стивен не умеет рассчитывать на несколько шагов вперед.

Завтра утром я начну лоббировать свое участие в библейском уроке в среду вечером, чтобы потом предаться греху. Мне надо, чтобы он привез меня в свой дом и я могла его напоить.

Возвращаясь к ссылкам по Ронде Хепсуорт, кликаю на информационный портал церкви. Стивен говорил, что Ронда работала в церковных службах, прежде чем вышла замуж за пастора. Если на портале сохранились архивы, я, возможно, смогу найти ее девичью фамилию… Облом. Архив охватывает только два года.

И все же это было масштабное событие. Объявления. Пышная свадьба. Я забиваю в поисковую строку «Пастор Роберт Хепсуорт», «Ронда» и «обручились» и получаю искомое. Красавица юная Ронда Энтенман и непогрешимый пастор позируют для помолвочной фотографии.

Ее улыбка более естественная, а волосы не такие светлые. Она по-настоящему счастлива и выглядит восемнадцатилетней, хотя ей двадцать два. Добрый пастор Хепсуорт тоже сияет. Рогоносец выходит из развода триумфатором! И, как ни печально, остается рогоносцем.

К счастью для меня, у Ронды довольно редкая фамилия, поэтому я без труда нахожу нужное: вот она в списке выпускников муниципального колледжа, вот она названа победительницей регионального чемпионата по метанию копья среди старшеклассников… вот ее фото с красными одноразовыми стаканчиками «Соло» в древних постах «Фейсбука».

Вот она в бикини на рыбачьем катере, обнимает за плечи двух блондинок постарше. Одной рукой демонстрирует знак мира — два пальца, поднятые в букве «V», в другой — держит бутылку пива. У нее упругое и загорелое тело, наделенное уникальным сочетанием подтянутости и мягкости, характерным только для юности. Теперь я вижу, что в ней привлекло пастора. Вижу, и что привлекло Стивена.

На другой фотографии она сидит на коленях у какого-то парня. На ней короткая юбочка и маечка с низким вырезом. Парень с улыбкой смотрит на ее ложбинку, а она смеется. Кажется, ей не всегда нравились пожилые мужики. Ронда выглядит самой обычной студенткой колледжа. Как же получилось, что она вляпалась в брак с Хепсуортом?

Хотя, вероятно, она не вляпалась. Она была самой обычной девушкой, которая встречалась с самыми обычными парнями и училась в дешевом муниципальном колледже. Пастор — это вождь своего мира, у него много денег, много влияния и есть свой большой дом. Ронда решила двигаться вверх, причем быстро.

А может, она была как Мег — отчаянно искала сильного мужчину, который будет указывать ей, что делать, что носить и что говорить, потому что у нее никогда не было отца, ставшего для нее светом в окошке, или якорем, или чем-то еще — в общем, тем, чем должны быть хорошие отцы… Я про это ничего не знаю. У меня было слишком много связей с этими хорошими отцами. Они — мужчины, просто мужчины, такие же как любые другие.

Как бы там ни было, Ронда стала женой пастора, получила прилагающиеся к этому браку стиль жизни и поведение, и все это оказалось не тем, что она ожидала. А может, просто хотела совместить несовместимое… Отца с его деньгами и властью и сына с его молодым телом и похабщиной.

Ведь это так волнующе.

Останавливаю свой поиск по Ронде и перекидываю со своего телефона на компьютер фотографии и видео, сделанные Стивеном. Я уже просмотрела их несколько раз — скажу честно: выгляжу неплохо даже без имплантов.

Я стираю почти половину, когда вдруг останавливаюсь на одном снимке. На нем мое тело, голова обрезана под подбородком. Я голая, одной рукой обхватываю горло, а другая просто висит, словно я не знаю, что с ней делать. Меня можно опознать только по филигранному крестику на груди. Если не считать крестика, я полностью обнажена.

Во мне бурлит адреналин. Из зловредности я забиваю номер, украденный из телефона Стивена, и отправляю на него этот снимок без всякой подписи. Затем полностью стираю все фото и видео, вынимаю из телефона батарейку и симку и убираю в комод. Когда все закончится, я их уничтожу.

Очень может быть, сохраню парочку лестных для меня фотографий. У любой женщины, когда она становится старой и морщинистой, должны быть воспоминания о днях ее славы. Добавлю их в свою коллекцию.

Взяв старый телефон, отправляю Стивену короткое «Я люблю тебя!» с целым пучком розовых сердечек. Он не отвечает. Невежливо с его стороны.

Затем пишу Люку. «Извини, уезжала из города».

Проходит около тридцати секунд, прежде чем он отвечает:

«На тусовку?»

«Нет. По работе».

«Читаю ту книжку, что ты подарила мне. Еще раз спасибо. Она классная».

«Я так рада, что тебе нравится. — Таращусь на свое сообщение, пытаясь понять, что надо сказать, что он хочет, чтобы я сказала. Нечто такое, что сейчас, когда я могу провести с ним побольше времени, подогрело бы его интерес. — Сегодня мне очень не хватает твоей огромной ванны».

«Только моей ванны?»

Он умеет развеселить. Посылаю подмигивающую рожицу.

«Хочешь завтра поужинать?» — спрашивает он.

Хочу. Очень хочу. Стивен игнорирует меня, так что я могу спокойно отправляться на ужин. А еще мне надо как-то скрасить ожидание того момента, когда он опять пригласит меня к себе.

Плюс мне хочется хотя бы еще один последний раз повидаться с Люком.

Знаю, что я ненастоящая. Совсем ненастоящая. Но с Люком я чувствую себя более настоящей, и пока что обстоятельства не вынуждают меня отказываться от него. Это крохотный подарок, свалившийся с неба.

Быстро набиваю ответ:

«Может, опять почитаем? Закажем еду?»

«С радостью».

Да. Я тоже. И, как ни странно, предвкушаю отнюдь не секс. Предвкушаю… все. Диван, книги, шутки. Не знаю, почему, но секс не главное. Все скоро закончится, и я вернусь в Куала-Лумпур, к уединенной жизни социопата. Однако пока у меня есть возможность, я буду наслаждаться всем, что дает мне Люк.

Я развалилась на диване, мои ноги у Люка на коленях. Его теплая рука лежит на моих лодыжках, и он то и дело поднимает ее, чтобы перевернуть страницу, а потом опускает обратно, как будто ему нравится ощущать под ладонью изгибы моих ног.

Тишину в доме нарушает только шелест страниц. На журнальном столике стоят пустые коробки из-под тайской еды, и мы бездельничаем, как давно женатая пара.

— Я уезжаю на следующей неделе, — говорю в тишину.

Его рука на моей лодыжке на короткое мгновение напрягается. Он откладывает книгу.

— Что?

— Проект сворачивают.

Не знаю, зачем говорю ему об этом. Ведь я собиралась просто исчезнуть. Может, не хочу причинять ему боль? Или опасаюсь, что он обратится в полицию, если я вдруг исчезну? Наверное, последнее. Чувства других людей меня не волнуют.

— Уезжаешь? — Его голос звучит ошеломленно, хотя он знал, что это случится.

— Да. — С бодрой ноткой в голосе добавляю: — Обратно в Малайзию.

— Но… ясно. Конечно.

Я снова поднимаю книгу — мой долг выполнен. Бросаю взгляд на Люка. Он смотрит куда-то вдаль, как будто я шокировала его.

— Проект закончен, — опять говорю я, на этот раз мягче.

— Да. Понял. Я просто думал… не знаю.

Я киваю.

— Мы отлично провели время.

— Да.

— Но у нас еще будет несколько страстных ночей. — Я ступней пихаю его в бедро, но он не смеется.

— Я не шутил, когда говорил, что общаюсь с тобой не ради секса.

Не зная, как ответить, я храню молчание.

Люк обеими руками ерошит свои волосы.

— Ведь это ты тогда сбежала, помнишь? Сейчас ты снова сбегаешь. Я знаю, что буду скучать по тебе, потому что скучал по тебе после первого раза.

Я польщена. А как иначе? Я всего однажды купила ему книгу. Только, конечно, скучать он будет по сексу.

— Люк… — Я мотаю головой. — У меня плохо получаются отношения. Просто я… не такая.

Он поворачивается и изучает мое лицо.

— Какая не такая?

— Другая, — предпринимаю я еще одну попытку. — Вот и все. Я не такая, как остальные.

— Я знаю, что ты другая.

— Знаешь?

— Конечно. Ты… даже не знаю… немного аутист или что-то вроде этого.

Никогда не смотрела на себя под таким углом, однако я понимаю, почему он сделал такой вывод.

— Что-то вроде этого, — произношу задумчиво. — Так что… да. Из меня никогда не получилась бы хорошая подруга. Поэтому ты не должен скучать по мне. А вот по сексу тебе скучать разрешается. — Снова пихаю его, но он не изображает даже видимости улыбки.

— Не знаю, как сказать все, чтобы не прозвучало обидно, но… Джейн, мне нравится то, что с тобой не так.

Качаю головой взволнованная донельзя — со мной редко такое случается. Горит лицо; такое впечатление, будто смущено все мое тело.

Люк откашливается и проводит рукой по встрепанным волосам.

— Не так. Я выразился неправильно. Мне нравится то, что ты другая. Ты всегда такая спокойная…

— Это верно.

— С тобой все ровно. Стабильно. Как будто ты живешь в покое.

— В покое?

— Знаю, для тебя это наверняка сложнее, но, как бы то ни было, рядом с тобой я ощущаю покой.

Большинство не замечает, что я другая. Я изо всех сил стараюсь быть, как все. Но иногда проницательные люди чувствуют холод внутри меня и не ощущают никакого покоя. Они нервничают. Отдаляются. Настораживаются, ожидая удара, и правильно делают. Во мне нет ничего успокаивающего.

— Не понимаю, — говорю.

— Моя мама была… — Люк издает короткий смешок. — Моя мама была ураганом. То взлет, то падение, постоянное напряжение, постоянный хаос… Когда я был маленьким, ездил из школы на велосипеде, и чем ближе был мой дом, тем сильнее сдавливало мне голову, потому что я гадал, что ждет меня дома. Она могла испечь гору печенья и устроить киномарафон, даже если на следующий день мне предстояла сложная контрольная. Или могла порвать все мои книги и вывалить из шкафа всю мою одежду только потому, что ее вдруг взбесил беспорядок. И каждый раз я не мог игнорировать это, потому что она категорически настаивала на моем участии. Она требовала нашего полного внимания. Всегда. Это было страшно утомительно. До черта утомительно.

— У нее была мания? Или биполярное расстройство? Или…

— Не знаю. Она не считала, что с ней что-то не так, насколько я могу судить, так что никакого диагноза не было. Ни разу не обращалась за помощью. Со стороны все выглядело идеально. Забавные рождественские украшения, домашняя выпечка, заново покрашенные кухонные полки, тщательно отглаженная одежда. Но я ненавидел этот покой. Мне было противно находиться дома. Я никогда не мог расслабиться.

— Сожалею.

— Я жил в постоянной неопределенности. Мы постоянно были на стреме, ожидая новой идеи или новой вспышки, или нового плана. Мне же хотелось только спокойствия.

— Не сомневаюсь.

Я жила в точно таком же хаосе, хотя он и не был постоянным. В моей жизни все было непостоянным. Я не позволяла себе утратить бдительность. Словно была в состоянии войны, с рождения.

— Потом, когда я учился в колледже, у папы случился сердечный приступ. Я знаю, что его убил стресс от жизни с ней. Я точно это знаю. Но после похорон ею владела дикая злость на него за то, что он бросил ее. За то, что он эгоист. Она заявляла, что он, умерев, поступил эгоистично. Мы только что потеряли отца, и потеряли только из-за нее. У нас все всегда случалось из-за нее.

— Это тогда ты перестал возвращаться домой?

— Да.

— А твой брат?

— Он продолжает общаться с ней. Наверное, он добрее меня.

— Возможно, ты встретишься с ней, когда родится малыш.

— Да. Сейчас я старше. Надеюсь, что смогу не замечать ее или эмоционально держаться на расстоянии.

— Может, и получится. — На самом деле я не верю в это. Люди не меняются.

Он опять кладет руку на мою лодыжку и слегка сжимает ее.

— Что бы ни было с тобой, Джейн, что бы ни делало тебя другой, мне это нравится. Спокойствие. Логика. Может, иногда ты излишне холодна, но я все равно рад этому. И если ты уедешь, я буду ужасно скучать.

Это так странно. Не знаю, что сказать ему. Раньше любовники говорили мне всякую романтичную чушь. Они даже заявляли о любви, но то было другое. Я никогда не верила им. Видела, почему они все это говорят и что им надо. Знала, что они лгут мне и, возможно, самим себе.

Но по какой-то причине Люку я верю. И он не признается в любви; просто говорит, что я ему нравлюсь.

Никто не любит меня. Никто после ухода Мег. Никто и не должен любить меня.

Не знаю, что с этим делать. Люди не меняются, это касается и меня. Я не смогла бы жить с мужчиной, даже если б захотела. Или смогла бы?

— У меня работа, — говорю. — Своя жизнь. — Но у меня нет своей жизни, действительно нет. Моя настоящая жизнь умерла вместе с Мег.

— Знаю, что ты не можешь остаться. — Люк вздыхает и откидывает голову на спинку дивана. — Знаю это, но мне очень-очень хочется, чтобы ты осталась.

Мне с ним так же хорошо, как когда-то было с Мег. И мне почти хочется остаться.

— Может, буду тебя навещать, — предлагаю. Но Люк хороший, добрый парень. Он найдет себе кого-нибудь и не захочет изменять ей, когда я буду приезжать в город. — Будем на связи.

— Конечно.

Люк смотрит в потолок, большим пальцем рассеянно поглаживая мою ногу. Он выглядит печальным и усталым. Я пытаюсь придумать что-нибудь такое, что развеселило бы его.

— Хочешь секса? — спрашиваю я.

— Джейн… ты… — Люк зажмуривается и смеется. — Да, черт побери. Да, хочу секса.

Забираюсь к нему на колени и целую до тех пор, пока из его взгляда не исчезает печаль. Это единственное, что я умею делать. И это помогает на короткое время.

И вот, наконец, вечер, когда должен состояться библейский урок!

Стивен согласился взять меня с собой, но только после того, как я на работе загнала его в угол и расплакалась.

«Я не игнорирую тебя! — настаивал он. — Был занят, вот и все».

Занят тем, что заставлял меня чувствовать себя полным дерьмом.

Как бы то ни было, мои мольбы совершили чудо. Я выразила сожаление по поводу своего воображаемого проступка, и теперь он снова мог быть ласков со мной.

«Можно мне пойти на урок?» — дрожащим голосом спросила я, и на его физиономии появилась довольная улыбка.

«Конечно, тебе можно пойти на урок, детка. А еще мы могли бы остановиться где-нибудь на выезде из города и поужинать».

Я вернула себе его доброе расположение.

Ужин состоял из сэндвичей из гастронома, съеденных в спешке, и сейчас от Стивена несет репчатым луком, однако я ощущаю себя принцессой, когда вылезаю из его внедорожника и чуть ли не лечу к стеклянным дверям церкви. На улице моросит дождь, но я считаю это добрым знаком.

Когда мы входим внутрь, я снимаю свою объемную куртку, разматываю шарф и остаюсь в цветастом розовом платье, вырез которого отделан кружевом. Поймав свое отражение в стекле, дотрагиваюсь до золотого крестика, умостившегося под впадинкой на шее, и улыбаюсь.

Стивен велит мне найти себе место, и я усаживаюсь на первый ряд, туда, где во время службы обычно сидят дьяконы. Сегодня атмосфера менее официальная. Иерархия в рассадке не соблюдается, от мужчин не требуются деловые костюмы. Почти семь, и в зале собралось около сотни человек. Стивен предупреждает, что будет короткая служба, а потом все разобьются на группы для дискуссии, которая продлится до половины девятого. После этого мы поедем домой, и Стивен наконец-то осчастливит меня.

Когда он вместе с отцом входит в зал, я радостно машу. Взгляд пастора Хепсуорта тут же устремляется к моему крестику. На мгновение его лицо омрачается, однако он овладевает собой и машет мне в ответ. Я складываю руки на коленях и с нетерпением жду мини-проповеди.

Стивен садится рядом со мной и хлопает меня по руке.

— Здорово, что ты здесь, — шепчет он.

— Спасибо, что привел меня, — шепчу. — Я скучала по тебе. Мы так хорошо провели прошлые выходные, когда были вдвоем…

— Мы и сегодня будем вдвоем, — говорит он, подмигивая.

— Прекрати! — возмущаюсь я, смущенно пряча лицо. — Не надо говорить о таких вещах в этом месте!

Стивен ухмыляется.

— Джейн, ты и в самом деле само совершенство.

Когда хочет, он может быть очень ласков. Разве не об этом постоянно говорила Мег? «Он так добр ко мне, Джейн… Да, знаю, мы иногда ссоримся, но он смешной, милый, добрый… Просто дай ему шанс. И ты сама все увидишь».

Пастор Хепсуорт поднимается на подиум и начинает говорить о прощении. Я надеюсь, что для него это не пустой звук, что он понимает суть собственной идеи и умеет прощать — ведь это умение скоро ему понадобится.

Его взгляд скользит по толпе и каждый раз задерживается на моем крестике, когда я оказываюсь в поле зрения пастора. Зря я отправила ту фотографию. Это был злой, бессмысленный порыв. Однако я не испытываю сожаления, лишь восторженное предвкушение.

Мне не нужно соблазнять пастора Хепсуорта, но мне нравится сознавать, что я смогла бы его соблазнить. Его слабость — вишенка на моем торте.

Проповедь длится всего пятнадцать минут, а потом толпа начинает разбиваться по группам. Стивен ведет свою группу в один из кабинетов. Подхожу к его отцу.

— Пастор Хепсуорт, вы могли бы уделить мне минутку? Знаю, вы очень заняты…

Он несколько секунд внимательно смотрит на меня, пытаясь понять смысл моей просьбы. Но я с невинным видом таращусь на него до тех пор, пока он не ломается и не впускает на свое лицо мягкую улыбку.

— Конечно, моя дорогая. Давайте присядем.

Мы идем к скамье. Пастор садится в футе от меня, однако его взгляд еще раз останавливается на моем крестике.

— У нас со Стивеном все идет великолепно, но меня тревожит кое-что… Ну, думаю, это не секрет…

Он кивает и озадаченно хмурится.

— Вы можете довериться мне, моя девочка. Можете не сомневаться, что я буду соблюдать абсолютную конфиденциальность.

— Вы ведь не расскажете об этом Стивену?

Пастор откашливается.

— Нет, если вы этого не хотите.

— Спасибо, — говорю я. — В общем… — начинаю я так, будто сильно нервничаю. — Я… я знаю о его бывшей девушке. Как она умерла.

Он хлопает глазами, словно его удивляет мое желание поговорить об этом, но быстро берет себя в руки.

— Страшная трагедия.

— Иногда мне кажется, что Стивен не готов для новых отношений. Думаю, он винит себя за то, что случилось.

Пастор наконец-то успокаивается, откидывается на спинку скамьи и готовится дать благочестивый совет.

— Это нормально, когда человек чувствует вину после такого ужасного события.

— Да, но он говорит, что не был добр с ней.

— Чепуха! Я сам беседовал с этой девочкой, и у нее были большие проблемы. Очень большие.

Лжец. Лжец. Это Стивен был проблемой в жизни Мег. Однако на моем лице ничего не отражается.

— Какие именно?

— Она вела греховную жизнь, прежде чем примкнула к нашей церкви. Да, они со Стивеном много спорили по поводу ее прошлого, но пока у них были отношения, у нее плохо получалось вести правильный образ жизни.

— Он говорит, что иногда бывал с ней слишком жестким.

— Роль мужчины — возглавить свою семью. Вы верите в это, Джейн?

— Да, сэр.

— Мег выросла вне церкви и не сумела принять свою роль верной спутницы. Да, они поговаривали о браке, однако она не могла отказаться от своих идей о так называемом либерализме и феминизме. Ею владели демоны, моя дорогая. Самые настоящие демоны зла, которые мучили ее и подбивали на греховные, безрассудные поступки.

Ага, значит, грешила Мег. Не Стивен с его минетом, порнухой и знакомствами в «Тиндере». Ведь он как-никак просто мужчина. И его отец тоже просто мужчина.

— Но все мы грешим, не так ли? — Я приоткрываю губы и благоговейно смотрю на него. — Я, пастор Хепсуорт, тоже грешница. А что если и во мне сидят демоны? Остаюсь ли я достаточно хорошей для Господа? Остаюсь ли я достаточно хорошей для Стивена?

Он смотрит на мой рот, потом на золотой крестик.

— Вы хотите мне что-то рассказать? — высказывает он предположение.

Я мотаю головой.

Пастор делает глубокий вдох и откашливается. Облизывает губы.

— Джейн… это вы прислали мне сообщение в выходные?

Я еще энергичнее мотаю головой.

— Возможно, вы взывали о помощи…

— Нет, сэр, — шепчу я.

— Джейн.

— Я не знаю, что вы имеете в виду.

Он несколько мгновений пристально смотрит на меня и вздыхает.

— Что ж, если вам понадобится признаться в чем-то или вы ощутите потребность в наставлении, можете обратиться ко мне. Мои двери всегда открыты.

— Обязательно.

Я молчу, и пастор Хепсуорт хлопает меня по руке, потом обхватывает мою кисть обеими руками.

— Стивен и я, мы оба пытались направить Мег, но, как ни печально, она не смогла справиться со своими демонами. И в конечном счете совершила величайший грех — отняла у себя жизнь, данную ей Господом. — Вот такие слова он говорил своему сыну? «Мы сделали все, что было в наших силах».

Они могли бы проявить доброту. Стивен мог бы перестать втаптывать ее в грязь при любом удобном случае. Его отец мог бы посоветовать ему быть мягким и понимающим.

Я сглатываю горечь во рту и ухитряюсь произнести вопрос:

— Надеюсь, она не в аду, как вы думаете?

— Дитя мое, самоубийство — это то деяние, которое Господь никогда не прощает. Она проклята навеки. Однако у нас, остальных, еще есть время спасти наши души. И я вижу, что вы, Джейн, хорошая девочка. — Он сжимает мою руку. — Все мы грешники, и все мы достойны прощения Господа. Нужно только исповедаться и попросить о милости. Я не буду судить вас, Джейн.

— Спасибо, сэр. — Я обхватываю его руки и прижимаю к груди. — Большое вам спасибо. Благодаря вам я почувствовала себя лучше.

Взгляд пастора устремлен на его пальцы, оказавшиеся у моей ложбинки. Я улыбаюсь с невинностью матери, качающей младенца.

Нет, смысла соблазнять его нет. Но после всего, что он только что сказал о Мег, есть ли смысл не губить его? Ведь и Стивен, и его отец винят во всем Мег.

«Близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них»[28]. Доброе старое Второзаконие.

Сегодня для меня не первый урок по изучению Библии. Я уже выучила наизусть ее лучшие части и верю в них всем сердцем. «Око за око, зуб за зуб». Остальное даже лучше: «ожог за ожог, рана за рану, синяк за синяк».

Они долго будут чувствовать это на себе.

На пути домой я замечаю винный магазин.

— Боже, что-то меня сегодня дико тянет на «Маргариту»! Давай остановимся и купим все, что для нее надо.

— В среду вечером?

— Это так порочно? — спрашиваю я.

— Мне нравится, что ты порочна.

Стивен разворачивается и подвозит меня к магазину; он позволяет мне идти за покупками самой. Я беру текилу и смесь для «Маргариты». Сегодня пиво не прокатит. Мне нужно, чтобы он напился в стельку.

Всю оставшуюся часть пути Стивен держит меня за руку и улыбается, потому что не может дождаться, когда я опьянею и стану вести себя неприлично. Мне знакомо это чувство.

Как только мы заходим в дом, смешиваю кувшин мягкой «Маргариты». Разливаю коктейль по стаканам и добавляю в его порцию текилы. Потом еще чуть-чуть.

Его глаза расширяются, когда он делает глоток.

— Слишком крепко? — спрашиваю я, прежде чем отпить из своего стакана. Я закрываю глаза и восторженно мычу. — Ммм… Как здорово!

Стивен смеется.

— Для меня не крепко, детка. Пей.

Он не может сказать, что текилы слишком много, потому что тогда он будет выглядеть слабее женщины. Господи, как же сильно я ненавижу этого идиота…

— Хочешь посмотреть хоккей? — спрашиваю я.

Стивен плюхается на диван и включает телевизор. Я стою рядом с диваном — как я и ожидала, он быстро выдул свою «Маргариту». Ведь он привык поглощать пиво бутылками. И не умеет сдерживать себя, когда пьет крепкий алкоголь. Выхватываю из его руки пустой стакан и спешу наполнить его.

— Спасибо, детка, — говорит Стивен, не отрывая взгляда от экрана. — Ты прелесть.

— Нет, это ты прелесть, дорогой.

Я устраиваюсь рядом с ним и смотрю матч. Когда допиваю свою первую «Маргариту», предлагаю ему принести третью. Наполняю стакан на три четверти и доливаю еще здоровенную порцию текилы. В моем стакане в основном лед.

— Хочешь чипсов, дорогой? — кричу.

Нахожу кукурузные чипсы и сальсу, и мой мужчина доволен. От соли и специй его охватывает жажда. Слежу за тем, чтобы его стакан был полон.

Через сорок пять минут его лицо становится красным, и он орет на телевизор так, будто прикончил пять «Маргарит». Во время следующего перерыва на рекламу я выключаю звук и поворачиваюсь к нему.

— Стивен… ведь это неправда, то, что ты рассказал про Ронду, да?

— А? — Смена тем слишком неожиданна, и он морщится от раздражения, переводя на меня нетвердый взгляд.

— Ведь на самом деле у тебя с ней ничего не было, да?

Вылупленные глаза придают ему комичный вид.

— Что?

Господи, он так пьян, что ничего не помнит.

— Ты сам рассказал мне об этом, Стивен. В хижине.

Он трясет головой, но это движение только усугубляет его состояние, и он валится на подушки.

Ласково касаюсь его руки.

— Стивен?

— Не хочу говорить об этом.

— Нам надо поговорить об этом. У тебя была связь с мачехой.

Его перекашивает от ярости.

— Нет. Не называй ее мачехой. Ей было, кажется, двадцать пять. Она была для меня никем.

— Но послушай, Стивен, она же…

— Заткнись. Она никто, просто шлюха. Вот и все.

— Не понимаю. Что случилось? Ты соблазнил ее?

— Я? Ты думаешь, что это я ее соблазнил?

— Я не знаю! Вообще не понимаю, как такое могло произойти. Ведь она жена твоего отца!

Я заранее принесла кувшин в гостиную, и сейчас Стивен сам наполняет свой стакан, разливая жидкость по журнальному столику. У него трясутся руки.

— Она, черт побери, не была ему хорошей женой, — бормочет он.

— Значит, это она… она соблазнила тебя?

Он хмыкает.

— Она сама этого захотела.

— Что она захотела?

— Я только что окончил колледж и приехал к ним на несколько месяцев. Жил у них, и… Не знаю. Следил за ней. Я мало что о ней знал и не доверял ей.

— Что ты хотел найти?

— Что угодно. Хоть что-нибудь. Я считал ее жадной до денег стервой. Она именно такой и была. В ее комоде, в нижнем ящике, я нашел спрятанные под одеждой таблетки. Противозачаточные.

— И что?

— А то, что они были женаты почти два года, а она так и не беременела, и они обратились к специалисту по бесплодию.

— О.

— Мой отец ужасно переживал из-за этого. Он расстраивался, что молодая жена не может забеременеть от него, и думал, что подводит ее. Врачи говорили, что во всем виноват он. Низкое количество сперматозоидов и все такое. А оказывается, что все это время она принимала противозачаточные таблетки. — Владеющая им ярость настолько сильна, что он даже брызжет слюной. — Я припер ее к стенке. Швырнул таблетки в лицо. Она умоляла не рассказывать ему.

— Ты рассказал?

Стивен смеется. Сейчас он рассказывает историю гораздо спокойнее. Он гордится собой, тем, что перехитрил эту стерву.

— Нет. Она сказала, что готова на что угодно, чтобы сохранить все в тайне. Абсолютно на что угодно. Вот я и предложил ей показать, на что именно. Она встала на колени прямо там, в отцовской спальне, и отсосала у меня.

— Стивен! Господи! Ты… Как ты мог? С женой отца?!

— Я — мужчина, Джейн. Я не могу сказать «нет» на такое.

Да он самый настоящий мерзавец.

— До конца лета она делала все, что бы я ни пожелал. У отца хватило ума заставить ее подписать добрачный контракт. Она ушла бы ни с чем.

— Так ты с ней постоянно предавал своего папу?

Мерзкая усмешка слетает с его лица.

— Я люблю папу. Не пытайся извратить все это. Она первая начала предавать его. Она уже была лживой, испорченной женой. Как моя мать. Все бабы одинаковые. Все вы шлюхи. Мой папа тоже это знает.

— Я не шлюха.

— Ты шутишь? Когда я закрываю глаза, не могу отличить тебя от Ронды.

Мне следовало бы охнуть, изобразить обиду, может, даже всплакнуть. Но я не утруждаю себя этим. Он слишком пьян, чтобы что-то увидеть.

— Ты любил ее? — спрашиваю.

— Боже, естественно, я ее не любил. Терпеть ее не мог. Просто пользовался тем, что она предлагала.

Да, он использовал ее. Но он не понимает того, что и Ронда использовала его. Она хитростью добилась благополучного брака, и Стивен узнал про это, однако Ронда нашла идеальный способ заставить его молчать. Он не мог разоблачить ее, не разбив отцу сердце. Она повязала его своей тайной, и ему уже было не выбраться.

Вполне возможно, она такая же, как и я.

А может, и нет. Может, она такая же, как все. Она использовала Роберта Хепсуорта ради денег, а он ее — ради молодого тела и красивого личика. Она использовала Стивена, чтобы не лишиться благосостояния, а он использовал ее для секса и возможности унизить. До сих пор каждый из них был при своем. Но скоро ветер переменится, и приливная волна сметет их всех.

У Стивена мутный взгляд, его веки отяжелели, но он все равно тянется ко мне.

— Иди сюда.

Ха, здорово; ему опять хочется представить вместо меня Ронду.

— Я не в настроении, — говорю.

— Ладно тебе. Ты хотела знать правду, я тебе рассказал. Так что теперь не делай вид, будто тебе обидно.

Как ни странно, меня, в отличие от него, совсем не возбуждает, когда он называет меня шлюхой.

— Иди сюда, детка, — ноет он.

— Нет. Все это серьезно. Твой папа — замечательный человек.

— Знаю, — тихо говорит Стивен. — Он лучший из всех. Лучший. — Издает непонятный звук, и я обнаруживаю, что он собирается плакать. Господь Всемогущий… — Я люблю своего папу, — говорит Стивен, прежде чем разрыдаться. — Я люблю папу!

На это у меня терпения не хватает.

— Знаю, что любишь, дорогой. Пошли в кроватку. — Выключаю телевизор и тяну его за руки, пытаясь поставить на ноги.

— Я не виноват, — невнятно говорит он.

По его лицу текут слезы, под носом замерла струйка соплей.

— Знаю. Пошли в кроватку. Я скоро к тебе приду. Мне нужно сначала прибраться на кухне.

Он кивает и, спотыкаясь, бредет по коридору.

Я уношу все в кухню, вытираю журнальный столик и вызываю такси. Потом мою посуду. Я уже пишу Стивену записку, когда дом оглашает его громкий храп.

Отношу записку в его комнату. Он лежит на кровати ничком, джинсы спущены до щиколоток. Бросаю записку на его голую задницу и посылаю ему воздушный поцелуй.

Сегодня не могу зря тратить время. Нужно отредактировать записи.

У меня ощущение дежавю, когда я звоню на работу, чтобы сказаться больной, и иду в фирму по прокату автомобилей, только на этот раз прошу полномерный внедорожник. Когда подаю менеджеру свои фальшивые права, приходит сообщение от Стивена.

Он отвечает хмурым смайликом.

Мой Стивен — настоящая Флоренс Найтингейл[29].

На этот раз я на арендованной машине еду в Эппл-Вэлли. В церкви тишина, хотя, судя по звукам в коридоре, в кабинетах работают люди. Секретаря пастора Хепсуорта на месте нет, поэтому я стучу в закрытую дверь.

— Да? — с той стороны отвечает пастор.

Я приоткрываю дверь и заглядываю в образовавшуюся щель.

— Джейн? — Сидящий за столом пастор поднимает голову и выпрямляется. — Что вы здесь делаете?

— Хотела извиниться, — отвечаю я.

Он явно озадачен.

— За что извиниться?

— За то, что вчера солгала вам.

— В чем?

— Я не хочу вас рассердить… — Стыдливо опускаю голову.

— Обещаю, моя дорогая, я не стану сердиться. Я здесь для того, чтобы помочь вам любым возможным образом.

Я сглатываю и смотрю на него, открыто встречая его взгляд.

— Вы были правы, сэр. Это я… я отправила вам сообщение в выходные.

Он вскидывает седые брови.

— Фотография. Это были вы.

— Да. Это была я. Я… я боялась признаться вам в этом, пастор Хепсуорт. Простите.

— Мое обещание в силе, Джейн.

— Простите. Даже не знаю, зачем я ее послала! Вы великий человек, и я хотела… я хотела… — Замолкаю и судорожно втягиваю в себя воздух. — Вы простите меня за то, что я сделала?

Пастор слегка наклоняет голову и смотрит на стол секретаря. Там пусто.

— Может, вам лучше пройти в кабинет, моя дорогая, — более глубоким голосом говорит он. — Думаю, нам надо поговорить.

— Да, сэр. — Я нажимаю кнопку на своем телефоне; затем прохожу в его кабинет и закрываю за собой дверь.

Я решила не спешить и тщательно все продумать. Мне кажется, аудио — это верный путь. Представлять на суд общественности видео, снятое скрытой камерой, будет немного опасно. В людях может вспыхнуть сочувствие к героям сюжета, а я не хочу, чтобы этот день был испорчен даже намеком на доброту.

А еще лучше, если история будет разворачиваться постепенно. Всем нравится, когда разоблачение происходит медленно. Поэтому я призываю себя к терпению и рассчитываю каждую минуту. Это нелегко.

В пятницу я не утруждаю себя тем, чтобы звонить на работу. Я туда больше не вернусь. Весь день я пакую свои вещи и загружаю их во внедорожник. Сажаю свою кошку в переноску и устанавливаю ее временное жилище в машине. Затем еду в гостиницу «Интерконтиненталь» на Сент-Пол-стрит и снимаю «люкс». Там огромная ванна.

В гостиницу с кошками, естественно, не пускают, но я каждое утро оставляю горничной пятьдесят долларов, поэтому она ничего не видит, даже маленький лоток.

В субботу с большой осторожностью через промежуточный сервер завожу новый почтовый ящик и загружаю туда все контакты, украденные с телефона Стивена. Среди них есть, конечно, и телефоны родственников, и большинства прихожан. По именам узнаю двух дьяконов. Добавляю в список некоторых его приятелей с работы и всех его начальников.

Заказываю в номер еду. Пью шампанское, нежась в ванне. Смотрю на проплывающие по реке яхты. Какой замечательный день отдыха…

В воскресенье я встаю рано и отправляюсь в церковь. Сегодня я не надеваю цветастое платье. Сегодня на мне джинсы и обтягивающий свитер. Собираю волосы в высокий пучок и скрываю глаза за солнцезащитными очками. Сижу в машине, пока люди заполняют зал.

В восемь пятьдесят пять система почтовых оповещений издает сигнал. Воскресная служба еще не началась, но Стивен наверняка уже там, у передней скамьи с другими дьяконами. Сейчас он не станет проверять почту или читать сообщения. Он занят тем, чтобы подавать всем хороший пример.

Открываю почтовое сообщение, озаглавленное «Моральные устои семейства Хепсуортов, часть первая» и кликаю на приложение в виде аудиофайла, чтобы послушать, как Стивен просит меня то принять какую-то позу, то дотронуться до себя самой, то встать на колени.

Все это, по сути, не особо возмутительно. В том смысле, что это, конечно, порнография, но безвредная. Здесь нет ничего, чего не сделала бы мужская часть прихожан, если б ей представился шанс.

К тому же нет никаких видео со Стивеном, нет фотографий или визуальных свидетельств, так что этот файл предназначен главным образом для того, чтобы посмеяться и обсудить. На записи я несколько раз называю его по имени, но он может заявить, что это не он, и очень многие поверят ему на слово. И это хорошо.

Позади моей машины по парковке идет пара. Неожиданно женщина останавливается и подносит к уху телефон. Охает; у нее отвисает челюсть. В следующее мгновение опускает руку с телефоном.

— Брент! — слышу я ее крик.

Но ее муж уже у церкви, придерживает для нее открытую дверь и машет ей.

Внутри начинает звучать музыка. Женщина входит в церковь. Она энергично жестикулирует, рассказывая мужу о сообщении. Дверь закрывается, но до меня все равно доносится приглушенное пение. Вылезаю из внедорожника и иду к зданию.

Когда я вхожу, в вестибюле почти пусто. Какая-то женщина укачивает на руках расплакавшегося ребенка. Из туалета выходит девочка и спешит к дверям в зал. Неожиданно двери распахиваются, и из зала вылетает мужчина. Его телефон прижат к уху, на лице ошеломленное выражение. Через несколько секунд из зала появляется еще один мужчина.

— Да что это такое, черт побери? — шипит он.

Сняв очки, я через медленно закрывающуюся дверь заглядываю в зал. Большинство прихожан поет вместе с хором, но тут и там я вижу, как люди перешептываются. Этих перешептываний мало, чтобы остановить службу, но достаточно, чтобы поднялась вибрация, предвещающая гул разговоров.

Подхожу к двери и вставляю ступню между створками. Стивен в передней части зала. Он ничего не замечает — его лицо обращено к отцу, который стоит у аналоя и с благоговением слушает божественную музыку.

Стивен поет вместе со всеми. Его мир еще в целости и сохранности. Он не видит, как в фундаменте под ним увеличиваются трещины. Некоторое время наблюдаю эту сцену. Чем ближе к передним рядам, тем благочестивее и послушнее прихожане, поэтому они пока что ни о чем не знают. А вот задние ряды возбуждены.

Моя система почтовых оповещений опять подает сигнал. Слышу, что в вестибюле вибрирует еще один телефон. И не могу сдержать рвущийся наружу смешок.

Файл «Моральные устои семейства Хепсуортов, часть вторая» чуть более скандальный. По сути, он позорный. Стивен рассказывает о грязной связи со своей мачехой, женой пастора и почтенной дамой, находящейся на вершине их благочестивого и готового подчиняться сообщества. В его пьяных речах столько заносчивости, столько самолюбования… Ах, Стивен. Как ты мог? Как ты мог предать своего отца, да еще таким вот образом?

Его слезливые сожаления в конце я, естественно, вырезала. Он сможет выразить все это вживую, если захочет. А он захочет, я уверена.

Теперь уже толпа говорит в полный голос. Некоторые встают. Я отхожу и позволяю двери закрыться, но вскоре она снова открывается. Хор еще поет, но паства уже поняла, что происходит нечто ужасное. Некоторые говорят по телефону, но большинство сбились в группы и переговариваются, перекрикивая музыку и жестикулируя.

Теперь дверь уже открыта, и наружу начинает вытекать пока еще слабый поток людей. Хор все поет, но голоса хористов слабеют по мере того, как возбуждение в зале нарастает.

Я вижу, как Стивен встает и медленно оборачивается, озадаченный гулом. Пастор Хепсуорт хотя и озадачен, но сосредоточен; он все еще не подозревает о том, что грядет.

Еще больше народу устремляется в вестибюль, ропот становится оглушительным. Я собираюсь уходить, но тут толпа на мгновение редеет, и я вижу, как Стивен подходит к отцу, стоящему у аналоя. Его брови сведены у переносицы, на лице озабоченность. На одно сладкое мгновение его взгляд встречается с моим. Стивен ошарашенно таращится на меня. Я улыбаюсь ему.

«Джейн?» — произносит он одними губами.

Улыбаюсь еще шире. Пусть видит мою искреннюю, неподдельную радость. Надеюсь, он будет помнить эту улыбку всю оставшуюся жизнь. Машу ему и поворачиваюсь, чтобы идти к выходу.

На пути к двери я слышу, как вокруг вибрируют и жужжат телефоны. Подает сигнал и моя электронная почта. Иду к машине и завожу двигатель.

Сидя в теплом и уютном салоне своего черного внедорожника, я слушаю последний аудиофайл. «Моральные устои семейства Хепсуортов, часть третья» — самая настоящая бомба.

Неужели это пастор Хепсуорт, наш пастор Хепсуорт, велит какой-то женщине лечь на его стол? Боже, он молится за нее, овладевая ею прямо в своем церковном кабинете? А она?.. Господи, неужели она называет его «папочкой» и молит о прощении грехов?

Хмыкаю. Я отлично сыграла эту роль, и ему понравилось. Он стонал и рычал от удовольствия, наслаждаясь моей покорностью, называл меня «моя сладкая девочка», со всей силы вставляя мне. Моя игра выглядит очень искренней. Я отлично выполняю работу, когда знаю, что есть аудитория. Причем такая, как эта.

Из церкви, всхлипывая, выбегает женщина. Она единственная, кто убегает прочь. Большинство толпятся во дворе, надеясь стать свидетелями того, как будут разворачиваться события.

Не каждый день доводится увидеть, как гибнет человек. Не каждый день доводится увидеть, как рушится целая семья. Ведь речь не о единичном инциденте. Речь не о незначительном проступке, который можно простить.

Опускаю стекло. Музыка уже смолкла. Из церкви доносится рокот, похожий на грохот катящихся вниз валунов. Это звук толпы.

Долго сижу в машине и наблюдаю. Люди начинают расходиться; они возмущены и обижены, они чувствуют себя преданными. Некоторые мужчины даже плачут.

Слышу изнутри детские крики. На лужайку выходят ученики класса по изучению Библии. Все торопятся, как будто прозвучала пожарная тревога. Учителя стараются увести их подальше от полыхающего скандала. Они идут под «Иисус любит меня», но тут одна из учительниц с рыданиями бежит обратно в церковь. Дети смолкают, и учителя разрешают им пройти на игровую площадку при церкви.

Когда из церкви выходят последние прихожане, решаю, что пора ехать, пока не начались пробки.

Моя задача здесь наконец-то выполнена.

Стивен опять плачет. Я кладу в рот начос[30], доставленные в номер, закидываю ноги на письменный стол и смотрю, как на мониторе крохотный Стивен беспокойно расхаживает по своей кухне.

— Я же сказал тебе, что не знаю! — кричит он в телефон. — Познакомился с ней на работе. Не знаю, зачем ей это могло понадобиться! Я был у нее на квартире и… Думаю, там никого нет. Думаю…

Стивен трет лицо и качает головой, слушая, что говорит человек на другом конце линии.

— Знаю. Знаю. Просто… пожалуйста, попроси папу позвонить мне. Он не отвечает на мои звонки, и я… я… я не знаю, как он. Тед, пожалуйста! Прошу тебя! Я был пьян и не понимал, что говорю. Пожалуйста!

Он опускается на пол, сворачивается клубком и рыдает. Похоже, у Теда нет полезных идей.

Я выключаю звук и смотрю, как Стивен несколько минут неподвижно лежит на полу, потом встает и бредет к холодильнику за очередной бутылкой пива. Со вздохом доедаю последний начос. Не могу сказать, что эти просмотры не доставляют мне радости, просто я наблюдаю за Стивеном уже три дня, и его рыдания немного мне наскучили.

Долгие месяцы я только и думала, что о мести, и вот она свершилась.

В понедельник руководство компании предложило Стивену взять отпуск. Не знаю, есть ли у них основания для того, чтобы уволить его, но они точно не допустят, чтобы он вернулся на свое место. Никому не хочется смотреть в лицо тому, кто только что на аудиозаписи стонал, когда ему делали минет, и хвастался, рассказывая, как спал со своей мачехой.

Во вторник он то уходил из дома, то возвращался. Уходил и возвращался. Кажется, он ездил к отцу, но там ему не открывали дверь. Очевидно, он заезжал и ко мне, но свет в квартире не горит, и никого нет дома. Мне нравится представлять, как он бил кулаком в мою дверь и в ярости выкрикивал мое имя. Надеюсь, старая завсегдатайша кабаков выразила ему строгое предупреждение и велела убираться прочь.

Сегодня среда, и я уже увидела все, что нужно. Забавно: он, кажется, так и не догадался, что в его доме есть камеры. Его ввели в заблуждение аудиозаписи. В наши дни любой американец может с помощью смартфона тайком делать записи. Личная жизнь — это иллюзия, и люди смирились с этим, хотя и не стали более скрытными. Записи номер один, два и три тому свидетельство.

То, что я сделала, и близко не стоит с убийством, однако все равно готовлюсь к неприятностям. Миннесота является штатом с односторонним согласием на запись, но я допускаю, что меня могут обвинить в других незначительных преступлениях, например в домогательствах или мошенничестве. Во вторжении в личную жизнь. Даже в публикации порно из мести, если в законодательстве уже появилась такая статья. Правда, если кто-то и обращался в полицию, я об этом не слышала. Может, Хепсуорты не хотят привлекать к себе лишнее внимание. Если дело дойдет до суда, скандал примет национальные масштабы.

Так что сейчас я чувствую себя так, будто из меня выкачали воздух. Я не знаю, что с собой делать.

Не поймите меня неправильно. Я удовлетворена. Конечно, это не совсем око за око, но близко.

На мониторе Стивен подносит телефон к уху. Я включаю звук как раз вовремя, чтобы услышать свое имя.

— Джейн, стерва ты злобная! Немедленно перезвони мне, иначе тебе конец. Кто ты? Кто ты, черт побери? Зачем ты это сделала? — Он отсоединяется и опять начинает плакать.

Я посылаю ему воздушный поцелуй.

— Все это за Мег, дорогой. Люблю тебя ужасно. — Вот так Мег всегда подписывала свои почтовые сообщения. Думаю, Стивен этого не замечал.

Мне хочется рассказать ему. Мне дико хочется, чтобы Стивен знал, что все это он получил за Мег. Вот если бы я пырнула его ножом в лесу, я бы рассказала. Шептала бы ему на ухо, снова и снова рассказывая всю историю. Однако я позволила ему жить — и не желаю даровать облегчение, которое принесет ему знание.

И ведь это действительно стало бы облегчением. Узнать, кто я такая и зачем все это сделала. Стивен тут же обвинил бы во всем Мег. Повесил бы на нее, мертвую, еще один ярлык и уверял бы себя в том, что его вины тут нет. Во всем виноваты чокнутая стерва Мег и ее чокнутая стерва-подружка.

Нет, лучше так, как есть сейчас. Пусть он гадает до конца своих дней. Пусть шарахается от каждой тени; пусть боится, что я поджидаю его, чтобы снова навредить ему. Пусть верит, что любой женщине может прийти в голову идея погубить его.

Я знаю, что сделала все это ради Мег и что сделанного достаточно.

Мег.

Я все еще скучаю по ней. Месть не облегчила тоски. Наверное, я надеялась, что в понедельник, проснувшись утром, я почувствую себя лучше. Но каждое утро просыпаюсь, а ее нет, и продолжаю ощущать пустоту.

Горечь утраты не уменьшилась. Мне не стало лучше. А возможно ли вообще унять сердечную боль? Знаю, что у других получается. В чем секрет? Может, надо притвориться, будто скорбишь, как нормальный человек?

Закрываю ноутбук, беру куртку и ключи. Мне очень не хочется делать одну вещь, хотя делать ее все же придется.

Доезжаю до места назначения всего за пятнадцать минут. Все это время она была совсем рядом.

Паркуюсь на узкой извилистой дорожке и иду между надгробиями и деревьями к ее могиле. Плита крохотная. Вероятно, денег на что-нибудь покрупнее не было. Жаль, что тогда я об этом не подумала. Зря не предложила заплатить за какое-нибудь красивое надгробие.

«Меган Питерсон, любимая дочь».

Жаль, что о ней так мало сказано. Было бы здорово, если б здесь перечислялись ее достоинства. Что она была красивой, что вся светилась, когда улыбалась. Что была добра ко всем, даже к тем, кто сломался. Что никогда не уставала помогать своим друзьям, хотя у самой в конечном счете не хватило душевных сил спасти себя.

— Скучаю по тебе, — говорю я. И стою молча.

Я не верю в молитвы. Знаю, что она не слушает. Вообще не понимаю, зачем пришла сюда. И все же долго стою у могилы. Допускаю, что могу заплакать, но не плачу. Я такая, как всегда, одинокая и пустая.

— Мег, — шепчу наконец. — Знаю, ты этому не обрадовалась бы, но я все же заставила его заплатить за ту боль, что он причинил тебе. Я сделала больно ему. Потому что люблю тебя, Мег. Точно знаю, что люблю тебя. Ты — все, что у меня когда-либо было.

Мег не отвечает, а я все так же пуста, и мои глаза сухи.

Мне жаль, что рядом нет Люка. Он напомнил бы мне, что надо принести цветы.

Я уверена, что он писал мне сообщения и звонил, однако я еще в пятницу разбила тот телефон. Я думала, что уеду через пару дней. Я думала, что иного выхода у меня не будет. Пора ехать домой.

Но что ждет меня дома?

Моя большая квартира, престижная и хорошо оплачиваемая работа, бурные вечеринки, на которых я знакомлюсь с мужчинами, чтобы потом попользоваться ими в течение недели или двух? Там нет Мег, ожидающей меня, чтобы выслушать мой рассказ о том, чем я занималась. Нет никого, кому я могла бы позвонить, чтобы посплетничать. Там нет людей, которых мне хотелось бы навестить. Нет поздравительных открыток с глупыми сюрпризами — открыток, которые напомнили бы мне, что где-то есть кто-то, кому я небезразлична.

У меня больше нет никакой Мег. А может… у меня мог бы быть Люк?

Только сейчас до меня доходит, что я, если мне так хочется, могу и остаться. Остаться здесь, в этом городе, таком идеальном летом и таком холодном и тихом зимой. В городе, который напоминает мне о Мег. В единственном месте на Земле, где мне довелось на собственном опыте познать, что такое семейные узы.

Если никто не выдвигает против меня никаких обвинений, мне нечего бояться. Я свободна. Даже если однажды столкнусь со Стивеном на улице, просто одарю его широченной улыбкой и посмотрю, как он бледнеет. Только вряд ли это случится — мы вращаемся в разных кругах.

Здесь я могла бы стать почти настоящей — во всяком случае, на какое-то время. Люк не знает меня так, как знала Мег. И, наверное, никогда не узнает. Но он знает, что я другая. И ему это нравится. Возможно, он даже научится шептать: «Будь доброй, Джейн», — когда мне понадобится.

А может, это шанс по-настоящему стать настоящей в этой жизни? Осуществимо ли такое? Раньше я об этом даже не мечтала.

Я наслаждаюсь общением с Люком. Он мне нравится. Более того, я доверю ему. Не исключено, что мне этого будет достаточно, чтобы решиться на отношения. Я никогда не понимала других людей, но если смогу прогнозировать его действия и намерения, возможно, его понять смогу. Возможно, у меня получится полюбить и быть любимой…

А возможно, не получится. Достаю список рейсов на Куала-Лумпур и пытаюсь найти ответы.

Я в очень дорогом салоне, окрашиваю волосы в свой естественный темно-каштановый. Мне делают длинное, до плеч, каре с прямой челкой во весь лоб. Иду по магазинам, чтобы купить обтягивающие юбки, высокие сапоги и четыре оттенка красной губной помады, каждый из которых темнее и больше похож на кровь, чем предыдущий. Снова чувствую себя почти самой собой. Проходя мимо зеркала, улыбаюсь и говорю:

— Привет, Джейн.

Я вернулась.

Даже Хепсуорты не узнали бы меня, если б я пришла в их церковь и громко поздоровалась. Однако кошку не обманешь. Когда я возвращаюсь в «люкс» после всех трансформаций, она даже не поворачивается ко мне со своего наблюдательного поста на подоконнике.

Может, на Люка я произведу большее впечатление?

Прошло больше недели с тех пор, когда мы разговаривали. Вероятно, он думает, что я уехала из страны. Обрадуется ли он при виде меня? Обрадуется ли тому, что я осталась?

Да. Да, я в этом уверена.

Достаю из сейфа часы, купленные для него за тысячу двести долларов. Заворачиваю их в блестящую золотую бумагу и кладу в сумку, затем приглаживаю волосы и отправляюсь на встречу с ним.

Если смогу разжечь в его сердце любовь ко мне, если смогу пробудить в нем желание, чтобы я осталась с ним, тогда сделаю все возможное, чтобы ответить ему любовью.

— Ничего не понимаю. — Через плотную толпу пытаюсь разглядеть милое темнокожее личико. — Разве она прелестная?

— Да! — уверяет меня Люк. — Она красавица! Она — само совершенство.

— Она какая-то помятая…

Он прикрывает ладонью рот, чтобы спрятать улыбку.

— Постарайся, чтобы больше никто этого не слышал. Моя племянница — самая красивая новорожденная на свете.

— Допускаю, что это справедливо. Все они выглядят странно.

Люк высоко поднимает свой телефон, чтобы сделать еще один снимок.

Три сестры Айзеи уже подержали малышку на руках, и сейчас настала очередь дяди Люка. Забираю у него телефон, чтобы сфотографировать его с племянницей. Я все еще сомневаюсь в том, что она миленькая, а вот Люк — само очарование. Все вокруг охают и ахают, видя его сияющую улыбку и полные слез глаза.

Он смотрит на крохотную Холли; неожиданно она открывает глазки и фокусирует взгляд на нем. Все родственники едва не падают в обморок от восторга. Тут же щелкают камеры. Люк так и лучится счастьем.

— Только взгляни на это. Я ей понравился!.. Привет, красавица. Привет.

Когда малышка закрывает глазки, он жестом спрашивает у меня, но я мотаю головой. У меня нет желания подержать ребенка, поэтому Люк передает Холли одному из братьев Айзеи.

— Извини, — говорит он, вытирая слезы со щек. — Что-то я расклеился.

Качаю головой. Не понимаю детей, а вот все, что происходит сейчас, это трогательное окончание телевизионного сериала, это я понимаю отлично. Те самые завершающие кадры, когда все герои собираются вместе и зритель трепетно вздыхает.

Это счастливый конец. Даже для меня.

Теперь у меня здесь есть свое место. У меня есть семья Люка. Его друзья. Это много, у меня в жизни никогда столько не было.

Я бы сказала, что с Люком могу быть самой собой, однако пока точно не знаю, какова я сама. Иногда чувствую себя настоящей, но большую часть времени мне кажется, что я смотрю хороший фильм.

В этом нет ничего страшного. Но пока этого достаточно. У меня часто бывало так с Мег. У меня все получится. Я люблю Люка. И учусь заботиться о нем — правда, по-своему.

И, естественно, все еще приглядываю за Стивеном. Не в буквальном смысле. Аккумуляторы камер разрядились через месяц после того, как я на мелкие кусочки разбила его мир.

Пока камеры работали, я нечасто просматривала записи, но смогла выяснить, что ему так и не удалось наладить контакт с отцом и что брат тоже прекратил общение с ним. Семья распалась и разделилась. Пастор Хепсуорт потерял своего первенца. И жену. И авторитет. Стивен лишился своего героя, карьеры и всего, что ему было дорого в этом мире.

В январе он продал свой дом и переехал в Омаху, штат Небраска. Работает помощником менеджера в каком-то ресторане быстрого питания. Уверена, он доработается до менеджера и станет крупной шишкой в своем крохотном мирке. Однако уже никогда не станет прежним. Никогда не почувствует себя в безопасности.

Вот и хорошо.

Церковь закрыли на два месяца, а потом открыли, только во главе уже стоял один из дьяконов. У церкви новое название и новый символ, с сайта удалили любые упоминания о семействе Хепсуортов.

Как и я, они никогда не существовали.

По воскресеньям, когда я утром проезжаю мимо, парковка при церкви забита почти так же как и раньше. И надеюсь, что каждый раз, когда речь пойдет о слабостях женщин, прихожане будут вспоминать мужчин Хепсуортов и во всех подробностях представлять их действия.

Ронда подала на развод. Тот еще не состоялся, но она уже уехала во Флориду.

Пастор Хепсуорт работает в колл-центре. Теперь он живет под старым добрым именем Роберт. Держу пари, больше никто не называет его «папочкой».

Никто из них не умер, и я бы сказала, что у них все хорошо. Значительно лучше, чем у Мег, не так ли?

Сегодня семнадцатое февраля. С ее смерти прошел целый год. Моя скорбь наконец-то притупилась. В последнее время я чувствую ее, только когда сама выпускаю наружу, чтобы вспомнить Мег.

Думаю, придет время, и тоска покинет меня, но я сегодня провожу день с семьей Люка именно так, как должна была бы проводить с Мег, так что вечером, когда вернусь в свою квартиру, которую сняла неподалеку от Люка, буду смотреть свои записи. Буду смотреть на себя со Стивеном. Снова и снова прокручивать ту сцену, когда на него, голого и беззащитного, нацелен мой нож. И позволю себе представить, как убиваю его. Это помогает справиться с печалью.

Зато у Люка все отлично. Мы вместе всего несколько месяцев, и он пока еще не затосковал по настоящей девушке. Когда-нибудь это может случиться.

А я? Что ж… Со мной все хорошо. Продала квартиру в Куала-Лумпуре. Новое жилье кошке нравится. Под своей настоящей фамилией устроилась в одну юридическую фирму в центре Миннеаполиса. Работа хорошая. Мне нравится офисная политика, и я сильна в ведении переговоров. Мне нравится знать, что я победила, а побеждаю я почти всегда.

И еще у меня есть Люк. Он мой в том же смысле, что и Мег, и я не допущу, чтобы кто-то причинил ему боль.

Я довольна. По сути, счастлива. По-настоящему счастлива. И почти обрела покой…

Дверь в отдельную семейную палату открывается, и мать Люка входит, чтобы познакомиться с первой внучкой. Когда наши взгляды встречаются, ее восторженная улыбка тает. Ей хочется испепелить меня взглядом, однако она отворачивается и возвращает на место свою улыбку.

Она постоянно крутилась рядом. Помогала Айзее и Джонни оборудовать детскую. Влезала в их жизнь. Попыталась влезть и в жизнь Люка, но это ужасно расстроило его, поэтому я поехала к ней в Бемиджи, чтобы поговорить по душам. Она очень удивилась, когда проснулась и обнаружила, что я стою над ней. Думаю, мне удалось до нее достучаться.

Я люблю Люка так же, как любила Мег, и выучила свой урок. Из нас двоих сильная я. И моя задача — защищать. Теперь я это понимаю.

Она машет Люку через всю палату, но держится рядом с Джонни и малышкой. Знаю, что она будет стараться вести себя наилучшим образом. Что она больше никогда не расстроит Люка.

Я позаботилась об этом, потому что люблю его.

Master of Business Administration (англ.) — магистр бизнес-управления.

В индейских резервациях в США казино подвергаются льготному налогообложению, поэтому чрезвычайно распространены там.

Имеется в виду вышедшая на ТВ в 1990 г. 9-серийная документальная лента, которая так и называется — «Гражданская война».

Незаконченная расхожая фраза «отчаянные времена требуют отчаянных мер».

Марка бисквитных пирожных с кремовой начинкой.

Дьякон — помощник священника, не имеющий права на самостоятельное богослужение.

Bunny (англ.) — зайка, лапочка, милая.

В Библии жена израильского царя Ахава, чье имя стало нарицательным и обозначает любую бесстыдную или подлую женщину.

Имеется в виду основной инструмент-индикатор для такого занятия, как лозоходство — поиск чего-либо (как правило, под землей) по якобы энергетическим волнам, улавливаемым лозой.

Мф. 21:22.

Имеется в виду узкая и вытянутая северо-западная часть штата, который по своей форме похож на ковшик.

Город в штате Миннесота.

Стаут — темное плотное пиво на сильно прожаренном солоде с соответствующим характерным вкусом.

Гермофобия — боязнь микробов.

В традиционном, не «интерактивном» театре — воображаемая преграда между актерами и зрителями (три остальные условные стены — границы сцены там, где она не выходит на зрительный зал). Имеется в виду, что традиционное театральное искусство не подразумевает взаимодействия актеров со зрителями напрямую.

Стереотипный благопристойный отец семейства из популярного сериала 1950–1960-х гг. «Проделки Бивера».

В США федеральная программа льготного медицинского страхования лиц старше шестидесяти пяти лет и инвалидов.

Здесь: карта с некоторыми ограничениями по операциям, оформляемая без создания счета и привязки к конкретному клиенту.

Наан — пресная пшеничная лепешка с начинкой или без.

«Куриный бульон для души» — серия книг, в которой собраны вдохновляющие истории из реальной жизни. Некоторые книги серии предназначены специально для определенной категории людей, выделенной по тому или иному принципу. В данном случае речь идет об издании для женщин.

Примерно соответствует 48-му российскому размеру.

10 градусов по Цельсию.

«Миннесота Твинс» — профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной бейсбольной лиге.

Разновидность бейсбола для детей. Мяч не подается, а устанавливается на специальной подставке, с которой игрок сбивает его битой.

Российский 42-й размер женской одежды.

Примерно семь градусов по Цельсию.

Североамериканские грызуны, родственные суркам и очень на них похожие.

Втор. 32:35.

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — общественная деятельница Великобритании, одна из основательниц движения сестер милосердия и фактически медсестринства как профессии.

Начос — мексиканские кукурузные чипсы или очень мелкие лепешки-тортильи.