Крупные поместья. Начиная с IX в. в Каролингской империи более не остается мелких собственников, которые сами обрабатывали бы свою землю, исключая, может быть, городские округа юга и отдаленные области, лежавшие в высоких горах или на берегу моря. Почти вся земля принадлежит крупным собственникам, которые сами не работают. Так как она представляет небольшую ценность, то она разделена на поместья, по объему превосходящие все, что мы теперь называем крупной собственностью; их можно сравнить только с вотчинами русских помещиков до уничтожения крепостного права или с плантациями Соединенных Штатов в эпоху невольничества.

Поместье занимало всю территорию современной нам деревни. Большинство современных коммун Франции суть не что иное, как древние поместья, и многие из них сохранили даже свои названия (Clichy, Palaiseau, Issy, Ivry и др.).

В каждом поместье земля была разделена на две части различной величины. Меньшая часть (обычно земля, смежная с господским домом) составляла запас, который собственник удерживал за собой, чтобы эксплуатировать ее непосредственно и в свою пользу; это была господская земля (indominicata). Все, что она производила, принадлежало собственнику. На ней находился господский дом, в котором жил или сам владелец, или, по крайней мере, его приказчик.

Остальная часть поместья была распределена между известным количеством крестьянских семейств, водворенных в поместье. Они жили обычно в избах, скученных возле господского дома наподобие деревни. Каждая семья обрабатывала из рода в род один и тот же участок земли, состоявший из нескольких клочков, разбросанных по всему поместью. Урожай принадлежал крестьянам, но взамен они обязаны были платить оброк и оказывать услуги собственнику и жили в зависимости от него.

Размеры оброка и услуг были разнообразны до бесконечности, смотря по договорам, заключенным вначале, или по местным обычаям; никакой закон не определял ни размера повинностей, которые собственник мог налагать на своих крестьян, ни количества земли, которое он обязан был дать им. Но чрезвычайно однообразные условия жизни привели к установлению почти везде весьма сходных порядков.

Эту организацию мы встречаем уже в описи имущества аббатства Сен-Жермен-де-Пре, составленной в конце царствования Карла Великого. Каждому поместью посвящена глава, в которой перечислены сначала запасная земля собственника и сбор с нее, затем крестьяне, их семейства, размеры участка, который держит каждый крестьянин, оброк и барщина. Вот, например, опись поместья Палезо: «В Палезо есть господская земля с домом и другими нужными строениями. Там есть 6 полос пахотной земли, содержащих 287 боннье, на которых можно посеять 1300 четвериков хлеба; под виноградником находится 127 десятин, которые могут дать 800 мер вина, под лугом — 100 десятин, с которых можно получить 150 возов сена. Лес, в котором можно выкормить 50 свиней[2], имеет, круглым счетом, одну милю в окружности. Есть три мельницы, которые приносят оброк в 154 четверика. Есть церковь со всеми принадлежностями…»

«Вальфрид и его жена, колоны, родом из Сен-Жермена, имеют при себе двух детей по имени… Он занимает 2 свободные мансы[3]. За каждую мансу он платит 1 быка, вспахивает под озимь 4 перши, отбывает барщину, извоз и задельную работу, когда ему прикажут, платит 3 цыпленка и 15 яиц… Эрмон и его жена, колоны, родом из Сен-Жермена, имеют при себе пятерых детей… Он занимает одну свободную мансу, в которой пахотной земли 10 боннье, виноградника 2 десятины, луга 1/2 десятины. Платит столько же», далее следуют 110 подобных статей о колонах, занимавших по одной мансе.

«Мавр, крепостной, и его жена, свободная, люди из Сен-Жермена, имеют при себе двух детей… Гентольд, колон из Жермена. Эти люди занимают 1 крепостную мансу, содержащую 2 боннье пахотной земли, 2½ десятины виноградника, 1½ десятины луга. Они отбывают барщину на 8 десятинах виноградника, доставляют обычные меры вина, 2 сетье горчицы, 3 курицы, 15 яиц, отбывают задельную работу, барщину, извоз…»

Глава о поместье Палезо оканчивается так: «Это составляет всего 117 манс, как свободных, так и крепостных».

Поместье, исключая запасную землю, которую собственник эксплуатирует непосредственно при помощи барщины, разделено на держания (мансы), распадающиеся здесь на две группы: на свободные — большего размера, которые, судя по названию, первоначально были заняты свободными держателями, и крепостные — меньшего размера, занятые некогда рабами господина. Но это деление не удержалось; мы видим, что в той же самой описи, из которой мы узнаем о нем, оно уже не соблюдается: крепостные сидят на свободных мансах и наоборот.

Опись поместий Карла Великого 810 г. свидетельствует о существовании совершенно таких же порядков на острове одного небольшого озера в Баварских горах (Staffelsee). «От этого поместья зависят 83 свободные мансы. Из них 6 доставляют ежегодно по 14 четвериков хлеба, 4 свиньи, 2 курицы, 10 яиц, 1 сетье льняного семени, 1 сетье чечевицы каждая, отбывают ежегодно по 5 недель барщины, вспахивают по 3 морга, косят на господском лугу и свозят по 1 возу сена и т. д.».

Крайне малочисленные документы IX и X столетий не дают права утверждать, что все поместья были организованы таким образом. Нам известны поместья, в которых нет и следа того правильного порядка, какой мы видели в Сен-Жермене, в которых ни в чем нет однообразия — ни в объеме держаний, ни в размерах оброка и барщины, отбываемых держателями. Сама манса, которая в сен-жерменских поместьях соответствует, по-видимому, определенной стоимости (если не пространству), в большинстве южных округов представляет лишь неопределенное название, которое применяется ко всякому держанию, связанному с деревенским домом. Часто вместо мансы встречается так называемая colonica[4] (держание колона), которая состоит, по-видимому, из земель, зависящих от одинокого дома; в этом случае избы держателей, вместо того чтобы составлять поселок вблизи господского дома, рассеяны по всему поместью.

На какие страны распространялся этот способ обработки земли? Статистика, которая могла бы нам ответить на этот вопрос, невозможна за недостатком документов. Но вероятно, что эта форма хозяйства была римского происхождения и господствовала почти на всем протяжении древнеримской Галлии, исключая горные области Пиренеев и окрестности древних римских городов, особенно лежавшие на юге и в долинах Роны и Соны. По крайней мере, разрозненные документы этого темного периода говорят только о ней, и в XIII в. она распространена почти по всей Франции.

Она же является обычной формой хозяйства и в Италии XIII столетия; но в городских округах, составляющих здесь значительную и наиболее богатую часть территории, собственники отдают свои земли арендаторам или фермерам, часто по вечному договору — эмфитевзис древних.

В Испании также существовал класс крестьян-держателей; но в областях, которые остались христианскими, многие земледельцы жили в укрепленных местечках, а в областях, отвоеванных у мавров, удержалась отчасти сельская организация Востока.

В Германии, где, может быть, еще во времена Карла Великого оставалось много мелких собственников, эксплуатация земли при помощи держателей, введенная, вероятно, монастырями и князьями, распространилась вскоре по всей стране, исключая некоторые альпийские округа и равнины, смежные с Северным морем, где удержались крестьяне-собственники. То же самое произошло и в Скандинавских государствах, но только после XIV в.

Что касается Англии, то кадастр, составленный нормандскими королями, представляет нам всю страну покрытой крупными поместьями, которые разделены на участки, занимаемые держателями за оброк и барщину. Эта организация, по-видимому, предшествовала нормандскому завоеванию.

Таким образом, во всей цивилизованной Европе господствуют крупная поземельная собственность, наследственные держания, оброк и барщина; они распространяются на западе вплоть до гор Уэльса и Шотландии, на юге — до мусульманских государств, а на восток продвигаются все далее и далее, по мере того как становятся более цивилизованными славянские народы.

В основных чертах эта организация установилась в X в. Она оказывается вполне сложившейся в документах конца XI столетия и до XIV почти не изменяется. Поэтому можно попытаться дать понятие о положении крестьян в этот период.

Деревня. Крупное поместье все еще господствует над всей жизнью крестьянина. Господский дом обратился в укрепленный дом, иногда в замок, с усадебной землей (полями, виноградниками, лугами, прудами, рощами), занимающей, по нашим представлениям, очень большое пространство. Вблизи сгруппированы жилища держателей, принадлежащие к двум различным типам: полный дом, построенный вокруг двора[5] и прилегающий к саду, дом зажиточного крестьянина[6], обладающего запряжкой волов, и хижина, состоящая из одной постройки, где живет земледелец, не имеющий ничего другого, кроме своих рабочих рук.

По мере увеличения числа жителей такая кучка домов становится деревней, иногда (впрочем, редко) — даже бургом, окруженным стеной. Во Франции этот поселок сохраняет древнее римское название поместья (villa): его называют ville, а крестьян — vilains. Аналогичный смысл имеют окончания ham в английском языке, heim и hausen — в немецком.

От этой деревни зависит территория (на Севере Франции ее называют Jinage), границы которой остались те же, какие имело древнее поместье. Часто случалось, что в течение веков поместье распадалось между несколькими собственниками, которые делили между собой усадебную землю и крестьян; но территории, как и поселок, остаются неизменными. Повсюду, как в Германии, так и во Франции, границы поместья вследствие долгой привычки сделались неподвижными; большинство поместий обратились в современные коммуны. Таким образом, крупные собственники минувшего времени начертали план и создали основную единицу современного деления Франции.

Так как — особенно в Германии — оставались еще пустынные земли и нерасчищенные леса, то в течение всех Средних веков, преимущественно в XIII столетии, возникали новые селения[7]; но они устраивались по образцу старых.

Территория деревни, за исключением запасной земли, разделена между крестьянами, которые передают свои участки от отца к сыну. Если в некоторых областях Германии и существовал в древности обычай время от времени соединять все земли и делить их заново между жителями, что еще вовсе не доказано, то в течение Средних веков этот обычай исчез повсюду и держания из рода в род оставались в одних и тех же семьях.

Держание очень редко представляет цельный кусок земли в одной меже: обычно оно состоит из нескольких полос, разбросанных по различным частям территории и имеющих форму длинных узких лент, какие еще теперь можно видеть на равнинах северо-восточной Франции и Западной Германии, где до сих пор сохранился традиционный способ разверстки полей. Раздробление часто восходило ко временам первоначального устроения поместья; оно соответствовало трехпольной системе, очень распространенной в IХ и X столетиях (озимое, яровое и пар). С течением времени оно еще усиливалось, потому что держатель, по крайней мере во Франции, имел право подразделять свое держание, лишь бы только новые владельцы продолжали отбывать повинности. Число участков, как и число держателей, могло возрастать беспредельно, поскольку это допускали продовольственные силы территории. Как только переступали эту границу, голод или эпидемия восстанавливали равновесие между количеством населения и количеством припасов. В Германии держания часто становились неделимыми, и начиная с XII в. здесь образовался класс зажиточных крестьян.

Было бы нелепо пытаться определить количество сельского населения Европы, даже в XIII столетии, потому что документы и недостаточно полны, и мало достоверны. Можно только, опираясь на пример Индии и мусульманских стран, предположить, что население, будучи бедным, плодовитым и прикрепленным к земле, должно было достигнуть очень большой густоты.

Все сельское население обозначали одним названием: rustici (крестьяне), vilains, Bauer (хлебопашцы). Смысл, который придавали во Франции слову vilain, ясно показывает, что остальные классы общества не делали различия между крестьянами, и всех их объединяло одно и то же чувство презрения. Между тем этот низший класс представлял собой смесь людей, занимавших первоначально совершенно различные положения, и это различие оставило еще так много следов, что образовались две группы, обозначавшиеся во французских актах того времени двумя различными словами: рабы и свободные.

Крепостные (serfs) были потомками или, по крайней мере, преемниками древних римских рабов (servi). Но в течение веков их положение постепенно улучшилось. Господин был в то же время собственником: он видел в крепостном лишь сельскохозяйственное орудие и не требовал от него ничего, кроме извлечения выгоды из его поместья. Сельских крепостных более не продавали; они могли вступать в брак и оставались бессменно в одном и том же поместье, начиная собой здесь поколения хлебопашцев. Каждая семья получала от господина дом и участок земли, которые и переходили из рода в род, так как господин отказывался от права взять их обратно. Крепостной сделался держателем. Тем самым, когда крепостные были переведены на роль хлебопашцев и когда господин перестал требовать от них личной службы[8], рабство было превращено в крепостное состояние, тогда как, наоборот, в России XVIII в. помещики, отрывая своих крепостных от земли и обращая их в лакеев и горничных, вновь создали рабство, подобное античному.

Крепостной не получал своего держания как безвозмездный дар; собственник, оставшись его господином, требовал от него более тяжелых оброка и барщины, часто определяемых им по произволу. По меткому выражению того времени, крепостной был «taillable et corveable a merci» (повинен оброком и барщиной по всей воле господина). Однако сила обычая в Средние века была так велика, что часто он определял, в конце концов, даже размеры повинностей крепостных: собственник не мог требовать от них больше того, что они искони платили. Наоборот, не всегда нужно было быть крепостным, чтобы быть повинну оброком по всей воле господина.

По-видимому, специальными повинностями крепостного, характеризовавшими его положение, были в Средние века те, которые свидетельствовали также и о его личной зависимости: capitation (подушная подать), Formariage (плата за вступление в брак) и main morte («мертвая рука»).

Capitation есть подать с каждой головы, выплачиваемая обычно ежегодно; эту повинность господин наложил на своих крепостных в силу своего абсолютного права; она представляет собой пережиток рабства.

Formariage[9] есть налог, уплачиваемый собственнику крепостным или крепостной при вступлении в брак с лицом, стоящим вне его власти. Если держатели одного и того же владельца вступают в брак между собой, то они не выходят из-под его зависимости и их брак для него безразличен; в этом случае только изредка устанавливается небольшая повинность. Но вступая в брак с чужаком, крепостная выходит из-под власти господина; понятно, что она может сделать это только с его согласия. Formariage и есть, по-видимому, цена, уплачиваемая господину с целью получить его согласие на брак.

Main morte есть право господина завладеть наследством своего крепостного в том случае, когда последний не оставляет после себя детей, живущих при нем. Крепостная семья владеет своим домом и полем только в силу соизволения господина, единственного настоящего собственника. По установившемуся обычаю держание оставляют за семьей до тех пор, пока она живет вместе. Но раз семья вымерла или рассеялась, держание возвращается к собственнику, при этом он не обязан считаться с побочными родственниками или даже с детьми своего крепостного, живущими на стороне, потому что держание принадлежит ему. Если же он соглашается отдать его родственникам своего крепостного, то не иначе, как при условии довольно большого выкупа. Именно это право на выморочное имение и называется main morte (сам термин появляется в XI в.). Обычай или частные договоры устанавливали постоянный размер выкупа. Во многих германских странах (Англия, Германия, Фландрия) право господина сводилось к вычету из наследства какой-нибудь вещи или головы скота.

По той же причине, по которой крепостной не может завещать своего держания при смерти, он при жизни не может продавать или отчуждать его без особого разрешения своего господина.

Более характерна другая черта первоначального рабства, сохранившаяся в течение долгого времени. Крепостной, водворенный в поместье, не мог быть оторван от него своим господином; но и сам он, в свою очередь, не имел права покидать поместье, чтобы поселиться где-нибудь на стороне[10]. Уходя без разрешения, он причинял убыток господину, так как лишал его своих услуг; господин имел право преследовать беглеца и заставить его вернуться: это было право преследования.

Мы узнаем, что сеньоры принимают меры против этих побегов, вступая в соглашение с соседними владельцами и взаимно обязываясь возвращать друг другу своих беглых крепостных. Другие производят целые следствия, чтобы разыскать крепостных, которые стараются ускользнуть от них, либо скрывая свое звание, либо поселяясь на землях других сеньоров, либо вступая в духовное звание. Граф Фландрский, Карл, был убит в 1127 г. за то, что произвел следствие, при котором была скомпрометирована одна знатная фамилия, происшедшая от крепостного.

Эго жестокое право преследования вскоре смягчается. Во Франции уже в XII столетии господствует обычай, по которому крепостной может уйти и поселиться на стороне, обычно при двух условиях: он должен торжественно предупредить об этом своего господина (отречься от него) и должен отказаться от всего имущества, которым владел в его поместьях.

Под разными названиями крепостное право существовало во всей Европе[11]. По-видимому, крепостные составляли главную массу сельского населения со времен Карла Великого, и их потомки рождались крепостными. Само держание в конце концов усвоило все черты их крепостного положения и передавало последнее всякому, кто становился держателем; живя на крепостном держании, свободный человек обращался в крепостного[12]; юристы называли это вещественным рабством.

Отпущение на волю. С другой стороны, и крепостной мог сделаться свободным человеком. Подобно античному рабу, он мог быть лично освобожден своим господином посредством символического обряда или письменного акта (хартии), в течение Средних веков господствовала исключительно вторая форма. Но отпущение на волю отдельных лиц становится все более и более редким: почти всегда господин освобождал сразу всех крепостных поместья, одним актом изменяя положение целой деревни или целого округа.

Понятно, что он поступал таким образом вовсе не из великодушия. Крепостные покупали свою свободу, сначала платили известную сумму, особенно в XII в., когда деньги стали не так редки, позже обязывались на вечные времена за себя и за своих потомков платить специальные повинности, которые напоминали бы об их прежнем положении.

Взамен этого господин отказывался от своего права взыскивать с них собственно рабские повинности, особенно main morte. Часто он также отказывался от произвольных обложений и обязывался впредь взимать только определенные повинности, но это не было непременным последствием освобождения. Положение вольноотпущенных зависело исключительно от условий, заключенных ими с собственником и точно обозначенных в письменном контракте (хартии). Во всяком случае, они оставались держателями поместья. А так как единственным различием между держателем-крепостным и свободным держателем была разница в величине повинностей, то их положение изменялось вовсе не так сильно, как можно было бы думать, судя по высокопарным выражениям некоторых хартий, превозносящих благотворное действие свободы. Иногда крепостные отказывались платить за это благо ту цену, которую требовали за него, и сам господин заставлял их покупать его.

Свободные крестьяне. В крупных поместьях, наряду с крепостными, искони жили и свободные люди; во времена империи это были так называемые колоны, позднее — также германские литы. Чтобы обозначить обитателей поместья, хартии говорили: «Как свободные, так и крепостные».

Свободные, в противоположность крепостным, не были ничем обязаны господину; они зависели от него только как от собственника, потому что жили на его земле. Это были вечные фермеры или арендаторы. Их держание было отрезком большого поместья, который они обрабатывали при условии уплаты определенного тягла, сходного с нашей арендной платой, или известной части сбора, подобно нашим фермерам. В противоположность фермеру или арендатору, их положение было утверждено навсегда: собственник не мог ни отнять у них землю, ни увеличить их повинности. При условии уплаты исконной дани они могли свободно распоряжаться своим держанием, завещать его по своей воле, отчуждать и даже (по крайней мере, во Франции) делить на части.

Находившиеся в наиболее благоприятных условиях платили только определенную годовую сумму, ценз, или цензив (оброк), размер которой был установлен в незапамятные времена и, вследствие обесценивания денег, сделался очень незначительным. Большая часть несла различные повинности, иногда изменявшиеся, иногда даже произвольные, но сделавшиеся правильными в силу обычая. Часто сеньор за наличные деньги соглашался заключать «наемный» договор, освящавшийся хартией, по которому каждая повинность ограничивалась известной цифрой или определенной пропорцией. Держатели обращались в «нанимателей». Возможно, что в XIII в. еще оставались свободные держатели, подверженные произвольным оброку и барщине, но их было, без сомнения, очень немного.

Многочисленные в некоторых провинциях гости также были свободными людьми; их название указывает на происхождение от чужеземцев, допущенных в поместье, вероятно, для того, чтобы распахивать еще не обработанные земли.

Нормандские bordiers, английские cottagers, германские kossath были мелкие держатели, жившие в хижинах, лишенные крупного скота и платившие за свое держание более барщинами, нежели податями.

Количественное отношение различных классов крестьян колебалось по странам и временам. Вначале преобладали, по-видимому, крепостные, по крайней мере на севере. Но их число постоянно уменьшалось. Крепостной класс был остатком античного рабства и германского крепостного состояния, прикрепленным к земле землей же; но он перестал пополняться, потому что людей более не обращали в рабство. Каждая освободительная хартия, выданная рабскому селению, сокращала территорию господства крепостного права, и затем эта территория уже более не увеличивалась, потому что свободная земля никогда не становилась опять рабской. В наиболее цивилизованных странах (в Италии, южной Франции, Нормандии) с более быстрым процессом развития крепостное право прекратило свое существование в XII столетии; там оставались только свободные крестьяне.

Сеньориальная эксплуатация. Отличительной чертой средневекового крестьянина является его зависимость от собственника деревни, называемого по-латыни dominus, по-немецки — Herr, по-французски — seigneur. Этот собственник может быть крупным или мелким, рыцарем, графом или королем, воином, епископом, аббатом или женщиной, отношения между ним и крестьянами остаются те же. Они всегда основываются на праве сеньора требовать от своих крестьян оброка и услуг, взамен чего не имеет по отношению к ним никаких других обязанностей, кроме одной — оставлять в их владении свою землю. Это называлось эксплуатацией (само слово относится к тому времени).

Каким образом она установилась? Это один из самых спорных вопросов средневековой истории, и документы слишком малочисленны и плохо изучены, чтобы сделать возможным его решение. Организация крупного поместья по самому своему характеру делала неизбежным принуждение держателей к уплате оброка и отправлению барщины и подчинение их приказчику собственника. Это явление мы наблюдаем еще и в настоящее время. Но на деле достоверно известны примеры эксплуатации, установленной путем захвата или насилия: примеры должностных лиц, обращавших в право вечной собственности права своей должности (например, право взимать дорожную пошлину, реквизицию или штрафы); светских владельцев, которые заставляли платить себе десятину, учрежденную первоначально в пользу церкви; сеньоров, требовавших оброка с крестьян чужого поместья под предлогом охраны, то есть в обеспечение от их же собственного грабительства; наконец, собственников, незаконно увеличивавших повинности своих держателей. Как возникло в той или другой деревне то или другое обязательство ее обитателей? Или даже какая доля во всем строе феодального порядка принадлежит насилию, захвату и обману, и какая — первоначальному праву собственника? На это могла бы ответить нам только статистика, а она никогда не будет составлена. Однако мрак, покрывающий зачатки этого строя, не мешает нам составить себе ясное понятие о нем, как он установился в XIII столетии. Некогда крестьяне умели отличать повинности, признанные законными, от взысканий незаконных, введенных путем насилия или обмана и носивших у них название «дурных пошлин» (mauvaises coutumes; это выражение встречается особенно часто в XI в.). С течением времени обычай узаконил «дурные пошлины» и закрепил все обязательства крестьян. Эти обязательства, называвшиеся позже неточно феодальными правами (потому что они не имеют ничего общего с феодом), мало различались от села к селу. Одна и та же повинность в разных местах часто носила разные названия, поэтому перечень этих названий занял бы слишком много места (у Дюканжа он занимает 27 столбцов in quarto). Но под этими различными именами скрывается во всей Европе один и тот же режим. Принимая во внимание исключительную форму, а не происхождение обязательств, их можно разделить на платежи, повинности и барщину.

Платежи взимаются или деньгами, или натурой, и уплачиваются или в определенные сроки, или при известных случаях.

Определенными денежными платежами являются, главным образом (исключая подушную подать крепостных), цена выкупа, оброк и бирочная подать.

Оброк (cens) есть денежная рента, уплачиваемая держателем за свое держание, род арендной платы, закрепленной древним обычаем. Если держатель не вносит ее в установленный срок, то сеньор может отобрать у него держание или, по крайней мере, взыскать сумму с добавочным штрафом. В некоторых странах существовали также подати с дома или очага (masurage, focage, fomage).

Бирочная подать (taille, nanquete) есть налог, взимаемый один или несколько раз в год с каждой семьи держателей. Само слово «taille» (зарубка), не встречающееся ранее XI в., обозначает только надрез, который делали ножом на куске дерева (бирке) в момент уплаты этой подати. Каково бы ни было ее происхождение, — представляет ли она вид рабской подушной подати или новый побор, наложенный на всех держателей, — но она сделалась настолько всеобщей, что в обыденной речи она употреблялось для обозначения всех податей вообще; говорили: taillables a merci. Вначале бирочная подать была, по-видимому, произвольной (по воле господина, a merci[13]). Кажется, что крестьяне сильно стремились к тому, чтобы сделать ее неизменной; к концу XIII в. они почти повсюду достигли этого, часто путем покупки у сеньора «наемного» договора, по которому он обязывался взимать только определенную сумму[14]. Иногда ходатаем за бедных держателей являлась жена сеньора, и таким ходатайствам мы обязаны некоторыми трогательными. легендами, например легендой о леди Годиве.

Выкупные платежи (taxes de rachat) представляют древние натуральные повинности, отменяемые по соглашению с сеньором.

Подати натурой, вносимые в определенные сроки, состоят, главным образом, из части полевых продуктов, взимаемой после жатвы, как это практикуется еще и в настоящее время в тех странах, где существует аренда. Так, господин удерживает в свою пользу часть снопов хлеба (champart, gerbage), овса (avenage), сена (fenage), винограда (vinage, complant), кур, воска[15]. Он взимает также налог деньгами или зерном за каждую голову скота (быка, барана, свиньи или козы).

Многие платежи связаны с известными актами, и мы видим, как увеличивается в течение Средних веков число таких актов, подлежащих оплате; по крайней мере, их названия начинают встречаться только после X в. В XIII столетии мы находим в действии целую систему передаточных пошлин: так называемая lods (laudes) et ventes, пошлина, которую платит держатель при дарении или продаже своего держания, для того чтобы сеньор утвердил эту передачу, пошлина с наследства (relief, или rachat), не считая «мертвой руки» на наследство крепостных и выморочные имущества (echoite). Мы находим также группу пошлин за проезд, иногда очень древних: за проезд по дорогам (carriage, rouage и др.), мостам, рекам, пристани и через ворота; группу торговых и промышленных пошлин: пошлины с продажи зерна, соли, мяса, товаров, с мясных лавок, рынков, ульев, ярмарок.

Помещичьи права. С обязательствами, налагаемыми сеньором, связана целая система повинностей, принимающих форму монополий. Это помещичьи права (banalites); в документах они появляются только после X в. Их название показывает, что они были установлены путем бана (ban), который обозначает право сеньора обнародовать свои постановления и требовать их исполнения под страхом штрафа; но происхождение этого права неясно и спорно[16]. Держатели обязаны молоть свое зерно на помещичьей мельнице, печь свой хлеб в помещичьей печи, давить свой виноград в помещичьей давильне и каждый раз обязаны платить известный сбор (обычно часть зерна, муки или винограда).

Сеньор требует со своих держателей платы за то, что позволяет им рубить деревья в его лесах, или пасти скот на его пастбищах[17], или ловить рыбу в его водах. (Что касается права охоты, то сеньор обычно удерживает его исключительно за собой.)

Сеньор делает также обязательным исключительное употребление своих весов и мер, и это опять повод к платежам.

Сеньор запрещает своим держателям продавать их зерно или вино в течение известного срока после сбора и в это время продает свои продукты без конкуренции. Все эти монополии более стеснительны для держателей, чем прибыльны для сеньора.

Судебные пошлины — это также оброки; это подати, взимаемые сеньором в силу принадлежащего ему права суда. Так именно смотрели на них и в Средние века, потому что в актах, где перечисляются доходные угодья поместья, вслед за землями, виноградниками, лугами, лесами и мельницами фигурирует и justice (право суда). Почти во всех средневековых документах justice обозначает право взимать штрафы или доход со штрафов. Очень часто это право разделено на части и говорит о половине или четверти justice такого-то селения.

В конце концов стали различать высший и низший суд (haute justice и basse justice), а позднее — даже средний, смотря по величине дохода. Обычно высший суд начинался с права взимать штраф больше 60 су. Сюда включали право присуждения к смерти, с которым было связано право конфискации имущества осужденного.

Каково происхождение этих судебных порядков? Получил ли или захватил сеньор право производить публичный суд, которое раньше принадлежало суверену и его чиновникам (герцогам, графам, сотникам)? Или он только расширил домашнюю власть, искони принадлежавшую сеньору над рабами его дома и собственнику — над держателями его земель? Этот вопрос до сих пор не считается решенным. Но надо остерегаться естественного побуждения представлять себе высший суд как привилегию, предоставленную исключительно некоторым знатным сеньорам. Особенно во Франции даже сеньор, владевший одной деревней (а каждая деревня представляла вначале одно поместье), почти всегда имел право высшего суда над своими держателями. Бомануар, писавший в конце XIII в., говорит, что все вассалы графа Клермонского имеют в своих землях право высшего суда. Если Нормандия составляет исключение, то лишь потому, что герцог, который ее организовал, удержал за собой право присуждения к смертной казни (justice du glaive). Не надо также забывать, что право суда, с которым обращались, как со всякой доходной собственностью, часто расчленялось, так что невозможно было определить первоначальные размеры приносимых им доходов, особенно в XIII в.[18]

В том виде, в каком мы встречаем его в XII в., право суда есть форма эксплуатации держателей сеньором (само слово «exploit» обозначает судебные формальности); говорят: «taillables et justiciables» или «exploitables» (подсудны). Суд, как и оброк, может быть произвольным или ограниченным, то есть размер штрафа может зависеть от воли сеньора или представлять определенную неизменную величину. В большинстве случаев такса штрафов сделалась постоянной. Обычай определил, в конце концов, известный штраф за каждый проступок. Часто также сеньор заключал с крестьянами контракт, которым определялась постоянная величина штрафов. Вот пример, относящийся к одной бельгийской деревне (Sirault), от 1239 г.; он показывает, с какой точностью предусматривались все случаи:

«За брань — 4 су, за бесчестие — 5 су. Кто ударит другого, платит 10 су, а если потечет кровь, то — 20. Кто извлечет отточенное оружие, но не ударит, платит 30 су. За удар палкой — 20 су, а до крови — 40. За удар отточенным оружием — 60 су».

По отношению к тяжким проступкам (убийству, поджогу, похищению и обычно также воровству) власть сеньора неограниченна. Наказание — смерть или изгнание, и сеньор конфискует все имущество осужденного.

Из права суда произошли также поборы, уплачиваемые держателями за увольнение их от участия в трехгодичных судебных собраниях (plaids generaux), пошлины, взимаемые с держателей, которые ведут между собой тяжбу перед судом сеньора, и, вероятно, также пошлины за печать, регистратуру и нотариат, взимаемые при составлении и засвидетельствовании частных актов (эти пошлины существуют еще теперь, точно так же, как и конторы нотариусов и гражданские регистратуры).

Повинности. Гораздо менее значительные, чем оброки, повинности — это неправильные поборы, взимаемые сеньором, иногда даже не известно, по какому праву.

Чаще всего встречается повинность постоя и прокорма (gite et procuration), следуемая нередко какому-нибудь чужому сеньору — не владельцу данной деревни. Крестьяне обязаны принять сеньора, когда он приезжает в деревню, отвести помещения ему, его свите, его лошадям, собакам, соколам, дать обед его людям и накормить животных. Это разорительное обязательство мало-помалу урегулировалось. Обычай установил, как часто сеньор мог пользоваться правом постоя (обычно — три раза в год), сколько людей и животных он мог приводить с собой, какое количество блюд и хлеба он мог требовать. Позже эта повинность превратилась в годовой оброк.

Право prise есть право сеньора брать то, что ему нужно для дома, — провизию, вьючный скот, плуги, корм для животных, даже постели, — обычно за известное вознаграждение, произвольное или определенное.

Право кредита позволяет сеньору брать у купцов в кредит предметы, которые он спрашивает; срок кредита обычно ограничен.

Барщина, то есть обязанность лично исполнять известную работу, существовала ранее Средних веков, и притом в двух формах: собственник требовал от своих держателей барщину в свою пользу, государство налагало барщину на население для поддержки дорог и мостов. Обе формы встречаются и в Cредние века, но при этом сеньориальные барщины несравненно значительнее государственных.

Держатели обязаны помогать сеньору в обработке его поместья: пахать его поля, обрабатывать его виноградники, жать его хлеб, косить его луга, убирать его хлеб и сено. Обычно эти услуги носят правильный характер: тот, кто подлежит барщине, работает на господина определенное число дней в году; он обязан работать или одними руками (manoeuvre — ручные работы), или предоставлять господину свой скот, плуг, повозки (charrois — извоз). Иногда обычай определяет, что сеньор будет кормить его и даже как будет кормить.

Держатели обязаны для надобностей сеньора перевозить топливо, камень, мебель или провизию, должны исполнять его поручения, должны держать в исправности дороги, поправлять постройки, чистить рвы замка и пруды сеньора, обязаны оказывать ему помощь в случае наводнения или пожара. Они должны помогать сеньору в его войнах, держать в его замке дневной или ночной караул (это называлось guet), строить укрепления, копать рвы, делать частоколы; они обязаны даже идти с ним на войну, когда он предпринимает поход по соседству (это называлось ost et chevauchée).

Остатком старинной государственной барщины являются, может быть, барщины для поддержки дорог, мостов и плотин; но их уже трудно отличить от барщин, установленных сеньором в свою собственную пользу.

Управитель. Взимать столько разнообразных податей, требовать столько услуг было сложным и хлопотливым делом. Сеньор и не думал брать его на себя. За исключением некоторых мужских монастырей, мы не нашли бы в Cредние века, может быть, ни одного примера, когда бы крупное поместье управлялось непосредственно сеньором. Повсюду он передает свою власть управителю; держатели имеют дело только с управителем. Аналогичное устройство существует до сих пор в крупных поместьях Венгрии и России.

Мы имеем слишком мало документальных сведений о поместьях мелких светских владельцев, чтобы можно было выяснить, как было поставлено в них дело. Мы знаем только способ эксплуатации поместий, принадлежавших церкви и крупным сеньорам.

По-видимому, первоначально в каждом поместье был один управитель, обычно из крестьян, иногда даже крепостной. Латинские тексты называют его то major, то старинным римским словом villicus; по-немецки он называется Meier или Schultheiss[19] (сборщик податей). Он пользовался более крупным держанием, чем остальные держатели. Часто эта должность становилась постоянной в какой-нибудь семье, и поместье, начиная с XI в., управлялось наследственным мэром, которого собственник уже не мог сместить. Если поместье распадалось между несколькими сеньорами, то приказчик часто продолжал управлять им от имени всех совладельцев, и последние входили в соглашение между собой относительно дележа доходов и прибылей.

Но в XIII в. большое число деревень оказываются разделенными между несколькими приказчиками, каждый из которых действует в пользу другого сеньора. С другой стороны, очень часто можно встретить, особенно в монастырских поместьях, приказчика, которому поручено управление держателями, рассеянными по нескольким деревням.

Это результат распадения «виллы». Изолированные держания искусственно связываются с центром эксплуатации, лежащим вне территории селения; дом управителя помещается в одном из окрестных селений; в Германии он носит название Frohńhof (барщинный двор).

Когда сеньор имел несколько деревень в одном и том же округе, он составлял из них группу, которую поручал высшему управителю, называвшемуся на севере prevot (praepositus), на юге — baile (bajulus), в Германии — Amman, иногда chatelain. Эта должность также становилась часто наследственной, и существовали даже превотства, данные в феод (prevotes infeodees); прево называли также приказчика, управлявшего одним селением.

Приказчик был представителем собственника, который поручал ему осуществление своих прав. Он эксплуатировал усадебную землю, заставлял чинить постройки, обрабатывать землю, свозить полевые продукты; назначал барщины и следил за их исполнением; взимал те подати, размер которых был установлен, и определял размер переменных повинностей, обычно посоветовавшись предварительно с деревенской знатью, «чтобы знать силы каждого»; отдавал на откуп пекарню, мельницу, давильню, рынок; обнародовал бан (господский приказ) через глашатая; подвергал аресту преступников, творил суд, взимал штрафы и казнил осужденных; приводил держателей в армию сеньора.

За свою службу управитель обычно не получал жалованья: он сам вознаграждал себя, удерживая часть доходов. Начиная с XII в. во Франции стали отдавать превотства на откуп; объявлялся торг на откуп сроком на известное число лет. Управитель вовсе не был приказчиком, получающим жалованье за управление поместьем; его должность давала ему столько, сколько он хотел получать от нее, потому что в его власти было взимать с держателей больше или меньше. Сколько притеснений и мелкого грабительства вытекало из этого режима, ясно показывает пример помещичьих управителей в России до отмены крепостного права.

Характер и размеры сеньориального режима. Невозможно посредством единичного примера дать полное представление о таком сложном и разнообразном порядке.

Следующий пример взят из истории одного церковного поместья XIII в., находившегося в провинции (Нормандии), где положение крестьян было довольно благоприятно. Сведения, извлеченные из небольшой сатирической поэмы, которая рисует картину жизни крестьян деревни Версон, подтверждаются картулярием аббатства Мон-Сен-Мишель, от которого зависела эта деревня.

Держатели обязаны доставлять камень, растворять известь и помогать каменщикам. В Иванов день они должны, по требованию, косить, сушить и свозить сено в обитель. В августе они должны жать монастырский хлеб, вязать его в снопы и перевозить в ригу. За свое держание они платят подать хлебом: они не могут увезти свои снопы с поля, не сходив предварительно за сборщиком хлебной подати, который отбирает свою часть, и эту подать они обязаны на своей повозке отвозить до податной риги; а в это время их собственный хлеб остается на ветру и под дождем. В Рождество Богородицы, в сентябре, крестьянин платит подать со свиней: одну на восемь; он имеет право выключать двух, третья идет сеньору. На Святого Диониса вносится оброк. На Рождество крестьянин обязан доставить кур. Он платит также bresage — два сетье ячменя и четверть пшеницы. В Вербное воскресенье он должен вносить подать с овец, а если просрочит этот день, то сеньор берет с него произвольный штраф. В Пасху он отбывает барщину; под видом барщины он обязан пахать, сеять, боронить. Если крестьянин продает свою землю, он обязан уплатить сеньору тринадцатую часть ее цены; если выдает дочь замуж вне поместья, то платит 3 су брачной подати. Он подчинен сеньориальной монополии (бану) на мельницу и пекарню; его жена носит хлеб; она платит фумаж (foumage) (за печение хлеба), le tortel, l’aiage: пекар— ша ворчит, потому что она «больно горда и заносчива», пекарь жалуется, что не получил своей части; он грозит, что печь будет плохо натоплена и что хлеб крестьянина будет весь сырой и негодный. Картина кончается этой чертой, которая показывает, как много терпели крестьяне от придирок низших чинов сеньориального управления.

Эта форма сельскохозяйственной эксплуатации идет вразрез с нашими обычаями. Она соединяет в одну смешанную массу все системы, которые теперь действуют порознь.

В настоящее время мы знаем большое хозяйство, которое ведут крупные собственники, и малое хозяйство, которое ведут мелкие собственники. В Средние века господствуют крупная собственность и мелкое хозяйство; крупный собственник раздает большую часть своего поместья крестьянам, которые ведут на этих участках мелкое хозяйство, подобно нашим мелким собственникам.

Собственник, не обрабатывающий сам свою землю, выбирает один из двух способов: или он возделывает ее непосредственно при помощи платных поденщиков, или предоставляет ее фермеру либо арендатору за условленную плату или часть сбора. В этом случае он по истечении срока контракта получает свою землю обратно. В Средние века собственник употребляет одних и тех же людей как поденщиков — на запасной земле и как арендаторов — на землях, которые он сам не обрабатывает. Но это — поденщики, которые не получают платы, и арендаторы, которые владеют своим участком наследственно и у которых собственник не может отнять его[20].

Допуская наследственную передачу одного и того же участка из поколения в поколение, собственник, в силу некоторой давности, теряет свое абсолютное право распоряжаться землей. В отплату за это наследственное пользование держатели обязаны ему денежными и личными повинностями, которые составляют род арендной платы. Следовательно, эти подати и барщины, уплачиваемые сеньору, не могут быть сравниваемы с государственными податями и налогами; они вытекают из того же принципа, как и обязательства современных фермеров и арендаторов, — из права собственника требовать от держателей вознаграждения за ту услугу, которую он оказывает им, предоставляя в их пользование свою землю. Разница лишь в том, что участок средневекового держателя был закреплен за ним и обложен неизменными повинностями, тогда как современный фермер сидит на своей земле лишь временно и сплошь и рядом по истечении найма должен соглашаться на повышение наемной платы. Таким образом, положение средневекового держателя было более прочно и более приближалось к положению поземельного собственника. Между тем феодальные повинности (как их неточно называли в более позднее время) сделались настолько ненавистными, что во всей Европе пришлось уничтожить их. Дело в том, что крестьяне, став наследственными владельцами, в конце концов начали смотреть на свое держание как на собственность, обремененную повинностями. Они чувствовали себя собственниками, а не фермерами. Сеньор казался им паразитом, который не оказывал им никакой услуги взамен того, что он брал у них.

Другая характерная черта этого порядка состоит в том, что над сеньором нет государства, которое могло бы быть посредником между ним и его крестьянами, как современное государство служит посредником между землевладельцами и фермерами. «Между твоим крестьянином и тобой нет другого судьи, кроме Бога», — говорил один французский юрист XIII в. В большинстве стран держатели не имеют даже права собираться для обсуждения своих общих нужд без разрешения своего сеньора. Недозволенное собрание есть проступок, наказуемый произвольным штрафом. Таким образом, крестьяне совершенно беззащитны против власти сеньора и его управляющего. Сеньор вместе и судья, и сторона, и никакая высшая власть не может заставить его оставаться в пределах его прав. Значит, положение крестьян зависит от личных свойств сеньора и управляющего и, следовательно, всегда ненадежно.

Неверно было бы думать, будто режим, который сейчас был описан, распространялся на всех крестьян Европы. В течение всех Средних веков оставались между крестьянами полные собственники, не зависимые от соседних сеньоров, подчиненные лишь государю страны, иногда даже организованные в общины; таковы аллодиальные крестьяне Аквитании, горцы Беарня, Бигорры и Страны басков, свободные люди Швица и Аппенцеля, свободные крестьяне Альп, Вестфалии и Фрисландии, не говоря уже о нормандских фермерах, английских franctenants (свободных держателях) и эмфитевтах (долгосрочных арендаторах) Италии. Но они составляли лишь очень удаленные друг от друга группы. И еще гораздо более ошибочно было бы представлять себе хотя бы четвертую часть средневекового крестьянства в положении этих привилегированных.

Дворяне; их вооружение. Во всей Европе в Средние века люди, достаточно богатые, для того чтобы не иметь надобности работать, составляют привилегированный класс, строго отделенный от остальной части общества. В этом высшем классе все, исключая духовных лиц, — воины по профессии.

Еще Карл Великий обязал всех свободных людей своей империи носить оружие. Необходимость защищать себя, склонность к праздности и приключениям, предрасположение в пользу воинской жизни привели во всей Европе к образованию военной аристократии. Чтобы привлекать людей на военную службу, не было надобности в высшем авторитете государства. Так как светские люди считали военную жизнь единственным почетным образом жизни, то каждый и стремился к ней; военный класс заключал в себе всех, кто имел достаточно средств, чтобы вступить в него.

Первым условием для этого была возможность вооружиться за свой счет. Между тем, начиная с IX в., сражались исключительно на лошадях. Поэтому средневековый воин назывался во Франции chevalier, на юге — caver, в Испании — caballero, в Германии — Ritter; в латинских текстах древнее название солдата, miles, сделалось синонимом рыцаря.

Во всей Европе война ведется одним и тем же способом, и воины вооружены почти одинаково.

У человека, вполне вооруженного для битвы, у рыцаря, тело защищено доспехами. До конца IX столетия это — броня, туника из кожи или материи, покрытая металлическими бляхами или кольцами; позже броню повсюду вытесняет кольчуга[21], рубашка из металлических колец с рукавицами и капюшоном и с прорезью сверху, чтобы ее можно было надевать, как рубаху. Вначале кольчуга доходила до ступней; когда ее укоротили до колен, то ноги для защиты стали закрывать чулками из колец; к этим чулкам приделывали шпоры, имевшие форму наконечника копья. Капюшон закрывал затылок и голову и доходил до подбородка, оставляя открытыми только глаза, нос и рот.

Во время битвы рыцарь надевал на голову шлем — стальную шапку конической формы, окруженную ободком и кончавшуюся металлическим или стеклянным шариком (cimier); шлем был снабжен железной пластинкой, защищавшей нос (nasal — наносник)[22] и привязывался к кольчуге кожаными ремнями. Только в XIV в. появляются доспехи из металлических пластин и шлем с забралом, удержавшиеся до XVII в., — вооружение Баярда и Генриха IV, которое, однако, часто принимают за обычное вооружение средневекового рыцаря.

Чтобы отражать удары, рыцарь носил щит из дерева и кожи, обитый металлическими полосами и украшенный в середине бляхой (boucle) из позолоченного железа (отсюда название щита — bouclier). Вначале круглый, щит становится потом продолговатым и удлиняется до того, что закрывает всадника от плеч до пят. Его вешали на шею на широком ремне; во время сражения его надевали на левую руку посредством ручек, находившихся на внутренней стороне. Именно на щитах и стали, начиная с XII в., рисовать герб, признанный той или другой фамилией за свою эмблему.

Наступательным оружием были меч (brane), обычно широкий и короткий, с плоской рукояткой, и копье с длинным и тонким древком из ясеня или граба, кончавшееся железным наконечником в форме ромба. Пониже наконечника прибивали гвоздями прямоугольную полосу материи (gonfanon — знамя), которая развевалась по ветру. Копье можно было воткнуть в землю рукояткой, кончавшейся железным острием.

Одетый и вооруженный таким образом, рыцарь был почти неуязвим, и с течением времени вооружение все более совершенствовалось, делая воина похожим на живую крепость. Но вместе с тем он становится настолько тяжелым, что для битвы ему нужна особого рода лошадь. Рыцарь имеет при себе двух коней: обыкновенного (palefroi) для езды и боевого (dextrier), которого ведет под уздцы слуга. Перед началом сражения рыцарь надевает свои доспехи, садится на боевого коня и устремляется в битву, направив копье вперед.

Только рыцари считались настоящими воинами; рассказы о сражениях говорят нам только о них, и только из них состояли боевые колонны. Но их сопровождали в походах еще другие всадники на менее выносливых лошадях, одетые в тунику и шапку, снабженные более легкими и менее дорогими доспехами, вооруженные небольшим щитом, узким мечом, пикой, топором или луком. Без этих спутников рыцарь не мог обойтись: они вели его боевого коня[23], несли его щит, помогали ему надевать доспехи в минуту сражения и садиться в седло. Поэтому их обычно называли valets (слуги) или ecuyers (щитоносцы), а по-латыни — scutifer (щитоносец) или armiger (оруженосец). Долгое время рыцари держали этих оруженосцев в положении подчиненных. В сочиненной в конце XI в. «Песне о Роланде» о них говорится как о низшем классе. Они стригли голову как слуги и получали за столом более грубый хлеб. Но мало-помалу братство по оружию сблизило оруженосцев с рыцарями; в XIII в. обе группы составляли уже один класс — высший класс светского общества, и как к тем, так и к другим применяли древнее латинское название благородных (nobilis), обозначавшее принадлежность к высшему классу (по-немецки edel).

Дворянская иерархия. Чтобы вести жизнь воина, надо было иметь средства жить, не работая. В Средние века дворянин — лишь тот, кто получает достаточный доход, чтобы содержать себя. Обычно этот доход обеспечивался землей. Дворянин владеет поместьем[24], а так как честь не позволяет ему обрабатывать его лично, то он возлагает эту обязанность на своих держателей. Таким образом, дворянин почти всегда эксплуатирует по крайней мере несколько крестьянских семейств. По отношению к этим держателям он сеньор (по-латыни dominus, отсюда — испанское don). Обладание доходом есть практическое условие для того, чтобы быть дворянином. Но по размерам богатства между дворянами существуют резкие неравенства, на основании которых устанавливается ряд степеней, начиная с оруженосца и заканчивая королем. Современники очень ясно различали эти степени и даже отмечали их особыми именами.

Высшую ступень занимают князья, обладающие титулом (короли, герцоги, маркизы, графы), суверены целых провинций, владельцы сотен деревень, способные приводить на войну несколько тысяч рыцарей.

За ними следуют знатнейшие из дворян, обычно владельцы нескольких деревень, ведущие с собой на войну целый отряд рыцарей. Так как они не имеют официального титула, то их обозначают простонародными названиями, смысл которых не ясен и несколько растяжим; эти названия в разных странах различны, но употребляются как синонимы. Наиболее употребительные из них: baron — на западе, в южной Франции и в нормандских странах, sire, или seigneur[25] — на востоке (baron обозначает мужа, мужчину по преимуществу; sire — вождь и господин). В Ломбардии их называют capitaines, в Испании — ricos hombres (богатые люди). В Германии говорят Herr, что соответствует названию seigneur, в Англии — lord, на латинский эти названия переводятся словом dominus (господин). Позднее их называли также bannerets[26], потому что, чтобы собрать своих людей, они прикрепляли к концу своего копья четырехугольное знамя (banniere).

Еще ниже стоит вся масса древней знати — рыцари (французский chevalier, немецкий Ritter, английский knight, испанский caballero, латинский miles), владельцы одного поместья, которое, в зависимости от богатства страны, состоит из целого села или из части его. Почти каждый из них служит какому-нибудь крупному собственнику, от которого он получает поместье; они сопровождают его в походах, что однако не мешает им воевать и на свой риск. Их называют иногда bacheliers, в Ломбардии — vavasseurs. Встречается и меткое название miles unius scuti, что означает — воин об одном щите, то есть рыцарь, не имеющий в своем распоряжении другого воина.

На последней ступени лестницы стоят оруженосцы. Первоначально — простые военные слуги рыцаря, они становятся потом владельцами некоторого количества земли (равного тому, что мы теперь называем крупным поместьем) и в XIII в. живут господами среди своих держателей. В Германии их называют Edelknecht (благородный слуга), в Англии — squire (испорченное ecuуег — щитоносец), в Испании — infanzon. Они-то в XIII в. будут составлять массу дворянства, и в последующие столетия горожанин, возведенный в дворянство, будет гордиться титулом оруженосца.

Таким образом, можно различать четыре ступени, которые в общих чертах соответствуют современным военным чинам: князья, герцоги и графы — наши генералы, бароны — капитаны, рыцари — солдаты, оруженосцы — прислуга. Но в этой странной армии, состоящей из воюющих друг с другом отрядов, где ранг определяется богатством, совместная жизнь в конце концов настолько смягчает неравенства, что все, от генерала до слуги, начинают чувствовать себя членами одного и того же класса. Тогда дворянство окончательно складывается и тогда же оно окончательно замыкается и изолируется.

В XIII в. привыкают строго различать две категории людей: дворян, или благородных (gentilshommes), и недворян, которых во Франции называют hommes coutumiers (людьми обычая, coutume’a) или homme de poste (то есть potestatis — подвластными людьми); название roturier (разночинец) не употребляется в Средние века. Эти категории становятся строго наследственными. Дворянские семьи отказываются вступать в родство с потомками недворянских фамилий. Тот, кто не родился от дворянина, не может сделаться рыцарем, даже если он достаточно богат, чтобы вести жизнь рыцаря; дочь недворянина не может выйти замуж за дворянина; тот, кто женится на ней, вступает в неравный брак и этим обесчещивает себя; дворянские семьи не будут принимать его супругу, и к его детям дворяне не будут относиться, как к равным себе. Эта наследственность, менее строгая в документах предшествующих столетий, становится потом преобладающей чертой общества и господствует вплоть до XVIII в. По мере того как различия между дворянами сглаживаются, дворянство все более отдаляется от остальной части нации. Прочнее всего дворянский дух утвердился во Франции и Германии. В Испании, и особенно на юге, он слабее, вследствие соприкосновения с богатым населением мавританских городов, в Италии и, может быть, также на юге Франции — из-за могущества купеческого класса. В Англии, где военные привычки рано исчезли, сквайр ничем не отличается от богатого крестьянина; здесь граница устанавливается гораздо выше — между лордами и остальной частью народа; привилегированный класс состоит лишь из высшей аристократии, которая очень малочисленна.

Рыцарство. Военное общество, образуемое рыцарями, имеет свои особые обычаи, которым все обязаны подчиняться. Обращаться с оружием рыцаря нелегко; поэтому прежде чем носить его, надо пройти учение. Носить это оружие есть честь; поэтому прежде чем возложить его на себя, надо быть объявленным достойным этой чести. Никто не рождается рыцарем: человек становится рыцарем в силу торжественного акта; сам король должен быть произведен в рыцари.

Всякий молодой дворянин начинает с того, что изучает ремесло военного человека: учится ездить верхом, владеть оружием, взбираться по лестнице. Но он может проходить выучку или в доме своего отца (особенно так делают сыновья знатных родителей), или у чужого человека (как, по-видимому, обычно и поступали). В большинстве случаев отец посылает своего сына к какому-нибудь сеньору богаче себя, который принимает молодого человека на свою службу и кормит его; отсюда слово nourri (питомец), часто встречающееся в средневековых балладах (сеньор говорит: mon nourri).

Выучка сопровождается службой в качестве оруженосца, а с последней связана служба в качестве комнатного слуги, характерная для рыцарских нравов. Оруженосец помогает своему господину одеваться и раздеваться; он подает блюда и служит за столом; он делает постели. Эти услуги, которые древний человек считал унизительными и возлагал на своих рабов, становятся почетными в глазах средневекового дворянства (они были такими уже в глазах германцев; об этом упоминает Тацит).

В течение этого периода, который продолжается от пяти до семи лет, молодой дворянин, называющийся оруженосцем, или damoiseau (маленький господин), не имеет права носить оружие.

Когда он окончил свое учение — обычно между 18 и 20 годами, — если он достаточно богат, чтобы вести жизнь рыцаря, он вступает в рыцарское сословие посредством военного обряда, который описывают рыцарские поэмы.

Молодой человек, выкупавшись в ванне, надевает кольчугу и шлем. Рыцарь, иногда отец посвящаемого, но чаще — кормивший его сеньор, привешивает к его поясу меч, который он с этой минуты будет носить постоянно. Эта главная часть церемонии называется adouber. Обычно рыцарь сильно ударяет молодого человека кулаком по затылку; это называется colee. Затем новый рыцарь садится на коня, берет копье и на всем скаку поражает заранее приготовленное чучело; это называется quintaine. Такова процедура посвящения в рыцари в XII в.

Иногда она ограничивается даже одним актом — ударом по затылку: это делают тогда, когда хотят избежать расходов. Бомануар рассказывает об одном следствии, которое, чтобы считаться действительным, должно было быть произведено определенным числом рыцарей. Так как одного рыцаря недоставало, то некоего дворянина тут же посвятили в рыцари. Один из рыцарей ударил его и сказал: «Будь рыцарем».

Позже[27] духовенство ввело обряды, превратившие рыцарское посвящение в сложную религиозную церемонию. Молодой человек после поста проводил ночь, предшествовавшую посвящению, в молитве; это называлось veillee d’armes. Утром он присутствовал при обедне; шпагу клали на алтарь, как бы посвящая ее на служение Богу; священник благословлял ее, говоря: «Услышь, Господи, мои молитвы и благослови твоей всемогущей десницей этот меч, которым хочет препоясаться твой раб (такой-то)». Затем он произносил проповедь, в которой напоминал будущему рыцарю его обязанности по отношению к церкви, бедным и вдовам.

Для церемонии выбирали обычно или дни больших праздников, особенно Пасху и Троицу, или какой-нибудь исключительный случай, вроде бракосочетания или крещения принца, или даже момент сражения. Тогда сразу посвящали целую толпу новых рыцарей.

Только богатые становились рыцарями. Бедные дворяне избегали издержек на церемонии и расходов рыцарской жизни: они оставались оруженосцами всю жизнь. Таким образом, существовали оруженосцы двух родов: одним недоставало лет, другим — средств, чтобы сделаться рыцарями. В Англии, где кавалерия была бесполезна, дворяне почти совершенно перестали принимать рыцарское посвящение и предпочитали оставаться сквайрами.

Башни, замки и дома. Дворянин Средних веков не только воин: он делает из своего жилища крепость. Уже крупные римские собственники иногда укрепляли свои деревенские дома; но общераспространенным этот обычай становится во Франции, по-видимому, только в X в.

Из старинных укреплений этого времени ни одного не уцелело. Мы знаем их только по очень малочисленным развалинам и по намекам, встречающимся у писателей. По-видимому, эти укрепления (fertes, то есть firmitates) строились исключительно из дерева и земли. Вокруг того места, на котором хотели строить, выкапывали широкий и глубокий ров; земля, выброшенная из него внутрь, образовывала искусственный холм (lamotte); вокруг последнего вбивали четырехугольные брусья и крепко связывали их друг с другом, так что составлялся непрерывный частокол, который часто укрепляли деревянными башнями, на известном расстоянии одна от другой. В этой ограде возводили из дерева постройки, служившие помещениями для прислуги, конюшнями, амбарами и кладовыми. Над ними возвышалась огромная квадратная деревянная башня, которую в случае осады покрывали снаружи только что содранными шкурами животных, чтобы обезопасить ее от пожара: это был donjon (dominium), то есть дом господина. Дверь открывалась несколько выше земли; в нее можно было войти только по дощатой лестнице, которая вела через ров в поле. Так строились башни на севере в X в.

На юге землю и дерево заменяли камнем. По образцу римских укрепленных поселений (castra), здесь строили толстые стены и квадратные башни из камня. Этот обычай господствовал в Европе около XII в. Позже четырехугольные башни и прямые углы были заменены круглыми башнями и округленными углами, более удобными для защиты. Эти сооружения сохранили латинское название castellum (уменьшительное от castra); на юге они назывались castel, на севере Cateau, по-английски — castle. Их часто называли также Plessis (palissade).

Замок (Chateau) состоит из целого ряда укреплений. Он построен на крутом холме, скалистом мысе или искусственном возвышении, так что господствует над окрестностью. Он всегда изолирован — или непрерывным рвом, который, если возможно, наполняют водой, или, по крайней мере, траншеей со стороны горы. На каждом шагу устраивали препятствия. Идя с поля, натыкаешься прежде всего на barbacane (изобретенный в XIII столетии), укрепление, находящееся еще вне рва. Затем следует ров, чаще всего наполненный водой. За рвом возвышается частокол. Позади частокола находится тропинка, идущая вокруг всей внешней стены ограды. Осажденные могут ходить кругом по верху, по дозорной дорожке, проложенной по толще стены. Метательные снаряды они бросают в промежутки между зубцами, называемые сrénеаux (амбразуры). Они могут даже швырять камни, лить растопленную смолу или кипящее масло сквозь галереи, в которых прорезана щель; эти галереи выходят за амбразуры, так что выдаются вперед дальше основания стены (до XIII в. они строились из дерева и назывались hourds; позже их заменили каменными machicoulis). Эта ограда защищает все строения.

Чтобы пройти в ограду в мирное время, переходят через ров, но уже не по помосту, а по подъемному мосту, который висит на цепях и поднимается, когда надо прекратить сообщение. Затем подходишь к массивным воротам, защищенным запором, а позже — железной решеткой, которую достаточно опустить, чтобы преградить доступ внутрь. Пройдя сводчатые ворота, охраняемые привратником, попадаешь, наконец, в задний двор, окруженный строениями (амбарами, кладовыми, часовней, кухней, службами). В некоторых больших замках этот двор представляет целое селение. Здесь во время войны укрываются окрестные держатели со своим скотом и движимостью.

Главным зданием является по-прежнему donjon, обратившийся в колоссальную трех- или четырехэтажную башню; к дверям ведет каменное крыльцо. Башня Божанси была 40 метров в высоту и 24 в диаметре, башня Куси — 64 метра и 31 в диаметре. Здесь живет господин; здесь находятся его «большой зал», в котором он принимает приглашенных[28], его комната, комнаты его семейства, его сокровищница, в подвальном этаже — его тюрьма (chartre), темная, сырая, грязная, куда узников спускают по трапу или на веревке, на верхушке башни — помещение для караульного, который наблюдает за окрестностями. В башне сеньор может защищаться даже тогда, когда неприятель уже проник за ограду.

Эти укрепления сделались во всей Европе жилищами сеньоров, так что слово «замок» (Chateau) до сих пор сохранило значение роскошного жилища. Но расходы, каких требовала постройка этих массивных сооружений, были по силам только богатому человеку. Поэтому вначале замками обладали только владельцы небольших городов или большого числа деревень, так что в некоторых странах позже называли кастелянством (chatellenie) территорию, состоявшую из целой группы деревень, зависевших от одного и того же замка. Число замков возрастало с увеличением богатства; но никогда, до самого конца Средних веков, оно не было равно числу рыцарей.

Менее богатые дворяне довольствовались крепким домом с толстыми стенами, массивной дверью, иногда защищенной бойницей, с высоко прорезанными окнами. Это — manoir (от manere — жить), достаточный для отражения внезапного нападения. Дворяне, живущие в городах, — а таких дворян много, особенно в Италии, Испании и на юге Франции, — строят себе там крепкие дома, похожие на деревенские manoirs.

Башни, замки и укрепленные дома имеют толстые и высокие стены, витые лестницы, освещенные бойницами, сырые и полутемные комнаты, куда дневной свет проникает только через узкие отверстия. Это крепости, а не уютные жилища. В них мрачно, особенно в зимние вечера. В хорошую погоду обитатели предпочитают проводить время в саду, что за оградой.

Один ученый, влюбленный в Средние века[29], попытался составить список удовольствий, которыми мог пользоваться сеньор. Их, оказывается, пятнадцать, а именно: охотиться, ловить рыбу, фехтовать, биться на копьях, играть в шахматы, есть и пить, слушать пение жонглёров, смотреть на бой медведей, принимать гостей, беседовать с дамами, устраивать торжественные собрания вассалов, гулять по лугам, греться, ставить себе банки и пускать кровь, смотреть, как падает снег. Однако эти удовольствия не удерживают дворян дома. При первой возможности они уезжают ко двору короля или князя и не останавливаются даже перед далекими путешествиями. Насколько крестьянин — домосед, настолько же дворянин охоч до переездов. Но они сохраняют связь с землей: это их замок или дом. Они принимают его имя; в XII в. почти все имена дворянских фамилий суть названия поместий (Bouchard de Montmorency, Enquerrand de Coucy[30].

Оммаж и феод. Читателя, может быть, удивляет, что в этом описании феодального общества до сих пор еще ни разу не упоминалось о феодальных отношениях. Дело в том, что социальный строй Средних веков не обуславливал необходимости существования феодализма. В некоторых странах (в Англии до XI в., Польше, Венгрии) строй общества представлял все описанные сейчас черты, нисколько не будучи феодальным, и даже в наиболее феодализованных странах долго существовали не только держатели, но и рыцари, чуждые всяких феодальных отношений.

Действительно, военные люди Средних веков не жили особняком друг от друга. Уже в капитуляриях Карла Великого мы встречаем воинов, связанных, вероятно, на всю жизнь с вождем, который ведет их на войну. Вождь уже носит название сеньора, его люди — вассалы (это слово означает, по-видимому, домашних слуг). Эти названия сохраняются в течение всех Средних веков.

Сеньором является всегда богатый человек, сановник или крупный собственник. Он вооружает, кормит, содержит, может быть, даже обеспечивает жалованьем отряд рыцарей и оруженосцев, которые служат ему обществом и телохранителями[31].

Сеньор и его люди живут вместе в одной и той же комнате, вместе едят, вместе идут в поход. Вассал действительно слуга: он прислуживает своему сеньору за столом, обязан повиноваться ему и всюду за ним следовать; в сражении он должен дать убить себя, чтобы защитить своего сеньора. Это служебное положение соединяется с чувством товарищества, которое, не уничтожая расстояния между господином и слугой, создает между ними тесную связь взаимной преданности. Символом этой связи является клятва, которую дает вассал, вступая в службу сеньора.

В таких же чертах изображают эту систему, на которую намекают документы IX в., и рыцарские поэмы более позднего, впрочем, времени (XII и XIII столетий). Продолжала ли она существовать в X и XI столетиях, этого мы не можем ни утверждать, ни отрицать; воины не писали, а летописи светских знатных семейств, если и существовали, то до нас не дошли. Таким образом, происхождение феодализма остается не только спорным, но и неразрешимым вопросом.

Несомненно, по-видимому, то, что с X в. во Франции устанавливается обычай вознаграждать вассала не деньгами и не натурой, а поместьем, снабженным держателями.

Этот вид дарения не нов: это бенефиции. «Бенефиций» есть единственное название, употреблявшееся в латинских актах Германии и Италии до конца XI столетия. Во Франции появляется название fevum[32] или feodum (феод); первые достоверные примеры этого словоупотребления, которые нам известны, относятся к началу X в. На востоке это имение, пожалованное сеньором, называют chasement (casamentum, поместье). С этих пор вассал, вместо того чтобы оставаться при своем сеньоре, поселяется в полученном им имении, но продолжает быть слугой сеньора. Не доказано, чтобы каждый вассал, даже в XII в., непременно получал феод. По крайней мере, никто не может получить феод иначе, как став вассалом того, кто дает ему поместье, и почти все вассалы обладают феодами.

Как и во времена Карла Великого, вассал связывается с сеньором посредством торжественного обряда, потому что вассалом не родятся, а делаются, и потому что им надо сделаться, чтобы получить возможность пользоваться феодом. Вот почему обряд, которым устанавливалась вассальная зависимость, сохранялся в течение целых веков: он служил для засвидетельствования прав сеньора. Старинный церемониал был, по-видимому, почта одинаков во всех странах.

Будущий вассал является к будущему сеньору с обнаженной головой и безоружный. Он опускается перед ним на колени, кладет свои руки в руки сеньора и объявляет, что становится его человеком. Сеньор целует его в уста и поднимает на ноги. Такова церемония оммажа (hommage). Она сопровождается присягой: положив руку на мощи или Евангелие, вассал клянется оставаться верным сеньору, то есть исполнять обязанности вассала. Это — присяга в верности (foi или feaute). Оммаж и присяга в верности суть два различных акта: один есть обязательство, другой — клятва; но так как нет оммажа без клятвы верности, то их в конце концов стали смешивать.

В награду за это обязательство сеньор предоставляет в пользование вассалу принадлежащий ему феод; обычно это земля; но феодом может быть всякий доходный предмет и всякое доходное право.

Сеньор передает свое право посредством торжественного обряда: он вводит вассала во владение феодом, вручая ему соломинку или палку, или копье, или перчатку, служащую символом передаваемого предмета. Это инвеститура (investor значит «вводить во владение»).

Сеньор уступает не право собственности на феод, а только пользование последним; легально он остается полным собственником феода. Договор обязывает только тех, кто заключает его, и сохраняет силу, лишь пока они живы. Со смертью вассала феод возвращается к сеньору; после смерти сеньора вассал может сохранить феод лишь в том случае, если сызнова обяжется новому сеньору.

Вначале сеньор, по-видимому, пользовался после смерти вассала своим правом брать обратно феод, чтобы отдать его, кому захочет. Так поступают часто герои рыцарских поэм, и мы встречаем примеры пожизненных феодов еще в XII в. Но обычай, по которому сын наследует звание отца, был так силен в Средние века, что сеньоры принуждены были предоставлять своим вассалам право завещать их звание сыновьям. Так установилась наследственность феодов, или, выражаясь более точно, наследственным сделалось право заключать договор вассальной верности с сеньором феода. Сам по себе феод никогда не становился наследственным, потому что сеньор всегда оставался его законным собственником; контракт пользования всегда был только пожизненным; он должен был возобновляться с каждым поколением вассалов и с каждым поколением сеньоров. Наследственным становится только право возобновлять этот контракт; но на практике это было равносильно наследственности владения.

Во Франции развитие этой системы было почти закончено в конце X в.; в Ломбардии она была освящена эдиктом короля Конрада II в 1037 г.; в Германии процесс ее развития продолжался до XIII столетия.

Феодальные обязанности. Феод не давался даром. Он налагал на вассала обязанности по отношению к сеньору. Эти обязательства вытекали из одного и того же общего начала, которое всегда и везде формулировалось в одинаковых выражениях; изменялись только способы его применения.

Прежде всего вассал обязан принести клятву верности и совершить оммаж — формальный акт, посредством которого он «признает себя человеком» сеньора и клянется ему в верности. Он обязан сделать это, вступая во владение феодом, и должен делать это каждый раз, когда его сеньор замещается другим: это называют возобновлением феода. Если он отказывается совершить обряд, он отвергает сеньора и, вследствие этого, теряет свое право на феод (это называется forfaire). Он должен заявить сеньору, за какой феод он становится его человеком; это объявление феода. Если феод состоит из нескольких статей, он должен перечислить все. Если есть сомнение относительно того, что содержит в себе феод, то он обязан допустить господина к проверке, которая состоит в осмотре на месте (montrèe или vue). Если он недобросовестно скроет часть феода, то лишается своего права. Эти словесные формальности заменялись, особенно после XIII в., письменным актом, который назывался объявлением и перечислением феода.

Возобновляя феод, вассал принимает на себя отрицательные обязательства пользователя по отношению к настоящему собственнику. Он обязуется (часто особой формулой) поддерживать и обеспечивать феод: поддерживать — то есть заботиться, чтобы он не терял своей стоимости, не изменять его положения, не отделять от него частей (это называется «сокращать»); обеспечивать — то есть быть всегда готовым признать право настоящего собственника и защищать феод против посторонних лиц.

Принося клятву верности, вассал обязуется не причинять вреда сеньору, не покушаться ни на его личность, ни на его имущество, ни на его честь, ни на его семейство. Часто встречаются акты оммажа, в которых вассал клянется уважать «жизнь и члены» сеньора. Эти отрицательные обязательства были, по-видимому, взаимны. «Сеньор, — говорит Бомануар, обязан своему человеку такой же верностью и преданностью, как человек — своему сеньору». Сеньор и вассал обязаны любить друг друга. Каждый из них воздерживается от какого бы то ни было враждебного поступка по отношению к другому. Поэтому сеньор не должен ни нападать на своего вассала или оскорблять его, ни соблазнять его жену или дочь. Если он сделает это, вассал может порвать связь с сеньором, сохраняя все-таки феод. Этот разрыв обозначается актом, который составляет противоположность инвеституры: вассал бросает соломинку или перчатку; это называется defi (уничтожение верности).

Положительные обязанности вассала то выражаются одним словом service (служба), то разлагаются в формулу, которая появляется с X в.: aide et conseil (auxilium et consilium, помощь и совет).

Под помощью разумеется прежде всего военная помощь: вассал — солдат сеньора; он должен помогать ему в его войнах; именно для этого он получил свой феод. В некоторых формулах вассальной присяги этот пункт оговорен особо; вассал клянется служить сеньору «против всех мужчин и женщин, как живых, так и мертвых».

Это обязательство — вначале, без сомнения, неограниченное (таким оно является еще в рыцарских поэмах), позже, благодаря ограничениям, точно определилось, и в нем стали различать несколько родов службы.

Ost и chevauchée суть обязательство сопровождать сеньора как в его походах (ost), так и в его разъездах по неприятельской стране (chevauchée). Эта служба, особенно в XII в., ограничена пространством и временем: вассал следует за сеньором (по крайней мере, за свой счет) только в пределах известной области, часто очень небольшой; он служит ему только в течение известного срока, утвержденного обычаем, — чаще всего 40 дней. Estage есть обязанность держать гарнизон в замке сеньора, одному или с семейством. Вассал обязан по требованию сеньора отдавать в его распоряжение свой собственный замок; такой замок называется jurable et rendable, и в актах, особенно XIII в., часто постановляется, что вассал обязан отдать его сеньору, «спокоен ли тот или разгневан, с большим войском или с малым». Сеньор может поставить в замок гарнизон, но обязан возвратить его в том виде, в каком получил, и не брать из него ничего другого, кроме соломы и сена.

Другой вид помощи, правда, второстепенный, состоит в помощи натурой или деньгами, которую вассал обязан оказывать сеньору в определенных случаях. Как правило, вассал, получая инвеституру, дает подарок, установленный обычаем. Часто это предмет, служащий символом вассальных отношений: копье, золотая или серебряная шпора, пара перчаток; в Орлеане это боевой конь, в Гиени — денежная сумма (Fesporle). Обычно при каждой смене сеньоров, иногда и при каждой смене вассалов, сеньор получает вознаграждение (relief или rachat), очень тяжелое на Севере Франции (годовой доход) и еще более тяжелое, если новый вассал — только побочный наследник прежнего. Точно так же, в случае продажи вассалом феода, покупатель должен получить согласие сеньора на переход феода и уплатить ему покупную пошлину (quint), доходящую иногда до тройной суммы годового дохода.

Сеньор имеет право требовать от своих вассалов денежной помощи для покрытия некоторых своих исключительных расходов. Этот вид помощи в некоторых странах носит название aide aux quatre cas (помощь в четырех случаях). Эти случаи в разных странах не одинаковы; даже их число бывает и больше, и меньше четырех. Наиболее обычные: выкуп сеньора, если он попал в плен, его отправление в Крестовый поход, выход замуж его дочери, посвящение в рыцари его сына. Субсидию должны платить благородные вассалы; но они не платят ее своими деньгами, а вычитают ее с держателей своего поместья.

Сеньор имеет право требовать от вассала помещения и пищи для себя и своей свиты или охотничьей команды; это есть право постоя (gite, на юге — albergemenf), часто заменяемое определенным вознаграждением. В XIII в. это право строго регулировано. Так, владелец Соммиера (в Гиени) обязан, в случае приезда своего сеньора, герцога Аквитанского, приготовить для него и десяти рыцарей обед, состоящий из свиного или коровьего мяса, капусты, жареных цыплят и горчицы; он должен сам прислуживать герцогу в брюках ярко-красного сукна, с золотыми шпорами. Другой вассал должен принимать шестерых из сопровождающих герцога егерей, давать им хлеба, вина, мяса и на другой день отвозить их в лес.

Служба совета обязывает вассала помогать сеньору своими советами в затруднительных обстоятельствах; эту службу называют также придворной (service de cour). Сеньор созывает сразу всех вассалов и собирает их на своем дворе. Обязанность принимать участие в этих собраниях часто ограничена тремя съездами в год, происходящими обычно по большим праздникам — в Пасху, Троицу и Рождество.

Это собрание играет роль почетной свиты на торжествах, которые сеньор устраивает по случаю своего бракосочетания или бракосочетания своих детей, или посвящения в рыцари своих сыновей; оно удовлетворяет его тщеславие, увеличивая пышность церемонии. Оно служит политическим советом по важным вопросам, касающимся сеньории, — по вопросам о войне, мире, об изменении кутюмов. Оно является судебной инстанцией (plaid) для разбирательства споров между вассалами сеньора. Сеньор созывает и председательствует в судебном собрании (cour de plaid), которое произносит приговор. Участие в судебных съездах — не право, а повинность, которая не приносит никакой выгоды и может вовлечь судью в дуэль с проигравшим дело. Притом это — строго узаконенная обязанность: ни вассал не может отказаться от участия в судебном съезде, ни сеньор не может отказаться от созвания съезда. Это было бы «нарушением права» (отказ в правосудии), которое разрешило бы вассала от его клятвы верности.

Женщины и дети в феодальной системе. Казалось бы, что в феодальном строе не было места ни для женщин, ни для детей, потому что вассальные обязанности мог нести только воин; но сила собственности и наследства одержали верх над логикой. Сеньор был еще более собственником, чем вождем отрада. Ребенок или женщина могли наследовать крупное поместье, розданное в феод вассалам, и таким образом эти вассалы становились людьми нового собственника.

Так как малолетний не мог сам осуществлять свои права, то ближайший родственник с отцовской стороны принимал опеку, то есть владение поместьем. Он пользовался доходами и занимал место сеньора; он носил даже его титул. Вначале в его обязанности входили также охрана и воспитание малолетнего собственника. Но так как наследником ребенка являлся опекун (baillistre), то, чтобы отнять у него искушение содействовать освобождению наследства, установился обычай поручать охрану ребенка ближайшему родственнику по женской линии, который ничем не был заинтересован в его смерти. Достигнув совершеннолетия (между 14 и 21 годами, в зависимости от страны), молодой человек приказывал посвящать себя в рыцари и затем принимал присягу вассалов.

Дочь — наследница сеньории, если она была совершеннолетняя, пользовалась правами сеньора, вытекавшими из обладания поместьем: вассалы были обязаны ей оммажем и службой. Были примеры, когда женщины лично управляли своей сеньорией, председательствовали в своем феодальном суде и даже сражались. В феодальном языке не было слова для обозначения сеньора-женщины: ее называли латинским словом dame (domina — госпожа), по-испански dona.

Дети и женщины вошли в феодальный строй как наследники сеньоров; они вступали в него также в качестве наследников вассалов. Если вассал умер, оставив малолетних сыновей, то сеньор первоначально имел право отобрать феод и передать его человеку, способному к службе; но, начиная с XI в., он ограничивался тем, что брал феод вместе с опекой над ребенком до его совершеннолетия (это была сеньориальная опека, которая позже была заменена опекой родственников малолетнего). Достигнув совершеннолетия, молодой человек вступал во владение феодом.

Больше затруднений встретило признание права дочерей. Женщина не могла нести службу за феод. Поэтому были страны, где феод не переходил к дочерям; его наследовали сыновья, даже младшие, или более далекие родственники. Но привычка смотреть на дочерей как на законных наследниц была настолько сильна, особенно на юге Франции, что в конце концов в XI и XII столетиях она распространяется даже и на феоды. Женщины стали получать их в наследство, даже в приданое; они делались вассалами, как могли сделаться сеньорами. От прежней системы, исключавшей наследование женщин, осталась только привилегия в пользу побочных наследников мужского пола.

Для службы за феод женщина должна была представлять сеньору заместителя. Она не имела права выходить замуж без согласия сеньора, и в некоторых странах (Испании, Иерусалиме) сеньор указывал наследнице феода двух или трех рыцарей, между которыми она должна была выбрать себе мужа.

Духовенство в феодальной системе сохраняло свою древнюю организацию, основанную на иерархии степеней и безусловном подчинении низших степеней высшим. Даже во времена величайших смут, в те эпохи, когда «дух века» наиболее глубоко проникал в духовенство, церковь никогда не допускала в свою организацию ни одного феодального начала, никогда низший не вступал в вассальные отношения к высшему и не получал своего места в лен.

Духовные лица, как и женщины, должны были остаться чужды феодализму, потому что религиозный закон запрещал им носить оружие. А между тем духовенство, по крайней мере высшее, так же, как женщины, вошло в феодальный строй. Вошло потому, что священники приходов, слуги своего епископа или патрона их церкви, и монахи, подчиненные своему аббату, оставались в строгой и бесконтрольной зависимости, похожей на прямую зависимость держателей от сеньора.

Высшее духовенство обладало большими имениями, которые составились из накоплявшихся в течение веков дарений, потому что во всех христианских странах светские собственники старались снискать расположение какого-нибудь святого, патрона церкви или аббатства, чтобы он заступился за них на небе. Поэтому они приносили в дар и, особенно, завещали святому или его церкви — «для искупления своих грехов» или «ради спасения своей души» — часть своей «земной собственности», иногда несколько участков земли и даже целые деревни. Не было епископства, аббатства, капитула каноников или коллегии, которые не сделались бы таким образом крупным собственником. Благодаря доходам с этих поместий епископы, аббаты и каноники занимали положение богатых сеньоров.

Как и светским сеньорам, им нужна была для защиты и почета свита из военных людей; поэтому они раздавали часть церковного поместья в лен и приобретали вассалов, обязанных им оммажем и службой.

Сами прелаты (епископы и аббаты) со времени Карла Великого, сравнявшись с высшими должностными лицами, были обязаны приносить присягу королю и приводить в войско своих людей. Этот обычай сохранился в северной части Французского королевства и так прочно утвердился в Германском королевстве, что прелаты начали смотреть на свой духовный сан как на феод, полученный от короля; король утверждал их в церковном звании посредством инвеституры, вручая им знамя, как мирянам.

Таким образом, прелаты составили высший класс, смешавшийся с высшим феодальным дворянством. Будучи во всех христианских странах безбрачным, духовенство не могло пополняться путем наследования, поэтому епископом или аббатом могло стать только духовное лицо благородного происхождения. На церковные должности пристраивали также младших членов больших семейств. Многие приносили на свои церковные места привычки детства; они оставались охотниками, пьяницами и воинами, как известный майнцский архиепископ, который, во избежание пролития крови, сражался дубиной. Вообще единственное, чего удалось духовенству добиться от этих сыновей воинов, состояло в том, что они не вооружались, как рыцари.

Монастырям приходилось защищаться от соседних рыцарей, которых не всегда можно было запугать отлучением от церкви. Многие монастыри заключали условие с каким-нибудь сеньором, который брал на себя их защиту, за что получал право взимать подать с их держателей; его называли защитником (gardien) или поверенным (avoue=advocatus), по-немецки Voigt. Возникновение этого института относится ко временам Каролингов. Обычно поверенный обирал поместье, вместо того чтобы защищать его; монастырские грамоты полны жалоб на поверенных. Иногда и епископства имели такого рода светских защитников (vidame, viceseigneur).

Министериалы. Наиболее богатые из сеньоров — короли, князья, прелаты — содержали при себе отряд вооруженных слуг. По-латыни их называли ministeriales, слуги (ministerium — служба, должность), по-немецки — Dienstmannen (служители). Но домашняя служба у знатного сеньора была почетным занятием, вследствие чего эти слуги занимали среднее положение между дворянами и народом; дом знатного сеньора представлял собой полное маленькое государство, в котором служба очень походила на общественные должности.

Министериалы были домашними должностными лицами; они управляли частями, на которые делилось домашнее хозяйство. Их было в каждом дворе по крайней мере четыре[33]: столом заведовал dapifer (senechal, Truchsess), погребом — buticularius (bouteiller, Schenk), конюшней и фуражом — comes stabuli (connètable, Marschalk), кладовой (платье и провизия) — camerarius (chambrier, Kammerer). В самых богатых домах были и другие высшие служители: старший ловчий, лесничий, главный повар. Кроме того, во дворе находились ремесленники сеньора — портные, сапожники, оружейные мастера, пекари и т. д.; они соединялись по роду работы в цеха (ministerial), и во главе каждого цеха стоял министериал[34].

Вместе с тем министериалы исполняли и должность рыцарей: они составляли свиту своего господина, сопровождали его на войну, охраняли его замки.

Во Франции этот институт пришел в упадок, и министериалы скоро смешались с вассалами. Напротив, в Германии динстманы до конца XIII в. являлись важным классом, который составлял силу королей и прелатов.

Динстманы сохранили признак своего происхождения (их предки были выбраны между рабами господина). Даже достигнув рыцарства, они оставались крепостными: их называли unfreie Ritter (несвободные рыцари), и в официальных документах они подписывались после свободных людей. Они не могли ни покупать, ни продавать, ни завещать, ни жениться без разрешения своего господина: они были подчинены праву «мертвой руки» наравне с крепостными.

Динстманы одного и того же сеньора составляли замкнутое общество. Они носили платье одинакового цвета (цвета господина); они вступали в брак только с членами этого же общества; они не должны были сражаться друг против друга, должны были все свои споры передавать на рассмотрение домашнего суда господина, состоявшего из их товарищей и судившего на основании обычаев данного господского двора (Hofrecht), потому что они не имели права являться в суд свободных людей, где судили на основании законов страны (Landrecht).

Их положение сделалось наследственным; господин не мог снова обратить их детей в крепостных; он должен был держать их при своем дворе, давать им службу или средства к жизни.

Мало-помалу сеньор снимает служебные обязанности со своих динстманов, которые становятся теперь исключительно рыцарями. Он дает каждому бенефиций, то есть пользование поместьем. Около конца XIII в. бенефиции смешиваются с феодами, и динстманы уподобляются вассалам. Динстманы короля принимают даже титул Freiherr (свободный господин), который переводят словом «барон». Но уже до тех пор динстманы, сгруппировавшиеся вокруг князей, создали при германских дворах рыцарское общество, привыкшее считаться с мельчайшими правилами приличия и вежливости. Это называли придворными нравами, куртуазией (hofische Sitte). Самая оригинальная черта этих нравов есть уважение к дамам, супругам сеньоров, которое очень близко напоминает уважение слуги к госпоже, потому что оно не распространяется на простых женщин, жен динстманов. Оно относится к рангу, а не к полу[35].

Сложность феодальных отношений. Первоначально отношения между рыцарями основывались на верности, взаимной преданности сеньора и его людей. Такие отношения могли существовать лишь в примитивном обществе, которое складывалось из обособленных друг от друга групп, состоявших каждая из сеньора и его вассалов. Здесь было необходимо, чтобы каждый был лично предан своему сеньору и служил ему одному. Вассалитет был важнее всего.

Установление наследственности феодов расстроило эту систему. Верность уступила место договору. Вассал, сделавшись, благодаря феоду, материально независимым от сеньора, отдалился от него и начал смотреть на феод как на существенную часть, а на вассальную службу — как на постороннее бремя, лежащее на феоде, бремя очень тягостное, которое он старался уменьшить, заменяя общую верность специальными услугами. Сделавшись наследственными, феоды стали переходить к посторонним людям, которые были равнодушны к сеньору и становились его вассалами только для того, чтобы сохранить феод.

Тогда стали возможны случаи, когда один и тот же дворянин становился вассалом сразу нескольких сеньоров. Однако служить им всем одновременно он не мог, особенно если они вели друг с другом войну. Поэтому пришлось ввести ограничения: принимая феод, вассал оговаривал свои обязанности по отношению к своим прежним сеньорам; он клялся служить новому сеньору, «сохраняя, однако, верность таким-то», или служить «против всех, исключая таких-то». Вместо абсолютной преданности появляется лишь условная. В XII в. отличают уже hommage lige, который обязывал вассала служить без ограничений, от hommage plain, который вассал давал стоя и будучи вооруженным и который обязывал его лишь к условной службе.

Феод скоро потерял характер награды, которую дают верному человеку, чтобы он устроился своим хозяйством. В феод стали давать не только земли или должности (как министериалам), но всякого рода доходные права: повинности, помещичьи монополии, право суда, рынок, десятину и т. п. вплоть до права забирать рои пчел, найденные в лесу. Давали даже денежные пенсии. Все эти предметы и права делили на части: в феод давали половину поместья, одну комнату в замке, часть ограды, четверть права суда[36].

Оммаж, сделавшись, вместо безусловной клятвы в верности, простым договором, обратился в обычную процедуру для установления связи между двумя дворянами. Аллодиальный сеньор признавал себя вассалом другого сеньора; он фиктивно уступал ему свое поместье; тот, сделавшись законным собственником, возвращал ему это самое поместье в виде феода и принимал его к себе в вассалы; это называлось «брать аллод в лен (в феод)». Этот прием не был нов, но, войдя во всеобщее употребление, он установил между сеньорами целую градацию номинальных зависимостей.

Наоборот, вассал давал часть своего феода в феод другим дворянам (например, старший брат — младшим). Таким образом появлялись подвассалы, которые, в свою очередь, также могли иметь вассалов. По букве закона для этих субинфеодаций необходимо было согласие сеньора, потому что они уменьшали ценность его феода.

Прежние каролингские сановники, герцоги и графы, будучи сами вассалами короля в силу своих должностей, обращенных в феоды, привлекали к себе в вассалы главных сеньоров своей провинции, и таким образом возникла чрезвычайно сложная сеть феодальных связей, начиная от короля и заканчивая оруженосцем, владетелем крошечного феода.

Эта запутанность без сомнения так же стара, как сам феодальный порядок, потому что переуступка феода и оговорка верности встречаются уже в древнейшем документе, в котором употреблено слово «феод», — в подробном акте 954 г., написанном на варварской латыни с примесью каталонских слов: «Я, Раймунд, виконт Серданьи, уступаю вам, Петр Раймунд, виконт Уржельский, и вашей супруге Сивилле, замок Сен-Мартэн и даю вам Эрменгода с феодом, который он держит от замка Сен-Мартэн, и с его рыцарями. Также жалую я вам замки Мираль и Шераль и даю вам Беранже д’Арагаля с феодом, который он держит от виконтства, и с его рыцарями… А за этот дар я, Петр Раймунд, и моя жена Сивилла признаем, что мы ваши верные люди против всех мужчин и женщин, исключая графа Уржельского, что мы из нашего поместья будем помогать вам нашими советами относительно владения, охраны и защиты против всех мужчин и женщин верно и без обмана».

Эту-то сеть феодальных отношений назвали феодальной иерархией. Название неточно: оно предполагает, что вся территория занята феодами и вассалами, правильно расположенными по этажам, один выше другого, как в чиновничьей иерархии. Такой режим описывают, по-видимому, авторы Иерусалимских ассиз[37]. Может быть, он действительно существовал в Иерусалимском королевстве, где рыцари, завоевав страну, могли создать правильную организацию, основанную на общем принципе[38]. Ничего подобного мы не находим ни в одной европейской стране, даже в Англии, где король сделал всех рыцарей своими прямыми вассалами.

В Германии, где оказалось необходимым классифицировать рыцарей, сопровождавших короля в итальянских походах, попытались распределить дворян по категориям, которые называли щитами. Первую категорию составляет один король, вторую — духовные князья, вассалы короля, третью — светские князья, отнесенные в третий разряд потому, что они держат феоды от духовных князей, четвертую — бароны и даже графы, если они вассалы светского князя, пятую — свободные рыцари, вассалы баронов, шестую и последнюю — динстманы. Каждый разряд строго ограничен, никто не может принадлежать одновременно к двум щитам. Дворянин, становясь вассалом равного себе, переходит в низший разряд; князь, став вассалом другого князя, переходит в ранг баронов.

Очевидно, в Германии оммаж более сохранил свое первоначальное значение. Во Франции дворянство не знало этой иерархии. Феодальная связь перестала здесь устанавливать превосходство сеньора над вассалом. В XI в. граф Анжуйский, победив графа Блуаского, отнял у него графство Турэнь и заставил своего пленника отдать его себе в лен, вследствие чего сделался его вассалом. Во Франции каждый мог быть сразу и сеньором, и вассалом. Феодальная связь объединяла лишь земли.

Собственность, аллод, феод, держание. Самой заметной чертой феодального порядка, заставившей дать ему это имя, является форма землевладения.

До IX в. нормальным видом владения был аллод, полная собственность, без всякой подати, с безусловным правом отчуждения. Но с тех пор как собственники раздали свои земли в виде держаний крестьянам и в виде феодов рыцарям, существовало три способа владения: аллод; феод, пользование при условии благородной службы[39]; и держание (в виде цензивы, виленажа и серважа), пользование при условии уплаты повинностей. На основании обычного права Средних веков эти владения сделались наследственными, и появилось три вида наследования. Эти формы владения могут соединяться, подчиняясь одно другому: три различных владельца[40] владеют одной и той же землей как цензивой, феодом и аллодом, не считая наследственного приказчика, который также имеет непреложные права. В этом смысле выражения «аллод», «феод», «цензива», неточны, следовало бы говорить: владение «в виде аллода», «в виде феода», «в виде цензивы». Но положение владельца, в конце концов, прикрепилось к его участку, так что всякая земля получила неизменное качество, которое переходит на всякого нового владельца. Теперь эти земли называются уже цензивами, виленажами, феодами, аллодами[41], а так как феодом может владеть только дворянин, то стали различать дворянские и недворянские земли. Недворянскую землю составляют держания крестьян; дворянская земля — это запасная часть (indominicata), эксплуатируемая благородным владельцем феода или аллода. Дворянин, приобретая цензиву, уже не может обратить ее в дворянскую землю; крестьянин, владея феодом (когда обычное право позволяет ему это), уже не лишает его качества дворянской земли.

Аллод может быть обращен собственником в феод[42]; феод уже нельзя сделать аллодом. Поэтому аллоды встречаются все реже и реже. Наконец, в XIII в., особенно на севере Франции, они становятся так редки, что на аллод смотрят как на исключительный и неправдоподобный вид владения. Его называют иногда franc alleu (свободный аллод), и говорят, что он никому ничем не повинен и зависит только от Бога[43]; но в его существование верят только тогда, когда представляют формальные доказательства, потому что каждый уверен, что всякая земля есть или феод, или держание: «Nulle terre sans seigneur» (Нет земли без сеньора). Английские юристы говорят, что существует только один собственник — король.

На юге Франции осталось гораздо больше аллодов. Когда в 1273 г. английский король производил перепись своего Гиенского герцогства, многие дворяне заявили, что ничем никому не повинны или даже что не обязаны отвечать на вопросы герцога.

Право наследования. Земля передается по двум противоположным системам наследования. По древней системе, общей для римского права и германских обычаев, собственность делится поровну между детьми без различия пола. Это правило продолжает применяться к аллодам, как дворянским, так и недворянским, и распространяется на все недворянские земли (обремененные повинностями, которые наследник — кто бы он ни был, — может нести); различают только — в том случае, когда нет детей, — наследственную землю, она, как достояние фамилии, должна вернуться к линии, от которой происходит, и благоприобретенную, ею собственник может распоряжаться по своему произволу. Таково обычное право.

Напротив, в наследовании феодов право наследников идет вразрез с правом сеньора. По строгой логике феод должен быть неделим и находиться во владении наследника, способного к службе: он переходит целиком к старшему и всегда к мужчине; право старшинства и исключение женщин — отличительные черты феодального права. Но принцип — более или менее, смотря в какой стране, — отступил перед всеобщим обычаем: младшие были допущены к дележу со старшим (это называется parage), дочери — к наследованию в случае отсутствия сыновей. Только старший получал более крупную часть и мужчины имели преимущество перед женщинами — наследницами одинаковой с ним степени.

Войны и турниры. Каждый дворянин — воин. Если он не связан специальным договором, то имеет право воевать, с кем хочет. Поэтому в клятвах верности обе стороны обязуются уважать «жизнь и члены» друг друга. Война (которую мы неточно называем «частной войной») есть общее право. Редко когда считают долгом, прежде чем начать войну, формально объявить ее.

Войну объявляют, посылая своему врагу какой-нибудь символ, обычно перчатку: это знак того, что узы верности порваны (defi). Иногда довольствуются угрозой или даже прямо начинают неприятельские действия. В войну вовлекаются, в силу закона, фамилии обоих противников, так как родственники обязаны помогать друг другу до седьмого колена. В XIII в. Бомануар задается вопросом, возможна ли война между двумя братьями; нет, отвечает он, — если они братья по отцу и по матери, потому что оба они принадлежат к одному и тому же роду; да — если они имеют лишь одного общего родителя, потому что тогда за каждого будет стоять его семья. Те, у кого есть вассалы, сзывают их на службу, и война начинается.

Феодальные войны чрезвычайно однообразны[44]. Конные воины делают набеги на поместья врага, угоняют стада, срубают деревья, жгут хлеб на поле, поджигают деревни, насильничают над крестьянами и иногда избивают их. Цель войны — овладеть замками и захватить самих противников, и этого стараются достигнуть или хитростью, или правильными действиями — сражениями и осадой. Для осады употребляют древние машины, усовершенствованные на Востоке[45]. Сражение есть стычка двух масс рыцарей, бросающихся друг на друга крупной рысью; стараются главным образом выбить противника из седла и повалить его на землю; оруженосец, стоящий позади воина, подбегает, чтобы схватить сброшенного с коня противника и овладеть его лошадью. Пленников лишают оружия и увозят, обычно привязанными к лошади. Победитель держит их в своем замке, часто скованными или даже запертыми в подземной тюрьме, пока они не выкупят себя за условленную сумму (rançon). Точно так же выкупали и замки.

Война была развлечением и доходным занятием. Опасность была не так велика, как кажется. Ордерик Виталий, рассказывая о Бремульском сражении (1119), прибавляет: «Я слышал, что из 900 сражавшихся рыцарей были убиты только трое; действительно, они были с головы до ног закованы в железо и… щадили друг друга, старались не столько убивать, сколько забирать в плен».

За недостатком войн рыцари устраивали турниры. Они выстраивались на гладком месте двумя отрядами и вступали — иногда с обыкновенным оружием — в сражение, столь же опасное, как и настоящие битвы: на турнире в Нейссе (близ Кельна) в 1240 г. пали 60 рыцарей. На турнирах также брали противников в плен и заставляли их выкупать себя.

Выкупы представляли настолько доходное дело, что рыцари и даже сеньоры простирали свои интересы за пределы военного класса, — на купцов, горожан, даже духовных лиц. Они захватывали их на дорогах, сажали в тюрьму и мучили их, чтобы получить выкуп. Немцы называли этих авантюристов Raubritter (рыцари-разбойники).

Божий мир и Божье перемирие; королевский мир. Этот военный режим нравился только рыцарям; на остальном населении он отзывался очень тяжело. А так как война была общим правом, то, чтобы прекратить ее, нужен был специальный акт — мир, и, чтобы водворить мир, необходима была власть, которая могла бы заставить уважать его.

В конце X в. церковь сделала попытку водворить мир, отбирая у рыцарей обязательство прекратить войну. Попытка началась на юге Франции рядом провинциальных соборов. Сначала имелось в виду только покровительство беззащитным людям — крестьянам, монахам, церковнослужителям: кто нападал на них, подлежал отлучению от церкви. Это был Божий мир.

Собор в Тулузе (1041) пошел дальше. Он постановил, что все войны должны прекращаться на время праздников и воскресенья, на Филипповский и Великий пост и на вторую половину каждой недели. Это было Божье перемирие. Оно было утверждено и распространено на все христианские страны Клермонским собором (1095), на котором был объявлен Первый крестовый поход. Соблюдение этого перемирия обеспечило бы 240 дней мира в году. Однако данными о том, что оно соблюдалось в точности, мы не располагаем.

Чтобы привести в исполнение постановления соборов, в XI в. для каждой епархии (по крайней мере в одной части Франции), учредили общество мира под управлением епископа. Оно имело свою казну, свой суд и даже свою «армию мира», состоявшую главным образом из прихожан, организованных в виде милиций и предводимых священниками. Несмотря на то что ученые много занимались изучением всех этих учреждений, мы в конце XII в. только с большим трудом можем отыскать некоторые их следы.

В странах, где государь обладает достаточной силой, он объявляет мир и всякому, кто нарушит его, угрожает большим штрафом или даже смертью. В Нормандии господствует «мир герцога», и тот же режим нормандские герцоги вводят в Англии и королевстве обеих Сицилий. Граф Барселоны водворяет свой мир в Каталонии, граф Фландрский — во Фландрии. В Германии многие императоры объявляют королевский мир (называемый также миром страны — Landfrieden); Фридрих Барбаросса издает особый акт — «письмо мира» (Friedensbrief); но все эти попытки терпят крушение, сталкиваясь с все более и более укореняющимися привычками, и война становится в Германии общим правом. Что касается короля Франции, то он слишком слаб, чтобы установить мир даже только в пределах своего поместья. Сам Филипп Красивый ограничился тем, что запретил войны и турниры на время своих войн. Таким образом, состояние мира в Средние века — это исключительное положение.

Суд. Феодальное общество не знало суда, равного для всех. Суд, как и мир, не общее право: в Средние века суд — привилегия. Для каждого класса существует особое правосудие и специальные суды. Духовное лицо подсудно церковным судам, горожанин — городскому трибуналу. Свободные люди должны были бы являться в областной суд, где председательствует граф; но эти съезды прекратились во Франции в X в.; в Германии, где они сохранились до XIII столетия, круг их деятельности все более и более суживается. Общественные суды замещаются частными: держатель судится в сеньориальном, то есть домашнем, суде, под председательством управителя[46], благородный вассал — в феодальном суде, состоящем из его пэров (равных ему).

Однако обычное право выработало некоторые формы, общие для всех светских судов. Начало, на котором основывается средневековое судопроизводство, противоположно принципу римского права, продолжающему действовать в церковных судах. Римский суд производился единолично судьей во имя общества и в его интересах: судья должен был преследовать преступления и арестовывать тех, на кого падало подозрение; прежде чем произнести приговор, он должен был выяснить все обстоятельства дела, собирая справки, особенно письменные доказательства.

Средневековый суд производился целой группой лиц — «судом», состоящим из жителей страны (в феодальном суде судьями являются пэры — люди, по рангу равные сторонам); роль председателя[47] сводится к тому, что он руководит судом и произносит приговор.

Суд действует не в интересах общества: он оказывает услугу сторонам; поэтому истец должен обратиться к нему. Даже вопрос о существе преступления суд рассматривает лишь по просьбе потерпевшего или его родственников, и уголовный процесс носит характер тяжбы между обвинителем и обвиняемым. С обоими обращаются одинаково, обоих сажают в одинаковые тюрьмы, и оба подвергаются одному и тому же наказанию, потому что между обвиняемым и обвинителем нет разницы. Это называется «accusation par partie formée».

Суду нет дела до выяснения существа тяжбы, до расследования истинной истории преступления: он решает исключительно на основании тех доказательств, которые представляют ему стороны; он обязан судить не в соответствии с разумом и справедливостью, а согласно формам, установленным обычаем. Это суд формальный, строго правильный, как игра: судьи только следят за соблюдением правил, судят об ударе и объявляют, за кем победа. Судопроизводство состоит из нескольких сакраментальных действий, сопровождаемых установленными словами и следующих одно за другим, как сцены драмы. Истец (или обвинитель) просит назначить день для суда. В назначенный день истец излагает свою жалобу и подтверждает ее клятвой. Ответчик тотчас отвечает, повторяя клятву слово за словом, и приносит присягу. Свидетели клянутся в свою очередь. Затем следует вызов (appel), потом поединок и, наконец, приговор. Достаточно одного слова или движения, противного правилам, чтобы тяжущийся был осужден[48]. В Лилле тот, кто во время присяги шевельнет рукой, лежащей на Евангелии, теряет дело. Особенной осторожности требуют слова, которыми начинается судопроизводство, потому что они решают, на какой почве будет развиваться процесс. Отсюда происходит пословица: «Раз слово вылетело, его нельзя призвать назад» (Parole une fois envolbe — Ne peut plus être rappelbe)[49].

В уголовном процессе клятва двух свидетелей влечет за собой осуждение обвиняемого. Обвиняемый может дать первому свидетелю принести присягу, но в ту минуту, когда второй опускается на колени и протягивает руку для клятвы, он должен объявить, что отвергает его как лжесвидетеля и клятвопреступника.

Процесс может быть решен посредством доказательств, присяги, поединка или Божьего суда. Доказательство есть древняя римская форма, клятва — варварская. Обычаи Барселонского графства различают их очень точно: «Доказательством служат или показания свидетелей, или письменные акты, или доводы разума, или суждения. Присяга не есть доказательство, но, за неимением доказательства, ее дают ответчику или истцу, тому, кого судья считает более правдивым и кто обнаруживает больший страх перед клятвой».

Доказательство требует внимания со стороны судей; с другой стороны, дворяне считают оскорбительным для себя допускать обсуждение своих показаний. Поэтому суд обычно предпочитает предоставлять решение Божьему суду (ордалии) или дуэли.

Ордалия есть древний варварский институт, принятый церковью. Этот способ применяют к сторонам, которые не могут сражаться, — особенно к женщинам, иногда и к крестьянам. Многие испытания, применявшиеся в IX в. (испытание водой, крестом, куском хлеба), позже вышли из употребления. В XI и XII столетиях обычный прием — испытание огнем, имевшее две формы: ответчик погружал руку в котел с кипятком или брал в руку кусок раскаленного докрасна железа. Это железо называлось juice (от judicium, судебное решение). Руку завязывали и открывали через несколько дней; если она не была повреждена, то испытываемый выигрывал дело. Церковь, которая урегулировала Божий суд, впоследствии уничтожила его (на соборе 1215 г.).

Дуэль. Для мужчин, по крайней мере для всех дворян, нормальным исходом процесса является дуэль, суд поединком (appel par bataille). Ответчик (или обвиняемый), вместо того чтобы оправдываться, вызывает истца или его свидетеля. Тяжба превращается в войну: роль суда ограничивается уже только тем, что он определяет условия битвы и объявляет ее результат.

Сражение, как и все судопроизводство, состоит из ряда сакраментальных действий: вызов посредством вручения залога битвы (gage de bataille), выбор дня, определение «бранного поля» (champ cios; обычно 125 шагов), присяга, объявление поединка, сражение, признание побежденного. Выбор оружия определен до мельчайших подробностей: в рыцарских судах это — доспехи, щит и меч, в недворянских судах — щит и дубина.

Дуэль — излюбленный прием средневекового общества. Ее применяют к крестьянам и в некоторых поместьях разрешают, как привилегию, рабам. Даже женщины и немощные могут выставлять за себя бойца (champion).

К дуэли прибегают не только в случае преступления, но и в тяжбах о собственности или наследстве. Ее применяли даже для разрешения вопросов права. В Германии в X в. Оттон I заставил биться двух бойцов, чтобы решить, исключает ли сын своих внучатых племянников из наследства. В XIII в. Альфонс Кастильский прибегает к дуэли, чтобы решить, следует ли ему ввести в своем королевстве римское право.

В дворянских судах дуэль является даже средством для уничтожения приговора. В принципе средневековый суд не знает апелляции: всякий приговор неотменим; но проигравший может fausser le jugement (объявить приговор ложным), вызывая на дуэль тех, кто произнес его. Если он победит в этом сражении, приговор отменяется. Точно так же дуэль служит и для отвода свидетеля.

Признание, наказание. Все это формальное судопроизводство применяется к сомнительным случаям, когда ответчик отрицает проступок, в котором его обвиняют; осуждение достигается лишь с большим трудом и значительным риском для обвинителя и его свидетелей. Наоборот, когда преступник захвачен на месте преступления, суд короток: свидетельства схвативших его достаточно для его осуждения; краток суд и тогда, когда преступник признается в своем преступлении, в особенности если это чужой или бродяга. Поэтому для судьи большой соблазн довести преступника до признания путем пытки. Таким образом, «допрос» становится в конце XV в. всеобщим обычаем[50].

Наказание строго определено обычаем, по крайней мере в недворянских судах. Убийцу обезглавливают, вора вешают, душегубца сажают на кол и потом вешают. Женщин, вместо того чтобы вешать, зарывают живыми в землю. Если преступник умер, то казнят его труп, если бежал — его изображение. С самоубийцей поступают как с убийцей самого себя. Животное, которое убило человека, вешают или зарывают живым.

Кутюм. Средневековое общество не знает никакого другого правила, кроме кутюма (обычая). Оно плохо усваивает закон, установленный законодательной властью. В тех редких случаях, когда государь чувствовал необходимость изменить обычай, он делал это лишь после того, как созывал всю знать страны и спрашивал ее совета.

В разных странах кутюмы различны. «Во всем королевстве, — говорит Бомануар, — нельзя было бы найти двух кастелянств, где во всех случаях применялись бы одни и те же кутюмы».

Они различны для дворян, горожан, духовных и крестьян; и это еще больше заставляет уважать кутюм, потому что он составляет частную собственность (привилегию) каждого класса. Он не изложен на бумаге: он основывается на прецедентах, сохраняющихся в памяти живых. Когда его хотят определить, то производят следствие и каждый излагает то, что на его памяти делали в аналогичных случаях. Для средневекового человека справедливое — то, что всегда делалось, — «добрый обычай»; несправедливое — новшество (nouvelle). Каждое поколение старается подражать предыдущему и прогрессирует только по незнанию или необходимости. Последствием этого уважения ко всему, что установлено, является наследственность, которая в Средние века простирается не только на собственность, но и на всякое приобретенное положение: сын естественно занимает место своего отца.

Рыцарская мораль. Нравы феодального рыцарства вносят в это общество, которое кутюм сделал неподвижным, беспрестанную смуту. Рыцарская мораль основывается на началах, расходящихся с кутюмом и противоречащих друг другу. Феодальная (вернее — вассальная) мораль предписывает рыцарю соблюдать клятву верности своим товарищам, своему сеньору и вассалу. Законом по преимуществу является верность; лоялен (loyal, legalis) тот, кто сохраняет верность; лояльность есть верность своему слову; честный человек (le preux, probus) — вместе и верен, и храбр. Между людьми, связанными верностью, не должно быть ссор; так и понимается дело в Chansons de gestes (например, в «Renaud de Montauban», где герой, будучи вынужден сражаться со своим сеньором, старается не причинить ему вреда, или в «Raoul de Cambrai», где Бернье остается верен своему сеньору Раулю, который поступил с ним дурно). По строгой логике, если возникает несогласие между вассалом и его сеньором или даже между вассалами одного и того же сеньора, они должны передать дело на решение сеньориального суда, составленного из пэров вассала; так говорят и теоретики феодального права, составившие Иерусалимские ассизы. Во имя верности вассал может заклинать (conjurer) сеньора оказать ему правосудие; сеньор может требовать (semondre) своего человека к себе на суд (venir faire droit). Творить суд сеньор предоставляет своим людям; он должен быть «уравновешенным весами для исполнения того, что решил суд». Таким образом, всякий дворянин может получить суд равных себе и обязан подчиняться их приговору.

Но, с другой стороны, идеал рыцаря — сильный и смелый воин, Карл Великий псевдотюрпиновской хроники, который «одним ударом меча разрубает воина на коне и в доспехах, от макушки донизу вместе с лошадью», который «без труда разгибает зараз четыре подковы», «поднимает до головы рыцаря в доспехах, стоящего на его руке», «съедает за обедом четверть барана, или двух кур, или гуся». Такой человек никогда не отступает и никого не боится. Поэтому он и дорожит своей репутацией: «Лучше умереть, чем быть названным трусом».

И чтобы не заслужить имени труса, рыцарь способен на всякое насилие. Его правило жизни — честь (слово новое, не знакомое древним), чувство, состоящее из гордости и тщеславия, руководящее дворянством Европы до конца XVIII столетия. Честь обязывает рыцаря не допускать ничего, что, по его мнению, кем-либо в мире может быть понято как отступление. На практике это чувство обращается в обязанность драться со всяким, кто оспаривает у него какое-нибудь право, на которое он претендует.

Таким образом, честь сталкивается с верностью, и феодальная мораль не разрешает этого противоречия. Оно служит завязкой действия во многих Chansons de gestes[51], и в действительности не было недостатка в таких фактах, о каких сообщает нам[52] один документ XI в., написанный варварской латынью, из истории распрей между Гуго Лузиньяном и его сеньором Вильгельмом Аквитанским.

Феодальные государства. Феодальный порядок не устанавливал между жителями одной и той же страны ни одного из тех отношений, которые кажутся нам необходимыми для образования государства. Тогда не было ни государственного налога, ни государственной военной службы, ни государственных судов, а исключительно частные повинности, частная военная служба, частные суды (суд собственника, суд сеньора).

Общим правом была безусловная независимость всякого собственника, достаточно богатого для того, чтобы содержать себя самого и своих людей; а с тех пор как вассальная связь ослабла, феодальный сеньор сделался таким же сувереном, как и владелец аллода. В этом смысле говорили в XIII в.: «Всякий барон — суверен в своей баронии», и вот почему Франсуа Гизо определяет феодальный порядок как «смешение собственности с самодержавием». Точнее было бы сказать, что собственность становится на место самодержавия, которое вышло из употребления. Сеньория есть государство в миниатюре, со своим собственным войском, своим кутюмом, своим ban (приказ сеньора), своим судом, своей виселицей; люди, населяющие его, называют тех, которые живут за его пределами, forains (чужеземцы).

Во Франции, особенно в X в., таких самостоятельных государств было больше, чем в какой-либо другой стране. Их число не установлено, но оно без сомнения превышало 10 тысяч. Меньше была раздроблена Испания, где христиане оставались сгруппированными вокруг своих военных вождей; еще меньше — Германия, где король сохранил некоторую силу: здесь продолжало господствовать правило, что ban (право уголовного суда) не должен переходить в третьи руки, то есть ниже вассалов короля. Но по мере того как общество приобретало оседлость и становилось более цивилизованным, обособленность уменьшалась и начали складываться, даже во Франции, настоящие феодальные государства.

В каждой области был один сеньор, более могущественный, чем остальные, обычно потомок каролингского должностного лица, почти всегда облеченный должностным званием, обратившимся в титул (герцог или граф), но иногда лишенный всякого титула (как, например, sire de Bourbon, sire de Beaujeu). Он был первым лицом страны; он унаследовал или приобрел огромные поместья, которые давали ему княжеский доход и делали его господином нескольких тысяч держателей; почти вся территория находилась от него в феодальной зависимости, потому что остальные сеньоры рано или поздно признавали себя его вассалами; таким образом, почти все дворяне округа были его вассалами.

К этим правам собственника и сеньора присоединялись права, не стоявшие в связи с феодализмом, — господство над древними городами, доставлявшее ему доход и милицию, покровительство церкви, и часто государственные права (регалия, чеканка монеты, подать с евреев, рек, кладов). Его двор был объединяющим центром всей страны: там давались рыцарские празднества, там находился высший суд, который в некоторых провинциях обратился в парламент, там была отчетная палата, сделавшаяся Счетной камерой, там происходило собрание нотаблей, превратившееся в Генеральные штаты.

Размеры этих территорий были очень различны, смотря по географическим условиям и могуществу главного сеньора. Они не были утверждены и беспрестанно изменялись, увеличиваясь путем завоеваний, браков и наследств, уменьшаясь благодаря дележам. Некоторые из этих территорий исчезли (герцогство Гасконское, графство Вермандуа), другие возникали (Артуа). В общем, они скорее увеличивались. Главные сеньоры в конце концов (около XII в.) установили, чтобы их поместье, как и титул, впредь не делилось между детьми и целиком переходило к старшему. С этих пор образование феодальных государств может считаться почти законченным и границы провинций — упроченными.

В странах Европы этот процесс происходит различным образом.

Во Франции, где дробление в X в. достигло крайних пределов, образование феодальных государств начинается в XI в. и заканчивается в XII в., их около сорока. Лишь немногие принадлежат епископам; в большей части господствуют светские князья; они называют себя сначала герцогами или графами, а позже (в XII в.) прибавляют к этому титулу имя своей области (герцог Бургундский, граф Анжуйский, граф Прованский). Так сложились провинции. Каждая из них остается независимым государством, пока французский король не присоединяет ее к своим владениям, становясь на место герцога или графа.

В Англии, где король сохранил непосредственную власть над всем королевством, феодальных государств не было.

В Испании, где древнее христианское королевство было уничтожено мусульманами, главы христианских областей поступали так, как поступил в конце IX в. князь Наваррский, о котором говорится в одной хронике: «Восстал король в Пампелуне». Каждый из них принимал титул короля, и поэтому численность соответствовала численности королевств, провинций.

В Италии и Германии дробление, благодаря противодействию императорской власти, совершилось позже. Феодальные государства образовались только в XIII в. и в более разнообразных формах, нежели во Франции: в Италии — благодаря папству, сицилийским норманнам и могуществу городов, в Германии — потому, что часть земель принадлежала духовным князьям и среди светских князей дольше держался обычай делить поместье между всеми сыновьями.

Но во всех странах феодальные государства, раз сложившись, деятельно способствовали разрушению того, что еще оставалось от феодального порядка.

Около середины XI в. империя кажется всемогущей, папство — бессильным. Император господствует в церкви, он выбирает пап, и сами римляне уступили ему это право; но чрезмерность этого унижения вызывает могущественную реакцию. Существует многочисленная партия, которая, ввиду расколов и беспорядков в церкви, требует реформ; ее вдохновляет и руководит ею клюнийский орден, влияние которого распространяется по всему христианскому миру. Из среды этой партии встает человек редких дарований и редкой энергии, Гильдебранд, позже папа Григорий VII; он задается целью укрепить церковь и папство, освободить их от земных властей и подчинить церкви и папе императора и королей. Поэтому Рим — то место, откуда можно наблюдать, как развиваются в течение второй половины XI в. судьбы папства и империи.

Гильдебранд, его характер и принципы. Он родился в Соане в Тоскане, около 1020 г. Его отец, Бонизо, был крестьянин. К этому надо прибавить, что он с ранних лет вступил в монастырь; любопытно отметить плебейское и монастырское происхождение великого преобразователя церкви. Он рано стал жить в Риме, в монастыре Св. Марии-на-Авентине, в то время когда во всем христианском мире, и особенно в монастырях, говорили о необходимости восстановить порядок и дисциплину в церкви. Он присутствовал при вступлении на престол Григория VI, который купил первосвященство, но хотел воспользоваться им для проведения реформ; он присутствовал и при его низложении, когда на соборе в Сутри (1046) Григорий смиренно признал свою вину: «Я, Григорий, слуга слуг Божьих, признаю себя недостойным римского первосвященства по причине позорной симонии и продажности, которая, благодаря коварству дьявола, исконного врага людей, вкралась в мое избрание на Святой престол». Вслед за этими событиями Гильдебранд покинул Рим и вступил в Клюни; по ошибке думали, что он сделался здесь настоятелем. Эти первые впечатления молодости оставили в нем глубокий след. С этих пор его пламенным духом всецело овладевает мысль поднять церковь. Все окружающее поддерживало и усиливало в нем эти чувства: он жил в том могущественном монастыре, который был тогда как бы сердцем христианского мира; всегда занятая одной и той же мыслью, его душа скоро закалилась. Когда он вышел из Клюни, он был уже вооружен теми безусловными и ясными принципами, от которых позже ничто не могло заставить его уклониться.

Никогда верховенство императора над папой не казалось более упроченным: престол Св. Петра занимали исключительно немцы, избранные императором: после Климента II, умершего в октябре 1047 г., — Дамасий. Когда последний вскоре умер (август 1048 г.), Генрих III на Вормсском сейме выбрал епископа Тульского Бруна, своего верного советника. Новый папа сблизился с императорской фамилией, но был горячим приверженцем Клюнийской реформы. Он принял имя Льва IX. Готовясь к путешествию в Рим, он — не то в Вормсе, не то в Безансоне — познакомился с Гильдебрандом. Если устранить легенды, которыми окружили эту встречу, то останется тот несомненный факт, что Гильдебранд покинул Клюни, вернулся в Рим в феврале 1049 г. вместе с Львом IX и сделался одним из его советников. Так началась его политическая деятельность. Хронологически она делится на два обширных периода: до и после его избрания на папский престол. По существу она представляет полное единство: Гильдебранд на деле был папой задолго до того, как получил это звание; он правил церковью с молодых лет и по принципам, которые не изменялись.

Во внешности Гильдебранда не было ничего внушительного: он был мал ростом, довольно тучен и коротконог. Духовно в нем соединялись страстность характера и ясный, точный, истинно политический ум. Его воля была непреклонна; как все посвятившие свою жизнь одной идее, обратившие свои взоры на одну цель, он не знал сострадания к врагам, был недоступен влиянию чувства, не обращал внимания на личность. Будучи убежден в законности той абсолютной власти, которой он требовал, он не допускал возможности злоупотребления ею со своей стороны. Он не видел опасности церковной тирании, которая под предлогом преобразования церкви отдала бы ее на произвол личным качествам пап и подорвала бы жизненность ее учреждений.

Он сам изложил свои принципы на многих страницах своей переписки. Один из самых знаменитых документов известен под названием «Dictatus рарае»; его подлинность теперь, по-видимому, уже не оспаривается, но это был, вероятно, не официальный документ, а нечто вроде памятной записки, служившей ему для личного употребления. Он состоит из 27 положений, сухих, острых как меч, проникнутых одной мыслью: верховенство папы над церковью и князьями: «Только римский первосвященник может быть называем вселенским. Его имя едино в мире. Только он может низлагать епископов и вновь возвращать им сан. Только он может издавать новые законы, соединять или делить епархии. Без его повеления никакой собор не может называться всеобщим. Он не может быть судим никем. Никто не может осудить того, кто апеллирует на приговор к апостольскому престолу. Важные дела каждой церкви должны подлежать его решению. Римская церковь никогда не ошибалась и никогда не впадет в ошибку. Римский первосвященник имеет право низлагать императоров. Он может освобождать подданных от клятвы верности неправедным государям». Вся его дальнейшая деятельность есть лишь развитие и применение этих положений.

Он не изобрел этих теорий, а нашел их элементы в арсенале канонического права, в постановлениях соборов, посланиях пап, сборнике Лжеисидоровых декреталий, приобретших официальный авторитет; но, приведя в систему эти материалы, он сообщил им новую силу и важность, построил из всех этих частей то теократическое государство, о котором мечтали и которое подготавливали столько пап до него. Таким образом, он является одновременно и человеком традиции — по текстам, на которые он опирается, и новатором — по употреблению, которое он делает из них. Это выразил уже один из его современников: «Он тщательно отыскивал все апостольские предания и, собрав их, направил свои усилия к тому, чтобы осуществить их».

Преобразование папских выборов. По отношению к империи папство было рабом; для того чтобы оно могло восстановить церковь, его надо было освободить. Уже новый ставленник императора, Лев IX, — без сомнения, подчиняясь советам Гильдебранда, — тотчас по вступлении в Рим созывает жителей, объявляет им, что останется папой только при их согласии и этим отвергает сам акт, которым была вручена ему власть. На соборах в Реймсе и Майнце (1049), на нескольких Римских соборах он предает проклятию епископов, запятнавших себя симонией. В Италии он старается упрочить свою власть. Жители Беневента, возмутившиеся против своих князей Пандульфа и Ландульфа, отдают себя под его власть: он принимает их. Он соединяется с сеньорами Южной Италии против норманнов, но терпит поражение при Чивителле (1053) и принужден отпустить грех своим победителям.

Мы имеем мало точных сведений о роли, которую играл Гильдебранд во время правления Льва IX. Сделавшись настоятелем монастыря Св. Павла (S. Paolo fuori le mura), он преобразовывает его. В 1054 г., будучи послан легатом во Францию, он собирает синод в Туре для разрешения спора между Ланфранком и Беренгаром, архидьяконом Анжерским, который отрицал истинное присутствие тела и крови Христовой в евхаристии. После смерти Льва IX (апрель 1054 г.), уже всемогущий при папском дворе, он, однако, еще не пытается свергнуть императорское иго: его удерживает, без сомнения, страх — с одной стороны, перед Генрихом III, с другой — перед римскими феодальными партиями. Он лично отправляется в Германию просить у императора нового папы; выбор падает на эйхштадтского епископа, который принимает имя Виктора II. Но в связи со смертью последнего (июль 1057 г.) картина совершенно меняется. Генриха III уже нет в живых (он умер в октябре 1056 г.): минута благоприятна для планов Гильдебранда.

Могущество франконского дома было, действительно, в большой опасности. Два первых франконских императора заставили своих противников смириться; но это была лишь видимая покорность. Саксония сожалеет о том времени, когда империей правила саксонская династия. На западе снова восстал герцог Готфрид Бородатый, требуя себе всю Лотарингию. Война господствует во всех уголках этой Германии, унизанной замками, где даже аббатства похожи на крепости. На востоке, в Венгрии, вспыхивает в 1047 г. новая революция: король Петр, вассал Генриха III, свергнут. В другой части страны венды, в самый год смерти императора, уничтожили имперскую армию. В Италии, на севере, при переходе через Альпы, маркизы Сузский и Туринский держат в своих руках сообщение с югом. В центре образовалась грозная сила: Бонифаций, маркиз Тосканский, граф Мантуи, Модены и Реджии, уже представил доказательство того, как мало можно полагаться на его верность; и вот два года спустя после его смерти (он был убит в 1052 г.) его вдова Беатриче выходит замуж за Готфрида Бородатого, герцога Лотарингии, который был изгнан после своего восстания. Взбешенный Генрих III заключил в тюрьму Беатриче и ее дочь Матильду — позже маркграфиню Тосканскую; но Готфридом он не мог овладеть, и, потеряв надежду, попытался примириться с ним, освободив своих пленниц.

Лицом к лицу со столькими опасностями оказался шестилетний ребенок, его сын Генрих IV, помазанный на царство в Ахене в 1054 г. и находившийся под опекой императрицы Агнесы и архиепископа Кельнского Ганнона. Смерть Генриха III была сигналом к анархии. «Князья, — говорит Адам Бременский, — возмущаются тем, что принуждены подчиняться власти женщины или ребенка; они требуют назад свою древнюю свободу; затем они спорят о первенстве; наконец они составляют заговор с целью свергнуть своего короля и господина». Повсюду идет кровопролитная война, и правительнице удается спасти франконский дом только благодаря многочисленным уступкам, приведшим к ограничению императорской власти.

Итак, в Риме поле действий свободно для Гильдебранда. После смерти Виктора II (июль 1057 г.) римляне выбрали и посвятили на первосвященство брата Готфрида Бородатого, монтекассинского аббата кардинала Фридриха. Гильдебранда не было в Риме, но новый папа, Стефан IX, был ему по сердцу. Его приверженцы утверждали, что императорский престол свободен, так как Генрих IV не был венчан в императоры, и что право избрания принадлежит римлянам. Стефан IX возводит в сан кардинала Остии Петра Дамиана, пылкого представителя духа реформы; один из его верных советников, кардинал Гумберт, издает сочинение против симонистов, где страстно нападает на присвоенное себе светскими князьями право давать инвеституру епископам посохом и кольцом. Но Стефан IX вскоре умирает (март 1058 г.), и политика Гильдебранда подвергается большой опасности. С IX в. папские выборы были игрушкой в руках то императоров, то феодальных партий; в 1058 г. тускуланские графы и Кресценции, когда-то враги, соединились, и лига баронов провозгласила папой епископа Веллетри, который принял имя Бенедикта X. Стефан IX запретил на синоде под страхом анафемы приступать к новым выборам до возвращения Гильдебранда, который был тогда в Германии. Ввиду этого насилия Гильденбранду удается примирить на минуту императрицу Агнесу и Готфрида Бородатого; он возводит на папский престол епископа Флорентийского, Николая II. Готфрид, имперский канцлер Гвиберт, архиепископ Равеннский и Гильдебранд берут на себя труд провести нового папу в Рим и прогнать Бенедикта X (1059). В этом году Гильдебранд становится архидьяконом Римской церкви.

Чтобы обуздывать римских баронов, надо было иметь под рукой проворных союзников. Гильдебранд отправился вести переговоры с норманнами; они обязались защищать папу. В феврале они уже ведут борьбу с приверженцами Бенедикта X. В июне Николай II отправляется на Юг Италии; он сзывает собор в Мельфи, уступает Роберту Гюискару, вместе с титулом герцога Калабрии, Апулию и, условно, Сицилию; взамен этого Роберт клянется быть верным союзником Римской церкви.

Не пора ли было изменить систему папских выборов, недостатки которой обнаружились теперь лишний раз, и решительной реформой предупредить беспрестанно возобновляющиеся смуты? В апреле 1059 г. на соборе в Риме Николай II обнародовал знаменитый декрет, который в основе изменил организацию папства: «Вооружившись авторитетом наших предшественников и других Святых Отцов, мы приказываем и постановляем, чтобы, в случае смерти первосвященника Римской церкви, кардиналы-епископы предварительно обсудили с величайшим вниманием вопрос о выборе, потом привлекли к совещанию кардиналов-священников и затем спросили у остального духовенства и народа согласия на новое избрание; чтобы предупредить всякую попытку к подкупу, пусть производят избрание церковнослужители, а остальные следуют за ними. Если церковь (Римская) предлагает кого-нибудь, обладающего необходимыми качествами, пусть его выберут; если нет, пусть возьмут его из другой церкви. Почет и уважение, следуемые сыну нашему королю Генриху, теперь королю, а в будущем, если будет на то воля Божья, императору, да будут сохранены, как мы уже обещали ему, точно так же и его преемникам, которые лично получат этот сан от апостольского престола. Если злоба нечестивых и дурных людей будет настолько сильна, что окажется невозможным приступить в Рим к непорочному, правдивому и свободному от симонии избранию, пусть кардиналы-епископы присоединят к себе священство и светских католиков, хотя бы в небольшом числе, и пусть они имеют право, в согласии с Царем непобедимым, выбрать первосвященника апостольского престола в том месте, где то покажется им наиболее удобным. Вечная анафема и отлучение дерзкому, который не послушается нашего указа и в самонадеянности своей будет пытаться поработить и смутить церковь Римскую! Да испытает он в этой жизни и жизни будущей гнев всемогущего Бога и ярость апостолов Петра и Павла, церковь которых он хотел погубить! Да будет дом его пуст, да сделаются его дети сиротами, его жена вдовой, да будут изгнаны он и его сыновья, да будут они принуждены выпрашивать свой хлеб и лишены жилища! Пусть лихоимец изведет себя над своим добром, да будет разграблен плод его трудов, да восстанет на него вся земля, да будут ему враждебны все стихии»[53].

Следствием этой смелой меры было образование лиги из римских баронов и приверженцев императорских прав. В июле 1061 г., когда умер Николай II, феодальная партия решила поднести молодому Генриху IV звание патриция вместе с правом избрания папы. Во главе этого заговора стоял Гвиберт, архиепископ Равеннский и канцлер Ломбардии. В то самое время, когда Гильдебранд заставил кардиналов избрать в папы Александра II, не спрашивая даже согласия императора, немецкие епископы и несколько ломбардских, со своей стороны, избрали в Базеле (октябрь 1061 г.) антипапу Кадала, епископа Пармского. Петр Дамиан, союзник Гильдебранда, в своей «Disceptatio synodalis» изложил аргументы, которые одна партия выставляла против другой. Кадал вступил в Рим. Началась настоящая война, в которой Александра II поддерживали норманны; победа осталась за ним, и в 1064 г. на соборе в Мантуе Германия, благодаря влиянию архиепископа Кельнского Ганнона, признала его папой.

Избрание Григория VII. Гильдебранд торжествовал: он один избирал пап, выше него в церкви не было авторитета. «Я уважаю папу, — иронически писал ему Петр Дамиан, — но тебе я поклоняюсь, простершись ниц: ты делаешь его господином, а он тебя — Богом»:

и, жалуясь на его непреклонную и суровую энергию и честолюбие, он называет его «своим святым сатаной». Тирания Гильдебранда над церковью уже тревожила того, кто страстнее всех требовал реформ. Петр Дамиан умер в 1072 г. В апреле следующего года Гильдебранд был избран папой; он взял в свои руки ту первосвященническую власть, которой уже много лет распоряжался от имени другого. Его избрание не было произведено в соответствии с декретом 1059 г., изданным по его мысли и настоянию; на другой же день после смерти Александра II народ, собравшись в Латеранской церкви Св. Иоанна, поднял крик: «Да будет Гильдебранд нашим епископом!» Кардинал Гуго обратился к толпе со словами: «Братья, вы знаете, насколько Гильдебранд со времени Льва IX возвысил Римскую церковь и освободил наш город. Мы не найдем папы, который был бы лучше его или даже равен ему; поэтому следует избрать его, который, будучи посвящен в нашей церкви, известен в ней всем и в ней показал свои дарования». Со всех сторон раздался крик: «Святой Петр избрал Григория в папы!» Гильдебранда привели в церковь S. Pietro in Vincoli и приступили к его посвящению, несмотря на его сопротивление.

Так начинается это правление, которое как в религиозной, так и в политической истории является началом новой эпохи. Если выделить из среды наполняющих его драматических моментов его основные черты, то они сведутся к двум главным фактам: Григорий VII хотел преобразовать вселенскую церковь, подчинив ее абсолютной власти папы; хотел освободить ее от влияния светского общества и власти императоров и королей. Обе части этой программы тесно связаны между собой; однако, для большей стройности изложения, их удобнее рассмотреть одну за другой.

Папство и церковное управление. В первые века своего существования христианская церковь представляла совокупность общин, главы которых избирались паствой путем голосования и которые были связаны одна с другой беспрерывными сношениями. В среде этой организации рано обнаружилось первенство Римской церкви, возникшее благодаря причинам как религиозного, так и политического свойства. Начиная с IV в. все условия содействовали усилению этой власти. Если в IX и X столетиях беспорядки в курии, предприятия римских баронов и вмешательство императоров значительно ослабили ее на практике, то в теории папа оставался главой христианства. Однако власть папы над церковью никогда не считалась абсолютной; ее ограничивало множество различных учреждений: соборы, патриархи, митрополиты, епископы.

Соборы играли важную роль в эпоху устроения и перелома христианского мира, которая наступила по окончании гонений на христианство. Вселенские соборы — Никейский, Сардийский, Эфесский, Халкедонский и другие — старались упорядочить управление и дисциплину церкви и установить догму, хотя не раз обнаруживалось, как трудно было водворять мир и согласие в этих многолюдных собраниях. Папа или его представители занимали здесь первое место, постановления соборов подлежали его утверждению, но прения были свободны. Мало-помалу авторитет соборов падал; с 869 г. не стало Вселенских соборов; влияние областных соборов и провинциальных синодов было лишь относительное и местное; те соборы, которые папа созывал в Риме, подчинялись его авторитету. Таким образом, это было учреждение, в значительной степени утратившее свою жизненную силу, и энергичный папа мог всегда принудить его к исполнению своих предначертаний.

Некогда патриархи Александрийский, Иерусалимский и Антиохийский, а позже и епископ Константинопольский, занимали после папы главное место в церкви; но теперь трое из них, одинокие среди неверных, с трудом поддерживали свое непрочное существование и уже не могли думать о какой-нибудь видной роли в христианстве. Что касается константинопольских епископов, то они часто выступали ожесточенными противниками папства, но оци были лишены независимости: живя бок о бок с восточным императором, не решаясь противодействовать ему из страха быть низложенными, они не были способны проявлять значительное воздействие на христианский мир. Притом вражда, существовавшая в течение многих веков между Западной и Восточной церквами, разделила их судьбы; когда Гильдебранд сделался папой, разделение церквей уже совершилось (1054)[54].

На Западе митрополиты пользовались большим влиянием и распоряжались своими викарными епископами, но с IX в., теснимые с одной стороны папством и особенно Николаем I, с другой — епископами, они лишились большей части своих прав и привилегий. Наконец, епископы не только утратили ту власть и влияние над светским обществом, которыми они пользовались в IV и V вв., но сами постепенно втянулись в строй светской феодальной жизни. Большинство из них превратились в богатых сеньоров, озабоченных прежде всего своими материальными интересами; они усвоили склонность к насилию и грубые нравы баронов и почти совершенно утратили свой духовный характер. Их поведение часто возбуждало негодование в религиозных людях.

Итак, в недрах церкви не было никакой власти, которая обладала бы достаточной силой, чтобы противостоять папству в ту минуту, когда оно снова заявит свои права на абсолютную власть. Кроме того, для него стояла наготове сильная армия, набранная из самой чистой и деятельной части духовенства. Все те, которые в течение многих лет с таким жаром требовали реформы, должны были собраться вокруг него и признать его своим вождем. Работая для церкви, папство работало вместе с тем и для себя. Их интересы слились в уме Григория VII, и если его честолюбие было велико, то оно было и искренне религиозно. «Я хотел бы, — писал он в январе 1075 г. аббату Клюнийского монастыря, — чтобы ты знал все скорби, которые осаждают мою душу. Твоя братская любовь заставила бы тебя тогда молить Бога, чтобы Иисус протянул мне, несчастному, руку и избавил меня от моих мук. Сколько раз я просил Его отнять у меня жизнь или сделать меня полезным нашей матери, св. церкви; между тем Он не избавил меня от огорчений и также не дал мне возможности оказать церкви те услуги, которые я хотел бы оказать ей. Глубокая скорбь и всеобъемлющая печаль теснят меня, потому что Восточная церковь отстранилась от католической веры. Взгляну ли на запад, на юг или север — я едва нахожу нескольких епископов, избрание и жизнь которых были бы сообразны с законами церкви, которые управляли бы народом Божиим с любовью, а не под влиянием земного честолюбия. Среди князей я не знаю ни одного, который предпочитал бы честь Божью своей и справедливость — выгоде. Если бы я не надеялся на то, что моя жизнь изменится, что я буду в состоянии сделаться полезным церкви, я ни за какую цену не оставался бы в Риме, в котором живу уже двадцать лет — свидетель тому Бог, — помимо моей воли».

Избрание епископов. Из всех реформ, каких требовали религиозные люди, на первом плане стояла реформа епископства. Ниже мы увидим, как Григорий VII пытался отнять у королей и князей влияние на епископскую власть путем уничтожения светской инвеституры. Чтобы достигнуть своей цели, он в случае надобности готов был даже пожертвовать мирскими имуществами; лучше было, по его мнению, отказаться от них, чем совершать акт подчинения земным властям; он предпочитал церковь бедную, но независимую. Нужно было также преобразовать состав епископства путем более тщательного подбора его членов. Епископские выборы существовали только номинально; система светских инвеститур привела к продаже церковных должностей, к симонии. Григорий VII борется против светских инвеститур; но в системе выборов он не пытался произвести коренной реформы вроде той, какую он провел при избрании пап; только после него избрание епископов будет передано капитулу каноников, как избрание пап — коллегии кардиналов. Итак, старый принцип избрания епископов духовенством и народом остается в силе; но папа следит за правильностью выборов и утверждает их; иногда он даже указывает кандидатов или кассирует выборы. Он часто посылает своих нунциев для руководства выборами и советует верующим слушаться их «с полным доверием». Из такого представления о роли папы естественным образом вытекало право отрешать недостойных епископов; Григорий VII формулировал это право в своих «Dictatus» и неуклонно осуществлял его. Впрочем, папы пользовались им уже раньше при содействии римских соборов. Как только началось дело преобразования, Лев IX на соборе 1049 г. отрешил от должности всех епископов, уличенных в симонии; он хотел сместить также всех священников, назначенных ими; но это была слишком радикальная мера, и он вынужден был отказаться от нее.

Преобразование нравов духовенства. С ранних времен на Западе установился обычай, по которому духовные лица не должны были вступать в брак, а те из них, которые были женаты до посвящения, должны были прекращать всякие плотские сношения со своими женами. Но так как при назначении на духовные места религиозные соображения часто не играли никакой роли, то в среду духовенства проник страшный разврат. Чтобы составить себе представление о последнем, достаточно прочитать акты духовных соборов и синодов X и XI в., «Praeloquia» Ратерия Веронского, сочинения Петра Дамиана и, особенно, «Liber Gomorrhianus», с которым он обратился ко Льву IX. Те, которые хотели воздержаться от самых постыдных пороков, по крайней мере вступали в брак. Епископы, не стесняясь, брали себе наложниц (епискописс), у них были дети, и духовенство следовало их примеру.

Если папы, для которых Гильдебранд был советником, с такой энергией силились установить безбрачие в среде духовенства, то не следует думать, что их побуждали к этому исключительно соображения аскетического свойства. Они боролись, прежде всего, против жажды земных благ, против вторжения в церковь феодального духа. Эти брачные союзы часто обуславливаются стремлением к наживе; под влиянием фамильных представлений духовное лицо начинает смотреть на свою должность как на имение, как на бенефиций, который оно и старается передать по наследству своим детям. Какое влияние мог иметь на епископа и священника папский авторитет, как его хотел утвердить Григорий VII, если ему беспрестанно противодействовали влияние женщины и заботы родительской любви? «Церковь не может быть освобождена от порабощения мирянами, — писал он, — пока духовенство не освобождено от уз брака».

Отсюда эти запрещения вступать в брак, которые мы так часто встречаем в постановлениях синодов того времени и в письмах Григория VII. Борьба длилась долго, и сопротивление по многим пунктам было ожесточенное. Как на образчик этой борьбы можно указать на события, происшедшие в Милане в начале деятельности Гильдебранда. Брак священников, говорил архиепископ, был привилегией Миланской церкви, полученной ею от св. Амвросия. Один из летописцев того времени, Ландульф Старший, в своей «Historia Mediolanensis», признавал его лучшей гарантией чистоты нравов. Против этого женатого и преданного симонии духовенства восстал священник Ансельм из Баджьо, красноречие которого имело большое влияние на народ. Позже он сделался папой под именем Александра II. Совместно с двумя другими духовными лицами, Ариальдом и Ландульфом, он выступил против самого архиепископа Гвидо, проповедуя повсюду — на улицах и площадях. Народ был на их стороне, поэтому их приверженцев называли татарами, то есть оборванцами. Милан становится ареной мятежей и стычек, татары преследуют женатых клириков, грабят их имущество. Их не останавливает ни отлучение, которое произносит над ними синод, созванный архиепископом, ни поддержка, оказываемая духовенству знатью. В 1059 г. Николай II посылает в Милан Петра Дамиана, чтобы он восстановил там мир. До нас дошел отчет об этом посольстве; из него видно, что вмешательство папы придало борьбе совершенно новый характер; противники реформы заявляли, «что церковь св. Амвросия не должна подчиняться законам Рима, что папа не имеет права суда над нею». Жизнь Петра Дамиана подвергалась опасности, но он не пошел на уступки. При Александре II волнения возобновились. В 1066 г. патары в церкви напали на архиепископа Гвидо и избили его до полусмерти; но и их вождь Ариальд, попав в руки врагов, подвергся невероятным мучениям. Вскоре в Милане оказалось два архиепископа-соперника, из которых один опирался на Германию, другой — на папу. Такие же волнения вызвал вопрос о целибате и за пределами Италии. В Пассау в 1074 г., епископ Альтман потребовал от священников своей епархии, которые почти все были женаты, чтобы они подчинились указам Григория VII относительно целибата. Они заявили, «что не могут и не хотят отказаться от обычая, который держится столько времени и был терпим всеми прежними епископами». Когда Альтман в день праздника повторил свое запрещение с кафедры, «все священники бросились на него с такой яростью, что разорвали бы его в клочья, если бы знатные и его слуги не защитили его». В том же году в Париже епископы, аббаты и священники, собравшись в синод, отказались подчиниться декреталиям Григория VII о безбрачии. «То, чего он хочет, — говорили они, — неосуществимо и противно разуму». Когда один аббат произнес речь, в которой советовал подчиниться требованиям папы, члены синода «с помощью королевских слуг выгнали Божьего человека, били его, плевали ему в лицо и всячески оскорбляли». В Камбре каноники объявляют, что намерены держаться обычаев, «мудро установленных предками», и привлекают народ на свою сторону. Эти смуты были бессильны сломить волю Григория VII, и безбрачие духовенства сделалось одним из основных принципов преобразованной церкви.

Кардиналы и легаты. Главным правительственным орудием Григория VII, при помощи которого он преодолевал все эти сопротивления и во всех пунктах христианского мира давал чувствовать влияние папства, была его личная энергия. Его мысль всегда бодра, его дух всегда ясен, его воля всегда настойчива. Его переписка, от которой до нас дошла только часть, показывает, что он исполнял одновременно, без замешательства и смущения, самые разнообразные дела. Тем не менее, эта задача была ему не по силам, и римский двор (curia romana), организация которого и раньше была очень сложна, теперь еще увеличивается и расширяет круг своего ведения. Коллегия кардиналов, которой он вверил избрание пап, получает громадное значение. Каждая церковь имела своих кардиналов-священников, и так обстояло дело в XI в. еще во многих городах[55]. В Риме они были причислены к семи «титулам» или церквам, которые соответствовали старинному делению города на семь церковных округов. К кардиналам-священникам и кардиналам-дьяконам позже присоединились семь кардиналов-епископов: это были кардиналы Римской области (отсюда их название подгородные), которые, согласно постановлению римского синода 769 г., должны были по очереди еженедельно отправлять службу в Латеранской церкви. Уже это привилегированное духовенство имело чрезвычайное значение, так как тот же самый собор пытался установить, чтобы папа всегда избирался из среды кардиналов. Число кардиналов в Средние века часто менялось: в XII в., по нему мы имеем более точные данные, было 7 кардиналов-епископов (Остия, Порто, Санта-Руфина или Сильва-Кандида, Альбано, Сабина, Тускулум, Палестрина), кардиналов-священников — 28, кардиналов-дьяконов — 18. Указ 1059 г. вверил им, некоторым образом, судьбы папства. Григорий VII из их среды избирал своих советников и сотрудников. Петр Дамиан называет их «духовными сенаторами вселенской церкви», spirituales universalis ecclesiae senatores.

Римская курия представляла собой центральную администрацию; но папству необходимо было иметь и в провинциях христианского мира преданных наместников, которые бы повсюду давали чувствовать его влияние, принуждали к исполнению его приказаний и наблюдали за епископами и церквами. Этот институт не нов; с IV в. мы беспрестанно слышим о папских легатах. Они заседают в первом ряду на соборах, созывают областные синоды и председательствуют в них. Они избираются то из епископов, то из простых священников Римской епархии. Но до Григория VII легаты являются в большинстве случаев чрезвычайными уполномоченными; при нем же они образуют один из главных органов церковного управления. Они появляются всюду, во все вмешиваются, смещают епископов, преобразовывают церковное благочиние, борются против князей. Вообще их компетенция не ограничивается каким-нибудь определенным делом: они являются представителями папской власти в ее полном объеме. В 1077 г. Григорий VII пишет жителям Нарбоннского округа, Гаскони и Испании, посылая к ним в качестве легата епископа Амата: «В силу нашей апостольской власти мы приказываем вам принять его так, как вы приняли бы нас самих, или, вернее, как вы приняли бы св. Петра, повиноваться ему во всем, внимать его словам, как если бы они были произнесены нашими собственными устами». «Посланник папы, — говорит он в «Dictatus», — даже если он низшего звания, имеет на соборах первенство перед всеми епископами и может произносить над ними приговор отрешения». Действительно, он назначал их по своему усмотрению, не сообразуясь с иерархией, и часто простой монах получал власть над епископами. Архиепископ Реймсский Манассия в 1078 г. просит, чтобы папа назначал, по крайней мере, римских клириков; но Григорий VII, опираясь на традицию, отказывается в каком бы то ни было отношении ограничить свою свободу выбора. Поэтому миссия легатов была трудна и даже опасна. Григорий VII заставляет епископов клясться в том, что они будут уважать папских посланников: «Я буду относиться с почтением к римскому легату при его прибытии и отъезде и буду помогать ему, когда это станет необходимо». Отправляются ли легаты в Германию, папа произносит отлучение над теми, «кто интригами или насилием будет мешать им трудиться над восстановлением согласия в королевстве». Во Франции епископ Маконский не оказал повиновения епископу Альбанскому, папскому легату. Григорий VII порицает его за это: «Если бы даже легат предписал тебе какую-нибудь необдуманную меру, чему мы не верим, ты должен был бы перенести это из уважения к апостольскому престолу». Но, облекая своих легатов обширными полномочиями, он вместе с тем предписывает им быть умеренными, проверяет их распоряжения, то есть в свою очередь наблюдает за теми, кому поручает надзор над христианским обществом.

Григорий VII явным образом нисколько не ограничил деятельности соборов и синодов; напротив, он видел в них одно из самых надежных орудий своей политики. Во время тех первосвященств, при которых он управлял церковью, синоды часто собирались в Риме. На них осуждали духовенство, преданное симонии и «прелюбодеянию»; иногда на них решались и вопросы догматического характера. В 1059 г., при Николае II, Римский синод осудил Беренгара, который в знаменитом споре с Ланфранком отверг догмат пресуществления и признал за евхаристией только символическое значение. Гильдебранду уже приходилось заниматься этим спором во время одной из его поездок во Францию и во время Турского собора. Сделавшись папой, он увеличил число этих собраний: часто он созывает один собор в год, в начале Великого поста, а иногда еще и второй — в день Всех Святых. Он желает, чтобы соборы были многолюдны; он пользуется ими, чтобы придать своим заявлениям и действиям больше торжественности. Но, в сущности, на этих собраниях действует, руководит ими и решает дела он один; епископы, окружающие его, присутствуют здесь не для того, чтобы рассуждать, но для того, чтобы слушать папу, вдохновляться его политикой и получать от него указания.

Доходы Святого престола. Без денег невозможно управлять: Григорий VII должен был позаботиться о том, чтобы увеличить и правильно организовать финансовые средства курии. Св. Петр с давних пор владел многочисленными поместьями. Папа, его наместник, уступал пользование ими за известный оброк (ценз). С другой стороны, как мелкие собственники отдавали себя и свое имущество под защиту могущественных сеньоров, так и церкви и монастыри с IX в. начали во множестве вступать под защиту св. Петра, то есть под покровительство папы. В силу подобного акта апостол часто становится высшим собственником церковных или монастырских земель, но при этом не может ни пользоваться, ни свободно распоряжаться ими. Однако монастырь (или церковь), освобождаясь от всякой человеческой власти и защищаемый против всяких покушений апостольским проклятием, выражает свою признательность за эту защиту ежегодной податью. Случается также, что патронат ограничивается простым покровительством, которое нисколько не влечет за собой права собственности, но может обуславливать платеж подати; эта форма часто встречается в Германии. В том или ином виде этот институт распространился во Франции, Бургундии, Германии и Италии. Григорий VII закрепил его: он видел в нем, с одной стороны, средство распространить свой авторитет, ослабить влияние епископов на монастыри, с тем чтобы более непосредственно подчинить последние Св. престолу; с другой стороны, подобный патронат представлял собой обильный источник доходов.

Откупщиками Римской церкви являются не только церковные учреждения, но и города, и сеньоры до королей включительно. В 1085 г. Петр, граф Субстантский и Мельгёйльский, уступает все свои земли в полную собственность Григорию VII и его преемникам, чтобы затем получить их обратно в качестве узуфрукта за ежегодную подать в одну унцию золота. Впрочем, это пользование не пожизненное; но наследники Петра должны будут платить ту же подать. Таким образом, папа становится, по справедливому выражению историка, «настоящим сюзереном, которому повинны оммажем и податью», и уступленное ему поместье приобретает характер феода. В 1059 г. Роберт Гюискар отдал Св. престолу и получил в лен свои владения в Южной Италии и свои будущие завоевания в Сицилии и обещал платить ежегодно подать в 12 денье за пару волов. В середине XI в. король Арагона Рамир предложил свое государство св. Петру за ежегодную подать. Впрочем, Григорий VII, основываясь без сомнения на ложном дарственном акте Константина, считал всю Испанию собственностью св. Петра. В ту же эпоху в числе лиц, плативших ценз Св. престолу, были короли польский, датский и английский и герцог Богемский. Димитрий, герцог Хорватии и Далмации, коронованный в короли папским легатом в 1076 г., обещал платить ежегодно 200 безант. Эти подати известны под названием денария св. Петра.

К этим доходам присоединялись другие; все они сосредоточивались в Латеранском дворце, в папской камере. Во время своего архидьяконства Гильдебранд был «экономом Римской церкви» и пытался преобразовать финансовое управление, упорядочить сбор податей. Сделавшись папой, он продолжал работать в этом направлении. Для каждого плательщика назначалось духовное лицо той области, которому и поручалось взимание подати.

Каноническое право. Этому правительству нужен был и свод законов. Он существовал уже до Григория VII и заключал в себе постановления соборов и указы пап. Из этих документов, частью подправленных, частью поддельных, составился в IX в. знаменитый сборник Ложных декреталий, о происхождении и цели которых так много спорили и которые, по новейшим исследованиям, были составлены, по-видимому, в Мансской церкви. Григорий VII пользовался ими, как и его современники, и нет никакого основания думать, что он подозревал их подложность; но он хотел иметь такой кодекс, который был бы лучше приноровлен к его политике. По его приказанию (как указывает заметка в одной рукописи XIII в.) Ансельм Луккский составил свою «Collectio Canonum» в 13 книгах, помеченную, правда, только 1087 г. Документы расположены здесь таким образом, чтобы резко обозначить абсолютную власть папы в церкви: первые две книги трактуют «о первенстве и превосходстве Римской церкви и о свободе апелляции к ней». При Григории же VII Феодот (Deusdedit), возведенный им в кардиналы, составил свою «Collectio Canonum», которую он посвятил Виктору III. Он написал это сочинение, как сказано в его предисловии, для того «чтобы уяснить тем, кто этого не знает, первенство Римской церкви, в силу которого она господствует над всем христианским миром». И он без смущения заявляет, что отцы Никейского собора «установили, чтобы соборы не созывались и епископы не были осуждаемы без ведома папы и чтобы все важные дела представлялись на его усмотрение». Если редакторы этих сборников и не сочиняют целиком новых документов, то они пользуются теми, которые были сфабрикованы до них; то там, то сям замена одного слова другим меняет смысл целой фразы, и папе оказывается приписанной власть, принадлежавшая в действительности соборам. Сам Григорий VII истолковывает тексты чрезвычайно свободно, чтобы подогнать их к своим теориям. Правда, его противники поступали точно так же.

Таким путем Григорий VII силился создать в церкви то, что можно назвать абсолютной монархией. Чтобы достигнуть этой цели, он не стремился произвести переворот в церкви: он выдавал себя за представителя древних традиций. Он не создал ни одного нового учреждения, как он сам часто заявляет об этом, но он непосредственно подчинил себе все те, которые уже существовали; он отметил их папской печатью. С этих пор местная жизнь церквей прекращается; епископы должны быть только послушными слугами Рима и чиновниками центральной администрации, которая стремится сама все регулировать, всем управлять. Ниже мы увидим, какие последствия имело для церкви это преобразование; но нельзя не признать величие замысла. Притом Григорий VII был искренен, и его политика, стремившаяся установить единство власти в христианском обществе, согласовывалась с воззрениями Средних веков.

Начало спора об инвеституре. Для того чтобы папа мог сделаться господином церкви, последнюю надо было освободить от всех уз, которые ставили ее в зависимость от светского общества: в ней не должна была действовать никакая другая власть, кроме папской. Требование этой независимости, предъявленное Григорием VII, неизбежно должно было вызвать столкновение с императором и королями, потому что епископы только тогда могли сделаться орудиями папы, когда переставали бы быть креатурами князей.

В то время, когда начинается борьба папства с Германской империей, положение Германии благоприятствует замыслам Григория VII. Генрих IV, похищенный у своей матери в 1062 г. архиепископом Кельнским Ганноном, подпадает под власть епископов, которые борются друг с другом за власть, но не умеют обращаться с нею и лишают ее популярности. Самым могущественным соперником Ганнона является архиепископ Бременский Адальберт, который энергично работал над восстановлением христианства в северных областях и при Генрихе III даже отказался от избрания в папы. Ему удалось в течение нескольких лет держать под своей опекой молодого императора; но светские и духовные князья соединились против него и на Трибурском сейме (1066) принудили его отказаться от власти. В марте 1065 г. Генрих IV достиг совершеннолетия. Никто не заботился о том, чтобы подготовить его к делам правления; он был умен, но вспыльчив, склонен к насилию и вел беспорядочный образ жизни. В 1069 г. он снова призвал к себе Адальберта Бременского. Намерения Генриха беспокоили Саксонию, которая ревниво оберегала свою независимость и всегда готова была считать ее в опасности. Враждебные действия уже начались, когда в марте 1072 г. умер Адальберт. Высокомерие Генриха окончательно раздражило саксонцев, как знать, так и простой народ; в 1073 г. Оттон Нордгеймский, герцог Баварский и саксонец по происхождению, поднял знамя восстания в Саксонии и Тюрингии. Была уже речь о том, чтобы выбрать другого императора, Рудольфа Швабского, и в это мгновение Генрих казался погибшим. Началась борьба, которая потом несколько раз возобновлялась и дала возможность папе бороться с Генрихом IV в самой Германии.

И вот Григорий VII становится папой. Избранный без участия германского императора, он сообщил ему о происшедшем и, по-видимому, просил его утвердить избрание. Ломбардские и немецкие епископы хотели, чтобы Генрих IV объявил выборы незаконными; он не решился на это, и 30 июня состоялось посвящение Григория VII. Его положение кажется в это время настолько же прочным, насколько положение Генриха IV — ненадежным. На юге Италии норманн Ричард Капуанский обещает ему свою помощь против всех; на севере Беатриче выдала свою дочь от первого мужа Матильду за сына своего второго мужа от его первого брака, и маркграфиня Матильда, владения которой охватывают Тоскану, Генуэзский залив и бассейн нижнего течения По, становится пылкой и неутомимой союзницей папы. Повсюду в христианском мире оживляется движение в пользу реформы, и сторонники ее работают под руководством Григория VII; повсюду начинается борьба против церковнослужителей, которые покупают у светских князей духовные звания и принимают от них не только инвеституру на бенефиции, принадлежащие епископствам и аббатствам, но и церковную инвеституру посохом и кольцом.

Разрыв между папой и императором неизбежен. Едва вступив на папский престол, еще до посвящения, Григорий VII в нескольких письмах заявил, что отнюдь не питает ненависти к Генриху, но что готов бороться за свободу церкви. Он пишет Беатриче и Матильде, что пошлет к императору легатов, чтобы вернуть его «любви Римской церкви». «Но, — прибавляет он, — если он не послушает нас, то мы предпочитаем, защищая истину, противиться ему ради его спасения до пролития нашей крови, чем погубить себя вместе с ним, сделавшись соучастником его неправедности». Император вначале, по-видимому, уступил: «Церковь и государство, — писал он папе в конце сентября 1073 г., — нуждаются во взаимной помощи, чтобы иметь возможность существовать и управляться в духе Христа». Он признавал, «что не всегда, как следовало, уважал законные права и честь церкви, но, просветленный божественной благодатью и возвращаясь к самому себе, он сознается в своих прежних грехах и ждет прощения от отеческой снисходительности папы». Далее он говорил о встрече, соборе немецких епископов, который занялся бы вопросом о преобразовании церкви.

Восстание саксонцев заставляло Генриха IV выжидать более удобного времени; но в то же время он должен был считаться с требованиями немецких епископов, которые отнюдь не соглашались допустить вмешательство папы в управление их церквей. Со своей стороны и Григорий VII не хотел довольствоваться неопределенными обещаниями. На Римском синоде в феврале 1075 г. он издал следующий декрет: «Если кто-нибудь впредь примет из рук светского лица епископство или аббатство, да не считается он епископом и да лишится он милости св. Петра и доступа в церковь. Если какой-нибудь император, король, герцог, маркиз, граф или вообще какая-нибудь светская власть или светское лицо притязает на право давать инвеституру епископам или кому бы то ни было из служителей церкви, он подлежит отлучению».

В это время обстоятельства изменились в пользу Генриха. После того как в феврале 1074 г. он принужден был подписать унизительный договор с саксонцами, который они же первые и нарушили, ему удалось в июне 1075 г. собрать сильную армию. При Гогенбурге на Унструте он одержал блестящую победу; осенью Саксония была усмирена: вожди восстания изъявили покорность. В Милане патары, вождь которых, Эрлембальд, захватил власть в городе, были побеждены противной партией (май 1075 г.), которая отдалась под покровительство императора. Старая партия антипапы Кадала подняла голову. В самом Риме духовенство, недовольное реформами Григория, соединилось с баронами и архиепископом-канцлером Гвибертом, приверженцем Генриха. Ободренный этими обстоятельствами, император посылает в Италию графа Эбергарда Нелленбургского для переговоров с врагами папы, пытается, хотя и тщетно, отвлечь от него норманнов, назначает нового епископа в Милан, чтобы подтвердить свое право давать инвеституру, наконец, отдает немецким священникам епископства Сполето и Фермо, принадлежавшие к Римскому церковному округу. На эти оскорбления Григорий отвечает 8 декабря: он упрекает короля в том, что последний своими поступками нарушает свои постоянные уверения в покорности; он напоминает ему, с какой готовностью он всегда шел навстречу переговорам, но требует, чтобы он прервал сношения с отлученными, чтобы уважал свободу церкви и исполнял постановления Римского синода, заседавшего в феврале этого года. Вместе с тем он изъявляет готовность продолжать переговоры.

В то время когда послы везли это письмо к германскому двору, куда они прибыли 1 января, в Риме, на Рождество, Григорий VII едва не сделался жертвой смелого покушения. Он совершал богослужение в церкви S. Maria Maggiore; глава феодальной партии Ченчьо с толпой своих приверженцев бросился на него и, окровавленного, увез и запер в своем укрепленном доме. Но Рим поднялся на защиту папы и освободил его. Участвовал ли Генрих IV в этом покушении? Ничто не доказывает этого; но со своей стороны, получив письмо от папы, он объявил, что Григорий VII посягает на его власть и жизнь и что он требует его в Рим под угрозой отлучения. Эта версия, искусно распространенная, была принята и современными немецкими летописцами, например, Ламбертом Герсфельдским, хотя она не соответствует самим выражениям папского письма. 24 января 1076 г. в Вормсе собрался созванный им сейм, на котором Григорий VII был объявлен недостойным папского сана. Вслед за этим сеймом Генрих IV пишет ему: «Генрих, король не по захвату, а по воле Божьей, Гильдебранду, теперь уже не папе, а лжемонаху. Христос призвал меня на царство, тогда как тебя он не призвал на священство… Ты напал на меня, царя-помазанника, который, по преданию св. отцов, не может быть судим никем, кроме Бога, и низвергнут ни по какой вине, разве вследствие измены вере… Преданный анафеме, осужденный приговором наших епископов, изыди, оставь захваченное тобой место, чтобы воссел на престол Св. Петра другой, который не скрывал бы насилия под покровом веры и возвещал бы истинное учение св. Петpa. Я, Генрих, король Божьей милостью, я говорю тебе вместе со всеми нашими епископами: “Изыди! Изыди!”»

Это письмо было вручено папе пармским священником Роландом 22 февраля на великом синоде, заседавшем в Латеранской церкви. На объявление войны Григорий VII ответил отлучением от церкви короля и его сообщников и, основываясь на своем праве распоряжаться коронами, лишил его престола: «Блаженный Петр, глава апостолов, — воскликнул он, — услышь, молю, раба твоего, которого ты воспитывал с детства и до этого дня спасал от руки нечестивых, ненавидящих меня за мою верность тебе. Ты — мой свидетель вместе с Матерью Божьей и блаженным Павлом в сонме святых, что Римская церковь призвала меня к власти против моей воли… Как твой представитель, я получил от Бога власть вязать и разрешать на небе и земле. Уверенный в этом, я ради чести и защиты твоей церкви, во имя всемогущего Бога, Отца и Сына и Святого Духа твоей властью лишаю короля Генриха, который с неслыханной дерзостью восстал против церкви твоей, управления Германией и Италией, разрешаю всех христиан от клятвы верности, которую они дали или дадут ему, и запрещаю всем служить ему как королю».

Генрих IV в Каноссе. Война была объявлена с обеих сторон. Генрих только тогда был бы в состоянии вести ее, если бы мог рассчитывать на немецких князей; но самые могущественные из них, Рудольф Швабский, герцог Каринтии Бергольд, Вельф Баварский, которых он раздражил и озлобил против себя, соединились с папой и его верным союзником в Германии, мецским епископом Германом. Им казалось, что благодаря победе над Саксонией могущество Генриха слишком возросло и могло грозить их интересам. Таким образом, когда Саксония снова возмутилась, Генрих оказался одиноким.

В сентябре 1076 г. Григорий VII в письме к епископам, князьям и всем правоверным Германии изложил план действий, которому намеревался следовать. Если Генрих хочет покориться, он должен доказать свою искренность и впредь относиться к церкви «не как к слуге, а как к госпоже»; если же он будет упорствовать, то пусть они выберут другого короля, которого папа утвердит. В октябре 1076 г. враги Генриха собрались в Трибуре, куда явились и папские послы. Император, находившийся неподалеку, в Оппенгейме, попытался вступить в переговоры. Он обещал управлять согласно желаниям князей, оставить им всю власть. Но они отказались слушать его, пока он не покорится папе, который — прибавляли они — обещал приехать в Германию и собрать великий сейм, где будет обсужден вопрос о положении государства и короля. Если Генрих до 22 февраля ближайшего года не будет прощен папой, то они будут считать его низложенным; до тех пор он должен жить в Шпейере и временно отказаться от управления. Генрих с виду покорился; он хотел выиграть время, чтобы поискать средства для борьбы с мятежными князьями.

Его положение было ужасно. В феврале 1077 г. в Аугсбурге должен был собраться съезд под председательством самого Григория VII; Генрих чувствовал, что если этот проект будет осуществлен, он погиб; итак, надо было силой или хитростью помешать приезду папы. В Германии он был бессилен, но ему сообщали, что Северная Италия стоит за него и ждет его с нетерпением. В конце декабря он внезапно покинул Шпейер в сопровождении своей жены Берты и малолетнего сына Конрада, проехал Бургундию и, несмотря на необыкновенно суровую зиму, на снег и препятствия всякого рода, перешел через Альпы при Мон-Сенисе и достиг Павии. Здесь вокруг него соединились ломбардские епископы и сеньоры — ожесточенные противники папы.

Однако Генрих покинул Германию не для того, чтобы начать борьбу, сомнительный исход которой страшил его. Прежде всего он хотел разорвать союз папы с немецкими князьями. Надо было торопиться: Григорий уехал из Рима и находился в Каноссе, в замке своей союзницы, а по словам его врагов — любовницы, графини Матильды. По желанию императора Матильда, приходившаяся ему родственницей, и клюнийский аббат Гуго, который был его крестным отцом и теперь сопровождал папу, употребляли все усилия, чтобы примирить обоих противников. Вдруг Генрих является в Каноссу. Удивленный Григорий отказывается принять его. Какие условия хотел он поставить Генриху? Если оба главных летописца, Бертольд из Рейхенау и Ламберт из Герсфельда, по этому вопросу расходятся, то, по крайней мере; в одном пункте они согласны: в течение трех дней, с 25 до 27 января, король принужден был босиком и не принимая пищи ожидать в снегу перед оградой, чтобы Григорий смилостивился и простил его. Наконец, на четвертый день папа допустил его к себе и снял с него отлучение; но он должен был предварительно дать клятву (текст ее сохранился) примириться с немецкими епископами и князьями в течение срока, который назначит папа, и согласно с его советами, и не препятствовать Григорию приехать в Германию, когда он того пожелает. В тот же день Григорий написал своим союзникам, извещая их о происшедшем; изобразив унижение короля, он прибавляет: «Все, окружавшие нас, ходатайствовали за него мольбами и слезами, удивляясь необычайной непреклонности нашего духа; некоторые восклицали даже, что мы обнаруживаем не строгость служителя церкви, а жестокость тирана».

По рассказу некоторых летописцев, Григорий отслужил обедню в присутствии Генриха. Когда гостия была освящена, он обратился к императору со следующими словами: «Уже давно я получаю от тебя и твоих приверженцев письма, в которых вы обвиняете меня, что я достиг первосвященства путем симонии и что и до, и после этого я осквернил свою жизнь преступлениями, которые по правилам церкви делают меня недостойным духовного звания… Вот тело Христово, которого я приобщусь; пусть всемогущий Господь, если я невинен, освободит меня от подозрения в проступках, в которых меня обвиняют; если же я виновен, да поразит он меня мгновенной смертью». И он предложил королю подвергнуться тому же испытанию, но последний в страхе уклонился. Не доказано, что этот драматический анекдот верен, но многие современники верили ему и видели в нем самоосуждение императора.

Таково было знаменитое покаяние Генриха в Каноссе; оно представляет собой самую блестящую победу, какую папство когда-либо одержало над светской властью. Папство, столько раз покорявшееся воле императоров, поднялось энергичным усилием, снова потребовало и, по-видимому, снова получило господство не только над душами, но и над телом. Идея единства, которую так лелеяли люди Средних веков, казалось, осуществилась в нем: римский епископ господствует над этой идеальной монархией, которая состоит из стольких разнородных государств и границы которой совпадают с границами самого христианства; он управляет ею; он притязает на право распоряжаться ее коронами, как церковными званиями, и низлагать нечестивых королей, как симонистов-епископов.

Григорий VII и короли. Именно в этот период, когда папа находится в апогее своей славы и могущества, надо изучать его отношения к другим христианским государям. Его политика остается все та же: как он заявляет на синоде 1080 г., он имеет в виду освободить церковь повсюду, отнять церковную инвеституру у королей, герцогов, маркизов и графов, так же как и у императора. Этому исключительному и деспотичному уму всякая власть вне церкви представляется незаконной. В одном из самых любопытных писем, где его мысли изложены с наибольшей обстоятельностью, — в письме к мецскому епископу Герману от 1081 г. — он пишет: «Кто не знает, что власть королей и князей была создана людьми, которые, не зная Бога и подстрекаемые дьяволом, посредством захвата, грабежей, вероломства, убийств и преступлений всякого рода достигли господства над подобными себе?» Обычно, когда полемический пыл не заставлял его доходить до крайностей, он признавал за королевской властью божественное происхождение, но лишь с условием ее подчинения церкви.

Этого подчинения он не встречал во Франции. Здесь, как и в Германии, королевская власть захватила в свои руки выборы епископов: она продает епископства и аббатства тому, кто больше заплатит, или раздает их своим приверженцам. При Филиппе I, современнике Григория VII, симония становится государственным учреждением, источником регулярного дохода для короля. Поэтому столкновения между ним и папой нередки. В 1073 г. Ландри, избранный в епископы Макона, принужден купить королевскую инвеституру. Григорий пишет одному из советников короля, шалонскому епископу Роклену, негодующее и грозное письмо: «Мы знаем из достоверных известий, что среди всех князей этого времени, которые по гнусной алчности продали и ограбили, попрали ногами и повергли в рабство церковь Божью, свою мать, которой, по велениям Господа, должны были бы оказывать уважение и почет, Филипп, король франков, притеснял галльские церкви настолько, что своими отвратительными преступлениями превзошел всех остальных… Необходимо, чтобы он, отказавшись от отвратительных прибылей симонии, позволил ставить на священство людей, достойных этого, или чтобы французы, пораженные мечом всеобщей анафемы, отказались впредь повиноваться ему, если не предпочитают оставить христианскую веру». В том же году собравшийся в Париже синод отказался принять папские декреты против брака священников. С другой стороны, король обирал итальянских и других чужеземных купцов, которые приезжали во Францию. В письмах к реймсскому архиепископу Манассии в сентябре и декабре 1074 г., Григорий повторяет свои угрозы; он изображает Францию запятнанной всевозможными преступлениями и вину в них приписывает Филиппу, «которого следует называть не королем, а тираном, который оскверняет свою жизнь проступками и злодеяниями и, неспособный управлять, не только не отвлекает народ от зла по недостатку авторитета, но толкает его на дурной путь примером своего поведения и своих страстей». Он называет его «хищным волком» и требует, чтобы епископы и высшие сеньоры указали ему на его беззакония и убедили исправиться. «Если он откажется, — писал он в ноябре Вильгельму, графу Пуатье, — мы созовем синод в Риме и лишим его исповеди и причастия святой церкви, его и всякого, кто будет оказывать ему почет и повиновение, следуемые королю; и это отлучение будет ежедневно подтверждаться с кафедры Святого Петра».

Неизвестно, чем кончилось это резкое столкновение. Из одного письма Григория VII к королю от декабря 1080 г. можно заключить, что Филипп I умилостивил его извинениями и обещаниями, которые, разумеется, нисколько не изменили его поведения. Спор из-за инвеституры не имел во Франции ни того характера, ни тех последствий, как в Германии. Как бы беззаконно ни было в глазах Григория VII вмешательство капетингского короля в дела церкви, этот соперник был для него далеко не так опасен, как германский император. Со стороны империи папству приходилось не только защищать свободу церкви: добившись или не добившись ее, оно должно было мстить за прежние унижения; кроме того, ему приходилось охранять свою политическую независимость в Италии. Что же касается Франции, то еще не настало время, когда королевская власть будет держать папство в покорности, а потом в рабстве, и Григорий VII не мог предвидеть такой опасности. Притом нашел ли бы он средства, чтобы бороться с Филиппом I в его собственном королевстве, как боролся с Генрихом IV в Германии? Во всяком случае, большинство французского духовенства было на стороне короля. Даже образованные и умные люди не могли понять, почему папа придавал такое большое значение форме инвеституры: «Какая важность, — писал Ив Шартрский папскому легату Гуго де Дье, — передается ли епископство посредством руки, движением головы, словом или вручением посоха? Важно то, что короли не могут передавать ничего духовного».

Если Филипп I не хотел уступить папе, когда последний, по выражению летописца, «хотел отнять у него епископства его королевства», то еще менее он был расположен допустить вмешательство папской власти в свою политику, когда Григорий VII вздумал запретить ему воевать с новым королем Англии, Вильгельмом Завоевателем, который пользовался покровительством Св. престола. Когда Вильгельм, предъявляя свои права на английскую корону, обвинил Гарольда в клятвопреступлении, он предложил передать дело на суд папы. Защитником его интересов выступил тогда Гильдебранд. «Ты не забыл, — писал он ему в 1080 г., — что еще до моего вступления на папский престол я доказал тебе мое искреннее расположение. Ты помнишь, как я старался для тебя, сколько употребил труда, чтобы помочь тебе получить корону. Эти усилия навлекли на меня неудовольствие некоторых из моих братьев (то есть кардиналов); они упрекали меня, что я поддерживаю предприятие, которое должно повлечь за собой гибель стольких людей». И он прибавляет, что сделал это только вследствие уверенности в том, что Вильгельм будет преданным слугой церкви. Александр II отлучил Гарольда и послал нормандскому герцогу освященное знамя и реликвию св. Петра; после победы Вильгельм в знак благодарности прислал папе богатые подарки. Письма, которыми Григорий VII обменялся с Вильгельмом в начале своего правления, показывают, что в это время между ними еще существовали дружественные отношения; но когда Григорий VII потребовал, чтобы нормандский король торжественно признал свою покорность Святому престолу (между 1078 и 1080 гг.), Вильгельм отказался. Он готов был платить Риму лепту св. Петра, но не хотел признать себя вассалом: «Я никогда не хотел изъявлять покорности, — писал он, — и не хочу этого теперь». С этих пор он употребляет все усилия, чтобы устранить прямое влияние папы на английское духовенство. «Он не допускал, — говорит один летописец, — чтобы кто-нибудь признавал законного первосвященника города Рима главой апостольской церкви, прежде чем он сам не признает его, или чтобы получали письма от него, прежде чем он прочитает их». Позже Григорий VII снова писал ему в примирительном тоне, но в борьбе между папой и императором Вильгельм остается нейтральным.

Норманны Южной Италии также не всегда повинуются советам папы. Как известно, в 1016 г. 40 норманнских паломников, возвращаясь из Святой земли и проходя через Салерно, помогли герцогу Ваймару отразить сарацинов. Их вознаградили; вернувшись домой, они рассказали своим соотечественникам о богатствах страны, о выгодных предприятиях, какие можно сделать там, вмешавшись в войны греков, ломбардцев и арабов; вскоре Южная Италия наполнилась норманнами, пришедшими искать счастья. Эти наемники готовы служить всякому, кто им заплатит, исключая арабов, и так как они — отличные воины, то их охотно берут на службу. Около 1040 г. три сына Танкреда Готвильского, Вильгельм Железная Рука, Дрого и Гумфрид возмутили Апулию, разбили греков и в 1043 г. в Мельфи поделили между собой страну. Вильгельм Железная Рука принял титул «норманнского графа Апулии». Победив Льва IX, который хотел прогнать их из Италии, они принудили его благословить их; в 1059 г. они сделались союзниками и вассалами папы. Во главе их стоит в это время младший сын Танкреда Готвильского, Роберт Гюискар, то есть хитрый; около 1047 г. он прибыл к старшим братьям, а в 1057-м сделался графом Апулии. Ему помогает последний сын Танкреда, Рожер, который также около этого времени является в Италию, чтобы получить свою долю добычи.

На окраине христианского мира, в Испании, где продолжается борьба между христианами и сарацинами, Григорий VII старается положить основание влиянию папства. Он посылает туда легатов, уполномоченных произвести реформу церкви, поздравляет короля Арагона, Санчо с принятием римской литургии, убеждает короля Леона — Альфонса и короля Кастилии — Санчо последовать этому примеру, но в то же время пытается распространить на эту страну и светскую власть Св. престола. Граф Руси получает в лен от Св. престола взамен годовой дани все земли, какие он завоюет у арабов. Тотчас по своем избрании, в апреле 1073 г., Григорий VII пишет сеньорам, которые отправляются в Испанию искать счастья: «Вы должны знать, что королевство Испанское издревле принадлежало св. Петру и что и теперь, хотя оно давно занято язычниками, оно не может принадлежать на законном основании никому другому, кроме апостольского престола». И извещая их о пожаловании лена графу Руси, он запрещает им вступать в Испанию иначе, как при условии, что они присоединятся к последнему и признают права св. Петра.

На другой окраине Европы он вмешивается в распрю между герцогом Богемским Вратиславом и братом его Яромиром. В Венгрии он порицает короля Соломона за то, что в борьбе со своим соперником Гейзой II он обратился за помощью к Генриху IV и признал себя его вассалом. «Королевство венгерское, — пишет он ему в 1074 г., — принадлежит Св. престолу. Король Стефан отдал его блаженному Петру со всеми своими правами и со всей своей властью. Когда блаженной памяти император Генрих завоевал его во имя св. Петра, он прислал в Рим, ко гробу апостола, королевские инсигнии». Далмация признала себя подвластной греческому императору: Григорий VII посылает туда легатов с поручением отклонить их от этого, и хорватский король Звонимир присягает на верность папе (1076 г.). В Польше папа отлучает от церкви Болеслава II, виновного в убийстве краковского епископа Станислава. В Руси он вручает власть «по праву св. Петра» претенденту на киевский престол Изяславу, который признал себя вассалом Св. престола.

Таким образом, во всей Европе Григорий VII выступает одновременно и духовным главой, и государем. По-видимому, он мечтал даже о расширении границ этой христианской монархии, которую он с такой энергией подчинял своей власти. В 1071 г. турки-сельджуки разбили греческого императора Романа Диогена при Манцикерте в Азии; его преемник, Михаил VII Дука, вступил в сношения с папой; без сомнения, он просил помощи. В шести письмах, которые все помечены 1074 г., Григорий VII говорит о необходимости помочь Константинополю; в декабре он даже извещает Генриха IV, что готов лично отправиться на помощь грекам и на освобождение Святого Гроба; он взывает ко всем, кто хотел бы стать на защиту веры.

Большая часть историков видели в этих документах полный план Крестового похода. Но те два современных ученых, которые с наибольшей эрудицией и осторожностью исследовали этот вопрос, Зибель и Риан, держатся иного взгляда. Они видят здесь только «мимолетный проблеск идеи», а не зрелый план экспедиции, имеющей целью освобождение святых мест. Как бы мы ни смотрели на этот вопрос, нельзя отрицать, что Григорий VII интересовался судьбами христианского Востока. Стремиться к религиозному примирению с греческой империей, доставлять ей новые силы для борьбы с турками — это была, без сомнения, более мудрая политика, чем та, которой впоследствии руководились вожди большей части Крестовых походов.

Возобновление распри между Григорием VII и Генрихом IV. Генрих IV в Каноссе склонил голову перед папой, но это тяжкое унижение не принесло ему ни одной из тех выгод, на которые он рассчитывал. Верный своему союзу с немецкими князьями, Григорий VII отказался вести переговоры без них. С другой стороны, враги папы в Северной Италии были возмущены поведением короля: они видели в этом примирении измену. По известию Ламберта Герсфельдского, они требовали, чтобы он отрекся от престола и чтобы королем был провозглашен его сын, хотя и малолетний. Последнего они хотели привести в Рим, где должен был быть выбран новый папа и отменены декреты Григория VII. Чтобы снова привлечь их на свою сторону, Генрих IV принужден был возобновить борьбу. В феврале 1077 г. герцоги Рудольф, Бертольд и Вельф, архиепископы Майнца, Вюрцбурга и Меца собрались на сейм в Форхгейме. На приглашение папы отправиться туда король ответил, что его удерживают дела в Италии.

На этом съезде в марте союзники Григория VII избрали в короли Рудольфа Швабского; он был помазан на царство в Майнце. Правда, новый король должен был принять условия своих избирателей, которые вовсе не имели в виду создать новую династию; взамен принципа наследственности, на котором настаивал Генрих IV, они ввели избирательное начало. Притом избранный саксонцами и швабами Рудольф далеко не мог рассчитывать на покорность всей Германии. Рейнские города, в которые он пытался вступить, были против него; в Майнце он был принят недружелюбно, Вормс отказался впустить его, и даже прежние союзники покинули его. Напротив, Генрих снова укрепился в Северной Италии. Когда он явился в Германию, у него тотчас нашлись приверженцы в Баварии, Богемии, Каринтии и Бургундии. Большая часть городов была за него. В Регенсбурге под его началом собралось 12-тысячное войско, в то время как Рудольф принужден был удалиться в Саксонию, где находился центр восстания. На сейме, который Генрих созвал в Ульме в мае 1077 г., Рудольф, Вельф и Бертольд были осуждены и объявлены лишенными своих владений.

Вначале Григорий, по-видимому, колебался, чью сторону принять. Он говорил, что хочет отправиться в Германию, чтобы разобрать спор между обоими соперниками; если в ноябре его легаты в Госларе возобновили отлучение над Генрихом, то это произошло без его ведома. Наконец в марте 1080 г. он решился на синоде объявить Генриха лишенным власти и королевского звания. «Покажите теперь всему миру, — восклицал он, обращаясь к св. Петру и Павлу, — что как на небе вы имеете власть вязать и разрешать, так и на земле вы можете отнимать у недостойных и отдавать достойным империи, королевства, княжества, герцогства, маркграфства, графства и всякую землю»[56].

В это время война в Германии достигла крайнего напряжения. В августе 1078 г. при Мельрихштадте, между Мейнингеном и Киссингеном, произошло сражение, оставшееся нерешенным. В январе 1080 г. Рудольф одержал победу при Мюльгаузене, и именно эта победа, по-видимому, побудила папу высказаться за него; но в октябре при сражении неподалеку от берега Эльстера Рудольф был тяжело ранен и вскоре умер. Положение папы было поколеблено в ту самую минуту, когда он готовился торжествовать. В августе следующего года саксонцы и швабы, руководимые Вельфом, провозгласили в Оксенфурте нового короля, Германа Люксембургского, но последний был совершенно бессилен. Поэтому в июне 1080 г. Григорий счел благоразумным снова сблизиться с норманнами, с которыми он был не в ладах. На встрече в Аквино он снял с Роберта Гюискара отлучение, которое раньше наложил на него, и снова дал ему в лен Апулию и Калабрию, взамен чего Роберт обязался защищать Римскую церковь от ее врагов. Современники утверждают даже, что папа обещал ему императорскую корону. Но Роберт был в это время ненадежным союзником; он отдал свою дочь за сына греческого императора Михаила VII и теперь, когда последний был низложен, старался возвратить ему престол, так что вся его политика была обращена фронтом к Востоку.

Генрих IV в Риме; смерть Григория VII. Итак, к концу 1080 г. Генрих снова взял верх как в Германии, так и в Италии. Возвращая Григорию VII все удары, которые тот нанес ему, он хотел создать и антипапу, так же как и ему самому противопоставляли антикоролей. Уже на Пасхе 1080 г. епископы, собравшись в Бамберге, объявили, что не признают Григория папой; в июне на синоде в Бриксене в присутствии короля 30 епископов объявили Григория низложенным и провозгласили папой архиепископа Равеннского Гвиберта, который принял имя Климента III. В следующем году (май 1081 г.) Генрих явился под стенами Рима; потерпев неудачу, он вернулся в 1082 г., но так как взять город штурмом ему не удалось, то он занял Тиволи. Здесь он водворил своего папу. В июне 1083 г. он взял citta Leonina и, наконец, в 1084 г. вступил в Рим. Заняв Латеранскую церковь, он велел посвятить в ней на папство Климента III, а 31 марта сам короновался императором.

Римляне, которые так долго оставались верны Григорию VII, покинули его. Осажденный в замке Св. ангела, он обратился с убедительным воззванием к Роберту Гюискару, и последний, сознавая опасность, которая грозила ему самому в случае поражения Григория, явился в мае с 30 тысячами пехотинцев и 6 тысячами всадников; в этой армии, прибывшей на помощь Римской церкви, было несколько отрядов сицилийских сарацин. При приближении Роберта Генрих, чувствуя себя не в силах одолеть такое многочисленное войско, оставил город. Римляне пытались защищаться, но через четыре дня норманнскому герцогу удалось благодаря измене проникнуть в город. Отданный на произвол норманнских, итальянских и сарацинских полчищ, Рим подвергся всем ужасам резни, насилий и пожаров. Целые кварталы исчезли, и еще теперь в некоторых местах, особенно между Латераном и Колизеем, развалины зданий, разрушенных солдатами Роберта Гюискара, образуют глубокий пласт. Тысячи римлян были проданы в рабство. Григорий больше не мог оставаться в этом городе, опустошенном и обезлюдевшем из-за него. Он последовал за Робертом Гюискаром в Салерно; здесь он созвал синод и повторил анафему на Генриха IV, Климента III и их приверженцев. В сентябре 1084 г. Роберт Гюискар предпринял поход против Восточной империи, а в июле 1085-го он умер на Корфу. Между тем Григорий заболел. Когда кардиналы напоминали ему о великих делах, которые он совершил, он отвечал им: «Я не придаю никакого значения моим трудам; единственное, что внушает мне надежду, это то, что я всегда хранил завет Господа и ненавидел беззаконие, и вот почему я умираю в изгнании»[57]. Своим преемником он назначил аббата Монте-Кассино, Дезидерия. Тем, которые спрашивали его, оставляет ли он в силе свои проклятия, он отвечал, что отпускает грех всем, кроме Генриха, Гвиберта и их главных приверженцев. Он умер 25 мая 1085 г. и был погребен в Салерно, в церкви Св. Матвея, где прах его лежит и до сих пор.

Григорий VII изнемог в борьбе. Самое упорство его неукротимого характера было одной из главных причин его неудачи. Беспрестанно показывая, как далеко простирались притязания папства по отношению к светской власти, он тем самым давал чувствовать их опасность; стремясь во что бы то ни стало унизить Генриха IV, он вызвал реакцию в пользу последнего. Духовный меч, который был в его распоряжении, имеет свойство тем скорее притупляться, чем сильнее им разят; потрясение, вызванное отлучением Генриха IV, было сильно, но непродолжительно. Что же касается светского оружия папы, то оно было еще гораздо слабее. Григорий VII, притязавший на господство во всем христианском мире, был государем без войска, а союзники, на которых он думал опереться, — все, кроме Матильды, поддерживали папскую политику лишь в меру собственных интересов: саксонцы и немецкие князья извлекали выгоду из нее, не принимая ее принципов, а норманны видели в ней только новой повод к наживе.

В области мысли сама смелость его притязаний и поступков привела к тому, что явились множество теоретиков, исследовавших относительные права той и другой власти. Эти исследования составляют одну из важнейших страниц в истории политических взглядов и споров Средневековья. Сам Григорий писал целые трактаты, как, например, то пространное письмо к мецскому епископу Герману, где он подтверждает всемогущество папской власти ссылками на Священное Писание, сочинения Отцов Церкви, декреталии пап, исторические события, вроде того, как Амвросий останавливает Феодосия у дверей церкви или Захария вручает Пипину королевскую власть. Со своей стороны защитники прав императора также не обнаруживали недостатка ни в смелости, ни в эрудиции. «Это новое явление, невиданное в прежние века, — писал верденский епископ Дитрих, — что папы думают так легко распоряжаться царствами». Немецкий епископ Вальтрам в своем трактате «De unitate ecclesiae conservanda» («О необходимости сохранить единство церкви») сопоставляет и истолковывает тексты из сочинений Св. Отцов, чтобы доказать, что власть над царствами принадлежит одному Богу, а не папам. Итальянский юрист Петр Красе в письме к Генриху IV объявляет приговор папы незаконным, противным принципу наследственности императорской власти. Так с неизвестной до сих пор горячностью был начат спор, который затем в течение нескольких веков будет волновать общество.

Последние годы Генриха IV. Спор об инвеституре не прекратился со смертью Григория VII; сам Генрих еще далеко не восторжествовал над своими врагами. В то время как монтекассинский аббат Дезидерий становится папой под именем Виктора II, Генрих старается упрочить свою власть в Германии и борется со своим соперником, Германом Люксембургским. Его преследуют неудачи, при Блейхфельде (август 1086 г.) он терпит даже поражение. Если смерть Германа в 1088 г. увеличила его шансы на успех, то, напротив, Виктора, отличавшегося кротким характером, сменил в марте 1088 г. энергичный папа Гуго, епископ Остии, некогда настоятель Клюни, который заявил, что принимает все планы и постановления Григория VII. Урбан II был искусным политиком. Благодаря своему союзу с Рожером, сыном Роберта Гюискара, он вступил в Рим, занятый антипапой Гвибертом (ноябрь 1088 г.), однако принужден был снова покинуть его. Первые годы своего правления он провел преимущественно на юге Италии, и можно думать, что именно здесь родилась в нем мысль о Крестовом походе. Между тем он искусно успел сплотить врагов императора в Италии и Германии: маркграфиня Матильда, несмотря на то что ей уже за 40 лет, выходит замуж за 19-летнего юношу, сына страшного Вельфа Баварского (1089). Тщетно Генрих IV предпринимает поход в Северную Италию, овладевает после долгой осады Мантуей, берет один за другим города Матильды (1090); в ту минуту, когда его успех кажется уже обеспеченным, его вторая жена, русская княжна Евпраксия, переменившая свое имя на Аделаиду, покидает его и бесчестит своими наветами; его сын Конрад, которого он провозгласил королем Италии, переходит на сторону врагов (1093). Признанный первой ломбардской лигой, в которую вошли Милан, Кремона, Лоди и Пьяченца, коронованный в Монце архиепископом Миланским, Конрад присягает в верности папе. На соборе в Пьяченце (март 1095 г.) Урбан II господствует как победитель среди необыкновенного стечения духовных и светских лиц. Уже борьба против императорской власти не поглощает его мыслей и деятельности: он проповедует Крестовый поход, который и был решен в следующем году на Клермонском соборе.

Итак, Генрих IV видел, как христианское общество соединялось под руководством папы. Его антипапа Климент III умер в 1100 г.[58], в то время как Урбана II, скончавшегося в июле 1099 г., сменил Пасхалий II, сторонник политики своего предшественника. Наконец, чтобы довершить его гибель, его второй сын Генрих, которого он, низложив Конрада, короновал в Ахене, в свою очередь изменил ему (декабрь 1104 г.) и признал себя вассалом папы. В Кобленце Генрих IV на коленях умоляет своего сына; несмотря на данные ему обещания, его заключают в тюрьму; он отрекается от престола; в Ингельгейме в присутствии папского легата он признает незаконным все свои притязания и постановления. Наконец, после последней попытки вернуть себе власть, он умирает в Люттихе 7 августа 1106 г. Только в 1111 г. его останки, над которыми тяготело проклятие, могли быть преданы погребению по церковному обряду. Таким образом, в этом страшном поединке перевес склонялся то на сторону императора, то на сторону папы. Внутри Германии Генрих IV в промежутках борьбы старался водворить порядок. Он опирался на народ, и его царствование представляет в истории городов эпоху расцвета и благосостояния.

Генрих V и Пасхалий II. Генрих V был провозглашен королем; но преступный сын, отравивший своим восстанием и вероломством последние дни отца, не мог быть верным слугой папства. Он воспользовался помощью папы, чтобы захватить власть, но когда это удалось ему, он обратился против папы. Во время собора, созванного в Труа Пасхалием II (1107), представители Генриха V при свидании с папой в Шалоне-на-Марне, опираясь на апокрифическую привилегию Адриана I, потребовали для императора «власть ставить епископов, данную некогда Карлу Великому», то есть инвеституру посохом и кольцом. Папа отказал, и императорские послы ответили: «Не здесь, а в Риме меч решит этот спор». Итак, после стольких войн, смут и измен вопрос снова оказался открытым.

Судьба благоприятствовала Генриху. После двухлетней войны с Венгрией, Польшей и Богемией (1108–1110) он отправился в Италию, ведя с собой многочисленную армию. Впрочем, он позаботился, по словам Оттона Фрейзингенского, «запастись учеными людьми, которые были бы готовы оправдать кого угодно». Ломбардские города, за исключением Милана, покорились императору. Сама графиня Матильда не решилась сопротивляться. В начале 1111 г. Генрих через Флоренцию двинулся к Риму. В Сутри его встретили послы Пасхалия II, которые заявили, что папа готов отказаться от всех феодальных имуществ и привилегий, приобретенных церквами в течение веков, — «от герцогств, маркграфств, графств, от права назначать защитников церквей, от права чеканки и других регалий»; взамен он требовал свободы церковных выборов и отмены светской инвеституры. Будучи не в силах отстоять свои права оружием, папа хотел спасти независимость церкви ценой ее мирского достояния. Генрих V принял эти условия, которые и были утверждены официальным актом. 12 февраля он вступил в Рим и в храме Св. Петра начался обряд императорского коронования, причем двери храма охранялись немецкими рыцарями. Но как только был прочитан договор, заключаемый между обеими сторонами, поднялся невообразимый шум. Епископы и аббаты не соглашались признать уступки, которые делал папа, то есть лишиться своих поместий и феодальных прав; со своей стороны, князья и сеньоры также не соглашались отказаться от церковных угодий, которыми они владели. Обряд венчания был прерван; в церкви произошла свалка, и король овладел папой и кардиналами. Тщетно римское население на следующий день пыталось освободить их; Генрих V отразил римлян и отослал своих пленников в Альбано; здесь он в притворном раскаянии просил прощения у Пасхалия, но в то же время заставил папу признать за ним права его предшественников: «Король в своем королевстве будет давать инвеституру посохом и кольцом епископам и аббатам, избранным свободно и без симонии; затем они будут получать церковное посвящение от архиепископа своей епархии. Кандидат, который будет избран духовенством и народом без согласия короля, может быть посвящен не прежде, как по получении королевской инвеституры; что касается раздоров, которые часто возникают при выборах, то они должны быть усмиряемы королевской властью». 13 апреля Генрих V был наконец коронован в храме Св. Петра. Какая месть за Каноссу! И как бы для того чтобы подчеркнуть смысл своей победы, Генрих V по возвращении в Германию в августе торжественно предал земле в Шпейере останки своего отлученного от церкви отца.

1111 г. представляет апогей могущества Генриха V. Оттон Фрейзингенский изображает его полновластным господином империи, «в которой все смиренно несут иго покорности», грозой соседних народов. Однако если победа над папством и произвела то глубокое впечатление, о котором говорит немецкий летописец, она все-таки была недолговечна. Церковь не приняла условий, на которые согласился папа. Римское духовенство упрекало его в том, «что он, вопреки правилам церкви, возложил императорскую корону на короля Генриха, тирана — разрушителя государства и церквей, и дал ему нечестивую привилегию». На Латеранском соборе в марте 1112 г. Пасхалий сделал следующее торжественное заявление: «Я принимаю декреты моего учителя Григория и Урбана блаженной памяти: я отдаю то, что они отдали, утверждаю то, что они утвердили, и проклинаю то, что они прокляли». Затем ангулемский епископ Жерар, с согласия папы и синода, прочитал следующее заявление: «Мы все, собравшиеся на этом священном синоде, проклинаем привилегию, которую король Генрих силой исторг у папы Пасхалия и которая есть не привилегия, а злоупотребление (non privilegium, sed pravilegium), и объявляем ее недействительной, ибо она требует, чтобы избранный кандидат не прежде получал церковное посвящение, как по принятии инвеституры от короля». Когда папство обнаружило слабость, сама церковь, преобразованная Григорием VII и проникшаяся его духом, напомнила папе о его обязанностях.

В самой Германии архиепископ Майнцский Адальберт, бывший до сих пор правой рукой императора, замышляет заговор против него и попадает в тюрьму (1112). В Саксонии вспыхивает новое восстание (1113), но Генрих V усмиряет его. В 1114 г. он торжественно празднует в Майнце свой брак с Матильдой, дочерью английского короля Генриха I; но на этом самом празднестве, на котором он хотел показать свое могущество, собравшиеся здесь князья и сеньоры снова затевают интриги. Арест и заточение Людовика Тюрингского, участвовавшего в саксонском восстании, окончательно выводят их из себя. В то время когда Генрих V готовится к походу против Фрисландии, которая отказывается платить свою ежегодную дань, возмущается под руководством своего архиепископа Кельн, и его примеру следуют Лотарингия и Вестфалия. Генрих V терпит неудачу при осаде Кельна (1114); Саксония снова поднимается под предводительством своего герцога Лотаря, и император разбит при Вельфсгольце (1115). Римский легат — кардинал Дитрих объезжает страну, оглашая постановления Латеранского собора и анафему, произнесенную над Генрихом. В самом Майнце, куда император созвал князей на съезд, граждане осаждают его дворец и принуждают освободить их архиепископа Адальберта (1115).

Однако положение дел в Италии, по-видимому, должно вознаградить его за неудачи в Германии. Маркграфиня Матильда умирает, завещав свои обширные владения Св. престолу; но приверженцы Генриха V приглашают его вступить во владение наследством (1115). Таким образом, возникает новый конфликт между империей и папством, который тянется много лет. Если Матильда могла свободно распоряжаться своим аллодиальным имуществом, то кто дал ей право завещать феоды, которые она держала от империи? В 1116 г. Генрих является в Италию и занимает владения Матильды. Несмотря на близость императора, Пасхалий II настаивает на своих заявлениях. На новом синоде в Латеране (1116) он признает, что дурно действовал в 1111 г., и сам проклинает ту привилегию, которую тогда даровал императору. Феодальное восстание, поднятое сыном городского префекта Петром, которому он не хотел передать отцовского звания, заставляет его покинуть Рим. Мятежники призывают Генриха, который 2 июня 1116 г. венчает здесь на царство свою жену Матильду. Но этот успех не имел последствий.

Вормсский конкордат. После смерти Пасхалия II (январь 1118 г.) папой был избран монтекассинский монах Иоанн из Гаэты, принявший имя Геласия И. Императорская партия под предводительством Ченчьо Франджипани напала на Геласия и бросила его в темницу, но принуждена была освободить. Генрих V вступил в Рим, откуда Геласий II бежал. Потеряв надежду свергнуть папу, он выбрал антипапой старого епископа Браги — Бурдина, который принял имя Григория VIII. Но и эта мера не помогла: антипапы имеют еще меньше влияния, чем антикороли. Разве сам Генрих V в 1111 г. не принес в жертву Пасхалию II антипапу Сильвестра IV? Геласий апеллировал на императора к христианскому миру. Бежав в Бургундию, он созвал синод в Вьенне (январь 1119 г.) и сам председательствовал на нем. Спустя несколько дней он умер в Клюни; но его преемник, вьеннский архиепископ Гвидо, принявший имя Каликста II, был давно известен как один из самых страстных противников Генриха V.

Наконец, после новой попытки борьбы, император решился уступить. На съезде в Вюрцбурге в 1121 г., он заключил мир с Адальбертом Майнцским и немецкими князьями. С папой, вступившим в Рим, соглашение состоялось на сейме в Вормсе (сентябрь 1122 г.). Обе стороны приняли на себя взаимные обязательства. «Я, Генрих, предоставляю Господу, святым апостолам Петру и Павлу и святой католической церкви всякую инвеституру посохом и кольцом; я соглашаюсь, чтобы во всех церквах моего королевства и империи выборы совершались согласно уставу церкви и посвящение было свободно. Что касается поместий и регалий св. Петра, отобранных со времени возникновения этого спора при моем отце и при мне, то я возвращаю те из них, которые находятся в моем владении, и буду содействовать папе вернуть те, которыми теперь владеют другие. Во всех случаях, когда Римская церковь будет требовать моей помощи, я буду ей верным союзником». — «Я, Каликст, признаю, что выборы германских епископов и аббатов, зависящих от королевства, должны совершаться в твоем присутствии, без симонии и насилия, с тем чтобы в случае разногласия ты по совету и с согласия архиепископа и его викариев утвердил и поддержал самого достойного из кандидатов. Избранный должен получать от тебя через принятие скипетра владения и регалии без лихоимства, исключая те, которые будут признаны собственностью Римской церкви, и исполнять по отношению к тебе свои законные обязательства. Во всех частях империи посвященный в епископы или аббаты должен получать регалии через скипетр в течение шестимесячного срока и должен исполнять вытекающие отсюда обязанности. Я чистосердечно даю мир тебе и тем, кто были твоими приверженцами в течение этого спора». Это был ненадежный мир, потому что его условия не были точно сформулированы и могли дать повод к новым столкновениям.

Последние годы Генриха V. Несмотря на все эти уступки, последние годы Генриха V не принесли ему ни спокойствия, ни счастья. Когда он в союзе со своим тестем Генрихом I Английским предпринял поход против Капетинга Людовика VI, Франция выставила против него огромную армию, и лишь немногие сеньоры отозвались на его призыв. Дойдя до Меца, он отказался от своего предприятия. «Немцы, — говорит по этому поводу летописец Экгарт, — неохотно нападают на чужие народы». Этой сомнительной похвалой он, без сомнения, хочет дать понять, что они предпочитают междоусобные войны. Действительно, он прибавляет: «В это время, сначала в Саксонии, а затем почти во всей Германии, внешние войны прекратились и стала свирепствовать буря внутренних междоусобий. Повсюду развелись под именами рыцарей грабители, опустошавшие церковные поместья и поля и грабившие крестьян». Генрих V умер в Утрехте 23 мая 1125 г. Изменник по отношению к отцу, жестокий и честолюбивый, он потерпел неудачу во всех своих предприятиях. Результатом его деятельности было то, что императорская власть была сужена, королевский авторитет ослаблен, Германия полна раздоров и междоусобий. Благодаря борьбе между папством и империей феодальная партия чрезвычайно усилилась. Сеньоры все более смотрели на себя как на независимых государей и забывали различие между своими аллодиальными владениями и феодами, которые они держали от короля; графства, вместо того чтобы быть частями государства, все более обращались в маленькие державы, и фамилии, которым они принадлежали, получали характер настоящих династий. Еще выше — князья привыкали жертвовать интересами королевской власти ради собственных выгод. Что касается класса свободных людей, то он держится еще только в городах. Если германский король слаб, то император еще слабее. В Италии — на юге — все расширяется и усиливается норманнское государство; на севере — города, в которых развиваются муниципальные учреждения, уже доказали, поддержав восстание Конрада, какой опасностью грозит союз между ними. В Бургундии авторитет императора лишь номинален; на севере и востоке славянские государства, Венгрия, Дания, Скандинавия почти совершенно освободились от германского влияния. В 1086 г. Генрих IV сделал роковую ошибку, даровав богемскому герцогу Вратиславу титул короля Богемии и Польши.

Торжество папства. Итак, этот первый период борьбы между церковью и империей окончился победой папства. Правда, оно не достигло всего, чего требовал честолюбивый Григорий VII. Сам вопрос об инвеституре был разрешен в двусмысленных выражениях, имевших целью пощадить самолюбие императора; несмотря на то что был признан принцип свободы церковных выборов, вмешательство императора не было окончательно устранено и епископы и аббаты не освобождены от всякой связи с феодальным обществом. Так обнаружилась невозможность отделить церковное общество от светского или вполне подчинить последнее первому.

Действительный успех папства заключался в том, что оно пропитало церковь своим духом, раз и навсегда упрочило над ней свою монархическую власть и сделало Рим единственным средоточием религиозной жизни христианства. В течение Средних веков его ждут еще тяжелые испытания: церковь старается вернуть свою свободу, подчинить пап авторитету соборов. Напрасные усилия! Когда кончаются эти кризисы, апостольское самодержавие восстанавливается по принципам Григория VII, не отказавшись ни от одного из своих притязаний, и продолжает обращать в орудие своей власти все церковные учреждения, начиная с епископата и заканчивая монашескими орденами.

Собор, открывшийся в марте 1123 г. в Латеране, был как бы торжественным признанием этого нового порядка вещей. От Сугерия, который присутствовал на нем, мы знаем, что здесь собрались более трехсот епископов. Им был сообщен Вормсский конкордат; в то же время целый ряд постановлений закрепил реформы церкви и ее победы над светским обществом: запрещение симонии; запрещение священникам, дьяконам, поддьяконам и монахам вступать в брак или иметь наложниц; запрещение князьям и светским лицам налагать руку на церковное имущество; отлучение от церкви всех, кто будет грабить или облагать новыми поборами паломников, отправляющихся в Рим.

Папский авторитет в Германии. В следующем году папский легат Вильгельм, епископ Палестрины, получает поручение объехать Германию для окончательного умиротворения церквей. Уже один этот факт показывает, как велико было здесь в это время влияние папы. В процессе борьбы число епископов, аббатов, благочестивых христиан, сторонников Рима и реформы, не переставало увеличиваться. Идеи Григория VII были с энтузиазмом приняты в монашеских кружках и оттуда получили дальнейшее распространение. Эго движение было особенно сильно в Швабии. Там, в Шварцвальде, находился большой Гиршауский монастырь, который можно было бы назвать «немецким Клюни» и во главе которого с 1069 по 1091 г. стоял баварец Вильгельм, горячий приверженец реформационной идеи. Он распространил ее в обителях Швабии, где Генрих IV встретил упорное сопротивление. Гиршау находился в сношениях с Клюни, который основал в этой области монастырь Св. Власа. Было еще одно обстоятельство, которое благоприятствовало влиянию монахов на общество: Гиршау ввел в Германии орден бельцов; тогда стали присоединяться к монашеству не только люди из простонародья, но и крупные помещики, и так как число их беспрестанно увеличивалось, то многие из них жили вне монастыря. В Швабии также было учреждено Общежительное братство, аналогичное позднейшему «третьему ордену» францисканцев; к нему присоединились целые деревни. Эти адепты монашества, живя среди светского общества, распространяли в нем свои идеи. Из Швабии влияние Гиршауского монастыря и монастыря Св. Власа перешло в соседние области: Франконию, Тюрингию, Баварию, Каринтию. Они преобразовали находившиеся здесь монастыри и основали новые поселения. Все эти монахи и полумонахи составляли пылкую и деятельную армию на службе папства и епископства, которые вдохновлялись ею.

Немецкая церковь также с согласия папы старалась распространить свои завоевания на соседние народы. Епископ Бамбергский Оттон во время борьбы императора с папой постоянно хлопотал о восстановлении мира; когда ему минуло 60 лет, он сделался апостолом Померании, которую незадолго перед тем Болеслав Польский покорил целым рядом удачных походов. С одобрения Рима он углубился в эту страну (1124); хорошо принятый герцогом Померанским Вратиславом, он объехал населенные пункты, проповедуя христианство. Когда он вернулся в Польшу (1125), более 22 тысяч померанцев были обращены в христианство и освящено 11 церквей. Позже там было основано епископство. С другой стороны, Каликст II на Латеранском соборе (1123) старался восстановить влияние гамбурго-бременского архиепископа на северные страны; он создал зависимое от последнего епископство в Скандинавии. Этой попытке подчинить христианскую Скандинавию немецкой церкви не суждено было иметь успеха.

Папство и Италия. В Италии епископы Ломбардии и Романьи после продолжительного сопротивления подчинились Риму; епископы южных областей нуждались в его поддержке против посягательств норманнских князей. В Центральной Италии, в своей собственной области, папство пыталось сломить могущество светских владетелей, которые захватили мелкие княжества во владениях св. Петра. Каликст II снарядил против них несколько экспедиций и преследовал их в их же убежищах. Он старался также ослабить те мятежные фамилии, которые, воздвигая свои укрепленные башни на улицах и даже в древних памятниках Рима, терроризировали город и возбуждали в нем смуты: башня семьи Ченчьо Франджипани, «обитель тирании и несправедливости», была сровнена с землей. Однако события, последовавшие за смертью Каликста II (декабрь 1124 г.), доказали, что честолюбие семьи Франджипани далеко еще не было сломлено. Город, опустошенный норманнами, представлял самый жалкий вид. Епископ Турский Гильдеберт, посетивший Рим в 1106 г., оплакал его разрушение в поэме, полной красноречивой грусти: «Ничто не сравнится с тобой, о Рим! Ты почти весь лежишь в развалинах, но и после разрушения ты свидетельствуешь о том, каково было прежде твое величие. Века разрушили твои великолепные памятники; дворцы императоров, храмы богов лежат в болотах». Каликст II старался залечить раны, нанесенные войной; водопроводы были исправлены, произведены были некоторые работы в храме Петра и в Латеране. В городе был восстановлен порядок, и можно было без страха выйти на улицу. «С этого времени, — пишет современный автор, — в Риме настал такой глубокий мир, что ни один гражданин, ни один иностранец не носил больше оружия вопреки прежней привычке».

Таким образом, в 1124 г. папство господствовало над всем христианским миром; но условия мира не были точно оговорены, и империя, принужденная идти на уступки, должна была вскоре искать случая отомстить за свое поражение.

Второй период борьбы. После короткого перемирия (1123–1157) борьба между папством и империей возобновляется в новой форме и при иных условиях: против папства выступает могущественнейший из средневековых немецких императоров. Однако энергии и ума Фридриха Барбароссы оказывается недостаточно, для того чтобы доставить победу императорской власти; его чрезмерное честолюбие вредит успеху. В то время как папа и император оспаривают друг у друга главенство над христианским миром, рядом с ними развиваются другие силы, другие государства, история которых представляет столь же глубокий и часто еще более реальный интерес. Феодальная и городская Германия является почти такой, какой она останется до Нового времени, с ее запутанной системой княжеств и сеньорий, с ее промышленными городами, ревниво оберегающими свои привилегии. Италия со своей стороны делается страной больших муниципальных республик, в которых политическая жизнь бьет ключом, беспрестанно разражаясь распрями и внезапными мятежами, но зато побуждая людей к энергичной деятельности и поддерживая в них сознание собственного достоинства. Эти республики растут благодаря трудолюбию населения, рассеивают свои конторы по всем странам, посылают свои корабли во все моря от Англии до крайнего Востока; они более прочно завоевывают мир торговлей, чем крестоносцы — оружием.

Лотарь: борьба с Гогенштауфенами. Когда Генрих V умер, не оставив сыновей, в Майнце собрался большой сейм (август 1125 г.). Многие могущественные князья, вероятно, мечтали о короне. Самым честолюбивым из всех был Фридрих Гогенштауфен. Еще совсем молодой, 35 лет от роду, он был главой дома Вайблингенов, герцогом Швабии. Энергичный, смелый племянник Генриха V по матери своей Агнессе, он был братом Конрада, герцога Франконии. С другой стороны, он был женат на Юдифи, дочери баварского герцога Генриха Черного из фамилии Вельфов, которая боролась с предшествующими императорами и обширные владения которой простирались вдоль Альп в Саксонии и Италии. В сравнении с этим молодым человеком, жаждавшим власти, Лотарь Суплинбургский, герцог Саксонский, маркграф Мейсенский и Лузацский был стариком; но он опирался на наиболее объединенную, наиболее дорожившую своей независимостью часть Германии. Высокомерие Фридриха беспокоило князей; архиепископ Майнцский Адальберт убедил их избрать Лотаря. По свидетельству одного современника, правда оспариваемому некоторыми, Лотарь, обязанный своим избранием церкви, отблагодарил ее за эту услугу следующими привилегиями: «Церковь получает свободу, к которой она всегда стремилась… она пользуется свободой выбора в духовных делах, не стесняемая страхом перед императорской властью или, как раньше, присутствием императора;…император имеет право давать торжественную инвеституру посохом на владение церковным имуществом только тому, кто свободно избран и посвящен на кафедру по духовному уставу». Однако на деле Лотарь неуклонно пользовался правами, которые Вормсский конкордат признал за императором.

Гогенштауфены, обманутые в своих честолюбивых надеждах, сделались естественными врагами Лотаря. Вскоре после своего избрания он начал преследовать их, обратившись на сейме в Регенсбурге (1125) к князьям с вопросом, должны ли владения, конфискованные у изгнанных мятежников, считаться государственным имуществом или частной собственностью короля. Сейм решил, что они принадлежат государству и, следовательно, не могут быть отчуждены. А Фридрих унаследовал от Генриха V владения, происхождение которых было именно таково. В то же время Лотарь задумывал уже поход против Гогенштауфенов; сильный союзом с папой, он добился того, что Гонорий II отлучил их от церкви (1125). Прежде всего он постарался приобрести союзников. Хотя в Богемии, где тогда шел спор из-за наследования герцогского престола, он потерпел поражение и ему не удалось провести своего кандидата, однако Собеслав, которому досталась победа, признал себя его вассалом и принес присягу на верность. В 1127 г. сын и наследник Генриха Баварского Генрих Гордый женился на Гертруде, дочери Лотаря. Так возникло это соперничество между Вельфами и Вайблингенами, гвельфами и гибеллинами, которое, много раз изменяя свой характер, в течение нескольких веков играет важную роль в политической истории Германии и Италии и даже во внутренних раздорах городов.

Война началась в этом же году. Осада Нюренберга Лотарем окончилась неудачей. На это нападение Фридрих и Конрад ответили смелой выходкой. Во время праздников Рождества Лотарь узнал, что Конрад только что провозгласил себя королем. В 1128 г. Конрад перешел Альпы; он был хорошо принят жителями Милана, находившимися в ссоре с папой; архиепископ короновал его в Монце. Однако ему не удалось упрочить свое господство в Италии, и позднее он принужден был покинуть ее. А в Германии Лотарь торжествовал победу: в 1129 г. он отнял у Гогенштауфенов Шпейер, в 1130 г. — Нюренберг, в 1134 г. он страшно опустошил Швабию. Не в силах дольше бороться, Фридрих явился в Фульду, чтобы изъявить свою покорность (октябрь 1134 г.). Соперник короля, Конрад, вскоре сделал то же самое. Обоим Лотарь оставил их аллоды и лены, и на Бамбергском сейме (март 1135 г.) он провозгласил всеобщий мир для всей Германии.

Германия и ее восточные соседи. Теперь Лотарь был достаточно силен, чтобы приняться за восстановление авторитета Германии среди соседних народов. В Дании оспаривавшие друг у друга власть короли Эрик и Магнус, один за другим, признали себя его вассалами. Магнус обещал даже, что никто из его преемников не возложит на себя корону без согласия императора (1134). В Венгрии король Бела II просил у него помощи против своего соперника Бориса и польского герцога Болеслава (1134). Последний дал Лотарю клятву в верности, обязался платить ему дань и владеть Померанией на правах его ленника. При дворе Лотаря наряду со славянскими князьями или их послами можно было видеть и посланников от константинопольского и венецианского дворов.

Подобно Карлу Великому и Оттонам Лотарь хотел обеспечить влияние Германии при помощи христианства. С его разрешения Оттон Бамбергский в 1128 г. возвратился в Померанию, где язычество снова окрепло и подрывало успехи христианства. В Бранденбурге венденский князь Прибислав принял христианскую веру. Маркграф Северной марки Альбрехт Медведь своими победами и своим влиянием энергично содействовал миссионерам. Прибислав заключил с ним союз и, будучи бездетным, сделал его своим наследником: так началось могущество Асканийской династии в Бранденбурге. Магдебург при епископе Норберте, избранном в 1126 г., опять сделался средоточием миссий для Востока, для славянских стран; Норберт хотел, чтобы новые епископства, основанные в Польше и Померании, были подчинены магдебургскому митрополиту. Папа, которому он был верным и влиятельным помощником в сношениях с королем, дал ему согласие на это в 1133 г. Таким образом, польская церковь потеряла свою независимость; гнезненский архиепископ перестал быть митрополитом. На севере папа восстановил права архиепископа Бременского над скандинавскими церквами, и особенно над Лундским епископством. Впрочем, это были безуспешные меры: епископ Лундский по-прежнему остался митрополитом Скандинавии; епископ Гнезненский после смерти Норберта в 1135 г. снова получил свои старинные привилегии. По крайней мере, Премонтранский орден, основанный Норбертом еще до избрания его архиепископом, способствовал обращению славян в христианство. С другой стороны, из Бремена отправился Визелин, чтобы проповедовать Евангелие у вагров и ободритов, среди которых христианство сделало еще небольшие успехи. По его совету Лотарь в 1134 г. построил на берегу Травы крепость Сегеберг, которая должна была господствовать над страной и охранять соседний монастырь.

Спор между Иннокентием II и Анаклетом II. В Италии папство тотчас после своей победы подверглось новым опасностям. Гонорий II, преемник Каликста II (1124), не пользовался таким авторитетом, как его предшественник. Избранный фамилией Франджипани, он имел противников в лице фамилии Пьерлеони. Феодальные партии, всегда готовые к смелым предприятиям и мятежам, снова начали волновать Рим.

На юге явилась другая опасность. Норманны, всегда своекорыстные и часто опасные союзники папы, основали сильное государство, уже одно соседство которого было угрозой. После смерти Роберта Гюискара (1085) между двумя его сыновьями Рожером Борсой и Богемундом возник спор из-за наследования Калабрии и Апулии. Рожер Борса овладел наследством, а Богемунд отправился искать счастья в Св. земле. Рожеру наследовал его сын Вильгельм (1111); когда последний умер бездетным (1127), Рожер II, сын и наследник завоевателя Сицилии Рожера I, также впоследствии умерший бездетным, соединил под своей властью все норманнские владения. Энергичный, способный, умевший ловко пользоваться событиями для осуществления честолюбивых замыслов, Рожер, задавшись целью с самого вступления на престол подчинить себе аристократию, чтобы упрочить свою власть, перестал испрашивать папскую инвеституру для духовных сановников. Гонорий отлучил его от церкви, составил против него лигу из южных князей, потребовал обратно Апулию и Калабрию; но все это безуспешно: он вынужден был уступить и снова дать Рожеру инвеституру на эти провинции (1128).

После смерти Гонория II (февраль 1130 г.) разгорелась борьба соперников. В то время как одна часть кардиналов наскоро избрала Иннокентия II, который опирался на фамилии Франджипани и Кореи, другая партия противопоставила ему кардинала Петра из фамилии Пьерлеони, который принял имя Анаклета II. Иннокентий II должен был бежать в Пизу. Его соперник остался один господином Рима. Оба обратились за помощью к Лотарю. Посредничество в их споре взял на себя св. Бернард, человек, который в течение целой части этого столетия был душой христианского мира. Он родился в 1091 г. в Бургундии и на 22-м году поступил монахом в тот самый Ситоский монастырь, который благодаря своему настоятелю Этьену Гардингу сделался центром монастырской реформы. В 1115 г. он сделался аббатом цистерцианского монастыря в Клерво. Аскет и мистик, он однако соединял в себе практическую энергию с созерцательным умом. Он принимал участие в мирских делах и переезжал из страны в страну, защищая депо церкви и папства, реформу духовенства, священную войну. Всюду, где раздавалась его проповедь, он своим пылким красноречием увлекал князей и народы, отрывая их от ссор, страстей и мелких забот. Когда на соборе в Этампе французский король Людовик VI и епископы предложили ему разрешить спор между Иннокентием II и Анаклетом, св. Бернард высказался в пользу первого из них, и его примеру последовало почти все духовенство Франции за исключением Аквитании (1130). Иннокентий, нашедший убежище во Франции, председательствовал на Клермонском соборе. В том же году (1130) в Германии Вюрцбургский собор также принял его сторону. Вскоре после этого он имел в Люттихе встречу с Лотарем, причем состоялось формальное соглашение между папством и империей (март — апрель 1131 г.). На Реймсском соборе он короновал нового короля Франции Людовика VII. Англия, Кастилия, Арагон в свою очередь признали его. Единственным союзником Анаклета был Рожер Сицилийский, которому он в 1130 г. пожаловал титул короля, да и Рожер был вскоре побежден восставшими апулийскими сеньорами (1132).

Лотарь в Италии. Таково было положение дел, когда в конце 1132 г. Лотарь с небольшой армией спустился в Италию. Встретив враждебный прием в Ломбардии, он должен был прибегнуть к силе, чтобы вступить в Верону, и не мог справиться с маленьким городом Кремой. На юге Реджьо и Болонья заперли перед ним свои ворота. Наконец, в апреле 1133 г. он в сопровождении Иннокентия II вступил в Рим и овладел императорским дворцом на Авентине, между тем как Анаклет занял citta Leonina и замок Св. ангела; поэтому ему пришлось возложить на себя императорскую корону не в церкви Св. Петра, а в Латеране (июнь 1133 г.). По показанию Оттона Фрейзингенского, Иннокентий II впоследствии заказал картину, которая изображала его сидящим на троне, в то время как преклоненный Лотарь получает из его рук корону. Под картиной была следующая надпись: «Король подходит к воротам, присягая предварительно соблюдать привилегии города, потом он делается слугой папы, от которого получает корону»:

Это надменное толкование церемонии коронования Лотаря, кажется, совершенно неосновательно: Иннокентий II признал все права, дарованные императору Вормсским конкордатом. Что касается имущества графини Матильды, то было заключено соглашение, предоставлявшее императору право владеть теми имениями, которые были ленами империи; аллодиальными же поместьями он мог пользоваться за ежегодную дань в 100 ливров, а после его смерти они должны были отойти опять к курии. В 1137 г. папа пожаловал их на тех же условиях зятю короля Генриху Баварскому.

В сентябре 1136 г. Лотарь во второй раз перешел через Альпы. Иннокентий II все еще боролся с Анаклетом, и кроме того, константинопольский и венецианский дворы просили у императора помощи против Рожера Сицилийского. Энергичный и умный король норманнов стремился создать однородное государство, подчиненное сильной власти. Его противниками были сеньоры и города Южной Италии, которые очень тяготились сицилийским господством и опирались на союз с Пизой, Генуей и Венецией. Одним из самых страшных его противников был св. Бернард, который преследовал его как сторонника Анаклета и проповедовал против него настоящий Крестовый поход на севере и в центре Италии. Жители Милана, воспламененные его красноречием, не хотели отпустить его от себя, намереваясь против его воли сделать его своим архиепископом. По отношению к Лотарю многие ломбардские города сохранили свое независимое положение, несмотря на сильную армию, которую он в этот раз привел с собой; но когда он вместе с папой вступил в Южную Италию, он всюду одерживал победы и в короткое время овладел городами, которые пробовали оказать сопротивление, как, например, Бари и Салерно. Империя мстила за поражения, которые потерпел некогда в этой стране Оттон II. Однако, когда зашел вопрос о распределении завоеваний, император и папа едва не поссорились. Папа смотрел на Апулию и Калабрию как на лены св. Петра. Нужно было найти такое решение, которое удовлетворило бы обе стороны: когда новый герцог Апулии Райнульф получал герцогское знамя, император и папа вручили его ему, держа каждый один конец знамени. В интересах мира между церковью и империей обоим союзникам пора было расстаться. Спеша возвратиться в Германию, престарелый император не сделал даже попытки снова водворить Иннокентия II в Риме, который находился в руках Анаклета. Лотарь умер во время пути в одной тирольской деревне 4 декабря 1137 г. После его удаления в Апулию и Калабрию вступил Рожер, чтобы наказать их, и отдал их на разграбление своим сарацинским отрядам.

«Вполне справедливо, — говорит один современный писатель, — мы называем Лотаря отцом отечества, ибо он мужественно защищал его и всегда был готов подвергнуть свою жизнь опасности во имя справедливости; под его управлением народу нечего было бояться; каждый мирно и спокойно пользовался своим имуществом». Его имя менее известно, чем имена многих других императоров; но в средневековой истории Германии было мало таких счастливых царствований, как царствование Лотаря. Он сумел принудить к покорности могущественную фамилию, которая оспаривала у него власть, подчинить себе князей, восстановить спокойствие, внушить соседям уважение к Германии. Благочестивый, искренний покровитель церкви и папства, он ни в чем не поступился Вормсским конкордатом: он намеревался даже восстановить те права относительно церковных выборов, которыми прежде пользовался император.

Воцарение Гогенштауфенов: Конрад III. После смерти Лотаря во всей империи не было князя, который мог бы сравниться по могуществу с его зятем, главой дома Вельфов, баварским герцогом Генрихом Гордым. Лотарь, не имевший сыновей и видевший в нем своего преемника, старался расширить его владения и упрочить за ним территориальное положение, необходимое для того, чтобы энергично пользоваться императорской властью. Таким образом, в Германии Генрих Гордый присоединил к Баварии Швабию и Саксонию; в Италии он владел ленами, доставшимися ему из наследства Матильды, например маркграфством Тосканским, и в силу договора, заключенного с папой в 1137 г., имел в пожизненном пользовании аллодиальные поместья, которые принадлежали к этому наследству. «Он хвастал, — говорит Оттон Фрейзингенский, — что распространил свою власть от одного моря до другого» (от Северного до Средиземного). Такое могущество в связи с пылким честолюбием и энергичным характером Генриха Гордого страшило и светских князей, и епископов. В то время как маркграф Северной марки Альбрехт Медведь оспаривал у него саксонское наследство, те германские князья, которые были его противниками, собрались в Кобленце (март 1138 г.) и избрали королем Конрада Гогенштауфена — того самого, который в предшествовавшее царствование оспаривал корону у Лотаря.

Так началась, на этот раз непосредственно, борьба Вельфов и Вайблингенов. Чтобы сломить могущество Генриха Гордого, Конрад отнял у него Саксонию и отдал ее Альбрехту Медведю. Храбрый маркграф, который уже столько лет с такой энергией добивался господства над северными областями, естественно, был для Вельфов страшным противником. Другой королевский указ лишил Генриха Баварии, которую Конрад отдал своему сводному брату, австрийскому маркграфу Леопольду из дома Бабенбергов. Генрих не хотел уступать. В 1139 г. он изгнал Альбрехта Медведя из Саксонии, но внезапно умер от лихорадки (октябрь 1139 г.) во цвете лет, на 35-м году жизни, оставив свое опасное наследство десятилетнему сыну Генриху, который впоследствии получил прозвание Льва. Борьба продолжалась. Позже, в 1142 г., во Франкфурте был подписан договор: саксонские сеньоры подчинились королю, который признал молодого Генриха саксонским герцогом; вдова Генриха Гордого Гертруда вышла замуж за брата Конрада, маркграфа Генриха Язомирготта, который в следующем году получил в управление Баварию. Тем не менее мир в Германии не был восстановлен: сторонники Вельфов не разоружались вполне; повсюду вспыхивали войны между крупными сеньориальными фамилиями; Рожер Сицилийский и венгерский король вербовали себе союзников среди немецких князей, чтобы поддерживать раздоры в Германии; в Провансе и Бургундии власть Конрада была ничтожна.

Несмотря на столько затруднений внутри государства, Конрад составил между тем план целого ряда походов. Он заключил с константинопольским двором союзный договор против Рожера Сицилийского (1142); позднее император Мануил Комнин женился на его свояченице Берте Зульцбахской (1146). Увлеченный св. Бернардом, он возложил на себя крест в Шпейере на Рождестве 1146 г. Князья и сеньоры последовали его примеру; междоусобные войны прекратились. Во Франкфурте (март 1147 г.) провозглашен был всеобщий мир. В мае Конрад, короновав своего десятилетнего сына Генриха, выступил в поход со множеством искателей приключений, бедняков и богатых, даже женщин, вооруженных с ног до головы. Среди них, как рассказывает летописец, было много людей, которых гнали из отечества крайняя бедность, долги, стремление покрыть забвением какой-нибудь проступок. Это был Второй крестовый поход; известно, как неудачно он закончился.

В самой Германии многие сеньоры, особенно саксонские, мало интересуясь посещением Иерусалима, организовали под влиянием св. Бернарда Крестовый поход против вендов. Успеху немецкого влияния в этой стране помешали раздоры между Альбрехтом Медведем и Генрихом Гордым. Между тем граф Адольф Голштинский возобновил борьбу со славянами, завоевал Вагрию, восстановил Любек, покровительствовал христианским миссиям, призвал колонистов из Фландрии, Голландии и Вестфалии, обещая им землю, богатую плодами, стадами, пастбищами. «Несметное множество народа откликнулось на этот призыв» (Гельмольд). Он завязал дружеские сношения с ободритским князем Никлотом. Крестовый поход чуть не разрушил всей его работы, вызвав нашествие вендов: они снова разрушили Любек и опустошили поселения немецких колонистов. Поход, предпринятый против них, продолжался только несколько недель; единственным серьезным результатом его было обращение в христианство Ратибора, герцога Померании. Адольф получил возможность восстановить свое влияние в Вагрии, но больше всего эти события послужили на пользу Генриху Льву, который упрочил свою власть в Саксонии и завоевал область Дитмаршен (1148). Между тем его соперник Альбрехт Медведь после смерти бранденбургского князя Прибислава (1150) унаследовал его княжество; он ввел здесь германское устройство и довершил распространение христианства, покровительствуя пропаганде премонтранцев. Епископство Гавельбергское также обязано было ему своим развитием. Несмотря на анархию, которой ознаменовалось царствование Конрада, пределы германского мира все-таки расширялись в ущерб славянству.

Последние годы Конрада прошли так же тревожно. Во время Крестового похода князья возмутились против его сына Генриха; граф Вельф VI в союзе с Рожером Сицилийским старался возбудить большое восстание. Возвращение короля (май 1149 г.) не восстановило порядка. Вельф продолжал свои происки. Генрих Лев взялся за оружие и потребовал назад Баварию. Умирая (февраль 1152 г.), Конрад оставил Германию глубоко расстроенной, а королевскую власть — совершенно бессильной.

Фридрих Барбаросса. Скоро положение изменилось. Конрад оставил после себя только одного восьмилетнего сына; он понимал, что должен отказаться от мысли передать ему престол, и указал избирателям на своего племянника Фридриха Швабского. Немецкие князья, собравшись во Франкфурте, приступили к осуществлению своего права, «ибо, — говорит Оттон Фрейзингенский, — таков закон Римской империи, что короли выбираются князьями, а не получают престол по наследству». Но они последовали совету Конрада. Епископ-историк, приходившийся дядей новому королю, прибавляет, что к этому решению их побудила жажда мира: «Среди фамилий империи были тогда две знаменитые, Вайблингены и Вельфы, из которых первая обычно держала сторону императоров, вторая — оказывала поддержку могущественным герцогам. Их соперничество часто бывало причиной волнений в государстве. Но, по воле Провидения, в царствование Генриха V отец Фридриха из фамилии Вайблингенов женился на дочери герцога Вельфа Баварского. Таким образом, князья избрали Фридриха не только ради его энергии и влияния, но и потому, что он мог примирить обе враждебные фамилии».

Еще молодому (ему было около 30 лет), умному, честолюбивому Фридриху Барбароссе суждено было в течение 38 лет волновать мир и господствовать над ним. Он воплотил в себе все типичные черты средневекового германского императора и неутомимо стремился к осуществлению всех планов и надежд, которые его современники связывали с этим званием. Доблестный рыцарь и выдающийся государственный человек, он, правда, не во всех предприятиях имел успех, но его царствование покрыто необыкновенным блеском, усилению которого как будто способствовали все обстоятельства. Германия XII в. пробуждается к новой жизни, города процветают, народная поэзия нарождается и быстро развивается; и если это не есть дело собственно Фридриха, то он способствовал этому расцвету своей настойчивостью в устроении порядка и рыцарским блеском своего двора.

Фридрих Барбаросса преследовал одновременно двоякого рода политику: королевскую и имперскую. Как король Германии, он хотел установить в ней большее единство управления, ослабить крупных феодалов и в то же время положить конец насилиям мелких сеньоров. Как император, он руководствовался традициями; он считал себя наследником Константина, Юстиниана, Оттона, Карла Великого. Тотчас после своего избрания он писал папе, что его цель — «восстановить величие Римской империи в ее прежней силе и блеске», и летописец Радевик говорит по этому поводу: «Во все время своего царствования он ни о чем так не заботился, как о восстановлении прежнего значения Римской империи». Приводя в исполнение свои планы, он часто обнаруживал ум более ясный и более практический, чем его немецкие предшественники. Ни Карл Великий, ни Оттон не знали точно имперского права, на которое они ссылались; не то было при Фридрихе: легисты, болонские доктора, которыми он окружал себя и к которым обращался за определением своих прав, были истолкователями последних. Они постарались найти наиболее благоприятные для его власти положения; они внушили императору, что его желание имеет силу закона, что ему принадлежит не только верховная власть, но и право собственности над миром. Вооруженный этими краткими аксиомами, Фридрих владел ими с такой же силой и искусством, как своим мечом. Храбрый, как Ричард Львиное Сердце, подчас ловкий политик, как Филипп Август, он напоминает Филиппа Красивого своими ссылками на римское право и тем, что во всем опирается на юристов; но в то время как Капетинги направляют свои усилия к вполне определенной цели, он еще всецело находится во власти химер прошлого. Вот почему, достигнув больших успехов как король, он потерпел неудачу как император. Несмотря на свою настойчивость и на жестокие меры, к которым он прибегал, он не сумел справиться ни с папством, ни с ломбардскими городами; стремясь поработить Италию, он возбудил в ней стремление к независимости и вместе с тем сделал папство более популярным.

Ломбардские и тосканские города. Чтобы понять борьбу, которую вел Фридрих Барбаросса по ту сторону Альп, нужно познакомиться с этой новой, полной жизни и страсти Италией, с которой он столкнулся здесь.

Ломбардия сделалась преимущественно страной муниципальных учреждений. Если новейшие работы доказали, что невозможно установить прямую преемственность между римскими муниципиями и муниципиями Средних веков, то, по крайней мере, с уверенностью можно сказать, что ломбардские города всегда играли важную роль и что в первые столетия Средних веков городская жизнь сохранилась там лучше, чем в каком бы то ни было другом месте. В IX и X в. епископы сделались фактическими господами ломбардских городов: они присоединили к своей власти власть древних графов; в их руках сосредоточиваются администрация, суд, полиция, набор войска как в городе, так и в его округе. Многочисленные акты об иммунитетах, дарованных императорами церквам Модены, Реджо, Мантуи, Пармы, Бергамо, Кремоны, Лоди, Верчелли и пр., дают нам ясное представление об этой организации. Если в некоторых городах, как, например, в Милане, государство еще держит графов и маркграфов, то они играют жалкую роль рядом с архиепископом. Далее на юг картина меняется: в Тоскане могущество епископа не достигает таких размеров, а маркграфы обладают действительной властью.

Под прикрытием епископской власти и образуются ломбардские муниципии. Даже там, где власть епископа простирается на целое графство, город остается центром последнего. Окруженный стенами, населенный людьми, которых связывает друг с другом множество общих интересов, он рано начинает сознавать свою индивидуальность и свою силу; купцы и ремесленники образуют самоуправляющиеся корпорации, которые, соединяясь, и создадут позже коммунальную администрацию. Притом епископ, управляющий городом, является до известной степени муниципальным магистратом: юридически, хотя не всегда фактически, граждане принимают участие в его избрании; он сам назначает асессоров, то есть уполномоченных, которые судят и управляют от его имени; он выбирает их из среды буржуазии и таким образом со своей стороны содействует подготовке муниципального строя. Примером такого устройства может служить Милан. В IX в. власть архиепископа там безгранична, но город обнаруживает необыкновенную живучесть: в XI в. число его жителей достигает 300 тысяч; его промышленность и торговля находятся в цветущем состоянии. Архиепископы управляют городом, назначают муниципальных чиновников, созывают общие народные собрания; в первой половине XI в. архиепископ Гериберт, поддерживаемый гражданами, вступает в борьбу с самим императором.

Почти во всех этих городах с течением времени наступает минута, когда та часть населения, которая объединилась под покровом епископской власти, начинает стремиться к освобождению от этого верховенства, находя его слишком тяжелым. В Кремоне в начале XI в. граждане отказываются уплатить епископу Ландульфу (1003–1031) различные повинности, изгоняют его и разрушают его замок. Реформы в устройстве церкви, произведенные в течение второй половины XI в., и спор из-за инвеституры ослабили могущество епископов, вызвали брожение в городах и благоприятствовали стремлению граждан к независимости. В Милане народ с этого времени беспрестанно бунтует против архиепископов, и среди этих-то смут возникает муниципальное устройство. С другой стороны, города уже представляют собой силу, поддержку которой папа и император постоянно стараются приобрести путем уступок. Подстрекая жителей Лукки к восстанию против их епископа Ансельма, Генрих IV вознаграждает их важными привилегиями и приказывает, чтобы с этих пор «ни один епископ, герцог, маркиз, граф или кто бы то ни был не смел нарушать их прав». В противном лагере также стараются обеспечить себе верность городов, как показывают привилегии, пожалованные графиней Матильдой Мантуе в 1090 г. Мантуанцы не хотят более подчиняться епископской власти: они изгоняют своего епископа Гуго, который умирает в изгнании в 1109 г., и его преемник Манфред во время одного мятежа с трудом спасается от смерти. Регалии, приобретенные или захваченные епископами, переходят в руки граждан.

Итак, в конце XI и в первой половине XII вв. совершается революция, благодаря которой епископское управление во многих городах заменяется муниципальной автономией. В Ломбардии одним из признаков этой революции является распространение консулата, который уже и раньше встречается в некоторых итальянских городах, например в Вероне, Орвието, Равенне и др. В 1093 г. консулы появляются в Бландрате, в 1095-м — в Асти, в 1109-м — в Комо, в 1107-м — в Милане, в 1115-м — в Гвастале, в 1126-м — в Пьяченце, в 1150-м— в Модене и т. д., а за пределами Ломбардии в 1094-м г. — в Пизе, в 1099-м — в Генуе и т. д.

Муниципальное управление состоит из трех основных элементов: консулов, совета и народного собрания.

Консулы являются администраторами, судьями и военачальниками. В некоторых городах каждое сословие назначает своих консулов. Дело в том, что муниципия заключает в себе соперничающие сословия: знать (milites, capitanei, valvassores), буржуазию и чернь. Во многих местах знать первоначально даже вовсе не входит в состав муниципального общества. В Модене она только в 1185 г. присоединяется к нему, то есть начинает участвовать в консульских выборах и обязывается подчиняться муниципальным магистратам. Итак, консулы являются главами ассоциации, которая может охватывать собой и не все классы населения; так, в Генуе около середины XII в. духовенство и чернь (minores) пользуются покровительством ассоциации, но не входят в ее состав. Во многих городах число консулов достигает двенадцати; но число это постоянно меняется, часто даже в одном и том же городе: в Милане их было в 1117 г. восемнадцать, в 1130-м — двадцать, в 1162-м — восемь. Иногда число консулов находится в соответствии с количеством кварталов (rioni, sestieri) — деление, служащее целям администрации и военного устройства муниципии.

При консулах находится совет, называемый обычно credentia, так как члены его (так называемые sapientes, prudentes — «мудрые») давали присягу доверять консулам: credentiam consulum juraverunt. Они дают советы консулам, и в некоторых городах консулы не могут принимать важных мер без их согласия. О способе назначения членов совета мы не имеем точных сведений. Общее собрание, concio publica, parlamentum заключает в себе всех, кто участвует в ассоциации, — communitas. Оно созывается только в наиболее важных случаях. Однако в некоторых городах консулы обязаны по окончании срока службы отдавать ему отчет в своей деятельности.

Каждый город имеет свои обычаи, записанные в его статутах, где римское право смешивается с ломбардским. Кроме того, в некоторых городах процветает юридическое преподавание, особенно в Болонье, которая, по выражению одного современника, «в преподавании свободных искусств превосходила тогда все города Италии». Со всех концов мира стекались туда студенты. Там преподавал в начале XII в. знаменитый Ирнерий, который своими лекциями о законодательстве Юстиниана прославил Болонскую школу. Римское право преподавалось в Болонье и до него. В конце XII в. там насчитывается около 10 тысяч студентов благодаря привилегиям, которые даровал болонским профессорам и студентам Фридрих I в 1158 г. Но университет в настоящем смысле слова возникает в Болонье гораздо позже.

И в других городах старинные школы начинают вскоре развиваться и превращаться в университеты, studia generalia. Один новейший историк, глубоко изучивший историю средневековых университетов, говорит, что «в Италии основание университетов совпало с эпохой свободных городов», он указывает 22 города, которые учредили у себя университеты в промежуток времени от начала XIII до начала XV в.

В центре Италии, в Тоскане, муниципальный строй организуется за счет власти маркграфов: в Лукке около 1134 г., жители принуждают своего маркграфа бежать в Пизу. В 1160 г. герцог Вельф VI, получивший в лен Тоскану, уступает луккцам за ежегодную дань все пошлины, собираемые им в городе и его округе. Из тосканских городов наиболее быстро растет Флоренция благодаря своей промышленности. Флорентийские сукна уже тогда славились. Наряду с промыслом Calimala (улица, где находились лавки суконщиков, называлась Callis Malus) появляются другие отрасли промышленности — шелковое и шерстяное производства, меняльное дело — так как флорентийцы уже приобрели опыт в банковских делах. Другие промыслы возникают в конце XII в. Эти корпорации имеют своих ректоров или приоров, позднее — ремесленных консулов. Они обсуждают дела, затрагивающие интересы города, и вмешиваются в их решение: отсюда и возникает муниципальная организация. В 1101 г. мы слышим уже о консулах, народных собраниях.

Таково в общих чертах это устройство, которое в различных городах разнится своими деталями. Историк Фридриха Барбароссы Оттон Фрейзингенский описал, не без некоторого негодования, управление этих городов, где знать должна действовать заодно с буржуазией, где люди низкого происхождения — мастеровые, занимающиеся «презренными ремеслами», — могут носить оружие, предоставленное в других местах только рыцарям, и достигать в городском управлении почетных должностей. Но он признает, что благодаря этому устройству итальянские города «превзошли богатством и могуществом все остальные города мира».

Между тем во внутренней жизни города нет ни свободы, ни спокойствия. «В итальянском городе, — справедливо говорит Гебгарт, — свобода и равенство господствуют только с виду. Община наблюдает за индивидуумом и стесняет его деятельность. Гражданин так же строго прикреплен к своему городу, как колон — к своему участку… Он заключен в одну из групп, совокупность которых составляет коммуну; он всю жизнь принадлежит определенному классу, цеху, корпорации, приходу или кварталу. Его консулы и советники не только отмеривают ему его часть политической свободы, но и регулируют путем декретов акты его частной жизни, определяя как число фиговых и миндальных деревьев, которые он имеет право посадить на своем поле, так и количество священников и восковых свечей, которые будут сопровождать его гроб…» Добавим, что он должен принадлежать к одной из партий, на которые распадается город, которые вступают между собой в ожесточенные битвы и обагряют кровью улицы. Борьба между крупной буржуазией (popolo grasso) и чернью (popolo minuto) продолжается до тех пор, пока ослабевшие муниципии не подпадут под иго тиранов. Знатные фамилии, аристократия, следят за этими раздорами и стараются извлечь из них выгоду; города покрываются башнями — укреплениями знати. Союзы или распри между фамилиями, из которых каждая окружена вооруженной клиентелой, также ведут к образованию партий. Нередко один квартал враждует и воюет с другим кварталом, одна улица — с другой.

С другой стороны, непримиримая ненависть разделяет города одной и той же области; они истощают свои силы, разоряя друг друга. «Казалось, — говорит один итальянский писатель того времени, которого нельзя заподозрить в пристрастности, — что каждое поколение старается по мере сил увеличить эту пагубную наследственную ненависть. Мести домогаются с ужасающей настойчивостью, осуществляют ее с самой варварской жестокостью. Миланцы, овладев Лоди после продолжительной осады, разрушают стены, сжигают дома, разгоняют население и оставляют на месте города груду развалин… Когда Милан был покорен Фридрихом Барбароссой, жители Лоди, Кремоны, Новары, Павии просили привилегии разрушить стены и дома побежденного города». История Ломбардии представляет немало примеров такого рода; в Тоскане уже началась борьба между Пизой и Луккой, между Флоренцией и Сиеной.

Морские республики. Некоторые из больших итальянских городов XII и XIII вв., расположенные в глубине страны, были по преимуществу промышленными городами, как, например, Флоренция и Милан.

Другие, лежащие при море, были торговыми республиками, например Венеция, Генуя, Пиза, Амальфи. Они вели торговлю с Востоком, который благодаря разнообразию своих продуктов был для них неисчерпаемым источником богатств. Жадные до прибыли, мало разборчивые в средствах, они поддерживали связи и с мусульманскими князьями, и с греческим императором, извлекали свои выгоды из Крестовых походов, основывали колонии и учреждали конторы во всех странах, вплоть до Черного моря. С VII в. история и культура Венеции носят столько же византийский, сколько и итальянский характер; ее дожи ловко пользуются должностными титулами, которые жалует им византийский император. Даже внешность города, с его памятниками и костюмами, — совершенно восточная. Во второй половине XII в. здесь начинается то политическое движение, которое, ограничивая власть дожей, приводит к установлению аристократического образа правления, значительно отличавшегося от государственного устройства остальной Италии. Звание дожей существовало уже очень давно; избираемые пожизненно, они не раз старались сделать свою власть наследственной. Уже закон 1032 г. запрещает дожу вмешиваться в избрание своего преемника и дает ему в помощь двух советников, без которых он не может предпринять никакого серьезного решения.

Руководимые своими интересами, эти морские республики еще задолго до Крестовых походов оспаривали у арабов Средиземное море. В 1001 г. Пиза вместе с Генуей предприняла поход в Сирию, в 1088 г. — в Тунис. В Первом крестовом походе Генуя участвовала 34 кораблями, Пиза — 120; Венеция в несколько приемов снарядила 200 кораблей. Нередко они предпринимали Крестовые походы за свой счет: в 1113 г. Пиза объявила войну королю Майорки Назардеку и отняла у него его остров, в то время как ее соперница Генуя завладела Миноркой. Греческая империя считалась с ними, искала их союза; венецианцы устраивались в Константинополе как у себя дома. Пизанцы и генуэзцы также имели там свои кварталы и пользовались привилегиями, дарованными им в силу императорских грамот. В Латинском королевстве иная из трех больших морских республик владела целой третью города, например Генуя в Триполи. Везде — в Яффе, Тире, Антиохии, Акре, Сидоне, Иерусалиме и т. д. им принадлежали целые кварталы с площадями, улицами, церквами; они образовали там самостоятельные государства, имели свои суды, своих правителей (консулы в генуэзских колониях, бальи — в венецианских) и советы при них. В общем, они основывали небольшие общины с такими же учреждениями, какие были в метрополии.

К несчастью, среди морских республик существовала такая же сильная и упорная вражда, как и среди ломбардских или тосканских городов. В 1136 г. Пиза овладела городом Амальфи и разрушила его; позднее Генуя сокрушила Пизу; между Генуей и Венецией война продолжалась до конца Средних веков; также они нападали друг на друга и в своих колониях за границей.

Рим: папство; Арнольд Брешийский. В то время как в Северной и Центральной Италии точно определилось устройство городских общин, в Риме вспыхнула городская революция совершенно особенного характера, в которой традиции и воспоминания о древности странным образом перемешались с современными страстями.

Папы отчасти одержали победу в споре об инвеституре, они увлекли мир в поход к святым местам; но по странной иронии их положение нигде не было более шатко, нигде не относились к ним с меньшим уважением, чем в Риме. Здесь господствуют феодальные партии — Франджипани, Пьерлеони, Колонна, Корсини; вопреки декрету 1059 г. эти могущественные фамилии оказывают влияние на избрание пап, готовые, впрочем, если того требуют их интересы, пожертвовать избранным ими же папой ради другого, против которого они раньше боролись, например Анаклетом ради Иннокентия II.

В 1137 г. после долгих испытаний Иннокентий II вернулся в Рим. Под конец своего правления он не позволил римлянам разрушить ненавистный им город Тиволи. «Тогда (1143), — говорит Оттон Фрейзингенский, — римляне подняли восстание и собрались на Капитолии; желая возвратить городу его старинное величие, они восстановили давно исчезнувшее учреждение — сенат».

Как и в других городах, население Рима делилось на несколько классов. Первое место занимала городская аристократия: члены ее обыкновенно обозначались словом consules, которое не было связано с какой-нибудь должностью, а лишь с общественным положением. Рядом с ними стояли бароны Римской области capitani. Ниже их идут milites, которые образуют мелкую аристократию. Еще ниже следует чернь. До сих пор в Риме господствовали consules, capitani и их сторонники. Между тем чернь имела военное устройство: каждый квартал составлял отряд под командой начальника. Недовольная господством консулов, она нашла союзников в классе milites, которые не менее страдали от этого господства, и она-то совершила революцию 1143 г.

Но в Риме это движение должно было получить другой характер, чем в торговых и промышленных городах остальной Италии. Здесь все говорило о славном прошлом, воспоминания о котором, переплетенные с легендами, воспламеняли воображение народа. Авторы, писавшие в то время для пилигримов и толпы маленькие путеводители, которые известны были под названием «Mirabilia urbis Romae»[59], связывали с каждым храмом, с каждым развалившимся памятником чудесные сказания. «Капитолий, — говорили они, — называется так потому, что он некогда был главой мира; там жили консулы и сенаторы, управлявшие миром; там был дворец, весь сияющий золотом и драгоценными камнями, а внутри его находилось столько статуй, сколько было провинций в империи». Учреждая на Капитолии новую коммуну, римляне XII в. хотели вернуть себе все наследие прошлого.

Эта революция олицетворялась в Арнольде Брешийском (Брешанском). К несчастью, кроме сообщений его врагов, мы не имеем о нем почти никаких известий. Уроженец Брешии (ныне Бреша), ученик великого французского новатора Абеляра, воспламенявшего тогда юношество смелостью своих учений, Арнольд по возвращении на родину сделался клириком. Он нападал на папу и высшее духовенство. Он хотел, чтобы церковь была преобразована, чтобы она отказалась от светских имений, забот о делах этого мира и ограничилась исключительно своей духовной ролью. Обвиненный перед папой в ереси, он был осужден на Латеранском соборе 1139 г. Затем он снова появляется во Франции, где подвергается преследованиям со стороны св. Бернарда, который видит в нем «оруженосца» Абеляра. Изгнанный из Парижа по приказанию короля, он бежал в Цюрих. Св. Бернард преследовал его без пощады. Вот что он писал кардиналу Гвидо, который покровительствовал ему: «Арнольд Брешийский, речь которого — мед, а учение — яд, человек, которого Брешия изрыгнула и которым Рим гнушается, которого Франция изгоняет, Германия проклинает, Италия отказывается принять, этот человек находит у тебя поддержку: быть расположенным к нему значит быть против папы и Бога». Таков был человек, которого мы видим в 1147 г. во главе римлян, возбуждающим своей речью толпу на Капитолии. Испытания закалили его характер и усилили страстность его убеждений; он хочет преобразовать церковь и государство, восстановить, с одной стороны простое и бедное христианство первых дней, с другой стороны — Древний Рим. Однако было бы ошибочно смотреть на него только как на мистика и мечтателя: будучи человеком дела, он отличался решимостью и живым красноречием.

Когда он явился в Рим, община торжествовала. Поддерживаемый знатью, папа Луций II хотел взять Капитолий штурмом, но он был отбит и, раненный камнем, папа вскоре умер (февраль 1145 г.). Община выбрала'себе в начальники патриция Джордано Пьерлеони, одного из немногих членов аристократии, которые стали на сторону народа. Она объявила, что папа должен отречься от светской власти в пользу этого магистрата. Нобили, находившиеся в Риме, принуждены были признать власть «патриция»; народ разрушал феодальные башни. В 1144 г. организовался сенат, и акты датировались «от восстановления священного сената». Сенаторов было 56, по четыре от каждого округа. Один уцелевший документ, подписанный 25 сенаторами, показывает, что это были люди из низших классов: очевидно, что все движение носило демократический характер.

После смерти Луция II ни один из кардиналов не решался принять власть в такую критическую минуту; отыскали одного цистерцианского монаха, чуждого политической жизни, — аббата монастыря Св. Анастасия в Tre-Fontani близ Рима.

Новый папа Евгений III был простодушный и робкий человек; но за спиной этого монаха, внезапно вырванного из тиши монастырской жизни и брошенного в водоворот самой опасной борьбы, какую когда-либо перенесло папство, стоял его учитель, действительный глава христианского мира св. Бернард. Он обратился к Евгению III с трактатом «De consideratione», представляющим ценный документ для понимания этой эпохи; здесь он утешает его, ободряет и напоминает ему об обязанностях папы. Св. Бернард знал слабые стороны церкви: он беспощадно бичевал пороки и недостатки духовенства и его вождей. В сочинении «De consideratione» он упрекает пап в том, что они предпочли наследие Константина наследию св. Петра и придают больше значения своей светской власти, чем своему духовному сану. Он хотел бы также, чтобы церковь отрешилась от забот о земных делах: «Пусть ни один из тех, — говорит он, — кто обрек себя на служение Богу, не вмешивается в дела века». В другом месте, в одном из своих писем к Евгению III, он восклицает: «Кто даст мне возможность увидеть перед смертью церковь Божью такой, какой она была в древнее время, когда апостолы закидывали свои сети для того, чтобы ловить души, а не золото и серебро?» Но, требуя, подобно Арнольду Брешийскому, преобразования церкви, он хочет, чтобы делом реформы руководило папство.

Ненадолго между Евгением III и коммуной установился мир: римляне просили папу вернуться в Рим; он вернулся, потребовав только уничтожения должности патриция. Но согласие не могло быть продолжительно. В марте 1146 г. Евгений III покинул Рим; мы находим его сначала в Витербо, затем — во Франции, где его приняли с большим почетом, потом — в Германии. В июне 1148 г. он вернулся в Италию. Во время его скитаний Арнольд Брешийский господствовал в Риме.

Кто мог решить спор между ними? И тот, и другой обращали взоры к германскому королю. До нас дошло странное письмо, с которым «сенат и народ римский» обратились в 1149 или 1150 г., к Конраду: «Во всех своих действиях, — говорится здесь, — мы руководствуемся верностью и почтением, которые мы обязаны оказывать вам. Мы хотим прославить и возвеличить королевство и Римскую империю, над которыми Господь поставил вас владыкой, и восстановить их в том же виде, как во времена Константина и Юстиниана, которые по уполномочию сената и народа римского правили всем миром. Поэтому мы восстановили сенат и низвергли большинство из тех, которые всегда были непокорны вашей власти; мы энергично боремся, дабы вы всеми средствами и при всяких обстоятельствах могли получать то, что принадлежит кесарю и империи». Они жалуются на то, что их преданность этому делу навлекла на них ненависть папы, знати, Рожера Сицилийского. «Придите же к нам, потому что вы можете получить в Риме все, чего пожелаете: можете прочно утвердиться в городе, который есть глава мира, можете лучше, чем большинство ваших предков, владычествовать над Италией и Германией, освобожденной от оков духовенства».

Многие из биографов Арнольда Брешийского неверно понимали это письмо; они смеялись над республиканцами, спешившими призвать короля римлян. Но люди того времени, говоря о Древнем Риме, имели в виду не республику, а империю; великие образы, встававшие перед глазами Арнольда и его приверженцев в их мечтах о древности, которая представлялась им золотым веком, были образы Цезаря, Августа, Константина, Феодосия, а также Юстиниана, законодательство которого — вопреки обычному мнению, никогда не забытое — пользовалось теперь снова большим влиянием. Арнольд Брешийский и его партия не оспаривали прав императора и не стремились к тому, чтобы исключить его из того политического строя, который они хотели установить: в их глазах власть императора и его пребывание в Риме не заключали в себе ничего несовместимого с восстановлением сената и римского народа.

Рожер Сицилийский и Южная Италия. В то время как в Северной и Центральной Италии распространялось муниципальное устройство, на юге Рожер Сицилийский в течение многих лет с неослабной энергией и ловкостью извлекал выгоду для себя из всех событий. В 1130 г., в Палермо он надел на себя королевскую корону. Все усилия Иннокентия II сломить норманнскую монархию были тщетны. Снова овладев южными провинциями после смерти императора Лотаря, Рожер взял в плен Иннокентия II, который продолжал воевать с ним, и принудил его подписать в Миньяно (1139) договор, в силу которого эти земли оставались за ним. Во время этой борьбы он не стеснялся вооружать против христиан своих сицилийских сарацинов — пример, которому позже последует Фридрих И. С этих пор он оставался лукавым и своекорыстным союзником папства, поддерживая вместе с тем восстания в Германии, чтобы помешать вмешательству Конрада в Италии. С другой стороны, он вмешивался в распри африканских арабов и, воспользовавшись их междоусобицами, в 1135 г. захватил остров Джербу в заливе Габес. Последний из князей Зиридов в Медии Гассан должен был признать себя его вассалом и принять его политические и торговые условия. В 1146 г. сицилийский адмирал Георгий Антиохийский овладел Триполи; в следующем году Габес признал его верховную власть. Таким образом, вся эта часть Африки должна была, казалось, сделаться придатком норманнского королевства. В 1148 г. Рожер снарядил сюда большую экспедицию; когда его флот явился перед Медией, Гассан отказался от борьбы. Затем были покорены Суса и Сфакс. Сицилийский адмирал запретил насилия и грабежи, чтобы снискать расположение жителей. Завоевание ограничилось той частью прибрежья, которая заключена между Триполи и мысом Бон. Несколько позже Тунис и Бон сделались данниками Рожера. Но норманнам не удалось упрочить свое владычество в этих странах; ему угрожали уже успехи Альмохадов, владевших Испанией и Западной Африкой. Что касается Византийской империи, то здесь Рожер воевал с Мануилом Комнином, который вступил в союз с императором Конрадом.

Внутри Рожер с непреклонной твердостью устраивает норманнское государство. Он беспощадно подавляет всякое сопротивление: «Siluit terra in conspectu ejus», говорит один летописец того времени, пользующийся библейскими выражениями для характеристики этого сурового режима. Между тем Рожер по темпераменту не вспыльчив и не жесток; но он не хочет оставлять феодализму независимый авторитет рядом со своим собственным. Вся его деятельность направлена на поддержание порядка и развитие народного благосостояния. Ни одно государство того времени не управлялось так мудро, как королевство Рожера. Он достиг того, что народности разных рас и религий, населявшие его владения, мирно уживались друг с другом: мусульман не изгоняли и не преследовали; они сохраняли свои кварталы, свои мечети и даже своих судей; они принимали участие в общественной жизни. Такой же свободой пользовались и византийцы; лучший полководец королевства Георгий Антиохийский был грек. Арабский и греческий языки были такими же официальными языками, как латинский, и употреблялись в королевских актах; на монетах надписи делались арабскими буквами. Сам двор носил вполне восточный характер: арабские поэты прославляли его блеск. Образованный, друг наук Рожер был сотрудником арабского географа Эдризи; благодаря ему, благодаря собранным им сведениям география становится точной наукой. Среди покровительствуемых им людей находились также врач Абу-Сальт Оммейа, который был вместе с тем и астрономом, и композитором, и поэтом, и грек Доксопатер — автор сочинения о патриарших престолах, в котором оспаривалось первенство пап. Это искусное и удачное смешение арабских, византийских и латинских элементов обнаруживается даже в архитектурных памятниках, воздвигнутых в его царствование, каковыми стали собор в Кефалу, капелла в Палермо, церковь Св. Марии del,Ammiraglio: например, в капелле над мозаиками в греческом стиле простирается потолок в арабском стиле, украшенный куфическими надписями.

Таким было то могущественное и цветущее государство, которое Рожер II основал на границе христианского мира и влияние которого чувствовалось как на Западе, так и на Востоке. Когда он умер (февраль 1154 г.), всего 50 лет от роду, его сын Вильгельм I, прозванный Злым, своей грубостью и жестокостью быстро разрушил воздвигнутое им здание.

Фридрих Барбаросса в Италии. С этой-то Италией XII в., где рядом уживается столько разнообразных форм, где жизнь и энергия бьют через край, Фридрих Барбаросса вступает в 22-летнюю войну, полную мрачных и драматических эпизодов.

Уже в конце 1154 г. (ноябрь — декабрь) мы находим его на Ронкальской равнине, на реке По, близ Пьяченцы: он держит здесь сейм, как делали все немецкие короли, когда спускались в Италию. Здесь светские и духовные вассалы империи и консулы городов присягают ему на верность, представляют на его решение свои споры, добиваются подтверждения своих ленов и привилегий. По его поведению ломбардские города тотчас замечают, что война близка и что она будет ужасна. Быстро переходя с места на место, он повсюду оставляет за собой развалины, разрушает Тортону, союзницу Милана. Затем он направляется к Риму и приходит туда в июне.

Евгений III умер в июле 1153 г. Папой сделался один англичанин, принявший имя Адриана IV; укрепившись в citta Leonina, он налагает интердикт на Рим и снимает его только в марте 1155 г., добившись изгнания римлянами Арнольда Брешийского. Положение коммуны колеблется: она лишилась того, кто был ее душой. Она знает, что Фридрих относится к ней враждебно. Один из ее вождей, Ветцель, в письме к молодому императору упрекает его в том, что он следует «советам священников и монахов», вместо того чтобы смотреть на императорский сан как на эманацию величия римского народа. Еще весной 1153 г. между Евгением III и Фридрихом был заключен в Констанце договор против римской коммуны и Рожера Сицилийского. Однако римляне сделали последнюю попытку привлечь короля на свою сторону. Их послы встретили его на дороге из Сутри в Рим. В речи, полной классических воспоминаний, они заставляют говорить сам Рим, который напоминает императору о своем прежнем блеске и просит его позаботиться о своем восстановлении. Гордые даже в эту критическую минуту, они просили не милости, а признания своих прав, и осмелились заявить королю, что он получил свою власть от Рима. Если верить Оттону Фрейзингенскому, приводящему речи, которыми обменялись стороны при этой встрече, Фридрих с надменной иронией противопоставил минувшей славе Рима его настоящую слабость; верховная власть перешла к франкам, которые обязаны ею только самим себе. «Я — законный обладатель ее; пусть, кто может, вырвет палицу из руки Геркулеса».

18 июня 1155 г., в храме Св. Петра Фридрих Барбаросса был коронован папой в императоры; но римляне собрались на Капитолии, бросились на città Leonina и вступили с немцами в битву, которая продолжалась до самой ночи. Гонимый малярией, Фридрих принужден был вернуться на север, не взяв Рима. Арнольд Брешийский был схвачен в Тоскане. Он был повешен, его труп сожжен и прах брошен в Тибр. «Из опасения, — как говорит Оттон Фрейзингенский, — чтобы его останки не сделались предметом поклонения для безрассудной черни». Римская коммуна уцелела, но ограничила свои притязания. Немного времени спустя между нею и Адрианом IV состоялось соглашение, условия которого неизвестны.

Столкновение с Адрианом IV. Главным результатом этого похода было то, что оба великих соперника, папство и империя, снова встретились в лице двух энергичных людей, одинаково убежденных в своих правах. Уже во время первого их свидания Фридрих отказался держать под уздцы лошадь папы, как этого требовал обычай, и оскорбленный Адриан IV не хотел дать королю лобзание мира. Понадобился целый день переговоров, чтобы склонить того и другого к уступкам. Согласие между папой и императором возможно лишь тогда, когда оба они отвлечены другими заботами или когда один из них настолько слаб, что неизбежно должен подчиниться другому. Поэтому соглашения между ними приводят к непрочным перемириям, а не к продолжительному миру. Император ссылается на древнее имперское право, из которого, по его убеждению, вытекает законность и сила его власти; папа объявляет себя облеченным властью назначать императоров; тот и другой считают свою власть божественным установлением. В обществе того времени нет места для двух сил, которые обе считают себя абсолютными: каждый раз, когда одна из них встречается с другой, она чувствует себя задетой в своем самолюбии. В споре из-за инвеституры папа защитил церковь от вторжений в нее гражданской власти. На этот раз он отстаивает свою светскую власть, государство Св. Петра, противодействует господству императора над Италией. Сам Рим является предметом столкновения: «Единый господин в нем — святой Петр», — говорит папа. «Если я не господствую в нем, — отвечает Фридрих, — я император только по названию». Один указывает на то, что папство вручило императорское достоинство франкам и германцам, другой — на то, что империя подарила папам область Св. Петра.

На сейме в Безансоне в октябре 1157 г. кардинал Роланд Бандинелли вручил Фридриху письмо Адриана IV, в котором последний говорил: «Вспомни, сколь много церковь римская способствовала тебе достигнуть вершины величия, даровав тебе императорское достоинство… Мы не раскаиваемся в том, что исполнили таким образом все твои желания; напротив, мы были бы рады, если бы ты принял из наших рук еще более ценные благодеяния (beneficia)». И когда немецкие князья были возмущены словом beneficium, которое по тогдашнему словоупотреблению обозначало лен и как бы обращало императора в вассала папы, то кардинал воскликнул: «Да от кого же император и держит свою власть, как не от папы?» Граф Оттон Виттельсбахский хотел убить его. Фридрих I удержал графа, но приказал римским послам уехать на другой же день. «Если бы нас не было в церкви, — сказал он им, — вы узнали бы, как тяжелы немецкие мечи».

Вслед за тем он в письме ко всем своим подданным объявил, что получил свою власть единственно от Господа путем избрания князей. Вследствие поведения немецких епископов, которые отказывались осудить императора, Адриан IV написал Фридриху, что его неверно поняли, что слово beneficium означало в его письме «благодеяние, а не лен». Тем не менее борьба началась.

Война с Миланом. В июне 1158 г. Фридрих снова перешел Альпы. Он хотел наказать миланцев. «Их высокомерие, — писал он собственноручно, — издавна поднимало голову против Римской империи и в настоящее время старается возмутить всю Италию, поэтому мы хотим обратить против них все силы этой империи».

Ломбардские города уже в предшествующем веке начали составлять частные лиги для защиты своих интересов или своей независимости; так, например, в 1093 г. Милан, Кремона, Лоди и Пьяченца заключили между собой на 20 лет союз против императора. В 1158 г. стояли друг против друга две соперничающие лиги: с одной стороны — Милан, к которому примкнули Брешия, Пьяченца, Парма и Модена, с другой — Павия с Кремоной, Лоди и Комо. Из ненависти к Милану, который претендовал на гегемонию в Ломбардии, вторая лига подстрекала императора и просила его о заступничестве. При первой осаде в июле 1158 г. Милан сначала оказал энергичное сопротивление, но потом граждане вошли в соглашение с императором: они поклялись в верности, дали заложников и обязались впредь представлять на утверждение императора избранных народом консулов.

В ноябре Фридрих созвал сейм на Ронкальском поле, решив строгими мерами сломить в итальянских городах дух независимости и мятежа, «снова провозгласить», по его выражению, «законы империи, вышедшие из употребления и забытые». Архиепископ Миланский заявляет ему: «Знай, что вся законодательная власть народа принадлежит тебе; твоя воля есть право, ибо сказано: то, что угодно князю, имеет силу закона». Четыре болонских доктора, ученики Ирнерия, Булгар, Мартин Госиа, Джакопо и Гуго de Porta Ravennate помогают императору, за что последний взамен принимает под свое особое покровительство болонских студентов и «профессоров законоведения», которые с этих пор пользуются теми же преимуществами, что и рыцари. Князья, епископы, города принуждены возвратить императору все «регалии», то есть «герцогства, маркграфства, графства, консульства, право чеканки, заставные пошлины, налоги, весовые деньги, сборы с дорог, мельниц, рыболовства, мостов и т. д.». Затем он снова жалует эти регалии тем, кто может удостоверить свои права законными документами. Впредь «подеста, консулы и другие магистраты городов будут избираться императором с согласия народа».

Подестат (градоначальство) был новым элементом, который Фридрих хотел ввести в организации городов[60]. В своем очерке устройства последних Оттон Фрейзингенский указывает на то, что они ненавидят подестат, так как считают его узурпацией. Как представитель императора, — все равно, назначенный или только утвержденный им, — подеста действительно становится верховным магистратом города. Он забирает в свои руки большую часть функций, принадлежавших раньше консулам. Для того чтобы он как можно менее зависел от местных интересов и партий, его почти всегда берут из другого города и недолго оставляют в должности. В следующем веке, когда это учреждение уже упрочилось, Брунетто Латини перечислил в своем «Tresor» те свойства, которые необходимы для подеста. Склонные превышать свою власть подеста представляли собой, по выражению одного новейшего историка, «естественный переход от консульства к принципату».

Тотчас после сейма канцлер Рейнальд Дассельский и граф Оттон Виттельсбахский начали объезжать города, вводя всюду градоначальства. В Милане их приезд вызвал открытый мятеж. Разгневанный император пошел на Милан. Тогда в апреле 1159 г. началась геройская защита города, продолжавшаяся до февраля 1162 г. Когда голод принудил жителей сдаться, консулы, рыцари и народ в течение трех дней приходили умолять Фридриха о помиловании. Наконец, привезли святыню города, колесницу (carroccio), вокруг которой сражались миланцы и над которой возвышался крест с изображением св. Амвросия. При звуке труб, «звучавшем, как похоронная песнь, над погибшей гордостью Милана», говорит один из очевидцев этой сцены (нотариус Бурхард), carroccio была преклонена перед императором, и миланцы пали на колени, плача и моля о пощаде. Все зрители были потрясены, «но лицо императора не изменилось». Три раза граф Бландратский говорил в пользу побежденных, «но лицо императора оставалось жестким, как камень». Миланцы принуждены были сдаться на полную волю победителя. Фридрих даровал им жизнь, но задержал в качестве заложников консулов и бывших консулов, рыцарей, нотаблей, легистов, судей. Валы, рвы, башни Милана были разрушены; гражданам было запрещено вновь селиться в городе.

Александр III. Милан пал, но борьба еще только начиналась. В одно время с муниципальной Италией и заодно с нею поднялось против императора папство. Уже в 1159 г., после Пасхи к Фридриху, стоявшему близ Болоньи, явились четыре кардинала. Папа просил, чтобы император не собирал более податей и пошлин во владениях апостола, исключая времени коронования, чтобы итальянские епископы были повинны императору только верностью, но не оммажем, то есть считались его подданными, а не вассалами; чтобы владения графини Матильды, на которые Фридрих только что дал инвеституру герцогу Вельфу, были возвращены папскому престолу; наконец, он требовал для себя полного суверенитета в Риме. Соглашения не удалось достигнуть. Адриан IV закрепил свой союз с королем Сицилии и вступил в переговоры с греческим императором. Он заключил договор с Миланом, Брешией, Пьяченцой и Кремоной, которые обязались не вступать в переговоры с Фридрихом без его разрешения. Таким образом, к концу его правления образовалась в Италии обширная коалиция. После его смерти большинство кардиналов избрали в папы кардинала Роланда Бандинелли, того самого, который в 1157 г. на Безансонском сейме говорил так горделиво. Новому папе, принявшему имя Александра III, сторонники империи тотчас противопоставили Виктора IV (сентябрь 1159 г.). Чтобы прекратить распрю, Фридрих созвал собор в Павии (февраль 1160 г.). Открывая его, он заявляет епископам, что имеет право созвать собор, что «так поступали Константин, Феодосий, Юстиниан, Карл Великий, Оттон». Но Александр III оспаривает у него это право и отказывается явиться на собор. «Никто не должен меня судить, — говорит он, — ибо я сам должен судить всех людей». В то самое время, как этот собор, действовавший под влиянием императора, высказался за Виктора IV, короли Франции и Англии и христианские государи Испании на синоде в Тулузе (октябрь 1160 г.) признали папой Александра III; их примеру последовал весь христианский мир, исключая Германию. Даже греческий император вел переговоры с Александром III; позже, в 1167 г., он предложил ему подчинить папской власти Греческую церковь, если Александр отдаст ему корону Фридриха и соединит таким образом обе империи. Вынужденный вследствие происков Фридриха покинуть Рим, Александр в конце 1161 г. удалился во Францию.

Таким образом, когда Фридрих в 1162 г. вернулся в Германию после четырех с лишним лет отсутствия, проведенных главным образом в Италии, оказалось, что его победа и жестокие меры не привели ни к какому прочному результату. Мятежные города разрушены, но они ожесточены и жаждут мщения; вымогательства немецких чиновников являются последней каплей, переполняющей чашу. Папа бежал, но он остается папой. Тщетно немцы после смерти Виктора IV противопоставляют ему Пасхалия III; тщетно канцлер Рейнальд Дассельский в письме к Людовику VII провозглашает «право императора решить церковный спор, возникший в его городе Риме». В ноябре 1165 г. Александр III вернулся в Рим и объявил императора низложенным, а его подданных — свободными от присяги на верность. «Приговор произвел свое действие, — говорит Иоанн Салисберийский, — произнесенный в силу привилегии св. Петра, он был, казалось, утвержден самим Господом. Итальянцы, узнав о нем, отложились от императора. Они восстановили Милан, изгнали епископов-схизматиков, призвали вновь своих католических епископов и единодушно стали на сторону Св. престола». Даже в Германии многие епископы лишь против воли дали клятву повиноваться антипапе.

Ломбардская лига. В октябре 1166 г. Фридрих снова спустился в Италию, «чтобы водворить своего папу Пасхалия, — как говорит Оттон Фрейзингенский, — и чтобы наказать миланцев за вероломство». В январе он двинулся к Риму и после восьмидневной осады проник в Вечный город. Пасхалий короновал его и его супругу Беатрису в храме Св. Петра (1 августа 1167 г.), тогда как Александр в одежде паломника бежал в Гаэту и оттуда — в Беневент. Внезапно в немецком войске обнаружилась страшная эпидемия, и император, потеряв значительную часть армии, принужден был вернуться на север. В это время позади его поднялась Северная Италия. Ввиду притязаний императора и его безжалостного деспотизма, ввиду жадности и насилий его чиновников города забыли свои старые распри: те из них, которые приняли было сторону императора, теперь отпали от него. В марте 1167 г. многие из них соединились в один союз, к которому после примкнули и другие города, и в декабре организовалась знаменитая Ломбардская лига: в нее вошли Милан, Кремона, Бергамо, Брешия, Мантуя, Феррара, Верона, Виченца, Падуя, Лоди, Пьяченца, Парма, Модена, Болонья и даже Венеция. Союзники обязались взаимно оказывать друг другу помощь «против всякого, кто захочет причинить им вред или начать с ними войну; против всякого, кто захочет взять с них больше, чем требовали с них со времени Генриха V, до вступления на престол Фридриха». Император лишь с трудом добрался до Германии, ведя с собой остатки своей армии. В Сусе он едва не был убит.

Ломбардская лига торжествовала; вступление в союз некоторых новых городов подкрепило ее. Папа дал ей свое благословение. «Нет сомнения, — писал он в начале одной буллы, — что вы заключили этот союз мира и согласия и, соединившись, явно свергли с себя иго рабства — в силу божественного внушения, с целью защитить свободу церкви Божьей и вашу собственную против Фридриха, называемого императором». Он угрожал всякому, кто ослушается ректоров лиги, стоявших во главе союза и выбранных из числа консулов соединившихся городских общин. По-видимому, ненависть к Германии пробуждает в Италии сознание своей национальности. Близ Верчелли Ломбардская лига основала новый сильно укрепленный город, названный по имени папы Александрией, и снабдила его всем, что необходимо для долгой осады.

Проведя шесть лет в Германии, Фридрих в 1174 г. предпринял свой пятый поход в Италию. Архиепископ Майнцский Христиан удержал в повиновении Тоскану и Умбрию, но потерпел неудачу при осаде Анконы; в это время Фридрих осадил тот город, который сделался как бы живым символом ломбардской независимости. Войска Лиги поспешили на помощь Александрии. Однако, прежде чем дело дошло до битвы, в Монтебелло начались переговоры; к участию в них был приглашен и папа, но они не привели ни к какому решению (1175). Осажденные защищались мужественно, приближалась зима, и император принужден был удалиться в Павию. Оттуда он пишет немецким князьям одно послание за другим, умоляя их привести к нему весной подкрепления. Ниже мы увидим, как на свидании в Кьявенне самый могущественный из немецких князей, глава дома Вельфов, Генрих Лев отказал ему в своей помощи. В мае 1176 г. сами союзники напали на армию императора. При Леньяно произошла кровопролитная битва, в которой они остались победителями.

Венецианский и Констанцский договоры. Теперь не оставалось ничего другого, как начать переговоры. Фридрих обратился сначала к папе; он соглашался признать его, но хотел отвлечь его от ломбардцев. Александр III отказался предать своих союзников, как города, так и короля Сицилии. В конце марта 1178 г. он прибыл в Венецию в сопровождении многочисленных кардиналов и сицилийских послов. Здесь он снова обещал уполномоченным Лиги не заключать мира без них. «Мы же, — ответили они, — желаем заключить мир с императором, но лишь при том условии, чтобы честь Италии и наша свобода остались неприкосновенными». Эти слова показывают, что представление о единой общей родине на минуту овладело умами[61]. Фридрих вынужден был уступить и начать переговоры с Лигой. Затем, 24 июля, после снятия с него отлучения, он с большой пышностью вступил в Венецию. Приведенный к Александру III, который вместе с кардиналами и епископами ждал его в атриуме храма Св. Марка, «он был осенен Св. Духом и, пренебрегая своим императорским достоинством, пал к ногам папы». Александр III поднял и облобызал его со слезами на глазах. Таким образом, по странному совпадению, ровно через столетие побежденная империя снова преклонилась перед папством.

1 августа Фридрих торжественно заявил, что поступал дурно, что ослушался «голоса справедливости», но, просвещенный божественной благодатью, примирился с папой, с королем Сицилии и ломбардцами. Тем не менее условия мира было нелегко установить, и для этого потребовалось несколько договоров. Проект мира с папой был выработан уже во время переговоров в Ананьи в октябре 1176 г.; окончательно мир был заключен в Венеции в августе 1177 г. Все земли, отнятые у Св. престола, были возвращены ему; папа и император должны были помогать друг другу, причем папа должен был относиться к императору как к доброму сыну, покорному и преданному, а император к папе — как к любимому и уважаемому отцу. С ломбардцами и королем Сицилии Фридрих заключил перемирия; предполагалось при участии представителей папы продолжать переговоры для заключения полного мира. Византийскому императору также был обеспечен мир. Наконец, были приняты меры для устранения раскола в церкви. Договор с ломбардцами был подписан лишь в июне 1183 г. в Констанце. Император уступал городам, местам и лицам, принадлежавшим к Лиге, те регалии и кутюмы, которыми они пользовались до сих пор. В тех городах, где епископ в силу императорской или королевской привилегии имеет власть графа, консулы, если таков обычай, получают свой сан от него; в остальных городах они утверждаются императором. Города имеют право укрепляться, поддерживать и возобновлять Лигу, когда пожелают. Император сохраняет за собой право принимать апелляции и собирать военные подати, fodrum. Его представителями в Италии являются полномочные послы, которым помогают викарии и нунции. О подеста в договоре ничего не сказано; но очевидно, что они не были устранены, так как многие из них подписались под этим самым договором; но документы этой эпохи показывают, что подеста избирались теперь городами. Подеста владеет обширными полномочиями и неограниченной юрисдикцией; но он не может решить ни одного важного вопроса, не посоветовавшись с думой, избранной городом. Мы знакомимся с этой организацией по многочисленным статутам городов, составленным в XII и XIII вв. (Пистойя, Модена, Феррара, Сиена и др.), и по одному трактату об обязанностях подеста («Oculus pastoralis»).

После победы Ломбардская лига быстро распалась. Между этими соперничавшими городами продолжительный союз был невозможен. Как прежде, начали образовываться частные лиги, враждебные друг другу; так, в 1191 гг. Кремона, Павия, Комо, Бергамо и Лоди соединяются против Милана и старой Ломбардской лиги, и Генрих VI принимает их под свое покровительство, чтобы извлечь выгоду из этих раздоров.

Тосканские города не вступали в союз с ломбардскими, и Констанцский мир поэтому не касался их. Тем не менее борьба, разыгравшаяся в Северной Италии, способствовала их развитию. В 1162 г. Фридрих даровал Пизе и Лукке право суда и консульских выборов. Здесь, как и в Ломбардии, проснулся дух независимости. Итак, к концу XII в. они находились почти в таком же положении, как и северные города; они пользовались теми же преимуществами.

Что касается Венеции, то ее политический строй развился в царствование Фридриха вследствие дальнейшего ограничения власти дожей. В 1172 г. был образован Великий совет из 480 членов, который должен был обновляться каждый год; на него была возложена разработка и подготовка законов и дел, которые затем вносились на утверждение в вече. Кроме того, при доже находился Малый совет, состоявший из шести членов. Таким образом, власть дожа была введена в более точные рамки; за умаление власти его вознаградили знаками почета. Эта революция носила аристократический характер: дож должен был избираться не всем народом, а одиннадцатью избирателями, которых назначал Великий совет. Таким образом, плодами народного восстания воспользовалась аристократия. Учреждением новых советов, ограниченных по числу членов и пополнявшихся из ее же среды, учреждением сената (Pregadi) и коллегии Сорока она обеспечила свое преобладание. Впрочем, доступ в эту аристократию был открыт для всех, кто по своему влиянию или богатству мог вступить в ее ряды; каждый гражданин мог быть избран в члены Великого совета. Лишь в конце XIII в., в 1296 г., этот совет перестанет пополняться путем выборов и обратится в наследственную олигархию, в которую новый человек может проникнуть лишь с трудом: это называли «закрытием Великого совета» (serrata del gran consiglio). С этих пор учреждения Венеции получают совершенно иной характер, чем учреждения остальной Италии.

Итак, папа и города восторжествовали. Однако после Венецианского мира Александр III оказался бессильным утвердить свой авторитет в центре полуострова; это показывает, что после своего поражения Фридрих был в Италии сильнее, чем до него: мир, разделив его противников, доставил ему такие выгоды, каких он не мог добиться путем войны.

Союз с Генрихом Львом. Употребляя часть своих сил на улаживание итальянских дел, Фридрих Барбаросса не пренебрегал и внутренним управлением Германией. Здесь он действительно могуществен; он господствует над крупными княжескими фамилиями, подавляет их восстания и суровыми мерами усмиряет буйных баронов.

Он вступил на престол при чрезвычайно затруднительных обстоятельствах. Царствование Конрада было периодом безначалия и насилий. Лицом к лицу с Фридрихом стоял дом Вельфов, который, будучи лишен власти, был, однако, равен ему по влиянию. Во главе этой семьи стоял способный, энергичный и честолюбивый человек — Генрих Лев. Другой из ее членов, Вельф VI, был ожесточенным противником Конрада III. Фридрих снискал дружбу Вельфа VI, приходившегося ему дядей, отдав ему в лен земли маркграфини Матильды: маркграфство Тосканское, герцогство Сполетское и Сардинию. Своему двоюродному брату Генриху Льву он присудил герцогство Баварское (1153), и между ними установилось такое согласие, которого, казалось, ничто не могло нарушить. В 1155 г., в то время, когда Генрих Лев был вместе с королем по ту сторону Альп, те из князей, которых наиболее раздражали его могущество и благосклонность к нему Фридриха, — маркграф Австрийский Генрих Язомирготт, получивший ранее и Баварию, маркграф Северной марки Альбрехт Медведь, который в царствование Конрада III тщетно пытался овладеть Саксонией, — оставались в Германии, несмотря на призыв короля. По Рейну сеньоры из своих замков, расположенных на крутых утесах, господствовали над рекой и дорогами и опустошали страну. Стремясь водворить порядок, Фридрих действовал с той несокрушимой и стремительной энергией, которая составляет одну из отличительных черт его характера. На Вормсском сейме (декабрь 1155 г.), разбирая спор между архиепископом Майнцским и пфальцграфом Рейнским Германом, присудил последнего к тому, чтобы он босиком прошел милю, неся на руках собаку. Это был старинный род наказания, выработанный немецким обычным правом. «Когда был произнесен этот суровый приговор, — говорит Оттон Фрейзингенский, — людьми овладел такой ужас, что все предпочли жить в мире, чем бросаться в водоворот войн». Фридрих объехал страну, разрушая замки и обезглавливая или вешая мятежников. Затем, на Регенсбургском сейме (сентябрь 1156 г.), он примирил Генриха Льва с Генрихом Язомирготтом, возвратив первому Баварию, но взамен обратив маркграфство второго (Австрию) в герцогство. Он обеспечил себе поддержку крупных сеньоров и поручил им обуздывать насилия мелкого дворянства, водворять порядок в Германии.

В то же время, женившись на графине Бургундской Беатрисе, он пытается приобрести действительное влияние над Бургундско-Арльским королевством, которое до сих пор стояло лишь в фиктивной зависимости от империи и граница которого почти беспрерывно шла по линии Соны и Роны, кое-где даже выступая за нее. Он несколько раз принимался за это дело, особенно в 1169 г. В 1157 г., назначив на западе своего брата Конрада рейнским пфальцграфом, он на востоке посредством удачной экспедиции заставил Болеслава IV Польского принести себе присягу на верность. Правда, Болеслав не сдержал своего обещания. Вскоре после этого (январь 1158 г.) герцог Богемский Болеслав получил титул короля в награду за услуги, оказанные им Фридриху во время этой войны. Гейза II Венгерский в 1157 г. обещал прислать войска для итальянского похода. В Дании Фридрих в 1152 г. уладил спор между Канутом (Кнутом) и Свеном, которые оспаривали друг у друга корону; Фридрих отдал ее Свену, и последний признал себя его вассалом. Даже английский король Генрих II в одном письме признает над собой его верховную власть. На сейме в Безансоне в октябре 1157 г. рядом с множеством князей и баронов присутствовали послы от Рима, Апулии, Тосканы, Венеции, Ломбардии, Франции, Англии и Испании. «Вся земля, — пишет летописец Рагевин, — признавая его могущество и милосердие, повинуясь одновременно любви и страху, старалась оказывать ему новые знаки почтения, превозносить его новыми хвалами».

Сейм в Безансоне обозначает собой высшую точку, какой достигло могущество Фридриха в первую половину его царствования. Его власть в Германии казалась настолько упроченной, что во время своей борьбы с папой и ломбардскими городами он мог беспрестанно набирать в Германии новые армии. Мятежи усмирялись беспощадно; когда горожане Майнца убили своего архиепископа, преданного Фридриху, город потерял свои привилегии; его стены и башни были разрушены, рвы засыпаны (1163). И хотя в Германии еще не вполне царил мир, хотя между князьями возникали даже раздоры и войны, но над всеми смутами господствовала воля императора. Даже немецкие епископы, сочувствовавшие Александру III, не решались противодействовать Фридриху. Таким образом, Александр III не мог, подобно Григорию VII, опираться на Германию; несмотря на отлучение, страна продолжала повиноваться Фридриху и не противопоставляла ему соперников.

Генрих Лев, Альбрехт Медведь и славянские земли. В то время как император по ту сторону Альп воевал из-за теоретических прав и непрочных выгод, Генрих Лев с беспощадной энергией и замечательным политическим талантом продолжал на Севере вечную борьбу германской расы со славянской. Стоя в своем Саксонском герцогстве, как на военном посту, он возобновил дело, начатое Германном Биллунгом и Геро, но главным образом стремился к тому, чтобы создать себе в этой стране прочное государство. В 1156 г., во время войны с архиепископом Бременским Гартвигом, которого он лишил почти всякого влияния как главы епархии, он вступил в Бремен и обошелся с ним, как с завоеванным городом. Адольф Голштинский принужден был уступить ему Любек (1158). Он разослал послов в Данию, Швецию, Норвегию и Русь, предлагая государям и городам свободу торговли с Любеком, и последний скоро достиг цветущего состояния. Победив в 1160 г. ободритского князя Никлота, он отстроил и укрепил Шверин и овладел страной вендов. Если позже он, из политических соображений, и возвратил ее сыну Никлота Прибиславу II, то лишь при условии, что последний присягнет ему на верность и примет христианство; его сын Генрих Бордвин женился на побочной дочери Прибислава Матильде; однако Шверин он удержал за собой. В союзе с Вальдемаром II Датским он усмирял славянских пиратов. Чтобы насадить культуру в завоеванных областях, Генрих Лев призывал даже иностранцев: Мекленбург наполнился фламандскими колонистами. С другой стороны, содействуя распространению христианства, он стремился вместе с тем обратить епископов в своих верных и послушных слуг и избирал их из числа преданных ему людей. К этому времени относится устройство епископств в Ольденбурге, Рацебурге, Мекленбурге-Шверине и Любеке. С той же деспотической энергией упрочил он свою власть в Баварии, где им был основан Мюнхен (1158). «Так росло его могущество, — говорил Гельмольд, летописец войн со славянами, — и он сделался князем над князьями земли». В 1168 г. он женился на дочери английского короля Генриха II Матильде. И разве он сам не был фактически королем Северной Германии?

Между тем в Саксонии и смежных с нею областях могущество этого князя — сурового, своекорыстного, всегда готового захватить земли и нарушить права своих соседей — вызывало против него сильную ненависть. Несколько раз возникали коалиции против него. Альбрехт Медведь и ландграф Тюрингский были его заклятыми врагами. В 1166 г. началась открытая война, продолжавшаяся несколько лет. Архиепископ Кельнский Рейнальд Дассельский, архиепископ Бременский Гартвиг и епископ Любекский Арнольд вступили в коалицию против Генриха. Сам император лишь с трудом примирил противников. Два раза он тщетно приглашал саксонских князей для разбора дела; лишь по третьему зову они явились в Вюрцбург (в июне 1168 г.), и хотя формально мир был восстановлен, но вражда не улеглась.

Следовавшие затем годы были периодом блеска для Генриха. Его союзник Вальдемар вместе с вассалами Генриха совершил удачный поход на остров Рюген — один из центров славянского язычества — и ввел там христианство (1168). Генрих Лев потребовал на основании существовавшего между ними договора половину добычи. Отказ Вальдемара повлек за собой опустошение его королевства войсками Генриха и славянскими морскими разбойниками. В 1172 г. Вальдемар принужден был просить мира; его сын и наследник Канут VI женился на дочери Генриха Гертруде. Благодаря победам герцога и влиянию, которым он пользуется в славянских землях, цистерцианские и премонтранские миссии развиваются в Померании среди ободритов. В Даргуне, Кольбаце, Оливе, Доберау основываются новые монастыри; Карминское епископство в Померании щедро одаряется. В 1170 г. смерть избавила Генриха Льва от самого опасного из его врагов, Альбрехта Медведя. Если этому храброму маркграфу и не удалось снова овладеть Саксонией, то он прочно утвердился в Бранденбурге и подчинил себе племена, обитавшие по ту сторону Эльбы и Гавеля. «Так как славянское население уменьшалось, — говорил Гельмольд, — то он призывал из Голландии, Дании и Фландрии множество колонистов и расселял их по славянским городам и укреплениям. Они строили города и церкви, и богатство их росло с необыкновенной быстротой»[62]. Таким образом, начало истории Пруссии неразрывно связано с именем Альбрехта Медведя. В 1172 г. Генрих Лев во главе 500 рыцарей отправился на поклонение св. местам. Его слава была распространена по всему христианскому миру; в Константинополе и Иерусалиме он встретил царский прием.

Измена и осуждение Генриха Льва. Чтобы обеспечить себе дружбу своего двоюродного брата, Фридрих в течение многих лет содействовал усилению его могущества. Он с трудом защитил его против зависти и нападок врагов. Пока еще ничто не нарушило их согласия. В 1169 г. император в Ахене короновал своего малолетнего сына Генриха римским королем. Предполагают, что Генрих Лев отказался присягнуть на верность юному наследнику; но источник, сообщающий нам это известие, ненадежен. И вот, в самый критический момент своей борьбы с Ломбардской лигой, Фридрих, нуждаясь в подкреплениях, обратился к Генриху Льву. На свидании, которое произошло, вероятно, в Кьявенне в начале 1176 г., Генрих отказал ему в своей помощи. Летописцы начала XIII в. сообщают, что император в отчаянии упал к ногам Генриха, и украшают свой рассказ об этой сцене драматическими подробностями. Один из историков Фридриха Барбароссы (Гизебрехт) признал эти известия вымышленными. О причинах, побудивших Генриха Льва к отказу, мы можем только догадываться. Было ли то, как часто говорили, дело о наследстве Вельфа VI? Старик, единственный сын которого умер в Италии (1167), уступил недавно Фридриху за денежное вознаграждение свои итальянские лены: герцогство Сполетское, маркграфство Тосканское, Сардинию и Корсику (1174). В следующем году он предложил Генриху Льву на тех же условиях свои аллодиальные владения; Генрих согласился, но денег не дал, и Вельф обратился позже к Фридриху. Но в начале 1176 г. этой причины к ссоре между двоюродными братьями, кажется, еще не существовало. Генрих отверг просьбу императора без сомнения потому, что считал бесполезным тратить свои силы и средства на итальянскую войну, от участия в которой он устранился еще с 1161 г. Это объяснение вполне согласуется с общим характером его деятельности, направленной исключительно к осуществлению его личных и непосредственных интересов. Но самоуверенность привела его к ошибке; слишком полагаясь на свое могущство, он забыл, что вмешательство Фридриха спасло его от коалиции врагов; он еще более нуждался в императоре, чем последний в нем.

Действительно, Фридрих и после своего поражения в Италии остался полновластным господином Германии. Чтобы отомстить Генриху Льву, ему стоило только предоставить свободу действий его врагам, которых он до сих пор с таким трудом обуздывал; но он не дал воли своему гневу и стал выжидать благоприятной минуты. Летом 1178 г. он покинул Италию и через Южную Францию, где в Арле короновался королем, через Лион и Безансон не спеша вернулся в Германию после четырехлетнего отсутствия. Здесь мир снова был нарушен раздорами князей. Он объехал провинции, созывая сеймы для восстановления порядка, и нигде не встретил сопротивления. В Саксонии коалиция врагов Генриха Льва приобрела несколько новых членов, и война не прекращалась. Фридрих потребовал, чтобы Генрих и его противники явились на сейм в Вормсе (январь 1179 г.). Генрих не явился. После этого он как обвиняемый был по феодальному обычаю трижды призван на суд в различные сроки; наконец, так как он упорно отказывался явиться, он был присужден на Вюрцбургском сейме (январь 1180 г.) к изгнанию и лишению ленов и имущества за насилия над церквами и дворянами и неповиновение императорским вызовам; о личной обиде, нанесенной ему Генрихом в 1176 г., Фридрих умолчал. Герцогство Саксонское он отдал Бернгарду Ангальтскому, сыну Альбрехта Медведя, из дома Асканиев; архиепископ Кельнский Филипп получил Вестфалию, а Оттон Виттельсбахский вскоре после того — Баварию. Генрих отчаянно сопротивлялся, но его сторонники один за другим покинули его. Его союзник Вальдемар Датский вошел в соглашение с Фридрихом. Генрих II Английский, на которого он возлагал надежды, ничем не мог помочь ему. Когда император, объехав победителем Саксонию, принудил Любек сдаться, Генрих вынужден был просить помилования. В ноябре 1181 г. на Эрфуртском сейме он упал к ногам Фридриха. Император поднял его «не без слез», но все князья заклинали его не возвращать Генриху прежнего могущества. Генрих сохранил свои наследственные владения, но ни Саксонии, ни Баварии ему не вернули. Кроме того, он принужден был, согласно приговору, отправиться в изгнание.

Великий сейм в Майнце, созванный Фридрихом в конце его царствования (май 1184 г.), по блеску походил на Безансонский 1157 г. «Ни один сейм, — говорили современники, — не может сравниться с этим — так он был пышен и многолюден». На нем присутствовали свыше 70 могущественных князей, собравшихся из всех частей империи, послы соседних государств и, по преданию, 70 тысяч рыцарей. За городом был воздвигнут великолепный деревянный дворец для императора, окруженный дворцами князей, из которых каждый старался превзойти остальных роскошью; кругом на большом пространстве раскинулись разноцветные шатры. Казалось, что внезапно из земли вырос огромный город. Здесь Фридрих посвятил в рыцари своих сыновей — короля Генриха и Фридриха Швабского.

Королевская власть в Германии. Здесь не место давать общую картину германских учреждений. XII в. является для них эпохой перерождения, результаты которого здесь еще не могут быть указаны. Тем удобнее именно в этот период, когда власть короля-императора была сильнее, чем когда-либо, исследовать ее состав и отношения к различным классам германского общества.

Королевские выборы происходят в одном из рейнских городов — при Гогенштауфенах обычно во Франкфурте. Коронуется он в Ахене[63]. Императорскую корону возлагает на него в Риме папа. Избирательной коллегии, состоящей исключительно из определенных членов, пока еще не существует; юридически избрание принадлежит народу, собирающемуся на сейме, но фактически дело решается соглашением князей, которые и выступают от имени своих областей. Первым высказывается архиепископ Майнцский, за ним — архиепископы Кельнский и Трирский, и наконец, светские князья. Так, например, в 1125 г. знатные поручили избрание десяти лицам из своей среды и обещали признать королем того, на кого падет их выбор. Аристократия старается сохранить избирательный принцип, тогда как короли стремятся установить принцип наследственности. Начиная с Оттона, императорам обычно удается венчать на царство своих сыновей. Фридрих хотел пойти дальше — обеспечить наследственную передачу императорского достоинства. Папа Луций II воспротивился этому, объявив, что «не может быть одновременно двух императоров, как не может быть двух пап». Тогда Фридрих провозгласил Генриха цезарем (1186), сделав его своим соправителем. Но в то время как во Франции беспрерывность капетингской династии облегчает установление наследственности, в Германии императорские фамилии быстро вымирают: саксонский дом прекращается в 1024 г., франконский — в 1125-м.

Империя есть священное учреждение: выражение «Священная Римская империя» встречается с XII в.

Что касается материального объема своей власти, то Фридрих считает себя владыкой мира. По известному анекдоту, сообщаемому Оттоном Мореной, историком Лоди, доктор Болонского университета Мартин уверял Фридриха, что он dominus mundi как de proprietate, так и de jure. Императоры смотрят на себя как на наследников Римской империи и заявляют притязание на все ее части. Конрад Ш писал Иоанну Комнину: «Мои предшественники — римские императоры вверили вашим предшественникам царство и народ греческие, и я сохраню в силе то, что они установили». Фридрих в одном письме к Саладину выражается еще высокомернее (впрочем, подлинность этого письма оспаривается). Император господствует над всеми остальными светскими властями христианского мира: в 1162 г. на одном синоде Фридрих называет королей Франции и Англии reges provinciarum, показывая тем, что считает их королевства частями империи. «Каждый раз, — говорит Рагевин, — когда короли Испании, Англии, Франции, Дании, Богемии и Венгрии писали к нему или посылали посольства, они заявляли, что ему принадлежит верховная власть и что они готовы повиноваться». Для своей законодательной и судебной власти он так же не признает никаких границ, как и для территориального протяжения своей империи. Уверенный в том, что его воля — закон, Фридрих в качестве преемника римских императоров восстанавливает их законы и к последним прибавляет новые. Так, в «Corpus juris» и до сих пор фигурируют Ронкальские постановления 1158 г.[64]

Однако его идеалом, еще в большей степени, чем Константин или Юстиниан, являлся Карл Великий. В Нимвегене, Ингельгейме он роскошно отстраивает его дворцы и подолгу живет в них; в нимвегенском дворце родился его сын Генрих, будущий император. В 1165 г., на Рождестве, он устраивает в Ахене великолепные празднества по случаю канонизации Карла Великого антипапой Пасхалием III; останки великого императора, найденные не без труда, были перенесены в новую гробницу. В жалованных грамотах Ахену он называет его «столицей империи, священным городом». Канонизируя Карла Великого, Фридрих имел в виду придать императорской власти еще более величия и святости. Во многих официальных актах он заявляет, что намерен следовать примеру Карла Великого, и именно с последним сравнивают его современники.

Действительно, в государственном строе Германии, как и Франции, еще ясно видны следы каролингских учреждений. Люди того времени крепко держатся за традицию, и она является для них чем-то вроде политического догмата. Как и в начале IX столетия, император представляется им человеком, которому поручено Провидением охранять мир на земле; в этом и Фридрих видит свое назначение и иногда официально принимает прозвание миротворца (pacificus). Он беспрестанно объезжает провинции Германии, подтверждая указы о мире (Landfrieden) и наблюдая за их исполнением. В 1179 г. он подтвердил в Рейнской области указ о мире, который приписывал Карлу Великому. Высшие сановники, которые окружают его, носят те же титулы, что в IX в.: канцлер, пфальцграф, маршал, камерарий, бутикуларий и пр. Эти звания возлагаются на самых могущественных князей империи, которые в торжественных случаях и исполняют свои обязанности; но постепенно эти должности превращаются в наследственные лены: саксонский герцог — маршал, богемский король — мундшенк, пфальцграф Рейнский — стольник и т. д. Канцлером Германии является архиепископ Майнцский, канцлером Италии — архиепископ Кельнский, канцлером Галлии — архиепископ Трирский. Съезды каролингского времени обратились в сеймы, Reichstage, впрочем, мало изменившись в отношении формы. На великие сеймы XII в. собираются князья, епископы, бароны, рыцари, горожане со всех концов империи, но в обсуждении дел фактически участвуют только крупные сеньоры (principes, primates)[65]. Король советуется с ними о церковных и светских делах, военных предприятиях и внешних отношениях, налогах и мерах к водворению порядка внутри государства и т. д.; здесь же разбираются распри, возникающие между князьями. Одна из главных причин могущества Фридриха заключается в том, что, при всей безусловности своих теоретических притязаний, он на практике беспрестанно привлекает магнатов к участию в делах правления, ежегодно по нескольку раз созывая их на сеймы и обращаясь с ними как со своими сотрудниками в поддержании порядка и могущества империи. Но возрастающее влияние этой аристократии является, очевидно, крупной опасностью для королевской власти, которая с течением времени оказывается все менее способной держать ее в повиновении.

В военной организации Германии также сохраняются следы каролингских традиций. Армия остается в некоторых отношениях государственным, а не исключительно феодальным учреждением; например, князья обязаны королю военной службой не в качестве вассалов, а в качестве графов; частные собственники, ничем не связанные с феодальным строем, также несут военную службу. То же самое касается городов. Тот, кто отказывается вступить в военную службу, «виновен в оскорблении величества» и подвергается изгнанию. Правда, войска располагаются по областям и состоят под командой своих сеньоров, да и вообще влияние феодального режима сильно дает себя чувствовать в деталях. Кавалерия занимает все более важное место в составе войска; она становится его главной частью. Финансовые средства короля ограничиваются доходами с его поместий, заставными пошлинами, подарками и разного рода оброчными статьями; правильных государственных налогов в его пользу не существует.

Впрочем, под этой внешней оболочкой политических учреждений, которая остается, по-видимому, неизменной, совершается глубокий переворот, начало которого восходит ко времени Фридриха Барбароссы и последствия которого в полном объеме обнаруживаются лишь в конце следующего века. В течение долгого времени непосредственно под королем стояла небольшая группа герцогов, владения которых географически почти совпадали со старыми племенными герцогствами IX в. Не раз, обеспокоенные могуществом этих герцогских династий, короли нападали на них, отнимали их владения и раздавали последние членам своей фамилии или своим верным приверженцам; но новые владельцы основывали новые династии, и опасность, на минуту устраненная, вскоре возникала снова. В XII в. короли, не отказываясь от этой политики, стараются с другой стороны раздробить те из крупных герцогств, которые еще сохранились[66]. В течение первой половины своего царствования Фридрих сделал Генриха Льва как бы главой настоящего государства; после изгнания Генриха он разбил это государство на части, поделил Саксонию между архиепископом Кельнским и Бернардом Ангальтским, отнял у Баварии Штирию и Тироль. При другом случае он оторвал от Богемии Моравию. Сам он, напротив, не упускал случая, чтобы увеличить владения своей фамилии в Швабии, Франконии и Италии. Но уменьшение размеров крупных герцогств имело последствием беспрерывное увеличение количества княжеств, владетели которых являются настоящими областными государями, domini terrae, передают свою власть по наследству и присваивают себе верховные права. В XI и XII столетиях возникает множество укрепленных замков, служащих внешним признаком их независимости. Королевская власть оказывается обычно бессильной подавить распри и грабежи сеньоров. Эта политика дробления с течением времени все усиливается, распространяется потом и на мелких сеньоров и приводит в конце концов к распадению Германии на бесчисленное количество мельчайших частей. Но королевская власть ничего не выигрывает при этом: если ее противники в отдельности и стали слабее, то ее осаждает целое полчище графов, маркграфов, ландграфов, бургграфов и пр. Вытекающую отсюда опасность Фридрих уже имел случай оценить, когда в одной из провинций, в Рейнской области, где эта политика дробления достигла наибольших успехов, ему пришлось силой брать один за другим грозные бурги рыцарей-разбойников. Все более и более сгущается вокруг короля этот феодальный лес, и все менее становится он способным прорубать в нем широкие просеки, через которые могло бы проходить влияние центральной власти[67].

Культура Германии в эпоху Барбароссы. Но в 1184 г. еще было далеко до этого. Напротив, никогда королевская власть не обладала большим могуществом, не пользовалась большей популярностью, чем в то время. Под ее защитой немецкая культура достигает нового расцвета. В городах развиваются мунициальные учреждения, и рост богатства обнаруживается в самом облике городов, в возникающих архитектурных памятниках. Новейшие исследования показали, в какой степени немецкие города обязаны своим благосостоянием, часто даже своим возникновением развитию промышленности и торговли в их различных формах: размножению рынков и ярмарок, усилению влияния гильдий, то есть торговых товариществ. Последствием этого расцвета является приобретение многочисленных привилегий и специальных прав, находящихся под защитой королевской власти. Все города считались зависящими от короля. В XIII в. окончательно сложилась организация немецких муниципий с их думой (Rath). В деревне рабство давно уступило место менее суровому крепостному состоянию, прикреплявшему человека к земле, а не к личности господина; социальное расстояние между рабом и полусвободным крепостным (Horige) уменьшается. Над ними мелкие свободные собственники образуют как бы сельскую аристократию, приближающуюся к мелкой знати. Положение сельских классов в общем значительно улучшается: отношения держателей и сеньоров регулируются договорами, кутюмами (Weisthümer). Поэтому земледелие прогрессирует, ценность земли возрастает: в долинах Рейна и Мозеля земля в XIII в. стоит в семь раз дороже, чем в X в.; первобытные леса расчищаются, вспахиваются обширные пространства, виноделие развивается.

Литература. В сеньориальном мире под влиянием Крестовых походов и сношений с Провансом и Италией образ жизни получает новый, менее грубый характер, и возникает даже известный вкус к духовным наслаждениям.

В то время зарождается национальная литература Германии. Подвиги Фридриха Барбароссы воспевались в латинских поэмах и излагались по-латыни же летописцами. Лучший из этих летописцев, дядя короля Оттона, епископ Фрейзингенский, не лишен даже исторического чутья и вносит в свой рассказ жизнь и краски. Но наряду с этими клириками появляются и рыцари, миннезингеры, воспевающие на народном языке не только любовь, но и битвы и подвиги рыцарей; таковы Кюренберг, Генрих фон Вельдеке и др. Они опытны в этом деле: одни участвовали в Крестовых походах, другие — в немецких войнах. Они являются на имперские сеймы, князья привлекают их к своим дворам; так дворы Генриха Льва, ландграфа Тюрингского Клеве славятся своими поэтами. Рядом с этой лирической поэзией, нередко заимствующей мотивы от провансальских трубадуров, процветает и эпическая поэзия. В XII в. сложилась в той форме, в которой она дошла до нас, великая германская эпопея о Нибелунгах, герои которой странным смешением рыцарских чувств и грубости напоминают иногда современников Фридриха Барбароссы[68]. От французских труверов немецкие поэты заимствуют свои обширные рыцарские поэмы (gestes), сюжетами для которых служат сказания каролингского, бретонского и античного циклов. Наделяя своих героев привычками и нравами XII в., Генрих фон Вельдеке воспевает Энея, священник Лампрехт — Александра, священник Конрад — Роланда. Вернер фон Тегернзей услаждает благочестивые души своей поэмой о жизни Марии. Ниже этих духовных и светских поэтов стоят жонглеры, распевающие в городах и деревнях свои Lieder в услаждение простого народа. Иногда поэзия приближается к истории: поэма о св. Ганноне прославляет кельнского архиепископа, игравшего видную роль в политической жизни предшествующего века, при Генрихе IV. На простонародном же языке написана — вероятно, после 1146 г. — стихотворная хроника императоров, Kaiserkronik, в которой автор, пуская в ход самые неожиданные анахронизмы, устанавливает прямую связь между германскими и римскими императорами. Таким образом, с какой бы точки зрения ни рассматривать Германию времен Фридриха Барбароссы, она представляется оригинальной страной, полной сил и движения.

Смерть Фридриха Барбароссы. С 1184 г. период борьбы и испытаний сменился годами славы и мира. Уверенный в своем могуществе, Фридрих в 1185 г. позволил Генриху Льву вернуться в Германию; в следующем году он посетил Италию, и даже Милан устроил ему торжественную встречу. Именно здесь Фридрих провозгласил цезарем своего сына Генриха, который незадолго перед тем женился на Констанции, наследнице норманнского королевства Сицилии. Как бы для того чтобы лишний раз доказать, что прочный мир между папством и империей невозможен, в это время едва не возобновилась борьба между ним и Луцием III, преемником Александра III. Венецианский мир не разрешил вопроса о родовых владениях маркграфини Матильды; император и папа равно утверждали, что она завещала эти земли им, и оба предъявили документы в подтверждение своих прав (1184). С другой стороны, Луций III отказался короновать Генриха императором при жизни отца. Несогласия продолжались и при Урбане III, избранном в 1185 г. Генрих опустошил церковную область (1187); Фридрих обвинял немецких епископов в том, что они находятся в союзе с папой. Известие о взятии Иерусалима Саладином положило конец этому спору. В мае 1189 г. Фридрих отправился в Св. землю; там, в реке Селефе, он и кончил жизнь 10 июня 1190 г.[69]

Генрих VI и Сицилийское королевство. Сын Фридриха Барбароссы некоторыми чертами своего характера напоминал отца; подобно ему он был храбр, честолюбив и упорен; но он не обладал его благородной душой; он не останавливался перед обманом и ради мести совершал неслыханные жестокости, притом не вследствие внезапной вспышки гнева, а хладнокровно и систематически. Вынужденный в Германии щадить своих врагов, он хотел страхом держать в покорности Италию, которую задался целью всю поработить себе: неудивительно, что, посеяв насилие, он пожал ненависть.

Действительно, политика Генриха VI всецело обращена фронтом к Италии, позже — к Востоку. Отец в 1186 г. женил его на тетке короля Сицилии Вильгельма Доброго, Констанции, которая была на десять лет старше его. Бездетный Вильгельм взял клятву со своих баронов, что после его смерти они признают сюзеренами над собой Констанцию и Генриха. Спустя три года после этого он умер (ноябрь 1189 г.). Генрих, бывший еще только регентом за отсутствием отца, бросился на богатое наследство. Пользуясь отлучкой Фридриха, Генрих Лев сделал попытку снова овладеть Саксонией; затем (1190) был заключен мир; но Генрих Лев не исполнил его условий. Молодой король стремился во что бы то ни стало развязать себе руки, чтобы заняться итальянскими делами. Между тем Сицилия, отданная ему Вильгельмом Добрым, не хотела признать над собой его власть; в Палермо был провозглашен королем побочный сын герцога Рожера, брата Констанции, храбрый Танкред ди Лечче. Генрих VI предпринял свой первый поход в Италию; во время пути он узнал о смерти отца и заставил папу Целестина III короновать себя императором. Чтобы сделать возможным коронование, он отдал на разграбление римлянам Тиволи, который раньше доверился ему. Римляне жестоко обошлись со своим старым противником, и один из немецких летописцев признает, что этим предательством Генрих «не в малой степени опозорил империю». Затем он двинулся на юг, но потерпел неудачу при осаде Неаполя (1191).

Было время, когда вопрос о наследии норманнских королей сделался как бы центром всей политики христианского мира. Папе, хотя он и короновал Генриха, грозила страшная опасность. Наперекор заявлениям курии относительно наследства маркграфини Матильды Генрих VI деятельно организовал имперскую администрацию в Центральной Италии: что ждало папу, если бы император, владея, кроме того, и Южной Италией, сжал его, как в тисках? Естественно, что Целестин III утвердил избрание Танкреда и дал ему инвеституру на Апулию, Калабрию и Сицилию. Если старик Генрих Лев не начинал враждебных действий, то его сын Генрих Брауншвейгский заключил союз с Танкредом. В то же время он собирал в Германии всех недовольных, и немцы, по словам летописца, «говорили уже о выборе нового короля». За Генрихом и Танкредом стоял английский король Ричард Львиное Сердце: брат Жанны, вдовы Вильгельма Доброго, и шурин Генриха Льва, он поддерживал врагов Генриха VI и в Италии, и в Германии. В силу естественной реакции французский король Филипп Август стал на сторону императора.

Генриха VI спас целый ряд непредвиденных обстоятельств. На обратном пути из Палестины Ричард Львиное Сердце, выданный герцогом Австрийским, сделался пленником императора. Он вынужден был на Вормсском сейме (июнь 1193 г.) признать себя вассалом римского императоpa, отдать Генриху VI Англию и другие свои владения и принять их обратно в качестве лена. Однако Генрих освободил его только в феврале 1194 г., с удивительным вероломством восстановив его против французского короля. С другой стороны, Генрих Брауншвейгский, влюбленный в двоюродную сестру императора, заключил мир с последним; немецкая коалиция распалась. Несчастный Танкред внезапно оказался изолированным; он умер в феврале 1194 г., оставив только одного трехлетнего сына. В несколько лет Южная Италия и Сицилия были покорены; страна была беспощадно разграблена, заговоры подавлены с неслыханной жестокостью — с заговорщиков прямо с живых сдирали кожу. В Центральной Италии Генрих, вопреки ранее состоявшимся соглашениям с курией, отдал своему брату Филиппу Тоскану и домены графини Матильды. На севере он противопоставил Ломбардской лиге лигу имперских городов.

План завоевания Востока. Никогда еще империя не казалась столь могущественной. Что мешало ей присоединить к Западу Восток? Фридрих Барбаросса думал об этом, когда проезжал через Восточную империю. В Палермо Генрих VI взял в плен дочь императора Исаака Ангела Ирину. Она была вдовой старшего сына Танкреда ди Лечче Рожера. Генрих выдал ее за своего брата, Филиппа Швабского. Затем под предлогом защиты своего нового родственника Исаака Ангела он отправил в Константинополь шайку немецких авантюристов. Его намерения были очевидны; о них говорят как западные, так и восточные летописцы. Еще раньше, в 1194 г., он отправил послов к армянскому царю с требованием, чтобы последний признал над собой его верховную власть; король Кипра, Амори Лузиньян, признал себя вассалом Римской империи. Тем не менее Генрих старался прикрыть свои честолюбивые замыслы мнимым желанием совершить Крестовый поход.

Прежде чем отправиться на Восток, он сделал попытку превратить императорскую власть в наследственную. На сейме в Вюрцбурге в апреле 1196 г. он задался целью, по выражению одного из писателей того времени, «заставить князей подписать новое и неслыханное постановление, в силу которого королевская власть в “Священной Римской империи” должна была сделаться наследственной, как во Франции и других королевствах». Посредством угроз или обещаний ему удалось склонить некоторых на свою сторону, но, когда он перешел через Альпы, немецкие князья собрались в Эрфурте и выразили протест против этого постановления.

В конце 1196 г., когда он находился на юге Италии, всецело занятый своим планом завоевания греческой империи, в стране внезапно вспыхнул мятеж. Доведенные до отчаяния тиранией императора и вымогательствами его немецких чиновников, духовенство, знать и чернь решили умертвить Генриха VI и иностранцев. Сама императрица Констанция, горячо любившая Сицилию, прониклась жалостью к своим несчастным соотечественникам; говорят, что она приняла участие в заговоре. Взбешенный противодействием, разрушавшим его планы, Генрих VI подавил восстание с беспощадной жестокостью: мятежников перепиливали пополам, сжигали на медленном огне, зарывали живыми в землю; на их претендента, Джордано, была надета раскаленная докрасна железная корона. Страна снова склонила голову под игом. Крестоносцы стекались в портовые города Италии, приготовления к отъезду были почти закончены; на этот раз Генриху помешала осуществить его замыслы смерть, постигшая его в сентябре 1197 г. По странной иронии судьбы, он, который хотел установить наследственность императорского престола, оставил после себя малолетнего сына, и вопрос о его наследии явился поводом к войне и анархии.

Иннокентий III: его характер и убеждения. В конце XII в. папство, несмотря на блестящие успехи, достигнутые им в борьбе против Фридриха I, несмотря на торжество, доставленное ему венецианским миром, находилось, странным образом, в чрезвычайно шатком положении. Не довольствуясь присвоением спорного наследства Матильды, Генрих VI захватил саму область Св. Петра. «Генрих, — говорит биограф Иннокентия III, — овладел областью Римской церкви вплоть до ворот города, исключая Кампании, и его боялись там больше, чем папы». В самом Риме папа был бессильнее, чем когда-либо. Александр III вернулся в номинальную столицу и прожил в ней свои последние годы, почти лишенный власти над нею. Его преемник Луций III уже не мог оставаться в Риме. Урбан III (1185–1187) все время своего правления прожил в Вероне. Только в 1188 г. папство, в лице Климента III, вернулось в Рим, но вынуждено было принять условия римского сената, который датировал свои акты уже 44-м годом своего существования. Если коммуна и присягнула на верность папе, то она все-таки сохранила свою автономию. Целестин III (1191–1198) жил в Риме, но не был его господином.

Со вступлением на папский престол Иннокентия III (январь 1198 г.) положение дел совершенно меняется. Новому папе было всего 37 лет от роду, следовательно, он был в полном расцвете сил. Он принадлежал к знатной фамилии из Лациума — к графам Сеньи, учился в цветущих тогда университетах Парижа и Болоньи и был возведен в кардиналы своим дядей Климентом III. Убежденный в необходимости подчинить мир папскому самодержавию, он некоторыми чертами характера напоминает Григория VII: безграничным властолюбием, обнаруживающимся в самой многочисленности дел, которыми он занят, неутомимой деятельностью, о которой свидетельствует его обширная переписка, наконец, глубоким убеждением в законности своих прав. Его честолюбие безгранично, но искренно; так, его главная забота — Крестовый поход; ею он занят при вступлении на престол и накануне смерти, ей подчиняет даже свои замыслы о господстве над королями. Наконец, если его теоретические требования абсолютны, то в практическом осуществлении их он обнаруживает меньше упорства, больше благоразумия; он считается с обстоятельствами, умеет, когда нужно, уступать; одним словом, он более дипломатичен.

Многое в его убеждениях и политике объясняется характером полученного им воспитания. Иннокентий III — юрист: он с твердой уверенностью подтверждает свои притязания ссылками на сборники, в которых сторонники папства собрали незадолго перед тем, как в арсенале, все документы, говорившие в его пользу.

В Болонье, где он учился, было составлено «Decretum Gratiani», которое тотчас же сделалось официальным трактатом и школьным руководством по церковному праву; его изучали и комментировали в школах. Вдумываясь в эти тексты, в которых подделка смешана с истиной, будущий папа как бы вооружил свой ум всевозможными орудиями для защиты духовных прав папства. С другой стороны, в «Liber censuum ecclesiae romanae», составленном в 1192 г. Ченчием, который позже под именем Гонория III сменит его на папском престоле, он нашел как роспись доходов, которые собирало папство со всего христианского мира, так и список доменов, действительных и ложных привилегий, составлявших светское государство Римской церкви, — в том числе и дар Матильды. Наконец, подобно Фридриху Барбароссе, подобно большинству политиков того времени он был убежден в необходимости подчинить христианский мир единой власти. Но его образцом в прошлом является не Константин или Карл Великий, а св. Петр. «Королевская власть, — пишет он в одном письме, — подчинена папской. Первая властвует только на земле и над телами, вторая — на небе и над душами. Власть королей простирается только на отдельные области, власть Петра охватывает все царства, ибо он — представитель Того, Кому принадлежит вселенная». В другом месте он выражается еще яснее: «Господь предоставил Петру власть не только над вселенской церковью, но и над всем миром». По его мнению, «свобода церкви» обеспечена лишь там, где «Римская церковь пользуется неограниченной властью как в духовных, так и в светских делах».

Таков характер этого человека, таковы его представления о роли папства. Ниже мы увидим, как он управлял церковью, как организовал в ней папское самодержавие, как относился к ересям, с каким жаром проповедовал и организовал Крестовые походы[70]. Здесь мы рассмотрим его деятельность в сфере светской политики. В этой области обстоятельства, по-видимому, благоприятствуют ему. В Германии идет борьба за императорский престол, и соперники, взаимно ослабляя друг друга, дают папе возможность господствовать над ними. В Англии Иоанн Безземельный своими жестокостями и трусостью подрывает авторитет королевской власти. Во Франции она находится в крепких руках Филиппа Августа, но она крайне осторожна и благоразумна и, если при случае даст отпор папству, то едва ли решится вступить в ожесточенную борьбу. Одним словом, Иннокентий III находится в более выгодном положении, чем светская власть.

Восстановление государства Св. Петра. Для того чтобы папство могло действовать, оно должно, прежде всего, иметь столицу и государство; на это и направлены первые усилия Иннокентия III. В Риме он столкнулся с двумя соперничавшими силами: с префектом города и коммуной. Уже в феврале 1198 г., через месяц после своего избрания, он преобразовал префектуру, обратив префекта из имперского чиновника, каким он был при Генрихе VI, в папского; он взял с префекта клятву верности и дал ему инвеституру. В том же году он подчинил себе и коммуну. Произведенные в ней незадолго перед тем реформы поставили во главе ее одного начальника, который назывался «высшим сенатором», summus senator. Иннокентий III добился права назначать этого магистра. Муниципалитет удержался, но подчинился верховной власти папы. В Риме, конечно, и в его правление не раз вспыхивают мятежи, но в конце концов новое соглашение подтверждает прерогативы папы (1205).

К северу от Рима Иннокентию III приходилось иметь дело с тремя могущественными немецкими князьями: Конрад, брат Генриха VI, владел Тосканой, сенешаль Марквальд Анвейлер — экзархатом, Конрад Урслинген — Сполетским герцогством. Но как только получено было известие о смерти Генриха VI, эти области, следуя воззванию Иннокентия III, восстали. Марквальд принужден был отказаться от своей добычи. Герцогство Сполетское освободилось от немецкого владычества. Иннокентий III объехал герцогство, привлекая города на свою сторону признанием их муниципальных вольностей. В Тоскане Флоренция, Сиена, Лукка, Вольтерра, Ареццо, Прато и другие города в 1197 г. образовали Лигу, дружественную папству и враждебную империи. Иннокентий III одобрил ее; он вернул себе те домены, которые принадлежали в этих областях графине Матильде, организовал их администрацию и обеспечил их защиту. На юге полуострова немцев прогнали вон, и Констанция, умирая (ноябрь 1198 г.), вверила папе опеку над своим сыном. Чтобы обеспечить последнему сицилийскую корону, она отказалась за него от Германии и империи.

Вмешательство Иннокентия III в немецкие дела. В Германии господствовала анархия. Сыну Генриха VI было всего три года. Образовались две партии: одна избрала Филиппа Швабского[71], брата Генриха VI, другая — Вельфа Оттона Брауншвейгского, сына Генриха Льва. На стороне Филиппа Швабского были воспоминания о его предках-императорах, их владения, поддержка большей части князей и Филиппа Августа; Оттона поддерживали только его дядя Ричард Львиное Сердце и небольшое число сторонников. Поэтому он старался приобрести расположение папы покорностью и обещаниями, тогда как Филипп из-за своего происхождения и характера внушал Иннокентию III сильное недоверие. Папа заявил притязание на роль судьи в этом споре; тот, кто посвящает императора, писал он немецким князьям, имеет право распоряжаться императорской короной; избиратели получают от папы привилегию избирать римского короля, который вместе с тем является и императором. Промедлив некоторое время с решением, он в марте 1201 г. приказал немцам признать Оттона и освободил от клятвы верности приверженцев Филиппа. Оттон взамен поклялся сохранять в целости «владения, регалии и права Римской церкви», в том числе и наследство Матильды.

Между тем Филипп Швабский старался убедить князей, что подобные притязания угрожают их свободе. В письме, с которым архиепископы, князья и сеньоры обратились к Иннокентию III, они спрашивали его, «где он читал, чтобы его предшественники или их легаты когда-либо вмешивались в избрание императора». Они напоминали ему, что «в силу старинной привилегии императорского престола», от которой императоры отказались только «из простодушия», им принадлежит власть утверждать папские выборы. Таким образом, в этой новой стадии борьбы между папством и империей предметом спора является вопрос о самом происхождении той и другой власти. В течение нескольких лет папа тщетно напрягал свои силы, чтобы доставить торжество своему приверженцу. В 1206 г. Оттон, потерпев поражение под Кельном, потерял этот город, державший его сторону. Анархия достигла крайней степени, и вину за это сваливали на папу, на церковь. Иннокентий III принужден был уступить. В 1207 г. он вошел в соглашение с Филиппом Швабским; таким образом, брат Фридриха Барбароссы восторжествовал над папством, которое было принуждено признать его. Но в это самое время он был убит в Бамберге пфальцграфом Оттоном Виттельсбахским, которому он отказал в руке своей дочери (июнь 1208 г.).

Если эта смерть была торжеством для Иннокентия III, то он был обязан им случаю. Чтобы привлечь на свою сторону приверженцев Гогенштауфенов, Оттон женился на дочери Филиппа Швабского, Беатрисе; с другой стороны, чтобы удовлетворить Иннокентия III, он принял титул императора «милостью Божьей и папы». В октябре 1209 г. он был коронован в Риме. Чувствуя себя теперь достаточно сильным, он не замедлил нарушить все свои обещания и клятвы. Он овладел землями маркграфини Матильды и напал на владения сицилийской короны в Южной Италии. Иннокентий III, обманутый тем, кого он поддерживал, писал: «Многие поносят меня теперь; они говорят, что я заслужил то, что терплю, что я собственными руками выковал меч, который теперь так жестоко ранит меня. Пусть ответит им за меня Всевышний, который знает чистоту моей души и который некогда сказал о самом себе: “Я раскаиваюсь, что создал человека”». Лишенный своих светских владений, он обратился наконец к Филиппу Августу и заключил с ним союз. «Не без стыда, — писал он французскому королю, — сообщаю я вам о моих опасениях, ибо вы не раз предостерегали меня». В ноябре 1210 г. он отлучил императора от церкви и разрешил его подданных от клятвы верности. С той же энергией, с которой он несколько лет назад защищал Оттона, он старался теперь составить коалицию против него. На этот раз его старания увенчались большим успехом. В Германии, где Оттон силился восстановить порядок, он своим высокомерием и предпочтением, которое оказывал саксонцам и англичанам, нажил себе много врагов. Между тем Иннокентий III держал для него в запасе опасного соперника. Констанция, вдова Генриха VI и наследница Сицилийского королевства, согласилась принять папскую инвеституру. Перед смертью (ноябрь 1198 г.) она поручила Иннокентию III опеку над своим сыном, малолетним Фридрихом. Иннокентий III добросовестно защищал своего питомца: он боролся с Марквальдом Анвейлером, который, пробравшись на юг, пытался провозгласить себя королем: позднее он энергично протестовал против попытки Оттона отнять у Фридриха его владения. Но забота о независимости государства св. Петра заставляла его избегать сосредоточения Германии и Сицилийского королевства в одних и тех же руках. Тем не менее, когда противники Оттона решили противопоставить ему нового короля, их взоры, естественно, обратились на молодого Фридриха, которому тогда было семнадцать лет. В сентябре 1211 г. король Богемский, герцоги Австрийский и Баварский, ландграф Тюрингский и другие князья, собравшись в Нюрнберге, избрали Фридриха императором. Их посол Ансельм Юстингенский отправился в Рим. Иннокентий III утвердил выбор; его раздражение против Оттона заставило его забыть о непосредственном интересе св. престола. Однако колебания в его политике вызывали порицания. «Это он, — говорили недовольные, — возбудил все эти раздоры, с чрезмерным жаром то поддерживая, то преследуя Оттона». В марте 1212 г. Фридрих прибыл в Рим; он присягнул на верность Иннокентию III за Сицилийское королевство. Вслед за тем он во главе небольшого отряда, счастливо избежав опасностей, перешел через Альпы и смело вступил в Германию. В то время как Оттон, теряя одного за другим своих приверженцев, принужден был удалиться в Кельн, Фридрих в Вокулере заключил с Филиппом Августом союз против своего соперника и против английского короля Иоанна Безземельного. Затем, 9 декабря 1212 г., он короновался в Майнце королем римлян. Разбитый при Бувине Филиппом Августом (июль 1214 г.), Оттон потерял и последних своих приверженцев. Он умер в мае 1218 г.

Стремясь к власти, Фридрих не скупился на обещания папе. В июле 1213 г. он подписал в Эгре Золотую буллу, где он — «во внимание к безграничным и неисчислимым благодеяниям своего защитника и благодетеля папы Иннокентия» — обещал повиноваться Св. престолу, подтверждал свободу церковных выборов и апелляций к папе, обязывался помогать папе против еретиков и, наконец, признавал принадлежащими папству те земли в Центральной Италии, на которые оно изъявляло притязания. 1 июля 1216 г. он издал в Страсбурге декрет, в котором заявлял решение тотчас после своего венчания в императорский сан короновать своего сына Генриха королем Сицилии, которая должна стать под верховную власть папы; он формально высказывался против соединения империи с Сицилийским королевством. Иннокентий III и не подозревал, что этот питомец папства несколько лет спустя сделается самым опасным его противником.

Борясь с императорами, беспрестанно вмешиваясь во внутренние дела Германии, Иннокентий III раздражил национальное чувство немцев и сделал папство непопулярным. Стихотворения Вальтера фон дер Фогельвейде, представляющие собой драгоценный источник для истории того времени, полны нападок на честолюбие пап: «Попы хотят уничтожить права мирян», — восклицает он. В колебаниях и неудачах политики Иннокентия III, противопоставляющего Фридриха II своему прежнему избраннику Оттону IV, он видит уловки и козни, и когда в 1213 г. папа объявляет сбор лепты на Крестовый поход, он восклицает: «Каким христианским смехом смеется папа над нами, рассказывая своим итальянцам о том, как он обделал это дело! Он никогда не смел и думать о том, о чем теперь говорит. Он говорит им: “Я надел одну корону на двух немцев, чтобы они раздирали империю и распространяли в ней смуту и опустошение; а я между тем наполняю мою казну”. Жадность римской курии служит предметом наиболее едких его сарказмов. «Господин Мешок, — говорит он, обращаясь к папской кассе, — для того ли папа прислал вас сюда, чтобы вы обогащали его и обирали нас, немцев?.. Господин Мешок, вы присланы сюда на наше горе, чтобы отыскивать между немцами дураков и сумасшедших». Продажа индульгенций возмущает его и он восстает «против этой торговли благодатью, против этого промысла, запрещенного нам крещением». Так Германия устами одного из самых популярных своих поэтов формулирует одну из тех своих жалоб на папство, которые позже лягут в основание реформации.

Иннокентий III и короли. На первый взгляд может показаться, что его владычество над государями гораздо прочнее. «Он вмешивается в управление королевств, — говорит Минье, — как в администрацию — церкви, и короли подчинены ему в политическом отношении почти так же, как епископы — в религиозном. С общим влиянием на все христианские страны он соединял верховную власть над многими из них. Этот суверенитет, будучи для тех, кто его признавал, особым видом зависимости от Св. престола, обращал папу в сеньора королей, а королей — в вассалов папы. Наибольшие размеры он принял при Иннокентии III. Сицилийское королевство, Швеция и Дания уже признали себя ленами Св. престола; теперь к ним присоединяются и другие государства. Король португальский Санчо возобновил вассальную присягу, данную папе его предшественником Альфонсом I в 1144 г., и платил дань своему сюзерену папе. То же самое сделал в 1204 г. арагонский король Педро: он положил свою корону на главный алтарь храма Св. Петра в Риме, после чего Иннокентий III надел ее на голову; таким образом он стал вассалом Св. престола, которому с тех пор обязан был платить ежегодную дань. В 1207 г. верховную власть папы признала над собой и Польша». Сближения с папством искали и многие восточные государи: цари Армении и Болгарии и великий жупан Сербии Стефан Неман пытались воссоединить свои страны с Римской церковью.

Но было бы ошибочно судить по этим внешним признакам. Государи, столь покорно преклонявшиеся перед Иннокентием III, или были слабы, или нуждались в нем. Совершенно иначе держал себя тот государь, который в то время олицетворял собой принцип королевской власти, — энергичный Филипп Август. Известно, как, прогнав от себя Ингеборгу Датскую, он сопротивлялся папе, который требовал ее возвращения; чтобы принудить его к повиновению, Иннокентий III должен был наложить интердикт на Францию. Уже после смерти Агнессы Меранской Филипп Август снова начал притеснять Ингеборгу, несмотря на увещания папы, и окончательно примирился с нею лишь в 1213 г. Здесь неправой стороной являлся Филипп Август: он поддался влиянию страсти. В других случаях, где дело шло исключительно о политических вопросах, он говорил смелым и решительным тоном, будучи так же глубоко убежден в своих правах, как папа — в своих. Когда Иннокентий III сделал попытку вмешаться в его распрю с Иоанном Безземельным, Филипп Август заявил ему, что папе «нет никакого дела до того, что происходит между королями». В то время, когда Иннокентий III поддерживал Оттона Брауншвейгского, Филипп писал ему: «Я удивляюсь тому, что Вы настойчиво покровительствуете князю, который в силу своих фамильных интересов неизбежно враждебен вашему государству. Да будет ведомо Вашему святейшеству, что я смотрю на воцарение этого князя, дело которого Вы так неосмотрительно поддерживаете, не только как на ущерб для моего королевства, но и как на бесчестие для всех христианских государей. Если Вы будете упорствовать, я постараюсь принять необходимые меры». Позднее Иннокентию III пришлось просить Филиппа Августа о союзе против Оттона и признать, что король оказался проницательнее его.

В Англии королевская власть унизилась перед ним, но эта победа, может быть, хуже поражения. Когда освободилась кентерберийская архиепископская кафедра, Иннокентий III, несмотря на противодействие Иоанна Безземельного, возвел на нее Стефана Даттона (1206), затем наложил интердикт на Англию, отлучил короля от церкви, объявил его низложенным и предложил английскую корону Филиппу Августу. Вынужденный уступить, Иоанн Безземельный отдал Римской церкви Англию и Ирландию и принял их обратно как лен, tanquam feudatarius (1213). Но Англия не хотела делить унижение со своим королем. Когда прибыл туда кардинал Тускулума, меры, которые он принял совместно с другим посланником папы, Пандульфом, вызвали негодование у английских епископов, и прежде всего — в архиепископе Стефане Лангтоне. Во время своей борьбы с баронами и народом вынужденный подписать Великую хартию (1215) Иоанн Безземельный взывал к папе о помощи. Иннокентий III заступился за него: «Во имя всемогущего Бога, именем свв. Петра и Павла и принадлежащей нам властью мы всецело осуждаем и проклинаем эту хартию и под страхом анафемы запрещаем королю исполнять ее, а баронам — требовать ее исполнения». Он отлучил прелатов и баронов, сопротивлявшихся королю, но последние продолжали упорствовать, междоусобие разоряло Англию, и англичане считали виновником своих бедствий папу. «Первосвященник, — пишет Матвей Парижский, — который должен был бы быть источником святости, зеркалом благочестия, стражем справедливости и защитником истины, покровительствует такому человеку! Почему он поддерживает его? Чтобы пучина римской жадности могла поглотить богатства Англии». Таким образом папство отталкивает от себя целую нацию, защищая недостойного короля, который покоряется ему только ради выгоды'.

Иннокентий III и Крестовый поход. Влияние Иннокентия III на феодальное общество было не более реально, чем его влияние на государей. Он хотел соединить всю христианскую Европу в одной великой экспедиции для освобождения Гроба Господня. Но в ту минуту, когда успех дела казался ему уже почти обеспеченным и крестоносная армия была сформирована, начальство над нею было поручено родственнику Филиппа Швабского Бонифацию Монферратскому, и, несмотря на упреки и угрозы папы, крестоносцы, вместо того чтобы освободить св. места, покорили Византийскую империю[72],[73]. Итак, Крестовый поход ускользнул из рук Иннокентия III. Насилия, которым подверглись греки, еще усилили их ненависть к западным народам; восстановление религиозного единства и политического согласия становится менее достижимым, чем когда-либо. Таким образом, Крестовый поход, которого так желал папа, не принес пользы ни церкви, ни христианской Европе.

Другой Крестовый поход он организовал в пределах самого христианского мира: чтобы искоренить альбигойскую ересь, он натравил феодалов Северной Франции на Южную[74]. Увлекаемые своими грубыми страстями и жадностью, сеньоры и авантюристы беспощадно резали, жгли и грабили так, что сам Иннокентий III отшатнулся от своего дела и совесть мучила его за это море пролитой им крови. Но было поздно. Он посеял в этих странах глубокую ненависть к папству, пламенным выражением которой является одна из сирвент трубадура Гильома Фигейраса: «Рим, я нисколько не удивляюсь тому, что все народы заблуждаются, ибо ты ввергнул наш век в смуту и войну; ты истребляешь и хоронишь заслугу и добродетель. Рим, сарацинам ты причиняешь мало вреда, но греков и латинян ты ведешь на заклание. Рим, ты так глубоко развращен, что пренебрегаешь Богом и его святыми. Так порочно твое царство, лживый, вероломный Рим, что в тебе сочетаются и гнездятся все пороки этого мира; так велика твоя несправедливость против графа Раймонда. Рим, таковы подвиги твоего папы».

Только в двух областях священные войны этого периода способствовали распространению христианства. На северо-востоке Европы немцы, оттесняя славян, ввели и упрочили его в Померании, Ливонии и Эстонии[75]; но эти успехи не были достигнуты непосредственно самим папством. На юго-западе Иннокентий III организовал Крестовый поход против Альмохадов, которые, перейдя из Африки в Испанию, угрожали здесь существованию христианских государств: христиане разбили их в великой битве при Лас-Навас-де-Толоса[76] (1212); но, по жестокой иронии судьбы, один из самых храбрых участников этой битвы, арагонский король Педро, пал в следующем году при Мюре под ударами крестоносцев, опустошавших Лангедок.

Таково было положение Иннокентия III среди светского общества: он заявлял притязания на господство над миром и на управление государствами, но его планы беспрестанно разбивались о страсти тех, над которыми он хотел господствовать; те, кому он оказывал покровительство, в конце концов восставали против него, не слушали его советов или совершали под его именем величайшие насилия.

Иннокентий III и церковь. Ниже мы увидим, каково было положение Иннокентия III внутри церкви[77]. Достаточно сказать, что он и в этой области не достиг той цели, которую наметил себе. Наиболее благочестивые люди этого времени часто энергично порицали безграничное вмешательство римской курии во все дела мира и глубокую испорченность, которая господствовала в ней. Яков Витрийский, ставший позже кардиналом, писал: «Каждый раз, когда я проводил некоторое время при римском дворе, я находил там множество вещей, оскорблявших мой дух; эти люди были так заняты мирскими делами, королями, государствами и тяжбами, что не позволяли даже заговорить о духовных делах». Те новые монашеские ордена, которыми позже была произведена церковная реформа, встретили при своем возникновении глубокое недоверие со стороны папства и не раз энергично выступали против него. Иннокентий III знал св. Доминика; но из среды доминиканцев вышел позже Савонарола. В правление Иннокентия III начал проповедовать и Франциск Ассизский, а в XIII в. францисканцы будут страстно проклинать Римскую церковь, какой ее сделало папство, и возвестят наступление новой церкви. Развивающийся в христианском обществе мистицизм идет вразрез с притязаниями пап. Еще до Иннокентия III одна пророчица с берегов Рейна, Гильдегарда Бингенская, говорила: «Когда ни князья, ни другие люди, как духовные, так и светские, не найдут больше в папстве никакого благочестия, тогда они уменьшат его могущество. И папа, лишенный своей прежней власти, будет владеть только Римом и небольшой областью вокруг него».

Латеранский собор. Последним крупным актом правления Иннокентия III было созвание Вселенского собора в Латеране (ноябрь 1215 г.). Он хотел придать этому собору величайшую торжественность и, чтобы собрать на него возможно большее число епископов, начал созывать их с апреля 1213 г. На соборе присутствовали 412 епископов и 800 аббатов или приоров; тут были патриарх Иерусалимский и представители от патриархов Александрийского и Антиохийского, послы Фридриха II, Оттона IV, византийского императора Генриха, королей Франции, Англии, Иерусалима, Арагона, Венгрии и пр. Можно было подумать, что здесь собралось великое религиозное и политическое судилище христианского мира. В пригласительных письмах Иннокентий III наметил программу работ предстоявшего собора: «Два дела наиболее озабочивают меня: освобождение св. мест и преобразование вселенской церкви. Я решил созвать всеобщий собор, который искоренил бы пороки, насадил добродетели, исправил ошибки, преобразовал нравы, уничтожил ереси, укрепил веру, прекратил раздоры, водворил мир, оградил свободу, привлек к священной войне христианских князей и народы и, наконец, издал бы мудрые уставы для высшего и низшего духовенства». Собор принял 70 постановлений (канонов), осудил лжеучения Иоакима дель Фиоре, катаров и альбигойцев, определил наказания, которым должны были подвергаться еретики, и способ их передачи в руки светской власти, установил порядок старшинства патриархов и их отношения к Риму, обязал митрополитов созывать ежегодно синоды. Были приняты новые меры относительно церковной юрисдикции, дисциплины, избрания клириков, их нравов, епископских выборов, привилегий людей церкви, проповедей. Собор приглашал епископов учреждать школы для обучения клириков и «бедных школьников», где бесплатно преподавались бы грамматика и богословие. Над монастырями был установлен более правильный и строгий надзор, но запрещено было основывать новые ордена и издавать новые монастырские уставы. Поединки были запрещены; духовным лицам запрещено было освящать своим благословением ордалии: испытания кипятком и раскаленным железом. Им рекомендовалось быть осторожными в наложении интердиктов; за незаконные отлучения было установлено наказание. Запрещены были поклонение мощам, не признанным папой, и щедрая раздача индульгенций. Клирикам было предписано не требовать платы за бракосочетания и погребения, а довольствоваться доброхотными приношениями. Многие из этих постановлений свидетельствуют о возвышенном и смелом уме, высоком представлении относительно влияния церкви на общество, искреннем желании улучшить духовенство и сделать его по благочестию, просвещению и чистоте нравов достойным своей роли. Но если эти мероприятия и делают честь Иннокентию III, то большая часть злоупотреблений, против которых они были направлены, пустили слишком глубокие корни, чтобы постановления одного собора могли искоренить их.

На соборе была выработана также обширная инструкция для предстоящего Крестового похода. Крестоносцы должны были двинуться в путь в мае 1217 г.; были уже определены пункты, в которых должны были собраться отдельные отряды, и папа обещал приехать на место сбора, чтобы лично благословить их. Но ему не суждено было дожить до этой радости: объезжая Италию для ускорения приготовлений к походу, он внезапно скончался в Перудже (июль 1216 г.), всего 56 лет от роду.

Фридрих II как король Сицилии. Со смертью Иннокентия III совпадает начало действительного правления Фридриха II. В его лице на арене средневековой истории появляется как бы новый тип государя. Те из современных нам писателей, которые изучали его жизнь, стараются определить это впечатление тем, что называют Фридриха то первым по времени государем новой истории, то предшественником итальянских тиранов XV и XVI столетий. Но ни одно из этих выражений не дает ясного представления об этой странной и сложной натуре. До сих пор большинство великих политиков Средневековья — Карл Великий, Оттон I, Григорий VII, Фридрих Барбаросса — были люди цельные, точно из одного куска. Мы сравнительно легко можем проникнуть в их душу, анализировать их мысли и характер. Цельные в своих идеях, они такими же являются и вовне, в своем образе действий; они не умеют схватывать оттенков, не понимают компромиссов; они идут прямо вперед свободным и твердым шагом и приступом берут каждое препятствие. Ум Фридриха II находится в состоянии беспрерывного волнения; в его характере соединяются черты, которые на первый взгляд кажутся совершенно противоречивыми. Недоверчивый и лукавый, он вносит в искусство управления такие политические приемы, которые были чужды его предшественникам. Он обладает более тонким и гибким умом, чем они, но лишен настойчивой энергии и упорства своего отца или деда. Если в критические минуты и сказывается в нем кровь Гогенштауфенов с их надменной твердостью и неумолимой жестокостью, то по иным чертам характера его можно отнести к другой расе и иной эпохе. Приветливый, любезный, обольстительный, он напоминает уже властителей времен Ренессанса. С другой стороны, где бы мы ни наблюдали его — в Германии или Италии, — не только его политика, но и принципы его правления до такой степени изменчивы, что в одном месте он оставляет феодальный строй в полной силе, тогда как в другом организует королевскую власть в наиболее абсолютной форме, какую когда-либо видела Европа. Поэтому надо отказаться от попытки внести в его портрет единство, которого нет в его деятельности: эта личность, так часто изменяющаяся, выступит рельефнее в самом изложении событий.

Чтобы вполне понять Фридриха, надо прежде всего ознакомиться с его деятельностью в Южной Италии. Сын сицилианки Констанции, он вырос в Сицилии и позже всегда любил жить в ней. Притом, по своим вкусам и характеру образования, он походил на норманнских королей, от которых он унаследовал корону и которые, стоя на том месте, где скрещивались арабская, греческая и латинская культуры, старались сочетать разнородные элементы и поддержать таким образом смешанную цивилизацию, полную жизни и блеска. Первым его делом было восстановление порядка в этом королевстве, включавшем Сицилию и Южную Италию. Здесь со времени смерти Вильгельма II господствовала анархия. Когда Иннокентий III сделался опекуном малолетнего Фридриха, сицилийские арабы, опасаясь преследований с его стороны, восстали. Тщетно папа давал обещания не нарушать их обычаев и привилегий; он принужден был начать войну. Побежденные в 1200 г., они вскоре опять восстали. В 1221–1225 гг. Фридрих окончательно усмирил их. При этом он переселил часть сицилийских арабов в Южную Италию, в Лючеру, позже — в Ночеру, и здесь образовал из них военные поселения. Этим он не только обеспечил себе их верность, но и приготовил себе храбрую армию, готовую сражаться за него без религиозных колебаний. К концу его царствования население Лючеры достигало по меньшей мере 60 тысяч человек; из них около трети были воинами, и эти сарацинские солдаты, к великому соблазну христиан, участвовали в итальянских войнах императора.

Но не одних арабов пришлось усмирять Фридриху. Смуты, начавшиеся после смерти Генриха VI, благоприятствовали стремлению к независимости тех южных областей, в которых владычество императора было установлено путем насилий и жестокости. Многие норманнские и итальянские бароны фактически освободились от всякой зависимости, и Фридрих, вступив в управление государством, лишь после нескольких лет борьбы сделался действительно властелином страны. Но и позже, во время его борьбы с папством, Юг не раз пользовался его затруднительным положением. В 1228–1230 гг., когда он был в Палестине и папские войска под предводительством Иоанна Бриеннского и двух кардиналов вторглись в Terra di Lavoro, многие сеньоры восстали, и мятеж охватил почти всю Апулию и даже некоторые части Сицилии. Спустя несколько лет Мессина, Катана, Сиракузы и другие города взялись за оружие, чтобы отстоять свои вольности против покушений императора. В 1234 г. вспыхнул мятеж в самой Италии. Все эти движения были подавлены с неумолимой жестокостью.

Для упорядочения администрации королевства Фридрих в 1231 г. издал в Мельфи «Уставы королевства Сицилии». Он хотел заменить феодальный строй монархическим, в котором король взамен гарантируемого им порядка и мира располагал бы неограниченной властью и сосредоточивал бы в своих руках всю политическую жизнь страны. До него ни один европейский государь не решался провести такую коренную реформу; поэтому некоторые историки утверждают, что его пример послужил образцом для Капетингов.

Феодализм лишается значительной доли как имуществ, так и привилегий. Земли, оторванные от королевского домена, должны быть возвращены короне; замки и крепости, построенные сеньорами со смерти Вильгельма II, должны быть разрушены. Знать, подчиненная королевским чиновникам, может прибегать к дуэли лишь в определенных случаях; всякому, кто вызовет междоусобную войну, грозит смертная казнь; знатный, совершивший убийство, обезглавливается, его имущество конфискуется. Только люди, служащие королю, могут носить оружие. Наконец, сеньоры лишаются даже права женить своих сыновей или выдавать замуж дочерей без разрешения короля. Они сохраняют в своих поместьях право гражданского судопроизводства, но лишаются уголовного. Не менее строг Фридрих II и по отношению к церкви. Он подчиняет ее королевской юрисдикции и облагает податями; он совершенно лишает ее права суда над мирянами, исключая случаев прелюбодеяния; он запрещает клирикам занимать какие-либо общественные должности и заставляет их ограничиваться исключительно их религиозной ролью. С другой стороны, он наносит смертельный удар церковному феодализму, запрещая дарить и продавать землю церквам. В этом государстве, где рядом с ним не должна существовать ни одна независимая власть, нет места, конечно, и таким своевольным муниципиям, какие возникли на Севере. Поэтому городам воспрещается избирать себе подеста, консулов или ректоров. Тем не менее в городах королевского домена при королевском чиновнике, который управляет городом, состоит совет нотаблей, избираемый гражданами. Король созывает также делегатов от городов в общие собрания или парламенты королевства. Впрочем, мы не знаем, какова была роль этих уполномоченных в парламенте: призывались ли они для того, чтобы излагать свои мнения, или только для того, чтобы получать инструкции.

Над сеньориальным классом, над духовенством и народом, лишенными своей автономии, Фридрих устанавливает строго правильную администрацию. На самом верху стоит король — единственный законодатель королевства. Высшим судебным учреждением является верховный суд (magna curia), состоящий из четырех судей под председательством великого юстициария и находящийся в Капуе. Он ведает в первой инстанции всеми феодальными делами и окончательно решает все остальные, какие вносятся в него путем апелляций. Высшее финансовое учреждение, magna curia rationum, имеет надзор за всем, что касается налогов, доходов короны. В провинциях финансовыми и гражданскими делами заведуют камерарии, уголовным судопроизводством и полицией — юстициарии. Суд — даровой; для того чтобы он был беспристрастен, юстициариями назначаются люди, чуждые той провинции, в которой служат, и не имеющие в ней ни родственников, ни поместий. Затем следуют бальи, или баюлы, сосредоточивающие в своих руках административные, судебные и финансовые функции. Они разбирают в первой инстанции гражданские дела и наблюдают за сбором налогов. Вся областная администрация подчинена надзору великого юстициария, который раз в год объезжает провинции. Эти постановления, дававшие такую точную и твердую организацию королевскому абсолютизму, вызвали, между прочим, протест и со стороны папы. Григорий IX обвинял Фридриха в том, что он «воздвиг гонение на церковь и стеснил общественную свободу».

Просвещение при сицилийском дворе. Фридрих является как бы представителем новой эпохи; его справедливо называют предшественником итальянского Возрождения в его двойной форме — литературного гуманизма и артистического характера культуры. Выросший при палермском дворе, где в предшествующем веке работали столько арабских, греческих и латинских ученых, он сам обладает большими познаниями в математике, живо интересуется естественной историей и нераздельными тогда астрономией и астрологией. Его трактат об охоте, «De arte venandi cum avibus», свидетельствует о его знакомстве с анатомией и зоологией; он собрал настоящую коллекцию животных Востока и повсюду возил ее с собой во время своих итальянских войн. Он занимался медициной, ветеринарным искусством, хирургией; ему приписывается открытие некоторых лекарств. Он знал несколько языков: кроме итальянского и немецкого, еще французский, греческий и арабский. Он писал стихи, притом не только на латинском, но и на народном языке, и Данте в своем трактате «De vulgari eloquio» говорит о нем как об одном из пионеров итальянской поэзии. Вокруг него группируется целая школа сицилийских трубадуров, которые по примеру провансальских воспевают любовь и наслаждение; между ними мы находим и некоторых сановников Фридриха — например, его канцлера Петра Винейского.

Наука, просвещение являются для Фридриха не просто предметами любознательности: он видит в них один из элементов народного благоденствия. До него в Сицилийском королевстве, по свидетельству одного современника, «вовсе не было или было мало образованных людей». Чтобы распространить образование, он основал университет в Неаполе. Он первым из императоров возымел мысль о подобном учреждении[78]. В письме, которым он учреждал университет и которое разослал по всему королевству (1224), он заявляет, что хочет доставить возможно большему числу людей выгоды и свет знания. В Неаполе будут преподаваться все науки, «для того чтобы алчущие знания могли находить нужную им пищу в самом королевстве, чтобы они не были принуждены покидать отечество для образования и по крохам, как милостыню, собирать знания на чужбине». В Салерно находилась знаменитая медицинская школа; нам известны имена учителей, преподававших там в XI в. и даже раньше. Фридрих покровительствовал ей: он издал указ, в силу которого право практиковать в Сицилийском королевстве по медицине или хирургии предоставлялось только тем, кто прошел курс наук в Салернской школе (1231). Он привлекал к своему двору писателей и ученых, как, например, Михаила Скота, который перевел для него многие из трактатов Аристотеля, в том числе и «Историю животных». Посылая эти переводы Неаполитанскому университету, он пишет, что «наука должна идти об руку с законами и оружием», что без нее «человек не умел бы достойным образом пользоваться жизнью и что она укрепляет силу духа». Он указывает на то, что сам он, любя науку с ранних лет, старается заниматься ею и теперь, среди государственных дел. «Приказав перевести сочинения Аристотеля, — говорит он, — мы подумали, что это великое приобретение не доставит нам полного удовольствия, если мы не сделаем его доступным и для других. Никто не имеет большего права на обладание источниками античной мудрости, чем те, которые пользуются ими для утоления духовной жажды юношества». Еще более приближается он к идеям нового времени в одном письме к жителям Верчелли: «Мы считаем выгодным для себя, — пишет он, — дать нашим подданным средства к образованию, ибо наука сделает их более способными к самоуправлению и управлению государством».

Среди ученых, которым оказывал покровительство Фридрих, находился и великий математик XII столетия Леонардо Пизанский, введший в христианскую науку алгебру и арабские цифры и посвятивший императору свой трактат об алгебре, «о квадратных числах». Фридрих не обращал никакого внимания на вероисповедание или религиозные убеждения тех лиц, которым покровительствовал. Особенно привлекала его арабская наука. Ученый еврей Яков бен Абба-Мари, переводчик сочинений Аверроэса, поселившийся в Неаполе, благодарит Бога за то, что Он «вложил в сердце нашего господина, императора Фридриха, любовь к науке и ее служителям и внушил ему расположение к нему, Якову, так что он помогает ему и его семье во всех нуждах». Фридрих находился в сношениях с учеными арабами Египта, Испании и Африки; он призвал к себе Ибн-Сабина из Мурсии; он предлагал этим ученым вопросы о происхождении мира, бессмертии души; до нас дошел арабский текст этих вопросов вместе с ответами на них: это так называемые Сицилийские вопросы. Вместе со знаниями он заимствует у арабов и привычки. Он три раза был женат и окружал себя любовницами; в Лючере он имел, по-видимому, гарем с наложницами и одалисками; в одном из своих писем он говорит об их нарядах и издержках. Даже во время своих войн он возит с собой целую толпу женщин.

Религиозные взгляды Фридриха II. Каковы могли быть верования этого своеобразного ума? Его противники утверждали, что он вовсе не христианин. В одном послании ко всему духовенству и всем правоверным папа Григорий IX писал: «Этот царь пагубы, как мы можем доказать, открыто заявляет, что мир был обольщен тремя обманщиками: Иисусом Христом, Моисеем и Магометом, и двое из них умерли в почете, третий — на кресте. Мало того, он утверждает, что только дураки могут верить, будто девственница могла родить от Бога, творца вселенной; он говорит, наконец, что человек должен верить только тому, что может быть доказано силой вещей или здравым смыслом». Один из папских агентов, Альбрехт Чех, упрекает Фридриха в том, будто он верит, что душа погибает вместе с телом.

Ничто не доказывает, чтобы император заходил так далеко в своем скептицизме и неверии. Напротив, он часто заявлял о своем благочестии и, чтобы подтвердить эти уверения, жестоко преследовал еретиков как в Италии, так и в Германии. Он издал несколько эдиктов против них; особенно суров был эдикт, изданный им в Равенне в 1232 г… Но, несмотря на все эти признаки религиозного усердия, многие места его переписки свидетельствуют о глубоком неверии. Думал ли он, как не раз утверждали, об основании независимой церкви под своим главенством? Весьма возможно. В 1227 г. он указывает на то, что «основами первоначальной церкви были бедность и простота». Он порицает духовенство за его роскошную жизнь и богатства и во время борьбы с папством берет на себя роль руководителя реформой церкви: «Помогите нам, — пишет он, — против этих гордых прелатов, чтобы мы могли укрепить нашу мать, св. церковь, дав ей более достойных руководителей, и чтобы мы могли, как требует наш долг, преобразовать ее на благо ей и во славу Божию». Он завидует тем странам, где государи являются и духовными главами или где они имеют неограниченную власть над священнослужителями: «Счастлива Азия, — пишет он греческому императору Ватацису, — счастливы самодержцы Востока, которым нечего бояться ни оружия своих подданных, ни козней своих первосвященников». Задумал ли он, под влиянием любимой им арабской культуры, сделаться в христианском мире повелителем верующих?

С другой стороны, можно думать, что он хотел заимствовать от Древнего Рима учение о божественном происхождении императорской власти. Говоря о своем родном городе, он замечает: «Долг повелевает нам любить Иези, благородный город Марки, где родила нас наша божественная мать, откуда распространился блеск нашей колыбели. Эта благословенная страна, этот Вифлеем, где увидел свет цезарь, будет вечно жить в нашей памяти и в нашем сердце». Его окружающие усвоили эти идеи; император становится вторым Богом; один из его приверженцев заявляет: «Господь поставил своим помощником и наместником на земле римского императора, самодержавного по имени и на деле, чей божественный дух находится в руках Бога, направляющего его по своему желанию». Канцлер Петр Винейский обращается в апостола: «Петр, на камне которого основана имперская церковь, Петр, на ком отдыхает душа Августа, когда он совершает вечерню со своими учениками». Возможно, что Фридрих пытался обратить в свою пользу те мистические ожидания, которые в эту эпоху охватили всю Италию, надежды на скорое воцарение новой церкви. В каждом доме, вплоть до папского дворца, можно было найти следующие стихи: «Судьба возвещает нам, звезды и полет птиц предсказывают, что впредь будет только один молот для всего мира. Рим, который, идя путем греха, давно колеблется, падет и перестанет быть столицей мира». И папа утверждал, что автор этих стихов — Фридрих.

Подобные фразы, в которых языческие воспоминания так странно смешаны с христианскими элементами, во всяком случае не дают права утверждать, что Фридрих сознательно стремился к основанию новой религии и соединению в своих руках власти первосвященника с императорской. Не следует принимать на веру те угрозы и резкие выражения, которые вырвались у него в самую критическую минуту его борьбы с папством.

Притом в духовной жизни Южной Италии обнаруживаются в эту эпоху новые течения. В Калабрии благочестивый аббат Иоаким дель Фиоре (1132–1202), увлеченный видениями своей мистической фантазии, возвещает в своих сочинениях «Вечное Евангелие» наступление после царства Отца и Сына царства Св. Духа; это учение удовлетворяет потребности и ума, и сердца, потому что оно рисует образ более чистого и более кроткого христианства, где все — свет и все — любовь, где полное обладание истиной не оставляет места сомнениям и тревогам. Оно увлекает общество и в следующем веке найдет пылких последователей в среде учеников Франциска Ассизского.

Фридрих II и Гонорий III. Воспитанник Иннокентия III Фридрих в юности избег разорения только благодаря защите папства. Он начал свою деятельность как «поповский король», по выражению Оттона IV. Естественно, что в первые годы своего правления он исполнял все требования курии. Между ними было одно, имевшее для пап наибольшее значение: если бы Сицилийское королевство и империя сосредоточились в одних руках, то папство в случае конфликта оказалось бы окруженным со всех сторон. После смерти Иннокентия III на папский престол вступил добродушный Гонорий III, бывший раньше воспитателем Фридриха. Между ним и королем в течение нескольких лет разыгрывается странная комедия; Фридрих явно издевается над своим бывшим учителем. При своем вторичном короновании в Ахене в 1215 г. он дал клятву совершить Крестовый поход: теперь он просит одной отсрочки за другой; он поклялся отказаться от Сицилии: теперь он снова отнимает ее у своего сына Генриха; он не может оторваться от этой прекрасной страны, в которую вложил свою душу; он хочет добиться от папы разрешения владеть ею до своей смерти. В апреле 1220 г. он устраивает избрание своего сына Генриха в римские короли и, чтобы успокоить Гонория III, бесстыдно пишет ему, что выборы прошли без его ведома. В сентябре по возвращении в Италию он держит себя кротко и миролюбиво: в вопросе о наследии Матильды, который уже в течение полутора веков служит предметом ожесточенного спора, он признает справедливость папских требований; разве он не «преданный сын» Гонория, как он охотно заявляет? В ноябре 1220 г. они вместе вступают в Рим: Фридрих коронован императором; он добивается всех своих целей; он получает разрешение удержать за собой Сицилию при условии предоставления ей административного устройства, независимого от империи. Мы видели выше, что он исполнил эту задачу, но своей реформой только раздражил папу. Впрочем, он не скупится на обещания и уступки. В день своего коронования он издает указ, предоставляющий церкви чрезвычайно обширные привилегии в ущерб вольностям муниципий: ловкая политика, направленная к тому, чтобы поселить вражду между папством и городами. Вместе с тем он соглашается обратить светскую власть в орудие церковных отлучений, чему в эту же эпоху с такой разумной твердостью воспротивился Людовик Святой, и предписывает своим чиновникам преследовать еретиков. «Никто, — говорит он далее, — не имеет права взимать поборы с церкви или церковного лица, никто не может привлекать клирика к светскому суду ни по гражданскому, ни по уголовному делу». Поступал ли он искренно, подчиняя таким образом государство церкви? Едва ли: стремление сохранить Сицилию определяло всю его политику. Этой цели он приносил в жертву все остальное; раз добившись ее, он мог откладывать до бесконечности исполнение тех обещаний, на которые был так щедр. Он, несомненно, имел намерение совершить Крестовый поход, который мог принести ему и выгоды, и славу; но предварительно следовало восстановить порядок в Сицилийском королевстве. Пока он занят этим делом, крестоносцы, которые в 1217 г. переправились в Египет под начальством Иоанна Бриеннского, принуждены сдать Дамиетту (1221). Папа обвиняет в этом несчастьи Фридриха и грозит ему отлучением от церкви. Император успокаивает его ласковыми словами; в 1223 г. на съезде в Ферентино он дает клятву выступить в поход в 1225 г. и жениться на дочери Иоанна Бриеннского Изабелле, наследнице Иерусалимского королевства. Действительно, он делает большие приготовления в Германии и Сицилии; Герман фон Зальц, великий магистр Тевтонского ордена, старается склонить к участию в походе немецких князей. По истечении срока Фридрих просит новой отсрочки: он дает клятву отправиться в Св. землю в августе 1227 г., женится на Изабелле и тотчас, не обращая внимания на права своего тестя, принимает титул иерусалимского короля. С другой стороны, он заявляет о необходимости «восстановить права империи»; он требует от населения Сполето, подчиненного Св. престолу, военной службы. Гонорий III возмущается, обвиняет Фридриха в неблагодарности; последний сбрасывает с себя личину смирения, но его тон и поведение начинают беспокоить и города, которые чувствуют опасность, грозящую их свободе. В марте 1226 г. Ломбардская лига восстанавливается на 25 лет. В то время как Фридрих спускается в Италию, Верона отказывается пропустить его сына Генриха, командующего одним из корпусов армии, и Генрих принужден вернуться в Германию. Епископ Гильдесгеймский налагает интердикт на Лигу, император в Борго-Сан-Доннино объявляет мятежные города (Милан, Верону, Пьяченцу, Верчелли, Лоди, Александрию, Тревизо, Падую, Виченцу, Турин, Наварру, Мантую, Брешию, Болонью, Фаэнцу) лишенными всех имперских прав; но папа, которого он принужден принять в посредники спора, отказывается утвердить интердикт. Таким образом, союз между папством и Ломбардской лигой едва не возобновился, этого не случилось даже при миролюбивом Гонории III.

Григорий IX. В марте 1227 г. этого добродушного и доверчивого папу сменил Григорий IX, 80-летний старик, но еще запальчивый и страстный, неспособный на полумеры и уступки. Комедия, которую так развязно играл Фридрих II в течение десяти лет, тотчас превращается в драму. Принужденный, наконец, выступить в поход, он 8 сентября отплывает из Брундизия, но 11-го возвращается назад: ландграф Тюрингский, который сопровождал его, — при смерти, да и сам Фридрих болен. Он пишет папе, извиняется перед ним; но Григорий IX ничего не хочет слышать и 29 сентября в Ананьи провозглашает императора отлученным от церкви. Фридрих отвечает на интердикт грамотой, где оправдывает себя и обвиняет Римскую церковь в том, что она обращается с ним, как мачеха. Эту грамоту он приказывает прочитать на Капитолии «по воле сената и римского народа». Он отменяет акты, по которым были уступлены Римской церкви Анконская марка и владения Матильды. По его наущению гибеллинская партия, руководимая семьей Франджипани, производит бунт в Риме, и в понедельник на Пасху 1228 г. Григорий IX, оскорбленный толпой в храме Петра, вынужден был бежать из города.

Крестовый поход Фридриха II. Теперь роли переменились. Папа запрещает Крестовый поход, освобождает крестоносцев от их обета; он не хочет допустить, чтобы отлученный от церкви император руководил священной войной. Напротив, Фридрих на этот раз твердо решил исполнить свой обет, чтобы иметь право заявить, что он защищает интересы христианства против своекорыстного честолюбия папы. В июне 1228 г. он снова отплывает из Брундизия, в сентябре он — в Палестине.

Сношения Фридриха II с мусульманскими государями вызывали резкое осуждение со стороны многих его современников. Без сомнения, ему были совершенно чужды те чувства и иллюзии, которые в соединении с некоторыми менее благородными мотивами повлияли на первые Крестовые походы; но и многие из лиц, окружавших императора, разделяли его мнение, что было бы наивно все еще мечтать об истреблении неверных и что гораздо благоразумнее — вступить с ними в соглашение. Если он прибегал к дипломатическим переговорам чаще, чем к оружию, то это был не первый пример, когда христианский государь подписывал договор с неверными, и если его враги утверждали, что он продавал мусульманам христианских девушек, то ничто не доказывает справедливости этих показаний. Наследник норманнских королей, он усвоил по отношению к арабскому Востоку такую политику, которая способствовала торговому расцвету итальянских городов. Позже, в промежутках борьбы, когда папство на минуту становится способным пожертвовать своими страстями ради интересов христианства, оно утверждает эти самые договоры, которыми враги Фридриха пользуются как орудием против него. Действительно, он всегда при соглашениях с мусульманами выговаривает освобождение из-под их власти св. мест. Может быть, изучение фактов покажет, что его образ действий, менее героический, чем образ действий Готфрида Бульонского, был, по крайней мере, практичен, тогда как папство, преследуя его своей ненавистью за гранью моря, в значительной степени способствовало гибели христианского владычества над св. местами.

Политика Фридриха по отношению к Востоку оставалась неизменной с начала до конца. В 1215 г. он послал епископа города Кефалу в Египет, чтобы возобновить договоры, существовавшие между этим государством и Сицилией; но он не изменил и делу Крестовых походов, так как в 1221 г. отправил подкрепления христианской армии, воевавшей в Египте, и его адмирал пытался защитить Мальту. Если он сам не торопится выступить в поход и тем поставить на карту интересы императорской власти в Германии и Италии, то невозможно отрицать, что он деятельно готовится к походу. Когда он наконец пускается в путь, Григорий IX обвиняет его в том, что он не ведет с собой достаточных сил; но в Сирии его ждали 1 тысяча 500 рыцарей и 10 тысяч солдат, в том числе великий магистр тевтонского ордена храбрый и ловкий Герман Зальца. В эту минуту общественное мнение на стороне Фридриха: папу порицают за его жестокость и один современник сравнивает Фридриха с Христом, гонимым Каиафой.

Прибыв в Палестину, он, правда, вступает в переговоры с каирским султаном Малекэль-Камелем, но обнаруживает и готовность воевать. Перемирие на десять лет, заключенное в феврале 1229 г., доставило христианам власть над Иерусалимом, Вифлеемом, Назаретом и поселениями, лежавшими на пути из Назарета в Птолемаиду. Иерусалимский патриарх восстал против этого договора, тогда как другие — например, Герман фон Зальца — находили, что он представляет серьезные выгоды; в письме к папе Герман указывал на то, что Фридрих добился бы еще более выгодных условий, если бы на Востоке не было известно о распре между папством и империей. 18 марта отлученный Фридрих в храме Св. Гроба сам возложил на себя корону Иерусалимского королевства, хотя ни церковный обряд коронования, ни даже богослужение не были совершены. Затем от его имени было прочитано примирительное и очень искусное заявление, в котором он, вместо того чтобы нападать на папу, прощал его. Тем не менее архиепископ Цезареи на следующий день по приказанию иерусалимского патриарха наложил интердикт на св. места. Упорное противодействие патриарха и тамплиеров вывело Фридриха из терпения и заставило его прибегнуть к насильственным мерам; но после его отъезда Балиан Сидонский, которому он поручил управление королевством, успешно боролся и с султаном Дамаска Ал-Ашрафом, и с враждебной императору партией, руководимой могущественной фамилией Ибелинов. Впрочем, в 1231 г. Григорий IX санкционировал политику Фридриха: он предписал великому магистру тамплиеров исполнять договор 1229 г., столь необходимый для поддержания спокойствия в Св. земле.

Чем же можно оправдать папу и его приверженцев, которые позже еще не раз нарушали это спокойствие? Когда возобновилась борьба между ним и императором, было ли благоразумно перенести ее и в Св. землю и тем окончательно поколебать и без того шаткое положение христиан? Между тем он поступал именно так: венецианцы по соглашению с папой, напали на владения Фридриха в Сирии; противники императора, становясь все более смелыми, изгнали его приверженцев из Сен-Жан д’Акры; они нарушили договоры, заключенные с египетским султаном Эюбом. Последний, чтобы отомстить христианам, призвал хорезмийских турок. Они напали на Иерусалим; так как укрепления города не были восстановлены, то его пришлось покинуть, и латиняне, застигнутые врасплох в своем убежище, были перерезаны (1244). Иерусалим был окончательно потерян, и попытка сирийских христиан вернуть его привела только к новому поражению — при Газе (октябрь 1244 г.).

Сан-Джерманский договор. В июне 1229 г. Фридрих II вернулся в Италию. Да и пора было. Имперские войска, правда, вторглись в Анконскую марку; зато папа освободил подданных Фридриха от клятвы верности и двинул в Южную Италию наемное войско под начальством бывшего иерусалимского короля Иоанна Бриеннского и двух кардиналов. Поведение местных баронов, жаждавших независимости, способствовало успеху этого предприятия. В Германии Григорий IX пользовался услугами доминиканцев, чтобы восстановить общественное мнение против Фридриха; он хотел противопоставить последнему соперника в лице вельфа Оттона Люнебургского, который, однако, отказался. Герцог Баварский Людовик изменил империи, но был побежден королем Генрихом. Внезапное возвращение Фридриха вызвало замешательство среди его противников. Папские войска принуждены были очистить Сицилийское королевство, где снова водворился порядок. Григорий IX, будучи не в силах продолжать борьбу, должен был вступить в переговоры, которые при посредничестве Германа Зальца и привели к миру. Он был заключен в Сан-Джермано в августе. Фридрих дал амнистию тем, кто принял сторону папы; он обещал вернуть те части Анконской марки и Сполетского герцогства, которые были заняты его войсками; он предоставил духовенству Сицилийского королевства важные привилегии, как, например, свободу от податей и светской юрисдикции. 28 августа 1230 г. с Фридриха было снято отлучение. 1 сентября в Ананьи произошло торжественное свидание между противниками; он сели вместе за стол и долго разговаривали; единственным свидетелем этой встречи был Герман Зальца. «Папа, — писал Фридрих, — говорил со мной чистосердечно, успокоил и прояснил мой дух; я не хочу более вспоминать о минувшем». — «Император, — писал со своей стороны Григорий IX, — встретил нас с сыновней преданностью; мы любовно беседовали, и я убедился, что он готов всеми средствами исполнять наши указания и желания во всех делах».

Сеньоры и города. 1230–1235 гг. представляют собой сравнительно спокойный период в царствовании Фридриха. Именно в эти годы, как мы выше видели, он организует свое Сицилийское королевство; в этот же период он старается упорядочить внутренний строй Германии. Трудно представить себе что-нибудь менее единообразное, чем его политика: в то время как в Италии он стремится сделать королевскую власть абсолютной и с этой целью сокрушает могущество сеньоров и епископов, в Германии он охотно увеличивает привилегии светских и духовных князей. Германский феодализм господствует и окончательно складывается при Фридрихе И, который сам способствует его развитию. Поглощенный мыслью о господстве в Италии, он как будто намеренно жертвует этой цели интересами центральной власти в своем Германском королевстве. В самом начале царствования, чтобы добиться избрания своего сына Генриха в римские короли, он на Франкфуртском сейме (апрель 1220 г.) предоставляет духовным князьям целый ряд привилегий. В течение нескольких лет архиепископ Кельнский Энгельберт, «столп церкви и щит империи», от имени Генриха правит государством и своей мудростью, энергией и нравственным влиянием поддерживает в стране сравнительное спокойствие. В 1225 г. он падает жертвой убийства, и опять воцаряется анархия: «Снова настала смута, как некогда в Израиле, когда не было царя, — говорит современник, — каждый делал, что хотел».

В нескольких указах 1231 г., особенно в «Statutum in favorem principum ecclesiasticorum et mundanorum», изданном в Вормсе, была подтверждена почти полная независимость высшего феодального класса, территориальный суверенитет (Landeshoheit). Это была реакция против политики молодого короля Генриха, который, управляя Германией, старался, наоборот, ослабить могущество князей и поддержать враждебные ему города. «Каждый князь, — сказано в этом декрете, — будет беспрестанно согласно обычаю страны пользоваться вольностями, правами суда, графскими правами и сотнями, которые принадлежат ему на правах собственности или как феоды. Графы сотен, centgravii, будут держать эти сотни от сеньора данной территории». Действительно, с этих пор князья носят характерное название «областных господ», Landesherren. «Горожане, называемые Phalburgeri (Pfahlbürger, то есть те, которые, сами не живя в данном городе, пользуются его правами и вольностями), лишаются своих прав… Подданные князей, знатных, церквей и княжеских людей (ministeriales) не будут более получать права гражданства в королевских городах. Поместья и лены, полученные городами от князей, знатных, их людей и церквей, должны быть возвращены последним. Юрисдикция городского суда ограничивается впредь пределами города. Король не построит более ни одного нового замка или города во вред князьям. Он не будет чеканить на территории княжеских владений новой монеты, которая могла бы нанести ущерб монете князя. Каждый епископ и князь империи должен и может, как в интересе империи, так и в своем собственном, укреплять свою резиденцию рвами, стенами и всякими другими средствами». Однако эта почти абсолютная власть ограничивается постановлением, что князья «не могут издавать законов и налагать новых податей без согласия лучших и знатнейших людей своей области».

Таким образом, Фридрих II удовлетворяет честолюбие князей в ущерб как городам, так и королевской власти. Свободу городских общин в Германии, как в Ломбардии и Сицилийском королевстве, он считает «ядовитым растением, которое следует вырывать с корнем». В епископальных и других городах образовались могущественные общины, развитию которых благоприятствовали спор из-за инвеституры и внутренние раздоры в Германии. В Страсбурге, Кельне, Трире, Майнце, Вормсе и прочих мы можем проследить их судьбы в XI и XII столетиях, их подчас драматическую борьбу с епископами. Во главе их стоят советы, члены которых избираются из среды городской аристократии; в XIII столетии это учреждение становится общераспространенным. Они опираются на корпорации, или цехи, в которых соединяются все купцы или ремесленники одной и той же профессии. Их происхождение различно: мы видим среди них епископские города, города имперские, лежащие в личных поместьях императора и особенно многочисленные на юге Германии, и сеньориальные города. Положение вольных городов, характер которых выясняется лишь впоследствии, еще не вполне определено; многие из них суть резиденции епископов. Императоры то обещают городам свою поддержку, чтобы обеспечить себе их помощь, то обуздывают и даже наказывают их, когда они нарушают мир в государстве. Фридрих в первую половину своего царствования принимает против них решительные меры. В 1232 г. на сейме в Равенне он издает указ, в силу которого они лишаются всех своих прав и преимуществ. «В Германии укоренились негодные обычаи, скрывающие в себе беззаконие под видом общественного блага; они наносят ущерб правам имперских князей и тем ослабляют власть императора. Мы желаем, чтобы вольности и права, пожалованные князьям верховной властью, истолковывались в самом широком смысле и чтобы они могли спокойно пользоваться ими. Посему мы этим указом отменяем и уничтожаем во всех городах и местах Германии городские коммуны, советы, магистратов или ректоров и все другие общественные должности, установленные городскими общинами без согласия архиепископов и епископов. Мы уничтожаем также все сообщества и товарищества ремесленников… В прежние времена управление городами и всеми имуществами, которые были пожалованы императорами, принадлежало архиепископам и епископам; мы желаем, чтобы оно снова было предоставлено им и должностным лицам, которых они назначат. Мы уничтожаем все привилегии и все жалованные грамоты, которые нашей щедростью или щедростью наших предшественников или даже архиепископов и епископов были дарованы во вред князьям и империи как частным лицам, так и городам касательно товариществ, коммун и советов». Это означало заставить историю попятиться на два века. Действовал ли Фридрих по убеждению, когда издавал этот указ, или же, оказывая духовным князьям мнимую услугу, он надеялся еще усилить вражду между ними и городами? Каковы бы ни были его мотивы, равеннский указ был лишь в немногих местах осуществлен частями, и позже Фридрих, напротив, сам опирается на союз этих городов, у которых он отнял все права.

Преследование еретиков. Чтобы угодить папе, Фридрих II отдал Германию в руки доминиканцев-инквизиторов. В одном указе 1232 г., изданном в Равенне, он заявляет, что хочет «всеми мерами очистить Германию, в которой всегда господствовала истинная вера, от скверны ересей». Виновные, которые будут изобличены инквизиторами, посланными Св. престолом, подвергаются смертной казни. Те из них, которые вернутся в лоно истинной церкви, подвергаются пожизненному заключению. Дети еретиков, их сторонников, их защитников и тех, кто давал им убежище, до второго поколения лишены всех светских преимуществ и права занимать общественные должности. Исключение делается лишь для тех, кто донесет на своих родителей. Инквизиторам-доминиканцам обеспечивается особое покровительство императора. «В течение девятнадцати лет, — говорит вормсская летопись, — францисканец Конрад Марбургский проповедовал и жег еретиков по всей Германии, не встречая нигде сопротивления». Его официальный титул был — inquisitor haereticae pravitatis. Король Генрих покровительствовал деятельности этих фанатиков. «Мы будем во множестве сжигать богатых, — говорили они ему, по словам той же хроники, — и вы получите их имущество. В епископских городах половину будет получать епископ, половину — король или тот, кому принадлежит право суда… Какая беда, если мы сожжем сотню невинных, — прибавляли они, — лишь бы между ними был хоть один виновный». Не соблюдалась ни одна из законных форм судопроизводства, и само духовенство осуждало эти произвольные казни, жертвами которых являлись нередко наиболее благочестивые из католиков. В 1233 г. Конрад Марбургский был убит, и король Генрих должен был обуздать фанатизм инквизиторов по Франкфуртскому миру 1234 г.

Этот дикий фанатизм в связи с алчностью феодалов вызвал Крестовый поход в пределах самой Германии. У устьев Везера на границе между Фрисландией и Саксонией, жило небольшое племя стедингов, защищенное непроходимыми болотами и целой сетью рек; они отказывались платить десятину и успешно боролись с графами и епископами, которые пытались покорить их. По другим известиям, вина этих свободных крестьян состояла в том, что они защищались против людей графа Оттона Ольденбургского, которые увозили их жен и дочерей. Начиная с 1213 г. архиепископ Бременский беспрестанно боролся с ними; в 1219 г. местный синод осудил их как еретиков. «От имени папы, — говорит кельнский летописец, — против них был объявлен Крестовый поход». Герцог Брабантский, графы Голландии, Клеве, Ольденбурга вторглись в страну с 40-тысячным войском. Они были побеждены и большей частью избиты; остальные бежали во Фрисландию (1234).

Мятежи и договоры. Как ни было слабо правление Фридриха в Германии, он все-таки приобрел себе там врагов. Когда в 1231 г. был убит Людовик Баварский, в Германии говорили, что виновник убийства — Фридрих, а убийца — посланец Горного Старца, союзника императора. Во главе его противников стоял собственный сын Генрих, непокорный и честолюбивый юноша. Мы видели, что он поддерживал в Германии города против князей. В 1232 г. он возобновил свои происки, но был вынужден просить прощения в Аквилее и поклясться в верности. Его безрассудная политика еще увеличивала смуту в государстве, где и без того царила анархия, где архиепископ Майнцский и ландграф Тюрингский вели между собой открытую войну. Получив выговор от отца за совершенную им экспедицию против Баварии, он возмутился (в 1234 г.) и пытался найти поддержку в немецких городах, заключить союз с Ломбардской лигой. В 1235 г. Фридрих II снова появился в Германии, и партия его сына тотчас распалась; в июле Генрих, по совету Германа Зальца, явился в Вормс, чтобы изъявить покорность. Но примирение не состоялось. Генрих прожил еще несколько лет в строгом заточении и умер в Апулии в 1242 г.

Император объехал Рейнскую область, встречая блестящий прием во всех городах. В Вормсе (июль 1235 г.) он обвенчался с Изабеллой, сестрой английского короля Генриха III. В августе он созвал в Майнце торжественный сейм. «Здесь, — говорит кельнская хроника, — в присутствии почти всех князей немецкого королевства, был клятвенно подтвержден мир, закреплены старые права и установлены новые; они были изложены и опубликованы на немецком языке»[79]. По-видимому, император имел в виду преобразовать внутренний строй Германии отчасти на тех началах, которые он положил в основание своей организации Сицилийского королевства, но без умаления привилегий князей. Право частной войны было уничтожено, исключая те случаи, когда пострадавший не мог добиться суда. Был учрежден верховный королевский суд по образцу сицилийского, состоявший под председательством юстициария и заседавший ежедневно[80]; этот суд разбирал все дела, с какими обращались к нему, исключая дела чрезвычайной важности и те, которые касались личности и интересов князей и высших сановников. Дела решались на основании местного обычного права, а в сомнительных случаях суд руководствовался постановлениями императоров по важным делам. Все прежние уступки, сделанные Фридрихом князьям, были подтверждены, и если не было возобновлено полное осуждение муниципальных учреждений, то епископские города по-прежнему оставались в зависимости от прелатов. Феодалы присвоили себе все регалии: они творят суд, чеканят монету, взимают рыночные и дорожные пошлины и т. д. В тех случаях, когда королевская власть не предоставляет им этих прав официальным актом, она смотрит сквозь пальцы на их захваты. Такова политика Фридриха: в то самое время, когда во Франции Капетинги энергично стараются восстановить центральную власть, в Германии сам император санкционирует ее разложение.

Другие меры Фридриха II направлены к тому, чтобы упрочить мир в государстве. В 1227 г. умер последний сын Генриха Льва пфальцграф Генрих; не имея детей мужского пола, он завещал свои аллоидальные владения своему племяннику и зятю Оттону Люнебургскому. Между императором и Оттоном, который сделался между тем баварским герцогом, шла война из-за этого наследства. В Майнце был заключен мир: для Оттона было образовано новое герцогство — Брауншвейгское, включавшее Брауншвейг, Люнебург, Гослар и Штаде. По этому договору Гогенштауфены примирились с фамилией Вельфов, которая уже ранее слилась с домом Виттельсбахов.

Германский и славянский мир. На границе германского мира совершались важные события. На севере Фридрих II в 1214 г. пытался путем уступки Нордальбингии обеспечить себе союз короля Вальдемара II; Любек, графство Голштиния, Ратцебург и Шверин отпали от Германии. Но в 1223 г. Вальдемар и его сыновья попали в плен к своему врагу, шверинскому графу Генриху. Переговоры велись при посредничестве великого дипломата того времени Германа Зальца, и в июле 1224 г. пленный король подписал договор, по которому он обязывался вернуть империи все захваченные им земли и принять свою корону из рук императора. Датские феодалы, в особенности зять короля — граф Орламюндский Альбрехт, отказались утвердить договор. Началась война, продолжавшаяся несколько лет; наконец, Вальдемар II был побежден в битве при Борнгеведе (1227). С этих пор бранденбургские маркграфы господствуют над славянскими землями по ту сторону Эльбы и вскоре получают от императора верховную власть над Померанией. Славянские герцоги Померании, Барнем и Вратислав, тщетно пытались сопротивляться; в 1244 и 1250 гг. они признали себя вассалами, и значительная часть их владений перешла уже в полную собственность дома Асканиев. В 1232 г. маркграфы Иоанн и Оттон оторвали от Польши области Барнема и Тельтова, то есть ту страну, где деревня Берлин скоро превращается в город. В 1250 г. они приобретают округ Лебы, и их владения простираются до берегов Одера, где спустя два года маркграф Иоанн разрешает Франкфурту ввести у себя муниципальное устройство. Во второй половине XIII столетия Бранденбургская марка продолжает расширяться по направлению к востоку.

Оставаясь верными той политике, которой следовали в предшествующем веке Альбрехт Медведь, Адольф Голштинский и Генрих Лев, маркграфы открывают эти области для западных колонистов и заменяют славянское население германским. Если туземцы и не подвергаются систематическому истреблению, то они влачат жалкое существование в своих бедных селах и постепенно вымирают. Мало-помалу их племя и язык исчезают. Внешний вид страны меняется: появляются новые села и города; их основывают предприниматели, которые, по соглашению с маркграфами, становятся наследственными управителями этих поселков. Маркграфы поощряют основание городов путем пожалования муниципальных льгот, но умеют все-таки сохранять верховную власть над страной. Даже епископы Марки принуждены признавать себя их подданными и отдавать им десятину; если маркграфы, как они выражались, «исторгли землю из рук язычников», то, конечно, не для того, чтобы в ней воцарился, в ущерб их власти, церковный феодализм. В организации этой военной державы XIII в. обнаруживаются уже некоторые черты позднейшего Прусского государства.

В то время как между Эльбой и Одером развивается Бранденбургская марка, еще далее на востоке, в бассейне Нижней Вислы, зарождается новое немецкое государство. В 1200 г. рижский епископ Альберт Буксгевден основал орден меченосцев, задачей которого было подчинить христианству Ливонию, Курляндию и Эстляндию. С юга к этим областям примыкала Пруссия, ограниченная на юге Польшей, на западе — Померанией и Бранденбургской маркой, — дикая страна с негостеприимными берегами, покрытая озерами и лесами, населенная еще более дикими народами летто-литовского племени. Тщетно миссионеры пытались распространить среди них христианство; в конце X в. здесь погиб Адальберт. В начале XIII столетия один монах из монастыря Оливы в Померании по имени Христиан принял титул епископа Пруссии; чтобы доставить ему епархию, папа объявил Крестовый поход против этих язычников. Пруссаки отомстили христианам: в 1224 г. они вторглись в Польшу, и один из двух князей, которые владели государством, Конрад Мазовецкий, принужден был искать союзников на стороне. Он обратился за помощью к рыцарям Тевтонского ордена, основанного в 1128 г. для защиты Св. земли. Великий магистр ордена Герман Зальца благодаря своему уму, выдержанности характера и политической ловкости играл в то время, может быть, первую роль после папы и императора. В награду за помощь Конрад предлагал уступить ордену Кульмскую землю. Герман принял предложение, но постарался обеспечить договор самыми торжественными гарантиями. В марте 1226 г. Фридрих II дал великому магистру полномочие «завоевать Прусскую землю силами ордена». Совершенно игнорируя желания польского князя, он прибавляет: «Мы жалуем навсегда ему, его преемникам и ордену земли, которые уступает ему герцог Конрад и какие он завоюет в Пруссии, дабы они свободно пользовались этими владениями, не будучи повинны никакой службой или данью и ни перед кем не неся ответственности». Со своей стороны Григорий IX в 1234 г. и Иннокентий IV в 1244 г. объявили владения ордена собственностью св. Петра и леном Римской церкви.

В 1230 г. Герман Бальке, назначенный от ордена правителем Пруссии, начал эту ожесточенную борьбу, продолжавшуюся более полувека. В 1231 г. был основан Торн, в 1232-м — Кульм и Мариенвердер. Отсюда суровые рыцари ежегодно предпринимают экспедиции в глубь страны, мало-помалу завоевывая ее, строя крепости, а позже и деревни, заселяемые колонистами. Дело подвигается вперед медленно, потому что рыцари малочисленны, а пруссы оказывают отчаянное сопротивление. Беспрестанно приходится начинать работу сызнова; побежденные восстают и разоряют христианские поселения. Однако несколько важных факторов способствуют успеху завоевания: в 1237 г. меченосцы сами просят о слиянии с Тевтонским орденом; в 1255 г. богемский король Оттокар предпринимает поход на помощь ордену. Возникает Кенигсберг. Война носит дикий характер: рыцари беспощадно избивают побежденных, более стараясь истребить их, чем обратить в христианство. Здесь туземное население замещается германцами еще с большей жестокостью, чем в Бранденбурге.

Германская цивилизация в эпоху Фридриха II. Так растет на Востоке могущество германской расы. Если внутри государства уступки Фридриха II ослабляют узы, связывающие отдельные области, если оно превращено в огромную федерацию княжеств, то благодаря развитию промышленности и торговли благосостояние и богатства растут, литература и искусство достигают блестящего расцвета.

Право. Жизнь немецких городов с XIII во XVI в. будет изображена в одной из последующих глав. Здесь мы ограничимся только сообщением некоторых сведений о юридическом и интеллектуальном развитии Германии. Разнородность немецких провинций особенно ярко обнаруживается в областном праве. Древнейшим письменным кодексом немецкого обычного права является Саксонское зерцало, Sachsenspiegel, составленное между 1215 и 1235 гг. Эйке фон Репковым. Он написал его сначала по-латыни, но потом, по настоянию графа Гойера фон Фалькенштейна, решился перевести его на немецкий язык. Сборник Эйке состоит из двух трактатов: в одном он излагает областное право, в другом — феодальное. Незнакомый ни с римским, ни с каноническим правом, сторонник притязаний императора против притязаний папы, он строго следует традициям прошлого, рисуя картину современного ему строя. Его сочинение имело большой успех даже за пределами Саксонии. После смерти Фридриха II, во второй половине XIII в., появилось еще два подобных кодекса: Швабское зерцало, Schwabenspiegel, и Немецкое зерцало, Spiegel aller deutscher Leute. Но еще задолго до составления этих кодексов каждая область имела свои привилегии, свое обычное право, свою юридическую и социальную организацию. Так, для большей части областей существовали особые указы о местном мире, Landfrieden, содержавшие различные постановления в разных областях и утверждавшиеся императорами; большинство дошедших до нас указов древнее Саксонского зерцала. Города, в свою очередь, имели свои особые кутюмы и муниципальные статуты. Некоторые части Магдебургского статута, влияние которого отразилось на организации многих городов Остфалии, Бранденбурга, Мейсена, Силезии, владений Тевтонского ордена и Польши, относятся к 1188 г. Обычное право Любека, установленное отчасти грамотами Генриха Льва, Фридриха Барбароссы и записанное в первой половине XIII в., господствовало в городах Голштинии, Мекленбурга и Померании. Обычное право Брауншвейга было кодифицировано в 1227 г. Муниципальные статуты Дортмунда и Сэста в Вестфалии, Ахена и Страсбурга в Рейнской области и многих других городов, которые было бы слишком долго перечислять, также распространялись на множество городов: от Сэста заимствовал свое устройство Любек. Такое же разнообразие местных учреждений наблюдается, правда, и во Франции, но в Германии, благодаря возрастающей слабости центральной власти, оно приводит к гораздо более серьезным последствиям, чем по ту сторону Рейна.

Литература. С других точек зрения Германия представляет более единства. Если одна область и отличается от другой диалектической формой языка, то, по крайней мере, литературное развитие каждой из них не вполне изолировано. После смерти Генриха VI двор ландграфа Тюрингского Германа, мужа св. Елизаветы, становится излюбленным местом собрания миннезингеров (поэтов любви): в его городе Эйзенахе, в его Вартбургском замке жили Вольфрам фон Эшенбах, Вальтер фон дер Фогельвейде, Генрих фон Офтердинген и др. Генрих устраивал между ними поэтические состязания; фантастическую картину таких турниров дает старинная поэма о Вартбургской войне певцов, где они соперничают друг с другом в поэтическом прославлении своих двух покровителей, ландграфа и австрийского герцога Фридриха. Культ женщин, незнакомый грубым поколениям настоящего Средневековья, поклонение рыцарской доблести — вот источники вдохновения рыцарей-поэтов. Их идеалом является уже не суровый и грубый воин X в., а храбрый рыцарь, служащий одновременно Богу и своей возлюбленной, соединяющий в себе мужество с куртуазными и изящными манерами. Вокруг их популярных имен образуются целые легенды, как, например, легенды о Тангейзере, рыцаре-поэте, обольщенном Венерой. Лучший лирик среди них, Вальтер фон дер Фогельвейде, принимал участие в войнах своего времени и видел начало царствования Фридриха II. В своих песнях, отражающих политические страсти той эпохи, он горячо восстает против вмешательства Римской церкви и прославляет доблести немцев: «Я видел чужие страны, — говорит он, — и не оспариваю их славы, но горе мне, если они прельстят мое сердце. Какая польза отрицать то, что верно и справедливо? Нравы немцев перевешивают все остальное. Я не знаю обычаев более благородных, чем те, которые господствуют от Эльбы до Рейна, от Рейна до Венгрии. Я готов поручиться за это своим имуществом и жизнью; самая простая немецкая женщина — лучше знатнейших дам другой страны». Трогательная судьба св. Елизаветы Венгерской, жены Германа Тюрингского, которая вскоре после смерти (1231) была канонизирована Григорием IX, может объяснить нам этот энтузиазм.

Другие поэты писали обширные поэмы: Готфрид Страсбургский воспевает роковую любовь Тристана и Изольды и в пленительных чертах изображает восторги и волнения страсти; Вольфрам фон Эшенбах в поэме «Парсифаль», грубой по форме, но проникнутой чувством глубокого мистицизма, излагает кельтскую легенду о св. Граале. Народная поэзия берет сюжеты из легендарных сказаний, которыми христианская фантазия окружила жизнь Св. Девы и святых; в «Парсифале» эти легенды сведены в один огромный сборник, в котором насчитывается до 100 тысяч стихов. Некоторые поэты занимаются сочинением грубых сатир во вкусе французских фаблио, другие, напротив, пишут дидактические поэмы, как, например, Фрейданк, или изображают добродетель в действии, как Гартман фон Ауэ в своем «Бедном Генрихе» — самой изящной и трогательной из поэм этого рода. Во всех этих произведениях религиозное чувство получает менее церковный, более обыденный характер: ясно видно, что господство церкви слабеет; монашеская литература сменилась рыцарской и светской, которая влияет на культуру и нравы общества. Но наука всецело остается в руках духовенства: самый замечательный немецкий ученый XIII в., Альберт Великий, учитель Фомы Аквинского, сильный и оригинальный ум, предугадавший значение естественных наук, был доминиканцем. Впрочем, центры научного движения находятся вне Германии — в Болонье, Павии, Монпелье, особенно в Париже, куда и стекаются немецкие студенты. Альберт Великий преподавал в Париже, и в следующем столетии немецкие университеты организуются ad instar studii Parisiensis[81].

Архитектура. Радом с расцветом литературы происходит расцвет искусств. Романский стиль, заменивший потолок базилики сводом, развился в Германии уже в XI и XII в. К этой эпохе относится постройка соборов в Майнце, Шпейере, Вормсе и, по крайней мере отчасти, кельнских церквей: Св. Апостолов и Св. Марии Капитолийской, в которых кое-где обнаруживается влияние византийской архитектуры. В XIII в. переходит в Германию готический стиль, который в то время называли французским, opus francigenum: возникнув во Франции, он распространился отсюда по всей Европе и через Германию проник до самой Венгрии. Иногда приглашают даже французских мастеров; так, вскоре после смерти Фридриха II декан Вимпфенского собора поручает архитектору, прибывшему из «Парижа во Франции» построить церковь «во французском стиле». С начала XIII в. наряду с романским стилем начинают применять и готический; таковы церковь Св. Гереона в Кельне, собор в Бонне, Гейстербахское аббатство. В царствование Фридриха II был построен храм Богоматери в Трире. Но в Германии цветущим периодом готического искусства является не XIII в., как во Франции, a XIV в.

Фридрих II и ломбардские города. На основании Сан-Джерманского договора между империей, папством и ломбардскими городами установилось перемирие; но оно непрочно и часто нарушается. Ломбардские города не обманывают себя насчет чувств императора, который при всяких обстоятельствах и во всех странах обнаруживает ненависть к городской автономии. В 1232 г. на съезде в Болонье ректоры Лиги возобновляют свой союз «против всех лиц, которые решились бы нарушить их права или насильственно проникнуть в их территории». Они просят папу вступиться, «чтобы император не вторгся в Ломбардию с войском», утверждая, что это было бы нарушением Констанцского мира. В борьбе примут участие и те города Центральной Италии, в которых сильно развита муниципальная жизнь: Флоренция, Орвието, Витербо, Ассизи, Перуджа становятся на сторону гвельфов. Образуются федерации городов; так, в 1237 г. заключают союз Сполето, Перуджа, Губбио, Фолиньо и др. Союз между Ломбардской лигой и его мятежным сыном Генрихом окончательно вывел Фридриха из себя. Он, со своей стороны, опирается на тиранов, роль которых уже начинает намечаться в Северной Италии, — на Эццелино да Романо, который из Тревизской марки вторгается в Ломбардию и покоряет Верону и Падую. Наконец, в 1235 г. Фридрих заявляет о своем решении подавить вольность ломбардских городов. В июле 1236 г. мы видим его уже в Италии. На стороне гибеллинов стоят лишь немногие города, такие как Кремона, Бергамо, Парма, Реджио, Модена, Верона, тогда как лига, расширившись, обращается в Societas Lombardiae, Marchiae et Romagnae. Успех сопутствует Фридриху; он овладевает Виченцой. Проведя зиму в Австрии, он снова возвращается в Ломбардию. 27 ноября 1237 г. в битве при Кортенуове он наголову разбивает войско Лиги и овладевает миланской колесницей (carroccio), которую отсылает в Рим. Большая часть городов бассейна По и Тосканы изъявляют покорность; но Милан, Брешия, Александрия, Пьяченца, Болонья и Фаэнца продолжают борьбу.

Вмешательство Григория IX. Тогда на защиту городов, как во время Фридриха Барбароссы, встает папство. Григорий IX уже не раз выступал посредником между городами и императором; особенно он старается не допустить их полного поражения, которое дало бы возможность Фридриху основать на севере такую же абсолютную монархию, какую он организовал на юге, а от этого зависит само существование светского государства и церкви. В марте 1236 г. Григорий IX заявляет, что Римская церковь не потерпит насилий над ломбардцами, которые отдались под ее покровительство. В письме к Фридриху (26 октября) он напоминает ему о дарении Константина, который предоставил Римскому епископу, вместе с императорскими инсигниями и скипетром, не только Рим и его область, но и западные провинции империи. Если папы вручали князьям императорское достоинство и «власть меча», то они «ни в чем не уменьшали сущности своей верховной власти». И он прибавляет: «Поэтому ты подчинен контролю папы». Со своей стороны, Фридрих пишет епископу Комо, что он намерен «привести центр Италии в покорность и единство с империей». Таким образом, каждая из сторон одинаково категорически требует себе неограниченной единодержавной власти над христианским миром, и заявления обеих остры, как меч. Как раз в это время — словно примирителям более нечего делать на земле — умирает Герман фон Зальца, который столько лет был посредником мира между Фридрихом и Григорием IX. 20 марта 1239 г. папа отлучает Фридриха от церкви, на что последний немедленно отвечает провозглашением жителей Анконской марки и Сполетского герцогства свободными от верности папе и присоединенными к империи. Борьба получает необыкновенно страстный характер. В ней принимает участие и демократический орден францисканцев, который путем учреждения «третьего ордена» открыл и простому народу доступ в ряды воинства св. Франциска. Эти пылкие монахи переходят из города в город, проповедуя священную войну и восстанавливая чернь против империи. Фридрих со своей стороны также обращается к общественному мнению. В письме от 20 апреля он приглашает князей и народы в посредники спора и пространно оправдывает перед ними свое поведение. Он заклинает кардиналов созвать Вселенский собор, перед которым он готов доказать справедливость обвинений, возводимых им на папу. Наконец, он доказывает государям, что дело, которое он защищает, — их общее дело: «Если папа одолеет римского императора, против которого направлены его первые удары, ему не трудно будет унизить остальных королей и князей. Поэтому мы просим вас помочь нам, чтобы мир знал, что при каждом нападении на светского государя страдает наша общая честь».

Следуя политике Григория VII, Григорий IX старается восстановить против Фридриха Германию. Там действует в качестве его легата пассауский архидьякон Альберт Чех; он пользуется всеми поводами к недовольству против императора и хлопочет об избрании в римские короли молодого датского короля Абеля. В заговоре принимают участие могущественные государи — герцог Австрийский, король Богемский, герцог Баварский и другие; но их план разрушает майнцский архиепископ Зигфрид. Управляя Германией от имени младшего сына Фридриха, Конрада, который в 1237 г., девяти лет от роду, был провозглашен королем, он не допускает избрания антикороля, тогда как немецкие епископы, почти все без исключения, несмотря на выговоры папы, остаются верны императору (1239).

Итак, Фридрих может свободно действовать в Италии, где большая часть городов Ломбардии, Умбрии и Тосканы держит сторону гвельфов и папы. Гибеллинская Феррара пала, и он захватывает земли Римской церкви, овладевает Фолиньо, Витербо и далее на севере Равенной и Фаэнцой. Он отвергает предложения папы, который просит перемирия, но с тем, чтобы в него были включены и ломбардские города. Между тем Григорий IX, сжатый со всех сторон, созвал в Риме Вселенский собор, чтобы придать более торжественный характер отлучению императора. Фридрих хочет во что бы то ни стало предупредить эту опасность. В апреле 1241 г. французские, английские, итальянские и испанские епископы, собравшись в Генуе, на 27 кораблях переправляются к Риму. К юго-востоку от острова Эльбы, близ Мелории, имперский флот нападает на генуэзские корабли, овладевает 22 из них и берет в плен трех папских легатов и множество архиепископов.

В это самое время страшное нашествие монголов, предводимых Батыем, грозит раздавить христианскую Европу. Русь, Венгрия и Польша пали под натиском варваров; Германия вся как один человек берется за оружие; король Конрад, окруженный князьями, выступает против завоевателей. Но в эту минуту смерть татарского хана Октая заставляет татар отступить сначала в Венгрию, а оттуда — к Волге (1241).

Даже великая опасность, грозившая со стороны татар, не могла принудить к уступкам обоих соперников, споривших из-за господства над христианским обществом. Фридрих II из Италии посылает инструкции относительно мер, которые следует предпринять против монголов, но сам не покидает захваченных им земель Римской церкви. В августе мы видим его в Тиволи; он овладевает Альбано. Несмотря на затруднительность своего положения, Григорий IX не обнаруживает слабости. Ему удалось упрочиться в Риме: вождь гибеллинской партии кардинал Колонна принужден был бежать в Палестрину; избранный в 1241 г. сенатором Маттео Рубео — пламенный гвельф. Но 21 августа 1242 г. Григорий IX — почти столетний старец, обладавший более твердым и неукротимым духом, чем кто-либо из его предшественников, умирает. Его правление было полно тяжких испытаний и борьбы, и часть своего первосвященства он прожил вне Рима, откуда изгнали его мятежи. Так, в 1234 г. римляне, предводимые своим сенатором Лукой Савелли, оспаривали у папы саму область св. Петра, из которой они хотели сделать как бы муниципальное государство; кроме того, они требовали уничтожения судебных и финансовых привилегий духовенства в Риме. Латеранский дворец и жилища кардиналов были разграблены. Григорий IX должен был вести войну со своими подданными, даже апеллировать к императору. Но все эти препятствия до последнего дня не могли сокрушить его страстной энергии. Он пал, можно сказать, на поле битвы, не уступив ни пяди.

Иннокентий IV и Лионский собор. Кто решится принять власть в эту критическую минуту, перед лицом врага? Фридрих надевает на себя личину смирения и отступает к Неаполю, но в 1243 г. возвращается и снова опустошает область св. Петра. Десять кардиналов избирают Целестина IV; но он умирает еще до посвящения (ноябрь 1241 г.). В течение 19 месяцев папский престол остается вакантным. Наконец, в июне 1243 г. кардиналы, собравшись в Ананьи, избирают Синибальдо Фиески, который принимает имя Иннокентия IV. Известное восклицание, которое приписывают Фридриху: «Я потерял друга, потому что папа не может быть гибеллином», — вероятнее всего, вымышлено. Напротив, император обнаружил радость по поводу избрания Иннокентия IV, которого называл своим «старым другом»; он приказал отслужить повсюду благодарственные молебны и в письме к немецким князьям выражал надежду, что новый папа поможет ему восстановить мир. Начались переговоры, продолжавшиеся, хотя и не без труда, почти год; в марте 1244 г. был даже заключен мир; но искреннее соглашение было невозможно. В июне Иннокентий IV покинул Рим и бежал в свой родной город Геную. В декабре он переехал в Лион, который номинально принадлежал империи, а фактически был совершенно независим. Здесь он созвал Вселенский собор, который, не опасаясь насилий со стороны Фридриха, мог решить дело императора.

Заседания Лионского собора начались 28 июня 1245 г. в кафедральном храме Св. Иоанна. Он был чрезвычайно многолюден; на предварительном собрании присутствовали 140 епископов; но немецких епископов было мало — потому ли, что Фридрих II запретил им явиться на собор, или потому, что папа не пригласил их. Латинские патриархи Константинополя и Антиохии и константинопольский император Балдуин II приехали хлопотать по делам католического Востока. Представитель Фридриха, Фаддей Суэсский, заявил от его имени, что он готов заключить мир. В качестве поручителей он указал на французского и английского королей. Но Иннокентий IV отверг его предложение: «Секира — у корня», — сказал он. Он хотел положить конец комедии переговоров. 17 июля в последнем заседании собора Иннокентий IV прочитал приговор об отлучении Фридриха, виновного в клятвопреступлении, ереси и святотатстве. Фаддей Суэсский во время этих долгих прений добросовестно и красноречиво, один против всех, защищал дело своего господина. Он заранее объявил приговор недействительным, так как собор не выждал приезда Фридриха и так как Иннокентий IV являлся и судьей, и стороной. «День гнева, печали и пагубы!» — воскликнул он, когда приговор был прочитан. Если верить Матвею Парижскому, Фридрих, бывший в это время в Турине, услышав о решении собора, пришел в ярость: «Папа на своем соборе низложил меня, лишил меня короны. Откуда взял он такую дерзость?» Он велел принести себе свои короны, надел одну из них на голову, встал и грозно воскликнул: «Я еще не потерял своей короны и не потеряю ее без кровавых битв. Тем лучше: я был еще обязан этому человеку некоторой покорностью и уважением; теперь я свободен от всякого обязательства».

Повсеместная война. С этой минуты начинается борьба не на жизнь, а на смерть. Мы не будем следить за ее сложными перипетиями и ограничимся только указанием ее общих черт. Иннокентий IV заявил, что не заключит мира ни с Фридрихом, ни с его сыновьями, «змеиным отродьем», и объявил Крестовый поход против него. Фридрих, в свою очередь, призывал государей на помощь против папы. Первым из королей этого времени был Людовик Святой: властитель прочно организованного государства, он с силой соединял нравственный авторитет. Его дед Филипп Август был союзником Фридриха II против Оттона Брауншвейгского. Во время борьбы между Григорием IX и императором Людовик Святой оставался нейтральным. Когда папа предложил императорскую корону Роберту Артуа, Людовик Святой не позволил своему брату принять ее. Зато в 1241 г., когда Фридрих при Мелории взял в плен французских епископов, он протестовал против их ареста, заявив, что видит в нем личное оскорбление. «Пусть император, — писал он, — не поддается опьянению властью и капризу, ибо французское королевство не настолько слабо, чтобы его можно было направлять ударами плети». По просьбе императора Людовик Святой взял на себя роль посредника. Дважды, в 1245 и 1246 г., он виделся с папой в Клюни, но не добился никакого результата. Будучи по присущему ему духу справедливости и любви в гораздо большей степени главой христианства, чем Иннокентий IV, он с полным правом мог перед своим отъездом в Египет упрекать его в том, что он не умеет прощать и губит дело христианского мира на Востоке. И в 1250 г. графы Анжу и Пуатье, возвращаясь через Лион, могли обвинять папу в том, что он способствовал неудаче Крестового похода, употребляя на борьбу с императором деньги и войска, предназначенные для священной войны. Они грозили даже изгнать его из Лиона и восстановить против него Францию.

В общем, помощь, полученная Фридрихом от Франции, выразилась только в дипломатическом посредничестве. Остальные короли ничего не сделали в его пользу. В Германии он наткнулся на мятеж; несмотря на все уступки, которые он сделал духовным и светским князьям, многие из них поддались увещаниям папы. После Лионского собора число изменивших ему стало быстро увеличиваться. 22 мая 1246 г. противники Фридриха избрали в римские короли ландграфа Тюрингского Генриха Распе. Он одержал победу над королем Конрадом при Франкфурте (1246), но в следующем году умер. Тогда был избран Вильгельм Голландский, который и продолжал борьбу против Гогенштауфенов. Однако Конрад сумел удержаться до смерти Фридриха; он открыто опирался на союз городов, которые его отец за несколько лет перед этим отдал на полный произвол злобе князей. Поэтому один из историков Фридриха II мог сказать: «Расцвет городских коммун представляет собой самый важный результат правления Фридриха II и его сыновей в Германии». Действительно, многие из них страстно защищали дело императора. «С 1246 г. Регенсбург становится одним из центров сопротивления… Ни один человек, носивший на платье знак Крестового похода против Фридриха II, не должен был показываться на его улицах; тот, кто осмеливался на это, подвергался пытке и казни. Долгое время находясь под интердиктом, граждане сумели обходиться без духовенства. Они сами хоронили своих мертвых при звуке труб».

Особенным ожесточением отличалась война в Италии. Здесь соседние города, стоя один — за гвельфов, другой — за гибеллинов, нападают друг на друга, грабят и убивают с той неукротимой ненавистью, которую воспитали в них целые века зависти и соперничества. На севере побочный сын Фридриха II — Энцио и зять Фридриха, Эццелино Романо — стараются утопить гвельфскую лигу в крови; другой побочный сын императора Фридрих Антиохийский действует против нее в Тоскане. В 1247 г., в ту самую минуту, когда Фридрих хочет двинуться к Лиону, чтобы овладеть папой, Парма изменяет гибеллинам. Фридрих блокирует ее и, взбешенный ее сопротивлением, твердо решившись не выпускать ее из рук, основывает напротив Пармы новый город Витторию. В феврале 1248 г. жители Пармы, сделав смелую вылазку, нападают на Витторию, поджигают ее и овладевают казной Фридриха, его короной и гаремом. В числе убитых был и верный слуга императора, Фаддей Суэсский. В своем любимом Сицилийском королевстве Фридрих со свирепой энергией преследует легатов и монахов, которые по поручению папы волнуют население и подготавливают восстание против императора. Он игнорирует здесь Иннокентия IV, принуждая духовенство справлять богослужение вопреки интердикту. Именно к этому времени относятся те неясные фразы и письма, которые заставляют предполагать, что он мечтал о роли главы преобразованной церкви. Доведенный до бешенства и отчаяния, он заподозривает в измене своего ближайшего советника Петра Винейского, которому он слепо доверял, который был его правой рукой в политических делах и которого придворные, перешептываясь, называли апостолом мессии-императора. Он был обвинен в том, что дал папе подкупить себя и пытался отравить императора, хотя еще и теперь невозможно установить, действительно ли он был виновен. Ему выкололи глаза и, чтобы избежать новых мучений, он разбил себе голову. Данте, который, тем не менее, поместил его в ад, не мог поверить измене того, кто, по его выражению, «владел обоими ключами к сердцу Фридриха». «Клянусь, — говорит у него Петр Винейский, — что я никогда не изменял моему господину, столь достойному уважения. И если кто-нибудь из вас вернется на землю, пусть он восстановит мою память, поверженную в прах его ударом». Любимый сын императора, красавец Энцио, был разбит и взят в плен болонцами при Фоссальте (май 1249 г.); только смерть, постигшая его в 1272 г., положила конец тому заточению. Не падая духом, Фридрих из Южной Италии снова пошел в Ломбардию, но 13 декабря 1250 г. скончался в замке Фиорентино близ Лючеры. «Так кончил жизнь, — говорит Матвей Парижский, — величайший из земных государей, изумивший и взволновавший мир; перед смертью с него было снято отлучение; на него надели мантию одного цистерцианского монаха, и умер он, как передают, в сокрушении и раскаянии». Напротив, папский биограф изображает его в последние минуты скрежещущим зубами и испускающим вопли. Но спокойствие, с которым он делал распоряжения о своем наследстве, опровергает эту клевету.

Последние Гогенштауфены. Тяжелая задача выпала на долю его преемника Конрада IV. Он опирался в Италии на побочного сына Фридриха II Манфреда — наместника своего отца в южной части полуострова. Когда Иннокентий IV покинул, наконец, Лион и с триумфом проехал по Ломбардии, Конрад отправился в Италию и, соединившись с Манфредом, взял и разрушил возмутившийся Неаполь. Но вскоре между обоими братьями начались разногласия, и это спасло папу; а в мае 1254 г. Конрад умер, всего 26 лет от роду. В том же году умер и Иннокентий IV в Неаполе, в который вступил незадолго перед тем, заключив договор с Манфредом. Во время правления папы Александра IV (1254–1261), человека добродушного и малопригодного для борьбы, Манфред господствовал в Италии: он возложил на себя королевскую корону в Палермо и привлек на свою сторону в Северной Италии Венецию, Геную и гибеллинские города Ломбардии, Романьи и Тосканы. Приобретя, кроме того, большую популярность благодаря своему административному таланту, он, казалось, мог уже рассчитывать на победу, когда в 1261 г. на папский престол вступил Урбан IV. Француз по происхождению, он обратился за помощью к французскому государю — мрачному и суровому Карлу Анжуйскому, брату Людовика Святого. Карл собрал войско из провансальцев, брабантцев и итальянских гвельфов. Несмотря на храбрость своих швабов, ломбардских и тосканских гибеллинов и сарацин, Манфред был разбит и убит на равнине Гранделла близ Беневента (26 февраля 1266 г.). Сын Конрада IV пятнадцатилетний Конрадин, которого итальянцы называли Коррадино, решил отомстить за дядю. В сопровождении своего друга Фридриха Австрийского он отправился в Италию. В Пизе ему был оказан великолепный прием; в Риме сенатор Энрико Кастильский приветствовал его, как императора. Но 23 августа 1268 г. он был разбит французскими рыцарями при Тальякоццо. Во время своего бегства через Римскую область он был захвачен одним из Франджипани, изменившим делу гибеллинов. Выданный Карлу Анжуйскому, Конрадин был обезглавлен вместе с Фридрихом Австрийским. В Италии его оплакивали гораздо больше, чем в Германии. Благодаря геройской смерти Манфреда и молодого Конрадина дом Гогенштауфенов, по крайней мере, пал со славой.

Упадок императорской власти. Империя умерла. Мечта о всемирном господстве, опьянявшая самые крепкие головы — Оттона Великого, Фридриха I, — еще продолжает жить в больном воображении немногих людей, но уже никому не придет на ум жертвовать ради нее собой.

После смерти антиимператора Вильгельма Голландского (1256) две партии продали императорскую корону, одна — графу Ричарду Корнуэльскому, брату английского короля, другая — королю Кастилии Альфонсу Мудрому; последний никогда и не приезжал в Германию, а Ричард лишь на минуту показался в ней. Когда кончается великое междуцарствие, политическая система Средних веков оказывается преображенной. Если императоры для успокоения своей совести и заявляют еще притязания на всемирное владычество, то на практике они остерегаются истощать свои силы на их осуществление. Они боятся Италии, где потеряли свое могущество столь многие из их предшественников, где столько немецких армий погибло от меча и лихорадки. Они избегают вмешиваться в ожесточенную борьбу гибеллинских и гвельфских партий. «Рим — логовище льва, — сказал Рудольф Габсбургский, — все следы указывают на то, что в него входят, но я не вижу следов, которые показывали бы, что из него и выходят». Редко кто решится перейти Альпы.

Ослабление папской власти. Папство, формально одержавшее верх, оказывается, однако, значительно ослабленным; уже близится время его испытаний и упадка. Папские выборы встречают большие затруднения: малочисленные и честолюбивые избиратели, подчиняющиеся иноземным влияниям, часто не могут прийти к соглашению. Во второй половине XIII столетия папский престол остается вакантным в течение целых месяцев, иногда — годов; христианское общество привыкает обходиться без папы, как оно обходится без императора. Даже в своей столице — в Риме — папы встречают постоянную оппозицию со стороны своевольной римской коммуны; беспрестанно приходится им бежать из него, скитаться из города в город. В 1253 г., когда Иннокентий IV, проведя шесть лет в Лионе, все еще не решался вернуться в Рим, глава общины сенатор Бранкалеоне ди Андало, союзник Манфреда, от имени римского народа потребовал, чтобы он вернулся; папа «дрожа» возвратился в Рим, но вскоре опять покинул его и поселился в Ананьи. Немного лет спустя Рим является средоточием союза, направленного против папы и Карла Анжуйского и дружественного Конрадину; мы видели, что последний встретил там блестящий прием. Затем в Риме властвует Карл Анжуйский, имевший титул сенатора. Таким образом, папы, лишившись своей столицы, становятся чужды ей. Александр IV (1254–1261) ни разу не показывается в ней. Климент IV (1265–1268) делает своей резиденцией Перуджу. Тот же муниципальный дух развивается и во многих других городах области св. Петра: они или враждебны папе, или заключают с ним договоры, как держава с державой. В конце концов папство, лишившись всех своих владений, должно терпеть всю горечь изгнания, все унижения «вавилонского плена».

Оно сильно поколебало свой нравственный авторитет в христианском обществе: та непримиримая ненависть, которую обнаружили папы в своей борьбе против империи, беспокоит и оскорбляет даже благочестивых людей; политические притязания папства тревожат государей и магнатов; его жадность в отношении доходов раздражает народ. Один из летописцев, который часто является выразителем этих враждебных чувств, Матвей Парижский, рассказывает, что после смерти Иннокентия IV его преемник Александр IV видел во сне творящего суд Христа и близ него — женщину, олицетворявшую церковь, а перед ним — умерший папа, простершись ниц, умолял о прощении за свои грехи. Обвиненный в том, что разорил церковь, он был осужден Христом, который сказал ему: «Ступай получить возмездие за твои дела». В Англии общественное мнение высказывается против Генриха III, который не смеет дать отпор римской курии: на самом Лионском соборе англичане протестуют против алчности легатов. Во Франции Людовик Святой внушает Иннокентию IV правила христианской любви; с другой стороны, герцоги, графы и бароны составляют лиги для борьбы с жадностью курии, — лиги, манифесты которых дошли до нас. Притом вера Средних веков в принцип единства как в необходимое условие управления христианским обществом начинает исчезать. В предшествующие века на первом плане истории действуют только две силы: папство и империя; остальные христианские государства стоят как бы в тени, предоставлены самим себе; многие из них совершают медленную работу своего внутреннего созидания и накапливают силы, в то время как папство и империя изнуряют себя. Наоборот, в конце XII и в XIII в. французский и английский короли являются в блеске могущества, и те государства, которые выработали свою самобытность, восстают против всякого верховенства, отвергают все притязания на всемирное владычество, кем бы они ни предъявлялись. С того дня, как начинается упадок империи, они еще с большей подозрительностью смотрят на папство. Они готовятся вступить в борьбу с ним: Филипп Красивый отомстит Бонифацию VII за поражение Фридриха II.

Наконец, внутри самой церкви иго римской курии вызывает с каждым днем все большее недовольство. Ей ставят в укор ее беспрестанное вмешательство, ее честолюбие и алчность. Даже те люди, которые были самыми пылкими ее воинами в борьбе против императора, — нищенствующие монахи францисканского ордена — становятся ее врагами, обвиняют ее в том, что она губит церковь, и требуют реформы последней.

Анархия в Германии. Последствия борьбы тяжело отозвались на народах, вовлеченных в нее обеими соперничавшими силами. Мы видели, как Германия из государства мало-помалу превращается в федерацию независимых княжеств. В XIV в. некоторым значением пользуются еще только те из немецких государей, которые располагают более или менее крупными наследственными землями. Дух независимости проникает всюду. Древние королевства Арль, Бургундия, Лотарингия отпадают от империи; авторитет императорской власти, который всегда был слаб в этих областях, теперь все более вытесняется влиянием французского короля. В Германии высшие сеньоры, domini terrae, пользуются полной независимостью и наиболее крупные из них образуют избирательную коллегию, которая все более суживается; большие города превращаются в настоящие республики. В последние годы царствования Фридриха II, оставаясь в общем верны последнему, они, однако, не были склонны идти за ним до конца: в 1250 г. граждане Брейзаха заявляют, что «в том случае, если светлейший император Фридрих будет унижен до такой степени, что города, с которыми они заключили союз, решатся покинуть его и избрать другого государя вместо него и его сына Конрада», то они, жители Брейзаха, не признают своим господином никого другого, кроме базельского епископа. Города заключают союзы между собой: в 1255 г. великая Рейнская лига, возникшая при Фридрихе II, насчитывала 70 членов — городов и князей. Итак, Германия лишена всякого единства; выражение «les Allemagnes», употребляемое иногда французскими летописцами для обозначения этой страны, верно характеризует ее положение.

Анархия в Италии. В Италии дробление еще глубже и значительнее. В городах, раздираемых партийной борьбой, продолжает жить партия, тоскующая по императору и громко призывающая его как миротворца по преимуществу, как представителя единства и порядка. В «Божественной комедии» и «De Monarchia» Данте обессмертил пламенные надежды этих гибеллинов, которые не в силах расстаться с мечтой об империи:

Но если кто-нибудь из римских королей, как прямодушный и рыцарственный Генрих VII Люксембургский, отваживается перейти Альпы и вступить в «логовище льва», — вокруг него тотчас вспыхивают мятежи и волнения.

Муниципальная Италия восторжествовала над ненавистью Гогенштауфенов, но она и во время борьбы была лишена единства, а после победы те лиги, которые отстояли ее независимость, одна за другой распадаются. Война является нормальным состоянием; каждый город находится в ожесточенной борьбе со своим соседом, жаждет его гибели и нападает на него при малейшем поводе. Так например, в 1220 г. спор из-за собаки, происшедший в Рим между флорентийским и пизанским посланниками, становится причиной войны. Соперники борются и на итальянской почве, и вне Италии; Пиза, Генуя, Венеция воюют друг с другом в Св. земле, в Константинополе, на море, одним словом, везде, где встретятся. Вновь возникающие лиги направлены не против чужеземцев, а против городов-соперников. Ненависть руководит политикой: если один город стоит за императора, то его соперник становится на сторону папы; если Флоренция — за гвельфов, то Пиза — за гибеллинов. Вследствие этой закоренелой, ожесточенной злобы победы сопровождаются невероятными жестокостями: когда Генрих VI выдал Тиволи римлянам, последние перебили и изувечили жителей и разрушили город. Еще большим ожесточением отличаются внутренние раздоры. «О порабощенная Италия, — восклицает Данте, — обитель скорби, судно без кормчего среди бури, уже не царица, а непотребный дом народов!.. Твои обитатели теперь не могут жить без войны — теперь грызутся те, которые окружены одной и той же стеной и одним и тем же рвом». Многие причины вызывают вражду партий. Старые аристократические фамилии, которые буржуазия, — чтобы удобнее наблюдать за ними, — принудила во многих городах жить внутри стен, вмешиваются в политическую жизнь, нередко захватывают в свои руки власть и управляют под прикрытием учреждений, созданных в оппозицию им. В Милане в конце XII в. они организуют так называемые Credenza dei Consoli и захватывают все муниципальные должности; изгнанные в 1221 г., они удаляются в свои замки, основывают Лигу Сан-Фаусто и вступают в борьбу со своими согражданами. Точно так же поступает и знать Пьяченцы, будучи изгнанной в 1218 г. Таким образом, вне или внутри городов, они не перестают быть опасными. Иногда крупная буржуазия вступает в союз с ними, потому что внутренние раздоры все более и более получают социальный характер. Ремесленники, низший класс населения, arti minori, popolo minuto, настойчиво домогаются доступа к муниципальному управлению, захваченному высшей буржуазией, arti maggiori, popolo grasso. Именно таковы те партии, которые борются друг с другом под знаменами гвельфов и гибеллинов; гибеллинской является обычно партия знати, высшей буржуазии, гвельфской — демократическая. Гибеллины или гвельфы одного города без стеснения вступают в союз с гибеллинами или гвельфами враждебного города и воюют против своего отечества; в битве при Монтаперти (1260) флорентийские гибеллины сражаются в рядах сиенцев; однако когда победители выразили желание разрушить Флоренцию и превратить ее в ряд открытых поселков, флорентинец Форината дельи Уберти встал и заявил, что будет защищать свою родину до последней капли крови. Внутри города партия иногда обращается в регулярное правительство. В 1266 г. флорентинские гвельфы, одержав верх, дают себе правильную политическую организацию: у них есть и советы, и выборные начальники, capitani della parte guelfa; это — особое государство, стоящее рядом с муниципальным правительством и благодаря своему единству господствующее над ним. Таким образом, каждый город представляет собой как бы поле битвы, на котором лицом к лицу стоят две враждебные армии, ежеминутно готовые броситься друг на друга; города наполняются башнями, замки могущественных фамилий обращаются в мрачные крепости; никто не выходит из дома без оружия. Какая бы из обеих партий ни восторжествовала, она немедленно устраняет своих врагов от муниципального управления, конфискует их имущество, изгоняет их, объявляет вне закона или избивает.

Но уже начинают обнаруживаться признаки той революции, которая эпоху муниципальной Италии заменит эпохой княжеств или тираний. Уже во время итальянских войн Фридриха II знатные лица, вроде Эццелино Романо или Аццо д’Эсте, во многих местах налагают руку на городское управление. Каждой партии нужен ловкий, энергичный вождь; знать выбирает себе вождя из своей среды, и противная партия также нередко избирает какого-нибудь честолюбивого аристократа, который порвал со своим сословием. Интересы партии сливаются с интересами ее вождя, и борьба партий вскоре превращается в борьбу двух могущественных фамилий; так, в Милане Торриани борются с Висконти, в Болонье — Ламбертацци с Джеремеями и т. д. Одержав верх, партия отдает всю власть в руки своего вождя: в 1208 г. народ в Ферраре избирает своим бессменным сеньором с неограниченной властью маркиза Аццо д’Эсте. Существование подестата, замещаемого теперь городами, благоприятствует этим переворотам. Вскоре Данте будет писать: «Италия полна тиранов, каждый крестьянин представляет собой партию и в каждом сидит Марцелл».

Таково политическое состояние муниципальной Италии в середине XIII в.; но, несмотря на все раздоры и войны, индивидуальная энергия, еще возбуждаемая этой жизнью, полной беспрерывных тревог и битв, приносит обильный плод. Флорентийские суконщики распространяют по всему свету свои узорные ткани; флорентийские банкиры основывают конторы на всем пространстве от Англии до Дальнего Востока, ссужают деньгами пап и государей и, благодаря своей финансовой опытности, благодаря своему кредиту, приобретают влияние на внутреннее управление государств. Венеция сосредоточивает в своих руках почти всю торговлю Востока с Западом. Уже начинается Возрождение: во Флоренции мы находим большое количество поэтов; некоторые из них, такие как Лапо дель Уберти, Гвидо Кавальканти, являются вместе с тем и выдающимися деятелями, вождями партий. В 1265 г. рождается Данте. В области искусства Николай Пизанский, работавший для Фридриха II, путем изучения римских барельефов обновляет скульптуру. В конце века флорентиец Джотто снова возвращает живопись к изучению природы, тогда как Арольфо дель Камбио начинает постройку дворца Сеньории, церквей Santa-Maria del Fiore и Santa-Croce.

Таким образом, с какой бы точки зрения ни смотреть, смерть Фридриха II и гибель Гогенштауфенов обозначают конец средневековой эпохи, начавшейся с Карла Великого. Посредством ряда последовательных изменений, которые можно проследить как в политической истории, так и в истории идей и искусств, за время борьбы между папством и империей в Италии и Германии, во Франции и Англии формируется новое общество, обнаруживающее своеобразный склад ума и выступающее на сцену с оригинальным лицом.

Легенда о Фридрихе II. Однако последующие поколения еще долго сохраняли память о тех, кто так энергично боролся с папством. Многие из его современников даже не могли поверить в его смерть. Его враги — францисканцы, основываясь на пророчествах Иоакима дель Фиоре, считали его Антихристом и предсказывали, что он снова явится, чтобы причинить еще больше зла церкви. В 1259 г. в Южной Италии один отшельник, походивший на Фридриха, стал выдавать себя за него, собрал кучку приверженцев и был признан враждебными Манфреду баронами Сицилии и Апулии. Манфред захватил его и казнил. Если память о Фридрихе и после этого продолжает жить в Италии, если, например, Данте много раз говорит о нем в своих сочинениях, то вера в его возвращение более не возникает. Но в Германии народное предание упорно хранит эту веру. В последние годы его царствования швабские доминиканцы, отчасти под влиянием иоакимских идей, в свою очередь признали Антихристом Иннокентия IV и заявляли, что Фридрих и его сын — «совершенные», «праведные», что император является защитником и преобразователем церкви, principalis defensor Eccelesiae. Крушение Фридриха разбило их надежды, но не остановило работы их апокалиптического воображения. Они предсказывали, что он вернется завершить свой труд. В 1283 г. в Кельне явился Лжефридрих, Тиль Колюп, или Дитрих Гольцшу. Итальянский францисканец Салимбене изображает его окруженным большой толпой немцев, которых он щедро одаривает; даже ломбардские города посылают гонцов в Германию, чтобы собрать точные сведения о нем. Но и после того, как он, осужденный за колдовство, был сожжен в Майнце в присутствии Рудольфа Габсбургского и прах его рассеян, народ все еще не хотел верить в смерть Фридриха: он вернется, прогонит попов и освободит Германию от церковной тирании. Новый самозванец, появившийся спустя короткое время в Любеке, также был признан простонародьем. Легенда растет от поколения к поколению и становится выражением чаяний немецкого народа: Фридрих восстановит мир, завоюет Св. Гроб. В 1348 г. Иоанн Винтертурский пишет, что распространяется уверенность в том, будто он явится во главе могущественной армии, чтобы все преобразовать, — и, как францисканец, он считает необходимым опровергнуть ожидания тех, которые верят в Фридриха, как евреи — в своего Мессию. По одним известиям, он исчез однажды во время охоты и живет со своими слугами за морем. Другие — особенно писатели XV в. — сообщают, что он живет в Киффгейзере в Тюрингии, в пещере или развалинах замка; он сидит перед столом, вокруг которого несколько раз обросла его борода. Еще в 1537 г., в царствование Карла V, появилась поэма, предрекавшая его возвращение[83].

Брак священников и симония. В конце XI в., в то время, когда монах Гильдебранд готовился взойти на папский престол и прославить имя Григория VII, белое духовенство Европы находилось в плачевном положении. Под влиянием феодальной анархии и частого вторжения светских лиц в церковное управление белое духовенство усвоило нравы того общества, с которым оно находилось в соприкосновении, и им овладел глубокий разврат. Эта деморализация обнаруживалась особенно в презрении к двум главным добродетелям духовных лиц: целомудрию и бескорыстию. Брак священников и симония, то есть торговля священными предметами, — таковы были, не считая светских инвеститур, те раны, исцеление которых поставил своей задачей Григорий VII с самого своего вступления на папский престол.

Брак священников, столько раз запрещенный соборами, сделался в XI в. общераспространенным явлением[84]. Если бы эти нравы укоренились, духовенству грозила бы опасность сделаться замкнутой кастой, своего рода наследственной аристократией.

Этот порядок вещей вызывал уже до Григория VII как жалобы со стороны епископов, оставшихся верными принципу безбрачия, так и действия со стороны пап, пытавшихся провести реформы, например, Климента II, Льва IX, Николая II и Александра II; но, несмотря на поддержку, которую оказывали этим попыткам черное духовенство и даже некоторые народные сообщества вроде миланской патарии, они, в общем, остались безуспешными. Более энергичную попытку в этом направлении сделал тотчас после своего избрания Григорий VII. На синоде, заседавшем в Риме в 1074 г., он возобновил декреты своих предшественников, отрешил от должности невоздержанных клириков и предложил народу прервать всякие сношения с ними. Эта резкая мера восстановила против Григория VII сильную оппозицию[85]; Парижский (1074) и Винчестерский (1076) соборы отказались повиноваться. Но толчок был дан; папы и соборы уже не остановятся, прежде чем одержать победу.

В 1089 г. Урбан II завершил реформу Григория VII, издав на соборе в Мельфи указ, которым определялись наказания для высших духовных лиц и их жен; с этих пор папа, по-видимому, считает брак духовных лиц недействительным.

Этот порядок был окончательно упрочен на втором Вселенском соборе в Латеране (1139), который категорически постановил, что союз, заключенный священником, дьяконом или иеродьяконом с женщиной, не составляет брака (matrimonium non esse censemus); другими словами, звание священника, дьякона и иеродьякона является условием, уничтожающим брак. Сопротивление и на этот раз было очень сильно; духовенство Польши, Силезии и Моравии подчинилось лишь в XII в., духовенство Швеции, Дании и Венгрии — только в XIII в. Но в тех странах, где христианство было древнее, постановления Латеранского собора были скорее приняты (Пизанский собор, 1135 и Реймсский, 1148). Что касается низшего духовенства, то заключаемые ими браки продолжали считаться законными; по декреталии XIII в. установили, что женатые клирики теряют все свои бенефиции; а второй Вселенский собор в Лионе (1274) лишил, кроме того, «всякой духовной привилегии» клириков-двоеженцев, то есть тех, которые вступили в брак не cum unica et virgine (не с одной и при том не с девушкой). Эти разнообразные меры достигли цели, и энергия пап в конце концов восторжествовала над невоздержанностью духовенства.

Она восторжествовала также над симонией, которая в XI в. господствует на всех ступенях церковной иерархии. Кандидат в епископы покупает голоса своих избирателей за деньги или склоняет их на свою сторону обещанием услуг. Собственник бенефиций отдает их тому, кто больше заплатит. Церкви, бенефиции, духовные должности, рукоположения — все покупается и продается, все становится предметом промысла и наживы. Такой порядок вещей неминуемо должен был вызвать реакцию. Она начинает обнаруживаться на соборах в Бурже и Лиможе в 1031 г.; понятно, что она не могла исходить ни от епископства, ни от белого духовенства, развращенных светскими интересами и симонией. Протест против симонии исходил от монахов, особенно клюнийских, а первые решительные меры против нее принял Лев IX на Реймсском соборе 1049 г. С этих пор постановления соборов и папские декреты беспрестанно нападают на торговлю духовными местами, карая всякого клирика, уличенного в симонии, и наконец, при Григории VII и Урбане II, образуют полное законодательство по этому предмету. Реймсский собор ограничился постановлением, в силу которого всякий, кто продаст или купит рукоположение, лишается своего звания; но вскоре затем Руанский (1050), Тулузский (1056) и Турский (1060) соборы и Римский синод 1060 г. выработали более детальные правила, которые были утверждены Григорием VII на двух римских соборах 1074 и 1075 гг. и отчасти кодифицированы на соборе в Пьяченце 1095 г. По смыслу этих постановлений симонистом должен считаться всякий, кто добился рукоположения в духовный сан или приобрел бенефиций путем обещания денег или услуг, хотя бы оно было сделано с третьим лицом; всякий, кто на этих условиях пожаловал сан или достоинство; всякий, кто служил посредником (mediator) в таком деле; духовные лица подлежали низложению, светские — отлучению от церкви. В виде исключения, в тех случаях, когда продажа или покупка церковной должности была совершена третьим лицом и клирик воспользовался ею по незнанию, он мог сохранить свое звание.

Эти постановления позволили Григорию VII приступить к очищению епископства. Он взялся за дело с большой энергией. Во Франции[86] его легаты, и между ними особенно Гуго de Die, так усердно преследовали епископов-симонистов, что менее чем за 4 года были низложены большинство епископов Реймсской и Сансской провинции и множество епископов юга. Для этой надобности обычная процедура была упрощена и изменена; так, например, вопреки общим принципам, о случаях симонии мог доносить всякий, и, к несчастью, ложные доносы не были редкостью. Некоторые епископы жаловались на это, но легатов это не останавливало. Притом в деле реформы их поддерживало общественное мнение; народ не хотел иметь ни женатых священников, ни епископов-симонистов. Последним иногда оказывали помощь и покровительство императоры, короли и крупные феодальные сеньоры, но никогда они не встречали поддержки со стороны прихожан своей епархии, которые иногда сами брались приводить в исполнение приговоры о низложении (Реймс, 1080; Теруанн, 1082).

Епископские выборы. Борьба против симонии и шедшая параллельно с нею борьба против светских инвеститур заставили пап заняться епископскими выборами.

В этой области также стала необходима реформа, и она была произведена. До сих пор избрание духовенством и населением епископского города считалось единственной канонической формой замещения епископских кафедр. Но если такова была теория, то на практике дело обстояло совершенно иначе. Очень часто король, император или какой-нибудь крупный феодальный сеньор собственной властью назначал епископов в тех епархиях, которые входили в состав его владений, или же, хотя и допускал производство выборов, но искажал их в самом принципе, заранее указывая или исключая того или другого кандидата. Такой порядок вещей в связи с симонией и инвеститурой подготовлял порабощение церкви. Немногие епископы, сохранявшие еще чувство своей независимости и убежденные в ее необходимости, требовали, чтобы духовенству и народу была предоставлена свобода в выборе их пастырей, и настаивали на возвращении к канонической форме выборов. Пока сами папы утверждались в своем сане императором, эти требования были неосуществимы. Но с той минуты, когда папы освобождаются от этой зависимости, они стараются восстановить для епископства как канонические условия избираемости, так и выборную систему.

Урбан II сначала запрещает избирать в епископы духовных лиц, не получивших, по крайней мере, одной из высших степеней: священства, дьяконства или иеродьяконства (Беневентский собор, 1091 и Клермонский, 1095); даже избрание иеродьяконов подчинено известным ограничениям. Кроме того, теория промежутков и теория неправильностей исправлены и точнее определены. Производства pes saltum (скачком) воспрещены. Чтобы достигнуть высших степеней, надо прежде пройти низшие: иеродьяконство становится необходимой ступенью для достижения дьяконства и священства, а епископство становится тем, чем оно осталось и до нашего времени, — высшей ступенью духовной иерархии. Кроме того, от одного рукоположения до другого должен пройти известный период времени. С другой стороны, от духовного звания отстраняются — за исключением случаев специального разрешения, которое в принципе может быть дано только папой, — все те, которые не удовлетворяют известным условиям в смысле возраста, телесного сложения, образования, нравственных свойств и, наконец, происхождения. Чтобы успешнее бороться с браками духовных лиц, Григорий VII усиливает строгость законов, которыми определяется положение детей, рожденных от незаконного союза. Незаконнорожденные и дети священников не имеют доступа к духовным званиям, разве получают на то особое разрешение; но и в последнем случае они должны пройти предварительно через монастырь или капитул. Вопрос о пригодности избранного, предоставлявшийся прежде на усмотрение архиепископа, теперь в большинстве случаев решается папой либо лично, либо через легатов. Обычно папе предоставляется и выбор между двумя соискателями. Он присваивает себе до известной степени общий надзор над избранием епископов, притом гораздо более действительный, чем прежде. В какой мере и какими средствами была произведена эта реформа, мы увидим ниже. Теперь достаточно указать лишь на то, что в течение всего XII в. выборы производились, в общем, согласно каноническим правилам, хотя последние время от времени нарушались насильственным вмешательством светской власти.

Но в то самое время, когда избирательный принцип таким образом вновь одержал верх, в составе того собрания, на обязанности которого лежало избрание епископов, подготовлялось важное изменение. При Пасхалии II (1099–1118) старый состав его остался неизменным. В него входят все прежние избиратели: епископы, главным образом — данной провинции; аббаты — обычно тех аббатств, которые находятся в данной епархии; клирики, и на первом плане — архидьяконы, протоиереи, клирики соборной церкви; некоторые светские лица, именно — вассалы епископа, делегаты короля или высшего ленного владетеля страны; наконец и главным образом, каноники, составляющие кафедральный капитул. Эти последние созывают прочих избирателей, руководят выборами и первыми подают голоса; вследствие этого их влияние, несмотря на оппозицию монахов, а иногда и народа, оказывается преобладающим. В промежуток времени от Вормсского конкордата (1122) до Четвертого Латеранского собора (1215) это влияние становится исключительным: вследствие постепенного устранения остальных избирателей, избрание епископов незаметно переходит в руки каноников. Светский элемент исчез первым и без большого сопротивления. Труднее было изгнать монашеский элемент. В 1139 г. Иннокентий II объявил, что следует привлекать к consilium viros religiosos под страхом недействительности избрания. Но каноники, основываясь на ничтожном различии между consilium (простой совет, мнение) и electio (право выбора), заявили, что они одни имеют право голоса. Эта теория была направлена на то, чтобы устранить из избирательного собрания и остальных духовных лиц. Чтобы сохранить свое влияние, монахи, архидьяконы и даже сельские архиереи стараются войти в капитулы. В конце XII в. известные каноникальные пребенды очень часто предоставляются монахам или архиереям и, с другой стороны, звание великого архидьякона становится капитульским достоинством. Благодаря этой системе капитул оказывается состоящим почти из тех же элементов, что и старое избирательное собрание; теперь уже нетрудно было признать, что капитул является представителем этого собрания, и в конце концов заменить им последнее. В 1215 г. Четвертый Вселенский собор в Латеране (канон 24-й) признал за кафедральными капитулами исключительное право назначать епископов.

Таким образом, значение капитула увеличилось, и в XIII в. он иногда соперничает с епископом в управлении епархией.

Кафедральные капитулы и архидьяконы. Тем не менее епископство остается высшей ступенью церковной иерархии; с духовной точки зрения епископ под верховенством папы всегда остается главой своей епархии. Он является здесь одновременно и первосвященником, и законодателем, и администратором, и судьей. Как первосвященник, он пользуется правами, полученными им при посвящении и принадлежащими ему одному. Но в других отношениях авторитет епископов довольно тесно ограничен властью их капитулов и независимостью их главных помощников, архидьяконов. И те, и другие в XIII в. достигают высшей точки своего могущества.

В эту эпоху большинство капитулов давно отказались от совместной жизни, которая была им предписана реформой Хродеганда (760). Они разделили имущество капитула на пребенды, предоставляемые или каноникам, часто при условии дворянского происхождения, или другим духовным, капелланам или викариям, которые, не имея кресла на клиросе и голоса в капитуле, помогали каноникам, а иногда и замещали их в исполнении их обязанностей. Эти клирики, вместе с церковными старостами, судейскими чиновниками и другими «помощниками», составляли многочисленный персонал, находившийся в прямой зависимости от каноников и наполнявший монастырь собора. Капитул и его подчиненные стояли под властью должностных лиц, носивших в разных местах различные названия. Первым капитульским достоинством было в Германии звание прево, установленное на Ахенском соборе 816 г., во Франции — звание декана, который почти везде заменил прево. Затем следовали: кантор, занимавший второе место, далее — великий архидьякон, преподаватель богословия, учитель схоластики, исповедник и т. д. Организованный таким образом капитул составляет прежде всего совет епископа, с которым он делит законодательную власть. Есть несколько актов, которые епископ не может совершить без согласия капитула: например, отчуждение церковных имуществ, изменение штата бенефиций, введение новых праздников в литургию епархии. Относительно других более или менее важных актов он должен еще спрашивать мнение капитула, но не обязан ему следовать. После смерти епископа и во все время, пока кафедра остается свободной, капитул владеет епископской юрисдикцией и на этом основании управляет епархией либо сам, действуя in corpore, либо через посредство назначаемых им викариев. Однако там, где светский государь владеет правами регалии, капитул не наследует юрисдикции епископа над светскими имуществами, зависящими от епископской кафедры. Мало того, в XIII в. многие капитулы изъяты из юрисдикции епископа и подчинены непосредственно суду архиепископа или папы. В силу этого изъятия епископ лишается права контролировать дела капитула, знакомиться с тяжбами каноников и теряет всякую юрисдикцию над обителью кафедрального собора и всем, что от нее зависит. Здесь право суда принадлежит капитулу, который осуществляет его через специальных должностных лиц. В этом случае капитул пользовался почти полной независимостью. Это часто было причиной нескончаемых и бесплодных столкновений между епископом и канониками, пока Тридентский собор (XVI в.) не вернул епископам свободу деятельности, положив конец злоупотреблению изъятиями.

Другой причиной столкновения была независимость архидьяконов. Вначале при епископе был один только архидьякон, в обязанности которого входили управление низшими клириками, заведование церковными имуществами и помощь бедным. Позже на него была возложена обязанность наблюдать за состоянием епархии и сообщать епископу о происходящих в ней беспорядках; нередко он исполнял даже обязанности церковного судьи, но от имени епископа. При Каролингах его полномочия увеличиваются: он становится главным викарием епископа (post episcopum vicarius ejus in omnibus) и в конце концов превращает в свою личную юрисдикцию то право суда, которое он раньше осуществлял лишь в качестве уполномоченного. С другой стороны, епископ — может быть, с целью защитить себя от захватов своего помощника — начинает назначать нескольких архидьяконов и отводит им отдельные округа, которые к концу XI в. становятся главными подразделениями епархии[87] и называются архидьяконствами. Архидьякон, оставшийся при епископе и являющийся преемником прежнего единственного архидьякона, принимает титул великого архидьякона и играет в епархии главную роль после епископа (major post episcopum). В XII в. архидьяконы присваивают себе власть постановлять приговоры об отлучении и назначать духовных лиц в своем округе, снабжая их бенефициями, — все это без приказа епископа, с которым они соперничают тем успешнее, потому что их должность — пожизненная. Епископ назначает их, но не может их сместить. Стесняемые этой чрезмерной независимостью епископы вступают в борьбу с ними и стараются найти более покорных помощников. В конце XII в. некоторые из них заставляют помогать себе в управлении епархией и производстве суда главных викариев и официалов, которые, конечно, могут быть сменены. Эта мера становится в следующем веке общераспространенной и наносит чувствительный удар могуществу архидьяконов, против которого борются кроме того и соборы (особенно собор в Лавале 1242 г.). Однако могущество архидьяконов не исчезло сразу, и еще в XIII в. управление епархией делилось между епископом, соборным капитулом и архидьяконами.

Религиозные ордена в XI и XII вв. В то время как происходит реформа белого духовенства, черное духовенство умножается и усиливается. В то время — от Льва IX до Григория IX — замечается, особенно во Франции, небывалое развитие монашеской жизни. Средние века, как уже не раз было сказано, представляют собой эпоху контрастов: это эпоха насилий, грубостей и чувственности, вместе с тем это и эпоха страстных покаяний и долгих епитимий, эпоха умерщвления плоти и самобичеваний, один рассказ о которых может привести в трепет изнеженного человека наших дней. Свв. Бруно и Бернард, Гильдегарда и Елизавета Шёнауская, Франциск Ассизский и Доминик, Людовик Французский и Елизавета Венгерская — эти великие люди не единичны. Тысячи последователей, охваченных отвращением к миру и одушевленных стремлением к идеалу, подражают им и большей частью ищут убежища в монастырях. Старых монастырей становится недостаточно. Повсюду основываются новые, не считая религиозных братств и всякого рода ассоциаций, не считая и военных орденов этого оригинального учреждения, порожденного Крестовыми походами. Если ограничиться собственно монашескими учреждениями, то в занимающем нас периоде можно отметить два основных факта: 1) основание конгрегаций, которые подчиняют часто очень большое количество монастырей одному общему управлению и ставят их в зависимость от одного какого-нибудь монастыря, который считается главой ордена, тогда как раньше монастыри не зависели друг от друга; другими словами, место древних изолированных обителей занимают религиозные ордена; 2) появление в XIII в. нищенствующих орденов; эти новые ордена имели совершенно иное назначение, чем ордена, существовавшие до сих пор и руководившиеся уставом св. Бенедикта или так называемым Августинским уставом. Рассмотрим эти два явления.

Конгрегация есть новый институт, созданный Клюнийским аббатством: оно было основано в 910 г. и находилось в цветущем состоянии до середины XII в. В ту эпоху аббатство, управляемое Петром Преподобным (1122–1156), имело под своей юрисдикцией более 2 тысяч монастырей, рассеянных по различным странам; одни из них были основаны им самим, другие примкнули к ордену путем акта присоединения (affiliation). Эта акты присоединения, добровольные или вынужденные, были очень часты в XI в. — в эпоху, когда клюнийские монахи старались осуществить полную централизацию монашеского мира. Однако их попытка объединить монашество не могла иметь успеха, потому что они уже в XI в. утратили исключительное право на устройство конгрегаций. Возникли новые монашеские центры, которые начали основывать новые ордена с несколько видоизмененными уставами, в большинстве случаев, впрочем, скопированными с бенедиктинского. Первые такие конгрегации появились в Италии. Около 1018 г. св. Ромуальд из фамилии Онести в Равенне основал Камальдольский орден, соединив отшельников Камальдоли с общежительным братством Val de Castro; этот орден, утвержденный в 1072 г. Александром II, оказал папе деятельную поддержку в деле церковной реформы и был для Италии тем же, чем Клюни — для Франции. Вскоре затем возник Валломбрезский орден, происшедший из пустыни, основанной в 1038 г. в долине того же названия Жаном Гвальбертом, сеньором Пистойи; именно в Валломбрезе монахи начали разделяться на патеров и послушников, смотря по тому, были ли они духовными или светскими лицами; это разделение было позже принято и другими орденами, особенно цистерцианским. В Германии Гиршауский монастырь в Швабии, окончательно организованный в 1071 г. настоятелем Вильгельмом по образцу Клюнийского аббатства, также становится родоначальником особой конгрегации.

После этого движение возобновляется во Франции, которая затем некоторое время играет в этом отношении руководящую роль. Прежде всего, в 1076 г. тьерским виконтом Этьеном был основан близ Лиможа орден Grandmont; этот орден, предназначенный для созерцательной жизни, имел лишь второстепенное значение. Затем в 1086 г. возник Картезианский орден, самый строгий из всех; он был основан близ Гренобля, в дикой местности, реймсским каноником Бруно, уроженцем Кельна, которого шокировала и побудила покинуть мир развратная жизнь его епископа. Статуты ордена были составлены около 1130 г. пятым картезианским приором Гигом Преподобным. Почти безусловное молчание, постоянное воздержание от мяса, разделение времени между молитвой и трудом — таковы главные пункты устава. Несмотря на строгость последнего, орден быстро развился и привлек в свои ряды даже женщин. Через 10 лет после возникновения ордена св. Бруно бретонский священник Роберт Арбриссель, всю жизнь проповедовавший покаяние, основал орден Фонтевро на границе между Анжу и Пуату (1099). Это был двойной орден, состоявший как из мужчин, так и из женщин; и те, и другие были странным образом подчинены юрисдикции аббатисы Фонтевро, высшего лица в ордене. Конгрегация насчитывала во Франции до 60 обителей; за пределы страны она не перешла и в конце концов впала в глубокую испорченность. Более блестящую роль сыграл Цистерцианский орден (близ Дижона), основанный в 1098 г. Робертом де Молэм. Основание этого ордена было вызвано желанием восстановить бенедиктинский устав, строгое исполнение которого и предписал сначала Роберт. Но его преемник аббат Альберик ввел в устав различные изменения, которые были утверждены в 1119 г. папой Каликстом II и благодаря которым цистерцианский орден должен считаться отличным от Клюнийского. Своей славой и развитием цистерцианский орден обязан главным образом св. Бернарду. В те годы, следовавшие за вступлением св. Бернарда в Сито (1113), были основаны новые монастыри в Лафертэ, Понтиньи, Клерво (в Лангрской епархии) и т. д. Св. Бернард сам сделался аббатом в Клерво[88], где и умер в 1153 г. Благодаря ему влияние, которое до тех пор имели на религиозные дела клюнийские монахи, перешло к монахам Сито. К концу XIII в. Цистерцианский орден насчитывал, по самому умеренному вычислению, около 700 мужских аббатств и еще более женских.

В то время как бенедектинский устав приобрел новую силу благодаря основанию этих разнообразных конгрегаций, каноники, как мы уже сказали, почти повсюду отказались от совместной жизни. В XII в. произошла реакция, породившая новые сообщества каноников с более строгим уставом, мало отличавшимся от монашеского. Этот устав был заимствован из сочинений св. Августина, поэтому такие каноники и назывались монашествующими канониками св. Августина. Большинство этих новых монашеских капитулов распадалось на известное количество конгрегаций, из которых важнейшей была конгрегация Норбертинская, или Премонтранская, учрежденная в 1120 г. кельнским каноником Норбертом в болотистой Премонтранской долине в Ланской епархии. Премонтранский орден быстро распространился в Германии, после того как св. Норберт был избран в магдебургские архиепископы (1126). Из других известных монашеских орденов, основанных в эту эпоху, следует отметить орден Св. Виктора, учрежденный в Париже в 1113 г. Гильомом Шампо.

К концу XII в. были учреждены и некоторые другие менее важные ордена (братья-священнослужители, 1189; тринитарии, 1198; госпитальеры Св. Духа, 1198; бегины и бегарды и т. д.). Движение не прекращалось и грозило извратиться. Разнообразие уставов и соперничество конгрегаций подрывали дисциплину, и в некоторых монастырях уже начинала обнаруживаться распущенность. Четвертый Латеранский собор[89] (1215) ввиду такого положения дел предписал каждой конгрегации созывать ежегодно генеральный капитул и воспретил основывать новые ордена (канон 24-й); выбор между теми, которые существовали, оставался свободным. Но это запрещение, возобновленное на Лионском соборе 1245 г., имело лишь тот результат, что положило конец распространению бенедиктинского устава. Оно не помешало возникновению новых уставов и конгрегаций, наполненных иным духом, смотревших на монашескую жизнь не столько как на цель, сколько как на средство. Мы имеем в виду великую реформу монашества, выразившуюся в появлении нищенствующих орденов.

Нищенствующие ордена (XIII в.). Первыми нищенствующими орденами, послужившими образцом для прочих, были ордена Францисканский и Доминиканский[90]. Эти два ордена были основаны почти одновременно, и если бы св. Франциск пожелал, они составили бы одно целое. Своим возникновением они обязаны преимущественно двум причинам. С одной стороны, паства нуждалась в руководителях, действительно наполненных духом Евангелия. Между тем в начале XIII в. белое духовенство, обогатившись более, чем это было полезно, все еще, несмотря на реформу, было более занято светскими интересами, нежели духовными делами. Черное духовенство, сосредоточенное в монастырях, которые всегда находились вне городов, в очень отдаленных местностях, было слишком изолировано от светского общества и, кроме того, также утратило чистоту нравов вследствие роста своих богатств. Таким образом, ни белое духовенство, ни монашество не могли доставлять народу необходимых руководителей. Для этого нужны были люди, которые относились бы с полным презрением к мирским благам, вели бы строгий образ жизни в кругу своих братьев и без устали проповедовали бы покаяние и самоотречение как словом, так и личным примером. Это была главная идея, вдохновившая св. Франциска. С другой стороны, католическая вера была поколеблена опасными ересями, которые вкрадывались в умы, придавая себе вид высшей формы христианства, и которые грозили исказить чистоту догмата. Между тем светскому духовенству в ту эпоху, когда только начинали образовываться университеты, часто недоставало образования, необходимого для борьбы с еретиками. Что касается монашеского духовенства, то если оно и не было лишено образования, но его отдаленность от городов и склонность заниматься более богослужением, чем богословием, позволяли ему действовать лишь в исключительных случаях. Для борьбы с опасностью нужны были люди, которые в силу своего звания были бы обязаны изучать и проповедовать догму. Это была главная идея, вдохновившая св. Доминика. Но если эти два новых ордена несколько отличались друг от друга по своим задачам, так как один стремился более исправить нравы, другой — веру, то в общем они преследовали одну и ту же цель: преобразовать светское общество. Они употребляли для этого одни и те же средства: отречение от мирских благ, чтобы быть более независимыми от условий своего времени; жизнь в городе, чтобы быть в более тесных отношениях с паствой; постоянная проповедь, чтобы распространять религиозное образование; наконец — основание третьего ордена, чтобы в среде самого светского общества приобрести помощников, пропитанных их духом.

В 1209 г. Джованни, прозванный за свою склонность к употреблению французского языка Франциском, приступил к осуществлению этого плана. Родившись в 1182 г., сын богатого купца в Ассизи (в Италии) Петра Бернардоне, Франциск Ассизский предназначался сначала к торговой деятельности и до 23-летнего возраста вел довольно рассеянный образ жизни. Затем, внезапно отрекшись от мира и прогнанный отцом, он стал странствовать по Востоку и Западу, питаясь подаянием, всюду проповедуя покаяние и встречая то почет, то насмешки. Когда к нему примкнули несколько человек, увлеченных его пламенной речью, он начертал устав, основанный на послушании, целомудрии и полной бедности (1209); таково было скромное происхождение ордена миноритов. В 1212 г. Франциск своим примером и советами склонил свою соотечественницу Клару Ассизскую к пострижению; Клара вскоре собрала вокруг себя несколько благочестивых женщин, которые и составили ядро ордена Бедных Кларисс. В течение нескольких лет число последователей св. Франциска и последовательниц св. Клары настолько увеличилось, что образовались два францисканских ордена — мужской и женский, и св. Франциск был вынужден составить для них более подробные правила. Устав ордена миноритов был утвержден в 1223 г. папой Гонорием III, который даровал этому ордену, как раньше — доминиканцам, право повсеместно проповедовать и исповедовать; устав Кларисс, составленный в 1224 г., был утвержден в 1251 г. Иннокентием IV. Кроме того, в 1221 г. св. Франциск, видя стремление масс вступать под его руководство и боясь, как он говорил, лишить провинции населения, открыв им свои монастыри, прибавил к двум учрежденным ранее орденам так называемый третий орден (ordo tertius de poenitentia), предназначенный для светских лиц, которые пожелали бы, не покидая мира и своих обычных занятий, вести более чистый образ жизни и найти некоторым образом монастырь в своем собственном доме. Вскоре после того, как организация этих трех орденов была закончена, 4 октября 1226 г., Франциск Ассизский скончался, простершись на помосте церкви Порциункула, своего любимого местопребывания, вблизи Ассизи. Спустя два года Григорий IX причислил его к лику святых.

При совершенно иных обстоятельствах возник орден доминиканцев. Доминик Гузманн, родившийся в 1170 г. в Калагорре, в епархии Осмы в Испании, с детства обнаруживал большое усердие в молитве и стремление к подвижнической жизни, которые должны были привести его к духовному сану. Пробыв 4 года в Валенсийском университете, он был рукоположен в священники епископом Осмы Диего и сделался каноником-иноком этого города. Прибыв в 1206 г. вместе со своим епископом во Францию, он был охвачен грустью при виде успехов альбигойской ереси в Лангедоке и решил с этого времени посвятить свою жизнь обращению еретиков. Десять лет оставался он в Южной Франции, почти один и без большого успеха борясь с ересью; но его мирный Крестовый поход составлял утешительный контраст с кровавым Крестовым походом, который в то же время предприняли рыцари Северной Франции. В 1215 г. после долгих размышлений он отправился в Рим и представил Иннокентию III свой проект основания общества проповедников, которые, подчиняясь монашескому уставу, исполняли бы те же обязанности, что и белое духовенство. Иннокентий III утвердил проект и подчинил новый орден уставу св. Августина. В следующем году Гонорий III даровал Доминику и его последователям название Братьев проповедников и право повсеместной проповеди и исповеди. Около этого времени состоялось знаменитое свидание Доминика с Франциском Ассизским, на котором первый предложил слить оба их ордена в один. Св. Франциск предпочел оставить их разделенными, но св. Доминик не отказался от своего плана. На первом генеральном капитуле, который он собрал в Болонье в 1220 г., он отказался от августинского устава и принял францисканский устав в его главных чертах. Он умер в следующем году (6 августа 1221 г.), оставив второй нищенствующий орден вполне организованным и при нем такой же женский орден и третий орден для мирян. Но в окончательной форме доминиканский устав был составлен лишь в 1238 г. третьим генералом ордена, св. Раймондом Пеннафортским.

К этому времени первые два нищенствующих ордена достигли уже большого распространения. С нескрываемым сочувствием встреченные массой, которая чувствовала в них большую близость к себе, чем в бенедиктинских орденах, и лучше сознавала их благодетельное влияние, они распространились по всей Европе. В 1264 г. генералу францисканцев были подчинены 8 тысяч монастырей и 200 тысяч монахов. Генерал Доминиканского ордена также начальствовал над настоящей армией, всегда готовой принять миссию хотя бы в самые отдаленные страны; в 1280 г. существовал монастырь Братьев проповедников в Гренландии. Этот изумительный успех нищенствующих орденов, вначале поощряемый папством, скоро отодвинул на второй план старые монашеские ордена и не замедлил вызвать столкновение со светским духовенством и университетами. С одной стороны — светское духовенство было в высшей степени недовольно теми обширными привилегиями, которые получили минориты и проповедники, и иногда — как, например, Гильом де Сент-Амур в 1255 г., — горько жаловалось на незаконное отправление ими церковной службы в приходах. С другой стороны — францисканцы и доминиканцы, считая преподавание частной формой проповеди, заявили притязание на право преподавать в университетах и начали против них памятную борьбу, которая окончилась в пользу монахов. Поддерживаемые общественным мнением и громадной известностью некоторых из своих членов, как, например, доминиканца Фомы Аквинского и францисканца Бонавентуры (оба умерли в 1274 г.), они в конце концов сосредоточили в своих руках почти все отрасли народного просвещения.

Но этот необыкновенный расцвет не мог быть продолжительным. В конце XIII в. доминиканцы и францисканцы, забыв о дружбе, соединявшей их основателей, вступают в борьбу друг с другом; мало того, в среде самих францисканцев возникают раздоры. Еще при жизни св. Франциска среди его последователей можно было различать два направления: риторическое, представителем которого был сам св. Франциск, и более умеренное, во главе которого стоял Илья Кортонский, его викарий и первый преемник. Эти два направления с течением времени породили две враждебные партии, которые Бонавентуре удалось примирить во время его настоятельства, но после его смерти антагонизм между ними возобновился. В 1279 г. папа Николай III сделал бесплодную попытку вмешаться в эти раздоры, издав буллу «Exiit qui seminat», благоприятную для конвентуалов, то есть для умеренных. Тогда ригористическая партия, носившая название спиритуалов, возмутилась против Св. престола и, казалось, была близка к отпадению от церкви. Целестин V немедленно отделил ее от Францисканского ордена и соединил с только что основанным им орденом Целестинских отшельников; но его преемник Бонифаций VIII, наоборот, неустанно преследовал ее и принудил распуститься (1302).

Богослужение и таинства. Реформа белого духовенства и развитие монашеских орденов свидетельствуют о том сильном религиозном движении, которое охватило в то время весь христианский мир. Светское общество также чувствовало на себе его влияние. Внешняя сторона богослужения, центром которого всегда было таинство евхаристии, становится более блестящей, более мистической и более возвышенной. Вместе с тем стараются еще более возвысить значение св. причастия, предупредить его профанацию и точнее определить его природу. Так, в конце XI в., ввиду ереси Беренгария, вошло в обычай воздымать во время обедни освященную гостию, чтобы паства преклонилась перед ней; вследствие чуда в Больсене (1264) папа Урбан IV распространяет на всю церковь праздник св. причастия, установленный в Люттихе еще в 1246 г. епископом Робертом; несколько позднее Григорий X повелевает во время обедни стоять на коленях от освящения до причащения и преклонять колена на улице при встрече со Св. Дарами. С другой стороны, чтобы избежать пролития крови Христовой, в XII в. перестают давать мирянам причастие под обоими видами. Равным образом его перестают давать младенцам тотчас после крещения и допускают лишь по достижении ими разумного возраста. Наконец, богословы (Иннокентий III) пишут специальные трактаты об евхаристии, и Четвертый Латеранский собор (1215 г.) создает слово «пресуществление» для обозначения претворения веществ, употребляемых при евхаристии, в тело и кровь Христовы. Но по странным обстоятельствам, — которые впрочем, не единичны в истории, — по мере того как развивается общественное богослужение, частный культ сокращается и становится до известной степени менее интимным. Масса народа давно оставила привычку часто причащаться; даже благочестивые люди следуют этому примеру и причащаются лишь в главные праздники. Четвертый Латеранский собор был вынужден предписать всем христианам причащение на Пасху (канон 21-й).

Формы покаяния также сделались менее строгими. Публичные покаяния мало-помалу вышли из употребления: в XIII в. им подвергали лишь мирян, виновных в насилии над личностью епископов. Это было следствием злоупотребления выкупом покаяния и индульгенциями: упадок увеличивался по мере того, как умножались эти средства уклонения от старинных строгостей. Тогда церковь направляет свои усилия к тому, чтобы сохранить строгость частного покаяния; Четвертый Латеранский собор постановляет, наряду с пасхальным причащением, ежегодную исповедь и предписывает епископам рассылать по всей епархии исповедников для разрешения тяжких грехов, которые могут быть отпущены только самим епископом (cas reserves). Эти распоряжения Латеранского собора свидетельствуют о том, что дух покаяния в начале XIII в. значительно ослабел. Чтобы воскресить его в массах, понадобилась проповедь Франциска Ассизского и нищенствующих орденов. Их призыв вызвал реакцию: на минуту возрождаются добровольные публичные покаяния. Так, в 1261 г. город Перуджа был весь охвачен внезапным порывом аскетизма: богатые и бедные, старые и молодые, рыцари и крестьяне ходили по улицам, обнаженные до пояса, покрыв голову платком, с хоругвью или зажженным факелом в одной руке, а другой они бичевали себя кнутом, иногда даже до крови. Некоторое время спустя флагелланты появились и в Страсбурге.

Наконец, следует указать на широкое распространение проповеди в XIII в., вызванное также влиянием нищенствующих орденов. Проповедь, произносимая с этих пор на простонародном языке и часто под открытым небом, сопровождает все акты общественной и частной жизни. В одной Франции насчитывается в течение XIII в. 260 проповедников, имена или произведения которых нам известны. В Германии францисканцы Давид Аугсбургский и Бертольд Регенсбургский (умерли в 1271 г. и 1272 г.) собирали вокруг себя тысячи слушателей. Так как ни судебное, ни политическое красноречие в ту эпоху еще не существовали, то все искусство слова сосредоточилось в религиозной проповеди.

Суд официалов; его происхождение и устройство. В течение Средних веков церковь отправляла двоякого рода юрисдикцию — духовную и светскую, которые отнюдь не следует смешивать. Духовная юрисдикция, ведающая лишь чисто религиозными вопросами, — прерогатива церкви и ничья другая: est a clavibus, как говорят канонисты. Светский суд, наоборот, не подлежит ведению церкви, а только светской власти, которая может передавать его церкви в большей или меньшей степени: non est а clavibus, est a gladio. В царствование Константина и в силу изданных им эдиктов епископы начинают принимать участие в государственном судопроизводстве; можно сказать, что ко времени смерти Константина светская юрисдикция церкви уже существовала в зародыше. Она появилась на Востоке при Юстиниане, в Испании — при вестготских католических королях, в Галлии и Германии — при франкских князьях, распространилась как на гражданские, так и на уголовные дела и в конце XII в. достигла высшей точки своего развития. Правом светского суда владели уже не только епископы, как вначале, но и другие должностные лица или учреждения церкви: архидьяконы, архиереи, капитулы, аббаты монастырей. Но если формально между обеими юрисдикциями существовало коренное различие, то на практике оно было ничтожно, потому что духовные лица, облеченные правом обеих юрисдикций, поручали отправление их одним и тем же поверенным, которые таким образом оказывались уполномоченными как для духовных, так и для светских дел[91]. Наиболее обширна была компетенция епископа, поэтому нам главным образом и придется ознакомиться с епископальной юрисдикцией. Разберем прежде всего, какова была ее организация, затем рассмотрим круг ее действий.

Вначале епископ лично отправлял свой суд, компетенция которого была тогда ограничена; но когда его юрисдикция увеличилась и число подсудных ему дел возросло, он заставлял архидьякона помогать себе, а часто — и замещать себя. Когда же последний приобрел самостоятельное право суда и вступил в борьбу с епископом, о которой речь была выше, тогда епископ должен был обратиться к более сговорчивым помощникам — к главным викариям и официалам. Главные викарии помогали ему, особенно в управлении епархией. Напротив, официалы сделались в конце XII в. его специальными поверенными для производства суда от его имени[92]. В Бретани эти официалы назывались allocati, или alloues — слово весьма точное, так как официал действительно был только заместителем. Он не был, подобно архидьякону, несменяем и не обладал самостоятельной властью. Епископ назначал и сменял его по своему произволу, определял его полномочия и мог всегда, если хотел, сам вершить суд вместо него. Когда епископ умирал, отказывался от своего сана или был низложен, полномочия официала прекращались ipso facto, на основании известного правила: Resoluto jure dantis, resolvitur jus accipientis. Сначала епископы имели лишь по одному официалу, которому они передавали все свои судебные права. Впоследствии они часто назначали разъездных официалов (officiales currentes), компетенция которых ограничивалась известной частьей епархии или определенными случаями. Только официал, живший в епископском городе (officialis principalis) и бывший преемником прежнего единственного официала, сохранил общее полномочие, простиравшееся на всю епархию и на все роды дел.

Официал творил суд единолично, но заседал не один: при нем находились его помощник (vices gerens) и асессоры, имевшие совещательный голос. Кроме того, ему помогали в исполнении его обязанностей хранитель епископской печати (sigillator), приемщик актов (receptor actorum) и письмоводитель, обязанный вести список дел (registrator). Весь этот персонал составлял то, что называли тогда церковным судом, или curiae christianitatis, а позже — судом официала. Для составления от имени сторон необходимых для процесса документов при ведомстве официала состояли еще прокуроры, адвокаты и нотариусы, не считая различных чиновников с исполнительной властью и некоторых низших помощников. В XIII в. суд официалов снабжен уже всеми этими органами; недостает еще только фискала, который в следущем веке будет играть при церковном суде ту же роль, какую в светском — государственный прокурор.

Компетенция суда епископского официала. Какова же была компетенция этих судов, с устройством которых мы сейчас ознакомились? Эта компетенция, окончательно определившаяся в XIII в., была двоякого рода: она охватывала известный круг лиц и определенную категорию дел. Другими словами, консисторский суд действовал либо ratione personae, либо ratione materiae.

Первоначально известные лица пользовались преимуществом быть судимыми только судом церкви во всех гражданских и уголовных делах, за исключением тяжб, возникавших на почве феодальных отношений; в последнем случае право судьи-сеньора судить ratione materiae одерживало верх над правом консисторского суда судить ratione personae. Привилегией церковного суда пользовались прежде всего духовные лица, если жили сообразно со своим званием (clericaliter), а те из них, которые были женаты, — если не провинились ни в двоеженстве, ни в барышничестве, ни в лихоимстве. Кроме того, привилегией церковного суда пользовался всякий, кто носил тонзуру, поэтому многие миряне заставляли цирюльников выстригать им гуменце в надежде, что их дела будут переданы в церковный суд, где судопроизводство было более разумно, судьи более сведущи, наказания мягче и право полнее. Судя по двум письмам Филиппа Красивого, написанным около 1288 г., в одном лишь французском королевстве было от 10 до 20 тысяч купцов, поступавших таким образом, — большей частью итальянцев. Далее, консисторскому суду были подсудны вдовы, сироты, крестоносцы и ученики университетов, но эти лица могли обращаться и к суду светских трибуналов, что было запрещено духовным лицам. Для этой группы лиц право церковного суда было действительной привилегией, которая лишь предлагалась им, тогда как для клириков она носила характер обязанности.

Ratione materiae консисторский суд ведал тремя типами дел: во-первых, все духовные дела, то есть дела, касающиеся веры, таинств, обетов, церковного благочиния; во-вторых, известные гражданские дела, именно дела, касавшиеся брака (помолвка, прекращение брачного сожительства, прелюбодеяние, законность детей), церковной собственности (бенефиции, подаяния, десятина), завещания, которое до XIV в. вообще было более религиозным, чем гражданским актом, наконец договоров, скрепленных клятвой, что давало возможность мирянам заранее подводить свои контракты под юрисдикцию церкви; в-третьих, известные уголовные дела, именно преступления против веры (святотатство, богохульство, чародейство), преступления, совершенные в священных местах, и, наконец, нарушение различных запрещений, наложенных церковью, как, например, запрещения отдавать деньги под проценты, или различных установлений, находившихся под ее специальным покровительством, как, например, Божьего мира и Божьего перемирия. Многие из этих преступлений преследовались также и светским судом и поэтому назывались смешанными, или привилегированными, преступлениями. Виновный в таком преступлении мог подвергнуться и каноническому, и светскому наказанию.

Канонические наказания, утверждавшиеся светской властью, состояли преимущественно в более или менее продолжительных епитимиях, в обязательстве совершить паломничество intra fines или extra fines regni, например в Иерусалим; в заточении, применяемом особенно к еретикам; в штрафах, употреблявшихся на благочестивые дела, наконец, во временном или полном отлучении от церкви, которое в XIII в. употреблялось очень часто и применялось к целым категориям преступлений, не считая тех случаев, когда оно налагалось незаконно по политическим мотивам или за ничтожные проступки. Но церковь всегда отказывалась допускать смертную казнь и жестокие увечья, на которые тогда было так щедро светское право; этот принцип каноническое право формулировало в следующим образом: Ecclesia abhorret a sanguine. Оно воспрещало также применение пытки, употреблявшейся для того, чтобы исторгнуть у осужденных признание. Один только исключительный трибунал — инквизиция, происхождение которого будет изложено далее, допускал в известных пределах это «средство доказательства», возродившееся под влиянием римского права и получившее широкое развитие в светском судопроизводстве. Иногда каноническое наказание казалось недостаточным. Тогда суд официала, произнеся свой приговор, передавал виновного (предварительно лишив его сана, если это было духовное лицо) светскому судье, который налагал на него наказание по общему праву. «В этом случае, — говорит Бомануар[93], — светское правосудие должно помогать святой церкви; ибо когда кто-нибудь по усмотрению св. церкви осужден как еретик, то святая церковь должна передать его светскому правосудию, и светское правосудие должно его сжечь, потому что духовное правосудие никого не должно предавать смерти».

Столкновения между церковной и светской юрисдикцией. Церковный и светский суд, которые в известных случаях могли быть призываемы к рассмотрению одних и тех же дел и которые должны были взаимно помогать друг другу, находились до середины XII в. в довольно хороших отношениях. Но с этого времени короли и бароны находят, что компетенция церковных судов слишком обширна, что налагаемые ими отлучения слишком часты, что светские лица слишком охотно вверяют им свои дела, уклоняясь таким образом от светского правосудия; и вот они начинают борьбу против церковного суда, то тайную, то явную, которая продолжается в течение всего XIII в., приводит то к торжеству, то к поражению церковного суда и кончается в следующих веках его стремительным упадком.

Первое крупное столкновение произошло в Англии во время тиранического правления Генриха II Плантагенета (1154–1189). Оно было ознаменовано собором в Вестминстере, изданием «Кларендонских постановлений», убийством кентерберийского архиепископа Фомы Бекета и, наконец, подчинением и публичным покаянием Генриха II1.

В Германии борьба против церковной юрисдикции была лишь эпизодом в противостоянии папства и империи. Наоборот, во Франции — от Филиппа Августа до Филиппа Красивого — она ограничивалась исключительно областью судопроизводства. В течение всего XIII в. мы видим коалиции баронов, направленные специально против консисторских судов. В 1204 г. коалиция сеньоров жаловалась королю, что церковные суды привлекают к себе феодальные процессы и таким образом отнимают у них всякую юрисдикцию в их феодах (propter hanc occasionem perdebant domini justitiam feodorum suorum). Ввиду этих жалоб Филипп Август запретил судам официалов вести тяжбы, относившиеся к феодам и цензивам, препятствовать задержанию светскими судьями духовных лиц, которые осуждены самим церковным судом и предварительно низложены, и отлучать от церкви тех, кто продает съестные припасы в воскресенье или ведет торговые сношения с евреями. В 1210 г. новый указ признал за светскими судьями право арестовывать духовных лиц, захваченных на месте преступления, с тем чтобы немедленно передавать их официалу. Наконец, так как возбуждение не прекращалось, то Филипп Август в 1214 г. установил еще — «в интересах мира между королевством и папой и до следующего собора» — привилегии для крестоносцев в отношении суда. Латеранский собор 1215 г. несколько ограничил применение интердиктов (канон 47-й) и по некоторым пунктам точно определил компетенцию консисторского суда.

Но эта компетенция не была уменьшена, и светские лица упорно продолжали предпочитать церковный суд сеньориальному. В 1225 г. сеньоры, собравшись в Мелене, подали королю Людовику VIII новую жалобу об узурпации духовных лиц. На этот раз речь шла не о феодальных процессах, а о гражданских тяжбах светских лиц. Так как король не принял никакого решения, то наиболее могущественные сеньоры Запада — Гуго Лузиньян, Пьер де Дре, граф Бретанский, Амори де Кран, сенешаль Анжуйский, Савари де Молеон и многие другие — составили новый заговор и возобновили свои жалобы. Кроме того, Пьер де Дре, вложивший в это дело столько страсти и ожесточения, что приобрел название Пьере Ненавистник Попов (Pierre Mauclerc), собрал в Редоне сеньоров Бретани и заставил их поклясться, что они более не будут обращать внимания на интердикты и употребят все усилия, чтобы изъять из ведения церковных судов процессы, касающиеся десятин, наследств по завещаниям, лихоимства и договоров, скрепляемых клятвой. Когда бретонские прелаты отлучили Пьера Моклерка, то он изгнал епископов из Ренна, Трегьера и Сен-Бриека. Гонорий III, и особенно ученый канонист Григорий IX, конечно, не могли не осудить этих притязаний. Буллы, которыми осуждались последние, встретили, разумеется, большое сочувствие со стороны людей, подсудных сеньорам, но в среде феодалов они вызвали энергичный протест, который был сформулирован на собрании в Сен-Дени в 1235 г. и которому, по-видимому, до известной степени сочувствовал Людовик Святой; по крайней мере, его упрекает в этом Григорий IX в письме, написанном тотчас после съезда в Сен-Дени. Изменило ли это письмо намерения короля, убедив его в необходимости конкордатов, то есть взаимно-обязующих договоров для урегулирования спорных вопросов между обеими властями? Эго неизвестно; как бы то ни было, в течение ближайших 10 лет конфликт не возобновлялся. Его возобновил германский император Фридрих II в 1245 г., в разгар своей борьбы с папой Иннокентием IV, которого он принудил покинуть Рим и бежать в Лион. Повсюду отыскивая противников папства, он ловко воспользовался враждой французских баронов против церковного суда; он обратился к ним в 1245 и 1246 гг. с несколькими письмами, в которых просил поддержки, изображая себя поборником светской власти против церковного судопроизводства. Его воззвания в конце концов увенчались успехом. В конце 1246 г. высшие французские сеньоры образуют новую лигу, которая требует ограничения церковной юрисдикции по отношению к светским лицам только процессами о браках, лихоимстве и ереси. Протокол конфедерации воспроизводит дух и даже выражения писем Фридриха II. Своими представителями, уполномоченными осуществлять их требования, французские бароны избрали четырех крупных сеньоров: Гуго IV, герцога Бургундского, Пьера Моклерка, Гуго X Лузиньяна, графа Ангулемского, и графа Сен-Поля, Гуго Шатильонского, ближайшего союзника германского императора. Одновременно Фридрих II побудил и английских сеньоров принять аналогичное решение. Папа не замедлил с ответом. 4 января 1247 г. Иннокентий IV отлучил от церкви участников конфедерации, а также всех тех, кто каким бы то ни было образом будет противодействовать применению церковной юрисдикции в делах, подлежащих ее ведению по праву или обычаю (de jure vel consuetudine approbate). Людовик Святой и его братья не принимали никакого участия в этом последнем заговоре феодалов, несмотря на то, что в 1246 и 1247 гг. между королем и Иннокентием IV несколько раз возникали разногласия. Но Людовик Святой обладал уравновешенным и вместе с тем осторожным поведением; он знал, что мягкостью можно достигнуть большего, чем насилием, и «благодаря его ловкости, соединенной с умеренностью духовенства и склонностью папы к примирению» ему удалось, говорил Матвей Парижский, потушить заговор, возбужденный Фридрихом II.

После кризиса 1247 г. борьба продолжалась уже не повсеместно, а лишь, в некоторых областях. Так, она продолжалась еще в Шампани и Парижской епархии в 1252 г. В 1254 г. произошел как бы рецидив, вызвавший со стороны папы новые отлучения. Бароны отвечали на них захватом церковных доходов, заключением в тюрьму низших служителей консисторских судов и даже признанием безнаказанности преступлений, направленных против духовных лиц. Последние, со своей стороны, составили конфедерацию против баронов, и тогда, во избежание возможной анархии, вмешался Людовик Святой. В 1258 г. он ведет переговоры с Александром IV, в 1268-м — с Климентом IV и заключает с ними настоящие конкордаты, которые на время восстанавливают мир. Филипп Смелый следовал политике своего отца, и в его царствование столкновения были редки. Таким образом, к концу XIII в. французскому королю удалось установить известное равновесие между притязаниями духовенства и требованиями баронов. Теперь он сам становится на место сеньоров и продолжает борьбу против духовной власти; на этот раз борьба выходит за пределы спора о юрисдикции и при Филиппе Красивом простирается уже на вопрос о взаимном отношении обеих властей.

Каноническое право; составление «Corpus juris canonici». Во всех делах, подведомственных его юрисдикции, церковный суд руководился каноническим правом, которое было очень развито уже в XI в., а в XII благодаря деятельности нескольких выдающихся канонистов, как, например, Петра Ломбарда и Грациана, достигло наибольшего развития и при Григории IX было официально кодифицировано. Тогда главными источниками канонического права были обычай, который церковь принимала в том случае, если он был разумен (rationabilis) и согласовался с общими принципами права; каноны соборов, особенно вселенских, которые созываются теперь чаще прежнего[94], наконец, декреталии пап в неисчислимом количестве. Обычай составлял неписаное каноническое право, которое имело лишь второстепенное значение. Декреты соборов и пап составляли писаное каноническое право, которое и комментировали или кодифицировали канонисты. Кодификация соборных канонов и папских декреталий началась рано и породила уже множество сборников. Сборник Дионисия Младшего — V в.; «Collectio Hispana», приписываемая Исидору Севильскому, — VII в.; «Codex Hadrianus», конца VIII в., составленный папой Адрианом для Карла Великого (774); Лже-Исидоровы декреталии середины IX в.; сборник Регино, аббата Прюмского — X в.; «Decretum» Бурхарда, епископа Вормсского — XI в.; «Panormia» Ива Шартрского — все эти сборники (мы назвали лишь главнейшие) распространились повсюду и еще в начале XII в. пользовались большой известностью.

Однако вскоре они были вытеснены новой компиляцией — «Decretum Gratiani». Она была составлена между 1140 и 1150 гг. камальдольским монахом из Болоньи Грацианом1, который задался целью прежде всего сделать критическую работу. Действительно, Грациан не ограничился сведением канонов и декреталий в одну книгу. Он попытался привести их в порядок, расположить в более или менее систематической последовательности, сгруппировать их таким образом, чтобы они по каждому вопросу представляли цельное учение, и, наконец, сгладить противоречия между ними. Он и дал своему труду выразительный заголовок — «Concordantia discordantium canonum», но обычай рано заменил это название более коротким «Decretum», которое носили уже и многие другие компиляции подобного рода. Декрет Грациана имел успех. Он тотчас же был положен в основу преподавания канонического права на факультетах, прозванных факультетами декрета (Facultes de Decret). Затем целый легион канонистов, декретистов, писали к нему глоссы, комментировали и конспектировали его. Наконец он вошел в состав официального свода канонического права, «Corpus juris canonici», как его первая часть.

В течение 40 лет ни один новый сборник не оспаривал у «Декрета» Грациана того авторитета, которым он пользовался. Но ввиду беспрерывного накопления новых канонов и декреталий «Декрет» Грациана все же отстал от движения законодательства. С 1190 по 1226 г. возникли один за другим пять сборников, из которых два носили официальный характер, будучи составлены по приказанию Иннокентия III и Гонория III. Эти пять компиляций, являющиеся продолжением одна другой, заключают в себе все декреталии, от Александра III до Гонория III (с 1159 по 1226 г.), и представляют ту особенность, что все они составлены по одному и тому же плану, который, был придуман в 1190 г. Бернардом из Павии и выражен им в одном латинском стихе: «Judex, judicium, clerus, connubia, crimen». Ко времени вступления на папский престол Григория IX эти пять компиляций изучались в университетах наряду с «Декретом» Грациана и другими текстами, подлинность которых не была вполне удостоверена. Вследствие этого в преподавании и судопроизводстве господствовал известный беспорядок. Чтобы устранить его, Григорий IX в 1230 г. решил издать официальный и единый кодекс декреталий. Этот труд он возложил на своего духовника Раймонда Пеннафортского, старого профессора права в Болонье, поручив ему в случае надобности изменять текст декреталий. Раймонд Пеннафортский не тронул грациановского «Декрета», но соединил все пять компиляций, прибавил к ним около двухсот новых декреталий, большей частью изданных Григорием IX, и составил таким образом сборник почти в полторы тысячи документов, расположенных одновременно и в систематическом, и в хронологическом порядке, согласно старому плану Бернарда Павийского. Этот сборник был одобрен Григорием IX, который в 1234 г. послал его в Болонский и Парижский университеты с приказанием руководиться in judiciis et scholis исключительно им, а позже его внесли в «Corpus juris canonici», где он и составил вторую часть. Сборник озаглавлен «Decretales Gregorii noni» — название весьма неточное, так как он заключает в себе не только декреталии Григория IX, но и его предшественников, начиная с Александра III, а также — известное число соборных постановлений.

Григорий IX запретил издавать новые канонические сборники без разрешения Св. престола, но так как декреталии пап и постановления соборов беспрестанно накапливались, то вскоре обнаружились те же затруднения, какие вызвали составление григорианского свода. После некоторых перипетий Бонифаций VIII, ввиду жалобы Болонского университета (1294), велел составить новый свод, который он в 1298 г. разослал в Болонский, Парижский, Орлеанский, Тулузский, Саламанкский и Падуанский университеты. Свод Бонифация VIII, составивший третью часть «Corpus juris canonici», озаглавлен «Sextus», — название опять-таки неточное, потому что «Sextus» заключает в себе пять книг, как и григорианский свод, который он воспроизводит вплоть до подразделений. После «Sextus» появились «Clementines» (четвертая часть «Corpus»), изданные сначала Климентом V в. 1313 г. и посланные в Орлеанский университет, а затем переизданные Иоанном XXII в 1317 г. и разосланные в Болонский и Парижский университеты. «Clementines» представляют собой последний официальный свод канонического права. Но в 1500 г. французский издатель Шаппюи, выпуская «Clementines», прибавил к ним две серии декреталий, из которых одни были изданы Иоанном XXII, а остальные — различными папами до Сикста IV (умер в 1484 г.) включительно. Эти две серии назвали «Extravagantes», так как они первоначально не входили в состав официальных сборников, таким образом, они составили пятую и последнюю часть «Corpus juris canonici», который с тех пор уже не подвергался изменениям[95].

Размножение ересей. Изображенное выше религиозное движение, которое привело к реформе белого духовенства и распространению монашеских орденов, имело не только положительные результаты. Во многих пунктах движение уклонилось от правильного пути: под предлогом реформы множество людей совратились в ересь. XII и XIII в. представляют собой эпоху, обильную ересями, когда раскольничьи секты размножились отчасти благодаря тому самому движению, против которого они восставали. Одни из них были завещаны прежними временами, но в большей степени это были новые ереси, оказавшиеся не менее опасными, чем первые. Порожденные иногда возвышенным чувством, утверждаемые усилиями, которые, по-видимому, ничем не отличались от образа действий настоящих реформаторов, они вначале придавали себе вид более чистой формы христианства или возвращения к духу первоначальной церкви, но с течением времени под влиянием мистической экзальтации они вырождаются в странные и почти всегда безнравственные учения.

Эти учения были часто крайне запутаны и бессвязны; отдельные секты так разветвились, что их трудно систематизировать. Их можно классифицировать лишь при том условии, если оставить в стороне, во-первых, еретиков, стоящих особняком, вроде Беренгария Турского, лжеучения которого о таинстве св. евхаристии были осуждены несколькими соборами (1050–1080) и который умер, примирившись с церковью, в 1088 г.; или вроде двух сумасбродов — брабантца Танхельма, который торжественно обвенчался с Пресвятой Девой и был убит одним священником в 1124 г., и бретонца Зона де Стелла, дворянина из Лудеака, который заявлял, что он призван председательствовать на Страшном Суде, и который был осужден на Реймсском соборе 1148 г.; во-вторых, секты, просуществовавшие недолго и не получившие большого распространения: например, секта Passagiens в Северной Италии в XII в., члены которой требовали соблюдения Моисеевых законов и представляли Иисуса Христа первым из сотворенных существ; секта поклонников Люцифера в Германии в начале XIII в., утверждавших, что Люцифер был несправедливо изгнан с неба, и предававших анафеме св. Михаила; секта стедингов во Фрисландии, члены которой были скорее мятежниками, чем еретиками, и которые были усмирены в 1234 г. после короткого Крестового похода под руководством бременского архиепископа. Если исключить эти второстепенные секты и ограничиться лишь главнейшими, то все ереси рассматриваемой эпохи можно разделить на три группы: одни вдохновлялись преимущественно монтанистскими принципами; другие придерживались пантеистических теорий; наконец, третьи всецело усвоили манихейское учение.

Монтанистские секты: петробрюзийцы и вальденсы. Из монтанистских сект важнейшими были петробрюзийцы и вальденсы. Секта петробрюзийцев обязана своим происхождением и названием низложенному священнику Петру де Брюи, который около 1104 г. начал проповедовать на юге Франции. Он отвергал крещение детей, молитву за умерших, безбрачие, поклонение иконам, внешнюю обрядность церкви, обедню и догмат истинного присутствия тела и крови Христовых. Он проповедовал 20 лет. В 1124 г., сжегши в Сен-Жилле (близ Арля) иконы и кресты, он до такой степени раздражил этим поступком толпу, что она сожгла его самого. Его преемником был клюнийский монах Генрих из Лозанны, который уже совершенно отрицал богослужение и благодаря своей страстной проповеди против безнравственности современного духовенства приобрел множество последователей в Швейцарии, Савойе и Мансской епархии, епископ которой, Гильдеберт, тщетно пытался вернуть его в лоно католической церкви. Осужденный на Реймсском соборе (1148), Генрих умер в темнице около 1149 г. Часть секты петробрюзийцев, называвшихся также генрицианами, вернулись в лоно церкви под влиянием проповеди св. Бернарда. Остальные продолжали упорствовать в своем лжеучении и в 1184 г. примкнули к новой секте вальденсов.

Основателем секты вальденсов (Leonistae, Sabatati, Pauperes de Lugduno) был богатый лионский купец Пьер Вальдо, или, вернее, Вальдец (из деревни Vaux, близ Лиона). Пьер Вальдец, потрясенный внезапной смертью одного из своих друзей, искал утешения в чтении Библии и творений Отцов Церкви (1173). История св. Алексея произвела на него такое глубокое впечатление, что он раздал все свое имущество жене, прежним клиентам, бедным, поручил двум священникам перевести Священное Писание на романский язык и в 1177 г. начал обходить страну, проповедуя народу покаяние. Его главной мыслью было восстановить на земле жизнь апостолов, которая, по его мнению, состояла в бедности, скитании, проповеди и ношении сандалий. Он привлек к себе нескольких последователей, которые, исполняя завет, данный Иисусом Христом апостолам, шли по двое на свое служение. Когда лионский архиепископ запретил Вальдецу проповедовать, последний апеллировал к папе Александру III, который посоветовал ему подчиниться (1179), затем — к папе Луцию III, который на Веронском соборе отлучил его от церкви (1184). Тогда Вальдец соединился с петробрюзийцами, бежал во Францию, блуждал по Италии и умер в Богемии в 1197 г. В то время вальденсы, окончательно образовавшие еретическую секту, за исключением нескольких, которые остались в лоне церкви (вальденсы Меца), насчитывали уже множество приверженцев в Южной Франции, Северной Италии и Арагоне, откуда король Альфонс II изгнал их в 1194 г. как «врагов креста Христова и осквернителей веры». Их вероучение вполне оправдывало такое обвинение. Вальденсы отвергали всякое церковное служение, кроме проповеди, и все таинства, кроме св. евхаристии; утверждали, что всякий христианин — священник, и осуждали молитвы за умерших, индульгенции, военную службу, собственность и принуждение к труду. Секта заключала в себе две категории лиц: верующих, которые продолжали жить в миру, и совершенных, которые давали обет целомудрия и послушания высшим и на которых лежала обязанность проповедовать. Но вскоре секта распалась. Первыми отделились от общины ломбардские вальденсы; собрание в Бергамо, созванное в 1218 г., чтобы восстановить единство секты, потерпело неудачу, и раскол совершился. В то время как французские вальденсы, оставаясь верными своему лжеучению, старались все-таки не порывать с церковью, их итальянские собратья совершенно отделились от нее и выработали отдельный культ. Первые — не выходили за пределы пьемонтских долин; вторые — распространились в Германии, Богемии и Польше и в XVI в. примкнули к протестантам. В долинах Дофине и Пьемонтских Альп их еще и теперь живет около 20 тысяч.

Пантеистические секты. В то время как Петр Вальдец распространял в Южной Франции и Северной Италии монтанистские идеи, профессор логики, а позже — богословия в Парижском университете, Амори де Бэн под влиянием Скота Эригена и арабских философов создал учение, основанное почти всецело на пантеистических началах. Он учил, что «каждый христианин есть член Христа», что три лица Св. Троицы воплотились: Отец — в Аврааме, Сын — в Иисусе Христе и Св. Дух — в каждом христианине, который, таким образом, является сразу и Христом, и Св. Духом. Отсюда он заключал о бесполезности таинств, так как освящение состоит просто в ощущении присутствия Бога и не может быть утрачено даже через любодеяние. Присужденный Иннокентием III к публичному отречению перед Парижским университетом, Амори де Бэн умер, как говорят, от огорчения (около 1207 г.). После его смерти обнаружилось, что он имел нескольких последователей, из которых главными были парижский ювелир Гильом и профессор Давид де Динан, продолжавший проповедовать безнравственное учение Амори де Бэна. Оно было снова осуждено Парижским (1209) и Четвертым Латеранским (1215) соборами, и многие из сектантов были присуждены к смертной казни.

В тесной связи с аморийцами стояла, по-видимому, секта братьев и сестер свободного духа, которых называли также бегардами, швестрионами и тюрлюпинами и которые около середины XIII в. появляются в различных городах Швабии, Швейцарии и Италии. Пантеисты, подобно ученикам Амори де Бэна, применяли к самим себе слова Христа: «Аз и Отец едино есма». Они утверждали, что раз человек пришел к этому убеждению, он не принадлежит более чувственному миру, не может быть осквернен никакими плотскими излишествами и более не нуждается в приобщении к таинствам. Эта теория не была нова: нова была смелость, с какой братья свободного духа осуществляли ее на деле. Их безнравственное поведение вызвало против них суровые меры.

Манихейская секта: катары или альбигойцы. Но из всех этих сект самой грозной была, без сомнения, секта катаров (Коварт, чистые), или альбигойцев, манихейское учение и революционная проповедь которых грозили существованию как церкви, так и государства. Вопрос о происхождении этой секты до сих пор остается спорным. Согласно старой гипотезе, она произошла по прямой линии от древних гностических и манихейских сект, которые будто бы всегда имели тайных адептов в Южной Франции и Италии. По другому мнению, она примыкает скорее к павликианам и богомилам, учения которых были занесены на запад переселившимися туда болгарами (Bulgari, Bulgri, Boulgres); этим и объясняется название, которое было дано этой секте и которое в конце концов было распространено на все другие ереси[96].

Впрочем, катаров следует представлять себе не как единичную секту, а как более или менее бессвязный конгломерат сходных сект, представляющих, наряду с существенными различиями, некоторые общие черты, из которых главной была манихейская вера в два начала — добра и зла. Для некоторых катаров эти два принципа были совечны и являлись двумя различными богами: один — добрым, другой — злым; это было почти павликианское учение. Для других, приближавшихся к богомилам, доброе начало было истинным Богом, который сотворил невидимый мир духов и от которого исходил Новый Завет; дурное начало, или Иеговы, был лишь падший дух, сотворивший видимый мир и давший людям Ветхий Завет. Его сын Люцифер соблазнил часть небесных ангелов и заточил их в тела; чтобы освободить этих пленных ангелов, составлявших особый, избранный класс между людьми, сошел с неба другой ангел, Христос, не принявший, однако, ни человеческой природы, ни истинного тела.

Из этих догматов вытекала чисто манихейская мораль, которая сводилась — насколько можно судить об этом при отсутствии сочинений, написанных самими еретиками, — к следующим трем пунктам: 1) разделение людей на два класса, из которых лишь один принимает участие в искуплении и может достигнуть спасения, а другой, ввиду своего происхождения от злого начала, не способен к освящению, что освобождало его от всякой нравственной ответственности; 2) отрицание всякой власти, как церковной, так и светской, что подрывало основы общественного строя; 3) наконец, осуждение всего, что стоит в какой бы то ни было связи с материей, произведением злого начала; так, осуждаются употребление в пищу животных продуктов, брак, собственность, почитание креста и икон, сооружение церквей и таинства. Из таинств катары признавали лишь одно — нечто вроде духовного крещения, так называемое consolamentum, которое без покаяния освобождало от грехов и которое они совершали, возлагая руки и Евангелие на избранного; в силу этого обряда последний переходил в категорию совершенных. Дело в том, что катары, подобно вальденсам, допускали разделение посвященных на верующих и совершенных; только этих последних принятое ими consolamentum обязывало жить в полном отречении суровой и безгрешной жизнью. Но так как такая стойкойсть встречалась редко, то вожди секты стали давать consolamentum лишь на смертном одре; кроме того, для большей верности они часто склоняли больных, готовившихся выздороветь, к медленной голодной смерти; это добровольное мученичество называлось endura. Таково было учение катаров; отвергая всякий авторитет, осуждая брак и собственность, они естественно должны были казаться современникам опасными людьми, грозившими существованию не только Западной церкви, но и самого общества. Альбигойство было не только религиозной, но и социальной ересью; этим отчасти и объясняется та беспощадность, с которой оно было подавлено.

В течение XI и XII вв. альбигойская ересь получает широкое распространение. В 1010 г. манихеи, или катары, появляются в Ажане, в 1022-м — в Орлеане, около 1030-го — в Ломбардии. Отсюда ересь переходит в Германию; в 1126 г. мы встречаем ее в Трирском округе, в 1146-м — в Кельне. Но главным образом она распространяется в Лангедоке и наибольшее число последователей приобретает среди живого и впечатлительного населения Южной Франции. Здесь катары встречаются с вальденсами, которых иногда ошибочно смешивали с ними; напротив, вальденские проповедники нередко спорили со священнослужителями катаров: их учения далеко не во всем были сходны, и обе секты никогда не вступили в союз между собой. В конце XII в. главным оплотом катаров Южной Франции было Альби (откуда и произошло их наиболее употребительное название — альбигойцы), а их явными или тайными покровителями были большинство южных сеньоров, из которых одни увлеклись их учением, другие боялись возбудить неудовольствие своих подданных, третьи же находили в альбигойстве удобный повод грабить имущества монастырей и церквей. Между этими сеньорами следует отметить особенно тулузского графа Раймонда VI из могущественной семьи Сен-Жилль, которая владела в то время большинством крупных ленов Южной Франции, и Раймонда Рожера, виконта Безье.

Альбигойский Крестовый поход. Сильные этой поддержкой и организованные в тайные сообщества, альбигойцы начали пускать в ход насилие: несколько епископов были свергнуты с кафедры, несколько аббатов изгнаны из их монастырей, несколько священников задушены. Успехи ереси начинали беспокоить курию. Папа Александр III и Третий Латеранский собор (1179) приняли строгие меры против альбигойцев. Но первым актом решительной борьбы, приведшей к искоренению ереси, было издание того знаменитого декрета, который папа Луций III с согласия германского императора Фридриха I внес на Веронский собор 1184 г. Этот указ, направленный против всех ересей той эпохи, предписывал епископам посылать комиссаров в те местности, где они подозревали существование еретиков, для производства следствия (inquisitio) и для передачи виновных в руки светской власти. Так как этот декрет вначале не привел ни к какому результату, то Иннокентий III решился действовать против ереси с большей энергией, хотя все еще мирными средствами. Тотчас по восшествии на папский престол (1198) он поручил двум цистерцианским монахам, Гюи и Ренье, предпринять обращение еретиков в качестве апостольских легатов; немного спустя он присоединил к ним Петра де Кастельно, архидьякона Магеллонского, кардинала Рауля и аббата Сито, Арно Амори, одного из красноречивейших людей того времени. В 1206 г. папские легаты встретили осмийского епископа Диего, который вместе со св. Домиником проезжал через Лангедок. Доминик, глубоко огорченный успехами ереси, решил соединиться с легатами для борьбы против нее и в течение 10 лет более настойчиво, чем успешно, проповедовал еретикам, не принимая, впрочем, никакого участия в начашемся между тем Крестовом походе.

Так как дело обращения не продвигалось вперед, то Иннокентий III, убедившись в недействительности мирных средств, решил прибегнуть к силе; к этому побудило его еще и следующее обстоятельство. В 1207 г. Петр де Кастельно потребовал от тулузского графа, чтобы он вернул церквам то, что отнял у них; Раймонд VI отказался и был за это отлучен от церкви. В раздражении он — как некогда Генрих II по отношению к Фоме Бекету — неосторожно выразил желание быть отомщенным. Один из его рыцарей тотчас погнался за легатом, настиг его в Сен-Жилле (близ Арля) и убил его ударом кинжала (январь 1208 г.). Это убийство было сигналом к Крестовому походу. Иннокентий III в свою очередь отлучил Раймонда VI, разрешил его подданных от клятвы верности, наложил интердикт на его владения и предложил их первому, кто их займет. В то же время он умолял Филиппа Августа и других христианских государей идти против еретиков, которые, по его мнению, были «хуже сарацин». Итак, начался настоящий Крестовый поход. Он продолжался 20 лет, но недолго сохранял свой первоначальный характер. В нем можно различить три фазы: вначале преобладает религиозный интерес; война ведется исключительно против еретиков. Затем к религиозному интересу примешивается политический интерес, что подвергает риску полученные результаты. После Латеранского собора (1215) этот политический интерес становится преобладающим, и Крестовый поход превращается в династическую войну, которая в конце концов оказалась выгодной для Франции, но не принесла никакой пользы церкви. Рассмотрим вкратце эти три фазы войны.

Воззвание Иннокентия III было услышано: крест приняли многие рыцари Северной Франции — герцог Бургундский, графы Невера, Оксерра, Сен-Поля, Фореца и Женевы, граф Монфорский Симон, немецкие сеньоры и, что особенно замечательно, несколько сеньоров Южной Франции. Их сопровождало множество епископов и аббатов; главное управление Крестовым походом папа вручил своему легату, аббату Сито. Филипп Август, которого Иннокентий III пригласил стать во главе крестоносного войска, отказался; до конца своей жизни, несмотря на многократные увещания с разных сторон, он строго соблюдал нейтралитет. Впрочем, он позволял свободно проповедовать Крестовый поход, высшее командование которым было вручено Симону Монфору, одному из самых искусных полководцев своего времени. Испуганный этими приготовлениями, Раймонд VI последовательно обращался к папскому легату, который потребовал поручительств, к своему двоюродному брату Филиппу Августу, который отказался вмешаться в дело, и, наконец, к Иннокентию III. Последний благосклонно принял его оправдания, но настаивал на предоставлении поручительств, которых потребовал его легат. Раймонд вынужден был покориться: как кающийся, нагой, он подвергся бичеванию перед церковью Сен-Жилля в присутствии 20 архиепископов и епископов; он отдал ключи от своих замков, обязался поправить зло, которое он причинил церквам, и обещал наказать еретиков. На этих условиях он был прощен и сам принял крест (18 июня 1209 г.).

Но его вассал Раймонд Рожер, виконт Безьерский и Каркасонский, не выказал подобной покорности. Он отвечал на угрозы угрозами и приготовился сопротивляться. Против него Симон Монфор и направил свои усилия. В течение нескольких месяцев он отнял у него Безье, где произошла страшная резня, Каркасон и множество замков. После этого разгрома легаты предложили его разоренные владения герцогу Бургундскому и графу Неверскому, они, однако, не приняли их, а затем Симону Монфору, который оказался менее совестливым и принял их. Это была крупная ошибка со стороны легатов, потому что с этой минуты религиозный интерес перестает быть единственной движущей силой Крестового похода. С точки зрения туземного населения, Симон Монфор воевал ради своей личной выгоды; он был уже не только бойцом за веру, но и завоевателем. Отсюда двоякая перемена в ходе экспедиции: с одной стороны, французские рыцари, как только кончился срок их службы, покидают графа Монфорского, с другой — против него поднимаются сеньоры юга. В 1210 г. из 200 замков, которые он успел покорить, под его властью оставалось лишь 8; ему приходилось сызнова завоевывать свои виконтства.

Пользуясь таким положением дел, Раймонд VI не исполнил ни одного из своих обязательств. Папские легаты снова отлучили его и наложили интердикт на Тулузское графство. Как и в первый раз, Раймонд обратился за помощью к Филиппу Августу, который оттолкнул его, и к папе, который предложил ему оправдаться перед собором, заседавшим в Сен-Жилле. Граф Тулузский отправился туда и, не успев оправдаться, получил отсрочку. В 1211 г. он в Арле снова предстал перед собором, который поставил ему слишком тяжелые условия и тем побудил его снова взяться за оружие. Начался новый Крестовый поход, который в течение двух лет заливал кровью страну и главными моментами которого были взятие Лавора крестоносцами и их поражение под Тулузой. В 1213 г. арагонский король Педро II, который только что прославил себя борьбой с испанскими мусульманами, вмешался в дело альбигойцев и предложил свое посредничество. Иннокентий III, видя, что религиозный интерес начинает оттесняться политическим, хотел положить конец насилиям. Он принял предложения дона Педро, приостановил проповедование Крестового похода, умерил пыл своих легатов и созвал собор в Лаворе, чтобы еще раз испытать мирные средства. Но Иннокентию III не удалось склонить к примирительной политике ни французское духовенство, ни крестоносцев. Они видели в Раймонде VI единственную опору ереси и презирали его как изменника; поэтому Лаворский собор подтвердил его отлучение (1213). Раздраженный неудачей своего посредничества, дон Педро повел войско на помощь графу Тулузскому и осадил Мюре. 12 сентября 1213 года близ города произошло большое сражение, в котором дон Педро был убит и которое, благодаря ловкой тактике Симона Монфора, окончилось блестящей победой крестоносцев. Результатом этой победы было подчинение всей страны. Побежденный Раймонд VI покинул Тулузу и принял все условия, какие были ему поставлены, после чего был освобожден от интердикта легатом Петром Беневентским. Графы Фуаский и Комминжский и большинство их вассалов также отдали себя и свое имущество в руки легатов.

После этого областной собор в Монпелье (1215) передал верховную власть над Лангедоком Симону Монфору, а немного спустя Четвертый Вселенский собор в Латеране, один из замечательнейших, какие когда-либо собирались, снова осудил альбигойскую ересь, обязал население Лангедока принести клятву верности католической церкви, предписал епископам организовать следственные комиссии для преследования упорствующих, повелел светским князьям очистить их земли от еретиков и окончательно определил судьбу владений графа Тулузского. Симон де Монфор сохранил за собой почти все Тулузское графство, герцогство Нарбоннское и виконтства Каркасон и Безье. Графы Фуаский, Комминжский и Беарнский были снова водворены в своих владениях. Графство Венессенское было присоединено к владениям Римской церкви. Наконец, остальные земли Раймонда VI, то есть Провансский маркизат и часть Тулузского графства, были оставлены его сыну Раймонду VII, в пользу которого он отрекся от власти.

Таким образом, религиозная война окончилась; начиналась династическая борьба между сен-жилльским домом, который не хотел примириться с потерей своих владений, и монфорским домом, который не хотел отказаться от своих завоеваний. Эта война, начавшаяся в 1216 г. и искусно веденная Раймондом VII, который сумел никогда не дать повода к обвинению его в ереси, продолжалась 13 лет с переменным успехом. Она будет подробно описана ниже[97]; здесь достаточно лишь отметить, что когда после смерти Симона де Монфора (1218) его сын Амори уступил свои права королю Франции (1224), то регентша Бланка Кастильская заставила тулузского графа подписать в Мо (1229) договор, в силу которого к королю немедленно переходило владычество над страной, расположенной между Роной и Нарбонной, а после смерти Раймонда VII — и над Тулузским графством. Кроме того, Раймонд обязался распустить свое войско, вознаградить французских рыцарей, терявших свои феоды, которые большей частью были возвращены их старым владельцам, и оказывать поддержку церкви в борьбе с еретиками. При этих условиях с Раймонда VII в храме Богоматери в Париже было снято отлучение, которое тяготело над ним, и война окончилась с большой выгодой для Французского королевства.

Что касается церкви, то она всегда должна была бояться возврата ереси, которую она хотела подавить. Так как война принесла католицизму больше вреда, чем пользы, то церковь решилась прибегнуть к другим средствам: она окончательно организует инквизицию.

Инквизиция. Начало инквизиции или, по крайней мере, инквизиционного судопроизводства, следует искать в декрете 1184 г., который предписывал епископам посылать комиссаров для производства следствия в те местности, где они подозревали присутствие еретиков; эти комиссары были первыми епископальными инквизиторами. С другой стороны, апостольских легатов, посланных в Лангедок Иннокентием III, можно считать первыми папскими инквизиторами. Но само учреждение было организовано лишь позднее. Четвертый Латеранский собор, установив как карательные меры для еретиков лишение гражданских прав, запрещение занимать общественные должности, конфискацию имущества и в известных случаях — пожизненное тюремное заключение, поручал еще суд над еретиками епископам или их уполномоченным (1215). Лишь в 1229 г., после договора в Мо, Тулузский собор определил более точно функции епископальной инквизии: епископы должны были выбирать в каждом приходе одного священника и двух уважаемых светских лиц, которые клятвенно обязывались бы разыскивать еретиков и доносить на них. Но чтобы избежать осуждения невинных, было запрещено налагать какое бы то ни было наказание без ведома епископа или его уполномоченного[98]. В 1233 г. Григорий IX доверил розыск еретиков (inquisito hereticae pravitatis) доминиканцам, которые должны были производить его от имени папы и постоянно. Теперь инквизиционный суд приобрел единство, которого ему недоставало, отделился от регулярного церковного суда и получил свои особые центры: важнейший инквизиционный трибунал находился в Каркасоне, другие — в Тулузе и Альби. Кроме того, инквизиторы в случае надобности переезжали с одного места на другое; это не всегда было безопасно, как доказывает убийство нескольких инквизиторов в Авиньоне в 1244 г.

Обязанности инквизиторов состояли, главным образом, в допросе подсудимых и собирании свидетельских показаний, одним словом, в производстве судебного следствия: это и есть настоящий смысл слова «inquisitio». Относительно приговора они должны были советоваться со своего рода «жюри», составленным из духовных лиц и правоведов, и спрашивать мнения епископа. Но в отношении последнего декреталии не всегда исполнялись: если некоторые епископы оказывали инквизиторам деятельную помощь, то другие вели беспрестанную борьбу с инквизиционными судилищами, и папе не раз приходилось вмешиваться. Инквизиционное судопроизводство во многих отношениях отличалось от обычной канонической процедуры; так, допускались свидетели, которые по общему праву могли быть отведены; их имена не всегда сообщались подсудимому, чтобы предупредить, как говорит Гильом de Puylaurens, фамильную месть; посредничество адвокатов было запрещено; наконец Иннокентий IV разрешил инквизиторам употреблять пытку, для того чтобы вынуждать признания; врочем, он вместе с тем предложил им налагать менее суровые наказания на тех еретиков, которые обнаружат хоть некоторое раскаяние. Главными из видов наказаний были — кроме публичного отречения (акт веры, auto da fé) и кроме лишения прав по приговору соборов или в силу королевских указов — епитимии, штрафы и временное или пожизненное заключение. Но духовных лиц, уличенных в ереси, и мирян, впавших в раскол, обычно передавали в руки светского судьи, который присуждал их к сожжению и конфисковывал их имущество. Эти конфискации, носившие название incursus, производились бальи или сенешалями в пользу светских князей. Альфонс де Пуатье, сделавшись в 1249 г. графом Тулузским, назначил даже особого заведующего инкурсами, который был обязан централизовать их и управлять ими; он назывался Жак де Буа и обнаружил большое усердие в исполнении своих обязанностей. Таким образом, светские князья были заинтересованы в том, чтобы сжечь как можно больше еретиков, потому что это увеличивало их доход с конфискаций; и доминиканец Рено Шартрский, тулузский инквизитор, в письме к Альфонсу де Пуатье, написанном около 1255 г., раскрывает ужасные преступления некоторых из своих чиновников, которые сжигали еретиков, присужденных только к пожизненному заключению.

Инквизиция действовала не только в Южной Франции, но с XIII в. и в Италии, и в Германии, где ею некоторое время руководил духовник св. Елизаветы Венгерской, суровый Конрад Марбургский, умерший в 1233 г.[99].

Конклав и кардиналы. Спор из-за инвеститур, реформа духовенства, борьба с ересями чаще прежнего давали повод папе вмешиваться в дела христианского мира. Благодаря этому папская власть должна была точнее определиться и окрепнуть. Действительно, в промежуток времени, отделяющий Григория VII от Бонифация VIII, совершаются оба эти процесса.

В середине XI в. папы начали регламентировать порядок папских выборов, чтобы предотвратить те смуты, которыми так часто сопровождались последние, чтобы обеспечить их независимость и по возможности освободиться от вмешательства римской знати и опеки немецких императоров. Николай II, избранный благодаря влиянию Гильдебранда, должен был бороться с антипапой, которого выставила против него фамилия тускуланских графов (1058), и эта борьба была кровопролитна. По окончании ее он издал на Римском соборе 1059 г. знаменитый декрет, предоставлявший право избрания папы кардиналам, то есть той части римского духовенства, которая составляла постоянный совет папы. Состав коллегии кардиналов, или священной коллегии, был отображен выше. Декрет 1059 г. предоставил кардиналам-епископам право предлагать кандидатов, между которыми затем выбирала священная коллегия в полном составе. Результат выборов подлежал еще одобрению со стороны остального духовенства и римского народа, а затем сообщался императору, которого приглашали признать избранного; но это право признания было лишь знаком почета и не имело ничего общего с тем правом утверждения, на которое раньше претендовал император. В принципе кардиналы должны были собираться в Риме, если только свобода выборов была там обеспечена, и выбирать в папы одного из членов римского духовенства, если между ними оказывался человек, достойный этого сана. Кроме того, декрет 1059 г. предусматривал те, к несчастью, столь частые случаи, когда война или какое-нибудь другое обстоятельство препятствовали восшествию папы на престол: тогда папа имел право в силу самого факта избрания вступить в обладание апостольской властью. Этот декрет вызвал в Германии сильное раздражение. Но Николай II заключил союз с вождем южноитальянских норманнов Робертом Гюискаром, который обещал защищать новую организацию папских выборов[100]; последняя была потом еще два раза подтверждена Николаем II на Латеранских соборах 1060 и 1061 гг.

Его преемник Александр II был избран уже по новой системе (1061). В 1073 г. Гильдебранд, фактически управлявший церковью в течение 25 лет, был единогласно избран духовенством и народом, но, чтобы не нарушить декрета Николая II, кардиналы дали свое согласие на его избрание. Несомненно также, что Гильдебранд просил у императора Генриха IV его одобрения, но это был последний раз, когда папские выборы были поставлены в зависимость от согласия германского императора. Влияние кардиналов, облеченных отныне исключительным правом выбирать пап, естественно очень усилилось, тем более что само папство становилось преобладающей силой в христианском мире. Таким образом кардиналы, из которых каждый занимал до сих пор в церковной иерархии такое место, какое принадлежало ему в силу его сана, в XIII в. получили перевес над епископами, архиепископами и даже патриархами. В 1245 г. Иннокентий IV даровал им как знак отличия знаменитую красную шапку.

Практическое осуществление декрета Николая II вызвало вначале некоторые затруднения, особенно после смерти Григория VII и его преемника Пасхалия II. Но затем в течение полутора веков с лишним папские выборы производились по этой системе. К несчастью, Николай II не предусмотрел того случая, когда кардиналы разделятся и произведут двойные выборы: стоило лишь меньшинству не уступить, и раскол был неизбежен. Именно такой случай произошел в 1130 г., когда одновременно были выбраны Иннокентий II, признанный Францией, Англией и Германией, и антипапа Анаклет II, который сумел привлечь на свою сторону Рим, Сицилию и Шотландию. Раскол продолжался восемь лет. В 1159 г. меньшинство священной коллегии противопоставило правильно избранному Александру III антипапу Виктора IV. Фридрих Барбаросса, воевавший тогда с курией, поспешил поддержать Виктора IV, тогда как законный папа постепенно был признан остальными христианскими государствами. Мир был восстановлен лишь в 1177 г. Собравшийся вскоре после этого (1179) Третий Вселенский собор в Латеране решил дополнить декрет Николая II, чтобы предотвратить возможность новых расколов. С этой целью он издал канон «Licet de vitanda», который постановлял, что папой должен быть признан лишь тот, кто получит две трети всего числа голосов; всякий же другой, кто присвоит себе этот сан, подлежит отлучению.

Канон Третьего Латеранского собора породил новые затруднения, обнаружившиеся в XIII в. Чтобы собрать две трети священной коллегии, часто требовалось продолжительное время; папские выборы, которые в XII в. совершались быстро, теперь сделались более медленными. С 1241 г. междуцарствия в несколько месяцев случаются очень часто: Иннокентий IV был избран лишь через полтора года после смерти своего предшественника, Урбан IV — через четыре месяца, Григорий X — через три года. Чтобы устранить подобные замедления, которые, конечно, вредно отзывались на интересах христианства, второй Вселенский собор в Лионе (1274) образовал так называемый конклав, то есть повелел запирать на ключ (cum clave) кардиналов-избирателей; если в течение трех дней они не придут к соглашению, то в следующие пять дней должны будут довольствоваться одним блюдом (uno solo ferculo sint contenti). Но пригодность этой меры не успели оценить, так как Иоанн XXI и Николай IV отменили ее. После смерти последнего (1292) между кардиналами в течение 27 месяцев господствовало глубокое разногласие, которое поддерживали соперничавшие партии двух могущественных римских фамилий — Колонна и Орсини. Наконец, они призвали на папский престол не способного к правлению отшельника Целестина V; через шесть месяцев он отрекся, позаботившись, однако, подтвердить декрет Лионского собора, который таким образом окончательно урегулировал систему папских выборов.

Отношение папы к церкви; упадок власти архиепископов. Что касается папской власти, то, благодаря деятельности богословов и канонистов, ее границы определяются теперь с большой точностью: первенство папы по отношению к церкви и его влияние над светскими князьями достигают в XIII в. высшей степени своего развития. Вообще в XIII в. папская власть как теоретически, так и фактически занимает в христианском мире первое место.

Самой характерной общей чертой в отношениях папы к церкви является то, что он сосредоточивает в своих руках все отрасли управления как духовного, так и светского. Вот главные пункты, по отношению к которым эта централизация проявляется наиболее ясно. Начиная с XII в. папы присваивали себе исключительное право отпускать известные грехи, большей частью по личному произволу. В XIII в. исключительное право отпущения наиболее тяжких грехов (святотатство, кровосмешение, содомский грех, убийство духовного лица, подделка папских булл и пр.) становится законным правом папы. Александр III в 1153 г. отнимает у епископов право канонизировать святых, а Четвертый Вселенский собор в Латеране (1215) прибавляет, что только папа может признавать подлинность мощей. Папе принадлежит право давать разрешения всякого рода, включая и изъятия из епископской юрисдикции, даруемые капитулам, монастырям или монашеским орденам. Точно так же отныне только папа сзывает вселенские соборы и утверждает их постановления в силу первенства, принадлежащего ему как преемнику св. Петра.

Из этого же первенства вытекает и представление о непогрешимости папы в делах веры и нравственности. Это учение, основывающееся на различных местах Нового Завета, было ясно сформулировано Фомой Аквинским и косвенно признано Лионским собором 1274 г. (канон Majores). Не возвысившись еще до степени верования de fide, оно становится верованием prope fidem, от которого «безрассудно» уклоняться. Апелляции к папе по делам одновременно духовного и светского характера становятся настолько часты, что в XII в. Гильдеберт Турский, св. Бернард и другие ставят в упрек курии неосторожность, с какой она допускает это средство защиты, превосходное в принципе, но требующее регламентации. Кроме апелляционной юрисдикции, естественной принадлежности суверенной власти первосвященника, средневековые папы стремятся также распространить свою непосредственную юрисдикцию на чужие епархии, присваивая себе право личной властью раздавать известные бенефиции. Начало этой политике положил Адриан IV (1154–1159), а его преемники развили ее. Сначала она давала хорошие результаты, выводя из неизвестности людей, которые могли принести пользу церкви; но вскоре она начала искажаться. В 1245 г. на Лионском соборе и в последующие годы английские епископы, особенно епископ Линкольнский Роберт Гростет (Большая Голова), жаловались на то, что папа раздал итальянцам слишком много английских бенефиций, и Иннокентий IV обещал отказаться от своего права самовластно назначать духовных лиц. Его преемник Александр IV объявил в 1255 г., что ни один капитул не будет обременен более чем четырьмя «апостольскими мандатами»: так назывались указы, в которых папа повелевал снабжать бенефициями указанных им кандидатов. Немного позднее Климент IV (1265–1268) присвоил Святому престолу право распоряжаться всеми бенефициями, «вакантными при римском дворе», то есть теми, обладатели которых умерли в резиденции папского двора; в то же время он установил как принцип, что папе должно принадлежать безусловное право распоряжаться (plenaria dispositio) всеми церковными должностями. Все эти черты свидетельствуют о централизации, установившейся теперь в управлении церковью; но еще яснее эта централизация обнаруживается в прямых отношениях папы к епископам и особенно к архиепископам. Поездки ad limina, которые епископы обязаны были совершать после посвящения, становятся в XII в. неизменным правилом. Ни один епископ не может выйти в отставку без согласия папы, который, следовательно, один может утверждать перемещения с одной кафедры на другую. С другой стороны, архиепископ не может вступить в отправление своих обязанностей, пока не утвержден папой и не получил от него паллии, признака архиепископского сана. Григорий IX, кроме того, требует от всех архиепископов клятвы верности. Наконец, когда папа, по указанным выше причинам, увидел себя вынужденным чаще вмешиваться в епископские выборы, то начался быстрый упадок архиепископской власти.

Мало-помалу архиепископы потеряли принадлежавшее им до сих пор исключительное право судить о том, исполнены ли канонические условия избираемости, проверять выборы, решать дело в случае соискательства двух или нескольких лиц, наконец, утверждать и посвящать своих викариев. Все эти функции фактически перешли к папе; но этот процесс совершился медленно и без шума, без общих законодательных мер, в силу естественного хода вещей. Оценка канонических условий избираемости была отнята у архиепископов в силу мер, направленных против симонии — преступления, подлежавшего суду папы, и в силу декретов, относившихся к промежуткам и неправильностям, которые мог разрешать опять-таки только папа. Вмешательство папы в проверку выборов, до тех пор незначительное и редкое, становится в XII в. нормальным. Оно могло быть оправдано многими мотивами. Во-первых, папа должен был следить за исполнением постановления Латеранского собора 1139 г., которое запрещало оставлять епархию вакантной долее трех месяцев, — правило, исполнению которого нередко препятствовали народные волнения или предъявление светским князем его регальных прав: в случае насилия папа приказывал приступать к выборам, а иногда прямо назначал епископа. Точно так же, когда выборы приводили к разногласиям или когда несколько соискателей считали себя избранными, то иногда для улаживания спора обращались к архиепископам; но чаще всего обращались к папе, и таким образом архиепископ терял право решать вопросы об избирательных соисканиях. Кроме того, вмешательство папы испрашивалось либо избирателями, либо выбранным для утверждения выборов. С этого времени папа, утверждавший раньше только архиепископов, утверждает и их викариев. К концу XII в. лишь немногие епископы не обращались к папе за утверждением; большей частью они называли себя: «Епископ по милости Божьей и Св. апостольского и римского престола». Что касается посвящения, то в принципе оно всегда принадлежало архиепископу; но когда на последнем тяготело какое-нибудь каноническое наказание или когда он отказывался посвятить избранного, то опять-таки вмешивался папа, и все более укоренялось мнение, что архиепископ есть в сущности уполномоченный папы, которого папа всегда может лишить полномочия. Таким образом, реформа духовенства оказалась гибельной для архиепископской власти.

Некоторые историки обвиняли Григория VII и его преемников в том, что они будто бы желали присвоить Святому престолу верховную власть над епископами, но это мнение не подтверждается ни одним документом той эпохи. Напротив, оно противоречит тексту и духу канонического права. Точно так же папы не были, как думают некоторые, систематическими противниками архиепископов. В 1135 г. Иннокентий II писал архиепископу Компостеллы, «что Св. престол стремился вовсе не к тому, чтобы отнять у других церквей их прерогативы, а к тому, чтобы отстоять свои собственные». Теоретически это было совершенно верно. Папа ни в каком отношении не умалил власти архиепископов; он только занял место рядом с ними. Только папство черпало в своем происхождении силу для расширения своей власти и авторитет, какими не могли обладать архиепископы: власть папы вытекала из божественного права, власть архиепископа — из права церковного; первая основывалась на Евангелии, вторая — на простых канонах. Вот где следует искать тайну различия их судеб.

В управлении церковью папа не всегда действовал самолично; он пользовался помощью легатов и примасов. Апостольскими легатами назывались духовные лица, которые назначались папой и являлись его представителями — либо постоянными в известной области, либо временными — в одном каком-нибудь деле. Они действовали от имени папы в пределах данного им полномочия; но иногда они преступали границы своего полномочия и действовали собственной властью. В XIII в. они нередко злоупотребляли своей властью. Таким образом, это учреждение, которое в предшествующем веке было вообще хорошо принято и пользовалось уважением, теперь стало вызывать жалобы, затрагивавшие и Св. престол. Александр IV был огорчен этим; в письме к архиепископам Франции он называет поведение некоторых своих легатов «святотатственной дерзостью». Наряду с легатами, служившими могущественным орудием централизации, Григорий VII пытался учредить должность примасов — может быть, под влиянием Лжеисидоровых декреталий, теория которых по этому вопросу достаточно известна. В 1079 г. он даровал лионскому архиепископу приматство над Сансской, Турской и Руанской провинциями. В 1089 г. Урбан II пожаловал реймсскому архиепископу титул примаса Второй Бельгии. В 1126, 1208 и 1238 гг. рядом папских указов были утверждены притязания буржского архиепископа, который именовал себя патриархом и примасом Аквитании, претендуя тем самым на приматство над Ошским, Бордоским и Нарбоннским архиепископствами. В пределах всего своего округа примасы должны были исполнять обязанности папских викариев, но епископы, преклонившиеся перед легатами, отказались подчиниться примасам. Ввиду их энергичного сопротивления звание примаса, которого часто добивалось несколько соискателей, становится вскоре чистой синекурой.

Отношение папы к светским князьям; папское верховенство. В отношениях папы к христианским князьям необходимо сделать различие, которым обычно пренебрегают историки и которое, однако, имеет важное значение. Действительно, князей можно рассматривать с двух точек зрения: они одновременно и христиане, и главы государств.

Как христиане, князья были естественно подчинены тем же обязательствам, как и остальные христиане, и если они совершали преступление, то должны были нести такие же наказания. С этой точки зрения король-прелюбодей, грабитель церкви или убийца духовного лица подлежал отлучению от церкви наравне с последним из своих подданных: каноническое право не допускает для одних и тех же проступков различных наказаний, приноровленных к рангу виновного. И пап нельзя упрекнуть в том, чтобы они в этом отношении отступали от своих обязанностей. Филипп I и Филипп Август, не говоря уже о вельможах, были отлучены за прелюбодеяние; многие германские императоры были отлучены во время спора из-за инвеститур как грабители церкви, Болеслав Польский — как убийца св. Станислава (1079), Генрих II Английский и тулузский граф Раймонд VI — как подстрекатели к убийству Фомы Бекета и Петра Кастельно. Во всех этих случаях папе приходилось решать не политический, а церковно-юридический вопрос; папа, по выражению Иннокентия III, non judicabat de feudo, sed decernebat de peccato.

Но иногда папа шел далее. Когда отлучения было недостаточно, он налагал интердикт на королевство виновного. Так, Александр III в 1180 г. наложил интердикт на Шотландию, Иннокентий III в 1200 г. — на Францию, в 1208-м — на Англию и владения графа Тулузского. В таком случае церковная служба прекращалась до нового приказа, двери церквей были заперты, иконы завешаны, колокола молчали. Нередко население в отчаянии восставало против упрямого князя, чтобы заставить его просить отпущения. Папа мог также освобождать подданных государя от клятвы верности, как сделал Григорий VII по отношению к Генриху IV (1076), Иннокентий III — по отношению к Раймонду VI (1208). Он мог даже, в крайнем случае, объявить государя низложенным, как это сделали те же папы с Генрихом IV (1079) и Иоанном Безземельным (1212), Иннокентий IV — с императором Фридрихом II (1245). Но во всех этих случаях, чем бы ни была вызвана та или другая мера, она, несомненно, поражала в государе не только христианина, но и главу государства. Тогда вопрос осложнялся и затрагивал уже сами отношения между духовной и светской властью.

В этой последней области папы, начиная с Григория VII, держались весьма ясной теории: папство, имеющее власть на небе и над душами, должно господствовать над королевской властью, повелевающей лишь на земле и только телами. Короли заимствуют свою власть от главы церкви, как луна — свой свет от солнца; их королевства суть лены, пожалованные им Богом. Оба меча, которыми управляется мир, служат церкви: один из них держит в своих руках сама церковь, другим владеют государи, пока это приказывает или терпит папа. Однако если папа может отнять у князей светский меч, которым они владеют, то он не может уничтожить этот меч, представляющий собой божественное установление. Напротив, он желает, чтобы между папством и империей, как между душой и телом, существовало тесное единение, «которое вместе с благоденствием империи обеспечивало бы и свободу церкви, вместе с телесным спокойствием — спасение душ, вместе с правами духовенства — права государства». Такова вкратце теория, изложенная в письмах и буллах Григория VII, Иннокентия III и Бонифация VIII, то есть тех трех пап, которые с наибольшей энергией отстаивали верховные права Св. престола. Было бы, конечно, слишком смело утверждать, что эти папы хотели преобразовать христианское общество во всемирную абсолютную монархию, главой которой был бы папа; но очень вероятно, что они желали связать все христианские государства со Св. престолом своего рода феодальными узами, которые обеспечивали бы их покорность, не уничтожая их независимости.

Эта теория настолько согласовалась с идеями эпохи, что неминуемо должна была, по крайней мере, отчасти, осуществиться на практике, вопреки противоположным теориям, выставленным королевскими легистами. И вот папа коронует императора, и император играет при папе роль оруженосца. «Папа владеет обоими мечами, — говорит Швабское зерцало, — он оставляет себе духовный меч и отдает императору светский; когда он садится на своего белого коня, император должен держать ему стремя». Той же идеей объясняются отлучение из-за политических причин, интердикт, низложение, разрешение подданных от клятвы. Ею же объясняется и вмешательство папы во внутренние дела государств в качестве ли посредника между государем и его подданными, в качестве ли примирителя двух враждующих князей или в качестве судьи между двумя претендентами на престол. В Испании Александр III учреждает Португальское королевство и отдает его герцогу Альфонсу. Польша, Венгрия и Норвегия обращаются к Иннокентию III с просьбой решить спор между двумя претендентами. В Англии он выступает посредником между Иоанном Безземельным и английскими баронами (1215). В Лангедоке, во время Крестового похода против альбигойцев, его легаты раздают победителям поместья побежденных. Но, без сомнения, самое характерное в этой группе явлений — то, что князья очень часто более или менее добровольно вручают папе свои владения или короны, чтобы затем получить их от него обратно в виде феода. Первый пример такого добровольного вассалитета подала тосканская графиня Матильда, принявшая свои аллоды в лен от папы Григория VII.

В 1088 г. граф Петр Субстантский принимает в лен от Урбана II графство Магеллонское, которое он перед тем передал Григорию VII. В 1204 г. Педро II Арагонский обращает свое королевство в апостольский феод. Князь болгарский Иоанница и португальский король Санчо I также признают себя вассалами Святого престола. В 1213 г. Иоанн Безземельный обязуется платить папе дань в тысячу ливров и принимает от него в лен свое королевство. Казалось, мечта Григория VII осуществляется и все венценосцы мира стремятся «опереться на апостольский престол, чтобы на земле воцарились единство, правосудие и мир».

С другой стороны, папы Средних веков, убедившись в том, что светское верховенство является одной из вернейших гарантий независимости церкви, стремятся сохранить неприкосновенным или даже расширить «наследие св. Петра», которое им удалось приобрести благодаря поддержке Карла Великого. В 1115 г., во время правления Пасхалия II умерла графиня Матильда, завещав свои аллоды Св. престолу. В 1198 г., тотчас по вступлении на престол, Иннокентий III направил свои усилия на то, чтобы собрать рассеянные владения Св. престола; ему удалось вернуть Анконскую марку и приобрести Сполетское герцогство. В следующем веке Николай III после долгих переговоров приобрел и Романью (1278). В то же время папское владычество распространялось и в Северной Европе благодаря обращению в христианство новых народов. В XII в. померанцы и ливонцы, в XIII — пруссы и финны и несколько позже — лапландцы и литовцы одни за другими принимают христианство. Сам константинопольский император соглашается признать авторитет Св. престола, и Второму Вселенскому собору в Лионе (1274) удалось то, чего безуспешно добивались соборы 1215 и 1245 гг., — примирить греческую церковь с католической. Правда, восемь лет спустя раскол возобновился; но в течение этих нескольких лет, когда он казался устраненным навсегда, папа приобрел такое же верховенство над Восточной и Северной Европой, каким он уже раньше обладал по отношению к Западной и Центральной.

В эту минуту папское верховенство, которому вскоре суждено было пойти под уклон, достигает во всех отношениях высшей точки своего развития. Папа — владыка области св. Петра, сюзерен королей, духовный вождь всего христианства — занимает высшее место в цивилизованном мире; и когда с тиарой на голове, в той пышной и торжественной обстановке, которая отныне окружает его, провозглашает свои законы «во имя Иисуса Христа» или посылает вселенной благословение urbi et orbi, он не только является стражем общественного права, оплотом против цезаризма, но и фактически разыгрывает роль представителя Бога на земле, «наместника Христова»[101].

Мусульманские государства Востока. К концу XI в. Восток уже почти в течение пяти веков разделен между Византийской христианской империей и арабскими мусульманскими государствами. Сами мусульмане также разделены. На Востоке не только существуют два враждебных друг другу халифа — ортодоксальный в Багдаде и схизматический в Каире[102], но и эти халифы являются государями лишь по названию, в действительности же власть находится в руках их генералов и воинов.

Наиболее могущественными из мусульманских народов были турки, пришедшие из Туркестана и поступившие на службу к багдадским халифам. Один из их вождей, Сельджук, утвердившись в Бухаре, соединил их в один народ, названный по его имени турками-сельджуками. Один из преемников Сельджука, Тогрул-Бек, прославился своим благочестием: он ежедневно совершал все пять молитв, предписанных Кораном, постился два раза в неделю и основал мечети во всех своих городах. Багдадский халиф, в войске которого все генеральские посты были в то время заняты персидскими шиитами, призвал к себе на помощь этого благочестивого мусульманина, приказал провозглашать его имя в молитвах вслед за своим и даровал ему титулы царя Востока и Запада, повелителя верующих. С этих пор турецкий султан становится истинным властелином Багдадского халифата и старается путем завоеваний расширить его пределы. Один из этих султанов, Алп-Арслан, напал на Византийскую империю и завоевал Армению.

В 1072 г. Алп-Арслан, Храбрый Лев, умер, и так как его наследники не могли прийти к соглашению между собой, то его империя распалась на несколько королевств, каждое — с отдельным турецким султаном во главе. Один из них — Солиман, иконийский султан, отнял у константинопольских христиан все, что у них еще оставалось в Малой Азии, и основал свою резиденцию в богатом городе Никее. Тогда Малая Азия образовала Румское султанство, то есть страну римлян (так как Византийская империя сохранила название Римской). Христиане остались там, но как подданные, обязанные платить подушную подать; церкви были у них отняты.

Другие турецкие вожди завоевали Сирию, которой в течение целого столетия владели египетские халифы и где греки удержались в Антиохии до 1085 г. Тогда сельджукские князья появились в Антиохии, Дамаске, Алеппо и Триполи.

Все эти княжества были чисто военными государствами. Население, состоявшее из земледельцев, ремесленников и купцов, большей частью христиан разных сект, не принимало никакого участия в управлении и только платило налоги; оно обычно пассивно переходило из-под власти одного государя под власть другого и относилось довольно индифферентно к перемене своих властителей. Как во всех мусульманских странах, каждая религиозная община составляла здесь почти самостоятельную группу, управляемую своими духовными главами; революции не интересовали никого, кроме княжеских фамилий, их приближенных, фаворитов и воинов.

Князь был прежде всего военачальником: он часто носил простой титул эмира (начальника). Резиденция его находилась в укрепленном городе, который был окружен толстой стеной с башнями по углам; над городом обычно господствовала цитадель. Здесь же, в самой резиденции или в ее окрестностях, располагалась толпа воинов, которые и составляли опору князя.

Как и на Западе, воины составляли привилегированный класс, живший за счет податей, которые взимались с земледельцев и купцов, и пользовавшийся особенным вниманием князей; за службу свою они получали жалованье или поместья. Но эти пожалования не становились наследственными, как лены на Западе, и таким образом мусульманские воины всегда оставались в зависимости от вождя, у которого они находились на службе. Как и на Западе, воины сражались, как правило, верхом; они так же имели своих оруженосцев, военные упражнения, поединки и чувство рыцарской чести. Но западные рыцари представляли собой тяжелую кавалерию, тяжеловооруженную и на неповоротливых лошадях, а восточные ездили на быстрых конях и употребляли в сражениях легкое оружие — саблю с тонким и хорошо отточенным лезвием, острым, как бритва, копье из тростника и деревянный лук; их оборонительное оружие состояло только из легкого деревянного щита и подбитого шерстью плаща.

Как велик был контраст между неповоротливыми христианскими рыцарями и ловкими кавалеристами Востока, хорошо видно из следующего анекдота, рассказанного шайзарским эмиром Усамой. Этот эмир отправился с каким-то требованием к иерусалимскому королю Фулько. Король, между прочим, сказал ему: «Мне говорили, что ты — благородный рыцарь. Но я сам совсем не узнал бы этого». «Государь, — ответил Усама, — я рыцарь на манер моей расы и моей фамилии. У нас больше всего ценят в рыцаре худощавость и высокий рост».

Эти воины набирались среди авантюристов самых различных племен: так как происхождение в глазах мусульман не играет никакой роли, то единственным условием для того, чтобы быть допущенным в их ряды, была мусульманская вера. Таким образом, князья имели на своей службе арабов, курдов, берберов, христианских или византийских ренегатов и черкесских рабов, купленных у кавказских горцев. Но главную силу их армий, начиная с XI в., составляли толпы турецких кавалеристов.

Эти мусульманские княжества беспрестанно возникали и распадались, в зависимости от случайностей войны, интриг между князьями, наследования, разделов или вымирания фамилий; были и такие князья — особенно в сирийских горах, — все владения которых заключались в одной крепости с прилежащим к ней округом[103]. Над этими эфемерными княжествами и миниатюрными государствами возвышались князья, превосходившие всех остальных своим могуществом. Таковы были эмиры Халебский и Дамасский в Сирии, в Египте — военачальники, правившие страной от имени каирского халифа, фатимида; таков был в особенности турецкий князь, наследник Сельджукидов, утвердившийся в области Евфрата, откуда он господствовал над Месопотамией и Ираном и всегда мог броситься к западу на Малую Азию или к югу на Сирию. Начиная с конца XI в., этот князь носил турецкий титул атабека (регента или опекуна) и жил обыкновенно в Мосуле.

Официально эти князья находились в зависимости от того или другого из багдадских или каирских халифов; они приказывали провозглашать его имя на общественных богослужениях, что в мусульманских странах служит признаком подданства. К концу XI в. номинальное господство багдадского халифа простиралось над всей Передней Азией и Сирией; владычество египетского халифа было ограничено Египтом, Палестиной и Северной Африкой. В действительности князья, подчиненные халифам, постоянно воевали друг с другом, и каждый стремился стать независимым государем. Но во время общей опасности турецкие султаны, господствовавшие в области Евфрата, составляли естественный центр, вокруг которого группировалась конфедерация из всех мусульманских князей и воинов Малой Азии и Сирии.

Христианские государства Востока. Единственным христианским государством в Азии была тогда Армения, расположенная среди крутых скал Тавра, между Малой Азией и Сирией. Христиане явились сюда из кавказской Великой Армении, подвергавшейся в XI в. нападениям как со стороны Сельджукидов, так и со стороны византийцев, которые и разделили между собой власть над ней. В 1078 г. последний царь из династии Багратидов, столь могущественной и славной в IX и X столетиях, бежал в византийскую Каппадокию и был убит там греками. Эмигранты из Великой Армении присоединились к своим братьям в Малой Армении, которая уже давно имела своих отдельных князей.

В непроходимых горах Тавра армяне приступили к реорганизации своего государства. Рубен, или Рупен, воин, производивший свой род от Багратидов, провозгласил себя их князем и таким образом положил начало династии Рубенидов. Эти князья сначала основали свою столицу в Сизе, расположенной в одноименной долине. Впоследствии, когда они завоевали Тарсу и перенесли сюда свою резиденцию, Сиза служила им главным убежищем при иноземных нашествиях. Согласно армянскому обычаю, под властью такавора (верховного князя или короля) находилась в каждом округе военачальническая фамилия, жившая с отрядом воинов в укрепленном замке и наследственно управлявшая населением.

Духовенство сохранило литургию на армянском языке, свое монофизитское учение, священников, епископов и верховного главу, католикоса, который не зависел ни от Константинополя, ни от Рима и жил в одной из горных крепостей.

Эта новая Армения сумела отстоять свою независимость против турок и греков и даже отвоевала у последних часть Каппадокии и Киликии. Она играла видную роль в истории Крестовых походов и почти всегда была союзницей латинян[104].

Святой Гроб, то есть гробница Христа, воздвигнутая в Иерусалиме христианскими императорами, пользовался уважением со стороны арабов-завоевателей. В течение пятивекового господства мусульман в Иерусалиме христиане не переставали приходить на поклонение св. Гробу. В XI в., в период наибольшей напряженности религиозного чувства, эти паломничества становятся более частыми. В том случае, когда христианину приходилось искупать убийство или какое-нибудь другое преступление, церковь обычно предписывала ему в виде епитимии паломничество к какой-нибудь далекой святыне — в Рим, Сантьяго-де-Компостела или Иерусалим; это был способ избежать более тяжелого наказания. Из всех святынь наиболее почитаемой была Гробница Христова; прикосновение к ней было самым действенным средством искупить свои грехи. Кающиеся небольшими группами садились на корабль в какой-нибудь из итальянских гаваней, высаживались в Сирии, караванами отправлялись в Иерусалим и босые приходили приложиться к Св. Гробу; многие из них купались в Иордане и уносили с собой пальмовые ветви с Иерихона. Они стекались сюда из всех стран Европы, даже из Норвегии. В 1064 г. архиепископ Майнцский привел с собой толпу паломников в 7 тысяч человек. Существовали небольшие путеводители для богомольцев, где были указаны святыни и реликвии св. земли.

Эти паломники находили Св. Гроб во власти мусульман, и хотя им обычно позволяли беспрепятственно молиться перед святынями, им казалось, что освобождение Св. Гроба от власти нечестивых было бы делом, приятным Христу. Таким образом, причину Крестовых походов следует искать не столько на Востоке, в тогдашнем состоянии мусульманского мира, сколько на Западе, в настроении умов христианского общества в конце XI в. Впрочем, греческий император Алексей Комнин находился в сношениях с папой Урбаном II[105].

Клермонский собор. В течение XI в. христианское общество преобразовалось. Церковь поднялась из упадка; папа, освободившись от влияния императора, был признан главой всего христианского мира; монастыри, преобразованные по образцу Клюни, аскеты, ведшие жизнь древних отшельников, способствовали восстановлению в Европе благочестия и уважения к церкви. Христианские воины, рыцари, организовались: они усвоили однообразную тактику и могли теперь действовать сообща. До сих пор они воевали большей частью друг с другом; папа внушил им мысль соединиться против врагов христианства. Крестовые походы были результатом союза между рыцарством и папством.

Уже в 1074 г. Григорий VII выражал желание лично повести христианских рыцарей «на борьбу с врагами Господа до Гробницы Спасителя». Но ему еще приходилось защищаться против немецкого императора, и он ничего не мог предпринять. Урбан II, француз знатного происхождения, пользовался большим уважением, чем какой бы то ни было из его предшественников; особенно была ему предана французская знать; он мог, наконец, осуществить план Григория VII.

Осенью 1095 г. Урбан отправился во Францию, чтобы руководить собором, созванным с целью преобразовать французскую церковь и осудить короля Филиппа, который отказывался принять обратно свою жену. Собор открылся 18 ноября в Клермоне; на нем присутствовали 14 архиепископов, 250 епископов, более 400 аббатов и тысячи рыцарей из Южной Франции, не говоря уже о несметном количестве простого народа. Вся эта толпа не могла поместиться в городе; были разбиты палатки на поле. Когда 26 ноября собор закончил свою работу, папа собрал всю толпу под открытым небом и произнес речь о Св. Гробе[106]; он увещевал рыцарей взяться за оружие, чтобы защитить Христа против неверных «сыновей Агари», и напоминал им слова Евангелия: «Пусть каждый отречется от себя и возьмет свой крест». Толпа, охваченная энтузиазмом, разразилась криками: «Так хочет Бог! Так хочет Бог!» Это был боевой клич крестоносцев. Епископ города Пюи Адемар Монтейльский преклонил колена перед папой и просил благословить его на поход к Св. Гробу. Тысячи рыцарей последовали его примеру. На память о слове Христове они прикрепляли к плечу крест из материи (обычно красной), который с этих пор становится знаком крестоносцев, отправляющихся в Св. землю. Выступая в поход, они прикрепляли его спереди, возвращаясь — на спине. Отсюда их название крестоносцы.

Папа тотчас издал указ относительно похода. Всякий, берущий крест, дает обет: он обязывается воевать с неверными и не возвращаться на родину, пока не побывает у Св. Гроба. Взамен церковь освобождает его от всех епитимий, которые он навлек на себя своими грехами. «Всякий, — гласит декрет, — кто отправится в Иерусалим для освобождения церкви Божьей единственно из благочестия, а не для приобретения почестей или денег, заслужит своим путешествием полное отпущение грехов». Таким образом, крестоносец становится паломником, человеком церкви: во время его паломничества кредиторы не могут преследовать его; всякий, кто протянет руку к его имуществу, подлежит отлучению.

Выступление крестоносцев. Французские рыцари и папа решили вопрос о Крестовом походе в минуту энтузиазма, не обдумав его заранее. Было установлено, что рыцари выступят 15 августа будущего года и соединятся в Константинополе. Монахи и священники начали объезжать Францию и Германию, проповедуя Крестовый поход.

Самым знаменитым из этих проповедников был отшельник, живший в окрестностях Амьена, Петр, который уже ранее совершал паломничество в Св. землю, человек невысокого роста, худощавый, со сверкающим взором, одетый в плащ с капюшоном, подпоясанный веревкой; он проповедовал преимущественно между крестьянами.

Таким образом, на севере Франции собралась толпа жалких крестьян, плохо вооруженная и без провизии, которая двинулась в путь вместе с женами и детьми под предводительством Петра Пустынника и одного бедного рыцаря, Вальтера Голяка. Они прошли через Германию и, спустившись вдоль по Дунаю, достигли Константинополя.

Той же дорогой пошли и другие отряды, образовавшиеся в Германии на берегах Рейна; перед одним из этих отрядов выступали коза и гусь, священные животные древней германской мифологии, которые должны были служить вожатыми экспедиции. Перед выступлением крестоносцы перебили в рейнских городах евреев как врагов Христа и разграбили их дома; когда архиепископ Кельнский спрятал евреев в первом этаже своего дома, толпа разбила дверь топорами и перерезала несчастных.

Часть крестоносцев погибла в битвах с венграми и болгарами, которые, будучи раздражены их буйным поведением, решили не пропускать их через свою страну. Те из крестоносцев, которые дошли до Константинополя, начали грабить его: они срывали свинец с церковных крыш и продавали его грекам. Они не хотели ждать рыцарей и заставили Петра Пустынника тотчас вести их против турок. Двумя отрядами они расположились под Никеей; одни, запертые в своем лагере, где они умирали от жажды, сдались или были избиты; другие напали на турок и потерпели поражение. Лишь немногие спаслись вместе с Петром Пустынником; по словам летописцев, кости христиан образовали холмы на Никейской равнине.

Спустя несколько лет возникла легенда, что настоящим инициатором Крестового похода был Петр Пустынник, который и убедил папу взяться за это дело. Во время своего паломничества в Иерусалим он заснул в церкви Св. Гроба и во сне увидел Спасителя, который сказал ему: «Петр, дорогой сын мой, встань, иди к моему патриарху, и он даст тебе письмо твоего посланничества. Расскажи на твоей родине о жалком положении св. мест и пробуди сердце верующих, чтобы они освободили Иерусалим от язычников». Петр взял у иерусалимского патриарха письмо, отнес последнее к папе и получил разрешение проповедовать Крестовый поход. Эта легенда пришлась по душе экзальтированным христианам, которым светское духовенство казалось недостаточно преданным делу веры; было приятно думать, что зачинщиком Крестового похода был не папа, а отшельник.

Приготовления к экспедиции, которая была решена на Клермонском соборе, закончились лишь через год. В ней участвовали, по преданию, 100 тысяч рыцарей и 600 тысяч пехотинцев; но установить точное число крестоносцев нет никакой возможности (папа в одном письме говорит о 300 тысячах человек). Вооружение рыцарей состояло из копья и кольчуги; их сопровождали слуги и повозки с провизией. Все крестоносное войско разделилось на четыре ополчения, которые шли до Константинополя разными путями:

1) провансальцы и итальянцы под предводительством папского легата и тулузского графа Раймонда IV шли через Италию, Далмацию и Эпирские горы;

2) немцы и северные французы спустились вдоль Дуная под начальством Балдуина Геннегауского, Рено и Петра Тульского, Гуго де Сен-Поля, герцога Нижней Лотарингии Готфрида Бульонского и его брата Балдуина;

3) третье ополчение, образовавшееся в Южной Италии и состоявшее из итальянских крестоносцев и из рыцарей норманнского королевства Сицилии, под предводительством норманнского князя Боэмунда Тарентского и его племянника Танкреда переправилось через Адриатическое море и шло далее через Эпир и Фракию;

3) крестоносцы Северной Франции под предводительством брата французского короля, графа Гуго Вермандуа, герцога Нормандского Роберта, графов Шартрского и Фландрского прошли Италию до Брундизия и далее направились тем же путем, что и Раймонд.

Эти полчища не представляли собой настоящих армий; каждый крестоносец совершал поход на собственный страх, не будучи никому обязан повиновением. Они естественно сгруппировались вокруг наиболее известных сеньоров, но не обязывались слушаться их приказаний и по произволу переходили от одного к другому. Папский легат Адемар не был полководцем и мог иметь лишь нравственное влияние.

Позже, когда Готфриду Бульонскому было поручено управление Иерусалимом, возникло представление, будто он с самого начала руководил походом, и вокруг его имени сложилась целая легенда. Его изображали идеалом рыцаря — одновременно и храбрым, и смиренным; одним ударом меча он отрубал голову быку или разрубал турка до пояса; он нес императорское знамя, собственноручно убил узурпатора Рудольфа и первый водрузил знамя императора на стенах Иерусалима. В действительности он провел свою жизнь в мелких битвах, но, по-видимому, он выделялся из среды остальных рыцарей своей набожностью и бескорыстием.

Крестоносцы в Константинополе. Крестоносцы отдельными отрядами прибыли в Константинополь (1096). Западные рыцари, видавшие только местечки и одноэтажные деревянные дома, были поражены при виде этого огромного города с мраморными дворцами, золотыми куполами церквей и широкими улицами, наполненными народом. Это богатство возбуждало в них зависть, а греки-схизматики не внушали им почтения. Дочь императора, Анна Комнина, с негодованием рассказывает о том, как вели себя крестоносцы в Константинополе. Во время одной церемонии один из них уселся на императорском троне, и император ничего не сказал, «издавна зная дерзость латинян». Граф Балдуин велел ему сойти с трона, объяснив, что надо следовать обычаям страны. Крестоносец вспылил и сказал, указывая на императора: «Взгляните, пожалуйста, на этого мужика, который один сидит, тогда как столько полководцев стоят на ногах».

Алексей Комнин потребовал, чтобы вожди крестоносного ополчения присягнули ему на верность, то есть признали себя его подданными. Готфрид, прибывший первым, расположился в предместье Пера; он отказался исполнить требование императора, заявив, что будет вести переговоры лишь как равный с равным; император двинул против него войска и принудил его дать клятву верности, а затем и переправиться в Азию. Остальные князья также согласились признать себя вассалами императора и обязались отдать ему все города Малой Азии, которые они отнимут у неверных.

Уже эта первая встреча обнаружила ту глубокую ненависть, какую питали друг к другу крестоносцы и византийцы: византийцы находили, что латиняне грубы и нахальны, и жаловались на их грабительства; крестоносцы обвиняли греков в том, будто последние хотели отравить или предать их, и называли их трусами и лжецами. Они взаимно попрекали друг друга их верой. Искреннее соглашение между греками и католиками было невозможно. Император хотел воспользоваться крестоносцами, чтобы одолеть турок и завоевать Азию. Западные князья стремились сделаться самостоятельными государями на Востоке и не хотели подчиняться императору.

Крестоносцы в Малой Азии. Спеша избавиться от крестоносцев, император переправил их через Босфор. Вместе с византийским отрядом они осадили Никею и разбили турецкое войско, присланное никейским султаном, чтобы освободить его столицу (июнь 1097 г.); но в ту минуту, когда Никея уже готова была сдаться, греки тайно вступили в соглашение с осажденными, были впущены ими в город и заперли ворота перед крестоносцами.

После этого армия двинулась в глубь Малой Азии; вначале ее тревожили турецкие конные отряды, но когда последние напали на нее в открытом поле, близ Дорилеи, то христианские рыцари нанесли им жестокое поражение. Теперь крестоносцам предстояло пройти безлюдную и знойную страну, где нельзя было найти ни воды, ни съестных припасов. Во время одной стоянки умерли от жажды 500 христиан; большая часть лошадей пали; кладь везли на баранах и собаках. Рыцари принуждены были ехать верхом на волах и ослах. Тем не менее это полчище продвигалось вперед, поддерживаемое религиозным энтузиазмом. «Мы не понимали друг друга, — говорит один французский рыцарь, — но мы были точно братья, связанные любовью, как подобает паломникам». Достигнув, наконец, гор Киликии, крестоносцы нашли там друзей в лице армян, которые оказали им помощь.

Взятие Эдессы. Крестоносцы стремились прежде всего достигнуть Гроба Господня, чтобы исполнить свой обет; напротив, их вожди хотели воспользоваться ими, чтобы завоевать себе княжества на Востоке. Племянник Боэмунда, Танкред, задумал утвердиться в Тарсе, на киликийском берегу. Брат Готфрида Бульонского, Балдуин, затеял ссору с ним и изгнал его из Тарса, затем отделился от армии, направился на юго-восток, в сторону Евфрата, и достиг Эдессы, где царствовал армянский князь Форос. Последний объявил его своим наследником, но Балдуин хотел воцариться немедленно; он принудил Фороса отречься от власти и сделался графом Эдессы (1098).

Взятие Антиохии. Антиохия, которую крестоносцы встретили на своем пути, была богатым торговым городом, расположенным на расстоянии одного дня пути от моря, в долине Оронта и на склоне крутой горы. В ней было 360 церквей; ее стены, снабженные 450 башнями, были так толсты, что по ним могла проехать четырехконная колесница. Ее защищал антиохийский эмир, турок по происхождению, с отборным войском.

Крестоносцы расположились на равнине перед городом; наступило время дождей, съестные припасы истощились, а в лагере начали свирепствовать голод и болезни. Чтобы взять такой крепкий город, нужны были осадные машины, а рыцари не умели их строить. Но в это время к сирийскому берегу пристал флот, на котором прибыла толпа итальянских моряков, пилигримов, искателей приключений и пиратов, привлеченная известиями о победах крестоносцев. Боэмунд уговорил их присоединиться к крестоносцам и построить осадную башню. Киликийские армяне доставили припасы.

Между тем осада продолжалась уже более года, и антиохийский эмир приобрел союзника в лице сельджукского султана Баркярока, который прислал ему на помощь мосульского эмира Кербогу с армией в 200 тысяч человек, составленной из военных отрядов всех мусульманских князей. Если бы ему удалось соединиться с осажденными, дело крестоносцев было бы потеряно. Начальник одной из антиохийских цитаделей, армянин-ренегат, желая отомстить эмиру за оскорбление, предложил Боэмунду, которого он считал вождем крестоносцев, сдать ему свою башню. Боэмунд, в свою очередь, предложил остальным князьям провести их в город при том условии, что последний будет отдан ему во владение. Вожди сначала отказались, ссылаясь на клятву, данную ими императору. Приближение турецкого войска заставило их, наконец, уступить: они обещали Боэмунду предоставить ему Антиохию. В ночь на 2 июня 1098 г. Боэмунд провел свое войско по горным тропинкам к той башне, которой командовал армянин; на рассвете солдаты Боэмунда по лестницам взошли на башню и овладели ею. Крестоносцы атаковали город с равнины, наполнили улицы, перебили мусульман и разграбили их дома.

Спустя три дня армия Кербоги окружила Антиохию; крестоносцы истребили все съестные припасы в городе, и голод сделался настолько мучительным, что они ели траву, древесную кору и кожаные ремни. Многие ночью спускались на веревках через стену и старались убежать в горы. Граф Стефан Блуаский вернулся во Францию, не исполнив обета.

В этой толпе людей, изнуренных голодом и отчаявшихся в спасении, посты и молитвы нередко вызывали видения. Один провансальский священник Петр Варфоломей пришел к графу Тулузскому и сообщил ему, что ему явился во сне апостол Андрей, указал в церкви Св. Петра то место, где было зарыто копье, которым был пронзен на кресте Спаситель, и сказал, что это копье даст победу христианам. Граф послал 12 работников, которые целый день рыли в указанном месте; к вечеру Варфоломей нашел копье близ ступеней алтаря. Провансальцы были уверены, что это есть действительно св. копье, но норманны утверждали, что Варфоломей сам закопал его. Варфоломей предложил подтвердить истину своих слов судом Божьим и прошел через пылающий костер с копьем в руке; он выдержал испытание, но вскоре после этого умер. Его сторонники объявили, что он сгорел, потому что одну минуту поколебался в своей вере, и св. копье осталось почитаемой святыней.

Ввиду опасности положения вожди решили выбрать (только на 15 дней) главнокомандующего; избранным оказался Боэмунд. В первый раз с начала похода появился человек, который имел право отдавать приказания. Несколько отрядов отказались идти в битву; Боэмунд велел поджечь их квартиры. Он послал гонца к Кербоге с предложением очистить город. Эмир ответил, что христиане имеют выбор между обращением в мусульманство и смертью. Все крестоносное войско выступило из города, перешло через мост на Оронте и вступило в битву с мусульманами. Кербога не останавливал их. Его войско состояло из отрядов многих мусульманских князей, которые ссорились друг с другом и плохо слушались его. Оно рассеялось при первой же атаке. Христиане разграбили покинутый лагерь Кербоги (июнь 1098 г.).

Эта война отличалась диким характером. Капеллан графа Тулузского говорит в своем повествовании: «Что касается женщин, оказавшихся в лагере, то крестоносцы не причинили им никакого другого вреда, кроме того, что пронзили им животы мечами». К армии присоединилась шайка мародеров, вождем которой был бродяга по прозванию Король Нищих (король Тафур). Но настоящим ее руководителем был Петр Пустынник, спасшийся после погибели своего крестьянского ополчения; он сделался героем народных песен, кем-то вроде пророка, которому сам Христос вручил руководство Крестовым походом. «Песнь об Антиохии» рассказывает, что он ответил своим людям, жаловавшимся на голод: «Разве вы не видите турецких трупов? Это отличная пища», и что воины Тафура изжарили и съели трупы неверных. И автор прибавляет: «Мясо турок вкуснее, чем павлин под соусом».

Раздоры между крестоносцами. Крестоносцы оставались в Антиохии несколько месяцев, отдыхая от трудов. Между ними сильно свирепствовала эпидемия; жертвой ее пал, между прочим, и папский легат Адемар (1 августа). Он поддерживал мир между вождями; после его смерти ссоры стали переходить в войны. Особенным ожесточением отличалась распря между норманнами и провансальцами. Норманнский герцог Боэмунд хотел удержать Антиохию за собой; провансский герцог Раймонд хотел, чтобы ее отдали греческому императору, который незадолго перед тем вернул под свою власть Малую Азию. Он заявил, что не уйдет из Антиохии, пока в ней останется Боэмунд. Рыцари, сгоравшие желанием идти к Иерусалиму, грозили разрушить город, из-за которого шел спор.

Наконец, в ноябре 1098 г. Раймонд выступил из Антиохии; чтобы вознаградить себя, он осадил Маарру, укрепленный город внутри Сирии; но туда же подоспел и Боэмунд, и когда город был взят, норманны и провансальцы вместе заняли его. Несколько недель прошло в раздорах. Провансальцы, потеряв терпение, подожгли город, и в это же время Боэмунд изгнал из Антиохии провансальских рыцарей, которых оставил там Раймонд. Последний направился к побережью и начал завоевывать страну Триполи. Здесь крестоносцы оставались с февраля по май 1099 г. Так как Раймонд отказывался идти дальше, желая дождаться прибытия императора Алексея, то они подожгли свои палатки и нестройной толпой двинулись к Иерусалиму.

Взятие Иерусалима. Между тем фатимидский халиф Каира, воспользовавшись затруднительным положением сельджуков, отнял у них Иерусалим (1098); он предложил крестоносцам приходить на поклонение св. местам, но не иначе, как небольшими группами и без оружия. Вначале крестоносцы попытались заключить союз с фатимидами против сельджуков; но они не хотели оставлять Св. Гроб в руках мусульман. Они шли вдоль побережья, избегая городов, и затем повернули к Иерусалиму. Их оставалось 25 тысяч человек.

Приблизившись к городу, они рассеялись и, взобравшись кучками на высоты, с которых видны были стены, по обычаю того времени простерлись на земле, благодаря Бога за то, что он привел их к Св. городу. Но Иерусалим был окружен крепкими стенами; крестоносцы не могли взять их приступом; приходилось начинать правильную осаду.

В бесплодной местности, которой окружен Иерусалим, они не нашли ни съестных припасов, ни дерева для постройки машин; Кедронский ручей высох, цистерны были засыпаны; при невыносимом зное нельзя было найти для утоления жажды ничего, кроме луж зловонной воды. Генуэзские галеры, приставшие к Яффе, снабдили их съестными припасами и орудиями. Они нарубили деревьев на расстоянии нескольких миль от города и построили две деревянные башни и лестницы. Прежде чем идти на приступ, они босиком и в вооружении совершили крестный ход вокруг города (как повелел им легат Адемар, который явился во сне одному провансальскому священнику). Штурм продолжался полтора дня. Наконец им удалось перекинуть с одной башни несколько балок, которые образовали мост между башней и стеной. Первыми перешли через него два фламандских рыцаря, затем — Готфрид Бульонский и его брат; вскоре после этого норманны с другой стороны проникли в город, пробив брешь в стене. Крестоносцы перебили всех, кого нашли в городе. В мечети Омара, куда спрятались мусульмане, «кровь доходила до колен рыцаря, сидящего на коне». Они на минуту прервали резню, чтобы отправиться босиком на поклонение Гробу Господню, и затем снова принялись убивать и грабить (15 июля 1099 г.).

Теперь надо было подумать о том, кому вручить власть над Иерусалимом. Духовенство желало, чтобы во главе управления стоял патриарх, рыцари требовали, чтобы власть над городом была предоставлена одному из них. В конце концов, выбрали Готфрида Бульонского, который получил титул Защитника Гроба Господня.

Вскоре после этого армия в 20 тысяч человек, присланная из Египта, подступила к Иерусалиму со стороны Аскалона. Эта поспешность спасла христиан. Крестоносцы не успели еще оставить город; Готфрид повел их против мусульман, которые были обращены в бегство (12 августа). Но он не взял Аскалона из опасения, чтобы Раймонд не удержал его за собой.

Впоследствии рассказывали, что Готфрид был единогласно избран иерусалимским королем, но что он отклонил это избрание, не желая носить золотого венца там, где Царь царей носил терновый венец. Это изречение принадлежит графу Тулузскому или Балдуину.

Иерусалимское королевство. Крестовый поход продолжался три года. Последствием его было то, что четыре христианских князя утвердились в четырех пунктах Азии: Балдуин в Эдессе, Боэмунд — в Антиохии, Раймонд — в Триполи, Готфрид — в Иерусалиме. Это еще не были государства: христиане занимали лишь несколько укрепленных мест; но каждое из этих укреплений сделалось центром завоевания.

Иерусалимское королевство было вначале беднейшим из всех христианских государств Востока. Исполнив свой обет, крестоносцы вернулись на родину; остался только Готфрид с 200 рыцарей. В июне 1100 г., когда к Яффе пристало несколько венецианских кораблей, он отправился просить у них помощи; венецианцы согласились помогать ему в течение двух месяцев с тем условием, чтобы им была предоставлена треть городов, какие будут завоеваны. Готфрид умер в 1100 г. Его брат Балдуин покинул Эдессу и явился в Иерусалим, чтобы взять в руки власть над королевством. Он привел с собой 200 рыцарей и ровно столько пехотницев, сколько было достаточно, чтобы занять те четыре города, из которых состояло тогда королевство: Иерусалим, Рамлу, Кайфу и Яффу.

Яффа была единственной гаванью, через которую королевство могло сноситься с Европой. Один паломник, посетивший св. места в 1102 г., говорит, что дорога из Яффы в Иерусалим покрыта трупами, которых не успели похоронить, путнику на всем пути грозят нападения сарацинских всадников и всюду встречаются разрушенные деревни. «Мы погибли бы, — говорит капеллан Балдуина, — если бы мусульмане напали на нас. Бог помешал им сделать это». Королевство было настолько бедно, что пришлось уничтожить часть древних епископств, так что при христианских князьях было меньше епископств, чем во времена мусульманского владычества.

Настоящим основателем королевства был Балдуин (1100–1118). Он окончательно отразил нападения египетских армий и с помощью венецианских и генуэзских купцов постепенно завоевал все города побережья (Арсуф, Цезарею, Сен-Жан д’Акру, или Птолемаиду, Сидон и Бейрут). Тир был взят лишь в 1124 г., Аскалон — в 1153 г. Только тогда и было закончено образование Иерусалимского королевства; оно охватывало все побережье от Аскалона до Бейрута, то есть всю древнюю Финикию и часть Палестины.

Основание христианских княжеств в Сирии. В Сирии остались сначала только норманны Боэмунда, утвердившегося в Антиохии. Чтобы расширить свои владения, он осадил было Халеб, но по приглашению одного армянского князя пошел в глубь Малой Азии, был застигнут врасплох отрядом туркменских всадников, побежден и взят в плен (1100). Танкред, после тщетных попыток воцариться в Иерусалиме, отправился защищать Антиохию, на которую напали турки, и освободил ее от осады (1101).

К этому времени на Восток прибыло новое крестоносное войско. Оно образовалось под влиянием известий о победах над неверными; здесь были отряды из всех христианских стран: 50 тысяч воинов из Северной Италии с архиепископом Миланским во главе; Аквитанский герцог с 50 тысяч человек; графы Бургундский, Блуаский, Неверский, епископы Ланский, Суассонский и Парижский, герцог Баварский, архиепископ Зальцбургский и маркграфиня Австрийская. За войском следовало множество женщин.

Первыми прибыли в Константинополь ломбардцы (март 1101 г.). Император хотел отправить их в Азию; они отказались и взяли приступом укрепленный монастырь в предместье Константинополя. Весной к ним присоединились французы и немцы, которые спустились вдоль Дуная и в Болгарии отразили несколько нападений печенегов, находившихся на службе императора. Крестоносцы разделились на три армии.

Первая (около 260 тысяч человек), состоявшая преимущественно из ломбардцев и французов, выступила в поход в июне вместе с Раймондом Тулузским и отрядом византийских солдат, чтобы, пройдя Малую Азию, освободить Боэмунда и затем двинуться на Багдад. Она дошла до Анциры, взяла ее и отдала грекам, затем пошла вдоль реки Галиса по стране, опустошенной мусульманами. Истощенное голодом, изнуренное и расстроенное крестоносное войско не было в состоянии отразить мусульман, когда они напали на него на берегах Галиса; в конце второго дня сражения крестоносцы рассеялись и в беспорядке пустились бежать к берегу Черного моря; конница достигла Синопа, откуда затем переправилась в Константинополь; пехотинцы, священники и женщины были перебиты или взяты в плен.

Вторая армия под предводительством графа Неверского двинулась в путь несколько недель спустя, чтобы присоединиться к ломбардцам, но уже не застала их в Анцире и повернула на юг, направляясь в Сирию; но беспрестанно подвергаясь нападениям сельджуков и, мучимая жаждой, она была рассеяна и истреблена у подножия Тавра.

Третья армия (аквитанцы и немцы), состоявшая, по преданию, из 100 тысяч человек, переправилась в Малую Азию, ожесточенная против императора, которого обвиняли в желании предать латинян туркам. Тысячи крестоносцев отказались вступить в Малую Азию; одни переправились в Сирию, другие вернулись домой; остальные пошли тем же путем, которым шло первое крестоносное войско, — на Никею и Иконий. В конце августа, изнуренные жаждой и усталостью, они наткнулись близ Гераклеи на мусульманское войско, бежали без сопротивления и почти все были перебиты. Вильгельм Аквитанский и Вельф Баварский спаслись. Архиепископ Зальцбургский погиб; маркграфиня Ида и множество знатных дам исчезли без следа (по одной из легенд, Ида была взята в плен турецким эмиром и сделалась матерью знаменитого позже Имадэддина Зенки).

Так потерпел крушение Крестовый поход 1101 г. Три громадные армии были уничтожены. Остатки бежали в Антиохию, в том числе и Раймонд Тулузский. Танкред арестовал его и освободил лишь тогда, когда Раймонд поклялся, что не овладеет ни одним городом между Антиохией и Сен-Жан д’Акрой. Раймонд уехал из Антиохии и с помощью небольшого генуэзского флота овладел Тортозой. Здесь провансальцами было основано новое княжество. Позже Раймонд утвердился близ Триполи и построил крепость перед самым городом.

Норманны потеряли своего вождя Боэмунда, попавшего в плен к туркам. Танкред не торопился освобождать своего дядю, предпочитая править на его месте. Выкуп за Боэмунда уплатил один армянский князь (1103). Тотчас по своем освобождении он заключил союз с армянами, с Балдуином Эдесским и своим вассалом Жосленом де Куртне, смелым рыцарем, который в 1101 г. получил в лен несколько крепостей на запад от Евфрата; целью союза была экспедиция против города Харрана, господствующего над дорогой из Месопотамии в Сирию. План Боэмунда состоял в том, чтобы изолировать сирийских мусульман. Мусульманские князья с десятитысячным войском поспешили на выручку к Харрану. Христиане напали на них и обратили в бегство; но эдесские рыцари, погнавшись за ними, забрались слишком далеко и были частью рассеяны, частью взяты в плен; после этого мусульмане бросились на остальную часть христианского войска, на которую с другой стороны, сделав вылазку, напал харранский гарнизон; христиане потерпели полное поражение. Результатом этой битвы было уничтожение норманнского владычества на Востоке. Мусульмане осадили Одессу и овладели окрестностями Антиохии; греки заняли киликийские города. Раймонд Тулузский продолжал свои завоевания.

Боэмунд отправился в Европу искать помощи (1104). В течение трех лет ему удалось собрать армию в 35 тысяч человек. Он отплыл с ней из Брундизия на 230 кораблях (1107); но, вместо того чтобы везти ее в Сирию, он предпринял завоевание Греческой империи. Он осадил Диррахий, разломал свои корабли, чтобы построить осадные машины, был отрезан византийским флотом от всяких сношений с Европой и вследствие недостатка съестных припасов принужден просить мира (1108). Он признал себя вассалом Алексея, который оставил Антиохию только как пожизненный лен. Он вернулся в Италию и умер там в 1111 г.

Балдуин Эдесский и Жослен, находившиеся в плену у мусульман, были освобождены одним из двух эмиров, оспаривавших друг у друга власть над Мосулом, при том условии, что они помогут ему одолеть его соперника; но когда они захотели вернуться в свои города, которыми во время их отсутствия правил Танкред, то последний отказался вернуть им их владения. Он заключил союз против них с халебским эмиром Ризваном, и в 1108 г. можно было видеть странное зрелище, как крестоносец Танкред в союзе с неверным ведет войну против крестоносцев Балдуина и Жослена, которым помогают армяне и мусульманин[107].

После смерти Боэмунда император потребовал, чтобы Танкред вернул ему Антиохию. Танкред отказался. Алексей обратился к провансальцам и иерусалимскому королю с просьбой о помощи против норманнов. Но в эту минуту ему пришлось идти в Малую Азию против нового иконийского султана, который в 1110 г. возобновил войну с греками и опустошил Фригию почти до самого Геллеспонта. Алексей принужден был отказаться от Антиохийского княжества, которое осталось независимым государством под властью норманнских князей.

В Триполи Раймонду Тулузскому, умершему в 1105 г., наследовал его сын Бертран, который в 1109 г. прибыл на Восток с провансальской армией, взял Триполи и присягнул на верность иерусалимскому королю как граф Триполи.

Организация христианских владений на Востоке. Таким образом, христиане основали четыре независимых государства: королевство Иерусалимское, княжество Антиохийское, графства Эдессу и Триполи; каждое из них имело своего государя, часто находившегося во вражде с остальными. Князья часто признавали себя вассалами иерусалимского короля, но он всегда имел за пределами своего королевства только моральное первенство, лишенное всякой реальной силы.

Когда явились сюда крестоносцы, страна была населена христианами — потомками прежнего греческого населения, которым мусульмане, по своему обычаю, оставили их веру и законы при условии уплаты податей. Эти туземцы имели своих епископов и патриархов, но, как и все греческие христиане, не признавали над собой власти папы. Они составляли основную часть населения, класс земледельцев и ремесленников; латиняне, которые презирали их как схизматиков, продолжали обходиться с ними как с подданными. Католики, пришедшие с Запада, составили высшие классы и удержали власть в своих руках. Они всегда были очень малочисленны, потому что большинство крестоносцев, исполнив свой обет, тотчас возвращалось на родину. На Востоке оставались лишь те, которые являлись сюда искать счастья: рыцари, образовавшие класс сеньоров, и купцы, которые составили население городов.

Рыцари почти все были французы: все княжеские фамилии в Сирии были французского происхождения, французский язык сделался господствующим языком всех западных пришельцев в Леванте. Купцы почти все были итальянцы. Три итальянских города — Венеция, Генуя и Пиза — имели тогда военные корабли и вели торговлю на Востоке. Как только они узнали об успехах крестоносцев, они стали посылать в сирийские порты небольшие эскадры, чтобы принять участие в завоеваниях. Эти итальянцы помогали князьям овладевать укреплениями и заставляли дорого платить себе за свои услуги. В каждом из этих городов итальянская нация, помогавшая при осаде его, получала в полную собственность квартал (иногда треть города), рынок, церковь, баню, пекарню, часть набережной, магазин и право выгружать и продавать свои товары без уплаты пошлины. Этот квартал был подчинен правительству итальянской метрополии: оно присылало сюда губернатора, жившего во дворце. В городах Иерусалимского королевства господствовала Венеция, в городах графства Триполи и Антиохийского княжества — Генуя; Пиза имела меньше поселений, чем оба ее соперника (Марсель владел огороженным кварталом в Иерусалиме).

Завоеватели-христиане ежеминутно находились под страхом нападений. Почти каждый год мусульманская конница опустошала окрестности городов. Христиане, слишком малочисленные, чтобы заселить страну, скучились отчасти в укрепленных прибрежных городах, отчасти в замках, расположенных на крутых горах внутри страны до границ пустыни по ту сторону Иордана[108].

Жители городов обогащались благодаря торговле: они закупали индийские товары, которые доставляли им мусульмане, — шелк, пряности, мускус, алоэ, камфору, слоновую кость, жемчуг, и перепродавали их итальянским, марсельским и барселонским купцам. Они торговали также сырыми продуктами Сирии — апельсинами, винной ягодой, миндалем, сахаром, вином, оливковым маслом и произведениями туземной промышленности — триполийскими шелковыми тканями и тирийскими стеклянными изделиями.

Рыцари, жившие в замках, были землевладельцами. Они взимали подати с сирийских крестьян и грабили мусульманские караваны. На Востоке, как и на Западе, война была источником наживы; рыцари предпринимали разбойничьи экспедиции в мусульманские области, грабили поселения, забирали в плен жителей и заставляли их платить выкупы. Вначале пленникам после битвы отрубали головы, но уже вскоре как христиане, так и мусульмане начали отпускать их на волю за известный выкуп. Усама рассказывает, что в 1119 г. один французский сеньор, будучи взят в плен мусульманами, предложил 10 тысяч золотых, чтобы его отпустили на волю. Эмир сказал: «Отведите его к Атабеку; может быть, Атабек, настращав его, заставит его уплатить больший выкуп». Атабек пил в своей палатке. Увидев приближавшегося к нему пленника, он встал, заткнул за пояс полы своего платья, взмахнул своей саблей, подошел к христианину и отрубил ему голову. При встрече эмир стал упрекать Атабека: «У нас нет ни гроша денег, чтобы уплатить жалование туркменам. Пленник предлагает нам десять тысяч золотых, я посылаю его к тебе, чтобы ты выжал из него еще большую сумму, а ты убиваешь его!..»

Туземцы называли всех этих иностранцев франками — название, усвоенное ими со времен Карла Великого, когда Франкская монархия заключала в себе всех западных христиан. Эту привычку мусульмане сохранили и до сих пор: в Константинополе и Леванте всякого европейца называют франком[109].

Иерусалимские ассизы. Рыцари и горожане, поселившиеся на Востоке, не усвоили арабской культуры: они сохранили свои обычаи и законы.

Вожди, завоевавшие страну, приняли титулы королей, князей и графов; рыцари, помогавшие им, сделались баронами или сирами (некоторые — графами). По мере того как страна завоевывалась, князь делил ее на большие поместья, которые раздавал в лен рыцарям при условии военной службы. Таким образом, феодальный строй был перенесен в Сирию. Мы встречаем здесь сиров Тивериады, Яффы и т. п.; мало того, феодальный строй был здесь организован правильнее, чем в какой-либо из европейских стран. Даже иерусалимский король считался только «высшим сеньором» (сюзереном) и его власть была ограничена этим званием. Всякое владение было феодом, каждый рыцарь — вассалом.

В Сирии, как и в Европе, права и обязанности князя и рыцарей не были определены никаким писаным законом: ассизы, то есть собрания рыцарей для решения судебных дел, руководствовались феодальным обычным правом. Около конца XII в. несколько частных лиц решили собрать и записать обычаи, применявшиеся в ассизах Иерусалимского королевства. Составленный ими сборник получил название «Иерусалимских ассиз».

Так как существовали двоякого рода суды, то сборник состоит из двух частей. Рыцарские ассизы — обычное право рыцарского суда; они основаны на феодальном праве. Ассизы суда горожан содержат в себе обычное право, применявшееся в судах горожан; они представляют собой переработку обычаев, которыми руководились суды провансальских городов по торговым делам. Лишь в XIII в. этот сборник был признан обязательным, и в Кипрском королевстве ассизы господствовали до конца его существования.

Долгое время думали, что эти сборники — воспроизведение более древних законов, которые называли Письмами Св. Гроба; они были составлены будто бы по приказанию Готфрида Бульонского тотчас после взятия Иерусалима, но погибли в 1187 г., когда Св. город снова был взят турками. Эта легенда была придумана гораздо позже, чтобы поднять авторитет ассиз.

Такие же ассизы существовали и в Антиохии; до нас дошел отрывок из них в армянском переводе.

Рыцарские ордена. Паломники приходили в Св. землю истощенными путешествием; многие заболевали и оставались без призрения. Тотчас после того, как Иерусалим был взят крестоносцами (1099), несколько французских рыцарей соединились, чтобы основать странноприимный дом, в котором могли бы находить приют паломники. Они образовали религиозную конгрегацию, члены которой обязывались посвящать себя уходу за бедными и больными, жить хлебом и водой и носить простое платье, «как бедные, их господа». Они жили милостыней, которую рассылаемые ими люди собирали во всех христианских странах и которую они потом складывали в комнате для больных. Их госпиталь назывался «Странноприимным домом иерусалимского госпиталя», или госпиталем Св. Иоанна. Позже он изменил свой характер. Кроме рыцарей, здесь были и послушники, то есть слуги, ходившие за больными. В больнице находило приют до 2 тысяч больных и ежедневно раздавалась милостыня; рассказывают даже, что султан Саладин переоделся нищим, чтобы ознакомиться с благотворительной деятельностью госпитальеров. Орден сохранил свое название госпитальеров св. Иоанна и свою печать, на которой был изображен простертый на ложе больной с крестом в головах и светильником в ногах. Но рыцари, вступавшие в орден, образовали военное сообщество, задачей которого была борьба с неверными. В него допускались уже только рыцари благородного происхождения или побочные сыновья князей; каждый новый член должен был приносить с собой полное вооружение или вносить в арсенал ордена 2 тысячи турских су. Во всех государствах Сирии князья предоставили госпитальерам право строить замки вне городов и укрепленные дома — в городах. Их главные поселения находились в областях Антиохии и Триполи, вокруг Тивериадского озера и на египетской границе. Их Маркабский замок, построенный в 1186 г., занимал всю площадь плоскогорья, круто спускавшегося в долину, имел церковь и деревню, в нем находился гарнизон в тысячу человек и припасы на 5 лет; здесь нашел убежище епископ Валении. Во всех странах Европы госпитальеры приобрели владения; в XIII в. они имели, по преданию, 19 тысяч обителей. В каждой из них жили несколько рыцарей с командором; многие деревни, носящие имя св. Иоанна (Saint-Jean), суть древние госпитальерские командорства.

Прежде чем орден изменил свой характер, несколько рыцарей, которым наскучил уход за больными, захотели найти занятие, более соответствовавшее бы их вкусам. В 1123 г. восемь французских рыцарей составили братство, члены которого обязались сопровождать паломников по дороге в Иерусалим, чтобы защищать их против неверных; великим магистром ордена они избрали Hugo de Payens. Король Балдуин предоставил им часть своего дворца, так называемый Temple, построенный на месте древнего Соломонова храма; они приняли название Бедных братьев Иерусалимского храма, или тамплиеров. Св. Бернард покровительствовал им и принимал участие в составлении их устава, который частью воспроизводил цистерцианский устав. Устав тамплиеров был утвержден на соборе в Труа (1128). Орден состоял из членов троякого рода; монашеские обеты бедности, послушания и целомудрия были обязательны для всех. Рыцарями были люди благородного происхождения; они одни могли быть начальниками монастырей и занимать должности в ордене. Служителями были богатые горожане, которые отдали свое имущество ордену и занимали место либо оруженосцев, либо управителей; они руководили финансовыми делами ордена; береговой командор, который наблюдал за посадкой на корабли и за высадкой богомольцев, был служителем. Священники исполняли духовные обязанности в ордене. Папы, которые покровительствовали тамплиерам, позволили им иметь собственные капеллы и кладбища и выбирать себе священников для отправления божественной службы в их монастырях. Они постановили, что все духовные лица, находящиеся на службе ордена, должны подчиняться не своему епископу, а великому магистру тамплиеров (булла 1162 г.). Таким образом, орден тамплиеров сделался в недрах Римской церкви независимой церковью, подчиненной одному только папе. Светские князья, особенно французские, из уважения к этим рыцарям, которые посвящали себя беспрерывной крестовой войне, делали им крупные подарки. Позже орден владел 10 тысячами обителей в Европе, флотом, банками и такой богатой казной, что мог предложить за остров Кипр 100 тысяч золотых.

Как госпитальеры, так и тамплиеры были французскими орденами. Когда немцы начали являться в Св. землю в большем количестве, они также почувствовали необходимость иметь странноприимный дом, в котором говорили бы на их языке. В Иерусалиме существовало убежище для немецких паломников, но оно зависело от ордена госпитальеров. Во время осады крестоносцами Сен-Жан д’Акры (1189) несколько немцев собрали своих больных на одном судне, пришедшем в негодность. Немецкие князья дали им средства для основания больницы, которая и была организована в 1197 г. по образцу больницы Св. Иоанна. Членами нового ордена были немецкие рыцари, которые обязывались одновременно и ходить за больными, и воевать с неверными. Они приняли наименование Братьев немецкого дома (мы называем их рыцарями Тевтонского ордена). Во время пребывания в Палестине императора Фридриха II они приобрели поместья и построили себе близ Сен-Жан д’Акры Монфортский замок (1229), который оставался центром ордена до 1271 г.

Все эти три ордена были религиозными братствами и принимали обычные три обета бедности, целомудрия и послушания. Каждый орден был организован по образцу клюнийского или цистерцианского. Генеральный капитул (то есть собрание должностных лиц и глав обителей, входивших в состав ордена) управлял всем орденом. Отдельные монастыри были как бы угодьями, которые управлялись за счет ордена. Но эти монахи были вместе с тем и рыцарями: их миссией была война. Они были все без исключения благородного происхождения, а их вождями часто бывали крупные сеньоры. Глава ордена назывался не аббатом, а великим магистром, глава монастыря — не приором, а командором. Их одежда была наполовину монашеская, наполовину — военная: они носили рыцарские доспехи и сверху плащ. У госпитальеров плащ был черного цвета, крест — белого; у тамплиеров — плащ белого, крест красного цвета; у рыцарей Тевтонского ордена — плащ белого, крест черного цвета. Каждый орден со своей казной, своими поместьями, крепостями и воинами представлял собой как бы маленькое государство.

Второй Крестовый поход. Одной экспедиции оказалось достаточно, чтобы создать в Сирии ряд христианских государств, но их положение было очень непрочно. Мусульмане, вытесненные с береговой полосы, сохранили господство во внутренней части страны, а у христиан осталось лишь ничтожное количество воинов. Только новые подкрепления из Европы могли дать им возможность удержать свои завоевания. Действительно, за Первым Крестовым походом последовал ряд других. Обычно насчитывают восемь походов, но это число неточно; в него не вошли походы 1101,1172,1179,1197,1239 и 1240 гг. Поэтому цифры, которыми обозначается тот или другой поход, условны; тем не менее и мы будем придерживаться их, так как они вошли уже во всеобщее употребление.

В течение первой половины XII в. крестоносцы переходили на Восток малыми отрядами и помогали франкским князьям довершать завоевание. Вскоре явился опасный противник. Атабек Мосульский, Имад эд-Дин-Зенки, покорив уже многие из мусульманских княжеств Сирии, решил разрушить христианские государства. Эдесское графство, как ближайшее к мусульманам, первое подверглось нападению. Турки внезапно явились перед городом, подкопали стены, подперли подкопы бревнами и зажгли последние; когда стена вследствие этого рухнула, они вошли через пролом в город и перебили жителей (1144). Остальные христианские государства не успели оказать помощь Эдессе.

Это несчастье повергло в уныние христианский мир. Св. Бернард, перед которым преклонялся тогда весь Запад, взялся соединить всех христиан в одну великую армию, во главе которой стало бы духовенство. Король Франции, Людовик VII, уже раньше дал обет предпринять Крестовый поход, чтобы искупить свой проступок (в 1143 г., взяв шампаньский город Витри, он сжег церковь, в которой заперлись около тысячи человек). Бароны и прелаты, собравшись в Бурже вместе с королем, не могли прийти к соглашению относительно похода. Сугерий отговаривал короля от этого предприятия. Пригласили св. Бернарда, а он посоветовал обратиться к папе. Евгений III в своем ответе восхвалял храбрость французов, убеждал их отомстить за Спасителя его врагам и обещал отпущение грехов и покровительство церкви каждому, кто возьмет крест. Вместе с тем он поручил св. Бернарду проповедовать Крестовый поход. На Пасху 1146 г. было созвано собрание в Везеле (Vezelay), в Бургони. Среди поля был воздвигнут помост. Бернард явился на нем вместе с королем, платье которого уже украшал крест; он прочел письмо папы и произнес проповедь, в которой приглашал всех верных сынов церкви помочь их братьям. Как некогда в Клермоне, толпа ответила радостными криками и окружила помост, требуя крестов. У св. Бернарда не хватило готовых крестов, и он разорвал свое платье, чтобы приготовить из него новые. Даже королева Элеонора выразила желание принять крест; ее примеру последовали некоторые придворные дамы. Объехав большую часть Франции, Бернард отправился в Германию, где его повсюду приветствовали, как святого. Он явился на собор, созванный в Шпейере на Рождество 1146 г. Император Германский Конрад III отказался принять участие в походе, заявив, что должен посоветоваться со своими сановниками. Он присутствовал при богослужении в кафедральном соборе. Св. Бернард просил разрешения сказать проповедь; он говорил об опасностях, грозящих церкви, о заслугах крестоносцев; затем, обратившись к Конраду, он спросил его, что он ответит Христу в день Страшного суда. Конрад, потрясенный, со слезами на глазах, тотчас же взял крест, предложенный ему св. Бернардом. Позже Бернард, говоря об этой сцене, назвал ее «чудом из чудес». Регенсбургский сейм (февраль 1147 г.) увеличил число крестоносцев.

Таким образом составились две армии: французская и немецкая. Во главе каждой стояли король и папский легат; в каждой было до 70 тысяч рыцарей, не считая огромной массы пехотинцев. Греки определяли общее число крестоносцев в 900 тысяч человек (цифра, без сомнения, преувеличенная). Обе армии пошли путем первого Крестового похода, через Дунайскую область и Фракию.

Немцы, выступившие в поход в июне 1147 г., опустошили долины Фракии и разграбили предместья Константинополя. Они так торопились начать войну с неверными, что решили идти через Малую Азию кратчайшим путем, через Никею и Иконий; но это недисциплинированное полчище продвигалось вперед крайне медленно. Турецкие всадники на своих легких конях беспрестанно тревожили немцев, и тяжеловооруженные рыцари выбивались из сил, преследуя их. Истощенные, умирая от жажды и потеряв всякую надежду на успех, они повернули к берегу, чтобы соединиться с французами. Большая часть из них была перебита или погибла от лишений во время пути; остальные пришли в Никею и застали там французов. Последние только что покинули Константинополь; император Мануил, чтобы поскорее избавиться от них, сообщил им, будто немцы уже овладели Иконием.

Избегая той дороги, на которой погибли немцы, французская армия обошла Малую Азию вдоль берега, через Смирну, Эфес и Лаодикею. Им пришлось переходить через горы по узким скалистым тропинкам; войско разъединялось и подвергалось нападениям со стороны турок; однажды сам король Людовик VII, укрывшись на скале, принужден был один защищаться против множества врагов. Только находившийся при войске отряд тамплиеров показал крестоносцам пример правильного движения колонной; наконец, они добрались до Атталии, небольшого порта на скалистом берегу Памфилии. Здесь они нашли припасы для людей, но лошадей нечем было кормить. Крестоносцы решили переправиться в Сирию морским путем и послали просить кораблей у греков; последние прислали так мало кораблей, что на них могли поместиться только рыцари. Остальные крестоносцы заявили, что будут продолжать поход сухим путем; они почти все погибли.

Из двух громадных армий, которые отправились на Восток, в Палестину прибыли лишь несколько отрядов рыцарей с обоими королями (1148). Иерусалимские рыцари соединились с ними и убедили их идти на завоевание Дамаска. Последний, один из богатейших городов Востока, расположен при выходе из гор в хорошо орошаемой долине, покрытой свежей зеленью, среди знойной пустыни. Предместья состояли из окруженных стенами садов, среди которых кое-где были разбросаны небольшие деревенские дома. Крестоносцы заняли эти сады и рассеялись в них для грабежа. Таким образом, эмир имел возможность укрепить город. В это время распространилось известие, что на выручку к Дамаску идет с севера мусульманская армия, посланная Атабеком. Иерусалимские рыцари не имели охоты продолжать осаду: они предпочитали видеть Дамаск в руках эмира, чем под властью Атабека. Они убедили крестоносцев напасть на Дамаск с юго-востока, чтобы избежать садов, где нельзя было найти никакой защиты от палящих лучей солнца; местность была безводная и лишенная растительности. Крестоносцы не могли оставаться здесь; они вынуждены были отступить и скоро вернулись в Европу.

Этот Крестовый поход не принес никакой пользы, и это так удивило христиан, что одни из них доискивались, за какие грехи постигла их эта неудача, другие приписывали вину в ней плутням греков и измене восточных христиан. Рассказывали, что иерусалимские христиане были подкуплены дамасским эмиром, от которого получили 250 тысяч золотых; но эмир будто бы обманул их и дал им медные позолоченные монеты.

Гибель Иерусалима. Атабек Нуреддин (Светоч Веры) удержал Эдессу и, продвигаясь далее, овладел Дамаском (1154) и начал наступать на передовые посты Иерусалимского королевства, к востоку от Иордана. В это время христиане были заняты своими внутренними распрями: в Иерусалиме королева Мелизенда ссорилась со своим сыном Балдуином III, в Антиохии принцесса Констанция — со своими баронами, в Триполи графиня Годиерна — со своим мужем, графом Раймондом.

До сих пор христианам с юга не грозило никакой опасности: фатимидский халиф Египта жил в мире с ними. Положение дел переменилось, когда Нуреддин задумал распространить свою власть на Египет. Два генерала халифа оспаривали друг у друга звание визиря, которое давало власть (потому что халиф был государем лишь номинально); побежденный Шавер бежал в Дамаск и просил помощи у Нуреддина.

Атабек послал в Египет войско под предводительством курдского князя Ширкуха (курды — воинственное горное племя, обитающее в области Древней Ассирии). Шавер, получивший благодаря Ширкуху звание визиря, скоро убедился в том, как опасно для него присутствие его покровителя, и обратился за помощью к иерусалимскому королю.

Христиане, соединившись с египетской армией, принудили Ширкуха очистить страну (1164). Однако в 1167 г. Ширкух вернулся и взял Александрию. Союзники снова заставили его уйти из Египта. Но на этот раз христиане, возбужденные выгодами экспедиции (визирь платил им 10 тысяч золотых ежегодно), вздумали напасть на своего союзника. Они вторглись в Египет и принялись грабить (1168). Шавер в отчаянии обратился за помощью к Нуреддину. Каирский халиф Аладгид послал ему пряди волос своих жен и писал в письме: «Женщины, чьи волосы я посылаю тебе, заклинают тебя охранить их от обид, которые ждут их со стороны франков».

Ширкух снова вступил в Египет и на этот раз остался в нем; он казнил Шавера, принял титул великого визиря и сделался властелином Египта. Спустя короткое время он умер. Ему наследовал его племянник Юсуф, сын Эюба, по прозванию Саладин (Салах-ад-дин, — защитник Веры). Он воспользовался смертью халифа (говорят даже, что он велел его убить), чтобы уничтожить Каирский халифат (1171). Затем после смерти Нуреддина (1174) он постепенно подчинил себе Сирию и Месопотамию и принял титул султана. Это был благочестивый мусульманин, который считал изгнание христиан с Востока своим религиозным долгом.

Иерусалимские христиане, которым теперь грозила опасность и с юга, и с востока, уже не чувствовали себя в силах действовать наступательно. После неожиданной победы при Аскалоне (1177) и поражения на берегах Иордана (1179) они заключили с Саладином первое перемирие, во время которого он одолел иконийского султана и покорил Халебский эмират; в 1184 г. было заключено второе перемирие. Но один христианский сеньор, Рено Шатильонский, рыцарь-разбойник, овладел сильной крепостью Кераком, расположенной на крутой горе по ту сторону Иордана, напал на караван, который направлялся из Дамаска в Аравию, разграбил его и заковал в цепи купцов. Саладин потребовал освобождения каравана, но король отказал. Саладин поклялся, что убьет Рено своей рукой; он велел объявить священную войну в Месопотамии, Сирии и Египте, вторгся в Иерусалимское королевство (1187) и осадил Тивериаду.

Христиане расположились на западной стороне города. Их было, по преданию, 2 тысячи рыцарей и 18 тысяч пеших воинов, все в богатом вооружении. Стоял невыносимый зной. Вожди медлили. Однажды утром король Гюи внезапно решил начать битву. Сражение продолжалось до полудня, затем рыцари, выбившись из сил, отступили к крутой скале близ Хаттина. Сарацины подожгли траву и кустарники; рыцари, измученные жаждой, зноем и дымом, более не имели сил сражаться; они были отброшены на скалу, окружены, перебиты или взяты в плен. Между пленными находились иерусалимский король и великий магистр тамплиеров; в руки Саладина попал и животворящий крест, который служил христианам знаменем во время битвы. Саладин велел привести к себе пленников и сам подал пить королю. Затем он стал упрекать Рено Шатильонского в грабежах и разбоях и, согласно своему обету, собственноручно убил его. Тамплиеры, иоанниты и незнатные пленники были казнены.

В течение нескольких недель все города королевства, исключая Иерусалим и Тир, сдались Саладину. Затем он осадил Иерусалим; когда ему удалось пробить брешь в стене, христиане капитулировали; Саладин согласился отпустить их, но без имущества, причем они должны были уплатить по 10 золотых монет с мужчины, 5 — с женщины и 30 тысяч — за всю массу бедных. Большинство этих изгнанников погибли от нужды и лишений.

Вступив в Иерусалим, Саладин велел сбросить с церквей кресты, разбить колокола и окропить мечети розовой водой или окурить ладаном. Он сидел в своей палатке с открытой дверью, принимая посетителей и щедро одаряя их. Один арабский историк прибавляет: «Читались манифесты, в которых султан объявлял о счастливом событии, звучали трубы, и все глаза наполнялись слезами радости, все сердца благодарили Аллаха за победу, все уста славословили его».

Третий Крестовый поход. Гибель Иерусалима повергла в скорбь христианский мир. Папа Урбан III писал всем князьям, приглашая их соединиться против неверных; он установил посты и торжественные богослужения, обещал полное отпущение грехов всякому, кто возьмет крест, и провозгласил всеобщий мир на семь лет.

На этот раз крест приняли трое государей. Фридрих Барбаросса созвал на сейм в Майнце всех немецких князей; здесь проповедовали Крестовый поход: «Фридрих не мог устоять против дуновения Св. Духа и принял крест». Чтобы избежать переполнения армии негодными элементами, что оказалось столь гибельным для экспедиции Конрада, было запрещено принимать в войско людей, не владевших, по крайней мере, тремя марками серебра (150 франков). Немецкая армия (около 100 тысяч человек) пошла путем первого Крестового похода — вдоль Дуная и через Болгарию. Она двигалась почти в полном порядке; император разделил ее на батальоны в 500 человек, каждый — с особым начальником во главе; кроме того, он образовал военный совет из 60 сановников. Прежде всего пришлось выдержать борьбу с византийцами. Наконец немцы получили корабли, переправились через Геллеспонт и, вступив в горы Малой Азии, начали углубляться в страну, опустошенную войнами. Вскоре у них не оказалось ни фуража, ни припасов; лошади стали падать. Наконец, истощенные и измученные беспрестанными нападениями турецких всадников, крестоносцы прибыли к Иконию. Они разделились на два отряда: один через ворота ворвался в город, другой, предводимый самим императором, разбил турок с криками: «Христос царствует! Христос побеждает!» В течение нескольких дней крестоносцы отдыхали в городе. Затем армия по горным тропинкам перешла Тавр. Наконец, она прибыла в Сирию, в долину Селефа, и расположилась здесь на отдых; вечером Фридрих, пообедав на берегу реки, захотел выкупаться в ней и был унесен течением. Немцами овладело отчаяние, и они рассеялись; большинство вернулись на родину, остальные отправились в Антиохию, где их истребила эпидемия (июнь 1190 г.).

Короли Французский и Английский, которые во время Крестового похода воевали друг с другом, в январе 1188 г. съехались под Жизорским вязом, обнялись и приняли крест. Они приказали проповедовать в своих государствах Крестовый поход и, чтобы покрыть издержки войны, постановили обложить каждого, кто остается дома, податью, равной одной десятой его дохода (эта подать называлась Саладиновой десятиной). Однако война возобновилась. Оба короля выступили в поход лишь в 1190 г.

Они решили совершить поход морским путем. Филипп Август направился в Геную, чтобы сесть там на корабли; Ричард шел через Францию и Италию. Оба войска соединились в Мессине. Тотчас же начались раздоры. Сицилианцы с ненавистью смотрели на этих чужеземцев. Однажды английский солдат затеял ссору с торговкой из-за стоимости хлеба; мессинское население побило его, возмутилось и заперло ворота города. Ричард взял Мессину и отдал ее на грабеж войску (по преданию, именно тогда устрашенные сицилианцы прозвали его Львиным Сердцем). Филипп потребовал своей части добычи и тайно писал сицилийскому королю, предлагая ему помощь против англичан.

Всю зиму армии ссорились между собой, а рыцари издерживали свои деньги. Весной 1191 г. французы переправились в Сирию. Часть английского войска, которая последовала за ними, была занесена ветром к берегам Кипра, которым правил тогда узурпатор Исаак Комнин. Он ограбил несколько кораблей; Ричард высадился на остров, разбил греческое войско, расположенное на берегу, и в 25 дней завоевал весь остров. Он отнял у населения половину земель, роздал их в лен рыцарям и во все крепости поставил гарнизоны.

Когда Филипп и Ричард прибыли в Сирию, там крестоносцы из всех стран Европы уже в течение двух лет осаждали Сен-Жан д’Акру. Они предприняли эту осаду по совету иерусалимского короля Гуго Лузиньяна, который считал наиболее необходимым приобрести гавань. Сен-Жан д’Акра, построенная на скале, была окружена крепкой стеной; крестоносцы, расположившись на равнине, окружили свой лагерь рвом; их корабли блокировали порт. Саладин, прибывший со своей армией, стал лагерем на холме по другую сторону города; он сносился с осажденными при помощи почтовых голубей и водолазов. Время от времени мусульманским кораблям удавалось доставлять в город провизию.

Осада продвигалась медленно. Крестоносцы, привезя из Италии дерево, с трудом построили три осадные машины, в пять этажей каждая, но осажденные подожгли их. Затем начались зимние дожди, и в лагере появилась эпидемия. Под конец прибыли французы с Филиппом Августом и немцы с австрийским герцогом Леопольдом. Стычки продолжались еще несколько месяцев. Наконец после двухлетней осады гарнизон сдался; ему дозволено было уйти с условием, что Саладин заплатит 200 тысяч золотых монет, вернет Животворящий Крест и освободит христианских пленников в 40-дневный срок; в обеспечение договора осажденные дали 2 тысячи заложников (июль 1191 г.).

Стычки под Сен-Жан д’Акрой доставили Ричарду славу храбрейшего из христиан. Когда он возвращался в лагерь, его щит, по преданию, бывал унизан стрелами, как подушка иголками. Он был страшилищем для мусульман; матери пугали им детей: «Молчи, не то я позову короля Ричарда!» Когда лошадь пугалась, всадник вопрошал: «Разве ты увидела короля Ричарда?» Этот идеальный рыцарь был груб и жесток. Вступив в Сен-Жан д’Акру, он велел сорвать со стены австрийское знамя и бросить его в грязь. Когда Саладин не смог собрать условленной суммы в 40-дневный срок после капитуляции, Ричард велел вывести 2 тысячи заложников за стены города и казнить их. Саладин не отдал ни денег, ни пленников, ни Животворящего Креста.

Филипп Август спешил вернуться во Францию и уехал тотчас по окончании осады, поклявшись Ричарду, что не нападет на его владения. Ричард тратил время на небольшие экспедиции вдоль побережья. Когда он наконец решился выступить к Иерусалиму, уже приближалась зима; он был застигнут холодными дождями и вернулся на побережье (1192). Он вновь отстроил Аскалонскую крепость; затем отправился выручать Сен-Жан д’Акру, которую оспаривали друг у друга оба претендента на иерусалимскую корону (с одной стороны, Конрад Монферратский, поддерживаемый французами и генуэзцами, с другой — Гуго Лузиньян с англичанами и пизанцами). Здесь он узнал, что его брат Иоанн вступил в соглашение с французским королем, с целью отнять у него его владения; эти известия побудили его вернуться в Европу. Конрад заключил союз с Саладином, но внезапно был убит двумя ассасинами, подосланными Горным Старцем (1192). Саладин умер в 1193 г.

Новое немецкое крестоносное войско, прибывшее из Италии по морю (1197), помогло сирийским христианам снова овладеть всеми приморскими городами; но когда было получено известие о смерти императора Генриха VI, немцы рассеялись, и Иерусалим остался во власти мусульман.

В конце XII в. христианские владения в Леванте перемещаются. Христиане потеряли свои завоевания внутри страны; они отброшены к побережью. Иерусалимское королевство ограничивается одной Финикией. Его столицей становится Сен-Жан д’Акра, куда тамплиеры и госпитальеры переносят свою главную обитель. Графство Триполи и Антиохийское княжество соединяются под властью одного князя. Эдесса безвозвратно потеряна. Четыре государства XII в. сведены к двум.

Зато на Западе христиане приобрели два новых государства. Остров Кипр, который Ричард завоевал и отдал Гуго Лузиньяну, становится Кипрским королевством. На материке армянский князь Лев II, получивший от императора Генриха VI титул короля, подчинил себе все небольшие армянские области Киликии; он распространил свою власть за горы Тавра: к западу — на все побережье до Памфилийского залива, к востоку — до равнины Евфрата. Он призывал европейских рыцарей и купцов и отводил им для житья замки и кварталы в городах. Он превратил армянских вождей в вассалов, их владения — в лены. Несмотря на сопротивление духовенства и низших классов, он перенял обычаи и законы франков (Антиохийские ассизы); он заставил свой народ признать верховенство папы. Папский легат прибыл в Тарс, чтобы короновать Льва королем Армении. Так возникло новое царство Малой Армении, где над низшим слоем населения, сохраняющим свою армянскую национальность, образуется французская аристократия и которое можно рассматривать как франкское государство.

Четвертый Крестовый поход. Иннокентий III, вступивший на папский престол в 1198 г., считал освобождение Св. города своей обязанностью. Все государи, говорил он, суть вассалы Христа и должны помочь Ему вернуть Его владения. Он разослал во все католические страны своих легатов проповедовать Крестовый поход; он потребовал, чтобы все духовные лица отдали сороковую часть своего имущества на снаряжение крестоносцев и чтобы в церквах были поставлены кружки для сбора пожертвований.

Государи были заняты своими войнами, и никто не взял креста. Но один французский проповедник, Фулько Нейльиский, возбудил такой энтузиазм, что из его рук приняли крест, по преданию, до 200 тысяч человек. Он явился на турнир, устроенный графами Шампанским и Блуаским, и убедил их принять крест (1199). Таким образом, на северо-востоке Франции образовалась армия из сеньоров и рыцарей.

Для переезда в Св. землю им нужен был флот. Шестеро из них отправились просить корабли у венецианского сената; в числе этих шести был и сир Виллардуэн, шампанский сеньор, который позже написал историю этого похода. Венецианский сенат согласился перевезти и кормить в течение года армию в 4 тысячи 500 рыцарей, 9 тысяч оруженосцев и 20 тысяч слуг (пехоты) и присоединить к экспедиции 50 галер. Крестоносцы обязывались уплатить 85 тысяч марок серебра (4 миллиона 200 тысяч франков); все, что было бы завоевано во время похода, должны были разделить между собой крестоносцы и венецианцы. Крестоносцы выбрали своим вождем одного пьемонтского князя, маркиза Монферратского Бонифация, которого рыцари любили за его храбрость, поэты — за щедрость. Венецианцами командовал их дож Дандоло, 90-летний старик.

Крестоносцы хотели напасть на мусульман в Египте, но в интересах Венеции было направить экспедицию против Константинополя. Крестоносцы собрались в Венеции. Так как они не могли уплатить всю сумму, то сенат предложил им взамен остальных денег (34 тысячи марок) послужить Венеции своим оружием. Они согласились, и венецианцы повели их осаждать город Зару на далматинском берегу, сильно вредивший их торговле на Адриатическом море (1202). Папа запретил им под страхом отлучения нападать на христианский город, но, когда они взяли Зару (1203), он отлучил от церкви только венецианцев, а крестоносцев простил, не запретив им даже продолжать сношения с отлученными.

Между тем в Константинополе произошла дворцовая революция. Император Исаак был свергнут Алексеем III, который велел выколоть ему глаза и держал его в заключении вместе с его сыном Алексеем. В 1201 г. последний бежал и обратился с просьбой о помощи сначала к папе, потом к германскому королю Филиппу, женатому на его сестре; Филипп рекомендовал его крестоносцам. Алексей прибыл в их лагерь под Зарой и обещал, если они помогут ему изгнать узурпатора, уплатить им 200 тысяч марок, доставить им 10 тысяч солдат и признать верховенство папы. Дандоло воспользовался этим случаем, чтобы увлечь крестоносцев к Константинополю. Это будет, говорил он, лишь началом Крестового похода. Папа ограничился лишь указанием на то, что, хотя греки и провинились перед Богом и церковью, не дело паломников наказывать их.

Крестоносцы вышли на берег перед Константинополем. Войско Алексея III состояло исключительно из недисциплинированных наемников. Константинополь защищали одни только варяги, привыкшие хорошо драться, и пизанские купцы, враги венецианцев. После 13-дневной осады Алексей III бежал. Исаак, освобожденный из темницы, был провозглашен императором вместе со своим сыном Алексеем IV. Но он не имел возможности исполнить ни одно из обещаний, данных им крестоносцам: ни заплатить 200 тысяч марок, ни принудить свое духовенство к подчинению папе. Греки возмутились и провозгласили нового императора под именем Алексея V. Он потребовал, чтобы крестоносцы в 8-дневный срок удалились.

Крестоносцы снова осадили город (ноябрь 1203 г.). Наступила зима, и они терпели недостаток в съестных припасах, но не могли уйти, потому что греки перебили бы их во время отступления. Эта вторая осада отличалась большой жестокостью. Наконец крестоносцы во время одного сражения под стенами овладели императорским знаменем и чудотворной иконой Божьей Матери. Несколько дней спустя Константинополь был взят штурмом. Вопреки приказаниям вождей, крестоносцы разграбили и сожгли город. Мы далее увидим, как они организовали завоеванную ими империю.

Пятый и шестой Крестовые походы. Иннокентий III не отказался от мысли завоевать Иерусалим. В 1213 г. он опять разослал послов проповедовать Крестовый поход, поручив им давать крест всякому, кто пожелает, — даже уголовным преступникам. Ежемесячно в торжественных процессиях молили Бога о победе. Духовенство возвещало, что царство лжепророка близко к концу, ибо он есть тот самый, кто в Апокалипсисе назван диким зверем: звериное число — 666, и именно 666 лет назад явился Магомет. Крест приняли три государя: Иоанн Английский, Андрей Венгерский и Фридрих II, император и король Сицилии, все трое — вассалы папы. Латеранский собор (1215) постановил, что все крестоносцы выступят в поход в июне 1217 г. из Мессины и Брундизия. Он предписал, чтобы в течение трех лет рыцари не вели войн и не устраивали турниров, духовенство вносило на нужды похода двадцатую часть своих доходов. Папа и английский король умерли до начала похода. Результатом приготовлений были две экспедиции: венгерский король отправился в Св. землю в 1217 г. (пятый Крестовый поход), император — лишь десять лет спустя (шестой Крестовый поход)[110].

В Крестовом походе 1217 г. принимали участие немцы и венгры. Они сели на корабли в Сполето на Адриатическом море и переправились в Сен-Жан-д’Акру: здесь они провели целый год, предпринимая неудачные экспедиции и ссорясь с сирийскими христианами. Несколько позже в Акру прибыл их флот в 300 кораблей с крестоносцами из Северной Германии и Фрисландии, которые, собравшись на берегах Рейна, поплыли обходным путем через Гибралтарский пролив и целый год воевали с неверными в Португалии.

Самым могущественным из мусульманских государей был в то время египетский султан Аладил. Он пополнял свою армию молодыми людьми, купленными у горцев Кавказа и приученными к военной службе. На своих быстрых конях они составляли превосходный кавалерийский отряд. Их называли мамелюками (рабами).

Сирийские христиане убедили крестоносцев прежде всего напасть на Египет. Крестоносцы высадились перед Дамиеттой. Это был большой торговый город, расположенный на восточном берегу одного из рукавов Нила и защищенный тройным кольцом стен; на одном из островов нильского рукава стояла большая башня, от которой были протянуты к городу цепи, запиравшие реку. Фризские моряки построили деревянное сооружение, которое они укрепили на мачтах двух кораблей, по нему крестоносцы проникли в башню; теперь они могли блокировать город, в котором скоро наступил голод. Осада была продолжительна. Эпидемия унесла, по преданию, шестую часть осаждающих. Султан пытался снабдить осажденных продовольствием, спуская по течению реки трупы верблюдов, желудки которых были наполнены съестными припасами; но христиане переловили их. Султан предложил крестоносцам, если они снимут осаду, возвратить им Животворящий Крест и Иерусалимское королевство, но папский легат Пелагий, испанский священник, заставивший провозгласить себя главнокомандующим, отверг это предложение. Наконец, крестоносцы взяли Дамиетту внезапным нападением, разграбили ее, набрали добычи на 400 тысяч золотых и поставили здесь епископа (ноябрь 1219 г.). В Дамиетте тотчас же утвердились итальянцы и сделали из нее центр своей торговли с Египтом. Эта победа произвела большой шум в Европе. Папа назвал Пелагия «вторым Иисусом Навином». На Востоке мусульмане разрушили стены Иерусалима и начали выселяться из него. Христиане готовились завоевать Египет. Но они действовали так медленно, что султан успел собрать армию и построить крепость, названную им Мансурой (Победоносной). Вся зима прошла в спорах о том, кому владеть Дамиеттой; весной к ним присоединилась новая крестоносная армия, прибывшая из Германии и жаждавшая воинских подвигов. Наконец, в июле 1221 г. крестоносцы выступили в поход. Султан снова предложил им обменять Дамиетту на Иерусалимское королевство, но Пелагий опять отверг его предложение. Христиане подступили к Мансуре, не приняв во внимание периодического разлива Нила, который вскоре превратил их лагерь в остров. Мусульмане отрезали им путь к отступлению; христиане, окруженные и лишенные припасов, были счастливы, когда султан согласился отпустить их при условии очищения ими Дамиетты.

Крестовый поход Фридриха II и его договор с египетским султаном были описаны выше. Один мусульманский летописец рассказывает, что однажды муэдзин с вышины минарета, находившегося близ лагеря Фридриха II, по мусульманскому обычаю призывал верующих на молитву; султан из любезности к своему союзнику приказал сказать муэдзину, чтобы он замолчал, но император воспротивился этому. Эта терпимость более всего возбуждала христиан против Фридриха; его обвиняли в том, что он в глубине души мусульманин.

После отъезда Фридриха французские рыцари возмутились против его правителей. В течение ближайших 15 лет Иерусалимское королевство было полно войн и грабежей. Его спасло лишь то, что египетская монархия, охватывавшая Сирию и Месопотамию, снова разделилась между двумя соперничавшими князьями. В 1244 г. полчище туркменских всадников, призванных султаном Эюбом из Хорезма, взяло Иерусалим и истребило христианскую армию близ Газы.

Седьмой и восьмой Крестовые походы. Иннокентий IV на Лионском соборе (1245) провозгласил четырехлетний мир и выступил с планом нового Крестового похода для освобождения Иерусалима от неверных. Но Германия и Италия были поглощены борьбой между папой и императором. Два последних Крестовых похода были совершены одним только Людовиком Святым, королем Франции; в них участвовали исключительно французы. Норвежский король Хакон, принявший крест сначала в 1237 г. и потом снова после падения Иерусалима, получил разрешение от папы исполнить свой обет путем борьбы с язычниками Северной Европы.

Седьмой Крестовый поход (1248) был почти копией пятого. Мы хорошо знаем его благодаря наивному рассказу Жуанвиля, который сопровождал короля. Людовик Святой торжественно отправился в Сен-Дениское аббатство, чтобы взять орифламму, и выступил в поход как настоящий паломник, в платье темного цвета без меха, без украшений из драгоценных металлов, с железными шпорами. Его рыцари последовали его примеру. Он спустился по долине Роны и сел на корабль в недавно приобретенной им небольшой гавани Эгморте. Часть крестоносцев во время пути осталась в Лионе, где папа, по их настоянию, освободил их от обета. Те, которые решили продолжать поход, сели на корабли в разных портах, большей частью в Марселе. Все войско собралось на острове Кипр, где Людовик Святой целых два года заготовлял припасы. Крестоносцы провели здесь всю зиму, ссорясь с туземцами. Они решили напасть на султана Эюба не в завоеванной им Сирии, а непосредственно в Египте. Весной 1249 г. они переправились в Египет на 120 больших, 1600 малых судах и вышли на берег близ Дамиетты. Мусульманский гарнизон, испугавшись, ночью вышел из города, и на другой день французы без битвы вступили в Дамиетту (1249). Но разлив Нила заставил их провести здесь несколько месяцев без дела, и эта праздность имела пагубное влияние на армию.

Султан Эюб умер. Его вдова Шеджер-Эдцур держала его смерть в тайне, чтобы дать время своему сыну Туран-шаху, правителю Месопотамии, приехать в Египет. Эмир Фахреддин руководил обороной и мелкими нападениями тревожил крестоносцев.

Между тем последние получили подкрепление; это были английские феодалы и брат Людовика Святого Альфонс, граф Пуатье, с армией. Вожди обсуждали вопрос, следует ли предварительно взять Александрию и укрепиться на всем побережье Египта или идти прямо на Каир, чтобы сразу сломить могущество султана. Роберт, граф Артуа, брат короля, пылкий и легкомысленный, добился решения в пользу похода на Каир. Войско двигалось чрезвычайно медленно: 10 миль, отделяющие Дамиетту от Мансуры, оно шло целый месяц. Как и во время пятого Крестового похода, христиане осадили Мансуру и стали лагерем на песчаной равнине среди каналов; они истратили 50 дней на постройку плотины, чтобы получить возможность перейти через канал, отделявший их от Мансуры, и трех деревянных башен, которые мусульмане сожгли греческим огнем.

Один бедуин предложил Людовику Святому показать ему брод через канал; часть войска осталась в лагере, остальные перешли брод. Впереди должны были идти тамплиеры, знакомые с тактикой мусульман, но Роберт, граф Артуа, упросил короля пустить его вперед, обещая не нападать на врагов преждевременно. Людовик уступил; но Роберт, лишь только увидел мусульман, тотчас же с боевым кличем бросился на них. Христиане перебили множество мусульман, в том числе и Факр-Эддина. Граф Артуа преследовал побежденных до Мансуры и в сопровождении своей свиты и тамплиеров, которые не желали покинуть его, ворвался в город. Мусульмане, сплоченные энергичным Бибарсом, забаррикадировали город, закрыли христианам путь к отступлению и перебили, по словам иерусалимского патриарха Роберта, 300 французских рыцарей, 80 тамплиеров и почти всех англичан. В то же время подошла их флотилия и уничтожила всю христианскую эскадру. Остаток армии был отброшен за канал. Сам Людовик едва не попал в плен (февраль 1250 г.).

Христиане пали духом; они были утомлены и страдали от жары, смрада трупов и дурного питания; караваны попадали в руки сарацин; был Великий пост, и единственная пища крестоносцев заключалась в нильской рыбе. В лагере свирепствовала эпидемия, похожая на скорбут, от которой портились десны и кожа на ногах «покрывалась черными и бурыми пятнами наподобие старого сапога, пролежавшего в сундуке долгое время» (Жуанвиль).

Больные и истощенные крестоносцы не могли более держаться; Людовик Святой решил вести их обратно к Дамиетте. Они не успели разрушить мост позади себя; мамелюки погнались за ними и без сопротивления убивали или брали в плен. Людовик Святой мог бы спастись; но он хотел непременно идти в арьергарде. Наконец, когда он уже больше не мог держаться на ногах, он был взят в плен; армия рассеялась, и вся целиком попала в плен. Мамелюки привели своих пленников связанными в Мансуру и перебили их почти всех, исключая лишь наиболее богатых (апрель 1250 г.). За освобождение короля и вельмож Туран-шах потребовал сначала несколько городов в Палестине, угрожая Людовику Святому пыткой. В конце концов он удовольствовался Дамиеттой и выкупом в 800 тысяч золотых. Был заключен договор, но Бибарс и мамелюки, уже и ранее недовольные предпочтением, которое оказывал Туран-шах своим фаворитам, приведенным им из Месопотамии, составили заговор против него. Они убили султана вблизи кораблей, на которых находились христианские пленники; жизнь последних несколько раз подвергалась опасности, прежде чем они были освобождены.

Крестоносцы согласно договору очистили Дамиетту. Мусульмане перебили больных паломников, которые оставались в городе; тем не менее Людовик Святой не счел себя свободным от принятых им на себя обязательств: он заплатил условленный выкуп и удалился в Сирию; где провел три года, тщетно ожидая подкрепления. Следствием смерти Туран-шаха были прекращение Эюбитской династии, основанной Саладином, и вскоре затем вступление на египетский престол Ибека, положившего начало династии мамелюкских султанов.

Именно в Сирии Людовик IX начал обнаруживать те черты, которые заслужили ему имя святого короля. Он босиком во власянице совершил паломничество в Назарет, своими руками помогал восстанавливать стены Цезареи и хоронить трупы христиан в окрестностях Сидона.

По возвращении во Францию (1254) он не оставил мысли о Крестовом походе. В 1270 г. он снова покинул Францию со своими тремя сыновьями, братом Альфонсом графом Пуатье, зятем и дочерью, королем и королевой Наваррскими, графами Артуаским, Бретанским и Фландрским[111]; но число рыцарей, сопровождавших его на этот раз, было гораздо меньше: увлечение Крестовыми походами во Франции остыло. Даже Жуанвиль отказался сопутствовать королю; большинство рыцарей согласилось ехать только при условии уплаты им жалованья королем. Крестоносцы сели на генуэзские корабли; Венеция отказалась дать суда, чтобы не поссориться с египетским султаном. Первая остановка была в Кальяри (в Сардинии); здесь крестоносцы принялись обсуждать вопрос о дальнейшем направлении похода. Брат Людовика Святого Карл Анжуйский, который за несколько лет перед тем сделался королем Сицилии, отклонил крестоносцев от основной цели похода — Сирии или Египта.

В то время, когда Сицилийское королевство принадлежало Гогенштауфенам, гафсидский султан Туниса обязался платить им дань. После поражения их партии в 1266 г. султан Эль-Мостансер дал у себя приют их приверженцам и отказался платить дань Карлу Анжуйскому. Карл хотел принудить его к уплате дани и выдаче своих противников[112]. С этой целью он посоветовал крестоносцам обратить свое оружие прежде всего против Туниса. Людовик Святой уступил; его уверили, что одного вида христианской армии будет достаточно, чтобы заставить султана принять христианство. Крестоносцы, выйдя на берег близ развалин Карфагена, закрыли пробоины в стенах досками и снова обвели крепость рвом. Но мусульмане блокировали крепость, и крестоносцы сильно страдали от жажды. Людовик Святой не хотел вступать в сражение до прибытия Карла Анжуйского, надеясь, что ему удастся без кровопролития склонить эмира к крещению. В христианском лагере открылась эпидемия, жертвами которой пали сын Людовика Святого Тристан Неверский и множество сеньоров. Когда наконец прибыл Карл, сам Людовик Святой был уже при смерти; он умер 25 августа. Крестоносцы отразили мусульман, которые напали на их лагерь, и заняли часть тунисского озера. Но сеньоры торопились вернуться; они заключили договор с султаном, который обязался платить сицилийскому королю дань в двойном размере, выдать христианских пленников, уплатить военные издержки в 210 тысяч унций золота и разрешить свободное отправление христианского богослужения в Тунисе.

Конец Крестовых походов. Крестовый поход 1270 г. был последним. В течение столетия с лишним папа и христианские государи продолжают еще готовить новые экспедиции и собирать налоги, установленные для покрытия издержек по Крестовым походам; но более уже никому не удается собрать войско для похода в Сирию. Скоро в Европу вторгаются турки-османы, и Крестовый поход сводится к защите против мусульман, а не к борьбе против них на Востоке. В Испании, Пруссии и Венгрии было еще несколько Крестовых походов, в Св. земле — ни одного.

Сирийские христиане, предоставленные своим собственным силам, не могли долго держаться[113]; туркмен Бибарс, бывший некогда рабом и в 1260 г. сделавшийся египетским султаном, отнимал у них город за городом. Его система состояла в том, чтобы разрушать прибрежные города и укреплять замки, находившиеся внутри страны. Так были разрушены Цезарея, Арсуф (1265), Яффа и Антиохия (1268). Смерть Бибарса на время приостановила дело разрушения, но эмир Килаун, сделавшийся султаном в 1280 г., продолжил и закончил дело Бибарса. Он напал прежде всего на княжество Триполи, взял крепость госпитальеров Маркаб (1285) и затем Триполи (1289), сжег город, перебил мужчин, а женщин и детей увел в рабство. Затем дошла очередь до Иерусалимского королевства; в нем были избиты до 100 тысяч христиан. Сен-Жан д’Акра, один из богатейших городов того времени, «дверь в св. места», крупное складочное место товаров, выдержала страшную осаду. У мусульман было 92 осадные машины; они подрыли стены и вошли через пролом. Город был взят штурмом, сожжен и разрушен до основания (1291). Остальные города вскоре сдались. Так исчезли христианские государства Сирии. Оставшиеся в живых франки вернулись в Европу.

Большинство этих беглецов нашли убежище в Кипрском королевстве, которое достигло цветущего состояния и просуществовало еще около двух веков. Крупные города — Венеция, Генуя, Барселона — испросили себе у кипрских королей торговые привилегии[114].

Один из кипрских королей отнял у мусульман Смирну (1343); другой — завоевал Атталию, взял и разграбил Александрию (1365). Затем королевство было разорено войнами против генуэзцев, которые взяли Фамагусту и владели ею почти целое столетие (1373–1464). Вдова последнего короля, венецианка Катерина Корнаро, завещала свое королевство Венеции (1489).

Эмиграция христиан из Сирии оказалась выгодной и для Армянского царства. Оно изнемогало под тяжестью дани, наложенной на него египетскими мамелюками, и страдало от распрей между народом, упорно державшимся своей армянской веры, и королем и воинами, которые, чтобы приобрести поддержку франков, обещали вернуться в лоно католической церкви. Бежавшие сюда из Сирии франкские рыцари усилили партию короля; итальянские купцы сделали из Лаяццо в глубине Киликийского залива крупный торговый порт, в котором европейцы закупали азиатские товары, привозимые караванами из стран, подвластных монголам, союзникам армянских царей.

В 1342 г. династия Рубенидов в Армении прекратилась; наследниками короны по женской линии были кипрские Лузиньяны; но армяне отказались признать их как католиков, и гражданская война возобновилась. Мамелюки воспользовались смутой, вторглись в королевство, разграбили города и деревни и истребили армию. Царь Лев VI, осажденный ими в одном горном замке, был взят в плен и отвезен в Каир (1375). Страна осталась опустошенной и подвластной мусульманам.

Тамплиеры переселились сначала на Кипр, позднее — в Париж; тевтонские рыцари — в Венецию, а впоследствии — в Мариенбург в Пруссии. Госпитальеры завоевали (1310) остров Родос, которым они владели до 1522 г., и несколько соседних островов; на самом материке им принадлежали Смирна (1343–1402) и крепость Сан-Пиетро.

Характер Крестовых походов. Крестовые походы были военными экспедициями христиан, организованными папой, главой всего католического мира; всякий крестоносец был вооруженным паломником, которому церковь в награду за это паломничество прощала все заслуженные им церковные наказания. Паломники собирались большими ополчениями вокруг короля, могущественного сеньора или даже папского легата, но они не были подчинены никакой дисциплине, они свободно переходили из одного ополчения в другое или даже совсем покидали экспедицию, когда считали свой обет исполненным. Таким образом, крестоносная армия представляла собой не что иное, как совокупность отрядов, избравших один и тот же путь. Они продвигались в беспорядке и медленно, верхом на тяжелых конях, обремененные обозом, множеством слуг и мародеров, вынужденные перед каждым сражением надевать тяжелую кольчугу.

Они тратили целые месяцы на прохождение Византийской империи и на войны с турецкими всадниками Малой Азии. В степях и пустынях, где не было воды или где нельзя было добыть съестных припасов, люди и лошади падали от голода, жажды и усталости. На стоянках недостаток ухода, лишения и посты, сменяемые часто излишествами в употреблении пищи и напитков, порождали заразы, истреблявшие крестоносцев тысячами. Лишь ничтожная часть паломников достигала Сирии. Таким образом, на пути в Св. землю, особенно в XII в., погибло огромное количество людей. В конце концов крестоносцы отказались от этой пагубной сухопутной дороги; в XIII в. все шли уже морским путем; итальянские суда в течение нескольких месяцев перевозили их в Св. землю, где и начиналась настоящая война. Эта перемена пути коренным образом изменила сам характер Крестовых походов.

В сражениях с мусульманами крестоносцы при равном числе обычно одерживали верх: на своих крупных конях и в непроницаемых доспехах они образовывали плотные батальоны, которых сарацины на своих малорослых конях и вооруженные луками и саблями не могли прорвать. Правда, победы крестоносцев не имели прочных результатов; победители возвращались в Европу, и мусульмане вновь становились господами страны.

Эти армии, время от времени появлявшиеся в Св. земле, могли завоевать ее, но они не были в силах удерживать ее за собой. Но вместе с крестоносцами, отправлявшимися в св. землю только для того, чтобы поклониться св. местам, сюда являлись и рыцари, стремившиеся приобрести деньги, и купцы, искавшие наживы; для них-то и было важно сохранить за собой страну. Им Крестовые походы обязаны всем своим успехом, так как они воспользовались минутной силой, какую представляли массы паломников, для прочных завоеваний. Они руководили военными действиями, строили осадные машины, брали города и укреплялись в них, чтобы быть в состоянии дать отпор неприятелю, когда он вернется. Сами крестоносцы были совершенно неспособны вести войны в отдаленных странах; пышные экспедиции, предводимые государями, все до одной кончались самым плачевным образом. Единственные крестоносные армии, которые добились действительного успеха (Первый Крестовый поход, приведший к завоеванию Сирии, и Четвертый, результатом которого было завоевание Греческой империи), были руководимы: одна — итальянскими норманнами, другая — венецианцами. Энтузиазм и храбрость крестоносцев представляли собой слепую силу, которая нуждалась в руководстве опытных людей. Таким образом, крестоносцы были лишь орудиями; истинными же основателями христианских государств были искатели приключений и купцы, которые, подобно эмигрантам нашего времени, отправлялись на Восток, чтобы прочно осесть там.

Эти эмигранты никогда не были настолько многочисленны, чтобы заселить страну; они представляли собой военный лагерь среди туземцев. В каждом из христианских княжеств господствующий класс до конца состоял из нескольких тысяч французских рыцарей и итальянских купцов. Эти княжества никогда не могли достигнуть прочности европейских государств, заключавших в себе целую нацию. Они походили на те государства, какие основывали арабские или турецкие вожди, где население оставалось индифферентным к тому, кто управляет им, и где государство сливалось с армией и погибало вместе с ней. Эти княжества просуществовали около двух веков, то есть дольше, чем многие из восточных государств. Лишь могучая эмиграция могла бы дать им силу удержаться в борьбе с мусульманской Азией и Византией; но средневековая Европа не могла питать такой эмиграции.

В течение полувека христианским государствам приходилось воевать лишь с мелкими князьями Сирии и с мосульским Атабеком; египетские мусульмане жили в мире с ними. Это было время их расцвета. Но когда место Каирского халифата, разрушенного Саладином, заняло военное государство мамелюков, христиане, теснимые со стороны Египта, не могли долго противостоять, как доказывают победы Саладина. Если остатки их государств держались еще целое столетие, то лишь потому, что султаны не делали попыток разрушить их. Как для мусульман, так и для христиан эта война была, без сомнения, священной, которая часто прерывалась перемириями в несколько лет. Не следует также думать, будто все христианские князья сплотились против всех мусульманских князей. Политические интересы обычно превозмогали религиозную ненависть. Беспрерывно шли войны христиан против христиан, мусульман против мусульман. Нередко даже какой-нибудь христианский князь заключал союз с мусульманским вождем против другого христианского князя.

В христианском лагере никогда не господствовало полное согласие. Религиозный энтузиазм, объединявший крестоносцев, не заглушал в них ни торгового соперничества, ни расовой ненависти; между князьями различных государств, между французами, немцами и англичанами, между генуэзскими и венецианскими купцами, между тамплиерами и госпитальерами шли вечные пререкания, не раз приводившие к вооруженным стычкам. В1256 г. в Сен-Жан д’Акре вспыхнула война между венецианцами и генуэзцами из-за монастыря, построенного на холме, который разделял их кварталы. Госпитальеры, каталонцы, анконцы и пизанцы стали на сторону генуэзцев; тамплиеры, тевтонские рыцари, провансальцы, иерусалимский патриарх и король Кипра поддерживали Венецию. Генуэзцы разрушили башню пизанцев, венецианцы сожгли генуэзские корабли и взяли штурмом их квартал. Эта война продолжалась два года.

Те же вечные ссоры — между крестоносцами, приходившими из Европы, и сирийскими франками. Живя среди сарацин, франки переняли их обычаи, бани, развевающиеся одежды; они организовали у себя легкую кавалерию, вооруженную по-турецки, и принимали на службу мусульманских солдат (туркополы); они были склонны относиться к мусульманским князьям как к соседям и не нападать на них без причины. Западные рыцари, приносившие с собой из Европы закоренелую ненависть против неверных, хотели бы всех их истребить и возмущались этой терпимостью. Лишь только они высаживались на берег, они бросались на мусульманскую территорию, в жажде битв и грабежей, часто вопреки советам туземных христиан, лучше знакомых с характером восточной войны. Западные писатели Средних веков смотрят на христиан Св. земли, как на предателей, и приписывают им вину за гибель сирийских государств. Справедливы ли эти обвинения? Без сомнения, эти франкские авантюристы, быстро обогатившись и живя в роскоши среди развращенного населения, должны были заразиться многими из их пороков, особенно те, которые родились в Сирии (их называли poulains); но не европейским крестоносцам было судить их. Они сами, благодаря своей близорукости и отсутствию дисциплины, сделали больше вреда, чем сирийские христиане — своей изнеженностью.

Последствия Крестовых походов. Прямым результатом Крестовых походов, если оставить в стороне гибель миллионов людей, было основание на Востоке, за счет мусульман и Византийской империи, нескольких католических государств, занятых французскими рыцарями и итальянскими купцами. Эти европейцы, никогда не достигавшие большого числа, были вытеснены, и единственными следами их пребывания на Востоке остались развалины их замков в портах и горах Греции и Сирии. Но в течение двух веков своего господства на Востоке они установили правильные сношения между христианами Европы и мусульманскими государствами.

Для перевозки паломников в Св. землю города средиземноморские организовали транспортные флоты; кони, которых всегда везли с собой крестоносцы, перевозились на судах, где трюм открывался сбоку. Для защиты против пиратов употребляли корабли, оснащенные по-военному, и отправляли сразу целый флот. Существовало два рейса: один — весной (большой рейс) для паломников, которые шли в Св. землю на Пасху, другой — летом. Перевозка паломников давала большие доходы, поэтому сильные города удержали ее за собой; можно было отъезжать лишь из определенных портов: в Италии — из Венеции, Пизы и Генуи, во Франции — из Марселя. Тамплиеры получили привилегию отправлять в каждый рейс по одному кораблю.

Морем или сушей миллионы христиан отправлялись из Европы на Восток; Крестовый поход был для них как бы образовательным путешествием. Они выходили из своих замков или местечек более невежественные, чем наши крестьяне, и внезапно видели перед собой большие города, новые страны и неизвестные обычаи. Все это будило их ум и обогащало его новыми идеями. Они знакомились с народами Востока и перенимали у них некоторые искусства и обычаи.

Кроме того, они получали более правильное представление о мусульманах. Первые крестоносцы считали их дикарями и идолопоклонниками, Магомета — кумиром, а позже еретиком. В XIII в. христиане уже знали сущность ислама и признавали мусульманскую культуру выше своей собственной.

Однако трудно сказать с точностью, чем обязана Европа Крестовым походам. Христиане Запада в течение Средних веков переняли у арабов и греков множество изобретений и обычаев. Когда видишь в Европе какой-нибудь восточный обычай, невольно приходит на ум, что он был занесен сюда крестоносцами; но Крестовые походы представляют собой не единственный путь, которым он мог перейти сюда. Восточная культура господствовала по всему африканскому побережью и в Южной Испании; христиане находились в регулярных торговых сношениях с египетскими, тунисскими и испанскими мусульманами и византийскими греками. В общем, нам хорошо известно, что заимствовали христиане у Востока; но относительно отдельных предметов или обычаев мы редко знаем, перешли ли они в Европу через Испанию, Сицилию, Византийскую империю или крестоносцев. Приписывать влиянию Крестовых походов все восточные обычаи, господствовавшие в Европе в Средние века, значит преувеличивать их влияние или подводить под это все сношения христиан с мусульманами.

Несомненно, что средневековая Европа многое усвоила от мусульманских народов, но невозможно с точностью определить роль крестовых походов в этом влиянии Востока на Европу. Единственное, что можно приписать им с уверенностью, это перенесение на Запад тех обычаев, которые возникли в самой Сирии; из оружия заимствованы арбалет, копье с перевязью, барабан и труба; из растений — кунжут, абрикосы (по-итальянски damasco), шарлот (из Аскалона) и арбуз. На Востоке христиане, которые до тех пор все брились, начали впервые носить бороды. Возможно также, что ветряная мельница появилась в Европе из Сирии.

Чтобы узнавать друг друга среди огромной толпы воинов, рыцари должны были иметь какие-нибудь отличительные знаки; уже и раньше вошло в обычай изображать какой-нибудь орнамент на щите. Во время Крестовых походов эти украшения становятся фамильными знаками, которые затем уже не меняются. Так возникла система гербов. Она сложилась на Востоке, как доказывают употребительные в ней восточные слова: gueules (красный) — арабское слово (от gill, розовый); ażur (синий) — персидское, simple (зеленый) — греческое; золотая монета называлась безантом (византийская золотая монета), геральдическим крестом служил греческий крест.

Крестовым походам приписывали и многие другие последствия: освобождение крестьян от крепостной зависимости, усиление королевской власти, преобразование феодального строя, развитие эпической поэзии, обогащение Италии, даже упадок благочестия и ослабление папской власти — одним словом, почти все перемены, происшедшие в западных государствах между XI и XIII вв. Крестовые походы, без сомнения, имели глубокое влияние на общий ход развития христианских государств, но каждое из этих явлений имело более действительные и несомненные причины, которые следует искать в истории самих государств Запада.