Димитр Вылев принадлежит к среднему поколению болгарских писателей-прозаиков. Уже первый сборник его рассказов «Окраина», благодаря глубокому знанию писателем жизни крестьян захолустного края, чувству юмора, умению посмеяться над человеческими грехами, вплести анекдот в сложную систему образного народного мышления, обратил на себя внимание читателя. Избрав в качестве формы повествования рассказ, писатель создал цикл рассказов, в центре которых стоят чудаки и мечтатели, поэты и насмешники, — характеры в своем роде исключительные.

Во всем этом можно было бы усмотреть тяготение автора к романтике, если бы не реплики журналиста, характерные стилистические средства, которые вводят нас в мир будней, но не монотонных и однообразных, а по-праздничному зрелищных и прекрасных. Димитр Вылев и впоследствии не станет прибегать к абстрактной модификации философских идей, он всегда будет предпочитать мудрость бытия, живую действительность. В его романе мы видим яркие, самобытные, полные жизни образы строителей нового кооперативного строя в болгарской деревне; автор в свойственной ему манере изображает своих персонажей несколько чудаковатыми, но непременно незаурядными, одаренными, что предохраняет их от банального отношения к окружающему.

В ряде своих произведений Д. Вылев показал себя как интересный, своеобразный и бесспорно талантливый автор, работающий в жанре рассказа, короткой прозаической формы. Ему присуще умение дать лаконичную характеристику героям, несколькими штрихами передать атмосферу отношений и динамику связей. Идея у него не предварительно задана, а органически вытекает из повествования.

Стоит отметить и тот факт, что Вылев творчески созрел и развился как писатель под знаком направления в новой болгарской прозе, которое было удачно названо некоторыми нашими критиками «литературой глубокой котловины». Речь идет о литературном направлении, которое ставит своей целью изучение корней души народной, ее психического склада, причем писатель обращается к конкретному региону, далекой окраине, погружается в образный язык, обычаи, обряды, фольклорные традиции ее обитателей, что позволяет ему четко обозначить собственный подход к решению стоящих перед ним проблем. Благодаря именно такому подходу, стремлению к обновлению прозы, многим писателям удалось добиться поистине весомых результатов, особенно в области образных средств, передачи душевного склада героев. Не следует забывать, что мы имеем дело с характерной реакцией на проявления схематизма в нашей литературе, которые обедняли внутренний мир героя, делали его невыразительным, серым, а его язык — суконным, которые игнорировали специфику художественного творчества, его образное живое начало.

В наиболее законченном виде эта любовь к натуре, к источникам народной психики и традиций прослеживается в творчестве таких болгарских прозаиков, как Йордан Радичков, Георгий Алексиев, Йордан Вылчев, Николай Хайтов, Дико Фучеджиев. Мы видим ее и в творчестве авторов исторических романов, таких как Генчо Стоев и Антон Дончев, представителей того же поколения. Эти писатели прибегают к готовым, балладически возвышенным формам народного языка, к образности, умело вплетают в ткань повествования предания и легенды, идущие из глубины веков.

Место Д. Вылева в этой когорте прозаиков бесспорно значительно и в некотором отношении характерно. Ибо в то время, как некоторые прозаики обращаются к сложному философскому толкованию проблем, а другие идеализируют старинные обычаи, обряды и предания, Вылев идет по другому пути — он ищет связь, старается навести мосты между прошлым оторванного от центра, заброшенного края, мышление представителей которого отличалось примитивностью, и его настоящим, неумолимыми законами исторического развития. Возможно, сказывается его опыт комсомольского работника и журналиста, умеющего отстаивать свои идеалы, верного своему общественному призванию. Писатель рано понял ту истину, что чрезмерная идеализация прошлого может служить и симптомом творческого кризиса, что поэтический плач по прошлому отдает консерватизмом. Главный герой писателя — крестьянин, которого он изображает реалистически, без жалостливого сочувствия или «героизации». Искусство Вылева в некоторой степени напоминает манеру примитивистов — он использует грубый материал, поднимает глубокие, «донные» пласты жизни, чтобы показать, как прекрасен ласковый светлый луч солнца, напоминающий о щедрости бытия: автор избегает «культивации» продукта, который создает. Его девиз: жизненность, достоверность, органичность, ничего, что фактура покажется грубой.

Парадокс заключается в том, что, при наличии подобной предрасположенности, Вылев мастерски пользуется искусством народа — литература должна строиться на обобщениях, метафорах, афоризмах, отличаться врожденной мудростью. Так органичнее изображение сочетается с высоким смысловым зарядом. И еще одно: на читателя не могут не произвести впечатления поиски Вылева в области пластики: его слог впитал в себя запахи земли, хлебных колосьев, крестьянского пота, в произведениях Вылева звучит свадебное веселье и скорбь по уходящей жизни. Слово писателя отличается емкостью, оно несет большую живописную и музыкальную нагрузку, способность к глубокому проникновению в движение и форму живых предметов.

В первом романе Димитра Вылева «Жарынь»впечатляют именно эти особенности дарования писателя. С одной стороны, он умеет ваять образы, обогащая значение слов, возвращая им первозданность. С другой стороны, органичность как принцип имеет своим источником стремление к нарушению сюжетного повествования во имя афоризма, сентенции в духе народно притчи.

В романе «Жарынь» автору удалось показать драматизм пути, пройденного болгарским крестьянством, пережитые им социальные и нравственные коллизии. История создания сада кооперативного хозяйства — это история радости и треволнений героев, готовности к самопожертвованию и вероломства, борьбы доброго начала со злом. В сложной связи повествования выделяются образы Андона Кехайова, Милки Куличевой, Николы Керанова, Маджурина, воплощающие живые человеческие характеры. И надо всем возвышается лирическая тема автора, мера добра и зла, идеализма и нравственной чистоты, воплощением которой является погибший партизанский командир Иван Куличев — Эмил.

Д. Вылев для того и написал свой роман «Жарынь», чтобы люди берегли в душе доброе начало, щадили природу, не перекладывали на ее плечи собственные грехи, чтобы хранили величайшее свое достояние — любовь.

Нам остается надеяться, что советский читатель, возможно, найдет свой ключик к творчеству беллетриста, который твердо верит в силу прекрасного человеческого идеала.

Инженер Никола Керанов открыл ворота и выпустил коз и мула, нагруженного двумя полными корзинами груш.

— Куда, чума, куда! — обругал он козу, которая полезла в огород…

Он устрашился своего гнева и перевел взгляд на ящики с поздней овощью. Ему нередко удавалось перехитрить нечистой сытостью свой гнев.

Жена сошла с крыльца и, окутанная густыми осенними запахами, поплелась за мулом на улицу. Керанов проводил ее взглядом смирившейся неприязни и с облегчением поднял глаза к влажной черепице, откуда стекал шепот ноябрьского утра. Занимавшийся день с трудом согревал самого себя и, казалось, не имел ни сил, ни желания уделить миру хоть каплю огня.

Керанов отогнал коз на окраину села к пастуху, чумазому запивохе-цыгану. Потом вернулся назад, к солнцу, что выскочило из-за Светиилийских холмов и повисло над дымами городка Млекарско, над селами и сельцами, разбросанными по впадинкам и холмам района Млечный путь. На площади Керанов подошел к группе сельчан, сидевших на корточках перед пивной. Это он делал каждое утро: проверял, не переменилось ли уважение людей к нему. Он стоял на площади, выжидая, пока разойдется народ помоложе, а старики усядутся на бревно возле школьной ограды. Молодые смотрели на него завистливо, а старики — с тоской в поблекших глазах.

Сельчане толковали, что глухонемой Таралинго летом дошел пешком до Черного моря и потом объяснял знаками, будто дальше земли нет; что Лукан из Тополки, по прозвищу Куцое Трепло, задумал поскитаться по югу с ослом и тележкой; что Сивый Йорги из Ерусалимского собирается спать среди двора. Керанов почуял, что в насмешках над чудаками округи брезжит страх. Эти трое уже не раз сходили с катушек: летом сорок первого года, осенью пятидесятого и весной шестьдесят второго. Даже в хронике старичка Оклова нашлось место для их мытарства.

Тракторист Ивайло Радулов заговорил о том, что утром прикатила на автомобиле Милка Куличева. Сельчане не замедлили полюбопытствовать, у кого остановилась Милка: у Христо Маджурина или у Андона Кехайова? Ивайло, глубоко надвинув на уши картуз, с дерзким видом отвечал, что Маджурин еще на заре ушел смотреть саженцы по верхнему течению Бандерицы. Андона же нет ни дома, ни в канцелярии, — он же по субботам полет бурьян на отцовской могиле!

— Спорим, что Милка — у своего отца, — добавил Ивайло внезапно окрепшим голосом.

Керанов оглядел глубоко надвинутый картуз Ивайло, и ему показалось, что картуз этот лишний.

— Как она была одета? — спросил он.

— Нарядная, — ответил Ивайло.

Четверо-пятеро сельчан, которых здесь считали людьми зряшными, в смущении покинули площадь. А инженер Никола Керанов вяло поплелся домой. Утро весело шумело в росе палисадников за его уже тучной спиной. «Нарядная… Возьмет да влюбится… Что надумала, обязательно сделает. Рано, рано она приехала…» Он вжал пальцы правой руки в ладонь. Рука так и чесалась ударить в железный рельс, молчавший столько лет.

— Переступила через свой зарок, что ноги ее не будет в Янице. Значит, неспроста приехала. Будет настаивать, чтоб мы спасли сады, — сказал себе Керанов и через низкие ворота прошел во двор. — Надо ей помешать, не то выроет пропасть между собой и народом. Я поклялся ее покойным отцом, что не дам ее в обиду. — Ручка вонзаемой в землю лопаты впилась ему в живот, он охнул.

Оставив автомобиль во дворе Маджурина, Милка поднялась на Зеленый холм над Яницей. Ей захотелось услышать треск отцовского пулемета. От влажного тепла на холме ее разморило, и она сбросила плащ. Трава бабьего лета гнулась под ее сапогами; со звоном, как капель, падала роса; жаркое тело под синим платьем впитывало чистую прохладу. Милке показалось, будто она вернулась на девять лет назад; тогда она, только что окончив Сельскохозяйственную академию, вот так же шла по ребристым склонам Зеленого холма. Только тогда на пороге была весна, и долина лежала нагая под холмом, а Милку согревала одна мечта — вырастить сад. Она собиралась долго работать в Янице, но через два года внезапно покинула село.

Она пересекла холм, и в глазах у нее просительно затрепетала желтая листва персиков. Под кожей деревьев неслышно струился сок. Он тек вниз, к корням, на зимовку, и все же откладывал зелень в стволах. У подножия холма под сапогами застучала речная галька. Сухой звук рассек тишину, словно отцовский пулемет. Милка никогда его не слышала; она узнавала его горячий треск в голосах людей, сохранивших в памяти живой говор оружия. Пройдя песчаную полоску, Милка оказалась в долине. Полторы тысячи гектаров земли лежало вдоль берегов речки Бандерицы. Осенняя вода, уже забывшая о лете, укрытая темным паром, высоко стояла в берегах. Долину сдавливали окрестные холмы, по другую их сторону грузно лежали Светиилийские возвышения, которые обрывались глубоким долом. Одним концом дол, изгибаясь вдоль крутых обрывистых скал, выходил к Тундже, другим — к высоким горам. Сквозь кружево желтой листвы Милка взглянула на скалу. Там ее отец два часа отбивал атаки целой роты жандармов-карателей. И было ему тогда на десять лет меньше, чем ей теперь. Милке казалось, будто она слышит гневный грохот пулемета. Под его треск она осматривала утомленную землю, лежавшую между деревьями. Ей, как и когда-то, захотелось украшать землю. Отец стрелял по врагу, чтобы его товарищи смогли разорвать черный круг смерти. Его взяли полуживым. Мать под стражей привели в полицейский участок Яницы: она должна была подтвердить, что раненый — не кто иной, как Иван Куличев (партизанская кличка Эмил), политкомиссар шестого отряда. Ночью он умер. Жене не разрешили похоронить его. Наспех, трусливо, как поступают слабые противники, его закопали среди холмов Бандерицы. Милка не помнила отца, но он жил в ней и томил ее своей высокой смертью.

Солнце поднималось не спеша, без летних скачков. Милка ощупывала глазами желтую листву. Признаков истощения не видно, но она знала: если не освободить деревья как можно скорее от бремени плодов — весной их зелень не воскреснет. Милка предугадывала этот ужасный миг давным-давно, с того часа, когда Андон Кехайов сменил Николу Керанова. Сознавала, что в руках Кехайова деревья умрут ранней смертью. Эта смерть угадывалась издалека, по набегу неплодородия. Персикам полагается пятнадцать лет жизни, а они погибают раньше времени, не успев родить положенный плод.

Против воли покинув Яницу, Милка работала в соседних хозяйствах юга, потом ее назначили инструктором окружного комитета партии. В то самое время, когда имя Кехайова плыло на волнах славы, она требовала прекратить истощение земли. В комитете считали, что она преувеличивает опасность из-за личной неприязни к Кехайову. Милка подавила гнев и стала жить с бесплодной мукой в душе, выжидая, когда в комитете наступят перемены. Действительно, пришли новые люди, они поднялись из глубин и принесли в комитет свежее дыхание жизни, от которого потихоньку-полегоньку начало таять канцелярское самодовольство. Милка, которую избрали секретарем по сельскому хозяйству, решила встать на защиту природы в Янице. В комитете понимали, что это необходимо, но выжидали, когда у самих яничан заболит душа. Поймут люди, в чем корень зла, — с благодарностью примут вмешательство. В противном же случае они углядят в нем нажим сверху и выйдет еще хуже. Но Милка твердила коллегам, что неразумно ждать, пока люди возьмутся за ум. Гибель садов можно предотвратить. Нужно браться за дело уже сейчас, в пору бабьего лета. Если так уж нужно ждать приближения развязки, то она уже близка: Кехайов впал в слепую ярость, а в окрестностях разразилась «желтая лихорадка». Недавно бюро комитета утвердило исключение из партии троих, тоже впавших в слепую ярость, но «желтая лихорадка» вызвала недоумение. Милка объяснила, что странное поведение глухонемого Таралинго, Куцого Трепла и Сивого Йорги, которое в округе называют «желтой лихорадкой», служит мерилом морального и социального климата этих мест. Здесь, на юге, их называют жителями конца света, а именно они, подобно листве или коже человека, такие же голые, не защищенные ни покровом лжи, ни покровом мудрости, первыми чувствуют заморозки жизни. Ее настояниям уступили. За три дня до ее отъезда в окружной центр пришло письмо от Кехайова: он писал, что, кого бы ни командировал комитет в Яницу, получится только вред; правильнее всего посторонним вообще не появляться в селе, он сам поведет борьбу за спасение садов. Кехайов не писал, как именно собирается поступить. От умолчания, как от любой тайны, попахивало подлостью. Милку попросили выехать немедленно. Бюро дало последнее напутствие, два варианта действия, — или дать массиву погибнуть и заткнуть дыру ссудой в несколько миллионов, или же спасти сады, причем сельчанам придется покрыть убытки с лихвой. Главное — не допустить образования пропасти между местной властью и народом.

Милка дошла до глубокого дола и углубилась в сад. Образ политкомиссара шестого отряда, сложившийся под влиянием рассказов матери и других людей, знававших его в мирные дни и в дни сражений, жил в ее груди. С годами воспоминания породили боль, которая обжигала едким укором: нет, она не сделала ничего, равного отцовскому подвигу. Отец был щуплый, близорукий студент-юрист двадцати трех лет. Близорукость не могла уронить в ее глазах авторитета отца и делала его подвиг достижимым. Она была уверена, что он не был жесток даже тогда, когда был вынужден совершать насилие. Что презирал озлобленность даже в минуты ожесточения. Что в ненависти его не была остервенения. Она оглядывалась по сторонам, с гневной жалостью осматривая ветви деревьев. Сиротливый бурьян, пробившийся на склонах холмов, наполнял долину горькими запахами, какие издает любая жизнь, явившаяся слишком рано или слишком поздно. И деревья, и земля дышали усталостью. «Каждую весну и осень, — думала Милка, — деревья подрезали высоко, оставляли слишком много почек, получая во сто крат больше плодов, нежели земля в силах была дать. Жестокость! Такая же недостойная, как если бы она была направлена против человека. Как истощенный человек уносит с собой в могилу нерожденные семена ума и души, так и природа мстит за истощение собственной гибелью». Она увидела сломанные ветви. Дерево, видно, изнемогало под бременем плодов, но никто не поставил подпорок, и оно погибло. Эта смерть от избытка сил показалась Милке особенно нелепой и циничной. Другие два деревца были подвязаны проволокой. Она разорвала свой носовой платок и затолкала под проволоку куски ткани. Между деревьев торчали ржавые трубы стационарной дождевальной установки. Старые корни гибли безвременно в посиневшей земле, и струи воды обегали их, подбираясь к молодым корням. Всюду оставил свой мстительный след Андон Кехайов. В груди у Милки начала закипать ненависть. Она увидела персик на высокой ветке; сорвала плод, надклеванный птицами, откусила; рот наполнился перестоявшимся соком, который в надклеванных местах сменяла резкая сладость. Дерево боролось за то, чтобы спасти плод, и затянуло его раны сладостью.

Милка пошла к Зеленому холму. В свое время она любила весной и в пору бабьего лета приходить на этот холм, омываемый теплым течением Тунджи. Сюда из эгейских далей раньше всего прилетала весна, здесь дольше всего задерживалось лето. В низинах и по окрестным возвышениям бродили затяжные туманы, а на Зеленом холме царил свет, бросая розовые блики на окрестную серую мглу. Милка положила плащ и села на камень среди света, заливавшего холм. Она не видела большого геройства в своей решимости спасти сады. А хотелось, чтобы ее подстерегали опасности, хотелось проверить, готова ли она пострадать за этот мир, за который заплачено и кровью отца. «Девять лет назад мы начинали восторженно. Были ли ошибочны еще те, первые шаги?» — подумала она.

От камня тянуло холодом. Смотреть на искорки в траве было боязно: вдруг радость, которой блестела роса, спутает мысли. Милка засмотрелась на песчаный клочок земли, окутанный дымом. Там кипела желтая каша, попахивало нагноившейся рамой.

— Как мы начинали? — спросила она свою память.

Воспоминания воскресили Яницу в жиденькой мгле мартовского утра.

Прежде чем проследить за первыми шагами Милки на работе, минуту-другую послушаем стариков, что расселись на бревне перед школьной оградой. Деды раскручивают свиток времен, идя по мучительному следу жизни, что, высунув язык, тащилась по горам и долам, пока не выбралась на открытый простор. Время превратило в пепел плетни; нужники, обнесенные терновником; хлипкие домишки, сплетенные из веток орешника, обмазанные навозом пополам с соломой; старые риги с прогнившими крышами, на которых росла рожь, полные плесени и саламандр. На месте нынешнего хозяйственного двора, который назвали Венцом, был пруд. Солнце первым освещало его по утрам, и крестьяне выводили скотину на водопой. Вокруг рос шиповник, весной пестрые дуги дикой розы обшивали берега. Потом пруд зарос. В пятидесятом году, когда месили бетон для фундамента кооператива в районе Млечный путь, пруд засыпали галькой и погребли мрачные запахи тины под каменным настилом.

В детстве Милка каждый год в январе приезжала из города в Яницу с матерью и товарищами отца. Почтив его память минутой молчания у скалы над обрывом, они шли на Венец. Взрослые приводили девочку туда, что бы туманное представление об отце слилось в ее сознании с ростками новой жизни, за которую он погиб. Она не забыла, как с годами на месте легких построек для скота, фуража и зерна вставали массивные корпуса ферм, гаражи для машин, отделения ремонтной мастерской.

В то мартовское утро, запомнившееся на всю жизнь, здания проступали из низко стлавшегося тумана. Через полчаса туман рассеется, а тишину огласит звон железа. Утренний ветер покачивал клепало Николы Керанова под стрехой ремонтной мастерской. Сам он уже вышел из дома, навалившегося крышей на две прогнившие балки, и направлялся на Венец бить клепало.

Между стрехами двух сеновалов он вышел на Венец. Ему казалось, что он двигался по речной пойме, окутанной густыми испарениями, где любое присутствие невидимого человека, зверя или птицы предвещало праздник по ту сторону мглистого занавеса. Он больше не задерживался в мастерской. Провожал сельчан в поле; в председательском кабинете просматривал бумаги и распоряжения из города; потом садился в «газик» и до темноты кружил по полям. Он вошел в мастерскую и через минуту снова показался в дверях с непокрытой головой, с железной скобой в руке. Над его крупной головой с буйной, тронутой на висках сединой шевелюрой поднимался пар, словно он только что прошел сквозь снежный рой где-нибудь в горах. Керанов поднял скобу, и клепало, загудев басом, позвало утро и людей на Венец. Прежде чем рассеяться по равнине, толпа покружилась клубком, полным криков, бессонных глаз и беспокойных рук, шума машин и телег. Потом Венец утих.

Во дворе осталось пять пустых грузовиков. Шоферы в полушубках, дымя сигаретами, пинали ногами шины. Керанов встречал техников в синих спецовках и посматривал на шоферов с беззлобной завистью человека, мало видевшего белый свет. Шоферы принялись растирать сигареты каблуками; вдали показалась Милка, и Керанову почудилось, что поднялся ветер, а в тростнике слышится таинственный шорох долгожданных дружеских шагов.

«Грузовики он пошлет в район Долина». И через секунду она вынесла на площадь свое крупное, сильное тело.

Керанов, напрягшись, как воздушный змей на сильном ветру, уставился на девушку — волнуется ли она. Блуза на груди пониже шеи от дыхания часто вздрагивала. «Волнуется и тревожится», — сказал он себе.

— Доброе утро, Милка, — поздоровался он.

— Хорошо бы, чтоб было доброе, бате[1] Никола! — отозвалась она. — Подойди к нам!

— Да нет, на расстоянии легче друг друга понять.

— Не надо так строго, — попросила Милка.

Тень мастерской передвинулась, и шевелюру Керанова озарило белое мартовское утро. Водители уже сидели в кабинах, поставив ноги на педали. Керанов подошел к машинам, представляя себе головокружительные скорости и безбрежные расстояния, некоторых один миг равнялся ста годам.

— Чего не едете? — спросил он.

— Ждем Маджурина, — сказала Милка.

— Он шубу украдет, улыбнется и явится.

— Какую шубу? — изумилась Милка.

— Была когда-то шуба, — ответил Керанов, — а теперь осталась одна аллегория.

— Не знаю, в первый раз слышу, — сказала Милка. — Сколько дней им надо?

— Думаю, дня четыре. Пока осмотрят саженцы, пока сторгуются. Дорога не близкая.

Он хотел было посоветовать шоферам завернуть в Михов район к старому Отчеву, Налбантову и Илии Булкину.

— Они за наш край душу отдадут, — решил было предупредить он, но сдержался, ощутив уверенность в Милке. Ему не хотелось омрачать ее веру. Милка почувствовала его колебания и прислонилась к кузову.

— Знаю, — сказала она.

— Ты не видела глухонемою Таралинго? — спросил Керанов.

— Вчера запропастился куда-то вместе с кооперативным жеребцом.

— А Куцое Трепло из Тополки?

— Андон Кехайов рассказывал на площади, будто он поехал на тележке в Ерусалимско.

— Наверное, подался на ярмарку. Хотя рано еще для ярмарки. А Сивый Йорги?

— Бате Никола, — холодно сказала Милка, — зачем тебе эти бедолаги?

— Ты не права. Нельзя допускать «желтой лихорадки».

— Лихорадки?

Он сжал кулак, и Милке показалось, что он собирается ее ударить. Керанов распрямил палец и поднес кулак ко лбу, словно сжимал дамский пистолет, смотревший ему прямо в висок.

— Если висок здоров, о голове нечего думать, — обиженно пробормотал он и скрылся в мастерской.

— Тебя на свадьбу приглашают, — сказала Милка.

Ей были нужны колебания Керанова. Пока он торчал в дверях, она черпала силы для своего порыва в его неверии. Оставшись без его сомнений, она задышала спокойнее. Он учуял ее слабость, подошел к дверям, испытывая отвращение к самому себе. «Случится что-то хорошее», — подумал Керанов. Сноп света лежал на земле перед мастерской, словно охапка рассыпанной соломы. Ему привиделся ток, блеск летнего дня, но тут он почувствовал, что она дышит уже спокойно, удушье в крови улеглось, на него пахнуло свежестью дождевых облаков. Керанов перешагнул через железные звуки и направился к машинам. В каплях на тронутых сединой висках заблестело мартовское утро.

— Ты весь взмок, — сказала Милка, — есть еще порох в пороховницах, бате Никола.

Керанов помолчал в поисках умной и проникновенной мысли, которую хотелось подарить шоферам. И тут прогремело два выстрела: один гулко прокатился над землей, другой, резанув уши, взмыл в небо. Эхо долго кружило над долами среди влажного порханья голубиных крыльев.

— Маджурин украл шубу, заводи, ребята! — торжественно приказал Керанов, словно командир, который рассчитывает победить в сражении.

Колонна зарычала, закрутились колеса, и машины с гулом исчезли за домами. «Что-то хорошее случится», — опять с восторгом подумал Никола Керанов, не обращая внимания на примесь горечи, которую он приписал только что подавленному в душе страху.

На рассвете ветки шелковицы перестали стучать в окно. Тишина разбудила Христо Маджурина. Ему показалось, что сумрак, бледно-розово окрасивший стекла, пахнет глогом.

— Так будут пахнуть через три года зрелые персики. Пора! — сказал он себе тихонько, чтобы не тревожить жену, которая спала рядом, положив голову на ладонь правой руки.

Он одевался в потемках с нетерпением человека, долго ждавшего своего пробуждения. «Если не согрешу до восхода солнца, никто в селе не поверит, что я перестал поститься, не поверит, что улыбнусь красиво». Он бесшумно вышел из комнаты и отправился в кладовку. В темноте, напоенной запахами вина и копченого мяса, нащупал шланг бочонка и втянул в себя два-три глотка. Грешное тепло поползло по телу. Маджурин взял нож, лежавший на доске под бочонком, по соленому запаху нашел окорок, отрезал кусок мяса. Прожевал, снял со стены двустволку, вышел во двор.

В мирном ночном холодке он шел по улице, не видя ее, выбирая дорогу по запаху помягчевшей земли. Заборы сквозь росу слали ему ароматы молодой крапивы. Маджурин проворно шел меж темнеющих домов. Его синяя спецовка казалась темно-фиолетовой и сливалась с ночью. Белые крапинки на кепке неутомимо и часто прорезали темноту желтыми линиями, как светлячки во ржи, подпрыгивали, выдавая задор человека, долгое время бывшего в неподвижности. Можно было подумать, будто он собирается что-нибудь взорвать. Но шаги не говорили о темных страстях. Нет, он совершит малый грех.

— Совсем жалкий грешок, — сказал Маджурин занимавшемуся утру. — Чтобы показать, что краду шубу, и буду улыбаться. Ох, и дубье ж эти безгрешные люди. Какая, мол, шуба? Какая улыбка? Не спешите поперед батьки. Имейте терпение, и все узнаете.

Кто закостенел в постах, тому претит покорность. Рано или поздно потянет на разбой, как ни думай, как ни держи в чистоте свою совесть, — единственное, на чем держится мир, как отметил в своей хронике старичок Оклов. Выходит, чтобы не умереть, нужно подчиниться злу? Тогда какой смысл оставаться в живых?

Маджурин прошел два-три перекрестка и оперся спиной о забор, за которым уже сияли окна дома. В воздухе носились запахи утренней еды. Он размышлял у забора: какой бы грех сотворить?

Самое подходящее — застрелить какую ни на есть собаку. Он вырастил почти всех собак села, если и убьет одну кудлашку, никому вреда не будет.

Пройдя еще два перекрестка, Маджурин очутился возле Венца. Рядом сквозь ветки палисадника заиграл свет, и он услышал, что Никола Керанов умывается перед крыльцом своего домишки, спрятавшегося за деревьями.

— Выстрелю раньше, чем он ударит в клепало, — пообещал себе Маджурин и закурил.

Он поспешил на собачий лай, хрипло разлившийся по ту сторону хозяйственного двора. Льняные крапинки и кошачий глаз сигареты мелькнули в темном дворе по другую сторону Венца. Тонкая, похожая на борзую, собака с маленькими породистыми ушами бросилась на Маджурина. Он вспомнил, что прошлым летом был здесь в гостях. Они сидели в доме за столом, дверь была открыта, собака вбежала в комнату и укусила его за руку. Он вспомнил, как нашел в яме слепого щенка, как поил его ослиным молоком; щенок отъелся, повеселел, и он подарил его своему корешу, а тот уступил собаку за трех гусынь хозяину этого дома. Маджурину вспомнилось, как он дул в замерзшую пасть щенка, чтобы согреть его кишки. Сейчас пес лаял на него, во влажном дыму пасти было его собственное дыхание, когда-то вдохнувшее жизнь в щенка. «Злая псина, добрая псина», — Маджурин попятился, обороняясь двустволкой. Он не злился на собаку, пусть себе лает, — откуда ей знать своего благодетеля. Но он и понюшки табака не даст за благодарность; так рассуждал человек, лишенный корыстолюбия. Когда он вышел на улицу, собака замолчала. Минут через пять-шесть он обогнул Венец и попал в другой двор, поросший деревьями и щирицей. Здесь его настиг голос керановского клепала, и он юркнул в щирицу.

— Опередил меня Кольо, — Маджурин вжался телом в росяные кусты. И стоял не шевелясь, выжидая, пока народ пройдет на хозяйственный двор.

Под звон клепала утро развесило во дворе световые пятна и тени, будто разноцветное свежевыстиранное белье. Голоса смолкли. Маджурин выпрямился с сигаретой в зубах, загородил синий клочок неба между кронами двух груш. Белые крапинки кепки брызнули над щирицей. Рядом с навозной ямой лежал на боку пегий пес с коричневыми полосами на спине. Маджурин выплюнул сигарету в траву и из-за струйки дыма, обдавшего вкусные запахи щирицы горелым духом табака, окликнул пса. Тот, не поворачивая головы, скосил на него вымученный ленью бледный глаз.

— Мурджо, Мурджо, — притворно добрым голосом позвал Маджурин и выстрелил. Пес тут же сдох с беззлобным удивлением.

Лицо Маджурина стало легким, и он увидел свою улыбку в росе, собравшейся в листе щирицы. Второй ствол он разрядил в небо. Стайка голубей выпорхнула из-под стрехи. Грузовики еще не урчали, и Маджурин побежал домой — оставить двустволку и собраться в дорогу.

По югу ходили легенды об улыбке Маджурина. Ему угрожала страшная смерть, но ее одолел смех, укорененный в его сердце. В хронике старичка Оклова отмечено, что это было в Балканскую войну. Наши погнали беев к морю, но те вскоре стали напирать к нашим границам. Болгарские войска оголили пограничный хребет на юге — там жили коренные сельчане и увалийцы, которым снились дали Фракии, откуда их изгнали. Им снились просторы между Тунджей, Марицей и Ардой с пунцовыми полосами татарника вдоль черных равнинных дорог; или какой-нибудь вяз, посаженный сырым утром; или крыши домов — по ним в летний день барабанит крупный дождь, как конские копыта. В район Искидяр вступили вражеские войска и подожгли три села. Огонь ветром перенесло в район Млечный путь. Впереди регулярной армии разбойничали с ножами и манлихерами черкесские банды. Мужики, вооружившись двустволками и старыми пистолетами, остались дома охранять имущество. А бабы, старики и дети потянулись через глубокий дол на Светиилийские холмы на телегах, груженных домашней утварью: кастрюлями, сковородками, мукой, кувшинами с водой. Остальной скарб — деревянный, глиняный и медный — был попрятан в колодцы. Караван в полной тишине тащился с паролем на Светиилийские холмы. В пути Христо Маджурин начал реветь во все горло. Бабы испугались, как бы на плач не нагрянули черкесы, стали его уговаривать. Да как уговоришь человека, которому всего восемь месяцев от роду? Бабы, не останавливая каравана, устроили сходку под предводительством бабки Карталки. До войны она с мужем, хлипким человечком, вечно обложенным горчичниками, и двумя незамужними дочерьми, плоскоглазыми, будто кто при рождении железной пятой наступил им на лицо, жили изгоями. Семья нищенствовала и была жива только благодаря бабке Карталке. Пугливая злость смотрела из ее красных глазок. Перед войной, когда наши поприжали бейское племя, бабы бросились грабить чужое добро. Одна потащила железные вилы, другая — медную посуду, третья — деревянную ступку для соли. А Карталка взвалила на спину зеркало величиной с дверь, приволокла его в Яницу и приставила к дереву перед общиной.

— Сучки, гляньте на себя! — сказала она бабам.

Испугавшись своих нечеловеческих лиц, те разбежались по домам, причитая:

— Милость в себе погубим грабежом, завтра не сможем ни детей любить, ни конец принять спокойно.

Голоса их сливались в один стон, который тысячелетиями облегчал муку деревянных сох и борон, бедствия войн, боль разлук и гибели людей, животных и растений. Теперь, при бегстве, бабка Карталка стала верховодить, и под ее командой бабы постановили:

— Бросить дитя!

Телеги поскрипывали в глубоких черных колеях. Мать, прижимая ребенка к груди, пыталась утихомирить его молоком, но дитя, привыкшее сосать под крышей дома или в тени дерева, не желало брать сосок и знай верещало среди скрипа колес и пыхтенья скота. Женщины, потеряв терпение, разъяренно закричали:

— Послушайся мудрого совета, брось его! Лучше ему одному умереть, чем всему каравану погибнуть!

Мать перекрестила ребенка, сунула ему в рот тряпку и положила в кустах. Там, будто в доме у очага, пела цикада. Бабы потащили мать к каравану. Но она, давясь слезами, вырвалась и по голосу цикады нашла ребенка под кустом. Трижды горемычная женщина бросала сына и трижды возвращалась к нему, пока вконец не потеряла голос. Тогда, обессилев от муки, она закрыла его своим телом:

— Убейте и меня!

Ненависть обуяла бабку Карталку, которая отстаивала закон. Она повернула скорбные глаза к бабам, и те поняли, как много злобы у нее в груди, поняли, что если она возьмет и их злобу, то совсем озвереет.

— Помирать, так всем умирать, — рассудила Карталка. — Человек — не кус мяса. Да будь он хоть полкуса. Купим себе избавление ценой смерти невинной души — завтра будем смотреть на мир кровавыми глазами.

Над караваном нависла смертная угроза. Тогда холодные женские сердца потеплели и смилостивились над младенцем. Они решили заставить его смеяться. Стоило ему зареветь посильнее, как баба Карталка брала его на руки и щекотала. Много времени прошло, пока нашли его щекотное место, возле пупа. Плач ребенка перешел в смех. Впереди в темноте уже маячили Светиилийские холмы. Полусонный ребенок взял грудь. А караван с паролем двигался в белой пене волов, вдоль гражданских патрулей, сидевших у буйных костров за околицами сел.

Пока у младенца искали щекотное место, он простудился и потом долго болел. Бабка Карталка зареклась:

— Пока его не вылечу, сама в землю не лягу. Не хочу постыдной смерти.

В ее сухом мужском голосе скупо блеснула нежность, хоронившаяся глубоко во впалой высохшей груди. Так оно бывает, отмечает хроника старичка Оклова, у людей, наделенных даром горячей любви. Неделю-другую светилась любовь в глазах старухи; она жила без горестей, в лучезарном томлении, — так каждый, кому в последний погожий день бабьего лета довелось увидеть живое дерево на гребне холма, будет хранить его в памяти с успокоительной грустью, как светлое пятно, в темные предзимние дожди. Бабка заставила отца ребенка накосить телегу апрельской травы, в которой еще бродят чудодейственные соки. Он послушался, накосил травы, поставил во дворе на камни огромный котел, в котором гнали ракию, котел тот наполнили травой, развели огонь, засунули хлопца по самую шею в траву. Огонь разгорелся, и трава стала обдавать хлопца нежарким гневом. Вытащили его из травы через три часа здоровехонького. Бабка Карталка на другой день достойно легла в гроб среди цветов, которые нанесли со всего села.

Маджурин вырос высоким статным парнем, с красивым, но мрачноватым лицом. Пережитый в младенчестве ужас, не встретив отпора у ума и души, глубоко проник в кровь и долго держал верх и над смехом, и над травами. Маджурин не знал женской ласки. Холодное выражение лица отпугивало сельских девушек. Он ожесточился, не мог видеть белого цвета и по ночам портил хлопковые нивы. Однажды ранней весной мать приодела его, и они отправились в село Гердел, нынешний город Млекарско, к знаменитой гадалке на кофейной гуще, госпоже Ирине. Мать хотела узнать, женится Христо или останется бобылем.

Они уже подходили к селу в занявшемся над равниной весеннем утре. У подножия холма, где подувал ветерок, человек рубил терновник, а его дочь в белой косынке собирала колючие ветки железными двурогими вилами. Маджурин загляделся на девушку. Она сразу приглянулась ему, как это бывает с мужчинами, которые редко нравятся женщинам. Он подошел поближе, девушка взмахнула вилами и сбила с него кепку. Ветер погнал кепку по холму. Девушка со звонким смехом догнала кепку, вернулась и водрузила ее парню на голову. Ее пальцы коснулись его висков; он ощутил сильный толчок в груди и немоту в ногах. Тепло девичьих пальцев, проникнув через виски в кровь, жгло, как жар печи, и ткало перед глазами белую дорожку, пахнущую женскими руками. Мать догнала его, увидела мокрое от пота лицо, спросила:

— Что с тобой, Христо?

— Худо мне, мама. Помнишь, как мне было худо, когда я съел семечко белены. Никак отравленный я.

— Это не хворь, сынок, просто тебя слепая неделя прихватила, жениться пора приспела, — сказала мать и перекрестила воздух двумя пальцами.

— Не надо мне ирининого гадания. Сватай, мама, девушку с вилами. Скорее сватай, сразу же, — настаивал он тихо, но упорно, и это был голос, поборовший смерть, — голос травы, впитавшей в себя солнце и дождь.

Говорят, Христо тогда же и запел, и на юге считают, что тогда же родилась песня о Станке, у которой лицо «лимоном пахнет, мама, лимоном пахнет да желтой айвою; иди, сватай ее, мама, пусть женой мне станет, уж я не стану, мама, посылать ее в поле — землю копать да хлеб жать; беру я ее, мама, для светлых дней, для праздников».

Станка, его жена, оказалась дурна собой, с кривым носом и коротким, как у козы, подбородком. Но внешняя ее неказистость, гласит хроника старичка Оклова, видна была кому угодно, только не Маджурину. В то утро среди терновника он увидел не ее смеющееся лицо, а свое. Беды в том не было: они муж и жена, делят и будут до гроба делить и красоту, и уродство. Но ему не удалось приберечь жену для праздничных дней, она вместе с ним год за годом тянула ярмо полевой работы.

И потом улыбка Маджурина, которая появлялась после трудных времен, ободряла сельчан, она говорила о том, что наступает хорошая пора.

Еще не заглохли выстрелы Маджурина, а Милка уже поднялась на Зеленый холм над Бандерицей. Внизу раскинулись кроны старых вязов. Дятел с ласковой торопливостью барабанил по коре. Весна рождалась в воздухе, напоенном запахом гадючьего лука; во влажном дыхании смягчившихся в долине холодов, над пылающими холмами по ту сторону реки — там приглушенно шумело тополями сельцо Тополка; в разорванном мраке над каменным склоном, где река рассекает пополам сельцо Ерусалимско. Бандерица текла от Тополки вдоль Яницы и по долине удалялась к Ерусалимскому. Воды ее то скрывались за боками холмов и затихали с печальной внезапностью оборвавшейся песни, то появлялись из-за хребтов и пели, как поет ветер в горлышке пустого кувшина.

— Маджурин шубу украл, машины уже, наверное, на новозагорском шоссе. К вечеру доберутся до района Долина. Завтра или послезавтра вернутся с персиковыми саженцами.

Она говорила с отцом, обводя глазами обрыв над глубоким долом. Ни перед кем она не решилась бы хвалиться. Только перед отцом. В четыре года она стала спрашивать о нем мать, и та сказала, что он давно уехал из города, скитается по югу, но скоро вернется домой. В ясную погоду девочка поднималась на гору над городом и смотрела на юг. Отец все не приходил, не пришел он и позже, и хотя Милка поняла, что он не придет никогда, девочка не теряла детской веры в то, что отец когда-нибудь постучит в двери. Каждый год в январе, как только они отправлялись на юг, ее охватывала та легендарная мечтательность, которую носил в себе политический комиссар шестого отряда. В том, что в школе с ней не были строги, девочка увидела унизительное приспособленчество к отцовской смерти. В гимназии и Сельскохозяйственной академии она слыла бунтаркой, и оценка ее способностей была ниже, чем она того заслуживала. Это обостряло ее ум, и она кончила курс учебы со средними отметками, но с отличной подготовкой. Чуть только в жизни все шло гладко, Милка огорчалась — ей начинало казаться, что мир фальшив. Кончив академию прошлой весной, она поехала работать в Яницу, в район Млечный путь, чтобы быть поближе к отцу. Она решила, что здесь будет нужна миру, и не ошиблась. Милка поселилась у Христо Маджурина. У него было три дочери, все замужем в селах юга. Стана, Христова жена, приняла Милку с любовью. Эта любовь жила в запахах еды, свежевыстиранного белья, айвы, уложенной на полотняные рушники в милкиной комнате. Му́ки, принятые из-за нрава мужа, — то буйного, то покорного, — сделали эту женщину отзывчивой к чужой боли. В комнате, которую Маджурин с женой уступили Милке, когда-то два-три раза ночевал ее отец. Отец, который всего раз, тайком пробравшись в город, постоял минуту-другую над колыбелью Милки. И теперь ей по ночам часто снилось его дыхание на лице.

— Справишься сама? — спрашивал ее молодой голос.

— Мы с тобой ровесники, отец, попробую.

— Ты станешь взрослее меня. Твои дети и внуки будут старше меня, но я в свои двадцать три года всегда буду твоим отцом, дедом твоих детей. Я не оставлю вас.

Никола Керанов и Маджурин не упоминали об ее отце. В их глазах таился стыд, в котором не было упрека погибшему. Они были разные: Керанов — скор, но спотыклив, как челнок, запутавшийся в нитках, а Маджурин — медлительный, насупленный. Но они походили друг на друга той особой сдержанностью, которая сгибала плечи Керанова и сковывала его язык, заливала тенью лицо Маджурина и множила усталые морщины, давно рассекшие лицо. Когда Милка предложила облагородить долину Бандерицы, Маджурин и Керанов переглянулись с горькой усмешкой; она подумала, что ее обвиняют:

— Большой кус проглоти, большого слова не говори.

Наверное, они решили, что она собирается делать карьеру и потому поднимает шум, как каждый, кто разглагольствует о благоденствии. Она ушла от них в слезах, но в одиночку продолжала думать над тем, как облагородить долину. Поехала в окружной центр, пробыла там целую неделю, вернулась в Яницу со сметами на плодовый сад в долине Бандерицы. И увидела первые признаки пробуждения у Керанова и Маджурина.

Тогда ей вдруг показалось, что она слишком легко склонила их на свою сторону, и теперь, на Зеленом холме, ее охватила боязнь, что сад родится легко.

— Не хочу себя обманывать. — Она стала искать препятствия, которые могли бы уверить ее, что рождение будет трудным. А значит, настоящим.

Она увидела облако пыли над вязами по эту сторону реки. «Браковщик Андон Кехайов отбирает на убой старых и больных животных. Вот она, преграда». Сквозь облако цедились голоса и мычание. Милка пошла на шумы. Она встречала Андона в правлении у Керанова. На его остром, скуластом лице с тенями на щеках, в походке, скованной, будто он шагал по грязи на ходулях, читалось раскаяние. В его присутствии Керанов и Маджурин делались еще неспокойнее. Она догадывались, что их уверенность задыхается под каким-то узлом, некогда стянутым Кехайовым.

Тепло отхлынуло от лица девушки. Дохнуло влагой и сыростью. Она поняла, что вступила в холодную воздушную волну на дне долины. Солнце разогнало пыль, и глазам Милки открылись фигуры трех мужчин в белых халатах, сотня волов, коров и буйволов с мокрыми кругами на боках. Милка присела под кустом терновника у подножия холма. Увидела, что Кехайов с химическим карандашом в руке деревянно, как спутанный, прошел мимо худосочного вола, который все дергал шеей вправо, — видно, его впрягали в правую половину ярма, и он то и дело старался сломать оглоблю, а его били кнутом по голове; мимо старого буйвола, стоявшего с опущенной головой, — возможно, он тянул плуг в одной упряжке с ослом; мимо коровы с отпиленными ногами, — хозяин ее был в такой бедности, что во время войны спилил рога на гребешки. Он остановился перед коровой с тощим кошачьим выменем, с трудом поднял ногу, будто отклеивал ее от затвердевающей известки; черным ботинком пнул скотину в колено, она согнула ноги, Кехайов с удовольствием намочил очиненный карандаш в слюне коровы и начертил у нее на лбу лиловый крест. Марин Костелов и Гачо Танасков, помощники браковщика, погнали жертву на другой берег, в люцерну.

Марин Костелов, костистый мужик, носил броню мрачной сельской суровости, выкованную холодами и распутицей. Мальчишкой он выгнал отцовских буйволов пастись и наткнулся на сельского быка. Тот трижды ударил левого буйвола в голову. Через день буйвол сдох. Отец, известный по югу крутым нравом, высек парнишку кизиловым прутом за амбаром и бросил там умирать. Мать тайком накрыла сына свежесодранной овечьей шкурой. Лежа под едко пахнущей шкурой, Марин дал зарок, что, как вырастет, купит себе самых сильных буйволов на свете. Так он и поступал потом — с субботних новозагорских ярмарок приводил на свой двор крупных, сильных буйволов. Натерпелся он с ними лиха: такая скотина была ему не по мерке. Малорослый, с коротким шагом, он стыдился, что у него мало снопов и приходится нагружать телегу не доверху, стыдился пахать на своих исполинах куцые клочки земли, и с годами ему опротивели и земля, и скотина. А Гачо Танаскова в свое время посылали в Михов район к Петру Налбантову учиться на кузнеца. Но он оказался неспособен к ремеслу и до создания кооперативов разъезжал по селам на старой кляче, скупал овечьи шкуры. Так что оба они были отличными помощниками Андону Кехайову.

Андон с наслаждением пинал скотину под коленки и ловко метил лбы химическими крестами. Гачо и Марин Костелов с жестокостью живодеров гнали меченых в люцерну. Казалось, будто с гибелью животных умрут и ярмарочная пестрота, яростные торги с прасолами, пьянки в корчмах Нова-Загоры, Елхово и Тополовграда; мельничная суета; веселье в дни сбора винограда, длинные колоды, полные кипящего сока; трудные осенние возки с запахом теплых пирогов, замешанных ловкими женскими руками. А Андон Кехайов трудился все с тем же враждебным удовольствием. Он старался не всматриваться сквозь завесу пыли в утро, — боялся, как бы зеленая листва, вода, солнце не заставили его изменить своему долгу.

— Красота — большой предатель, — говорил он себе.

Но порой он уставал и бросал беглый взгляд на холм. В такие минуты отдыха он заметил у его подножия пестрое пятно. «Кизил зацвел, — подумал Андон в изумлении, — а утром там ничего не было!» Изумление придало зоркости, и кизил превратился в Милку, дочку погибшего политкомиссара шестого отряда Ивана Куличева — Эмила. Она начала работать в хозяйстве на год позже него. Глядя, как Керанов и Маджурин окружают ее заботой, Андон с негодованием человека, вдоволь страдавшего и терпевшего, думал, что муки, принятые ради блага людей, никогда не вознаграждаются, что борцу всегда достаются зуботычины. Он не принял Милку — из-за омерзения, какое каждый страдалец испытывает к маменькиным дочкам и сынкам. Иногда он вглядывался в плотную фигуру девушки и думал, что страсти в ней спят, что она никогда не могла бы смутить его покоя, что ее отец, достигший верха человечности, ничего не оставил дочери, кроме желания жить. Но теперь глаза его с обостренной зоркостью выхватили за жалким мычанием скота ее стан, дышащий жаждой материнства. Его охватила глухая смута — так бывало всегда, когда желчь затихала в нем. Подумав минуту-другую, он решил, что его рассуждения о человеческом самопожертвовании неправильны. «Но все же человека чаще бьют за самопожертвование, чем за что-нибудь, потому что подозревают, будто он хочет кого-то вытеснить, хотя он меньше всего думает об этом. Именно потому человеку кажется надежным окружить себя хитрецами, а отсюда приходят измены, провал отдельных людей и всего общества. Ведь предатель — всегда бывший друг, иначе как и говорить и предательстве». Со смягчившимся сердцем он посмотрел сквозь завесу пыли на светлое лицо девушки. «Нет, она не такая», — сказал себе Андон и почувствовал стыд за то, что плохо думает о людях, что наслаждается браковкой. Он медленно пересек облако, чувствуя себя красивым, влюбленным в жизнь, вышел к реке на припек. Минуту постоял среди запахов люцерны. С веселым гневом вернулся в пыль, к скоту. Над миром цвела ее улыбка, растапливала мысль о том, что жизнь — это ад, укрепляла в нем мудрый гнев на дикость, веками тянувшую жилы из крестьянина разбитыми клячами и допотопными орудиями труда.

— Ну, приятели, давайте кончать! — бодро сказал Андон.

Весь март по клепалу Николы Керанова в долину Бандерицы на грузовиках и телегах отправлялись сотни сельчан, вооруженных топорами, кирками и двурогими железными вилами. Дни пролетали стремглав под звон инструментов и капризное кипение ранней весны. Долину окутывал то теплый пар с шорохом гусениц в шелковице, то холод, злой, как пес на привязи. Мужики корчевали терновник с тем бодрым и удовлетворенным хаканьем, с каким крестьянин зимним вечером рубит дрова для очага. А бабы вилами бросали выкорчеванные кусты в костры, обвитые едким дымом и горьким духом мокрой коры.

Милка обмеряла в долине расчищенные десятины и сотки, проверяла глубину пахоты и ругалась с Маджурином и Ивайло из-за того, что местами плуги лишь царапали землю. Время от времени в долину наведывался Андон Кехайов. Однажды утром он появился со стороны Ерусалимского. В хлипком мартовском свете он шел за мелким бычком, волочившим цепь. А в другой раз, уже в сумерки, явился со стадом коз. Весь в глине, мокрый от моросящего дождя, он робко подошел к людям, собравшимся у костра на отдых. Сельчане стали оглядываться на него. Андон смутился. В Милке зашевелилась жалость к нему. Кто-то пошутил, что неплохо бы сыграть свадьбу Милки и Андона. Милка упрятала взгляд в костер, дым едко защипал глаза, по щекам ее потекли слезы. В эту минуту огорчения она не ощущала привязанности к Кехайову, но когда сельчане, уставившись на ее заплаканное лицо, стали наговаривать ей на Андона, в груди ее родилось желание приласкать его. Он был лет на десять старше нее, но эти недолгие годы так резко раскалывали время, будто их делил целый век. Жизнь его не пощадила, и она подумала, что если не возьмет на себя частицу его бремени, то не сможет облагородить долину. А сельчане, увидев кротость на ее лице, принялись уже серьезно советовать: не давай спать уму, береги сердце, не то загубишь свою молодость — Андон Кехайов худой человек.

Михо, Андонов отец, в свое время совершил грех: женился на Йордане, круглой сироте, что унаследовала от отца дом и землю. Она с рождения была болезненна, ела только черствый хлеб да молоко. Хозяйство бременем легло на ее слабые плечи. Торгуясь с батраками, живя в постоянном страхе, что ее обманут и оберут, Йордана быстро состарилась и в двадцать лет уже глядела пожилой женщиной, согнутой в три погибели, с большими натруженными руками. От нее тянуло холодом, как от тенистого дола. Много любви ей приходилось вкладывать в каждый свой жест, чтобы в нем сквозило дружелюбие. Свою любовь к миру она выплакивала горючими слезами. Когда же встречала непонимание, ее жалостливость переходила в деспотизм. Йордана не ходила ни на хоро, ни на посиделки, не созывала гостей, рядилась в темный сарафан, обшитый бурыми нитками — цвета старой дубовой листвы. Старичок Оклов ходил искать ей женихов в соседние села, несколько ни хвалил невесту, никто не хотел брать ее за себя. По утрам она выходила на улицу за ворота и по целому часу причитала:

— Пойду в монашки, в монастырь святой Троицы!

Ни один парень в Янице не глядел в ее сторону. Михо же, богатырь, знавший всякое ремесло, одевавшийся только в городское, даже не заглядывал к ней, собирая по дворам лоскутья для своей валяльни. В одно зимнее утро после Васильева дня сельчане изумились — Михо стал нареченным Йорданы. Люди уже мало ткали дома, и в лавке появились кучи привозных сукон, обуви, платков и шапок. Михо мог бы пойти на сливенские ткацкие фабрики, но предпочел остаться в селе, хотя и на чужом наделе. Его городская одежда, шляпа и полуботинки сносились, он смастерил из них огородное пугало, а сам натянул штаны из домотканого сукна, обулся в царвули из сыромятины и с головой ушел в тяжкий сельский труд.

После свадьбы он не повез молодую жену на праздник в монастырь св. Троицы, и односельчане поняли, что он ее не одобряет. В те годы муж, любивший свою жену, возил ее на монастырский праздник одиннадцать лет подряд. Михо хотел ребенка, чтобы ему было кого любить и для кого спорилась бы в руках работа. Он был из тех, у кого, что называется, обе руки правые: делал плуги, печки, валяльни, рвал больные зубы и лечил конские копыта, прикладывая к ним купорос и смалец. «Коли так будет продолжаться, — думал он, — руки мои отсохнут, жена не понесет или родит урода».

— Приходится мне тебя любить, — сказал он жене. — Природа нас накажет, коли не полюблю.

На следующий год они отправились на храмовый праздник. После этого время для них остановилось, перед глазами кружились розовые гумна, порой выплывали, будто из тумана, какие-то тени, морда животного, копна сена или снопов. Но как только жена понесла, упоение кончилось и мир опустел. Михо почувствовал такую гадливость, что не мог ни спать, ни есть, ни пить. Сколотил помост в кроне вербы за селом и часами лежал там, уставясь на чистую зелень дерева. Запах листвы постепенно прогонял мутный осадок вымученной любви. Йордана вбила себе в голову, что не должна рожать: мол, если она на мужнино отвращение ответит отчаянием или жестокостью, то причинит вред плоду. Самое верное средство побороть отвращение — любовь, но неприязнь Михо была так сильна, что она не надеялась одолеть ее любовью. На это уйдут все силы, и для младенца ничего не останется. Из жалости к будущему ребенку Йордана начала пить ядовитые отвары, глотать битое стекло и ложиться животом на перекладину в амбаре. Она хотела выкинуть, но ребенок не сдавался, упорно рос и через девять месяцев, проведенных в ожесточенной утробе, с ревом появился на белый свет.

До дня понуждения, когда ребенок начал ходить, Йордана не подходила к сыну, лежала на топчане под толстым домотканым одеялом и только раз в день, под вечер, вставала проветрить дом после ухода мужниной родни, что смотрела за младенцем. Дитя, сытое неприязнью девяти утробных месяцев, не знавшее вкуса материнского молока, вяло тянуло из соски коровье молоко, сучило пятками, выпрастываясь из пеленок, от этого у него могли искривиться руки и ноги, и потому няньки покрепче пеленали его, затягивая свивальники; Михо же, успокоенный тем, что у него есть дитя, довольный, что теперь он наконец-то привяжется к дому, с тихим смехом склонялся над орущим ребенком, в теплые дни выносил его в двор, и горечь уходила вперемешку с мычанием волов и блеянием овец.

На понуждение пришли родня и соседи. Дитя, которое еще не сделало ни шагу, смирно сидело на стульчике под навесом. На дворе, где дымилась навозная яма и валил пар из котла, в котором варился праздничный курбан, хозяйничала весна. Михо хотел, чтобы обряд устроили на гумне, но Йордана боялась, что дитя простудится, и гостей позвали в дом. Они расселись на подушки с тем блаженным добродушием, которое охватывает крестьян в праздничные дни. Все с нетерпением ждали, когда дитя сделает первый шаг и в его честь можно будет выпить и угоститься. Йордана в свадебном сарафане и дорогом красном платке с зелеными цветами сидела в углу на венском стуле, некогда купленном ее отцом в Адрианополе. Из синей рамки окна в комнату струились мягкие лучи солнца, они падали на рогожку, на три потрескавшиеся дубовые балки, на очаг с цепью. Угол, в котором сидела Йордана, был в тени. Кума в подбитой мехом кацавейке и бордовой шали поставила ребенка на пол и покатила к матери вареное яйцо и просяную лепешку. Мальчик, ошеломленно взглянув на венский стул в углу и сидящую на нем незнакомую высокую сухую женщину, смущенно стал искать глазами отца, ища у него поддержки. Но кума подтолкнула его к лепешке и яйцу, он пошел кривыми, заплетающимися шагами и очутился в объятиях матери. Она неуверенно засмеялась, а ребенок заплакал. Тогда Михо развязал старый платок и вытащил сухой пшеничный колос, вербовый свисток и высушенную змеиную голову. Он отошел к очагу, засвистел в свисток, и ребенок потянулся к песне. Смех озарил детское лицо — энергичное, с черными глазами, прямым носом, с твердым вырезом ноздрей. Малыш шел неуклюже, слегка враскачку, словно еще до появления на свет был кавалеристом. Доковыляв до очага, он схватил змеиную голову и швырнул в огонь. Михо поднял его к дубовым балкам, шумно целуя в лицо и в затылок.

Мальчик блаженно жил семь лет, когда до юга докатилась война, которую здесь ощутили как толчки далекого землетрясения. После рождения ребенка Михо стали близки и жена, и дом, он со сладостью отдавался крестьянскому труду. Нивы рожали щедро, овцы приносили двойни, и глава семьи раскошеливался. Не приезжал домой с пустыми руками. Йордана, уверенная, что мила мужу, что его любовь не скоро истощится, горела желанием искупить свою жестокость к младенцу. Ее загрубевшее лицо похорошело под стук ткацкого станка, тихий рокот прялки и мотовила. Она красила пряжу, ткала, шила цветную одежду мужу и сыну. Она глаз не спускала с ребенка. Он не отходил от матери, когда она окапывала огород, доила коз, пряла с соседками. Случалось, мальчик убегал и страстно предавался играм, выказывая бесстрашную, немного безжалостную к себе душу. Он прятался в пустых амбарах и гумнах, стоически выдерживая одиночество, мрак, запах плесени и тухлых саламандр, залезал в заброшенные пустые колодцы с тинистой темнотой. Михо понимал, что ребенок — его единственная опора на свете, что, случись с ним что-нибудь, жизнь раздавит его. Когда сына не было в доме, каждый детский крик казался ему предсмертным плачем сына. Он отправлялся на поиски парня, грозился избить его, но стоило ему увидеть мальчонку живым и здоровым, как сердце готово было выпрыгнуть из груди от радости и он принимался целовать его в лицо и в затылок. Но эти тревоги были вполтревоги. Годы катились плавно. В вешнюю пору они все втроем в расписной телеге ездили в поле метить ягнят, смотреть хлеба, выезжали в соседние села на праздники, пестрые от дудок, леденцов, сахарных петушков, пастилы, ярких нарядов, ледяного шербета в зеленых и красных банках под белыми зонтами, волынок и песен. Летние месяцы были пропитаны потом жнитва и молотьбы, клочковаты от серпов, телег, диканей, веялок, подслащены арбузами и прозрачным виноградом, снятыми на рассвете по росе. В осенние месяцы убирали урожай и покупали сыну новую одежу: ботинки с никелированными крючками для шнурков, кожаные шапки с бархатными наушниками, книжки с пестрыми картинками — мальчик чувствовал себя среди туманов и заморозков так, словно он был окутан теплым шелковым коконом. А зимой мир за окнами сверкал рождественским зеркалом льда, кострами на заговенье, свадебными выкриками.

Но в мире уже разгоралась война, усилились набеги контрабандистов на границу. Война нарушила блаженство мальчика. Михо мобилизовали и послали в район Искидяр строить бункеры и пулеметные гнезда. Йордана, оставшись одна с малолетком-сыном, тряслась от страха, что ночью бандиты угонят скот. Говорили, что их девять человек, а главарем у них какой-то Димков, по прозвищу Деветчия. Когда-то Деветчия батрачил у богатых мужиков, и его последний хозяин, человек надменный и сварливый, прокатился по селу верхом на батраке, сунув ему в рот ветку ежевики. Оскорбленный батрак пристукнул своего поругателя и ударился в грабежи. Деветчия, по пятам которого по всему югу ходили военные и гражданские облавы, так навострился, что мог незаметно выкрасть дитя у матери. Сельчане ставили капканы в хлевах и овчарнях, спали вооруженные в яслях, в соломе, но Деветчия обводил их вокруг пальца и угонял скот в Турцию. Разбойники в сумерки появлялись у села на тонконогих конях. Издавали воинственные крики под конское ржание и звон подков. Сельчане бросались на конское ржание, но контрабандисты рассыпались между холмами. Потом, когда люди уставали до того, что уже не чувствовали страха, воры возвращались и, спешившись, в вязаных шлепанцах, в черных накидках, бесшумно прокрадывались между домами, травили собак салом, вымоченным в азотной кислоте, отвязывали волов, буйволов, коней и вместе со скотиной испарялись в темноте. Весной по селам пронеслась весть, будто Деветчия ранен и лечит рану лавандовым спиртом. Йордане пришло в голову, что главаря можно узнать по запаху лаванды. У нее самой нос был слабый, зато сын с завязанными глазами мог по запаху отличить ячменное поле от овсяного. По ночам мать и сын ложились спать на сене в хлеву — ждали, не потянет ли откуда лавандовым спиртом. Мальчик, устав от дневных игр, быстро засыпал. Мать запретила ему играть днем. Тогда он стал убегать из дома через окно или трубу. Она привязывала его к топчану, не давала есть и пить. Держала его, привычного к ласке, в ежовых рукавицах. Сын, обмотанный веревкой, мучительно страдал от дразнящих ароматов печеного хлеба и ошпаренной крапивы, и на его переносице выступал свирепый пот.

Сельчане расчистили узкую полосу вдоль реки. Только начали копать ямы, как увидели, что в долину спускаются Милка и Керанов. Керанов в серых брюках, засунутых в короткие мятые сапоги, в кепке на поседевшей львиной гриве, с трудом одолевал спуск. Он всю жизнь прожил в селе, если не считать коротких отлучек в Русе, где он заочно учился на инженера-механика, а казалось, будто он с трудом ходит по деревенской земле. Керанов ежедневно в одно и то же время проходил короткое расстояние от своего дома, все глубже уходившего в землю с каждым дождем, и ремонтной мастерской. Там он по привычке бил в железное клепало и принимался ремонтировать машины. Сельчане помнили, каким он был до вражды, вспыхнувшей однажды летом между ним и Андоном Кехайовым. Тогда, в двадцать пять лет, он жил для людей, и никто не мог подумать, что он может впасть в отчаяние. Но вот все стали замечать, что с тех пор, как в кооперативе появилась Милка, грусть его начала таять.

Керанов и Милка спустились в долину, к свежевспаханной полосе, на которой уже было вырыто два десятка ям. Керанов посмотрел на народ, на кипучее утро и почувствовал, что его охватывает восторг, будто он присутствует при сотворении мира. Сельчане побросали кирки и лопаты в ямы и стали подходить к Керанову и Милке.

— Отдохнем, перекусим и, поплевав на руки, опять за работу, — сказал Маджурин. — Кто заслужил, подходи!

— А мы заслужили? — спросил Керанов.

— Надо посмотреть, — ответил Маджурин, а толпа со смехом повалила к меже, где пестрели узелки с едой.

Шутка поостудила радость Керанова, и тут он увидел, что ямы копают слишком близко одну к другой. Благодарный Маджурину за отрезвление, он подозвал Милку, и они отправились вслед за сельчанами к подножию холма. Там уже подшучивали над пареньком в шинели, длинным и тонким, как обструганный прут, с коротко стриженными волосами и белесыми пятнами на лице, напоминающими следы ожогов.

— Ну-ка, Бочо, ты все знаешь, — выкрикивал Ивайло, его ласковый от природы голос смягчал насмешку, вихор на лбу подпрыгивал, — ну-ка скажи, как наша работа, годится?

— А что, и скажу, небось, я не глупее других, — пыжился Бочо.

— Ума у тебя, как у курицы, — не унимался Ивайло.

— Ивайло, не приставай к парню, лучше объясни трудовому населению, чего ты испугался в день первой борозды, — сказал Маджурин.

— Бай Христо, не криви душой. Я тогда совсем зеленый был — разве не так? Старик мой, ты его знаешь, меня простил и пообещал, что если второй раз у меня душа в пятки уйдет, то он мне дедову кепку по самый нос надвинет. Небось, слышали, что наш прародитель на старости лет подался в монахи. Стало быть, отец собирался меня в монастырь отдать. Вы его знаете, он яловых душой не терпит. Зато гостям рад до страсти. В молодые годы он скитался по Валахии, голодал, потом нашел свое везенье, в Яницу вернулся не с пустыми руками. Двери дома всегда были распахнуты для гостей, бродяг и нищих; целыми днями на столе не переводилась еда, а на ночь отец выставлял ее на подоконник.

Так что ты, бай Христо, меня с Бочо Трещоткой не сравнивай. Кто такой Бочо? Мне ли вам говорить? Бочо — третий сын в семье, и было решено, что он пойдет по ученой части, потому что Бочо отгадал дедову загадку. Однажды дед его, сидя на припеке возле свинюшника, загадал внукам загадку: справляет ли курица малую нужду? Насчет курицы Бочо оказался не промах, а вот в учении ему не повезло. Как начал читать одну книгу, так до сих пор и не кончил. Обошел все школы юга и вернулся в Яницу ученый-недоученый, однако же не пожелал взяться ни за мотыгу, ни за руль. Он и писателем хотел заделаться, пусть не скрывает. Другого такого человека не сыщешь на свете, чтобы книги писал, а сам не прочел ни одной книги. Сварганил два творения: «Южный соус» и «Руководство по щипанию». Только не подумайте, что руководство про то, как баб щипать. Ничего подобного. Шашлычник щиплет мясо, завскладом — железо, мужик — бабу, баба — мужика. Все урывают от жизни, и так ведется с незапамятных времен. А Бочо хочет ввести порядок, чтобы щипали по закону, а кто не хочет или не умеет, того следует гнать, как паршивую овцу. Люди его творения забраковали, и он стал советником разных садоводов за сто левов в месяц. Взялся сторожить урожай, только вооружился не ружьем и не дубиной, а хитростью. Коли ты сторож, так ходи от зари до зари, постреливай из ружья, а то дубинкой помахивай. Бочо же понавыдумывал всяческих устройств, поприсобачивал их в саду и целыми днями в пивной посиживает. Как, примерно, он отваживает дроздов? Убьет дрозда, подвесит к ветке, наставит на деревьях осколков зеркал. Налетят вредители, увидят тысячи убитых птиц и — давай бог ноги. А знаете, как надо ловить осу, когда она на виноградник нападет? Наберет Бочо бракованных бутылок с лимонадной фабрики, обмажет горлышки медом и наставит среди лоз. Осы прилетают — и прямо в бутылки. А как-то решил истребить всех недобитых гадов у нас на юге. Две тетрадки исписал зловредными историями и заглавие придумал — «Дезинфекция». Нет такой жалобы, которую бы он пропустил. «Это, говорит, наши противники, ты, говорит, можешь болеть ревматизмом, почками, раком, аппендицитом, гастритом, коликами, геморроем; можешь помирать, но — молчи! Чуть пикнешь — опозоришь наше время и тем самым окажешь помощь американским и другим гадам на планете!» Послал Бочо свой доклад в окружной комитет и получил такого пинка, что пришлось взять его в бригаду. Но и это его не вразумило. До женитьбы он жил один, по-холостяцки, и — надо же! — обзавелся одной вилкой, одной ложкой и одной тарелкой. Даже того не сообразил, что мать может в гости прийти. Узнай об этом мой старик, он тут же отдал бы его в монахи. Человек с одной вилкой в доме — разве ж это человек?

Люди сидели кружками на припеке у подножия холма. В одном из кружков, где сидели Керанов и Милка, хозяйничала Маджурка. Когда муж не постился и был посговорчивей, она могла передохнуть, но тратила силы на чужие заботы: ходила убирать чужие могилы, носила еду одиноким старикам, нянчила соседских детей и внуков. Вот и сейчас она перед каждым разостлала полотенце, как положено в хлебосольном доме. Ивайло не вытерпел и начал оделять односельчан снедью, которую положила ему в котомку жена. Люди в знак благодарности кланялись.

Поев, мужики вытерли рты тыльной стороной ладони, бабы убрали крошки, и толпа под шутки Ивайло и Бочо Трещотки двинулась к оставленным лопатам. Бочо, объятый внезапной гордостью, уверял Ивайло, что, дескать, сейчас все поймут, какой он ученый. Подойдя к ямам, Бочо расстегнул шинель и заявил, что они выкопаны слишком близко одна от другой. Сельчане молча глядели на него, ожидая, что он скажет дальше, но Бочо замолчал, и тогда все вспомнили про шутку Керанова.

— Кольо, нам не впервой сажать сад! — сказал Маджурин.

— Таких садов у нас по югу никогда не бывало, — отозвался Никола Керанов. — Полторы тысячи гектаров. Их обрабатывать можно будет только машинами. А вы накопали ям с узкими междурядьями. Тракторам негде будет развернуться.

Керанов ожидал, что сельчане начнут колебаться, роптать, но они с готовностью послушались его совета. Милка послала Ивайло в село за проволокой, чтобы легче было разметить квадраты. Маджурин пошел в вязы и принялся драть кору, чтобы воспользоваться ею, пока Ивайло принесет проволоку. Никола Керанов оставил Милку с сельчанами, а сам поднялся на Зеленый холм.

До сумерек Керанов не вылезал из «газика», колесил по полям, съездил на склад, где хранились саженцы, смотался в окружной центр, в банк: сад, машины и гидромелиорация требовали больших денег — не меньше тридцати миллионов. К концу дня вернулся в долину. Остановился возле узелков на меже и снова ощутил на душе пьянящую радость. На долину опускались сумерки, изрешеченные клочками тумана. Сельчане вместе с Милкой сквозь туман двигались к холму. Он стал рассматривать их одежду, брошенную у межи, — пиджаки, ватники, вязаные кофты. У всех рукава в локтях оттопыривались. «И после работы рукам нет покоя», — подумал он. Их жесты меньше всего наводили на мысль о еде, объятиях, ласке — это были движения людей, привыкших держать в руках древко лопаты, мотыги, вил. Оттопырившиеся на локтях рукава одежды говорили об усталости, накопившейся за день, усталости, от которой не спасали ни сон, ни праздники. «Месяц прошел, а люди уже устали. Выдержат ли три года?» — спросил себя Никола Керанов. Ведь потом, когда на первых участках зацветут деревца и появится завязь, последние еще будут требовать людских рук. Люди должны годами обильно поливать землю потом, чтобы она воздала им сторицей. В будущее ведет мост, и идти по нему нужно, не теряя веры. «Наша задача — облегчить человеку бремя, а не обременять его необдуманными поступками», — сказал себе Никола Керанов. Голоса приближались, сельчане разговаривали все громче, взбудораженные близостью теплого ужина и мягкой постели. «Три-четыре года они будут мало получать, почти все средства вкладываем в фонды… Мягкие постели… — бормотал Керанов, глядя на одежду, брошенную у холма. Если не умерим пыл, нам несдобровать. Кто нас отрезвит? Андон Кехайов», — подумал Никола Керанов, удивленный, что не испытывает недоверия к Андону.

Через год Михо вернулся домой, и мучения Андона кончились. Осенью он пошел в школу. Михо отвесил Йордане пару затрещин за то, что мучила сына. Ее голоса в доме больше не было слышно; она стала послушной, во всем угождала мужу и сыну. Андон быстро забыл все огорчения, ученье ему давалось легко, времени на забавы хватало с лихвой, он почти не бывал дома. Но война, все ожесточеннее разгоравшаяся в глубинах России, вновь нарушила блаженство мальчишки. Еще до войны Иван Куличев (Милкин отец, тогда еще не носивший партизанской клички Эмил) приезжал в район Млечный путь вербовать в РМС[2] молодых сельчан и ремесленников. Безусый гимназист Иван Куличев три дня прятался в кладовке у Михо. Бывшему плотнику был понятен огонь, сжигавший парня, но сам он с тех пор, как взял за себя жену с домом и нивами, остыл. Власти же считали, что костер, зажженный Иваном Куличевым, еще тлеет под пеплом и что такой огонь опаснее, он жжет сильнее. Как только вспыхнула германо-советская война, полицейский агент начал следить за Михо. Дальнейшие события отмечены в хронике старичка Оклова, которому тогда было шестьдесят лет. Он ходил в фетровой шляпе, шелковом кашне и был в Янице за попа, за учителя и за инженера паровой машины, которая вывела вшей во всей округе. Дед Оклов был мастак на все руки: мог сделать прививку на дичок, лечил скотину и людей, играл на всяческих инструментах. Он весь был седой и усохший, но в глазах играли удивительно молодые огоньки. Может, потому, что он увлекался многими ремеслами и от каждого получал удовольствие. Оклов даже умел играть на скрипке, правда, немного, только первые несколько тактов песни «Если спросят, где впервые я зари увидел свет». Этой мелодией он открывал торжества в школах юга. Так что хроника Оклова проливает свет на узел, завязавшийся между Иваном Куличевым, Михо, его сыном Андоном, Николой Керановым и Христо Маджурином. Не будь Оклова, юг потерял бы почти столько же, сколько потерял бы, лишись он яркого света на гребнях холмов и жаворонков в раннем воздухе. В молодые годы он однажды отправился в окрестности села Мельницкий Дол, что возле Гечерлерской дороги. Там в знаменитой гремучей пещере, на глубине двухсот метров, под глухой рокот подземной реки он дал обет до последнего дыхания служить своему краю. Сделал это Оклов без свидетелей — хотелось в горькие минуты думать, что не кто иной, как он сам заставляет себя держать слово.

Власти решили припугнуть Михо, чтоб не бунтовал, а поджал хвост, как это делает загодя побитая собака. Но общине нечем было прижать Михо. Хлеб, выпивку и одежду он добывал своими руками. Покупал только соль, налоги платил вовремя. Тогда кмет села сообразил, что у него есть сын, и приказал школьным властям опозорить Андона, внушить ему, что он тупица. Заставить мальчишку поверить в то, что он никудышный ученик, было нетрудно, как это бывает со способными детьми. Мальчонка же был способный и не вызубривал от корки до корки написанное в учебниках. Интересовался, сколько весит земной шар и можно ли взвесить его на весах. Разрисовывал картинки в хрестоматии цветными карандашами: на козьих пастбищах сажал кусты; траву на овечьем пастбище, которая в учебнике была чрезмерно высокая, укорачивал лезвием бритвы; а траву, на которой пасся крупный рогатый скот, изображенную чересчур низкой, удлинял зеленой краской. Это своеволие стоило ему низких отметок, и мальчик, самолюбивый и озорной, плакал дома до судорог, и выкладках переносицы выступал пот.

Через год в их районе появился Иван Куличев — Эмил. Власти уже вылавливали коммунистов и ремсовцев, сажали их в тюрьмы и концентрационные лагеря. Сотня молодых сельчан, ремесленников, гимназистов и студентов ушла в подполье. Так родился — вы, может быть, слышали об этом — шестой отряд. Зимой отряд не предпринял ни одного боевого выступления. На юге появились крупные армейские соединения — знаменитый «прикрывающий фронт». Юг потерял свои извечные приметы: странный треск Мучуковых камней; таинственный шепот ветра, загадочный двухтактный рокот турецкой мельницы; языческое звяканье колокольцев ряженых — «кукеров»; печальное блеяние овец ранней весной; рев осла в безветренный жаркий полдень — все заглохло в топоте сапог, шуме оркестров. В Янице расположился полк и жандармский взвод под командой поручика Бутурана, вчерашнего фельдфебеля. Многие единомышленники Ивана Куличева попрятались по домам. Пять-шесть горячих голов в отряде предлагали наказать изменников, расправиться с ними, но штаб воспротивился: никакие они не предатели, а просто запутавшиеся, растерявшиеся люди; плохи они или хороши, эти люди — наши, кто откроет им глаза, кроме нас, коммунистов? Отряд действовал на равнине, в окружении армейских и жандармских рот. Ему не следовало расти — он потерял бы маневренность. Как только его подразделения укрупнялись, штаб формировал из них несколько боевых групп и переправлял их в партизанские отряды, действовавшие в горах Стара-Планины и Средна-Горы. Эмил вызвался с помощью Николы Керанова подобрать связных-«ятаков» в Янице, и выбор пал на Михо.

Как-то зимним утром в канун рождества Михо и Никола Керанов отправились к новозагорскому шоссе. Там, возле села Гердел, в скирде соломы их ждал Эмил. Они полдня бродили по глубокому снегу, заходили вроде бы по делу то в чабанскую кошару, то на паровую мельницу, и так запутали следы, что никому бы и в голову не пришло искать их под селом Гердел. Подойдя к скирдам, залитым лучами зимнего солнца, Керанов, делая вид, что зовет заблудившуюся козу, позвал:

— Белка, Белка, Белка!

Они с минуту подождали, потом замели следы на снегу, нашли лаз и, замаскировав его, поползли по проделанному в скирде проходу. Вскоре они очутились в гнезде величиной с чабанскую хатку. Полная темнота сменилась синим сумраком.

— Сюда, сюда, — услышали они голос Эмила.

Эмил, который два дня голодным скитался по сугробам, услышав условный сигнал, почувствовал, что жив. Сквозь запотевшие стекла очков он увидел двух молодых мужчин. Вид плотных плечей Керанова придал ему уверенности. За Керановым полз Михо Кехайов в смушковой шапке. Бывший подмастерье столяра, став главой семьи, слегка раздобрел, в глазах светилось довольство зажиточного мужика. Они принесли в гнездо деревенские запахи. Эмил представил себе заснеженные дворы; мужики в полушубках и рукавицах разгребают лопатами снег, девушки и парни на улицах играют в снежки; пожилые женщины в тепле при свете керосиновых ламп, поставленных на перевернутые вверх дном жестяные миски, прядут, лакомясь воздушной кукурузой; из корчмы тянет запахом жареного мяса, слышится звон стеклянной посуды… В душе Эмила — человека, добровольно посвятившего себя большому делу, — не было сожаления.

Никола Керанов и Михо Кехайов добрались до дна гнезда, сняли шапки и сквозь теплый пар протянули руки Эмилу.

— Здравствуй, товарищ Никола Керанов! Здравствуй, товарищ Михаил Кехайов! — поздоровался Эмил.

Михо собрался было протестовать, что его против воли затащили в скирду, но при виде Эмила, изможденного, в легкой брезентовой куртке, он устыдился своей сытости. Он почувствовал, как под ясным взглядом Эмила в нем пробуждается старый ремсовец. Керанов пошарил по карманам полушубка, вытащил пару капустных кочерыжек.

— Извинявай, товарищ Эмил, ищем заплутавшую козу, капусты вот прихватили. Перекуси, чем бог послал, — сказал Керанов.

Запах земли, который шел от сырой капусты, увел Эмила в чахлый дедов огород в Миховом районе, утопающий в солнце и мягкой листве орешника.

— Спасибо за капусту, — сказал Эмил, вернувшись к действительности.

Он дал Керанову распоряжение — с помощью надежных помольщиков паровой мельницы, принадлежащей Асарову, Перо и Марчеву, переправить Маджарина, ятака из Гердела, в Михов район. Там Маджарин должен встретиться со старым Отчевым, Петром Налбантовым и молодым пареньком Илией Булкиным. Танасов[3] и Венев[4] поручили последним организацию подпольного канала связи между Миховским лесом, Странджей и Сакар-Планиной. По этому каналу будут уходить в горы из долин юга, переполненных войсками «прикрывающего фронта» находящиеся под угрозой партизанские подразделения. В Янице надо найти надежного человека, который бы обеспечивал продукты для шестого отряда. Михо понял, что жребий пал на него, и, испугавшись вдруг за свое добро, поглупел. Здесь в хронике старичка Оклова отмечается, что такое бывает и с людьми, надаренными куда большим умом: погубленные корыстью, они тупеют и оскотиниваются. Эмил еще не кончил, когда Михо, обращаясь к металлическому блеску его очков, сказал:

— Неразумно всем подставлять голову под топор. Не сегодня-завтра фашистам и всем толстопузым — крышка. Нужны будут живые люди. Кто будет рожать детей, сеять хлеб, ковать железо?

Эмил объяснил, что если борьба на юге продолжится при неравных силах, если борцов станет меньше, чем могло бы быть, то народ заклеймит их презрением, которое дорого обойдется: несколько поколений будут вынуждены платить ему дань и не всегда будут в чести ум, талант, порядочность. Так мы нанесем еще больший урон рождению детей, и севу хлебов, и ковке железа.

— Мы будем тебе платить, — сказал Эмил.

— Не хочу, — ответил Михо, тут же уразумев, что сегодняшняя плата, не в пример завтрашней, ломаного гроша не стоит. — Каждую неделю от меня будете получать по два мешка муки. Будете брать их здесь же, в скирдах.

— Полная конспирация, — предупредил Эмил. — В случае провала не сносить тебе головы.

— Будь спокоен, товарищ Эмил, — ответил Михо.

Михо скроил такую хитрую конспирацию, что властям и во сне не снилось сомневаться в нем, они, сами того не ведая, даже помогали ему. Раз в неделю он клал на телегу десяток мешков с мукой и ехал в Нова-Загору. Сбыв муку по спекулятивным ценам, Михо пускался в обратный путь, прихватив товаров для лавки, с которой брал деньги за перевоз. Каждый раз, стоило ему выбраться на новозагорское шоссе, он останавливал телегу возле скирд под селом Гердел (ныне городок Млекарско). Пока кони, укрытые теплыми попонами, топтались возле соломы, сунув морды в бурые торбы с ячменем, Михо зарывал в солому два мешка муки. Ни жена, ни власти ни о чем не догадывались: цены на черном рынке то поднимались, то падали, и выручка за муку каждый раз была разная. Распорядители и собственники паровой мельницы Асаров, Перо и Марчев использовали Михо как своего посредника для спекуляции в Нова-Загоре. Часть их муки ему удавалось тайком переправить в отряд. Он выезжал из дома в субботу после обеда и возвращался в понедельник утром, а для конспирации брал с собой сына. Мальчика не больно занимал вопрос, что делает отец возле герделских скирд: пока он прохаживал коней, Михо незаметно прятал мешки в солому. Подпоручику Бутурану были не по нутру торговые операции Михо, но напакостить ему он не мог — местные заправилы были на стороне бывшего столяра. Бутуран грозился, что поймает Михо с поличным, и тогда он и его покровители отправятся кормить вшей в Сливен. Михо боялся, как бы Бутуран обманом и хитростью не выведал у сына его тайну — дальше брезжило не только уголовное отделение Сливенской тюрьмы, но и пуля в лоб.

Эта пуля преследовала его и во сне, и наяву. Он непрерывно слышал ее противнее, как у осы, жужжание. Нудный звук словно колючей проволокой опутывал кровать с латунными шишечками, стол, хлеб, вилки, ложки, скрипучие двери и ступеньки крыльца; хрусткий корм скотины, шуршащее белой пеной молоко в подойнике, звонкий топор, вгрызающийся в промерзшее дерево. Сам того не замечая, он отмахивался от нее то одной, то другой рукой.

— Кого это ты отгоняешь, Михо? — спрашивали сельчане.

— Войну, да что-то не могу отогнать.

Он решил припугнуть сына жандармами и их начальником — подпоручиком Бутураном. Когда они возвращались домой в зеленоватых предрассветных сумерках, среди сугробов, покрытых дрожащими тенями цвета паленой травы, Михо внушал мальчику, что Бутуран — вампир. Мальчик плотнее закутывался в отцовский ямурлук, и ему виделся Бутуран в жестяной шинели, с длинными, как у кабана, зубами. На шее у него медный колоколец, он заливает снег звоном, красным, как пламя. Мир его детства был снова нарушен, чтобы окончательно рухнуть однажды на пути в Нова-Загору.

Зимний день, в который телега с мукой выехала из села, выдался ветреный и солнечный. Никола Керанов, оседлав жеребца во дворе паровой мельницы, где второй год служил техником, догнал телегу уже на выезде из села. Он часто сопровождал Кехайова: местные власти и владельцы паровой мельницы Асаров, Перо и Марчев ему доверяли и каждые две недели отпускали его в Нова-Загору на выходные дни; они надеялись через Керанова следить за сделками Михо. Это давало Керанову возможность исполнять опасную миссию — он следил, чтоб за Михо не увязался «хвост» и не обнаружил муку, оставленную в скирдах.

Для Кехайова это была шестая или седьмая поездка. В жестком свете зимнего дня ветер гнал по земле снежные облака. Двадцать километров снежной дороги до хребта над селом Гердел дремали впереди. Дальше — три километра спуска, после чего они спрячут в скирдах опасные мешки и уже спокойно выедут на новозагорское шоссе. Но до этой блаженной минуты было еще далеко. Кони неспешно одолевали подъем. Колеса вздымали белые гейзеры, при взрывах посильнее кони исчезали, и только смоляные гривы виднелись сквозь снежную пыль. И людям, и скотине не терпелось поскорей добраться до герделских скирд; там кони отдохнут, накрытые попонами, пожуют пахнущего по-летнему ячменя, Михо и Керанов избавятся от страха, и мальчик побегает, согреет закоченевшие ноги.

На гребне кони навострили уши. На новозагорском шоссе отчетливо виднелись три синие фигуры; в низком солнце остро блестели ряды пуговиц. Керанов заметил, как Михо, поняв, что жандармы поджидают телегу, начал дергать поводья влево, к шоссе. Но кони, несмотря на то, что Михо бил их кнутом, по привычке забирали вправо, к скирдам. Керанов пришпорил жеребца, не натягивая поводьев, чтоб не выдать своей растерянности, догнал телегу и сказал:

— Отпусти поводья? Не подавай вида!

— Оставь меня в покое, не то собьюсь! — плачущим голосом взмолился Михо сквозь свист кнута.

— Да ты совсем голову потерял, слушайся меня! — настаивал Керанов.

Но Михо продолжал гнать коней прямо на металлический блеск пуговиц, пока кони наконец-то смирились. Керанов и Михо перевели дух, но мальчик, увидев, что он вот-вот попадет в руки к вампирам, спрыгнул в снег и побежал к скирдам. Михо отбросил капюшон ямурлука и, побелев, гаркнул:

— Андон, вернись!

Мальчик, спотыкаясь, бежал через сугробы. Михо на ходу скатился в снег, бросился за ним по пятам, умолял подождать. Андон было замедлил шаг, но как увидел, что жандармы бегут к ним, резкими скачками помчался к скирдам. Керанов и Михо поняли, что мальчик перепугался и хочет спрятаться в соломе. Они замерли от страха: кто знает, удалось ли переправить в отряд мешки, оставленные в прошлую субботу. Михо, обливаясь потом, — от него так и валил пар, — падал в снег и снова вскакивал, охрипшим голосом умолял сына остановиться. Керанов пришпорил жеребца и взял левее — он хотел перегородить мальчику дорогу. Сапоги жандармов противно похрустывали по насту, словно где-то рядом ломали кости. Керанов на жеребце вымахал прямо на парня. На минуту знакомый запах коня успокоил мальчика, но страх оказался сильнее, и он постарался прошмыгнуть между ногами животного. Тогда Михо, понимая, что еще минута — и всем им конец, позвал ласковым, тихим голосом:

— Андончо, милый, постой!

Отцовская нежность на секунду-другую задержала мальчика. Он увидел Михо рядом с жеребцом. По телу Кехайова холодными струйками тек пот, он чувствовал, что зов, полный отцовской любви, до дна исчерпал его душевные силы. Михо с внезапной грубостью потащил сына к телеге. Почуяв перемену в отце, мальчик грохнулся на снег.

— Вставай, осел! — заорал Михо, но Андон не шевельнулся.

Отступив на два шага, отец начал бить сына кнутом, ощущая при каждом ударе подергивание кнутовища.

Мальчик выгнулся, будто кто-то наступил ему на спину, повернул голову к отцу, глаза на залепленном снегом, будто забинтованном лице, молили о пощаде. Подступающий вечер уже бросал на снег тени. Жандармы были совсем близко. Михо решил, что сын просто упрямится, и, озлившись, снова поднял кнут. Он смутно ощущал, как кончик кнута обвивается вокруг тельца сына. Мальчик изгибался, как сырая ветка, брошенная в огонь, и сквозь слезы кричал:

— Постой, постой!

Михо отбросил кнут с неясным ощущением греха, нагнулся, чтобы поднять Андона и отнести его в телегу… Но тут подоспели жандармы, и Михо остался стоять с пустыми руками. Подпоручик Бутуран и Никола Керанов отступили в сторону, а молодые жандармы подошли к Андону и стали молча закатывать рукава шинелей. Михо догадался, что жандармы собираются бить сына и решил опередить их; он испугался, что они спустят с парня шкуру, а потом возьмутся и за них. Он принялся шлепать Андона ладонью по лицу и по затылку. Никола Керанов поднес руку ко рту, чтобы не крикнуть и не выдать себя. Помирая со стыда, он весь вжался в спину жеребца. Покатый, как стог сена, лоб подпоручика гневно хмурился, но он не хотел вмешиваться, опасаясь, как бы подчиненные не заподозрили его в сговоре со спекулянтами. А Михо все полосовал сына — он надеялся, что жандармы уйдут, но они с тем же загадочным молчанием стояли вокруг. Парень не издал ни звука, не защищался, и Керанов на всю жизнь запомнил, как он лежал на спине: белое удивленное лицо, беспомощные капли пота на переносице. Наконец подпоручик Бутуран, не выдержав, приказал:

— На шоссе — кругом марш!

Жандармы побрели прочь, к хребту. Никола Керанов спешился и понес мальчику в телегу. Михо стоял на снегу с опущенными от еще не осознанного позора руками. Керанов хотел положить мальчишку на сено, но тот прижался к его груди и громко, пронзительно закричал. Керанову показалось, будто вдруг ударили все колокола юга. Долгий, как небо, непрерывный звук, напоенный мукой, как бы стремился вобрать в себя всех живших на земле людей, всех убитых и раненых на войне, погибших в нищете. Детской душе эта извечная мука была не под силу и мальчонка, умолкнув, заснул у Керанова на груди.

Засыпая, мальчик был уверен, что отец мертв. Проснувшись, он уставился на отца безумными глазами. Стоило Андону увидеть на улице человека, похожего на Михо, мальчик начинал льнуть к нему. Как-то через Яницу проходил цыган с медведем. Цыган тот смахивал на Михо, и мальчик, увязавшись за ним, отправился скитаться по югу. Керанов отыскал его, обовшивевшего, в районе Искидяр и привел к отцу. Михо забросил и спекуляции, и конспиративную работу, и хозяйство, по целым дням сидел в корчме. Сидя в хмурые зимние дни в сумраке, напоенном вонью мастики и прокисших бочек, за стаканом вина, среди печально качающих головами собутыльников, он бормотал:

— Большой грех взял на душу. Десяток раз шибанул кнутом, — думал, не хочет слушаться. А он и хотел бы, эй, люди, хотел бы, да не мог двинуться, его страх приковал к снегу. Дурак я, дурак, не понял. И все бью. Дитя не виновато, не-е-е-т, за ним вины нету! В конец кнута-то проволока вплетена, а я и забыл. Всю спину ему исполосовал. И потом опять бил, только за это битье нет на мне греха, из милости бил, чтобы уберечь его от живодеров, жизнь сохранить. По лицу и по затылку бил, где прежде целовал. Но милость побоями не подаришь, братки, не-е-ет… Я же сам ее удушил, милость свою…

Он носил старую драную одежду, залитую вином, в жирных пятнах. Его мучил голод, к которому примешивалось отвращение. Ненасытными руками он рылся в разваренных коровьих головах, корчагах с салом и мехах с брынзой, брал куски в ладони, осматривал еду с болезненной сосредоточенностью близорукого, нюхал, потом принимался жадно и шумно жевать.

— Ты бы, браток, одной рукой ел, двумя сразу нехорошо. На обжорство похоже, — говаривали ему сельчане, но он не слышал: когда руки его не были заняты едой, он размахивал ими, отгоняя страшное жужжание осы, и, разевая рот, из которого несло несвежей едой, падалью, жаловался, что черный рынок погубил его жизнь.

— Будь проклята война!

— Выпьем, Михо!

— Будь проклята!

— Выпьем!

— Проклята!

Кмет и собственники паровой мельницы — Асаров, Перо и Марчев — проведали о болтовне Михо. Тут пахло решеткой и тюремными клопами, и они предупредили его, чтобы он придержал язык. Михо же, потеряв всякую меру, как это бывает с людьми, впавшими в слепое отчаяние или питающими беспочвенные надежды, показывал им кукиш, матерился и грозил, что скоро фашистам покажут кузькину мать. Однажды утром по Янице разнесся слух, что Михо Кехайов лежит убитый на площади, возле плетня.

Его хоронили сухим и морозным зимним днем. Церемония заняла два часа: сколотили гроб, на грудь покойника положили три пучка самшита, обвитых фольгой, вставили в побелевшие пальцы две тонкие свечки, воткнули под край картуза пучок алой герани; отпели в церкви и под унылый звон колокола отвезли на кладбище — на телеге без боковин, как возят снопы; на веревках опустили гроб в могилу, с трудом выдолбленную в твердой, как кость, земле… Йордана, несколько лет жившая в смирении, завыла страшным голосом. Она не давала закапывать мужа, застывшими пальцами впилась в носки его сапог. Ее оттащили и увели в часовню. А сын смотрел враждебно и на мертвеца, и на крест, который нес какой-то насморочный старик в сивых шароварах.

Мать и сын вернулись в опустевший дом. Собака, лошади, овцы, коровы и куры, свыкшиеся с Михо, который их чистил, кормил и поил, почуяли, что жизнь в доме перевернулась вверх дном, и несколько недель над двором стоял несмолкающий вой. По ночам собака зловеще выла на круглую зимнюю луну. Кошка с мрачными всхлипываниями царапалась с улицы в дверь, лошади с жалобным фырканьем ржали.

— Скотина гневается. Не видать тебе добра на белом свете за то, что не принял крест отца своего, — заявила сыну Йордана однажды утром с непримиримым спокойствием, без тени печали или гнева, как неумолимый приговор.

В конце марта, слякотным утром, Никола Керанов увидел на площади, перед лавкой, расседланный эскадрон, вахмистра, два десятка солдат в расстегнутых куртках и торбами в руках, огромного сивого коня, впряженного в длинную платформу на автомобильных шинах, незнакомцев, которые разговаривали с двумя молодыми жандармами и подпоручиком Бутураном. Сухой свет струился со Светиилийских холмов и растекался по площади, сверкал на знаках отличия солдат и жандармов, на полсотне ящиков с лимонадными бутылками, паре молотков и кучках гвоздей и подков на платформе. Молодые, отъевшиеся жандармы в высоких тесных сапогах с молодеческой зоркостью проверяли у трех незнакомцев документы. Голоса мягко падали в слякотный снег.

— Эй, стража, пустите людей! Не задерживайте кузнеца! — крикнул вахмистр, скрипнув обшитыми кожей галифе.

— Потерпи, Борис! — отозвался Бутуран и пошевелился неуклюжим телом в линялой квадратной шинели. — Нынче приказы строгие.

— Эти люди наши, — произнес вахмистр. — Вы от Сталинграда вовсе ума решились.

Трое незнакомцев с уверенной небрежностью протягивали жандармам личные удостоверения и специальное разрешение на право передвижения по югу. Один, лет пятидесяти, в клетчатом полушубке прасола, синих брюках, с приглаженными волосами, смотрел начальником; от него веяло такой безумной дерзостью, что любой без труда решился бы пойти за ним в огонь и в воду. Второй, в суконных штанах и с узловатыми пальцами, всем своим молодым лицом излучал нежелание причинять боль. Третий, парнишка лет пятнадцати, державший под уздцы серого коня, был похож на тростинку, пропущенную через трепальню. Глаза его бодро смотрели в мартовское утро. Никола Керанов сразу понял, что это старый Отчев, Петр Налбантов, а паренек — Илия Булкин. Но он не спешил заявлять о себе, прежде чем услышит пароль. Булкин, уставившись на Керанова, принялся дергать коня. Конь разыгрался, старый Отчев начал ругаться и не перестал, пока Керанов не заткнул уши руками.

— Больно ты нежен, милок, — проговорил Отчев, с нарочитым подобострастием глядя вослед уходящим жандармам. — Иди к нам в компанию, нам еще один человек нужен.

Старый Отчев, устремив насмешливый взгляд на эскадрон (Налбантов отошел к коням с инструментом, подковами и гвоздями), шепнул пароль и добавил, что Михо Кехайова убили двое молодых жандармов. Булкин повертелся около платформы, надел кожаный фартук и принялся носить ящики с лимонадом в лавку.

— По чьему приказу? — спросил Керанов.

— У нас разрешение… — процедил старый Отчев. — От кмета. А ослы в селе есть?

— Ослы? А что же Асаров, Перо и Марчев?

— Ничего не доказано. Неизвестно. Вот привезли вам лимонад, вы его и в поле носите чабанам, пастухам. Не только тому пить, кто в мягких постелях вылеживается.

— В низовых селах побываете? Там тоже нужны и лимонад, и подковы. Да и ослы найдутся.

— Нет. Наш маршрут — от Миховского леса досюда. Десять дней добирались до вашего села. Дорожку сугробы проложили. Посмотрим, как нам повезет здесь.

— Я готов, — сказал Керанов.

— С едой плохо. Люди вон уже столько времени едят одно просо.

— Еду обеспечим, — сказал Керанов.

— Надо поглядеть на человека.

— Подождем, он подойдет.

Они прислонились к платформе и закурили. В белом свете мартовского дня звонко раздавались удары молотка Петра Налбантова. Старый Отчев зашептал о том, как в прошлом году на фоминой неделе их задержали в полицейском участке в Нова-Загоре и как, ожидая допроса, в предварилке, он развязал узелок: краюшка хлеба, одиннадцать крашеных яиц. Решили хорошенько перекусить и подремать, тогда смело можно с полицейскими хитростью помериться. Все трое были готовы к аресту, заранее запаслись документами: Отчев превратился в закупщика ослов для войск генерала Роммеля в Африке, Налбантов — в кузнеца при армейских лошадях, а Булкин — в рабочего фабрики из Ямбола, поставщика лимонада и ситро. Стоило полиции увидеть документы, как она тотчас отпустила лояльных граждан на все четыре стороны. Когда ятак из Гердела Маджарин попал в село Кономладе, он нашел там подпольную группу, которая организовывала канал связи Миховские леса — село Яница, район Млечный путь.

Приток бойцов в отряд из низовых сел юга был столь ощутим, что появилась настоятельная необходимость переброски людей сквозь густые кордоны «прикрывающего фронта» в Стара-Планину и Средна-Гору. Пока Эмил через Керанова не переправил Маджарина в Михов район, партизанские группы, уходившие на север без пароля и проводников, напарывались на засады, и до Миховских лесов живыми добралось меньше половины. Теперь же парни, живые и невредимые, уходили по каналу в горы. На равнине действовали небольшие постоянные единицы, гибко маневрируя в расположении генерала Карова, командующего «прикрывающим фронтом», который закрывал путь к турецкой границе. За день-два до того, как очередная группа под покровом ночи должна была отправиться в Балканы, Отчев, Налбантов и Булкин на своей платформе отправлялись в путь по маршруту канала. Они походили на саперов: подбадривали испуганных связных, меняли явки и пароли. На неделе Налбантов ездил в Ямбол, запасался подковами, гвоздями, совал в платформу сотню экземпляров подпольной газеты «Народен другар»… Булкин рядом с тремя ящиками ситро и лимонада ставил ящик бутылок с бензином. Парня сжигало безграничное сочувствие к каждому попавшему в беду человеку и всему миру, сочувствие, рожденное гибелью отца, матери и двух сестер — все они умерли в дождливую ночь, отравившись полбой из позеленевшей нелуженой миски. После этого парня часто можно было увидеть там, где люди попадали в беду. Сначала его принимали за злоумышленника, и ему влетало. Только потом люди догадывались, что он явился не вредить, а спасать. Ему советовали — держись подальше от людского несчастья, но Булкин, вместо того чтобы очерстветь душой, рвался туда, где было худо. Его сердце было до краев полно доброты, которая в ту горькую ночь не смогла спасти домашних, ползавших по лужам двора с жалким мычанием от боли в обожженных кишках. Старый же Отчев после ожесточенной перестрелки со «сговористами» на новозагорском вокзале двадцать лет назад вечно шел туда, где были неурядицы, и разжигал людей до тех пор, пока они не бросятся в драку. Налбантов, умелый кузнец, знал по опыту: ежели страдает кузнец или скотина, самое разумное такому кузнецу — бросить работу, толку-то все равно не будет: если дело или мир живет болью, то рано или поздно умрет.

С тех пор как платформа, запряженная огромным серым конем, стала колесить по югу среди зова сигнальных труб и топота солдатских сапог, то тут, то там начали гореть склады с боеприпасами, одеждой, продовольствием. Но карательных акций было куда меньше, чем вылазок в горные районы против партизан. Здесь же, к удивлению властей, опечатавших все радиоприемники, среди народа, будто малярийная лихорадка, стал распространяться дух разложения. Даже дети и глухие бабки знали, что немцы разбиты под Сталинградом, что какой-то там фельдмаршал Паулюс вместе со всем войском попал в плен. Глухонемой Таралинго, сбежавший в Сакар-Планину, вернулся в село. Сивый Йорги из Ерусалимского, прожив год в землянке, вырытой среди двора, перебрался в дом к жене и детям. А Куцое Трепло, что шатался на тележке по югу и выспрашивал, кто есть Гитлер — генерал или простой солдат, присмирел и открыл красильню, обзаведясь тридцатилитровым котлом, сотней кубометров дров и двумя сотнями пакетов краски.

Властям и во сне не снилось, что за всем этим стоит шестой отряд. Партизанское движение на юге было самым удивительным партизанским движением в мире. Подпольщики становились то чабанами, то колядниками, то ряжеными («кукерами»), то батраками. Так незаметно и неощутимо сеялись семена восстания.

Налбантов подковал эскадронных коней и вернулся к платформе с неостывшими молотками, Булкин, поставив значки на бутылки с бензином, уже перетаскал ящики в склад кооперации, как вдруг на площади появился высокий сельчанин в тесных шароварах и пестром картузе. Он ступал твердо и прямо под высоким мартовским солнцем. На лице его лежал такой непроглядный мрак, будто он шел убивать.

— Он? — спросил Отчев, и глаза его повеселели от удовольствия.

— Да, — ответил Керанов.

— Бросил поститься, — сказал Отчев.

— А ты откуда знаешь?

— Парень, я и про «желтую лихорадку» знаю, и про то, что сейчас ты уверен: плечи у тебя выпрямились!

— «Желтая лихорадка» кончилась, — отозвался Керанов. — А Маджурин после постов впадает в буйство. Может натворить бед.

— На что они мне, кроткие? — сказал старый Отчев.

На площади замельтешили сельчане, они волокли за потрепанные недоуздки тощих ослов, остриженных чабанскими ножницами. Можно было подумать, что и люди, и животные неподвижны, если бы на копытах ослов не сверкали весенние лучики, если бы в свежем воздухе не поползли кислые запахи хлева и соломенной прели.

— Подходи, народ, приехал закупщик генерала Роммеля! — запел старый Отчев, отряхивая пальцами клетчатый полушубок.

Маджурин надел полушубок и вышел во двор, утопавший в раннем апрельском сумраке. Тихий ветер шумел над головой. Маджурин расстегнул полушубок, между черными бортами сверкнула белая рубаха. Он заметался по двору, белая рубаха то напрямки, то наискось пересекала ночь. Он втянул ноздрями теплый сумрак, притаившийся под ветвями деревьев, и в горьковатом запахе старых листьев почуял весну. «Не очень зол, но и не ласков», — подумал он о ветре и сосредоточенно остановился перед домом.

— Возьму бутыль вина, две-три связки колбас и пойду в долину. Надо почувствовать температуру телом. Привезла Милка в село аппарат. Померили и вышло, что в нашей долине такая же температура, как в окрестностях Феррары в Италии. Но надо проверить атмосферу на своем организме, чтобы все было ясно. Еда и вино поддержат тепло в крови; не одежда греет человека, а человек — одежду. Без еды-питья и дерево не растет. Сок на зиму прячется в корни, а весной течет вверх, растение цветет и завязывает плод. Зимой сок кротко спит в жилах корней, пока не согреется земля. Если сок вымерзнет, дерево умрет. Вот и увидим этой ночью, станет ли долина питать персик или весь шум-гром впустую, как от слепой пули.

Он прокрался в дом и вышел с бутылью вина и связкой колбас. Пестрый картуз переплыл глухую улицу и замелькал на Венце. Маджурин забрался под дощатый навес и по запаху пережженного угля, как по веревочке, нашел жестяную печку с вмазанным в нее котлом для воды и четырьмя трубами. Пар поддерживал в помещении постоянную температуру. Мимо саженцев, зарытых в песок, он вышел под открытое небо, сбрызнутое редкими весенними звездами. Уже минул месяц с тех пор, как началось облагораживание долины, но дни так смешались, что Маджурин никак не мог вспомнить, когда он застрелил собаку и когда ездил с грузовиками в район Долина.

Оставив позади несколько холмов, он спустился в долину. Услышал бормотанье деревьев, пошел на шум и, как бы держась в темноте за канат, выбрался на берег реки и сел на поваленный вяз. Срезал ножом кончик колбасы — тихо поплыл запах тмина — и принялся жевать сухое мясо, запивая каждый кусок добрым глотком вина. Наелся, повесил оставшиеся колбасы и бутыль на ветку, сбросил полушубок, пиджак и побрел к подножию холмов. Встал в темноте лицом к Ерусалимскому и прикинул, что в эту ночь должен сделать двадцать километров в четыре круга: вдоль холмов, поперек низины, по реке и обратно к вязу со снедью. Он пошел в темноту, не обращая внимания на погоду, отдавшись ощущению холода, тепла, влаги; шагал, слившись с природой, отмечая смену температуры. Делая четвертый круг, он ступал по влажной земле в уже редеющей темноте и заново перебирал в уме свое ночное путешествие. У подножия холмов его обдало жаром. Он догадался, что пересек гирло крутого дола, и, возбужденный, вернулся, угадывая местоположение пропасти по теплой струе воздуха. Минутный порыв ветра воскресил в памяти скрип каравана, предводимого Карталкой, грохот платформы старого Отчева, Петра Налбантова и Булкина. Ему пришло в голову, что дол, некогда служивший для спасения народа, станет котельной долины. Потом, уже возвращаясь, посреди долины он почувствовал, что жар долетает и туда, только слабее.

— Примется персик, — сказал он себе, устало подходя к вязу в слегка порозовевшем воздухе.

Он с минуту выждал, пока тело остынет: улегся по левую сторону от вяза на пиджак, укрылся полушубком, зажмурил левый глаз, обращенный к реке, сквозь ресницы увидел темную шапку на этом ее берегу. Потом шапка исчезла, и в поле его зрения оказались репейник, две земные пчелы, капля росы, полоска света с робким пением птиц; тут он понял, что уже давно рассвело, выходит, он сам не заметил, как проспал несколько часов.

Легенда об улыбке Маджурина вряд ли умрет когда-нибудь на юге. Рука об руку с ней ходит и легенда о шубе. Если вы попадете на юг и спросите:

— Шуба есть? — вас проводят к старичку Оклову, и в его хронике вы прочтете:

Через две недели после того, как Христо засмеялся, стоя на холме у села Гердел, он женился на Стане, и хотя повеселел, ненависть еще долго не отпускала его. Он отслужил два года в армии — строил укрепления в районе Искидяр — и вернулся к жене гол как сокол. Родителей уже не было на свете. Братья успели раскромсать землицу и ждали его со страхом. Он послал их к такой-то матери и пошел скитаться с артелью каменщиков. Месил известь, таскал кирпич, лелеял надежду на то, что сумеет отложить лев-другой и купить себе двор, клочок земли, построить дом. Он стыдился своей прежней злости, но и кротость была ему противна.

— Еще трусом станут считать, — говаривал он в корчме. — Быть добрым человеком неплохо, но если из нас масло жмут, а мы помалкиваем, такая доброта ломаного гроша не стоит. Меня ударишь — я укушу. Не стану ждать, пока мне шею накостыляют. Я первый бью, лучше прослыть разбойником, чем размазней.

Стоило ему услышать стук молотилки, веялки, дорожного катка, как сердце у него замирало. Но в карманах у Маджурина было пусто, и никто из машинистов, которых по югу развелось хоть пруд пруди, не хотел брать его в соартельщики. Это толкало его то на веселые, то на злые шутки. Бывало, смастерит парашют и ну прыгать с крыши. Или примется делать воздушных змеев, громадных, с длиннющими хвостами, и запускать на них в небо котят. То подменит соседу собаку другой, той же породы, и пес утром с лаем набрасывается на «хозяина». То начнет пугать тех, кто строит дома: месит себе человек глину во дворе, а Христо сверху, с крыши, бормочет чужим голосом: дескать, рассыльный из общины ищет собственника, который строит дом без разрешения. Несчастный прячется за стену. Маджурин пошвыривает сверху куски кирпича, а тот терпит и не смеет носа показать. Ему нравилось пугать людей и потом их исцелять — он «выливал переполох» за мизерное вознаграждение. Или, скажем, обтесывает человек балку, а Маджурин, по-кошачьи бесшумно подкравшись на цыпочках, завопит не своим голосом, как кричат, увидев бешеную собаку или горящий дом, и человек в испуге поранит ногу.

По югу он получил известность человека никчемного. Мужики сговорились и решили темной ночью свернуть ему голову. Маджурка испугалась, пошла на поклон к старикам, что сиживали на бревне у школы. Старичок Оклов снял шляпу и, глядя на ее проложенные терпеливостью морщины, задумался, надвинул на глаза белые дуги бровей. Он молчал минуту-другую, чувствуя, что старческая мудрость греет молодую женщину надеждой.

— Красивая ты, Стана, — промолвил старик; в сморщенной шее застрял стон, а в глазах застыли капли влаги.

— Ты, дед, не реви, а дай совет молодице, — подзадорили его старики.

— Мне, как увижу красоту, всегда плакать хочется, поскольку красивых людей мало, — ответил Оклов. — Взгляните на ее морщины! В них нет уродства, молодка за добро страдает!

Острый подбородок Оклова задрожал.

— Что головой качаешь?

— Вам какое дело? Когда я вижу несправедливость, в организме начинаются химические реакции, трясет всего. Что, разве не так?

— Тебя, дед, от старости трясет.

— Пускай, пускай, — согласился Оклов. — Значит, достоинство мое живо, и могу с нашей Станой умом поделиться. Слушай, Станка, слушай, милая, есть средство обуздать и самую буйную голову. Пускай Христо Маджурин узнает страх возмездия. Пускай узнает, что нужно мстить честно. Нечистая месть делает из человека коровью лепешку. Страх бывает разный: один — от злобы, а другой — от возмездия. Один вредит человеку, другой его исцеляет. На земле больше нездорового страха, вот что жалко.

Стана Маджурка начала зазывать в дом гостей — тех самых мужиков, что грозились подкараулить мужа. Через месяц-другой им так понравились ее угощения, что они стали смущенно просить:

— Слушай, Стана, ты бы резала ломти потоньше да нас потчевала поменьше. Мы не затем приходим, чтобы вас объедать.

Провожая гостей, Маджурин лез в драку: дескать, гостям, которые в чужом доме распоряжаться хотят, полагается по шее. Маджурка подучила одного из гостей попугать мужа, сторицей воздать ему за все страхи. Однажды мужиков в поле застал проливной дождь, они спрятались в шалаше. Выждал сосед, пока Маджурин уснул на топчане, плеснул ему в рот воды и кричит: «Наводнение!» Маджурин чуть не захлебнулся, со всех ног помчался домой в ливень. Так пришел к нему страх возмездия. В войну зыбились в богачи яничане Асаров, Перо и Марчев. Открыли паровую мельницу, деньги лопатой гребли. Прибрали к рукам кусок запущенной земли в верхнем течении Бандерицы и стали искать голодранца побойчее, чтобы сдать участок в аренду. Маджурин согласился, но при условии, что богатые хозяева купят трактор. Однако он испугался, как бы они не отступились от своего слова, перестал ходить в корчму, к родне и приятелям глаз не казал. Тогда начался его первый пост, который, по словам старичка Оклова, служит предвестником «желтой лихорадки». Асаров, Перо и Марчев сдали ему землю в аренду. Он перебрался с женой и тремя дочерьми в хатку, стоявшую в верховье Бандерицы. Хозяева купили трактор марки «диринг»; один машинист молотилки научил его управлять машиной — Маджурин отдал ему за это трех коз. В первую же осень он поднял целину. Потом пошло: Маджурин пахал, разбивал гряды, растил рассаду и сажал овощи. Летом торговал ими в окрестных селах. Разжился, купил двух коров, двор с землей на каменистом склоне у околицы села. Поставил дом из необожженного кирпича. Пахал и свою полоску, сеял, снимал с нее по десять крестцов пшеницы, по пять — ячменя, по двести крынок кукурузы, сотне килограммов фасоли, из семян подсолнуха давил по два бидона масла. Двор был такой крутой, что только сядь — и поползешь вниз, как с ледяной коры; и ток был не круглый, как у всех, а длинный, во время обмолота скотина в упряжке ходила не по кругу, а прямо, хозяин же рукой подправлял валик, чтобы катился по снопам. Впрягал он больше коров, а бычков, как вырастут, приучал к работе в поле и потом продавал в окрестные села. Спустя некоторое время в юге развелось немало парных упряжек, прозванных «маджурскими». В тех местах на сто пар можно было найти одну дружную упряжку. А все «маджурские» тянули дружно. Так и шла жизнь: Асаров, Перо и Марчев похлопывали его по коленке, кмет ставил его в пример всему югу, а поп готовился отслужить молебен в его честь. Маджурин крепко встал на ноги и уже не боялся, что его сгонят с арендованного огорода. Зато стал опасаться, что попадет в подлизы. Решил отказаться от поста и перейти к естественной жизни.

Над миром уже гремела война. Маджурин увидел ее воочию. Как-то утром он пошел за сигаретами и застал на площади толпу. Растолкал народ, не слушая подпоручика Бутурана, добрался до забора и увидел убитого Михо. Желтый, обтянутый тонкой, как папиросная бумага, кожей, тот лежал, зарывшись левым плечом в сугроб. «Это они его убили, растуды их…» — подумал Маджурин об Асарове, Перо и Марчеве. Они и его не пожалели: сами мошну набивают, а ему достаются крохи, прикупили кусок леса и основали акционерное общество «Аспермар» — одно из самых крупных по югу.

Маджурин пошел домой, переоделся, заставил жену и дочерей принарядиться и ударился в разгул. Дневал и ночевал в корчме. Вся округа диву далась — никто не ждал, что он бросит поститься. Маджурин же боялся, как бы не подумали, будто лопнуло его терпение, будто заболел он. И решил выкинуть шутку — пусть народ увидит, что он жив-здоров. Взял и стащил шубу у старика, который некогда ходил поклониться гробу господню. Все село перерыли, а шубу не нашли. Привезли из города полицейскую собаку. Животина обнюхала старика, высунув язык, бросилась прямо в дом Маджурина и выволокла шубу из корзины с тряпьем. Маджурину, сбросившему с себя тяжкое бремя праведности, стало легче на душе, и он в веселой злости отправился к винному погребку «Аспермар». На площади он увидел платформу на автомобильных шинах. Возле нее чесали языки прасол в клетчатом полупальто и Никола Керанов, холуй хозяев «Аспермара». Он прошел мимо. В свете влажного мартовского дня перед погребом чинно сидели на венских стульях с четками в руках его владельцы: Асаров, с кротким лицом сельского дьячка, был самый отъявленный убийца по югу; в молодые годы, он, богатейский сынок, встретил на площади знаменитого огородника Шидера, который заставил плодоносить заброшенную впадинку, и в насмешку попросил у него арбуз, но Шидер не дал; тогда богатейский ублюдок с досады, что какой-то Шидер ему отказал и что баштанник славится по всему югу больше него самого, выдернул из телеги слегу и уложил его на месте. Перо Свечка — хитрый, с быстрыми глазами ястреба, — во время налетов контрабандиста Деветчии напускал на ослов оводов и отчаянно вопил вслед взбесившимся животным: «Скотина ушла!», а скотина и вправду уходила на ту сторону границы в руки его дружков. Марчев, с реденькими бровками над прозрачными глазами, в свое время отправился по наказу отца на воскресную ярмарку в Нова-Загору купить породистого поросенка и привел домой свинью, как оказалось — их собственную, квелую, зараженную глистами, ту самую, что на прошлой ярмарке всучил какому-то простаку. Зато потом сын оправдал надежды отца и научился почитать деньги, как родную мать: вместе с чиновником хлебного склада в Нова-Загоре он проворачивал махинации с фальшивыми квитанциями и делил с ним пополам солидную прибыль.

Маджурин встал перед компаньонами и минуту-другую с веселой улыбкой разглядывал их исподлобья.

— Ты, — сказал Асаров и передвинул зернышко на четках, — не мог другого украсть, а вшивую шубу утащил?

— Сам себе навредил, — выкрикнул Перо.

— Толстопузые вы, — сказал им Маджурин, — и зачем вам столько добра? Огород, винный погреб, корчма, торговля вразнос, а теперь еще и лес. Тоже ведь сдохнете!

— Умрем раз, — спокойно отозвался Марчев, — а вы, голодранцы, каждый день понемножку умираете.

Разгневанный Маджурин вернулся домой и стал грозить, что «Аспермар», тоже будет умирать каждый день, каждый час — ночью он пустит им красного петуха. Маджурка увидела, что он мрачен, и поняла, что буйство его будет страшно, приготовила отвар из дурмана — утром захочет муж опохмелиться, она и подольет дурману в капустный рассол; отравиться он не отравится, а только уснет и будет спать, пока не пройдет гнев. Однако Маджурин больше в тот день не пил, из дома ушел, сел возле кооперации в телегу возчика и запылил к Нова-Загоре. Там заплатил за ночлег на постоялом дворе, а как только возчик уснул, украл бидон керосина и холодной мартовской ночью махнул в Яницу. Притащился в село в белом ямурлуке и обмотках, подкрался к винному погребку «Аспермара». Только хотел плеснуть керосином на стену, как на него налетела высокая фигура в таком же белом ямурлуке. Незнакомец одним ударом опрокинул бидон в прихваченную морозцем грязь. Маджурин стащил с нападавшего капюшон, узнал холуя Николу Керанову, вцепился в его львиную гриву и ударил головой о столб.

— Гад, за чужое добро дрожишь?

Они схватились, свирепым клубком катались по улице, пока ярость не остудил ночной морозец и дружеский парок от потных лиц.

«Вот поднимусь на Зеленый холм, увижу голый черный пар за рядами деревьев. Мне станет горько, и придет отрезвление».

Так думал инженер Никола Керанов, шагая по белой росе к холму. Уже месяца два он боролся с восторгом в душе; приказал расширить междурядья в садах, отказался выполнить распоряжение окружного управления водного хозяйства — об отводе реки Бандерицы в канал через долину. Он знал, что тогда ни один персик не даст завязи. Двое представителей водного хозяйства засмеялись: персик любит жару, стоит воде потечь по бетонным рукавам, он взойдет как на дрожжах. Река не будет уходить в почву, пласты земли прогреются и родят плоды величиной с тыкву. Представители заблуждались: персик любит солнце, это верно, но почву ему подавай прохладную и влажную. Глупость можно терпеть до тех пор, пока она не выльется в приказ, в таких случаях невежество становится бедствием и в целях самозащиты склонно лить кровь. Он ждал нагоняя, а получил благодарность окружного комитета партии. Восторг снова запел в его груди. Тогда, в холодный мартовский день, Николе Керанову пришла мысль о мягких постелях. Он разработал проект облегчения. Вызвал Андона Кехайова и, слоено они никогда не враждовали, попросил его следить за злобой дня. Нет ли признаков «желтой лихорадки»? Проект он послал в окружной комитет.

Керанов поднялся на холм и замер, весь в зеленых отблесках побегов. Бандерица возвращалась в свои старые теплые заводи. В люцерне за рекой звенели птицы.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал Керанов, забыв, что опьянение может его погубить.

Пятьсот гектаров земли уже кормили засаженные площади. Весь сад — полторы тысячи гектаров — жаждал плодоношения. «Первый шаг сделан, остается сделать еще пять в теплые и благодатные сезоны близких двух-трех лет. Надо придумать имя новому участку, — подумал Керанов, — а потом, когда засадим весь сад, — и второму, третьему, четвертому, пятому». Он спустился в долину и сам не заметил, как пробродил по ней до наступления апрельского вечера: наносил на карту то будущие бетонные порожки, где уровень воды спадал, то малые насосные станции — там, где почва была выше русла. К закату он дошел до скал Ерусалимского склона. Долина лежала, украшенная коричневатой рябью, оставленной тихими весенними дождями.

— Долина будет жить, — сказал себе Керанов.

Он начал подниматься по крутому склону, глядя на тень хребта, старался заглянуть в будущее. Бед он там не видел, только легкое беспокойство оттого, что еще не одобрен проект облегчения. «Хорошо, что есть хоть одна тревога», — подумал Керанов, выходя на перевал. На камне сидела Милка, вытянув вперед ноги, и по-девичьи мечтательно наслаждалась свежестью расцвеченного зарей уходящего апрельского дня. «Она была с Андоном Кехайовым», — ожег Керанова страх за ее судьбу. Пусть он сам назначил Андона браковщиком (тогда, несколько лет назад, другой работы в хозяйстве для зоотехника не было), он не мог забыть оскорбления, нанесенного ему Андоном. Он все ждал, что в его груди возродится трепет, охвативший его у герделских скирд, когда беспомощный ребенок уснул у него на руках. Тогда он, хотя был старше мальчишки всего на семь лет, поклялся быть ему вместо отца. Теперь же, когда он думал о том, что Андон Кехайов может вновь отплатить черной неблагодарностью, душа его молчала. Керанов поручил Андону собирать сведения о злобе дня, которую потом при помощи проекта облегчения можно будет задушить; он хотел простить Андона, но сам еще не был уверен, что готов к этому. Некогда он заверил Эмила, что, если тот погибнет, его дочь не будет сиротой. Сейчас он спрашивал себя: найдет ли она в Андоне Кехайове друга? Может быть, ее любовь вылечит его истерзанную душу? А если она не выдержит? Девушка, услышав шум внизу, внезапно обернулась и увидела, что Керанов карабкается по расщелине с песчаными осыпями. Она бросилась к нему, схватила его за руку, и они вдвоем, шаг в шаг, удар в удар сердца, вылезли на скалу. Керанов, расправив плечи, вытянулся в струнку, достал мятый платок и отер лоб. Он начал было говорить про сад, но понял, что она не слушает, утопает в своих девичьих мечтах. Тогда он внезапно спросил, знает ли она, почему левая ладонь у Кехайова — с вмятиной? Она глянула на него со скрытой боязнью.

После похорон Йордана прибрала дом и осушила слезы, а через две недели нашла себе второго мужа: Лукана из Тополки, прозванного Хромым Треплом. Андон, десятилетний мальчишка, плохо спал ночами, ему снились удары плетей и уханье снежных лавин. По утрам он просыпался с красными пятнами на шее, в них пылали отметины его ногтей. Керанов взялся исцелить его.

Как-то зимней ночью он разбудил Андона стуком в окно. Паренек, предупрежденный заранее, оделся и вышел в темноту, мокрую и белую: валили крупные, теплые хлопья снега. Керанов был в белых обмотках и белом ямурлуке с капюшоном. С одного бока ямурлук топорщился жесткой складкой, только зоркий глаз мог приметить, что под ним спрятан обрез. На сельской площади мальчишка, одетый в черное пальто и черные сапоги, подлез под ямурлук и прижался к Керанову рядом с обрезом. Они пошли дальше сквозь белые рои черной ночи. Казалось, будто вдоль слепых дворов двигалась фигура, сопровождаемая хриплым собачьим лаем. На околице за пустой дорогой бодрствовали под навесом, крытым жестью, два молодых жандарма, приговоренные к смерти именем народа. Они ели сало с ломтями хлеба, которые подсушивали на раскаленной печке, и говорили о своем везении, не подозревая, что сквозь ночь к ним приближается смерть. Смерть затаилась под белым ямурлуком, в белых обмотках среди белого снега, и только черные сапоги мальчика говорили о том, что возмездие близко, что оно неудержимо приближается к навесу. Но прежде чем Керанов с Андоном миновали крайние дома, случилось странное: две черные полоски застыли в снегу и в тот же миг засеменили обратно к селу.

Мальчишка начал всхлипывать под ямурлуком. Керанов две недели учил его стрелять в глубоких долинах, в тумане, полном галдежа невидимых уток, и парень догадывался, что это неспроста, что его учат стрелять по врагам. Керанов намеревался захватить жандармов врасплох, чтобы мальчик мог беспрепятственно убить их. Но у самой околицы ему вдруг пришло в голову, что парень видел убийц всего раз и не запомнил их лиц, что он не подозревает о великой вражде, существующей в мире, и после событий этой ночи, охваченный жаждой мести, начнет без разбору уничтожать все живое.

После Девятого народ понял, что Михаил Кехайов помогал хорошим людям. Андон же, который только что кончил местную школу, начал позорить с имя отца. Он вытянулся, исхудал, взгляд у него был пристальный, как у куницы. Суровое, рано возмужавшее лицо часто обливалось потом. В складках прямого носа залегла ярость. Он истязал себя голодом, ходил в рванье, спал в амбаре на деревянном топчане. Садясь есть, плевал в тарелку Куцого Трепла и пускал ему за ворот собачьих блох. Терроризировал село — масляной краской рисовал свастику наворотах приспешников старой власти. Если бы в селе не чтили память отца, Андона выжили бы из Яницы. Сельчане пожаловались властям в Нова-Загору. Керанов и Маджурин получили запрос: «Почему не принимаете строгих мер? Гражданин Андон Кехайов настраивает народ против народной власти!» Керанов отвечал, что гражданин этот — еще мальчишка, делает зло, не ведая, что творит. В околии разгневались: «Керанов, да у тебя, видать, совесть уснула. Одумайся, кого ты защищаешь?! Тебе известно, что такие действия нас угробят?» Никола Керанов продолжал отстаивать паренька: мол, когда-то он был жестоко избит возле герделских скирд, тогда он был ребенком, не понимал, за что его бьют. Как при всякой боли, не находящей опоры во вражде или гордости, в уме или сердце, жестокость резанула прямо по живому, породила озлобление. Но он уверен, что паренек сам разберется во всем.

Скоро Андона проводили в гимназию, и четыре года в Янице о нем не было ни слуху ни духу. Только Керанов время от времени справлялся о нем, узнавал, что учится старательно, в каникулы ездит с бригадами на уборку урожая и живет в лесных школах.

С тех пор как Никола Керанов и Христо Маджурин узлом связали свои судьбы в лужах керосина за винным погребом «Аспермара», они стали неразлучны. Оба выжили в пороховые дни, но смерть товарищей будоражила, не давала покоя. В послевоенные годы, полные вражды и жажды добра, Маджурин заправлял общиной — он был кметом, а Керанов вел за собой сельских коммунистов. Как вешние воды, пробежали события, и перед селом забрезжили дни созревания плодов. По югу появлялись первые кооперативные хозяйства. Керанов, Маджурин и другие сельские коммунисты по ночам, до третьих петухов, засиживались в совете, прикидывали, какое хозяйство создать в Янице — колхоз или кооператив, сидели, озаряемые светом калильной лампы, пока не перегорала сетка и на пол не начинали сыпаться насекомые, залетевшие на яркий свет.

Весной до совета дошла весть, что Петр Налбантов, старый Отчев и Илия Булкин создали коллективное хозяйство в селе Кономладе, Михов район. Маджурин и Керанов собрались было ехать в Кономладе, но летом Налбантов, Отчев и Булкин сами явились в Яницу. Маджурин и Керанов сидели в совете, когда сквозь теплый, как перестоявшийся чай, воздух и ленивое жужжание мух в раскаленные окна плеснуло бодрым голосом:

— Подходи, народ, закупщик генерала Роммеля приехал! Эй, Маджур, ты все такой же пасмурный? А ты, Керанов, все так же плечи к земле гнешь?

Кмет и партсекретарь вышли на улицу и увидели под вербой в садике старого Отчева, Налбантова и Булкина. Урчал «газик», вспарывая застоявшийся воздух. Керанов сбегал через площадь в пивную и вернулся с бутылкой анисовки и кучкой крупно нарезанных помидоров на газете. Они уселись в тень под вербой. Гости заглянули в Яницу по дороге в район Искидяр — они ехали закупать кунжут на семена. Старый Отчев в летних солдатских галифе и куртке от спецовки первым пригубил бутылку. Белая с кристалликами жидкость закипела в глотках вперемешку с теплым помидорным соком. Отчев, пополневший, с гладким лицом и лохматыми бровями, казалось, заражает озорством даже Булкина. Налбантов начал рассказывать, как сколачивали основы нового хозяйства в Кономладе. Сто двадцать малоземельных сельчан подняли знамя кооперативного хозяйствования и ждут, когда остальных доймет и они присоединятся к ним.

— Как так — «доймет»? Вы что, силком их гоните? — спросил Маджурин.

— Болтаешь, Христо, — отозвался Налбантов. — Их жизнь в дугу гнет, а избавление — у нас. Мы за то, чтобы обходилось без боли, кому это надо, чтобы болело, собаке под хвост такую жизнь.

Каждый вечер основатели кооператива в Кономладе собирались на площади, где на трехногом стуле за столом видел Налбантов. Общим голосованием принимали «новобранцев». Раз отказали троим, и те заплакали…

— Петр, подскажи-ка товарищам, что не всегда помогает убеждение. Иной раз и через задние ворота полезно ума вогнать, — подал голос Отчев.

Петр Налбантов опустил глаза, и непонятно было, что его смущает: анисовка или старый Отчев.

…Собрали инвентарь, скотину, семена, Булкин все записывал на оберточной бумаге, мухи так засидели цифры, что к концу года он подводил баланс по памяти… Булкин, бледный, кивнул головой, в двадцать лет уже тронутой седым волосом. Когда где-либо в округе случались затруднения, Отчев умел подобрать ключик к каждому замку. В одном горном селе народ уперся, как ишак на мосту. Позвали Отчева. Тот сразу учуял невежество. Повел народ на мельницу, а до того тайно отправил учителя отвести воду в сухое русло за холмом. Народ собрался у большого колеса, и приезжий сказал, что сейчас остановит воду. Он три раза свистнул по-гайдуцки, учитель, невидимый за горбом холма, опустил деревянный щит, вода иссякла, и жернова перестали вертеться. Толпа поклонилась Отчеву. А в Кономладе, где народ не верит всяким небылицам, Отчеву приходилось кое-кому по три раза вгонять ум через задние ворота… Голос Налбантова заглох в вербовой листве. А дальше в августовский полдень шумно ворвался рассказ о трех великих днях Отчева. Пришло время засевать общие нивы, один укрыл семена, а старик — он ведь зубы съел на конспирации — тут же нашел зерно в яме, стукнул сельчанина пару раз по горбу дубинкой, покидал мешки на телегу и повел волов. Хозяина же заставил сесть на передок телеги, и так они вдвоем проехали через все село до кооперативного тока. А другой человек — они с братом спрягали волов в одну пару — выпряг своего вола и отвел домой, в хлев. Отчев вытянул нарушителя пару раз прутом, а оба они с песнями погнали вола на хозяйственный двор. В жатву же один отправился на свою старую ниву и давай орудовать серпом. Явился Отчев и палкой прогнал его оттуда, а потом, завесив глаза бровями, угостил его куревом. Тот расхрабрился и опять вернулся с серпом на свою полоску, а Отчев опять его выгнал, так они и промаялись полдня: то ругались, то мирились, пока жнец не сдался и не начал работать на «чужом» поле. Людей донимали невзгоды нынешнего дня, но они были не так страшны, как невзгоды завтрашние, еще неведомые. Потому-то перемены всегда пугают человека, и нужна смелость, чтобы одолеть страх…

Налбантов умолк. Поднялся легкий ветерок. Отчев сдвинул буйные брови, они жалостливо дрогнули. Булкин, сморщившись, в ожидании избавления поглядывал на «газик». На его долю в Миховом районе доставалось больше всего ругани. В доме его вечно толклись неудачники, он не гнал их, и в награду то остальные жители, то сами пострадавшие клеветали на него, на жену и детей. Старый Отчев советовал ему не копаться в помоях. Булкин соглашался, но был жалостлив и ничего не мог с собой поделать. Стоило ему с безразличием пройти мимо чужого несчастья, как мир становился ему противен, и он предпочитал клевету утрате веры.

— Нет чужого несчастья на земле, — говорил он Отчеву. — Раз несчастье нам чужое, то и счастье нашим не будет.

Через две недели после отъезда Налбантова, Отчева и Булкина на лице у Маджурина забрезжил смех, как летнее утро над лесом.

— Есть ли в Янице такие, кого доняло? — спросил Никола Керанов, понимая, что подражает Петру Налбантову.

— Есть! — ответил Маджурин.

Комиссия во главе с Керановым и Маджурином пошла по домам. Меньше чем за пятнадцать дней сотня малоземельных сельчан, три десятка вдов и десяток зажиточных стариков с большими наделами, что давно плакали по твердой мужской руке, объединились. Эти люди поняли, что общее хозяйство избавит их от разорения. Они собрались в клубе-читальне и выбрали Николу Керанова председателем кооператива. В тот же день вышли в поле под знойным августовским солнцем и нарезали первый участок. Потом в ожидании первой борозды, которую Христо Маджурин должен был провести на «диринге», конфискованном у компании Асарова, Перо и Марчева, стаскивали инвентарь на хозяйственный двор, вели скотину, несли семена в общий закром. Маджурину не сиделось ни в совете, ни дома, до самых косых сентябрьских дождей, открывших пахотный сезон, он отлаживал «диринг».

Ночные тени стекли в низины и оголили склон над Бандерицей. Над землей потягивалось сентябрьское утро, нетвердо лежащее на тумане окрестных долов. Склоном владели заможние сельчане. Коллективное хозяйство, сколоченное вчера, взяло эти нивы и дало хозяевам другие наделы, разбросанные по сельским угодьям. Кооперативу нужна была плодородная земля, чтоб пустить крепкие корни, не споткнуться о бесплодие. Дед Радулов, который был все таким же хлебосолом, отослал сына Ивайло шестнадцати лет, в Новозагорскую школу трактористов и с охотой записался в кооператив. Чаще всего сиживали за гостеприимным столом старика те, кто, как и он, вступили в кооператив, и он не мог обойтись без них. Испуганно вспорхнула тишина на склоне. Пестрая толпа выползла на гребень холма. Впереди бодро покачивался, урча, трактор Христо Маджурина. За рулем сидел Ивайло, одетый в стеганку — одежку, которой в дальнейшем суждено десятки лет мелькать на болгарских полях. В толпе шли председатель совета Маджурин в пестром картузе, улыбающийся; Никола Керанов в брюках-гольф и брезентовой куртке; дед Радулов в суконных штанах и белой рубахе, высоко подпоясанный алым кушаком; старичок Оклов в шляпе и костюме из английского материала в полоску. Он прихватил с собой и скрипку. Крупный жеребец, венгерский тяжеловоз, тянул солдатскую походную кухню. Дед Радулов зарезал три десятка овец, и никогда еще его гостеприимство не было таким щедрым, как в этот день — день проведения первой борозды.

На вершине холма толпа окружила трактор, стоявший с опущенными лемехами. Никола Керанов дважды выстрелил в воздух из пистолета. Машина загремела, запыхтела выхлопной трубой, вгрызлась в землю. Люди пошли за трактором. Когда поравнялись с дубовой рощицей, из тени вышло душ сто баб с хлебом-солью на белых полотенцах. Впереди шагали поп Никодим в епитрахили с кадилом, Асаров, Перо и Марчев в штанах, окантованных яркими шнурами, и каракулевых папахах с перламутровыми пуговками. Бабы, вырядившиеся не то как на свадьбу, не то как на похороны или поминание усопших, расстелили на меже полотенца с хлебом-солью. Опустились тут руки у паренька Ивайло, и мотор захлебнулся. Старичок Оклов только было собрался проиграть «Если спросят, где впервые я зари увидел свет», чтобы разрушить заслон из человеческой вражды, как дед Радулов выкрикнул:

— Ивайло, посмеешь ли преступить хлеб?

Двигатель умолк. Толпа замерла на меже. Маджурин и Керанов начали уговаривать баб разойтись по домам. Священник замахал кадилом, запахло ладаном, как на кладбище.

— Отче, — сказал Маджурин, — не вставай поперек дороги, не мешай народу! А то как бы колокол твой не оглох.

— Маджур, — сказали Асаров, Перо и Марчев, — это вам надобно опомниться, вы пошли против всего родного, болгарского.

— Тоже нашлись болгары! — подал голос дед Радулов.

— Мироеды!

— Эй, Радул, — сказали те, — уж тебе-то не след быть заодно с голытьбой! Ты-то ведь хозяин!

— Мое хозяйство нажито по́том, не кровью, — отвечал дед Радулов. — Мало вас народный суд пощипал. Бога благодарите, что народ милостив.

Маджурин понял, что если народ отступит перед магической силой хлеба, то хозяйству будет трудно встать на ноги. Он с горечью посмотрел на нарядную толпу, на полотенца. «Правы ли мы? Сумеем ли, если и хлеб — против нас, — Маджурин закрыл глаза. — Боже, — подумал он, — преступлю, и лучше мне пропасть, чем им умереть во вражде. Эх, мать честная, лучше грешные, да живые!» С клубком мертвых слез в горле он столкнул Ивайло с сиденья и полным ходом повел машину вперед. Минуту спустя сквозь ослепление до него долетели голоса, слившиеся в единый крик:

— О-о-о, по хлебу-у-у-у! — и уже потом он услышал хруст тарелок в зубах машины. А еще позже, прорвав заслон, Маджурин свалился на землю в ужасной тишине.

— Проклянут меня, — сказал он себе. Рот его был полон земли.

Он лежал лицом вниз, готовый к тому, что его оплюют из-за новой пасхи.

— Почему не начинают? — сказал он земле, влажной от его слюны, испуганный навалившейся на него тишиной. — Хоть бы не прокляли меня свадьбой, рождением и погребением.

Ухо уловило в зловещем молчании слова деда Радулова.

— Народ, поклонись ему! Он посягнул на хлеб ради хлеба!

Слова старика упали в толпу, как капли керосина в огонь, и во внезапно грянувшей мелодии «Если спросят, где впервые…» вспыхнули яркие огни свадеб, колядок, пасхальных праздников, похорон и поминок. Несколько пар добрых рук подхватили Маджурина под мышки и поставили на ноги.

— Встань, Маджур, народ тебе не откажет ни в жизни, ни в смерти.

Он онемел, стоя над стертыми межами под кротким сентябрьским небом. Священник, Асаров, Перо и Марчев удалялись сиротливо. «Не только я, не только мы, — любой на земле, даже малая мушка сразила бы их, — подумал Маджурин. — Будь они даже великаны, гиганты, и могучие, и богатые, все равно им конец, потому что они — за вражду в мире». Ему захотелось плакать, он отвернулся — спасибо, жена выручила:

— Христо, не реви! Слезы твои злы, родят ненависть!

Как старый Отчев с ожесточением цементировал в Кономладе основы хозяйства, так и Маджурин своей отвагой укрепил веру сельчан в кооператив. «Раз новый мир еще только начинает бродить, а уже прошел через муки, как при рождении человека, значит, дело верное», — читаем мы в хронике старичка Оклова.

Весь сентябрь после дня первой борозды смелость Маджурина вливала животворящую силу в потоки зерна, струящегося в цилиндрах триеров, в шепот земли, раскрывшейся навстречу косым лучам ранней осени. Никола Керанов и Маджурин сновали верхами между триерами и склоном над долиной Бандерицы. Однажды утром в пологом осеннем свете к ним подошел Андон Кехайов в выгоревшей гимназической куртке, стоптанных башмаках и с таким страдальческим лицом, будто его ждало сожжение на костре.

— Озлоблен парень, — сказал Маджурин Керанову. — Пошлем учиться в институт, успокоится.

Они не видели его четыре года. Он стоял перед их лошадьми — возмужалый, с испитым лицом отшельника. Под курткой выпирали кости, как остов полуразрушенного или недостроенного дома.

— Доброе утро, — поздоровался он.

— Ну как, Андончо, кончил учебу? — спросил Керанов.

— Да, бате Никола.

— Ты, Андон, кажешься мне колючим, — сказал Маджурин. — В эти четыре года были оппозиционеры. Как, не убавилось у тебя желчи?

— Не получается, дядя Христо.

— Запоздал ты с ней, парень!

— Еще неизвестно, — ответил Андон.

Маджурин с седла нагнулся к Керанову и шепнул, что парень — одна горечь. Если не подсластит душу, завтра этой горечью будет травить мир. Он, Маджурин, носил пистолет Михо Кехайова.

— Возьми оружие отца, — сказал он и сунул Андону в руки «вальтер» в жесткой кобуре. — Наскакивай только на гадов, которые нас назад, к черной доле тянут. Понял?

— Не совсем.

— Еще поймешь. Давай с нами.

Он пошел между двух коней, угрожающе сжимая «вальтер» в кармане гимназической куртки. Они вступили в долину Бандерицы в лучах уже поднявшегося сентябрьского солнца. Долина дремала в коротеньких тенях хилых кустов. Поднявшись на склон, Маджурин и Керанов спешились и пошли бродить по вспаханным нивам. Черная земля блестела в ленивом свете осени. Все трое увидели, что на месте бывших межей насыпаны белые полоски песка. Обескураженные, они присели в дубовой рощице, в тлеющем костре осенней листвы. Видно, людям новый мир кажется непрочным, — вот и метят они свое старые нивы на случай, если он вдруг рассыплется.

— Найдем брод без боли — и о песке забудут, — сказал Маджурин.

— Без боли не получится, — морщась, словно ему тащили зуб, отозвался Керанов. — Не на ярмарку идем.

— Согласен, Кольо, — сказал Маджурин. — Но сегодняшняя му́ка не должна быть горше вчерашней.

— Слов нет, нас веками мучили да убивали.

— Не о том надо думать, — возразил Маджурин.

Их усталые голоса вызвали у Андона презрение. «Дурачье, у них власть, а они все примеряют да прикидывают, — подумал парень. — Еще час-другой, и вовсе лапки кверху поднимут». Андон в гневе просился на поле и стал яростно разбрасывать ногами предательские полоски песка. Маджурин прикрыл ладонями улыбку, словно боялся, что смех его растворится в воздухе. Никола Керанов, расправив плечи, побежал на ниву и схватил Андона за ворот куртки:

— Что толку, паршивец? Мы давно наплевали на межи. Пусть и народ на них рукой махнет. По своей воле. Тогда с нашей земли исчезнет бесплодный песок. Убирайся, черт бы тебя побрал!

Маджурин и Керанов решили, что парень больше не придет. Но ошиблись. На следующий день они увидели в окно совета, как он шагает через площадь. В начищенных сапогах, в галифе, пиджаке полувоенного покроя, потный, он ворвался в канцелярию и предстал перед их изумленными взорами.

— Куда вы смотрите? Куда? — спросил с укором в голосе юный муж. — Эти сволочи еще песку натрясли. А вы здесь в теньке посиживаете.

— Придержи язык! — осадил его Маджурин. — Ты в сельсовете находишься и должен вести себя прилично. Если надо, я могу погромче тебя орать.

Андон сел, положив нога на ногу. В складках возле носа залегло фанатичное упорство, бродившее на дрожжах чувство превосходства. Керанов и Маджурин расстроились, даже отчаялись, как отчаиваются многие, столкнувшись с ограниченностью, им вдруг показалось, что жизнь с такой опорой не имеет живых корней. Но они были не из тех, кого легко смутить.

— С кем имеем честь беседовать? — спросил Маджурин.

— Еще и дурака валяете! — выкрикнул Андон.

— Тебя кто прислал в село?

— Мой отец умер без полномочий.

— Он был уполномочен партией.

— Нечего рассусоливать. В трехдневный срок все село вступит в кооператив. Не то песок заглушит все живое. И попрошу мне не мешать!

Из-под полы пиджака хищно блеснул ствол «вальтера», сунутого в легкую кобуру. В глазах Андона играл холодный блеск, острые скулы были влажны от пота. Керанов и Маджурин, обеспокоенные тем, что Андону несдобровать, решили умерить его безрассудство: иди, мол, домой, успокойся, готовься в институт! Андон ничего не сказал в ответ на их увещевания, вышел тяжелым, угрожающим шагом и исчез за проемом открытой двери.

Скоро по селу пополз слух, что Андон по ночам врывается в дома сельчан побогаче. Проснувшись, люди различали его фигуру при свете керосиновой лампы в таинственных тенях закопченных стекол. Он ждал, что его застрелят, но они выталкивали непрошеного гостя на улицу и запирали двери на задвижки. Никто не знал, где он прячется днем.

Однажды утром в конце сентября он появился на площади в мятой гимназической куртке. Левая ладонь была залита кровью. Керанов и Маджурин встретили его на крыльце совета. Раненая рука в полутьме рассвета темно алела, как кусок раскаленного железа, сунутый в воду.

— Гады, — простонал он и смиренно оперся здоровой рукой о плечо Керанова.

Керанов начал перевязывать рану носовым платком. Маджурин пошел вызывать следователя из Нова-Загоры. Остановив кровь, Керанов повел парня через площадь к амбулатории. Андон шел, волоча ноги, и слабым, но удовлетворенным голосом человека, выполнившего свой долг, рассказывал, что вчера ночью какой-то гад — в темноте не узнаешь, кто — бросился на него с заряженным пистолетом и выстрелил в упор. Он не понял, куда именно стрелял враг — в голову или в грудь. «Я, — добавил Андон, — упал, а когда пришел в себя минут через десять, то увидел, что лежу на улице у ворот отцовского дома с простреленной ладонью». В амбулатории рану промыли и перевязали, пули в ране не нашли, потому что она не пробила ладонь, а только скользнула по ней, оставив рваный след.

Керанов вместе с забинтованным Андоном вернулся в совет и тут же посадил в подвал несколько человек, в том числе и Куцое Трепло. Через полчаса на площадь явилась Йордана в сарафане распояской, простоволосая и рухнула в пыль перед советом. С тех пор как они с Треплом поженились, никто не слышал, чтобы Йордана плакала или кляла, баба посмирнела и кротко ходила за скотом, вела дом и хозяйство. Теперь же, уронив неприбранную голову в сивой старческой седине, она запричитала ровным и холодным, как предзимний дождь, голосом:

— Боже-е-е, я ли грешнее всех на белом свете, господи-и-и-и… Одна власть первого мужа взяла, другая — второго-о-о-о… Андо-он, будь ты проклят, чтоб тебе белого дня не видать, лучше б я тебя похоронила тогда, прости меня, господи-и-и-и…

Приехал следователь, Йордану увели домой, арестованных под конвоем доставили в канцелярию. Допросили на скорую руку. Когда пришла очередь Андона, всех попросили выйти в коридор. Минут через двадцать следователь вызвал Керанова и Маджурина. Удобно устроившись за столом, он чистыми бездушными пальцами заполнял какой-то формуляр. Андон, стоя у окна, смотрел на него с гадливым пренебрежением.

— Самострел, подпишите протокол, — сказал следователь и подал Керанову и Маджурину формуляр с рядами оскорбительно красивых и ровных строчек.

Следователь поскрипел ботинками по доскам пола, источающим удушливую вонь мастики. Потом уронил в стоячий воздух с холодным бездушием чиновника:

— Придется задержать. Предъявляю обвинение в провокаторских действиях.

Андон бросил на чиновника беглый взгляд — без мольбы, без страха; потом с безразличием посмотрел в окно, — ему было все равно, поощрят его или накажут. Но тут же нос его побелел, и Керанов понял: быть беде. Он знал, что Андон не провокатор, парень престо хотел ценой своей крови разжечь ненависть в людях.

Арестованных освободили. В тот же день Трепло погрузил пожитки в кабриолет и переехал с женой в село Тополка. Йордана не простилась ни с домом, ни с сыном, Никола Керанов взял Андона к себе. Начал готовить его в Сельскохозяйственную академию. Каждый день Керанов сталкивался все с тем же упорством фанатика, который к тому же не был уверен, что совершил героический поступок. Андон ждал, что сельчане после его выстрела гурьбой повалят в кооператив. Однако они не только не оценили его жертву, но и стали избегать его. Лицо его запылало злым огнем. Керанов подумал, что если парнем овладеет гордыня, то, значит, или героизм его порочен еще в зародыше, или самоотверженность — ничтожна. Он решил остудить парня и как-то ночью, подняв глаза от учебника по зоологии, спросил:

— Ты знаешь, что твой отец на черном рынке спекулировал?

Андон, словно его невзначай стегнули прутом по лицу, сник. В ночной темноте на селе заливались лаем собаки. Керанов было дрогнул, но тут же подумал: «Если мы не можем прямо смотреть в глаза самим себе, значит, мы или еще не доросли до цивилизации, или собираемся проститься с ней. Только дети скрывают свои грехи».

Юный муж, как это бывает в минуты опасности, — к сожалению, редко, — понял, что потеря власти, добра, здоровья имеет весьма скромную цену по сравнению с гибелью личности. Одно только мгновение летней ночи показалось ему таким бесконечным и дорогим — молчание домов, сон сельчан, шепот влажных садов, — что он с криком упал на колени в свете керосиновой лампы:

— Защитите меня!

Никола Керанов в тревоге закрыл окно, чтобы не пугать людей, увидел в неярком свете лампы на полу Андона — жалкого, съежившегося, каким он запомнился ему у герделских скирд. Керанов тихо заговорил:

— Не страдай, парень, отец твой искупил свои грехи. Его могила честна.

Андон весь в слезах выскочил в окно, в темноту, оставив после себя дух сиротского одиночества. Керанов, не на шутку испуганный, что человек, которого он заставил пролить мужские слезы, никогда ему этого не простит, с облегчением перевел дух, когда Андон вернулся в дом с тем стеснительным восторгом, который не требует отплаты. «Вот одна из самых главных наших высот, которой мы, ослепленные будничной суетой, часто не видим. С ней можно все потерять, зато найти себя», — подумал Керанов.

— Бате Никола, я прошу вас и Маджурина: дайте мне десять дней. Я покажу, что достоин своего отца, — сказал Андон.

— Идет, — согласился Керанов.

Рассвело. Никола Керанов и Христо Маджурин оседлали коней и поехали в Михов район.

«Через три дня после отъезда Керанова и Маджурина в Михов район село Яница разбудили крики; они доносились из подвала совета», — отметил в своей хронике старичок Оклов.

А несколько часов спустя глухонемой Таралинго, Куцое Трепло и Сивый Йорги, гонимые «желтой лихорадкой», разбежались по югу. Таралинго на общинном жеребце умчался глубокой долиной по следам бабы Карталки, Отчева, Налбантова и Булкина и исчез за Светиилийскими холмами. Трепло сел в повозку и потащился по каменистому району Искидяр расспрашивать, верно ли, что Александр Македонский — законный сын своего отца Филиппа. Сивый Йорги выкопал во дворе землянку и отправился на поиски арматурного железа для крыши. Пока молва о «желтой лихорадке» достигла до ушей Керанова и Маджурина, прошло три дня.

В подвале общины три человека выли слишком душераздирательно и потому не по-взаправдашнему. Они верещали день и ночь, время от времени умолкая, и тогда из подвала выходил Андон Кехайов в галифе, сапогах и картузе, с плетью в руках и сигаретой во рту. Сельчане, толпившиеся вокруг совета, сунув руки в карманы, хмуро смотрели из-под картузов. Старичок Оклов торчал на балконе совета. Твердая английская шляпа ерзала на его седой голове.

— Андончо, — говорил Оклов, и его прерывистый голос скорбно лился на Кехайова, — когда человек идет в лозы, он виноград из дому не носит!

— Ты, старый, всегда был с народом, благослови!

— Не слушать тебе мою скрипку, не сыграю я тебе «Если спросят, где впервые я зари увидел свет»!

— Почему же, дед? Разве я не справедлив? Эти изверги отцов наших сгубили. Мы призваны отомстить.

— Парень, так о смерти не говорят. Кто хвалит смерть без протеста, тот подлец.

— Медовые у тебя речи, дед. Я ведь протестую.

— Ты не протестант, а мясник, милый.

Докурив сигарету, Андон со смехом уходил в сырой подвал. Сквозь возобновляющееся хлопанье бича — слишком громкое и частое, чтобы быть настоящим, — слышались крики арестованных. Пока длилось истязание, сельчане группками, ведомые рассыльным, поднимались в общину и под усиленное хлопанье бича расписывались, что вступают в кооператив по доброй воле и получив ума через задние ворота.

Утром четвертого дня прискакал Маджурин на запаленном коне. Конь еле передвигал ноги раскоряченной рысью, почти не сгибая колен. Маджурин размахивал поводьями над потной шеей животного. Конь, шумно дыша, вяло стучал копытами по пыли. Перед крыльцом он присел и испустил звучный человеческий вздох. Маджурин спрыгнул на одеревеневшие ноги, встреченный криками и руганью. Люди с отчаянием впивались глазами в его лицо, затененное пестрым картузом. Он бессильно стоял у входа в подвал, откуда были слышны вопли, и сельчанам казалось, что он думает: «Грех я взял на душу, что оставил совет. Не надо было слушать Керанова. Теперь я не имею права входить туда. Я сам себя уволил. Оставил свой пост, и за это придется крепко ответить, как заснувшему на часах солдату или дезертиру». Вопли в подвале как-то преднамеренно оборвались, и на площадь вышел Кехайов с непокрытой головой и закатанными рукавами. От его жестких мокрых волос шел пар, озаренный утренним светом.

— Парень, — сказал Маджурин упавшим голосом, как приговоренный к смерти, — что делаешь?

— Дядя Христо, — с сочувствием отвечал Кехайов, опасливо прислушиваясь к тишине в подвале, откуда доносилось чавканье. — Иди себе домой и надейся на меня. Иди себе, а гады пусть лижут свои кровавые раны, — с мрачным упорством громко, с нажимом сказал он, чтобы слышали сельчане, столпившиеся на балконе совета.

На площадь влетел Никола Керанов; кобыла под ним была моложе маджуринского жеребца и могла бы прискакать в Яницу раньше, если бы седок не мешал ей своим нетерпением.

— Маджур, — закричал Керанов, нагнувшись к конской гриве, в смятении от того, что толпа медленно обступает его, — иди домой! Возьми себя в руки, брат!

Он свалился с кобылы у входа в подвал; стараясь унять дрожь в плечах и в подбородке, с молчаливой горестью осмотрел Андона Кехайова. «Еще минуту, и соберусь с силами», — подумал он и, ощутив, что язык уже слушается его, беззлобно спросил:

— Кто внизу?

Его спокойствие поразило Андона, который понял, что Керанов не отступится, как Маджурин. Андон решил, что презирает Керанова.

— Кто? — повторил вопрос Керанов.

— Эти гады, Асаров, Перо и Марчев.

— Марш домой!

Андон Кехайов загородил ему дорогу с одной мыслью: «Какая разница между мной и Маджурином с Керановым? Я больше их радею за новую жизнь. И потому больше их тороплюсь». Уверовав в свое превосходство, он встал у двери подвала, готовый лечь костьми.

— Они ликвидировали отца, — веско заговорил он. — Пусть теперь поварятся в собственном соку. Пусть и они принесут пользу новому миру.

Чавканье и бульканье жидкости в подвале внезапно прекратилось, и раздались вымученные вопли.

— Гони их отсюда! — сказал Керанов, уловив в голосах притворное страдание.

— Ага, вы их — охранять, мать вашу! — сказал Андон, набычившись, как вол, захваченный ураганом в поле.

— Ма-а-арш! — крикнул Керанов, вытащил пистолет и шагнул к Андону.

Воля молодого в мгновение ока сломалась, увидев, что Керанов идет к нему с пистолетом на взводе, он застонал, что ему не верят — где обещанные десять дней? Потом сами пожалеют, поняв, что не было ни мучений, ни побоев, что он не палач. Керанов, не слушая его лепета, двумя ударами пистолета по затылку свалил его на землю и нырнул в холодный сумрак подвала. Донеслись его торопливые шаги по лестнице, потом они заглохли, а рев Асарова, Перо и Марчева прекратился и послышался смех. Изумленная толпа хлынула к подвалу.

— Андон, Андон, — радостно кричал из подвала Керанов, — извини, браток!

— Все… — простонал Андон, — все, кроме неверия.

В желтых, как сироп, сумерках снова послышался топот конских копыт. Андон Кехайов присел под куст шиповника, опоясавшего розовой дугой подножие Зеленого холма. Прошел, должно быть, час с тех пор, как он расстался с Милкой и Николой Керановым и укрылся здесь, в шиповнике. Конь уже несколько раз галопом пересек долину. Когда стук копыт удалялся, Андон думал о Милке, о Керанове, Маджурине, и его охватывал необъяснимый страх. Шиповник окутывал его тонким ароматом, но не мог рассеять неуверенность в груди. Розовые цветы, лиловатые в лунном свете, печально осыпались над головой Андона. Всадник приближался, копыта стучали по влажной траве, как крупный летний дождь, и по плавному ритму галопа Кехайов решил, что тихое бешенство еще не охватило наездника.

— Не убежит, — решил Андон.

Он вытянулся на траве и стал смотреть между двух веток, образовавших просеку среди кустов. Метрах в десяти начиналась укрывавшая долину синеватая, цвета разведенных чернил, тень холма. Дальше лунный свет упирался в темную стену вязов. Шепот молодой листвы саженцев вплетался в шум вязов и реки. Дальше долина, которую днем раздирали стальные зубья, тонула в ночной тишине. Кехайов не спускал глаз с лунной просеки между ветками шиповника. По звуку подков он догадывался, что еще минут десять, и всадник пересечет эту полосу и растает в тени вязов. А минут через двадцать вернется и скользнет под луной к Ерусалимскому. «Или он забавляется, или решил бежать», — подумал Кехайов, и его снова охватила тревога за Милку, Николу Керанова и Маджурина.

Когда этой весной долина ожила, он сблизился с ними тремя. В нем зашевелилась неясная боль, какой он никогда не испытывал, и он не мог разгадать, откуда она взялась. После игры в террор, оказавшейся жестокой и убийственной, он лет десять скитался по югу как неприкаянный. И меньше всего ожидал, что теперь Никола Керанов пригреет его, позволит ему заглянуть в проект облегчения, попросит собирать злобу дня, предупреждать, если почует «желтую лихорадку». «Откуда же это беспокойство?» — спрашивал Андон себя и этой ночью, лежа в кустах шиповника, и вдруг понял, что оно вызвано и полученным прощением. Милка держалась с тихим бесстрашием, словно он был ангел; Керанов не зачеркнул старых обид, горьких воспоминаний, но дарил его дружелюбным расположением, будто между ними не бывало ни дружбы, ни вражды; сам он окунулся в водоворот с неожиданной легкостью, с улегшейся болью, словно не он, а кто-то другой, незнакомый, получил раны у герделских скирд, в разговоре с бездушным следователем и потом, после притворных стенаний Асарова, Перо и Марчева в подвале сельсовета. Вместе с ним тогда пострадали Маджурин и Керанов.

— А мы не обманываемся? — спросил он себя. — Не сдерживаем ли огорчения. Если не давать ему выхода, как и радости, не прорвется ли оно однажды кипящей лавой.

Шелест вязов заглушило шумное дыхание жеребца. Лунная полоска погасла под тенью коня и всадника. Через секунду-две она опять засияла, стук копыт стал удаляться.

— Вернется или нет? — твердил Андон, поворачиваясь на бок в теплой ночи поздней весны.

«Через полчаса вернется». Андон вновь задумался о Милке, Керанове и Маджурине, но галоп, раздавшийся преждевременно, вспугнул мысли, он напряг слух, вытянул шею между двумя ветками, ожидая увидеть тени коня и всадника, но звук резко отклонился, как пуля в рикошете, послышался треск вербовых кустов и бульканье воды, будто кто-то невидимый опустил в колодец ведро.

Потом ночь стихла.

«Черт бы его взял, удрал!» — с огорчением сказал Кехайов.

Он пошел по обрыву к хребту, над которым светила низкая луна. На хребте луна встала над излучиной, лежащей под холмом; еще не видя, он угадал ее по влаге, сразу пропитавшей раненую ладонь и рубцы на спине от отцовского кнута. Вдоль излучины тянулись по мокрой траве под высокой луной свежие колеи. Влажная земля зачавкала под ногами. Огорчение тем, что глухонемой Таралинго сбежал, не давало Андону покоя. Но через несколько минут, в сумрачной прохладе брезжущего рассвета, он начал успокаиваться: его дело — учуять «желтую лихорадку», а Керанов, Милка и Маджурин ударят по ней своим проектом. Если вообще можно верить в существование какой-то «желтой лихорадки», которую он считал глупой выдумкой старичка Оклова, в селе действительно уже чувствуется усталость. Через час он узнает, вправду ли «трясет» и Сивого Йорги, и Куцое Трепло, его отчима. Колеи обрывались в ночи и через десяток шагов вновь появлялись, словно невидимая рука натянула порванные веревки. Следы были свежие. Примятая трава потихоньку-полегоньку выпрямлялась, до рассвета она выпрямится совсем и скроет следы колес. Сейчас они еще были видны, и он догадался, что колеи оставила тележка Трепла. Самому ему не приходилось видеть эту тележку на плужных колесах, он только слышал, что его отчим, как только на него находит блажь, садится на передок тележки и едет шляться по югу. Колеса кое-как присобачены к осям и шатаются, как пьяные, что заметно и по этим неровным колеям, напоминающим складки неумело выглаженных брюк. «Плохо», — подумал Андон. Куцое Трепло — умелец, из тех, про которых говорят, что у них обе руки правые. Не от добра, пожалуй, он сел в такую таратайку.

Холм, подножие которого справа повторяло очертания излучины, вдруг кончился, будто срезанный механической пилой. Излучина отступила назад, за ней и холмом в лунном свете выстроились другие холмы. Сельцо Ерусалимско еле маячило под лунным кругом темными пятнами домов и садов, которые слали в пространство приглушенный лай собак и крики петухов. Андон прибавил шагу и пошел на звуки. Колеи привели его к воротам Сивого Йорги. Сельцо спало, утопая в траве и садах, которые лет через десять превратят его в навоз. А над Йорговой усадьбой тяготели не только считанные годы, оставшиеся Ерусалимскому, но и личное небрежение хозяина, заметное и по кое-как сколоченным воротам с редкими поперечинами, прикрученными шпагатом; и по кое-где прогнившей ограде из сухих терновых веток вперемежку с тонкими и кривыми кольями, небрежно воткнутыми в землю; и по покосившемуся домишке с обломком камня вместо порога, со стенами из самана в один кирпич, обмазанного глиной. В саду, который рос вольно, как дикий лес, Андон угодил в заросли буйной крапивы. Цикады плели в лунном сумраке тонкую звучную сеть. При шорохе его ботинок по мокрой траве они умолкли. Кехайов услышал храп. На низенькой галерее, устланной сеном, под пестрым половиком вздымалась и опускалась темная масса, издавая хрипы, похожие на шум нагнетаемого в трубу воздуха. Андон огляделся и, не увидев ни ямы, ни земляной насыпи, вернулся на улицу, к роившемуся за его спиной хору цикад.

— Сивый спит во дворе, в землянку еще не залез, — сказал он себе.

На улице он увидел свежие следы колес и понял, что Трепло уехал с йоргова двора недавно. Через холмы и излучины он вышел на поляну. Вдали смутно, как рыбачья сеть, мреяло село Тополка. Справа кленовая роща темно смотрела на поляну, оттуда сыпался мрачный плач совы. Андон прислушался к ее гулкому, будто он звучал в пустом доме, крику. Он понял, что это не птица, а человек. По роще, забрызганной пятнами лунных теней, пошел на звуки, которые скатывались с кленовых листьев, и добрался до кучки кустов, откуда доносились вскрики, но тут голос отдалился и оказался у него за спиной. Андон попетлял между деревьями и вышел на поляну, заросшую чертополохом. В темноте чуть виднелась тележка с впряженным в нее ослом, который переходил с места на место и звучно жевал колючки. В тележке лицом вверх лежал Трепло и причитал протяжно как баба в родительскую субботу на кладбище. Учуяв постороннего, он сердито спросил:

— Кто там?

— Это я, отец, — ответил Андон и подошел к тележке.

— Вон из моего дома, разбойник! — рявкнул Трепло.

— Отец, ты ведь не дома, а в лесу.

— Ну да! — сказал Трепло. — Я же разулся и лег. Ага, теперь я «отец»? А когда ты меня позорил, так я тебе был никто… Постой, а ведь я и правда в лесу. Ты куда это меня завез, чума проклятая. Э-э-эх, никому верить нельзя, ни скотине, ни человеку.

Трепло спрыгнул на траву, с трудом удержавшись на здоровой ноге, грубо оттолкнул руку приемного сына, описал около телеги крут широким и неуклюжим кульгающим шагом и остановился по другую сторону осла.

— Ты чего воешь? — спросил Андон.

— Как не плакать-то! Упустил ярмарку в Ерусалимском. Выехал утром и раным-рано явился к Йорги. Выпили по конскому стаканчику вина, по ведру то есть, я ему, корешу, и говорю: «Соснуть, что ли?» Лег в крапиву, просыпаюсь, гляжу: на дворе темно. Рядом сидит Йорги, я ему говорю: вроде ведь днем мы сидели за столом, а он мне: был, мол, день, а теперь уже ночь. Пропустил ярмарку, теперь жди целый год, а тогда еще неизвестно, буду ли блажить. Хотел спросить таких-то сынов, знают ли они, где родилась жена Кара Кольо.

— Ничего, ничего, — успокоил его Андон, — есть и другие праздники. Вы бы лучше взялись за ум. Вашей дурью народ пугаете. Сивый во дворе спит, а Таралинго куда-то закатился на жеребце.

— Я проспал ярмарку, и они вернутся в русло, — отозвался Трепло.

— Слушай, отец, — сказал Андон, — ты в «желтую лихорадку» веришь? По мне, это чистый идиотизм.

— Конечно, — отвечал Трепло, — это старичок Оклов выдумал, будто есть «желтая лихорадка». Просто в нас вселяются убийцы божьи.

— Что в лоб, что по лбу.

— Верно, Андончо. Сердимся на то да на се. Мы тоже люди.

Трепло еле стоял на ногах. Андон подсадил его в тележку, и тот моментально захрапел в сене. Андон вывел осла из рощи, сунул ему в зубы прут, связал его за ушами, и животное покорно засеменило к Тополке. Протрусив с полкилометра, оно почуяло близкий хлев и понеслось собачьей рысью. Андон вернулся в рощу, лег под куст на сухую прошлогоднюю траву. «Эх, братцы, — подумал он о Керанове, Милке и Маджурине, — все бы вам деликатное обращение. Я бы взял этих чудаков да вздул как следует, знали бы они «желтую лихорадку». Погубит нас мягкосердечие, как тогда…» Он продолжал считать, что, если бы десять лет назад Трепло, Йорги и Таралинго не сдурели, Маджурин и Керанов не вернулись бы так рано в Яницу. Жалко, что он тогда не запер этих блаженных в подвале с Асаровым, Перо и Марчевым, чтобы жрали, пили и ревели песни, пока все единоличники не запишутся в кооператив. На десятый день он привел бы сельчан в подвал, и они покатились бы со смеху, как Керанов. Пусть бы потом сколько угодно комиссий наезжало в Яницу; если бы народ, переживший ложный страх, смеялся, ни пылинки не упало бы на честь Керанова и Маджурина. И не было бы лет позора. Возможно, сейчас Керанов, Милка и Маджурин опять увязнут; а вместе с ними придется расхлебывать кашу и ему.

— Милые мои, я вас отстою, — сказал Андон приближавшемуся утру.

Он задремал и во сне увидел ту самую лунную ночь над Бандерицкой долиной. Овцы скользят по каменистому склону. Отец в ямурлуке идет перед стадом. Антон семенит сзади, подгоняет «хвосты». На холме напротив тонут в мареве лунного света сельские дома. Мальчик погружается в тень долины, поросшей кустарником и вербой, полную валялен и мельниц, что коварно молчат в ночной тишине. В долине — ни овец, ни собак. Вдруг он видит перед собой мельницу в два этажа, с узкими окошками. В ту же минуту за окнами грянули волынки. Звуки осветили мельницу синими языками пламени. В ужасе он отступает в тень холма. Там видит трех полицейских в синих мундирах; они стреляют из длинных, изогнутых у магазинов ружей.

Андон проснулся прежде, чем увидел во сне, как это бывало иные разы, Тунджу в пропасти и лодку с тремя вооруженными полицейскими, которые убивают его в упор из длинных ружей, изогнутых у магазина.

Просека, открывшаяся между кленами напротив влажного солнца, вывела его в долину. Во вскипевшей пене утра умирали последние тени ночи, и Андону показалось, что весна убивает его терзания вместе с коварством Асарова, Перо и Марчева. Керанов, обнаружив их в подвале совета живыми и здоровыми, сытыми и пьяными, еще хихикал и говорил: «Андон, извини, брат!», как на площади остановился «газик». Из машины вышли три посланца околийского центра в полушубках, в габардиновых кепках с прямыми козырьками, с непреклонными лицами. Они заперли подвал и поднялись в канцелярию. Один — высокий, с непроницаемыми глазами — властно уселся на стул Керанова. Двое других встали у окна. Керанов, Маджурин и Андон под холодным взглядом высокого устроились на диванчике. Маджурин смотрел на свои ботинки, неподвижно стоявшие на полу. Керанов открыл было рот, но не успел сказать ни слова, — высокий остановил его жестом, в котором чувствовалась склонность к диктаторству.

— Ну, парень, признаешь, что ты — террорист? — спросил он голосом, в котором через край била самоуверенность.

Андон начал смущенно объяснять, что он никого не мучил; Асаров, Перо и Марчев понарошку ревели в подвале, чтобы люди думали, будто их бьют, сами же ели и пили за счет хозяйства.

— Что за комедия?

— Народ, — сказал Андон, — не знал, что они притворяются. Каждый думал, что назад дороги нет.

— Ты утверждаешь, что никого не бил.

— Пальцем не тронул.

— Ты в этом уверен?

— Слушай, Бачов, — вмешался Керанов, которому все не удавалось поймать взгляд высокого, — не сбивай парня. Я сам видел, что никакого террора не было. Я не оправдываю Андона, я против таких приемов, даже если это шутка. Ты ведь и сам хорош, народ-то в районе от тебя волком воет, не тебе осуждать насилие. Старый Отчев мне жаловался, что ты на прошлой неделе ему плешь проел: мол, больно деликатничает.

— Я действую по инструкции, — ответил Бачов. — Не наше дело решать, что справедливо и что несправедливо. Уже пятый день нажим в околии остановлен. Ты, Керанов, слюнтяй. Попадись ты мне неделю назад, я бы голову тебе оторвал за мягкотелость. А сейчас шкуру сдеру за грубость. Ясно?

— Мне ясно, Бачов, почему тебя в Сопротивлении не было видно, — отозвался Керанов. — Вывернулся, как слизняк.

Бачов сохранил спокойствие, повел плечом, его люди выскочили из комнаты и тут же привели Асарова, Перо и Марчева в драной одежде, с опухшими, посиневшими лицами. Андон по молодости, впервые столкнувшись с коварством, не сумел сохранить самообладание. Парень набросился на изменников, которые клялись ему искупить свои старые грехи отнюдь невысокой ценой — притворным ревом. Керанов не успел его остановить.

— А-а-а, мерзавцы-ы-ы-ы! — закричал Андон.

Посланцы вытолкали его на лестницу. Он покатился по бетонным ступенькам, сознавая, что навредил себе, Керанову и Маджурину.

С тех пор, в годы учения и позже, он мотался по разным районам юга: полгода служил в Хаскове, в конторе по цементу, где шеф — беззубый старикан, имевший молодую любовницу, — заставлял его покрывать свои махинации; побывал в Сливене, вел отчетность одной шахты в Балканбассе, и начальник заставил его обманывать государство; уехал за Странджа-Планину, где пробовал улучшить породу свиней восточнобалканской породы под началом стареющего человека в галифе, широкой кепке и с унылыми усами, мечтавшего носить на лацкане пиджака орден; два года работал в Ямболе на осеменительной станции. Так скитался он, опозоренный, пока не попал в Бандерицкую долину в утро раннего лета.

— Боже, — тихо проговорил Андон, стоя среди молодых деревцев, — пусть не притупятся мои зубы! Клянусь деревьями, что не дам пострадать Милке, Керанову и Маджурину.

Как только Никола Керанов ударил в клепало, на Венце, — в лучах солнца, в голосах людей, в грохоте машин и телег — словно взорвался огненный шар. Четыре кабриолета со сверкающими ободьями колес стояли у ворот. Сзади напирал десяток грузовиков, набитых людом. Платформа, груженная шлангами, казалось, испугала колонны, и огненный шар вытянулся в луч, с громом перекрывший звон стекла.

— Прекрасно, — сказал Никола Керанов в утихшем дворе.

У коновязи, возле ветхого мотоцикла с коляской стояли ухмылявшийся Маджурин и Куцое Трепло — выбритый, в синих брюках от спецовки.

— Доброе утро, дядя Лукан, что — отправляешься? — сказал Керанов, и ему стало тепло под бумажной курткой.

— Иди к нам, Кольо, — сказал Трепло. — Лукан-то я Лукан, а вот почему не имею ни письменного, ни устного приказа?

— Зачем тебе приказ? — поинтересовался Керанов, подойдя к ним и прислонясь к коновязи.

— Никола, ты слышал? Вчера Таралинго сбежал с жеребцом, — сообщил Маджурин.

— Бате Христо, — ответил Керанов, — проект наш одобрен. За Таралинго я не волнуюсь. Дальше новозагорского шоссе не убежит. Сегодня утром Андон Кехайов мне сказал, что чует приближение «желтой лихорадки».

— «Желтую лихорадку» поборем, — отозвался Маджурин. — Но вид Андона Кехайова что-то мне не нравится.

— Мрачноват малость, — согласился Керанов.

— Рана у него, — напомнил Маджурин.

— И мы не без ран.

— Известно, юнак без раны — не юнак. Но Кехайов грешнее нас. Ему труднее оправиться.

— Исцелится, — сказал Керанов. — Спасибо ему, что не стоит в стороне.

— Само собой, — отозвался Маджурин. — Он почуял «желтую лихорадку». Глухонемого я нашел на шоссе. Сидит на придорожном камне и мычит эту свою известную песню «София бабам Эледжик».

— Дурака валяет народ, — отозвался Керанов. — Разве поймешь, что он там мычит. И откуда ему знать про Эледжик.

— Это одному богу известно, — сказал Маджурин. — Оклов говорит, что когда-то дорога на Софию проходила через Эледжик. Наш Таралинго — человек не простой, Кольо. Знает, какое правительство в Дании.

— Возможно. А Сивый спал во дворе, но землянку копать не стал. Что ж это ты, дядя Лукан, упустил ярмарку в Ерусалимском.

— Ничего, переживу, — пообещал Куцое Трепло.

— А ведь ты в солидном возрасте, — укорил его Керанов.

— Так точно, — заявил Трепло. — Подаю устное заявление, чтобы ты мне дал этот мотоцикл вместе с коляской.

— Зачем, разве ты водить умеешь? — поинтересовался Керанов.

— Могу управлять ножным велосипедом и мотореткой на двадцать пять кубиков. А эта машина на трех ногах, небось, не оплошаю.

— На трех-то колесах труднее, — заметил Керанов.

— Куда же ты ездить будешь?

— Чинить, латать. Подаю воздушное заявление: отпусти мне три напильника, ножовку, гаечный ключ, шурупы, винты и прочие орудия труда.

— Ты что это удумал?

— Не слышал, что ли? Ремонтировать буду.

— На то есть ремонтные бригады. Хочешь, зачислим тебя подносить одно-другое.

— Это ишачить-то? Я мастер, умелец, — рассердился Трепло. — Ты, видно, забыл, что у меня обе руки правые? Даже сам себя стричь могу.

— Не забыл, — ответил Керанов. — Да твои ремесла уже отмерли.

— Никола, ты не прав, — сказал Трепло, — у нас в округе еще найдется десять кукурузных лущилок, три десятка триеров да веялок, людям еще требуются деревянные вилы, грабли, лопаты, ручки для лопат, кирки и тяпки всякого калибра.

— Сдаюсь, — сказал Керанов, — зайди вечером в ремонтную мастерскую.

— Кольо, дай ему там, что можешь, — вмешался Маджурин. — Пускай потренируется водить мотоцикл на асфальте. А я пойду вразумлять Таралинго. Он бастует на Зеленом холме. Ночью будем вправлять мозги Сивому Йорги. Машина потребуется.

— Отвезем Сивого на курорт в Сливен, — предложил Трепло. — Там места подходящие.

— Сдаюсь, сдаюсь, — повторил Керанов и повел Куцое Трепло к ремонтной мастерской.

Маджурин смотрел на них в густом июньском свете, пока дверь, залитая белыми металлическими звуками, не поглотила обоих крестьян: молодого — с дипломом инженера, и старого — малообразованного чудака, что, волоча хромую ногу, рвался к машинам. В мастерской Керанов пошел впереди Трепла. Под стальной грохот станков ярко и торжественно в его груди вскипело опьянение. С легкостью птицы, взмывающей в небо на рассвете, он устремился в глубь мастерской. «Проект принят в окружном центре, конец терзаниям!» — подумал Керанов и принялся рыться в ящике со старым инструментом.

Когда лет десять назад у Керанова отобрали председательский пост за соучастие в насилии, он внушил себе, что кругом виноват, как это обычно бывает с людьми, у которых ничего нет за душой, кроме жизни, за которую они проливали кровь и пот. Он стал техником в хозяйстве, заочно выучился на инженера и въелся в работу на новом поприще с самоотрицанием человека, который крепит свой дух гордостью страдальца. Он не жаждал ни денег, ни удобств, жил с семьей в домишке, построенном его прадедом накануне Балканской войны; отпуск проводил в селе, не ходил ни по гостям, ни в корчму; в личном хозяйстве обходился мулом и скрипучей тележкой. Покорно грустный, как увядающее лето, с опущенными плечами и неуверенными речами, он не видел особой разницы между безбедным житьем и нехваткой, был безразличен к ругани и ласке. Он чувствовал себя сидящим в седле, с ногой, вдетой в стремя. Даже сон его был неспокоен, он нередко спал сидя, прислонившись спиной к стене, продолжая скакать во весь опор.

Посланцы, что сновали на «газике» между канцеляриями села и своими городскими квартирами, исчезли после ликвидации околий. Керанов принял руль общины с боязнью, но этой весной невзгоды минувших лет стали забываться. С одобрением проекта и одолением «желтой лихорадки» он целиком поддался медному набату восторга.

Отослав Куцое Трепло, он увидел коновязь с охапкой сена и вдруг ощутил желание полежать на прохладной траве — донимала жарынь. Забрался на сеновал под редкие грабовые стропила, и над сладкой дремой, над дурманящими запахами скошенной травы поплыло июньское небо с мягкой постелью проекта облегчения.

Расставшись с Керановым и Куцым Треплом, Маджурин вернулся домой. Взял старое кремневое ружье, заброшенное на чердак еще в те времена, когда была жива Карталка, и пошел на Зеленый холм к Таралинго. Из долины наплывал рокот машин и стук топоров. Глухонемой в куртке, галифе и фуражке торчал возле куста терновника под июньским солнцем. Он торчал здесь в протестующей позе еще со вчерашнего дня, когда Маджурин назначил его сторожем. Сначала он было решил, что тоже становится начальником, и радостно замычал, но потом глянул на свои пустые руки и отказался пить и есть. Маджурин долго бился с глухонемым, пока понял, что тот требует ружье. И вот теперь он шел к Таралинго — чернявому, со светлыми глазами жаворонка, мужику неопределенного возраста, смахивающему на подростка, страстному любителю наряжаться. Тот с опаской глянул на ружье в руках Маджурина. Потом выхватил его и принялся осматривать ржавый магазин. Маджурин боялся давать Таралинго в руки годное оружие и надеялся обдурить его старой кремневкой. Но глухонемой, поняв, что ружье не действует, снова протестующе застыл, обидевшись по-детски. Маджурин вернулся в село и явился с «манлихером» и пачкой холостых патронов. Он подозвал глухонемого пальцем. Вдвоем они спустились в долину и зашагали между саженцами по рыхлой и мягкой, как тюря, земле, вышли к вязам на берегу реки. Шум работ, доносившийся со второго участка, который бригада расчищала под сад, заглушило рокотание реки и шелест вязов. Маджурин подошел к вязу, за спиной, украдкой, чтоб не видел глухонемой, просверлил ножом две дырки в потрескавшейся коре и вернулся к Таралинго, который ждал метрах в двадцати. Вручил ему «манлихер» и показал, как надо целиться. Отошел в сторону и, торжественно сверкая улыбкой из-под пестрой кепки, резанул ладонью пронизанный светом воздух. Таралинго нажал на спуск; он не услышал звука, но грудью ощутил толчок приклада и на секунду замер в ярком сиянии июньского утра. Маджурин кивком головы подозвал его и подвел к вязу. Таралинго, обнаружив дыры в коре дерева, вскинул ружье на плечо и приплясывая ушел за деревья. Маджурин прислонился к стволу и, стоя в тени, долго вслушивался в веселые шаги глухонемого.

— Эй, природа! Как выпрямим последнюю травинку — царями будем на земле!

После этого короткого крика, посланного в длинный день, он ощутил усталость: они с Андоном Кехайовым несколько суток ломали головы, как вывести «желтую лихорадку». Они не встречались с тех пор, как Кехайов хотел болью вразумить народ. Впоследствии Маджурин понял, что Андон желал людям добра и не собирался причинять настоящую боль. Он постарался все забыть и простил молодого человека. Ночи, в которые они искали «снадобье» от «желтой лихорадки», пролетали незаметно: Маджурица потчевала их своими разносолами, а хозяин то и знай подливал вина, что годами хранилось в бутылках с облитыми воском горлышками. Андон покорялся мягкосердечию Маджурина, однако время от времени его охватывало опасение, что они действуют неправильно, ему хотелось предупредить, что нечего так церемониться с разными убогими и бездельниками. Мол, чрезмерное ликование нас погубит. Но он боялся, что этим погасит улыбку Маджурина…

Маджурин ушел на второй участок и весь день не вылезал из кабины трактора. Как только затих стук топоров, он пошел долиной к холмам излучины за кленовой рощей. Прислушивался к шумам, долетавшим со стороны Тополки, ловя в кротких потемках рев мотоцикла. Через пять-шесть минут в темную тишину вплелось бормотание мотора, и сноп блестящих стальных проводов рассек тьму. Свет фары желто лег на сырую траву. «Сивый сейчас первый сон видит — пушкой не разбудишь, перетащим его в коляску мотоцикла», — подумал Маджурин, прошитый длинными лучами фары. Он обогнул свет и устроился на сиденье, обхватив Трепло повыше пояса. Машина, подпрыгивая, понеслась вдогонку свету, будто по озаренному туннелю, огороженному плотной темнотой, и замерла в йорговом дворе у крапивы, под притихший стрекот цикад. Они нашли Йорги на галерее — он спал, накрывшись пестрым половиком, — вынесли его на руках, как куль, и опустили в коляску мотоцикла. На малой скорости тронулись к склону над Ерусалимским — прямиком через поле можно было скорее выехать на асфальтированное новозагорское шоссе. Через два часа они доберутся до Нова-Загоры, а еще через полчаса будут в Сливене. Когда одолели подъем, Сивому Йорги сквозь сон почудилось, что его несут, и по запаху земли он догадался, что это свои. Крыши над головой нет, можно спать спокойно, и он решил притвориться, будто спит глубоким сном. Как выедут на новозагорское шоссе, он попугает Трепло и Маджурина, — начнет метаться в коляске и кричать, что его украли разбойники.

Маджурину, почуявшему «желтую лихорадку» сразу же после выстрела Андона Кехайова, запахло постом. Позже, когда в совете и правлении хозяйства засели посланцы, улыбка под его пестрым картузом угасла. Он начал разводить собак и дарить их сельчанам. Как и раньше, делал вино, но теперь он пуще всего заботился о том, чтобы оно было, как говорится, высшего сорта. У него имелось несколько бочонков разной величины, которые он каждое лето замачивал, ошпаривал кипятком с лебедой. Осенью наполнял самый большой бочонок забродившим соком, потом, когда уровень сусла падал, он переливал его в меньший бочонок. Так что посудина всегда была полна до краев, и вино сохраняло свою крепость.

— Ты это по случаю неразберихи? — спросили сельчане старика Оклова, который появился однажды в несвежей рубахе, с грязноватым воротником над бортами английского костюма, держа в руках скрипку с расслабленными струнами.

— Если человек не полный, он портится. Я не про толщину говорю, — ответил Оклов.

Маджурин иногда заглядывал на хозяйственный двор. Подолгу он там не задерживался: угостит вином, вытащит из-за пазухи мягкого лохматого щенка. Чаще всего его можно было увидеть в поле, в кабине трактора. Он сидел за штурвалом чернее тучи, и людям казалось, что он не бывает дома, не спит, не ест, что он прямо-таки сросся с трактором. Сельчане помоложе, которые не помнили первого поста Маджурина, считали, что он рехнулся. Но старики советовали молодым помалкивать, мол, был бы сейчас Маджурин весел, все село в слезах утонуло бы. Почему? Да потому, что он свыкся бы со своей бедой. А потом, когда придет конец страданию, жизнь отторгнет его, как выздоравливающее человеческое тело выделяет пот. Сейчас же он мелкая сошка, ум и душа его дремлют, и так будет тянуться, пока не минуют эти жалкие дни.

— Помните мое слово, — утверждал Оклов, — он опять стащит шубу.

— Что же он тогда делать будет? В прошлый раз он разделил тяжкую долю Керанова, старого Отчева, Налбантова и Булкина.

— Будьте спокойны, опять найдет себе тяжкую долю.

Посланцы — бывшие закройщики, у которых давно заржавели утюги, ножницы, иглы, наперстки а сухие обмылки покрылись плесенью. — не уважали Маджурина. Будучи выскочками, они даже не признавали, что в Янице существует человек по имени Христо Маджурин — его странности претили их канцелярским душам. Посланцы были людьми рекордов. Они выделили в хозяйстве два-три участка пшеницы и кукурузы и выжимали из них соки, устраивая среди моря недохваток золотые островки показухи. Посланцы розовыми туманом плыли над рекой, и со стороны казалось, что это и есть сама река, а в сущности они не имели с ней ничего общего. Несколько лет тому назад, с появлением общин, посланцы исчезли, но Маджурин в совет не вернулся: мол, его время прошло. Он так и остался при тракторе, а когда долина забурлила, в памятное мартовское утро набрался решимости утащить шубу — убил желтую хворую сучку. И в тот же день уехал с грузовиками в Сливенскую долину.

Всю весну, пока сажали сад в Бандерицкой долине, селяне говорили, что Андон Кехайов и Милка поженятся. Мужики на чем свет стоит ругали Андона, а бабам твердили, что у тех ум короткий, раз они не видят, что нынешние невесты не кидаются на шею каждому встречному-поперечному. Бабы не сдавались: любовь с тех самых пор, как человек живет на белом свете, — одна и та же хворь. Накатит на девушку слепая неделя, она и смотреть не станет, черный парень или белый. Страсти, которыми мужики пугали Милку, только подзадоривали Милку, и она все крепче влюблялась в Андона. Бабы рылись в прошлом, овеянном сухим сладковатым запахом могильной земли, выискивая красавиц, которые влюблялись в меченых. А впрочем какой, мол, мужик не меченый — один больше, другой меньше? Кто не мечен, в том соли нет, он сам метит других. Пошла же Стана Маджурка в свое время за Маджурина. Хорош он был тогда: не дай бог рядом встанет — не продохнешь. А та, что влюбилась в Деветчию, контрабандиста? Говорят, она была родом из района Искидяр и собой красавица. Выйдет, бывало, с веретеном прясть на галерею отцовского дома и запоет песню — это она подавала милому знак, что к Муратову долу, где он скрывается со своими головорезами, идет вооруженная облава. Вон Асаров, Перо и Марчев — мошенники, а разве не нашлось для каждого из них поповны? Ведь и нынче, плюнь кто из них в чужой двор — скотина передохнет, село их ненавидит, потому как они кровь пили из трудового населения, а потом и на собственное слово, данное для искупления Андону Кехайову, наплевали, сделали вид, что их избили в подвале, и облили грязью имена Кехайова, Керанова и Маджурина. А жены их терпят. Или взять Йордану: ведь терпит же она эту балаболку Лукана, прозванного Куцым Треплом — на него раз в десять лет блажь находит и он начинает шляться по югу. А Сивый Йорги, на которого тоже иной раз находит такое, что он под крышей спать не может? Жена его, бедная, пока жива была, худого слова о нем не сказала. А разве не приходили две красавицы из фараонского цыганского племени сватать Таралинго за одну из них? А разве бабка Карталка, земля ей пухом, не терпела своего мужа, насквозь провонявшего горчицей? А возьми Марина Костелова и Гачо Танаскова, помощников Кехайова, — у каждого в доме очаг не гаснет и хозяйка есть, хоть и несет от них сырыми воловьими да овечьими кожами. А как бухгалтерша совета, девка с понятием, вышла за Бочо Трещотку, который годами читает одну и ту же книгу и никак не дойдет до последней страницы?

Андон и Милка жить не могли друг без друга, это и детям было видно. Йорданин дом, заброшенный после переселения хозяев в Тополку, сиял чистыми стеклами, белыми занавесками. В комнатах, под навесами, в хлевах было убрано, проветрено. Исчезли лютые запахи гнилого сена и навоза, которыми были пропитаны стены, двери, крыша, половики, кровати. Как-то утром соседка-почтальонша, племянница бабки Карталки, вышла доить козу у навозной ямы, глянула через плетень и чуть не ослепла — такие белые гиацинты расцвели в йорданином дворе.

Воскресным вечером в начале лета народ повалил к Кооперативному дому, который только что построили — в два этажа, с залом на пятьсот душ, с комнатами и кабинетами, в которых еще пахло скипидаром. Плодовый сад, одолевая вековую пустошь в долине, шел в рост и нуждался в хозяевах. Бригадиром хотели поставить Христо Маджурина, главным агрономом — Милку Куличеву, начальником тракторного звена — Ивайло Радулова. Мужчины и женщины, приодетые, сбросив с себя недельную усталость, пересекали площадь с недоконченными постройками сельсовета, селькоопа и читалишта, входили в новый зал своего общего дома с мягкими стульями, сценой и пряничным гипсовым потолком. Андон Кехайов явился, когда на улице уже смерклось и в зале сияли все лампы. Он встал в углу, в негустой тени. Бабы посматривали на него с любопытством. Слепая неделя сделала его добрым и красивым, хотя он был невесел. В белой рубашке, выбритый, с тенью гнева под острыми скулами, Андон затуманенными глазами искал в толпе Милку. Бабам показалось, что Кехайов боится за Милку, они удивились — никакая опасность не грозила дочке убитого политкомиссара шестого отряда.

Керанов, Маджурин, Милка и Ивайло поднялись на сцену и сели за длинный стол, покрытый зеленым сукном. Посреди стола стоял графин с водой, стакан и два горшка с белой геранью — герань заслоняла милкино лицо. Между ней и Керановым сидел Маджурин, сияя улыбкой. Никола Керанов с прямыми плечами, приглаженной львиной гривой и бодрой речью вышел на трибуну. Он подул в микрофон, и зал притих. Керанов заговорил о саде: первые два участка года через три качнут давать урожай, жизнь общины в корне изменится. Доходы вырастут в несколько раз, и через десяток лет Яницу не отличишь от Нова-Загоры. Жить станет легче, и мы забудем сегодняшние тяготы. Бабы внимательно слушали Керанова, но вот кто-то раздвинул горшки с белой геранью, они потеряли нить речи председателя и уставились на милкино лицо. Она хорошела на глазах, и бабы догадались, что на нее смотрит Андон Кехайов. Лицо ее светилось бледным румянцем. Андон смотрел прямо вперед между плечами сидящих, как в ствол ружья, его взгляд не видел ничего, кроме милкиных глаз. Так они вели немой разговор над белой геранью, пока им не помешал лес поднятых рук. Милку выбрали главным агрономом. Когда же руки опустились, бабы заметили, что Кехайов уже не смотрит на Милку. Андон уставился в пол, нос у него побелел. Милка искала его испуганными глазами, но он не поднимал головы. Постоял минуту-другую и чуть не бегом покинул зал, спотыкаясь и часто дыша, словно в зале бушевала чума. Бабы стали искать глазами Милку, но горшки опять были сдвинуты, и до конца собрания они так ничего и не увидели, кроме невинной белизны цветов. Мужики сказали:

— Видали? Черная кошка дорогу перебежала.

— Это еще неизвестно, — отвечали бабы, — может, кошка обратно по следу вернется.

На другое утро — пестрое, тихое июньское утро — племянница бабки Карталки стирала на Бандерице и увидела Милку, которая беспокойно сновала в вербняке на другом берегу реки, где вперемежку с кустами зеленели круглые поляны с буйной сочной травой. Валек карталкиной племянницы глухо стучал, сопровождаемый шепотом деревьев. Милка переходила с одной поляны на другую, то исчезая за ветками, то появляясь на фоне зеленых токовищ лужаек. Она кружила вокруг трех-четырех полян, не поднимаясь на холм, не спускаясь к реке, и глаз не сводила с люцерны, будто ждала, что оттуда кто-то появится. А когда племянница Карталки нагнулась и стала выжимать мокрое белье, то из-под локтя увидела, что грудь девушки, стоявшей на поляне, ходит ходуном. Племянница бабки Карталки опять начала колотить вальком белье. Видеть она ничего не видела, но вскоре услышала, как к глухим ударам валька присоединился шорох травы. Она распрямилась, чтобы вытереть пот, и увидела, что полянки на том берегу пусты. Только глубокая прямая цепочка следов пролегла в траве, поникшей под стремительными шагами. На четвертой поляне следов пока не было. Через минуту на ней появилась Милка. Шаг у ней был не порывистый, а усталый, и племянница Карталки догадалась, что человек, которого она ждет, уже идет к ней. И впрямь баба услышала шум в люцерне. Она огляделась, приставив ладонь ко лбу, но человека не было. Тогда она опять бросила взгляд на четвертую поляну и увидела рядом с Милкой Андона Кехайова. Кехайов в белой рубахе, простоволосый, с накинутым на одно плечо пиджаком, подошел к Милке, и оба скрылись в высокой траве. Баба стыдливо принялась развешивать белье, а через час, уже вскинув на плечо коромысло, она увидела мельком над кустами их лица, сияющие тихой радостью. У племянницы Карталки мелькнула мысль, что Милка, пожалуй, скоро начнет подрубать пеленки и шить детские чепчики.

Весной третьего года в долине Бандерицы были засажены последние делянки сада. Под патронатом старичка Оклова объявили конкурс, окрестили участки: Благой, Синее каменье, Равнинные загоны, Соленая излучина, Концовый. Все три года, хотя и были полны тяжелого труда и нехваток, прокатились плавно, как телега на хороших рессорах. Толчки смягчали «керановские постели». Так сельчане называли проект облегчения. Первый шаг проекта вступил в силу с укреплением личных хозяйств, заброшенных во времена посланцев. Каждой семье выдали по полгектара земли в личное пользование, и скоро в сельских дворах завелись и куры, и другая живность, из труб повалил вкусный дымок, ожили воскресные базары в окрестных городках. Второй шаг проекта облегчения должен был дать о себе знать через три года, когда узреют соки долины и плоды вложенного в землю труда сельчан перехлестнут через холмы в большой мир. Сельчане гордились и тем, что машинами и своей безмежевой энергией очеловечили долину, которая еще недавно рвала жилы и конной, и воловьей тяге, болотами да песками сводила на нет человеческий труд.

Эти три года село жило напряженно, на рысях. Дни и ночи таяли в жарком упоении в ожидании первого цветения как большого праздника. Торжественнее будило утра клепало инженера Николы Керанова. Председательские заботы — заседания в селе и окружном центре, беготня по разным организациям и учреждениям города, споры со строителями, хозяйственниками, заготовителями, — росли и требовали все больше сил, однако он не испытывал ни тревоги, ни страха. Только по праздничным дням, сидя дома с женой, дочерьми и старой бабкой, он поддавался прежнему своему беспокойству. Христо Маджурин, голенастый и длинный, как аист, носил свою улыбку по садовым участкам. Милка, подсев к старикам на бревно у школьной ограды, расспрашивала их, чем прежде болели растения в долине. Деды, жмурясь на солнце, называли вредителей одним именем: букашка. Она изрядно помучилась, пока по вреду, наносившемуся растениям, установила, какие вредители угрожают долине. Глухонемой Таралинго с ружьем вдоль и поперек объезжал долину на жеребце, отлучаясь с поста лишь для того, чтобы соснуть пару часов в беленой комнатке на чердаке совета. Страсть его к щегольству еще больше усилилась, и хотя одежда его и сапоги были целы, он накупил целый ящик ниток, запасных подметок и набоек. Сивый Йорги, в глаза не видавший денег уже много лет, набил торбу банкнотами. Каждое воскресенье он ездил в Сливен и возвращался в Яницу через Елхово, гостил у дочерей, которых судьба разбросала по всему югу. Говорили, что он якобы ищет свадебный наряд покойницы-жены. Он достался в приданое младшей дочери, а та продала его каком у-то человеку в фетровой шляпе, который заставил ее расписаться в разграфленной ведомости. Йорги решил, что он непременно найдет свадебный сукман жены и заберет его, только для этого надо уметь расписываться по-ученому. Пройдя трехдневный курс у старичка Оклова, он научился в крошечной завитушке умещать пять заглавных букв с закорючкой на конце — подпись эту следовало читать: Йорги Георгиев Йоргев Георгиев-Сивый. Куцое Трепло пылил по югу на мотоцикле, ремонтировал старый хозяйственный инвентарь и мастерил деревянные грабли и вилы. А Йордана, вторая его жена, вела войну за то, чтобы удержать его дома. Она донимала его жалобами: то у нее болели зубы, то ноги, то руки, то плечи. Ее нытье выбивало Трепло из колеи, и он старался бывать дома как можно реже — раз в неделю, чтобы помыться и переодеться. Дед Радул, отец Ивайло, к тому времени помер. Перед тем как уснуть вечным сном, он велел заколоть на курбан для поминок десять овец, на похоронах не плакать, а три дня есть и пить, как на свадьбе. Ивайло, который все еще переживал, что в свое время оробел, увидев перед трактором хлеб да соль, устроил в отцовской комнате нечто вроде бесплатной гостиницы с тремя кроватями и ужином. Постояльцами пускал сорвиголов. Асаров стал завхозом кооперативной столовой. Он пополнел, стал медлителен, носил очки, сквозь которые близоруко всматривался в толстую тетрадь и терпеливо записывал требования бывших голодранцев. Перо Свечка в черных штанах, заправленных в толстые шерстяные носки, пас сельских коз, брал по два лева с головы да еще натурой тридцать литров ракии, столитровую бочку вина и восемь кило шерсти. Марчев, требовавший, чтобы его назначили закупщиком, — дескать, он за плевок сумеет купить золотое яичко, — ходил по дворам ковать ослов. Марину Костелову надоело браковать скотину, он вышел на пенсию и теперь посиживал со стариками на бревне перед школьной оградой. На бревно явился старичок Оклов, которому минуло восемьдесят, его изношенная память уже не удерживала событий. А Гачо Танасков еще помогал Андону — летом пас скотину, отобранную на убой. Бочо Трещотка забросил гимназическую шинель и недочитанную книгу, переименовал себя в инженера Брукса, вырядился в брюки-гольф, жилет, желтые полуботинки и стал ходить с буром по сельским дворам, искать воду за гонорар по три лева на час.

Жизнь текла и мудро, и странно, по весело, и была полна надежд. Над долом установили памятную доску, и на ней золотыми буквами воскресили пароль, с которым баба Карталка вывела баб, детей и стариков из села и которым потом пользовались и шестой отряд и партизанские группы для связи со старым Отчевым, Налбантовым и Илией Булкиным. Могилы Карталки и Михо пропололи, обнесли оградой.

Только Андон Кехайов беспокоился тем сильнее, чем больше разгоралось общее опьянение. В первые месяцы третьего года, в канун весеннего цветения, он перестал встречаться с Милкой, Керановым и Маджурином. В снег, туман и слякоть ходил по хлевам и кошарам. Мысль, что ликование принесет в село мор, что пострадают Милка, Керанов и Маджурин, снова и снова гнала его из дома на холмы. За ним по пятам ходил Гачо Танасков с засаленным блокнотом и химическим карандашом. Пальцы его холодно шевелились над бумагой и пропитывали каждую цифру пресным запахом крови. Если бы Кехайов знал, откуда ждать беды, он предупредил бы Милку, Керанова и Маджурина. Но ему не на что было указать, кроме как на смутное предчувствие опасности. Тревога, с которой он был не в силах совладать, грызла его беспрепятственно. Он терял веру в то, что добро может победить. Так бывает с людьми, которые боятся не мерзостей, а тишины. А Милка начала подозревать, что ей не удалось изменить Кехайова. Она решила проверить свои сомнения. Но Керанов и Маджурин посоветовали ей не думать об Андоне, пусть он сам до весеннего цветения справится со своей му́кой. По-ихнему, вся его беда была в том, что невелик в нем восторг, который мог бы вылечить его раны; они надеялись, что цветение приведет ко всеобщему ликованию, которое воспламенит не только Кехайова, но и мертвых, лежащих в гробу.

Однажды утром буйные волны белого ветра, точно перестоявшееся тесто, побежали через край речного русла. Холод, залегший в падях и долинах, пытался остановить напор теплой волны, но она огибала его, поднималась на холмы, таинственно шепталась со старой травой, и внезапно нападала на холод с тыла. Тепло синеватым трепетом заиграло и на теле Зеленого холма. Через час белый ветер нахлынул в долину Бандерицы. Снег сгинул за два дня, и над алыми прозрачными лужами поплыли горькие запахи мокрой коры. Коричневые деревья налились зеленью, а спустя неделю долина утонула в розовой пене персикового цвета. Но в начале марта ударили холода; цвет, обманутый ранним потеплением, облетел, молодые деревца торчали в долине голые, похожие на могильные кресты. В селе воцарилось уныние.

Милка с отчаянием человека, упавшего на полном бегу, закрылась у себя в комнате и не смела выйти на улицу. Керанов и Маджурин, сами не свои, встречаясь в канцелярии хозяйства, не смотрели друг на друга. Сидя во влажном сивом сумраке на потертом диване, они разговаривали, и в голосах сквозила боль.

— Бывало и хуже, — заявлял Маджурин со сдержанной улыбкой под пестрым картузом.

— Этого можно было избежать, — отзывался Керанов. — Радость нас ослепила.

— Не радость, Кольо, а страдание.

— Все рождается на белый свет в муках.

— Оно так, но от чрезмерного страдания и мышь нос воротит. Много мы натерпелись, стосковались по самой малой радости, вот и не было сил предугадать зло. Бдительность как ветром сдуло. Сотня тонн соломы на костры спасла бы сады. Камень мал, да телегу опрокидывает, а стоит ей перевернуться, как получается, что дорог много.

— Ты прав, бате Христо. Не надо расходовать зря осторожность. Вообще, прямо тебе скажу, нам надо быть поэкономнее. Мы не временные жители на белом свете — люди, которые будут после нас, нам не враги. Они и осудить могут, если мы по зернышку разбазарим сон, веселье, стремления, любовь и ненависть. Будь у нас головы потрезвее, мы бы сообразили, что в поречье Тунджи бывают большие перепады. Реку во многих местах перегородили, уровень воды упал, испарения стали неравномерные, и в русле участились туманы и заморозки.

— Опозорились мы. Надо, Кольо, извлечь урок.

— А Милка? — спрашивал Керанов, ощущая слабость в плечах.

— Нельзя оставлять зло без наказания. Иначе как станут сельчане работать?

— Думаешь, откажутся?

— Нет, но будут работать через силу. Питать отвращение к низменному делу хорошо, но возненавидеть доброе — большой грех, Кольо.

— А Милка?

— Милка не должна стать жертвой. Она молода, а мы привыкли к тому, что жизнь нас бьет. Я грех на себя возьму. Раной больше, раной меньше — все едино, хуже не будет.

Милка слушать не хотела их утешений. Она не искала снисхождения. В желании обелить ее она видела жалость, стремление оплатить ее недосмотр процентами с отцовской смерти. Андона Кехайова в селе не было видно, он как сквозь землю провалился. Но племянница бабки Карталки в очереди в пекарни утверждала, что дескать, это не так. Она, мол, видела Кехайова вчера на рассвете во дворе у Маджурина. Сама племянница у плетня возле навозной ямы доила козу; она тянула один сосок, а из другого сосал козленок. На улице уже слышалась кавалерийская труба пастуха Перо Свечки. Баба торопилась подоить козу, потому что Перо — бывший богач — церемониться не любит, не успеешь выгнать за ворота козу, пока играет труба, — пиши пропало: он и разговаривать не станет. Верно, иной хозяйке бывает послабление, если она признает, что Перо в свое время благородно заработал имущество, а голодранцы обобрали его, как разбойники с большой дороги. Племянница Карталки видела, как Андон вошел во двор Маджурина и остановился у крыльца. Он был в заляпанных грязью сапогах и сером ватнике, на спине — мокрое пятно, как от тухлого яйца. Он постучал в окошко, и Милка вышла на крыльцо. Она была в зимнем пальто, наброшенном на плечи, воротник подняла к нечесаным волосам. Заиндевелый двор заполонили ржавые сумерки. Милка и Кехайов говорили на расстоянии, — в метре друг от друга. Слов племянница бабки Карталки не слышала, но видела тревожный парок, клубящийся у ртов. Ей почудилось, что она видит в нем андонову боль, издавна свившую гнездо в его груди. Она видела андонову спину и милкино лицо, полное отчаяния, и догадывалась, что его страдания ранят Милку. Оба они не могли превозмочь муку, потому что она жила в воспоминаниях, а перед ними человек бессилен, — это все равно, что оскорбить или отогнать тень. Прошла минута, и молоко у племянницы потекло прямо на навоз. Милкино лицо выражало нестерпимую женскую боль, как при родах, было понятно, что она не в силах терпеть мучения мужика. Андон заплетающимися ногами пошел со двора. Он шагал наискось, и племянница видела только его ухо и черный бакенбард. Он так торопился уйти, будто минутное промедление грозило ему выстрелом в спину. Но ноги не слушались, заплетались, будто связанные путами. Он еще не зашел за угол дома, когда Милка нежно позвала:

— Андон, постой!

Он застыл на месте и, опешив, повернулся к Милке, а та, постояв секунду-другую с неподвижным взглядом, испуганно кинулась в дом. Кехайов совсем смешался и боком пошел на плетень. Племянница в страхе поднесла ладонь к рту: на его лице не было видно ни глаз, ни рта, ни носа. Племянница вспомнила бабку Карталку — та когда-то ей рассказывала, как турки расстреляли одного болгарина. Увидев ружья, наставленные на его грудь, человек потерял лицо — он умер раньше своей смерти. В такой час человек — не умри он раньше смерти — не может достойно принять насильственное убиение. Бабкина племянница, расплескав молоко, в страхе побежала к дому.

Старейшины в белых ямурлуках с откинутыми капюшонами подковой расселись под цветущими яблонями, — подковой, что приносит счастье. В полукруге стояла Девушка в белой рубахе, на которую падали темные косы. В долине дул сильный ветер, опаляя яблоневый цвет, невинные голубые глаза Девушки и голые макушки стариков. Еще минута, и он испепелит распустившиеся почки деревьев, если дорогой жертвой не умилостивить ведьму Смарайду, что враждует с луной. Смарайда все не появлялась, и старейшины, воздев руки горе, звали злую ведьму, пускай поскорее заберет Девушку и пустит белый ветер в сады. Девушка зябла в белой рубахе и роняла горючие слезы. Сердца старейшин страдали, но они были бессильны даже перед собственной скорбью. Уже несколько веков они приносили в жертву Девушек, тем самым спасая урожай. В долине притаился сумрак, густой и жестокий. К полудню облака смешались, и по двум солнечным лучам на землю спустилась Смарайда в черном сукмане, больших стоптанных башмаках, без пояса и передника, как ходят распутные бабы. На верхней губе у нее красовалась бородавка с двумя жесткими волосками. Смарайда увидела Девушку, дернула себя за эти волоски, и в долину потек белый ветер. Старейшины встали к Девушке спиной, чтобы не видеть ее страданий. Но тут послышался влажный плеск крыльев, и они оборотились к Девушке. Смарайда уже схватила ее и собиралась оседлать яблоневую ветку, чтобы улететь за облака. Тут в сад спустился молодой орел, вырвал Девушку из костей ведьмы и медленными кругами поднялся в небо. Смарайда страшно взревела ненасытной глоткой, нажала на бородавку, чтобы остановить белый ветер, но было уже поздно. Тогда она, оседлав сухую ветку, погналась за орлом и Девушкой. Старики решили, что небо больше земли и злу не догнать молодых, сняли ямурлуки к тяжелой поступью поплелись к селу.

Прошло время — не то десять, не то двадцать лет. Спасенная Девушка не прославилась подобно сестрам, унесенным Смарайдой. По утверждению старичка Оклова, она раздобрела, народила детей, стала скупой и сварливой бабой и постоянно хвалилась, что спасла сады. Так и римские гуси поныне утверждают, будто спасли священный город, а один итальянский крестьянин, услышав это, разогнал их прутом: «Не хвалитесь своими прародителями».

Милка ощутила тепло от камня под разостланным плащом и поняла, что прошел уже час с тех пор, как она ушла из долины. Она взяла плащ и пошла к Янице. Воспоминания, что текли стройно, пока она сидела на камне, спутались, как пряжа с размотанного клубка. Она пыталась в недлинное ноябрьское утро собрать их воедино и разобраться в их путанице, найти свой грех. «Мы вышли в путь с восторгом, — вспомнила она мысль, с которой час назад присела на камень на Зеленом холме. — Как чисты были наши шаги! Почему же сегодня мы судим друг друга? В одном я уверена: опьянение нас заслепило. Не помню, кто сказал: берегите революцию от духовых оркестров. Жаль, что я не знала этого раньше. На что ссылаться в свое оправдание? На молодость? Но мне было столько же, сколько когда-то отцу. А дальше?»

Нити обрывались на поре ее отсутствия. До того как стать инструктором окружного комитета партии, Милка работала в хозяйствах юга. От чужих людей она узнала, что сад в Янице удалось спасти, и пожалела было, что ушла из села, но утешилась мыслью: вину за то, что цвет пострадал от заморозка, свалили на нее, а когда виновный известен, крепнет вера людей в жизнь. Позже, уже в окружном центре, она узнала, что в Янице никто и не думал ее обвинять: Маджурин взял вину на себя. Ее разобрала злость, неизлившееся огорчение перешло в разочарование, но потом все смела весть о том, что сад в Янице обильно плодоносит. Она решила, что ее счеты с селом покончены, ее усилия, впитанные землей долины вместе с отцовской кровью, вливаются в соки плодов. Милка успокоилась и стала работать в горных районах юга. В окружной центр приезжала только по воскресеньям: сдаст отчет в комитет и спешит уехать обратно. Она понемногу начала забывать Яницу, но однажды осенним вечером ей сказали в комитете, что Керанова сменил Андон Кехайов, Маджурина — Марин Костелов, что в селе теперь верховодят некий инженер Брукс, завхоз столовой Асаров, козопас Перо Свечка, ослиный кузнец Марчев и какой-то обиженный жизнью человечек Гачо Танасков. Еще ей сказали, что все это люди, вышедшие из низов. Милка была ошеломлена, и хотя обязанностей в комитете у нее хватало, не могла не вмешаться; мол, она хорошо знает этих людей, они вовсе не представители социальных низов, а проходимцы, бывшие сельские богачи, которые заслуживают разве что снисхождения. Правда, ее заявления о том, что это люди опасны, что при них в Янице плодородие сойдет на нет, что их хозяйствование окажется гибельным для природы, оставались без ответа до тех пор, пока не произошли кадровые изменения в комитете. Тогда слово секретаря приобрело вес.

Там, в кабинете, все казалось ясным и простым, теперь же, шагая к селу под скупыми лучами ноябрьского солнца. Милка думала, что здесь море — вовсе не по колено. Как могли отступить Маджурин, Никола Керанов, Ивайло? Как удалось взять верх Андону — неужели интригами? «Впрочем, я ведь не знаю, что именно произошло после моего отъезда», — сказала она себе, входя в село и направляясь к дому Николы Керанова.

В воздухе плавали застарелые запахи убранных овощей. В Милке зашевелилось чувство вины за то, что она покинула Яницу. «Будь я здесь, этих бед не случилось бы. Как знать… Теперь я легко не сдамся. Надо разоблачить Андона Кехайова и его компаньонов. Сегодня же, этим же вечером. Сад не должен погибнуть. Это — самый трудный путь, знаю. Один раз я ошиблась, но теперь твердо уверена в том, что легкий путь через год-два заведет в болото».

Она сама не заметила, как оказалась у дома Керанова. От его прежней бедности не осталось и следа, — железная ограда, крашенная зеленой краской; двухэтажный кирпичный дом с широкими окнами; длинный гараж с тяжелыми дубовыми воротами и снопиками кукурузы на бетонной крыше; цветы перед крыльцом, от которого под перголой, сваренной из железных профилей, к калитке вела мощеная дорожка; ухоженный сад; дворик, обнесенный проволочной сеткой, заставленный штабелями дров, навесами, курятниками, загородками для свиней; овощные гряды на том месте, где не так давно буйно шла в лист трава, — все говорило о достатке.

У крыльца дома жилистая седая старуха укладывала кочаны капусты в высокую кадку с крепкими обручами. Шелковый шарфик, обмотанный вокруг шеи, и брошка, что красовалась на ссохшейся груди, давно позабывшей сладость материнства, намекали на склонность к щегольству. Она бросила на Милку злой взгляд. В тонких губах таилось презрение, прозрачные зрачки светились желанием науськать кого-нибудь на весь белый свет. Керанов, с нечесаной львиной гривой, погрузневший, с выражением лени на налитом кровью лице, в дорогом мятом костюме в полоску, сидел на пеньке возле кленового куста и просеивал сквозь решето комбикорм. Еще не видя Керанова, Милка почуяла его присутствие по чистому запаху тростника. Но когда она несмело прошла мимо старухи и шагнула в дворик, то поняла, что запах тростника долетел из воспоминаний. Она поздоровалась. Керанов, с жалобным испугом оглядев ее замшевые сапоги и синее платье, молча набросил брезентовое полотнище на кучку очищенных зерен. Милка уселась напротив Керанова на обтесанное бревно и стала искать глазами его глаза, а те пугливо, как мыши, бегали по брезенту. От его некогда энергичной фигуры веяло вялой одутловатостью, жестокой в своем примирении…

— Рано, рано ты приехала, — сказал он, — лучше приезжай на тот год весной.

Она прислушалась к его голосу, — лишенному забот, сытому; хотела было уйти, но подумала, что он обидится, и осталась. Он закричал:

— Баба! Баба!

Старуха притащилась во двор и стала просить Милку, чтобы она ушла. Мол, когда внук просеивает комбикорм, он не выносит присутствия посторонних людей. Старуха говорила, и холодный мрак лежал в складках ее рта. Но во время пауз в молчании бабки сквозила милость. Милка виновато поднялась и вышла на улицу.

Старуха затруднялась сказать, сколько лет ей самой, но ясно помнила смерть нескольких поколений Керановых. Она обмывала тело отца своего свекра, который поднимал в Янице бунт против турок и с ликованием встречал Георгия Дражева, впоследствии убитого стамболовистами; обмывала и свекра, который послал старшего сына в Вену учиться на врача, — сын кончил с отличием, прислал телеграмму родителю, и тот на радостях отдал богу душу; и мужа, который завез в их район после первой мировой войны виноградную лозу и на третий год, по неосторожности, всадил кривой виноградный нож не в ствол, а в собственный живот; и отца Николы, — ее младший сын славился в околотке как добрый техник, в тридцатых годах его убили ножом в спину, когда он торговался на мельнице. Старуха заметила, что ее мужики перед несчастьем начинают сутулиться и говорить набрякшим языком. Купая младенца Николу в корыте, щупая его крепкие плечи, слушая звонкий голос, она дала зарок выдрать глаза тому, кто заставит ее обмывать тело внука. Бабка определяла возраст внука по крепости плеч и звонкости, резкости голоса. Ей все виделся крепенький младенец в корыте с подсоленной водой, она и не заметила, как он превратился в мальчика, парня, мужчину. Когда внук был силен духом, бабка затихала и бродила по дому и двору как тень, как человек с того света, давно умерший, но еще не похороненный. Но стоило ему ослабнуть волей, бабка внезапно молодела и начинала бегать по хозяйству, как молодуха. Не позволяла ни жене, ни дочерям ходить за ним. Стряпала, стирала, накрывала на стол. Окружала его неистощимой материнской любовью. Во времена посланцев и теперь, при Андоне Кехайове, старуха, не разбираясь, какие силы враждебны внуку, жила, исполненная яростью наседки.

Крупные складки наплывали на раздавшуюся шею Керанова, поверх них уныло лежали поредевшие волосы. При каждом звуке шагов Милки ему чудились годы собственного падения. Когда утром на площади ему сказали, что она, нарядная, приехала в Яницу, Керанов решил заставить ее вернуться в город. Он собирался перекапывать гряды, но старая лопата показалась ему противной, и он принялся просеивать комбикорм.

— Милка, погоди! — крикнул Керанов, охваченный внезапным приливом бодрости, и Милка остановилась в свете ноябрьского дня, вставшего над сельской улицей, домами и садами.

Он догнал ее, и они присели на кучу кирпича, сложенного на другой стороне улицы. В опущенные плечи Керанова, казалось, возвращалась прежняя складность. Он твердыми пальцами зажег сигарету и с наслаждением втянул в себя горький дым.

— Ты должна знать, как я влип, — сказал он.

— Если тебе неприятно, давай помолчим.

— Слушай, — сказал Керанов. — Кехайов тебя обманул, ударил по мне, по Маджурину, а сам пошел браковать сады.

Когда выяснилось, что деревья уцелели и дали завязь, Никола Керанов решил, что беда миновала. «Не так уж дорого заплатили мы за свое опьянение», — подумал он, но как-то ночью припомнил поговорку: «Имей белые монеты про черный день». Он вышел из дома в летнюю ночь с еще смутным беспокойством. «Может, это моя прежняя привычка всего опасаться мучит меня, как старая рана», — спросил он себя и тут увидел, что в душном мраке засветилось кухонное окно. Запахло кофе. Он догадался, что бабка, почуяв несчастье, встала на священную брань; тогда он понял, что заморозок был только предупреждением грядущей большой опасности. «Мы же объедим и землю, и деревья, как гусеница или саранча». Керанов прислонился к айве, стоявшей посреди сада. Ее ветки влажно шелестели, еще зеленые плоды, как застывшие слезы, поблескивали в свете окна. Он понял тогда, что в проекте не было му́ки, которая завтра родит облегчение. Чересчур много денег уплывает в личные кошельки и слишком мало — в общую кассу. Массив истощится, машины износятся, а у кооперативного хозяйства не будет средств позаботиться о благоденствии. Он прислонился к стволу айвы, униженный сознанием того, что не предусмотрел пропасти, к которой они подойдут через десять лет. Но, освежив голову ночной росой с ветвей, он понял, что невозможно даже намекнуть сельчанам на грядущие му́ки. Они и без того хлебнули лиха при посланцах. «Несчастье можно предотвратить, но я не тот человек, который это сделает», — подумал он. Вернулся в кухню, выпил кофе и взялся за блокнот — уменьшать распределение и увеличивать неделимые фонды. Старуха же, присев на корточки у плиты, теребила шерсть, в ее дряхлых глазах разгорался огонь.

На следующий день рано утром он явился в окружной центр, коротко и категорически мотивировал свой отказ от поста. Люди были ошеломлены — Керанов оставляет пост в разгаре славы. Он ответил, что, если останется председателем хозяйства и начнет уменьшать личные расходы, люди сочтут его обманщиком. Он не снесет позора, подозрений в подлости, — или впадет в отчаяние, или прибегнет к насилию. Самое разумное — заменить его другим человеком, а он перейдет в другое хозяйство, тоже на юге. Его заверили, что страхи его напрасны, что если и вправду нагрянет беда, то он справится с ней лучше любого другого. Керанов вернулся в Яницу с робкой надеждой на то, что Кехайов его спасет.

На исходе летнего дня он отправился к кошарам искать Кехайова. У него было такое чувство, что только он один уважает Андона и тот не останется у него в долгу. После окончания учебы Андон кочевал по селам юга, брался за любую работу, но его отовсюду гнали, один только Керанов сжалился над ним и взял его браковщиком. Керанов выбрался из тени сада на скалу над Ерусалимским. Сады дремали, но он их просто не замечал и удивлялся, как это они могли еще недавно околдовывать его душу. Тут он понял, что, когда человеку слишком плохо или слишком хорошо, мысль его не способна улететь дальше собственного свиного хлева. Он подходил к вершине с возрастающим волнением. Там сидел Андон, озаренный пологими закатными лучами. Керанов пересек тень и подошел к нему. Поздоровался, сел, вытянув ноги. Андон посмотрел на него задумчивым взглядом, словно хотел вспомнить что-то очень важное и не мог, и стал жевать травинку. В предвечернем свете запахло росой.

— Андон, — смущенным голосом сказал Керанов, — ты должен меня вызволить.

Керанов объяснил, что ему приходится оставить пост председателя, и если Андон согласится заменить его, то он, Керанов, будет благодарен ему всю жизнь. Андон от удивления перестал грызть травинку.

— Не смущайся, — сказал Керанов, — переборщил я с мягкими постелями. Надо поубавить пуху.

— Это-то меня и беспокоило последние три-четыре года, — ответил Андон, — а ты, Керанов, почему бежишь?

— Не бегу, а уступаю место тебе.

— А как я выкручусь?

— Так же легко, как и я, если бы был на твоем месте. Но я не имею права.

— Сельчане знают, что ты достойнее меня. Они меня не захотят.

— Не прибедняйся. Я ошибся. Я это признаю, а тебя прошу только об одном: не защищай меня.

— Но я на тебя зла не держу, Никола, и не могу выступить против тебя.

— В интересах дела ты должен быть ко мне беспощаден.

Керанов понимал, что так натравливать Андона на себя оскорбительно для Кехайова, и начал его успокаивать: от него не требуется поступать подло, лгать или клеветать, нужно быть справедливым, непримиримым, — тем самым он окажет селу неоценимую услугу. Ему казалось, что пройдет минута-другая, и Андон согласится, что он даже готов возненавидеть его. Тут он подумал, что Андон, которому он сделал добро, назначив браковщиком, может ненавидеть его с таким же успехом, как и любить, — ведь человек никого не презирает так наверняка, как своих благодетелей, унизивших его снисходительной помощью. Кехайов выплюнул травинку, и в воздухе повис дух сала. Они начали копаться в грехах Керанова. Должен ли Андон обвинить его в том, что он себе на уме, что он подозрителен, что не верит в народ? Нет, все это была неправда, ведь Кехайов три-четыре года назад собирал в лунные ночи злобу дня; тогда надо было смягчить усталость, расслабить клапаны усилий, чтобы сельчане не возненавидели труд.

— Самое правильное будет признать, что мы проявили близорукость, опьянение, не почувствовали опасности. — сказал Андон.

— Ты себя в счет не ставь. В сущности, ты был единственным среди нас трезвым человеком, Андон.

— Трезвым или подавленным?

— Все равно.

— Почему же тогда я вовремя не предупредил? Что я отвечу, если люди об этом спросят? Как бы не вышло, что я сидел и злорадно выжидал: пусть, мол, завязнут в болоте, а тогда я буду сливки снимать. Я, брат, не святой, нет грешника хуже меня, но рыбы в мутной воде никогда не ловил. Нет большей подлости, чем смотреть со стороны, как горит дом, и потом над кучей пепла обвинять других.

— Не тревожься, ты тогда просто был незрелым. Не знал, как погасить пожар.

— Так и было.

— Вот видишь!

На следующий вечер сельчан собрали в Кооперативный дом. В помещении уже скапливался сумрак. Керанов и Кехайов вместе с другими членами правления прошли сквозь тревожный шепот толпы и поднялись на сцену. По залу полз слух, что Керанов осрамился и Андон Кехайов публично будет требовать у него ответа. Керанов со тесненной грудью, как во сне, не глядя ни на сельчан внизу в рядах, ни на Кехайова, Маджурина и Ивайло за столом на сцене, словно ослепший, устроился под тремя длинными окнами. В стекла заглядывал блеклый свет зари со Светиилийских холмов. Встав боком к президиуму и народу, Керанов левым глазом смотрел в окна. В их рамах трепетал желтый свет, будто горели свечи; ему казалось, что пахнет воском, ладаном. Его мутило, и он старался отогнать от себя погребальные запахи. «Срам будет невелик, за приличную цену уступлю кормило власти Андону. Но почему он медлит?» Керанов не мог сказать, сколько времени прошло, когда ботинки Андона застучали по полу. Затаив дыхание, не слушая андоновых обвинений, он ждал, что сельчане усомнятся в его способности вести их дальше. Он понял, не сводя левого глаза со света в окнах, что Маджурин и Ивайло кричат на Кехайова: они, мол, не позволят ему морочить народ! Но тут случилось нечто непредвиденное — Керанов услышал голос Асарова. Он глянул на смущенную толпу. Асаров, глядя сквозь посиневший воздух в пол, уверял народ, что когда-то он был против бедных, но вражду давно унесло с водой по Тундже, что он из того же теста, что и они, хочет искупить свои грехи и открыть им глаза: Керанов нарочно небрежно вел счета хозяйства, он давно держит камень за пазухой. С каких пор? Да с тех самых, когда в войну спекулировал на черном рынке и выдал Михо Кехайова жандармам. Вспыхнула ссора, Перо, Марчев, Танасков, Костелов и инженер Брукс кричали, что Асаров, может, и заблуждается, но пусть власти копнут прошлое Николы Керанова, там наверняка откроются дела и почище. Ведь он сам отказался от поста, так пусть теперь ждет приговора. Маджурин кричал, что это чистая ложь, что Андон Кехайов должен сказать правду. Керанов, обнадеженный, шагнул было к Андону, тот тоже сделал пару шагов, — глаза у него были добрые, умные, — но вдруг смущенно остановился и холодно посмотрел на Керанова. «Он мстит мне; когда-то я так же безучастно смотрел, как отец бьет его кнутом. Но я же тогда не мог, не имел права вмешиваться». Керанов сокрушенный вернулся на свой стул.

Через пять дней комиссия, созданная по указанию окружного центра, доказала полную невиновность Керанова, но сочла неудобным, чтобы он оставался на посту председателя хозяйства. Его просьба, изложенная в заявлении недели две тому назад, была удовлетворена.

Керанов был огорчен, но успокаивал себя верой в то, что Кехайов вытащит застрявшую телегу хозяйства. Ждал, что Андон перекроит фонды, уменьшит личные доходы, но воссевший на престол новый председатель, жаждавший уважения, выбрал другое направление: увеличил нажим на природу. В хозяйстве ввели высокую обрезку, оставляли на деревьях втрое больше почек, выжимая из земли огромное количество плодов. Кехайов отнюдь не ограничил личные доходы — они даже возросли — и при этом ухитрялся увеличивать неделимые фонды. Жизнь как будто вступила в естественное русло, но в сущности люди, у которых аппетиты разгорались, не подозревали, что деревья скоро высохнут, земля истощится, и труд вместо радости обернется остервенением.

Керанов перестал бить в клепало по утрам и, уверенный в своей правоте, а еще потому, что не был ославлен мерзавцем, как при посланцах, начал в ремонтной мастерской, на площади и в пивной клеймить Андона Кехайова. Он ожидал, что своим озлоблением возбудит гнев против Андона, но голос его оставался без ответа, и он понял, что погрязает в бесплодной желчности человека, отлученного от людей. В селе поднимались двухэтажные дома, на крышах вырос густой лес антенн, по улицам и дворам заурчали легковые автомобили. Сельчане, которые в эпоху посланцев смотрели на керановский аскетизм с боязливым почтением, теперь видели в его бедности неумение устроить свою жизнь. И не желали слушать поучений от человека, который неспособен справиться с собственными делами. Он понял, что пропадет, если не перестанет думать о своей беде, нужно было убаюкать свои мысли — пусть дремлют, как озимая пшеница под снегом. Он нашел себе отдушину. Перекопал двор, оставив только узенькие тропки к улице, к дому и навесам для скота. Вместе с женой возил на тележке навоз, таскал домой куски полиэтиленовой пленки, семена овощей, саженцы редких для округи деревьев: смоквы, граната, груш-караманок, ранних яблонь. Они нашли в овраге брошенный насос и притащили его домой. Керанов вырыл колодец глубиной двадцать метров, и в глубокую яму начала стекаться вода из соседних водоемов. Люди приходили к нему за водой. Он с удовольствием оказывал услуги: качал воду из колодца и по канавкам пускал ее во дворы соседей. Сельчане начали поговаривать, что Никола Керанов не какой-нибудь босяк, что еще в пору «Аспермара» деньги сами шли к нему в руки, но, видно, он искал на этой земле богатств попрочнее. В первый же сезон семья Керанова, пропахшая навозом и усталостью, выручила за ранние овощи десять тысяч чистоганом. А когда подоспело время фруктов и редкие плоды не встретили конкуренции на воскресных базарах в окрестных городках, доходы выросли еще больше. По весне он покупал коз за бесценок, зимой продавал кожи и вяленое мясо, что позволяло ему класть на книжку еще тысяч по десять в год. Теперь он жил в двухэтажном доме, разъезжал на машине. Звон клепала продолжал тихо отдаваться в груди, словно ослиный колоколец в мглистом овраге. Он перекапывал двор, поливал землю, а жена его сновала по югу на муле, нагруженном двумя огромными корзинами, и таскала в дом кучи денег. Ее тело аппетитно закруглилось, короткая шея потолстела, она ходила зимой и летом в одном и том же мятом платке. Порой клепало вдруг начинало слишком сильно бить в висках, и он заглушал этот звук жирным хрустом лопаты, вонзаемой в землю. Время от времени поддерживал дремавшую мысль руганью по адресу жены. Подкармливал комбикормом шесть форелей в верхнем течении Бандерицы.

Никола Керанов замолчал, клубы табачного дыма расползались по кирпичу. Милка глянула на него и изумилась тому, что сквозь разжиженную венозную кровь на припухшем лице проступила храбрость. «Страдания давно перебродили в нем и больше не мучат его», — подумала она.

— Рано, рано ты приехала, — сказал он.

— Почему все надеются на гибель? — спросила Милка.

— Да, на гибель… народ прозреет, ощутит боль, поймет…

— Кто мне помешает, если я выступлю против смерти? Кехайов?

— Дело не в Кехайове, а в инерции народа. Попробуй остановить разгон — руку сломаешь. Между тобой и народом ляжет презрение. Выбирай!

— Можно найти и безопасный выход, но будет нечестно. Округ готов дать ссуду — несколько миллионов. Но я против. Люди будут чувствовать себя, как приютские сироты. Разумнее самим оплатить расхитительство. Уменьшим урожайность, деревья окрепнут, а там подрастет новый сад.

— Легко сказать. Не знаю, что надумал Кехайов, но я уверен, что он тоже ждет гибели деревьев к весне. Пока будет тебе мешать, как и я.

— Андон в селе? — спросила она.

— В этот день он ходит на отцовскую могилу и ездит к матери в Тополку. Но сегодня его не видели ни на кладбище, ни в Тополке. Может, за машинами поехал.

— За какими машинами?

— Обновляем парк.

— Не собираюсь уступать, — сказала Милка. — Если Андон будет сопротивляться, я его выведу на чистую воду. А ты — я не верю, что ты будешь мне мешать. А Маджурин, Ивайло? Вымерли, что ли, мужчины в Янице?

— Я подкармливаю шесть форелей. Маджурин готовит рассадник на месте бывших огородов «Аспермара». Ивайло ждет трактора в двести лошадиных сил.

— Маджурин все еще мрачный? — спросила Милка, удивившись, что Керанов вдруг заговорил о форели, рассаде и машинах.

— Рано, рано, — повторил он.

— Нас немало, — ответила Милка, поняв, что нужно искать спасение в шести форелях Керанова, рассаде Маджурина и в машинах.

— Мои форели, к сожалению, не размножаются, — грустно проговорил Керанов.

— Наверное, вода загрязнена. Прочистить нетрудно. А верно, что появились признаки «желтой лихорадки»?…

— Странно, что она еще не разбушевалась!

— А Кехайов впал в безоглядную ярость?

Керанов опустил поседевшую львиную голову.

— Спроси кого другого, — пропыхтел он. — Мне обидно.

— Почему все вы ждете весны? — спросила Милка.

— Чтобы не было боли.

— Именно тогда боль будет неизбежна.

— И сейчас неизбежна. Но весной люди поймут, что не мы в ней виноваты. А сегодня все падет на наши головы.

— Бате Никола, — сказала Милка, — ведь правда же будет несправедливо, если сельчане подумают, что мы желаем им зла? Ты можешь хотя бы во сне допустить, что мы с тобой способны на измену?

— Не знаю, Милка, возможно, холмы ограничили мои мысль. Но какое имеет значение, что мы сами думаем о себе? Если люди решат, что мы им вредим, это и будет истиной.

— Я не согласна, — возразила Милка тонким от волнения голосом. — Если мы уверены в том, что имеем дело с заблуждением, нельзя молчать. Это все равно что испугаться обывателя, снизойти до его уровня. Мы воображали бы, что привлекли его на свою сторону, а в сущности это он правил бы нами.

— Не знаю, не знаю, — сказал Керанов. — Не уверен, захочет ли народ.

— Важно не хотенье человека, а нужда, — сказала Милка.

Она подошла к воротам Маджурина и начала дергать задвижку. На высокой планке красовалась фотография Маджурина, снятого у цветущего персика в саду. На лице — улыбка, на голове — вечный пестрый картуз.

— Кто стучит? — услышала она голос Маджурина, самого его сквозь щели калитки не было видно. — Бестолковый народ, что ты скажешь, им чудно, что я выставил свою физиономию на воротах. Разве я жулик, чтобы прятать свою морду в сундуке! Пусть всяк видит, что я когда-то смеялся. Дерни деревяшку! Не знаешь, что ли, дерева, которое больше всех трудится?

Голос заглох в шуме шагов по ту сторону ворот. Но звуки его, исполненные оскорбленного достоинства, продолжали витать в теплом воздухе двора. Она догадалась, что надо дернуть засов влево, в ту же минуту и Маджурин, подойдя к воротам, подсобил, и ворота открылись. Его лицо, озаренное полуденным светом, было темнее тучи.

— Где бродишь, голодная природа? — сказал Маджурин с грубой лаской пожилого крестьянина.

— В саду была.

— А, на кладбище, значит.

Они пошли по двору сквозь запах георгинов, поднимавших желтые головки перед домом. Усадьба была засажена деревьями и цветами, ничто не напоминало о том, что раньше на этом месте находилась крутизна, на которой трудно было усидеть. Старый ветхий домик будто срезало бритвой. Голубоватые отсветы от зеркала, прикрепленного к планке между двух побегов самшита, трепетали на их спинах, пока они шли к крыльцу. Маджурин открыл высохшую дверь, и, пройдя через две двери таких же необъятных размеров, они вошли в парадную комнату.

— Прорубил высокие двери, не хочу кланяться собственному дому, — сказал Маджурин.

Посреди комнаты на пестром половике стоял длинный стол, накрытый льняной скатертью. Милка присела к столу. Маджурин достал из духовки тарелку с тремя пончиками. Милка начала есть, а он, сидя против нее, с врожденной деликатностью пожилого крестьянина старался не смотреть, как она жует пережаренное тесто. Время от времени он поворачивал лицо в сторону кухни. Там Маджурка возилась с обедом, и по легким запахам приправ можно было догадаться, что баба готовит легкую пищу.

— Как же это вы, дядя Христо? — спросила Милка, и голос ее прозвучал не так гневно, как ей хотелось бы.

— Зло приходит, не спросившись. Так же, как и добро. И от зла, и от добра никуда не денешься.

— А где была ваша совесть? Каждую осень и весну вы высоко подрезали ветви. Разве вы не видели, что наносите вред деревьям? И земле!

— Как-то раз, — медленно проговорил Маджурин, — купил я поросенка. А он возьми и съешь полное корыто отрубей. Поел, проковылял два-три метра по двору и лопнул. А в прошлом году слопал наш техник три кило черешни с косточками и умер.

— Он что, ненормальный был?

— Нет, обжора.

— Разве нет у вас порядочных людей? Почему ты позволил губить сад?

— При старом режиме я впрягал в плуг коров, — отозвался Маджурин, не привыкший к ясным ответам; ему казалось, что от них попахивает ложью. — Как только подрастали телки, старых коров сбывал на мясо.

— А теперь что — поглупел? Надо было не сдаваться, бороться за жизнь деревьев. Если бы отец бросил пулемет, как бы он жил потом?

Она уже перестала есть, и ее голос, освободившись от благодушия хлеба, безжалостно ударил по Маджурину. Милка почувствовала, что долг велит ей бичевать прегрешения, щадя людей. Оба молчали, залитые лучами осеннего солнца, бившими в окна. Маджурка подала голос из кухни:

— Чего замолчали?

Милку поразил ее сговорчивый голос, казалось, прежде чем заговорить, пожилая женщина держала во рту слова, пока они пропитаются мягкостью нёба. Маджурка вошла в комнату, ее руки, белые, крепкие, с засученными рукавами, словно бы не имели ничего общего с уже одряхлевшим телом. Девичья некрасивость умерла, ее лицо с крупными поперечными морщинами, какие бывают у женщин, которые чаще смеются и реже плачут, было озарено мудрой красотой. Стана глянула на мужа с уважением, без жалости, — она видела только времена его гордыни. Женщина эта, казалось, принесла с собой в новый дом из камня и бетона тепло и уют старинного жилья с потрескавшимися балками, чуланами и очагами. Муж, успокоенный ее дружелюбием, откинулся на спинку стула, и Маджурка вернулась в кухню.

— Я тоже хотел стрелять, как твой отец, — сказал Маджурин, вдыхая теплый парок, струившийся из кухни. — Он, земля ему пухом, у меня в доме не раз находил приют, я делил с ним хлеб и соль. А теперь ночами молил его, чтобы он ожил. Спрашивал в темноте: «Эмил, отзовись, скажи мне, что делать, — стрелять или не стрелять?» Он молчит, но я-то понимаю, что оружием землю не заставишь родить.

Милка слушала, осторожно глядя на узкую полоску между темнотой лица и светлой голубизной рубахи. Он дышал неровно, ему казалось, будто за столом сидит не Милка, а ее отец. Еще девять лет назад, когда она жила в его доме, в той самой комнате, где в свое время останавливался ее отец, он находил в девушке благотворную красоту и жалел, что не может стать сватом покойного политкомиссара шестого отряда. Жена Стана не родила ему сына. Он не замечал в девушке ни жеманной стыдливости, ни испорченности. Она жила естественной жизнью, его наметанный глаз — глаз человека, живущего среди природы, — давно приметил, что при лености красота не идет впрок. Он напрасно искал на ее лице ту невыносимую слабость, какую видел у жены перед родами. Мрак на его лице сгустился, он понял, что она еще не готова перейти вброд мутную реку.

— За Кехайова стоят все мерзавцы в Янице, так? — сказала она.

— Природа, не режь напрямик! Человек есть человек, вся штука в том, на что спрос — на зло или добро. Сначала к Андону стали липнуть люди, у которых обе руки левые. Если бы детей топорами мастерили, у этого народа никогда бы не было потомства. А в мошенничестве любого за пояс заткнут.

— И Кехайов посеял смерть.

— Одному человеку не дано ни рожать, ни умерщвлять.

Милка не видела признаков улыбки на лице Маджурина, и его хмурость уже начала раздражать ее. Сидя над пустой тарелкой, она выждала подходящую минуту, спросила:

— Я приехала бороться со смертью. Ты, дядя Христе, на моей стороне будешь?

Но эти, еще не досказанные слова показались ей фальшивыми. Она решила, что надеяться на Маджурина бессмысленно. Он понял, что она от него ничего ждет, и ему почудилось, будто жизнь остановилась. Он почувствовал, как морщина, которая прорезала лоб во время «Аспермара», надвигается на глаза, навевая безделье, мертвый сон. Он подумал, что, если их пути разойдутся, его прошлое будет погребено под ворохом бесплодной земли, и тогда впервые, не понимая, что дыхание воспоминаний смертоносно, неспособно пустить живые корни в землю, он с неожиданным для него самого старческим ребячеством начал хвалиться, как он в свое время пугал сельчан и собирался поджечь винный погреб «Аспермара». Милка слушала его, и мурашки бегали по коже. «Он прощается». Она отвернулась, чтобы Маджурин не видел, как она жалеет его. Ей захотелось уйти как можно скорее. Но Маджурка внесла три тарелки с едой, от них шел дымный запах земли и птицы, и Милка не посмела отказаться от хлеба.

— Давайте обедать, — сказала Маджурка.

Муж глянул на нее, изумленно подняв брови, и нараспев стал причитать, что у жены кукушка ум выпила. Сам-то ни капли в рот не берет, да разве она не видит, что в доме есть люди, которым не обязательно жить праведной жизнью. Маджурка вернулась в кухню и принесла кувшин черного вина, еще мутного, не перебродившего. Обе женщины подняли бокалы, глядя на мрачное лицо Маджурина. Милка догадалась, что он не примирился. Раз Маджурин постится, значит, она еще услышит его голос.

— Дядя Христо, ты готов стащить шубу? — спросила она.

Он, дрогнув, перестал жевать и в молчании стал подыскивать нужные слова:

— Можно, но чтобы все было безболезненно. Мой плодовый питомник будет готов будущей весной. Чтобы не было увечья. Ты ведь помнишь Петра Налбантова? Говорят, он все еще в начальниках ходит.

— Он управляет агропромышленным комплексом в Миховом районе.

— Дай бог ему здоровья. Так вот, одно время его отец ковал рабочий скот. Потом сыновья выросли, раз он позвал их в кузницу. Повалили буйвола, привязали к дереву, отец и говорит: «Ребятки, вот вам нож — подрезать копыта, клещи и молоток, подковы и гвозди. Ну-ка, поглядим, какие из вас ковали. Только чтобы без боли». Поплевали ребята на руки, да только у Петра дело сладилось — ни буйвол не ревет, ни сам он не ревет. Тогда отец остальных прогнал. «Вы мне ремесло погубите», — говорит. Такое вот дело. Боль, она в любой работе помеха.

— А правда, что уже появилась «желтая лихорадка» и Кехайов будто бы впал в безоглядную ярость?

Маджурин молча уткнулся пристыженным взглядом в парок над тарелкой.

После падения Николы Керанова сельчане с любопытством вглядывались в лицо Маджурина и на третий день обнаружили, что его тонкие брови ходят ходуном. «Скоро потонет во мраке», — подумали они и не обманулись: появились первые признаки истощения сада, и Маджурин ходил мрачный, как градовая туча. Люди поняли, то он в третий раз начнет поститься. Не много ли? Повадился кувшин по воду ходить… Обратились за советом к старинку Оклову. Но тот, сидя с остальными стариками на бревне перед школьной оградой, подобно летучей мыши, видел только тьму минувших времен.

— А сегодня? А завтра? — спрашивали его.

— Нет, нет, — отвечал старичок Оклов, проявляя слепоту ночной птицы, не успевшей укрыться в дупле летним днем.

Тогда сельчане собственным умом попробовали угадать судьбу Маджурина. Когда-то украл шубу, и на том пост кончился. Но ему удалось уберечься — не запятнать себя, не искалечить. Попав в очаг сопротивления фашизму, он оказался гордым и достойным бойцом. Он откупил герделские скирды, где Михо и Керанов прятали муку для шестого отряда, и стал перевозить солому в Яницу. Он месил ее с глиной и резал саман, а потом развозил его по окрестным селам и брал за него хорошие деньги. Под саманом прятал плоские мешки из-под цемента, в них была мука, которую оставлял в условленных местах в лесу. Когда кончилось время посланцев, он убил собаку и в долине началось бурление. А что ждет его после третьего поста? Когда-нибудь кончится и он, как все ненормальное. Что тогда? Что ждет Маджурина — яма или позор? К тому времени земля, из которой выжимают все соки, истощится вконец. Когда сад погибнет, Маджурину стукнет пятьдесят шесть лет. Сумеет ли он пустить корни в городе, вытянется ли вверх, как тополь? Нет, куда там! Скорее всего нацепит зеленую куртку охранника и будет дремать перед какими-нибудь воротами, пуская тонкую струйку слюны. Неужто так ничтожно закончится жизнь Христо Маджурина?

Весной третьего года после объявления Кехайовым войны природе, Маджурин приспособил на верхней планке калитки зеркало. То был якобы уцелевший обломок зеркала Карталки, которое старуха приволокла в Яницу перед Балканской войной. Зеркало это было особое: показывало порчу человека. Выходя из дома, Маджурин осматривал себя и вздыхал: видно, кончит он свою жизнь, как навозный жук, что мрачно спешит в пору, таща мокрые соломинки. «Нет, я еще улыбнусь, не знаю — когда, но улыбнусь!» — думал он и вывесил на воротах свою фотографию. Высокий человек в синих шароварах и резиновых царвулях, с беспокойными руками, стоял у цветущего персика, и все муки и невзгоды таяли в его по-холостяцки молодой улыбке под пестрым картузом. Этим Маджурин хотел сказать, что, когда другим настанет черед плакать, он будет смеяться. Но потом ему показалось, что его желанию не хватает доблести, он решил, что не следует одобрять ни смех среди моря слез, ни муки среди смеха, ни достаток среди лишений, ни лишения среди достатка. Ведь как раз из-за этого неравного распределения мук и блага человечество ведет кровопролитную борьбу. Сельчане смекнули, что Маджурин готовится к новому, третьему прыжку. А ведь они было уже совсем махнули на него рукой! И теперь в смущении думали, что им все же придется расхлебывать кашу, которую заварил Кехайов. Пошли разговоры, будто Маджурин впал в детство. А он спокойно отвечал, что человек вроде него, который был мужчиной с пеленок, никогда в детство не впадет. И начал трактором расчищать участок в верхнем течении Бандерицы, где были когда-то огороды «Аспермара». С тех пор как Кехайов занял председательское место, Маджурин глаз не казал в сад. Он возил навоз в бывшее владение Радулова и там укреплял дух воспоминаниями о первой борозде. Вечерами он по часу пахал целину в верхнем течении реки. Заброшенная земля оживала под острыми зубьями лемехов. В воскресные дни он, принарядившись, на машине Николы Керанова ездил в Михов район к Петру Налбантову, Илии Булкину и старому Отчеву. Они вспоминали старые невзгоды, а потом Маджурин возвращался в Яницу с саженцами. Осенью он посадил их и этой весной ждал, что деревца зазеленеют.

Треск выхлопных труб всколыхнул тишину короткого ноябрьского дня. Маджурин бросил вилку и кинулся на улицу. Милка надела плащ и пошла в правление. Вечером она соберет сельчан в Кооперативном доме, и колебаниям Керанова и Маджурина наступит конец. «Сразу, пока не кончилось бабье лето, начнем. Если Андон Кехайов мне помешает, я его обвиню… во всем… и в безоглядной ярости», — думала она, шагая под раскинувшимся над селом тихим предвечерним небом. Интересно, почему Керанов и Маджурин, как только заходит речь о безоглядной ярости, опускают головы? Не верят, что ли?

По округе шла молва, будто Андон Кехайов совсем распоясался. В корчмах и кондитерских Яницы у него были свои столики; в винном погребе — бочки и бочонки с особыми напитками; на участках массива — свои участки, обнесенные проволочной сеткой, они назывались «председательскими фондами». Самозваный инженер Брукс забросил бур и взял на себя руководство ремонтной мастерской и культурными учреждениями села. Костелов, Гачо и Брукс — бывший Бочо Трещотка появлялись в хозяйстве редко, большую часть времени они проводили на курортах юга. Костелов помолодел, его некогда кислая физиономия самодовольно выглядывала из поседевших бакенбард. Гачо Танасков мылся лавандовым спиртом, чтобы вытравить запах сала. Инженер Брукс устроил в библиотеку дальнего родственника Андона с одним железным зубом в рту, в очках, державшихся на навощенной нитке; в радиоузел посадил двоюродную сестру председателя, сорокалетнюю старую деву, глуховатую и шепелявую; на должность редактора многотиражки назначил андонова племянника, который в пятидесятые годы прославился миллионом «воздушных» лозунгов. Кехайов благоволил к Асарову, Перо и Марчеву, ведавшим в хозяйстве торговлей. Эта троица на четырехтонном грузовике возила персики на курорты Черноморского побережья и в горные районы юга. Содрав с покупателей по три шкуры, они возвращались с сумками, полными денег. Никто не знал, какая их часть поступает в кассу хозяйства, какая — в мошну продавцов. Все трое размахивали справками о том, что кормили шестой отряд: дескать, им было известно, что покойный Михо отсыпал для партизан муку́ из их запасов. Они вели себя осторожно и смирно, Асаров, толстый, с неподвижной шеей, притворялся оскорбленным, словно до сих пор заправлял столовой; Перо, ходивший в старых брюках и сивых носках, часто и неожиданно мигал, словно его били прутом по лицу, он волочил ноги и время от времени вскрикивал, как козопас; Марчев в кожаном фартуке, продырявленном гвоздями, постоянно сжимал и разжимал пальцы, привычные к кузнечным клещам. В их облике не было ничего, что напоминало бы о былом величии «Аспермара», и именно поэтому сельчане считали, что у всех у них денег куры не клюют. Кехайов предался кутежам, приправленным странными выходками. Из года в год в октябре месяце он ездил в Тополку и заставлял свою свиту искать для него знаменитую на весь юг свиную колбасу. Его приближенные два дня не вылезали из «газика», объездили всю округу, пока не нашли одного лудильщика, который держал домашнюю колбасу до глубокой осени. А ранней весной он заявлялся в Ерусалимско и не уезжал до тех пор, пока ему не доставляли свежую брынзу из далекой горной сыроварни и молодой лук, выращенный в трехстах километрах от села в пловдивской теплице.

Порча прихватила и Куцое Трепло, и Сивого Йорги. Трепло пять дней в неделю разъезжал на мотоцикле по югу, чинил старые лопаты и грабли. Он пристрастился к футболу и по субботам и воскресеньям, принаряженный, с пачкой денег в кармане и петухом в корзине, отправлялся в соседнее село или город на матч. Люди к нему привыкли, им чего-то не хватало, если Трепло за десять минут до матча не размахивал петухом и банкнотами, которые предназначались победителю. Он превратился в какой-то обязательный топографический знак, изрыгающий проклятия и восторги. Он стоял взлохмаченный, с пеной у рта и, невзирая на жару и на слякоть, орал, изнывая под лучами солнца и увязая в лужах возле стадионов и площадок. На субботу и воскресенье мотоцикл запирали под замок: он, мол, не имеет права пользоваться машиной во внерабочее время. Автобусы, проезжавшие через Яницу, не всегда были попутными, и Трепло ковылял пешком, порой поспевая на стадион к концу матча. Он утолял свою блажь денежными подношениями и петухом, которого тут же варил и съедал с победителями. Сивый Йорги, который вдруг начал наряжаться и его стали звать франтом, отыскал-таки свадебный наряд своей жены. Оказывается, он был надет на бабу, выставленную под стеклом в особом зале в центре Елхово. По дороге из Сливена Йорги заезжал к своей покойной супруге в Елхово — поплачет и возвращается в Яницу. А потом с нетерпением ждет следующего воскресного дня. Но ему запретили пользоваться автобусом, который развозил шахтеров по округе. Старичка Оклова обвинили в клевете: не было ни «желтой лихорадки», ни покойной супруги в Елхово, ни Куцого Трепла, ни Йорги-франта, ни Таралинго, дедка сам все это выдумал, чтобы опозорить Яницу. Оскорблен был и тракторист Ивайло. В прошлом году на Николин день Ивайло, верный отцовскому завету, нажарил три противня соленой рыбы с пшеничной кутьей. Пришло множество гостей, среди них были Костелов, Танасков и Брукс. Наевшись, они заявили, что нутром чуют: рыба краденая, — и тут же, при гостях, оштрафовали хозяина.

Не миновала беда и глухонемого Таралинго. Племянница бабки Карталки говорила, что видела раз весной на рассвете, как глухонемой на жеребце скакал через Зеленый холм в долину. Жеребец, задрав голову, понесся между деревьями. Марин Костелов и Гачо Танасков верхом на мотоциклах спустились к подножию холма и разъехались в разные стороны. Костелов гонял машину у подножия, а Гачо вдоль реки. То один, то другой прокатывал за спиной у жеребца. Деревья с набухшими почками бежали мимо, как выстроенные в каре солдаты. Таралинго не слышал ни гула моторов, ни хихиканья Костелова и Танаскова, но знал, что за ним гоняются. Одной рукой он сжимал поводья, а в другой держал свое ружьишко. Коленями понукал жеребца и не упускал из виду каменный склон над Ерусалимским. Склон подскакивал, и о его каменный горб разбивалось солнце. Глухонемой надеялся, что сможет раствориться в этом свете, и ни Костелов, ни Танасков его не найдут. Он боялся, как бы ему не преградили путь, и время от времени менял направление.

Костелов, Танасков, Брукс, Асаров, Перо и Марчев частенько подтрунивали над глухонемым. Но он не понимал их шуток. Не было больше в правлении Милки, Керанова, Маджурина, Ивайло; Таралинго первым встревожился, как мышь перед потопом или пожаром. Кое-кто видел, как он утром, пригнувшись к седлу, возвращается в село, а вечером, сломленный, едет в долину. Асаров, Перо и Марчев, нагружая в сумерках персики на машины, приставали к глухонемому. Взяв у него ружье, они заряжали его настоящими патронами и били ворон и сорок. Мертвые птицы падали на землю под деревьями. Потом, перезарядив ружье холостыми патронами, возвращали его Таралинго. Тот целился им в грудь и спускал курок. Перо Свечка изображал смерть просто: тащился на боку пять-шесть метров и, устремив голодный взгляд на плоды, затихал. Асаров вспоминал смерть баштанника и брякался ничком на землю. Марчев, не видавший в своей жизни ни одного убийства, погибал вовсе ненатурально, как неопытный актер. Потом глухонемой видел, что Асаров, Перо и Марчев живы-здоровы, и изумлялся.

Он мчался карьером. Воздушная струя била ему в грудь, по запаху свежей земли он ощущал, как она убегает назад и затихает за спиной коня. Он улавливал рьяный бег машин по запаху бензина. Они казались ему стрелами, пущенными вослед жеребцу из лука. Костелов и Танасков видели, как круп колышется в растущей тревоге. Из-под подков вылетали искры, они гасли и вспыхивали снова, и по этой смене темноты и света, которая происходила все реже, Костелов и Гачо Танасков поняли, что жеребец устал. Гачо, стоило выехать к самой реке, видел жеребца и всадника, разлинованных стволами. На просеке же и человек, и конь выступали во весь рост. Костелов от подножия холма видел сквозь гущи веток только уши коня да синюю фуражку глухонемого. Вот ездок и жеребец открылись целиком, но красный конь и синяя фуражка Таралинго тут же растворились в предвечернем сумраке, окутавшем долину, одни только пуговицы на куртке да металлические части упряжи таинственно поблескивали.

Таралинго не удалось скрыться. Не успел он направить коня к обрыву, как два мотоцикла перегородили дорогу коню. Жеребец с трудом оборвал галоп, два-три метра протащился на задних ногах. Костелов и Танасков выключили моторы и загоготали. Таралинго слез, пустил коня и швырнул ружье наземь. Потом сел на ком земли, уставив колени в небо. Жеребец насторожил уши, подошел к глухонемому и понюхал его лицо. Тот молчал, и Костелов с Танасковым перестали смеяться. Гачо сказал Костелову, что, мол, не стоит глумиться, нашли над кем. Костелов поднял ружье и протянул его глухонемому. Таралинго глянул на них с печальной гордостью нечестно побежденного человека и стал кататься по земле. Костелов и Танасков стали беспомощно озираться. Гачо Танасков подошел к глухонемому и сказал:

— Таралинго, успокойся! Мы пошутили.

Таралинго прочитал на его губах ласку; эта фамильярность еще больше его обидела, и он не встал с земли. Костелов и Танасков удалились стыдливо, так ходят те, кто в гневе поднял руку на невинного ребенка. Глухонемой встал, не взглянул ни на ружье, ни на жеребца и скорым шагом направился к склону. Костелов и Танасков подняли ружье и погнали коня перед мотоциклами. Таралинго пропал за скалами.

Еще долго над камнями, озаренными закатными лучами солнца, витало его отрывистое мычание, похожее на голос косули.

Милка пригляделась к сумраку кабинета и увидела в освещенном кругу Андона. Он сидел за длинным столом, покрытым зеленым бархатом, в белой рубахе, лицом к двери, спиной к окнам. Увидев ее, он отвернулся, словно у него иссякла вера в то, что она придет, или он потерял терпение. Потом склонил лицо к рукам, смирно лежащим на бархате. Ее удивило, что в его больших цепких глазах светилась гордость. Словно не он, а кто другой унизил своих односельчан. Когда-то, перелистывая альбом с его фотографиями, она заметила, что лицо у него на каждом снимке разное, будто разные люди позировали перед фотоаппаратом. Но в глазах неизменно светилось ожесточение. Сейчас у него был гордый вид человека, который нашел спасение для людей. «Мамочки, он же себя героем считает!» — подумала Милка.

Предзакатное солнце ребром стояло в окнах кабинета. Свет рассеивался, изнутри казалось, что скоро начнет смеркаться. Милка подступила к столу, думая, что он сердится за опоздание. Ее не беспокоило, что она задела его, но чувствовать себя виноватой не хотелось — это мешало бы ей ненавидеть его. Кехайов вяло протянул руку. Она встала боком к нему, и вечерний свет за его спиной вызвал в памяти весенний дождь на лугу с кустами шиповника. «Нет, нет!» Она почувствовала, что ее ненависть дождевыми каплями уходит в землю, в траву. Она не понимала, что это в ней говорит женская сердобольность, некогда израсходованная на этого человека. Он хотел было обнять ее, но тут же убрал руку, как делал это при встрече с людьми, готовыми ответить на ласку оскорблением. Но теперь он сделал это не из боязни обиды, а нарочно: не хотел выдать свою любовь. Но Милка не поняла его чувств и села с вновь всколыхнувшейся неприязнью. Он самодовольно откинулся на спинку стула, надев маску строгости. Милка неловко вынула из сумки зеркальце и стала оправлять ладонью волосы. Андон усмехнулся в стеклянную перегородку ее беспомощной женской изобретательности. Милка убрала зеркало. Андон сидел перед ней холодный, полный начальнического высокомерия, которое всегда расстраивало ее. Только презрение помогло ей сохранить самообладание.

— Уходи! Я не хочу, чтобы сегодня вечером ты был в селе! — сказала она, изумляясь, что в голосе ее нет властности.

Андон вынул карманные часы на цепочке и подумал, что через полчаса стемнеет. «Только бы выдержать», — подумал он.

— Прошу тебя, — его голос прозвучал сухо, как стук швейной машинки, — вернись в город!

— А если я тебя не послушаюсь?

— Я очень тебя прошу!

— Мне ничего не стоит тебя заставить, — сказала Милка.

— Я знаю, что подчинен тебе.

Милка поняла как легко ей было бы воспользоваться своей властью, и сколь бесполезно будет все, если она, избежав риска, не тратя усилий воли, превратится в простую пружину канцелярского механизма. Стоит только, подумала она, оставить свои права представителя власти без надзора разума и сердца, как от этого пострадают и злаки, и плевелы. Ничто не уничтожает справедливость с такой беспощадностью, как сама справедливость, обманывающая себя.

— Как же ты меня прогонишь? Кулаками? — спросила она.

— Ради твоего же добра прошу, — сказал он, сверкнув двумя рядами крепких зубов.

— Врешь, ты боишься.

— За тебя, — сказал он. — Не суй головы под зубья шестеренки.

— Это ты шестеренка?

— Может быть.

— И ты сомнешь меня?

— Если не подчинишься.

— Ты меня ненавидишь, — сказала она.

— Нет, я предпочитаю, чтобы другой стал козлом отпущения, — сказал Кехайов. — Не думай, что я тебе мщу.

— Я тоже не мщу. И не боюсь. Было бы страшно, если бы не было преград.

— Ты не знаешь меры, — не унимался Кехайов. — Собираешься спасти сад, заставив народ низко обрезать ветви. С тобой тут же согласятся, от радости начнут кидать шапки в потолок. А ты не задавала себе вопроса, почему до меня никто не пробовал подрезать крону низко? Это же элементарная мысль. Большего ума не требуется. Но кто тебя станет слушать? Ты думаешь: «Виноват Андон Кехайов, предадим его позору и — готово». Просто ли есть жареных куропаток?

— Утром мне казалось, что просто.

— Балованное дитя видно сразу. Если бы ты хоть раз пострадала, обожглась на молоке, то не только на воду — на тыкву на плетне стала бы дуть.

— Я знаю, что будет трудно.

— Ты говоришь — трудно? Невозможно. Низкая обрезка спасет сад, он худо-бедно поскрипит, пока дадут плод новые саженцы. Но урожайность уменьшится, доходы понизятся. Придется ударить людей по карману. А они позволят?

— Не пугай меня, я не ребенок.

— Не упорствуй, — сказал Кехайов. — Приезжай весной. Я придумал…

— Что?

— Секрет. Если получится, расскажу. У меня есть вариант спасения.

— А если не получится?

— Тогда посмотрим. А ты опирайся на вариант, который тебе дал окружной комитет.

— Заем? Это не решение, а рекомендация. Я не обязана ее выполнять.

— И сделаешь промах.

— Если каждый будет опустошать землю, государство денег не напасется. Долги надо платить. Я знаю, что несколько миллионов заткнут дыру. Но я бы презирала себя всю жизнь, если бы согласилась на это. Легкие победы гибельны.

— Я буду против тебя, — машинально сказал он. Он сидел все так же неподвижно, как пень. Два близких окна уже застилала тень. День спускался с высоты через крайнее окно и стекал за спиной Андона в противоположный угол кабинета. Милка, огорченная тем, что Андон не раздосадован и не испуган, смерила его проницательным взглядом: ей хотелось понять, сохранилась ли в его сердце искра человечности. Глянула на его руки, лежащие на бархате. Правая покоилась бездушно, как топорище, левая — простреленная — вздрагивала. Милка впилась глазами в пострадавшую кисть.

— Я тебя разоблачу, — сказала Милка. — Нечего и говорить, что ты меня огорчил.

— Люди все знают, — отозвался он.

— Все?

Он помедлил с ответом, чувствуя, что левая рука тяжелеет. Серая тень подковой ограждала свет в противоположном углу. Андону захотелось убрать левую руку под стол, но он постеснялся, и ладонь осталась лежать на бархате. Он весь подобрался, как перед прыжком в пропасть.

— Наши личные переживания никого не интересуют, — промолвил Андон.

— Я тебя любила, — сказала она.

Он бросил на нее пустой взгляд и увидел, что в ее глазах скапливается презрение.

До встречи с Андоном Кехайовым в то памятное утро под вязами она переболела двумя любовными увлечениями, переболела легко, как краснухой. В последнем классе гимназии ее сердце пленил один неудачливый ученик, худой, с голодными глазами и редкими, как молодой латук, усиками. Он жил в сыром подвале на окраине города, носил одежду явно с чужого плеча — то короткую, то чересчур длинную — подарки матерей умерших гимназистов. Он утверждал себя единственно доступным способом — гордым презрением к миру. Милка тайком совала ему в портфель завтраки, носки, свитера и рубахи. По ночам терзалась бесплотной тоской пробуждающейся женщины, гимназист мерещился ей то больным, то с ножевой раной, а она самоотверженно спасала его. Он узнал об этом и, чувствуя, что его гордость ущемлена, что он теряет почву под ногами, высмеял свою покровительницу перед всем классом. Потом, в академии, она встретила студента, который добывал свой хлеб вечерней работой в ресторане. Низенький, с круглым лицом, пропитанным жирными парами, студент демонстрировал перед однокурсниками превосходство человека, который сам зарабатывает себе на жизнь. Милка получала повышенную стипендию и тайно посылала студенту деньги по почте. Ему удалось выяснить, кто это делает, и он, озлившись, что она лишает его единственного козыря, ответил на ее привязанность пренебрежением и принялся рассказывать направо и налево, что Милка Куличева неполноценна как женщина, что она аферистка, которая хочет подкупить его ухаживаниями и деньгами. Позже она без боли вспоминала свои полудетские увлечения, порой ей казалось, что она вовсе не была влюблена, порой же думалось, что любовь была настоящая, но люди были не те, что настоящего человека она нашла в Кехайове. Он три года позволял ей любить себя, они расстались, но она не переставала его любить — считала, что не найдет другого такого, кто мог бы безропотно выносить ее обожание.

Кехайов же до того, как увидел Милку под вязами, влюблялся довольно часто. Поступив в гимназию, он потерял голову из-за одной молодайки, которую взяли в Яницу из другого села. Тогда-то он и начал позорить память отца. Каждое утро он видел молодайку в соседнем дворе. Она носила расшитый сукман и блузу с длинными рукавами, облегающими полные руки. Страсть Андона была так слепа и мучительна, та к безысходна, что он готов был взорвать всю округу, набив окрестные пещеры динамитом. Но жизнь излечила его, нанеся неожиданный удар. Однажды летним днем он подшутил над двумя стариками. Одному, что отдыхал со стадом в тени под вербой, Андон налил полные царвули воды, а другому, копавшему глину за околицей села, сунул в шапку дохлую ящерицу. В сумерки старики подкараулили его в глухом переулке и могли бы убить, если бы не подошла молодайка с коромыслом на плече. Отогнав стариков, она взяла Андона за ухо и повела домой. Он искоса поглядывал на полную белую руку женщины и лил слезы оттого, что любовь его пошла на убыль от унижения. На другое утро, увидев соседку во дворе, он изумился тому, что еще вчера был готов умереть за нее: баба как баба, здоровая, с короткими и толстыми ногами, грубым мужским лицом, широкой верхней губой со светлым пушком, который со временем превратится в усики.

Потом он зажил монахом, аскетически посвятив себя делу, что делало его сколь преданным, столь и опасным для революции. Он избегал женского общества, но любовь, назло ему, внезапно приходила сама при случайной близости с женщиной. Так бывало по осени каждый второй год. Он таял, как свеча. Свидания с зазнобой были недолгие, как летний дождик; он не подавал вида, что влюблен, ужасно боялся, что ему не ответят взаимностью, он вроде бы даже охладевал, словно и не любил никогда, но в одиночестве страдания его удваивались. Ему казалось, что он может любить только эту женщину, что на другую он и не глянет, глаза ему застилал туман. Женщина для него была прекрасна своей недоступностью, которая наполняла его бесхребетной плебейской ненавистью. Но стоило ему переболеть, как он замечал, что прежняя возлюбленная гроша не стоит, а новая страсть казалась ему бесценной. Разлуки он превозмогал с бешеной ненавистью, уродливой и надуманной. Между двумя влюбленностями он временно сходился с женщинами, по которым не убивался. Они к нему благоволили, и он терпел их физически и духовно, пока жива была боль по последней возлюбленной.

Увидев Милку у подножия холма, Андон почувствовал, что всегда был влюблен в нее, но не испытал прежних терзаний, он был уже зрелым тридцатилетним мужчиной, он понимал, что раньше страдал из боязни не понравиться. Милка попалась ему на глаза в ту минуту, когда он был самим собой, настоящим Андоном Кехайовым. Он почувствовал, что он ей люб, хотя она и не принимает всего, что в нем есть, знал и то, что может стать другим, если она того пожелает. Милка пришла к вязам ранним мартовским днем. Он стоял, прислонившись к стволу, и курил. Ее голос прозвучал совсем рядом: «Ты кончил?» Андон увидел ее лицо, освещенное косыми лучами ранней весны, оно размещалось в пространстве как-то горизонтально, точно лукошко, полное ягод. Ответил с внезапной горечью: «Разве ты не видишь?» Они возвращались в село с непреодолимой неловкостью людей, которые не могут стать близкими. Среди ночи он проснулся от сладкой боли под ложечкой и сказал себе, глядя в негустую весеннюю темноту, что днем совершил глупость. Он вспомнил, что оскорбил Милку, и тогда понял, что она ему понравилась с первого взгляда, случайно брошенного на холм.

На другой день они встретились как давние знакомые, и она тут же начала заботиться о нем. Его это не смущало. Хотелось отвечать ей тем же, но это не всегда удавалось. Тогда на него напал страх: он боялся за Милку, Маджурина и Керанова. Он надеялся уберечь хотя бы Милку, считая, что она застрянет в Янице ненадолго. Вдвоем они строили планы: как только деревца пойдут в рост, они поженятся, будут работать где-нибудь в самых глухих хозяйствах юга. Оставив после себя тут ферму, там — сад, они переедут в город. Услышав, что ее назначают главным агрономом по садоводству, Андон испугался и весь побледнел. Он вышел на улицу, не вполне понимая, почему его охватил ужас. Летняя ночь с легкими темными шорохами в садах подсказала ему, что он боится потерять ее. Если деревья не примутся, ей несдобровать, и он так и сгинет браковщиком. «Подлец, — обругал он себя, — уже готов задать стрекача». В ту ночь Андон не уснул до рассвета. А на другой день, бродя в вербняке на берегу Бандерицы, он подумал, что зазря оклеветал себя. Увидев Милку в легкой тени верб, он сказал себе: «Вчера я ушел, чтобы открыть щель, через которую она сможет ускользнуть невредимой, если будет нужно. У нее нет чувства опасности, — думал он, — а я набит им до отказа, как двустволка дробью». Они прилегли на траву, и он объяснил ей свой вчерашний поступок, час тому назад неясный ему самому. Племянница бабки Карталки считала трудные женские месяцы, но Андон и Милка и не думали о ребенке.

Среди тревоги, охватившей жителей Яницы в те дни, когда опал цвет в саду, Андон испытывал мужскую гордость оттого, что ему удастся уберечь Милку. Когда же он понял, что разочарование сельчан оборачивается неприязнью, желание уберечь ее вспыхнуло еще сильнее. Отчаяние сельчан отнюдь не пугало его. Он начал собирать вещи, приготовил планки, чтобы заколотить окна, сердце его весело прыгало, как у деревенского мальчишки, которого взрослые обещали взять с собой на праздник в далекое село. Андон думал: «Она придет, и мы переберемся в район Искидяр». Но Милки все не было, он вышел во двор, окутанный ранними мартовскими сумерками и сказал себе, что он дурак: Милка из скромности не придет к нему в дом, а будет ждать его у Маджурина.

Он не заметил, как оказался перед домом Христо. Где-то неподалеку кавалерийская труба Перо Свечки звала коз на пастбище. Андон постучал в окошко и замер. Иней белой вуалью окутал дом, двор и деревья. Со двора племянницы бабки Карталки долетал дух оттаявшего навоза и теплого козьего молока. Милка вышла на крыльцо, Андон изумленно уставился на ее зимнее пальто, мятую юбку, нечесаные волосы и понял, как она несчастна. Он не двинулся с места, хотя собирался зайти в дом, как делал это до недавнего времени. Он не знал, как себя вести — горевать или радоваться, — ему никогда не приходилось спасать человека.

— Пошли со мной! — сказал он.

— Куда? — спросила она.

Андон со стыдливостью человека, который не любит выставлять свое сочувствие напоказ, начал тихо объяснять, что увезет ее в Искидяр, что он поступил разумно, нашел щель, что теперь, наверное, только ему позволят экспериментировать в земледелии.

— Собирайся! — попросил он ее, приняв ее смущение за согласие.

Она резко отпрянула к двери, и тогда он увидел упрек в ее лице, в руках, слепо нащупывающих замок.

— Не ожидала, — сказала она упавшим голосом, полным разочарования.

— Что, что? — сказал он, чувствуя, как начинает кружиться голова, как его охватывает отчаяние обманутого человека.

«Она не видит во мне опоры. Я был для нее чем-то вроде подопытного кролика. Младенец в пеленках, которого можно обмануть соской-пустышкой», — думал он, шагая по улице; иней поскрипывал на черепице крыши. За плетнем торчали козьи рога. Что это еще за коза? Племянница бабки Карталки доила молоко. К черту, скорей бы выбраться отсюда. Он увидел край крыши, нависший над углом дома, подумал: еще несколько шагов, и он потеряет из глаз и Милку, и двор, и козу карталкиной племянницы. Только бы Милке не пришло в голову позвать его. Этого ему не хватает! Он не против сострадания, но надо быть поистине отпетым неудачником, чтобы женщине, попавшей в беду, захотелось утешать его. Если она, сама в эту минуту безутешная, начнет успокаивать его, самого непострадавшего человека, — лучше пустить себе пулю в лоб. Чего доброго, она еще начнет нежничать с ним. Знает он цену такой нежности. И отец был нежен до поры, до времени, а потом еще как отстегал кнутом. С той поры ему начали сниться пустая мельница в лунную ночь, оглашенная заунывными переливами волынок, трое полицаев с длинными кривыми винтовками… Он поднимается на хребет, летняя лунная ночь со звуками волынок исчезает, и он видит зимнюю Тунджу, лодку на воде. Трое полицаев, сидя на корточках на дне лодки, целятся в него из своих длинных кривых винтовок. Он бежит по голому берегу к вербняку, окаймляющему далекую излучину реки. Ищет укрытия. Садится на корточки между двух веток, открывающих проход к темной воде. Упирается коленом в песок и начинает стрелять по преследователям. Но оружие не издает ни звука, от пяток к груди ползет холод — так бывает, когда смерть одолевает нас, он кричит: «Помогите, помогите!» — но ниоткуда ни голоса, ни выстрела. Тогда полицаи в лодке, поравнявшейся с вербами, встают во весь рост и убивают его в упор тремя частыми выстрелами.

Андон так вжился в свой сон, ему так не хотелось, чтобы вернулась эта ложная смерть — кошмарнее настоящей гибели, — что он вместо ворот пошел к ограде, на запах навоза и молока. Ему казалось, что он и впрямь умирает, а перед смертью видит по ту сторону плетня у навозной ямы разлитое молоко, над которым поднимается парок, козу, машущую рогами, племянницу бабки Карталки, бегущую к дому. А на деревьях и домах все так же лежит весенний иней и все так же гремит труба Перо Свечки.

Андону стало стыдно, что минуты две тому назад он ответил пустым взглядом на слова «Я тебе любила». Он осторожно приподнял веки — хотел украдкой посмотреть на нее ласковым взглядом, но побоялся и уставился в угол кабинета. Решил, что при свете лампы ему станет легче, но еще больше обеспокоился, поняв, что лень кончится не так скоро, как ему недавно казалось. «Если через полчаса не стемнеет, я не выдержу», — подумал он. Пальцы левой руки свело, он убрал раненую ладонь под стол и стал смотреть в открытое окно, на дугу Светиилийских возвышений. Там клубился красный дым. Он благословил горы и подумал, что, пока они с Милкой были в разлуке, он бы пропал, если бы не вел нормальную греховную жизнь здорового мужчины. Утоляя свой мужской голод, он ругал себя, но не слишком строго, и был отчасти доволен, что не погряз в трясине греховной жизни и навсегда забыл Милку. Он повернул окаменевшее лицо к женщине, которая еще смотрела на него с грустным презрением.

— Наши личные переживания никого не интересуют, — сказала она его собственным безразличным тоном. — Надеюсь, ты не станешь отрицать, что разогнал порядочных людей и понасажал разной шушеры?

— Ты не преувеличиваешь моей роли?

— А что ты скажешь о Керанове, Маджурине, Ивайло?

— Я не хотел им зла. Хочешь, поклянусь памятью отца?

— Я не верю тебе.

— По-твоему, Керанов, Маджурин и Ивайло никакой вины не имеют?

— Не будем судить их за глаза.

— Они сами разбежались. Совершенно правильно.

— Но не по собственному желанию.

— То-то и плохо, что добровольно.

— Выходит, что ты — ангел небесный.

— Нет.

После учебы, до возвращения в родное село под начало Николы Керанова, Кехайову пришлось хлебнуть лиха в разных районах юга. Парня считали меченым, ему все везло на скверных шефов, личные интересы которых шли вразрез с интересами отечества. Они считали, что Андон, пострадавший, обвиненный в своеволии, не имеет опоры ни в себе, ни в обществе и должен молиться на свое непосредственное начальство. Но Кехайов не признавал себя побежденным; он в грош не ставил выгоду своих шефов, неизменно предпочитая самый надежный земной интерес — интерес родины. Потом, наконец, он попал к Керанову, — у этого человека начальнические амбиции полностью и бесконфликтно сливались с государственной линией. Когда Николе пришлось туго, Кехайов стал думать, как исцелить друга, и нашел средство — молоко овцы, пасшейся в люцерне. Кехайов по запаху молока узнавал, какую траву ела овца днем. «Запах люцерны даст ему уверенность, навеет воспоминания о юности, о тех днях, когда он учился косить сено». Андон налил бутылку молока, сунул ее в омуток, чтоб молоко не скисло, и стал поджидать Керанова.

Он увидел Николу в тени под скалами. Тот, опустив плечи, направлялся к освещенному солнцем хребту. «Кажется, зол», — подумал Андон и принялся жевать стебелек люцерны. Керанов вскарабкался по склону и сел на душистую траву. «Я что-то хотел сделать!» — подумал Андон, не вникая в слова Николы Керанова, и тут же вдруг встрепенулся: Керанов говорил о том, что Андон должен очернить его перед сельчанами. Андон перестал жевать травинку и стал искать корень николовых терзаний. Корень оказался в избытке пуха, заложенного в проект облегчения. Он снова стал жевать травинку — хотел изловить в ее живом дыхании одну мысль, которая все ускользала от него. «Что же это такое, что это?» — спрашивал он себя, пока они вместе искали николины грехи. «Если не догадаюсь, достанется нам обоим», — подумал Андон. И когда они возвращались в село погожим летним вечером, и всю ночь в чужой постели он старался вспомнить, что же такое забылось, и не мог.

Андон уныло просидел целый день во дворе, в тени сливы. Под вечер надел белую рубаху, причесался и с возросшим чувством приближения опасности пошел к Кооперативному дому. Сел рядом с начальством под тремя высокими окнами, залитыми светом, бьющим со Светиилийских холмов. Повел глазами по толпе — выплывало то одно, то другое лицо, остальные тонули во мраке, словно в густом лесу. Нашел массивное лицо Куцого Трепла. Некогда тот мастерил дикани под соломенным навесом в селе Тополка. Ему все не хватало денег прожить год, не голодая. Однажды осенью, после молотьбы, когда народ стал привозить дикани на починку, он ухитрился слабо набить кремни. Летом, в пору молотьбы, зубцы повыпадали на полных токах, и за неделю к Треплу под навес навезли сотни диканей. Он в десять раз повысил цену, сельчане матерились, но хлеб лежал перемолоченный, — пришлось развязывать туго затянутые уголки платков. Мастер работал днями и ночами. Он надорвался, и у него лопнула жила, тогда-то он и признал свой грех. Деньги пришлось вернуть, а его самого подлатали в амбулатории, а потом он сидел под навесом и распоряжался, народ же сам набивал кремни на дикани. Через месяц-другой Трепло выздоровел и бросил свое ремесло: опаскудил я его, говорит, не могу есть такой хлеб. Начал ставить заборы, ворота, перекрывать дома. Мастерил веретена, мотовила, прялки и бесплатно раздавал бабам. За год до конца войны перебрался на вдовий двор Йорданы. Перед этим он починял ей ворота. Налаживая подворотню, сильно потел, баба решила, что раз он потеет, то здоров, как бык, и взяла его в мужья. Рядом с отчимом Андон увидел Сивого Йорги, русого, с крупными, как у богатея, ушами. После Крымской войны десятков пять семей отправились в Иерусалим искать спасения. Их выследила погоня, когда они ночевали в лесу у нынешнего Ерусалимского. Началась страшная резня. Уцелели только один мужик и одна баба, предки нынешнего Сивого Йорги, они ходили за хворостом и зашли далеко в лес — собирали топливо для костра. Им с детьми пришлось жить в пещерах, а после освобождения Болгарии они основали нынешнее село Ерусалимско. Между плеч Трепла и Йорги синела фуражка глухонемого Таралинго, который пятилетним мальчуганом забрел в Яницу неведомо откуда после кровавых событий 1925 года. Его назвали Таралинго, выучили подметать общину, стали подкармливать. Ночевал он на чердаке общины, был нем, только в полнолуние издавал нежные звуки. Старичок Оклов разгадал их смысл: он твердил, будто мальчик смутно вспоминает мать и в ночи полнолуния она якобы водит его в гости к какой-то бабке по имени Желяза. Бабка та якобы приходится матери теткой и живет в низком кирпичном домике среди персикового сада с двумя тополями у ворот.

Кехайов опустил глаза на угол воротника своей рубахи. Он тяжело вздохнул — в голове еще не выкристаллизовалась мысль о спасении. Начальство за столом зашевелилось, Андон пересек сноп света, льющегося со Светиилийских холмов, вышел на трибуну и в темноте начал говорить против Керанова. Он слышал свой голос, чужой и враждебный, ему даже чудилось, что он видит, как голос этот хищно кружит по залу, будто летучая мышь, что вылетела ночью искать добычи. Время от времени он отрывал взгляд от воротника, и в открытые щели глаз вместе с отблесками холмов врывалась испуганная тишина зала. Он старался не ранить Николу Керанова упреками. Верно, Керанов недоглядел, был слишком восторжен, не предусмотрел, что завтра тоже будут у людей горести и что они нам не простят, если мы сегодня съедим все свое счастье… Андон слышал, как в зале возник ропот, он вцепился пальцами в трибуну и скользнул взглядом по лицам сидящих в зале. Заметил следы страха и удивился: «Чего они боятся?» Он начал разматывать нить этого страха и увидел телеги, запряженные волами; тощую скотину; сап и глисты; свинку, дифтерит, тиф, краснуху, лихорадку, — все эти болезни лечили, нагретыми горшками, раскаленными мотыгами да бабкиной ворожбой; драки за межи и дворы; грязные улицы, глинобитные дома, мазанные желтой и красной глиной, комнаты без потолков, с двумя рядами потрескавшихся балок; кладовки, провонявшие прогорклым жиром; кувшины с водой, налитой две недели назад, ржаной хлеб недельной давности…

Андон Кехайов разгадал думы сельчан:

— Чего нам бояться? Какого зла? Никто не может нас уволить. Кто из вас видел уволенного сеятеля, пахаря, пастуха, машиниста? Только бы не было вреда жизни. Только бы не вернулся старый режим. Не дадим! Пусть попробуют — будем драться!

«С огнем играем», — подумал Андон, дважды ударив кулаком по трибуне. Он хотел тишины — сказать, что у них с Керановым нет против друг на друга зла, что в этом зале нет врагов, что Никола вынужден отойти от дел, посидеть дома, но он не прав, способнее его нет человека в селе, он напрасно боится, что народ станет его презирать, если он попробует увеличить бремя. Но в эту минуту вмешался Асаров, а за ним Перо, Марчев, Танасков, Костелов и лжеинженер Брукс. Кехайов не был мстительным, но подчас, слыша обвинения, в первую минуту не умел встать на защиту справедливости. Столкнувшись с чужим горем, порой на минуту-две, порой несколько дней подряд, испытывал некое странное успокоение, пожалуй, даже удовлетворение, не один он на этой земле страдает и не оттого он мучится, что у него какие-то особые пороки или особо злая судьба. Беда может обрушиться и на других людей, которые куда достойнее его. Позднее он сознавал, что это низко, и от крайней пассивности переходил к яростной защите, как это бывает с людьми, долго страдавшими. Но защита его очень часто запаздывала, протест не получал выхода. Именно в такую минуту он изменил Керанову, и когда друг попросил у него пощады, было уже поздно. Светиилийские холмы гасли за окнами. Тогда-то Андон Кехайов увидел молоко, разлитое возле навозной ямы. Да, он забыл о молоке, но было уже поздно.

После этой горькой ночи Андон Кехайов терзался неделю-другую. Потом уверил себя, что падение Керанова, Маджурина и Ивайло было неизбежно и в своей неизбежной неразумности он не мог поставить к кормилу власти других людей, кроме Марина Костелова, Гачо Танаскова, инженера Брукса, Асарова, Перо и Марчева. «А я?» — спрашивал он себя. Неужели он так несовершенен, неужели его человечности грош цена, что он оказался в компании негодяев? «Я этого не хотел, этого потребовало время, и я был вынужден слушаться его», — сказал он себе, подавляя страдание, и зажил суровой жизнью, придав худому, остроскулому лицу строгое выражение.

Ему предстояло выполнить свой долг.

Минуту назад, пряча простреленную ладонь под стол, он думал, что сможет еще несколько минут изображать из себя пенька. Но вскоре скатерть, под которую он сунул ладонь, задрожала, и Андон понял, что его терпение на исходе, что еще минута, и его игра будет проиграна. Он хотел вызвать у Милки отвращение, заставить ее уехать в город. Но не допускал, что возненавидит сам себя. Свет еще теплился в противоположном углу канцелярии. Он подумал: «Я неправильно рассчитал, что через полчаса стемнеет. Прошло сорок минут, а еще светло. Смеркнется минут через двадцать. Выдержу ли? Надо кончать, кончать!»

— Будут другие обвинения? — спросил он.

— Легко не отделаешься, — сказала Милка, уверенная, что ему не хватит выдержки.

— Давай, а то я спешу.

— Никто нигде тебя не ждет, — желчно сказала Милка. — Ты умеешь только портить. Ты развратил сельчан. Этого тебе не простят.

— Почему?

— В твоем доме надо бы объявить карантин.

— Чем же я их заразил? Что я уничтожил?

— Природу.

— Природу уничтожает время. В земледелие вторгается индустрия. Одни слюнтяи плачут по листочкам да травинкам.

— Ты жесток, — сказала Милка.

— Я — исполнитель.

— А люди?

— Я думаю о них. Об их добре.

— Ты губишь их.

— Не думал я, что дочь политкомиссара станет предрекать гибель целого народа, — сказал Кехайов с безжалостным бесстыдством карьериста.

Милка с горечью глянула на него, но его острые скулы не дрогнули, и ей стало тошно. Ей и в голову не приходило, что как страх потерять землю порождает тиранию, так и крах карьеры может сделать из человека насильника. «Мамочка, — с болью подумала она, — смогу ли я его разоблачить? Неужели верно, что разоблачить человека можно лишь тогда, когда сам обладаешь его недостатками?»

— Не тревожь прах отца, — сказала она и устало склонила голову.

Кехайов долго стремился к самостоятельному посту, который развязал бы ему руки, Хотя он занял место Керанова с горечью, медовый месяц на посту начальника прошел неплохо. Дни были полны бодрости, ночи — спокойствия. Время от времени он удивлялся, что его удовлетворяет безделье, но успокаивал себя тем, что дело тут не в лишних пороках, а в уже получившем распространение увлечении постами. Сельчане, решив, что он будет руководить так же лениво дальше, начали жалеть о Милке, Керанове, Маджурине и Ивайло. Чаще можно было услышать ругать там, где сходилось по двое или больше двух человек: на мельнице, на площади, у пекарни, на реке, возле брода, в кабинах тракторов и грузовиков. Ругань то угасала, то вспыхивала снова, субботними вечерами, в корчмах или на скамейках у ворот, воскресными утрами у водохранилищ юга и пивных по новозагорскому шоссе, крестьяне пили или неподвижно торчали у воды с удочками с недокуренными сигаретами в зубах. Они говорили:

— Так всегда было: один в бубен бьет, другой пот льет. Хорошие люди ушли, а этот лодырь остался — из нас силы выжимать.

Медовый месяц Кехайова завершился в конце ноября. Ему казалось самым разумным засадить малиновый массив или немного убавить пуху, но вскоре он понял, что вести хозяйство на рысях и дальше невозможно. А если он «урежет» выплату? Это вызовет недовольство. У него было такое чувство, что он сидит в яме с отвесными краями, и он решил обратиться за советом к старикам, сидящим на бревне у школьной ограды.

Весна была ранняя, и старики раньше обыкновенного выползли на бревно. Оклов сидел в центре компании. С тонкой шеей, ботинках с галошами и потертой шляпе дед днем и ночью дремал, только изредка приходя в себя. Иногда он переносился во времена Балканской войны; выходил на новозагорское шоссе и спрашивал водителей автомобильных колон:

— Ребята, на Андрианополь идете?

— Какой тебе Андрианополь? Мы, дедка, помидоры везем.

— Да ну? А вы не видели в Омарчево Димчо Дебелянова, а под Куртуланом — Йордана Йовкова с батареей?

— Дедка, да ты, никак, из психиатрички сбежал!

Около стариков крутились Марин Костелов, Гачо Танасков, инженер Брукс, Асаров, Перо и Марчев. Танасков — с тощим лицом, шея повязана драным шарфиком — просил дедов излечить его от остервенелости души:

— Напала на меня вчера страшная кровожадность, отрезал кусок кожи у живого осла и сделал себе царвули.

— Осади, раскатился! — разоблачал его инженер Брукс.

— Помалкивай, Бочо, — возражал Гачо лжеинженеру. — Скотина сдыхала уже. Грех тебе обижать сироту.

— Это ты-то сирота?

— А то кто же? Отец задницей крутнул и умер. Ни стыда, ни совести, оставил меня одного маяться.

— Не рыдай по папаше. Все село знает, что вы жили как кошка с собакой.

— Вранье. Верно, каждый год мы делились, но сколько продолжалась наша ссора? Бабы поругаются, старик и говорит: «Бабка, поехали к старшему сыну на верхний конец села!» Нагрузим барахло на телегу, доедем до площади, остановимся. «Выпьем, Гачко, по маленькой на прощанье», — скажет отец. Опрокинем стоя по бутылке, а отец мямлит, что так вино несладко, надо пить за столом. А там, глядишь, и пошло — бутылка, другая, третья, — пока старый не начнет заплетающимся языком бормотать: «Гачо, ну какого черта поеду я к старшему сыну? Он не курит, не пьет, куда мне такой. Мне с тобой приятнее жить в одном доме». «Отец, — говорю, — да я не могу дышать без тебя!» Усаживаемся на телегу и катим домой. Вернемся пьяные в стельку, обнимаемся. И так каждый год. Чудесно жили, да помер старый.

Инженер Брукс, бывший Бочо Трещотка, сидел на бревне в грязном ватнике с забинтованной головой и плаксивым голосом причитал:

— Годами таскаюсь с буром по дворам и никак воды не добуду. В прошлом месяце один скверный человек колом по голове огрел.

— А ты опять имя смени! — советовали ему старики.

— Жалко красивого имени — Брукс! — отвечал Бочо.

— Врет он, деды, не слушайте его, — подхватывал Гачо Танасков. — Его или тесть стукнул, или еще кто, — мало ли кому Бочо насолил. Ведь это — самый большой жулик на всем юге, вот вам крест. Каждый месяц ездит с женой в гости в бывший район Гигант. Не гости, товарищи дорогие, а истинная обираловка. Народец в тех краях еще зеленоват, вот Бочо и пользуется их простотой. Явится и еще с порога кричит старику:«Собачий сын, бери свою дочь назад, не нужна она мне!» А тот, бедный, трепещет, как бы его не осрамили перед людьми. «Зятек, дорогой, скажи, чего хочешь!» «Денег подавай, денег!» — ревет Бочо. Словом, берет наш Бочо взятки за собственную жену.

— Мели, Емеля, — отзывался инженер Брукс.

— Помолчали бы, — вступал в разговор. Марин Костелов. — Вы больше стариков языками мелете.

— Дядя Марин, заткни ему рот, — настаивал Бочо.

— Чего, чего? — не сдавался Гачо Танасков. — Гляди, Бочо, заставишь ты меня окончательно разоблачить тебя, подлая твоя морда. Хочешь, скажу, как ты за деньги давал разным бесстыдникам советы, как уморить парализованного деда или бабку? Наш ученый Бочо Трещотка — инженер Брукс, разработал специальные диеты. То усиленное питание, то ослабленное, смотря по случаю и кровяному давлению. И перед законом ты чист, и руки не замарал, а старых хрычей — в землю! Признавайся, сколько душ ты прежде времени в гроб вогнал?

— Ого, да у тебя и поклеп оптовый! — говорил Бочо.

Асаров, Перо и Марчев, хоть и не подошли еще к старости, время от времени бросали плиту, подвалы и ослов и шлялись в тени бывших своих лесов, сыроварен и винных погребов. Марин Костелов редко подавал голос, но его сжатые челюсти, полуоткрытые губы с хищным оскалом крепких передних зубов красноречиво говорили о тяжком бремени древнего сельского труда. Как только заходила речь о громадных буйволах, его лицо делалось неподвижным, как у глухого. А стоило завести разговор о браковке, его так и передергивало, и Андон Кехайов понимал, что желчь в нем еще жива. Весенними вечерами, напоенными дыханием набухших почек, Костелов хвалился:

— Я бы мог большим человеком стать, да не рассчитал силы. Буйволы оскорбляли мою душу. В пятидесятом году в мой двор вошли пятьдесят коней. Собрал я соседей и приятелей — пусть посмотрят, как я одной рукой их обуздаю. Пришли люди и глаза вытаращили: стоит гусеничный трактор. Я оттолкнул сына, сел за руль, дал газ. Машина, повалив плетень, въехала в огород. Раздавил я десяток кур, двух поросят, все тыквы. Сын подбежал, сбросил меня, как вшивую накидку на землю, и укротил машину. От срама сбежал я в бывший район Гигант — там ведь активисты были нужны. Взялся было управлять селом в сто дворов, а мне доверили слободку Гюдирско-Море. Какое там море! Десяток домов, куры ходят копать червей в Турцию. Ладно, да только гюдирцы упираются, не хотят создавать кооператив. Ах, так, ну постойте, вы еще не знаете, кто такой Марин Костелов. Набрал по югу десятков пять никудышников, дал им по сотне старыми деньгами, заставил друг друга поколотить, посадил на телеги да грязных, в синяках и провез по своему морю. Они воют — спасу нет. «Куда это ты их везешь?» — спрашивают гюдирцы. «Везу я их, растаких сынов, в тюрьму, не желают они записываться в кооператив». Гюдирцы тогда: «Ой, товарищ Марин, мы — за тебя». Ага, думаю, проняло! Разобрала меня еще большая охота просвещать народ. Давай строить детский сад! Мои опять тыр-пыр, упираются. Ах, так? Собрал я их на мельнице. «Товарищи, вы все известные виноделы, из города пришел приказ брать с вас по двести левов акциз за литр. Ни стыда, ни совести у этих городских, на свою ответственность уменьшаю налог до ста пятидесяти левов». Они чуть не померли от радости. Какой там акциз, про них и думать забыли. Собрал я деньги и поставил детский сад. Тут получаю телеграмму: «Посылаем вам 1 зоотехника». Смотри ты, думаю, тысяча триста зоотехников присылают в наше Гюдирско-Море. Собрались и стар и млад, у околицы села, тут тебе хлеб и соль, и ленты, с ножницами, девки принаряженные… Ждали мы техников, а явился один ветеринарный фельдшеришка. В городе пронюхали про мои дела и отозвали без права занимать штатные должности до конца жизни. Но я на мели сроду не останусь. Стал консультантом по овцеводству в районе Искидяр. Наверное, слышали про историю с Гугуловым, начальством по торговой линии, — я тоже был замешан, но легко отделался. Так поприжал одно стадо, что у каждой овцы — двойня. Кормил я их проросшим ячменем. Однако же на второй год овцы остались яловые. Два года отсидел в старозагорской тюрьме.

Так они беседовали, не подозревая, что через десять дней им улыбнется удача — они станут начальством в Янице. Однажды весенним вечером Андон Кехайов бойко прошагал в правление хозяйства. «Нашел, нашел! Перегрузим сад, не умерщвляя плода, — как Костелов овец. Трех лет хватит. Доходов не уменьшим, и в следующее десятилетие все обойдется — обогатим неделимые фонды». Легким шагом он прошел в свой кабинет, зажег лампы, сбросил пиджак и, вытащив документы, сел за стол перекраивать жизнь кооператива. Тихий весенний рассвет застал его за столом в облаках табачного дыма. Он распахнул окна и высунул голову на улицу — окунуть в молодой день свою бескорыстную любовь к миру.

— Ну что же, Кехайов, пришел твой черед! — сказал он себе.

Прежде чем настроить народ на высокую обрезку, он три дня молчал, будто прощался с дорогим другом. Студенческие годы его прошли в сырых подвальных и чердачных квартирах. Ему полагалась от хозяйства рента за десять гектаров земли, уступленной хозяйству, но он не требовал этих денег. Не просил ни стипендии, ни места в общежитии. Боялся, что ему откажут: о нем ходили слухи, будто он сын спекулянта, хотел выслужиться перед революцией и потому сам себя ранил в руку, а потом истязал невинных людей в подвале совета. Мозг его, измученный невзгодами, с трудом справлялся с освоением конспектов. Наука оттолкнула бы его, если бы не грели душу воспоминания о сельской природе. Столичные бульвары казались ему долиной Бандерицы, лежащей среди холмов. Шум типографии или фабрики напоминал стук водяных мельниц. Они давно обветшали, но в памяти были живы медленный ход большого колеса и кипение воды в омуте под черпаками, мычание волов, стук телег и запахи древесных стружек и дегтя; стайки рыб, пронизанные жаркими лучами, гомон помольщиков, толпящихся вокруг какого-нибудь мастера сочинять побасенки у запасных жерновов с еще не остывшими следами долота. Ночами громады домов напоминали ему родные холмы, окутанные мраком. Стоило ему услышать по радио голос волынки или кавала, как в душе его оживали звуки девичьего голоса, который навевал воспоминания о днях ранней весны со стайками девушек в расшитых сукманах, красноватым дымом над влажными плетнями и запахом вероники. На току желтеет прошлогодняя солома… Пожилые женщины в завязанных под подбородком платках мотают пеструю пряжу на мотовила, колеса прялок со свистом описывают красные, синие и желтые круги.

Эти видения вскоре поблекли от скрипа садовых ножниц. Незаметно промчались три года, и однажды мартовской ночью Андон Кехайов сказал себе, что настал час прекратить истязание деревьев. Недели две тому назад он намекнул, что пора вернуться в естественное русло, но люди притворились глухими. Все эти три года его преследовал запах гнили, но он подслащал горечь предвкушением завтрашних успехов. Марин Костелов и Гачо Танасков так орудовали садовыми ножницами, что и земля, и деревья стонали, как тростник под прессом: сок течет густой струей, а через воронку центрифуги в отходную яму сыплется безжизненная труха. Костелов и Танасков предложили освоить еще доходные отрасли: пасеку и гусиную ферму. Весной среди ульев жгли мелиссу, вызывая искусственное роение, в ульях росли преждевременные республики, редеющие отряды рабочих пчел ценой непосильного труда собирали тонны меда. На третью весну пчелы вымерли; их сгребли в кучи и подожгли. В хрупком потрескивании горящих мертвых пчел слышалась безнадежная скорбь. Гусей же кормили зерном, вымоченным в винной кислоте. От этого у птиц непомерно увеличивалась печень, их продавали за хорошую цену. За неделю до отправки на убой птицы, выгнув шеи, с круглыми потемневшими глазами, выстраивались на берегу реки и покорно ждали смерти. Асаров, Перо и Марчев ловко сбывали в горных районах юга, по побережью Черного моря и в окрестных городках продукцию, полученную сверх плана государственных поставок. А Кехайову стал мерещиться покойный отец, которого он не вспоминал уже тридцать лет. Он внезапно ожил в сыне, и Андон с чувством отвращения поминутно ощущал его в своем взгляде, в голосе, в скорби и радости, — когда ел, спал, ложился и вставал.

Мартовской ночью он решил прекратить натиск на землю и тут же почувствовал, как испаряется сладковатый запах гнили и кошмар отцовского присутствия. «Надо тебя встряхнуть», — сказал он в ветреную мартовскую ночь селу, спавшему в молчаливых, слепых домах. «Я тебя разбужу, я тебя разбужу!» Он мерил скорыми шагами расстояние до хозяйственного двора. Грудь рассекала плотный поток ветра, в ней эхом отдавался призывный топот коней у герделских скирд, урчание трактора на меже раздоров, выстрел в ладонь, звон кирок и лемехов в долине. «Колесо повернется, повернется». Он отыскал среди построек ремонтную мастерскую и поднял руки, словно молился; потрогал темноту над плечами, но пальцы остались пусты. Клепала инженера Николы Керанова уже не было на прежнем месте. Кехайов побежал по темному полночному селу к церкви. Перепрыгнул через ограду и упал в церковный двор. Осиротевшая после смерти старого священника церковь так и не нашла себе другого духовного слуги. Андон прокрался, в притвор и по витой лестнице, на которую ни разу в жизни не ступил с времен детства, когда он ловил здесь голубей, стал подниматься на колокольню. Под ногами рассыпались прогнившие доски, он продвигался в полной темноте с риском оступиться и грохнуться вниз. В густом мраке лестницы очерчивались прорези колокольни цвета горелой листвы. Он очутился на площадке, стоял, подставив лицо ветру, сжимая и разжимая ладони в такт бешеным ударам беспокойного сердца. Веревки не было, он уперся локтями в каменную кладку и поднимался до тех пор, пока не коснулся волосами края колокола. Сунул голову в стальной зев и стал поворачивать ее, как пест в ступке. Хотел найти язык колокола, но его не было, Андон догадался, что его, должно быть, оторвали после дня первой борозды. Спустившись по витой лестнице во двор, он вытащил из ограды железный прут и в приливе восторга вернулся на площадку. Поднял железный рычаг и сильно, с редкими интервалами, тревожно и торжественно, как на свадьбу или рождение, забил в колокол. Через десять минут во двор церкви начал сходиться народ. Первыми подошли те, кто жил поближе. В пальто, наброшенных на исподнее белье, люди размахивали зажженными фонарями и сонными голосами кричали:

— Пожар!

— Ничего не видно!

— Ребенок у кого родился, что ли?

— Неизвестно.

Потом прибежали те, кто жил в центре села. За ними — жители околиц.

— Что случилось?

— Что случилось?

Колокол затих, и люди увидели во дворе церкви Андона Кехайова. Люди были разочарованы — любопытство их было обмануто. Они сказали себе, что Кехайову опять дурь в голову ударила. Им было совестно, что они топчут эту старую траву, которой не касалась нога человека, что явились в это место, давно обманувшее их надежды. Андон попытался перекричать гвалт: «Хватит, давайте прекратим насилие над природой, заложим новый сад!» Сельчане внезапно утихли, он почувствовал в их молчании враждебность. Людям вспомнились мертвые пчелы, стенания деревьев, задумчивые гуси у реки. Кехайов, обессилев, вышел на улицу и сел на скамейку у ограды. Народ разошелся по домам. В темной тишине перед Андоном возникли силуэты Марина Костелова, Гачо Танаскова, Асарова, Перо, Марчева и лжеинженера Брукса.

— Слыхали? — спросил Андон.

— Не глухие.

— Ну?

Все шестеро молчали. «Я дурак. Надо быть ненормальным, чтобы со мной согласиться. Костелов и Гачо опять примутся браковать скот, Асаров, Перо и Марчев вернутся к своим кастрюлькам, козам и молоткам. Они мне поддержка в разрушении, но не в созидании». Антона схватило омерзение при мысли, что он был товарищем этим людям почти три года. Он вспомнил, как его дед однажды ночью в первую мировую умирал от жажды, как увидел воду в человечьем следу, как жадно хлебнул два-три раза и понял, что пьет кровь, как его вырвало и он долгое время не мог ни есть, ни пить. По очереди оглядев всех шестерых, испытывая невыразимое отвращение, он закричал:

— Убирайтесь!

Чем дальше они отходили, тем легче становилось на душе. А когда их шаги заглушил ветер, его охватила смелость, как путника в густом лесу, увидевшего просеку, ведущую в открытое поле. «Я что-то открыл, — сказал он себе. — Но что же, что?» Да, как он не понял раньше? Зачем надо было устраивать этот базар с колокольным звоном? Есть кому расплачиваться: Асаров, Перо, Марчев, Марин Костелов, Гачо Танасков и инженер Брукс. «Заплатят, заплатят, заплатят. Я нашел вариант спасения. Нашел, нашел», — лихорадочно думал он, поспешно поднимаясь на деревянную вышку, торчавшую среди поля. Наверху он по шею зарылся в теплое сено, утренний сумрак умирал в низинах, оголяя хребты цвета разрезанного спелого арбуза. В вырисовывающихся из мглы кустах на вершинах холмов уже звучали птичьи голоса. Он лежал под весенним небом с мокрым лицом, зарывшись по шею в теплое сено, и искал свою вину: если бы он не занял место Николы Керанова, был ли бы он виноват? Грех его был бы ничтожным — грех человека, оставшегося в стороне. Искупил ли бы он этот мелкий грех? А ведь жалкий проступок, оставленный без искупления, — куда большая подлость, чем серьезный, но искупленный грех? «Если бы я переборщил с мягкими постелями, Керанов поубавил бы пуху. Но ведь не я был автором проекта облегчения». Андон не решился подправить проект: это вызвало бы недовольство. Другой смог бы справиться с недовольством, не допуская разочарования. Но Андону, за которым не было ни одного успеха на общественном поприще, это было не под силу, он вызвал бы недоверие к своим благим намерениям. Люди бы и пальцем не пошевелили ради своего избавления. Оставался единственный выход: перегрузить сад. «Я обманулся, решив, что на третий год мы сможем прекратить истощение деревьев. Кто это сделает? Асаров, Перо, Марчев, Марин Костелов, Гачо Танасков и инженер Брукс? От людей, которые десятикратно обманывали народ, нельзя ждать справедливости: они собьют нас с пути истинного, доведут до погибели. Но когда мы вернемся в естественное русло? Волну руками не остановишь, она вернется назад только тогда, когда достигнет берега. Это произойдет годы спустя, на пороге смерти».

Андон слез с вышки. В занявшемся весеннем утре вернулся в село и с тех пор начал жить в ожидании расплаты. Он ни на секунду не терял над собой контроля, не впадал в безоглядную ярость, не посылал поздней осенью людей за особой домашней колбасой, а ранней весной за свежей брынзой и зеленым луком, не запрещал Куцому Треплу и Сивому Йорги разъезжать по округе на шахтерском автобусе, не обижал ни Ивайло, ни старичка Оклова, ни Таралинго. Его люди делали, что хотели; Андон мог укоротить им узду, только выгнав из правления, но выгонять их было еще рано. Он их терпел: они были такими безликими, что все камни летели в его огород, по югу ползла молва, будто он лютует, он же, наоборот, старался облегчить людям жизнь: посылал на окраину села «газик», чтобы отвез Куцое Трепло на очередной матч, а Йорги — в Елхово, почтить память покойной супруги; на Николин день посылал Ивайло соленую паламиду; просил старух приглядывать за старичком Окловым — дед по ночам в глубоком сне задыхался, он мог и умереть, если его не разбудить. На другое утро, после того как Танасков и Костелов отобрали у глухонемого ружье и коня, жеребец под новым седлом и с привязанным к нему карабином заржал перед советом. «Приходи скорее, мой час!» — умолял Андон в надежде, что день спасения от него не уйдет.

После кадровых перемен в окружном комитете в начале года он начал опасаться, что Милка Куличева не станет безучастно ждать гибели сада, что она начнет настаивать, чтобы немедленно, нынешним же бабьим летом, приняли меры по его спасению. Он не обманулся в своих ожиданиях и был уверен, что спасение невозможно, как невозможно остановить дорожный каток, покатившийся под уклон, и потому целый год всячески мешал приезду Милки в Яницу. Он считал, что преждевременное вмешательство повредит Милке, ему самому и саду. «Сельчане еще не готовы, их вразумит только боль, гибель деревьев, встреча лицом к лицу с виновниками — Асаровым, Перо, Марчевым, Костеловым, Танасковым и инженером Бруксом», — думал он.

Вот почему он уже целый час изображал закоренелого карьериста и старался вынудить Милку вернуться в город.

«Притворяюсь я или в самом деле за какой-нибудь час стал карьеристом?» — спрашивал себя Андон Кехайов, глядя, как Милка в сумраке склоняется над столом. Во мраке поблескивала цепочка его карманных часов. Милка вытянула руки на скатерти и спрятала лицо в ладони. «Удалось, она уедет», — сказал себе Андон и подождал секунду-две, — не появится ли радость, — но не испытал ни бодрости, ни веселья. Он понял, что женщину охватила усталость, ему стало жаль ее, он подумал, что напрасно пристает к ней с отъездом. Он хотел уберечь ее, боялся, что она пострадает. «Ну и глупость, — сказал он себе, в минуту поняв, что для человека гибельно не поражение, а упущенная минута сопротивления. — Не буду ждать гибели на пороге. Этой же ночью. Одни не решался. С Милкой смогу. Могу попробовать. Думаю, что жертв будет достаточно». Он увидел, как Милка, тряхнув головой, встала, не отводя глаз от часовой цепочки.

Ее глаза свыклись с темнотой, и она почувствовала, что он смотрит на нее с нескрываемой готовностью последовать за ней на край света. «Мамочка, а сам все время притворялся злым. Он решил принести себя в жертву». Милка увидела его совсем рядом, скуластое лицо дышало отвагой, она почувствовала, как его пальцы зарылись в ее волосы.

— Я… допустил подлость… — задыхаясь, шептал он. — Я был вынужден, но я за это заплачу. Андон Кехайов никогда не жил в долг.

Она слышала биение его сердца, оно стучало совсем рядом, и вдруг почувствовала, что усталость ее как рукой сняло, что она никогда его не ненавидела. Он не должен клеветать на себя, один человек не может быть виновен во всем.

Они вышли из кабинета и сквозь раннюю ноябрьскую тьму, под шепот пожелтевших листьев направились к его дому. Открыли все комнаты, зажгли все лампы и до самой встречи с сельчанами в Кооперативном доме предавались ласкам и с упоением исповедовались друг перед другом. Почему они так долго были в разлуке? Дни пролетают в работе так быстро и так незаметно, что мы порой не успеваем опомниться. Порой мы не знаем своих грехов и достоинств, путаем невинность и мерзость; недовольство и вражду; тоску и отчаяние; подхалимство и преданность; нежность и слабость; великодушие и предательство. Она по ошибке думала, что он слаб, поскольку ни разу в жизни не добился успеха. А как знать, — может, его сила таится именно в готовности принять неудачу. Он — максималист, а к таким людям судьба всегда беспощадна. Но он плевал на то, выиграет ли он лично или проиграет.

Над домом шумела ноябрьская ночь, лампы бросали на стены трепещущие отблески, разнося их шепот по комнатам.

Сельчане, сидевшие в глубине зала, первыми увидели, как в дверях появились Милка, Керанов и Андон Кехайов. Свет лампы преграждал дорогу мраку и ветру. Сотни шапок, картузов, платков повернулись к дверям. Вошедшие медленно переступили через порог и уверенно зашагали по проходу, словно спаянные одной цепью, как вереница журавлей. Время от времени ветер тонко, как комар, позванивал в окнах. Этот ночной ветер, на юге называемый «мизерником» — то есть негодяем, поднимался около семи часов вечера и к рассвету, опорожнив свои меха, затихал в задумчивых ноябрьских туманах. Неясный людской говор заглушал завыванье «мизерника», народ не сводит глаз с женщины и двух мужчин. В глазах людей можно было прочесть чувство вины и раздражение. Может быть, их смущало присутствие Андона Кехайова?

Мужики, пожалуй, сказали бы словечко, по бабы мешали им сосредоточиться — то и дело намекали, что Милка и Кехайов, видно, поженятся. До прихода сюда они видели, как Андон и Милка ранними ноябрьскими сумерками вошли в дом Йорданы, как споткнулись на пороге, хотя порог не высокий. Бабы решили, что эта пара ослепла от любви. Через час Андон и Милка вышли из дома, легко перешагнув через порог, сбежали с крыльца. «Правы бабы», — думали мужики, глядя, как Милка и Андон поднимаются на сцену почти в одном ритме, с небольшой разницей, которая через малое время наверняка сотрется. Мужики сказали себе, что на белом свете загадок хоть отбавляй, как знать, Может, и сад будет жить.

Милка села между Керановым и Кехайовым. С ласками Андона к ней вернулась решимость спасти сад. Разговоры понемногу затихали в зале, сельчане понимали, что пришло время считать цыплят. Смотрели на освещенное лицо Милки, в котором не было укора. «Они услышат мое слово», — подумала она и начала перебирать в памяти истекшие годы. Ей хотелось слиться с муками сельчан и тем самым получить право судить их по справедливости. Ей не хотелось бы, чтоб они клялись в верности и ждали чуда, как делает человек, потерявший веру в себя. «Я хочу, чтобы они поняли меня, чтобы увидели полезность моей мысли». Под Керановым скрипнул стул. Грузный, рано поседевший, он не торопясь, расправив плечи, зашагал к трибуне под ярким светом. Она, глядя ему в спину, старалась угадать, бодр ли он или казалось уныл; ей, что он стал прежним Керановым, в то время как он расправил плечи усилием воли. Керанов считал, что еще рано подводить черту. По дороге на собрание он догнал на площади пару — Милку и Кехайова; они шли под руку. Он почувствовал тяжесть в ногах, но стоило ему пройти рядом с ними несколько метров, как шаг его стал легким, скользящим, будто он ступал по болоту. Он оперся локтем о трибуну и наставническим голосом попросил тишины.

— Сегодня вечером — сказал он, — сегодня вечером, пока не стихнет «мизерник», мы должны решить судьбу Яницы.

Он сел на старый стул возле трибуны. Львиная грива упала на лоб и закрыла его. Милка, еще не стряхнув с себя мыслей о прошлом, сделала несколько шагов к пустой трибуне. Потом со страшной быстротой заставила себя вернуться в настоящее, словно пролетела не тридцать, а двести лет, отдаляющих времена древних плугов от эпохи закаленной стали.

Она чувствовала себя дочерью этих людей. Они сделали ошибку, истощили сад, — тут она на минуту умолкла, понимая, что уличать других в грехах легко, нашла опору в укоризне себе самой и с новой отвагой продолжала: только мертвые не ошибаются, она не осуждает сельчан, может быть, то, что они сделали, было неизбежно, хотя они могли бы обойтись и без насилия на природой. Плодородие долговечнее, если не истощать землю и деревья. Человек, обремененный сверх сил, тоже рано ложится в землю, унося с собой нерожденные плоды… Ее слова падали в тишину, и Милка, стараясь угадать, какие семена она сеет — животворные или ядовитые, еще больше смягчила голос: зло есть зло, сделанного не вернешь, но еще можно получить право доблестно пройти под радугой, можно уже сейчас облегчить сад, пока не кончилось бабье лето, пока не заснули соки. При низкой обрезке деревья уцелеют. Они будут давать урожаи еще несколько лет, правда, небольшие, а там начнут плодоносить новые саженцы. Разве можно обрекать природу на гибель, а самим просить милостыню? Давайте сами выплатим свой долг! Ее голос одиноко кружил по залу.

Она вернулась на место, чувствуя себя задетой. Никола Керанов встал — чем безнадежнее представлялся ему исход собрания, тем упрямее расправлял он плечи. Из толпы поднялся Сивый Йорги. Керанов махнул ему рукой, хотя считал, что появление этого сельчанина на сцене бесполезно. А Йорги, пригнув короткую шею, пробирался сквозь толпу, и вслед ему, как пыль за козьим стадом, неслись насмешливые хлопки. Керанов сел на стул — передохнуть под шумок. Сивый Йорги невозмутимо пробирался к сцене, его не смущали ни красивые абажуры, ни деревянные панели на стенах, ни лепной потолок. В глазах его мерцала та ночь, когда Маджурин и Трепло возили его по югу в коляске мотоцикла. Он в жизни не бывал дальше района Млечный путь. Когда они въехали в большой город Нова-Загору с высокими домами в два и три этажа, в которых светились все окна, он изумился. Проехали Нова-Загору, а еще через час он чуть язык не проглотил: они въехали в дивный город под названием Сливен, как бы повисший в небе. Остановились перед домом, похожим на иглу, вошли внутрь, там встали в машину, которая повезла их сквозь стены, и попали в длинный коридор. Коридор привел их в комнату, обшитую коричневым деревом, с водопроводными кранами, кроватями под яркими одеялами, с лампами, шкафами и двумя дверьми. Он провел в этой комнате воскресенье, ел, пил, спал и кротко стоял под лейкой, из которой безостановочно текла теплая вода. Потом Йорги вернулся в Ерусалимско. Когда он увидел сельчан и уполномоченного перед корчмой, услышал приветственную ругань двух-трех соседей, он на радостях раскинул руки, — до того ему стало приятно, за все время в Сливене его никто ни разу не обругал, так что он даже потерял равновесие.

— Держава, помоги слезть, — сказал он уполномоченному и заказал четверть вина.

Домой он вернулся на четвереньках, и когда узрел свой дом под заплесневевшей турецкой черепицей, нищета его так поразила Йорги, что он протрезвел и пошел обратно в корчму. Неудержимо закипела кровь, которую веками подавляла жизнь в пещерах и под турецкой черепицей. Зимним днем он мертвецки пьяный свалился в Бандерицу, провалялся на льду двое суток, пока его не нашли и не отвезли в новозагорскую больницу. Железное здоровье одолело смерть. Он вернулся в село и тут же купил трехэтажный дом бывшего кмета. С тех пор прошло десять лет, ерусалимцев разбросало по всей Болгарии и даже за ее пределы. Село, основанное двумя жителями (прародителями Йорги), размножилось до двух тысяч человек. А потом в в нем остался только один житель: Сивый Йорги. Сотня семей переехала в Яницу, кое-кто переселился в окрестные города. Душ пятьдесят добралось до столицы, а еще два десятка разбросало по свету: кто рубит лес в Коми, кто строит водохранилища в Сирии. Кустарник и трава одолели брошенные домишки. Уцелело несколько домов покрепче, которыми и распоряжался Йорги — рядовой гражданин, сторож имущества и представитель народной власти в одном лице на территории в тысячу гектаров. В будние дни, натянув зеленые штаны, соломенную шляпу и дамское пальто, он обходил свои владения, присматривал за могилами на кладбище и рылся в книгах записей актов. Пройдя курс обучения у старичка Оклова, он научился писать и вел корреспонденцию с ерусалимцами, разбросанными по стране и белому свету. Они были обязаны сообщать ему, кто у них умер и кто родился. Каждую субботу, приодевшись для поездки в Елхово к покойной супруге, облаченной в свадебный наряд, он бил в колокол: один раз по умершему старику, два раза — по молодому человеку, три раза — по младенцу. Рождение человека знаменовалось четырьмя торжественными ударами колокола. Мало стариков умирало в чужих местах, большинство спало в родной земле. А молодые люди и дети умирали редко. Чаще всего колокол торжественно возвещал окрестностям о появлении на свет нового человека. Всю неделю Йорги мурлыкал под нос песенки. Он берег слезы на воскресенье, проливал их в Елхово перед покойной супругой, одетой в свадебный сукман…

Его сапоги застучали по ступенькам сцены, как палочки по барабану. Он шагал под беззаботный смех сельчан, которые старались отогнать тревожные мысли о саде. В костюме Йорги смешалось не меньше двух столетий: он носил на сапогах шпоры (в молодые годы ему довелось увидеть, как кавалерийский эскадрон со звоном и топотом мчался на границу); на нем были аджамка, крашенная ореховой скорлупой, сшитая его прадедом в честь воеводы Георгия Дражева, атласная жилетка, какую в свое время носил единственный на юге студент Гаврил, шляпа — нечто среднее между котелком и соломенным брилем (такие в свое время появились на юге вместе с машинистами молотилок), галифе из материала в елочку (такие брюки были наброшены на посиневшие ноги одного подпольщика, убитого перед наместнической канцелярией). Он подошел к трибуне, не переставая мурлыкать. То был редкий тик, скорее признак здоровья, чем болезни. Когда-то им страдала одна попадья по прозвищу Концертка, так что Йорги приобрел этот тик вторым на юге. Стоило человеку подойти к Йорги, как он попадал на волну, насыщенную эхом свадеб. Йорги облокотился о трибуну и повернулся к людям. Устремил на них молодые глаза, окруженные сетью старческих морщинок, и выкрикнул, как сельский глашатай:

— Сельское гражданство, наши сельчане и вы, сельчанки, предстоит большой пшик.

В зале вспыхнул смех и покрыл голос Йорги. Тот заозирался, как ворона, севшая на кол.

— Ежели дерево утопится в Бандерице… — снова крикнул он.

— Ты брось про деревья, — послышались голоса из зала, — ты же к Маринке собрался!

— Да, мою покойную жену звали Маринка, — ответил Йорги. — Она знает, что завтра, в воскресенье, мы увидимся. Ждет меня. А деревья станут нас ждать?

— Дерево выплывет! Раз уж ты не утоп, так оно и подавно…

— Все едино, — сказал Йорги, хмуро глядя на шутников. — Свезли меня в Нова-Загору, размешали в пузырьке порошок и через иголку ввели в мой организм. Я и выздоровел.

— Уж не собираешься ли ты пенициллином сад лечить? Нашелся указчик! Лучше объясни населению, почему вместо мужского пальто купил бабское?

Глубокие морщины на лице Йорги налились стыдом. Разве он виноват? Он не знал, как и что положено в городе. Вошел в магазин, а там жулик-продавец подсунул ему женское пальто.

Теперь-то его не обманешь! Но второе пальто он покупать не станет. Заново пережив свой позор, Йорги довольно слушал смех сельчан. Так вот, окорнаем деревья — все равно, что им под кожу лекарство впрыснем.

— Не то получится большой пшик.

Он направился к своему месту под хихиканье толпы, и хотя наступал час, в который Йорги мучила тоска, он смеялся, уверенный, что вразумил население. Он не мог допустить, чтобы их земля пришла в запустенье. Он — пуповина, и если она порвется, Ерусалимско будет предано забвению. Не видать ему больше Маринки, которая по воскресеньям ждет его в Елхово. Насмешки сельчан стихли, в зале воцарилось удивление: как же это — Сивый Йорги, самый глупый человек в округе со своим куцым умом, оказался мудрее многих мудрых людей, погрязших в корысти. Керанов заерзал на стуле, налил стакан воды, поставил его на трибуну и спросил:

— Есть еще охотники?

«Черти бы его взяли, этого Керанова, ученый человек, а обронил слово с двойным дном», — сказал себе Трепло. Вот захромает он сейчас с костылем к сцене, а население обзовет его бабником. «Все равно пойду», — решил он. Его ораторское искусство прогремело по всему югу. Если его не прогнать, будет говорить трое суток. Трепло захромал к трибуне под отрывистый стук костыля. Взобрался на сцену, вынул из кармана пиджака с длинными острыми лацканами чистый носовой платок. Такой пиджак он видел на одном ветеринарном фельдшере, ученом человеке, который до войны воевал по югу с ящуром. Трепло отер платком лицо и шаркнул ладонью по стакану, испачкав его землей.

— Вытер, — сказал он, отпил воды и поднял брови ко лбу, над которым торчали редкие кучки волос, как потравленная скотиной трава. — Я — Лукан, вы меня до последней косточки знаете. Умоляю того жителя, которому жить привольно, не перебивать меня зловредным смехом. Иначе я такое словечко загну, что у него в организме одна соль останется.

— Давай, Трепло! — перебил его один смельчак, — тебя и царь не переговорит!

— Мил-брат, накостыляю я тебе по шее за эти слова, — оборвал его Трепло. — Гляди, докажу, что ты Гитлер, только морду свою перекроил. Я всякую похлебку хлебал и потею, потому что здоров. Кем я только не был: мастером, богачом, арестантом, кооператором. Признаюсь, порой в меня вселяется нечистая сила. Кое-кто думает, что Лукан — пустое место! Старый режим нас не признавал, будто нас, мелкой сошки, и на свете негу! Может, нас и теперь кто считает мелкой сошкой, только это еще неизвестно.

— Чего ты от нас хочешь, Лукан? — спросил его другой смельчак.

— Давайте освободим дерево, — ответил Трепло. — На нем лежит бремя — миллионы тонн. Не снимем с него бремя — оно погибнет. Разве ж мы убийцы.

Он сунул одну руку в карман, а другой оперся на костыль. Люди поняли, что он не вернется на место, пока не увидит в них готовности взяться за садовые ножницы. Зал онемел, словно Трепло проглотил все голоса. Немую тишину нарушало только подвыванье ветра. Потом все услышали, как всхлипывает Куцое Трепло, склоняясь на костыль. Сельчане жалостливо смотрели на его слезы, они ждали, что он вот-вот заплачет в голос. Керанов дал Треплу воды и повел его на место.

«Глупости», — думал Андон Кехайов все то время, пока Сизый Йорги и Куцое Трепло заставляли зал то хохотать, то печалиться. Взгляд его, с любовью скользивший по сотням мужских и женских лиц, обжигал ненавистью Асарова, Перо, Марчева, Марина Костелова, Гачо Танаскова и инженера Брукса, бывшего Бочо Трещотку. Пока Никола Керанов усаживал Трепло на место и возвращался на сцену, Андон всматривался в глаза Асарова, Перо и Марчева. «Еще пять-шесть часов, и я с вас сниму мерку на деревянные бушлаты. Утром вы у меня попляшете», — думал Кехайов, уже воочию видя, как они молят его о пощаде в мглистом свете ноябрьского утра. Он знает: эти проходимцы никогда не были на стороне антифашистов, а ныне они грабят хозяйство, — у него есть документы, которые разоблачают их махинации. Андон надеялся, что эти мысли наполнят его светлой яростью. Но в груди было спокойно. «Что со мной? Я перегорел? Исчерпал свой гнев? Нет, не верю. Видно, я так зол, что никакие воображаемые картины мести, как бы кошмарны они ни были, не могут меня удовлетворить». Асаров, Перо и Марчев из-за плеч односельчан упорно смотрели на упрямое лицо Андона. Все трое немало поживились за эти годы. Отгрохали новые дома, купили машины и квартиры для сыновей и дочерей. Но остальные прибыли, которые можно было бы обратить в леса, сыроварни, маслобойни или фабрики, оставались шуршащей бумагой. Их охватывало остервенение людей, которые бредут по колени в воде, а напиться не могут. Им все казалось, что злой, беспощадный враг не дает им пустить ростки. «Погодите, он вам покажет», — думали они про себя, вглядываясь в лицо Кехайова. Андон поискал глазами Марина Костелова, Гачо Танаскова и инженера Брукса, но увидел, что Милка встает, и перевел глаза на сцену.

Она не вышла на трибуну, как ожидали сидевшие в зале, а просто встала, опустив голову и упершись ладонями в стол. Сельчане молчали, теряясь в догадках: чего она хочет? Никола Керанов, что сидел на старом стуле, повесив голову, уставился на Милку: «Теперь ей несдобровать. Она заставляет их страдать». А Милка по-прежнему молчала, охваченная доброй печалью, и сквозь усталость земли слышала глухой стук отцовского пулемета. «Не хочу, не хочу», — думала она, и сельчане догадывались, что она призывает их не отказываться от золотых семян, оставленных предками. Не будем предавать забвению мертвых, которые живут в плодородии нив, растений, всего живого, в пулеметной дроби, в звуках волынок и кавалов; в рождественских зеркальцах и колокольцах ряженых. Если думать, что мир начинается с нас, то мы — младенцы, которым нужны няньки. «Хватит, чувства бушуют напрасно, только изранят души людей», — подумал Никола Керанов и тут же свободно вздохнул, увидев, что к столу танцующим шагом приближается глухонемой Таралинго. Милка села, и в глазах сельчан вспыхнуло любопытство. «То, что немой вышел на трибуну, пожалуй, бессмысленно. Зато народ передохнет. Сейчас он нам покажет, как бежал летом», — сказал себе Никола Керанов и начал жестами поощрять глухонемого.

Таралинго ударился в бега в августе, его побег длился один день и одну ночь и привел его на край земли. После пропажи жеребца и ружья он провел бессонную ночь на чердаке общинного совета. Утром он почувствовал беспокойство, выскочил на улицу и увидел жеребца в новой сбруе с карабином у седла. Отвел коня на конюшню, бросил ему сена, запер на два замка и подался куда глаза глядят.

Первую четверть путешествия Таралинго изобразил, обежав крупной рысью десять рядов стульев. Росистой зарей он пересек урочища районов Млечный путь и Искидяр, вышел к Тундже, перешел ее вброд и начал карабкаться по каменистым откосам поречья. День вызревал подле теней скал и кустов. Немой шел, не зная, что дед его, курьер Кондолова, и отец его, связной Грудова, пересекали те же просторы в разные времена, но в их душах пылал один и тот же огонь. Пролетали верхом в серых ямурлуках, напрямик через камни, тени которых были еле заметны в темноте, пропаханной гневным топотом копыт да яростными искрами из-под подков.

Горячим полднем он добрался до Гечлерского шоссе, пересек асфальтовую полосу, забрел в поле отдохнуть и растянулся на спине, овеваемый горьковатым запахом конопли. Через полчаса, ободренный, он перешел Гечлерское шоссе. Здесь, в зале, Таралинго изящными движениями рыбы описал две дуги вокруг трех стариков, сидевших на полу. Сельчане с отрадой следили за его красивыми жестами, перед их глазами всплывали Гечлерское шоссе; знойный августовский день, тени вокруг стволов, отвесные лучи солнца на голой стерне, на кукурузных полях, холодных и синих, как омуты; на подсолнухах, пылающих как церковные лампады. Просторы отзывались у него под ногами забытой болью уже множества заросших колей, по которым некогда тащились вереницы телег, запряженных волами, буйволами, лошадьми.

По белому раскаленному щебню Дервентского шоссе, под сводами дубовой рощицы он вышел к мягким округлым холмам района Дервент. Прежде чем перейти к последней четверти своего бегства, Таралинго оперся о стену. Через секунду-другую он ринулся к сцене, ряды стульев с людьми убегали назад, как убегала из-под ног земля района Дервент в длинных полосах августовского света и тени. Поднялся ветерок, расшевелил запахи, ему вспомнилась мать, которая в пору полнолуния водила его в гости к бабке Желязе. Таралинго перешел левые притоки речек Поповской и Араплийской — два малых потока с руслами, озаренными солнцем. Вода ослепительно сверкала среди зеленых верб. Таралинго пересек пылающие потоки и поднялся на хребет, за которым начинались отроги Странджи. Там лег отдохнуть под косыми лучами уже низкого солнца и дремал, пока воздух не пропитался влагой. Он нырнул в ущелье между хребтами Странджи и, испугавшись, что не дойдет до луны, почувствовав невероятный прилив сил, побежал к желтому полукругу, висевшему в зените неба. Бежал через просеки, огороженные темнотой гор, переплыл еще две реки — Факийскую и Велеку, — вышел к реке Резовской. По воде было заметно, что скоро наступит утро. Он пошел по течению, которое вело его прямо к зареву.

Таралинго подошел к сцене, но не стал подниматься на нее и, повернувшись к залу, издал страшный, оглушительный рев. На току зарева взошла заря, и он увидел, что из воды, надсадно дышавшей, как кузнечные мехи, вылезла луна, отряхнулась, как мокрая птица, описала круг и, пыша жаром, словно рождественский каравай, канула в волны. Немой никогда раньше не видел моря. Тьма сгустилась. Глаз зари укоризненно уставился на воду. Тогда-то глухонемой заревел, как тысячи лет назад плакала луна. Когда орел унес Девушку, ведьма Смарайда разгневалась, испекла каравай и начала ногой катать его по навозной яме, смешивая с мусором. Она хотела поссорить человека с хлебом. Тогда луна низко опустилась над районом Млечный путь и взревела. Ее плач напоминал рев теленка-двухлетка — тому, кто его слышал, — но Смарайда испугалась, отдернула ногу от каравая, и луна вернулась на небо. Теперь она ревела голосом глухонемого Таралинго, осуждая осквернение хлеба.

Никола Керанов спустился со сцены и подошел к глухонемому. Он собирался покрутить головой, помахать рукой, топнуть ногой о пол. Так он всегда разговаривал с Таралинго. Глаза немого воспринимали жесты рук и движение головы, кожа — содрогание земли, говорившее о насилии. Никола сдвинул ноги и заговорил, медленно двигая губами, что все слышали его плач, что все очень довольны. Глухонемой умолк и, взволнованный переменой, происшедшей в нем в эту минуту, удалился с выражением достоинства.

«Глупость, конечно, но пусть лучше они ее выгребут, как грязь лопатой. На дне найдут мой вариант спасения», — думал Кехайов. Глаза его жгло, в них кувыркались лица Асарова, Перо, Марчева, Марина Костелова, Гачо Танаскова и инженера Брукса, бывшего Бочо Трещотки. Он не выпускал их из вида, и страх, что они могут исчезнуть или умереть в эту минуту, соленым потом бороздил его лоб. «Всего через несколько часов вы явитесь, и я сниму с вас мерку на деревянные бушлаты. Вы мне нужны не мертвые, а живые. Мертвого нельзя обвинить, мертвых жертв не бывает». Он невольно засмотрелся на спину глухонемого, который, возвращаясь на место, на минуту закрыл лица Марина Костелова, Гачо Танаскова и инженера Брукса. Таралинго уходил легким шагом, таким, как тогда, когда он на рассвете бежал домой, в Яницу, сообщить, что за горбом Странджи нет ничего, кроме воды. Глухонемой растворился в электрическом свете зала, и в поле зрения Кехайова вплыли Марин Костелов, Гачо Танасков и инженер Брукс. Насладившись отмщением, Костелов сидел тихо, сохраняя на лице выражение глухого человека. Белая полоска зубов наводила на мысль о плотоядности. В морщинах гачова лица цвета засохшей старой раны таилось безразличие. Тонкий нос инженера Брукса печально сверлил электрический свет, в его глазах гасли черные вспышки клеветы. Он воздвиг дом в три этажа с глубоким подвалом и забыл снабдить подвал сточной трубой. Весной и осенью подвал наполнялся водой, он откачивал ее насосом, пока не догадался выкопать в подвале колодец. Инженер Брукс наконец-то обнаружил воду и стал единственным гражданином юга, у которого был водоем в собственном доме. Возле колодца проклюнулся побег акации, получая свет из окошка, он начал быстро расти. Инженер Брукс, бывший Бочо Трещотка, прорубил дыру в полу. Дерево стало тянуться вверх, к крыше. Так инженер Брукс стал единственным жителем юга, у которого в доме росло дерево.

Все трое сейчас умильно поглядывали на острые скулы Андона, их пугал гнев, затаившийся в упрямых складках носа. «Они на меня смотрят как на спасителя, не знают, что будут жертвами», — рассуждал Кехайов, обеспокоенный тем, что в нем нет той лютой ненависти, какой требовал вариант спасения. Он начал перебирать в памяти их жульничества. «Распалю свой гнев», — подумал он, но тут встала Милка, и он тотчас забыл о Костелове, Танаскове и Бруксе.

Милка шагнула к трибуне. В освещенный зал просачивалась тревога луны, коварный вой ветра умирал за окнами. Никола Керанов в упор увидел ее широкое лицо, черные глаза, потерявшие блеск. Она не должна больше говорить! «Тихо, будь осторожна, девочка, вспомни, какие чувства питает человек к матери, к своей родине». Милка почувствовала его молчаливое сопротивление, но она была уверена в том, что он еще встанет на ноги, и взяла себя в руки: человек, где бы он ни находился, не имеет права оставлять после себя пустошь. Если, идя по земле, он сеет смерть, то унесет с собой жестокость и в грядущие дни. «Хватит, она убивает их морально!» Керанов почувствовал, что обязан подтвердить ее слова делом, но подавил искушение. «Пришла ли пора, пришла или нет? Почему она спешит?» Он увидел, что над толпой поднимается широкий картуз Маджурина, услышал плеск шести форелей в верхнем течении Бандерицы: «Прячьтесь, рыбы, прячьтесь!»

Ухватившись за слова Милки, Маджурин плавно понес свой картуз к сцене. Жена его, сунув руки под передник, засеменила следом с готовой речью на кончике языка: если потребуется, она придет мужу на выручку.

Он разговелся в обед, услышав шум машин. Маджурка решила, что он опять начнет бушевать, и приготовила отвар дурмана, как в войну. Она напоит его, он уснет и проспит свое буйство. Она вспомнила, что тогда он так и не поджег винный погреб «Аспермара» — занялся революцией. Сегодня она вышла на улицу под мирное полуденное солнце. Ни Милки, ни мужа нигде не было. Рев моторов умолк, но воздух, растревоженный выхлопными трубами, еще дрожал над садами. Маджурка уставилась на дрожащий воздух, сложив руки на груди, промолвила:

— Боже, наставь его на ум!

Сельчане пророчили, что в один прекрасный день Маджурка потеряет терпение и отравит мужа дурмановым отваром. Старичок Оклов в минуты просветления твердил, что терпение ее не иссякнет — любовь смягчила сердце, в нем не осталось места для низости. Вернувшись в дом, она приготовила отвар, но муж домой не вернулся. Шум моторов увел его на Венец. Он постоял минут десять перед тракторами среди мощного грохота железа и направился к верхнему течению Бандерицы. Долго бродил он по полям, окутанным теплой влагой бабьего лета, домой вернулся только в сумерки.

Теперь он поднимался на сцену. Маджурка, глядя ему в ноги, крикнула, словно кроме их двоих в зале никого не было:

— Христо, ступеньки низкие, шагай через одну! А то подумают, будто ты постарел. Кто тебя тогда слушаться будет!

Она увидела, что он владеет собой, что поднимается по ступенькам легко, и довольная вернулась в ряды сельчан. А они уставились на сумрак, заливающий его лицо под картузом. Милость бабки Карталки, голубые испарения трав отражались в его глазах добрым воспоминанием. Улыбка же, стоившая весеннего дождя, пряталась в глубине глаз. Пятьдесят шесть лет бременем лежали в глубокой морщине на лбу, требуя покоя. Маджурин гнал его от себя, считал его позором, а улыбку приберегал — она будет последней, и если он ее истратит попусту, жалкими будут последние его шаги по этой земле. Он не хотел дремать со стариками на бревне. Он будет держаться на ногах, пока не упадет в борозду и грохот машин не прошьет последнее его сражение, пока не остынет в глазницах последняя горючая слеза.

Он снял пестрый картуз, вытащил мятую записную книжку и, вглядываясь в кривые строчки, широко открыл глаза, будто боялся заплакать.

— Маджур! — крикнул Ивайло Радулов, — стой, я тебе помогу!

Пол под его ногами не издавал ни звука, не гнулся, хотя тяжесть земли переливалась в крупном теле Ивайло. Глубокий картуз почти закрывал его глаза. Оскорбление, загнездившееся в его груди со дня проведения первой борозды, задетое чувство гостеприимства, казалось, не давали ему твердо ступать по земле. После того как Ивайло обвинили в браконьерстве, гости в его доме поредели, и он испытывал чувство вины перед отцом, который лег в могилу с верой, что сын — такой же хлебосольный хозяин, как и он сам. Тогда Ивайло натянул глубокий дедов картуз. Дней десять назад он поехал на тракторе в городок Млекарско привезти в Яницу полный прицеп искусственных удобрений. Один его одногодок зазвал Ивайло обедать. Усадив гостя за стол, он повел речь о том, что в аграрно-промышленных комплексах юга создаются крупные виноградные, плодовые и овощные массивы, которые опояшут Нижнюю и Среднюю Тунджу, низины между Светиилийскими возвышениями и Средна-Горой и через Карнобатскую равнину и Сунгурларскую долину подойдут к Черному морю. Сад яничан в этот пояс не войдет, потому что народ боится заразиться от них жадностью. Ивайло похолодел и крепко наказал хозяина: ни крошки не взял в рот в его доме. Теперь он шел на сцену к Маджурину нетвердым шагом, словно брел по песку.

— Нас все чураются, — сказал он. — Люди не хотят ни нашего хлеба, ни нашей воды. Кто может вынести такую обиду? Я не могу. Завтра же сяду на трактор и пропашу борозду до самого моря. Картуз сниму.

Тогда Маджурин, которому он только что помешал выступить, заговорил с неменьшим жаром. Сколько раз он видел смерть? Бабка Карталка спасла его щекоткой. Тогда бы погиб просто шмат мяса. Потом случилось такое, что свет стал ему не мил, и он ушел бы из него ни за понюх табака, если бы его не уберегла Стана. Он нашел ее глазами в толпе и поклонился, упершись локтем в бок Ивайло. Но не всегда женское сердце выдерживало, и тогда приходили товарищи: «Встань, Маджурин, подними голову!» Он замолчал и уставился в пол. В наступившей тишине надел очки, зацепил их за уши навощенной ниткой и начал зачитывать какие-то цифры, не отрывая глаз от кривых строчек в записной книжке. По его расчетам выходило, что уже на третий год рассадник в верхнем течении Бандерицы станет надежным подспорьем старому сад.

— Без боли не обойдется, — сказал Маджурин, — но рана будет небольшая. До кости не дойдет. Матерям не придется оплакивать нас!

Он бросил короткий взгляд на толпу. Маджурин не торопил людей с решением: воз еще не сдвинут с места, а ему было хорошо известно, что вера в голое слово вредна, что в случае беды она порождает безверие. Он молча ждал, стоя у трибуны между Николой Керановым и Ивайло Радуловым. Он чувствовал, как улыбка прогоняет мраке его лица. Толпа уставилась на его улыбку, и Керанов понял, что слова Милки нашли почву в выкладках Маджурина и уже оказывают плодотворное воздействие.

— Есть еще желающие? — выкрикнул инженер Никола Керанов, приставив ладонь ко лбу, словно сквозь марево вглядывался в даль летним днем.

Взгляд Маджурина задержался на Милке. Он увидел молчаливую благодарность на ее лице, обрамленном струями волос в отблесках синего платья. «Не смог я спасти ее отца. А ей заплатил долг сполна»… Он почувствовал, что глазам его становится горячо.

Наконец-то ожидания Милки сбылись: слова ее, упавшие, словно зерно, в мягкую почву, разрушили стену молчания сельчан. В зале вспыхивали препирательства, которые то разгорались, то затухали, как огонь, занявшийся на стерне. Предположение, что они покинут свой край, разлетелось в прах. Действительно, в последние годы люди начали думать, что жизнь в этих краях исчерпала себя, раз над деревьями сада повисла погибель, раз обезлюдели Тополка и Ерусалимско, раз выползли наверх Асаров, Перо, Марчев, Марин Костелов, Гачо Танасков, раз забурлила вода и выросло живое дерево в доме инженера Брукса. Им казалось, что акация Брукса, бывшего Бочо Трещотки, ломает полы их домов и разносит жизнь в щепки. А вот оказывается, что даже на самом малом клочке земли всегда будут жить человеческие души.

— Не больно ли нас много развелось? Ведь пятьдесят душ трактористов перепашут весь район! — кричали из задних рядов.

— Пускай врагам будет много. На каждого ребенка заведем по учителю. Не всем на тракторе сидеть.

— Я несогласен жертвовать доходами! Сколько придется ждать, пока дадут завязь маджуринские саженцы?

— А форель Керанова?

— Как же, прокормят тебя шесть форелей!

Никола Керанов пытался перекричать гам. Впившись пальцами в трибуну, он призывал к порядку, приглашая тех, кто хочет высказаться, на сцену. В минуту затишья все услышали, что вой ветра умолк. Сельчане уставились на милкино лицо, залитое невыразимой нежностью. Секунда-две, и они отвели глаза; люди не могут долго смотреть на нежность, такой же страх испытывает человек, когда пристально глядит на цветущий куст. «Пора», — подумал Андон Кехайов, погасил лампы, и в хлынувшем в окна утре исчез за занавесом, юрко повернувшись на длинных ногах, — казалось, чья-то сильная рука крутнула циркуль на белом листе. Удивленная Милка резко рванулась с места, словно она была привязана к Кехайову, и исчезла в складках занавеса. Зал зашумел.

— Эй, они, случайно, не обручаться пошли? — крикнул кто-то.

Никола Керанов вышел на улицу в только что наступившее утро. Не увидев ни Кехайова, ни Милки, он через главный вход вернулся в зал. Сельчане молчали, и Никола Керанов, стоя в синем квадрате двери, почувствовал в ржавом сумраке, наполнявшем зал, беспокойство журавлей, потерявших вожака.

— Товарищи! — крикнул Никола Керанов своим сытым голосом. — Милка и Кехайов не оставили нас! Я знаю, куда они пошли. Через десять минут мы их догоним!

«Рано или поздно? Сейчас неразумно задавать этот вопрос. Я остался здесь со своими шестью форелями, и расплата пришла ко мне, как я ни старался отдалить ее», — сказал он себе, стоя неподвижно в синем квадрате двери. Керанов смерил взглядом расстояние между дверью и сценой, оно показалось ему таким обширным, что голова закружилась. «Но я пройду его, я должен», — подумал он и догадался, что неуверенность его — из-за повисших плеч. «Я выдержу!» Он пошел к сцене, придавленный невыносимым бременем смерти своего прапрадеда, под громкий кашель пистоля, всадившего предку пулю под лопатку, того самого прадеда, который так безмерно радовался тому, что его сын кончил курс наук в Вене и стал ученым человеком, врачом; под бременем смерти деда, оглашаемой нетерпеливым звоном виноградарских ножниц, с теплым хрустом погрузившихся в его живот; смерти отца — лучшего в свое время механика мельничных машин, — озаренной холодным блеском короткого кинжала, коварно сверкнувшего из-за угла мельницы и всаженного в спину. Керанов шел по проходу-просеке через зал, и сотни глаз смотрели на него. Он расправлял плечи и заставлял себя думать о том, как найти выход, что сделать для массового разведения форели в верхнем течении Бандерицы. «Я прожил пятьдесят лет на этой земле. Грешная и доблестная жизнь, я любил тебя и боролся за тебя. Ты меня будешь судить или я тебя?» — думал он в такт своим шагам. На плечах его лежало бремя гибели Михо Кехайова и Ивана Куличева — Эмила, торжество посланцев в фуражках с широкими козырьками, позорная сытость истекших лет. «Я был то чересчур восторжен, то чересчур безгрешен, будто ангел, то жил беспутно, роскошествовал, и мое благосостояние многократно превышало благосостояние народа, от такой жизни попахивало отступничеством. Мог ли я быть другим и смогу ли, вернувшись назад, жить так, как хочу? Мне осталась последняя треть жизни. Смогу ли я быть ее хозяином».

Он сошел с прохода и начал искать среди сидящих в зале соседского мальчишку, чтобы послать его в городок Млекарско вдогонку жене, пусть ведет обратно мула, навьюченного двумя корзинами фруктов. Она уже, пожалуй, выехала на Новозагорское шоссе. Туда заезжали туристы-иностранцы, которые мимо Дервишского кургана направлялись на Стамбульское шоссе. Потом он снова вернулся на просеку, пролегающую через зал, и прикинул, что до сцены осталось метров двадцать, — это была самая огневая полоса между жизнью и смертью, на которой человек собирает в комок весь свой разум. Каждый шум в зале отдавался в его ушах взрывом артиллерийского снаряда. Рыб в реке всего шесть. Он их кормил, он не мог понять, почему они не размножаются. «Я ждал, а мысль моя дремала», — дал он себе отчет сейчас. Вызвал перед глазами реку, услышал ее шум и вдруг увидел, как рядом с прозрачной известковой водой по краям бегут желтые струи. Да, вода просачивается сквозь баритные пласты и убивает плод форели. Закуем берега в бетон и отведем живую воду в озеро. За несколько лет разведем столько рыбы, что запрудим ею весь юг. Никола Керанов услышал стук своих шагов по полу, увидел головку микрофона в скрещении двух лучей, упавших на трибуну, и, уцепившись за хвосты первых шести форелей, уверенно откашлялся, прочищая горло. Оно еще издавало ленивые звуки застоя, и он призвал на помощь свои старые порывы и терзания; они услышали его и погнали прочь сытое довольство.

Протекло уже полчаса последней трети жизни сельского инженера Николы Керанова. Он было собрался уже вести людей к Милке и Андону в долину, как в зал вошел цыган-козопас в ямурлуке и с дубиной через плечо. Как вестоносец самой судьбы, строгий и неподкупный, он пронесся между рядами легкими шагами человека, привыкшего карабкаться по скалам. Десятки рук принялись дергать его, но он не смущаясь дошел до сцены. Не откидывая капюшона, шепнул Керанову, что Андон Кехайов режет ветки в саду в долине. Сельчане, не расслышав слов цыгана, кинулись к дверям. Одни кричали, что Кехайов утопился в реке, другие — что повесился на старом вязе. И такая толчея началась у выхода: каждому не терпелось узнать истину — увидеть ее своими глазами в свете раннего утра.

Керанов опередил народ, суетившийся на улицах села, и, добежав до Венца, мерно, с размахом ударил в клепало. Утренний воздух наполнился призывным звоном, и народ повалил на Венец. Ноябрьское утро, кишащее бессонными глазами, в которых светились вера и безверие, брезжило в людском гомоне между постройками. Куцое Трепло, подоспевший с корзинкой, на дне которой лежали две пары садовых ножниц, лихорадочно вертелся в толпе, волоча хромую ногу, и размахивал костылем: «Айда в сад!» Он отложил отъезд в Нова-Загору, хотя там футболисты ждали его петуха и сто левов. Сивый Йорги давно уже переключившийся на воскресное траурное настроение, вымаливал у рдеющего воздуха прощение за то, что не поедет в Елхово к своей покойной супруге Маринке, одетой в свадебный сукман. Бог ему свидетель, он не виноват, — весь этот народ нуждается в его мудрости, как ни мало ума у него в голове. Он вытирал рукавом слезы, которые должны бы сегодня увлажнить пол Елховского этнографического музея. Директор музея Иван Занкин, привыкший к его печали, оставлял Йорги одного в зале и вешал на двери надпись: «Институт закрыт, в помещении горюет Сивый Йорги из села Ерусалимско». Манекен в свадебном сукмане ничуть не походил на Маринку, но Йорги смотрел не на гипс, а на одежду. По часу просиживал на корточках перед витриной, и сквозь слезы ему чудилось, что пальцы покойной жены блуждают в складках сукмана и выводят из забвения синие весенние дни с цветущими сливами, с пробившейся у плетня крапивой, с блеянием ягнят и серебряными кругами аистов над селом.

— Прости меня, Маринка, за то, что я сегодня занят, — сказал Йорги.

Маджурин и инженер Никола Керанов повели сельчан к долине. Поднялись на Зеленый холм, погруженный в тонкое тепло утра, похожего на старуху, что в последний раз пришла к реке белить полотно. С неподвижно-изумленным выражением, точно слепые, спустились в долину через влажные горбы холмов, погруженных в туман, как снопы конопли в воду. Внизу возле легковой машины с антенной радиотелефона стояли Андон Кехайов, Петр Налбантов, старый Отчев и Илия Булкин. Андон Кехайов оторвался от радиомашины и с садовыми ножницами в руках нырнул в желтую листву деревьев. Толпа рассыпалась по ребрам холма, и Керанов, уловив необузданность в ее движении, подумал, что ему придется укрощать волну, как всегда бывает после продолжительного безволия.

У подножия холма сельчане окружили радиомашину Петра Налбантова. Шестидесятилетний Налбантов без признаков старости на гладком лице, молодой мыслью, сунув руки в полуоткрытую дверцу машины, нажимал на кнопку аппарата. Старый Отчев в полушубке и габардиновом картузе с неукротимой энергией на семидесятилетнем лице и крепкими зубами, которые могли смолоть в порошок курицу вместе с костями, и Илия Булкин, высокий, тощий, с мальчишескими глазами под поредевшим седым чубом, нетерпеливо ждали, когда оживут волны радиоаппарата. Минуту-другую назад они слышали тревожный голос диспетчера радиопункта аграрно-промышленного комплекса, и теперь Петр Налбантов ловил исчезнувший голос диспетчера, а сам старался разгадать настроение людей, столпившихся у автомобиля. На юге дивились молодой подвижности его ума. Но немногие догадывались, что свежестью мозга он обязан безболезненности его тридцатилетней руководящей работы в селе Кономладе. Порой он чувствовал, как незнание душит его и толкает к насилию, тогда, боясь позора, он находил спасение в науке. Именно потому в сорок лет он получил среднее образование, в сорок пять — высшее, а в пятьдесят стал кандидатом сельскохозяйственных наук. Налбантов понял, что яничане встревожены, как птичья стая, по которой стреляли охотники. «Кто их пугнул?» — спросил он себя, но голос диспетчера нарушил ход его мыслей.

— Дядя Петр, я тебя целый час ищу.

— Пост 65, говори!

— Товарищ Налбантов, Дыбов остановил какого-то тракториста по имени Ивайло в районе Млечный путь.

— Тракториста? Найди Дыбова… Коллега, что там у тебя?

— Налбантов, это Дыбов говорит. Тракторист Ивайло Радулов пересекает район на тракторе. Возвращаю его назад.

— Ты почему его остановил?

— Пашет незаконно. Млекарско не имеет ничего общего с Яницей. Знаем мы их, яницких, они народ алчный.

— Отпусти его! — попросил Налбантов.

— У него путевки нет. А сам знай твердит одно и то же: матерям не придется оплакивать нас.

— Не мешай ему, — настаивал Налбантов.

— Ты в своем районе распоряжайся.

— Дыбов, — приблизил улыбку к микрофону Маджурин, — благодари природу, что я легко отказался от поста, а не то сделал бы из твоего противного голоса салат.

— Маджур, ты еще в седле?

— До гроба, — ответил Маджурин. — А ты как? Слушай, Ивайло в картузе пашет? Что, простоволосый? Ну, берегись! Не видишь разве, что он лохматый! Он промахнулся на первой борозде, зато вторая — его. Никто не может его остановить. А за то, что забыл пароль юга, заслуживаешь хорошего пинка. Все. Конец.

Андон Кехайов с ножницами в руках смотрел в просвет между двух ветвей, будто в окно, и видел, как люди выползают из тени холма. Ему показалось, что они вот-вот бросятся к саду и задохнутся от любви, но их остановили Керанов, Маджурин, Налбантов, Отчев и Илия Булкин. Он слышал шепот плодородия в желтой листве. «Секунда — и я выйду им навстречу. Встретимся в первом ряду деревьев. Начнем», — подумал он. С сердцем, пылающим любовью, которая должна была насытить его ярость, Андон Кехайов неспешно приближался к людям, уже вступившим в полосу света. Свет бабьего лета мягко озарял их лица, и Андону казалось, что встреча с ним наполняет их глаза теплом.«Я перешел реку Йордань. Как долго и трудно я шел», — сказал он себе, глянув на ножницы в руке. Почувствовал, что еще немного, и ненависть его испарится, вариант спасения провалится.

Люди шли и видели, как приближается Андон, как сокращается двухсотметровое расстояние. Он с упованием вслушивался в собственные шаги. «К этой минуте я шел сорок лет», — подумал Андон, щурясь от кроткого света, наполнившего лица людей признательностью. Они ждали его по эту сторону тени холма, и ему показалось, что никакой пропасти между ним и ими нет, что его долгие страдания, неуспехи и падения и этот неизбежный натиск на природу перебросили через нее мост, по которому он сейчас идет… Я уже прошел, они тоже должны пройти. Тогда мой успех будет полным. Я все взвесил. Вот сейчас я разоблачу виновных, укажу жертвы, и люди последуют моему совету тут же начнут низкую обрезку». Андон нашел в толпе Асарова, Перо, Марчева, Костелова, Танаскова и живого инженера Брукса и испугался того, что гнев тихо дремлет в его груди. «Не прижму этих мошенников — вариант спасения рухнет. Нет, не сдамся», — сказал он себе.

— Товарищи! — выкрикнул Андон, — вы знаете, кто виноват. Не позволяйте им прятаться за ваши спины. Пусть выйдут вперед. Они должны ответить за свои злодеяния!

Он ждал, что толпа забушует, но люди молчали, и он почувствовал, что у них зарождается неприязнь к нему, что его призыв повис в воздухе. Сжимая ножницы в руке, он бросился к дереву. Стальные лезвия порывисто застучали в его руках, и хрупкие ветки застонали под зубами железа. «Они придут, придут», — думал Андон. Он резал до тех пор, пока по желобкам железных крыльев не потекла кровь. «Я, кажется, порезался». Он увидел покрасневший безымянный палец на левой руке. Захотел вытереть кровь, скрыть рану, но тут же, уверенный, что его боль вдохновит людей, поднял ладонь с растопыренными пальцами, и темные, как ежевика, капли крови подсказали ему, что вариант спасения насыщается злобой. «Вот, вот сейчас они встанут на мою сторону», — решил он, но по ту сторону двухсот метров не увидел ни готовности, ни одобрения, а только холод и вражду. Андон остановился, как перед высокой оградой. Крепко зажал безымянный палец, чтобы прекратить бессмысленную потерю крови. «Кто я? Чего я хотел?» — спросил он себя под настороженное молчание сельчан и в эту минуту понял, что никогда не был трусом, но что его отвага не всегда опиралась на реальную оценку, а подвиги его часто бывали безрассудны, что пытался навязывать добро силой, а ведь принуждать людей к добру опасно, так можно уничтожить возможность счастья на земле. Для человека, навлекшего эту непоправимую беду, не может быть пощады и в могиле.

— Прошу, прошу меня разоблачить! — взмолился Андон и принялся перевязывать носовым платком безымянный палец.

Керанов, учуяв, что на полоске земли и в воздухе между Андоном и людьми витает коварный страх, словно все они очутились вдруг в радиоактивной зоне, сказал себе, что у них совсем мало времени. Если Андон не сдастся, сад будет погублен.

— Он почему порезал палец? Случайно или нарочно? — спросил Петр Налбантов, устремив сочувственный взгляд на перевязанную руку Андона.

— Все еще рассчитывает на боль, — отозвался Маджурин.

— Будь он ближе ко мне, — сказал Налбантов, — он бы понял, что куда умнее опираться на собственный разум.

— Думаю, что ему нужны жертвы, — сказал Маджурин. — Я знаю, кто они: Асаров, Перо, Марчев, Танасков, Костелов и Бочо Трещотка, переименовавший себя в инженера Брукса.

— Отчев, — позвал Налбантов, — у тебя есть опыт по этой части, ты знаешь, как вогнать ум через задние ворота!

Старый Отчев с изумлением поднял буйные брови: «Какие там задние ворота!» Двадцать лет назад ему сказали в окружном центре, что его освободят от должности только тогда, когда он сам принесет ключи от совета в партийный комитет. На юге не было человека, которому верили бы так, как ему, и многие считали, что он не выпустит бразды правления добровольно или же выберет для ухода неподходящий момент и опозорится. Семь лет спустя, после того как он вгонял ум в задние ворота — тогда этим даже Налбантов не погнушался, — в селе Кономладе решили строить центральную усадьбу. Старый Отчев входил во все мелочи. Однажды не подвезли цемент, он по телефону через городок решил связаться с окружным центром. Но на станции будто онемели, и старик, бросив глухую трубку, вскочил на мотоцикл и через пять минут прикатил в городок. Телефонистка, перегнувшись через подоконник, шушукалась с парнем, стоявшим на улице. Отчев галопом взбежал по лестнице и с ходу вытянул девицу пару раз ремнем по мягкому месту. Все происшествие заняло около двадцати минут. Он ждал упреков или мрачной признательности, как в пору коллективизации, но как только он заводил речь о телефонистке, слышался смех или воцарялось молчание, и старик понял, что его власть кончилась на телефонном узле. Он ушел из совета и с тех пор бродил по югу и стрелял вредную живность. Его знали во всех селах. К нему липли невезучие люди. Он то пресекал клевету, то хлопотал о пенсиях для стариков, то сватал вдовцов и вдов. На юге поговаривали, что когда-нибудь воля старого Отчева сломится и, потеряв физическую силу, он возненавидит мир. Прожитые годы потеряют для него смысл, и он сто раз пожалеет, что не умер. Но старый Отчев не давал своей душе прозябать в лености. Он пристрастился ходить в суды. Отстаивал выпивох, нарушителей, просил уменьшить им наказание. Обследовал закуску: пара помидоров на литр вина — при такой слабой закуске провинившийся заслуживает снисхождения. Он считал, что корнем зла в распрях сыновей и отцов, свекровей и снох, соседей и сослуживцев может быть слабая закуска. Старый Отчев пошевелил крепкими плечами, сунул кулаки в карманы серых брюк, прошелся перед толпой и смело глянул на Андона Кехайова из-под умиротворенных бровей.

— Парень, — сказал он, — ответь мне, старому Отчеву, как на духу: ты хотел публично содрать шкуру с живодеров?

— Дед, — сказал Андон, — я хотел их разоблачить.

— Хорошо! Но мы тут не на собрании, не в парламенте, не на суде. Перед тобой просто толпа. Почему ты себе позволяешь самоуправство? Не знаешь болгарских законов?

— Они виноваты.

— Да, одной рукой драли шкуру, а другой лили мед в кувшины. Так мир скроен, что даже эдакие мошенники не могут только разрушать.

— Ты их оправдываешь!

— Ничуть. Они не хотят добра, как ты не хочешь зла.

Старый Отчев вернулся назад — он искал успокоения в самом себе, увидел среди сельчан козопаса, и лицо его мягко озарилось светом ноябрьского утра.

— Хасан, — сказал он, — забирай этих разбойников. Будешь им бригадиром.

— Я Асен, — заявил цыган.

— Когда успел сменить имя?

— Вчера вечером.

— Имя не имеет значения, национальность тоже.

— Говоришь, брать их в шоры, дед… Больно ненадежный народ!

— Бери, только никакого самоуправства, понял? Будут отвечать по закону!

— Разве я посмею их взять?

— А что тебе мешает?

— Да кто я такой? Ни деревенский, ни городской. Вот заведу себе корову, пяток овец, десяток коз, дворовую собаку, лягаша, охотничье ружье, десятка два кур, трех индеек, шесть гусей, коня, телегу, осла и мула.

— Многовато! За сколько времени?

— За год!

Цыган, который хотел за год стать крестьянином вместо тринадцати веков, взвалил на плечо свою дубинку, зашагал прочь, а перед ним потащились Асаров, Перо, Марчев, Танасков, Костелов и инженер Брукс.

Все шестеро, пристыженные, шагали впереди цыгана — тот был в драном ямурлуке, к поясу подвешена тыква-горлянка. Сельчане смотрели, как они пересекают тень у подножия холма, как взбираются вверх по склону, до их слуха долетело, как Марин Костелов, привыкший к наказаниям, в утешение дает им совет, что собак держать ни к чему. «Самое полезное, — доносился дребезжащий голос Марина, — завести по десятку цесарок. Один мой знакомый, проживающий в селе Бенковски Старозагорского округа, разводит эту птицу. Собака знай в тени лежит, а цесарка же и чужого во двор не впустит, и есть ее можно. А собака»… — тут все шестеро нырнули за гребень, последние слова Марина Костелова поглотила гора.

«Он надеется на чудо. Он еще не понял, что ему следует уйти. Я должен ему помочь… понять, что он поступит доблестно, если уйдет из сада», — подумал Никола Керанов, отведя глаза от Андона и оглядев толпу. Андон с ножницами в здоровой руке стоял среди первых рядов деревьев. Он ждал, что сельчане простят ему и пойдут с ним. А люди стояли все так же настороженно и недоверчиво позади старого Отчева, Петра Налбантова, Илии Булкина и Христо Маджурина. Керанов передернул плечами, стиснул зубы и пошел к деревьям, согнувшись под страшной тяжестью отступления, которую он хотел взвалить на Андона Кехайова.

— Бате Никола, что это у тебя ноги дрожат? Ты ко мне не с добром идешь, — сказал Андон Керанову, в унынии остановившемуся метрах в двадцати от первого ряда деревьев.

— Верно… — согласился инженер Никола Керанов.

— Мы когда-нибудь были врагами, противниками? — спросил Андон, чувствуя горечь в пересохшем горле.

— Никогда! — сказал Керанов.

— А почему тогда причиняли друг другу боль?

— Мы… мы… — ответил Керанов, и голова у него закружилась, — слишком любили друг друга.

В эту минуту им стало ясно, что они не были врагами, но никогда не распахивали своих сердец, никогда не подводили итогов, никогда не лечили своих ран: они неуклонно мчались вперед, жили прошлым и будущим, как это бывает с людьми, готовыми на жертву.

— Я готов выслушать тебя, — тихо произнес Андон.

— Уходи, люди не хотят тебя видеть сейчас.

— Почему?

— Разве можно, допустим, убить человека, а потом захотеть, чтобы его реабилитировали?

— Я никого не убивал.

— Ты знаешь, о чем я говорю.

— Знаю. Но ты мне скажи: был другой выход?

— Был.

— Лично для меня?

— Лично для тебя — нет.

— Тогда в чем же я виноват?

— Сделай ты это нарочно, я бы решил, что ты — преступник. Ты виноват в том, что не сумел, не смог найти самый разумный выход.

— И теперь должен искупить свои грехи поражением?

— Не поражением, а отступлением.

— Ты знаешь, что я ломаного гроша не дам за свой личный успех или неуспех. Но я не могу уйти бесчестно. Не отказывай мне в праве на мужество.

— Самым достойным будет отступить.

— Я не сдвинусь с места, пусть меня вытолкают, как врага, или вынесут на руках, как друга, раненного в бою. Может, людей пугают ножницы? Может, они думают, что я взялся за орудие насилия. Если я брошу ножницы, наверное, все обойдется. Но я не могу. Весь свет решит, что я отказываюсь оплодотворять природу.

Андон умолк, глядя на крутую спину Николы Керанова подумал: «Он не хочет сдаваться, но и я не желаю!». Он заметил, что Илия Булкин, отделившись от толпы, шагает к деревьям, и его добродушная фигура мерно покачивается в жидком свете.

«Только бы он не возненавидел меня», — подумал Булкин и скользнул мальчишеским взглядом по лицу Андона. Бандерица несла свои темные воды, тоскуя по зеленым берегам. Из глаз Андона струилось сквозь листву бабье лето. «Я приведу его к людям. Он погасит острый холодный блеск ножниц — последнее ожесточение, которое идет не от души, а от железа. Он должен его убрать». Булкин ускорил шаги, его седые волосы излучали доброе сияние. За сорок пять лет он не устал творить добро. Булкин был так непридирчив и покладист, что к тому времени, когда пришла его пора принимать хозяйство в Кономладе, он объездил весь юг: его посылали на год, на два в такие районы, где было столько мерзости, что только он с его добротой мог устоять, не погрязнуть в ней. Заинтересованные лица травили его, и он жил с чувством, что недостаточно честен, это мучило его, в то время как не было на юге доблестного человека, которого оскорбил бы Булкин. Но ему выпал на долю тяжкий крест запоздалой признательности. Его встречали хмуро, а провожали без почестей и наград, не сказав доброго слова, как только он, наведя порядок, собирался в другое пекло, пожарче. Люди, которых пугала его доброта, клеветали, будто это он был повинен в смерти политкомиссара шестого отряда Ивана Куличева-Эмила, по ночам пугали его детей, выводили из строя «газик», оставляли его семью без воды и света, подсовывали взятки, пытались соблазнить женщинами. Но проходило время, и люди вспоминали о нем с сожалением, им казалось, что годы, проведенные под началом у Булкина, были лучшими годами их жизни. По югу кочевали легенды о том, что не было человека, нанесшего вред Булкину, который потом не пострадал бы. Он не мстил этим людям, их наказывала сама жизнь. Тот, кто обвинял его в предательстве, оказывается, служил в карательной роте — его в конце концов опознали по плащу; тот, что трепался, будто Булкин ограбил кассу молодежной организации, в позапрошлом году подавился рыбьей костью и умер (он держал в страхе сторожа водохранилища и обжирался рыбой, заливая ее газировкой, сторожу надоело, он решил его проучить и в темноте подсунул ему сырого карпа); а тот, который злословил, что Булкин, якобы, пользуясь служебным положением, вынуждал женщин к сожительству, летом распрощался со своим местом: оказалось, что он в городе раздавал квартиры сводникам.

Старики в глухих районах юга видели в появлении Булкина добрую примету. Весной с десяток дедов по началом Оклова, которого томила бессонница, сели на мулов и отправились в Михов район. Шоферы машин, грузовиков и тракторов посмеивались над ними:

— Эй, деды, куда это вы на мулседесах? Думаете, в другом месте помирать легче?

— Юнаки! — махал шляпой Оклов. — Йовкова не читали, туда же за баранку уселись. Передавят нас!

Они явились в село Кономладе к Булкину.

— Господин председатель, — начал Оклов, сняв запыленную шляпу.

Старичок Оклов чувствовал, что эта минута просветления — последняя в его жизни, что в глазах уже машет крылом вечная тьма; он немощным голосом изложил свою программу очищения мира. Его девяносто лет выкристаллизовали идею, называемую переливанием души: Булкин должен проехать на машине по всему югу и за месяц-два оздоровить каждого жителя. Ему не надо говорить ни слова: пусть только людям посмотрит глаза в глаза, и грешники тут же заживут добродетельно. Целый месяц народ потешался над выдумкой Оклова.

— Скоро умрет, — заключил старый Отчев.

Вот почему Булкин боялся, как бы Кехайов не возненавидел его. Глядя добрыми глазами в лицо Андона, он все твердил: «Мы не должны быть врагами!»

— Идем со мной, только без оружия, — сказал Булкин.

— Илия, ты считаешь, что я способен сделать что-нибудь плохое? — спросил Кехайов.

— Не бойся поражения. Если нет людей, готовых пожертвовать собой во имя общего дела, наша песенка спета, — сказал Булкин, заметив, что ножницы в руках Андона Кехайова задрожали.

Минуту, другую они недоверчиво смотрели друг на друга. Булкин услышал шум мотора и почувствовал прилив свежих сил. Он быстро повернул голову с надеждой на поддержку: из машины вышли Милка в синем платье, с испуганным лицом, и старуха в крытом сукном полушубке и шерстяном платке, повязанном под подбородком.

Андон увидел позади Булкина двух женщин, идущих сквозь толпу, которая тут же сомкнулась за ними. Он понял, что мать и Милка пробирались сквозь толпу с замирающими от испуга сердцами, а потом, увидев его живым и здоровым с ножницами в руках, умерили шаг. Мать размахивала длинными руками. Он остановил взгляд на старушечьем лице с синими кругами у глаз, и груди стало горячо: «Мама, ты не хотела меня рожать, ты не знала, сможешь ли меня любить. Мама, ты любишь меня?» Он выпустил ножницы, и ему пришло на ум, что взять насильно можно, но дать нельзя. Булкин с его непоколебимой добротой отходил к толпе. А Милка и мать приближались к деревьям. Андон уткнулся взглядом в нижнюю ветку персика. Он боялся посмотреть Милке в глаза, боялся увидеть там злорадство победителя, противное чистоплюйство карьериста, ненавистную мещанскую порядочность. «Нет, неизвестность хуже, чем истина». Андон поднял голову и в хлынувшем потоке света увидел в глазах Милки безразличие. «Это безразличие не ко мне, а к моему несчастью, которого она не хочет признавать. Мой вариант спасения рухнул. Милка одержала верх. Мне плохо, и она будет меня любить. Не стоит оскорбляться. Съездила за матерью… Она сейчас не подойдет ко мне, чтобы не видеть моей слабости», — думал он, не спуская глаз с рук матери. А Милка свернула за дерево: она боялась выдать свое сочувствие, которое могло показаться бесплодной жалостью. Она тайком бросила на Андона короткий взгляд и унесла в памяти самое странное лицо, какое когда-либо видела: чистое, детское, ожидавшее новых забот, словно старые были уже смыты.

Толпа от неожиданности притихла с ощущением вины. Мать стояла на коленях на земле, пот низким небом бабьего лета. В груди Андона шевельнулось отчаяние, так бывает, когда в сердце еще жива надежда: «Господи, неужто я ничего не добился на этом свете? Зачем тогда мать меня родила? Нет ли хоть малой пользы от моих страданий? В прошлом году я слышал, будто какой-то тип скопил триста тысяч левов. Голодранец, один перстень Элизабет Тейлор стоит миллион долларов. Позавчера в газете писали, что один жулик украл двадцать два миллиона левов. Дурак! Нет, для меня миллиарды Онассиса — пустой звук»…

Ни сам он, ни люди еще не знали, что станет делать его мать, сидевшая на земле и воздевшая руки к ноябрьскому небу. С тех пор как она далеким летом уехала с мужем в Тополку, ее не видели в Янице. Порожденная страхом смерти, в ней жила ненависть ко всему крепкому, здоровому. Стоило жестокой болезни поразить человека, как черная весть тут же долетала до ее ушей. А когда не было худых болезней, она их выдумывала и со злостью в запавших глазах сеяла ужасные слухи. Сельчане посмеивались над ней, и она, догадавшись, что от злорадства толку мало, начала по три раза в день проливать слезы — всегда находились причины. Ее излюбленным страданием стала ревность к Треплу. Но ни одна баба не смотрела на Трепла, да и сам он не заглядывался на чужие окна нечистым оком. А жена пилила его, обзывала бабником. Трепло, обиженный тем, что оказался без вины виноват, заявлял, что сборщица винограда, нарисованная на календаре за 1939 год, засиженном мухами, красивая баба, и Йордана с удовольствием заливалась слезами. Треплу надоело препираться с ней по пустякам. Тогда Йордана внезапно внушила себе, что умрет через год, на Лазаров день. Она не проявляла ни гнева, ни отчаяния, как это бываете человеком перед лицом смерти. Весело приготовила все нужное для похорон: триста полотенец, двести передников, ворох рубах, носков, — поминальные дары, которых хватило бы на две свадьбы; выбрала барана, заплатила за него вперед да еще сунула лев-другой чабану, чтобы мясо получилось не постным и не жирным; наняла все три духовых оркестра в Елхово и выбрала место на кладбище в Янице рядом со своим первым мужем Михо. Но как только они с Треплом зажили вдвоем в Тополке, ей тут же расхотелось умирать: она видела, что земля расцветает, возделанная людьми, которые приезжали в село на машинах пахать нивы и потом возвращались в Яницу; видела, как ее муж, наряженный в новый синий картуз, царственно опершись на костыль, встречает у околицы тех земляков, которые на большие праздники приезжали в уцелевшие старые дома, постоянным напутствием: мужья и жены, любите и почитайте друг друга; как в село во все времена года прибывают пионеры, студенты, туристы и отпускники. Тогда она чуть не каждую ночь начала видеть во сне Андона: он лежит на больничном столе весь в гипсе, маленький, как спичечная коробка, глаза у него вроде бы и живые, но немые и остывшие. Йордане не сиделось дома, она взяла на себя уборку столовой, магазина, уход за коровами, овцами, козами, курами, двумя собаками, общественным конем, передком телеги, ржавой косой, двумя лущилками и веялкой, покинутыми старыми хозяевами. Она ходила по селу и причитала:

— Андо-о-он, где ты, Андо-о-он, приезжай, сынок, к маме-е-е-е!

Сын стал заезжать в Тополку, и старуха не знала, как ему угодить. Страшный сон мучил ее реже, и стоило ей ночью увидеть сына в гипсе крохотным, как плод в утробе, она ночью отправлялась пешком в Яницу, будила Андона, прижимала его голову к груди. Андон привык к ее ласкам, в их жарком тепле потихоньку-полегоньку таяла ненависть к отцу, вдвоем с матерью по субботам он ходил к нему на могилу.

Йордана, сидя на земле, смотрела то на Андона, то на толпу.

— Простите ему, — простонала внезапно она. — Мало ласки видел он на свете.

Голос замер у нее в горле. Платок сбился на затылок. Передние ряды видели ее всю, задним же видны были только ее руки — голые и молодые, как у девушки, обрамленные синими рукавами.

— Мама, мама, — крикнул Андон покаянным голосом, подошел к Йордане и поправил сбившийся платок.

Она поднялась и неожиданно громким голосом сказала:

— Заплачь, заплачь! Тебе полегчает. Идем к реке, увидишь воду, слезы сами потекут!

Она потянула его к Бандерице, и он послушался ее. Люди, смутившись, побрели к Зеленому холму.

Никола Керанов и Маджурин смотрели с высоты то на людей, идущих к селу, то на Милку за деревьями, то на Андона и его мать, сидевших на берегу Бандерицы.

— Удалось, — сказал Керанов и закурил.

— Как думаешь, Кольо, Андон выдюжит? — спросил Маджурин.

— Он не чувствует никакой боли, — ответил Керанов.

— Боль, — отозвался Маджурин, — настолько сильна, что он и впрямь сейчас ее не чувствует. Но через месяц она может его уничтожить.

— Что делать, Маджур?

— Дай сигарету.

Маджурин взял в рот сигарету, Керанов зажег спичку, но Маджурин дунул на нее.

— Дай от своего огня, губа к губе, душа к душе, — сказал он.

— Понимаю, — сказал Керанов. — Человек может вынести поражение, если уверен, что найдет поддержку. Иди в село, посмотри, все ли там как надо, и возвращайтесь.

Керанов засмотрелся на деревья, над которыми струился тонкий парок. Желтая листва сверкала. Он подумал: «Кехайов пострадал, и потому сегодняшней победой мы больше всего обязаны ему. Он одолел свою самую высокую вершину, но нам с Маджурином тоже есть что сказать: мы не раз жертвовали собой». Андон с матерью сидели на берегу под высокими ветвями вяза. Их молчание впитывало целительные лучи бабьего лета и шум воды. Милка шла сквозь кружево ветвей к скале. «К отцу пошла», — подумал Керанов и снова стал искать глазами Андона. У того голова поникла до колен. «Может, плачет?» — спросил себя Керанов, и ему так захотелось подбодрить его, что он стал кричать вслед Маджурину:

— Бате Христо, мы ошибку допустили… Андон… Андон показал и личный успех.

— Не жалей людей, Кольо.

— Жалеть? Его большой успех — утрата заблуждения. Пойду скажу ему.

— А он это понимает?

— Не знаю. Разве может человек сегодня ценить вещь, высокую цену которой он узнает завтра!

Керанов отправился к вязу, вслушиваясь в шаги Маджурина, согретые его улыбкой, стоившей весеннего дождя. А Милка поднималась на скалу. «Разделят с отцом уцелевший плод и станут квиты», — подумал Керанов.

Иван Куличев (Эмил) вел группу гимназистов, не имевших опыта ни в подпольной борьбе, ни в обращении с оружием. Они шли ночью с намерением к рассвету добраться до Яницы, а затем по каналу старого Отчева, Налбантова и Булкина перебраться в Миховский лес. Впереди шел герделский ятак Маджарин, он нес легкий пулемет. Один парень подвернул ногу, его пришлось тащить на руках, это задержало их, и утро застало группу у скалы над обрывом. По пятам за ними двигалась рота карателей. Эмил приказал Маджарину вести людей дальше, дал пароль: «Матери не будут оплакивать нас, мертвых»; его придумала бабка Карталка в Балканскую войну, — и залег с пулеметом под скалой.

После Девятого сентября мертвого комиссара вырыли из песка и принаряженного, как на свадьбу, положили на платформу среди цветов. Целый день пестрая платформа медленно двигалась к Михову району сквозь шпалер мужчин и женщин в черном, под звуки окловской скрипки, в сопровождении скорби, той человеческой скорби, в которой всегда есть укор и жажда подвига.

Для Николы Керанова, который прибавил шагу, чтобы вселить бодрость в Андона Кехайова, времена смешались, в жарком свете бабьего лета он думал о том, что в это мягкое утро он впервые ясно понял, почему старые миры были обречены на гибель, несмотря на их гордость и могущество. Заря нового мира, родившегося, чтобы излечить раны земли и оплодотворить ее, будет светить вечно — до тех пор, пока на земле не переведутся сильные, храбрые люди, целиком отдающие себя трудной борьбе; им, этим людям, ничего не надо, кроме глотка воздуха, короткого сна, куска хлеба, белой рубахи, — и они готовы пожертвовать всем этим ради жизни.

Почтительное обращение к старшему — родственнику пли близкому человеку.

РМС — Рабочий молодежный союз.

Танасов — одна из партизанских кличек Димитра Димитрова.

Венев — одна из партизанских кличек Николы Янева.