Без воды

Посвящается моей матери Майе

и ее матери, моей бабушке Захиде

Утро

Амарго

Территория Аризона^[2], 1893 г.

Тоби примчался к ней от ручья с пустыми руками и сообщил, что снова видел те следы – на этот раз ниже по течению.

– Ну, хорошо, – вздохнула Нора. – Показывай.

Натянув поводья, она последовала за младшим сыном, спускаясь по тропе в узкое глубокое ущелье, образованное высокими крутыми берегами старого высохшего речного русла. Тропа, огибая древние черные напластования, некогда созданные мощным горным потоком, с четверть мили извивалась меж зарослей хлопковых деревьев и резко спускалась вниз, к воде, от которой, правда, мало что осталось. Вместо воды в неглубоких бочажках блестела на сентябрьском солнце жидкая грязь, и в ней виднелись бороздки следов, оставленных теми немногочисленными саламандрами, которым удалось ускользнуть от Тоби.

Мальчик указал Норе на брошенное им ведро:

– Вон они, следы.

– Вон те? – спросила она, с облегчением разглядывая голову сына: у Тоби наконец-то снова начали отрастать волосы.

Все семнадцать лет материнства, пока подрастали трое ее сыновей, единственным действенным методом борьбы со вшами было постоянное бритье мальчишечьих голов, но для Тоби последствия этого действенного метода оказались весьма прискорбны – он выглядел как маленький дезертир, бежавший из какого-то беспризорного отряда, обритый в наказание за совершенное бесчестье. А что, если на этот раз он после бритья навсегда останется лысым? Младший сын Норы и без того имел довольно жалкий вид – он был слишком маленьким и худеньким для своих семи лет, и кожа у него была слишком нежная, покрытая золотистым загаром, и сам он был чересчур мягкосердечным, и его вечно терзали всяческие сомнения. И он, в точности как его отец, был склонен к самым неожиданным, даже диким поворотам мысли.

В последнее время, впрочем, прежние его заботы и волнения вытеснило появление все новых и новых следов «чудовища», бесконечные разговоры о котором уже сделали Тоби посмешищем в глазах старших братьев. Роба и Долана раздражали всякие «детские сказки» о привидениях, поскольку себя они считали теперь настоящими мужчинами. Причем мужчинами неотразимыми. Единственным проявлением милосердия с их стороны было данное Тоби обещание незамедлительно с чудовищем разделаться, – «Ты только скажи, Тоб, мы его враз на наживку поймаем!» – что, впрочем, шло вразрез с желаниями самого Тоби, ибо ему совсем не хотелось ни видеть чудовище, ни тем более его ловить; он всего лишь хотел, чтобы все поверили, что чудовище на самом деле существует. На прошлой неделе старшие братья взяли его с собой на заброшенный участок Флоресов, где якобы впервые и появились загадочные следы. Они думали, что так им удастся излечить братишку от глупых фантазий. (Как именно они это собирались делать, Нора представления не имела, но все же несколько раз предупредила их, чтобы они как можно осторожней обращались с больным глазом Тоби. Впрочем, все они были ее мальчиками, ее сыновьями. Сыновьями Эммета. И если не вспоминать об их оставшихся в прошлом подростковых «бунтах», то Роб и Долан были ребятами правильными – честными, осторожными, аккуратными в обращении с людьми вообще и с Тоби в частности.) И все же Нора с некоторой тревогой ждала их возвращения, стоя на крыльце, пока они наконец не появились, вынырнув из кипящих красноватых сумерек на двух лошадях, отбрасывавших длинные тени. Крепенький Долан ехал, подпрыгивая в седле, чуть позади, а Роб впереди, и выглядел он в свои шестнадцать настолько худым и оголодавшим, что Нора даже удивилась, как это у него хватает сил еще и Тоби одной рукой удерживать, посадив младшего братишку перед собой.

– Ну что? – крикнула она. – Показали зубы тому страшилищу, что там прячется?

Роб спустил малыша на землю и сказал:

– Ничего мы там не нашли – только несколько куропаток да старый пустой черепаший панцирь. – И дружно решили, что уж они-то точно больше Тоби пугать не будут.

И Тоби даже чуточку улыбнулся уголком губ. Казалось, вопрос с чудовищем был исчерпан. И все же каждое утро мальчик спускался к завтраку с красными от недосыпа глазами, хотя спать ему явно хотелось; голова у него буквально падала, и он все подпирал ее руками. Когда Нора посылала его в курятник за свежими яйцами, он их то и дело ронял, оставляя на полу желтые пятна. А по ночам – когда Эммет сидел на кухне, склонившись над гранками своей газеты «Страж», а Роб и Долан давно уже спали наверху мертвым сном, – Нора осторожно подкрадывалась к спальне Тоби и, приложив ухо к двери, слушала, как мальчик беспокойно вертится в постели, шурша простынями.

Эммет – и это было вполне предсказуемо – связывал нынешние страдания младшего сына с тем, что теперь в семье называли «прошлогодней неудачей». Теперь абсолютно все, что у Тоби могло пойти как-то не так, можно было объяснить именно тем падением с лошади, которое случилось в прошлом марте и вроде бы ничем не отличалось от дюжины других таких же падений; во всяком случае, сам Тоби на такие вещи и внимания-то никогда не обращал – это было настолько обычное дело, особенно для мальчишки, что Нора даже не потрудилась подойти к нему, когда он упал, ибо знала, что он, как всегда, только отмахнется. «Сомневаюсь, что это падение можно было как-то предотвратить», – заверил ее Док Альменара уже после того, как объявил: это просто чудо, что Тоби сразу же не ослеп на оба глаза. С тех пор они все только и делали, что ждали, когда левый глаз Тоби снова начнет видеть, а также ослабеют и некоторые другие неприятные явления, связанные с тем несчастным случаем: головные боли, порой доводившие его до рвоты, сверкание «молний» перед глазами и мучительная неспособность отличать бодрствование от сна.

Тоби стал бояться темноты и тех странных существ, что с ревом бросались на него из бездны потревоженного очередной «молнией» сна. Но гораздо хуже оказалось то, что нежную любовь Норы он принимал за жалость. Она находила это ужасно несправедливым – но и с собой ничего не могла поделать; довольно часто, особенно когда Тоби налетал лбом на стену или нечаянно смахивал со стола чайную чашку, ей хотелось взять его головенку в ладони, прижать к себе и не отпускать. А Тоби – то ли он был слишком мал, чтобы в таких случаях задавать ей вопросы, то ли, наоборот, стал уже достаточно взрослым и все понимал – вполне мог и зубами от злости заскрипеть, если Нора, не сдержавшись, слишком бурно проявляла свои материнские чувства. Сейчас он был как раз в том возрасте, когда мальчику подобные проявления чувств кажутся просто невыносимыми.

К счастью, однако, ему пока что даже в голову не пришло спросить, чего это она сидит рядом с ним на корточках у пересохшей речки и делает вид, что очень внимательно его слушает.

– Смотри, – сказал ей Тоби. – Видишь?

Она посмотрела. Берег ручья и впрямь был испещрен следами, но все они казались знакомыми: отпечатки лап скунса и дикобраза, гладкий извилистый след какой-то змеи, пересекавшей заболоченное пространство.

– Ты не туда смотришь, – возмутился Тоби. – Смотри вон туда. Видишь, какие глубокие следы?

Он указал на округлую вмятину размером с небольшую тарелку, а потом и пальцем ее обвел, что придало странной вмятине сходство с сердечком из детской книжки с картинками.

– А еще какие-нибудь следы есть? – спросила Нора.

И Тоби показал ей еще несколько мест, где за мох зацепились клочья какой-то рыжей шерсти – гривы чудовища, как он утверждал; такие же клочья шерсти они обнаружили и чуть дальше, на старой звериной тропе, с обеих сторон заросшей пожухшей от жары травой.

– Должно быть, оно в ту сторону направилось, – сказал Тоби. – Ишь сколько камней своими лапищами вывернуло.

– Ты хоть представляешь себе, как это «оно» выглядит?

– Ну, оно наверняка довольно-таки большое. – В качестве доказательства он подвел мать к разросшемуся кусту каркаса. Его ветки со всех сторон были общипаны буквально догола. А немногочисленные уцелевшие плоды, сморщенные и похожие на оранжевые игрушечные шарики, остались висеть только у самого ствола.

– Видишь, как оно их объело?

– Ни одно живое существо не в состоянии так быстро расправиться с ягодами каркаса во время засухи, Тоб. – Нора начинала раздражаться. – За исключением Джози, пожалуй. А ведь сколько раз я ей говорила, чтобы она сходила сюда и все собрала, пока ее птицы не опередили!

Нора осторожно просунула руку в колючий куст, сорвала один оранжевый шарик и протянула его Тоби, но он лишь стиснул его пальцами так, что кожица лопнула и сквозь пальцы потек липкий сок, затем он демонстративно вытер руку о штанину и отвернулся, явно рассерженный недоверием матери.

– В чем дело, Тоби?

– Ты думаешь, я сказки сочиняю? Ты даже как следует не посмотрела!

– Я посмотрела.

– Но не так, как если бы действительно надеялась что-то найти!

Нора подвернула штанины и нырнула в заросли, старательно делая вид, что ищет следы неведомого «чудовища». Мальчики с давних пор называли тропу на этом склоне холма «тропой антилопы» – хотя все антилопы отсюда давным-давно ушли, довольно быстро сообразив, что наверху их поджидает какой-то человек (это было небольшое чучелко из мешковины, которое Эммет поставил у верхнего конца тропы еще в те времена, когда они здесь считались совсем новичками). Сейчас склон был, точно паршой, покрыт клочьями мертвой травы, ее неровные пучки торчали один над другим вплоть до красной каменной щеки отвесного утеса. И вокруг не было ни звука. Разве что мог случайно выпорхнуть из зарослей карликового дуба глухарь, перелетающий с одного деревца на другое. Вот и сейчас один такой с шумом вылетел из леска, едва его коснулась тень Норы.

А она, пребывая в каком-то мечтательно-сонном состоянии, так и застыла среди новой поросли этих «железных» деревьев, погрузившись в воспоминания. Должно быть, солнце на нее так подействовало. Черт побери, а ведь она почти ни разу за все утро не вспомнила о мучившей ее жажде. Наверное, пока она спала, с ней произошло некое чудо, и эта жажда стала для нее такой же обычной и незаметной, как дыхание. Она двигалась неторопливо, ощущая тепло своего тела, и была теперь даже рада, что из-за Тоби отложила поездку в город. Сейчас она уже не так нервно воспринимала то безумное множество проблем, которые на нее свалились. Впрочем, в том, что Эммет задержался уже на целых три дня, не было ничего необычного, хотя все они очень ждали, когда он вернется из Кумберленда и привезет воду. Ну да ничего, он конечно же вернется не позднее нынешнего вечера, а в цистерне еще осталось немного дождевой воды, так что они вполне продержатся. Ничего необычного не было и в том, что постели Роба и Долана утром оказались пусты. Они ухитрились еще затемно бесшумно собраться и наверняка поехали в типографию, как делали в последнее время довольно часто, стараясь лишний раз не будить мать. Нора решила, что и она, как только немного успокоит взволнованного появлением новых следов Тоби, тоже поедет в город и отвезет своим сыновьям ланч – это будет довольно долгая, но спокойная и приятная поездка. Она никуда не будет спешить и, возможно даже, набравшись храбрости, остановится возле дома Десмы и возьмет у нее обещанные бифштексы из лосятины. А может, и к шерифу Харлану заглянет, посмотрит, не заскучал ли он там.

– Наверху ничего нет, Тоб.

– Ты же и десяти ярдов не прошла!

– Тоби. – Он на нее даже не посмотрел. – Ну и когда же мне, по-твоему, можно будет назад повернуть? Когда меня змея укусит? Вот что ты тогда со мной будешь делать? Ты тут один-одинешенек, а братья твои в городе. – Она слегка улыбнулась и чуточку смягчила тон: – Неужели ты сможешь взвалить меня на плечо и сам до дома донести?

В ответных словах Тоби звучала прямо-таки убийственная печаль:

– Ладно, мам, спускайся, пожалуйста, обратно.

Но она все-таки прошла еще немного дальше. Какие-то колючие семена вцепились ей в брюки. Тропинка становилась все более узкой, и у первого крутого поворота Нора остановилась. Здесь тропа почти скрывалась в нависшем над ней подлеске и лохмотьях пожухлой травы. Огромный коричневый кузнечик, перелетая с одного стебля на другой, постепенно сливался с травой, как бы превращаясь в отдаленный шорох. Над головой у Норы, выше тропы ярдов на двадцать, с кустов свисали клочья моха. Выгоревшие на солнце и рыжие, как волосы той мертвой девушки, которую они с Эмметом вытащили из провала в расщелине в самое первое лето здесь. Ее плоть ломалась с хрустом, как щепки для растопки. Кожа, покрывавшая пересохшие мышцы, была жесткой и будто покрытой странными насечками. С черепа вместе с волосами свисал пучок точно такого же оранжевого мха. Никаких явных следов того, как она могла угодить в этот провал, они не обнаружили, и Эммет высказал предположение, что она, должно быть, сама заползла в эту щель, спасаясь от жары, а обратно выбраться не сумела. И теперь сама над собой смеялась – и этой жуткой улыбке было, наверное, лет сто, а может, тысяча, точнее они определить не смогли.

– Здесь тоже ничего нет, Тоб.

Нора видела, как ее сынишка внизу уже снова хмуро вглядывается в странные следы на берегу.

– Разве это не… ну… разве это не след раздвоенного копыта, а, мам? Дьявольского?

– Нет. – Она внимательно на него посмотрела. – Откуда здесь взяться парнокопытным?

Он слегка пожал плечами, однако теперь его опасения уже вырвались на свободу, и он был не в состоянии притворяться, что согласен с матерью. Интерес к отпечаткам раздвоенных копыт, то есть копыт дьявола, как и все прочие подобные нелепости, возникавшие в мыслях Тоби, своим появлением в последнее время были обязаны исключительно Джози, дальней родственнице Эммета, опекуном которой он теперь считался. Джози обожала все сверхъестественное и питала сильный интерес к оккультизму.

– Кстати, – вспомнила Нора, – у свиней копытца тоже раздвоенные. Вспомни-ка.

– Что-то не получается.

Нора подняла два пальца:

– Они оставляют следок, похожий на крылышки моли. – Она спустилась к сыну, и они вместе стали рассматривать след на красной земле. – Нет, у этого животного нет раздвоенных копыт, Тоб. Так что это точно не дьявол. Как бы Джози ни пыталась вбить это тебе в голову.

– И ничего она мне не вбивает!

– Зато правильным вещам явно тебя не учит.

И они потащились обратно по руслу высохшего ручья, и пустое ведро печально звякало, стукаясь о ногу Тоби. Но свою свободную руку он засунул поглубже в карман – чтобы Нора не достала.

Сан-Антонио

А что касается той девушки, ну… это, черт побери, просто несчастный случай, Берк. Ведь совершенно ясно, что она ничего плохого не хотела. Ты и сам бы сразу это понял, если б не был так ослеплен болью. Жаль, что я не в силах никак эту твою боль облегчить. Хотя ты, похоже, и сам понемногу начинаешь поправляться – но, прежде чем мы эти места покинем, ты должен постараться опять стать спокойным. А теперь отдыхай и поверь мне на слово. Она ничего плохого не хотела. Из всех ее сородичей она была самой милой.

Ты, наверно, считаешь, что я ошибаюсь? И хочешь сказать, что со мной это и раньше не раз бывало. Что ж, может, ты и прав. Наверное, годы взяли свое, и я стал чрезмерно мягок в отношении детей и зеленых юнцов с их мелкими проступками, за которыми в самом деле ничего плохого не стоит. Да, пожалуй, не стоило мне тебя ей показывать – надо было ее пощадить! Видишь ли, Берк, я так люблю тебя, что за все эти годы так и не сумел привыкнуть к тому, что многим твоя морда кажется пугающе уродливой. Одни только твои зубы чего стоят! А вонь твоя? Ты меня, пожалуйста, прости, но я-то – в отличие от тебя – прекрасно помню, что тоже в свое время до смерти твоей физиономии испугался.

Да, именно ты в ту ночь на военном судне «Саплай» напугал меня так, как никто и никогда в жизни меня не пугал. Если бы не твои вопли, я бы сразу с того корабля смылся с украденным голубым nazar в кармане и отправился бы странствовать по городам и весям, пока где-нибудь не встретился бы с давно меня поджидающей виселицей. Если бы не твоя рожа, я ни за что не заорал бы со страху и не грохнулся бы навзничь, налетев на бухту каната, и уж точно не допустил бы, чтобы вокруг меня собралась целая толпа – трое или четверо парней окружили меня и терпеливо ждали, когда я очухаюсь и наконец встану на ноги.

Это из-за тебя меня схватили и вытащили на середину палубы, устроив немыслимый гвалт. Они все разом орали: «Кто это у нас тут шляется?», «А ну выкладывай немедленно все, что успел стащить! Выкладывай, выкладывай!» – хотя тогда, насколько я понимаю, мне вряд ли было ясно, что именно они орут, поскольку это был то ли турецкий язык, то ли арабский. В темноте они выглядели всего лишь тенями, но намерения их были очевидны: им хотелось как следует проучить наглого маленького воришку и отобрать у него украденное, что было совсем нетрудно, ведь их все-таки было четверо на одного. Они принялись меня обыскивать, и вся добыча Хобба прямо-таки запела у меня в карманах. Мне самому украденные мною вещи казались какими-то непонятными, ненужными. Я изо всех сил ударил головой в живот того из матросов, что стоял ко мне ближе всех, а когда он упал – это вызвало у остальных столь сильное удивление, что они даже чуть ослабили хватку, – я вырвался, перемахнул через планшир, нырнул в воду и поплыл, не останавливаясь, пока не добрался до нижней гавани.

На следующий день я, надев так и не успевшую до конца высохнуть одежду, заглянул в пивную, и надо же было такому случиться, чтобы полуденный ливень загнал туда же тех троих матросов. Их появление страшно развеселило присутствующих, потому что они были в узких штанах, более всего похожих на кальсоны, и в фесках. Но я-то их сразу узнал, тем более у одного на носу красовался поставленный мной синяк. Практически такой же красовался и на моем собственном носу, разве что чуть повыше – в общем, любому сразу стало бы ясно, что эти два парня подрались и как следует друг другу врезали. Короче, те матросы вошли и уселись за стол у той стены, что выходила на пляж. В общем, я здорово влип, а ведь мне хотелось всего лишь спрятаться от дождя и немного согреться. Ну, может, еще украсть что-нибудь на завтрак. Но теперь я был вынужден ждать. Тогда на темной палубе мои пленители показались мне громадными. Зато теперь уж я их как следует разглядел и убедился, что даже мой главный противник, которому я нос расшиб, еще совсем молодой парень и очень привлекательный, такой тонкий, изящный. Меня он заметил далеко не сразу, а когда заметил, то улыбнулся. Но остальным так и не сказал, чего это он улыбается.

Через некоторое время он встал, подошел к стойке, под которой я прятался, и очень тихо, чтобы его слова полностью заглушал царивший в зале шум, окликнул:

– Эй, воришка!

Я сердито прошипел, что никакой я не воришка и впредь не потерплю, чтобы меня так называли, тем более такой сукин сын, как он, да еще и вырядившийся в какую-то дурацкую шапчонку. Он молча все это выслушал, а на меня даже и не глядел. Стоял себе спокойно и руки по швам опустил. А потом сказал вполголоса:

– Ты украл одну вещь, очень для меня ценную. Может, в здешнем мире со всеми его богатствами и золотыми приисками это кому-то и чепухой покажется, но мне эта вещь дороже всего на свете.

Да, Берк, я понимаю: я вполне сознательно приукрашиваю свой рассказ. Ведь он тогда едва мог два-три предложения составить на своем убогом английском, да и то с трудом, что создавало-таки определенные препятствия в нашем с ним общении, к тому же ему приходилось стоять, буквально застыв, чтобы меня никто под стойкой не обнаружил, а не объяснять мне с помощью яростной жестикуляции и прочих знаков, что именно ему от меня нужно. Тем более у него на родине вообще жестикулировать было принято. И все-таки мы сумели друг друга понять – то есть я догадался: он понимает, что его nazar у меня, но я непременно буду это отрицать.

– Ты знаешь, – сказал он, – в доме моей матери тому, кто совершил некий проступок, три раза давался шанс все самому исправить, прежде чем последует наказание. Я сейчас прямо-таки вижу, что ее mati^[18] прожигает дыру в твоем кармане, и потому предлагаю тебе три возможности исправить то зло, которое ты мне причинил.

– Надо же, какое великодушие! – буркнул я.

– Так. Как насчет второй возможности?

Я так и взвился:

– Как это второй? А где же первая?

– Первая была еще прошлой ночью, – сказал он, наконец-то совсем повернувшись ко мне и загибая пальцы. – Прошлой ночью, когда мы тебя поймали, у тебя была возможность вернуть мне украденное, но ты ею не воспользовался. Так что сейчас даю тебе вторую возможность это сделать. Ну, что скажешь?

– Почему это я должен что-то там говорить? Я вообще не понимаю, что ты имеешь в виду. Какие-то возможности… Вся эта кутерьма на корабле началась с того, что ты решил, будто я у тебя что-то украл. Я же не сумасшедший, чтобы пользоваться тем, что ты мне предлагаешь.

– Ну, ладно. – Он загнул второй палец. – Тогда у тебя остается только третий, последний шанс. И если до следующей нашей с тобой встречи ты не вернешь мне мой mati, я его непременно сам у тебя отберу, а заодно и всю морду тебе порежу.

– Ах, боже мой! Неужели, мистер, твоя мать именно так тебя за проступки наказывала?

Однако мой издевательский тон ничуть на него не подействовал; даже улыбка его ни капельки не изменилась – жутковатая это была улыбка, одновременно и приветливая, и смертельно опасная; да и его широко расставленные глаза светились каким-то странным светом.

– Нет, конечно, – сказал он все с той же улыбкой. – Только она ведь все-таки была моей матерью.

Полдень

Амарго

Территория Аризона, 1893 г.

Много лет прослужив в народной армии Санта Анна^[34], отец Рея Руиса с раздражением обнаружил, что войны, в которых он принимал участие, весьма сильно сдвинули государственную границу к югу от его поместья. Говорившие по-английски офицеры разместились в знакомых с детства местах, которые он так любил, но уверяли его, что ему будет разрешено сохранить все, принадлежащее ему по закону. Убежденный в том, что Мексике неизбежно грозит передача прав на владение значительной частью своей территории^[35], он все же остался жить в той республике, которая уже вызывала у него отвращение, а сына Рея воспитал с неизменным чувством verguenza^[36], сохранявшимся еще долгое время и после того, как старик отправился на свидание с Богом. Десма встретилась с Реем, направляясь на запад, когда он торопливо перегонял остатки стада, принадлежавшего его семье и успевшего уменьшиться в десять раз, за пределы чирикахуанской территории, уже начинал сомневаться в правильности убеждений покойного отца. Мехико, разоренный войной, ощетинился зубцами и бойницами крепостных стен. И было не похоже, что он будет возвращен тем, кто совсем недавно сражался и погиб, защищая его. В общем, дальше Рей и Десма прошли вместе три сотни миль, и он обнаружил, что она хорошо знакома с pistoleros^[37]. Оказалось, что мужчины из ее семьи возглавляли партизанские отряды и устраивали засады по всей Македонии. Когда Рей стал рассказывать ей, что помнит, хотя и довольно смутно, как в детстве сидел за кухонным столом, а солдаты тем временем вспарывали штыками мешки с мукой, пытаясь найти его отца, который прятался в дымоходе, Десма сказала таким тоном, словно и сама тогда жила у них в доме: «Неужели твоя мать сумела затем приготовить им такое замечательное угощение, что они не заметили, что она ни одной кастрюли на огонь не ставила?»

Добравшись до Рио-Рохо, они закрепили за собой соседние участки земли и последующие семь лет жили бок о бок, притворяясь чужими людьми, но во всем поддерживая друг друга, а вокруг тем временем разрастался Амарго. Рей, всю жизнь привыкший снизу вверх смотреть на обутых в сапоги янки, наконец нашел способ, с помощью которого можно было, кажется, не только выровнять эти отношения, но и получить некую выгоду. Он создал себе репутацию самого надежного «водяного колдуна» и вскоре стал хорошо известен во всех шести округах. Затем он огородил ту часть ручья, что протекала по его земле, и стал брать налог с пастухов и путников, желавших подойти к воде, для чего устроил специальные проходы. Он прилежно крушил в себе любые ростки убеждений, свойственных его бабушке, что возделывание земли – это работа для слабаков. Незадолго до приезда Норы и Эммета, начавших довольно неумело устраиваться на новом месте, Руисы наконец поженились, и в Амарго их считали истинными столпами местной общины, ибо они совместно владели 320 акрами земли, через которые к тому же протекал ручей.

– Изрядный кусок вы отхватили, – несколько нервно, но осторожно заметил Эммет во время одного из самых первых, еще пробных, совместных ужинов. – По-моему, любой, кто сюда заявится, сразу захочет попробовать отнять его у вас, или я не прав?

– Неужели ты думаешь, что для меня это стало бы неожиданностью? К подобным вещам мой народ давно привык.

«Своим народом» Рей считал мексиканцев и индейцев кечуа. Но в зависимости от ситуации и повода для недовольства незаметные ранее ветви его генеалогического древа могли значительно расширяться, захватывая и других таких же страдальцев – индейцев навахо, пуэбло, явапаи, а иногда даже апачей, особенно когда целью их набегов являлся какой-нибудь «полудохлый» форт янки, разместившийся на берегу реки, а не бедная ферма, оставшаяся без отца и хозяина.

Рей сразу объяснил Норе и Эммету, как важно занять агрессивную позицию по отношению к чиновникам и различным канцелярским учреждениям, всегда следить за местонахождением тех или иных своих документов и всегда быть в состоянии подтвердить с помощью свидетелей и письменных свидетельств любой свой договор, любой товарообмен, любые взаимные услуги. Пожалуй, ничто не могло доставить Рею большего удовольствия, чем возможность поставить в неловкое положение налоговых инспекторов и завистливых соседей. Его организованность была безупречной, что вполне совпадало с вечным стремлением Десмы к порядку, причем стремление это касалось отнюдь не только домашнего хозяйства. Последние десять лет своей жизни она, например, отдала приведению в порядок каждого неухоженного клочка земли, непосредственно прилегавшего к границам ее фермы. Действовала она тайно. Но с каждым годом проезжая дорога рядом с ее ранчо невероятным образом становилась все менее извилистой; цветы на обочинах как бы случайно переставали быть дикими; а деревья постепенно приобретали одинаковую форму. В итоге стройные ряды аккуратных кипарисов выстроились вдоль довольно большого участка дороги вплоть до впадины возле южной развилки Рио-Рохо, где притулились хозяйственные постройки Руисов. В настоящее время, правда, эта река больше походила на жидкое болото, но отражавшийся в грязной жиже солнечный свет все же давал какую-то надежду на то, что там когда-нибудь снова заблестит чистая струящаяся вода.

Нора подошла к дому Десмы и обнаружила, что на переднем дворе никого нет, если не считать нескольких кур и Козочки, которая служила предметом особой гордости для всего Амарго и в настоящий момент с наслаждением принимала пылевую ванну. Козочка впервые появилась здесь бог знает в какие далекие времена, угодив в один из кроличьих силков, поставленных Реем. Тогда это было непонятное маленькое толстенькое существо с жесткой, как щетка, шерсткой на шее и с белой звездочкой на лбу. То, что это некая разновидность коз, было для жителей Амарго несомненно – но на этом согласие среди них и кончалось. Уж больно Козочка была мала, так что вряд ли могла служить источником дохода. И потом, никто так и не смог доказать, что это действительно коза, а, скажем, не овца. Десма, повинуясь собственной странной прихоти, выставила ее на окружной ярмарке, и Козочка завоевала абсолютную победу во всех возможных номинациях, собрав зевак чуть ли не со всей Территории, которые продолжали яростно спорить относительно ее происхождения, глядя, как она, жеманно перебирая копытцами, по пятам ходит за Реем. Появление ее фотографии в новостном бюллетене Общества охраны дикой природы вскоре привлекло в город какого-то важного представителя другого общества – общества Прескотта^[38]. Этот тип держался весьма высокомерно, язвительно заметил, что Козочка являет собой попытку самой обыкновенной мистификации, а в дальнейшем еще больше усугубил и без того негативное отношение к нему горожан, заявив, что единственный способ установить истину – это вскрыть «труп животного». В результате Рей так его избил, что он, по словам Десмы, «и самого Господа Бога не признал бы». Об этом неприятном инциденте «Страж Амарго» предпочел умолчать, зато «Горн Эш-Ривер» мусолил это событие несколько недель подряд.

Когда подросшая Козочка пребывала на пике своей славы, Роб и Долан – им тогда было одному пять, а другому шесть лет – практически поселились у Десмы. Братья то и дело умоляли разрешить им или выкупать Козочку, или прогуляться с ней в город, или спать у Руисов в сарае на чердаке, чтобы заодно сторожить свою любимицу. Интересно, помнит ли Роб, как он тогда чуть ли не каждого прохожего предупреждал, какая это опасная «чупакабра», да в конце концов и сам в это почти поверил? А помнит ли Долан, как продавал пучки увядшей травы любопытствующим «паломникам», чтобы «им не было стыдно с пустыми руками с Козочкой знакомиться»? В последнее время только Тоби, единственный из Ларков, регулярно навещал Козочку и очень ее любил, но для него она все же особого значения не имела. Дело в том, что к тому времени, как Тоби появился на свет, Козочка успела в очередной раз потрясти всех в Амарго, превратившись в самого обыкновенного… ослика.

И сколько же поистине ослиных черт в ней открылось! Впрочем, теперь ее на редкость противный характер можно было списать уже и на старость – лет тринадцать или четырнадцать, а может, и все пятнадцать минуло с тех пор, как она победоносно дебютировала на окружной ярмарке. Теперь она поседела, растолстела, обрела массу отвратительных привычек, а также любила потакать собственным слабостям, точно какая-нибудь вдовствующая герцогиня. Порой единственное, что могло заставить ее с негодующим фырканьем подняться на ноги, это несколько раз крикнуть: «Десма!»

В общем, поскольку Нора продолжала громко звать Десму, Козочка встала, отряхнулась и поспешила исчезнуть где-то за домом.

Нора втайне надеялась, что по какой-нибудь счастливой случайности Десмы может дома и не оказаться, и тогда все мучительные вопросы придется отложить до следующего раза. Но в подобном сценарии были и минусы: тогда никаких бифштексов из лосятины семейство Норы на ужин не получит.

Собравшись с духом, Нора вошла в дом, подошла к ведущей наверх лестнице и снова окликнула Десму. Лестничный пролет был темен. Наверху стояла тишина. Обычно для этого могла быть только одна причина – но в таких случаях тишина в доме Руисов длилась, приводя неожиданных визитеров в полную растерянность, до тех пор, пока Десма и Рей не поднимутся с «ложа страсти» и не приведут себя в пристойный вид. А страсть настигала их в любое время суток, заставляя рухнуть на постель, на сеновал или просто в телегу.

Но сейчас причиной тишины в доме никак не могла быть внезапно вспыхнувшая страсть. Она здесь никогда уж больше не проснется. Вот ведь что удивительно: смерть приходит и уходит, но ее последствия настолько изменяют прежнюю привычную жизнь, что, даже когда сама она уже умчится в другие места, вызванные ею перемены способны еще очень долго вызывать изумление и у близких покойного, и вообще у всех вокруг.

На кухне было страшно душно и жарко – в основном из-за горячей плиты, в которой еще не совсем прогорели дрова. В спертом влажном воздухе висел какой-то неприятный запах, исходивший, скорее всего, от невероятного количества подпорченных овощей, которые горой были навалены на кухонном столе. Клубни свеклы и турнепса толстым слоем покрывали пол. Как все это странно, думала Нора. Какой ужасный необъяснимый ущерб. А может, пренебрежение? Впрочем, хуже всего оказалось то, что ей нигде не удалось обнаружить ни капли воды. Вот проклятие! Она просто с ума сходила от жажды. На столике стоял пустой бак. В холодном кофейнике на дне болталась черная гуща, оставшаяся, видимо, со вчерашнего утра. При мысли о кофе у Норы закружилась голова. Сейчас она, наверное, смогла бы заставить себя проглотить даже этот пахнущий чем-то кислым осадок. Собственно, почему бы и нет? Никто на нее не смотрит, никого нет ни наверху, ни на дворе, за распахнутой настежь задней дверью, ни дальше, на поле.

Нора еще раз внимательно посмотрела в ту сторону и вздрогнула, пораженная: поле было коричневым! Его словно поглотила некая разлившаяся река, скрыв под грязной водой и яркие цветы, и зеленые сочные листья. Земля в саду и в огороде Десмы была вся перерыта и перекопана. Во многих местах даже старые столбики ограды были выломаны, впрочем, на их месте уже поднималась вверх по склону цепочка новеньких, непристойно розовых столбиков; особенно пострадала ограда в двух местах – ближе к дому и на самом берегу ручья под холмом.

Там-то Нора в конце концов и разглядела Десму – далекое черно-оранжевое пятнышко, движущееся вверх по склону в противоположную от дома сторону. Нора снова попыталась громко окликнуть хозяйку, но добилась лишь укоризненного взгляда Козочки.

Теперь, когда она выяснила, где находится Десма, у нее оставалось еще немного времени, чтобы собраться с мыслями и как-то внутренне подготовиться к тому непростому разговору, который неизбежно должен был состояться. Она даже немного успокоилась. Все-таки есть разница, хоть и весьма небольшая, между тем, чтобы ввалиться к кому-то в дом с запоздалыми оправданиями, и тем, чтобы спокойно, будто сидя в засаде, дожидаться возвращения хозяйки. Во-первых, элемент неожиданности в данном случае будет только кстати, а во-вторых, она пока постарается отыскать те слова, которые подойдут для разговора с таким человеком, как Десма Руис.

Нора вернулась на кухню. Огонь в плите еще не совсем потух, и она, исполненная тайной надежды, на мгновение приподняла крышку кастрюли, стоявшей на плите. Но и в кастрюле воды не оказалось; она обнаружила там лишь остатки пригоревшей кукурузной каши, намертво присохшей к покрытому рубцами дну. Вот почему Десма так сильно похудела – она не только почти перестала готовить после смерти Рея, но не съедала даже ту жалкую еду, которую все-таки готовила, оставляя на дне кастрюль и сковородок маленькие островки чего-то засохшего и ставшего несъедобным. Интересно, что она собралась делать с таким количеством овощей? И совершенно непонятно, зачем многие из них сорваны недозрелыми? Как это странно и как не похоже на Десму – собрать огромный урожай и бросить все гнить на кухне.

Мам, а ты можешь вспомнить, чтобы Десма хоть раз, даже когда бывала в гневе, что-нибудь просто так рвала и разбрасывала?

Десма? Господи, нет, никогда! Единственное, что способно было привести эту женщину в бешенство – не считая упоминаний о Меррионе Крейсе, – это беспорядок в доме.

Вот поэтому я так люблю бывать здесь.

Легко соблюдать порядок, когда у тебя нет троих сорванцов да еще сиротки из Нью-Йорка в придачу. Такая компания способна в одну минуту весь дом разнести.

Это, конечно, так, зато тебя не преследует Ассоциация скотоводов. И тебя никто не называет шлюхой на страницах газеты.

Какое отношение это имеет к поддержанию порядка в доме? Я лишь хочу сказать, что если Десма поступит по-своему, то мир вокруг, скорее всего, поступит с точностью до наоборот. Или вообще никак на ее поступок не отреагирует.

Возможно, так и должно быть. А не так, как у нас.

В таком случае тебе, черт возьми, лучше тут и остаться! Не сомневаюсь, Десма твоему обществу только обрадуется. Господь свидетель, тут одной свеклы довольно, чтобы целый город раза в два больше нашего накормить!

А может, она гостей принимать готовилась? А тебя, мамочка, и не пригласила?

Чтобы проучить меня за ту брехню в газете?

Не думаю, что она эту газету читала.

Наверняка читала!

А мне кажется, нет. Смотри-ка.

Ивлин оказалась права: газета «Горн Эш-Ривер» действительно лежала в корзине с растопкой, как всегда стоявшей между плитой и любимым креслом Десмы, в котором она обычно вязала. Нора даже не сразу ее узнала – первые страницы были мятыми и грязными, но внутренние сохранились, и именно там, в разделе «Аукцион», была напечатана та проклятая сплетня, да еще и переданная в совершенно искаженном виде.

Увидев знакомый заголовок, Нора вздрогнула так, словно встретилась глазами с каким-то своим бывшим сообщником, которого давно уж не надеялась увидеть в живых.

Не волнуйся, мама. Похоже, она ее вообще не читала.

Ох, нет! Она определенно ее прочла!

А что, если все-таки она ее не читала? Это у Рея была привычка прочитывать любую газету от корки до корки; а Десма вполне обходилась всякими обрывками новостей, которые кто-то ей сообщил. Газеты же, пережив крайне небрежное отношение со стороны Рея и его привычку яростно жестикулировать со скрученными страницами в руках, неизменно отправлялись Десмой в корзину с растопкой, стратегически размещенную рядом с ее любимым креслом, ибо она частенько совала газетные страницы в огонь, зачем-то перед этим еще раз их просматривая. Эта ее странная привычка каждый раз ставила Эммета в тупик – для чего снова заглядывать в газету, если у тебя нет желания выяснить, когда состоится то или иное событие, на котором ты хотел бы присутствовать, или где купить вещь, которую тебе давно хотелось иметь?

Десма находила подобные рассуждения смешными.

– Черт возьми, Эммет, куда мне идти-то? И с чего это мне вдруг захочется что-то покупать?

Как часто они проводили время тут, в этой самой гостиной, и Десма, сидя на этом самом кресле, либо чинила штаны Рея, сдвинув очки на кончик носа, либо со смехом зачитывала очередную рекламу какого-нибудь корсета или утюга, прежде чем скормить огню и этот газетный лист.

Но та газета была цела и преспокойно лежала, наглая и даже не особенно помятая, среди прочей растопки, что, собственно, и свидетельствовало о том, что ее, скорее всего, никто так и не прочел.

Если бы она ее прочла, – услышала Нора голосок Ивлин, – то наверняка бы уже сунула в огонь, верно?

А может, она ее специально сохранила, чтобы швырнуть мне в лицо?

Да ладно тебе, мама.

Да, такое, пожалуй, просто невозможно.

И потом, даже по виду сразу можно сказать, читал кто-нибудь эту газету или нет, заметила Ивлин.

Возможно, это было неизбежно, но первая же попытка Норы осторожно вытащить из корзины с растопкой ту единственную газетную страницу привела к тому, что корзина опрокинулась и растопка рассыпалась по всей кухне. Ни Нора, ни Ивлин этого не предвидели, и теперь, опустившись на четвереньки, точно степная собачка, и стараясь не спускать глаз с заднего двора и дровяного сарая, Нора принялась поспешно запихивать газеты, щепки, какие-то бумаги и конверты обратно в корзину. Раньше сверху явно лежали какие-то недавно пришедшие письма; однако Норе попадались и конверты без почтовых штемпелей, и обрывки каких-то старых писем, на которых тоже никаких дат не было. Как же все это лежало? Ведь Десма наверняка заметит, что теперь эти бумаги и письма лежат не так. Еще хуже было то, что каждый раз, когда Норе казалось, что она вроде бы все вернула в надлежащий вид, она замечала какие-то отлетевшие в сторону листки под столом, под скамеечкой для ног или еще где-нибудь, причем все время в разных концах комнаты, и ей приходилось без конца сновать туда-сюда на карачках, точно жуку.

Поторопись, мама.

В открытую дверь было видно, что Десма возвращается, сгибаясь под целой охапкой новых столбиков для починки ограды. С таким грузом ей понадобится еще минуты три или, может, чуть больше, чтобы увидеть и распахнутую дверь, и красное виноватое лицо Норы.

Нора вытащила из-под растопки целую газету «Горн Эш-Ривер» и раскрыла ее. Похоже, эту газету лишь однажды сложили пополам, и она не успела приобрести тот потрепанный вид, какой бывает у газет, которые передают из рук в руки, – оборванные углы, кружки от стаканов и чашек, липкие последствия чтения за обеденным столом. Возможно, такие чистые газеты вообще встречаются только в тех домах, где нет ни мужчин, ни мальчишек? Возможно, лишь во вдовьем хозяйстве газеты способны сохранить свой первоначальный облик?

А возможно, она просто ее не читала!

Нет, это невозможно.

Это было бы слишком большим подарком фортуны. Нора выглянула наружу. Вот она идет, Десма, широким шагом – этакая амазонка, крепкая, загорелая, грудь как нос корабля, а на голове великолепная корона пышных густых волос, в которых лишь недавно появились седые нити.

Господи, как быстро она идет!

Мама! Ты ведь спрячешь эту газету?

Не говори глупостей.

Но если она ее еще не читала, то и читать ей незачем.

Ей все равно в городе расскажут. Если уже не рассказали.

Но ведь городские сплетницы не знают, что автором той статьи была ты. Откуда ей-то об этом узнать?

Когда Нора снова подняла глаза, Десма уже с грохотом ссыпала на землю принесенные столбики для ограды, и в руках у нее мгновенно появился небольшой крупнокалиберный пистолет, который она всегда носила в кармане. На таком расстоянии стрелять из пистолета было практически бесполезно, однако Десма целилась прямо в распахнутую дверь с таким видом, словно способна была с двухсот ярдов не только в человека, но и в птицу попасть.

– Эй, кто там? – крикнула Десма. – Выходи и учти: ты под прицелом!

– Это я! Это всего лишь я, Нора! – Нора помахала ей свободной рукой.

– Кто-кто? – не сразу сообразила Десма и с облегчением вздохнула: – Ну, слава богу! – Потом она еще минутку постояла, прижимая руку к груди, и пояснила: – Я уж решила: ну вот, теперь они уже среди бела дня явились, а у меня, дуры, даже винтовки нет.

Нора, пытаясь ее успокоить, снова пробормотала, что это всего лишь она.

– Ты, наверное, за мясом пришла? – спросила Десма.

– Только если у тебя лишний кусок найдется.

– Извини, Нора, но на этой неделе я не охотилась.

Это звучало скорее как обвинение. Впрочем, лгать Десме было совершенно несвойственно.

И Нора, указав на груду помятых и разбросанных овощей, спросила:

– А это что такое?

– Овощи, как видишь.

Но что означает подобный ответ? Упрек? Похоже, ссора пока что им не грозит – но объятия и улыбки тоже вряд ли возможны. Нора так растерялась, что не могла вспомнить, как же обычно приветствовала ее Десма. Она нервно погрызла ноготь, имевший соленый привкус, и спросила:

– Может, тебе помочь?

Но Десма только отмахнулась:

– Ты лучше сама себе помоги. Тут вот кофе немножко осталось, можешь пока допить, а я через минутку к тебе присоединюсь.

Увидев, что Десма принялась аккуратно складывать нарубленные мачете заготовки для новой ограды, Нора быстро приоткрыла дверцу плиты и сунула туда злополучный «Горн Эш-Ривер». В течение нескольких наполненных ужасом секунд она смотрела на газету и почти остывшие угли, уверенная, что бумага так и не вспыхнет. Затем на краю газетного листа взметнулся крошечный язычок пламени, огонь ожил и мгновенно сделал свое дело. Нора с замиранием сердца закрыла дверцу плиты. И вскоре в дом ворвалась Десма.

– Ну, и что ты стоишь как вкопанная? Ждешь, пока я тебя денежки из кармана вынуть заставлю?

– Неужто ты и впрямь думаешь, что у меня в карманах еще что-то осталось? Между прочим, я к тебе без фартука явилась и уже добрых десять минут тебя жду. Кстати, это вот моя самая вместительная воровская юбка. – Нора кокетливо приподняла подол и даже немного им помахала.

– Ну, хоть овощей мне оставила – небось не все в твою воровскую юбку поместились.

Так было гораздо лучше. Эта Десма была уже вполне узнаваемой. Это была та самая Десма, чьи глаза всегда выглядели удивительно унылыми, даже печальными – и, пожалуй, особенно печальными они казались, когда она шутила и ей самой вроде бы было действительно весело.

– Не знаю уж, какой там пир ты задумала, но мне бы не хотелось, чтобы твои гости ушли голодными, – в том же шутливом тоне продолжала Нора.

– Я полностью ликвидирую свой огород.

– Больше похоже, будто ты ограду вокруг него укрепляешь – я там чертову пропасть новых колышков заметила.

– Сомневаюсь, что это поможет и свое сохранить, и чужих сюда не допустить.

– Олени повадились?

– Нет, люди Крейса. – Десма заглянула в кофейник, поморщилась и стала озираться, словно в поисках чего-то, пробудив в душе Норы надежду, что сейчас откуда-нибудь появится ведро с водой. – На сей раз я их засекла. Собственными глазами видела, как они на лошадях топчут мои грядки. Правда, не стала дожидаться, пока их лошади всю мою капусту съедят.

– Это правильно, – сказала Нора и снова рискнула пошутить: – Вообще-то для нас это даже хорошо – поскольку твои овощи на ярмарку в этом году уже не попадут, может, у всех остальных хоть какая-то надежда появится?

Но Десма даже не улыбнулась. И Нора, взяв ее за руку, снова предложила:

– Позволь, я тебе немного помогу.

И обе взялись за работу, однако восстановление изгороди все равно шло довольно медленно. Нора очень старалась, держа столбики под нужным углом, а Десма с ужасной гримасой и полным гвоздей ртом вколачивала их в землю, а затем прибивала к ним перекладину. И каждый удар отчего-то вызывал в душе Норы всплеск странной паники.

Теперь они работали уже в свекольном поле, и из каждой борозды им как-то нехорошо ухмылялась подвергнутая безжалостной резне свекла.

– Похоже, тут не один всадник трудился, – заметила Нора. – Ущерб-то какой!

– Так ведь основное правило Крейса – суметь нанести врагу наибольший ущерб.

– Ну, все-таки…

Десма выпрямилась. Сейчас у нее было такое выражение лица, словно она вот-вот скажет: «Ты что, совсем идиотка?»

– Хочешь сказать, что я все это выдумала?

– Ну что ты, конечно же нет!

– По-моему, ты все-таки мне не веришь.

– Да верю я тебе, конечно, верю!

Десма отряхнула руки.

– Знаешь, как бывает: иной раз ночью внезапно проснешься, сядешь в постели, все еще пребывая в полусне, и никак не можешь понять, что же тебя разбудило – тебе такое знакомо? Вот и хорошо. Со мной несколько ночей подряд это происходит; я вскакиваю, потом снова ложусь и все пытаюсь понять, что же меня будит. Потом все-таки догадалась: это Козочка со своими богами разговаривает. Во сне. Спит и кричит. С ней такое в последнее время часто бывает, она ведь почти ослепла. Хотя порой мне кажется, что она, хоть глаза у нее и завешены туманом, заметила, что Рея давно не видно, вот и удивляется: куда это он, черт побери, мог подеваться? А иногда даже начинает жалобно его звать – но недолго и всегда быстро затихает. А в ту ночь она все кричала и кричала, так что я все-таки встала и к окну подошла. Смотрю, а у меня вся изгородь разворочена и на огороде какая-то лошадь пасется. Да так увлеченно моими овощами хрумкает, что даже в доме слышно. Когда я обрела дар речи и закричала, лошадь удивленно повернулась, и тот, кто на ней сидел, стал хорошо виден, прямо как днем. Он улыбался, глядя на меня. Улыбался, Нора! Словно только и ждал, когда же я наконец его замечу. Поняв, что криками делу не поможешь, я стала стрелять. И, похоже, попала в лошадь, потому что она оставила кровавый след. Да только это уже мало что дало. Ты только посмотри, во что они превратили эту чертову ограду! – Десма показала в ту сторону, где за домом, на дальнем конце участка, изломанные столбики ограды были буквально вырваны из земли, словно там прошла лавина. – Господи, – засмеялась она, – да если бы Рей здесь сейчас оказался, мне бы силой пришлось его удерживать, чтобы он охоту на этих бандитов не устроил. Хотя, возможно, все так и было задумано: разозлить нас настолько, чтобы не просто отсюда выжить, но и на виселицу отправить. За убийство.

Нора стояла, потупившись, и молчала. Потом, пытаясь хоть немного разрядить обстановку, сказала первое, что пришло ей на ум:

– Знаешь, Тоби наверняка сказал бы, что той ночью ты чудовище видела.

Десма только головой покачала:

– Что за фантазии твоему сынишке в голову приходят! Нет, надо тебе все-таки от этой Джози избавиться, и поскорее – как от нее сестрица Эммета избавилась.

– И разбить Долану сердце? Он же мне никогда этого не простит. Да и никто из них не простит мне, если я ее выгоню.

– Ничего, мальчик тебя простит, и довольно скоро. Парни всегда матерей прощают.

Десма обладала неизменной верой в легкий характер всех на свете детей. Такая вера обычно свойственна людям, которые сами никогда детей не воспитывали. И слава богу, что это так, потому что все-таки приятно, когда иной раз тебе напоминают о преимуществах материнства. Ведь Десма не знает о таких непременных «бонусах» наличия в семье нескольких подростков, как скрытность, мрачность, полное отсутствие благодарности за заботу и внезапные взрывы гнева вроде того, что случился вчера. Она как раз и собиралась в деталях поведать о нем Десме, но теперь передумала. Если уж ее решение простить мальчиков было действительно искренним, то ни к чему позорить их перед соседями, рассказывая об их недостойном поступке.

Да и Десма уже явно думала о чем-то совсем ином. И смотрела вовсе не на Нору, а куда-то вверх по склону холма, заслоняя рукой глаза от слепящего солнца.

– Это еще кто?

По боковой тропе к ним спускался всадник. Десма незаметно выпустила из рук молот, и он мягко шлепнулся на землю. А ее освободившаяся рука уже нырнула в карман фартука, где под рисунком из вылинявших цветов легко угадывались очертания пистолета. Нора невольно придвинулась к ней, и обе, стоя бок о бок, с напряженным вниманием стали следить за приближением ездока; впрочем, вскоре стало ясно, что до такой степени измочаленные завязки на ковбойской шляпе могут означать только одно: это почтальон Ферди Костич.

– О господи, – сквозь зубы прошипела Десма. – Опять он в этой своей шляпе!

– Эммет его «соломенным чучелом» называет.

– Это почему?

– Говорит, что с виду у Ферди все, и одежда тоже, как у настоящего парня, но если его чуточку ковырнуть, так вся трухлявая соломенная набивка сразу наружу вылезает.

Ах, как же это было приятно – наконец-то посмеяться вместе! В этот миг они, две старые подруги, определенно стояли плечом к плечу против… чего? Во всяком случае, на той стороне было явно что-то враждебное. Возможно, для того чтобы они обе это почувствовали, Господь и устроил появление Ферди Костича.

Он подъехал к изгороди и, не слезая с седла, облокотился на нее, оценивая проделанную женщинами работу.

– Боже мой, Десма, – сказал он, – ты никак собралась от всего округа отгородиться?

Десма снова подняла молот с земли и вернула его на плечо.

– Да вот приходится изгородь восстанавливать, а то какие-то бездельники не только ее поломали, но и пир своим лошадям в моей капусте устроили.

– Слава богу, я вовремя приехал и успел последнее из наших неогороженных ранчо увидеть, – сказал Ферди.

– Слава богу.

Он втянул щеки и причмокнул, делая вид, будто пытается заставить лошадь проехать сквозь пролом в изгороди, потом сказал:

– Боюсь, мне в следующий раз придется коня заставить барьер брать.

– Ты бы лучше почту-то на переднем крыльце оставлял, как все нормальные люди.

Ферди промолчал. Потом посмотрел на Нору и вдруг страшно оживился:

– Приветствую вас, миссис Ларк! Удивлен. Вы-то как здесь оказались?

Внутренне вздрогнув, Нора спокойно ответила:

– Да шла мимо и заглянула на минутку.

– На минутку, значит. Очень вы храбрая, миссис Ларк, скажу я вам. Очень храбрая.

Достойного ответа она придумать не сумела, сказала лишь:

– Надеюсь, Ферди, тебя сюда занесло не для того, чтобы вести разговоры о разбойниках, которые почтовые кареты на нашей дороге грабят? – Впрочем, ее неуклюжий и сердитый намек так и повис в воздухе, не найдя отклика. Издевательски-наглое выражение на физиономии почтальона осталось прежним. Да и на лице Десмы не дрогнул ни один мускул.

Так и не спешившись, Ферди открыл почтальонскую сумку из дерюги и принялся в ней рыться. Нора давно подозревала, что его притворно-горячее желание развозить почту самым тесным образом связано с его тайной страстью вынюхивать секреты, строить собственные дикие догадки насчет чужих взаимоотношений, а потом разносить сплетни, выдавая вымысел за действительность. Эти его грешки давно уже перестали ее трогать. Как, впрочем, и его постоянные попытки унизить ее в глазах мужа и сыновей. Мало того, она сама удивилась, сколь мало ее задели глумливые вопросы почтальона насчет того, почему это никто из молодых людей мисс Джози не пишет, ведь она такая нежная, такая очаровательная девушка, да еще и таким удивительным даром обладает. Но сейчас ее буквально взбесило это нарочито медлительное копание в сумке. Значит, Ферди снова сунул нос в чужие дела! Значит, сейчас он начнет… Нет, только не здесь!

– Так-так-так, посмотрим, что тут у нас есть, – сказал Ферди и, выложив пачку писем на луку седла, стал неторопливо их просматривать. – Вот, например, довольно короткое письмецо от твоего брата из Филадельфии. Какое странное слово «Филадельфия»! Правда ведь, странное?

– Не более странное, чем было на прошлой неделе, Ферди, – сухо заметила Десма.

– Где это слыхано, чтобы две хорошие отдельные буквы – «p» и «h» – ставить рядом, чтобы получить один звук? Тем более что в английском алфавите буква «f» имеется? Там, откуда я родом, звук «ф» буквой «ф» и обозначается. Представьте только, если б мое имя писалось как Pherdy. У нас бы так и говорили: «Пхерди». – Ему, видно, самому страшно понравилась собственная шутка, и он еще пару раз ее повторил, и Нора в конце концов тоже начала истерически смеяться. А у Десмы лицо так и осталось каменным. – Вот, я вам тут отложил «Домашний журнал для женщин» за прошлую неделю, миссис Руис. И ваш, миссис Ларк, журнальчик у меня тоже имеется. Вот, пожалуйста. Что-то ведь было, кажется, еще? Ах да, очередное письмо вам из Земельного комитета. Как я понимаю, вы все еще ведете с ними переписку по поводу того участка, на который Рей заявку подавал? И, похоже, не очень-то им нравится, когда вы их письма без ответа оставляете. Между прочим, я мог бы на обратном пути к ним заехать, если вы захотите сразу же ответить на их послание. Не хотите? Ну ладно. – Он поерзал в седле. Десма терпеливо стояла с протянутой рукой и ждала, когда наконец он отдаст ей всю почту. – Жаль, я свежий «Горн» не захватил – но мне показалось, что на этой неделе вы уже вряд ли им заинтересуетесь.

Десма, глядя прямо на него, обронила:

– Я «Горн» выписываю и плачу за это.

– Вот как? Только б лучше вам надеяться, что Земельный комитет его не выписывает.

У Норы екнуло сердце. А Десма сказала:

– Ты все-таки завези его в следующий раз, Ферди.

Почтальон с удовольствием изучил целый веер из писем, которые он сжимал в руке, и лукаво спросил:

– А как насчет вот этого письма? Оно адресовано Рею. Тебе отдать, что ли?

– А ты можешь предложить что-то другое? Например, оставить письмо на могиле Рея?

Но Ферди и не думал заканчивать свое представление. Он снова пересмотрел все письма, словно решая, сколько отдать Десме – два или три, – и не зная точно, сколько же их у него всего. Наконец Нора не выдержала:

– Ради бога, Ферди, прекрати это! Ты что, читать не умеешь?

На губах почтальона появилась печальная улыбка, исполненная тайного знания.

– Мне, право, жаль, что письма, адресованные Рею, все продолжают приходить. Думается, не все еще толком уразумели, что он этот мир покинул. Страшное дело! И никто ведь такого не ожидал. Молодой мужчина, ей-богу, всего сорок пять. А все-таки он был ужасно большой! Понимаешь, Десма, я что хочу сказать: не толстый, а именно большой. Думается, он потому и ушел так рано. Известно ведь, что и крупные собаки куда раньше уходят, чем мелкие. – Ферди постучал конвертом по луке седла. – Честно скажу тебе, Десма. По-моему, это письмо выглядит каким-то уж больно личным. Ты не будешь против, если я действительно оставлю его там… у Рея? Я же знаю, ты все равно туда пойдешь, когда я уеду, вот тогда и возьмешь это письмо, а мне… в общем, мне с законами тоже считаться нужно.

– Поступай, как хочешь, Ферди.

– Ну, тогда ладно. – Он вежливо приподнял шляпу: – Миссис Ларк… – И вдруг – о, ужас! – ляпнул: – До свиданья, миссис Гриз.

Он развернул лошадь и стал так медленно подниматься по склону холма, что Норе показалось, на это у него уйдет не менее нескольких часов. К счастью, ледяная корка, сковавшая ее сердце после финальных слов Ферди, уже начинала таять. Почтальон, умело направляя лошадь, пробирался сквозь нагромождение скал возле большого можжевельника, и Нора знала: как только он эти скалы преодолеет и свернет к могиле Рея, она, возможно, все-таки сумеет заставить себя поднять глаза и посмотреть на Десму. А Десма, казалось, уже вполне овладела собой и снова вернулась к работе, присев на корточки возле очередного колышка и положив на колени полученные письма. Как это на нее похоже – всегда сохранять внешнее спокойствие! Сейчас она, правда, чуточку отвлеклась: подняла большую картофелину и принялась большим пальцем правой руки счищать с нее землю…

То, что это не картофелина, а камень, стало Норе ясно, когда он уже летел, описывая в воздухе дугу, прямо в голову Ферди. У нее не хватило времени крикнуть, предупредить, и камень с глухим стуком врезался Ферди в спину между лопатками. От удара он как-то сразу покосился в седле, а лошадь, нервно шарахнувшись, сбросила его на землю и отбежала в сторону. Впрочем, на земле он и двух секунд не пробыл: Десма мгновенно оседлала его и с силой ударила кулаком чуть повыше лопаток, отчего у Ферди вырвался какой-то удивительно жалкий всхлип. Нора не помнила, как оказалась рядом с ними и увидела, что земля так и летит во все стороны: значит, Ферди жив и пытается освободиться.

– Помоги-ка мне, – сказала Десма и сползла с почтальона, крепко держа его за плечо. Нора наклонилась, и они вместе перевернули Ферди на спину. От этого усилия у Норы закружилась голова. Она охнула, судорожно вдохнула и с удивлением поняла, что не может вспомнить, сколько времени простояла, затаив дыхание, хотя теперь, пожалуй, пора было снова его затаить, потому что Десма, широко расставив ноги, уселась Ферди Костичу на грудь и одной рукой по-прежнему придерживала его, а другой рылась у него за пазухой. Ферди ухитрился выпростать из-под сбившейся одежды руку и попытался помешать Десме, но тщетно. Он шипел и плевался, но Десма все же силой раскрыла ему рот, засунув туда пальцы, и приказала:

– Говори: «миссис Руис»! Немедленно! – И она с такой силой оттянула его нижнюю челюсть, что у него даже голова приподнялась. – Ну, говори!

Что-то вроде «мифиф Руфис» выползло вместе со слюной и пеной из-под пальцев Десмы. Тем временем в ее свободной руке появилось письмо, адресованное Рею, и она принялась яростно рвать его в клочья, засовывая обрывки в раззявленный рот почтальона. Пальцы Десмы, уже перепачканные его вонючей слюной, теперь покраснели от крови, ибо он жестоко кусал, прямо-таки грыз их своими дрянными зубами, которые тоже стали ярко-оранжевыми от крови.

Даже если Норе и казалось, что Ферди пора бы уже отпустить, ничего сделать она не успела: Десма сперва рывком поставила почтальона на ноги, а потом, с силой ударив его ногой, снова швырнула на землю. Все это произошло так быстро, что Нора даже толком не заметила, как мелькнула в воздухе обутая в сапог нога Десмы и в какой момент Ферди снова оказался на земле. Сперва он долго сидел, выплевывая мокрые, окровавленные кусочки бумаги, затем осторожно поднялся, отступил к своей перепуганной, прядавшей ушами лошаденке и моментально взлетел в седло, словно ему придал скорости ненавидящий взгляд Десмы.

– И не вздумай еще хоть раз прикоснуться своими грязными лапами к адресованным мне письмам, Ферди Костич! Слышишь? Не вздумай!

Ферди поспешно двинулся прочь и не оборачивался, пока не отъехал от женщин достаточно далеко. Лишь оттуда он осмелился выкрикнуть на прощание:

– Ах ты, старая сука! Виселица по тебе плачет! И учти, Десма, тебя еще вздернут за нарушение права собственности на землю, только тогда уж никто в твою защиту слова не скажет. «Сдохла, ну и тем лучше» – вот чем тебя тогда каждый помянет! – Только это Нора и сумела расслышать, оглушенная потоком греческих бранных слов, вылетавших изо рта Десмы.

Колорадо

Нам, пожалуй, и впрямь пора отсюда уходить, Берк, пока эти люди не вернулись. Им тут и так будет чем заняться, только, клянусь твоей чертовой бородой, о нас они вряд ли забудут. А мы с тобой и напились вдоволь, и отдохнули. И потом, сейчас еще довольно прохладно. Если сразу уйти, еще до рассвета, то, пока пекло не наступило, можно успеть немало отмахать – не столько, конечно, сколько мы тогда, в караване, проходили. Теперь нам не под силу по восемнадцать миль в день отмахивать, даже когда мы оба неплохо себя чувствуем. Я, правда, думаю, что потом мы начнем быстрее двигаться, ведь сейчас зеленые болота вокруг Сан-Антонио практически высохли и превратились в плоские коричневые равнины, идти по которым довольно легко. Только равнины эти на редкость скучные, тянутся во все стороны до самого горизонта. А там, глядишь, и наше путешествие к концу подойдет. Я что-то давно свою фляжку не пополнял; в последний раз это было на берегу Колорадо перед тем, как мы повернули на север и оказались в новом штате Нью-Мексико^[40]. Вода в Колорадо горькая и какая-то вонючая. А еще эта река показала мне Хобба – он был совсем маленький и играл на берегу, а за спиной у него умирало солнце.

Помнится, Нед Бил, почти не умолкая, все повторял, как замечательно все у нас складывается, но сам небось настороженно во все стороны посматривал со спины высоченного Сеида, поскольку мы как раз пересекали территорию, населенную команчами. У него, правда, хватило ума не заставлять музыкантов развлекать нас своей игрой, но шума и без них хватало: во-первых, стучали и бренчали дорожные строители, команду которых охраняли кавалерия и пешие солдаты; во-вторых, в хвосте обоза тащились кареты «Скорой помощи», нагруженные поклажей мулы, геолог со своим имуществом, свора собак и обозные прачки; а в-третьих, отставая от нас мили на две, громыхала полевая кухня Эба. В общем, уж точно нельзя было сказать, что путешествовали мы бесшумно. Однако на протяжении пятидесяти миль с лишним мы не встретили ни одной живой души, не обнаружили ни одного источника воды – только мертвые смотрели, как мы проходим мимо; они выглядывали из пещер, расположенных высоко на отвесных склонах, или из пересохших вади, где были разбросаны их непогребенные кости.

Мы пересекли Ред-Ривер и Канейдиан-Ривер, после чего дорога неуклонно шла в гору, и в итоге мы поднялись так высоко, что от нас во все стороны разбегались, карабкаясь на крутые утесы, коричневые горные бараны с закрученными в узел рогами. Все это Нед Бил воспринимал с восхищением, словно некое чудо. За пазухой он постоянно носил дневник, в котором подробнейшим образом описывал наше путешествие: где и как был устроен тот или иной привал, каковы были окрестности лагеря, какие в горах имелись роскошные пастбища, какие ящерицы водились среди скал, какие наконечники стрел нам доводилось видеть.

Экспедиционный геолог Уильямс, бледный, одутловатый и невероятно чопорный тип, так сильно потел, что у него за день даже куртка насквозь промокала. Каждые четверть мили он спрыгивал с повозки, подбирал с земли что-то его заинтересовавшее, с важным видом крутил это в руках и качал головой. Джолли, мрачный, разгневанный тем, что его разлучили с Сеидом, развлекался тем, что изводил Уильямса бесчисленными вопросами о тех или иных знаках, оставшихся на скалах и на земле. А это правда, спрашивал он, что здесь когда-то росли леса, а золотая пыль много лет дождем сыпалась с небес, так что даже лесное зверье было как бы припудрено золотом? А это правда, что зимние дожди вымывали на горных склонах золотые самородки размером с кулак?

– Не знаю, сэр, – спокойно отвечал ему Уильямс, – но моя прямая цель это выяснить.

Этот чертов Уильямс вечно уходил куда-то в сторону от каравана, и, должно быть, только благодаря его привычке шляться где попало мы однажды наткнулись на индейцев. Когда мы добрались до штата Нью-Мексико, местность вокруг превратилась в сплошную паутину пересохших рек и ручьев, так что наш любознательный геолог вечно был окутан плотными облаками мельчайшей пыли. Как-то в полдень мы обнаружили его повозку в стороне от основной тропы, но его самого в ней не оказалось. Мы стали искать и звать его, но ответа не получили. Наконец примерно в четверти мили от дороги мы заметили его на вершине одной из скал, он неподвижно сидел на корточках, не отзываясь на наши крики. «Уильямс! – крикнул Джолли. – Давайте-ка наконец возвращайтесь!» Но он не обернулся. Мы влезли на скалу и увидели, что на небольшом расстоянии от геолога в густой траве стоят два индейца из племени киова и целятся в него из луков. Индейцы были так близко, что было видно, как солнце отражается от их черных прямых волос и смуглых обнаженных рук. «Команчи!» – крикнул Джордж, и это прозвучало так – впрочем, никто даже и не удивился, – словно он может спрыгнуть со своей Майды и броситься к индейцам в объятия.

Потом, правда, киова увидели верблюдов, опустили луки и еще целую вечность на нас пялились, прежде чем убраться восвояси. Как только они ушли, караван двинулся дальше. После этого случая индейцы стали встречаться нам все реже и реже. В итоге Нед Бил пришел к выводу, что те двое наверняка рассказали о нас, и весть об отряде белых, путешествующих верхом на чудовищах, моментально облетела все племена.

Полдень

Амарго

Территория Аризона, 1893 г.

Примерно в миле от дома Нору настиг пылевой смерч. Сперва она приняла его за бегущую антилопу, но, когда смерч свернул в ее сторону, она увидела, что это всего лишь Док Альменара едет по дороге на своей новенькой рессорной бричке – бричка была чудесная, черная, сверкающая. Она была почти оскорбительно хороша, как, впрочем, и та пара лошадей, что была в нее впряжена. Приподняв шляпу, Док, этот бывший кастилец, а ныне мексиканец, уже издали кричал, привстав на козлах: «Привет, привет, привет! Привет этому дому!»

В свои шестьдесят – так, по крайней мере, слышала Нора – Гектор Альменара Вега неизменно занимал первое место в соревнованиях пильщиков твердой древесины, а спать ложился последним в доме. Высокий, гибкий, прямой, как гвоздь, он в любом обществе выделялся своей неукротимой энергией паука-сенокосца. Густая с проседью борода украшала его подбородок точно напоминание о том, что и шевелюра у Дока некогда была великолепной. Нора никогда не видела, чтобы Альменара был одет неподобающим образом; он всегда был в некой «униформе»: в шляпе, защищавшей его от солнца, во фраке, в галстуке, в начищенных до ослепительного блеска башмаках и в мягких перчатках для верховой езды, способных вызвать почтение у любой из антилоп, хотя их сестра и пожертвовала жизнью ради создания этих перчаток. Док уже лет двадцать служил врачом-терапевтом в Амарго, где часто стояла жара под пятьдесят градусов, но одевался всегда так, как, по его мнению, должны будут одеваться в том Амарго, каким этот город непременно станет в недалеком будущем. Он видел его деловым, шумным, с настоящим железнодорожным вокзалом, полным людей, которые склонны иметь те же воззрения, что и сам Док, способны цитировать оперную музыку, со знанием дела рассуждать о военных кампаниях и цене на золото и вообще быть представителями того общества, что Альменара загадочно именовал «рыночным». Пока что подобных людей здесь найти было трудно. Эммет насмешливо именовал их «любителями устриц».

– Честно говоря, – как-то призналась мужу Нора, – я даже рада, что у Дока такие изысканные вкусы, ведь без этого мне вряд ли довелось бы когда-нибудь черепаший суп отведать. И он, кстати, никогда не угощал нас устрицей.

Эммет стиснул жене руку и, желая ее поддразнить, сказал:

– Не стоит употреблять этих беспозвоночных singularia tantum^[46].

Мальчики в итоге стали называть его Доктор Гектор. А он стал им настоящим другом, и сам во многих отношениях казался ребенком – снисходительный, веселый, способный на неожиданные выходки. Казалось, этот очаровательный человек никогда не станет взрослым. Ничего удивительного, что и теперь Тоби и Джози буквально наперегонки бежали Доку навстречу, и Тоби протягивал ему мертвую растерзанную пустельгу, точно лучший в мире приз. Док самым естественным и вполне узнаваемым жестом выразил свое восхищение, рассмотрел мертвую птицу, а затем его руки в перчатках изобразили настоящую пантомиму, рисуя в воздухе некий прямоугольник. Когда Нора подъехала к ним, наставления доктора уже подходили к концу:

– Вот так, кабальеро, и следует препарировать мертвую птицу.

– Не вздумай ничего такого делать с этой гадостью! – тут же воскликнула Нора. – Господи, Тоби, ты меня слышишь?

Док обернулся:

– Хозяюшка! Вы в город ездили? Как там наш шериф?

Нора с трудом скрыла изумление:

– Я его не застала.

Альменара подбоченился и покачал головой.

– Между прочим, сей молодой человек раздобыл отличный экземпляр пустельги, – сказал он. – Этот дар существенно превосходит мое собственное скромное подношение. – Он взял с сиденья накрытое полотенцем блюдо и церемонно подал Норе. – Pan dulce^[47].

Лучше б он воды привез, подумала она и на всякий случай скользнула взглядом по задку брички, но никакого бурдюка с водой на заднем сиденье, аккуратно застеленном одеялом, разумеется, не было. Ну и ладно – тем более Эммет не любит, когда она принимает «скромные подношения» Дока. Он и так всегда берет с них слишком малую плату за свои услуги и старается заехать без предупреждения, чтобы у них не было повода отказать ему в осмотре ребенка. У Норы даже рука, которой она держала блюдо, вспотела, так долго они обменивались любезностями. Док сообщил, что его сын Алехандро чувствует себя прекрасно и учится в Мехико, а жена его, слава богу, опять стала вполне прилично спать по ночам благодаря тому, что жара в последнее время несколько спала, и чувствует себя неплохо, даже весьма неплохо, – это была самая сдержанная оценка семейных обстоятельств, какую Норе когда-либо доводилось от него слышать. Помнится, она с изумлением наблюдала, как на рождественском празднике высоченный доктор и его маленькая коренастая супруга весьма посредственно, но самозабвенно танцуют польку, словно восставая против трудностей времени и здешней жизни.

Войдя в дом, Док Альменара начал с осмотра того «чуда природы», которое являл собой Тоби со своими оттопыренными ушами, неровными крупными зубами и длинными тонкими конечностями.

– Да ты с каждым днем в росте прибавляешь! Тебя, похоже, дома просто закармливают! – Док ласково поскреб стриженую голову Тоби. – О, прямо настоящий ежик! Вши заели, да? А как давно они перестали кусаться? – Ответ Тоби – «Уже целую неделю!» – показался ему прямо-таки поводом для празднования. Однако, осматривая глаз мальчика, доктор стал серьезным. – Ты свет или огонь как этим глазом воспринимаешь? – Тоби изобразил в воздухе нечто стремительное, зигзагообразное. Док, приподняв мальчику веко, наклонился к самому его глазу. – А в пространстве ты хорошо ориентируешься? Сразу дорогу находишь?

– Да, легко.

– А почему повязку на этом глазу не носишь?

– Жарко очень.

– И по-прежнему ездишь верхом?

– Нет, если можно без этого обойтись.

Док покачал головой:

– Мы же с тобой заключили джентльменское соглашение: никакой езды верхом.

– Но, Док, я же не просто так верхом езжу. Я работу выполняю.

– Я ведь тебе ясно сказал: один раз хорошенько грохнешься с коня на землю – и совсем ослепнешь! – Альменара повернулся к Норе: – Никакой езды верхом, никакой тяжелой работы по дому, никакого ныряния в озере.

– Господи, да где ж тут взять озеро, да еще чтоб там нырять было можно, – вздохнула Нора.

– Ну, я не знаю, может, у него есть какой-то тайный источник, о котором знает только он один. Когда Алехандро был твоим ровесником, Тоби, он вечно искал и находил нечто невозможное. Думаю, он мог бы привести израильтян в землю Ханаанскую меньше чем за неделю. – Он снова провел рукой по ежику на голове Тоби. – Очень надеюсь, что твоя шевелюра скоро отрастет. Что хорошего жить с самым лучшим мастером-парикмахером по эту сторону сторожевой заставы, если нельзя явиться к ней с подходящей компанией? – Упомянутый «мастер» стоял тут же, в дверях, и смущенно крутил свою рыжую косу. – Ну что, Джози, – обратился к «мастеру» Док, – по-прежнему людей подстригаешь?

– Когда людям нужно, конечно, стригу.

Док поскреб сверкающий лысый купол собственной головы:

– А с этим справиться в твоих силах?

– Знаете, Доктор Гектор, у меня папа был когда-то таким же лысым, как вы, так я умащивала его голову маслом, смешанным с соком примулы.

Эти его вечные намеки на растущую лысину были связаны то ли с привычкой, то ли с уязвленным тщеславием. Норе казалось, что причина, скорее всего, в последнем. Доктор был единственным человеком в городе, имевшим настоящую газовую плиту – приобретение которой он даже не попытался представить как подарок жене. Мало того, он даже лично отправился на городской склад, чтобы ее забрать. Везущая плиту упряжка из восьми мулов напоминала похоронную процессию. И Нора, стоя на крыльце типографии «Ларк и сыновья» и наблюдая торжественную встречу плиты – огромной, гладкой, сверкающей, – тогда, помнится, подумала, как думала и сейчас, что Доку легко можно простить подобные пороки, ибо он и тщеславие свое тешит от чистого сердца. Док во всем был искренним. Никто другой, если ему и впрямь не все равно, что о нем говорят, не был способен спровоцировать такое количество сплетен. Но Док всегда оставался самим собой – со всеми.

В данный момент он навис над бабушкой:

– А как тут у нас поживает миссис Харриет? Все такая же проворная?

– Она сегодня опять сама по дому передвигалась! – сообщила Джози.

– Мы ведь, кажется, договорились: никаких выдумок? – остановила ее Нора.

– Но это же правда! – Джози повернулась к Доку: – Я сегодня утром завтрак готовила и к ней спиной стояла, но разговаривала громко, как вы велели, и медленно, чтобы она все успела понять. Я ей о Монтане рассказывала – как там на Рождество ярмарку устраивают, и эта ярмарка, как говорят, лучшая в мире, потому что там поблизости много немцев проживает, – только ей, похоже, не очень-то интересно было меня слушать, потому что когда я обернулась, то увидела, как вот этот вот молодой мистер вкатывает нашу бабушку с веранды обратно в кухню. – И Джози, видя удивление доктора, быстро-быстро закивала в подтверждение своих слов. – Сама я, правда, так и не видела, как она со своим креслом управляется, но, богом клянусь, это чистая правда. Вот Тоби спросите. И случается это с ней всегда примерно в одно и то же время: или рано утром, или сразу после заката. Ума не приложу, почему это так, только думается мне, что как раз в это время ее настолько воспоминания о прошлом одолевают – какой она была до того, как у нее мозг повредился, – что она, собрав все свои силы, отправляется искать себя прежнюю.

– Как вы чудесно об этом рассказали, Джози! – Док с горячностью потряс ей руку. – У вас душа поэта.

– Чем зря болтать и понапрасну тратить драгоценное время доктора, – сказала Нора, – ты бы, Джози, лучше показала ему непонятную сыпь, что у тебя на шее высыпала.

А Док, воспользовавшись тем, что Джози испуганно примолкла и даже рот ладонью прикрыла, вновь обратился к бабушке:

– Это правда, миссис Харриет? Вы действительно пытались вырваться из тюрьмы? – Щеки старушки горестно обвисли. Альменара внимательно осмотрел ее, осторожными легкими нажимами обследуя суставы – сперва на одной руке сверху вниз, потом на другой. Затем он постарался вызвать ее улыбку и получил возможность взглянуть на стертые пеньки зубов; незаметным движением приподняв ей губы, он создал полную иллюзию того, что она сделала это самостоятельно. Пока с ней не случился удар, бабушка вела себя с доктором весьма настороженно и всегда хитро уворачивалась от любых прикосновений. Казалось, ее достоинство пострадает, если она выдаст свою неприязнь к нему, а заодно и ко всем остальным мексиканцам. А сейчас лишь ее душа сражалась с ним из последних сил. Это было видно и по ее глазам, и по каждому дюйму ее омертвевшего тела. Он все понимал, разумеется – наверняка, как догадывалась Нора, он не раз сталкивался с подобным отношением со стороны переселенцев, впервые оказавшихся на территории, ранее принадлежавшей Мексике. И чем яростней пациенты Дока ему сопротивлялись, тем более сосредоточенным он становился, стараясь ни в коем случае не позволить им отвлечь его от его дела. Сейчас, стоя с ним рядом, Нора испытывала одновременно и смущение, и некое хищное удовлетворение от того, что старуха явно не в состоянии скрыть свои подлинные чувства.

Наконец Док повернулся к Норе:

– А вы-то как, миссис Ларк?

А она всего лишь страшно хотела пить. Трое мальчишек, никчемная девчонка, увечная старуха – им, конечно, вода была необходима в первую очередь. Вчера она легла спать, умирая от жажды, и сегодня утром проснулась, тоже умирая от жажды; за день горло ее так пересохло, что ей больно было говорить; а смягчить воспаленное горло удалось лишь глотком виски да чашкой горького кофе, так что стало еще хуже. Она уж и вспомнить не могла, когда в последний раз имела возможность пить воду большими глотками. Но Доку она сказала:

– У меня все хорошо, только голова немного болит.

Он пощупал ей лоб.

– Может быть, вы слишком долго пробыли на солнце?

– Да, возможно.

– Нора, – лукаво спросил вдруг он, словно желая ее поддразнить, – признайтесь: вы, случайно, тайком не пьянствуете, нет?

Хила

Если ты когда-нибудь придешь в отчаяние, Берк, поняв, в каком затруднительном положении мы с тобой оказались, соберись с силами и вспомни: ты входишь в число тех сорока душ, которым довелось совершить путешествие по суше и по морю от Леванта до Тихого океана. Ты отмахал две тысячи миль через безводные пустыни, а когда твои сородичи – лошадь и мул – совсем охромели на каменистой тропе в этих безжизненных местах и лишь жалобно причитали при виде пустых бочонков для воды, ты молча шел вперед.

А ведь когда мы оторвались от каравана и ринулись на север, ты вряд ли представлял себе, какие чудеса мы увидим. Ты стоял на берегах могучей реки Плат, где индейцы сиу из племени Красное облако собирались на переговоры, завершившиеся их окончательным разорением и гибелью; там тогда пасся табун в две тысячи голов, и крепкие индейские лошадки под корень выели в прерии всю траву до самой опушки леса. Ты не раз видел, как горбатые юкки словно подбирают подол своих колючих юбок, надеясь спастись от наступающей пыльной бури. А когда ветер стихал и мы, отряхиваясь, выбирались из очередного убежища, оказывалось, что прежние ряды деревьев нарушены и даже сам горизонт словно принадлежит какой-то другой планете. Ты не раз стоял на краю утесов, сплошь заросших молодыми, но уже опаленными бурей деревцами, и земля там была покрыта оспинами странных испарений, похожих на те белые комья, какими плюешься ты и другие самцы верблюдов, и казалось, будто земля тоже дышит и отплевывается. Доводилось тебе проходить и по самой кромке пропасти со стенами цвета желчи, сверху донизу пронизанными лентами рудных жил, а внизу с ревом несся какой-нибудь безымянный поток, покрытый хлопьями белой пены. Ты тянул тяжелые повозки и с бочками, и с бревнами, и с автоматами Гатлинга. Ты возил шпалы для железнодорожных строителей и уголь из шахт, буйволиные туши, добытые ciboleros^[52], и соль для торговцев солью.

Ну и, конечно, в полном соответствии с твоей природой, ты возил воду тем, кто оказался слишком далеко от нее. Как странно, что твоя собственная малая потребность в воде сделала тебя столь хорошо приспособленным для того, чтобы привозить ее тем, кто в ней нуждается. Бочонки, полные живительной влаги, ты вез золотоискателям и шахтерам, вез в крошечные городки поселенцев, где вода в скважинах быстро становилась щелочной, вез заблудившимся в пустыне караванам отчаянно храбрых первопроходцев, которые умирали от жажды в своих фургонах. Воды, которую мы везли, жаждали не только заплутавшие в зарослях люди, но и призраки мертвых, тащившиеся следом за нами, словно они понимали, что умерли буквально в дюйме от спасения. Нас знали все вверх и вниз по течению рек Мохаве, Чиуауа, Колорадо.

– Вон идет тот Человек с верблюдом, – говорили они. – Вон идет тот огромный рыжий конь, который даст нам напиться.

И ты поил их водой, мой смешной благородный друг. Ты поил их и будешь их поить. А теперь вставай, пока не вернулись те люди.

Вечер

Амарго

Территория Аризона, 1893 г.

– Вот наконец и мальчики едут, – сказала Нора.

Поздним вечером в сухом воздухе носилось великое множество летучих мышей. На дороге, что идет по краю гряды, появился всадник, чей силуэт был словно высвечен красным солнцем, садившимся у него за спиной, и даже от дома было видно, что вокруг него вьются тучи москитов. Этот всадник явно направлялся к их дому, однако второй всадник так и не появился, даже когда первый достиг ближнего ряда деревьев.

Это же Харлан, услышала Нора голосок Ивлин.

И почти одновременно с Ивлин Джози, прикрывая глаза от солнца, воскликнула:

– Это же наш шериф!

Да, это был Харлан, и от него, как всегда, веяло беспокойством. Просто удивительно, как легко было узнать этого человека даже на расстоянии, но не по особенностям его фигуры, не по чертам лица, не по характерной одежде, а по сложному набору жестов, свойственных ему одному. Харлан Белл был поджарым и тощим, как гончая. В седле он всегда сидел, расслабленно опустив плечи, так что грудь казалась ввалившейся, и едва придерживая поводья одной рукой, согнутой под каким-то странным углом. Надо сказать, что правую сторону тела и правую руку он вполне сознательно щадил, поскольку его до сих пор мучили боли, связанные с ранением, которое он получил, выслеживая каких-то бандитов в излучине реки.

– Мне кажется, у него могут быть новости насчет мистера Ларка, – сказала Джози.

– А тебе не кажется, что пора подогреть для Тоби примочку?

Пристроив инвалидное кресло с бабушкой в самом дальнем углу кухни, чтобы старушка никому не мешала, Нора решила немного привести себя в порядок. Грязные волосы выглядели просто ужасно, но времени сейчас хватило лишь на то, чтобы их как следует расчесать. Стоя перед зеркалом, она видела, как движутся, поблескивая, глаза бабушки, неотрывно следившей за мельканием Нориных рук.

Когда она вышла на крыльцо, Харлан уже привязывал коня. Привлекательным мужчиной его назвать было трудно, но он, безусловно, внушал доверие; как говорила Десма, «посмотришь на него – и жить хочется». У Харлана были редкие волосы, высокий широкий лоб и крупный рот. Когда Нора впервые с ним познакомилась, он только что одержал победу в непростой схватке, хотя и ценой двух коренных зубов. Из-за прямого удара в лицо у него несколько сместился прикус, так что передние зубы оказались чуть ли не вдавлены. Она помнила, как он стоял, голый по пояс, в перепачканных грязью штанах, а на груди у него красовался «нагрудник» из засохшей крови. Он попросил у Мосса Райли ложку, тот ее принес, и Харлан у всех на глазах, засунув ложку за передние зубы, вытолкнул их на прежнее место с жутким хрустом, который напоминал треск подпиленного и обрушенного дровосеками дерева. Зрелище было не для слабонервных; во всяком случае, один из любопытствующих, услышав этот звук, грохнулся в обморок. Как ни удивительно, но выпрямленные таким варварским способом зубы ухитрились не только прижиться, но и восстановить свое первоначальное великолепие. Быстрые, черные, глубоко посаженные глаза Харлана ярко выделялись на несколько угловатом, покрытом шрамами лице и в сочетании с белоснежными крепкими зубами придавали ему несколько диковатый залихватский вид. Впрочем, бородка, которую он внезапно отпустил в сентябре, несколько смягчала жесткость его черт, но, по мнению Норы, совершенно ему не шла.

– Итак, шериф, вы снова здесь? – только и сказала она.

– В прошлый раз вы так здорово меня пристыдили за то, что я вздумал явиться с пустыми руками, что я решил как можно скорее исправиться. – И он привязал поводья к перилам крыльца.

Надеясь, что ей снова удастся его пристыдить, Нора раздраженно заметила:

– Вчера ночью кто-то запустил кирпичом в окно редакции «Стража». А вы приезжаете сюда и как ни в чем не бывало привязываете к крыльцу лошадь, ни словом не обмолвившись об этом и не предложив никакого решения!

Харлан помрачнел:

– Впервые об этом слышу.

– Наверное, с утра в участке не были?

Это невольно прозвучало как упрек. Харлан помолчал, потом, глядя прямо на нее, объяснил:

– Слишком рано встал, да еще и задержаться пришлось в одном месте, потому я в участок и не заехал. А вовсе не потому, что где-то допоздна шлялся.

– Какое мне-то дело, где вы ночью шляетесь?

Он привычным жестом сунул руки в карманы и спросил:

– А где Роб и Долан?

– В данный момент могут быть где угодно.

– Скоро ли они должны вернуться?

– Это зависит от того, что вам от них нужно.

Теперь ему было абсолютно ясно, что она не собирается приглашать его в дом. Правда, такой суровой встречи на крыльце он никак не ожидал. Впрочем, это даже хорошо, и он вздохнул с облегчением: раз сюда еще не дошли дурные вести, значит, у него есть время подготовиться.

– Мне, возможно, понадобится та повозка, которую они вроде бы продать собирались, – наконец сказал он.

– Зачем же покупать такую рухлядь? Лучше уж взять ту, что моему мужу принадлежала. Я слышала, ее где-то возле дома Санчесов нашли.

Он снова помедлил, прежде чем спросить:

– Кто тебе такое сказал?

– Там говорили, – неопределенно махнула рукой Нора.

– Слухи – вот что это такое. Слухи – и только. Я больше ничего об этом не слышал, хотя сперва даже поехал туда и посмотрел. – Если бы он потупился и стал рассматривать собственные сапоги, если б заколебался, если б только моргнул или вздрогнул, думала Нора, я бы сразу поняла, что он врет. Но вид у Харлана был самый что ни на есть честный, и смотрел он ей прямо в глаза. – Если ты, Нора, мне не веришь, то утром я непременно еще раз туда съезжу. Ей-богу, съезжу.

Ей хотелось ответить, но она слишком долго ждала этой возможности и сейчас неожиданно заставила себя сменить тему:

– А что ты с повозкой-то делать собираешься?

– Да вот хочу заставить своего заместителя ее покрасить, написать на ней мое имя и возить ее следом за моим конем вплоть до выборов, чтобы те, кто еще колеблется, точно знали, за кого голосовать. – Нора засмеялась, и Харлан, обрадованный этим, порылся в карманах плаща и что-то ей протянул: – Вот. Я подумал, что это могло бы пригодиться. Для Тоби. – Оказалось, что это маленькая кожаная повязка на глаз. – Мой племянник ее носил какое-то время, пока у него зрение не выправилось – он ведь косоглазым родился. Я помню, ты говорила, что у твоего-то мальчика глаз куда сильней поврежден, это, конечно, совсем другое, но, по-моему, повязка и тут не повредит.

От нежданных слез силуэт Харлана вдруг стал каким-то расплывчатым, и Нора едва не разревелась. Она судорожно облизнула губы и попыталась хоть немного расслабить странно напрягшиеся мышцы вокруг рта, потом все же заставила себя вымолвить:

– Какой ты молодец, что догадался! Спасибо.

– Но если тебе покажется, что от этой повязки больше вреда, чем пользы, так и не стоит ею пользоваться.

Нора молча спрятала повязку в карман фартука, нежно поглаживая пальцем тонкие трещинки на мягкой коже.

– Может, слегка перекусишь? – предложила она Харлану.

Он последовал за ней на кухню, но в дверях остановился, бормоча приветствия, которых почти не было слышно в том жутком хаосе, что там царил: Тоби устроил скандал по поводу компресса на глаз, заявляя, что он слишком большой, слишком мокрый, слишком горячий и слишком холодный; Джози его уговаривала и одновременно готовила ужин бабушке, срезая с ветчины шкурку; увидев вошедшего Харлана, она еще громче завопила: «А вот к нам и шериф Харлан пожаловал! Что это вы все к нам ездите, шериф, словно нас еще убеждать нужно, чтоб мы за вас голосовали!»

– А Роб говорил, что он ни в коем разе за шерифа Харлана голосовать не стал бы! – «приветливо» заявил Тоби.

Женщины тут же на него зашикали, и он испуганно съежился на табуретке, но вскоре отвлекся, обнаружил под столом нечто достойное исследования. Нора усадила Харлана напротив сына, и шериф молча принялся за мексиканское печенье, испеченное женой Дока, Амадой де Альменара, аккуратно обкусывая каждую печенинку по углам. Если он и знал что-то о том, какую бурю вызвала в семье Ларков возможность его переизбрания на третий срок, то ничем этого не показал. Тоби, настроение которого значительно улучшилось, когда и он получил свою долю этого замечательного печенья, вдруг заметил задумчиво:

– Как-то странно будет снова называть вас мистер Белл… Ведь вы столько лет были шерифом Беллом.

– Ты пока что продолжай называть его шерифом Беллом, – посоветовала Нора и, подтолкнув к нему тарелку с ветчиной и кукурузными лепешками, велела: – Давай-ка, ужин бабушке отнеси.

Тоби неохотно потопал к бабушке; щека у него была смешно оттопырена последним, второпях откушенным и еще не прожеванным куском.

– А мне кажется, вы снова шерифом будете, – сказала Джози. – Но только, конечно, не с такой бородой!

Харлан изобразил, что она своим замечанием ранила его в самое сердце, и некоторое время смешно извивался, пытался себя разглядеть. Джози не выдержала и рассмеялась к его явному удовольствию, а он сказал:

– По-моему, борода мне идет.

– А я читала, что законники – ну там, юристы, полицейские – всегда должны быть чисто выбриты, – назидательным тоном заявила Джози, – потому что тогда они выглядят более честными.

– А разве борода не прибавляет мужчине достоинства?

– У вас, шериф, борода слишком жидкая, чтобы достоинства вам прибавить.

– Так она ж со временем отрастет, гуще станет.

– Нет уж, давайте лучше ее сбреем!

Харлан одарил Джози отеческим взглядом – было видно, что она победила, а он просто тянет время и вот-вот согласится. И действительно чуть погодя он сказал:

– Ладно, приступай.

Джози моментально взлетела по лестнице наверх и вернулась, неся все необходимое для стрижки и бритья. Затем велела Харлану сесть прямо, завязала у него под подбородком салфетку, расправила ее, разгладила, как бы ненароком оглаживая заодно и его плечи. Честно говоря, борода у Харлана выглядела весьма неопрятно и торчала неровными серыми клочками в результате его собственных неоднократных попыток придать ей форму; удивительно, но Джози с какой-то сверхъестественной точностью перечислила все эти попытки: – Посмотрите, шериф, какой вы клок здесь отхватили, видите, какая здесь ступенька? А здесь вы кромсали против роста волос, и что из этого вышло? Боже мой, шериф, ну зачем вы пробовали сделать это самостоятельно? – Затем Джози зашла сзади и, нахмурившись, высунув язык и сосредоточенно сдвинув брови, словно это действие и впрямь требовало от нее серьезного напряжения всех умственных и физических сил, принялась обследовать давно не стриженную голову шерифа, запустив ему в волосы сразу обе руки.

– Тебе что, больше заняться нечем? – холодно осведомилась Нора.

– Нет, мэм, – безмятежным тоном ответила Джози. – Куры накормлены, и в холодном сарае я подмела.

Нора смотрела, как ее тонкие бледно-розовые пальчики медленно перебирают волосы Харлана.

– По-моему, ты хотела ягоды наконец с каркаса собрать?

Джози пискнула, заойкала и поспешила заверить Нору:

– Я потом первым делом их соберу. Я просто забыла, мэм!

– Не потом, а сейчас. Самое что ни на есть подходящее время.

Девушка осторожно подняла на нее глаза. Пауза затянулась, и Нора поняла: это сделано нарочно, чтобы она, Нора, почувствовала, что требует невозможного.

– Ну, и что же ты тянешь? – сказала Нора.

– Но, мэм… уже темнеет!

– В таком случае тебе лучше поторопиться. Быстренько сбегаешь и сразу вернешься.

Джози медленно положила ножницы на стол. Она вообще сейчас двигалась точно преступница, которую ведут на виселицу, но она все еще надеется, что в последнюю минуту кто-то вмешается и спасет ее. Но никто ей на помощь так и не пришел. Тоби, не зная о том, в какое затруднительное положение попала его подружка, что-то с увлечением рассказывал бабушке в другом конце комнаты и вряд ли бросился бы теперь спасать Джози.

Вытащив из-под раковины корзинку для ягод, Джози перевернула ее вверх дном, встряхнула и старательно собрала застрявшие в днище сухие листья и веточки. Потом громко спросила, не похолодало ли к вечеру настолько, что нужно переодеться.

– Вполне хватит и шали, – сказала ей Нора. – Пока ты соберешься, зима наступить успеет, и тогда уж точно вместо ягод нам придется довольствоваться твоей замерзшей тушкой.

Джози, слегка обидевшись, принялась надевать шляпу. Это она делала особенно медленно. Ленты, которые она обычно просто забрасывала за плечи, она тщательно завязала под подбородком, сперва попробовав одинарный «бантик», затем двойной. Казалось, она собирается в полдень на веселый пикник, но, когда Нора так ей и сказала, Джози даже не улыбнулась и, бросив на всех прощальный взгляд раненой лани, вышла из дома.

Харлан, по-прежнему накрытый салфеткой, сидел, выставив колени и изучая мыски своих сапог. После ухода Джози в комнате словно повисла некая печаль, настроение у всех было испорчено. Его не способен был исправить даже вид нежных светло-фиолетовых облаков на западном краю неба.

– Джози – хорошая девочка, – сказал Харлан.

– И слава богу! Если бы она еще и противной оказалась, пришлось бы очень постараться, чтобы найти в ней хоть какие-то следы разума.

Он терпеливо улыбнулся:

– Она же совершенно безвредна.

– В общем, да. И мне, наверное, не стоило с ней так грубо разговаривать.

В таких случаях Эммет обычно использовал слово «жестко». Но Харлан только плечами повел под своей салфеткой:

– Она бы и сама не восприняла твои слова так остро, если б меньше старалась тебе угодить. Но разве все мы не таким образом учимся быть собой? Через неудачные попытки показать другим именно то, что имеет для нас самих определяющее значение?

Уже выпала вечерняя роса, открыв путь запахам трав и цветов. Темный силуэт Джози, выбравшейся за пределы участка, виднелся на тропе, пересекавшей плато, среди прочих вечерних теней. Теперь девушка шла очень быстро, и в душе Норы внезапно возникло некое необъяснимое тяжелое предчувствие, она даже на какое-то время совершенно забыла, что осталась наедине с Харланом. И тут, словно издалека, до нее донесся голос Ивлин: Позови ее домой!

Однако Джози уже успела подняться на вершину гряды и на какое-то мгновение стала видна совершенно отчетливо – шляпа, шея, плечи, талия, юбка-колокол, – а потом тропа снова пошла вниз, и Джози исчезла.

* * *

Через некоторое время Крейс повернулся к Харлану:

– Я вижу, она и понятия не имеет, о чем я толкую.

Только сейчас Нора заметила, что Крейс и рукава рубашки закатал, и подтяжки отстегнул, и пиджак на спинку стула повесил. А руки его, сжимавшие ее пальцы, стали горячими. Ей уже начинало казаться, что своими локтями, так прочно поставленными на стол, он проделал в мескитовой столешнице две ровные дыры, и выпавшие куски дерева пустили новые побеги, превратившиеся в щупальца, которые уже обвили его ноги, а теперь ухватили за лодыжки и ее и тянут к нему все ближе, а у Харлана с ногой совсем плохо, и Джози – бедная, бедная Джози! – в любой момент может встать и, пошатываясь, войти сюда с обвиняющим выражением лица, если только ее душа уже не отлетела в рай. Конечно, в рай, ибо разве можно Джози в чем-то винить? Вот какие ужасные вещи происходят, когда всем в мире распоряжаются люди вроде Мерриона Крейса – и ведь у каждого из них найдется история в свое оправдание вроде той, которую она только что услышала, бесконечной и четко объясняющей, что все в мире происходит именно так, как считают нужным такие, как Меррион Крейс. Вот о чем думала Нора, когда Крейс заговорил о том, что было – или будет? – утром, и о тех неприятностях, которые с этим утром связаны, но она слушала как бы вполуха и в итоге решила, что он имеет в виду инцидент с Ферди Костичем на ферме у Десмы.

Но, как на это ни посмотри, вряд ли случившееся с Ферди могло заставить Харлана так напрячься – он, выпрямившись, сидел на самом краешке стула и смотрел в пол.

– Ты тут давно? – спросил у него Крейс. – Что ж ты до сих пор ничего ей не сказал?

– Я старался как можно осторожней к этому подобраться.

– Ну, знаешь, для того, кто был твердо намерен непременно лично все ей рассказать, ты, черт возьми, явно плохо старался.

Харлан поднял глаза и посмотрел на Нору:

– Сегодня утром на ранчо Санчеса ребята напылили немного.

Крейс фыркнул:

– Ничего себе немного!

– Засаду там устроили. Двое с собаками. Завалили Педро Санчеса и его братьев. Когда я до той хижины, что у него на пастбище стоит, добрался, все они уже трупами были. Кроме самого Педро. Ты его знаешь? – Нора даже знакома с ним не была. – Так вот, перед смертью он, спаси и помилуй Господи его душу, своих убийц по именам перечислил.

– Так тебе, выходит, повезло, – сказала Нора, чувствуя, как у нее где-то в пальцах ног возникла странная холодная дрожь, поползла вверх и добралась уже до колен, которые тоже начали слегка дрожать, и она очень боялась, что эта дрожь станет сильнее, охватит все тело, и тогда вся она задрожит, как тростник. Нора напряглась, собралась в комок и тут же наткнулась коленом на какой-то гвоздь, торчавший с обратной стороны столешницы и больно ее оцарапавший.

– Так что я должен еще раз спросить у тебя, – продолжал Харлан, словно не слыша ее замечания. – Нора, ты знаешь, где сейчас находятся твои сыновья?

– В Прескотте.

– Когда ты в последний раз их видела?

– Вчера вечером – я же тебе говорила.

– Значит, ты не можешь быть абсолютно уверена в том, где они сейчас? – От усилий, которые Харлан прилагал, чтобы сидеть прямо, лицо его исказилось. А вот нога его, похоже, совсем лишилась чувствительности – судя по тому, что она лежала на табурете, точно безжизненное бревно. У него, наверно, и пальцы на ноге совсем посинели, а может, и почернели, подумала Нора и услышала, что он говорит: – Ты уверена, что нигде в доме нет ни Роба, ни Долана? Ведь теперь мне придется самым тщательным образом все здесь обыскать. Заглянуть в подпол и в холодный сарай.

Лишь в эту минуту Нора начала понимать, зачем, собственно, он явился к ней в дом и все это время что-то вынюхивал и высматривал. И понимание этого словно подтолкнуло ту леденящую дрожь, которая мгновенно расползлась по всему ее телу.

– Мне кажется, – медленно проговорила она, – что если уж ты, Харлан, до сих пор никого не нашел, потратив столько времени и притворяясь, будто заглянул сюда просто так, то и теперь никого не найдешь. – У нее вдруг возникло сильное желание выбить из-под него стул – и пусть из его раны снова хлынет кровь! – Насколько я поняла, Педро Санчес упоминал именно моих сыновей?

– Назвал поименно.

– Ну до чего удобно! Но, к сожалению, почти лишает твои поиски всякого азарта.

– Лучше б не лишало, – буркнул Харлан. – Лучше б я мог тебе сказать, что Педро был уже мертв, когда я туда приехал, что я лишь из третьих рук услышал, что это, скорее всего, Роб и Долан. Я знаю, ты все еще надеешься, что именно так все и было, но я сам все видел, Нора. Я собственными ушами слышал, как он назвал их имена.

– Да уж, он с пользой истратил свой последний вздох – на самую что ни на есть подлую ложь! – сказала Нора. Харлан не сводил с нее глаз. Он уже совершенно протрезвел – во всяком случае, теперь он был способен самостоятельно пот со лба вытереть, чтоб глаза не ел. – Мои сыновья никогда бы ничего подобного не сделали!

– Не сделали бы, говоришь? А зачем тогда они ездили повсюду и чуть ли не каждого, кто косо на них глянет, обвиняли в том, что это он их отца убил? – Харлан ткнул рукой куда-то в коридор. – Ведь ты сама мне рассказала, как вчера вечером Долан настолько разозлился, что даже дверь кулаком пробил – а все из-за уверенности в том, что в смерти Эммета виноваты братья Санчес!

– Если б я знала, зачем ты меня об этом расспрашиваешь, я бы ни за что тебе не рассказала! Да я бы и на милю тебя к своему дому не подпустила!

– Это уж точно, не подпустила бы, – встрял Крейс. – Но должен отметить: шериф-то наш теперь выбрит на славу.

Нора вспомнила, как она брила Харлана, как они болтали бог знает о чем, как напрасно теряли драгоценное время, пока бедная Джози лежала в ущелье с почти оторванным плечом и вывернутой лодыжкой. Господи, ради чего все это? Ради каких-то «бабочек в животе»? Ради того, чтобы хоть как-то облегчить то чувство одиночества, о котором ей даже мыслей не следовало допускать? И мощный оборонительный гнев Фольков с ревом взметнулся в ее душе. Она с яростью в глазах повернулась к Крейсу:

– А вы-то здесь зачем? Если во всем этом есть хоть капля правды, это не касается никого, кроме моих сыновей и представителей закона. Ну и еще, возможно, вдовы Педро Санчеса.

– Мы с Педро почти десять лет вместе работали. Мертвые имеют полное право на защиту.

– Да уж! И пусть у каждого после смерти останется такой «верный друг», который на нашей же крови заключит какую-нибудь выгодную сделку – например, по дешевке купит еженедельную газету.

Крейс подавил улыбку.

– Педро был не таким человеком, чтоб условия ставить. Он знал: что сделано, то сделано. Раз и навсегда.

– Нора. – Харлан придвинулся к столу и наклонился к ней: – Если Роб и Долан сейчас пустятся в бега – если они сами не явятся с повинной, – их в розыск объявят.

– А если они признаются в том, чего не совершали, а я по дешевке продам «Страж Амарго», они смогут домой вернуться?

Харлан быстро посмотрел на Крейса и сказал:

– Если они явятся с повинной и честно во всем признаются, можно будет начать разговор и о том, чтобы разрешить дело по возможности мирно.

Нора с усмешкой откинулась на спинку стула.

– Знаешь, Харлан, когда кто-нибудь начинал мне доказывать, что ты у Мерриона Крейса в кармане, я его сразу обрывала, высмеивала и вон выгоняла. Так что ты мог бы сразу мне все это рассказать, как только порог моего дома переступил. До того как речь о печатном станке зашла.

Впервые она заметила на лице Харлана гнев.

– Мне не хотелось спешить, Нора. Я надеялся сообщить тебе об этом… как можно мягче. Нелегко говорить о таких вещах с… со своим другом. Особенно когда твой друг сидит дома, ждет возвращения сыновей, тогда как они совершили преступление и теперь пытаются от закона уйти. Ну а потом я свалился в этом ущелье…

Некоторое время они оба молчали, и молчание это было исполнено такого отвращения, что Норе стало трудно дышать. Воздух проникал в легкие какими-то урывками. Казалось, она уж и забыла, что значит дышать полной грудью. «Бедная Джози! – думала она. – Как ей-то дышится там, в амбаре, да еще и со сломанными ребрами».

– Вот что я вам скажу, – спокойно начала она. – Как вы отнесетесь к тому, что я сообщу по телеграфу каждому из своих знакомых в Кумберленде подробности нашего разговора? Может, тогда моим сыновьям и с повинной являться будет не нужно? А Эммет, как только вернется, опубликует полный и подробный отчет об этих событиях – в том числе и о попытке нашего дорогого шерифа в разгар перевыборов принудить беззащитную мать совершить клятвопреступление и заставить сыновей признаться в том, чего они не совершали!

– Во-первых, – сказал Крейс, – назвать вас беззащитной можно только в шутку. А во-вторых, я сомневаюсь, что мистеру Ларку найдется что сказать по поводу сложившейся ситуации. Если учесть, насколько он сейчас занят в Калифорнии.

– В Калифорнии?

Господи, что еще они придумают? Но Крейс уже взял в руки пиджак и принялся что-то искать в карманах. Наверное, легче было бы обнаружить крупицу золота в полном сите золотоносного песка. Наконец из глубин какого-то внутреннего кармана он извлек сложенный вчетверо листок пожелтевшей бумаги и с преувеличенной торжественностью развернул его. Затем из другого кармана пиджака он извлек очки и надел их на нос. Нора молча следила за его действиями.

– Это письмо, – сказал Крейс, – два дня назад присланное в редакцию газеты «Горн Эш-Ривер» мистером Эмметом Ларком, бывшим жителем города Амарго, Территория Аризона, будет опубликовано в следующем номере.

И он стал читать письмо вслух, а Нора все пыталась представить себе, как эти слова выглядят на бумаге.

«Дорогой мистер Бертранд Стиллс, искренне благодарю Вас за письмо, которое я получил еще в прошлом месяце, но не имел возможности сразу на него ответить в связи с тем, что выехал в Лос-Анджелес, Калифорния. Возможно, вы в курсе намерений мистера Мерриона Крейса, который собирался созвать окружной совет для устранения определенных трудностей, возникших в последние и весьма redoubtable месяцы в Эш-Ривер и других ближайших городах. Я, безусловно, счел бы за честь принять предложение мистера Крейса председательствовать на этом собрании, но чувствую, что обязан сообщить Вам следующее: я надеюсь, что эта поездка в Калифорнию приведет к полной смене места моего места жительства. Хотя, конечно, в ближайшие несколько лет я буду регулярно наезжать в Амарго, дабы в итоге моя семья смогла благополучно со мной воссоединиться. Однако в настоящее время, как мне кажется, мой выход из общины Амарго оставляет меня без адекватной информации, позволяющей решать те важные вопросы, что стоят на кону, и я был бы весьма Вам признателен, если бы Вы оказали мне честь, заняв мое место в совете. С нетерпением жду Вашего ответа в Лос-Анджелесе.

С уважением, Ваш Эммет Сюард Ларк».

– Мой муж этого не писал, – тут же сказала Нора.

– Но ведь письмо свидетельствует о том, что он это сделал, миссис Ларк.

Однако у нее перед глазами буквально стояли выпуклые очертания знакомого слова.

– А не могли бы вы мне объяснить, что означает в этом письме слово redoubtable?

– Простите?

– Redoubtable. Что это значит?

– Как по-моему, «двусмысленный». Или «сомнительный».

– Кто бы ни написал ваше письмо, мистер Крейс, он, похоже, не знает, что означает это слово, а вот мой муж, безусловно, знает. И вы никогда не делали ему упомянутого в письме предложения. И он этого письма не писал.

– Однако это его почерк.

Он протянул ей листок. Текст был напечатан на машинке, но внизу, под словами «с уважением» была чернилами нацарапана весьма витиеватая подпись, в которой можно было разобрать инициалы ЭСЛ: Эммет Сюард Ларк.

– Если это подписал Эммет, то я – Либби Кастер.

– Вот как? – Крейс сел и задумчиво подпер рукой подбородок. – Если бы у нас был какой-то рукописный текст для сравнения… Если бы у нас было… Вот что я вам скажу: если бы у нас под рукой было то письмо, – он осторожно коснулся кончиками пальцев руки Норы, – которое он написал мне в прошлом месяце и в котором искренне обещал – это произошло, когда я был вынужден признаться ему, что мне стали известны некие компрометирующие факты в отношении его жены, – что его газета никогда больше не станет активно участвовать в кампании, связанной с передачей депутатского места от нашего округа. Но, как известно, ваш «Страж» нарушил это обещание, опубликовав письмо Эллен Франсис, так что можно было бы считать и слово, данное мистером Ларком, и его подпись абсолютно ничего не стоящими. Но я очень сомневаюсь, что кое-кому здесь так уж не терпится узнать кое-какие неприятные подробности, содержавшиеся в моей переписке с мистером Ларком – связанные, например, со смертью его первого ребенка и так далее, – особенно если учесть, сколь мало удивления вызвало у Эммета то, о чем я был вынужден ему рассказать. Похоже, он и так это знал. Но, к счастью, наши сегодняшние проблемы с тем письмом мистера Ларка совершенно не связаны, и его можно по-прежнему считать чем-то вроде ложного слуха. Как, впрочем, и поездку мистера Ларка в Кумберленд за водой. Ибо сам-то он все-таки там – и Крейс похлопал по письму, – в Калифорнии.

Нору вдруг охватило знакомое ощущение невероятной усталости. Она и раньше испытывала подобные приступы; как-то раз в Шайенне ей показалось, что вся улица охвачена пламенем, и она все уговаривала себя: не волнуйся, когда все это кончится, ты поедешь домой и немного отдохнешь, а потом на нее вдруг обрушилась густая тьма, и она поняла, что это невозможно, ибо ее дом здесь и он, как все вокруг, охвачен пожаром, так что простое желание отдохнуть – как и многие другие желанные вещи – ей теперь недоступно.

Папа умер, услышала она голос Ивлин. Он умер, и уже давно. А ты единственная, кто об этом не знает.

Как странно – столь внезапно узнавать о подобных вещах. Возможно, если бы это произошло какое-то время назад, у нее еще была бы возможность как-то осознать случившееся и хоть немного к нему привыкнуть, но этот момент был упущен. У Норы возникло ощущение, словно она вернулась в свой лагерь, разбитый в поле, и обнаружила, что он давно покинут и все те люди, которых она ожидала здесь увидеть, разъехались и находятся где-то далеко. Роб, Долан, Тоби, Десма и даже Джози – их следы еще виднелись вокруг на примятой траве, но уже невозможно было сказать, как давно они уехали, и куда, и насколько она от них отстала. Они могли находиться от нее на расстоянии нескольких дней или даже лет пути, и, возможно, ей никогда уже не удастся их нагнать. А вокруг покинутого лагеря раскинулась равнодушная темная равнина, плоская, бескрайняя и абсолютно безлюдная. И эта тьма почему-то полностью лишала ее, Нору, сил, одновременно проникая в каждый предмет вокруг нее и как бы стирая его с лица земли. Она и раньше видела эту темную равнину, но никак не могла вспомнить тот путь, каким можно вернуться обратно. А потом на дальнем краю равнины вдруг вспыхнул в окне одинокий огонек. И вновь стала различимой и гравиевая подъездная дорожка, и крытые шифером крыши; вновь стали слышны ее собственные шаги по дощатому настилу перед домом; и вот она уже у родного очага – в самом эпицентре собственной кипящей ярости. Да, ярость эта никуда не делась. Нора выросла с этой яростью в душе, так пусть она до конца жизни живет в ней, заполняя ее душу до краев. Она ведь прекрасно знает и пределы этой ярости, и ее особенности. Значит, она все-таки сумела сохранить собственное «я».

Нора прижала пальцы к подбородку, чтобы не дрожала нижняя губа, и с некоторым трудом, но все же довольно спокойно заметила:

– Калифорния, должно быть, и впрямь такое чудесное место, как о ней говорят, раз мертвые способны оттуда слать письма живым, хоть эти письма и написаны совершенно незнакомым почерком. Ибо он мертв, мой муж, – что бы в этом вашем письме ни говорилось.

– Мертв? – Крейс повернулся к Харлану: – Шериф, у вас есть какие-то свидетельства того, что Эммет Ларк мертв? – Харлан не отвечал. Он так стиснул пальцами коленную чашечку, что костяшки побелели. – Может, вы его повозку нашли? Или кровавый след? Или его лошадь без всадника прискакала? Была ли хоть какая-то причина, которая могла вызвать у этих парней столько ярости? Ведь они форменную резню на ферме моего друга Санчеса учинили. Столько людей перебили.

– Нет, – с трудом вымолвил Харлан. – Никаких свидетельств я не находил. И вам, черт возьми, прекрасно это известно.

И Нора почувствовала, что ей необходимо посмотреть ему в лицо, чтобы удержаться от слез, даже если он на ее взгляд не ответит. Крейс это заметил.

– Ну-ну, миссис Ларк. Не будьте слишком строги к нашему доброму шерифу. Люди с неясным прошлым из Чарлзбурга и Додж-Сити не так часто поднимаются до высоких постов. И уж, конечно, никогда не бывают переизбраны. А вот люди, которые знают, как обеспечить надежность самой жалкой саманной тюрьмы и как предотвратить побег заключенных, потому что сами не раз бежали из тюрем, весьма полезны. Но им отнюдь не требуется, чтобы в год выборов со всех крыш кричали о том, где они свои умения приобрели. – Крейс улыбнулся Норе. – Но вы-то, разумеется, это уже знаете. Ведь между вами и шерифом нет никаких тайн.

Харлан рванулся и попытался встать, но эта неуверенная жалкая попытка была остановлена кулаком Крейса, опустившимся прямо на поврежденное колено шерифа. Каким-то далеким краешком своей души Нора удивилась действенности этого примитивного метода – но на самом деле ей казалось, что все это происходит где-то в другом месте и с людьми, которых она не знает, даже Харлан, откинувшийся на спинку стула с побелевшим от боли лицом, ей не знаком.

А Крейс продолжал:

– А знаете, кто еще хранит тайны мужчины? Его жена. Смешная это вещь – брак. Я-то лично никогда не находил в браке особого утешения, но со временем понял, что брак порой важнее всех прочих важных вещей в жизни человека – его прошлого, его дружбы. Но он, разумеется, не вечен, что и делает его таким опасным. Ибо под конец столь прочного союза каждый из супругов превращается в склеп, где похоронены тайны его второй половины. Или, если угодно, в некое нераспечатанное письмо, ждущее правильного читателя. Иногда возможность узнать содержание этого письма обеспечивается деньгами. Но гораздо чаще, особенно если душевная рана глубока, вполне достаточно просто вызвать презрение. Ибо ничто так не ранит душу, как неверность. Даже если она не доведена до конца. И, похоже, незавершенная неверность ранит особенно сильно. Вот и представьте себе, как может быть больно жене человека, который не в силах скрыть свою любовь к другой женщине, да еще и замужней. – Харлан, кажется, что-то говорил – кажется, он произнес ее имя, – однако Нора его почти не слышала: ей казалось, что уши у нее забиты какой-то непонятной плотной массой. – Подумайте, как сильно эта оскорбленная жена хочет облегчить душу, доверившись кому-нибудь – хотя бы, например, горничной, – и как эта самая горничная, в свою очередь, облегчит душу, болтая с незнакомыми людьми, и это может происходить как дома, так и где угодно еще, и, может быть, эти незнакомцы окажутся достаточно внимательны и не только угостят ее виски, но и позволят ей говорить сколько угодно. Легко ведь представить, как она скажет: «Господи, да наш шериф просто очарован этой воображалой из Аризоны – ни на шаг от нее не отходит! Жалеет ее. Считает, что должен спасти бедняжку, ведь она и так уже наполовину сломлена, ибо несет в душе такое страшное бремя, как убийство собственного ребенка. Да неужели весь город поверил, что это произошло, потому что она от индейцев пряталась? Неужели кто-то мог поверить, что эта дуреха способна отличить вооруженного индейца от бедняги Армандо Кортеса, который ехал к ней, держа в руках – что? Каравай хлеба, кажется? Боже мой, можете вы себе такое представить? Просто ужас!»

Крейс встал, взял в руки пиджак и заявил:

– В общем, так, миссис Ларк. Если вы думаете, что шериф в этих делах будет на вашей стороне – что ж, ладно. Но я, надеюсь, дал вам возможность усомниться в этом. – Он слегка поклонился Норе. – А теперь я поеду за доктором.

– Как умер мой муж?

– Что за глупости вы говорите, Нора! Он в Калифорнии.

– Я хотела бы знать, как он умер.

– Хорошо, предположим, он действительно умер – но зачем вам подробности? – Крейс снял с вешалки шляпу. – Я был рядом с отцом, когда он умирал – с тех пор уж лет двадцать прошло, – но меня еще долго терзали всевозможные тревоги и страхи. Не холодно ли ему? Не испытывает ли он боли? Думает ли он обо мне? О моих братьях? О моей матери? Был ли он в последние мгновения своей жизни тем же человеком, какого я помню, или же превратился в груду невнятных мыслей, слетевшихся из самых дальних и невероятных уголков его памяти? – Крейс надел пиджак, расправил плечи, поправил воротничок сорочки. – Но я так и не услышал ни одного сколько-нибудь удовлетворительного ответа ни на один из моих вопросов; я лишь испытывал удовлетворение, поскольку честно исполнил свой долг и остался с ним до конца.

– Вы хотя бы этот долг исполнили.

– Ну, если принять вашу точку зрения – а вы считаете, что братья Санчес виновны в смерти вашего мужа, – то вы должны считать, что ваши сыновья тоже свой долг исполнили.

– А как насчет моего долга, мистер Крейс?

– В этом еще нужно как следует разобраться. И сейчас вам как раз и предоставлена возможность определить, в чем же заключаются ваш долг. – Он протянул ей руку. – Поверьте, миссис Ларк, меньше всего на свете я хотел бы иметь дело с какими бы то ни было неприятностями, связанными с вашей семьей. – Рука у Крейса была теплой, и никакой особой неприязни у нее не вызвала. А в лице его Нора заметила нечто вроде слабых следов смирения – словно некогда они вместе совершили страшное преступление и теперь в последний раз предались воспоминаниям, прежде чем навсегда разойтись и больше друг с другом не встречаться. Ей и прежде не раз угрожали мужчины, но она никогда так остро не чувствовала себя похожей на одного из них. – Мое предложение остается в силе. И то, что я вообще его вам сделал – имея в своем распоряжении множество различных способов довести вас до полного разорения, – доказывает, по крайней мере отчасти, сколь высоко я вас ценю. Примерно то же самое я сказал и вашему мужу. Я не испытываю ни малейших иллюзий относительно той формы борьбы, какую вы способны против меня вести, однако борьба с вами – это отнюдь не то, к чему стремлюсь я. Я вовсе не намерен порочить вас и возобновлять ненужные сплетни по поводу смерти вашего ребенка. Мало того, миссис Ларк: меня очень удивило, что сам Эммет вовсе не был удивлен моим сообщением о том, что на самом деле случилось с вашей маленькой дочкой. Ему, похоже, все это уже было известно. Так что я очень прошу вас: еще раз хорошенько подумайте. Если вы откажетесь, все ваши страдания и утраты будут напрасными. На ваших сыновей будут охотиться по всей стране до конца жизни. У вас останется только младший сынишка. А всем нам хорошо известно, как это опасно, когда у тебя один-единственный ребенок. Он, кстати, здорово увлекся стереографом – хоть и видит только одним глазом. Мне думается, он был бы счастлив, если бы со временем получил возможность увидеть воочию хоть что-то из того, что изображено на этих картинках. Причем увидеть обоими глазами. – Уходя, Крейс не сказал «мэм», не поклонился и к шляпе не прикоснулся. Что ж, по крайней мере, честно. Он лишь крикнул уже из коридора: – Идем, шериф!

Еще довольно долго было слышно, как он в темноте готовит своих лошадей. Харлан успел подняться и стоял, опершись о стол. Было видно, что он уже собрался с силами и в состоянии снова посмотреть на Нору. А вот двинуться с места сил у него пока не хватало. «Неужели он ждет, что я подойду и помогу ему?» – подумала она.

– Я сразу хотел тебе рассказать… о том, что утром случилось, – наконец сказал он. – Я правда собирался все рассказать. Просто не успел. Никак не мог начать. Вот и все.

Как странно, думала Нора, с одной стороны, я ощущаю сверхъестественную проницательность, а с другой – замечаю всякую второстепенную ерунду: стертую подушечку пальца на ноге; какой-то камешек, попавший в правый башмак, или еще что-то, колющее ступню; боль в натруженных пальцах ног, потому что весь этот жаркий, отвратительный, принесший ей столько страшных ударов день провела в новых, подаренных Эмметом сапогах, так и не пожелав ему признаться, что они ей малы; мучительно ощущала она, разумеется, и свою застарелую жажду, ставшую уже такой привычной, что о ней и упоминать-то не стоило, поскольку подавить ее было нечем; она также чувствовала некий дискомфорт в животе, пока еще не боль, но нечто такое, что вскоре могло стать болью, ибо кусок жареного мяса явно не пошел ей на пользу и нормально перевариваться не желал; еще ее преследовал запах собственного пота, застывшего под мышками и пропитавшего волосы на голове, а также отвратительная вонь от пригоревшего жира, исходившая от сковородок, которая, скорее всего, будет держаться на кухне еще несколько дней. Каким все-таки удивительным свойством обладает человеческое тело – одновременно фиксировать столько разнообразных ощущений и впечатлений, воспринимая все сразу и по отдельности. Как странно, что ее тело, обладающее подобными способностями, в данный момент совершенно не связывает облик того мужчины, что стоит перед нею, со словами, слетающими с его уст. Вполне возможно, это последние слова, какие она когда-либо услышит от Харлана, и, как ни странно, это слова о Джози.

Джози.

Он сказал, что обязательно позаботится о том, чтобы Док приехал и осмотрел Джози.

– Это неправда, что я испытываю к тебе жалость, – продолжал Харлан. – Я никогда ничего подобного не говорил. Никому. Никогда.

И он, хватаясь за стены, добрался до двери и вышел из дома.

Через некоторое время Крейсу удалось усадить его в седло, и вскоре они оба выехали за пределы того неяркого прямоугольника света, что падал из открытых дверей. Теперь Норе были слышны лишь шаги их лошадей по сухой траве. Она стояла в дверях, понимая, что вот сейчас они едут мимо башенок, построенных Тоби из камней, а сейчас проедут двадцать ярдов вдоль загона для овец и еще тридцать вдоль амбара. Она все еще могла бы попасть в Крейса – даже на расстоянии пятидесяти ярдов и в темноте, – во всяком случае, ее меткости вполне хватило бы, чтобы вышибить его из седла. Ну а потом пришлось бы подойти и выстрелить в упор.

Нора сняла с крючка дробовик, висевший за дверью. Но одно дело взять его в руки и совсем другое – выстрелить.

Если бы она все-таки решилась вскинуть дробовик, то, вероятно, и выстрелить бы тоже решилась. Она достаточно хорошо себя знала и была уверена, что это так. А что потом? Крейс упал бы, потянув за собой лошадь, потом перевернулся бы на живот и попытался отползти в сторону в поисках укрытия, а затем наверняка стал бы стрелять из-за кустов. И, если сразу убить ее он бы не смог, она все-таки постаралась бы вскоре его пристрелить – даже если Харлан окажется на стороне Крейса и станет его поддерживать, а это легко может произойти, ибо кто знает, какие призраки преследуют его всю жизнь, какие дела и долги, известные Крейсу, связывают ему руки? Но вдвоем они ее точно убьют.

Ведь ее-то, черт возьми, некому прикрыть в перестрелке. Не Тоби же открывать стрельбу из своего окошка наверху. И Джози с ее легионами мертвых ничем ей, Норе, не поможет. Или, может, бабушка сподобится? Вот была бы штука – по прошествии стольких лет узнать, что эта старая дама в состоянии не только самостоятельно со своим креслом управляться, но и за руки людей хватать, и, вполне вероятно, стрелять из ружья куда лучше, чем все они, вместе взятые! Впрочем, она, может, еще и летать способна.

Пожалуй, на это стоило бы посмотреть.

Но затем – и Нора отлично это понимала – ее всю охватит холодная волна сожалений, как это обычно случалось после каждой вспышки ее фамильной ярости. Даже если ей удастся уцелеть в подобной перестрелке, как она впоследствии выпутается из этой истории? Оттащит труп Крейса в ущелье? Или сожжет? Или в землю закопает, подняв половицы, а потом снова хорошенько их приколотив? А может, Харлан отправит ее прямиком в тюрьму, откуда еще до конца этой недели ее ночью выкрадут люди Крейса и задушат шнурком; а может, повесят рядом с Десмой, ведь Десма, вполне возможно, уже болтается на виселице из-за пристреленного ею бычка из стада Крейса; и тела их будут медленно качаться, и пряжки туфель будут поблескивать в свете факелов, и все вокруг будут называть их сумасшедшими и шлюхами, а потом станут рассказывать внукам об этих «падших женщинах».

А если она промахнется? Тогда Меррион Крейс наверняка развернет коня и тоже начнет стрелять. А следом за ним, возможно, поднимут стрельбу и его люди, спрятавшиеся в кустах и в любую минуту готовые броситься его защищать.

А если просто позволить ему уехать? Что тогда? В амбаре лежит Джози, невероятным образом сумевшая выжить – и, хочется надеяться, до сих пор живая, – после такого кошмара, который сейчас кажется случившимся давным-давно. А в комнатке наверху мечется в беспокойном сне ее потный малыш Тоби, у которого обритые волосы отрастают чересчур медленно, куда медленней, чем у других людей. А где-то в ночи ее старшие сыновья устроились у костра и пытаются бодриться, передавая друг другу бутылку виски. По очереди спят и по очереди стоят на страже. И все время размышляют о совершенном преступлении – об отнятых жизнях. И о жизнях отмщенных. Горячие головы, наследники Эммета. Ее сыновья-убийцы. Сейчас они наверняка думают о своем отце. И о ней, представляя ее спокойно спящей в родном доме. Возможно, с ними по-прежнему и какие-то из собак. И у Норы перед глазами сразу возник их огромный старый пес, который лежит у костра, положив седую голову на сапог Долана, – нет, тут же поняла она, это совершенно невозможно, ибо даже восторг от того, что все они уцелели в перестрелке, не смог бы заставить эту древнюю дворнягу бежать вровень с уходящими от погони всадниками. Преступниками. Изгоями. Ибо именно изгоями стали ее сыновья, впервые коротая ночь у костра – изгоями им, скорее всего, и оставаться до конца своих дней. Роб и Долан Ларки. История, вполне достойная грошовой книжонки с романтическим сюжетом, которую когда-нибудь в будущем станут читать мальчишки.

Ах, как жаль, мама! Но, по-моему, тут ничего нельзя было исправить, – сказала Ивлин.

Солт-Ривер

Знаешь, Берк, если бы я все время обращал внимание на твое негодующее ворчание и плевки, мы оба давным-давно бы сдались, еще в том мерзком лагере лесозаготовителей. Вечно ты изображал из себя норовистую злобную тварь, плут ты этакий, притворщик ворчливый. Впрочем, ты и теперь такой же, и если бы не тот выстрел… Хотя, если б тот выстрел не остановил тебя там, в ущелье, возле старого речного русла, ты бы, черт проклятый, совсем бедную девочку затоптал. Я вот только не понимаю, чего это ты теперь так затормозился? Если у тебя вчера сил хватило, то и сейчас их вполне достаточно.

Разве ж мы с тобой давно уже не решили, что ничего иного нам не остается – только еще раз попытаться отыскать Джолли?

Помнишь, когда мы его в тот раз нашли, он так и застыл, обхватив себя руками, в дверном проеме своего домика. И лица у нас обоих были мокры от слез, когда он наконец собрался с силами, пересек двор и обнял меня.

Затем был долгий день. Люди, собиравшиеся в полдень на площади, чтобы поиграть в шахматы, забросили их и потянулись к нашему дому, чтобы подивиться на тебя и послушать наши рассказы о том, что с нами было. Труди – жена Джолли, его жена, с удивлением думал я, женщина, на которой он женился, уроженка мексиканской Соноры, маленькая, с чудесными глазами, с явной примесью индейской крови, с красивыми пальцами пианистки и католическим крестом на шее, – устроила настоящий пир, и мы, беседуя, просидели в саду до самого вечера, когда тени стали совсем длинными. А потом Джолли разыскал где-то в доме свое рогатое седло, притащил его, и ты, Берк, даже позволил ему тебя оседлать. И вы сделали несколько кругов по городской площади. Джолли щелкал языком, что-то кричал, и ты бежал вприпрыжку, испытывая, по-моему, настоящее наслаждение.

А вечером пошел дождь и загнал нас в дом. Все стены там оказались увешаны рисунками Джолли. У него и в прошлые времена была целая коллекция всяких рисунков, а теперь, как я заметил, к ней прибавились разные сценки, запечатленные им во всевозможных лагерях поселенцев. А еще там были столовые горы, заросли гигантских кактусов с плоскими, как весла, листьями и мохнатые юкки. Я обнаружил также зарисовки верблюдов и отдельных частей верблюжьего тела, а еще – отдельных частей человеческих тел, чаще всего он рисовал глаза и руки. Нашел я и портреты членов нашей тогдашней компании – Джорджа, Неда Била и других. В общем, это был некий каталог жизни Джолли. Труди сняла со стены один рисунок – это был мой портрет, – сочувственно на меня глядя, сунула его мне под нос и сказала:

– Ты не расстраивайся, Мисафир. Время никого не щадит.

У Труди и Джолли с трудом получалось общаться на английском языке, однако они прекрасно обходились и без слов, общаясь друг с другом с какой-то удивительной нежностью и немного суетливой предупредительностью – словно постоянно мешая друг другу, но и радуясь этому. После того как Труди легла спать, мы с Джолли еще немного посидели на улице. Над холмами торопливо проплывали прозрачные стада облаков. Ты, Берк, устроился в переднем дворе и лежал, подогнув ноги, немного вымокший, но страшно довольный, и каждый раз поднимал голову, слушая, как шуршат капли, падая с потревоженных ветром ветвей деревьев. И, по-моему, нас обоих охватило странное ощущение, будто мы присутствуем при конце чего-то очень важного.

– Почему хозяйка дома называет тебя Филип?

– Это мое старое имя. Филип Тедро.

– Ты его снова взял?

Джолли мотнул головой в сторону дома:

– Иначе мы не смогли бы пожениться.

– А как же твой хадж?

– Думаю, он по-прежнему считается, пока Аллах слышит мои молитвы.

– Неужели ты их все до сих пор помнишь?

Джолли не ответил, поднялся и предложил:

– Давай-ка лучше посмотрим, насколько ты загнал этого замечательного парня.

И он принялся осторожно ощупывать тебя, Берк. Оказалось, что зубы и суставы у тебя в хорошей форме, а вот вес надо бы еще набрать – Джолли сразу догадался, что ты долго и тяжело болел. Кроме того, он заметил, что ты склонен как бы немного щадить правую ногу, и посоветовал мне более равномерно распределять груз, который тебе приходится нести.

– А твое старое седло, – заключил Джолли, – это полный хлам.

– Я как-то не ожидал такой плохой оценки.

– Но это если ты, конечно, все еще хочешь стать настоящим погонщиком верблюдов.

– Хорошо, вот ты настоящий погонщик, а где же твой верблюд? Куда, черт побери, девался Сеид?

Умер, сказал Джолли. Схватился с более молодым и сильным самцом в период гона, и тот его забил – а все потому, что их вместе заперли в небольшом загоне солдаты из Форта Техон, которые ни черта в верблюдах не понимают. Остальные верблюды как-то рассосались за годы войны. Некоторые сумели сбежать. А некоторых продали. И только Джордж, столь же строго обращавшийся со своим кошельком, как и со всем остальным, оказался единственным среди погонщиков Неда Била, сумевшим отложить достаточно денег и сохранить нескольких своих верблюдов. Какое-то время у него с Джолли даже контракт был заключен на перевозки между тем маленьким поселком, где жил Джордж, рядом с Ранчо Ла Бреа и различными селениями в окрестных горах. Лило первое время им помогал, но потом затосковал по дому и несколько лет назад снова отправился на восток с фургонами переселенцев, с тех пор Джолли ничего о нем не слышал.

– А тебе удалось найти те леса, где каждое живое существо как бы припудрено золотом? – спросил я.

– Может, и удалось, – рассмеялся он. – После войны, когда оживилось шахтерское дело, я примкнул к армии золотоискателей, – Джолли неторопливо раскурил трубку. – Занимался разведкой. Потом стал погонщиком мулов – хотя мулы мне никогда не нравились. Гнусные твари. Мне удалось найти богатую жилу на Саут Пасс, и я некоторое время там прожил – но жила быстро иссякла. А потом мне встретилась Труди, которая весьма настойчиво потребовала, чтобы я от такой жизни отказался.

Вот тут я ему откровенно завидовал. И честно ему об этом сказал.

– Тебе не только Тихий океан увидеть довелось, но и такую жену найти, которая оказалась вполне способна тебя выносить!

– Да, наверное, ты прав. – Джолли улыбнулся этой своей далекой улыбкой. – Видишь ли, Мисафир, все в жизни имеет так много разных сторон и граней, что человеку приходится платить за то, чтобы научиться их видеть. А те, кто уже знает больше, пользуются этим. Они не указывают другим на ошибки, которые те могут совершить в будущем, – не хотят лишать себя удовольствия видеть, как эти ошибки будут совершены.

Да, пожалуй, так оно и есть, подумал я и спросил:

– Ну а чему научился ты?

Он ответил не сразу; сидел рядом со мной, курил и смотрел куда-то этим своим особенным взглядом – будто в далекую даль, – и я, глядя на него, вдруг на мгновение почувствовал, что время сыграло со мной шутку и я как бы снова возвращаюсь в прошлое и становлюсь при этом совершенно другим существом. Если бы в этот миг где-то там, впереди, прозвучал сигнал горна, тело мое само приняло бы решение, что делать: разбить лагерь или поспешно сниматься с места, расседлать верблюда или оседлать его и двинуться куда-то во тьму, на запад, где каждая тень в пустыне встретит меня как друга.

– А научился я тому, – наконец снова заговорил Джолли, – что человеку всегда нужно быть хоть капельку недовольным.

– Ну, это довольно легко, – сказал я. – Я, например, за эти годы понял, что человек, в общем-то, ничего со своим недовольством поделать не может.

Он рассмеялся.

– Но ведь так и должно быть, Мисафир! Если ты слишком многим удовлетворен, это способно привести тебя к мысли, что ты мог бы иметь и больше. Или – что еще хуже – заставить тебя думать о том, каково тебе придется, если все это у тебя отнимут.

– А ты боишься, что у тебя могут что-то отнять?

– Да. Труди.

– Но тогда как же тебе удается сохранить это чувство неудовлетворенности?

Джолли слегка повернулся, чтобы видеть мое лицо, и сказал:

– Я остаюсь здесь.

Утро

Амарго

Территория Аризона, 1893

Верблюд, спотыкаясь, тащился следом. Его суставы, казалось, выгибаются совершенно неправильно, в разные стороны. Теперь, в солнечном свете, было хорошо видно, что его шерсть не просто припорошена, но и насквозь пропитана красной пылью, и в этой чересчур сильно отросшей и свалявшейся шерсти полно и других, неотделимых от нее «украшений», а в глубине виднеется слой его настоящей шерсти, белой и легкой, и каждая ее прядь похожа на прозрачную стеклянную нить. То, что Нора ошибочно приняла за тень от дерева, когда верблюд еще прятался от нее в лесу, оказалось широкой полосой крови, протянувшейся от пулевого отверстия, черневшего у него на правом боку. Рана явно причиняла ему сильную боль, потому что шел он с трудом, как бы рывками, и то и дело останавливался, чтобы отдышаться. Он к тому же сильно прихрамывал, а из пасти у него вылетали комки белой пены. Верблюд поднялся на вершину холма, и теперь они были уже почти во дворе, но он все время поворачивал голову, словно отыскивая Нору своими древними, подернутыми серым туманом глазами, и она поняла: он смотрит, но не видит. Слеп.

Если бы у него были руки, подумала она, он бы, наверное, продвигался ощупью, как все слепые.

Мама, испуганно сказала Ивлин.

Впоследствии Нора часто будет вспоминать эту встречу и удивляться, куда подевался ее страх. Ведь ночью в ущелье она вся была охвачена страхом, причем еще до того, как в полной мере осознала величину этого перепачканного грязью великана, этого чудо-переростка со ссохшимся ухмыляющимся всадником на спине.

Но сейчас место страха вдруг заняла глубокая печаль. И она позволила этой печали прийти, она даже обрадовалась ей, словно ее позвал снаружи, от крыльца, некий далекий, давно не виденный друг и ей нужно всего лишь пойти на этот знакомый голос и открыть дверь. Появление этого существа, казалось, полностью, точно по волшебству, изменило ее восприятие, и месиво рваной одежды, комков свалявшейся шерсти, тяжело свисавших с боков верблюда, всевозможных кисточек и веревок выглядело не просто узнаваемым, но и знакомым. Она узнавала эту старую сбрую, ее тяжесть, материал, из которого она была сделана, и даже ее шероховатую ломкость, когда она прикасалась к ней пальцами. Она узнавала удивительные очертания этого обвисшего горба, и тепло, исходившее от спины животного, из-под седла, и украшения в виде плоских холодных металлических дисков, все еще позванивающие на узде. Ей хотелось бы… Но чего? Взор ее затуманился. Ей хотелось бы всегда быть здесь. И хотелось бы никогда больше здесь не бывать.

Шевельнулся ветер, и Нора вздрогнула, вдруг почувствовав, какой едкий сернистый запах исходит от верблюда. Почуяв этот запах, вздрогнул и бедный старый Билл. Он оборвал привязь и с громким ржанием бросился прочь, спрятавшись по ту сторону загона для овец. Именно в этот момент Тоби наконец-то опустил свой стереоскоп, и Нора поспешно воскликнула:

– Не оборачивайся, Тоб!

– Почему, мам?

– Просто продолжай рассматривать свои картинки.

При звуке ее голоса верблюд сперва застыл, потом приподнял одна ногу, покрытую свалявшимися лохмотьями шерсти, и с топотом ее опустил. Казалось, некие спазмы заставляют его голову дергаться то вправо, то влево. Он никак не мог определить, где она стоит, и тяжело вздыхал, отчего бока его надувались и опадали. Нора считала эти вдохи и выдохи и дошла до числа «шесть», когда поняла, что уже поднялась на крыльцо и потихоньку достает из-за кресла дробовик. Тяжесть ружья показалась какой-то странно чужой, когда она переломила ствол.

Тоби, услышав, что она сперва перезарядила ружье, а потом со щелчком выпрямила ствол, тут же спросил: «Что происходит, мам?» – однако послушно продолжал рассматривать в стереоскопе картинки, наполовину пребывая в ином, ярком и ослепительном полумире, где-то за морями или в тени прекрасных зданий и арочных ворот. А Нора, спустившись во двор и вся окутанная дымкой солнечного света, уже поднимала заряженное ружье.

– Оставайся на месте, Тоб.

Она неважно стреляла. Всегда была никудышным стрелком. И если она сейчас промахнется, верблюд ринется к ней и по пути вполне может растоптать Тоби. Но она почему-то отчетливо сознавала, точно опутанная некими неведомыми, не ее собственными чувствами, что больше всего она боится даже не за сына, сидящего на земле спиной к этому опасному животному, чей образ так долго наполнял его мучительные сновидения, и не за Джози, которую верблюд уже сокрушил. Ее страх был связан с чем-то иным, и он был гораздо шире и настойчивей, ибо она понимала, что, если ей не удастся застрелить верблюда, он может снова пуститься в бега, снова броситься в лес и исчезнуть. Только на этот раз все будет иначе. И вся печаль, все страдания, связанные с его странствиями, прошлыми и будущими – какого черта! Что она, собственно, знает о его страданиях и странствиях? – вдруг хлынули в ее душу, заполнив ее до краев. Это было похоже на сон о некой бездонной пропасти. И там, на дне этой пропасти, ничего не оказалось.

Нора выстрелила. Она попала куда-то между шеей и плечом верблюда, но заряд как-то слишком медленно поражал эту отупевшую одряхлевшую плоть. Однако потом верблюд все же почувствовал боль, резко дернулся и отступил на полшага назад. Зазвенела упряжь, он повернулся к Норе, сделал один, два, три невероятно длинных прыжка, с грохотом рухнул на колени и бессильно уронил голову на землю. Над спиной у него поднялась туча пыли, как бывает после землетрясения в горах, когда клубы каменной крошки, взметнувшись над склоном, катятся и катятся дальше вниз.

Тоби замер от ужаса, по-прежнему прижимая к глазам стереоскоп.

– Что там такое, мама? – жалобно спросил он и заплакал.

Нора и сама плакала. Постояв минутку, она решила не отбирать у сына этот дурацкий стереоскоп и оставить его пока сидеть в пыли, а сама поднялась по склону туда, где упал верблюд. Огромные, раздувшиеся и ставшие какими-то желеобразными клещи успели проесть настоящие кратеры в его свалявшейся шерсти. Из углов незрячих глаз, осененных густыми длинными ресницами, стекали черные потоки выделений, дорожками засохшие на морде.

Синий мундир мертвого человека был застегнут на все пуговицы и засох настолько, что стал буквально каменным. Часть материи под застежкой на воротнике сгнила, и Нора разглядела хрупкие желтые косточки ребер и темную сгнившую и высохшую кожу. Какой-то старый драный половик, который при ближайшем рассмотрении оказался волосами всадника, насквозь пропитанными чем-то черным, намертво приклеился к седлу. Одна рука и ступня с противоположной стороны отсутствовали – видимо, отвалились. Остальное по-прежнему удерживали веревки – скорее всего, в том же положении, в каком этого несчастного оставили умирать его мучители.

– Мам, что там такое? – снова спросил Тоби, все еще сидя к Норе спиной.

– Иди сюда и посмотри.

– Я не хочу смотреть.

Он все же встал и ощупью пробрался к ней, но глаза его при этом оставались зажмуренными. И он время от времени прижимал к ним свой стиснутый кулачок, словно хотел заранее стереть даже саму возможность того, что он может увидеть, открыв глаза.

– Это просто верблюд, Тоб.

– Что значит «просто верблюд»?

– Ну, просто очень большая лошадь. В точности как ты и говорил.

– Я тебе не верю.

– Тогда открой глаза.

– Нет. Он ужасно пахнет!

– Это потому, что он был очень-очень старый.

Нора попыталась уговорить сынишку подойти ближе, но Тоби продолжал пятиться, пряча лицо в сгибе локтя. В конце концов она взяла его за руку, и сама потихоньку подвела к тому месту, где в зарослях шалфея лежала большая верблюжья голова, а потом опустила раскрытую ладошку сына на мягкую и густую курчавую шерсть.

– Значит, он настоящий? – спросил он.

– Конечно, настоящий.

Пальцы Тоби нащупали верблюжьи уши и мощные надбровные дуги.

– А что этот верблюд здесь делает?

– Не знаю. Правда, не знаю. Но он, мне кажется, издалека пришел и долго-долго был в пути.

Тоби согласился открыть глаза и посмотреть на верблюда только после того, как вернулся в дом, поднялся наверх и, чувствуя себя в полной безопасности в комнате Роба, высунул голову в окно. Нора, прикрыв рукой глаза от солнца, подняла голову и посмотрела на сына. Он стоял на цыпочках, но все равно снизу ей была видна только его головенка, а за спиной у него была та комната, где раньше обитал Роб, со всем ее невероятным беспорядком, разбросанными рубашками и древесной стружкой, и эта комната, словно некая прежняя жизнь Роба, сейчас следила за действиями Тоби и ждала, что он скажет, когда откроет щеколду и увидит все собственными глазами.

Высунувшись наружу, Тоби скорчил недовольную рожу и заявил:

– Он совсем не похож на тех, что в книжках рисуют.

– Ну, – пожала плечами Нора, – рисунки вообще редко похожи на настоящих животных.

– А что это у него на спине, мам?

– Седло.

На таком расстоянии ездок в седле казался Тоби, должно быть, всего лишь неким расплывчатым пятном. Тоби прислонился бритой головой с чуть отросшим ершиком волос к оконной раме, и Нора с легкостью представила себе, каким он станет лет через десять – наверное, будет примерно того же роста, что и Роб, а может, и немного повыше. Если, конечно, они останутся здесь. Если она уступит Крейсу и ее сыновьям разрешат вернуться. А ведь когда-нибудь Тоби наверняка захочет получить эту комнату в свое полное распоряжение, чтобы иметь возможность, выглядывая из окна, вспоминать, как его мать стояла над своей странной, совершенно невозможной «добычей», и это было самое невероятное событие в его жизни, тем более ценное, что его старшие братья все это пропустили, и он, Тоби, вскоре останется единственным живым хранителем памяти о том, что случилось в тот день.

Тоби показал в сторону дороги и крикнул матери:

– По-моему, к нам Док едет!

– Это хорошо. Поскорей приведи бабушку в приличный вид и покорми ее завтраком.

Когда Тоби исчез из окна, Нора снова повернулась к мертвому человеку.

Что же ей теперь с ним делать? Вся ее уверенность, возникшая за несколько последних минут, тут же куда-то улетучилась. И вместо нее осталась пустота. Она вдруг вспомнила, что тело Эммета сейчас валяется где-нибудь в забытом богом ущелье, а над ним только безоблачное небо, даже хищные птицы уже разлетелись и сидят поодаль, ожидая, когда какой-нибудь случайный прохожий расстегнет на нем куртку и поинтересуется содержимым его карманов и его жизни – кто он и откуда? – и, конечно же, найдет ответ. Но ответ этот будет известен только тому прохожему. Все равно что никому.

Нора вытащила нож и принялась срезать веревки с тела мертвого. Он выпадал из своих пут по кускам: первыми выскользнули голень и бедро. Брюки на нем казались белыми от слоя птичьего помета, обшлага штанин донельзя обтрепаны. Поработали, конечно, и многочисленные муссоны. Разрезая веревки, Нора заметила, что рука мертвого, еще при жизни сунутая в карман, выскользнула оттуда и мгновенно раскрошилась. Однако она успела увидеть, куда упали желтоватые фаланги пальцев, и знала, куда ей потом возвращаться, чтобы собрать его целиком.

Док уже огибал излучину, красная пыль, поднятая его лошадьми, стояла над дорогой, то и дело взвиваясь ввысь двумя длинными перьями, когда колеса подпрыгивали на очередной колдобине. До них он доберется через несколько минут. Спрыгнет с козел, привяжет лошадей и станет делать вид, что между ними все как прежде, что вчера они вовсе не расстались как чужие люди, почти как враги. Возможно, он даже притворится, что ему вовсе не требуются ответы на те вопросы, которые так занимали его вчера. Он молча последует за Норой туда, куда она его поведет, – в амбар, и там его сдержанность и холодность тут же исчезнут. И как только Джози будет благополучно переправлена наверх, они вместе попытаются решить новую, совершенно невозможную проблему, возникшую в жизни Норы, и будут обсуждать различные решения до захода солнца, и Док будет, как всегда весьма эмоционально, сыпать предположениями и догадками, восклицать и чертыхаться, а потом, утратив терпение, все же вернется к самому главному вопросу: о газете. Каков же будет ее ответ сегодня вечером? Ведь в третий раз он ее просить не будет.

Когда все веревки были обрезаны, Нора взялась за лацканы мундира и вытащила из седла на землю то, что осталось от всадника. На дне седла остался только слой сосновых игл и потеки смолы. Боковые стенки были вытерты до блеска телом покойного, казалось, он всю жизнь только и занимался тем, что непрерывно их полировал. Она расстегнула мундир и покрытую пятнами пожелтевшую рубаху. Он был там, внутри, – по крайней мере, большая его часть. Сухая кожа растягивалась как бинт. Одна рука, одно плечо. Зияющая яма на месте живота. Торчащие вокруг нее тазовые кости.

Она выпрямилась, и от этого движения у нее закружилась голова. Ее вдруг охватила страшная усталость, и она поняла, что нужно отдохнуть.

Карманы мертвого были пусты. В чересседельной сумке она нашла только слипшиеся и пропитанные водой бумаги – наверное, документы, – но текст на них давным-давно расплылся, а верхние края страниц были покрыты желто-коричневыми пятнами. Никаких знаков различия, никаких ярлыков, никаких украшений у мертвого не было.

К тому, что еще осталось от фигурной луки седла, была привязана жестяная фляжка с каким-то знаком безымянного полка в виде непонятных пересекающихся символов. Нора отцепила ее и услышала – что было поистине невообразимо! – мелодичный плеск воды.

Крышка фляжки, до сих пор стойко сопротивлявшаяся всем напастям, в ее руках буквально рассыпалась, когда она всего лишь попыталась удовлетворить свое любопытство, смешанное с неверием. Да, внутри на фоне темных внутренних стенок сверкнула вода – ее было совсем немного, но она там была, и она пела там, в темноте. В этой воде чувствовались дожди и реки. В ней был привкус железа и соли. Сколько же лет, думала Нора, он носил эту фляжку с собой? Стоило ей встряхнуть сосуд, и вода в нем снова запела веселым чистым голосом – так поет вода, вольно текущая туда, куда ей нужно. Где-то позади нее, над нею слышался голос Тоби. Он что-то у нее спрашивал, задавал какой-то вопрос. У нее пока никаких ответов не было. Однако, когда она поднесла фляжку к губам и сделала глоток воды, она вдруг увидела все, да, все – увидела дом, их дом, их столовую гору, их ручей с бегущей в нем водой; увидела море и на берегу моря множество каминных труб; увидела койота в зимней шубе, и длинную ровную дорогу, и цепочку каких-то бесформенных теней, и толпы людей вокруг, которые над чем-то смеялись, нет, просто смеялись вместе; увидела какую-то девочку с протянутой рукой, маленькую, тонконогую, настоящее дитя пустыни; увидела воду, много воды – ревущие реки, вырывающиеся из тесных каньонов, разливающиеся по равнинам, падающие с утесов, впадающие в соленое-пресоленое море какого-то странного темного цвета; а потом снова увидела свой дом и рядом с ним в глубокой яме – нет, в могиле, – этого верблюда и его всадника, да, они были похоронены в одной могиле в зарослях кустарника, и вдруг сверкнула ослепительная вспышка фотоаппарата, и какой-то прохожий крикнул ей, Норе: «Эй, скажите, это то самое место?» – да, это то самое место, и оно останется тем самым местом – пока не перестанет существовать; и ее дом останется тем же самым – пока там будет вода; если же воды не будет, то не будет ни дома, ни газеты, ни самого города – ничего не будет, нигде, куда ни пойди; но потом будет какой-то другой город, какой-то другой дом в каком-то другом месте; какой-то новый дом в Вайоминге, и там будет Ивлин – Ивлин, в конце концов, все-таки будет с нею вместе в этом новом доме; и Тоби тоже будет с нею, сперва маленький Тоби, по-прежнему складывающий башни из камней, потом Тоби постарше с отросшими волосами, которые станут каштановыми, а не светлыми, как она думала; и новый Тоби с каштановыми волосами будет читать книги, а потом уедет в Денвер из их нового дома, а Нора и Ивлин останутся одни; а еще она увидела Десму, как всегда, размахивающую топором; Десму, повешенную на ветке дерева, а может, сидящую в качалке на веранде; и Роба она увидела, такого современного преуспевающего молодого мужчину, который все ходил вокруг, все прятался от нее среди тех камней, похожих на гоблинов, а потом размеренной походкой входил в ворота фермы Санчесов, одетый в воскресный костюм и с револьвером в руках; Роб кружился с Джози вокруг какого-то дерева, а Джози, Джози, Джози так и осталась навсегда с искалеченной ногой и вынуждена была носить особую обувь; а еще ей пришлось постоянно носить очки и мучиться от головокружений; да, Джози придется вечно страдать от головокружений, зато она останется жива и сможет потом рассказывать, как ее затоптал верблюд; а еще Нора увидела Джози и Роба в каком-то далеком городке, в какой-то незнакомой церкви, где на них дождем сыпались рисовые зерна; а потом у них родился ребенок, нет, двое детишек; и она увидела некий дом где-то далеко-далеко на синем севере, и в доме был обитый фетром письменный стол и на нем разложены карты Таро, и седеющий Роб в рабочем комбинезоне возился на подъездной дорожке с каким-то новым, незнакомым Норе, хитроумным приспособлением; и Долана она увидела – сперва маленького Долана, который так любил сидеть, опустив подбородок на сложенные руки, и следить, как темнеет шелковый свет, струящийся в окно; потом Долана, который у огня зашивает рану на руке брата, и у него у самого руки тоже перебинтованы; а потом она увидела, как Долан идет рука об руку с какой-то темноволосой женщиной по большому городу, должно быть, Сан-Франциско; и себя Нора тоже увидела: она мчалась на поезде мимо поющих вод; да, она ехала на поезде к Долану, чтобы у него в доме качать босой ногой колыбель маленькой торжественно-мрачной новорожденной девочки; потом она увидела Долана и эту девчушку в каком-то зеленом парке, нет, во дворе церкви, и девочка клала на землю цветы; а потом эта девочка, но уже постарше, махала Долану со ступеней школьного крыльца; Нора видела, как покрытые шрамами пальцы Долана заплетают этой девочке-школьнице длинные косы; а еще она видела себя в каком-то новом доме, то одну, то с Эмметом – и Эммет был седой, старый, он старел вместе с нею, как Ивлин росла и взрослела с нею рядом; Эммет бродил из комнаты в комнату в своих шлепанцах, Эммет держал ее за руку во сне, и спали они вместе; и Ивлин она тоже видела; Ивлин – в их новом доме; Ивлин двадцатилетнюю, Ивлин тридцатилетнюю, Ивлин, едущую на поезде в Денвер, Ивлин в театре на соседнем с Норой кресле, Ивлин, едва сдерживающую слезы, когда Тоби, шатен Тоби, стоя на сцене, кланяется аплодирующей публике, затем неторопливо покидает освещенную софитами сцену и исчезает за кулисами вместе с каким-то высоким молодым человеком; а потом они с Ивлин сидели на кухне, и рука Ивлин покоилась в ее руке, и Эммет выходил вместе с Ивлин на веранду, и они там смеялись чему-то, и это была веранда их нового дома, их, но не этого, совсем не этого; их новый дом был построен совсем не здесь, в тех местах не было такой иссушенной, насквозь прожаренной солнцем земли, где тот верблюд и его наездник спали бок о бок под ее толстым слоем; там не было этого дома с опорным столбом, на котором Эммет написал те слова; дома, где они когда-то жили и действительно были счастливы, – и все это Нора видела, да, все-все.