Схватили меня ночью. Связали, швырнули, как барана, в телегу, помчали на запад. Их было человек пятнадцать, все на добрых конях — о побеге нечего было и думать.

Под утро приехали в какую-то деревню. Меня бросили в овечий загон. Не били, словно надоело им все это до черта. Наверное, решили, что успеется, все равно никуда не денусь.

Меня измолотило в тряской телеге, мучительно саднило ободранное плечо, ныли заломленные за спину, перетянутые веревками руки. И все-таки я заснул. Заснул сразу, как только прикоснулся к земле.

Когда я открыл глаза, солнце уже припекало. Нестерпимо болели руки. Сухой, словно выдубленная шкура, язык распух и не помещался во рту. Я кое-как изловчился, встал на колени. Огляделся — никого. И понял вдруг, что смерть моя рядом. Смерть! А мне только двадцать лет.

Мать говорила, что я родился в то памятное лето, когда налетел «черный ветер» и мы остались без кибитки. А через пять лет случилось другое несчастье — в Мургабе утонул мой отец. Пошел за камышом и не вернулся. Мать до сих пор не верит, что он погиб. Пятнадцать лет прошло, а она все ждет.

Господи, хоть бы глоточек воды! Ага, кто-то открывает ворота. Может, воду несут?

В загон вошел рослый, плечистый человек. За поясом наган, в руке плеть. Нет, этот не поить меня пришел… Господи, если ты и правда есть на небе, дай мне силы ни о чем не просить его!

Человек подошел ближе. В нос ударил запах хорошо выделанной кожи — сапоги на нем были новые. Я судорожно глотнул и, подняв голову, взглянул ему в лицо. Совсем молодой парень, не старше меня, а то и помоложе будет — только-только усы пробились.

Парень подошел ко мне и остановился, широко расставив ноги, уперев руки в бока. И вдруг захохотал, сотрясаясь всем телом. Чего его разбирает?! Но странное дело — хохочет, а глаза грустные…

Вдруг смех прекратился.

— А ну, подымайся! — Голос у парня был тонкий, почти мальчишеский. — Ах, мы не можем встать, у нас ножки связаны. Ничего, мы сейчас перережем веревочку. Вставай!

Ноги не слушались меня, затекли и были, как деревянные. Я еле-еле поднялся.

— Ну, а почему невеселый? — Парень ткнул меня в живот плеткой. — Слышал, как я веселился? И ты хохочи!

— Воды дай! — прохрипел я.

— Ах, воды! Водички захотел?! Змеиный яд пей, сука!

Я успел увернуться, удар пришелся в грудь.

Парень хохотал, держась за живот и гримасничая. И вдруг замолк, разом выдохнув из себя весь воздух, сжал кулаки и так закусил губу, что на коже под самой губой остались синеватые ямочки.

И опять ударил меня — в живот. Я корчился, хватая ртом воздух. Повалился на землю лицом в грязь, в навоз. Молчал. Сжал зубы и молчал. А он все бил, все пинал меня, хрипя какие-то ругательства. Потом то ли устал, то ли ему сапог стало жалко, но он наконец отошел к бросил глухо:

— Вставай!

Я собрал все силы и снова встал на колени. Даже не застонал. Парень вытер с лица пот, пригнулся, заглянул мне в глаза.

— Ну, избил я тебя, а что проку? И убью, не будет мне покоя!

— А зачем тебе меня убивать?

— Зачем?

На парня будто кипяток плеснули. Он сграбастал меня, потряс и с ненавистью швырнул на землю.

— Затем, что ты брата моего убил! Безоружного! Невинного!

Из его груди вдруг вырвались какие-то хриплые, лающие звуки. Не хотел показывать слабость передо мной, врагом, но горе оказалось сильнее.

— Не я убийца, парень!..

— Все вы убийцы! Все красные бандиты — убийцы!

— Неправда! Тебя обманули!

— Заткнись! — Он махнул рукой и отошел. Присел на выступ стены и, уже не сдерживаясь, горько, по-детски заплакал.

Я на коленях подполз к нему.

— Послушай!.. Это вранье!.. Никто из наших не поднимет руку на безоружного!

Он исподлобья взглянул на меня. Ресницы его были мокры от слез…

— Как тебя зовут, а? — спросил я.

— Сапар.

— А меня Мердан. Братишку моего тоже Сапаром звали… Трех лет помер…

— Ну и что? — Сапар тяжело вздохнул. — Трех или двадцати трех!.. Мало ли молодых помирает! К утру и тебя не будет!

— К утру? А чего ж откладывать? — Я заставил себя усмехнуться.

— Брось притворяться!.. Человеку каждый вздох дорог!

— Это конечно…

Сапар сидел, опустив голову, уставившись в землю. Кажется, только сейчас дошло до него, что ему предстоит совершить. Я поглядел вокруг. Вроде никого на видно…

— Сапар! — вполголоса сказал я.

Он поднял голову.

— Тебя обманули! Поверь мне, Сапар!

Он глубоко вздохнул и отвернулся.

— Когда его убили?

— Третий день сегодня…

— Ну вот! А наш отряд уж неделя как за станцию ушел!

— А чего ж ты замешкался?

— Так я!.. Я нарочно отстал! Мать хотел повидать. Мать у меня в деревне!

Он покачал головой.

— Голову ты мне морочишь! Ну ладно, пускай не ты убил. Другой какой-нибудь из ваших бандитов! Вы же неверным служите — они вас учат в братьев стрелять. Весь мир перебаламутили, нечестивцы!

Я усмехнулся.

— Эх, парень, сдается мне… не твои эти слова… С чужого голоса поешь!..

Сапар пристально взглянул на меня: вот, мол, человек — ему бы пощады просить, а он учить вздумал!.

— Мы не воюем против бедняков, наши враги — баи. Ты что — байский сын?

Он покрутил головой.

— Может, твой брат против красных дрался?

— Нет.

— Чего же им тогда его убивать? Ты подумай! Сам подумай — не повторяй байские россказни! Сердце свое спроси.

— Да не прикидывайся ты святым!

— Послушай, Сапар. Вот стояли неподалеку красные — нападали они на деревню, грабили народ? Ну скажи — здесь никого, кроме нас, — скажи — грабили?! Говорили твоему брату: убьем, если с нами не пойдешь?

— Нет.

— Может, подати тяжелые накладывали? Грозили, что убьют, если не выплатишь?

— Нет.

— А если нет, если не было этого, зачем же им брата твоего убивать? Все это баи делают, это они невинных людей губят! Вот и пораскинь мозгами, кто в твоей беде повинен. Мы с тобой бедняки, Сапар. Если уж мы друг друга не поймем!.. Только не думай, что уговариваю тебя, что я смерти боюсь!

— Не бреши — смерти каждый боится! Сладка человеку жизнь. Даже такая, как наша…

— А знаешь, что мой друг говорил: «Смерти страшиться, жизни не узнать!» Помирать, конечно, неохота. Так ведь и ты не заговоренный, хоть и собрался меня убивать.

— Убивать!.. — Сапар горько усмехнулся. — Что я, по своей воле? Мать послала. Если, говорит, кровь Ягмура не будет отомщена, я и в могиле покоя не найду. Третий день плачет… А тут Осман-бай пришел, красные, говорит, брата твоего застрелили! И убийцу, говорит, мы поймали… Вот мать и велела мне идти. Сказала, сама; потом придет на труп взглянуть… А я, веришь, три дня как с ними, а хоть бы оцарапал кого… Иду сюда, а ноги, как ватные… Вдруг, думаю, убью невиновного? Сказал, чтоб анаши дали. После нее все нипочем стало, кого хочешь прикончу… А вот сейчас, как стал в себя приходить…

Он покрутил головой и замер, прижавшись лбом к своему колену.

— На брата твоего им плевать, они к крови тебя приучают!

Сапар не ответил. Потом спросил, пристально глядя мне в лицо:

— Слушай! Только скажи по совести, правду скажи, не бойся. Вот если придут ваши, узнают, что я тебя прикончил, — что мне будет?

— Расстреляют.

Он вытаращил глаза.

— Расстреляют?!

— Конечно. Осман-баю красные не поверят.

— Да… — Он откусил кусочек соломинки, которую держал в руках, сплюнул с ожесточением. Я видел, что парень колеблется.

— Уходи ты от них, Сапар! Пойдешь за Осман-баем, тоже невинных губить станешь. А наши — если найдут убийцу — отомстят за твоего брата! Я не хвастаюсь, Сапар! Если повезет мне, если в живых останусь — я этого добьюсь!

Он молча присел на выступ стены.

— А думаешь, придут сюда ваши?

— Придут. Обязательно придут. Ведь наши теперь везде. До самой Кушки! Видел бы ты, сколько наших в Ташкенте!.. А в Москве! Знаешь, какая у нас сила!

Сапар молча смотрел на меня: верил он или нет, но слова мои поразили его, — это было видно.

— Чего ты так смотришь — не веришь?

Сапар не ответил. Тяжело вздохнул и сказал:

— И когда только кончится эта проклятая война?

— Когда мы победим! Вот запомни, крепко запомни мое слово. Придет время, кончится война, хорошая жизнь наступит, и ты скажешь: «А ведь Мердан говорил мне, что так будет! Тогда в овечьем загоне говорил!»

Сапар с тоской взглянул на меня.

— А если я сейчас возьму и уйду? Не буду тебя убивать?

— Другой убьет. У Осман-бая людей хватает.

— А если я попрошу, чтоб отпустили тебя? Скажу, что не виноват ты?

— Посмеются над тобой, и все. Дураком назовут. Им ведь разницы нет: убивал, не убивал я твоего брата. Им нужно, чтоб ты меня убил!

Сапар мучился, сомнение закралось в его душу.

— Умру я или жить буду, а все выйдет, как я говорю. Красные отомстят за твоего брата. Уходи от Осман-бая, Сапар! Уходи, пока еще не поздно!

Не глядя мне в глаза, Сапар выпрямился, расправил плечи.

— А пока дал бы ты мне воды!..

Парень посмотрел на меня так, словно я сказал что-то совсем несуразное, потом прищурился и взглянул на стоявшее в зените солнце.

— Надо же… Как ножом по глазам!..

Опустил голову, помолчал, подумал…

— Пойду гляну, что там…

Вернулся он с кувшином. Воровато оглянувшись, он быстро сунул кувшин к моему рту.

— Пей! Только быстрее!

Забыв обо всем на свете, я припал к холодной воде.

— Смотри, задохнешься!..

— Не задохнусь… — я с трудом перевел дух. — Наклони малость, не достать!..

Сапар наклонил кувшин, вода потекла по моему подбородку.

— Не проливай! Держи крепче!

Я выпил все до последней капли. Отдышался и лег на землю.

— Спасибо тебе, Сапар!..

Он ничего не ответил, только взглянул на меня и отвернулся, подавив вздох. Я сделал вид, что не замечаю его сочувствия. Повернулся на спину, стал глядеть на небо. Сейчас, когда меня уже не мучила жажда, все вокруг было другим, ярким и свежим… Даже кони, стоявшие по ту сторону глиняной стены, стали вдруг громко отфыркиваться, словно, истомленные зноем, тоже напились студеной воды. В чистом, прозрачном небе кругами ходил коршун. Видя его, собаки заливались сумасшедшим лаем, а ему что, все равно не достанут. Словно подразнивая, кружила птица над жалкими обитателями земли, которым не дано познать простора безмятежной прозрачной высоты…

Вот бы взлететь в небо! Хоть на секундочку, на мгновенье!.. Окинуть взором землю, увидеть друзей, мать!.. Попрощаться… Нет, с матерью я не стал бы прощаться. Я бы весело окликнул свою старушку: «Смотри, мама! Смотри, куда я забрался! Здесь меня никакая пуля не достанет!..»

— Вы когда решили кончать со мной?

— Торопишься? — Сапар усмехнулся.

— А чего ж тянуть, раз дело решенное?.. Развязал бы мне руки, а…

Сапар со вздохом поднялся.

— Развяжу, только дурить не вздумай! Все равно не уйти! Всадят пулю в затылок!

Превозмогая нестерпимую боль, я расправил затекшие руки.

Сапар молча взглянул на приоткрытые ворота загона. Посидел немного, встал и направился к выходу. Пройдя шагов десять, он вдруг резко повернул назад и, подойдя ко мне, поднял с земли шерстяную веревку.

— Ну, отдохнули руки?

— Отдохнули. Вяжи!

Я заложил руки за спину. Все это походило на игру, только слишком хмурое у него было лицо…

Руки он мне связал всерьез, пожалуй, туже, чем было, два раза перехлестнул запястья. И стянул на совесть.

— Ты все-таки не очень, Сапар!.. Не хворост вяжешь! И плечо у меня, видишь?..

Ворота со скрипом отворились. Мы разом повернули головы. В загон вошла женщина, прикрывая лицо халатом.

— Мать! — в ужасе прошептал Сапар.

Женщина медленно приближалась к нам.

— Несчастный! — сказала она низким, почти мужским голосом. — Почему ты не отправил его в ад?!

— Я, мама…

Сапар суетился возле матери, как напроказивший мальчишка, который никак не может придумать оправдание.

Женщина приоткрыла лицо и в упор взглянула на сына. Тот затих, увял под ее взглядом, как срубленное в жару деревце. Но мать не собиралась щадить его.

— Может, тебе пули жалко для убийцы? Может, забыл, что брат тебе вместо отца? Что ни днем, ни ночью покоя не знал, тебе добывая кусок хлеба! На его могиле еще земля не высохла, а ты уже забыл!

Голос ее дрогнул, она замолчала. Сапар хотел что-то сказать, но старая женщина промолвила:

— Уйди с моих глаз долой!

Я взглянул на Сапара. «Ну что мне делать?» — было написано на его виноватом лице.

Женщина тряхнула головой, откидывая на спину халат, и подошла ко мне.

— Он слаб, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Я сама убью тебя! И пусть земля развернется под тобою!

Слезы катились из ее глаз и скрывались в глубоких морщинах. Большие руки, торчавшие из рукавов домотканого платья, мелко дрожали, некрасивые жесткие пальцы то сжимались в кулак, то разжимались. Гнев ее уже остыл, обессиленная, она дрожала, как дрожит человек, упавший в студеную воду.

— Мать! — сказал я. — Я готов принять смерть. Пусть сердце твое успокоится местью!

Она зашаталась, закрыла руками глаза и стала оседать на землю. Сапар подхватил ее.

— Мама, ты что?.. Мама!

Она не отвечала. Лицо ее побелело, на морщинистом лбу выступили капли пота. Потом поднялась. Лицо ее сделалось холодным, мертвым.

— Сын мой, — сказала она Сапару, — убей его. Я не могу. Я не должна осквернять рук, которыми ласкала своих детей. Застрели его, лгуна и убийцу! И не убирай тело — грех этот простится тебе! Пусть мать увидит его мертвым, как я увидела моего Ягмура!..

Не сводя с меня глаз, Сапар потянулся к оружию. Руки не слушались его. Он никак не мог вытащить наган.

— Стой, не стреляй! — Женщина отстранила сына.

Сапар, словно обрадовавшись, тотчас сунул наган за пояс.

— Пусть он скажет… — женщина с трудом произносила слова. — Пусть он скажет мне, за что убил моего мальчика! Мой сын никому не сделал плохого! Ружья отроду в руках не держал! Может, он на сестру твою польстился? Говори, храбрец! Говори! Молчишь? Я знаю, он ни на одну девушку взгляда не бросил, скромней его во всей деревне не сыскать было!..

— Перестань, мама!..

— Не перестану! Они сына моего убили! Невинного! Осман-бай сколько раз к нему приходил. Предупреждал ведь, что убьют красные, если не пойдет он в его отряд. А Ягмур не поверил, за что, говорит, меня убивать, раз я ничего им не сделал!.. А уж как его бай уговаривал! И трусом называл, и по-всякому… Не послушал старшего на свою беду… А на другой день… убили… Дрова продавать повез. Подстерегли, проклятые!.. Да уж, если вы, кровопийцы, без крови дня прожить не можете, прикончили бы лучше Осман-бая! Этот и сам такой же: человека убить — раз плюнуть, а Ягмур-джан!.. Он мухи никогда не обидел!..

Женщина приблизила ко мне лицо.

— Говори, — тихо повторила она. — За что ты убил Ягмура?!

Она дернула меня за рукав, отодрав рубаху от засохшей ссадины на плече.

— Говори!

— Мама! Может, Осман-бай врет?

Она обернулась к сыну, смерила его взглядом.

— Может, и врет! Не знаю! Я знаю, что сына у меня нет! И никто мне его не воротит! Кругом убийцы! Кругом кровь!

Словно в подтверждение ее слов, на рукаве моей рубахи все шире расползалось кровавое пятно. Губы матери дрогнули, ненавидящий взгляд смягчился… Она заглянула мне в лицо, взглядом спрашивая, очень ли больно, покачала головой и, присев на корточки, дрожащими, натруженными руками начала расчищать перед собой землю. Отгребла в сторону пыль, смешанную с навозом, набрала горсть чистой земли и, завернув мне рукава халата и рубахи, присыпала кровоточащую ссадину.

— Спасибо, мать, — сказал я.

Она подняла набрякшие от слез веки, посмотрела мне прямо в глаза — она хотела знать, от сердца ли идут мои слова.

— Иди, мать! — сказал я. — Иди, ты и дома услышишь выстрел. Я прошу тебя об одном. Если к тебе придет моя мать, не повторяй ей слов Осман-бая. Все равно ты поверишь ей, а не баю. А скажет она тебе одно: мой сын не мог убить безоружного!

— Откуда ты знаешь, что я ей поверю?

— Матери всегда поймут друг друга!

Она зябко поежилась, словно ей вдруг стало холодно на солнцепеке, плотнее натянула на голову халат.

— Матери-то поймут… Вы вот почему не хотите понять? Мы учим сыновей добру, а они убивают друг друга!

Она зажмурилась, из глаз ее снова полились слезы.

— Думала женить его весной… А мне принесли его тело! Зачем вы стреляете друг в друга? Зачем?

— Мы хотим сделать жизнь лучше!..

— Не вашего ума дело! Только бог вершит судьбы человеческие! Не будет вам прощения, богохульники!

Она поднялась, опираясь руками о колени, говорить она больше не могла. Сейчас старая женщина совсем не была похожа на ту беспощадную мстительницу, какой явилась сюда.

— Бедная твоя мать!.. Тоже небось оплакивает сына!..

— Она не знает, что я здесь.

— Знает. Когда сын в беде, ангел смерти заранее посылает к матери вестников. В тот проклятый день я видела тяжкий сон. Сова хохотала на тундуке моей кибитки… Надо бы ее прогнать, встаю, а ноги как не мои, тело от земли не отрывается… До сих пор ее крик в ушах…

— Ладно, мама, пойдем! — Сапар потянул женщину за рукав.

— Постой, сынок… — Она повернулась ко мне, окинула долгим взглядом, вздохнула. — Ладно, пусть бог его судит! Может, он и правда невиновен… Пойдем!

Они ушли. Я остался одни. Я ждал Сапара. Сильнее, чем голод и жажда, мучили меня одиночество и неизвестность. Сапар не возвращался.

Меня разбудил конский топот. Я вскочил.

— Якуб!

— Не кричи, — прошипел он, толкая меня на землю, — слышу.

Мы ползком пробрались к зарослям.

Всадники проехали совсем близко. Впереди всех на вороном коне гарцевал человек в высокой папахе с винтовкой за плечом. Гордо и самоуверенно покачивался он в седле, крепко натягивая поводья, красавец жеребец норовисто выгибал лоснящуюся шею.

— Этот… впереди, Осман-бай, — сказал Якуб, следя за всадниками неприязненным взглядом.

— Тот самый?

— Тот самый. Рядом, в фуражках, солдаты полковника. А сзади нукеры плетутся… Рыщут, проклятые! Наверняка по нашу душу!

Я внимательно оглядел людей, ехавших позади бая, может, Сапар среди них… Нет, вроде не видно… Да и не разберешь: на всех халаты, черные шапки, за плечами винтовки. Головы опущены, ни один по сторонам не посмотрит. То ли из-за пыли разглядеть не надеются, то ли отстать боятся… А может, просто умаялись? По коням видно было, что хозяева их всю ночь провели в седле — трусят рысцой, понуро опустив морды, жмутся друг к другу.

— Да-а… — озабоченно протянул Якуб. — Не иначе всю ночь по степи шныряли. Нельзя нам здесь оставаться!..

— Значит, надо уходить.

— Куда?

— К нашим, — спокойно ответил я.

Он мрачно взглянул на меня.

— Стронемся с места, тотчас схватят! У них на всех дорогах дозоры выставлены.

— Степью поедем…

— Все равно. Днем нельзя — опасно.

Я понимал: он не только сам не пойдет к красным, но и меня постарается не пустить.

Мы молча провожали глазами всадников, думая каждый о своем. Наконец пыль на дороге улеглась. Только теперь, избавившись от близкой опасности, мы почувствовали, как нестерпимо палит солнце.

— Воды бы, — с тоской протянул Якуб. Поднял кувшин, перевернул, убедился, что пуст, и разочарованно щелкнул по нему ногтем. — А Осман-бай хорош, собака! Сам, небось, вызывался ловить! Я эту старую лису знаю. Только и мечтает, как бы выслужиться. Сапоги готов лизать полковнику. Забыл, гад, сколько я ему добра сделал. В прошлом году скулил, скулил: «Помогите! Бандиты угнали баранов!» Специальный отряд я посылал баранов этих отбивать, чтоб они все передохли! Вернул ему отару… Недавно, совсем на днях, опять явился. Люди его, видите ли, слушаться перестали! В отряд не идут. Нужно, говорил, для острастки двух-трех прихлопнуть, а свалить на большевиков. Они, мол, всех вас перебьют, если в мой отряд не пойдете. Только, говорил, надо, чтоб этим солдаты занялись, своим такое нельзя поручить, скандал может выйти.

— И ты пошел на это? — я вдруг задохнулся от догадки.

Якуб равнодушно пожал плечами и спокойно, не спеша ответил:

— Видишь ли, бай, конечно, слишком грубо все это делает. Что с него взять, мужик, степняк. Но вообще он прав, людей надо держать в страхе. Не припугнешь, на шею сядут!

— И вы убили этих людей? — повторил я тупо.

— Положим, убили. Ну и что? В наше время лишь очень недалекие люди могут удивляться подобным вещам. Только не подумай, что я хочу оправдаться. Я просто рассуждаю вслух, пытаюсь понять чему учит нас жизнь… Ты думаешь, ваши так не поступают?

Я смотрел на Якуба, и мне казалось, что только сейчас, здесь, я впервые увидел его. Какое страшное, нечеловеческое лицо! Да, этот способен на все…

И все-таки я не мог молчать.

— Но ведь вы убили невиновных!

— Откуда тебе-то известно?

— Известно! Один из них — Ягмур, брат Сапара! Да, да, того самого Сапара, который спас тебе жизнь. Вы убили его и свалили убийство на меня. Но вы просчитались! Даже его мать, простая старая женщина, не поверила вам. Никто вам не верит! Никто!

Якуб с безразличным видом продолжал разглядывать кувшин. Я выхватил его и швырнул в траву.

— Ты убил его брата, а он, ничего не подозревая, спасает тебя от смерти! Если бы я знал это раньше!..

Якуб посмотрел в ту сторону, куда я бросил кувшин, и отвернулся.

— Зря беснуешься, Мердан. Время такое. Я и сам иногда заснуть не могу, кошмары мучают… Жизнь сейчас, как эти заросли, куда ни сунься, хорошего не будет. И не лезь, ради бога, со своими попреками, и без тебя тошно. Провалилось бы все в тартарары!..

Он поднялся и перешел на другое место, туда, где трава была погуще.

«Значит, так… — лихорадочно соображал я. — Нужно просидеть здесь до вечера… Может, Сапар придет… Но только не упустить Якуба. Подумать только, я сам, своими руками, разрезал его веревки!»

Мы лежали в трех шагах друг от друга и молчали… Зной становился все гуще, все тяжелей давил, прижимая к земле все живое…

Зашуршала трава. Мы разом сели. Переглянулись. Шуршание приближалось. Якуб бесшумно перевернулся, оперся на руки и, пригнув голову, стал напряженно прислушиваться. Он был сейчас похож на зверя, подстерегающего добычу. Шорох повторился, но не ближе, на том же месте.

— Кажется, овца отбилась…

— Один кто-то… — прошептал Якуб.

— Возможно. Пойдем глянем. Нож достань!

Мы осторожно продирались через кусты. Порыв ветра донес сладковатый запах тления. И вдруг я услышал плач. Тоненький, прерывистый — детский.

— Прочь отсюда! — Якуб крепко схватил меня за плечо. — Не показывайся!

— Да ведь это ребенок! Погоди, я посмотрю.

Плач становился все громче, все безутешней… Я подкрадывался, стараясь не дышать.

— Па-па! Папочка!..

Мальчонка лет десяти сидел на земле и горько плакал, шмыгая носом и, поминутно вытирая глаза. Тощее его тельце, прикрытое грязной рубахой, сотрясалось от рыданий.

Прямо перед мальчиком торчали две пары ног.

Вот, откуда этот густой нестерпимый запах! Я бросился к мальчику.

Он вскочил и, как затравленный зверек, в ужасе уставился на меня.

— Не бойся! Я не трону тебя!

Мальчик отступил на несколько шагов и замер, не спуская с меня глаз. Я беспомощно улыбнулся. В глазах ребенка мелькнуло удивление — улыбаться действительно было нечему. Пусть! Лишь бы не напугать, лишь бы он не пустился наутек!.. Я снова улыбнулся. Мальчишка не убегал.

Не зная, что делать дальше, я стоял и разглядывал его. Чумазое, в грязных потеках лицо опухло от слез. Тюбетейка съехала на ухо. Драная бязевая рубашонка висит до самых колен. И все: тонкие, исцарапанные до крови, ноги в цыпках, шерстяные веревочки, которыми подвязаны чепеки, даже шнурок от штанишек, свисающий из-под рубахи, — все густо запорошено пылью.

— Ну, — ласково заговорил я, как говорят с племянником, который дичится, потому что давно не видел дядю. — Не бойся! Иди сюда!

Мальчик шмыгнул носом.

— Это твой отец? — я указал на тело в выцветшем бумажном халате.

Губы мальчика искривились. Он громко всхлипнул, содрогнувшись всем телом, и кивнул.

— А может, это не он? — с надеждой спросил я.

— Он… — Мальчик опять всхлипнул. — И халат его… И шапка… Вот она…

Он подошел к обезглавленному телу и поднял шапку, старую шапчонку с реденькой, вытертой шерстью. В стороне я приметил другую шапку, поновее…

В горле у меня встал комок. Уже не боясь спугнуть ребенка, я подошел к нему и погладил по голове.

— Ну перестань! Перестань! Ты же взрослый парень. Как тебя звать?

— Ширли.

— Не плачь, Ширли, не надо!

Я закрывал собой мальчика, стараясь, чтоб он не смотрел на обезглавленные трупы, а сам лихорадочно соображал. Почему их не похоронили? И где головы? Может, увезли, как трофей?..

— А второго… ты знаешь?

— Знаю… Это дядя Гриша. Он с папой работал. На железной… дороге…

— А где вы живете?

— Вон там, — он махнул рукой за кладбище.

— А мать у тебя есть?

Мальчик всхлипнул и, жалобно взглянул на меня.

— Нету…

— А брат? Или сестра?

Он покачал головой и снова навзрыд заплакал. Я молча погладил его.

— В деревне ничего не знают? — спросил я, когда он немного успокоился.

— Знают.

— Почему ж не похоронили?

— А сказали, кто похоронит, того тоже застрелят… Боятся…

Что же делать? Я стоял, не в силах оторвать глаз от растоптанных рабочих сапог, от кителя, насквозь пропитанного машинным маслом.

— Слушай, Ширли! Надо сбегать на кладбище — там обычно оставляют лопату. Если есть, принеси. Только смотри, чтоб тебя не увидели!

Он молча кивнул, бросил быстрый взгляд на убитых и спрыгнул в сухой арык.

Я огляделся. Якуба не было видно.

— Якуб. Иди сюда!

— Нашел, что показывать, — брезгливо протянул он, взглянув на трупы. — Мало я их повидал! То-то я слышу, падалью несет… А этот… куда делся?

— Я его за лопатой послал.

— Ты что, сдурел? Хочешь, чтоб опять руки связали?

— А ты хочешь, чтоб мы их бросили? Не похоронив?

Якуб отвернулся, всем видом показывая, что я ему бесконечно надоел. Потом снова поглядел на убитых, недовольно покачивая головой.

— Вот дикари, — проворчал он наконец. — Ну убили, ну и ладно. Головы-то зачем рубить?

— Как зачем? — я усмехнулся. — Запугивать так уж запугивать!

Якуб понял меня. И сказал равнодушно, с какой-то вялой усмешкой:

— Все это нормально… Пока живут на земле люди, будут жить и злоба и изуверство. Кстати сказать, те, кто это устроил, и понятия не имеют, что это изуверство. Для них все это естественно и неизбежно. И бессмысленно считать таких людей негодяями. Зависть — вот источник всех бед!.. Человек всегда недоволен тем, что имеет! Один не хочет отдать свое, другой стремится отобрать чужое. Причем любой ценой! Вот посмотри на этих… Чего они добивались? Чего хотели?

— Ясно, чего хотели! Избавиться от нищеты. Наесться досыта.

— В том-то и беда: хотели, а силенок нету. Вот и умываются собственной кровью. Только сила может превратить мечту в действительность!

Гнев охватил меня. Я долго молчал. Потом сказал, еле сдерживаясь:

— Когда-то считали, что после аллаха сильней всех белый царь. Муллы день и ночь раскачивались в молитвах, все превозносили его. Мыслимо ли было, что русские рабочие сбросят царя с трона?! Такие, как ты, говорили: это чушь, бредни большевиков. Силенок им не хватит! А теперь?

— Да… — процедил Якуб с ненавистью. — Веселые дела! Каждый… — он с презрением оглядел меня, но все-таки не выговорил слово, готовое сорваться с губ. — Каждый… царя судит!

На сером утреннем небе солнце вставало, замутненное хмарью. Душный начинался день. Уже с рассвета рубашка липла к телу.

Деревня стояла тусклая, словно припорошенная пылью. И небо какое-то серое, пыльное. Ветерка бы сейчас. Сразу унес бы духоту, стер пыль с земли, продул бы небо.

В загонах, привязанные к кольям, жалобно мычали коровы, уже истомленные зноем. Пестрая собака деловито торопилась куда-то, пока ее не заметили и не привязали. Только сорока, примостившись на голове у пугала, приставленного охранять дыни от нее и ее сестер, беззаботно попрыгивала, нахально глядя по сторонам. Ей и дела нет до жары.

Да и люди как будто забыли о жаре. Снуют по деревне, никто, видно, и чаю толком по напился. Собираются кучками, толкуют о чем-то. Кое-кто уже бредет к площади: понурые головы, мрачные лица.

Через деревню промчались нукеры Осман-бая. Разом забрехали собаки, громче стали людские голоса. Через несколько минут всадники проехали обратно, перед ними трусили на ишаках старики, только что я встретил их за околицей. Значит, Осман-бай всех велел гнать на сходку.

Один из нукеров загородил дорогу женщине, тащившей на вилах к очагу огромную охапку колючки на растопку. Женщина пыталась что-то объяснить, всадник теснил ее конем. Женщина стряхнула с вил колючку, высоко вскинув их. Нукер выхватил вилы, отшвырнул под навес и ускакал. Другой подъехал к старику, который вел корову, выхватил у него из рук веревку и погнал старика перед собой. Корова, колыхая выменем, бежала за ними.

Вдруг возле небогатого дома из-за стога коню под ноги метнулся большой черный пес. Всадник едва удержался в седле, потерял стремя и, выронив веревку, обеими руками ухватился за седло. Выпрямившись, он поправил сбившуюся набок шапку и, не сводя глаз с собаки, сорвал со спины ружье. Пес заливался хриплым, отчаянным лаем. Старик засеменил к нему, крича и размахивая руками.

Прогремел выстрел. Собака взвизгнула, завертелась волчком, потом упала. Визг становился все глуше, глуше и наконец затих, словно ушел в землю.

Народу на улицах все прибывало. Тихие робкие ручейки сливались в единый поток, людская толпа текла к площади неудержимо, как вода, пущенная в сухое русло.

Я поравнялся с Кадыром-ага, старик не спеша подошел ко мне и, неприметно кивнув, зашагал рядом. Вот он поднял голову, оглядел людей своими ясными, не утратившими блеска глазами. Мне показалось, он приглядывается, оценивает, прикидывает, поймут ли его односельчане, дойдут ли до их разума слова, которые жгут сейчас его сердце. Но поймут или не поймут, он решился — увещевать баев он больше не станет. Он скажет свое слово, даже если оно будет его последним словом.

Пустырь перед домом Мурад-бая заполнен народом. Уже яблоку негде упасть, а люди все подходят, подходят… Здороваются и сразу же вступают в разговор, обсуждают ночные события, строят догадки. Да, это не вчерашнее безмолвное стадо.

Громче всех шумит какая-то бабка. То и дело поднося ко рту костлявую, высохшую от немощи руку, она все ругает ночных шалопутов и сетует на аллаха — на старости лет и то не уберег от тревоги.

— Уж натерпелась я страху нынче ночью! Думала, конец света. — Она обращается то к одному, то к другому, призывая односельчан в свидетели своих мучений. И вдруг начинает ругать Нумата: — Ты, Вельназар, Нумата не защищай (значит, это и есть Вельназар, краснолицый, скуластый, ночью-то я не разглядел!). Нумат, он сроду супротивный! Третьего дня козел мой, чтоб ему сдохнуть, рогатому, в кибитку к ним залез, чайник разбил. Ну, разбил, что ж делать, козел — тварь неразумная. Нуматова баба — кричать. Такой шум подняла, будто я сама чайник ихний расколотила, а не этот проклятый, отсохни у него рога! И что, ты думаешь, Нумат? Молчит! Нет чтоб приструнить жену, сидит слушает.

— А ты не доводи, чтоб на тебя кричали, — мрачно отозвался Вельназар, недовольный тем, что старуха лезет не в свое дело. — Твоя скотина нашкодила — возмести убыток.

— Да ты в своем уме? — всполошилась старуха. — Если мне за него, окаянного, все убытки покрывать, лучше в могилу лечь. На той неделе у Амана бурдюк с простоквашей пропорол, что ж, мне теперь молоком отдавать? Да у меня и коровы нет. Развесят свои бурдюки, а я отвечай.

Вельназар молча отвернулся от старухи. Та еще поворчала немножко и затихла, поджав сухие губы. И сразу стал слышен мужской голос:

— Мне утром Нурберды говорит: об заклад могу биться, что это красные были. У них, говорит, такой закон: попал кто в беду, в лепешку разобьются, а выручат. Может, конечно, и они. Только что-то я сомневаюсь.

Я поглядел на говорившего. Это был пожилой плечистый мужчина в синем халате.

— Вот ты говоришь, красные, — возразил ему степенный старик с реденькой седой бородой. — А я слышал, никакой этот парень не красный, в нукерах ходил у Осман-бая. Сирота, без отца рос. И брата убили, одна мать старуха.

— Может, и так, — вздохнул мужчина в синем. — Одно скажу, не повезло парню. Однако, я полагаю, дружки его не оставят. Ночь-то была не последняя. Надо вот только не стоять пнями. Может, добром попросить бая, а может, и поругаться стоит.

«Надо же: так хорошо начался день, а кончается — хуже не придумаешь. И кто только слухи эти поганые пускает?!» Гуммат сидел на веранде своего нового, пахнущего штукатуркой дома и предавался грустным размышлениям.

«Председателю и Гуммату провели телефон!» Еще и телефона-то никакого не было, одни столбы, а слух уже гулял по деревне. Про председателя-то скоро забыли — кому ж еще и телефон, как не ему, — и судачили об одном Гуммате. И не в том беда, что судачили, а в том, как, какими словами говорили. Он даже и не поверил бы, что про телефон можно говорить с такой ненавистью. Ведь сегодня несколько человек завидят его и сразу: «Настырному-то телефон на стенку повесили!» — «А чего ж — большой начальник!» И нарочно погромче стараются — не дай бог, не услышит. Кривляются, хохочут, а «телефон» выговаривают так, будто и не телефон, а чудо какое-то. А чего в нем особенного — обыкновенный аппарат, средство связи.

Гуммат вошел в комнату и, подойдя к телефону, осторожно снял трубку. Несколько раз крутанул ручку, прижал трубку к уху. Трубка помолчала, потом послышался ленивый мужской голос: «Слушаю!»

— А, это ты, Кошек? — Гуммат улыбнулся и, не дожидаясь ответа, повесил трубку на крючок. Слава аллаху, самый обычный телефон, и чего о нем болтать! Сочувственно взглянул на аппарат, словно это был не ящичек с проводами, а ребенок, которого напрасно обидели. Вздохнул, пожал плечами. А потом, вдруг нахмурил брови и выругался. Вслух выругался. Ну в самом деле, чего дурака валяют! Никакого понятия у людей! Да, он, Гуммат Непесов, — начальник колхозной пожарной команды. Можно даже сказать, командир, хотя здесь не город и настоящей команды, такой, чтоб все пожарники зарплату получали, не организуешь. И все равно командир есть командир. На этот счет существует специальное решение, утвержденное личной подписью председателя правления Курбан-ага!

Ведь эти, которые забавляются, простых вещей не понимают. Почитали бы внимательно плакаты, что он вчера привез, сообразили бы, что смешного тут ничегошеньки нет. В плакатах как сказано: «Предупреждайте пожар… О возникновении пожара немедленно сообщайте в пожарную команду». Гуммат сам все плакаты прочел, буквы-то крупные, если не спешишь, запросто можно прочесть. Когда мелкие, плохо. Мелкие буквы Гуммату читать трудно, он сразу устает, сбивается и начинает путать. Поэтому он любит плакаты с крупными буквами и с удовольствием расклеивает их по стенам…

Городским пожарникам, понятно, легче. Если и загорится где, набрал 01, и все. Вот здесь попробовали бы! У Шады два года тому назад начисто хлев сгорел, а что сделаешь — поздно сообщили! Пока прибежал мальчишка, пока что… Гуммат сокрушенно покачал головой, вспомнив, как полыхал хлев, когда они подоспели. Вот была бы тогда у него эта штука!..

Гуммат взглянул на телефон и сразу весь подобрался, напрягся и впился взглядом в телефонную трубку — вдруг сейчас раздастся тревожный звонок и его вызовут на пожар. И сразу на душе стало муторно — и насосы у них маломощные, и команда кто где — один на ферме, другой поливальщиком работает, пока соберешь… А пожар, он не ждет…

Но, слава богу, телефон молчал. Гуммат облегченно вздохнул. По-настоящему-то во всех домах надо телефоны установить — вот тогда надежно. Между прочим, что тут особенного?! Сейчас, слава богу, пятьдесят шестой год. А телефоны, они еще до войны были…

Гуммату вдруг нестерпимо захотелось объяснить кому-нибудь, что такое телефон. Подвернись ему сейчас под руку эти весельчаки, он бы им растолковал, что к чему. Серые люди! Сразу видно, что фронта не нюхали. Дивятся — телефон провели! А чего стоит провести? Плевое дело — были бы столбы да проволока! Вот на фронте — это да! Хоть тут тебе чащоба лесная, хоть гора километр высотой, хоть болото: приказ — значит, тяни!

Длинный Джума как сегодня разорялся! «Продали бы, мол, мне те столбы, что на Гумматов телефон сгубили, двойную цену бы дал! Крышу перекрыть надо, а балок днем с огнем не сыщешь!..» Ну что о таком сказать? Ему лишь бы крыша не протекала, а до людей дела нет. И вразумлять его — ослу проповедь читать. Лучше отойти. Вот загорится его дом, сразу сообразит, зачем нужна пожарная команда и для чего Гуммату телефон. Вообще-то, не приведи бог, пусть лучше до смерти дураком ходит, лишь бы пожаров не было.

А еще толкуют, что, мол, покоя теперь Гуммату не будет с телефоном. Вроде сочувствуют. Интересное дело, душа у них, что ли, болит за него?.. Все может быть, ведь Солтан тоже считает, что не будет им добра от телефона. Она так расстроилась, даже в комнату ни разу не зашла, — смотреть на телефон не хочет. Гуммат выглянул в окно — жена мела улицу перед домом. Ну ясно: беснуется — вон сколько пыли! Так веником машет, что и на лицо смотреть не надо — все понятно. Ветра ни чуть-чуть, травиночка не шелохнется, а у нее из-под веника пыль столбом! Пыли Гуммат наглотался уже порядочно, но злобы против жены не чувствовал, вздохнул только с сожалением. «Ну вот чего она? Ей-богу, не понимаю! Ну пускай звонить будут, спать не дадут — не ее забота. А если и будет ночью какой приказ — дело есть дело, выбирать не станешь: это хочу, а это не по мне…»

Посидеть, поразмыслить Гуммату не дали соседки. Они шли гурьбой — впереди всех Гозель — прямо к его дому. Гуммат мрачно глянул на приближавшихся женщин, встал и вошел в комнату.

Гозель он терпеть не мог, на редкость противная баба. Зазнайка. На каждом шагу похваляется, что ее младший брат живет в Ашхабаде и работает в каком-то учреждении. А тут еще мужа ее председатель аробщиком поставил, раньше-то он в поле с кетменем работал. Вот баба нос и задрала. Говорят, приезжал к ним на днях родственник, расспросил, как положено, о житье-бытье, а потом говорит: «А что муж твой, как раньше, в колхозе работает?» — Нет, он больше не колхозник!» — «Служащим стал?» — «Да, он теперь на арбе ездит!»

Люди-то над ней посмеиваются, а Гуммату не до смеха. Не смешно это, потому что превозносить какого-то служащего, значит унижать односельчан. Подумаешь — служащий! Ничем он не лучше других. Просто он в городе нужен, а вот Гуммат здесь незаменим! Давно бы надо объяснить это глупой бабе!

Выскажи ей все Гуммат в лицо, сразу на душе полегчало бы… Одна беда: он не то что сказать, и взглянуть-то на нее побаивается…

А непрошеные гости были уже на веранде. Гозель стояла впереди всех, у двери, и с независимым видом ковыряла в носу, казавшемся особенно большим на худом маленьком лице. За ней виднелись несколько женщин с детишками на руках. Эти вроде бы даже смущались немножко: глаза опущены, рты прикрыты яшмаками. Дальше толпилась целая ватага ребятишек. Вытянув тонкие шеи, они нетерпеливо заглядывали в комнату, словно там сейчас должны были раздавать мозговые кости.

Гуммат потел в духоте, не зная, как поступить: выйти он опасался, а в комнате вроде бы и заняться нечем. Подошел к телефону, сдул с него пыль. Бросил взгляд на веранду, отвернулся. Никак он не мог решить: улыбаться ему или, наоборот, хмуриться. А Гозель уже протиснулась в комнату.

— Пришли взглянуть, что за телефон у тебя.

— Глядите, не жалко! Вон на стене висит!

Все вошли в комнату и молча уставились на телефон. Гуммат и сам не мог оторвать от него взгляда. Он прекрасно понимал, что это не просто железный ящик с проводами, это такая вещь, что очень даже может возвысить его в глазах соседей.

— А чего это? — кислым голосом спросила Гозель. — Всех начальников обошли, а тебе поставили?

— Попробуй не поставь, когда приказ вышел! Из района дано указание — первым установить телефоны в доме начальника пожарной команды.

Гозель хихикнула, худое лицо ее некрасиво сморщилось.

— А ты, оказывается, начальник! А мы и не знали! Хе-хе!.. — Она с усмешкой обернулась к женщинам. — Что ж, поздравляем!.. Только телефон-то ваш какой-то ненастоящий! Телефону на столе положено быть, не ковер — на стене болтаться.

— Много ты понимаешь!

— А то не понимаю? Будто я у Аман-джана телефонов этих не видела! Да у него целых два: один черный, другой белый!

— Ну, что ж, нам с Аманом не равняться! — насупившись, пробурчал Гуммат.

— Может, скажешь, что и председателю такой же повесили?

— Такой же. В точности.

— Ну уж не знаю! Я бы у себя в доме никогда это чудище не повесила! А где кружок с номерами? Как по нему звонить-то?

Гуммат молча подошел к телефону, несколько раз крутанул ручку и протянул трубку Гозель.

— На, слушай.

Женщина испуганно отшатнулась. Гуммат ткнул трубку ей в руки.

— Слушай! Потом говорить будешь: телефон или не телефон!

— Алло! Алло! — слышался из трубки хрипловатый голос. — Говорите, кого соединять!

Гозель махнула рукой, словно отгоняла мух. Сунула ему трубку.

— Убери эту чертовщину!

Гуммат поднес трубку к уху.

— Кошек! Это я, Гуммат. Ты уж извини, так вышло… Поскольку она не верит, что это телефон… Кто? Гозель Нуриева, соседка моя. Да нет, нет! Понятно. Больше не будем. Пей спокойно свой чай!..

Гуммат повесил трубку и обвел всех торжествующим взглядом: «Ну, убедились?» Нахмуренные брови его расправились, глаза блестели.

— Подумаешь! — фыркнула Гозель. — Лучше сдохнуть, чем по такому звонить! Проси каждый раз Кошека — еще чего не хватало!

— Ладно. Чем сдыхать, ты лучше меня слушай! — Гуммат сделал строгое лицо и поднял указательный палец. — Телефон этот поставлен для того, чтобы оповещать о пожаре. Если где загорится — у вас или у соседа, — сейчас же звонить мне!

— Типун тебе на язык! — Гозель в ужасе замахала руками. — На кой черт нужен твой телефон, если у меня дом загорится?!

— Предупреждаю, — продолжал Гуммат, не отвечая на ее выкрик. Он только голос повысил. — Если кто, заметив пожар, сейчас же не сообщит мне по телефону, будет оштрафован на десять рублей — я уже договорился с председателем!

— Да разве тебя дома найдешь?! Ты ж вечно по деревне слоняешься!

— Ничего, телефон найдет! Так помните, граждане, — не удивляйтесь, что я вас называю граждане — пожарникам так положено. Не будете звонить, штраф сделаем двадцать рублей. Повторяю: заметив пожар в доме или в другой какой постройке, немедленно звоните начальнику пожарной команды!

Гозель весело расхохоталась. Брови Гуммата сошлись на переносице, образовав толстый мохнатый валик.

— Чего это ты больно взыграла? Я всерьез говорю, со всей ответственностью!

— Ой, девоньки, — с ответственностью!

— Замолчи! А то я тебе сейчас двадцатку пришлепаю!

— Двадцатку! Ой, насмешил! Чуть кишки со смеху не лопнули!

— Какие у тебя кишки, жаба сухая!

— Звоните ему, ха-ха! Ну да, ведь у нас у каждого в ослином стойле телефон привешен!

Женщины отворачивались, прятали рты под яшмаками. Но плечи у них тряслись, видно, что смеются. Ребятишки тоже начали похохатывать. Довольная, что ей удалось поднять соседа на смех, Гозель веселилась от души, всплескивая худыми, жилистыми руками, Гуммат страдальчески морщился, стараясь не видеть, как раздуваются от смеха ее широкие ноздри. Опять в грех ввела, проклятая! Разозлился на нее и… приврал. Совсем чуть-чуть, а все-таки приврал! От смущения у Гуммата даже пот на носу выступил. Хоть бы жена не вошла! И так твердит, что не к добру этот телефон, что его для того и поставили — над Гумматом потешаться. Кончать надо с этими болтуньями.

— А ну, посмеялись — хватит! Убирайтесь отсюда!

Женщины и ребятишки послушно направились к двери. Но только не Гозель — от этой не сразу отделаешься.

— Заважничал! — презрительно бросила она, кривя свои тонкие синие губы — Вот уж точно сказано: «Не дай бог, дурак козу заимеет — два раза в год стричь будет!».

Среди ночи зазвенел телефон. Сначала Гуммат не понял, что за звонок, потом вскочил, взял трубку и солидным голосом произнес: «Алле!» Больше он не говорил «алле!», он только слушал, кивал и негромко повторял: «Хорошо. Хорошо. Сейчас…»

Повесил трубку и начал поспешно одеваться.

— Куда это? — не поднимая головы с подушки, спросила Солтан.

— Председатель вызывает.

— Неймется ему среди ночи!

— Может, срочное что-нибудь… Ты спи, спи.

— Поспишь тут! Ни днем ни ночью теперь покоя не будет! Повесили!

«И чего ворчит! — огорченно размышлял Гуммат, выходя из дома на улицу. — Раз тебе установили телефон, а у других его нет, придется иногда и недоспать!.. Чего ж особенного!..»

Прохладный ночной воздух освежил его, разогнал сон, и в теле появилась какая-то особенная легкость. Он шел и дышал полной грудью. Удивительно пахнет село, недвижно лежащее под светлым, усыпанным щербинками звезд небом. Запах его, как бальзам, как настой, приготовленный искусным лекарем из десятков целебных трав. Горьковатый дух скотных дворов, тонкий запах листвы, аромат полей — непривычному человеку запах этот может показаться тяжеловатым, но ведь сплошное цветочное благоухание — это уже не село…

Он шел по родной деревне, и не только запах, даже мысли о ней были ему сладки. Может, потому, что в голове ясность — он уже успел выспаться. Гуммат был легок на подъем и от недосыпа никогда не страдал.

В двадцать четвертом году басмачи убили его отца, работавшего тогда в сельсовете. Мальчика забрал дядя, отцов брат, увез в пески. Долго — пятнадцать лет — прожил там Гуммат, пятнадцать лет пас отары, но так и не смог привыкнуть к пескам. Гумматова душа с детства пропиталась запахами родной деревни, его тянуло домой, на родину.

В пустыне Гуммат понял одну истину: главный и подчас единственный собеседник жителя песков — он сам. Можешь ты к этому привыкнуть — найдешь в песках свое место, если же нет… Гуммат не сумел привыкнуть к одиночеству, не научился говорить сам с собой. Наверное, потому, что спорить было неинтересно — очень уж быстро противники приходят к соглашению.

Потом он женился, взял дочь скотовода. Люди думали, что теперь Гуммат забудет свою деревню — дыхание молодой женщины слаще всех ароматов мира. Нет, не забыл. С женой жил хорошо, а на пустыню ворчал еще больше, обвинял ее во всех своих бедах, и главное — что оставила неграмотным.

Гуммат тосковал. Он исступленно мечтал о родном селе. Каждый бархан, каждая ложбина, словно созданы были лишь для того, чтоб преградить ему дорогу домой.

И Гуммат вернулся в деревню. Ему дали участок, помогли поставить мазанку. Гуммат твердо решил учиться. В двадцать пять лет за парту с ребятишками не сядешь — дело понятное, но можно вечером ходить к какому-нибудь учителю. Ему и нужно-то письмо осилить да читать наловчиться — муллой уж теперь не быть.

Не осуществились Гумматовы надежды — началась война. Снова на три долгих года он разлучен был с родным селом, три года не слышал родных запахов. К другим запахам пришлось привыкать: к запаху гари и пороха. Гуммат задыхался, его мутило. Через всю войну пронес он мечту о родной деревне, но твердо знал одно: чтобы вернуться туда, надо прогнать врага, надо идти вперед. Другого пути нет и не будет.

Постепенно Гуммат притерпелся, привык к фронтовой жизни. Привык к постоянной опасности, к тому, что смерть рядом. Но странное дело: не доведись испытать самому, Гуммат ни за что не поверил бы, что, когда рядом гуляет смерть, когда возле тебя лежит убитый товарищ, можно мечтать о чем-нибудь, кроме того, чтобы выжить. Оказывается, можно. Если бы даже Гуммату сказали, что он умрет, как только вернется домой, он дрался бы ожесточенней. Он готов был принять смерть, но пусть не будет уханья снарядов и этого ненавистного, тошнотворного смрада войны. Тишина и родные, милые сердцу запахи — вот что нужно человеку в его последний час.

Гуммат несколько раз жадно глотнул воздух, словно только вернулся, словно только сейчас осуществилась мечта трех долгих фронтовых лет. А сколько его товарищей так и не пришли домой! И у каждого была своя мечта, свои надежды и планы…

Послышалось мирное посапывание коровы, привязанной невдалеке от дороги. Гуммат не видел ее в темноте, но точно знал — это корова Гозель, — небольшая пузатая коровенка. Не раз он охаживал ее палкой, выгоняя из своей люцерны — шкодливая животина повадилась к нему на участок. И хоть бы по порядку жрала, с краю, так нет — весь участок перетопчет, проклятая. Не одну палку обломал об ее бока, и все без толку. Эту красноглазую тварь легче убить, чем отвадить от чужих посевов. Да по правде-то говоря, ведь не в корове дело! Будь у нее порядочная хозяйка, чтоб встречала, как другие встречают, да сразу бы корму задала, разве корова повадилась бы воровать?! А попробуй заикнись: буренка, мол, твоя у меня на участке пасется — света белого невзвидишь! Да и где ей за коровой ходить, забот хватает! Теперь вот телефон. Самое малое — две недели судачить будет! И чего завидует, неразумная? Для красоты его поставили, да? Вы сейчас все дрыхнете, а Гуммат вылез из постели и топает к председателю!.. Это ничего, конечно, спите себе на здоровье, отдыхайте, только не цепляйтесь, не портите человеку кровь!.. А с коровой, черт ее знает, как с ней быть! Вроде и потакать нельзя — обнаглеет, а бить боязно — не дай бог изуродуешь. С Гозель тогда вовек не рассчитаешься. И потом вообще: раны воины не залечены, пусть все живое пребывает в добром здравии!..

У него, у самого вот уже двенадцать лет пуля в бедре сидит. Поднимет что потяжелее или к ненастью — сразу себя оказывает. Потому он и любит лето: жарковато, конечно, зато сухо.

Председатель Курбан-ага лежал посреди большой комнаты, сплошь устеленной кошмами, и пил чай. Лежал он на боку, сунув под локоть две подушечки. Увидев Гуммата, он не шелохнулся, только поднял веки.

— Спасибо, что пришел. Проходи, садись…

Курбан-ага налил в пиалу чаю, большим влажным платком, висевшим у него на плече, провел по мокрому лбу. Глубокие морщины на секунду разгладились, потом толстая кожа снова легла на место, образовав две широкие продольные складки. Сразу же сквозь нее пробились новые капельки пота, радужно засверкав в ярком свете лампочки. С бритой головы председателя, с тяжелого, мясистого подбородка струйками стекал пот. Белую рубашку, облепившую дородное тело, хоть выжимай.

Распахнутые настежь окна не давали прохлады. Стояла тишина, и слышно было, как в углу, на чемодане, громко тикают часы. Они показывали два часа ночи. Белый мотылек, один из тех, что кружились наверху вокруг лампочки, упал вдруг председателю в пиалу и судорожно забил крылышками. Курбан-ага неуклюжими своими пальцами выловил бабочку из чая, посадил на ноготь указательного пальца и щелчком отправил за окно. Потом стал допивать чай.

Допил, прислушался к тиканью часов, потом взглянул на Гуммата.

— Сунь-ка их, братец, в чемодан, осточертело это тиканье. И бери пиалу, садись.

— Спасибо, Курбан-ага, не хочется.

— Ну, а я еще выпью, притомился сегодня… — Он сказал это таким усталым голосом, будто вот прямо сейчас поставит пиалу и уснет. — И сколько же болтают на этих собраниях! Ночь на дворе, а они все мелют и мелют!.. Ты уж вздремнул небось?

— Конечно! Я и днем часок урвал.

— Ну, тогда просьба у меня к тебе. Думал, сам успею, не вышло.

— Говорите, Курбан-ага.

— Понимаешь… Рамазанов завтра приезжает. Из Ашхабада. Говорят, поля обходить собирается. Ты знаешь его?

— Не тот, что прошлую осень собрание у нас проводил? Тогда еще ветер сильный был — помните?

— Нет, то Велиев. Велиев только собраниями и занимается. А этот все норовит в поле, каждую грядку облазит. Дело человек знает, вырос в деревне, отец мирабом был. Словом, понимает он все до тонкости, показухой его не проймешь и выговор схлопотать — раз плюнуть. А он меня, между прочим, предупреждал — мы с ним в Ашхабаде недавно на одном совещании были: «Приеду в район, первым делом к тебе!» Уж ты, братец, не поленись, обойди поливальщиков. Предупреди, если опять бороздковым способом поливать будут — пускай себя винят!.. Да ты сам знаешь, что сказать.

— Ясно. Тогда я пошел, Курбан-ага?

— Иди. Постой, Гуммат! Скажи бабам, чтоб без дела по деревне не слонялись! Растолкуй им.

— Сделаю, Курбан-ага. Все будет в порядке.

Гуммат вышел из деревни и вдоль поросшего ивами арыка направился к хлопковым полям. Да, Курбан-ага — стоящий человек, ничего не скажешь, и председатель дельный, а все-таки с Гозель он зря церемонится. Не вышла один день без уважительной причины, отобрать приусадебный участок, и все! Не раз ему говорено было, а он все свое: «Нельзя, Гуммат-хан, — обидим людей!» И как у него терпения хватает? Спокойный, уравновешенный — вон в какой духоте сидит, и ничего — чай пьет. Позавидуешь… Да проку-то мало — завидовать. Человек рождается на свет с руками, с ногами и с характером. Тоже от рождения дан — никуда не денешься…

Курбан-ага, тот и кричать не кричит, и уговаривать не любит. Прямо заявил: «Если председатель по домам ходит, на работу колхозников приглашает, — это не председатель. Люди должны знать, что не на Курбан-ага работают, а на себя. Нет уверенности в трудодне, никакие, уговоры не помогут — пиши заявление по собственному желанию».

Гуммат частенько раздумывал над этими словами. Если бы так говорил кто другой, он просто не придал бы значения, бахвальство, и все. Может, даже поспорил бы: чего ж тут зазорного — пройти по домам. Но раз это Курбан-ага сказал, стоит подумать. Как-никак двадцать лет в председателях ходит, и авторитет у него — дай бог всякому. Он, говорят, и в войну по домам не ходил, не кричал, не уговаривал. Гуммат этого, конечно, видеть не мог, да и Курбан-ага ему ничего такого не рассказывал, но похоже на правду. Люди до сих пор его слова вспоминают. Разное он говорил, иногда и очень обидное, а незаметно, чтобы кто обиду таил.

Как он тогда, говорят, Хромому Камалу выдал! Пришел парень с фронта. Конец сорок первого был. Без ноги вернулся, но все-таки вернулся. Вечером собрался народ — все пришли от мала до велика: поздравить с возвращением, расспросить, как на фронте. Курбан-ага, понятное дело, тоже среди гостей был. Начал Камал рассказывать: крепко, мол, немец наших треплет. Хоть нашу часть взять: драпали от города Бреста, а только под Киевом первый раз задержались. И тот скоро оставили, на Смоленск отошли. Так все жали и жали, пока без ноги не остался…

Люди приуныли, на председателя смотрят: как, мол, верить ему? А Курбан-ага спокойно так, вроде в шуточку: «А ведь нам повезло, что Камал ногу потерял. Если б он и дальше так резво бежал, фашисты давно бы у нас были!» Так и сказал. А что — с него станет! Гуммату этот случай не один, не двое рассказывали…

Курбан-ага он запомнил, каким тот был в сорок четвертом. Он как демобилизовался, прибыл в деревню — первым делом к председателю. Сидит в кабинете немолодой уже человек: в кителе, голова бритая, глаза красные и зевает, зевает без конца. Курбан-ага в те годы еще не был полным, нескладный такой был, костлявый. И губа отвисла, и лицо какое-то вялое — так, ни рыба, ни мясо. Теперь-то он вроде приятней на вид: пополнел, незаметно, что глаза навыкате, и макушку приплюснутую не так видно.

Гуммат до того времени с Курбаном-ага не знаком был, начал рассказывать о себе: кто, откуда. А председатель и говорит:

— Да я тебя знаю, Гуммат Непесов. Ждал я тебя, знал, что вернешься. Нельзя тебе сюда не вернуться. — И спокойно, не спеша, без особой чувствительности рассказал Гуммату, как работал с его отцом, как убили Непеса басмачи, как Курбан по пустыне за ними гонялся. Расстреляли потом всех.

— Я сразу узнал, что ты сын Непеса, — одно лицо. — Председатель ласково взглянул на него, усмехнулся. — Это правильно, что ты приехал. Твой отец был настоящим человеком — они только таких и убивали. И чужим себя здесь не считай, твоя доля в колхозе не меньше, а побольше, чем у других, — отец жизнь свою за него отдал.

У Гуммата в глотке комок застрял, не смог даже слова вымолвить — поблагодарить человека.

Много лет прошло. И все эти годы Гуммат жил так: раз мой отец жизни не пожалел за колхоз, я для него сил не пожалею. К тому же Гуммат с первого дня заметил, что Курбан-ага присматривается к нему, следит, с отцом сравнивает. А Гуммат не хотел, не мог уронить себя в глазах человека, который так говорил о его отце.

Иногда Гуммат представлял себе, что отец жив. Его бы, конечно, выбрали председателем, и он сидел бы в этой конторе, как сидит Курбан-ага. Разве не делал бы Гуммат для колхоза все, что в его силах? А Курбан-ага — товарищ отца, боевой товарищ, и делает он то, что они начинали вместе. Может Гуммат не помочь ему, может ему в чем-нибудь отказать?

Просто. А вот люди не понимают. Даже Солтан. Взять хотя бы сегодня: пришлось ему встать, идти среди ночи к председателю. Ну и велика важность? Предупредить-то поливальщиков нужно. Не будь крайней необходимости, разве Курбан-ага стал бы его тревожить? Конечно, надежней, если б председатель сам им сказал, да ведь не разорваться же ему! С рассвета человек на ногах, а года-то немалые — под шестьдесят! И вообще, почему кто-то должен работать день и ночь, а он, Гуммат, будет похрапывать в постели?! Несправедливо это, нечестно. А предупредить надо. Мало ли что бывает — вдруг поливальщики уснут, затопят хлопчатник?! А Рамазанов тут как тут! Мало того, что при всем народе председателя стыдить будет, он ведь и в газету может написать, пост-то, говорят, высокий занимает.

Нет, это все правильно: и что разбудил его Курбан-ага, и что к поливальщикам послал. Дело срочное, а недоспал — беда небольшая.

Гуммат пришел домой под утро. Заснуть уже не смог — мешали мысли — как-то все обойдется. Что ж, Курбан-ага тоже, поди, не спит, ворочается с боку на бок. Ладно, если понравится Рамазанову, тогда он и на собрании их похвалит, и в газетах о них будут писать, и по радио говорить. А если какие непорядки?.. Вот в том-то и дело. Все село спит, а они с Курбаном-ага места себе не находят! Мысль эта была Гуммату приятна, ему нравилось делить с Курбаном-ага заботы о колхозе. Да, а как же насчет того, чтоб по селу не слонялись? Не годится; если утром сказать, женщины не разберут сразу, не поймут серьезности положения. Им надо все так преподнести, чтоб дошло, чтоб прочувствовали…

А в самом деле, как же сказать? Просто сообщить — приезжает Рамазанов? Не дойдет. Ну и приедет, и пусть себе, мало ли их ездит! Или хуже того — подумают, что это не из Ашхабада, а финагент Рамазанов, что раньше налоги собирал. Они рады до смерти, что избавились от этого грубияна, а он опять! И надо же так случиться: ашхабадский начальник — однофамилец такого негодника!..

«Объясни все как следует!» Курбану-ага легко говорить! Он понятно, сделает — не с такими заданиями справлялся, а все ж беспокойно…

Размышляя о завтрашнем дне, о том, как выполнить нелегкое поручение, Гуммат все больше и больше вдохновлялся. Значит, он скажет так: «Вчера в райкоме было собрание. Председателю здорово досталось…» С этого он начнет. А если перебьют, станут расспрашивать? Дотошные все стали — сил нет…

Нет, так не годится, сразу собьют, запутаешься… Лучше начать с Рамазанова. Должность упомянуть. Сейчас все больше на должности смотрят.

Когда Гуммат в третий раз встал напиться, план действий был им уже разработан. Он выглянул на улицу. Светало.

Гуммат не спеша начал одеваться. Солтан тоже поднялась. Не глядя на мужа, налила воду в кумган, развела огонь…

— Солтан! Сегодня надо пораньше в поле выйти.

Жена широко зевнула, потянулась.

— Что, проверяльщики приедут?

— Приедут. Товарищ Рамазанов приедет.

— Чего это? Налоги-то отменили.

Так он и знал, что путаница получится! Не зря беспокоился.

— Не тот Рамазанов! Тот финагент, а этот из Ашхабада, начальник. Строгий, говорят. Я за Курбан-ага беспокоюсь. Он ведь не зря меня среди ночи-то поднял. С совещания приехал. Усталый, злой… Мне думается, изругали его на чем свет стоит…

— Ты ж вчера говорил, в газете его хвалили!

Гуммат на секунду замялся — как же это он забыл! Пришлось повысить голос.

— Вчерашний день был, да весь вышел! А вот сегодня, если Рамазанов углядит хоть какой непорядок, Курбану-ага не поздоровиться! Снимут, и все. Он сам мне сказал. И велел, чтоб никто по селу не слонялся. Ты давай и девочек буди, пусть с тобой идут!

— Ладно, — проворчала Солтан. — Вечно ты чего-нибудь придумаешь!.. Так уж и снимут!..

Когда, напившись чаю, Гуммат вышел на улицу, солнце светило вовсю. Гуммат направился к Гозель. Соседка стояла на веранде и развязывала кушак. Завидев Гуммата, она отвернулась и стала рассеянно глядеть по сторонам. Но дышала она тяжело, широкие ноздри раздувались — злилась баба. Гуммат поздоровался.

— Здравствуй, — процедила она сквозь зубы.

— Ты вот что, — строго сказал Гуммат, — нечего кушак-то развязывать, собирайся на работу!

— Жену сначала отправь, потом мне приказывай!

— Жена моя ни при чем. Говорят, выходи, значит, выходи! Сегодня большой начальник приедет.

— Он что, на меня смотреть приедет?

— Ладно! Разболталась очень! Нет у тебя соображения! Увидят — без дела бродишь, председателю шею намылят! Хочешь, чтоб с работы сняли?!

— А пусть снимают! Мне-то какая боль?! Даже хорошо!

— Эх ты! Чем же он тебе насолил?

— Насолить не насолил, а проку от него не больно много! Чего он знает, кроме хлопка?! Помощнички с жиру бесятся, вытворяют черт те что, а ему застило — туман в глазах!

— Эй, баба! Ты язык-то придержи! Клеветой занимаешься!

— Клеветой! А ты зайди, как темнеть начнет. Покажу тебе кое-что. Не слепой, так увидишь!

Гуммат испуганно огляделся.

— Мужа дома, что ль, нет? — спросил он, покашляв.

— Ушел.

— И что же ты мне собираешься показать?

— А покажу, как Хоммак по ночам товары из кладовой таскает! Как полночь, так прет без стыда, без совести! Прямо по нашей улице!

Гуммат внимательно посмотрел на Гозель. Ноздри раздуты, тонкие синеватые веки подрагивают — лучше ей сейчас не перечить. Гуммат откашлялся и сказал негромко:

— Ты вот что: про Курбан-ага никогда так не говори. Если, не дай бог, снимут, пропадем!

— Ну да! Свято место пусто не бывает. И не таращь на меня глазищи! Это он тебе бог — молиться готов на своего Курбана-ага, а я ему цену знаю. Вора кладовщиком поставил! А почему? Родня он нашему председателю!

— Брось болтать! Если бы Курбан-ага знал!..

— А пусть в полночь сюда приходит, я и ему покажу! Вы думаете, Гозель зря болтает!.. Ладно, дело ваше! А я не допущу, чтоб на моих глазах колхозное добро воровали! А то сама воровать начну!

— Ты скажи: на работу сегодня выйдешь?

— Нет! Болею! А если из-за меня председателя снимут, туда ему и дорога!

— Ну смотри — дело хозяйское. Только вот мужу навредишь…

— А при чем тут муж?!

— А при том, что вчера Курбан-ага прикидывал, не поставить ли твоего Нуры бригадиром.

Он сказал это, не глядя на Гозель, только чуть скосил глаз. Проняло! Глаза у бабы заблестели, и лицо сразу подобрело.

— Ох, соседушка! — Гозель кокетливо сморщилась. — Борода седеть начала, а все шутки шутишь!..

— Я дело говорю.

Она помолчала.

— А когда ж он приедет, начальник этот?

— В дороге уже, скоро будет.

— Ну чаю-то мне попить надо? Ты вот что, сосед: про Хоммака раньше времени не сболтни. Убедишься, тогда уж….

— Это ясно. Давай на работу выходи!

Вроде уговорил… Надежды на нее, конечно, нет, — у таких семь пятниц на неделе, а все-таки на душе полегче… Одно только плохо — опять пришлось приврать, никак без этого не получается.

очень подходящие стихи написал Махтумкули…

Когда Гуммат, оповестив жителей двух ближайших улиц, свернул на третью, к председателю пришел Ораз-ага, один из самых старых и уважаемых жителей села. Стул заскрипел под тяжестью его крепкого, дородного тела.

— Слух до меня дошел недобрый, Курбан-ага. Решил прийти.

— А что такое?

— Гуммат говорит, совещание вчера было, будто ругали тебя крепко. Я пораскинул мозгами, вроде не за что. Дела в колхозе идут неплохо…

Председатель поморщился, недовольно пожевал толстыми губами.

— Не было этого, Ораз-ага.

— Чего ж он тогда слух пускает, — старик смущенно заерзал на стуле. — Уж я думаю, коли и правда туго приходится, собрать стариков к этому Рамазанову. «Давай, мол, начальник, разберемся, нечего сплеча рубить…»

— Спасибо, Ораз-ага, только это все Гуммат придумал.

— Надо же!.. А народ верит. Нет, не зря его Настырным прозвали! Ну ладно, коли так, я пошел.

— Встретите по дороге Гуммата, скажите, председатель зовет.

Дверь за стариком закрылась. Курбан-ага сразу посуровел, складки на лбу легли плотнее. Надо же — вторая неприятность за утро. Эта скандалистка Гозель успела уже побывать в колхозном саду и унесла два ведра урюка. Чего ей в башку втемяшилось урюк воровать? Ему и цена-то — тридцать копеек ведро. Главное ведь, и таиться не стала, на глазах у сторожа уволокла. Да еще съязвила: другие, мол, больше берут, и все с рук сходит! Думается, баба не просто сболтнула, что-то тут есть…

И Гуммат опять за свое — заврался!.. И чего его потянуло соврать?» «Передай, чтоб не слонялись по селу без дела», — так, кажется, он ему сказал? Может не надо было так говорить, может, он за это и ухватился? Ну вот как ему объяснишь? Ведь не для себя старается, для общей пользы. Отругать? За простоту не ругают… Хоть бы не нашел его старик!..

Но Гуммат уже стоял в дверях. Вошел, поздоровался и молча уставился на председателя. Тот тоже молчал, даже на приветствие не ответил. Значит, сердится. У Гуммата потускнели глаза.

— Звали, Курбан-ага?..

— Звал. Садись, — председатель мотнул тяжелой головой.

В кабинете стояло тягостное молчание. Мимо проехала машина. Ветер был северный, и пыль, миновав растущие под окном кусты, устремилась в контору. Однако ни Гуммат, ни Курбан-ага не обратили на нее внимания. Наконец Курбан-ага поднял голову и мрачно взглянул на Гуммата.

«Чего это он? Может, правда выговор дали? — мелькнуло у Гуммата в голове. — Да нет, это он за вранье!..» Гуммат весь съежился, не решаясь взглянуть на председателя, даже руки у него задрожали. Он не видел лица Курбана-ага, но чувствовал, как оно все больше и больше мрачнеет.

— Только что позвонили, — холодно сказал Курбан-ага. — Не приедет к нам Рамазанов.

Гуммат стиснул зубы, хотя нельзя сказать, чтоб его огорчила эта новость. Рамазанов его сейчас не интересовал. Гуммат забыл про него в тот момент, когда Ораз-ага велел идти к председателю. Сейчас, услышав фамилию, которую он столько раз с волнением повторял в это утро, Гуммат не почувствовал ничего — он вроде бы и не знал ее, кто он, что он — этот Рамазанов.

— Скажи, Гуммат, я просил тебя врать?

Гуммат молчал, опустив голову.

— Детей за вранье секут. С тобой что прикажешь делать?

Каждое слово председателя тяжким камнем ложилось Гуммату на плечи. Он молчал, только крепче стискивал зубы.

— Ну как же ты сам не понимаешь? А? Ведь взрослый человек!.. Не знаю я, что с тобой делать. Иди!

Так и не подняв головы, сгорбившись, Гуммат вышел из кабинета.

«Вот уж точно сказано: бьют палкой, а у палки два конца. Надо же — и Рамазанов не приехал! Одно к одному!..»

Гуммат так расстроился, что зашел в магазин и купил пол-литра — первый раз за последние месяцы. Выпить граммов сто, авось полегчает… Уж больно на душе муторно. Только вот как ее, проклятую, пить? Он раза три пробовал — голова наутро разламывается, сердце щемит — жизни не рад. А тут еще Солтан каждый раз ворчанием донимает. Тебе, мол, уже за сорок, пора о спасении души думать! Спасение души! Она бы не прочь, чтоб он пять раз в неделю на намаз становился! Нет уж! Кто вериг в Советскую власть, тот в бога верить не станет! Отец не молился, и ему это ни к чему. Могут сказать, что Непес-то молодым умер, а доживи он до старости, молился бы не хуже других. Только ерунда это. Отец чуть постарше Курбана-ага — почти ровесники, а разве председатель молится? Да никогда!

А ведь один из стариков — вот тоже чудак человек! — пытался направить его на путь истинный. Не забывай, мол, о загробном мире: не быть безбожнику в раю, не пройти по мосту Пулсират. А Курбан-ага ему: «Это, — говорит, — не беда, я и на этой стороне перебьюсь. Лишь бы вы прошли благополучно». Правильно ответил. Гуммат тоже согласен остаться, им с Курбаном-ага по пути и на том и на этом свете Пусть верующие идут себе спокойненько через мост, а неверующие на этой стороне обоснуются. Можно будет колхоз организовать… Вот только примет ли его Курбан-ага, уж больно он сегодня осерчал…

Нет, выпить все-таки нужно. Разогреть обед, выпить, закусить… Пока Солтан на работе. Правда, прошлый раз ее тоже дома не было, а пришла вечером и давай ворчать. И как она узнает?.. Скорей всего Бешер доносит. Надо же, совсем еще сопляк, шести лет нет, а шпионит! Надо будет поаккуратней, чтоб не видел.

Гуммат сел обедать один, без сына. Налил в стакан водку, взглянул на нее с отвращением, вздохнул… Пить не хотелось… Что делать — надо, есть же у него в конце концов сила волн.

Тихонько скрипнула дверь. Гуммат обернулся. В проеме двери стоял Бешер. Стоял и смотрел на него.

— Стой, постреленок! — Гуммат вскочил. — Не удирай!

Бешер захныкал.

— Чего воешь! Бьют тебя, да? Надо бы взгреть, чтоб доносить не привыкал, да уж ладно… Иди сюда! Садись.

Мальчик присел возле достархана. Не переставая всхлипывать, он пухлой грязной ручонкой тер глаз, а другим глазом внимательно следил за отцом. Гуммат пододвинул ему стакан с водкой.

— Пей!

Мальчишка отпрянул назад.

— Пей! — повторил Гуммат. — Пей, говорю! — Ребенок, испуганно кривя губы, поднес водку ко рту.

— Чего глядишь? Пей!

Бешер попробовал водку, сморщился, опустил голову.

— Не нравится? А?

— Горькая!

— Горькая?! А вы с матерью думали, слаще меда?! Для удовольствия ее пью? Пошел вон, дурень!

Мальчик убежал. Гуммат поднял стакан, с омерзением взглянул на водку и выплеснул ее за порог.

Решил уснуть. Опять ничего не получилось — муха мешала. Удивительно назойливая тварь: сгонишь ее со лба, на нос сядет, прогонишь с носа, на подбородке устроится. В конце концов Гуммат вскочил и, яростно закусив нижнюю губу, стал с полотенцем гоняться за мухой. Он настиг ее на окне, примерился и изо всей силы хлестнул полотенцем. На стекле появилось противное темное пятно.

Гуммат налил себе полстакана, набрал полную грудь воздуху и опрокинул стакан в глотку. Есть не хотелось, но он подсел к скатерти и стал хлебать невкусную остывшую шурпу. Жечь в животе перестало, но покоя не было по-прежнему. Гуммат лег, закрыл глаза. Увидел суровое лицо Курбан-ага. Сейчас Гуммат его нисколечко не боялся, наоборот, жалел, что ушел, ни слова не сказавши. Наврал, правильно, он и не собирается отпираться. Но пусть спросят, зачем он врал! Для дела врал. Для общей пользы. Когда цель благая, все средства хороши! А может, Курбан-ага не понял чего? Может, Гуммата оговорили?

Гуммат схватил телефонную трубку. Пока его соединяли с председателем, он раз пять нетерпеливо дунул в трубку — Курбан-ага всегда дул, если ему срочно нужно было говорить.

— Слушаю, — послышался в трубке суровый председателев голос. — Кто говорит?

— Это я, Гуммат. Еще раз здравствуйте, Курбан-ага!

— Здравствуй, что у тебя?

— Обидели вы меня, Курбан-ага, вот что!

— Ладно, брось!

— Я серьезно, Курбан-ага! Я, если хотите знать, даже выпил с расстройства, ей-богу! Обидно мне. Очень обидно. Если вы считаете, что я во вред…

— Да перестань ты! Заходи лучше вечерком, потолкуем.

— Я зайду, Курбан-ага. Раз вы велите, я приду. У меня еще к вам дело срочное. Кара хворост сложил возле самого тамдыра. Целую гору. Я предупреждаю: вспыхнет, весь дом сгорит к чертовой матери! Я ему пять раз говорил, да вы сами знаете, дураков учить — без пользы… Вот повлияли бы, чем меня ругать!..

— Ладно, я поговорю с ним. Вечером придешь — напомни.

Гуммат повесил трубку, довольным взглядом окинул телефон.

— Вот так.

И непонятно было, чем он доволен: телефоном или собственной смелостью.

Во дворе, на высоком топчане, мирным сном спали дочери, сын и жена. Гуммату тоже не мешало бы лечь. От этой дурацкой водки до сих пор ломило голову, сейчас она болела даже больше, чем днем, — наверно, потому, что он про нее вспомнил. Гуммат сел, стиснул голову руками… Упоенные тишиной, на все лады гомонили сверчки… И вдруг громкий ослиный рев прорезал тишину. Этот проклятый ишак орал только по ночам — понимал, видно, что в тишине слышнее. Мерзкая скотина! Он со свистом втягивал воздух и издавал громкий торжествующий вопль: того и гляди мозги лопнут. Каждый раз, когда осел подымал его среди ночи, Гуммат клялся, что купит негодяя и излупит. Сейчас он даже не обратил внимания.

На противоположной стороне улицы вкрадчиво замяукали кошки. В другое время Гуммат обязательно постарался бы вникнуть, о чем они переговариваются такими ехидными голосами, но сейчас ему было не до них — нужно было принять решение.

Наконец Гуммат встал. Решено — он пойдет и проверит! Если там и правда мешки, доложит Курбану-ага.

Он взял ручной фонарик и по меже, разделяющей два приусадебных участка, направился к дому Хоммака.

А все-таки непонятный он, этот Хоммак. Посмотреть — скромнее не найдешь. Лицо круглое, движения деликатные, взгляд озабоченный. И бледный он, глаза какие-то неживые. Гуммату не раз приходило в голову, что Хоммак болен. Ходит неслышно, смотрит в землю, компаний ни с кем не водит. Через два дома живут, а хоть бы раз зашел! Или к себе позвал… Человек он исполнительный. Обедать идет всегда в одно время. Увидишь его на улице — на часы можно не глядеть — полдень. И всегда по одному маршруту, ну прямо, как автобус в городе: со склада домой, из дому на склад. А уж если не появится, значит в город уехал.

Придешь по делу, ждать не заставит. Сделает, что положено, и глядит тусклыми своими глазами — чего, мол, не уходишь.

Так вроде человек не хуже других, а слухи о нем ходят недобрые. Во время войны дядя его в райисполкоме работал, так он Хоммака пастухом направил в пустыню, чтоб от армии уберечь. Потом он вроде в железнодорожной милиции служил. Правда, под конец войны, когда дядю его посадили, Хоммака из милиции прогнали, но тут уж и война кончилась — пересидел.

На родину Хоммак не вернулся, приехал сюда, тут у него другой дядя жил, Мамед-ага. Ну, а тот вроде с Курбаном-ага в родстве, какие-то деды у них общие. Только это скорей всего болтовня. Насчет Хоммака еще можно сомневаться, а уж Курбану-ага Гуммат верит как самому себе. Просто в войну жилось в их колхозе чуть посытней, чем в других местах, вот он и приехал — многие тогда к ним переехали.

И к тому же ведь Курбан-ага не сразу Хоммака кладовщиком поставил, он в конторе лет пять сидел, на счетах щелкал. Работал старательно, ничего такого за ним не замечено. Конечно, шерсть и другие всякие товары это тебе не бумажки, с бумажками честен был, а тут, может, и соблазнился…

Если правду сказать, не лежит Гумматова душа к Хоммаку — обидел он его, верней, не его, а сынишку. Бешер увидел как-то, что соседский баран с привязи сорвался, бегом к хозяину. А тот нет чтоб поблагодарить ребенка — обругал: «У, проклятый! Не лучше отца — никогда доброй вести не принесешь!» На что это похоже! Уж, если тебя злость разбирает, обожди, пока ребенок уйдет! Новость ему не понравилась! Мало ли что.

Гозель Гуммата тоже не больно обрадовала своей вестью. Люди спят сном праведников, а он — ходи выслеживай!.. А иначе нельзя — баба вздорная, ей наклепать на человека — раз плюнуть!.. Надо проверить.

Вот он, Хоммаков дом, большой, каменный. Метрах в пятнадцати от него сарай, дальше хлев. Постройки зловеще чернели во тьме. Гуммат остановился, прислушался. Тихо. Очень уж тихо. Ну, делать нечего. Он распрямил плечи, набрал полную грудь воздуха и пошел, держась по краю люцерны.

Гуммат благополучно добрался до хлева, но тут привязанные под навесом овцы шарахнулись, учуяв чужого. Гуммат замер. Хорошо, что хоть собаки нет… Сам-то во дворе никогда не спит, даже в жару. Но как же все-таки заглянуть в хлев? Окон нет, одни дырки под потолком… Он сделал несколько осторожных шагов. Овцы попятились, но тихо, без топота.

Гуммат подобрался к крайней дыре и, поднявшись на цыпочки, сунул в нее голову. Посветил фонариком — пусто. Коровник здесь, навозом в нос так и шибает, а коровы не видно. Так… Он вытянул из дыры голову, хотел обойти кругом, заглянуть с другой стороны, но кто-то крепко держал его за китель. Что это? Гуммат подождал. Вроде не тянут. Стронулся с места, опять держит. Рвануться? Китель старый, порвется…

— Отпусти, — строго сказал Гуммат.

Молчание. Гуммат рванулся. Китель затрещал, и Гуммат понял, что это гвоздь. Плохая примета — не сделал ничего, а попался, что-то дальше будет?

Он осторожно подобрался ко второй дыре. Ага, шерстью пахнет! Он сунул в дыру голову, руку с фонариком, зажег его… Увидеть он ничего не успел — сильным ударом у него выбили фонарик. Второй удар пришелся по лицу. Удар был настоящий, у Гуммата даже в голове затрещало, он упал, опрокинувшись на спину. Шарахнулись, заблеяли овцы. Гуммат сел. Левый глаз открывался плохо, и от этого ночь казалась вдвое темнее. Он поднялся, подошел к дыре. Голову больше совать не стал — стоял не дыша, ждал, может, дверь откроется… Ни черта. Хоть бы шорох какой! Словно и не было никого, и бить его не били… Гуммат потрогал глаз — заплыл, не открывается… Это как же? Выходит, подстерегали? Знать бы, сколько их там, в сарае… Нет, шум не стоит подымать… Потом разберемся, что к чему.

Гуммат отошел, осмотрелся. Никого… Он повернулся и тем же путем, не оглядываясь, пошел домой.

И тот час же лег в постель.

Солнце поднялось уже на рост человека, когда Гуммат открыл глаза. Слава богу, ни дома, ни поблизости никого не было видно. Значит, не только девочки, и Бешер ушел с матерью.

Вставать не хотелось. Голова была тяжелая, словно свинцом налитая, особенно левая половина. Гуммат поднялся, заглянул в зеркало. Он уж не помнил, когда последний раз смотрелся. Пожалуй, в тот день, когда должны были явиться сватьи — родственницы Солтан. Он тогда вымылся, выбрился и все поглядывал в зеркало.

Гуммат не узнал себя. Левое подглазье опухло, почти закрыв глаз, кожа под ним надулась, стала блестящая и зеленоватая. Нос съехал на сторону. Верхняя губа приподнялась и тоже оттянулась влево, оголив крупные желтоватые зубы. Гуммат попытался сомкнуть губы, почувствовал резкую боль и в изнеможении откинулся на подушку.

Ничего нового Гозель председателю не сообщила. Повторила то, что рассказывала Гуммату, разве что не так бойко. Голос у нее был тихий, глаза опущены. А когда она заговорила о том, что хотела сдать урюк на склад, а этот жулик, этот бандит Хоммак отказался принять, у нее даже губы задрожали.

— Не приму, говорит, без разрешения председателя!

— Правильно сказал. И правильно сделал.

Это были первые слова, которые произнес Курбан-ага, выслушав Гозель. Она бросила испуганный взгляд на Гуммата — выходит, председатель не верит?

— Мы это дело расследуем. Виновен кладовщик — взыщем по всей строгости закона. А не подтвердятся твои слова, будешь отвечать за клевету. Можешь идти.

— А с урюком что делать?

— Сторожу отнеси. В сад.

Гозель вышла, так и не подняв на председателя глаз. У Гуммата словно гора с плеч свалилась — больше всего он боялся, что Гозель расплачется — очень уж у нее был жалостный вид.

К вечеру но селу прокатился новый слух: председатель вызывал к себе Гозель и Гуммата, устроил очную ставку. Гозель вся в слезах ушла. Теперь, надо думать, из деревни выселять будут: или ее, или Гуммата.

Когда Гуммат, купив ребятишкам конфет, вышел из магазина, болтавшие на крылечке люди вдруг замолкли и так уставились на него, словно всю жизнь мечтали увидеть. Никто не скрывал усмешки.

— Эй, сосед! Кто же это тебя так разукрасил? — громко спросил Длинный Джули, скосив на Гуммата и без того косые глаза. — Поленом, что ль, угостили?

— И не говори! Чуть не окосел — были бы с тобой два сапога пара! Бог уберег.

— Один-то раз уберег — как дальше дело пойдет? Знаешь, на нашей улице корова есть, уж больно охоча до чужих огородов — каждый день битая приходит!

Мужики громко захохотали.

— А к Гозель, говорят, двуногий бык повадился! — выкрикнул Джума, ободренный их смехом. — А Нуры поймал да поленом его, поленом!..

Гуммат обернулся и укоризненно взглянул на Джуму.

— И что несешь?! Постыдился бы!

— Вот это здорово! Ты по чужим огородам шастать будешь, а мне стыдиться!

И он захохотал еще громче.

Два дня он ходил сам не свой. Его мучило сознание вины, а перед кем, он и сам не мог понять? Зато на третий день его вызвали в район и вручили премию — пятьсот рублей — как лучшему командиру колхозной противопожарной команды. Прежде всего Гуммат подумал о Курбан-ага: знает ли? Ведь после той истории с Хоммаком председатель к нему заметно охладел. Потом Гуммат вдруг решил, что обойдется все это — вины на нем нет, а сегодня радоваться надо, премию не каждый день дают.

Во всяком случае, получая премию, Гуммат настолько воспрял духом, что дал торжественное обещание до конца года вовлечь в добровольное противопожарное общество еще восемьдесят человек. Ничего подобного никто от него не требовал, но Гуммат считал, что раз выступаешь, должен брать обязательства. Вон Курбан-ага. Уж на что не любит обещания давать, а как в районе выступает, обязательно цифры называет — по доброй воле он бы их никогда не назвал. Так что все правильно. Только не надо было мельчить, округлил бы до ста, и все.

Гуммат вернулся домой с огромным рулоном плакатов. Плакаты были хорошие: с большими красивыми рисунками, с крупными надписями. Надо будет прочитать, что куда вешать. Поспешишь — людей насмешишь. Плакаты для фермы предназначены, а ты их в яслях приколотишь! Между прочим, и у себя надо бы прибить парочку. Хороший есть плакат: «Спички детям — не игрушка». Пусть жена морщится — бабы, они без понятия, — а он уже три раза отнимал у Бешера коробок.

Деньги Гуммат пересчитал трижды. Пятьсот рублей — как раз на одно угощение. Может, правда пирушку устроить? А если спросят, за что премию дали? За то, что за год ни одного пожара не потушили? Вроде нескладно… Считается, что награждают как раз за тушение… Лучше сказать так: премию мне дали за то, что мы в течение года не допустили ни одного пожара. А вообще пускай думают, как хотят, — доброго слова все равно не дождешься. Ведь некоторые до чего обнаглели — срамят: подхалим, дескать, ты, председателю наушничаешь… А что можно сделать? На чужой роток не накинешь платок!

Впрочем, сейчас Гуммат готов был все забыть и все простить. Он рад бы просто раздать эти деньги. Пройти по домам и раздать. А ничего тут, между прочим, нет особенного. По крайней мере всем будет известно, что человека наградили — значит, работает как надо, за плохую работу премии не дадут.

Ну ладно, раздать не раздать, а пустить премию на угощение — это мысль. Только надо бы повод придумать, а то сочтут за хвастуна, могут и не прийти. Новоселье! А? Что лучше? Полы, правда, еще не настелены, но ничего, сойдет!

Про премию-то он им все равно объяснит — пусть только соберутся, выпьют малость. А гостей получится немало — со всей ихней улицы. В случае, не поверят, пускай у председателя спросят. Курбан-ага тоже у него будет.

Вечером Гуммат сказал жене:

— Сходи к Кандыму-ага, попроси, чтоб завтра, как встанет, барана прирезал. Хотя ладно, сам схожу! Ты с утра угощеньем займись — той у нас завтра. Девочки тоже пусть дома останутся — может, помочь чего… С бригадиром я улажу. Сделаешь чектирме — только помидоров бы побольше, ты их маловато кладешь — и чтоб, как солнце сядет, готово было. Мужчин я сам предупрежу, а женщин ты позови. Да смотри не пропусти кого: чтоб вся улица знала — Гуммат приглашает в гости. Помнишь, как Бешер родился, той устраивали, а про тетю Тогта забыли?.. Старушка до сих пор вспоминает — обиделась.

Солтан молча слушала мужа, хотя затея его была ей очень не по душе. Она не то что Гуммату, самой себе не призналась бы, но ей не давала покоя мысль: не опостылел ли Гуммат соседям, уж больно любит не в свое дело лезть — не зря ж его Настырным прозвали…

А сплетни насчет Гозель? Всерьез-то никто не верит, это только поначалу старики всполошились, да ведь, кто и не верит, поддакивают. Такой уж Гуммат человек, всегда над ним будут смеяться, небылицы всякие распускать. Обижаться он не умеет, постоять за себя не может… И чего он эту пирушку затеял?!

С утра Гуммат занимался осмотром противопожарного инвентаря. У него была специальная каморка по соседству с гаражом — там он и устроился. Выбрал уголок посветлее, возился со своим имуществом и думал. Нужно было составить список людей, достойных пополнить противопожарную дружину. А где их столько наберешь, достойных, он ведь восемьдесят человек обещал. Со своей улицы никого не порекомендуешь. И не потому, что обидели его соседи, не в том дело. Они проявили себя, как люди несерьезные — можно таким доверить чужую судьбу? Загорится завтра, не приведи бог, чей-нибудь дом, а они возьмут да и не станут тушить — на хозяина обижены. Как хочешь, так и думай. И Гуммат думал, с утра все думал.

Гуммат открыл глаза, встал на колени, держась за стену, поднялся во весь рост. Каждое движение вызывало нестерпимую боль, словно его шомполом насквозь проткнули. Боль была всюду: в голове, в животе, в паху, в ногах… Он не мог повести глазами — что-то давило на них изнутри. Слава богу, хоть не ослеп — вон свет видно, пробивается в щели. Нос тоже на месте, только толстый стал и весь в крови. На верхней губе запеклась кровь, смешанная с землей, на лбу две громадные шишки.

Дверь отворилась сразу — чего ж это они его не заперли? Прохладный утренний ветерок коснулся лица. С трудом сдерживая стон, Гуммат глубоко вздохнул, оглядел себя. Брюки, рубашка, синий штапельный китель — все было в земле.

Что же все-таки произошло? Гроб под цветистыми тканями, бегущие с кладбища люди… А потом вдруг темные фигуры, чуть видные в лунном свете. И сразу удары, удары… Что было во сне, что наяву, — Гуммат до сих пор не мог разобраться. Одно было ясно — били его по-настоящему.

Оторванный воротник кителя свисал на грудь. Гуммат потрогал его: когда ж это оторвали? А, когда с земли рванули! Крепкая рука, это он почувствовал по первому же удару. Правая шишка — от него. Да и глаз ему тогда, пожалуй, та же рука подбила. Значит, Хоммак? Но ведь он вроде умер, его же несли хоронить… Умер Хоммак или не умер?

Гуммат бросил взгляд в угол, туда, где лежали мешки с шерстью. Пусто! И фляг нет… Так… Значит, Хоммак снова его околпачил! Надо же — нашел место дрыхнуть! Хоть об стенку головой бейся! Но ничего, теперь Хоммак от него не уйдет: он видел шерсть, трогал ее своими собственными руками!

Послышались громкие голоса, и из-за дома выкатилась толпа. Что это — даже Курбан-ага здесь!

— …Встала утром, — донесся до Гуммата встревоженный женский голос. — Пошла в кладовку, а он, бедняга, лежит… Я как закричу со страха! Какая подлость — избили до беспамятства и бросили ко мне в кладовку! Опозорить решили! Знают, что Реджепа дома нет!..

Энне говорила с неподдельным волнением. Гуммат не отрывал от нее глаз. Ну до чего хороша! Врет, точно, что врет — ни разу в его сторону не взглянула, — а волнуется, и от этого еще краше… Глаза большие, как пиалы, щеки, словно гранатовым соком пропитаны! Желтый, с диковинными птицами платок, а из-под него косы: тяжелые, чуть не до колен. Полновата малость, зато все прелести на виду! Груди-то, груди-то так и поднимаются! Плачет! Слеза — ей-богу, слеза! — бежит себе по круглой щечке мимо пряменького носика! Это она его жалеет! А не взглянула ни разу — значит, еще не вовсе совесть потеряла. Почему-то Гуммату приятна была мысль, что эта красавица не вовсе потеряла совесть.

Вот ведь что значит красота! А может, она просто колдунья?! Сейчас поглядим: если Курбан-ага клюнет на ее вранье, значит, колдунья. Потому что, если по-честному, без колдовства, поверить он должен только Гуммату. Пускай он суматошный, пускай Настырным прозвали — такой уж характер бог дал, — но раз Курбан-ага с оружием в руках воевал за нашу жизнь, он обязан понимать, где правда!

— Что это с тобой, Гуммат?! — Жена! И откуда взялась, ведь не было же ее! — Я сплю себе, думаю, ты в городе, у племянника, а ты…

Разговорилась! Так он и будет ей отвечать. Последнее дело — объясняться с женой при народе.

— Помолчи! — не глядя на жену, бросил Гуммат. — Дома поговорим.

Солтан прикусила язык. Ох, как ей не хотелось молчать. За всю свою жизнь слова не сказала в его защиту — такой уж характер, — но сейчас!.. Сейчас Солтан все выложила бы! Не позволил. Что ж, может, и прав; муж молчит, а жена его обелить старается. Пусть уж сам.

И вдруг Гуммат увидел Гозель. Выскочила из-за мужских спин, взглянула, на него, охнула, ноздри раздулись. Ну, все. И предупреждать бесполезно. Это не Солтан, пока не накричится, рот не закроет.

Прежде всего Гозель смерила презрительным взглядом Энне. Красавица сразу увяла под ее взглядом, потупилась, опустила голову. Гозель уперлась руками в бока, обвела взглядом собравшихся.

— Ну, что молчите?! Вас спрашиваю, мужчины! Слушаете брехунью и помалкиваете? — Гозель раскатисто рассмеялась. Ничего доброго этот смех не предвещал.

— Помолчала бы, Гозель, — строго сказал Курбан-ага.

— Нет, Курбан-ага, я молчать не буду! Я вас очень уважаю, боюсь даже, сказать по правде. Мужа не боюсь, а вас боюсь — честно говорю! Но рот вы мне не затыкайте. Штраф я заплатила, на работу хожу, воровством не занимаюсь — полноправный член колхоза! Я не то что говорить, я смеяться буду! Потому что смешно: я рождена женщиной, а такой, как Джума, почему-то зовется мужчиной! Мужчины! Обманывают вас, как глупеньких, а вы и уши развесили! Про меня с Гумматом невесть что плели — верили, Хоммак обманывал — верили! Теперь этой красотке поверили?! Эй, ты, куда Хоммака девала?! Тебя спрашивают, краля!

Энне молчала, не поднимая глаз. Ее била дрожь.

— С Хоммаком все ясно, — мрачно произнес Курбан-ага.

— Ясно?! — взвилась Гозель. — Тогда пускай эта врунья скажет, где они шерсть закопали!

Энне умоляюще взглянула на председателя своими прекрасными, мокрыми от слез глазами.

— Чего пялишься?! — выкрикнула Гозель. — Председатель от твоих глаз не растает!

— Прекрати! — угрожающе сказал Курбан-ага.

— Скажет, где шерсть, — прекращу!

Все смотрели на Энне. Красавица стояла, покусывая конец платка, и дрожала, словно на холодном ветру.

— Не… знаю… — выдавила она наконец из себя.

— Не знаешь? — вскинулась Гозель. — А утром, когда лопаты им давала, знала?! Говори, кто с Хоммаком был? Я его не признала — не здешний. Что головой крутишь — не знаешь? А может, вспомнишь? Вспомни, как под навес их отвела. А еще вспомни, сколько отрезов загнала на базаре?!

Энне разрыдалась и, закрыв руками лицо, ушла в дом. Гозель повеселела, победным взглядом окинула собравшихся. Увидела Гуммата, кивнула ему.

— Ну как, жив?

Ничего не ответив ей, Гуммат вопросительно взглянул не председателя. Курбан-ага удрученно молчал. Щеки у него отвисли, складки на лбу залегли глубже — сразу постарел на десять лет.

— Приказали бы раскопать, Курбан-ага! — не унималась Гозель. — А то, может, наговариваю на бедную женщину!

— Болтаешь много.

— Вырвите язык — умолкну!

Председатель обернулся к Гуммату.

— Ты иди домой, умойся, почисть себя, отдохни. А здесь болтаться нечего, не для улицы разговор. Позор это для нас. Большой позор.

Хорошо, конечно, что положен конец воровству, но то, что Хоммака разоблачил не он, что все получилось так скандально, с бабьими слезами, с криком, — это удручало председателя.

А Гуммат верен себе. Стоит грязный, избитый, под носом кровь запеклась, а глядит без всякой обиды, даже улыбается вроде. А ведь кое-кто и отворачивается, в глаза ему не смотрят, стыдно, значит, а может, и завидно: добился правды Настырный.

— Папа! Папа! — громкий детский крик заставил всех обернуться. Гумматов мальчонка мчал по дороге, высоко вздымая пыль босыми ногами.

Что еще такое?! Может, напугали ребенка — решил, что отца убили? Или еще какая беда? Солтан встревоженно взглянула на мужа. Тот быстрым взглядом окинул толпу — все с любопытством смотрели на бегущего мальчика.

— Папа! Скорей!.. — мальчик добежал до отца и остановился с разбегу, с трудом выталкивая слова. — Телефон! Телефон звонит!

Длинный Джума ударил себя по коленям, мотнул головой и засмеялся беззлобно.

— Ну, парень, весь в отца!

Гуммат бросил на него неодобрительный взгляд, покосился на Курбана-ага — тот тоже не мог удержать улыбки, — насупился, повернулся, молча взял сына за руку и, прихрамывая на левую ногу, заспешил к дому…

Как только сваты ушли, Нартач сразу бросилась к мешкам — их было два: огромные, туго набитые канары из-под хлопка. Поглядеть скорей, чего насовали, если что неподходящее, пусть заменят.

В таких случаях обычно соседок зовут на помощь, ну, а ей это ни к чему, сама управится. Сплетен меньше.

Вот исполнилась наконец ее мечта. Перед ней лежат два мешка, доверху набитых отрезами и дорогой одеждой. Все муки, все сомнения позади. Столько кругом тревожных слухов! То одна сбежала с парнем без свадьбы, то другая… Девушки — товар ненадежный, за ними глаз да глаз. Скандалить-то ведь не станешь, — не приведи бог, взбунтуется, Джаннет — девка строптивая.

А чего ж это Аймурад затих — закопался, видно, с деньгами? Конечно, восемь тыщ пересчитать — не волос из теста выдернуть, да еще одни десятки… Не мастак он деньги считать! Хотя нет, вроде ничего, навострился. Ишь как шлепать пошел: пачку за пачкой, не хуже любого завмага!

Ну и правильно, чего думать: не мы первые, не мы последние. Мы ведь не принуждаем золовку, своей охотой идет. Так что считай, муженек, со спокойной душой да гляди, чтоб недостачи не было. Не чужое берем, законное — растить-то ее, сироту, никто нам не помогал.

Восемь тыщ пока принесли, остальные, дескать, потом. Ладно, пускай потом, только не надейтесь, зажать не удастся. Дураков нет, не доплатите — не вернем вам невестку. Приедет, как положено, погостить, а обратно и не отпустим.

Обиженные ушли, от угощения отказались. Ну и что? Не нравится, в другой дом идите — мы дешевого товара не держим. Аймурад, дурень, вечно отмалчивается, никакого соображения у мужика: спохватишься, да поздно будет. Свадебные подарки в калым не входят, надо отдельно обговорить. Вот она и перечислила, да быстро так получилось, без запинки, будто наизусть вызубрила: десять ковриков ручной работы, десять — фабричных; пятнадцать головных платков — красных и фиолетовых; два сундука, шифоньер с зеркалом. Тут, правда, они не выдержали:

— Не многовато ли будет, хозяйка?

— Что вы! — даже рукой махнула. — За такую-то девушку? Вон соседка дочь выдавала, четыре сундука доставили и стиральную машину. А невесте на все передние зубы золотые коронки! В город возили. Аймурад не даст соврать — сам видел. — Аймурад ничего подобного не видел, но кивнул, слава богу, сообразил. — Ну это уж пускай, этого мы не требуем, а вот часы золотые и кольцо, сами понимаете, нужно…

— Разорить нас хотите, сватья. — Один из гостей, бородатый старик, раздраженно подергал бороду. — Где это видано — шкаф в свадебных подарках! Свадебные подарки — это какие на легковушке доставить можно.

— А чего ж на легковушке? Грузовых, что ли, не найдется?

Она рассмеялась, чтоб повеселить гостей, но нелегко ей было, ох нелегко! Взопрела вся, даже под глазами пот. Никто из гостей не улыбнулся, так и ушли, насупившись, словно не сговор был, а поминки. Ну и пусть. Мы девчонку холили, нежили не для того, чтобы с рук сбыть. Денег жалко, пусть городскую берут — там это просто.

Хмурые лица сватов несколько подпортили Нартач настроение, но стоило ей развязать мешки, печали как не бывало. Большая, грузная, она сейчас, словно парила в воздухе, не хуже воздушного шарика.

— Иди-ка сюда, милая! — Нартач схватила золовку за руку и повела к себе.

— Погляди! Ты только взгляни, какие отрезы! Белье какое! Бог даст, и остальное не хуже будет!

Нартач стала вытрясать из мешков подарки! Мешки были тяжелые.

— Ой, мочи нет!

Толстуха присела возле мешков, вытерла пот, передохнула и снова принялась перебирать нарядные ткани. Взяла в руки голубую парчу. «Ух, хороша!» — маленькие глазки блеснули, щеки зарумянились.

Нартач поднялась и, не отрывая глаз от груды отрезов, дважды обошла ее, как правоверные — святое место. Толстые губы её шевелились, но слов было не разобрать.

— Да пошлет нам бог удачи в этом деле! — Нартач глубоко вздохнула и повела головой, словно ей жал воротник. — Ну, чего в дверях застряла? — обернулась к Джаннет. — Иди сюда! Не стесняйся, есть чем полюбоваться. Плюнь мне в очи, если твои отрезы хуже, чем у Тыллы! — Она окинула взглядом кучу тряпок, переливающуюся всеми цветами радуги, и опустилась возле нее на колени.  —Иди! Иди сюда бесстыдница! — слово «бесстыдница» Нартач произнесла почти что с нежностью. — Глянь, костюм джерсовый! А это видала? «Радуга» называется. Сразу покрои. — Нартач обернулась к золовке. Та стояла в дверях, молча наблюдая за ней. — Чего насупилась? Неужто не нравится? Вот девка — ничем ей не угодишь! А это индийская, что ли? Так и переливается, так и сверкает! — Нартач разглядывала отрез то с лица, то с изнанки, кривя толстую шею. — Какое богатство! Меня несчастную отдали — пять кусков бязи да два паршивых китени![1] Сейчас, конечно, народ богато живет… Послушай, как хрустит, а! «Иней» называется! И правда иней, весь блесточками! А легкий! — Она прикинула отрез на руке. — Никакого веса, на плечах и не почуешь! Где-то еще зеленый был, такой же…

Нартач снова нырнула в кучу и стала копаться в ней. Дорогие отрезы, она аккуратно складывала стопой, а те, что подешевле, небрежно отодвигала в сторону.

— Насуют черт те чего! — сердито сказала она, отшвыривая кусок красного китени. — Разве такое платье можно носить? Жесткое, тяжелое, колом стоит!

Нартач забыла о Джаннет, молча наблюдавшей за ней, забыла обо всем на свете. Она ползала по полу среди отрезов, головных платков, белья и бормотала, бормотала… Как измученный голодом человек, перед которым развернули вдруг достархан с угощением.

— Платки… Импортные… Десять штук должно быть… Один, два, три, четыре… А это что за ткань? Золотом отливает… Ишь какая!.. Останется, можно галстук мужу… Ну, а где ж зеленая-то? Никак не найду, чтоб ей пропасть!..

Нартач перебирала вещи и что-то говорила, но Джаннет уже давно не слушала ее. Она думала о том, почему не радуется, как сноха. Вроде должна бы радоваться. Не этой яркой куче, а тому, что все-таки посватали, не сбылось предсказание Гарры. И ей сразу представилось его лицо. Глаза. Спокойные, равнодушные… Ее тогда поразил этот взгляд — уговаривать девушку, чтоб пришла на свидание, а потом так смотреть…

Когда он впервые предложил ей встретиться наедине, она обрадовалась, хотя и возмутилась. Почему обрадовалась, понятно — Гарры ей давно нравился. А вот почему возмутилась?.. А может, и не очень возмутилась? Просто принято, что не может девушка сразу согласиться, стыдно это, нескромно…

На Гарры многие поглядывали тайком. Видный парень, красивый. А главное — на других непохож. Он приехал в село года два назад. Сначала из города прибыл его отец. Устроился директором в магазине. Построил большой красивый дом, перевез семью. Вот тогда и появился в селе этот высокий, немножко медлительный, вроде бы с ленцой парень.

Ну, это он на первый взгляд с ленцой. А как оседлает свой мотоцикл — откуда что берется. Пинает его, словно осла упрямого, пока стрелой не помчит. Говорили, неплохой механик, сразу взяли в тракторную бригаду помощником бригадира. Культурный парень: по-русски, как по-туркменски, говорит. И круглый год без шапки ходит. Может, волосы красивые потому. Волосы у него черные-пречерные, густые. Жесткие, наверное, очень — на мотоцикле уж как трясет, и то не рассыпаются. Выходит, с характером: жесткие волосы — первый признак. Вообще разговоров о нем было полно, особенно первое время. Говорили, каждый год на Черное море ездит, дома у них все по-городскому, едят только за столом. А вот невесты городские ему не нравятся, жениться хочет в селе, сам говорил. Такое девушкам всегда приятно слышать, хотя никто из местных невест особенно на него не рассчитывал.

Можно себе представить, какую Гарры устроит свадьбу! Все приглашенные сидят за столом, у каждого своя тарелка, ложка, вилка. И не надо крутиться возле почетных гостей — за столом все равны.

Когда Джаннет впервые шла к нему на свидание, она ни о чем больше думать не могла, кроме как об этой необычной свадьбе. Ей самой придется сидеть за свадебным столом рядом с Гарры. И все будут смотреть на них, так уж у городских принято.

Почему он выбрал именно ее? Чуть не два года невесту высматривал. Как он мог догадаться, что это ее мечта — выйти замуж по-новому — без калыма? Он первым делом спросит, согласна ли она без калыма. Согласна, Гарры, согласна!.. А что брат со снохой злиться будут, пускай! Насильно теперь не продают, не то время. Соглашаются — сами виноваты. Сколько раз она это говорила подругам!

Разговоры, конечно, будут, не без этого, но ничего, перетерпеть можно. Раз они оба согласны… Вот только, как же она на свадьбе-то? Ведь на самом видном месте сидеть. Небось и из города понаедут знакомые его, друзья… И все на нее глядеть будут: как села, как встала, как вилку взяла… А она не привыкла за столом. Если только Гарры научит… Ну, а вообще-то можно и не есть — это даже и некрасиво, когда невеста уписывает за обе щеки!

Гарры встретил ее приветливо, но почему-то совсем не волновался, и улыбка его показалась ей ненастоящей, очень уж вежливой. Если бы он смущался, краснел, терялся, как всякий другой парень на его месте, было бы легче, они равны были бы, а так будто к директору школы вызвали за любовную записочку. Она искоса поглядывала на Гарры, боясь заглянуть ему в лицо, а он рассматривал ее в упор — не такие, совсем не такие глаза должны быть у парня!

Он начал с того, что сообщил, как восемь лет подряд ездит на Черное море, а в этом году не поедет. «Знаешь, почему?» — он чуть помедлил, словно ожидая ее ответа. Джаннет почувствовала, что краснеет. Сейчас скажет: «Из-за тебя!» Неужели так прямо и скажет? Может, у городских это запросто.

Но Гарры сказал не так. «Этой осенью жениться решил», — вот как он сказал.

Ни смущения, ни запиночки, спокойно и деловито. И точно таким же током добавил, что она ему нравится. Свадьбу он намерен сыграть побыстрей. Почему побыстрей, не сказал, но в следующую встречу просил дать ответ.

Когда же при следующем их свидании она сказала, что согласна, Гарры кивнул чуть заметно: не сомневался в ее согласии — и сразу перешел к делу.

— Сваты придут, не стесняйся насчет калыма. Сколько другие платят, столько и мы дадим. А если и лишку окажется, не беда — отец не обеднеет!

Она молча уставилась на него: он что, шутит? Зачем им калым? Кто его требует? Брат и сноха понятия ни с чем не имеют. Может, его родители? Может, это они заставляют его жениться в селе, а сам он по городским то скует? Культурный парень, и вдруг калым?

— Как же так? — недоуменно спросила она. — Будешь платить калым? И тебе не стыдно?

— Стыдно? — Гарры непонимающе посмотрел на нее. — А чего тут стыдного? — Видно было, что он никак не ожидал такого вопроса. — Я считал, тебе стыдно выходить без калыма!

Джаннет улыбнулась, все еще надеясь, что это шутка.

— Чего мне должно быть стыдно?

— Ну мало ли… Родные сердиться будут…

— Объясни, почему мне должно быть стыдно? — настойчиво повторила Джаннет.

— Странное дело! Ты же в селе выросла — должна понимать такие вещи. Ты мне нравишься, хочу на тебе жениться. К чему мне лишние разговоры?

— Какие разговоры?

— Слушай, Джаннет, не будем об этом говорить! Калым, не калым — какая разница!

— Но ты же культурный человек!

— Ну и что? Да, я культурный человек, но я не для того сюда приехал, чтоб культурную революцию совершать! И тебе не советую. С волками жить — по-волчьи выть. У вас ведь как говорят: «На дешевую девушку спроса нет!» Родители мои согласны, убедили их…

— Убедили платить калым? А я слышала, у вас дома все культурно… Едят только за столом. Я вот ни разу в жизни за обеденным столом не сидела. Вилку держать не умею…

Гарры усмехнулся.

— Ты, оказывается, разговорчивая…

— А тебе немая нужна?

Парень пожал плечами, сорвал веточку вербы и несколько раз хлестнул себя по колену. Искоса поглядел на нее.

— Скажи, правда, что ты с каким-то городским парнем переписывалась?

— А если и переписывалась?

— Ты не злись! Мне-то плевать, просто разговоров не хочу. Не хочу, чтоб брехали про тебя.

— А это правда.

Гарры пожал плечами, помолчал.

— Может, вы раньше в городе жили? Непохожа ты на деревенскую.

— Поищи, чтоб похожа была!

— Куда ты, Джаннет? Постой! Давай бросим всю эту возню. Калым, не калым — какое нам с тобой дело? Пусть старики потешатся! Если б хоть денег не было! У отца этого добра!..

— Незачем ему платить за девушку, которая переписывалась с парнем.

— Так он же не знает…

— Скажи.

— Тогда ничего не выйдет.

— Ну и пусть!

— Слушай, Джаннет, не бахвалься. Тут ведь не город, друг друга все знают. Пройдет слух, что мы с тобой встречались, замуж никто не возьмет.

— Это уж не твоя печаль!

Повернулась и ушла.

Два дня она не могла прийти в себя после этого разговора. «Пройдет слух, что мы с тобой встречались, замуж никто не возьмет». Стоит Гарры намекнуть — а он вполне может со злости, — сразу заговорят. Про письма того студента ему быстро доложили, да небось еще с прибавлениями: хорошо, городской, объяснять ничего не заставил. Да и объяснять-то нечего! Поместили в газете ее портрет — передовая колхозница, вот парень какой-то и прислал письмо. Студент из Ашхабада. Главное — ничего такого он и не писал, сначала про учебу свою рассказал, просил ответить. На это письмо она ответила, в следующем он написал, что купил целых десять экземпляров газеты, что, если она не против, переснимет ее фотографию и увеличит. На это письмо она отвечать не стала.

Вот и вся переписка. Но дело в том, что никто и выяснять не станет: переписывалась с парнем — кончено. Вон Алтын дружила когда-то с одним, еще со школы, в армию ушел, писала ему. А он вернулся да к другой посватался, так она ни с чем и осталась. Шесть лет прошло. Два раза сваты являлись, но, видно, как прослышат, что был у нее раньше парень — все, больше и носа не кажут. А какая девушка! Красивая, добрая! А работница! Парням что? Не она, так другая, а вот девушкам…

Месяц прошел — ничего. Она понемножку стала успокаиваться. Потом узнала, что Гарры женился, калым заплатил хороший. Вот тебе и городской! Вот тебе и культурный! Видно, за столом-то есть каждый может!

И опять ее охватила тревога. Женился, может теперь болтать, ничем уже не рискует. Совсем она потеряла покой. А тут как раз сваты. Нартач спросила, согласна ли, фотографию показала. И родичи жениховы спрашивали. Согласилась, даже и не раздумывала — какие уж тут раздумья!..

Теперь-то, конечно, все в порядке. Столько вещей прислали, к чему им теперь сплетни собирать? Слава богу, не получилось, как у Алтын, обошла беда стороной, А на душе тяжело. Почему? Вроде этот Перман — жених неплохой: единственный сын у матери, механик, хорошо зарабатывает. Нартач говорит — красивый: но это так уж положено говорить. Во всяком случае, на фотографии парень как парень.

А может, позвать его? Поговорить? Не все же такие, как Гарры! Сказать снохе, чтоб пригласила парня….

— Нашла! — выкрикнула Нартач и подняла к Джаннет толстое, потное, сияющее лицо.

— Что нашла? — не поняла Джаннет, занятая своими мыслями.

— Ну этот… Зеленый… Смотри какой! — Нартач поудобней перехватила отрез, он, словно рыба, выскальзывал из рук. — Цвет — что-то необыкновенное! Завтра же скроим, и носи на здоровье! Платье будет!..

— Не нужно мне ничего!

Невестка удивленно глянула на нее.

— Эта еще что за фокусы?

— Не фокусы. Я хочу повидать парня. Скажи, чтоб завтра пришел.

— Вот еще выдумала! Ты что, фотографии не видела?

— Самого хочу поглядеть?

— Ну и девки пошли! А что брат скажет?

— Ничего не скажет, если подзуживать не будешь.

— Ну молодец! Ну умница! Толковали, толковали, калым принесли, не сегодня-завтра свадьбу обещали назначить. Теперь что ж, все сначала?

— Не знаю… Свадьбу пока не назначайте.

— Вот это номер!..

Словно шар, из которого выпустили воздух, Нартач без сил опустилась на пол. Отчаяние было в ее взгляде. Отчаяние, которое испытывает истомленный жаждой человек: который уже протянул руку к ведру с водой, а веревка — трык! — и ведро летит в колодец. В глазах девушки, злых, настороженных, не было и намека на согласие. Нартач помолчала, пытаясь освоиться в новом, неожиданно создавшемся положении. Потом спокойным, можно сказать, безразличным голосом — дорого ей стоило это спокойствие! — спросила:

— Значит, желаешь, чтоб парень к тебе явился?

— Не мне же к нему идти.

— А кто вас знает! Может, и к нему надумаешь. От нынешних всего ждать можно. — Она, кряхтя, поднялась, оправила юбку. — Чует мое сердце — опозоришь ты нас. Моду какую взяли — знакомиться! Я замуж шла, и фотографии-то никто не показывал, просватали, и дело с концом! Слава богу, который год живем душа в душу… Чего удумала!.. Дофокусничаешься, девка! — И Нартач сердито хлопнула дверью.

Не то что дверью хлопать — Нартач реветь готова была от злости. Девчонка, соплячка заставляет ее плясать под свою дудку! Дрянь неблагодарная! Стараешься, стараешься для дурехи, а она еще мудрует над тобой, характер показывает! Плюнуть бы на все, да нельзя: свекрови покойной обещание дала — пристроить в хороший дом.

Нартач так старательно уверяла себя, что только по доброте своей взялась она за это сватовство, что даже всплакнула от умиления.

Но плачь не плачь, злись не злись, а придется угождать девке. Калым получен, теперь только и знай ее обхаживать: не дай бог взбрыкнет! И то уж удумала чего-то, неспроста она парня зовет.

Но мужу Нартач ничего говорить не стала, спокойно сообщила, что Джаннет решила повидать жениха и что лично она ничего зазорного тут не видит, теперь не прежнее время; посидят пять минут да разойдутся, вон соседская девка каждый день жениха в дом водит, и ничего, отец, мать терпят. Джаннет у них, слава богу, девушка степенная — не зря на нее столько сил положено, другие и при матери родной охальницы, — Джаннет свой дом не ославит.

Аймурад выслушал жену молча, даже не взглянул ни разу, только громко откашлялся.

На этот раз Перман появился засветло. И сразу же в коридоре наткнулся на Джаннет. Это не входило в его планы, нужно было сначала потолковать с Нартач, заручиться ее согласием. Согласится, конечно, куда ей деваться, калым получен. Гулмурад так и сказал; «Жми на нее крепче, баба теперь у тебя в руках!»

Вот с Джаннет дело посложней. И Гулмурад говорил: «Хорошая девушка, но с характером». Вдруг откажется? Ведь поговорить надо. Как следует поговорить, без свидетелей.

— Здравствуй, Джаннет… А где твоя сноха?

— Не знаю…

Девушка не подняла глаз, но голос был ничего, несердитый. Перман внимательно посмотрел на нее, но она так низко опустила голову, что видна была лишь пунцовая, пылающая щека.

— Джаннет! Ты не обижайся, как-то у нас вчера разговор не получился… — Девушка молчала, дрожащими пальцами перебирая кончик косы. — Надо потолковать спокойно. Я вот билеты принес… Поедем на концерт… В город…

Джаннет вскинула голову, удивленно — Перману показалось — насмешливо, глянула на него. Он быстро сунул билеты обратно в карман. Черт подери, не хватает еще краснеть! Как вчера у него здорово получилось: сидит себе чаек попивает — хозяин! Вчера-то и не подозревал, что замок с секретом.

— Чего ты смеешься?

Джаннет не успела ответить, послышался голос Нартач. Девушка скользнула к себе в комнату, закрыла дверь.

Широко улыбаясь, сияя маленькими хитрыми глазками, толстуха радушно пригласила его в комнату. Видно, решила ласковым приемом загладить вчерашнюю неловкость. Ну что ж, ему это только на руку.

— Я пришел за Джаннет, — Перман сразу взял решительный тон. — Если не возражаете, возьму ее с собой в город?

У Нартач от удивления отвисла челюсть. Час от часу не легче! Вчера эта дура выламывалась, теперь парень фокусничать начал! Она неопределенно помотала головой и вздохнула, набрав побольше воздуха.

— Ты, как ребенок, ей-богу! Простых вещей не понимаешь. — Нартач старалась говорить спокойно, терпеливо. — Неужто не знаешь: пока по всем правилам не явитесь за невестой на машине, не могу я отпустить ее с тобой! Не вчера родился, понимать должен!

— Да я и не собираюсь совсем увозить ее! Я ее на концерт хочу свозить. Вот! — Перман вытащил из кармана билеты.

— Это что еще за такой за концерт?

— Обыкновенный. Смотр художественной самодеятельности.

Нартач поглядела на голубенькие бумажки, зажатые в сильной руке. Хотела засмеяться, но смеха не получилось. Какой-то глухой звук вырвался у нее из груди, будто по спине ударили.

— А не подумал, что люди скажут? За девку калым уплачен, а она по городу шляется?!

— Так она же со мной шляться будет!

— Знаешь что, парень. Я не против, встречайтесь. Ты жених, она за тебя просватана, да и время не прежнее… Приходи, сиди, телевизор смотрите. Концерт твой и по телевизору смотреть можно…

— Значит, не хотите отпустить ее со мной?

— Да что ж это ты так наседаешь! Пожалей ты меня! Ведь я за девушку перед матерью покойной в ответе! Потерпи, пускай бумажки эти у тебя полежат. Заберешь девушку честь по чести, вези потом куда хочешь! Хоть в Москву поезжайте!

— Вот что, тетушка. Раз не хотите сделать по-моему, все у нас кончено. Ясно?

Перман пошел к двери.

— Погоди, парень! Чего горячишься? Ей-то сказал?

— Сказал.

— Ну и что? Небось хоть сейчас?

— Она ничего не сказала. Спросите, я подожду.

— Настырный какой на мою голову! Тогда здесь жди, в коридоре. На улице-то хоть не торчи, совсем у вас, у нынешних, стыда нет!

Толстуха метнулась в комнату, как кошка, опалившая хвост. Ничего, перебесится! Зато настоял на своем.

Немного погодя Нартач появилась, тяжело переводя дух, словно там, за дверью, не разговор шел, а сражение.

— Выйдет, как стемнеет, — пробормотала толстуха, не глядя на Пермана. — Жди возле сада. На чем повезешь-то?

— Транспорт найдется.

— Это что ж, на мотоциклетке думаешь? — Голос у Нартач снова стал громкий. — Посадишь, словно черта, за спину, и давай?!

— Не волнуйтесь, на машине поедем.

— Ну гляди! Ославишь сироту, бог накажет! И чтоб там в городе рядом не ходить, чтобы ты впереди, она сзади! Пусть городские бесстыдницы с мужчинами нога в ногу ходят, совестливой это ни к чему. И сидите где-нибудь в сторонке, нечего людям глаза мозолить! Не привезешь вовремя, такой скандал закачу!

Перман не стал слушать ее угрозы, прошел на веранду и прикрыл за собою дверь.

Нартач метала громы и молнии. Эта бесстыдница, эта нахалка, ни минуточки не раздумывая, сразу же согласилась ехать с парнем! Будто только и ждала! Так вот чего Арзи с утра прибегала! Что за девки пошли — ни стыда ни совести! В колхоз приедут артисты, все тут как тут, мужикам и местечка нет! Другой раз даже стоят! Да, да, девки сидят, а мужчины стоят!

Черт ее угораздил калым принять — теперь пляши под их дудку! А с другой стороны, как откажешься — не каждый день такое предлагают. Ладно, авось обойдется, только бы калым не возвращать. Это уже хуже нет, это смерть! После такого ни один в дверь не постучится. За вдовца и то не спихнешь! О господи, скорее бы уж свалить эту ношу!

Хоть Нартач и грозилась, что девушка не выйдет до полной темноты, Джаннет выскользнула за калитку, едва начало смеркаться, и сразу направилась к одиноко стоявшему «Запорожцу». Перман издали наблюдал за девушкой, не замечая, что любуется ею, ее статью, осанкой, ее плавной, легкой походкой.

И не хотелось думать ни о калыме, ни обо всех этих трудных, никому не нужных объяснениях; идет девушка, красивая девушка, идет к нему. Для него надела она это яркое, праздничное платье! Молодец Гулмурад! Самому ему никогда бы не пришло в голову пригласить ее в город. Гулмурад — настоящий друг, свои билеты отдал, неделю назад специально в город ездил.

Перман обернулся, взглянул на приятеля, тот подмигнул ему.

— Ну, что я говорил? Все будет в ажуре. Какая девушка, а? Даже завидно!

Он покачал головой, поцокал и широко распахнул заднюю дверцу.

— Здравствуй, Джаннет! — сказал он девушке и поглядел на нее в зеркальце.

По его тону, по веселой, озорной ухмылке Джаннет поняла, что в затее с концертом Гулмурад играет не последнюю роль. Обычно ей было легко с этим веселым, общительным парнем, она, не робея, отвечала на его шутки и прибаутки, но сейчас, почему-то, промолчала, опустила глаза.

В селе многие считали Гулмурада легкомысленным. Деревенские красавицы побаивались его. И не без основания — вручить любовное послание для него было проще, чем снять седло с ишака. Правда, после того, как, женившись на Арзи, Гулмурад угомонился, ни одна из его «жертв» не порвала врученного ей объяснения. Девушки стали собираться и читать друг другу письма Гулмурада. Среди всей его обильной любовной корреспонденции не встречалось двух одинаковых писем, учитывая характер девушки, ее привычки, склонности, он для каждой находил свои слова. «Писателем бы ему быть!..» — вздыхали подружки.

Джаннет он ни разу не передавал письма. Подруги дивились, а она даже обижалась. Теперь-то ясно, почему он ей не писал. Завтра узнают об их поездке, смеяться будут.

Пускай смеются! Пусть болтают что хотят. Зато она едет в город с незнакомым парнем, и ей нисколечко не стыдно. Потому что с ними Гулмурад!

Даже мысль о том, что Гулмурад, возможно, знает про Гарры, не портила ей настроение. Знает так знает! Не было же ничего между ними.

А Перман сегодня какой! Застенчивый, молчаливый, совсем другой человек. Интересно, какой же настоящий Перман: тот или этот? Но нравился Джаннет только этот, сегодняшний, что сидел впереди нее, рядом с Гулмурадом.

Пассажиры помалкивали, и, пытаясь развеселить их, Гулмурад принялся рассказывать про Тощего Мамеда — с Мамедом всегда случались всякие забавные истории.

Рассказал и весело захохотал, но пассажиры лишь сдержанно улыбнулись. Не по себе голубчикам! Ну как желаете, можно и помолчать. Гулмурад склонился к рулю, негромко запел…

Машина остановилась у ворот парка. Джаннет вылезла и чуть не нырнула обратно: сколько народу кругом, а она с парнем! На минуту девушке показалось, что вся эта толпа собралась, чтоб поглядеть на нее, — в городе не часто увидишь девушку, проданную за калым. Она шла сгорбившись, не поднимая головы, не видя ничего, кроме асфальта и ног шагающего впереди Пермана.

И вдруг ноги эти исчезли. Джаннет в ужасе метнулась в сторону, но тут же ощутила легкое прикосновение к своей руке.

— Куда ты? Нам сюда, направо.

Девушка несмело огляделась. Они стояли у высокого забора, которым огорожен был летний театр. Из-за забора слышались отрывистые звуки бубна. На площадке, перед театром неторопливо прогуливались люди. И никто на нее не смотрел.

— Что с тобой, Джаннет? Потная вся, даже под глазами капли?

— Так… А где Гулмурад?

— Он уже там, ждет нас. Пойдем!

— Постой… — Девушка присела на пустую скамейку, перевела дух. — Не надо мне было приезжать…

— Почему? Послушаем песни…

— Песни! Где ты раньше был с этими песнями? Мне теперь положено дома сидеть!

— Да так получилось… Гулмурад билеты дал… «Идите!» — говорит.

— Гулмурад.? А если б его не было?

— Если б Гулмурада не было, мы с тобой, может, вообще не встретились бы. Он мне тебя показал на свадьбе. Помнишь, ты с подругами под урюковым деревом сидела: платье зеленое, панбархатное, а брошь красная. Я как увидел тебя… Джаннет! Ты что? Плачешь? Ну что ты, Джаннет?.. — Он присел рядом с ней на скамейку, виновато опустил голову.

Девушка прерывисто вздохнула.

— Сейчас-то у тебя складно выходит. А раньше что думал? Небось одно твердил: «На дешевую девушку спроса нет». Говорил? Ну чего молчишь?

— Не знаю, как тебе объяснить, Джаннет. Я ведь ни оправдываться перед тобой, ни уговаривать не хотел. Просто поговорить, чтоб никто не мешал…

Джаннет молчала, отсутствующим взглядом следя за расположившейся неподалеку компанией.

— Сон я вчера видела, — негромко сказала она. Сон ее Пермана не интересовал, не верил он ни в какие сны, но все равно обрадовался: рассказать хочет, значит, доверяет немножко. — Будто на руке у меня кольцо… Красивый-красивый камень! Сияет — прямо глазам больно! И так оно мне нравится, так я рада, что у меня такое кольцо — ног под собой не чую! — Голос Джаннет звучал грустно… — Выхожу на улицу, смотрю: кольцо на руке, а камешка нет — пустое место! Я как закричу!.. — Она еле удержалась, чтобы не всхлипнуть. — Вдруг вижу: катится мой камешек по такыру. Я — за ним. Бегу, бегу, а догнать не могу… С тем и проснулась. — Слезы блеснули у нее на глазах, отражая свет фонаря. — Этот камешек — мое счастье. Никогда, видно, мне его не догнать… Не добыть…

Крупная слеза сорвалась с ресницы и упала на землю.

— Добудешь, Джаннет! Добудешь ты свое счастье, — воскликнул Перман и вдруг умолк, чувствуя, что не вправе говорить это. Девушка тоже молчала. Из-за дощатого забора доносились переборы саза.

— Перман… — тихонько сказала Джаннет.

— Что?

— Правда, что вы деньги на калым занимали?

— А почему ты спрашиваешь?

— Нет, ты скажи: занимали?

— Занимали.

— Много?

— Много! — не понимая, к чему она ведет, Перман сразу весь ощетинился. — Побольше бы твои родичи калым назначили!

— Не надо было соглашаться. — Джаннет обиженно поджала губы. — В других местах поспрошали бы. Невест хватает…

— Не нужны мне другие! Я как тебя увидел… Я Гулмураду сразу сказал.

— И что ж он? Купить присоветовал?

— Ну зачем ты так говоришь, Джаннет?

— Потому что я не товар, понимаешь? Нельзя меня покупать! Гулмурад не объяснил тебе этого? — Она говорила негромко, но такая обида, такая боль была в ее словах.

— Чего ж объяснять? Сам не маленький…

Он ждал, что сейчас она спросит, зачем же тогда калым, но Джаннет не спросила. Вздохнула и помолчала. Неужели она его не поймет? Неужели все, что он должен ей сказать, так и останется камнем на сердце? Нет, сказать он должен, иначе нельзя, иначе глупость получится.

— Вот, Джаннет, иногда бывает, болен человек. Очень болен. И вдруг запросил арбуза. Зима, мороз, а ему арбуза подавай! И знаешь, что бесполезно, не поможет ему никакой арбуз, да и не найти его зимой, а все равно ищешь… Вот и я, вроде зимой арбуз ищу.

— Но для кого?!

— Для матери!

— Так бы и сказал! — она несмело улыбнулась ему.

— Нет, Джаннет! Ты не думай, что я оправдать себя стараюсь, вину свалить на другого. Это легко, это проще всего. Видел ведь: ходит она по домам, деньги эти проклятые собирает! А не дадут, как собака побитая, в глаза мне смотрит, стыдится… Ладно, думаю, пусть, женюсь как матери нравится! А нельзя. Нельзя так, Джаннет! Родителям доверять, уважать их нужно. Но судьбу свою решать надо самим! Только теперь я это понял…

Какой-то человек, слегка пошатываясь, подошел к ним.

— Приятель! Закурить не найдется?

— Не курю.

— Не курите… Здоровье бережете!.. — Пьяный поморщился, махнул рукой, побрел дальше.

— Ладно! — Перман хлопнул себя ладонью по колену. — Все мы задним умом крепки. Сначала сделаем, потом думать начинаем. Не доходит до нас, что преступление это — калым платить!

Девушка вскинула на него глаза, взглянула пристально и опустила голову.

«Не верит она мне!» — Перман вздохнул и поднялся со скамейки.

— Пойдем, Джаннет! Пойдем, а то концерт кончится.

Перман до ночи провозился с мотором, заночевать пришлось прямо в поле, а утром, хоть и вернулся в село, домой попасть не удалось: стали сразу два трактора. Со вторым мотором даже смысла не было возиться — только менять.

Вот из-за этого-то мотора и вышел у него скандал с завскладом.

Неделю назад он собственными глазами видел на складе новенький, весь в масле, мотор. Приметил его и сразу подумал о тракторе Бяшима — мотор у него чуть живой, по слякоти ни за что не потянет. Как в воду смотрел: стал у Бяшима трактор — и намертво. И вот теперь мотора на складе не оказалось.

— Где же он? — спросил Перман, заглядывая к Агаджану в конторку.

— Нету, — Агаджан почесал круглую щеку.

— Так был же. Неделю назад был! Вот там лежал, я сам видел!

— Лежал, а теперь нету. Нету, и все.

Кровь ударила Перману в голову.

— Мы с тобой неделю назад толковали об этом моторе. Решили ставить на трактор Бяшима.

— Так то неделю назад. Неделю назад у меня жена на сносях ходила, а я уверен был, что родит она мне наконец сына. А вчера разрешилась, опять дочь! Если б все наши расчеты оправдывались!.. — И Агаджан хихикнул, давая понять, что деловой разговор окончен.

— Но я обещал! Слово Бяшиму дал, он еле дотащился сюда. И бригадира заверил, что трактор будет в порядке. Брехуном меня перед людьми выставляешь! Трактор им сейчас позарез! — Перман провел ладонью по горлу. — За два дня двадцать гектаров, представляешь?

— Представляю не представляю, какая разница? — Агаджан поднял на него ленивые глаза. — Мотора-то нет.

— А где он?

— Овезу поставили.

— Овезу? Зачем? Кто приказал сменить ему мотор?

— Председатель… Приказать не приказывал, но и не запрещал.

Агаджан с ухмылкой взглянул на Пермана: «Ну, еще будем толковать или все ясно?»

— Выходит, обманули председателя? — вполголоса спросил Перман, из последних сил стараясь не сорваться.

— Это уж ты у него спроси! — Агаджан расхохотался. Его забавляло то, что Перман злится, а сделать ничего не может.

— Что ж, — не тая угрозы, сказал Перман, — придется спросить.

— Иди! — крикнул Агаджан, сразу перестав улыбаться. — Иди! Наушничай!

Перман повернулся, молча сбежал по ступенькам.

— Постой! Перман!

Перман обернулся, тракторист Союн догонял его. Он приближался быстро, но как-то нерешительно, словно босиком по колючке.

— Подожди, — он взял Пермана за руку.

— Чего тебе? — раздраженно бросил Перман. Противно было: сорокалетний мужик, а суетится, шепчет, по сторонам озирается!

— Понимаешь, сунул ему Овез. Точно тебе говорю — сунул! Так бы он ни за что мотор не отдал!

— Врешь небось! Откуда тебе известно, что Агаджан берет?

Союн досадливо поежился, снова поглядел по сторонам и зашептал:

— Ты что, вчера родился? Агаджана не знаешь? Хоть какую деталь даст он без взятки? Он с Овеза полсотни содрал! — Союн показал Перману растопыренную пятерню.

— А ты видел?

— Не видел, а знаю. Я ж у него сам этот мотор просил. «Давай, — говорит, — полста!» А я ему — тридцатку. Он вроде бы колебаться начал. «Ну, — думаю, — дойдет пока, а я после обеда явлюсь». Прихожу после обеда — все: был мотор, да весь вышел! Ясно?

— А председателю ты это можешь повторить?

Союн отшатнулся, словно его наотмашь ударили.

— Слушай, ты это брось! Давай сам… Зачем меня вмешивать? Я просто… чтоб ты знал. А связываться с Агаджаном…

— Ясно, — Перман кинул на Союна брезгливый взгляд. Тот сгорбился, опустил голову. — И чего языком треплешь? Ведь случись что, ты ему первый защитник!

— Ну и что?.. Другой на его месте лучше будет, да? Может, еще похлеще окажется.

— Окажется, если такого, как ты, поставят! Ты ему взятку суешь, а сам прикидываешь как бы завтра втрое себе вернуть! Ты ж уверен, что без этого жить нельзя, что привыкнуть пора к этому. Судить вас надо! Тебя — понял? Тебя! А уж потом Агаджана!

Союн обалдело глянул на Пермана, пробормотал что-то и заспешил к гаражу.

Вечером Агаджан подошел к Перману, возившемуся возле трактора.

— Такая, значит, твоя благодарность? — Агаджан весь день копил злость, и сейчас лицо его мгновенно налилось кровью. Перман распрямил спину, молча взглянул ему в глаза. — Чего вылупился?! Как припекло, Агаджан — первый друг, а теперь копать под Агаджана?

— Не копать под тебя, в могилу тебя закопать мало!

— Вон как заговорил! А когда мать твоя ходила побиралась, словно нищая, — на калым денег нет, — а я ей тысячу отвалил, не хотел меня в землю закапывать? А? Не хотел?

Перман, не говоря ни слова, схватил гаечный ключ. Их едва растащили.

Джаннет с самого утра ждала Пермана. Она была уверена, что он придет, вот только когда? Нартач спозаранок исчезла куда-то, и Джаннет не сомневалась, что она отправилась к сватье. День и ночь теперь крутиться будет, лишь бы калым не уплыл из рук. Надо будет — соврет, недорого возьмет. Всполошилась, когда она с Перманом в город поехала — честь ей дорога! Плевала она на честь, лишь бы калым не упустить. Боится, будут они с Перманом встречаться, возьмут да и сговорятся по-своему. Плакал тогда ее калым!

А вдруг Нартач их уговорит и Перман сюда больше не придет? Ну что ж. Если он согласен на такую свадьбу, значит, вчерашние его слова — вранье. Но этого не может быть. Он говорил от души. Не всякий решится на себя всю вину взять. Запросто мог на мать свалить или еще чего-нибудь придумать… Честный парень… Все еще может наладиться, только бы Нартач не испортила! Скажет, что девушка сама требовала калым. А вдруг он поверит? Вдруг решит, что все их вчерашние разговоры — звук пустой?..

Нартач вернулась после полудня. Довольная, веселая, глаза сверкают, словно мумие в горах нашла.

— Ну что, не права я была? — Нартач налила себе чаю. — Конечно, Гулмурад, паразит этот, взбаламутил парня. Теперь и сам не рад, что наплел тебе бог весть что!

Джаннет не поверила ни слову, и все-таки внутри у нее все сжалось.

— Ты что же, Пермана видела? — спросила она, не повышая голоса.

— На что мне Перман? С матерью его разговор вела.

Джаннет облегченно вздохнула.

— Не верю я тебе. Ни на грош не верю!

— Вот дрянь! Бегаешь, бегаешь из-за нее, а она…

— Не бегай! Мне твои хлопоты не нужны!

— Нет, вы поглядите на нее! Я же матери твоей, покойнице, да будет земля ей пухом, обещала пристроить тебя! Заботиться обещала, как о дочери родной, а ты!.. — Нартач сморщилась, собираясь пустить слезу. — Целовать бы меня должна, что все устроила. Мать-то, как услыхала, что ты ночью с ним каталась, — на дыбы. «Не нужна нам такая!» Уж уламывала…

— Врешь! Все врешь! — крикнула Джаннет. — Всех оплести, всех оклеветать готова, только бы калыма не лишиться!

Нартач смутилась.

— Да что ж ты не угомонишься, беспутная?.. — растерянно пробормотала она и, опустив голову, отставила в старому пиалу.

— Не угомонюсь, не надейся! Представляю, что ты там врала! Ради этих поганых тряпок на веревке меня по домам водить готова!

— Да побойся ты бога, бешеная! — Нартач испуганно обернулась. — Я ж для тебя стараюсь! До небес перед людьми поднимаю!

— Не нужно! Не поднимай, не опускай! Оставь меня в покое! — Девушка всхлипнула и закрыла руками лицо.

— Ну чего? Чего завела опять? — Нартач устало вздохнула. — Не нравлюсь я тебе, так тому и быть. Недолго нам друг другу жизнь заедать. Я же все сделала. Для тебя старалась, глупая…

— Что ты сделала? — Девушка встревоженно взглянула на Нартач.

— Я им так все разобъяснила, что за счастье почтут породниться. Наврала, что отказалась ты, не желает, мол, идти за такого слюнтяя!

— Так я и знала! Знала, что все испортишь!

— Да чего ж я испортила?! День свадьбы уже назначен!

— Не хочу! Не согласна!

— С чем не согласна?!

— Замуж по твоему сватовству не согласна! Не нужна мне такая свадьба!

Нартач оторопело глянула на нее.

— Сама тогда назначай. У тебя совести хватит…

— Захочу — назначу, не захочу — не назначу! Оставь меня в покое!

Нартач пожала плечами.

— Ну откажешься ты от свадьбы, — сказала она, снова берясь за чайник. — А куда денешься? До старых лет отцов дом сторожить?

— Да! Сторожить! В девках останусь, а по-твоему не бывать! — Джаннет вскочила с ковра. — Сегодня же ночью верните калым! Не сделаете, хуже будет!

Нартач побледнела. Не отрывая глаз от Джаннет, молча поднялась с пола.

— Ты что?.. Очумела? — бормотала она, пятясь к двери. — Да брат тебя порешит!

— Ничего! Продать меня не удастся, слышишь!

Нартач резко захлопнула дверь. Девушка обхватила руками голову, зарыдала. Она и сама не могла понять, как осмелилась, как решилась на это. Теперь все. Теперь она одна и за все должна отвечать сама. А, будь что будет! Перман поймет. А если не поймет… Тогда… Тогда, значит, он двуличный! Не нужен он ей такой! Ладно, надо перетерпеть, прожить этот день. Если он придет и скажет, что согласен на свадьбу, значит, все, больше они не встретятся. Но не может он, он ведь сам говорил… Надо подождать. Набраться терпения и ждать. Ждать.

Когда Сапар-ага проснулся, солнце давно уже встало. Справа на стене играли розовые солнечные зайчики, похожие на нарядные цветы, что растут в клумбах. Зайчики то съеживались, то расплывались в полстены, то вовсе исчезали — это за окном чуть покачивались под ветром ветви старого абрикосового дерева. Не решаясь поверить своим глазам, Сапар-ага окинул взглядом комнату: внимательно, не спеша, сперва повернул голову налево, потом направо… Он лежал посреди комнаты на кошме. Один. Дышать сразу стало так легко, словно перед ним была не комната, а поле без конца и без края. Красота! Ни кроватей, скрипящих от малейшего движения, ни больных, стонущих от недугов. Человек проснулся в своем собственном доме! Дай бог всегда теперь просыпаться в своем доме! Да, Сапар, да, ты дома. Разве в палате, где ты пролежал полгода, играли по утрам на стенах солнечные зайчики? И как ты только выдержал, Сапар, — пять месяцев отлежать в больнице?!

Боли в пояснице не чувствовалось, повернулся — все равно не больно. Ну вот и все, одну ночь проспал по-человечески, и никакой боли! Сколько раз упрашивал он этого парнишку, врача, чтоб разрешил ему лечь на пол — ни в какую! А что может быть удобнее? Неужели кто-нибудь и вправду способен спокойно спать, когда тело его подвешено на железной сетке? Ведь вся тяжесть давит на поясницу — как же не ломить? Нет, спине нужна твердая опора!..

Где-то рядом трижды прокукарекал петух. Все три раза он кукарекал так старательно, что казалось, сейчас надорвет глотку. Проспал, негодник, рассвет, а теперь наверстать старается. Нет уж, стар, видно, ты, петух, нет в голосе ни чистоты, ни лихости прежней…

Сапар-ага стал вспоминать сегодняшний сон, но что-то не очень получалось, вроде бы вот только сейчас и видел его, а половину забыл… Как будто Гёроглы ему приснился, ну да, точно — Гёроглы, а сейчас почему-то начинает казаться, что вовсе это и не Гёроглы был, а покойный Ямат — да будет земля ему пухом. Так оно, наверно, и есть — с чего бы это ему на старости лет героев всяких по ночам видеть?

Сон стало быть, такой… Холмы, много холмов… А кругом пушки бьют, совсем, как в кино. И на вершине одного из холмов сидит Ямат. Точь-в-точь, как живой; и лицо, и глаза, только вот одет необычно: на голове тельпек[2] роскошный, на плечах шелковый халат. А обут во что — это он запамятовал. В общем, Ямат это был, слепому ясно, что Ямат, а говорит: «Я — Гёроглы»! И Сапар ему почему-то верит — это во сне, конечно. Может, потому, что сабля у него на боку, блестящая такая. И рукоять камнями украшена… Рядом с Сапаром Агаджан стоит, сын Ямата, и тоже считает, что это не отец сидит на холме, а Гёроглы.

А тот смотрит на них с холма и говорит: «Я коня своего потерял, Гырата, давайте поищем, а?» И вот они все втроем бродят по хлопковому полю, только ничего они не ищут, никто уже и не помнит, что конь пропал. Да и Гёроглы вроде уж не Гёроглы… Ни сабли на нем, ни дорогого тельпека, а спереди — фартук, как у сборщиков хлопка… И все-таки хоть и фартук, а Сапару почему-то думается, что это Гёроглы… Да и не разберешь толком: то он вроде бы Гёроглы, то вроде опять Ямат…

Сапар-ага лежал в полузабытьи, дремал, пребывая меж сном и явью. Откуда же этот сон? Может, Пигам тому виной? Скорей всего он — уж больно странные разговоры вел. Он вообще какой-то чудной. Под шестьдесят человеку, а послушать, так он за всю жизнь ни единой книги не прочел, кроме «Гёроглы». Да еще когда читал-то — при старом алфавите. Он и в больницу с книжкой явился. Говорит, и на войну ее брал. А чего ему книгу с собой таскать, когда он ее назубок знает, от корки до корки. Книжка-то видно, что старая: листочки все пожелтели, пообтрепались, а переплет новый — три раза, говорит, переплетать отдавал. «Велю, чтоб и в могилу ее со мной положили. Она ведь никому не нужна, внуки шрифту этому не обучены, в школах теперь другие буквы учат. Да она им и ни к чему, вместе со мной наизусть всю выучили. Я вот только одного опасаюсь: друг молла скажет, грех, мол, это — книгу в могилу класть? От них, от проходимцев, любого подвоха ждать можно. Недавно пристал один, почему, дескать, намаз не читаешь. А я, — говорю, — свое читаю — про Гёроглы. Ты, — говорю, — знаешь коран наизусть? Не знаешь. А если и знаешь, все равно ни черта в нем не смыслишь. А я в своей книге постиг каждое слово! Ух и разозлился он на меня! Насупился, надулся — прямо из халата прет. Ну да ничего, я с этими праведниками наловчился спорить. Когда, — говорю, — было такое, чтоб вы, моллы, использовали коран во благо народу? Вот, — говорю, — с немцем мы войну вели, не на жизнь, а на смерть бились, какая народу польза была от корана? А? Молчит. А что он может сказать, они ж, бессовестные, и понятия не имеют, какой такой фронт, в глаза не видали, нюхом не нюхали. Бывало, стану рассказывать, как нас Гёроглы на фронте выручал, они только рты нараспашку. Помните, — говорю, — у Гёроглы собачий бой? Помнят они!.. Ничего они не помнят, ничего не знают, им только молитвы бубнить!.. Как же, — говорю, — вы себя образованными людьми считаете? Молчат…

А в самом деле — ведь как не хватало на войне Гёроглы. Если б он на фронт попал, не то что до генерала, до маршала бы дослужился! Точно говорю! Как маршал Жуков. А между прочим, наши командиры наверняка изучали военное искусство Гёроглы. У меня доказательство есть! Помню, на Северном Кавказе дело было. Столкнулись мы с немцами возле ущелья. Узкое такое, глубокое, горы кругом — взглянешь на верхушку, шапка с головы падает… Стоим, значит, мы перед ущельем, а народу у немцев побольше, чем у нас, да и пулеметов у нас маловато… Командир у нас был русский, молоденький паренек, беленький такой, стеснительный, словно девушка, чуть что, до ушей краснеет. Вот он и говорит: «Заманим, товарищи, немцев в ущелье, выждем, а потом навалимся и перебьем!» Так и вышло. Покрошили мы немцев, мало кому уйти удалось. Другим бойцам, может, и невдомек, почему так ловко это вышло, а я-то доподлинно знаю, что командир наш тактику Гёроглы применил — помнишь такое место есть, где Гёроглы «собачью драку» устроил шахским войскам? Я за тот бой медаль получил… Хотел было я потом прочитать командиру это место, да ведь он ни словечка по-туркменски. А по-русски я тогда сам не силен был — из тех, кто, как говорится, по узкому мостику ходит… Потом-то я навострился, что хочешь, мог объяснить, да только командир наш к тому времени погиб уже — принял, бедняга, смерть от немецкой пули. Хороший парень был… Замечательный…»

Да, Пигам, много хороших парней полегло от немецкой пули, вот и Ямат среди них. Ты вчера сына его Агаджана видел — из Ашхабада приехал. Узнал, что Сапар-ага в больнице, пришел навестить. На отца очень похож — прямо одно лицо. А вот отец на кого? Наверно, на Гёроглы, иначе с чего бы ему являться в облике Гёроглы? Надо будет Пигаму сон этот рассказать… Через десять дней в больницу идти — провериться, как врачи велели, как раз Пигама навестить можно будет. Если, конечно, тот еще не выпишется. Дай бог, чтоб выписался! Натерпелся человек лиха… Мало того что всю войну прошел, теперь вот на старости лет сердечная болезнь прицепилась…

А рассказчик Пигам замечательный, так бы и слушал его всю ночь — что про войну, что про Гёроглы… Зайти к нему, посидеть, послушать, а потом сон свой ему рассказать, вот этот самый, про Ямата, подробно так рассказать, обстоятельно… А как выпишется Пигам из больницы, надо пригласить его в гости. Яматов дом ему показать, поле хлопковое, на котором трудился он, не жалея пота… Да и самому неплохо бы побывать на том поле, давно уж тянет туда, как лег в больницу, так и начала тоска сосать.

Сапар-ага сел и стал торопливо одеваться. Прямо сейчас и надо идти. Если сразу, с утра, не выбраться, односельчане пойдут один за другим, и конца-краю им не будет — так до вечера и просидишь в постели. А сиденьем да лежаньем он сыт по горло — худшего наказания не придумаешь.

Сапар-ага вернулся домой уже за полдень. Сейитли тоже пришел, сидел пил чай. Внуков не было видно ни в доме, ни во дворе — убежали куда-нибудь играть…

Едва Сапар-ага вошел в прохладную комнату, как усталость разлилась по всему его телу. Он вышел во двор, засучил рукава, умылся холодной водой. Но усталость почему-то не проходила, наоборот, ноги начали дрожать… Видно, увлекся он, побродил больше чем можно. А поясница ничего, помалкивает. Да и сердце вроде не щемит. Обойдется. Сейчас перекусить, полежать немножко, и все будет в порядке.

— Чай настоялся. Будешь пить, папа?

— Обязательно, сынок, во рту совсем пересохло.

— Я смотрю, устал ты? Ходил много?

— Пустяки… Разве может человек устать от полей? Вот больница — это да, вконец она меня вымотала!

Невестка поставила перед Сапаром-ага большой чайник.

— Джамал говорит, без тебя старики наведывались. Узнали, что из больницы вышел, навестить хотели.

Джамал кивнула, подтверждая слова мужа.

— Это хорошо, что они решили навестить…

— Сказали, вечером еще придут.

— Хорошо, если придут…

От зеленого чая тело пробило потом, внутри все смягчилось, отошло… Сапар-ага с удовольствием поел плова с курицей. Умеет невестка плов готовить, и рис у нее всегда мягкий, с морковкой ровно перемешан. Да, видно, старость свое берет, теперь только мягкая пища по душе. Покойница Бибиш тоже мастерица была на плов, а вот такой мягкий он у нее не получался. Скоро пять лет, как умерла, бедняжка… Плохо без нее. Недаром умные люди говорят: «Жена мужу не на радость, а на старость». Сильно он тосковал, когда умерла Бибиш. Потом ничего, притерпелся. Счастье еще, что семья у него ладная: хороший сын, невестка уважительная. У Джамал свекор всегда на первом месте. Может, это Сейитли ее научил, а только думается, сама все понимает. Потому что, если нет у человека понятия, если сердце ему не подсказывает, тут уж учи не учи… С невесткой повезло, ничего не скажешь. Не он один так думает, люди так говорят, а это вдвойне приятно…

Пообедал, и потянуло поспать: положи сейчас голову на подушку, мигом сон сморит.

— Ты бы вздремнул, отец, — сказал Сейитли, видя, что старик совсем отяжелел. — А я схожу к Агаджану, сегодня уезжает. Он потом зайдет к тебе проститься.

— Что это он больно скоро собрался?

— Так ведь только за матерью приезжал.

— Опять хочет в город свозить?

— Нет, отец, на этот раз насовсем увозит.

Сапар-ага словно кто за плечи тряхнул.

— Быть не может! Не согласится она!

— Уговорил. Вечерним поездом уезжают. Мы с ним еще с утра вещи в багаж сдали.

Сапар-ага резко выпрямился, словно пробудился от кошмара. Усталости он больше не чувствовал, и спать ему уже не хотелось. Резануло в спине, под лопаткой, сердце забилось неровно и часто. Однако старик не стал прислушиваться к тревожным сигналам — новость, которую он только что услышал, оглушила его. Сон, приснившийся ему сегодня, его нынешняя встреча с полями, эта новость… Между всем этим есть какая-то связь, невидимая, но ощутимая. Только вот не разберешь сразу, в голове все как-то перепуталось, смешалось… На мгновение перед Сапаром возникло лицо Ямата. Показалось и тотчас исчезло.

— Сынок! — окликнул Сапар-ага стоявшего в дверях Сейитли. — Ты иди. Я тоже приду. Я сейчас…

Сейитли возражать не стал, только встревоженно взглянул на отца и вышел, не сказав ни слова. Невестка собрала посуду, унесла во двор. Старик остался один в пустой просторной комнате.

Вот видишь, Ямат, что получается? Солтанджамал уезжает… Каково ей покидать родное гнездо? А с другой стороны посмотреть, ведь и одной не сладко на старости-то лет. Единственный сын, и врозь жить? Лучше б, конечно, если Агаджан в село вернулся. Не получается, городская у него работа…

И останется брошенный дом. Не старый еще, жить бы да жить в нем!.. И на двери будет висеть замок. На двери твоего дома, Ямат! Как же я теперь буду говорить с тобой, а?

Какая-то пустота заполонила вдруг душу Сапар-ага. Целый кусок его жизни, огромный, главный кусок, оказался ничто, бессмыслица. И он ничего не в силах изменить. Старик тяжело вздохнул и поднялся. Ноги у него тряслись, колени подламывались…

Сапар-ага взял в руки посох, вышел и неторопливым, размеренным шагом направился к дому Ямата. Сегодня он опустеет. Двухкомнатный дом с большим коридором, с верандой. Чуть не каждый кирпич, положенный в его стены, он, Сапар, подержал в руках.

Вроде недавно было, а двадцать лет уже… Дом строили в пятьдесят третьем, в июне. В те времена Сапар не знал, что такое усталость, понятия не имел, что бывает такая вот дрожь в коленях. Днем он работал в поле, а вечером запрягал в арбу ишака и до полуночи возил кирпич. И сейчас еще стоит в ушах назойливый, бесконечный скрип колес… Он не один возил, и другие приходили. Никто их не просил, не призывал на помощь. Просто строили дом семье Ямата. Кирпич возили издалека, от арыка, того, что на другом конце села. Каждый привозил, складывал кирпич к кирпичу, чтоб каменщику сподручней было брать, и снова ехал. По три-четыре ездки успевали сделать. На усталость не жаловались, хотя не просто это — возить и разгружать кирпич после целого дня работы. А платы не было никакой, разве что Солтанджамал поблагодарит от чистого сердца, с тем и по домам расходились.

Ни тогда, ни теперь не понимал Сапар-ага людей, на все готовых ради денег. Если ему приходилось слышать, что кто-то постриг соседу овцу и взял за это два рубля, он даже не говорил ни слова, он молча вставал и уходил, но страдал при этом, как от боли. И где у человека совесть? Нету совести, жадность вместо нее. Обеднел бы он без этих двух рублей?

Жадных людей Сапар-ага не понимал и боялся, остерегался их.

Как хотелось ему снова услышать скрип ишачьей арбы в лунную, молочно-белую ночь! Скрип арбы неприятен для уха, это не музыка, но Сапар-ага слышал в нем биение сердец, совестливых, бескорыстных…

В августе Солтанджамал наконец застелила полы кошмами.

Народу на новоселье явилось много, и в комнатах, и на веранде — везде было полно.

В большом закопченном казане, установленном на очаге против дома, жарилось праздничное пишме. Румяные кусочки теста с еще шипящим на них маслом вытаскивали из котла и тут же разносили гостям.

— Кушайте! — угощала Солтанджамал. — Ешьте на здоровье, вон его сколько жарится! Акгозель, закладывай в котел побольше! — Хозяйка вся так и сняла радостью — наконец-то она могла выразить людям свою благодарность, свое сердечное расположение. Первый раз с тех пор, как Ямат ушел на фронт, принимала и угощала она гостей. — Нельзя, сосед, обидишь. Не отпущу, пока не отведаешь моего угощения! Агаджан, сынок, возьми-ка ребят! Тащите сюда дыни с арбузами, пусть гости отведают. Не стесняйтесь, прошу вас, ешьте на здоровье!..

И тут, как по заказу, на краю села появились канатоходцы.

Услышав пронзительные звуки дудок, ребятишки стаей воробьев мгновенно снялись с места и, радостно вопя, бросились встречать артистов.

— Ведите сюда! Сюда их приведите! — вслед мальчишкам кричала Солтанджамал. — Пусть здесь, у нас, представляют!

Бродячие артисты появились во дворе. Один из них, в лезгинской шапке, не переставал играть на медной дудке, да так громко и радостно, что пришел даже Сетдар Нелюдимый.

Второй артист, в черном, подпоясанном блестящим ремешком халате, был невысокого роста, плечистый. Немолодой уже, волосом зарос до самых глаз, и в бороде седина сквозит, а быстрый, как огонь. Нос сплющенный, словно по нему кувалдой били, затылок какой-то плоский. Все особенно дивились его затылку.

— Чего ж дивиться? — сказал сын толстухи Бебек, вечно ворчавший на свою мать за то, что голова у него слишком длинная. — Не затягивали повязкой, вот у человека и голова как голова!

— Голова как голова! — тотчас отозвалась его мать. Разве она когда промолчит? — Пускай она у тебя продолговатая, зато дай бог всякому такую голову! Какой это туркмен с плоской головой! Я таких сроду не видела!

— И не увидишь! Утягиваете детишкам голову, будто не голова это, а вязанка дров! — Он махнул рукой и отвернулся.

Человек в черном халате плясал, высоко подпрыгивая, словно на пружинах. Потом он нарядился рогатым джейраном. Ребятишки с визгом разбегались от него, а взрослые клали джейрану в рот монетки.

Дальше тоже было интересно. Артист попросил дать ему шапки и разложил их в ряд — целых десять штук. Разбежался, перекувыркнулся над ними и одну за другой забросил шапки в небо. Каждый раз шапка взлетала так высоко, что ее было еле видно, и все старались угадать, чья она. Шапки разлетелись далеко в стороны, но все сразу нашлись, только Сапар не мог отыскать свой тельпек.

— Я видел! — крикнул один из мальчишек. — Он к бабушке Каракыз залетел! В огород!

— Не ври, негодник! — замахнулась на парнишку старуха. — Нечего ему к моем огороде делать! Ишь придумали! Дыни вам нужны, а не шапка! Суньтесь только — я вам покажу!

— Да ты не тревожься, Каракыз. Подумаешь, невидаль — тельпек. Найдется…

Немного погодя шапка действительно нашлась. Не куда-нибудь угодила — в стойло к соседскому ишаку.

Сапар-ага всегда улыбался, вспоминая тот случай. А вот сейчас не улыбался, сейчас вспоминать все это было грустно.

Агаджан встретил его во дворе у веранды. В дом Сапар-ага зайти отказался. Сел на старой кошме, возле лестницы.

— Я здесь посижу, сынок, здесь приятней.

— Сапар-ага, я решил увезти маму.

— Я слышал. Что ж, тебе виднее…

— Нужно, чтоб вся семья вместе.

— Это не объясняй, это я понимаю…

— Конечно, она скучать будет. Потом привыкнет, наверное…

— Наверное. Если будет уж очень тосковать, присылай сюда. Погостит немножко…

— Я думаю, она привыкнет.

— Да… Позови-ка сюда мать, Агаджан.

Вышла хозяйка, поздоровались.

— Садись, Солтанджамал. И ты присядь, Агаджан.

Голос у старика дрожал, лицо было бледное, с синеватым отливом, веко чуть подергивалось. Стараясь не показать волнения, Сапар-ага немножко посидел молча. Потом поднял на Солтанджамал грустные глаза. Но у женщины на ресницах висели слезы, и старик сразу принялся успокаивать ее.

— Не горюй, соседка. У тебя, не сглазить бы, и сын прекрасный, и невестка на зависть. Что ж теперь делать? Недаром говорится: состарится верблюд, пойдет и за верблюжонком. Ашхабад тоже не за семью реками, соскучишься, погостить приедешь…

Сапар-ага с трудом договорил эти слова, в груди начало давить, не хватало дыхания. Он переждал немножко, думал, пройдет. Не прошло.

— А я, вот видишь, состарился… Совсем плохой стал. То сердце, то поясница мучает, нету здоровья… Так что, если не доведется больше свидеться, простите меня, может, когда плохое видели…

Горло сдавило, из глаз полились слезы. Сапар-ага прикрыл глаза ладонью, шмыгнул носом. Его бил озноб.

— Что вы, Сапар-ага, — прошептала Солтанджамал, с трудом удерживая рыдания. — Превеликая вам за все благодарность…

«Вот старый дурак! — мысленно обругал себя Сапар-ага. — Человеку и без того не сладко, а ты уселся да нюни распустил! Ямата провожал, не ревел, а теперь вот… Значит, и правда, никуда ты не годишься, старик. Иди-ка ты подобру-поздорову!»

Он поднялся, тяжело опираясь на посох. Все тело было налито тяжестью. Словно не выдержав этой тяжести, внезапно заныла поясница. Потом резануло в груди, раз, другой…

— Куда же вы, Сапар-ага?

— Ничего, сынок, ничего, я так, устал немного… Как будете отправляться, я тогда приду.

Уезжали они на заходе солнца. Народу собралось много, а толпе не видать было «Волги». Агаджан с матерью подошли к Сапару-ага.

— Вот ключ, Сапар-ага. Оставляем дом вам. Распоряжайтесь как знаете.

— А что ж распоряжаться? Ничего не будем с ним делать Как стоит, так и будет стоять.

Он взял протянутый ему ключ на пестрой веревочке и дрожащей рукой сжал его. Как хотелось старику рассказать Агаджану свой сон. Вещий сон оказался. Потому и привиделся ему Ямат в обличий Гёроглы. И Пигам Ямата в мыслях держал, когда вчера про Гёроглы им рассказывал. Агаджан тоже ведь слушал, а невдомек ему, про кого речь… Да, Агаджан, отец твой герой, настоящий Гёроглы, а ты об этом и понятия не имеешь…

Рассказать или не рассказать? Не время сейчас. Да и нужды нет, все равно все собравшиеся думают сейчас о Ямате. Знают, какой он был человек. Иначе не собралось бы столько народу…

— Ну что ж, Сапар-ага… Мы, значит, поедем…

— С богом, сынок! Прощай, Солтанджамал!

— Встретимся во здравии, Сапар-ага.

— Дай бог!

Ребятишки бежали следом, махали руками и кричали:

— До свидания! До свидания!

Потом люди стали молча расходиться по домам.

Сапар-ага долго смотрел на дорогу. Ему казалось, что эта голубая машина увезла часть его самого, кусок его сердца… «Не сердись, Ямат, не ругай их. Солтанджамал так долго тебя ждала, все не верила черной вести. Я тебе объясню, ты поймешь как оно получилось… Только потерпи до завтра, сейчас не могу, сил нет. Походил много — с непривычки оно тяжеловато. Видишь, ноги дрожат. Совсем никуда стали. А мне еще Овеза повидать надо. Вернуть его нужно, нельзя такого мужика из села отпускать…»

— Отец! Ты что ж, до утра будешь здесь стоять?

И правда, разошлись люди. Кроме них с Сейитли, никого уже нет. Ни на веранде, ни перед домом, нигде ни единого человека. Пусто. До чего ж от нее тоскливо, от этой пустоты…

Чем ближе Сапар-ага подходил к дому Овеза, тем больше слабел духом. А не зря он идет? Председателя человек не послушал, почему его должен слушать? Вот только одно: может, председатель не так с ним говорил, может, приказывать начал? А он что ж? Он только совет дать хочет. Выслушать Овез его должен — как старика не выслушать? На то и старость — советы давать. Нужен ли Овезу твой совет — это другое дело. Вполне может статься, что не нужен. Вдруг прогонит его Овез: «Иди-ка ты, — скажет, — Сапар-ага, займись своими делами!» Что ж, может и так случиться.

Сапар-ага опять почувствовал противную слабость в ногах, будто Овез уже произнес эти слова. Никуда ты не годишься, дед! Еще никто тебе слова плохого не сказал, а у тебя ноги подкашиваются. А что, как и вправду скажет он тебе эти слова, — ложись да помирай?

Но что-то подсказывало Сапару-ага, что не должно, не может так получиться. Овез — это Овез. Да потом, не поворачивать же обратно…

Из открытого окна слышен был громкий голос Овеза. Он спорил с кем-то, что-то раздраженно доказывал.

Овез полулежал на ковре, подсунув под локоть подушку, пил чай. Возле него стоял сын. Видимо, парню не по душе было то, что говорил отец, — он все отворачивал в сторону свое узкое лицо. Похож на Овеза: нос такой же прямой, ровный и глаза. А вот статью в мать удался. Добрый паренек выравнялся, не сглазить бы, пора и о женитьбе подумать…

Сапар-ага поздоровался. Стараясь проявить радушие, Овез даже улыбнулся через силу, но глаза все равно остались злыми.

— Ступай скажи матери, чтоб чай принесла! — голос тоже был сухой, недобрый. — Вот, Сапар-ага… — Овез покачал головой. — С маленькими детьми горе, а с большими — вдвое. Справедливая, оказывается, пословица.

— Что, провинился?

— А, не говори! Счастье, что верзила вымахал, чуть не с отца ростом, а то бы я его…

— Да ты же всегда добрый был, Овез?

— Вот потому, видно, он и вольничать вздумал. Кончил учебу, механизатор. Хочешь — на трактор садись, хочешь — на машину, хочешь — механиком… А он что удумал? Приходит сейчас, мне, говорит, отец пятьсот рублей нужно. Зачем это, спрашиваю, пятьсот рублей? На такси устроиться хочу. Там у них, видно, такса такая за устройство… И ведь толковали мне люди, что он с беспутным с этим, с Мергеном, знается; а я ноль внимания, хотя, конечно, добра от такой дружбы ждать нечего… Заработки, говорит, на такси хорошие. Разве говорю, у них зарплата выше? При чем тут, говорит, зарплата? Можешь себе представить? Так прямо и ляпнул! Да если он с этаких лет людей обдирать начнет, что же с ним дальше-то будет? Не разрешил, конечно. Ты, говорю, молодой, специальность имеешь, води трактор. Что заработаешь, то и твое.

— Ты верно поступил, Овез.

— Еще б не верно! На тракторе и заработать можно, и деньги честные. В общем, так я ему и сказал: будешь работать на селе! И что, ты думаешь, он мне на это? А ты, говорит, почему из села ушел? Да что ж, ты, говорю, подлец, равняешь?! Я не с жиру бесился! Мне семерых детей прокормить надо было! Я их честным трудом выкормил и тебе не позволю грязной копейки в дом принести!

Глубоко вздохнув, Овез поставил перед гостем пиалу с чаем. Он все никак не мог успокоиться.

— Ты знаешь, Сапар-ага, есть некоторые… Считают, что я хапуга, что копейка для меня — все!

Он сказал это, глядя Сапару-ага прямо в глаза, и тот понял его взгляд как упрек. Хотел уже объяснить, извиненья просить за давешние свои сомнения, но Овез опередил его:

— Председатель ведь тоже такого мнения. Я ему говорю, ошибаешься, председатель, не знаешь ты меня. Ты, говорю, сначала узнай человека, а уж потом в колхоз залучить старайся.

— Ну мне-то тебя узнавать незачем. Не со вчерашнего дня знакомы.

— Эх, Сапар-ага! Если б все вот так!..

— Ничего, Овез, люди поймут.

— Ты чай-то пей, Сапар-ага, остынет. Я тоже думаю, разберутся люди. Вот коровник будем строить. Несколько полевых станов…

Сапар-ага поднял на него глаза.

— Ты что ж?.. Ты, стало быть, в конторе, которая на селе строит?

— Да скоро год. По селам работаем.

— Что ж, это дельно. Станы, говоришь, строить будете? А как насчет нашего южного?

— Сносить надо. Сносить и ставить новый.

— Тогда уж ты сам давай. Чтоб память осталась, чтоб говорили — «Овезов стан».

Овез улыбнулся. А старик, как бы забыв о собеседнике, сказал задумчиво:

— Хорошо, когда имя доброе остается…

Сапар-ага был доволен.

С новым чайником вошел сын Овеза. Поставил его перед гостем и пошел к двери.

— Подожди! — строгим голосом остановил сына Овез. — Возьми документы и ступай к председателю. Он должен быть в конторе. Проси, чтобы дал трактор.

— А если скажет нет?

— Не скажет.

— Не скажет, сынок, не беспокойся, — Сапар-ага приветливо кивнул парню. — Я с ним сегодня толковал. Жалуется, трактористов мало. Он тебе рад будет. Иди.

Хоть Сапар-ага и ругал себя за излишнюю подозрительность, — в Овезе усомнился — душа его ликовала. И ноги шли легко, а ведь какой день позади! Нет, в Овезе он не ошибся. Этот не ради денег живет. Он крестьянин, родного села не бросит. И сына не отпустит. Женит Овез его, построит новый дом, в селе появится еще одно хозяйство…

Сапар-ага шел легко, ходко, наслаждаясь прелестью прохладной осенней ночи, а поравнялся с домом Ямата, и сразу, как в воду опустили.

Темные окна. Душной стеной навалилась на него эта темнота, не давая вздохнуть всей грудью. Сапар-ага торопливо взошел по ступенькам, часто и неровно дыша, нашарил на стене выключатель, зажег свет.

Пусть горит. Людям легче, когда в окнах свет, на душе веселее. Уже не скажешь: «брошенный дом». А ведь это не просто дом, это дом Ямата! И пока в сердцах людей живет его имя, пусть живет его дом. И пусть горит свет в его доме. Солтанджамал знает — дом есть. Ждет ее. А раз она это знает, она вернется. Обязательно вернется.

Ночевать Сапар-ага решил здесь: в маленькой комнате даже не были убраны кошмы. А одеяло с подушками ему принесли из дому.

В комнате он лампочку погасил, а на веранде гасить не стал. Так свет и горел до утра…