Ему приснилось, будто жена ему изменила. Гильберт Сильвестер проснулся сам не свой. Подле него по подушке расползались пряди черных волос Матильды, словно щупальца злобной медузы, угодившей в смолу. С каждым вздохом толстые пряди едва заметно шевелились, подкрадываясь к нему. Он тихо встал и пошел в ванную, долго тупо пялился на себя в зеркало. Не позавтракав, вышел из дома. Вечером вернулся с работы в том же состоянии: как будто ударили по голове, почти оглушили. За день сон не улетучился, даже не поблек, «пустой сон», какая глупость, разве же он пустой! Совсем наоборот! Этот ночной кошмар все крепчал, становился все убедительнее и правдоподобнее. Совершенно ясное предупреждение, это его подсознание, его бессознательное предостерегает его наивное, ничего не подозревающее Я.

Он зашел в коридор, театрально уронил портфель и призвал жену к ответу. Она все отрицала. От этого он лишь утвердился в своем подозрении. Матильда стала какой-то чужой. Другой. Неестественно резкой. Возбужденной. Пристыженной. Она обвинила его, что он рано утром ускользнул из дома, даже с ней не попрощался. Она. Беспокоилась. Как. Ты. Можешь. Только. Бесконечные упреки. Отвлекающий маневр. Свалит всю вину на него. Это уж слишком. Он такого не позволит.

Впоследствии он не мог вспомнить: наорал ли он на нее (весьма вероятно), ударил (он мог) или плюнул в нее (ну…), может, в гневе он и брызгал слюной, но, как бы то ни было, он схватил что-то из вещей, кредитные карты и заграничный паспорт и ушел из дома, пошел по мостовой вдоль улицы, жена за ним не бросилась, не звала его, он шел дальше, сначала медленно, потом быстрее, пока не нырнул в ближайшую станцию метро. Он исчез под землей, как сомнамбула, так его могли бы описать со стороны, проехал через весь город и вышел только в аэропорту.

Он провел ночь в терминале B, неуютно скорчившись на двух металлических чашеобразных стульях. То и дело заглядывал в смартфон. Ни одного сообщения от Матильды не было. Наутро вылетел самым ранним межконтинентальным рейсом, на какой только сумел купить билет.

В самолете, пока летели в Токио, он пил зеленый чай, посмотрел два фильма о самураях — с экрана в спинке переднего кресла — и все больше убеждался, что поступает совершенно правильно, более того, что по-другому и поступить-то было нельзя, что все к тому шло и что и дальше оно неизбежно именно так и должно складываться, так считал он, так считал весь мир.

И не надо. И пожалуйста. Он отказывается от своих прав. На здоровье, путь свободен. Берите, кому что надо. Наверное, этому капризному мачо, ее шефу, директору школы. Или тому смазливому юнцу, молокососу, едва доросшему до совершеннолетия, стажеру, которого Матильда опекала. Или еще кому-нибудь из ее навязчивых неприятных коллег. Если женщина — он бессилен. Если мужчина — время, вероятно, на стороне мужа. Надо выждать, посмотреть, как оно пойдет дальше, а там она, глядишь, и образумится. Запретный плод сладок, но быстро приедается. Но вот если женщина — это всё. Жаль, сон по этому пункту разъяснений не давал. Но в целом он был достаточно четок. Даже очень. Как предчувствие. Да он и догадывался. Давно уже. С чего бы еще Матильда пребывала в последние недели в таком солнечном настроении? Прямо светилась! И так подчеркнуто дружелюбна с мужем? Это чертово дипломатичное дружелюбие! День ото дня оно становится все более невыносимым, давно бы ему знать, что за этим скрывается. Долго же ей удавалось водить его за нос. А он и рад был, вот дурак! Развесил уши, прошляпил жену, привык бесконечно доверять.

Японская стюардесса с длинными черными волосами и причудливой прической, как у гейши, чарующе улыбаясь, наливала ему чай. Улыбка, разумеется, предназначалась не ему лично, но подействовала на него как бальзам на рану. Он потягивал чай и любовался этой улыбкой, которая, как будто приклеенная, неизменная, словно маска, не сходила с лица стюардессы, пока та проходила мимо рядов кресел. Она дарила эту улыбку каждому из пассажиров, настойчиво и постоянно, с одним и тем же блистательным результатом.

Он всегда боялся, что станет для Матильды скучен. Внешне их отношения не изменились, но он давно уже не мог предложить жене ничего интересного — ни увлекательного общения, ни гениального приключения, ни глубины характера.

Он — невзрачный кабинетный ученый, приват-доцент. В профессора не вышел, семья подкачала, нужных связей не приобрел, угодливости не научился, прислуживать не умеет. Слишком поздно обнаружил, что в университетской системе наука даже не на втором месте, а вовсе на третьем, на первом же — власть и иерархия. Он ошибся. Он бесконечно ошибался. Критиковал своего научного руководителя. Вечно лез со своим мнением. А когда надо было заявить о себе и чем-нибудь похвастаться, он, зашуганный, наоборот, сидел тихо и не высовывался.

Пока под ним небо затягивалось густыми облаками, он перебирал в памяти прошлые годы, серую череду унижений и неудач. В юности он верил, будто он умнее других и выделяется из толпы, презирал приспособленцев с их грошовым уютом и разгадывал тайны бытия острым умом философа. С годами же он оказался не у дел, цеплялся то за один проект, то за другой, и обнаружил, что его бывшие друзья, некогда двоечники безо всякого собственного мнения, в профессии давно его обскакали. А ведь они, если уж честно, и в деле-то разбираются гораздо хуже него. Но они умеют приспосабливаться к обстоятельствам и у них есть эта смекалка, сообразительность — вещь, незаменимая в карьере.

Другие обзаводились семьей, уютно устраивались в собственных домах, обрастали обычной буржуазной рутиной, он же вынужден был перебиваться убогими заработками, выполнять идиотскую работу, которую ему навязывали те, кого он в глубине души презирал. Годами он жил в страхе: вдруг он утонет в этой мути, и ни одна светлая мысль больше никогда не придет ему в голову. Потом страх сменился равнодушием ко всему. Гильберт просто делал, что от него требовалось, тратил свое остроумие на самые бездарные тупые занятия и с годами, даже с десятилетиями просто «сменил окраску»: со всем согласился, свое вечное против поменял на постоянное за.

Японская стюардесса принесла дымящийся короб и длинными металлическими щипцами протянула ему свернутое горячее махровое полотенце. Он механически протер руки, обмотал полотенце вокруг запястья, так что обжигающий жар запульсировал под кожей. Этот обычай всегда идет на пользу, подумал он, странный полет, здесь все продумано, чтоб его успокоить. Он провел салфеткой по лбу, материнская рука, когда температуришь, удивительно приятна, но салфетка уже начинает остывать. Он положил ее на лицо, всего на пару секунд, пока она не превратилась в обычную холодную, мокрую тряпку.

Сейчас он работал над новым проектом — на этот раз как эксперт по фасонам и прическам для бород. Более чем сомнительная тема, конечно, однако она обеспечила его на годы стабильным доходом. Со временем эта нелепая история даже стала ему нравиться, как-то ему удалось влиться, впрочем, так оно обычно и бывает: процесс затягивает, становятся интересны детали и мелочи, выстраивается определенная система, чем глубже в тему — тем интереснее. У него вообще по жизни всегда всё так: в автошколе его восхищали правила дорожного движения, в танцевальной школе — последовательность движений, он умел безо всякого волшебства срастаться с любой темой.

Гильберт Сильвестер был исследователем бород, бородоведом по гранту, который спонсировали кинопромышленность земли Северный Рейн — Вестфалия и отчасти — феминистическая организация Дюссельдорфа и еврейская община Кёльна. Он исследовал, как изображаются бороды в кино и как это воздействует на аудиторию. Речь шла о культурологических аспектах и гендерной теории, о религиозной иконографии и возможности философской экспрессивности посредством изображения.

Как всегда, это был научный проект, результаты которого были заранее определены. Гильберт прилежно трудился, собирал материал, складывал вместе детали, обосновывал значимость материала его же обилием и разнообразием, доказывал применимость всеобщих культурологических выводов и тем самым в конце концов подтверждал влияние на зрителя во всем мире.

По утрам он приходил в библиотеку, выключал телефон и погружался в живопись итальянских мастеров, в мозаики и средневековые книжные иллюстрации. Изображения бород находились везде во все времена, и он только удивлялся, отчего до сих пор никто не занялся изучением такого основополагающего исторического явления. «Мода на бороду и образ Бога» — так звучала его главная тема, которая каждый день электризовала его, казалась неисчерпаемо плодотворной и одновременно вгоняла в депрессию своей полной абсурдностью.

Он ностальгически держался еще за привычки своей школьной поры, как за последний бастион личного сопротивления. Писал от руки перьевой чернильной ручкой в тетради вроде вахтенного журнала, в черной обложке, прошитой нитками. Десятилетиями — кожаный ранец, никаких нейлоновых рюкзаков. Годами — в одной и той же рубашке и пиджаке. В школе ему таким образом удалось приобрести статус возвышенного интеллектуала. Теперь же эти чудачества стали признаком его поражения. Он цеплялся за давно отжившие ценности и атрибуты прошлого, за старье и прошлогодний снег. Он еще пытался носить постмодернистские галстуки и платки неоновых цветов. Всё зря. В университете он прослыл реакционером и декадентом. От сигаретного дыма у него болела голова. Футболом он не интересовался, мяса не ел.

Он еще раз протер ладони, разложил белый махровый квадрат полотенца на своем столике и оставил так.

Внизу среди облаков показалась Сибирь. Мощный поток Оби со множеством притоков змеился по лесам и болотам. На экране макет самолета по пунктиру двигался от Томска к Красноярску и далее к Иркутску.

Европейская часть России, Сибирь, Монголия, Китай, Япония — маршрут проходит исключительно над чайными странами. Гильберт Сильвестер прежде всегда категорически не принимал страны с повышенным потреблением чая. Он путешествовал в страны кофейные — Францию, Италию; после посещения очередного музея баловал себя чашкой кофе с молоком в каком-нибудь парижском кафе или в Цюрихе заказывал себе кофе со взбитыми сливками; он любил венские кофейни и все культурные традиции, с ними связанные. Традиции ясности, четкости, присутствия, различимости. В кофейных странах все ясно и очевидно. А в чайных — сплошь туман и мистика. В кофейных странах так: заплати немного денег — получишь что хотел, даже немного скромной роскоши, если приплатишь сверху; в чайных странах, чтобы получить то же самое, приходится изрядно напрягать воображение. Никогда бы не поехал по своей воле в Россию, в страну, где ты вынужден задействовать фантазию для самых банальных повседневных вещей, даже если речь идет всего лишь о чашке нормального зернового кофе. По счастью, ГДР после объединения из чайной страны превратилась в кофейную.

И вот вам пожалуйста: его, Гильберта Сильвестера, собственная жена гонит в самую что ни на есть чайную страну! Более того, он готов даже рассматривать Японию с этой ее тягомотной, претенциозной, жеманной, неестественно раздутой чайной культурой как высшее воплощение чайной страны, что для него еще мучительнее, а со стороны Матильды очевидный садизм — так его терзать, но теперь уж он не остановится, он в эту Японию прилетит из одного только упрямства, из гордости.

Он вынул из нагрудного кармана смартфон и проверил, нет ли сообщений. Ну да, ведь он же переключил телефон в режим полета, какие же теперь сообщения. Тем не менее он открыл электронную почту и все-таки расстроился, не обнаружив в ней ничего нового. Ему было нехорошо. Немного тошнило из-за полета, да еще чай на голодный желудок. Если точно, то он уже часов тридцать ничего не ел. Было бы неплохо получить от Матильды хоть намек на сожаление. Вежливый вопрос, хоть минимальный контакт. Но ничего не было. Она что, спятила? С чего это ей вдруг стали неведомы фундаментальные основы человеческих отношений? Как это она допустила, чтобы мужа теперь несло на другой конец света где-то над Сибирью? Зеленый чай грузом лежал в желудке и плескался при каждом движении самолета.

О Японии он знал мало, она никогда не была страной его мечты. Во времена самураев всех неугодных интеллектуалов ссылали на самые дальние острова или вынуждали совершить сэппуку — кровавую форму самоубийства. Судя по нынешним обстоятельствам его биографии, он летел куда следует, как раз по адресу.

Они включил еще один фильм о самураях, но смотреть не стал. Дальнейший полет прошел в напряженном сумеречном состоянии. Он больше не видел никого вокруг, не различал других пассажиров, все стало неясным, как в густом тумане, и туман этот укутывал в первую очередь его, и он изо всех сил должен был этому мороку сопротивляться, чтобы не задохнуться. Он расправил плечи, размял затылок и онемевшую шею. Поспать не удалось ни минуты.

После приземления проверил почтовый ящик. Ничего. Никто его не искал. Хотя сейчас ведь каникулы между семестрами, ничего важного он и не пропускает, в университете его и не хватятся. Лекции начнутся только в конце октября. До тех пор только один доклад на конгрессе в Мюнхене. Пока ждал багаж, написал, что участвовать не будет.

Он обменял деньги и в киоске купил себе путеводитель и пару японских классиков в английском переводе.

Стихи Басё[1], «Гэндзи-моногатари», «Дневник у изголовья»[2]. Ему казалось, будто он знает японских классиков наизусть, но у полки с карманными томиками пришлось признаться, что он в жизни посмотрел всего несколько японских фильмов и не может процитировать ни одного хайку.

Он запихнул книги в кожаный портфель и на экспрессе «Нарита» отправился в центр Токио. На центральном вокзале взял такси и поехал в гостиницу. Как все просто. Проехал полмира, никаких препятствий, никаких проволочек, никаких проблем. Таксист был в белых перчатках и в униформе со светлыми пуговицами, в фуражке. По-английски не говорил, но, когда Гильберт показал ему записку с адресом, понимающе кивнул. Ехали в молчании, Гильберта это устраивало. Сиденья были обтянуты кружевной тканью, вязанной крючком, автомобиль тонул в этих кружевах, как свадебный торт или карета Барби. Никаких пробок, никаких светофоров, вообще никакого движения, ничего снаружи. Когда прибыли, таксист с многочисленными поклонами передал ему багаж. Стеклянная дверь беззвучно отъехала в сторону.

Комната — белый куб — казалась совершенно пустой. Стояла белая кровать с белым одеялом, были еще два белых куба — вроде как мебель. Очень современно, ничего лишнего. Он стоял посреди комнаты и абсолютно не мог понять, зачем сюда попал. Потом улегся в кровать и тут же уснул.

Дневные сны. Чайные страны, самураи. Вечером, перед решающей битвой на мечах, воин одевается в шелковые одежды и отправляется к мастеру чайной церемонии. Шагает по отполированным камням мостовой в чайный домик, что скрывается в крошечном садике в зарослях бамбука, склоняется, чтобы пройти через низенькую дверь, подходит к мастеру едва ли не на коленях. Мастер немногословен, заваривает чай, протягивает чашку гостю, и гость имеет возможность накануне своей весьма вероятной смерти еще раз полюбоваться икебаной, разглядеть свиток с ценнейшей каллиграфией, еще раз может потеряться в пространстве, где блуждают тени деревьев, где царит фантастический покой.

Утром он опоясывается мечом и идет на бой. Он полон мистических сил, его меч способен двигаться будто сам по себе, а воин умеет летать там, где иные с трудом смогли бы подпрыгнуть. Благодаря этим способностям он стяжал славу непобедимого мастера меча, однако противники превосходят числом, а сторонники повержены. Исполненный печали, воспаряет воин над полем брани, видит неестественно скорченные тела, их уже не спасти, воспаряет еще выше и видит вдали мерцающее море. Япония сверху, бесчисленные острова, горы, густо поросшие лесом, бархатная зелень, пронзительная синева моря, еще раз пролетает он над жестокой красотой этой земли, прежде чем, как того требует обычай, как проигравший сражение вспарывает себе живот кинжалом.

Йоса Тамагочи собирался броситься под поезд, потому что боялся, что не сдаст экзамены. В сумке лежало прощальное письмо, каллиграфически написанное и датированное. Он изучал нефтехимию, учился хорошо, но, видимо, недостаточно хорошо. Из страха общественного провала он отпустил бороду, чтобы ни одна фирма не приняла его на работу. Тогда в случае неудачи он все свалил бы на бороду, а если бы, наоборот, повезло и его бы приняли на работу, он просто сбрил бы бороду, чего проще. Но теперь экзамен нагнал на него такого ужаса, что его как будто парализовало, он не мог не то что выучить что-нибудь, а вообще думать был не в состоянии. Какой уж тут экзамен. Родители его владели маленьким чайным магазином и трудились день и ночь, чтобы сын мог учиться в университете. И вот теперь он, их единственный ребенок, так разочарует своих родителей.

Йоса осторожно отпил пива. Гильберт отвел его в суши-бар, где сам сегодня обедал, купил несчастному поесть и задал несколько тактичных, не слишком личных вопросов. Йоса отвечал, как отвечает служащий в бюро справок, когда рабочий день уже кончился, а последний посетитель не отстает.

Ему надо назад, объявил юноша наконец, скоро последний поезд.

Ерунда, сымпровизировал Гильберт. Не то место для самоубийства. Освещено не так, сам же сказал. Не поискать ли более достойное место?

Йоса Тамагочи сник. И то правда, согласился он, место неподходящее. Для самоубийства есть места лучше, есть хуже. Вообще-то в Японии эти места выстроены в строгую иерархию. Достойным местом считаются утесы Нишикигаура на тихоокеанском побережье, кратер вулкана Михара тоже котируется, вокзал в Токио — это вульгарно, а вот скалы, утесы, к примеру, и сами величественны, и гибель среди них тоже возвышенна. Он сам, недостойный студент-неудачник, решил, что ему хватит и токийского вокзала, но мечтал, конечно, как и любой в его положении, о тихоокеанских скалах. Об одном утесе, поросшем соснами, несказанной красоты, чтобы свести счеты с жизнью в определенный момент, когда солнце освещает скалы под определенным углом.

Йоса говорил с восторгом. Потом опомнился и вернулся к депрессивному тону, ему, очевидно, свойственному.

Найдем место получше, высокопарно предложил Гильберт, и поскольку это прозвучало как приказ, Йоса смиренно кивнул.

Они допили пиво, и Гильберт поселил японца к себе в номер. Он велел принести футон и развернуть его у противоположной стены, подальше от кровати. Йоса Тамагочи, растерянный, подавленный, какой-то обреченный, смирился сразу со всем, что предложил Гильберт, как с приговором, подчинился безропотно. Весь вечер он дрожал от нервного напряжения, потом настал черед апатии, уныния, и он, измученный, наконец, уснул.

Найдем место лучше, бормотал Гильберт, только не сегодня. Матильде звонить сегодня тоже уже без толку. Да и Йосу разбудит. Но он все равно глядел на экран телефона. Сорок три пропущенных звонка, все вчерашние, все от жены. Она любит вбить себе что-нибудь в голову и давай долбить, без фанатизма никак. Он надел пижаму и взялся за книги, что купил в аэропорту. Лампа в изголовье кровати бросала резкий, четко очерченный круг света, остальная комната тонула в ночи. Гильберт Сильвестер полистал путевые дневники Басё. Потом погасил свет и долго глядел в темноту.

Мацуо Басё, великий новатор хайку, странствовал по дикому, опасному северу Японии. Всего он прошел пешком 2400 километров и назвал свой поход, полный опасностей, тягот и страданий, паломничеством пилигрима. С одной стороны, его путь лежал через самые известные регионы страны, святыни и памятники, с другой — он следовал за почитаемыми предшественниками, ведь он шел по следам поэта Сайгё, который прошел этими же дорогами пятью столетиями ранее, посетил храмы и святилища, восхищался природой и сочинил по дороге немало стихов.

Сайгё происходил из старинной зажиточной семьи. Служил при императорском дворе, ему прочили блистательную карьеру. Он слыл превосходным наездником и великолепно владел мечом; говорят, был весьма хорош собой. На одном стихотворном соревновании он сочинил лучшие стихи и был вознагражден драгоценным оружием и благородным шелковым одеянием. Быть бы ему знаменитым, жить бы да радоваться, он был молод, удачлив, вся жизнь впереди, но он вдруг внезапно покинул Киото. Его стала тяготить мирская суета и тщета всего земного, опротивело придворное тщеславие. Он покинул императора, оставил любимую жену и ребенка, даже ничего не объяснив. Он дал торжественный обет, ушел из столицы, где родился, и отправился в долгий одинокий путь. Он жаждал познания, избавления и озарения. Тосковал по луне, по лунному свету на цветках сакуры.

Басё было сорок пять, когда он пустился в путь, и прожил он еще пять лет. К сорока пяти годам он был знаменит, окружен учениками, друзьями, меценатами, обожаем, но слава стала его тяготить. Толпа его отвлекала, отрывала от поэзии. Следуя примеру Сайгё, Басё отправился на север, оставив позади все мирское. Как и Сайгё, он отрекся от общества, следовал своим поэтическим видениям, ему требовался свежий взгляд на мир, радикальное обновление для поэзии.

Басё продал дом и имущество, попрощался с друзьями и отправился вглубь страны. Это было путешествие не только для тела, но и для духа. Басё, как и Сайгё столетиями ранее, следовал за луной, той, что встает над Мацусимой.

Мацусима, прекраснейшее место во всей Японии, бухта Сосновых островов. Гильберту это чрезвычайно импонировало. Его собственное положение, в конце концов, весьма схоже, он тоже все бросил, резко, вдруг, бежал на край света от своего западного существования. Как и Сайгё, Гильберт ничего не стал объяснять жене, даже от участия в конгрессе отказался.

Мацусима притягивала лунатиков, очарованных луной эксцентриков. Эти лунные пилигримы слагали здесь свои собственные священные легенды, и ничто не имело для них значения, кроме поэзии, а поэзия стала для них дорогой духа к небытию. Они были экстремистами, аскетами, помешанными на красоте определенного типа — на мимолетной красоте цветов, на неверной, призрачной красоте лунного света, на хрупкой красоте уединенного, замкнутого ландшафта.

Гильберт представил себе полную луну над черными соснами. Серебристый свет разливается над темными силуэтами, освещает морщинистые лица старых скитальцев. Странствующих монахов. Художников с бородами до колен. Он взволнованно улыбнулся во мрак своей комнаты, в глубину Вселенной, и поправил сбившуюся подушку. Теперь у него есть цель.

Ночью, в полной темноте, он нащупал свой мобильный телефон и посмотрел на светящийся синим дисплей. 25 тысяч звонков, ни одного он не слышал. Наверное, что-то не то со звонком. Автоответчик переполнен, нет смысла все это прослушивать, это займет сутки точно. Кому очень надо, перезвонит еще раз.

25 тысяч звонков, 25 тысяч сосновых иголок мерцают в лунном свете. Сосновые иглы колышутся на ветру, потом отрываются от веток и превращаются в линии и рисунки, как железная стружка, притянутая магнитом. Тончайший рисунок, штриховка, подвижная, текучая. Серый асфальт повсюду, давящая пустота. Платформа, решетка. Бессчетные множества кружащихся сосновых игл. Поезд приближается.

Гильберт Сильвестер проснулся от звуков в ванной. Японец аккуратно сложил футон и пристроил его за белыми кубами так, что он и места-то не занимал. Дверь в ванную не доставала до пола сантиметров на десять. Из щели клубился белый пар. Спортивная сумка японца стояла у стены с расстегнутой молнией. Гильберт, не прикасаясь, позволил себе заглянуть внутрь. Белье, бумага и письменный прибор. Сверху лежала книга, на обложке — неловкий рисунок гробов, название, как нынче модно, на английском. «Полное руководство по самоубийству». Типичное пособие для типичной аудитории — развитых, но закомплексованных студентов с затянувшимся подростковым поведением и неясным, размытым представлением о себе. Йоса держится скромно, но втайне страдает манией величия. Студенты Гильберта вели себя очень похоже. Сомнительное существование человека, который уже знает заранее, что его существование таковым и останется, оттого-то они, должно быть, и слетаются все на его семинары, ибо он сам, Гильберт, лучший пример подобного человека. Пусть Йоса подольше пробудет в ванной, а пока Гильберт позвонит Матильде.

Она долго не отвечала. Он уже пожалел, что сам первый засуетился. Просто он исходил из того, что жена ждет его звонка. Она ответила сердито.

— Ночь на дворе!

Черт, он не учел разницу во времени, пришлось извиняться.

— Извини, не учел разницу во времени.

— Разумеется. Ты же в Токио.

Тон саркастический.

— Признаться, чудно находиться не в одном часовом поясе с тобой.

Это предложение перемирия, а то и вовсе — признание в любви.

Она секунду колебалась.

— И когда вернешься?

Он испуганно умолк: он сам себя еще об этом не спрашивал.

— Ситуация усложнилась со вчерашнего вечера, — признался он, глядя в сторону ванной, чего Матильда, конечно, видеть не могла.

— Стало быть, нескоро. Позвони, когда ситуация снова станет простой, — резко бросила жена.

Разговор был окончен.

Вода в ванной все шумела. Гильберт тихонько постучал в дверь. С этим молодым человеком придется постоянно быть начеку. Он мог отказаться от их вечернего замысла и утопиться в ванне. Но Йоса тут же ответил, что уже выходит.

Матильде надо написать подробное сообщение. А то ей, чего доброго, придет в голову заявить в полицию о его исчезновении да еще выставить его невменяемым. Они засекут его мобильный, определят, что он действительно в Токио, и Матильда лишний раз убедится, что ее муж не в себе. У нее на удивление негибкое мировосприятие, а еще она склонна к перфекционизму и ограниченности. Многие летают на шопинг в Нью-Йорк или спонтанно отправляются на серфинг в Австралию, с какой стати именно его должны счесть безумным, ну, взял человек и улетел в Токио, что такого? Он взрослый, работающий, платежеспособный, никаких проблем с законом. Пусть жена думает, что у него это исследовательская поездка. Сенсационные новаторские изыскания о ношении бороды у японцев. Матильда так устроена, что для нее безоговорочно ценен любой карьерный рост. В этом духе он и начал свое послание.

Пока он печатал, японец вышел из ванной в белом махровом халате, уселся на один из кубов и стал выводить новое прощальное письмо. Он украсил письмо наброском горы Фудзи, едва различимой среди облаков. Гильберт вздохнул. С одной стороны, японец подчинился его влиянию, велено было написать новое прощальное письмо — он пишет, и мебелью пользоваться умеет как надо, и вообще ведет себя смирно. С другой стороны, Йоса погряз в юношеской театральности. Прощальные письма — одно за другим, гора Фудзи в тумане, как будто размытая слезами, воплощенная скорбь, испытание для самого крепкого терпения, ходячая материнская боль.

Они вместе спустились к завтраку и сели за столик у окна. Йоса съел плошку с чем-то вроде рисовой каши и выпил зеленого чая. Он надел свежую белую рубашку, волосы у него блестели. Гильберт заметил, что юноша очень строен, прям и его жесты и движения отличаются элегантностью. Сам Гильберт выбрал в буфете континентальный завтрак. Кофе, тосты, яичница, апельсиновый сок. На миску с рисовой кашей он старался не глядеть. Серая и склизкая. Просто непостижимо, что Япония считается страной высокой культуры.

Ели молча. Йоса, склонив голову, ждал, пока Гильберт отложит в сторону нож и вилку. Потом молодой человек смиренно поблагодарил за помощь, участие и ночлег. Гильберт придал ему мужества. И доверия к себе. Он бесконечно обязан Гильберту, в этой жизни он, увы, никак не сможет отплатить ему добром, поэтому пусть Гильберт обратится к его родителям, они будут рады вознаградить его лучшим товаром из своего чайного магазина. Он обеими руками передал Гильберту записку с адресом, низко поклонился и сообщил, что сегодня поедет искать лучшее место для самоубийства.

Гильберт недоверчиво поднял брови, и Йоса тут же сдался. Малейший знак сомнения со стороны Гильберта, и Йоса помрачнел. Прямой, как палка, руки на коленях, голова опущена; Йоса объяснил, что у него есть книга, где перечислены все возможные места для сведения счетов с жизнью, одни лучше, другие хуже. Йоса свой выбор сделал и отыскал место высшей категории. Гильберт состроил бесстрастное выражение лица.

Хорошо, сказал он. Он тоже едет.

Отправились на вокзал. Йоса нес свою сумку с заветным путеводителем по самоубийствам, Гильберт захватил свой кожаный портфель с путевыми записками Басё. Он успел прочитать пока немного, но его вдохновило уже самое начало. Монашеская аскеза, смирение, медитация, сила духа. Гильберт предпринимал теперь собственный проект — проект предотвращения самоубийства и одновременно создания дистанции, отчуждения. Расстояния между ним и обществом, между ним и социальными условностями, между ним и нелепым принуждением вездесущего турбокапитализма. Путешествие пилигрима — максимально далекое, в поисках автономии и независимости, не имеющей ничего общего с пресловутой свободой, которую респектабельные бюргеры обеспечивают себе с помощью денег. Гильберт сам небогат, но на спонтанное путешествие на другой конец света ему средств хватило. Путешествие, которое, как выясняется, далеко еще не решает всех его проблем. Странствие, в которое даже его жена не поверила.

Взяли билеты на Такасимадайру. Йоса купил билеты на двоих, провел Гильберта через подземные лабиринты, эскалаторы и коридоры с кафельными стенами и раздобыл два сидячих места в поезде. Ехать далеко, объяснил он, почти до конечной. Он взял сумку на колени, вынул книгу и с головой ушел в чтение, не говоря больше ни слова. Гильберт хотел поступить так же, но не мог сосредоточиться. Он прикрыл глаза и прислушался к стуку колес, к шуршанию дверей. Спустя некоторое время Йоса напугал его, потрогав за плечо. Выходим, приехали. Йоса протянул ему книгу, которая, видимо, выскользнула у Гильберта из рук. Мацусима, напомнил японец. Ах да, Мацусима! И козлиная бородка благоговейно задрожала.

Они покинули станцию и оказались в безликом пригороде. Йоса шел, сверяясь со своим путеводителем. Гильберт шагал рядом. Он вдруг почувствовал, что до крайности измучен.

Панельные дома. Одинаковые, в десять этажей. Обшарпанные, ветхие. Район дешевого социального жилья. Как Хеллерсдорф в Берлине. Как окраины Москвы. Как в Сибири. Где в этом убогом квартале найдется более достойное место для суицида, чем на токийском вокзале?

Йоса провел его через торговый центр, где дети катались на скейтбордах. Покупателей не было. Прошли по кварталу, потом Йоса направился в один из подъездов. Открыто. Голый подъезд, ни одной детской коляски, никакого мусора, только свежеокрашенная белая стена, стерильная, как в больнице. Неуютный дом. Лифт не работает, пришлось тащиться пешком на десятый этаж, потом по пожарной лестнице на крышу. Никто не препятствовал. Совершенно банальная процедура.

С крыши видны были такие же дома, все одной высоты. Как будто ты стоишь на серой площади, которую в некоторых местах пересекают глубокие рвы. За площадью, далеко позади, кажется, начинаются горы, что, как на рисунке Йосы, расплываются в тумане и облаках. Одна из них Фудзи? Гильберт не мог разобрать. Он невольно стал искать глазами табличку-указатель, какими снабжены, скажем, панорамные площадки в Швейцарии, специально для туристов. Круговой обзор, тонкий абрис, контуры вершин, их названия и высота.

Но крыша была пуста. Гильберт не хотел спрашивать Йосу, что сказано об этом месте в его путеводителе. Конечно, с видом на Фудзи — место что надо. Хотя у суицидного руководства, вероятно, свои критерии, и это место приводится как достойное именно потому, что совершенно ничем не примечательно. Оно настолько тоскливо и депрессивно, что тут всякому захочется наложить на себя руки.

Йоса, однако, был совсем не уверен, что эта крыша отвечает его амбициям. Он ходил вдоль края, заглядывал вниз, возвращался к середине крыши и обследовал другую сторону. По всему фасаду шли балконы, увешанные сохнущим бельем. Прямо под ними колыхался на ветру розовый пуловер с капюшоном. Его подбрасывало ветром и закидывало через парапет, потом опять возвращало в исходное положение.

Йоса полистал справочник, сориентировался по сторонам света, померил шагами расстояние, как будто хотел взять разбег, и проверил, скользят ли подошвы кроссовок по крыше. Посуетившись, словно риелтор, покупающий недвижимость, он вдруг успокоился, уселся на край крыши, скрестив ноги, и долго медитировал, устремив глаза туда, где, как предполагал Гильберт, находилась гора Фудзи. Наконец, встал, поправил на себе одежду и собрался с многочисленными поклонами доверить Гильберту свою сумку. Гильберт ее не принял. Он шагнул по крыше, отбросил ногой гравий, неизвестно откуда взявшийся здесь на высоте, подошел к ограждению и пнул его ногой, но оно не шелохнулось. Гильберт с видом знатока потряс пожарную лестницу и больше не нашел, что ему делать.

Здесь слишком шумно, повелительно заявил Гильберт, обращаясь к Йосе. Уличный шум отвлекает. Свет слишком резкий, а нужен приглушенный, необходима печальная, тихая местность, которая все стерпит и мягко растворит, так что человек самого себя перестанет замечать. А здесь слишком много неприятных раздражителей. Пахнет плохо, неужели Йоса не замечает. Туалеты, стеклоочистители, моющие средства для посуды. Искусственные ароматизаторы, да еще концентраты, даже ему, иностранцу, кажется все это совершенно неяпонским, вообще, слишком резко и броско.

Гильберт пошел к пожарной лестнице, потом вернулся и четко объяснил Йосе, что место однозначно неподходящее. Йоса стоял на крыше, тонкий и прямой, в легком поплиновом плаще, а расстегнутые полы и пояс колыхались от ветра за его спиной, как бумажные хвосты воздушного змея. Йоса прижимал к себе свою сумку, лицо непроницаемо. Гильберт, взяв под мышку портфель, стал спускаться по пожарной лестнице. На верхнем этаже он замер и прислушался. За дверью в одной из квартир спорила молодая пара. За другой дверью играла рок-музыка. На крыше все было тихо. Он спустился на один марш вниз, еще на этаж и еще. Потом ступеньки пожарной лестницы зазвенели под легкими кроссовками японца. Гильберт подождал его перед домом. Оба молча вернулись на станцию.

Басё полагает, что все это должно происходить на совершенно ином уровне. Крутые лестницы. Простейшее жилье. Да, необходим отказ от технических средств, прежде всего от мобильных телефонов. Только тогда человек достигнет состояния, которое позволит ему отойти на приличную дистанцию от того напряженного внешнего Я, которое мы в повседневной жизни пытаемся контролировать. Это состояние суверенитета и отсутствия потребностей, которое в конце концов позволит без особенных условий обратиться к другим вещам. К жизни внутренней. К соснам. К луне.

Так дело не пойдет, строго объявил Гильберт, когда они снова оказались у него в номере. Они поедут к Сосновым островам, пройдут путем Басё. Гильберт, как пилигрим, пройдет путь духовного очищения, а Йоса может быть его ассистентом.

Йоса с поникшей головой сидел на одном из кубов. Гильберт сомневался, что японец его правильно понял. Никакой реакции. Может быть, он просто медитировал.

Гильберт прилег на кровать с книгой Басё. Через несколько минут буквы стали расплываться у него перед глазами. Узнать бы, что там делает Матильда. В Токио теперь день. Он посчитал разницу во времени. Наверное, она как раз встала. Варит кофе и садится завтракать. Одна? Не сидит ли уже на его месте длинноногий смеющийся практикант? Стоило подумать о Матильде, как внутри загорелось, горячий шар поднялся из живота и ударил изнутри о свод черепа, и в комнате стало жарко от его злости. Закапало с потолка, потекло по стенам, осадки в комнате, сырость дошла уже до щиколотки. Гильберт злобно вскочил с кровати, бросился на один из кубов и стал набрасывать в гостиничном блокноте маршрут путешествия, ожесточенно надавливая на гостиничную ручку. Нижний лист — рельефная копия для Йосы. Надо строго придерживаться маршрута Басё. Возникнут дополнительные пожелания — пусть юноша о них заявит.

К ужину Йоса принес снизу два пластиковых контейнера бенто, купленных в лавочке на улице. На одном из кубов стоял чайник, чашки и лежали чайные пакетики. Гильберту не пришло в голову исследовать куб пристальней, иначе он бы обнаружил, что с одной стороны куб открывается, а внутри него — мини-бар с разными напитками и закусками. Хорошо, что Йоса разобрался. Он заварил зеленый чай. Аскетический чай для путешествия пилигримов, полного лишений. Очевидно, Гильберту придется привыкать к чаю.

Йоса открыл контейнеры, выложил палочки, налил чай. Рис с черным кунжутом, морковь, нарезанная в форме цветов, ломтики редьки, по кругу выложенный тофу, жареный карп, серо-зеленые овощи с кусочками розового имбиря. Молча поели, и Йоса робко заговорил. Стал оправдываться. Сегодня они побывали в одном из известнейших селений Японии. Образец социального жилья 1950-х, типовая застройка, стабильное жилье для тех, кто переселился в города из сельской местности. Электричество и водопровод, гигиена и современность. Квартиры крошечные, для беднейших и самых социально уязвимых, чтобы создать ощущение защищенности и интеграции в обществе, когда на закате теплый свет проникает в миллионы окон, когда вечером возвращаешься с работы, входишь в натопленное помещение со всеми благами цивилизации. Конечно, за столько лет глянец поблек. Уровень преступности вырос, дома заброшены. Многие стоят пустые. Пока другие страны гордились тем, что переняли принцип простой массовой жилой застройки согласно японским строительным традициям, а именно взяли за образец скромные деревянные дома с тонкими стенами и раздвижными дверьми, сама Япония стала рассматривать новые бетонные башни не как развитие национального архитектурного стиля, а скорее как символ открытости всему миру и интернациональности.

Теперь подобные районы социального жилья — символ упадка. Сброситься с такого дома — это знак.

Какой знак, поинтересовался Гильберт.

Йоса Тамагочи не смог дать ему ответа.

Рано легли спать.

Гильберту приснился гигантский плавающий гриб, высотой с дом, продырявленный окнами, как будто его прогрызли огромные улитки. В таком грибодоме жить скверно, стены покрыты плесенью, все затянуто черной слизью. Во сне Гильберт злился, что молодой японец заразил его своей депрессивной энергией, и теперь ему, Гильберту, снится черт знает что. Смотрел бы сам свои кошмары. Парень, сказал Гильберт и брезгливо ткнул пальцем в черную слизь, и правда ни на что не годится, полный неудачник.

Они выехали из Токио на поезде, потом пересели на автобус, и Гильберт сердился, что они практически двигаются в обратном направлении. Вместо севера они ехали на юг, в сторону Фудзи. Лес, который был так необходим Йосе, находился у ее подножия. Йоса вез свое имущество в спортивной сумке, Гильберт взял с собой только портфель. Чемодан он оставил в камере хранения в гостинице — зачем пилигриму чемодан, только обуза. В портфеле у него лежали несессер и смена белья, перьевая ручка, чернила, записная книжка, а также зонтик и на всякий случай набор пластиковых столовых приборов из самолета. В автобусе портфель бесформенно возлежал у него на коленях.

Басё, отправляясь в путь, жаловался на изрядный багаж: плащ от дождя, увесистый набор для письма и рисования, но более всего его тяготили прощальные подарки от друзей — совсем не запланированные, но вернуть их было никак нельзя, и из вежливости пришлось тащить их с собой.

Багаж Гильберта, в принципе, состоял из того же, что и у Басё, исключая только теплую одежду для ночных холодов, поскольку Гильберт предполагал, что они все-таки не будут ночевать под открытым небом. Не взял он с собой и кимоно для купания, потому что купаться на общественных пляжах не будет случая, времени, да и не было большой охоты, и прощальных подарков тоже не было — никто им на прощание ничего не поднес.

Никто и не попрощался. Уехали и уехали, никому нет дела, занесло человека на край света — пусть делает там что угодно. Там, в Германии, вообще понимают ли разницу между Токио и областью? Разницу между главными островами Японского архипелага и скоплением крошечных островков, разбросанных по отдаленным бухтам этих главных островов, разницу между целым и частицами? Если смотреть из Германии, то сложно назвать поездку из Токио в регион путешествием, все равно что никуда и не передвигался. Это маленькое путешествие внутри большого — с немецкой точки зрения, весьма сомнительного.

Йоса уступил ему место у окна, но любоваться было не на что. Краем глаза Гильберт подмечал, как Йоса рядом с ним поглощал немыслимое количество еды, бог весть откуда взявшейся. Завернутые в фольгу треугольные пирожки с разной начинкой, которую Йоса всякий раз объявлял, прежде чем съесть: маринованная слива, тунец, некий золотой гриб, говядина, шпинат. Йоса что, так и не понял, что они пилигримы и им положено терпеть в пути лишения и тяготы? Или он перед смертью наедается? Наконец, Гильберту надоело, и он согласился съесть черный, как ночь, треугольный пирожок с крабом в майонезе.

Глушь. Леса тянулись вдоль дороги и по горам, бело-серые кроны, кучевые облака над ними. Над многополосным шоссе, над горами, над бесконечными рисовыми полями парили белые нагромождения, нетронутые, недоступные, недосягаемые, проплывал последний естественный пейзаж из водяного пара, тумана и льда, непролазный, удаленный, обрывистый, скупой и зачарованный. Слоисто-кучевые облака, размазанные лобовым стеклом междугородного автобуса, они плыли дальше, распространяя непокой, тоску и тягу к дальним странствиям.

Гильберт обрадовался, когда наконец они вышли из автобуса. Тот уехал дальше, а они вдвоем остались стоять на обочине, приходя в себя: их слегка укачало от езды и клонило в сон. Йоса, следуя своему плану, первым тронулся в путь к намеченной цели, и Гильберту ничего не оставалось, как пойти за ним.

Они покинули селение, где остановился автобус, и пошли по проселочной дороге. Должно быть, они находились теперь у подножия Фудзи, однако подножие Фудзи, очевидно, велико, и саму гору отсюда не видно. Гильберт не имел никакого представления, отчего не видно гору: оттого ли, что они уже находятся на ее склоне и никакого панорамного вида быть не может, или же оттого, что гора до самого своего снежного кратера скрыта облаками. Вокруг же был один лес, сам серый и на фоне серого неба, сплошное ничто из ожиданий и монотонности.

Йоса повернул в переулок, Гильберт — за ним. Однако это даже забавно: они похожи на маленький караван, подумалось Гильберту. Гуськом, друг за другом, держат путь через ничто. Первым — предводитель с путеводителем, следом — верблюд с поклажей. Кожаный портфель оттягивал руки, приходилось перекладывать его под мышку то с одной стороны, то с другой. Нейлоновый рюкзак, конечно, был бы удобнее. Эстетикой в определенный момент можно и пренебречь. А идти еще было далеко. Гильберт, закусив губу, плелся за Йосой и пытался сам себя вдохновить. Невзрачный переулок вел к парковке у леса. Огромная парковка посреди этого захолустья, этой глуши, была густо уставлена машинами. Брошенные автомобили, которыми давно никто не пользовался, ржавели, покрывались палой листвой — она застревала под дворниками на лобовом стекле, — колёса зарастали мхом, на сиденьях валялись сплющенные пустые пластиковые бутылки — как будто только что опорожненные — и раскрытые дорожные атласы и карты.

Автовладельцы вышли здесь и не вернулись, сообщил Йоса тоном всезнающего экскурсовода, как будто он сам — один из этих не вернувшихся, как будто речь шла о совершении подвига, который недоступен посредственностям вроде Гильберта, ибо посредственностям вроде Гильберта неведом высший смысл, заключенный в этом деянии — вот так вот бросить в глуши свою машину, вслед за ней отправиться в ничто и самому обойтись с этим миром так же, как с мусоропроводом, куда сваливают все отходы, телесно и духовно накопленные и произведенные в течение жизни.

Гильберт в раздражении вступил в лес, его злила необходимость следовать указаниям бумажного авторитета — суицидного справочника, который повел их теперь скучной пешеходной тропой, а потом и вовсе в сторону.

Черный лес захватил их, поглотил, со вздохом обступал все теснее. В этом лесу уже не от кого убегать. Огромная густая масса листвы окутала их сыростью, окружила шепотом, дыханием и шепотом, зловещим затхлым духом.

Они встретили множество запрещающих знаков. Йоса остановился у первой из табличек и перевел для Гильберта наставления, чтобы Гильберт осознал, что им предстоит: не сходить с обозначенных дорожек, иначе из этого леса не выбраться. Если же вы пришли сюда именно с подобным намерением, то еще раз вспомните, сколько всего для вас сделали ваши родители. Не надо огорчать родителей. Да и вообще общество имеет право на вас как на трудоспособную молодую силу, и для тех, кто в своем отчаянии дошел все-таки до сего места, вот номер горячей линии доверия.

Через дорожку, которая рядом с этой табличкой уходила в сторону, была натянута тонкая веревка, очевидно, намекающая, что путь закрыт. Йоса приподнял этот указатель, пригнулся и прошел под веревкой, Гильберт сделал то же, движимый внезапным упрямым протестом: будут мне тут еще какие-то вяло натянутые бечевки указывать! Хватит его запугивать всякими глупостями, плевал он на веревочные ограждения, слишком много в его жизни предписаний, он их не принимает, а для прогулки по лесу ему уж точно не нужны никакой контроль или опека. Он обогнал Йосу и сердито зашагал по тропе через необозримое запретное пространство.

В сущности, это был обычный лес. Однако очень уж густой и заросший, заполненный корявыми корнями деревьев. Гильберт размахивал портфелем в такт своих шагов. Здесь, конечно, ничего не стоит заплутать, утратить всякий ориентир, здесь же все одинаковое, все стволы поросли мхом, одни и те же ветки и листва, лес как лес, как любой другой, разве что более сырой, темный, чуть пострашнее тех лесов, какие видывал Гильберт. Но в цивилизованной, густонаселенной стране потеряться в лесу, зайти в лес и не найти обратной дороги — для этого нужно быть каким-то совсем уж беспомощным.

Гильберт быстро шагал по тропе, подгоняемый своей странной злостью, а тропа между тем все сужалась и, наконец, вовсе пропала между двух корявых стволов. Он сел на трухлявое бревно и взял книгу у запыхавшегося Йосы.

Справочник представлял план местности с горными хижинами, природными памятниками и панорамными точками. Согласно этому плану, они теперь находились в труднодоступной точке местности и ближайшая хижина бог знает где. Видимо, они у цели. Гильберту никакой охоты не было просить Йосу растолковать ему текст путеводителя, хватит и иллюстраций. Гильберт пролистнул страницу назад.

Ошибки при попытке повеситься. Слишком тонкая веревка рвется, если не соответствует весу тела. Слишком маленькое расстояние до земли. Нестабильное крепление веревки. Неправильно завязанные узлы. Смешные фигурки нарисованных человечков с петлей на шее: они сидели, расстроенные, у перил лестницы, или возле печной трубы, или на земле, рядом со сломанной веткой. Пособие для полных болванов, для абсолютных лузеров, которым в жизни вообще никогда ничего не удавалось.

Гильберта одолевало нетерпение, он хотел знать, что дальше. Йоса извинился. Спортивная сумка слишком тяжела. Еле догнал. Он не в такой форме, как Гильберт. Пришлось следить за дорогой. Следовать руководству. Надо найти подходящее место. Среди трухлявых стволов незримый авторитет опять понатыкал символических указателей. Во все направления разбегались веревки и пестрые пластиковые ленты, как будто бы здесь территория законно доступного леса необратимо заканчивалась.

Йоса огляделся по сторонам и приступил к делу. Достал из сумки моток желтой ленты для ограждения и закрепил один ее конец вокруг замшелого ствола. Разматывал, сплетал, завязывал, обвивал и шнуровал. Гильберт скептически наблюдал. Этот японец хотя бы узел-то завязать способен или он просто два раза обмотает ленту вокруг ствола? Гильберт и не подумает вмешиваться, пусть молодежь набирается собственного опыта. Лишь когда Йоса пошел дальше, Гильберт одним резким движением проверил ленту, она выдержала.

Они ломились через нехоженый подлесок, спотыкались о корни, проваливались в ямы с палой листвой. Йоса то и дело поднимал какой-нибудь очередной шнур, перегораживавший путь, как будто кто-то беспорядочно, в слепом азарте, дикими зигзагами исчеркал всю местность. Шаг за шагом Йоса разматывал моток своей желтой ленты, особенно осторожно огибая препятствия.

Это для того, объяснил он Гильберту, чтобы найти обратный путь. Без путеводной нити здесь безнадежно заблудишься, несколько дней будешь плутать по лесу, пока не упадешь без сил. Поэтому здесь принято отмечать свой путь на разный манер. Те, что порешительней, таким образом указывают, где можно найти впоследствии их останки. Самые отчаянные никакими лентами не пользуются. А эта желтая лента — для Гильберта, она выведет его из леса. Справочник рекомендует для этого именно желтую ленту, ее лучше всего видно в сумерках.

Йоса попросил Гильберта понести его сумку, чтобы удобнее было разматывать ленту. Гильберт взял его сумку в одну руку, свой портфель — в другую, приспособился, нащупал равновесие, счел идею с пластиковой лентой весьма разумной, куда более разумной, чем хлебные крошки или мелкие камушки, которыми традиционно помечали дорогу в немецкой литературе, согласился признать, что японцы переняли и усвоили античную утонченность путеводной нити Ариадны, пусть даже в итоге это означало, что молодые лузеры в своем безответственном равнодушии замусоривают лес пластиковыми отходами, лес, который показался теперь Гильберту необыкновенно красивым и величественным, совершенно спокойным, слегка туманным и утонченно зеленым на фоне тысячелетних горных пород окаменевшей лавы.

Гильберт углубился в зелень разных оттенков, карабкаясь с двумя сумками через корни и ветки. Зеленый, как в супермаркете. Бледно-зеленый, он же салатовый, гладко-зеленый, как у яблока, густой шпинатно-зеленый, нежно-зеленый, как у фенхеля. Спортивный зеленый, как у зубной пасты, привычная зелень пасхальной травы. Ему хотелось научиться различать в сплошной листве, застилающей глаза, тончайшие нюансы, радоваться им и вспоминать отдельные полутона школьной акварели — желто-зеленые, французские зеленые, — пока ветер смешивал и разделял тона и оттенки в кронах деревьев, делая цвета ускользающими и неопределенными.

Йоса указал на пару чьих-то ботинок, наполненных листвой: ботинки аккуратно стояли на мху. Сверху на дереве болталась обрезанная веревка. Один раз в год служители прочесывают лес и собирают тела покойников, объяснил Йоса, и Гильберт не понял, откуда японцу это известно — из путеводителя или он знал об этом прежде. А почему служители не могут собрать заодно и мусор?

Гильберт посмотрел вверх и загляделся на деревья. Он ощутил себя окутанным цветом обычного, нормального, правильно-сообразного. В Японии растительный мир стал для него своеобразным источником облегчения. Здесь его окружала ничем не отягощающая зелень азалий, позитивная зелень мха, простая зелень бамбука и таинственная темная зелень сосен. Они стояли, блестя глянцевой хвоей, компактно, и он погрузился в их тень, в их цикадную зелень, их морскую зелень, их обтекающую, обволакивающую черноту. Массивные ширмы из стволов, закрывающие небо, раздвигались у них перед глазами, пока они шли по лесной почве, изрытой корнями и впадинами; в вышине появлялись фрагменты темной хвои, просветы, где по белому небу проплывало нечто грандиозное, неразличимое в деталях, непостижимое в своей уникальности — не образ, не картина. Он шел по неровной земле, он шагал под вечно зелеными соснами, под их взмахами, под их темнотой, среди богатства их деталей, он шел в блеске их бесчисленных игл, и чем больше он приглядывался к ним, тем дальше ускользали от него деревья, и он тонул в своих попытках найти для сосен язык. Гильберт чувствовал склонность к тому, чтобы заняться соснами досконально, их фрагментами и целостностью, возможностью и невозможностью их существования. Он радовался, что едет на Сосновые острова.

Он обратил на сосны внимание Йосы, но тот только покачал головой. Японские красные сосны акатацу, которые растут в этом лесу, считаются женским деревом, объяснил Йоса, тогда как японские черные сосны омацу, растущие преимущественно на побережье и на островах, относят к мужским. Это излюбленная тема классической литературы, две древние, как мир, сосны — мужчина и женщина, что растут так далеко друг от друга, но связаны друг с другом духовно. Вот самое простое представление о том, как жестока бывает реальность в разных своих сферах.

Итак, целый лес женских сосен. Лес, как нарочно созданный для людей с проблемами материнского начала, темный, поглощающий. Идеальный лес для самоубийц, которые втайне желают снова слиться со всемогущим, почитаемым, неприступным объектом своего раннего детства. На материальном, телесном уровне этот объект недоступен, но в области души возможно восстановить связь с материнским началом и добиться от него привязанности и внимания, которых не хватало при жизни. Самоубийца приносит себя в жертву, но жертвует он собой лишь для того, чтобы преодолеть прижизненное равнодушие объекта, так что это не совсем и жертва, а в итоге — неуклонное стремление повернуть обстоятельства в свою пользу. Как бы то ни было, Йоса заблуждался, полагая, что достигнет своей цели подобным способом. Ну, смахнут его близкие пару слезинок, зажгут ароматическую палочку, оповестят родню, но для этого более чем скудного эффекта не стоило сводить счеты с жизнью. В конце концов, речь идет не о добровольном самоубийстве из величия духа, это вообще нельзя назвать независимым решением, это просто убогая попытка манипуляции. Подростковая выходка, пубертатная насмешка над смертью. Чего стоит один только вид тошнотворных, полуразложившихся тел, которые, увы, переполняют этот лес. Если они надеялись, что хотя бы смерть положит достойный конец неудавшейся жизни, то весь этот фарс под красными соснами — полнейший провал. Гильберт решил, что у него свой путь, и ведет он к черным соснам на утесах, одиноким, гордым, независимым, обрызганным соленой морской пеной. Мнение свое он оставил при себе, но подобный финал для молодого японца Гильберта совсем не устраивал.

Они нашли во мху полностью одетый скелет и засохшие букеты цветов вокруг древесных стволов — судя по всему, тот, кто принес сюда эти цветы, следовал за одной из путеводных лент; они нашли отдельные, промокшие насквозь страницы справочника с планом местности, обнаружили дамскую сумочку с деревянной дощечкой, покрытой торжественными прощальными словами, увидели еще обрывки веревок на разных деревьях — под каждым обрывком на земле лежала обрезанная петля. Видимо, Гильберт таскал теперь по лесу в спортивной сумке Йосы такую же веревку, а то и две.

Двигались они чрезвычайно медленно. Когда закончился весь рулон ленты, уже смеркалось. В Японии светает рано. Там рано встают, обедают до полудня, ужинают во второй половине дня, и когда часов в семь начинает темнеть, можно считать день законченным. Гильберт решил так и поступить.

Он уселся среди листвы и похвалил Йосу за превосходно спланированный выезд на природу. Йоса неуверенно сел рядом и попросил свою сумку. Гильберт протянул сумку — он так и не понял, что в ней лежит. Йоса порылся в сумке и достал две бутылки зеленого чая. Одну для Гильберта, вторую — себе. Гильберт снова принялся хвалить молодого человека, Йоса снова и снова качал головой, явно польщенный. Чай, холодный и липкий, был в меру сладким, не таким приторным, чтобы его вкус не чувствовался. Это был все-таки чай, а не сироп, слегка с горчинкой, немного травянистый, мягкого зеленоватого оттенка, свойственного зеленому чаю. Гильберт разом поглотил полбутылки. Цвета исчезали, зеленые тона леса превращались в серые, а потом стало и вовсе совершенно темно.

Гильберт, попросил Йоса, пусть теперь отправляется обратно. Пикник окончен, припасы на исходе, и, если Гильберт пойдет все время вдоль натянутой ленты, он еще успеет на автобус в Кофу. Йоса встал перед спутником на колени и несколько раз коснулся лбом земли.

Нет, отвечал Гильберт. Он поднялся на ноги, чтобы голос звучал уверенней, а положение Йосы — на коленях — оказалось даже кстати, потому что властная позиция Гильберта только усиливалась. Уму непостижимо, объявил Гильберт, что Йоса настолько узко и убого мыслит. Никакого представления о приличии, о достоинстве, ни вкуса, ни даже простого честолюбия. Ну что это за место! Помойка, а не лес, никакого слияния с природой, кишит самоубийцами, какая-то братская могила, массовое захоронение, неужели Йосе самого себя настолько не жалко! Справочник его — отстой, дрянной путеводителишко по избитым, пошлым, общепринятым, неоригинальным местам, всем и без того давно известным; только людей с толку сбивать таким путеводителем, а ведь есть совсем другие, истинно возвышенные места, а он о них — ни слова.

Реакцию Йосы в темноте было не разобрать. Гильберт еще пару минут говорил в том же духе, пока в темноте не послышалось хныканье. Мы возвращаемся, приказал Гильберт. Идем обратно и садимся в автобус на Кофу. И Гильберт весьма надеется, что Йоса сможет найти для них там ночлег. Йоса молча отдал ему спортивную сумку и нашел конец путеводной ленты. Он попросил Гильберта не отставать, стал ощупью пробираться назад, сматывая ленту. Через несколько минут Гильберт все-таки отстал. Черная ночь заливала лес, не видно было ничего на шаг вперед, передвигаться по корягам было тяжело, особенно с поклажей. Йоса отстегнул от своей сумки ремень и опоясал себя и Гильберта. Тот ощупал узел у себя на животе. Сможет ли Йоса вообще сладить с петлей на веревке? Или он в состоянии завязать только примитивный узел? Гильберт, повесив спортивную сумку на локоть, помял пальцами узел и пришел к выводу, что Йоса применил узел оби, каким завязывают пояса на дзюдо, и связал их одним ремнем. Почему он не захватил с собой ни карманного фонаря, ни свечки, ни спичек, вообще ничего? Почему? Потому что нам уже известна его склонность к переменчивости и бессмысленным действиям.

Продвигались вперед по сантиметру. Йоса методично сматывал ленту, желтую при свете дня, аккуратно, чтобы она не порвалась. Гильберт опирался на японца, повисал на ремне, так что Йоса тоже мог чувствовать вес сумок. Потом они добрались до места, где перекрещивались несколько путеводных лент.

Их собственная перепуталась с другими, а Йоса так неловко протянул ее через это перекрестье, что теперь они не могли различить, какая из лент их, какая чужая, а желтый цвет в темноте было не видно. Различаются ли эти ленты шириной, толщиной, материалом? Можно ли нащупать желтую ленту как-нибудь? Гильберт до сих пор не воспринимал лес всерьез. Как и путеводная лента, все эти веревки казались ему шуткой. Теперь же, очевидно, им придется ждать рассвета именно в этой части леса, особенно замусоренной.

Ночь в лесу. Сейчас только вечер, вся ночь впереди. Треск, шуршание, беспрестанное движение, как будто лес нервничал и двигался вокруг них. Гильберт на ощупь сгреб листву и мох, устроился на земле, выбросил прочь сучки и палки, положил голову на спортивную сумку и сгреб в охапку свой портфель. Так он будет дожидаться утра. Как устроился Йоса, он не видел. Вероятно, Йоса беззвучно опустился на колени и купался в своем безграничном отчаянии. Ремень между ними ослаб и провис, по-прежнему связывая их. Если Гильберт уснет, юноша не сможет просто так уйти. Впрочем, Йоса и не пытался. Лес вздыхал и стонал, и Йоса придвинулся ближе к Гильберту. Дрожа, он ожидал призраков.

Каждый самоубийца, выговорил японец, превращается в мстительный дух и ищет жертву среди живых. Плохо ночевать в лесу, который кишит мстительными духами. Он слышит их шепот, их голоса в шелесте осенней листвы, они говорят с ним. Гильберт с ним согласился. Так всегда и бывает, когда человек умирает, сердито заявил Гильберт. Непроглядная тьма и беспрерывное бормотание. Потом Гильберт опомнился и сменил тему. Он хотел увлечь Йосу другими мыслями, а заодно поговорить о том, что было интересно именно ему, Гильберту. Традиции ношения бороды в Японии. Что Йоса об этом знает?

Японец молчал. Кажется, даже старался не дышать. Может ли быть, чтобы он не имел ни о чем никакого понятия? А вот, скажем, идеально выбритые лица самураев, предложил Гильберт. И в Древнем Риме бритые щеки были признаком высокой цивилизованности, тогда как те, кого римляне именовали варварами, живущими за пределами империи, носили густые бороды и нестриженые гривы. Ирония же в том, что варвары-то как раз полагали свои гривы и бороды символом власти, так что, в конце концов, в оценке этого феномена легко попасть в патовую ситуацию. До сих пор Папа Римский в любых обстоятельствах гладко бреет щеки, тогда как православный патриарх носит окладистую бороду — как у Бога-Отца — в знак своего достоинства, что опять-таки наводит на мысль, что в самой комбинации римского и католического содержится противоречие, ибо Божественный наместник на Земле явно не решается подражать внешнему виду Бога, но умышленно подражает внешнему виду Адама. Тема для теологических дискуссий и последовательного применения теории двух тел Канторовича, согласно которой земной властитель существует в двух ипостасях — как смертный человек и как сакральное политическое тело. Регалии, пасторский жезл, папское кольцо и прочее свидетельствуют о совершенно нематериальной власти и физическое тело понтифика не имеет к ним отношения, так что солидного вида борода справедливо считается знаком невыносимого высокомерия и заносчивости, как если бы человек перепутал Божественное и земное. Отношение к бороде в православии Гильберт еще только собирался подробно изучить; в любом случае, объяснил он Йосе, для его проекта это чрезвычайно интересно.

В Японии же господствует дихотомия чистоты и грязи. Самурай как слуга государства и тем самым как представитель высокой культуры обязан был соблюдать исключительную чистоту, тогда как странствующему мудрецу, который отрекся от мирского, в том числе от столицы с ее суетными удовольствиями, не только позволено, но и положено отпустить философскую бородку; этого требовала жизнь на природе, в лесах, жизнь в простоте, одиночество в горах, жизнь странника, полная лишений.

С этой ночи в лесу, торжественно провозгласил Гильберт, начинается их паломничество, их путь пилигримов, и в соответствии с обстоятельствами ему самому, Гильберту, пристало бы теперь отпустить бороду. Йоса, с его антицивилизационной козлиной бородкой, уже совершил первый шаг в нужном направлении, Гильберт же идет следом.

Гильберт устроился поудобнее на спортивной сумке и закрыл глаза, на мгновение покоренный собственной торжественностью. Потом опять услышал звуки леса: треск, шуршание, скрип, все ближе и громче. Японец у него под боком стал беспомощно всхлипывать.

Йоса Тамагочи, сын чайного торговца, примерил не ту бородку. Сдержанный и прилежный, он с детства терпел издевки: его обзывали девчонкой. Он пил преимущественно чай, никаких модных напитков, не любил алкоголь. Он много внимания уделял заботе о своем теле, пользовался гелем для душа и одеколоном, тщательно и аккуратно одевался. Он был эстетом и любил делать покупки. Для мужчин такого типа с некоторых пор в Японии появилось особое язвительное обозначение: их именовали «травоядными». Для таких людей придумали наборы искусственных бород, жидковатых, чтобы выглядели натуральнее, бородки в легкой сомнительной форме, которые должны придавать своим хозяевам известный шарм, раскованность, удаль — те качества, которые не были им даны ни от природы, ни в процессе воспитания.

Единственный друг Йосы учился в другом университете, они потеряли друг друга из виду. Подружки у Йосы никогда не было. Отец был в отчаянии, потому что сын не желал заниматься чайной торговлей. Мать по той же причине лишила сына поддержки и участия. Йосе нравился мягкий и ухоженный вид кожи, и после окончания нефтехимического факультета он собирался разрабатывать кремы с добавлением водорослей. Для родителей это было невыносимо. Искусственная бородка продержалась несколько дней. Во время похода в горы актуальная модель отклеилась у него от подбородка и незаметно потерялась. В спортивной сумке у Йосы лежали еще несколько экземпляров. Пусть Гильберт не мнет сумку слишком сильно.

Всхлипывания стали стихать. Лес еще погудел, потом дыхание Йосы успокоилось, и Гильберт понял, что японец уснул. Гильберт остался один в темноте и принялся ждать духов. Ему показалось, что глаза его привыкли понемногу к кошачье-серому цвету, который обволакивал всё вокруг, и в вышине стали различимы антрацитовые пятна листвы на фоне серого неба.

Однажды — давно это было — Гильберт и Матильда гуляли в лесу. Он вообще-то не большой любитель гулять по лесам. Матильда уговорила его, она любила выезды на природу, а ему от них было мало радости. Это случилось в пору его стажировки в США, которая так ничем достойным и не кончилась. Останься он в Германии, сиди он плотно на своем месте, толку было бы больше, должность бы приличную получил, так нет же, карьерный рост ему подавай, сорвался и на два семестра укатил читать лекции в американский провинциальный университет и вел не особо популярный курс на немецком языке, где его студенты то и дело сталкивались с текстами по теории культуры. Большую часть времени Гильберт проводил за письменным столом в маленьком деревянном домике, который он снимал; созерцал через большое окно ухоженные газоны и величественные деревья, ждал осени. В октябре на две недели приехала Матильда. Вскоре листва стала менять цвет, и лишь в немногих регионах на земном шаре, так считается, это происходит столь зрелищно, как в Северной Америке, а именно в районе Великих озер. На свете вообще не так много мест, где можно наблюдать, как по осени меняет свой цвет листва: хвоя и тропические джунгли цветов не меняют. В Центральной Европе, Канаде и Новой Англии много лиственных лесов, но в Центральной Европе смену цвета листвы не считают большим событием, там это само собой разумеется, обычное явление природы, как смена погоды. Раз в десять лет кто-нибудь воспоет в стихах, «как алеют по осени буковые леса, подобно чахоточному больному, что приближается к смерти. Опадают листья, спускаются с неба, будто там умирают небесные сады»[4]. Но это же всё отдельные единичные случаи поэтического упрямства.

В Северной Америке, напротив, осенняя пора изменения цвета листвы вызывает истерическую эйфорию, которая гонит людей из дома в леса. Виноват в этом сахарный клен, широко представленный в данных широтах, из него гонят темно-бурый кленовый сироп, а листва его при определенных погодных условиях становится кроваво-алой, краплаково-красной, порфировой, как папская мантия. Чудо это длится всего пару дней, потом листья буреют, вянут и опадают. Но прежде листва проходит всю палитру цветов — от темно-зеленого через светло-зеленый, желтый, оранжевый к огненному и темно-красному, и это цветовое действо воспламеняет постепенно всю страну с севера на юг. Поклонники цветовых метаморфоз листвы сообщают о состоянии дел в течение всей осени в социальных сетях, протоколируют все стадии цветоизменений, апогей, период самого яркого алого цвета, и потом спад, так что все, кто наблюдает за природой, могут постоянно быть в курсе и наблюдать самые яркие вспышки алого по стране.

Матильда тогда приехала к нему, потому что соскучилась и чтобы поглядеть, как осень зажигает листву. Ни в пышном саду, который окружал его деревянный домик, — на этот сад открывался вид из окна над его письменным столом, — ни в обширном сквере, который по немецким меркам вполне можно было назвать парком, еще не было ни единого признака перемены цвета. На сайте Foliage Report, информационном ресурсе, который с первого понедельника сентября, со Дня труда, обновляется каждые три дня, карта Соединенных Штатов вся сплошь была покрыта зеленью. Но Матильда загорелась идеей увидеть алые кленовые леса и была полна решимости побывать там; как только профессиональные обязанности Гильберта позволили, они отправились в поход по этому обширнейшему континенту.

Метаморфоза осенней листвы — мгновение до известной степени непредсказуемое, его трудно спланировать, уж точно никак не предусмотреть заранее. Кто жаждет узреть алую осеннюю листву, должен все отринуть, все бросить — и в путь. Они тогда поехали на арендованной машине в Мэн и Вермонт, проехали по шоссе на Кейнкамагус между Белых гор в Нью-Гэмпшире, они ехали в Канаду. Гильберт находил подобные выезды в столь отдаленные леса абсурдными. Несколько часов в машине, одинаковые скоростные шоссе и проселочные дороги, несколько часов, когда по обеим сторонам проплывали мимо ярко окрашенные массивы деревьев — снизу еще зеленые, ближе к вершинам уже краснеющие, абсолютно не зрелищные и ничем не отличающиеся от тех, что растут по обочинам автобанов где-нибудь в Шпессарте; несколько монотонных часов, и они вышли где-то в рекомендованном месте, вошли в лес и увидели деревья еще скучнее, чем прежде.

В этих поездках они часто спорили. Температура была выше обычного, листва не желала краснеть. Лишь когда Матильда уехала обратно в Германию, начались первые осенние заморозки и листва стала вспыхивать алыми красками, дом стоял как будто в окружении факелов, и эта пурпурная роскошь огорчала Гильберта, потому что пришла слишком поздно. Слишком поздно, непоправимо поздно, он остался один, и этого уже не изменить.

Гильберт проснулся от толчка в спину. Уже рассвело. Японец хотел незаметно отдалиться, видимо, справить нужду, ремень оказался слишком короток, и Йоса попытался незаметно выскользнуть из петли, но при этом упал и получил как раз то, чего пытался избежать: привлек внимание Гильберта. Тот встал, убрал ремень в сумку и стал распутывать путеводную ленту, которая при свете дня снова стала желтой, в отличие от чужих синей, зеленой и желто-черной.

Не останавливаясь, они добрались, следуя за лентой, до протоптанной тропинки, повернули на официальную дорожку, к парковке и к автобусной остановке. Автобус скоро появился. Они стояли на самой обочине, мимо не проедешь. Автобус замедлил ход, но не остановился. Йоса вздохнул. Этот тот же водитель, что вчера, объявил он. Он их узнал. И принял обоих за призраков. Из этого леса никто не возвращается. Им пришлось провести на остановке три часа. Следующий автобус отвез их на вокзал, где они сели в поезд на Токио.

Теоретически они проехали мимо Фудзи, мимо величественной горы, символа Японии, день назад. Железнодорожная ветка из Токайдо ведет в Токио с юга, и при ясной погоде по дороге открывается прекрасный вид на Фудзи. В железнодорожной компании есть даже такая реклама: экспресс «Синкансэн» на фоне спящего вулкана под красным закатным солнцем — компания предоставляет панорамные вагоны со стеклянными стенами и вертящимися креслами.

Когда ехали туда, Гильберт не искал гору глазами специально, проглядеть такое вроде как невозможно, но из леса Аокигахара Фудзи было не видно, деревья всё загораживали. Теперь, на обратном пути, накрапывал дождь, местность заволокли облака и туман, Гильберт видел только подножия гор, вершины были в тумане, и что — одна из них Фудзи? Если да, то у подножия своего Фудзи ничем не отличается от прочих гор, поросших лесом, и отличить ее от других может лишь тот, кто ее уже знает, кто достиг определенной степени духовного развития, а не тот, кто следует банальному путеводителю и ищет снежную вершину, традиционный силуэт, царственный блеск и совершенство.

Йоса скорчился на мягком сиденье и уснул, крепко обняв свою сумку. Сейчас самое время — поглядел бы на Фудзи, спутнику бы ее показал, поразмышлял бы о ней, почитал бы о ней из своего путеводителя, как экскурсовод принес бы пользу, но нет, Йоса — случай безнадежный.

Подошел проводник, Гильберт поинтересовался, когда будет видна Фудзи. Проводник с готовностью дал точнейшую справку. Он привычно закивал, назвал время с точностью до минуты, когда они будут проезжать Фудзи. Потом засомневался и прибавил еще минуту, многословно извинился, что поезд опаздывает на 30 секунд, но пообещал, что еще нагонит.

Гильберт напряженно следил за стрелками своих часов, за десять минут прилип к стеклу, уставился в моросящий дождь, каплями сбегавший по стеклу, и хотя он был уверен, что в упорядоченной Японии можно стопроцентно доверять указаниям времени, он все же не мог исключать, что его часы незначительно отстают или торопятся, поэтому для надежности он и не сводил глаз с пелены дождя; почти двадцать минут он напряженно глядел в туман, но зацепиться взглядом было не за что и никакой Фудзи видно не было.

Учиться умирать. Это путешествие — не что иное, как попытка «отдалиться от» и «приблизиться к», сосредоточиться на пространстве, которое получится в результате. Движение, которое определяет экспансию духа, в промежутке между «здесь» и «сейчас», и пока дух, как многие надеются, приходит в состояние покоя, пока упорядочиваются мысли, замедляется вихрь вещей, возвращается к своему исходному образу — уже забытому — пространство, где можно уловить и познать неопределенное и неведомое — то, что постоянно меняется. Человек следует за малейшими сдвигами, за иллюзорной образностью и фигуральностью, надеясь разобраться в совершенно незримом, в собственном Я.

Гильберт рассматривал спокойное лицо спящего японца, который прижался щекой к спортивной сумке, и почувствовал вдруг безмерное разочарование. Фудзи не видно, японцу, судя по всему, наплевать, поездка в лес самоубийств была бестолковой, истлевшие одежды покойников и разрозненные части скелетов при всем желании нельзя назвать достопримечательностью. В груди у него поднимались разочарование и досада, перетекли в голову, как туман, и парализовали всякую умственную деятельность.

Очнулся он уже в гостинице, в номере с белыми кубами. Они приехали вечером, прилегли и тут же потеряли сознание. Гильберта по-прежнему терзала досада. Каждое движение давалось с трудом, все тело болело, как будто он лежал на куче кривых веток. Йоса шумел в ванной, под дверью клубился пар.

Дверь в ванную открылась и выпустила облако пара. Из тумана проступили очертания тонкой фигуры в белом халате, явление непонятно чего, все в белом из белого облака. Гильберт затаил дыхание. Юноша казался прозрачным, почти бестелесным. Гильберта охватил невольный страх, он не решался заговорить, как будто Йоса мог просто испариться, если к нему обратиться. Юноша, все еще обессиленный, подошел к своей сумке и стал искать новую накладную бороду.

Прежде чем пойти в душ самому, Гильберт послал Йосу за покупками. Японцу велено было купить носки, которые продаются в каждом супермаркете, пугающе дешево стоят и изнашиваются в мгновение ока — товар одноразового употребления в Японии. В пути носки никогда не помешают, пусть их лучше будет много, будет из чего выбрать. Гильберту хотелось на некоторое время остаться одному. Ему неприятно было пользоваться ванной, пока Йоса находился в номере. Он совершал водные процедуры исключительно осторожно и прилагал усилия, чтобы не издавать шума, ведь японцы, как выясняется, чрезвычайно чувствительны. Унитаз мог не только смывать горячей водой и подогревать сиденье, но и проигрывать музыку и воспроизводить целый набор звуковых эффектов: шум моря, звук дождя, плеск воды разной силы и напора, птичье пение, ветер в кронах деревьев, шторм на побережье, вдобавок он предлагал полное собрание скрипичных концертов Моцарта. Мания чистоты в этой стране дошла до того, что даже звуки, воспринимаемые как грязные, смывались звуками чистыми. Йоса, пока находился в ванной, установил самый громкий звук для водопада, так что Гильберт действительно не мог различить, принимает ли японец душ или чистит зубы, но когда Гильберт узнал о звуковом сопровождении ванной комнаты, то отнесся к этому предвзято. Зачем еще подчеркивать деятельность в ванной специальными звуками? Разве от этого усиленного шума воды не становится только еще больше неловко? Разве вся эта музыка не приводит к тому, что снаружи начинают пристально вслушиваться в происходящее в ванной, хотя обычно не обращают на это внимания? Гильберт отказался применять акустическое сопровождение для отправления естественных потребностей. Пусть даже для Японии это обычное дело, ему было стыдно. Итак, он послал Йосу за носками, дождался, когда в коридоре закрылись двери лифта, только тогда разделся и пошел в ванную.

Гильберт, голый по пояс, сушил волосы, когда Йоса вернулся с носками. Гильберт принял очень горячий душ. Из японских душей льется почти кипяток. Имея в виду предстоящее путешествие, полное лишений и аскезы, Гильберт решил напоследок помыться самой горячей водой, какую только мог стерпеть, и теперь был красный, как рак. Он сам себе напоминал теперь краснозадых обезьян, японских макак, которые так привлекательно выглядят в туристических проспектах во время купания в горячих источниках холодной зимой. Обезьяны с красными мордами, окутанные водяным паром. От него теперь тоже валил пар, как из парилки, как от распаренной обезьяны. Он натянул чистую футболку и взял новые носки. Когда Йоса отвернулся, он поднес носки к лицу и понюхал с грустью, потому что они были такие новые, такие неиспользованные, такие свежие. Он бы с охотой понаблюдал теперь за японскими макаками, вообще, во время этого путешествия ему захотелось увидеть животных, туземных зверей, например японскую енотовидную собаку, похожую на американского енота-полоскуна, или европейского барсука, белую лису из легенды, оборотня, который превращается в утонченных дам и элегантных юношей, даже бурых медведей в диких дебрях Хоккайдо, так скучают дети, а он-то думал, что уже не способен так упрямо скучать по кому-либо. Он хотел прежде всего увидеть, как плещутся в источниках макаки, но тогда надо дождаться зимы, на склоне лета этого не увидишь, он желал видеть, как двигаются звери через заснеженный пейзаж, какие оставляют следы, хотел видеть, какое любопытство, какой инстинкт их гонит. Обезьянки с лицами цвета вареного рака и пушистым коричневым мехом, существование которых так же безусловно, как и загадочно. Животные, чьи движения подтверждают его самого, Гильберта, бытие.

Он надел ботинки, взял портфель, нащупал ключ.

Начнем, торжественно объявил он, с вишневых садов Уэно.

Вишневые сады Уэно в это время года не цветут, возразил Йоса, когда они выходили из отеля. Гильберт рассердился. Этот японец не соображает, о чем вообще идет речь. Он беспечен, когда необходим четкий план, и слишком формален, когда требуются щедрость и размах, еще одна причина его провала.

Мы приедем в Уэно, терпеливо объяснил Гильберт, и представим себе, что деревья цветут, какими их увидел Басё. Речь идет не о цветении как таковом, суть в энергетике этого места. После паломничества Басё прошло пять столетий, теперь уже не важно, весна сейчас или осень. Время прошло, а место осталось.

По лицу Йосы невозможно было понять, дошла ли до него эта мысль. Но его тело выпрямилось, стряхнуло усталость, и он сделался ответственен и серьезен, как гид перед иностранными гостями.

В парке Уэно он вывел Гильберта на главную аллею, действительно без счета усаженную вишнями, и свет так отражался от листьев, что Гильберт на мгновение подумал, что перед ним и вправду белое море цветов. Или снег. И то и другое устроило бы его больше, чем банальная зелень, и хотя все дело в месте, а не во времени, ничего особенного эти вишни Гильберту не давали. Даже Басё в день своего отбытия в поход посвятил цветущим вишням Уэно всего одну строчку: «Когда я увижу их снова?»

Гильберту смутно вспомнилось другое стихотворение, в котором предлагается разрубить вишневое дерево, чтобы найти его цветы, — совершенно неверный подход.

Он повернулся и, не дожидаясь Йосы, зашагал к вокзалу, при этом принял решение не тратить в течение путешествия более времени на тему вишневого цветения, а сосредоточиться на эффективности, логистике и сезоне вечнозеленых долгожителей сосен.

Станция Кита-Сенджу. Территория самоубийц. Высотки без лица и истории. Бесконечные улицы, ни на минуту не стихающее движение транспорта. Ни следа от исторического здания почты. Долго ждали на светофоре. Включился зеленый. Они всё не решались перейти улицу. Когда зеленый свет зажегся в третий раз, Йоса, следуя своему пути, миновал линию домов, состоявших из одних только аварийных выходов и уродливых коробок кондиционеров. Они шли мимо этих коробок, которые ритмически повторялись, совершенно одинаковые, один в один, казалось, будто они попали во временную петлю и движутся теперь по кругу. Потом — покинутые мелкие гостиницы с ресторанами, в витринах — пыльные муляжи блюд здешней кухни. Маленький супермаркет, магазин со спортивными кубками. Йоса, будто во сне, нашел новенькое здание чуть больше киоска. Вошли в стеклянные двери, и вот уже в помещении не протолкнуться. На этом почтамте помещалось два клиента, одно окошко и один стул ожидания. Невероятно, на этом месте находилась старая почта. Хорошо, что она вообще тут есть, эта почта. Они купили единственную марку с цветочным рисунком и одну открытку, и Гильберт написал всего одну фразу для Матильды: «Привет из Токио».

Пошли дальше по главной улице, Йоса непоколебимый, Йоса как автомат, Йоса немой. Прямая, как рельсы, улица перешла в мост через реку Сумида. Йоса привел Гильберта на берег. Черная вода, тень арки моста, совершенно гладкая поверхность, как гранитный пол в банке.

Здесь Басё со спутниками сошел на берег, кратко объяснил Йоса. Первый этап пути они преодолели на лодке. Вот место, где они пришвартовались. Место, Гильберт заметил это сразу, как будто специально придумано для замысла Йосы. Неподвижная вода — что ни брось в нее, она тут же снова станет неподвижной и скроет в своей равнодушной гладкости все, что бы ни произошло. Они, опираясь на перила, рассматривали воду. Опоры моста отражались в ней, с белыми и бирюзовыми штрихами, странно детские пастельные тона, какие часто встретишь в очагах социальной напряженности — клиниках, домах престарелых, приютах, — такими цветами пытаются сгладить невысказанные катастрофы. Мятного цвета опоры уходили в глубину, красные буйки поднимались из воды, как потерянные головы, пестрые распорки перекрещивались, образуя силуэт не то пластиковой игрушки, не то мороженого. Сверху, как американские горки, вздымались стальные сводчатые конструкции моста.

Гильберт повернулся, хотел идти. Только теперь он увидел Басё. Басё как живого, как будто объемное граффити на стене набережной, Басё как рисунок кистью в манере эпохи Эдо; Басё и его спутник поднимаются на берег и отправляются на поиски ночлега, чтобы завершить этот день.

Гильберт представлял себе Басё несколько импозантнее. То, что он увидел, его немного отрезвило. Щуплая, сгорбленная фигурка, с огромной шапкой паломника на голове, через плечо перекинут ремень пилигримской сумки, опирается на посох странника, что-то вроде костыля. Басё, как и следующий за ним спутник, еще более согбенный, почти ползет по земле. Он повернул голову к смотрящим. Лица его не разобрать.

Йоса едва заметно кивнул, пропустил Гильберта вперед, они спустились по ступеням на набережную. Что теперь, спросил Йоса. Спросил безмолвно. Он никогда бы не осмелился обронить подобный вопрос, выражающий известную нерешительность или даже недовольство, и тем самым, очевидно, поставить под сомнение волеизъявление Гильберта, но его прямая осанка немного сдала, его тело едва заметно осело, он с намеком поворачивался в разные стороны, как будто не знал, куда податься, — одним словом, выражал явное нетерпение.

А теперь, объявил Гильберт, каждый из нас сочинит краткое стихотворение. Йоса ошеломленно кивнул. Нам нужен стол, выговорил он. Чтобы писать. Они зашли в маленькое кафе рядом с почтой и съели по порции супа с лапшой. Йоса выглядел смущенным. Он выловил из миски кусочки овощей и мяса, втянул лапшу, выпил бульон, действовал на редкость скованно, как будто он вовсе ничего этого не делал. Наконец они закончили с едой. Йоса склонил голову и прошептал в стол какую-то фразу. Гильберт уловил только невнятное бормотание. Он не выносил, когда его студенты шептали что-то себе под нос, вместо того чтобы высказаться открыто. Имеешь что сказать — говори, не мямли, все равно придется за свои слова отвечать. Гильберт постарался не давить на Йосу, постарался, как он требовал от самого себя в университете, быть доброжелательным и терпеливым, попросил повторить сказанное еще раз громко и четко. Йоса весь сжался, съежился, скукожился, и в его голосе не прибавилось никакой сколько-нибудь заметной громкости. Места Басё в регионе Токио, произнес Йоса еле слышно, больше не годятся. Они больше ничем не примечательны, современность прошлась по ним безжалостно и разрушила их обаяние.

Гильберт онемел. Что этот японец себе вообразил? Он его, Гильберта, критикует? Или Йоса начисто лишен воображения? Гильберт произнес речь о современном Токио, о старом Эдо, представил, как город менялся с течением веков, как росли высотки, как вся местность утонула в море огней, как появился совершенно новый вид красоты, который был, разумеется, неведом Басё, но и об этой красоте Басё нашел бы что сказать.

Гильберт возбужденно тыкал палочкой в пустую миску, вещал о преображении Токио, как будто сам в нем участвовал, и Йоса слушал молча, а Гильберт все гадал, понимает ли японец его речь. У Йосы ведь такой скверный английский. И высказывание о том, что места Басё утратили свое обаяние, он готовил, должно быть, часами, отрепетировал про себя, собрался с духом — и выдал не в самый подходящий момент и не очень гладко. До чего же с ним трудно иметь дело, тягучее, вязкое общение.

Когда унесли их пустые миски, Гильберт достал записную книжку.

Привет из Токио — начал он, подумал, вырвал листок и подсунул Йосе. Японец обреченно взял записку, открыл снял колпачок с одноразовой кисточки и принял позу каллиграфа. Следовало предположить, что он к этой позе давно привык.

Гильберт прочитал его стихотворение много раз и счел, что юноша ухватил суть явления. В этих строчках идеально применены правила хайку, о которых Гильберт узнал из книг о Басё: необходимое количество слогов, намек на время года, чувственное впечатление, действительное для всех и вроде бы как неличное, в чем чуткий читатель тотчас же уловит глубокие эмоции.

Йоса написал:

Поэзия Йосы, установил для себя Гильберт, носит черты традиционной школы. Йоса даже сумел обыграть соответствующие строки из Сайгё, которые Басё процитировал в этом месте, что свидетельствовало о литературных познаниях, начитанности и интеллектуальной элегантности японца. Как бы то ни было, молодой человек все цеплялся за свою прежнюю тему, прощальное письмо, отчего его текст в полном его значении открывался только посвященным и, по сути, был просто случайным совпадением. По крайней мере, Йоса вообще заставил себя что-то написать на бумаге. Спутник Басё — Сора — тоже был поэт и во время путешествия на север то и дело привносил в дневники Басё свои хайку.

Гильберт, обрадованный, заказал десерт. Шарики мороженого из зеленого чая. Йоса похвалил мороженое, похвалил качество использованного чайного порошка, утверждая, что, судя по вкусу, чай этот происходит из региона Уджи. Потом похвалил еще что-то другое, выразил чуть ли не восхищение, накладная борода отклеилась с одного края, и Йоса, не меняя выражения лица, просто прижал ее обратно к подбородку.

Йоса видел по дороге в Уэно плакат с известным актером театра кабуки. Этот актер сегодня выступает в Токио, недалеко от их гостиницы, уже скоро, через пару часов. Он играет, утверждал Йоса, аутентично, традиционно, сам Басё оценил бы.

Гильберт счел бестактным, что Йоса сослался на вкусы Басё, однако Йосе, очевидно, просто не хватало словарного запаса, чтобы выразить выдающиеся достоинства игры этого актера. Гильберт устал, он бы охотно вернулся в отель и лег спать. Но отпускать японца одного в театр — рискованно. В полдень они встали в очередь в кассу театра кабуки в районе Гиндза и медленно продвигались мимо рекламных плакатов. Плакаты представляли молодую женщину со сложной прической, украшенной цветами, с лицом, набеленным как маска. Йоса в восхищении закивал. Он замотал головой и завертелся как флюгер, кажется, даже его субтильный зад под плащом заходил ходуном, поведение Йосы бросалось в глаза, и Гильберту в окружении стоических японцев, привыкших в любой ситуации сохранять выдержку, было за него стыдно. Как может потенциальный самоубийца при виде этой украшенной цветочками, несколько китчевой дамочки впадать в подобный фрейдистский восторг? Непостижимо. Гильберт с невозмутимым видом оплатил невероятно дорогие билеты, как будто у него был несметный запас японских йен, и поскольку до представления еще было время, Йоса уговорил его пойти в театральный буфет и заказать чай.

Гильберт, полагавший, что не любит чая, пил его недоверчиво, маленькими глотками. Никакого неприятного привкуса. На самом деле вообще никакого вкуса.

Йоса восторгался чайными чашками, на дне которых была нарисована стилизованная театральная маска. Белое лицо, искаженное священным негодованием, со щелками глаз и широкими красными полосами на щеках и у висков. Положительный герой, объяснил Йоса, раскрашенный красным цветом — символом счастья и благородства, тогда как мерзавца отличает сеть широких синих вен по всему лицу, которые означают хладнокровие. Гильберт рассмотрел свою чашку, и у нее на дне была маска кабуки, но цвет чая перекрывал цвета маски, так что Гильберт не мог разобрать, изображен ли там герой или антигерой. Он выпил чай, маска оставалась неопределенно бурой. Роль демона, сказал Йоса. И тут принялся объяснять Гильберту, что они не ради мужских ролей сюда пришли, а из-за того, что известный актер, который выступает сегодня вечером, специализируется на женских ролях. Его-то они и видели на плакатах у входа, он лучший оннагата[5] в стране, живое достояние государства, в первый раз вышел на сцену в четыре года в роли девочки, посвятил свою жизнь представлению ролей молодых женщин, и хотя ему уже более шестидесяти лет, его женские образы по своему изяществу убедительнее, чем у любой актрисы.

Они заняли свои места, — обычные театральные кресла, обтянутые красным бархатом. Занавес еще не поднимали, зал заполнялся, билетерши ходили по рядам с табличками с перечеркнутыми фотоаппаратами, видеокамерами и мобильными телефонами. Потом мужской голос из динамика объявил программу — как пояснил Йоса, обрисовал в общих чертах действие спектакля и его кульминационные моменты. Программка на английском не помешала бы, подумал Гильберт. После корявого перевода Йосы пришлось самому догадываться, о чем спектакль.

Девушку обманул возлюбленный. От горя она погибает и возрождается в образе журавля, самой грациозной птицы. От гнева и возмущения она погибает и возрождается в облике журавля, то есть ее, так сказать, понижают в ранге. Девушке следовало бы сохранять невозмутимость, уйти в монастырь, молитвами искупить вину любимого. Девушка терпеть не может своего возлюбленного и в наказание превращена в журавля. Возлюбленный женится на другой, а журавль погибает от горя. Возможно, речь идет и не о журавле вовсе, а о совсем другом существе, о вороне или цапле, птицеобразном или по крайней мере способном летать, ангеле или призраке.

Когда поднялся занавес, актер уже стоял посреди сцены. Он был в парчовом одеянии до пола, под грудью — широкий пояс, на спине огромный шлейф. Из зала по загримированному лицу возраста не определить. Тонкие черты, красные губы, воплощенная элегантность. Когда актер с маленьким веером в руке зашевелился, Йоса схватил Гильберта за руку и вцепился в нее. Гильберт оцепенел, отвернулся от японца и стал смотреть на сцену в надежде уловить суть действия. Он старался изо всех сил, но так и не мог понять, что вообще происходит. Актер двигался в темпе улитки, тягуче поворачивался вокруг своей оси, один раз чрезвычайно осторожно выставил вперед ногу, едва заметно опустил веер. Если это танец, то самый скучный из всех, что Гильберту приходилось наблюдать, притом что смотреть на танцы со стороны — вообще тоска. Матильда однажды вынудила его пойти с ней на балет, и уже через десять минут он поклялся себе, что больше никогда, ни разу в жизни больше не уступит, будет тверд, откажется; он промучился полтора часа, ерзал на сиденье, сосал леденцы и добился того, что Матильда никогда больше не приглашала его на подобные неуместные мероприятия. Однако по сравнению с танцем театра кабуки европейский балет — прямо-таки примитивное, вульгарное дрыганье ногами. Танцоры кабуки передвигаются по миллиметру, им нужно четверть часа, чтобы немного приоткрыть веер; это было что-то вроде жизнедеятельности амебы, и Гильберт нервно хватался рукой за подлокотник и впивался ногтями в обшивку, той рукой, в которую мертвой хваткой вцепилась холодная ладонь японца.

Занавес внезапно упал. Гильберт не уловил никакого действия, никакого развития, но Йоса расслабился, убрал руку и объявил, что первое действие закончилось. Конец. От силы полчаса, но впечатление как от бесконечности. Окружающие японцы достали принесенное с собой съестное и устроили пикник, не покидая красных бархатных кресел. Йоса протянул Гильберту упругий сладкий шарик из рисовой муки, завернутый в просоленный дубовый листок. Гильберт съел угощение, откинулся на спинку кресла, прислушался к бурлящей, неистовствующей публике и вдруг сам проникся этим напряженным ожиданием. Перекресток иллюзий — так ощущал это Басё, когда он в Сенджу простился со своей прежней жизнью и осознал, что ему предстоит пройти три тысячи миль. Странствие как жизненный путь, то есть человек стоит на перекрестке и выбирает, идти ли ему или остаться, мечтать ли о прежнем или поменять мечту на новую. И новая мечта, согласно буддистскому миропониманию, была, по меркам вечной истины, такой же ирреальной, как и прежняя.

Гильберт ждал теперь, пока поднимется занавес. Он готов был оставить любое сопротивление. Но руки благовоспитанно сложил на коленях, чтобы Йоса его не трогал. Актер показался в белых одеждах с капюшоном, который полностью скрывал его лицо. Кроме того, актер прятался за ширмой, которую то наполовину складывал, то опять открывал, отставлял за кулису, опять доставал. На сцене шел снег, нога актера в белом чулке с разделенными пальцами[6] проскальзывала сквозь редкие хлопья, опорная рама ширмы была обтянута картоном, представлявшим сугроб. В целом декорации выражали настроение крайней депрессии, и Гильберт забеспокоился, стоит ли Йосе наблюдать такое зрелище. Сам же Гильберт теперь в нетерпении дожидался, когда же актер снимет капюшон, чтобы увидеть его феминные черты.

Замедленная съемка, сообразил Гильберт наконец, служит исключительно для напряженной, почти сакральной концентрации. И действительно, капюшон в какой-то момент скользнул назад, Гильберт судорожно сжал руки, потом пали белые одежды и запылала огненно-алая парча, костюм менялся много раз, танец при этом не прерывался ни на минуту, только два темных силуэта проносились по сцене, почти бестелесные, растворяющиеся в темноте, и за ширмой передавали актеру пояса, повязки, срывали с его плоти слои ткани, и он являлся из-за ширмы в совершенно новом обличии. Смена костюмов занимала секунду — настоящее перевоплощение, Гильберт только успевал дивиться ловкости рук помощников и исключительному мастерству танцора. Уважение его к действу на сцене росло, ибо это мастерство и порождало впечатление замедленной съемки. Он не знал, следует ли ему влюбиться в даму на сцене, чьи изысканные утонченные жесты он только что научился ценить, или скорее в мужчину, изображавшего женщину и обладавшего поразительным даром владения своим телом, или, может быть, Гильберт вообще желал бы сам оказаться на месте этого актера, а вернее, этой потрясающей изображаемой красоты. Гильберт тайком попытался в темноте зала согнуть руку в таком же благородно-изысканном жесте, как у танцовщика, и столь же соблазнительно, женственно и убедительно, как не смогла бы ни одна женщина в мире.

Дорогая Матильда, сформулировал Гильберт про себя, это была двойственность, которую никто не смог бы повторить. Никто из реально живших и ныне живущих.

Когда они вышли из театра, был еще день. Они втиснулись в переполненное метро и через несколько остановок снова вышли в императорском парке. Сад Кокио Гайен, сосновая экосистема на обширной территории. Группы хихикающих школьников, потягивающих через трубочки молочные коктейли из одноразовых пластиковых стаканов.

Туристическая толкотня в Токио — не совсем то, что Гильберт представлял себе под словом «отчуждение». Отчуждение — это когда человек перестает подчиняться предписаниям этого мира и уж точно не следует указаниям больших групп людей.

Две женщины в красной походной одежде снимали двойное селфи при помощи селфи-палки. Гильберт не выносил этих палок. Своим студентам он их запретил, не только во время семестра, но и вообще. Кто хочет чему-то у него, Гильберта, научиться, объявил он в начале курса своих лекций, должен быть в состоянии вести достойную жизнь, хотя бы отчасти. Это означает, что придется исключить из обихода некоторые предметы. Проверить, кто придерживается его предписаний, он, конечно, не мог. Но здесь, среди сосен, где люди сновали с телескопическими палками для селфи, именно здесь, среди сосен, он лишний раз убедился, насколько бессмысленны его советы.

Сосны предъявляли к посетителям повышенные требования. Мирные и полные грации деревья, их ветви медленно и терпеливо обволакивали зеленью, складывались в сверкающие лучистые венцы — гипнотическое движение, так танцор медленно разжимает пальцы, сжатые в кулак. Неподвижные сосны среди неустанно снующих людей — спокойные, древние, неизменные в веках. Такие сосны еще нужно было вырастить.

Сосны — как будто в первый раз. Сосны в сияющем полуденном свете, только один провал, расплывчатое черное пятно в непрерывном мерцании. Сосны, их тени, простершиеся далеко через дорогу. Гильберт перешагивал с одной тени ствола на другую, шел по нематериальной деревянной эстакаде, двигался над пропастью, слишком глубокой, чтобы вызывать страх, и лишь иллюзорно покрытой асфальтом, плавающие тени сосновой хвои на призрачной площади перед императорским дворцом, недоступные ветви, кора, шишки, и император невидим, ощутима лишь его аура в образе этой сосновой армии.

Гильберт ощущал рядом присутствие молодого японца, который был благодарен за каждое, пусть даже самое незначительное одобрение и теперь казался Гильберту еще более недоступным, чем сосновые тени. Йоса обратил его внимание на то, что каждое дерево отдельно заботливо подстригают и обихаживают.

Императорские сосны классифицируют по разным видам, как деревца бонсай. Шоккан — идеально прямой вертикальный ствол, который ежегодно дает новые побеги на вершине. Мойоджи — ствол, изогнутый в форме буквы S. Саккан — совершенно прямой ствол под углом в сорок пять градусов, как будто дерево сейчас упадет. Гильберту более всего понравился вид сёкан — раздвоенный ствол, расходящийся в разные стороны. Это дерево представлялось ему наиболее масштабным, грандиозным, тогда как прочие походили просто на гигантские палочки для еды и, на его вкус, выглядели гораздо менее ухоженными. Просчитанность каждого отростка хвои на каждой тщательно выращенной ветке давала представление о той искусственной красоте, которой так славилась эта страна.

Из вежливости он попытался сосредоточиться отдельно на каждом дереве и почтительно кивнуть ему, как он наблюдал у пожилых японских пар, которые в поношенных шляпах от солнца бродили по дорожкам, целиком погрузившись в созерцание сосен. Время от времени кто-нибудь из них указывал на определенную ветку, так показалось Гильберту, но, вероятно, они показывали на что-то совсем другое, поскольку он не мог обнаружить ни на одной из ветвей ровно ничего особенного. Йоса же следил глазами за каждым указующим перстом, и Гильберт, проходя рядом с японцем, по напряжению во всем теле юноши ощущал, как с каждым таким взглядом Йоса напрягается и выпрямляется, как будто копирует осанку сосен и подпитывается от деревьев новой энергией.

Фукинагаси, сосна, иссеченная ветром, послушная погоде, кенгаи — сосна-каскад, что стелется по уступам скал, бунджинги — сосна литературная, с виду как будто потрепанная, местами облезлая и лысая и оттого как будто наиболее древняя и естественная. На Мацусиме, сообщил Йоса, таких, без сомнения, много.

Ранним вечером вернулись в гостиницу. Йоса разогрел бутылку саке в электрическом чайнике и залил кипятком лапшу быстрого приготовления. Они слишком устали, чтобы еще выходить на ужин на улицу или даже спуститься в гостиничный ресторан. Не было сил сидеть за столом. Они собрали сумки на завтра и рано улеглись спать. Гильберт погасил свет, но потом снова встал, отдернул занавеску и долго глядел со своей кровати на пестрые неоновые рекламные огни ночного Токио.

Когда же он почти уснул, Йоса вдруг заговорил. Один-единственный раз у него было свидание с девушкой. Он пригласил ее в традиционный ресторан. Они сидели на татами за темной лакированной ширмой, она отделяла их нишу от общего зала и была столь гладко отполирована, что могла бы служить зеркалом. Девушка была так хороша собой, что Йоса не осмеливался поднять на нее глаз и лишь разглядывал ее мерцание на поверхности ширмы. Когда она встала, чтобы пойти в туалет, ее юбка задралась выше колена, и Йоса в отражении увидел, как юбка запылала. Ему бы тогда насторожиться, даже еще раньше, ему бы давно понять, что эта девушка — лисица, принявшая облик женщины. Лисы — оборотни, мастера превращения и способны на любые колдовские хитрости. Так, они умеют зажигать огонь кончиком носа или кончиком хвоста, умеют вызывать иллюзии и одержимость. Воспламенившаяся юбка была ясным сигналом, но Йоса с таким жгучим восхищением следил за движениями ее ног, что сам себе приписал оптический обман из-за смятенных чувств.

Они мало говорили в тот вечер, зато много ели: кальмаров и тунца, ломтики из корня лотоса и черные водоросли в форме палочек, салат из медузы. Ели суп и мясные фрикадельки, соленые сливы и соевую спаржу, глубоководных креветок, морских гребешков, сладости из тофу во фритюре с рисом и кунжутом.

Йоса не осмеливался заговорить, он сидел, склонив голову над тарелкой, смущенно моргал на еду на столе и на сверкающую ширму. Девушка ждала, что Йоса заведет разговор на какую-нибудь тему, что поведет беседу и она сможет стабилизировать его речевой поток с помощью разнообразного набора подтверждающих и ободряющих звуков и междометий, в соответствии с последовательным разделением ролей. Она комментировала морские гребешки посредством «ах» и «ох» и «да-да», она кивала снова и снова над каждым куском рыбы, но поскольку Йоса завис, она перешла в наступление. Она стала спрашивать о его гастрономических предпочтениях, его любимой музыке, его хобби, самых традиционных бесхитростных вещах, но он был не в состоянии поддержать даже этот элементарный разговор, у него пересохло во рту, хотя он беспрестанно пил чай, он отвечал односложно, поглощал огромные порции риса, заказывал всё новые блюда, краем глаза следил, как она легкими движениями управляется с палочками, и молчал. Наконец, она стала рассказывать о себе, наверное, чтобы спасти вечер, а еще, видимо, потому что он умел слушать и она вообразила, будто он ее понимает. В этом она ошиблась: он хоть и слушал, но смысл ее речей оставался для него темен, так что теперь он мог отрывочно вспомнить лишь один эпизод.

Ее родители только что провели обряд благословения нового автомобиля, а ее брат на другой же день разбил машину в хлам. Ему, конечно, несказанно повезло, что он вообще жив остался, отделался легкими царапинами, но вера ее родителей теперь вызывает у нее большие сомнения: много ли толку в этом синтоистском ритуале, на который возлагали такие надежды, потому как именно он призван был уберечь от беды автомобиль и его пассажиров. Не совершили ли родители ошибки, ведь брат не присутствовал на церемонии, это она была с родителями на парковке, она кланялась и проходила этот обряд; или родители, быть может, мало заплатили, или она отнеслась к обряду недостаточно серьезно, или подобную церемонию вообще не следует воспринимать всерьез, все эти причитания и песнопения, удары гонга, украшение автомобиля пучком белых бумажных полосок, раздачу освященных табличек?

Она роптала на весь мир, спорила сама с собой, одним словом, обычные противоречия с религиозной традицией, неизбежно возникающие в определенном возрасте, однако Йоса впоследствии убедился, что все эти разговоры были лишь попыткой усыпить его бдительность и симулировать образцовую нормальность, потому что когда в тот вечер они целовались на прощание, вернее сказать, когда она вдруг дерзко дотянулась своими губами до его рта, опять взметнулось пламя и обожгло ему губы. Лисья морда опалила все его тело насквозь, и ему внезапно стало ясно, что на самом деле происходит, ибо никогда прежде не испытывал он такого сильного жжения. Он оттолкнул ее прочь, повернулся и убежал куда глаза глядят, даже не домой, лишь бы не видеть ее коричневой юбки и белых чулок, и последнее, что он увидел, был огромный лисий хвост: он мелькнул и скрылся за углом.

Они ходили в одну школу, но с того дня он стал делать вид, что не замечает ее. Его родители сочли его поведение не стоящим обсуждения, родители девушки смертельно обиделись, и вся школа шушукалась об их свидании; лучше бы ему уже тогда спрыгнуть с моста. Но он пребывал в таком смятении, что вообще ни на что не мог решиться.

Он поступил в университет, покинул родительский дом и уехал в другой город — расстояние врачует сердечные раны, спасибо ему. Йоса отказался от чайной лавки отца, он надеялся начать новую жизнь. Однако не мог забыть ту девушку. Ни одна женщина с тех пор не привлекла его внимания. Он одержим, его поработил призрак лисицы.

Гильберт вздохнул. Что он мог сказать? Его студентам приходилось переживать такое же смятение чувств, однако не столь ожесточенно, у них все проходило проще, легче, без подобных страстей и с гораздо большим терпением. Они не облекали свои проблемы в цветастые слова. Они знали, что к чему, они с почти нездоровой уверенностью знали, в чем затруднение, и от этого проблема не решалась, но, напротив, зачастую усугублялась, но у них, по крайней мере, была точка зрения, уверенность помогала хотя бы отчасти сохранять спокойствие, а когда ты стабилен, легче пережить любые неприятности.

Почему, например, Йоса не располагал хоть малой толикой буддистского самообладания — тогда ему стали бы понятны самые элементарные вещи, — чего следовало бы ожидать в стране, где исповедуют дзен, где, с другой стороны, склонны к почти порнографической радости от экспериментов, благодаря которой японцам якобы удавалось даже самые грубые непристойности включать в свою сексуальную жизнь без малейшего чувства стыда?

Расскажи мне еще про лисиц, произнес, наконец, Гильберт в рассеянный полумрак, сквозь который мигали уличные огни — властно, таинственно, пронзительно. Он решил попробовать покровительственную технику, состоявшую в том, чтобы поддержать тему, затронутую собеседником, риторический прием, который сам Гильберт не выносил, ибо по сути своей он снижал разговор до примитивнейшего уровня. Юноша чувствительный и обидчивый, импульсивный, его ни в коем случае нельзя стыдить.

Лисы, с готовностью подхватил Йоса, обретают магическую силу с возрастом. Они любят оборачиваться в особ богатых и соблазнительных — эти качества лисы особенно ценят в людях. Чем опытнее и могущественнее они становятся, тем больше у них хвостов. Они постоянно голодны и поглощают еду без счета. Часто они кладут себе на голову зеленый листок, чтобы началось их преображение.

Ну хорошо, отозвался Гильберт. Он невероятно устал. Утром продолжим. Пусть пока Йоса поразмыслит, застал ли он девушку с зеленым листком на голове или просто среди зелени.

Судя по дыханию Йосы, последнее указание юноша уже не услышал и наконец уснул. Гильберт задернул шторы, пестрые вспышки угасли. Темнота теперь сгустилась, и Гильберт завернулся в нее, как в одеяло. Он думал о листве — пестрой осенней листве и зеленой листве, о Матильде под раскидистыми ветвями, он видел вихрастую листву в темноте, всклокоченные деревья, гигантские леса Пенсильвании.

Клен красный. Клен серебристый. Клен сахарный. Клен пенсильванский полосатый. Клен вермонтский. Клен горный явор. Сикомор. Дёрен коуса. Лиственница американская. Сосна вермонтская. Сосна горная. Сосна жесткая. Кедр виргинский красный. Ясень пенсильванский. Ясень красный. Ясень белый. Магнолия длиннозаостренная. Нисса лесная. Багряник европейский обыкновенный. Сассафрас. Тополь крупнозубчатый. Осина. Чёрный тополь. Американский бук. Виргинский граб. Американский граб. Черемуха поздняя. Вишня черная крупная. Черешня. Береза бумажная. Береза вишневая. Береза желтая. Береза черная. Береза седая. Боярышник. Вяз американский. Ильм красный. Липа американская. Шелковица красная. Дуб черный. Дуб красный. Дуб белый. Дуб болотный. Дуб багряный. Дуб каштановый. Лириодендрон тюльпановый. Ива черная. Гамамелис виргинский. Робиния. Гледичия трехколючковая. Орех гикори. Ункария опушенная. Кария голая. Орех серый масляный. Орех черный. Дикая яблоня. Хурма. Тсуга. Бальзамовая пихта. Ель сизая. Азимина трехлопастная. Каштан конский. Каштан благородный. Разных сортов ольха.

Они стояли у края ольховой заводи, один-единственный листок отделился от ветки и, как парус, спланировал между ветками, пока, наконец, не опустился на разметку на земле. Сумерки, вечер дышит прохладой. Кучевые облака тянутся на восток, громоздятся и движутся, как море, серые валы накатывают, покоряясь ветру, застывают на месте, как бесконечный транспорт замирает в пробке, громыхают автомагистрали, сердце Америки. Облака с башнями и зубцами, вымеобразные облака, высокослоистые, слоисто-кучевые, гигантские крепостные сооружения, похожие на стайку скользких медуз, они проплывают мимо, ускользают прочь, вихрятся, рвутся в клочья, расслаиваются, живут своей жизнью под сводом неба, слоисто-дождевые облака, скоро будет дождь.

На другое утро голова его была как будто набита листвой. Как рюкзак, переполненный сухими листьями. Чувства притупились, ему было легко, как будто он выздоровел после долгой болезни или как будто сила, что давила на него и гнала, на время отступила.

Токио — Уено — Ёмия — Уцуномия — Кёрияма — Фукусима — Сендай…

Еще в Токио, когда они сели в скоростной поезд «Горное эхо» на Сендай, все изменилось, как будто Токио — это кульминация, когда вся страна из знакомой превращается в неведомую. Если поезд «Свет», который привез их из леса самоубийц в Токио, был переполнен и потому, несмотря на новейшее современное оснащение и яркие цвета, ехать в нем было не очень удобно, то поезд на Сендай вез немногих пассажиров. И чем глубже на север, через Ичиносеки и Китаками и дальше на Мориоку, тем больше поезд пустел. В Мориоке те, кому надо на самый северный из японских островов Хоккайдо, делали пересадку. Аомори, Новорибэцу, Саппоро, эта дорога вела в направлении Камчатки, на Курильские острова, на российскую границу. Желтоватые занавески покачивались на окнах и с трудом сопротивлялись солнечному свету; в другом поезде на окнах были плотные жалюзи. Со старомодных занавесок начинался путь к загадочному северу, овеянному легендами, путь приключений, путь пилигримов, ищущих и алчущих познания, гонимых — по-прежнему?

Они сидели в поезде, мимо проносился пейзаж, они не прошли его пешком, но пересекли. Оставляли позади одну станцию за другой. Недвижное путешествие, действие как будто без всякого действия. Или тягостное, обморочное движение, как у листа, сорванного с ветки порывом ветра.

Они держали путь в Мацусиму, без остановок, пересадок, только туда. Вследствие этого они «перепрыгнули» несколько остановок Басё. Муро но Яшима, где находится святилище божества — покровителя Фудзи, «Принцессы-весны-что-распускает-цветы-на-деревьях», храмовый комплекс Никко и древнюю иву в Асино, которую воспел в стихах монах Сайгё тысячелетие назад. В Никко Басё сочинил хайку о свежей весенней зелени.

Молодая листва, пронизанная солнцем, — весь храмовый комплекс в этих строчках, причем следует знать, что имя этого святилища означает «лучезарный, как солнце». Хайку Басё — как духовная притча. Как солнце пронизывает листву, так духовная сила храма пронизывает этот мир и людей. Немецкая лирика во времена Басё тоже оперировала подобными сравнениями.

«Вишневый цвет в ночи» Брокеса: сияние луны пронизывает белизну цветов вишни, как свет Господа — лирическое Я. Совершенно японская образность — как Брокесу такое пришло в голову, вот вопрос. Как бы то ни было, листва, молодая и беззащитная на ветвях, пронизанная всемогуществом солнца; поскольку Гильберт и так чувствовал себя листом, сорванным с ветки, в Никко его не ждало ничего нового. Прежде всего он должен определить главное, и он это сделал, оттого-то они вот уже несколько дней и занимались одними соснами, бессчетному множеству лиственных деревьев уделить внимание уже невозможно.

Что касается ивы, то и для Сайгё, и для Басё речь шла о том, чтобы отдохнуть и уйти в себя в ее тени, в то время как жизнь внешняя шла своим чередом. Это дерево было для них воплощением покоя духа перед лицом быстротечности и переменчивости жизни.

Сайгё писал об иве в Ашино в своем известнейшем стихотворении в жанре вака:

Басё состоял с великим поэтом Сайгё в поэтическом диалоге. Басё нисколько не смущало, что Сайгё давно умер, это была коммуникация двух бессмертных душ. Счастливый от того, что ему довелось пребывать в тени того же дерева, Басё написал:

Вот снова пример непоследовательности поэзии. Стояло дерево для беглецов лишь затем, чтобы воплощать собой вечное, воплощать непреходящее среди беспрестанной переменчивости, оно было и тем и другим, воплощенное противоречие. Гильберт хотел бы спросить у Йосы, как тот к этому относится — к противоречию, к парадоксу, — или, быть может, для японца это само собой разумеется, что-то вроде нетрудного коана[7], который неяпонец не сумеет понять.

Между тем они с Йосой проносились мимо, пролетели мимо ивы, мимо нежной весенней листвы, пока что им не до того, чтобы обрести покой перед лицом постоянно текущих переменчивых вещей.

Гильберту понравилось, он нацарапал перевод на английский рядом со своим стихотворением и властно передал Йосе.

Йоса угадал мысли спутника и их не одобрил. Йоса пытался с помощью своей депрессивной энергетики не только читать мысли Гильберта, но ими еще и манипулировать. Он безмолвно вынуждал Гильберта сойти у ядовитого камня. Он высокомерно отводил глаза от величественных пейзажей, он отказывался признавать банальность внешнего мира, он настаивал на своем, он пользовался тактикой обиженного ребенка — неудивительно, что родители из-за него впали в отчаяние.

Йоса долго грыз кончик своей кисти, ему не сочинялось, не было вдохновения, сама идея сочинения стихов казалась абсурдной и недостойной его. Наконец, он начертал:

Стихотворение Йосы показалось Гильберту слишком субъективным и грамматически мутным, если смысл его вообще мог быть полностью реконструирован при переводе с японского на английский и далее на немецкий. Это многоточие после «тебя» — из-за него сильное высказывание заменяется полной неопределенностью. Если бы тут имелась в виду запятая, допустим, ее опустили, ею пренебрегли, тогда «окаменевшая лисица» воспринималось бы как дополнение к «тебя», и тогда бы лирическое Я решительно противостояло лисице как противнику. А поставь автор вместо запятой тире — любимый знак в немецких переводах японских хайку, подразумевающий размышление, — тогда это можно было бы трактовать так: лирическое Я из-за оскорбленной любви само превратилось в каменную лисицу — или, по крайней мере, угрожает превратиться. Эта неопределенность показалась Гильберту отличительной чертой творения Йосы, и это лишний раз доказывало, что для сочинения хайку необходимы ясность сознания и эмоциональная уравновешенность. Йосе, увы, не хватало ни того ни другого.

Самоубийство внешнее, объявил он Йосе, и внутреннее друг с другом несопоставимы. Басё стремился к самоубийству внутреннему, он хотел избавиться от своего эго, освободиться для поэзии. Можно и это счесть ненужным экстремизмом, однако как эксперимент такое в высшей степени интересно.

Йоса не отвечал. Йоса делал вид, что ничего не видит и не слышит. Он восседал в кресле — само сопротивление, сама непоколебимость, многотонное обещание никогда не уступать никакой силе, каковой бы она ни была. А сила эта — будь здоров какая сила, один Гильбертов авторитет чего стоит, авторитет университетского профессора, мудреца и педагога, — в высокодуховном смысле, а не в смысле старости, — сила, которой молодой японец ничего не может противопоставить, ибо он перед ней — ничто, ему остается лишь снова и снова прогибаться под эту силу; в общем, это сила, подозрительно похожая на силу всемогущего трансцендентного начала. Японец, как бы то ни было, склонялся перед силой неискренне, он переигрывал, а на самом деле он, внешне согбенный, скукоженный, скрученный, внутри себя, похоже, опирался на чудовищно крепкий тайный стержень, который, по расчетам японца, заставит отступить всемогущее начало.

«Способно ли всемогущее существо создать настолько тяжелый камень, что само не сможет его поднять?»

Философский парадокс о всемогуществе ставит вопрос о всевластии Бога. Как его понять, в чем оно заключается, на что способно? В рамках дискуссии по этому вопросу сторонники умеренного мнения ввели понятие относительного всемогущества, что само по себе противоречиво: может ли Бог сотворить столь тяжелый камень, что вынужден будет капитулировать перед его тяжестью? Как ни крути, если ему удастся поднять этот камень, стало быть, камень — пустышка, и это свидетельствует о творческом бессилии его создателя, если же поднять камень не удастся, создатель окажется бездарным атлетом. В общем и целом, без сомнения, доступно для познания и весьма зрелищно. Парадокс о всевластии по сути своей оценивает не вес камня, но вес Бога. Гильберт втайне был приверженцем концепции всемогущества Бога, хотя это противоречило всему, что он уже успел опубликовать на тему Божественной бороды. Разумеется, всемогущее существо способно сотворить любой камень, оно может поднять камень — а может и не поднимать, и тот, кто приведет аргумент, будто бы камень, с которым всемогущее существо не в состоянии справиться, является живым доказательством не-всемогущества, не постиг, что речь идет вообще не о возможности или невозможности поднять камень, ибо абсолютное всевластие само устанавливает законы логики, именно о них и идет речь, и устанавливает безо всяких проблем и напряжения сил. Суть в том, и Гильберт осознал это еще студентом в возрасте Йосы, чтобы проникнуться парадоксом о всевластии как поэтическим произведением, усвоить его, не думая ни о какой логике, пропустить через себя и просто принять с его изощренной иррациональной красотой.

«Способно ли всемогущее существо создать настолько тяжелый камень, что само не сможет его поднять?»

Как смертельно оскорбленный камень, восседал Йоса на своем месте.

Если бы этого японца, с которым Гильберт провел уже много дней, хотя бы учили коанам согласно японской традиции, они могли бы теперь поговорить на все эти темы. Гильберт мог бы поддержать беседу загадочными анекдотами из культуры самого Йосы; они, может быть, были бы японцу ближе, они могли бы заставить его образумиться.

Например, коан «Дух камня»:

Или «Без бороды»:

Токио — Уэно — Омия — Уцуномия — Корияма — Фукусима — Сендай…

Со скоростью суперэкспресса они пересекали регион Фукусима. Ехали вглубь страны, далеко от побережья и эвакуированных территорий. Не видно было никаких признаков, что здесь всего несколько лет назад случилась одна из самых эпохальных катастроф в этой стране. Поезд мчался среди полей, мимо звукозащитных ограждений, через незаметные аккуратные безликие районы, мимо отдельных домов, которые, как приклеенные, держались на поросших лесом горных склонах. Никаких холодильных башен, никакой атомной электростанции, никаких лодок, выброшенных на сушу, никаких разрушенных домов, перевернутых автомобилей, чьи колёса крутятся вхолостую в пустоте, никаких черных пластиковых мешков для защиты от наводнения, нагроможденных километрами вдоль моря.

Поезд мчался через регион Фукусима по равнине неопределенного вида — такой же, как везде, разве что поскучнее, может быть, не столь пасторальной и романтичной, как в других частях страны, где по узким мостам пересекали глубокие ущелья и долго неслись по темным тоннелям; ничего особенного не было в регионе Фукусима, и это соответствовало классической традиции стран Юго-Восточной Азии, где пустота играет особую роль — мягкости сдержанности, даже эстетического качества.

Гильберт путешествовал в эти дни, как будто теперь была зима. Позднее лето перевалило в осень, термометр еще дотягивал ежедневно до отметки 30 °C, и все же Гильберту казалось, будто он проезжал не через высохшие пустоши, а сквозь покрытые инеем поля. То и дело возвращалось впечатление о зимней поездке, и ему не удавалось увидеть местность такой, какая она есть: жаркой и резко очерченной солнцем, в деталях и вблизи. Ландшафт отбрасывал яркий свет, и везде, где только Гильберт видел блеск, ему мерещился снег.

Из кондиционерной прохлады поезда Гильберт, ежась от холода, вышел на перрон. Его тут же, как плотной тканью, обволокла, так что он задохнулся, и изолировала от внешнего мира влажная жара. Гильберт вышел на платформу с тайным желанием отрешиться от всего; он вышел на перрон с опасением, что ему действительно удастся отрешиться, и вместе с тем он желал в этой отрешенности найти что-то, что раз и навсегда открыло бы ему глаза на истинную природу вещей. При этом он в первую очередь думал о соснах, почти только о них. Японские сосны на живописных островах — неужели они правда способны научить его что-то видеть? А если способны, то почему самая обычная сосна где-нибудь, скажем, в бранденбургском лесу не в состоянии сделать то же самое?

Он поискал глазами Йосу, который только что был рядом. Гильберт вышел из вагона первым, Йоса — за ним, Гильберт чувствовал его спиной. Потом Йоса встал подле него на платформе и с почтением ждал, когда Гильберт посторонится, чтобы пропустить пассажиров, садящихся в поезд, и решит, куда двигаться далее. Но Гильберт неподвижно замер на жаре на несколько секунд, и Йосу оттеснила и поглотила толпа.

Гильберт отошел в сторону, пропустил пассажиров, взглядом поискал среди лиц Йосу. Японцы давно перестали быть для него на одно лицо, но Йосу он не замечал.

В Сендае они должны пересесть на другой поезд, и Гильберт искал, как попасть в переход. На лестничной площадке прямо перед глазами над входом в помещение засветился рекламный щит с изображением бамбукового леса. Электрические птичьи голоса застрекотали со всех сторон, он спустился по ступенькам, вошел в прохладный лес, пение птиц превратилось в рисовый пирог и пестрые кубики из желе, фрукты в сахаре на длинных столах, вокруг которых теснились школьники в черно-белой форме.

Вокзал в Сендае: гигантский, начищенный до блеска, ультрасовременный. Ананасно-желтое пластиковое яйцо размером с аэропорт замыкало своды над сверкающими каменными полами, элегантные залы ожидания, огромные туалетные комнаты. Гильберт с удовольствием сел бы в кресло и огляделся, подождал бы Йосу. В уютных креслах вокруг столика для пикника чинно восседало японское семейство; пили зеленый чай и ели рисовые шарики с крошечными сушеными рыбками. Гильберт присел за столик рядом, тоже выпил холодного чая из своей походной кружки и наблюдал, как семейство укладывает оставшиеся рисовые шарики, завернутые в фольгу, в деревянный контейнер, а контейнер перевязывает пестрым платком. Все это происходило почти беззвучно, под приглушенный немногословный разговор, быстро и четко, без намека на спешку и суету, обычно свойственные вокзалам; это была элегантность, привитая с раннего детства.

В туалетах также царила атмосфера отеля класса люкс. Мрамор и зеркала, экзотические цветы, парфюм. Длинная череда сверкающих раковин, освещение, при котором и лицо Гильберта в зеркале выглядело благороднее. Никаких брызг на умывальниках, никаких обрывков туалетной бумаги, ни капли на полу. Просторные кабины с оптическими световыми датчиками, сенсорами, оснащенные искусственным интеллектом. Двери сами открываются, вода сама сливается, когда нужно, можно сделать все необходимое, даже не прикасаясь ни к чему. Он долго мыл руки и рассматривал свежий цветок лотоса рядом с унитазами, отраженный в зеркале перед ним; за его спиной с помощью зеркал цветок превращался в бесконечную цветочную цепочку.

Сендай не был местом скорби. Сендай был ни при чем. Путеводители не придавали ему никакого значения, оттого и туристы туда почти не заезжали. Если ты побывал в Токио — это ого-го, это круто, это повышает твой рейтинг путешественника в глазах европейцев. А Сендай, что Сендай? Сюда только по делам приезжают, по необходимости, по семейным обстоятельствам, проездом. Однако же Токио оставил Гильберта совершенно равнодушным. Он вообще не вздрагивал от слова «Токио», к маршруту Токио — Париж — Нью-Йорк он был холоден, никогда никакие амбиции не гнали его из Германии в этом направлении. А вот Сендай — ничего не говорящие фотографии из интернета, серые высотки, что могли бы с тем же успехом оказаться и в Калькутте, Детройте или Владивостоке. Вот именно серая безликость Сендая и притягивала Гильберта какой-то магической силой к этому городу.

Как будто в таком месте, как Сендай, еще что-то можно открыть, пережить что-то новое в этой стране, тысячелетиями исхоженной поэтами, насквозь изученной и описанной, в этом палимпсесте из поклонения и традиции, этих окаменевших видах и запыленных камнях, этом вечном повторении одного и того же!

Гильберту нравился Сендай, хотя он видел в этом городе только вокзал. Вероятно, ему следовало бы остановиться в Сендае на некоторое время, в маленьком депрессивном отеле среди парковок, однотипных зданий, вечного потока транспорта. Сырой бетон, тошнотворные соленые сливы, нервные животные, которым даже негде порыться, потому что в этой стране, помешанной на порядке и чистоте, и помойки-то толком не найти. Ему понравился Сендай, это был упрямый предрассудок, который не отпускал его во время всего путешествия.

Гильберт много раз прошелся по ослепительному залу, проверил все магазинчики, заглянул в каждое кафе и бистро. Но даже если бы Йоса решил вдруг что-нибудь купить, что-нибудь на бегу перехватить поесть, даже если бы помчался в туалет, они давно бы уже встретились. Гильберт недоумевал, как они умудрились потеряться на этом вокзале.

Он метался по залам и коридорам, как в аэропорту. Наконец, вышел к нужному перрону. Платформа была полна народа, час пик. Йосы — ни следа. На табло мигали пункты назначения на японском и английском, мигали кроваво-красным на черном фоне, как будто конечный пункт назначения — такая же загадка, как синтоистское божество.

Японцы выстроились в очереди позади ограничительной линии. На полу белым цветом были очерчены слегка изогнутые линии для очередей. Каждый следовал этим линиям с почти мучительной точностью; подъехал поезд, вагоны остановились ровно на предписанном высчитанном месте, двери открылись в промежутках между очередями — дисциплинированная высадка, упорядоченная посадка, механический автоматизированный процесс, никаких эмоций, никакой толчеи, никаких беспорядков.

Гильберт послушно пристроился в очередь, как положено, но как только он оказался в этом ряду, его обуял беспокойный зуд: «Хочу быть первым», обуял с ранее неведомой силой. Никто даже виду не подал, все стояли и ждали, как положено, стараясь не занимать много места, никому не мешать, не шаркать ногами, никаких признаков нетерпения. Гильберт по миллиметру продвигался вперед, пытаясь если не физически, то хотя бы психологически воздействовать на пожилую даму впереди, которой в итоге не оставалось ничего другого, кроме как шагнуть вперед и сократить расстояние до впереди идущего гражданина. Гильберт каждые две секунды оглядывался по сторонам, переступал с ноги на ногу, покачивался, вместо того чтобы держаться прямо, крепко стоять на ногах, руки плотно прижаты к телу, лицо без выражения. Вел себя, одним словом, довольно хамски и сам себе удивлялся, хотя, если разобраться, ему вовсе не было нужды рваться в первые ряды, так чтобы ему смотрели в спину. И все равно не мог овладеть собой, был бы Йоса рядом, но его не было; и Гильберт намеренно стал напирать вперед, как будто ему необходимо было нарушить общепринятые правила.

В очередь он встал поздно, сидячего места уже не досталось. Дама впереди ринулась к последнему свободному месту, успела усесться за несколько секунд до мальчика-школьника, который также претендовал на него. Но когда дама увидала, что друзьям школьника с местами повезло больше, а он единственный остался стоять и болтаться, держась за поручень, она уступила мальчику. Потом она долго стояла подле Гильберта в переполненном поезде, с выражением искренней обиды на лице, но одновременно и глубокого раздумья, она всем продемонстрировала, что можно в любой жизненной ситуации быть самоотверженной и исключительно вежливой, но парнишке точно не хватило ума, ему было и невдомек, что тут вообще произошло, и он как ни в чем не бывало трепался с одноклассниками, не обращая на даму никакого внимания.

Вот он, закат Японии, наверное, подумала эта дама, — представил себе Гильберт, — так гибнут обычаи и традиции, так умирают простейшие представления о хорошем воспитании. Он знал, что она знала, что он стоял в очереди следом за ней, нервничал сам и заставлял нервничать других, и он постарался, насколько это получалось в переполненном поезде, избегать ее смиренного и одновременно высокомерного, самоуверенного и оскорбленного, печального и безжалостного взгляда.

Долго ехали под землей. На каждой остановке выходили пассажиры, сначала школьники, потом рабочие, следом — домохозяйки с сумками и пакетами. Поезд понемногу пустел, потом выехали на улицу и помчались по предместьям. Промышленные зоны, портовые территории, побережье.

На станции Тагайо, в шести остановках от Мацусимы, в городе Сиогама, Гильберт вышел из пассажирского поезда, следовавшего по линии Сенсеки, и отправился пешком на Гору последних сосен.

Он шел через совершенно обыденные жилые кварталы. Низенькие белые домики, прямо на обочине дороги, никакого тротуара. Старые здания с деревянными ставнями на окнах, другие поновее, с навесами для автомобилей и балконами, многоквартирные дома позади заасфальтированных парковок — в общем, нагромождение жилищ на отдельных участках земли. В щели между оградой и стеной дома едва вмещались обстриженные на манер подушек хвойные деревья.

Дорога шла все время в гору. Низенькие стены отбрасывали кривые тени на улицу. На перекрестках на асфальте были выведены огромные иероглифы. Небо было исчерчено проводами, ни одной машины, ни одного человека.

Полуденная жара пыльной взвесью стояла в воздухе и покрывала всё вокруг какой-то ирреальной пудрой. Гильберт дошел до угла, где торчал солидный забор, огораживающий земельный участок. На бетонном цоколе, просверленном водостоками, возвышалась стена из фасонного кирпича, которая напоминала вертикально вмурованный в землю узкий брусок черепицы; сверху натянута проволочная сетка. Перед этим сооружением дорога поворачивала к последним соснам.

Три бетонных блока преграждали проезд, за ними улица сужалась до пешеходной дорожки. Если бы не указатель, никто не заподозрил бы в обеих соснах чего-то особенного. Две сосны на обочине, несколько растрепанные, на верхней точке этого селения, вот и всё. За соснами гора шла под уклон и начиналось обширное кладбище. Еще Басё упоминал эти могилы, но особенно его интересовали деревья-святыни. Басё посетил сосны с раздвоенными стволами в Такекуме, поэтическую сосновую рощу в Сендае, именуемую «Древо-крыша», через которую не проникают лучи солнца, он почтил своим посещением Камень-в-море, поросший низенькими кривыми соснами, и взошел на Сосновую гору в Сюэ, одну из известнейших поэтических вершин.

Здесь сосны обозначали место классической поэзии, они как бы спрашивали: что станется с живыми, когда те минуют последний свой предел? Они клянутся друг другу сохранить привязанность и в разлуке, а иначе, и здесь появляется риторическая фигура невозможного, «тогда бы, верно, пошли обратно волны к вершине Мацуямы». На самом деле до этого холма не дошли даже волны последнего цунами; впрочем, данная возвышенность за прошедшие несколько веков на несколько километров сдвинулась вглубь страны. Вообще, ныне деревья-святыни находятся на оживленных улицах, дорогах, забетонированных площадях, и по большей части теперь это чахлые, засохшие древесные останки, бледные тени самих себя, согбенные от уныния и пустоты современности, и посещать их просто уже не стоило, глядеть там не на что.

Гильберт обошел вокруг сосен, поискал в кустах, нет ли следов Йосы, прощального письма, спортивной сумки, но, взглянув лишний раз на убогость этих деревьев, неухоженных, заброшенных, несмотря на их статус национального достояния, он не смог себе представить, чтобы Йоса сюда пришел. Японец же наверняка знал, что две эти сосны среди банальности здешней жизни лишь с огромной натяжкой напоминают о героическом и романтическом прошлом, так что это место для Йосы с его намерением никак не годится.

Гильберт ушел, не оглядываясь более на сосны, спустился с холма к Оки-но иси, Камню-в-море. Придворная дама Нидзё-ин-но Сануки в XI веке сочинила стихи об отвергнутой любви, идеально-типически сравнив ее с камнем:

Гильберт ускорил шаг. Надо было сразу идти к камню. Камень-в-море, дважды покинутый, ибо даже море отступило от него. Гильберт спешил вниз по улице. Шаги глухо отдавались на жаре. В голове было туманно.

Задыхаясь, добежал до разветвленного перекрестка. Камень-в-море легко узнать. Почти посреди перекрестка — пруд, огороженный решеткой. Из пруда торчал островок. Скала, поросшая тремя кривыми согбенными соснами. Камень не был больше покрыт водой, он громоздился в унылой жиже глубиной по колено, которая подпитывалась водой через подводный канал. Бетонный бордюр предполагал, что вода может подняться еще метра на два, но Гильберт засомневался, что в иное время года картина выглядит лучше. Йосы — ни следа. И все-таки Гильберт попытался заглянуть на дно этой лужи. Он уцепился за решетку, в воде плавали зеленые водоросли, блестели монетки, больше ничего.

Гильберт облокотился о решетку и записал хайку, пока вокруг пруда маневрировал нежданный грузовой фургон, пытаясь втиснуться в одну из прилегающих улиц.

написал Гильберт.

Фургон наконец свернул на улицу. Хайку получилось выдающимся, скромное, но со вкусом, и весьма выразительное. Гильберт счел стихотворение удачным и годным для хрестоматии. Чтобы учесть и Камень-в-море, он написал так:

Потом написал еще:

Одно хайку он сочинил для себя, другое — для Йосы как его заместитель. Оба уступали стихотворению о сосновой горе, звучали сентиментально и несдержанно, почти депрессивно. Кому какое? Самое унылое — для Йосы или как бы его авторства, хотя в обоих стихотворениях настроение тягостное. Гильберт решил, что распределит хайку позже, себе оставит то, что пободрее. Йоса сам устроил так, что с этого момента Гильберт его заменяет. Скверное стихотворение — наименьшее из зол. Он прочитал оба хайку еще раз и почувствовал, как в нем нарастает беспокойство, как щемит в груди, как будто там постоянно лопаются пузырьки, и он кинулся бежать обратно на вокзал, сел в поезд, проехал три станции до Хон-Сиогама, вышел, помчался в порт, в бухту Сиогама с ее некогда дикими романтическими утесами.

Непредсказуемо безрадостно, забетонированно. Акватория порта не приспособлена для пеших прогулок. Тем не менее Гильберт поспешил вдоль берега, через парковки, от которых туристы на лодках отъезжали на Мацусиму, мимо складов контейнеров, зернохранилищ, гор щебня, мусора, упакованного в виде белых шаров.

За каждым причалом он надеялся обнаружить спортивную сумку Йосы, но это всякий раз оказывался смотанный швартовый канат, забытая футболка или пластиковый пакет.

Он долго шагал в давящей портовой жаре, зажав под мышкой свой портфель, насквозь вымок от пота; одет он был самым неподходящим образом, как японский пассажир, который едет в свой кондиционированный кабинет. Темный костюм, белая рубашка, начищенные ботинки. Гильберт счел такой костюм подходящим для современного пилигрима, монаха-аскета; в таком виде легко раствориться в толпе, пусть даже ему придется отказаться от некоторого реквизита, сопровождающего японских служащих в жаркие дни, а именно махрового полотенца, которое некоторые набрасывали на шею, чтобы не мочить потом воротник, когда выходишь из кондиционированного помещения. Махровое полотенце у пилигрима — это как-то вульгарно. В рекламных проспектах, разложенных в поездах, Гильберт читал и о других вспомогательных средствах, о специальном белье, впитывающем влагу в особенно критичных местах, так что внешне ничего не заметно, но он с трудом мог себе представить, чтобы вереницы элегантных мужчин, которые ежедневно устремляются в общественный транспорт, под дорогими костюмами носили нечто вроде подгузников — как младенцы, тем более что чем больше одежды, тем жарче, хотя это могло быть и заблуждением, потому что японцы и в свободное свое время одеты как капуста: женщины носят многослойные одежды, майки с короткими рукавами, с длинными, вовсе без рукавов, кофты до колен, юбки в пол, и все это пепельных или болотных цветов, которые в этой стране считаются эстетичными с тех пор, как снова стали проводить чайные церемонии.

Кстати, Йоса не потел, как заметил Гильберт. У Йосы вообще, кажется, никогда не менялась температура, он был неизменно строен, холоден и элегантен. Йоса никогда бы не показался на улице с махровым полотенцем. Но и он, надо полагать, пользовался фокусами, чтобы произвести впечатление, будто он не человек из плоти и крови и не знает, что такое потоотделение.

Огромный порт был неподвижен. Нигде никакой толчеи, никаких толп, никто возбужденно не указывал на воду, только заасфальтированные площадки и полный штиль на море. Гильберт побрел обратно на вокзал. Он зашел в маленькое кафе и заказал порцию гречневой лапши. Ему автоматически принесли и чай. Слово «чай» на японском уже само собой соскальзывало у него с губ. Он подслушал его у Йосы, чай стал понемногу необходимым мотивом, сопровождающим его миссию пилигрима и отчуждения, и Гильберт стал безропотно употреблять зеленый чай, хотя было много и других напитков.

Он наполнил чашку и оставил остывать, а потом чрезвычайно осторожно поднес ко рту. Лицо отразилось на поверхности чая, он пригляделся. Это было не его лицо, это было лицо Йосы. Он узнал его черты, темные волосы, плоский нос, линию скул. Он немного подвинул чашку, пока ни увидел ясно и козлиную бородку. Лицо Йосы смущенно улыбалось и все пыталось скрыться, шмыгнув в сторону, но Гильберт снова подвинул чашку и опять поймал отражение всего лица. Йоса отворачивался, крутил головой, жмурился. Потом сдался и посмотрел Гильберту прямо в глаза, покорно и смиренно. Гильберту показалось, будто Йоса умоляет его что-то сделать. Но что, Гильберт не знал. Он не понимал, что должно быть дальше. Он сидел на пластиковом стуле в японской лапшичной забегаловке, складной тент загораживал свет, кожаный портфель Гильберт поставил на пол между ног и крепко держал его ступнями и икрами. Про себя он процитировал стихотворение, которое сочинил для Йосы.

Молодая женщина убрала его поднос. Она вернулась с тряпкой, протерла стол, поправила стулья. Гильберт удостоверился, что она его больше не потревожит, и снова склонился над чашкой. Лицо Йосы исчезло, он видел только себя самого.

К чаю он не притронулся. В автомате купил две ледяные бутылки с молочно-сладким изотоником. Он умирал от жажды. Возможно, у него уже галлюцинации от обезвоживания. Он махом выпил обе бутылки, выбросил их в урну на вокзале и сел в поезд на Мацусиму. Может быть, в Сендае Йоса просто сел не в тот поезд, затерялся в толпе и разумно решил следовать до ближайшего пункта, где их пути снова пересекутся. Вероятно, Йоса уже на Сосновых островах.

Как-то они с Матильдой сидели в Риме под пиниями. Пинии, в тени которых они все время прятались, пинии, чей смолистый запах любили вдыхать, пинии, прямоствольные, с темной кроной, похожей на облако. Тогда он не воспринимал пинии как таковые, они были лишь укрытием от солнца, более или менее прохладным, но ни он сам, ни Матильда не интересовались хвойными деревьями. Теперь он вспоминал о божественно-синем, барочно-синем, ярко-синем римском небе и темно-хвойных облаках пиний на его фоне. Рим — это были белые, позолоченные облачные башни с расписанными куполами, это были черные парящие облака из крон пиний на настоящем небосводе.

На первозданных облаках восседал белобородый Бог-Отец, и Гильберт с Матильдой бродили от одной церкви к другой и сравнивали изображения Божественной бороды. Борода Господа, как правило, была кудрявой, она каскадом струилась с его подбородка, рассыпаясь на отдельные динамические пряди. При этом она не должна быть слишком кучерявой, но непременно волнисто-ниспадающей, белой и волнистой была борода на облачных куполах и намекала на погодообразующую силу Господа, но также и на невидимого Бога, скрытого облаками, на неизобразимого Господа, чей лик, сколько ни старайся его изобразить, по крайней мере отчасти скрыт в клубящихся белых облаках его бороды. Для Божественной бороды другого фасона не было. Христа могли изображать как Доброго пастыря согласно римской моде определенной эпохи и безбородым, Христос Пантократор носил аккуратную окладистую бороду — недлинную, весьма ухоженную; Христос, страдающий в мрачных барочных церквях среди ухмыляющихся мраморных скелетов, позолоченных реликвариев и папских мумий, укутанных в красный бархат, обычно носит что-то вроде трехдневной щетины, поскольку он, что логично, в роли жертвенного агнца уже никак не мог бы найти возможности гладко побриться с утра.

Иные художники, в свою очередь, отказались от взлохмаченных нечесаных волос и снабдили страждущего так называемой бородкой стратега — за такой бородой ухаживают, ее подравнивают перед сражением. В конце концов, ведь речь идет о борьбе между небесами и адом, жизнью и смертью, и главному борцу не следует выходить на бой с дикой, неухоженной гривой, так не годится.

Но в штудиях Гильберта Христос был лишь побочным аспектом, Гильберт сосредоточился на Боге-Отце, чей бородатый образ, вообще говоря, и существовать-то не должен был по причине запрета на его изображение. Воображение художника опровергло принцип незримости и неизобразимости Бога, идею о Божественной бестелесности или об облаке как оборотной стороне Бога; отсюда следует, что изображения Бога — вовсе не изображения Его самого, но изображения лишь представления о Боге — как, например, воспроизведение пророческого видения в книге пророка Даниила, глава 7, стих 9, откуда и пошло представление о Боге-Отце: одеяния Его белы, как снег, как и волосы на главе Его[10]. С тех пор и повелось изображать Бога бородатым мудрецом, отчего результаты гильбертовых штудий определены были заранее: борода или не борода — речь идет о символе высшей власти.

Матильду раздражала подобная демонстрация мужского превосходства. Божья борода, — фыркала она, — патриархат, демонстрация мужской власти, ее утверждение любой ценой. Понятно, почему киноиндустрия так этим интересуется. Матильда полагала, что тема исследования мужа несовременна. Как насчет деконструкции традиционных гендерных ролей? Как же проблема репрезентации в эпоху постмодернизма? Может ли быть, чтобы христианский иконографический Бог-Отец представлялся по образцу Зевса и эта традиция существовала и в наши дни?

Уже через несколько дней Матильда перестала сопровождать мужа по музеям и церквям: она не могла больше выносить мрачные полотна, блеклые фрески, надменные статуи, ее устраивало, если они двое, в солнечных очках, летней одежде и сандалиях, сидели с бокалами на какой-нибудь из римских площадей. Для Матильды кульминацией римского путешествия стал тот день, когда позади уже были все термы, раскопки, бесконечные старые стены, катакомбы, капеллы и палаццо. Матильда, личность с четко очерченными рамками, теперь предъявила свой парадный фасад Вечному городу.

Гильберт иногда проклинал самого себя за то, что взял жену с собой. Она ему мешала, она препятствовала его исследованиям, она тормозила его деятельность своей инертностью, своим культурным равнодушием и высокомерием. Она глушила его творческие порывы, она заставила его тупо таскаться по ресторанам и кафе, пить граппу, есть мороженое, пиццу и пасту и преподнесла это как возвышенную миссию. Вероятно, думал он теперь, им следовало больше находиться под пиниями, расположиться в их тени на одном из холмов и просто глядеть вдаль, над крышами и куполами города.

Японские черные сосны произрастают исключительно в пределах японской островной империи и немного в Корее. Их пробовали сажать на восточном побережье Северной Америки, но ничего не вышло, деревья тут же гибли от болезней и вредителей. А между тем эти сосны — растения приморские, они без проблем переносят соленую воду и сопротивляются морским ветрам. Из их древесины строят сцены в театре но, потому что доски из этих сосен не скрипят, вообще, театр но любит украшать и расписывать свою сцену соснами. Потому что сосны считаются обиталищем божества. Сосновый лес — это то место на земле, куда спускаются боги, и лестницей им служит молния, что пронзает воздух.

Европейская сосна во многом схожа с японской черной. Они обе являются основополагающим условием существования бабочки совки сосновой, шелкопряда-монаха, соснового шелкопряда, одухотворенных мотыльков, а еще сосны — обитель того первозданного покоя, который связывает все сосны на Земле.

Национальный парк Мацусима. Пасмурное небо, шелковистый серый фон, по которому проплывают облака, элегантные и утонченные, как рисуют на японских ширмах, облака округлой формы и мерцающие квадраты с позолотой, очерченные одним намеком, сильно стилизованные, функция которых заключается в том, чтобы части ландшафта исчезали. Давно прошедшее небо с почтовой открытки, пожелтевшей, выцветшей, с запахом нафталина и строками, выведенными старомодным почерком.

Нечто пожелтевшее висело теперь над Мацусимой, нечто неправдоподобное, как будто вселенская тяга к дальним странствиям собралась здесь, не найдя себе иного направления. Вот он и добрался. Неужели правда? Но облака, на одно мгновение как будто застывшие, устремились дальше, ветер дул холодный и соленый, с вокзала видно море.

Другие пассажиры вышли из поезда с деловитостью местных жителей, им не было дела до вида на море. Гильберт один приехал ради Сосновых островов.

Прошлой ночью он долго не мог уснуть, все смотрел в беспокойное небо. Он чувствовал, как набухают облака, они множились, разрастались, гонимые властным ветром. Они меняли форму, рвались в клочья, слипались в новые фигуры, из триумфально-черного стали бледно-серыми и потом слились в одну бесконечную слоистую серую поверхность, которая давила на него, и он пытался убежать от этой давящей массы туда, где облака формируются, — на море.

Он прошел через турникеты и предъявил служащему свой билет. Потом ссутулился и прошмыгнул через привокзальную площадь. Он здесь. Его путешествие к Мацусиме окончено, теперь он скользил, он крался, он двигался как улитка, тянулся вместе с облаками, теперь он сам себе напоминал только что испеченный сверкающий пудинг, который медленно остывает, мелко трясется, не может удержаться на косой поверхности и с каждым амебоподобным движением теряет форму.

Он стоял на продуваемой ветрами привокзальной площади Мацусимы и чувствовал себя измотанным. Серые кучевые облака тянулись над бухтой, пыльными кустами и мрачным переходом под железнодорожными путями, срастались в комья над крышами магазинчиков, как гигантский мозг. Он не хотел подчиняться гонящей его силе, и все-таки поддался, и она гнала его вперед, как ветер гонит облака. Он казался со стороны целеустремленным и честолюбивым, трудолюбивым, даже прилежным; облака, как кажется, тоже усердно стремятся в определенном направлении, как будто у них есть цель, и они движутся к ней сами. С некоторых пор он перестал доверять этой силе, которая подобна скрытому мотору или импульсу, но его она все больше стала тяготить. И он иногда себя спрашивал: не будь этой силы, не стали бы мы подобны луне, недвижной, статичной, непоколебимой в своем покое, когда на ней сосредотачиваются все явления ночи?

Сайгё следовал за лунным светом. Луна вела его через волшебный ландшафт в отдаленные места, он следовал за прекрасным, зачарованный, и все дальше уходил на север.

Гильберт точно знал, куда ему надо. Он развернул план города с отмеченной на нем гостиницей, где был забронирован номер, и зашагал от железнодорожных путей через подземный переход, потом свернул на улицу, и она, поднимаясь все круче вверх, привела его к гостинице.

За бетонным ограждением простиралась парковка, несоразмерно огромная для такого крошечного городка. Парковка была пуста. На въезде стоял щит с надписью: «Пункт сбора в чрезвычайных ситуациях». Когда надвигается цунами, следует, как теперь сделал Гильберт, подняться в гору, на машине уехать в высокогорную часть селения и там на парковке искать убежище от гигантской волны. По всем человеческим понятиям, сюда она не дойдет. Его отель находится выше парковки. Можно спать спокойно.

Он увидел себя поднимающимся по склону, подобно тому как крошечные фигурки на старинных свитках взбираются по горным тропам. Их едва видно среди камней, каменных масс, которые занимают все пространство; тоненький силуэт между двумя мощными мазками кистью, одного такого мазка хватило бы, чтобы полностью накрыть эту хрупкую линию, представляющую человека.

Портье раскланялся, протянул на подпись стопку бумаг, одновременно разговаривая по телефону на разных языках. Нет, сегодня новых гостей не было. Никакого молодого японца, никого по имени Йоса Тамагочи, ни под другими именами, ни женщин, ни детей. Вообще никого.

Портье покрутил стойку с открытками, Гильберт выбрал одну. Это выглядело как снисходительная покровительственная игра, но от открытки Гильберт отказываться не стал. Разные виды различных островов. Он выбрал ту, где из воды торчала голая скала в форме паруса. Этого острова больше нет, объявил портье, его разрушило цунами. Гильберт почтительно, обеими руками, взял изображение погибшего острова.

Мацусима прекрасна, веками была прекрасна, так прекрасна, что даже цунами ей не повредило, можно даже сказать, что такая красота способна остановить цунами. Бесчисленные сосновые острова бухты смягчили удар бешеной волны, предотвратили худшее, защитили эти места.

Портье повел его в номер. Гостиница в западном стиле, никаких кедровых панелей на стенах, никаких татами, никаких бумажных ширм, вместо этого дребезжащие кондиционеры, уголок для чтения, лампы дневного света на потолке, как будто на скучный бетон все время светит солнце.

В гостинице подают только завтрак, известил портье, поднимаясь перед Гильбертом по лестнице. Если он еще хочет успеть поужинать, то пусть имеет в виду: внизу в городе все местные кафе закрываются в шесть вечера. Гильберт видел перед собой отглаженные штанины, которые странно-тягуче двигались. Казалось, портье с трудом отрывает ноги от ступеней. Гильберт медленно следовал за ним, не отдавая портье свой скудный багаж, и ему казалось, что преодоление этой лестницы требует несоразмерно много сил и времени. Гильберт придвинулся поближе к портье, чтобы как-то ускорить подъем, он уже так пытался подтолкнуть толпу на платформе, но портье был невозмутим и по-прежнему переставлял ноги так, будто они цеплялись за ковер на лестнице, как будто к его подошвам липла и лестница, и все здание.

Он родился в Мацусиме, рассказывал портье, открывая Гильберту дверь в номер, здесь провел всю свою жизнь, здесь и учился, и вообще не желает отсюда никуда уезжать.

Тени клубились у его рукавов, текли под кровать и под письменный стол, погружая всю нижнюю часть комнаты в мрачную неопределенность, пока на зеркальном покрытии стола все предметы провоцирующе точно занимали предназначенное им пространство, электрический чайник с двумя перевернутыми стаканами, бумажные сахарные и чайные пакетики, чудовищно огромная настольная лампа с металлической ширмой и зигзагообразной подвижной ножкой. Телевизор, казалось, явился из царства теней, нескладный и черный, он бестолково торчал на тумбочке, втискиваясь в пространство комнаты, и вытягивал из темноты длинный черный хвост.

Портье по колено утопал в этой неопределенности; Гильберт не стал приглядываться, ему показалось, что комната пыльная, ковер лежит неровно, и он решил, что нижняя часть комнаты для него табу и, что бы там ни приключилось, ее просто следует игнорировать.

Пока портье объяснял, как управляться с приборами, как будто Гильберт никогда не имел дела с электричеством, пока восхвалял москитную сетку на окне и подчеркнул при этом, что сквозь эту сетку видно море, если нет тумана и облаков, как сегодня, Гильберт ощутил, как тени плещутся внутри душевой кабины в ванной, сконцентрировался на равномерных складках серой занавески и попытался благодарно улыбнуться.

К нему можно обратиться в любое время в течение ночи, с достоинством заявил портье в конце концов. Всегда кто-нибудь будет на месте внизу на ресепшен, сообщил он и вышел, и Гильберт вдруг понял, что он в этом отеле — единственный гость. Он увидел на мгновение, как бродит по темным коридорам в ночи, с чернеными зубами, в тяжелом одеянии из застывшего японского лака. Потом он пошел в душ. Выпил чашку зеленого чая. Взял зонтик и отправился в бухту.

Гильберту было неохота сразу же спускаться с холма, на который он только что с таким трудом взобрался. Он свернул с дороги в сторону и остался на вершине. Панорамный вид. Туман в бухте, силуэты, пятна цвета, видно мало и нечетко. Опять слишком много ажиотажа вокруг банального, в конце концов, пейзажа. Сверху острова походили на камни, поросшие мхом, в тумане. Он разочарован? Он и сам не знал.

Его проект отчуждения все же можно было считать удавшимся. Он от всего отдалился, насколько только мог. Токио остался где-то очень далеко, до бухты Мацусима еще надо дойти. То, что молодой японец его больше не сопровождал, пожалуй, даже к лучшему. Никто его не отвлекал, не мешал посвятить себя соснам, луне, вообще природе. За Йосой приходилось постоянно следить, юноша был судорожно напряжен, с ним невозможно было расслабиться, не то что на чем-либо сосредоточиться. Все эти неудобства разом исчезли. Гильберт почти надеялся, что Йоса больше не появится.

Парк на вершине холма, газоны, скамейки, сосны. Кругом одни сосны, уже многовато даже. Сайгё бывал здесь, гласит легенда, и под одной сосной встретил молодого монаха. Тот загадал ему загадку, которую Сайгё не смог отгадать и со стыдом вынужден был удалиться, так и не добравшись до Сосновых островов. Хотел бы Гильберт знать, что за загадку не смог разгадать мудрый странствующий поэт. Сайгё-Модоси-но Мацу, «Сосна, у которой Сайгё повернул обратно» — так назывался парк. Гильберт удивился, как мало надо, чтобы отвратить величайшего из пилигримов этой страны от его замысла. Но люди бывают слишком чувствительны и обижаются по пустякам. С ним, решил Гильберт, такого не произойдет. Он не позволит себя остановить, его не одолеет никакая неопределенность, он будет следовать своему аскетическому проекту, пусть разочарования и фрустрация неизбежны. Он сел на скамейку и оглядел острова далеко внизу. Только сейчас обратил внимание на оглушительный стрекот цикад. Электрический, как сигнализация. Острова внизу расплывались в тумане, который, как ему показалось, становился все гуще. Из кустов шмыгнула лиса и замерла, уставившись на него. Гильберт испугался не меньше. В беспомощном положении он застыл на скамейке, вокруг ни души, делай с ним что хочешь. Лиса принюхалась, Гильберт не двигался с места. Зверь оценил ситуацию и, судя по всему, решил, что можно двигаться. Лиса подкралась к скамейке, прошмыгнула мимо Гильберта и исчезла среди стволов. Гильберт встал. Море на секунду заискрилось в тумане и снова подернулось дымкой. Чего он ждет? Надо взять и пойти на острова.

Известная бухта Мацусима встретила Гильберта плавучими кранами и строительным оборудованием. Портовые сооружения пострадали из-за землетрясения Тохоку, волна накрыла променад и опустошила многие здания вдоль берега. Береговую линию подмыло, образовался обрыв. Впрочем, как говорил портье, Мацусима не слишком пострадала. Череду магазинов загородил строительный забор, витрин не разглядеть. Некоторые из них и вовсе были заклеены газетными листами. Но маленькие сувенирные лавочки уже отремонтировали, и там, в элегантной обстановке на темном дереве, выставлены были на продажу яркие, красочные товары. Гильберт купил в забегаловке рисовые шарики, жаренные во фритюре. Никаких местных устриц он есть не станет, никаких морепродуктов, никакой свежей рыбы из бухты. Кто знает, до какого побережья докатилась радиоактивная вода из Фукусимы? Отели, громоздкие короба в стиле японского послевоенного социализма, остались целы или уже полностью отремонтированы. Только вот туристов что-то нигде не видно. Пустынные автобусные стоянки, закрытые дома; город-призрак. Среди строительных лесов и занавешенных зданий он нашел выход на набережную.

Волны накатывали на песок и растворялись в белой пене. Они бились об утесы, разлетались брызгами. Тонкие черные водоросли колыхались в воде, змеились вокруг низко настеленных камней набережной. И он подумал о волосах Матильды, как они колыхались в воде, когда она лежала в ванной, тонкая морская трава, что вздымается и опускается в волнах.

Басё сошел на берег на острове Одзима. Он прибыл по воде из Сиогамы, взял напрокат лодку и вечером, вместе со своим спутником по имени Сора, высадился в бухте Мацусима. Гильберт ступил на остров Одзима с красного деревянного мостика. Здесь дзен-монахи десятилетиями медитировали на камнях, в этом месте — кульминация залива Сосновых островов, здесь — самый мощный остров. Протоптанная дорожка вела вдоль берега, мимо сосновых корней, мимо пещер, где стояли буддистские статуи, выветрившиеся, покрытые патиной, полные достоинства. Гильберт сторонился статуй, они давили на него своим величием, древней вековой жутью, что не подпускает к ним близко ни одно живое существо. На берегу он уселся под деревом, прислонился к шершавой коре и посмотрел на бухту.

Ветвь сосны с черно-зеленой хвоей нависала над ним, вдали блестело море, острова в вечернем свете. С этого места он видел только часть бухты: группа островов прямо перед ним загораживала вид, но он никуда не хотел уходить, хотел сидеть здесь, разглядывать сосны, ждать, пока луна взойдет над Мацусимой.

Если сегодня вообще будет лунная ночь. Ни малейшего понятия, какая теперь фаза луны — полнолуние, новолуние, здесь он ничего не планировал, положившись на удачу. Может быть, небо затянет коварными облаками. Пока ясно. Сосны на острове напротив цеплялись за скалы и легко покачивались на ветру. На ними — глубокое синее небо, за ними — сверкающее море.

Грустные получились стихи, печальные, и это даже хорошо, лишь бы не слишком личные. Он попробовал еще раз, насколько возможно, непредвзято, образно, как если бы сочинял Йоса.

В этом хайку — и постоянство, и неуловимость одновременно, непрерывное течение вещей, вечное странствие. Его это увлекло, и он продолжал:

Для Йосы он записал:

Мог ли он их видеть, эти сосны, их красоту, их контуры, их детали, их цельный образ? Он не знал, на что обратить внимание: на хвою, на причудливую форму скал, торчавших из воды, на сосновую ветку прямо у себя перед глазами, которая, с одной стороны, мешала, с другой — привлекала своей типичной живописностью, так хорошо знакомой по бесчисленным изображениям. Наблюдение его напрягало. Весь день он по жаре взбирался на асфальтированные холмы и пробирался по уродливой территории порта. Он прижался спиной к теплой коре, закрыл глаза, прислушался к ветру в ветвях. Запах смолы. Шишки трещат. Хвоя шуршит. Ветви скрипят. Он закрыл глаза плотнее, зажмурил веки, глубоко ощутил свою усталость, отдался ветру, сосновому духу, дыханию островов.

Из суровой темноты, полусна, полумечты снова всплыли сосны, острова, поросшие лесом, закругленные, как черные овалы, хрупкие, как высохшие кусты водорослей, густо-черные силуэты на темном фоне, пузыри из тьмы; они обрели свои контуры, обросли плотью, а мрак за ними стал бледнеть, жесткие силуэты над безотчетным страхом, над беспричинным, мгновенным вспениванием. Вот. Вот оно. Оно. Наконец. Черные пузыри вздымаются. Лопаются.

Он поднялся и зашагал между соснами, между горками хвои, в полусне, который, как факир, наколдовал постоянный ветер. Он проводил рукой по черным жестким иглам, втыкал их себе в ладони, чтобы понять, спит или нет.

Из-за стволов вышел Йоса, выше ростом, чем обычно, так, по крайней мере, показалось Гильберту, сосновая хвоя застряла в бороде, получилась черная хвойная бородка, даже немного задорная, Йоса низко поклонился ему. И правильно, подумал Гильберт, в последние дни он не знал с этим юнцом никакого покоя и самозабвенно, без конца, суетился вокруг него.

Он давно умер, объявил Йоса. У него просьба к Гильберту: пусть передаст его родителям прощальное письмо. Йоса передал Гильберту бумагу с иероглифами, Гильберт принял ее обеими руками. Родители живут в Канадзаве. Не мог бы Гильберт отвезти им письмо, просто проездом. Родители уже годами ждут этого письма. Десятилетиями. Веками. Вечно.

Морской бриз всколыхнул сосны, и когда жесткими тонкими штрихами посыпалась хвоя, Йоса исчез среди ветра и шума. Гильберт хотел пойти за ним, но Йосы уже не было. Ничего больше не было. Он проснулся, сжимая в кулаках сухую бурую хвою. Над бухтой светила луна, почти полная, острова плыли в ее призрачном свете.

Вверх в темноту, мимо уличных фонарей, под назойливый треск цикад. Их пронзительный треск окутывал его, будто кокон, резкие звуки, шар из сухих веток, что катился за ним вверх, с каждым шагом все дальше, неуклонно, вопреки гравитации и здравому смыслу.

Пахло морем и разогретыми солнцем растениями, их терпкий дух пропитал вечерний воздух. Вестибюль ярко освещен. Еще снаружи, через стеклянные двери, Гильберт увидел на блестящем каменном полу смятую спортивную сумку. Не успел Гильберт войти, как озабоченный портье унес сумку прочь. Гильберт стоял перед бликующим стеклом, долго глядел на начищенный пол, увидел свой собственный силуэт, который, в свою очередь, пялился на него же. Наконец, невыносимо гулкими шагами прошел через холл, где никого уже не было.

Вернувшись в номер, он зажег все лампы, налил воды в чайник, включил телевизор, кондиционер, все выключатели, какие нашел в номере, как будто этим можно было заглушить чувство пронзительной покинутости. Он улегся на кровать и взял пульт от телевизора.

Новости. Буря на острове Кюсю. Легкое землетрясение в Кансае. Выставка керамики открылась. Задержка поездов из-за аварии с человеческими жертвами. Местный политик вещает в микрофон. Борцы сумо, едва одетые. Прогноз погоды. Реклама. Пронзительно-алый кленовый лист пролетает над картой Японии, опускается на остров Хоккайдо, нервно вздрагивает, пока над другими регионами шелестят зеленые листья, как раз там, где Гильберт и предполагал крупные города — Токио, Осака, Хиросима, Канадзава, как будто нарисованные листья, четко очерченные, узор кимоно, декор для чайника.

Обзор в замедленной съемке, красный кленовый лист путешествует с севера на юг, от морских берегов вглубь страны, с гор на равнины, сигнально-красные листья волнообразно разлетаются над страной, оставляя тусклую желтизну там, где листва пересекла свой зенит и на самом деле уже вовсе облетела.

Наконец, актуальное фото: красная листва на берегу реки на самом севере страны. Достопримечательность региона Асикава, где по лесам бродят бурые медведи и откуда уже недалеко до Сахалина. Красная листва, красный — дополнительный ко всему, что в этом краю остается вечнозеленым. Бамбуку. Соснам. Чаю.

В Германии невозможно себе представить, чтобы кто-либо отправился в путь ради одного только простого дерева с его листьями! Японский клен с его филигранной листвой, как и американский сахарный клен, сделался карминно-красным, когда начался период солнечных мягких дней и холодных, даже морозных ночей. Японское телевидение ежедневно сообщает о том, как постепенно меняется окраска листвы, и энтузиасты-эстеты, бросив все свои дела, толпами ринулись в леса для наблюдения.

Гильберт привык за последние дни, что ежедневные выезды на природу, чтобы любоваться деревьями, — обычай хоть и бесполезный, но тем не менее глубоко укорененный в японской культуре. Это не просветительская поездка в европейском стиле, это тебе совсем не то, что слетать на выходные в Рим и сделаться человеком, который видел Сикстинскую капеллу, Колизей, термы и портрет Иннокентия Х. Созерцание явлений природы не связано ни с искусством, ни с архитектурой, ни с историей, оно хрупко и таинственно, и если из него вырастает еще и некая форма познания, то его невозможно впоследствии ни объяснить, ни воспроизвести.

Он видел теперь перед собой лиственное дерево: за одну ночь оно стало совсем красным. Потом один за другим листья облетели, и вот дерево голое. А он не успел налюбоваться багрово-красными листьями, игрой цвета и пламени. Не наблюдал листопада, не видел, как листья падали в ручей и вода подхватывала и уносила их. Некоторые цеплялись за траву на берегу, иные прилипали к камням, дрожали на ветру, отрывались и уносились прочь.

Гильберт выключил телевизор. Налил себе чаю, выключил свет, подошел к окну. Снаружи — всё те же гротескные ветви в таинственном лунном свете.

Тени деревьев разгуливали по стене, беззвучно проносились по комнате, скользили у изножья кровати, выстраивались перед ней. Замирали, не касаясь простыни, и скользили дальше, гладили его по щеке; обволакивали прореженным кружевом из веточек, слишком воздушным и нежным, чтобы Гильберт мог его поймать. Лес бесприютных, неприкаянных, бесплотных деревьев, серый костер из теней. Ветер шумел, Гильберт слышал, как он мечется среди сосен, циновку на стене трепал сквозняк. Долгое одинокое путешествие. И все же. Он встал к окну, обеими руками взялся за чашку, на мгновение в чашке отразилась луна. Макаки хохотали где-то вдали.

Матильда не большая любительница хвойных деревьев. Особенное отвращение у нее вызывали чахлые убогие елки, которыми старики обсаживают свои садики, изнутри хозяевам кажется, будто сад обнесен непроницаемой темной стеной, неизменно строго подстриженной, как будто по линейке, по инструкции, чтобы ни одна ветка ни торчала. А снаружи виднелись одни только голые стволы и лысые ветки, огрызки сучков и коричневая сухая хвоя.

Матильда должна еще два дня дежурить по школе, потом выходные и осенние каникулы. Надо ей позвонить, сказал он себе. Матильда, любимая, скажет он. Встречаемся в Токио, да, так он скажет, все ведь просто — приезжай ко мне в Японию. Осень уже окрашивает листву.

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

•  #mifproza

•  #mifproza

•  #mifproza

•  #mifproza

Шеф-редактор Ольга Архипова

Ответственный редактор Ольга Копыт

Литературный редактор Анастасия Махова

Верстка обложки Наталия Майкова

Арт-директор Мария Красовская

Верстка Елена Бреге

Корректоры Лев Зелексон, Марк Кантуров

Мацуо Басё (1644–1694) — японский поэт, теоретик стиха, сыгравший важную роль в становлении поэтического жанра хайку. Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

«Гэндзи-моногатари», или «Повесть о Гэндзи» — одно из величайших произведений японской классической литературы, написанное в эпоху Хэйан. Создавшая этот роман-моногатари Мурасаки Сикибу (978 — около 1014 или 1016) — придворная дама императрицы Сёси (годы правления 986–1011). «Дневник у изголовья» (или «Записки у изголовья») — классическая книга японской литературы эпохи Хэйан в жанре дзуйхицу (эссе, поток сознания), созданная писательницей и придворной дамой Сэй Сёнагон (966–1017).

«Синкансэн» — высокоскоростная сеть железных дорог в Японии, предназначенная для перевозки пассажиров между крупными городами страны.

Стихотворение Бартольда Генриха Брокеса (Barthold Heinrich Brockes, также Bertold Hinrich Brockes; 1680–1747), немецкого поэта, прозаика, переводчика, либреттиста, юриста эпохи раннего немецкого Просвещения.

Оннагата, или Ояма — амплуа театра кабуки; исполнители мужского пола, играющие роли женщин, а также соответствующий стиль игры. Позднее это амплуа также было заимствовано одной из разновидностей реформированного ближе к западным традициям театра сингэки — симпа.

Речь о японских носках таби с раздельным большим пальцем; их носят и мужчины, и женщины с обувью с ремешками между пальцев.

Коан — короткая история без логической подоплеки, с парадоксами и афоризмами. Смысл коана нельзя постичь с помощью рационального мышления, он скорее поддается интуитивному пониманию.

Перевод цит. по изданию: Песни ста поэтов. Японская антология «Хякунин иссю» М.: Центрполиграф, 2013.

Перевод В. С. Сановича. Прим. пер.

В синодальном переводе: «…одеяние на Нем было бело, как снег, и волосы главы Его — как чистая волна».

Дзюнъитиро Танидзаки (1886–1965) — японский писатель и драматург.