#однополый секс без цензуры
#стриптиз и балет
#любовный треугольник
Ограничение: 18+
1.0 — создание файла
Цикл: Alter Ego — другая любовь #1
Слэш и фэмслеш
#однополый секс без цензуры
#стриптиз и балет
#любовный треугольник
Ограничение: 18+
Софиты медленно гасли, увядали, как большие огненные цветы. Электрики пересмеивались наверху, зрительный зал давил пустотой, только в первом ряду сидел человек, и он орал на Макса.
— Что мне толку в твоих торсе и заднице, если ты ходишь по подиуму, как мешок с говном?! Еще раз! Вернись за кулисы… хотя нет, разувайся!
— Что?
Макс стоял как оплеванный. Если бы не крайняя необходимость, ни за что бы не согласился на эту работу! В его представлении манекенщик был чем-то отвратительным, хуже, чем проститутка. Их Лазарев терпеть не мог, как и женщин в целом. Но проституток особенно, передушил бы всех, трахаются за деньги…
— И застыл, как памятник Петру Первому! — вклинился в мысли Максима противный голос режиссера. — Разувайся, говорю, ты же не вечерний костюм представляешь, а мужские трусы. Ниже их спусти, кстати, на бедра. Быстро! Не собираюсь тут сидеть с тобой. Ну… пошел, пошел, раз, два, три, четыре, руки свободнее, в пол не смотреть. Подбородок подними.
Макс исполнил, перестал смотреть под ноги и на середине дефиле чуть не упал — споткнулся о ботинок. Остановился, усмехнулся, пытаясь скрыть смущение, закрыл глаза ладонью. Глупая идея, не сможет он выйти на подиум в одних трусах, еще и босиком.
Человек в зале встал, картинно воздел руки к потолку и заорал на три тона выше:
— Все, свободен! Иди дальше качайся в тренажерный зал! Профнепригоден, юноша! Однозначно нет!
Теперь все кресла издевательски щерились пустыми сидениями.
Свет в зале сняли, кресла потонули в темноте, остались подрагивающие зеленые прямоугольники дежурных ламп над выходами. Делать тут ему нечего, и начинать не стоило.
Макс сел прямо на сцене, чтобы обуться, до гримерки по закулисам далеко, не босиком же. Ну не вышло, не больно-то и хотелось. Кто же знал, что все так сложно? Со стороны — раз плюнуть, не землю копать, а на деле: "В пол не смотри, руками не болтай, бедра от плеча, задняя нога, передняя нога", — хрень какая-то… Как может быть у человека задняя нога? Или бедро от плеча?
— Хочешь, я помогу? Ты неправильно ходишь. — Максим, обернулся в глубину сцены, но никого не разглядел, светлое что-то маячило. — Это не так трудно, быстро привыкаешь.
Из темноты выступил русоволосый парень в белой рубашке и джинсах. Плечи широкие, бедра узкие, высокий. Внешность ярко выраженная мужская — не андрогин, каких здесь большинство, а красивый, утонченный.
— Смысла нет, уже отказали. — Лазарев поднялся, протянул руку. — Привет, я — Макс.
— Привет, я — Сергей.
Они обменялись рукопожатием, парень улыбнулся, и Макс замер — такой улыбки и открытого, ясного, из самой души взгляда он ни у кого не видел, а Сергей продолжал:
— Сева орет, но отходчив, а у тебя фигура атлетическая, рост, мускулы, героическая внешность. Он не откажется.
— Ну ты загнул, "героическая"!
— Нет, правда, я слышал, Сева сам так говорил, что ему нужен классический мужской типаж. Давай попробуем пройти еще раз. Сначала посмотри на меня, я покажу. По сцене нельзя, как по улице…
Через неделю человек в первом ряду орал:
— Да-а-а! Шедеврально! Пиджак на плечо, теперь вниз руку… Да-а-а!
И это был все тот же Сева.
Наука хождения по подиуму оказалась не столь сложной, Максим обладал природной пластичностью, просто не знал, как её применять. Со смущением справляться было труднее, но и это он преодолел, деньги на учебу были нужны, а такой хорошей "вечерне-ночной" работы еще поискать.
Макс хотел отблагодарить Сергея за помощь, но не знал как. Заплатить? Нутром он чувствовал, что это оскорбит парня. Не понимал, откуда такая уверенность, пока не получил подтверждения.
В один из вечеров, плавно переходящих в ночь, Максим задержался в душевой, которая примыкала к раздевалке. Помылся, выключил воду, открыл дверь в предбанник и услышал голоса. Один узнал — Сергея. Второй, незнакомый, на повышенных тонах вещал:
— Кто ты есть, чтобы высказывать претензии?! Подумаешь, цаца, ну лапнули за задницу, не выебали же!
— Не пойду туда больше, — в голосе Сергея слышались слезы, — не могу!
— Можешь, еще как можешь! Если я скажу, то пойдешь и будешь милым и пушистым! Яйцами ему жалко потрясти, неблагодарный! Да я тебя в люди вытащил, в большой спорт привел. А медали на соревнованиях за красивые глаза не дают. Сам знаешь…
— Не нужны мне ваши медали! Ничего не надо! Я в училище хочу вернуться.
Издевательский смех в ответ.
Максим ждал, он услышал больше, чем следовало, и показаться теперь было бы только хуже для Сергея. Больнее.
Значит, это и есть "папик" Залесского, об этом шушукались в доме моды, передавали грязные сплетни, что тайный покровитель Сергея торгует своим протеже направо и налево. Макс не верил, а тут вот оно как. И кто же этот урод?
Максим дождался, пока раздевалка опустеет, и вышел. Медленно натягивал футболку, размышляя над тем, что узнал. Странное чувство поднималось в нем. До этого Лазарев был сам за себя, волк-одиночка, ни любви, ни дружбы себе не позволял. И вдруг такая горячая потребность набить морду папику. А Залесскому это надо? В конце концов, его жизнь, влезешь, а только хуже получится, надо сначала справки навести. Сергей, понятное дело, ничего не расскажет. Ну так и другие каналы есть, не зря же Макс юрфак заканчивает, связями оброс, найдется помощник следствию.
Время шло, Максим и Сергей сдружились, в их отношениях не было и намека на сексуальный интерес, только теплота и тяга друг к другу, основанная на желании избыть одиночество.
Сергей, наверно, мало задумывался, почему так, к тому же он сохранял верность человеку, в чувства которого все еще верил. А Макс хорошо знал, что рано или поздно романтические отношения заканчиваются, а мужская дружба не ржавеет. К тому же он многое разведал про “папика” Залесского и понимал — большее ни к чему, что из этого могут выйти только неприятности, в первую очередь для Сергея.
Залесский поражал его странным сочетанием сценичности и скромности — как это уживалось в одном человеке, Макс не понимал. Сам он сцену не любил, тяготился необходимостью показывать себя. При дефиле по подиуму Лазареву постоянно мнилось, что он на невольничьем рынке. Никакого особого смысла и красоты в этих хождениях он не видел, кроме одного — продать-купить. Причем не только сами шмотки, но и ходячие вешалки, которые их демонстрировали. До моделей с мировым брендом и тем и другим было далеко, как до луны.
Сева выдвигал теории, лопотал о высокой моде. Возможно, где-нибудь в Париже, в модном доме CHANEL это и было так, но не в том междусобойчике, куда втащили Сергея.
На поверку дом моды Всеволода Золотухина являлся местом, где можно было “снять” модель. Максим быстро понял это и давно бы свалил, если бы не жесткая необходимость в деньгах. А теперь добавился еще и Сергей. Это не была любовь, скорее, чувство ответственности и желание защитить. Макс был лишен мужской поддержки в юности, знал, как это трудно. Сергею, наверно, вдвойне, потому что он надеется и разочаровывается. Терять тяжелее, чем не иметь. Максим предпочитал не иметь ничего, кроме цели в жизни. К ней шел, её добивался. Потому и решил для себя: до окончания университета с работой у Золотухина ничего не менять. А там — как карта ляжет.
От Макса в заведении Севы быстро отстали, он достаточно резко и однозначно отказывался от интересных предложений “поучаствовать в фотосессии” или посетить “закрытое мероприятие”. Хозяева ворчали, но не трогали его. Происходило это по двум причинам: во-первых, тип внешности и телосложения Лазарева действительно подходил Севе, который пыжился выдать “перформанс европейского уровня”, во-вторых, что важнее, Макс оказался в теме делишек модного дома Золотухина, держать при себе того, кто может бросить тень на фирму, было гораздо спокойнее, чем отпустить на сторону.
Лазарев уже не раз задумывался, как вытащить Сергея из дерьма и при этом не нажить себе врагов. Покровитель Залесского оказался заметной шишкой в околоспортивном мире, одним из тех, кто держит руку на тотализаторе. Большой любитель нетронутых мальчиков, влияние свое он использовал в весьма грязных целях. Что касается Сергея, давно стало очевидно, что карьера в спорте ему не светит, да и не могло это быть иначе, радужные перспективы поманили и рассеялись. Сергей осознавал это, но к тому времени, как понимание пришло, было уже поздно что-либо менять. Он прятался за иллюзией любви, единственным, что у него еще оставалось. Говорил об этом Максу. С Лазаревым Сергей был предельно откровенен, может быть, потому, что испытывал необходимость поделиться или надеялся услышать “да, ты прав”.
Максим молчал, он не спешил разуверять, это имело бы смысл в случае перемен в их жизни, а пока все оставалось как есть, то и говорить было не о чем.
Кроме репетиций и показов, Макс и Сергей встречались в тренажерном зале. Лазарев регулярно кидал там железо и однажды затащил на тренировку Залесского, когда тот пожаловался, что ему не хватает физической нагрузки на руки, в академии это восполнялось дуэтным танцем, где вместо штанги Сергей тягал партнерш. Оставив академию Вагановой, Сергей лишился практики. С необъяснимым фанатизмом он продолжал заниматься у импровизированного станка — палки, укрепленной в гимнастическом зале с тренажерами. А на пустом подиуме пытался делать прыжки и “середину” экзерсиса. Когда Максим увидел это в первый раз, он был потрясен. Нет, конечно, Лазарев знал, что такое балет, и в театре бывал на спектаклях. Но вот так близко, на расстоянии вытянутой руки…
На третьей их с Сергеем репетиции по отрабатыванию сценической походки Максим увидел это. Он опоздал и еще на лестнице, на подходе к сцене услышал странный звук. Удары, стук, шаги по подиуму? В необычном ритме — три коротких и перерыв. А потом Макс замер в кулисе, так же точно, как в первый раз, когда Залесский улыбнулся ему. Это было невероятно, противоречило законам физики, Максим не представлял себе, что такое возможно — человек зависает в прыжке, парит, летит. Необыкновенно красивы его напряженные ноги и свободные руки.
Сергей прыгал, легко отталкиваясь от сцены. На месте, из позы, с разбега. И было такое впечатление, что стопы его иначе контактируют с полом, чем при обычной ходьбе, беге или стоянии на месте. Максим не мог объяснить, он не знал тонкостей, только смотрел и смотрел…
Сергей устал, остановился, грудь его поднималась от частых вдохов, по виску ползли капли пота. Он отдышался, глянул в кулису, увидел Макса, смутился, сел прямо на сцене, снял мягкую балетную обувь.
— Не хочется форму терять, — вытянул ноги вперед так, что бедра и икры напряглись, а подъемы выгнулись аркой.
— Извини, я не хотел мешать, — пробормотал Максим.
— Ты не помешал, — Сергей развел ноги в шпагат, — сам не знаю, зачем это делаю, теперь уже никому не надо. А скучаю без классики.
— Как не надо? Ты что?!
— Ну а что? Академию я не закончил, ушел со скандалом, ни в один театр меня не возьмут, не то что в театр, даже в коллектив захудалый и то… Да и Яков Михайлович…
Сергей запнулся, и Макс понял, что Залесскому строго-настрого запрещено упоминать всуе тайного покровителя. В доме моды Золотухина тот никогда не появлялся. Другое дело на соревнованиях по легкой атлетике, в элитном спортивном клубе, а еще в яхт-клубе, соучредителем которого являлся.
Макс достаточно узнал, чтобы развеять иллюзии Залесского о любви, например, что Яков Михайлович жил с постоянным партнером, их считали семьей, а мальчиков из спортивных секций и с подиума — мелкими шалостями. Но, опять же, зачем вмешиваться в чужую жизнь, если не можешь изменить ее к лучшему? Была бы у Лазарева практика, он ни минуты бы не сомневался, уговорил Сергея бросить все — и модный дом, и Якова. Но пока ни диплома, ни практики, одни планы на будущее.
А в стране бушует кризис, валятся госструктуры, рушится мелкий бизнес. Неразбериха, мутная вода…
Максим сделал вид, что не услышал имени покровителя, и как ни в чем не бывало спросил:
— Может, ты в другом месте хотел бы позаниматься? Я в спортзал хожу, а у них там и балетный есть, с зеркалами.
— С зеркалами? Да! Мне так не хватает настоящих уроков, дуэтного танца. Руки, спина слабеют.
— Так пошли на тренажеры. Ты мне помогаешь, и я тебе хочу помочь, — обрадовался Макс.
Наконец он нашел способ отблагодарить Залесского. За этим Лазарев прятал и другое желание — проводить больше времени с Сергеем. Макс не хотел признаться в этом, искал аргументы, причины, но с каждым днем становилось очевидней, что дружба с Залесским перерастает в нечто большее.
Попробовав раз, Залесский стал посещать зал регулярно, Макс, как более сведущий на предмет железа, по-тренерски руководил процессом. Договорился он и о разрешении на занятия в балетном зале. Сергей приносил магнитофон, проходил экзерсис под музыку, а Макс смотрел. День за днем. Он понимал, что дело идет на лад, Сергей изменился, в глазах появилось ожидание хорошего: необходимые часы на подиуме заканчивались, и впереди их ждало время для себя.
После тренировок они иногда заходили в кафе напротив тренажерного зала, сидели за чашкой эспрессо, трепались ни о чем. Друг о друге не рассказывали.
Максу ясно было, отчего молчит Залесский, не те подробности его жизни рисовались, чтобы распространяться о них за чашкой кофе. Сам же Лазарев не считал свою обыденность из ряда вон выходящей, сказал только, что учится в Университете, пишет диплом, собирается в аспирантуру, занимался спортивными единоборствами, тоже хотел в большой спорт, но не случилось.
Максу бы хотелось узнать больше про балет и что же произошло в академии, что за скандал с уходом Сергея, но он догадывался — тема болезненная. Потому только смотрел, поражался, восхищался и радовался, что причастен к чему-то важному для Сергея.
В танце Залесский был полностью открыт. Максим, ничего не смысля в балете, воспринимал его на уровне эмоций. Раньше он не представлял, что жесты, движения, само тело могут быть настолько красноречивы. Теперь смотрел на это вблизи.
Желая узнать больше, Макс стал расспрашивать Сергея, тот охотно пускался в разъяснения, иллюстрируя слова движениями, и скоро Лазарев понял, что такое экзерсис у станка, Сергей говорил “у палки”, набор обязательных движений, их комбинации с разных позиций ног. Это было необычно и увлекало. В какой-то степени те же тренировки, что у Макса с железом, или, скорее, похоже на то, что Лазарев делал на кикбоксинге в “бое с тенью”, даже музыка. Но танец не был боем, он не был философией, он был речью, монологом, диалогом и полетом, он существовал в отрыве от сцены, мог жить в тишине. Это больше всего поражало Максима. Когда он видел импровизацию Залесского, короткие этюды, то как будто начинал слышать то, что звучало внутри движений. Это завораживало.
Сергей занимался в трико и майке, иногда и с обнаженным торсом. По-юношески строен, но силен, мышцы не перекачаны, естественная красота идеального тела.
Конечно, это привлекало Макса, который хоть и знал женщин, но не хотел их, однозначно реагируя на мужчин. К Залесскому у него по началу страсти не было, скорее, любование. Максим понимал, что рано или поздно они окажутся в одной постели, но не представлял, как повернется судьба. Ничего нельзя знать наперед.
В один из вечеров, уже после того, как Сергей потянулся и отпрыгал, они пошли на тренажеры, завтра их ждал выходной, потому можно было не торопиться и выложиться по полной.
Максим показывал один из способов тренировки предплечья на тренажере Сотского.
— Новая штука, ты не смотри, что он маленький, на самом деле эффективней комплекса Кеттлера, попробуй, хочешь — возьми домой, оценишь, когда попробуешь.
— Нет, домой мне нельзя.
— Ну да, я не подумал, тогда тут… лучше стоя. Вот, правильно, от себя и на себя, то же, что с гантелями, но лучше. Теперь наверх руки, и назад опускаешь его за голову, и опять выжимаешь. Давай, раз, два, три, хорошо… и стряхивай кисти потом. А еще мне парни показали без тренажера, просто на гибкость, вот смотри, — Максим взял Сергея за руки, — соединяешь ладони и…
Они стояли лицом друг к другу, близко, разгоряченные нагрузкой, потные майки липли к телам. Ноздри Макса затрепетали, когда он уловил уже знакомый запах Сергея.
Но ничего не произошло, вернее, произошло непредвиденное — дверь распахнулась, и в зал ввалился Яков Михайлович со товарищи и с порога начал орать:
— Так вот с кем ты здесь время проводишь, сучонок! Недотрогу строит, а сам блядует с манекенщиками!
Он подлетел к Сергею и с размаху влепил ему пощечину, замахнулся второй раз, но реакция Макса оказалась молниеносной. Лазарев не успел подумать, что делает, тело все решило само, приняло боевую стойку, правая нога вынеслась вперед и всей стопой приложилась к разгневанной физиономии Якова, обратный хук-кик свалил папика, как сноп, бритоголовые телохранители и моргнуть не успели. Но это лишь в первый момент, потом спохватились и пошли на Макса с двух сторон, он обернулся к Сергею, глазами показал не ввязываться и уже сосредоточился на обороне, как новое лицо прервало бой.
— Яшенька, голубчик, а что это ты здесь лежишь? А это что за мальчики?
Крашеное в пепельный блонд нечто, облаченное в свободный черный балахон с блестками, трудно было назвать мужчиной, однако голос у него был мужской. На этом схожесть и заканчивалась, в остальном: вертлявые манеры, блудливый взгляд, приторная улыбка на ярко накрашенных губах — как у хозяйки борделя.
Яков приподнялся, вытаращил глаза и хватал ртом воздух, он с трудом приходил в себя после нокаута, но мотнуть головой браткам — молчать и не двигаться — успел.
Макс тут же принял расслабленную позу и вежливо поклонился блондину в блестках.
— Добрый вечер.
— Добрый, добрый, — промурлыкал в ответ неожиданный спаситель. — А я жду, жду, Яша обещал заехать, а вы тут?..
— А мы тут тестировали тренажер Сотского, из положения лежа, — невозмутимо продолжал Максим.
Сергей молчал, с удивлением смотрел на Якова, как тот суетливо поднялся и начал обхаживать блондина.
— Извини, золотце, я совсем забыл про ужин. Сейчас поедем, столик заказан, все как ты хотел!
— А мальчики с нами?
— Боже упаси! Зачем они там, да и кто их пустит туда, там дресс-код, и нам переодеться надо. Идем, идем, — Яков настойчиво перемещал блондина ко входу.
— Жаль, что мальчикам нельзя, особенного вон тому, — палец с наманикюренным ногтем указал на Сергея, — он милашка. У Севы работает?
— Уже нет! — буркнул Яков. — И ты тоже нет! — разъяренно зыркнул он на Макса. — Чтобы духу вашего у Золотухина не было, на подиуме увижу — убью!
— Ну что ты, что ты! Зачем их убивать, может, они все-таки с нами?
— Нет, золотце, они не с нами. Пошли, пошли… А вы вперед! Дармоеды, — прошипел на телохранителей Яков.
Те первые скрылись за дверью, за ними и воссоединенная семейная пара. Сергей не мог знать, а Макс сразу догадался, что блондин в блестках и есть вторая половина Якова Михайловича. Они уже лет десять жили вместе, даже брак заключили в Голландии. Блондина вроде Аскольдом звали или Артуром. Поговаривали, что он безудержно ревнив, устраивает Яше скандалы с угрозами покончить с собой, выброситься из окна, порезать вены или отравиться цианистым калием.
— Это что было? — спросил Сергей.
— А то, что мы уволены без выходного пособия, а ты, похоже, и жилье потерял. Вряд ли Яков продолжит тебе снимать квартиру на Обводном.
— А ты… откуда знаешь?
— Я, Сережа, много чего знаю. Ну-ка, лицо мне покажи. Крепко приложил, сволочь. И часто он тебя так?
— Часто, — опустил голову Сергей.
— Ну вот, считай, что избавился. И от него, и от Золотухина, и от всего остального. — Они встретились глазами, и во взгляде Макса — знание, а у Сергея — боль. — Не будет ничего этого, Сережа, — тихо сказал Максим, закрывая тему навсегда, — правда, и жизни вольготной не будет, подарков, квартиры.
— Мне ничего от него и не надо было! Он… победы спортивные обещал.
— А ты и поверил?
— Поверил.
— Знаешь, давай переоденемся и пойдем куда-нибудь, подумаем, как дальше. Я тоже не рассчитывал от Золотухина увольняться до диплома, но, может, все к лучшему.
— Не знаю… мне… Я домой не могу, меня отец не пустит. И вещи все у Якова остались.
— На вещи плюнь. Что еще у тебя есть его? Может, сберкнижка на твое имя?
— Нет, он… мне деньги так давал. Я думал, он меня любит. А это, значит, все вот так, — Сергей сел на маты, закрыл лицо руками и невнятно в ладони, — стыд какой! Я ему поверил, из академии ушел! И потом все это, он говорил: “так надо, для дела…” Стыд какой.
Лазарев понял, что имеет в виду Сергей, и не хотел слушать про это, но сел рядом и в течение часа выслушал всю печальную историю про наивного мальчика, который хотел стать звездой спорта, а стал дорогим товаром для удовольствия.
— Выходит, отец мой прав, ничего хорошего из балета не вышло! — заключил Сергей.
— А при чем тут балет? — изумился Максим. — Если что у тебя и получается — так это. Продолжишь форму восстанавливать, устроишься работать по специальности.
— Правда?
— Почему нет? — Лазарев не был уверен, но старался убедить Сергея в том, что не все так плохо. — Переберешься пока ко мне, я комнату снимаю в общежитии Красного треугольника, там у меня комендант знакомая. Давай, пошли поедим где-нибудь, чего тут сидеть, сопли по стенам размазывать?
Есть пошли в чебуречную на Шестой линии Васильевского острова, Макс туда часто наведывался и знал, что не отравят, место бойкое, но в добрых традициях советского общепита. Эллипсовидные тарелки из нержавейки, пластмассовые цветастые подносы, алюминиевые ложки-вилки, пестрая очередь на раздаче. На полках стойки — винегрет и салаты в мисочках, кисель и морс в граненых стаканах, а в конце стойки — суровая кассирша. Оплата, поиск свободного места за столиком. Вся эта толчея сняла напряжение.
Сергей еще в в гардеробе глянул в зеркало, обвел пальцами расцветающую пурпуром скулу и засмеялся.
— Сейчас еще в милицию заберут.
— Нет, не заберут, — заверил Макс, — тут такое место, рынок рядом, ломбард, и вообще, на Ваське за фингал не забирают. Мы же правонарушений не совершаем.
— Ну да, ты лучше знаешь. Тогда пошли. Я есть хочу.
— Пошли.
Они взяли чебуреки и морс, по салату, хлеб, и только когда уселись у окна, Максим сказал:
— Слушай, а ты же, наверно, такое не ешь, балетные иначе питаются?
— Раньше — да, — отмахнулся Сергей, — а теперь чего?
— Вот не нравится мне это твое “чего”! Неправильно это! Ладно, ешь, а то я тебе аппетит опять испорчу.
— Почему опять?
— Не знаю, ну не опять. Нравоучениями. Просто я же видел, как ты танцуешь.
— Нет, Максим, ты не видел, — вздохнул Сергей и взялся за вилку и нож.
— Значит увижу! Зря, что ли, Якову твоему приложили?
Вот этого говорить и не следовало. Сергей сник, ковырнул чебурек и отложил приборы.
— Да не мой он! Как выяснилось…
Максим обругал себя за бестактность, но сочувствия выказывать не стал, надо было отломить это и отбросить в сторону, как мертвую ветку.
— А чего ты хотел? Всю жизнь у его штанов сидеть? Какая, нахер, любовь к такому уроду? Ни кожи, ни рожи, был бы еще мужик видный, а то пузо пивное, плешь во всю макушку. Что ты в нем нашел? Вот скажи, чем он тебя взял?
— Да пришел он после репетиции выпускного, — Сережа задумался, вспоминая, — ничего такого и не сказал. Восхищался…
— Хвалил, значит?
— Да.
— А ты и повелся?
— Выходит, да. У всех родители, даже у иногородних приезжали, а мои никогда, ни разу не пришли. Мать бы и хотела, так отец не пускал. А я лучшим был на курсе, — Сергей вскинул подбородок, и Макс в первый раз перехватил тот “премьерский” взгляд, который потом часто ловил из зрительного зала или из кулис.
Но в тот вечер они еще ничего не знали о будущем и не загадывали о нем.
В общежитие Сергея определили как студента-вечерника с условием, что он будет проводить занятия танцем в детской самодеятельности. Комендантша Ольга Николаевна аж подпрыгнула от радости, когда узнала, что он учился на артиста балета.
— Вот сам Бог привел! Макс, ты молодец, где нашел? А нам как раз надо танец какой-нибудь к юбилею завода. Концерт будет. И взрослые, может, подтянутся, когда узнают. У нас ведь и клуб свой есть, там классы хорошие! Работу твоему другу найдем.
— Ну что, Сергей, пойдешь?
— У меня же диплома нет!
— Нам диплом не главное, — комендантша замахала руками, — нам бы только танец…
— Согласен он, согласен. Может, мы тогда в комнату на двоих переселимся, там есть около кухни?
— Да ради Бога, переселяйтесь. Я и белье дам. Кухня, правда, общая, вы же не семейные, в квартиру селить не могу, — она стрельнула глазами на Макса и скрыла улыбку, — но свой стол у вас будет, в комнате чтобы никаких плиток, чайников и кипятильников. На той неделе чуть пожар не устроили, и свет вышибает.
Лазарев клятвенно заверил, что они не будут нарушать правила пожарной безопасности, и получил ключи от новой комнаты.
— И на фингал внимания не обратила, — одобрил Макс. — Ольга Николаевна тетка хорошая, в бутылку, правда, любит заглянуть, но не часто, по праздникам. Так что все вопросы с ней надо решать в будние дни. Ну вот, располагайся, не хоромы, конечно, но поживем, а там видно будет, — заключил он, пристраивая на подоконник последнюю стопку книг.
Комната на двоих была на пятом этаже, квадратная, в одно длинное окно, у которого стояли два ученических стола с ящиками, при столах — деревянные венские стулья, у стены — двухэтажная кровать, у кровати — тумбочка. На полу ламинат. У другой стены поставили холодильник Макса и подобие комода, его тоже перетащили из прежней комнаты. На комод водрузили телевизор.
Для вещей еще был встроенный платяной шкаф в прихожей. Санузел совмещенный, тесный, между стиральной машинкой и душевой кабиной не развернуться, но, на удивление, приличный для общаги — кафель, хорошая сантехника.
— Ну, слушай, а тут прямо по-барски! Номер-люкс, — обрадовался Макс, — у меня удобства на этаже были. Ты спать наверху хочешь? — он обернулся к Сергею и осекся. Понял. Отодвинул стул для Залесского и для себя. — Садись, поговорим, — и с расстановкой: — Ты. Мне. Ничего. Не должен. Понимаешь? Это я вмешался в твою жизнь, считаю, что правильно и вовремя. И свою подправил заодно. Мне этот сраный подиум нафиг не нужен, а тебе — тем более. И пользоваться я твоим лежачим положением не собираюсь.
— Ты за меня платил сегодня, в чебуречной…
— Ну… заработаешь — отдашь, не за красивые же глаза ты будешь им танец ставить. — Макс смотрел на Сергея и вдруг расхохотался. — Вот такого еще не было, чтобы я мальчиков за чебурек снимал! А-ха-ха… Ну, Сереж, ну что ты? Мы с тобой друзья прежде всего. А остальное… — он посерьезнел, — остальное, только как ты сам решишь. — Максим накрыл ладонью руку Сергея. — Я хочу, чтобы ты в балет вернулся.
“Хочу, чтобы ты в балет вернулся” — слова эти значили для Сергея гораздо больше, чем мог предположить Лазарев. Макс понял это, только когда чуть не насильно стал вытаскивать Залесского из балетного зала, состояние Сергея можно было характеризовать как одержимость. Мало того, что худобой он стал напоминать смертельно больного, а взглядом — лунатика, Сергей постоянно выпадал из реальности. Максим знал, что это музыка звучит в нем и, не имея выхода в танце, медленно сводит Залесского с ума. Так продолжаться не могло, работа в самодеятельном танцевальном коллективе не приносила ни радости, ни особого дохода. И Лазарев начал шерстить балетный мир.
Они жили вместе четвертый месяц, прошло лето, открылись новые сезоны в театрах.
Конечно, ни Мариинский, ни в Михайловский Сергея в труппу не взяли бы, но были еще коллективы. Балет Королькова, Сигаловой, Ефима Манфея. У Манфея Лазарев знал режиссера по звуку, случалось пересекаться на гейских тусовках. К нему и пошел с бутылкой армянского коньяка. Через неделю Залесского пригласили на просмотр, Сергей станцевал вариацию Актеона и был принят в солисты.
В тот вечер они пошли в ресторан “Ласточка” напротив Дома Книги на канале Грибоедова и в совершенной эйфории отметили свою победу. Не столько напились, сколько опьянели от радости, что все получилось. Строили планы.
— Теперь ты брось со мной возиться, займись дипломом, — говорил Сергей.
— Нет, — спорил Макс, — как раз теперь-то и надо тобой заниматься. Фиме палец в рот не клади, сядет и поедет, наслышан я о нем.
— У него постановки скандальные…
— Скандальные — это хорошо. Главное, чтобы платил достойно. Без меня ничего не подписывай, договорились? Теперь я буду твоим адвокатом, ты же у нас премьер, как-никак.
— Макс… постой, не шути, я серьезно хочу сказать тебе… спасибо!
— Из спасибы шубу не сошьешь, я с тебя процент возьму, — смеялся Лазарев.
— Да, — на полном серьезе подхватил Сергей, — процент! Я тебе уже сколько должен!
— Да прекратишь ли ты считаться долгами своими? Ведь обижусь…
— Ну прости. Но…
— А без “но”? Оставь нахрен эти антимонии, давай выпьем еще и пойдём уже, а то метро закроют.
Домой вернулись за полночь, лифт не работал — пошли пешком по лестнице, на своем этаже остановились на лоджии, смотрели на светящиеся квадраты окон в домах напротив, на небо над домами. Внизу в сквере подростки бренчали на гитаре, пели нестройным хором.
Ночь окутывала задумчивостью, подталкивала обниматься. Но Максим не стал. Что удержало? Черт его знает, с Залесским не выходило как с другими.
Захотелось курить. И стоять так долго, смотреть на город. Оцепенение чувств какое-то. Или страх? Скорее, неуверенность. А Лазарев не привык так, он всегда и во всем был уверен, знал, что делает. Ошибался редко, можно сказать — никогда. А тут…
— Знаешь, я так сегодня волновался, думал упаду, — признался Сергей.
— Ты чего? Я уверен был, что и открутишь, и отпрыгаешь чисто. Ты был великолепен, у Манфея челюсть отпала, я видел, как он смотрел, чуть не руки потирал.
— Правда?
— Да, ты только меня теперь слушай, чтобы Фима тебя не повязал договором. А хорошо сегодня, тепло совсем, как летом. Может, завтра на природу махнем? А то сидим в четырех стенах, я от своих зависимых и несамоуправляющихся территорий обалдел.
— А куда ты хочешь?
— Может, в Павловск? В Гатчину? Там осенью красиво. Эх, машину бы! Далеко бы поехали, к Выборгу, на берег — вот где красота!
— Поехали.
За то время, что они прожили вместе, Сергей привык не спорить с Максом, не сомневаться в решениях Лазарева. Максим освободил Залесского от всего, что мешало занятиям танцем. Зачем? Лазарев не знал, не понимал и не желал думать об этом. Восхищение Сергеем с каждым днем усиливалось и определяло все.
Была ли это любовь, или только дружба, или нечто другое? Почему он до сих пор даже не попытался сблизиться с Сергеем, а смотрел со стороны, на расстоянии? Нередко мучился неудовлетворенным желанием, тогда находил себе пару на раз.
Изначально Макс поставил между собой и Залесским преграду и не мог её преодолеть. Не был уверен, что стоит. И еще меньше был уверен, что поступает правильно.
Длинный коридор общежития был пуст и безмолвен. Свет на кухнях не горел. Максим и Сергей дошли до своей двери, Макс возился с замком и тихо матерился.
— Вторую неделю прошу Ольгу починить. Есть же слесарь…
— Давай я, — тихо смеялся Сергей, — пить надо меньше, а то и в скважину не попасть… Ну чего ты? Дай мне ключ…
— Мы сейчас еще добавим, сегодня можно.
— Нет, нам хватит уже, я завтра утром в зал пойду… Вот! Открылась.
— Какой, нахрен, зал?! Ты что. Завтра будем все утро валяться, а потом гулять поедем, договорились же!
— Верно, гулять. В Гатчину? Я там не был ни разу.
Они зашли в тесный общежитский предбанник, посовали вещи в шкаф, разулись.
Макс поддерживал в жилище чистоту и порядок, палас чуть не языком вылизывал, так что спать можно было хоть на кровати, хоть на полу. По комнате ходили босиком.
— Ну во-о-от, где тут наша заначка?
Лазарев рылся в тумбочке, а Сергей стянул на пол матрас с нижней кровати вместе с простыней, подушкой и одеялом, улегся и щелкнул пультом телевизора.
— Без звука поставь, а то Ирка снова разорется, что шумим по ночам. Нашел! — сообщил Макс и выставил на парту бутылку и стопки. — Будем пить за твое премьерство! Я вот что подумал, а если тебе к своему педагогу из академии пойти, пусть бы он с тобой частно позанимался. Не откажет.
— Он не откажет, только… я не пойду.
Вся эйфория Залесского улетучилась, он сел и принялся раздраженно щелкать по программам.
— Почему? — Макс разлил по стопкам коньяк. — Вы в ссоре расстались?
— Не знаю, я с ним не виделся и не общался с того дня, как с репетиции ушел. Яков же меня увез тогда в Финляндию. Ну а потом… — Сергей отбросил пульт, — потом поздно было извиняться. Представляю, что он обо мне думает.
— Ты не знаешь. Позвони ему, или, хочешь, я позвоню?
— Нет! — вскинулся Сергей. — Никогда не звони ему, слышишь?! Ни при каких обстоятельствах! Я тебе запрещаю!
— Ой, как страшно, — Максим протянул стопку Сергею, повернул стул, уселся, — слушаю и повинуюсь.
— Ну правда, Макс, я прошу тебя!
— Даже на поминки не звать?
— Чего?
— Ха-ха… Да расслабься, ну что ты?
— Дурак! — Сергей хотел рассердиться, но тоже засмеялся, взял коньяк, не дожидаясь тоста, выпил. — Да плевать! Как вышло, так и вышло. — Лег навзничь, закинул руки за голову, потянулся. — У Манфея и свои репетиторы есть, с ними буду.
Максим тоже выпил залпом, как водку. Коньяк обжег горло, разлился теплом в груди.
— Действительно дурак, — пробормотал Лазарев, глядя на Сергея.
Три месяца вместе! Нет, больше, три месяца и пять дней, Макс считал их, каждый!
Случалось, Сергей придет с репетиций в клубе, полощется в душе сто лет, потом спать завалится без ужина, только воду. С тех пор, как стал форму восстанавливать, на ночь он не ел. А Макс сидит за книгами. Диплом, диплом, диплом… А мысли о другом, не монах же!
До Сергея Лазарев вел свободный образ жизни, постоянной пары не заводил, те связи, что имел, использовал не только для удовольствия. В мире юристов пробиться непросто. Ни исходного капитала, ни влиятельных родителей у Максима не было, но были театральные друзья и внешность, которая позволяла диктовать условия игры.
Нет, он не торговал собой, деньги зарабатывал не телом, без взаимной приязни ни с кем не трахался, однако партнеров предпочитал способных помочь.
К последнему курсу он и сам уже мог оказать услугу юридическим советом, составлением бумаг. Учился Максим хорошо, в профессию вникал. Так одно к одному и шло, Лазарев подумывал о собственной конторе, а тогда уже можно было бы и о постоянной паре. Но случился Залесский…
И все усложнилось до невозможности! А казалось легко, почему бы и нет, хоть в первый день. Ведь было у них притяжение, не раз искра проскальзывала. В конце концов Сергей первый подошел.
Макс выпадал в осадок, когда смотрел на Залесского, даже не танцы, экзерсис у палки — этого было достаточно, чтобы почувствовать возбуждение, тяжесть в паху и биение крови в сонной артерии. И чем дальше, тем горячее. Но не достичь! Он танцевал… Взлетал в прыжках… Вращался… Рельефные мышцы рук, ног и торса, свободные кисти, утонченные черты лица, высокие скулы, мокрые от пота волосы. А задница! Умереть можно, какая у Сергея задница.
И сколько раз Максим представлял себе… А потом со всей ясностью и последствия — Лазарев не сомневался, что предложение близости разочарует и оскорбит Сергея, будет расценено, как требование платы за благодеяния. Чем тогда Максим Лазарев лучше Якова? Из-за этого урода все через жопу выходит!
— Еще по одной? — предложил Макс.
— Напиться хочешь? У нас и закуски нет, — Сергей рассеяно смотрел в экран, где внемую вещала затянутая в корсет диктор центрального телевидения.
— Да сегодня грех не напиться, Сережа! Ты снова на сцене будешь, ну пусть не настоящий театр, зато они по гастролям ездят. Мир посмотришь.
— А ты?
— А что я… — Максим опешил. Сейчас они вместе, про гастроли он еще не думал. Сергей уедет? — А что я? — повторил Лазарев. — Буду дальше грызть гранит юриспруденции, может, в аспирантуру пойду, или не пойду, практику найду, устроюсь куда-нибудь.
— А говорил, со мной останешься. Ладно, давай еще по одной. Повод есть.
Разговор повис и не клеился дальше. Не помог и коньяк.
Они выпили по одной, и еще по одной, Макс почувствовал, как алкоголь снимает напряжение, но вместе с ним и контроль. Сергей лежал на спине, руки вдоль тела, глаза прикрыты. В руке пульт. Макс наклонился, осторожно высвободил его, выключил телевизор, потянулся за одеялом, но Сергей открыл глаза.
— Я думал ты спишь, — Максим смотрел не отводя взгляда, и Сергей глаз не опустил.
— Нет, не сплю… Скажи, ты почему со мной? Только честно.
Максим этого вопроса ждал, но отвечать не торопился. Что он мог сказать вразумительного? Увидел и влюбился? Так нет, не это, может, и влюбился в танец. Или все-таки в Сергея? И что за хрень эта любовь? Просто захотели друг друга до ломоты в яйцах. Это любовь? Или что другое? Вдруг подумал, что оба — и он сам, и Сергей — неправильно взрослые для своих лет. Слишком много знают…
— Честно? Тогда в двух словах не получится.
Хотелось сесть, а лучше лечь рядом с Сергеем, но Максим оставался на месте. Залесский как угадал, подвинулся, хлопнул ладонью по матрасу.
— Иди сюда, чего ты как не родной?
Макс сполз со стула и завалился рядом.
— Так лучше?
— Да… А все-таки напились, — засмеялся Сергей.
— Проспимся.
— Не хочешь отвечать, — вдруг серьезно и тихо и так, что с Лазарева весь хмель сполз.
Зато другое что-то — и не похоть, другое — накатило с такой силой, что он сцепил зубы, чтобы не застонать. Вот что это? Что? Непонятное и потому… Черт его знает, как с этим быть. Макс выдохнул резко, как перед прыжком в воду.
— Отвечу. Только… ты не смейся…
— Хорошо… Ха-ха-ха… Извини… Ну не могу-у-у-у, — Сергей перекатился на живот, спрятал лицо в скомканную постель и трясся от беззвучного хохота.
— Что? — Макс сел по-турецки и ждал, пока приступ безудержного веселья не закончится.
— Извини! Я не нарочно! Это коньяк и нервяк. Знаешь, как я сегодня боялся? Никогда еще так не трясло, — все это невнятно, в подушку, а потом поднял голову и серьезно и тихо, — если бы ты в кулисе не стоял, я не смог бы.
— Ну вот еще, брось! Не поверю. В академии на экзаменах не боялся?
— Нет. Вообще никогда. А тут…
— Скажи, как ты пришел в балет? Сам хотел?
— Нет, — Сергей уселся напротив в такой же позе, — мама хотела, она… — Он запнулся и опустил глаза. — Вот бы сегодня посмотрела. — Дальше продолжал, избегая взгляда Макса: — Не знаю, что ей так приспичило заталкивать меня в балет, где она могла увидеть, или кто подсказал. Вначале спортивная секция была, и у меня хорошо пошло, но платить за участие в соревнованиях не получалось, на жратву-то не хватало, мы к тому времени уже плохо жили, отец болеть начал, и все посыпалось. Да и было не очень, среднестатистические обыватели. Ни машины, ни дачи, все деньги проедались за полмесяца, потом мама бегала, где б занять.
Нет, она пыталась экономить, стенку купила, ковер, посуду там всякую. Не знаю, что еще… но с тем, что я у Якова увидал, не сравнить. Как в другом мире. Так вот… балет. Может, она по телевизору очаровалась. Или потому что бесплатно. Я не сразу же в Вагановское поступил, сначала ходил в студию во дворце культуры.
— Да, по телеку могла увлечься, генсеки у нас мерли, и Лебединое озеро обязательно крутили, это я помню. По всем программам. А сам ты куда хотел?
— На ветеринара. Я собаку хотел, всю жизнь хотел собаку, но куда её, в одной комнате жили. А у Якова далматинец!
— Слушай, мы про тебя говорим или про Якова? — возмутился Макс, его злило, нет, не просто злило, выбешивало, что Сергей сравнивает, вспоминает. — Неужели нравится?
— Нет, не нравится. Я боюсь. Все время боюсь, что он придет и заберет меня…
— Да ты что? Ты вещь, чтобы прийти и забрать?!
— Ты не понимаешь… Он за все платил.
— Ну и что, так он и пользовался, — при этих словах Сергей поморщился, как от боли. — Прости! Это я спьяну, прости…
— Почему? Ты прав, он пользовался. И друзья его тоже. Яков говорил — для дела, чтобы результаты были, что одни тренировки ничего не решают, все куплено, и места дают тем, у кого есть связи.
— Да нахер тебе эти места были?
— Спортсмены получают много. Я хотел всем доказать, что не хуже их, что и у меня все будет! В академии разные учились, там была каста театральных, они к себе не допускали, даже в столовой сидели отдельно, точно знали, что отучатся и в хорошие места на работу попадут. А я ничего не знал. И отец все твердил, что хуже балета только манекенщик.
— Ну вот, значит, мы с тобой докатились до ручки.
Максим уже и не рад был, что начал этот разговор. То, что он узнавал, заставляло его сожалеть лишь об одном — слабо ударил, Якову шею не свернул. Мразь! Ну ладно взял парня в любовники, но продавать? Под дружков подсовывать? Вот же мразь пузатая.
— Выходит, да, докатились, — грустным эхом отозвался Сергей.
— Ну вот, отпраздновали называется! Начали за здравие — закончили за упокой. Забудь ты про все это. Нельзя так жить — думать и думать.
— Я правда боюсь, Максим, вот честно, проснусь ночью и на дверь смотрю, что сейчас ворвутся и потащат.
— И такое было?
Сергей только неопределенно мотнул головой, но Макс понял, аж зашипел от злости.
— Сука! Сука ебаная, почему я не убил его?
— Ты что говоришь! — Сергей схватил его за руки, успокаивая, и оба замолчали испуганные прикосновением. Пальцы их сплелись. — Ну его, не ругайся, я не буду больше вспоминать, ты прав. Не хочу! А ты не угрожай ему, он страшный человек. — И, совсем по-другому, прикрыв глаза длинными ресницами: — Макс… скажи… а позавчера в клубе после станка, когда я занимался, а ты смотрел… ты чего так долго в сортире делал? Дрочил?
Пришла очередь Лазарева отводить глаза. Он бы сказал! Обо всем сказал, что и по ночам, бывает, срывается передернуть, потому что крышу сносит и не вдохнуть, и трясет, и ломает от близости Сергея, и невозможно что-то сделать с этим. Сказал бы… но не так же прямо.
— Сереж, ну… да… тогда правда пошел, насмотрелся на тебя.
— А со мной, значит, не хочешь, — Сергей не отпускал руки Максима, — брезгуешь, что я с Яш… ну… и не только с ним…
— Да ты чего?! — Макс резко выдернул руки. — Не то совсем! — в голосе его звенела обида. — Да я тронуть тебя боялся, чтобы ты не подумал, что должен мне, что требую за помощь… Блядь… Я сам хотел, чтобы ты сам!
— А теперь? Чего ты хочешь?
— И теперь того же, — выдохнул Максим. — Хер ли мы разговоры разговариваем, пока совсем не протрезвели в позе лотоса. Уже ноги затекли, а давно бы…
И он схватил Сергея в охапку, притиснул к себе, повалился с ним вместе на матрас, нашел податливые губы Залесского, стал целовать, прикусывая. Стонал, прижимался, ощущая, как молниеносно, с болью встает член. Вздрогнул, когда Сергей коснулся его, освободил из одежды, обхватил рукой. Макс застонал в голос.
— Тише… тише ты…
— А-а-а-а-а, не могу… Давай разденемся… Я всего тебя хочу.
Они посрывали одежду и снова приникли друг к другу. Максим наконец мог трогать, гладить, сжимать совершенное тело. Тогда, в первый раз, он не понял еще, что Залесский позволяет, но сам не проявляет стремления. Он так был искушен и нежен в ласках, что Макс сорвался и кончил ему в ладонь. Куда уж позорнее…
— Прости!
Сергей только засмеялся и потянулся к Максу губами.
— Хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, поцелуй еще, я с ними ни с кем не целовался. Честно.
— Мне с тобой хорошо, Сережа… И никогда никто тебя не тронет насильно, даже я, клянусь… А Яшку я урою, посажу его.
— Да оставь ты… не вспоминай про него.
— Посажу урода… А-а-а-а-а… Сережа… блядь…
Макса трясло и выгибало, когда Сергей прокладывал губами дорожку по груди, через живот к паху, пальцы закололо мурашками, сознание помутилось, а горячие губы Залесского вобрали член Макса и язык заскользил по головке, играя с ней. Сколько это продолжалось? Максим перестал контролировать время. Так ему еще никто никогда не отсасывал. Он кончил снова и вырубился. Как будто в обморок съехал. Когда очнулся — понял, что продолжает обнимать Сергея, а тот спит, дышит ровно. Вот оно счастье!
Проснулся он оттого, что Сережи не было рядом. Обиделся, ушел! Но шум воды в душе успокоил — моется. Максу и самому бы не мешало, он поднялся со сбитых в ком простыней и пошел к Сергею. Тот встретил его как ни в чем не бывало, потянулся, обнял, прижался. Мокрый, скользкий от мыла.
— Вот дурной, чего ты ночью мыться пошел? — пробормотал Макс.
— Уже давно не ночь… Давай намылю…
Мылись долго, целовались под душем, и странно было, что ждали эти три месяца. Макс не мог понять, как это он был с кем-то другим, думая о Сереже, разве можно сравнивать, когда есть только одно совершенное воплощение? Теперь танец — недосягаемый, загадочный и неудержимый — можно было трогать, проводить пальцами по линиям плеч, бедер, по позвоночнику. Ласкать губами. Любоваться икрами и стопами. Уткнуться носом под мышку или в пах и ощутить запах разгоряченного тела, а не обнюхивать нестиранную майку.
Много чего можно было теперь, кроме одного — полноценного секса. Сергей тоже кончал от рук и губ Макса, удовольствие испытывал, судя по всему, не меньшее. В любви был искушен, как опытная валютная проститутка, но стоило Лазареву попытаться взять его по-настоящему — Сергей замирал. Не сопротивлялся, нет, и позволил бы, но выключался, как будто и не присутствовал и все происходило не с ним.
Макс доходил до черты и останавливался, понимая: что-то страшное и болезненное не отпускает Сергея, не дает довериться близости. Максим боялся спрашивать, чтобы не потерять то, что есть.
Ни в какую Гатчину они назавтра не поехали, более того, даже из комнаты не вышли. Оставались в постели, вернее, на полу, куда стащили и второй матрас. Продолжали ласкаться, но до настоящего так и не дошло. Максим смирился.
Тогда он был согласен на все. Лишь бы касаться, трогать, целовать, сплетать пальцы, слышать шепот и стоны, будоражащий чувственность смех.
Лишь бы быть вместе.
Прошла осень, наступила зима, работа у Манфея настолько захватила Залесского, что он готов был ночевать в репетиционном зале. Ставили новый спектакль в стиле модерн. Это было необычно, непривычно, невыполнимо, Фима требовал от танцовщиков другой архитектуры тела, гибкости, смелости, изломанности линий. Новые комбинации и поддержки, акробатика. Вот здесь-то и пригодился не состоявшийся спорт, Сергей при своем героическом телосложении и высоком росте легко мог сделать флик-фляк, был невероятно пластичен, выразителен. И то, что увидел в нем Максим, видел, конечно, и Манфей. Он стал ставить на Залесского, тот в одночасье вознесся на премьерский Олимп и достиг бы большего, если бы отвечал взаимностью на “интересные предложения”. Но ничто не могло заставить Сергея изменить Максу.
Лазарев тоже держался, он был очарован Сергеем на сцене и в постели, смирился теми ограничениями, которые они негласно установили. В конце концов, Макс не испытывал при этом дискомфорта, Сергей умел довести партнера до такого кайфа, что сознание меркло, небо осыпалось звездами, а яйца звенели пустотой.
Казалось, они давно живут вместе, занимаются любовью, варят кофе по утрам… Да, только для кофе желательна своя кухня, а для комфорта — ванная не такая, как в общаге, и кровать шире, и комната больше, а лучше — квартира.
"Все будет, — клялся себе Максим, — лбом стены прошибу, а будет!"
И прошиб, сделал невозможное, рисковал многим, но выгорело. Конечно, он не собирался посвящать Сережу в то, какими судьбами и комбинациями собрал денег на кооператив. Противозаконного не было, остальное — дело ловких рук и гибкого ума.
В результате пусть не в центре и не хоромы, но свое жилье. Свое! Пока без мебели, из обстановки только кухонный стол да две табуретки, а в комнате матрас на полу. Но пол-то не казенный, а свой собственный. “Были бы кости — мясо нарастет!” — Макс любил эту оптимистичную поговорку и часто повторял её. Как и другую, про “карты лягут”. Комбинации жизни часто оказывались удивительнее всего, что придумала мировая литература и кинематограф вместе взятые. Главное, вовремя понять замысел и либо подставить шляпу, либо уносить ноги.
Макс ничего не говорил Сергею, сглазить боялся, да и сюрприза хотелось, порадовать, удивить. Труппа Манфея болталась по гастролям сначала в Прибалтике, потом в Швеции и, наконец, по задворкам Америки. Вернуться должны были к лету, чтобы во время простоя театральных залов, освобожденных основными коллективами, занять собой нишу и до бесконечности крутить “Лебединое Озеро” для иностранцев.
Но Манфей пошел ва-банк: поставил свое и хотел обкатать это в России. Также он надеялся и на успех “Родена”, весьма далекого от оригинальных номеров Якобсона.
Макс уже неплохо освоился в балетном мире, в его истории и современности, в тонкостях, подводных течениях, стилях, именах. Он фанатично погружался в это, начиная с истоков. Над своим дипломом столько не корпел, сколько над книгами по балетному искусству.
О том, что происходит у Манфея, знал от Сережи, который исправно докладывал ему по телефону о перемещениях, концертах, отзывах в прессе. О том, как их принимают, а принимали на ура. Победное шествие завершалось на Манхеттене, и после этого к началу июня Манфей должен был вернуться в Санкт-Петербург и выступать в Эрмитажном и Александровском театрах. Это официально. Неофициально же — на вошедших в моду презентациях, где сильные мира сего общались и расслаблялись. И по привычке, привитой еще в СССР, дышали они неровно не только к попсе, но и к балету.
Макс скучал. Может, в первый раз за всю жизнь скучал по любовнику. Или считал близость с Залесским более значимой, чем временная связь? Иначе так долго не продержался бы. В постельных играх Максим любил перемены. Но Сережа… Так и не разобравшись, что у них за отношения, Максим старался уберечь его от новых разочарований. Чутье подсказывало: измену Залесский примет болезненно.
Конечно, необязательно было докладывать, Максим умел вдохновенно лгать, невинно глядя в глаза. Но в этом конкретном случае — не хотел. Не с Сергеем. Потому два с половиной месяца стоически терпел, а когда припекало, передергивал в общежитском душе, горячо, со стонами и долгим оргазмом, предаваясь мечтам о совершенной заднице и идеальном торсе и нежных губах Залесского.
За три дня до возвращения труппы Манфея Макс навсегда распрощался с Ольгой Николаевной и соседями по общаге, в два приема перевез вещи в новую квартиру и завершил скитальческий этап в своей и, как он надеялся, Сережиной жизни.
Их встреча многое изменила. Лазарев и без того стремился бы к успеху — еще в университете, на первом курсе он сказал себе, что не останется внизу, пробьется сам, обрастает друзьями и не станет искать покровителей, торгуя собственной жопой. Для этого у человека еще и голова есть.
А еще, и он иногда думал об этом, что судьба, обделив его в одном, лишив так рано отца, оттолкнув от матери, дала компенсацию — путеводный огонь удачи. Хранила в рисках, подсовывала необычные решения в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Для юриста это можно было считать королевским подарком.
Контору свою Максим открывать передумал, кроме расходов на аренду и персонал, это ничего бы не принесло. Практика Лазарева сосредоточилась в “полутени”, там, где более всего востребованы оказались его способности по вытаскиванию, отмазыванию, защите прав тех, кто в большей или меньшей степени преступал закон. Тот самый, которому Макс когда-то мечтал служить.
Теперь игры в поддавки с законом начали приносить ощутимые плоды. Макс знал меру и потому выходил сухим из воды, вернее, помогал выйти тем, кто мог за это хорошо заплатить. Его так и называли: “Наш юрисконсульт по долговым и тюремным вопросам”.
По дороге в аэропорт Максим понял, как сильно соскучился по Сергею. Последние полтора часа ожидания в Пулково-2 омрачились беспокойством и тянулись невыносимо долго. Самолет задерживался.
Слоняясь по залу прилета, Максим вспомнил, как прогуливал школу и сбегал сюда. Старый “сталинский” терминал с колоннадой и гербом на портике нравился ему больше, чем современный со стеклянной крышей. Но это фасад, а внутри стало просторней и комфортней, появились кафе, бар, зоны отдыха. Макс помнил лакированные деревянные скамьи в небольшом зале ожидания. Но вообще-то в Пулково-1 было гораздо интереснее, там он болтался чаще, а в международный ходил, чтобы посмотреть на иностранцев. Они были другие. Манеры, одежда, почему-то у большинства темные очки. Даже зимой. Желание закрыться? Тогда Макс не думал об этом, ему нравилось смотреть на них, раскованных, но не наглых. Свободных — вот что его так привлекало. Он мечтал стать таким.
А в Пулково-1 царила суета и преобладали родные совдеповские лица. Они и теперь такие, хоть нет уже СССР, и Ленинграда тоже нет. Памятник защитникам в начале Пулковского шоссе есть, а города нет.
Мысли дурацкие, патриотом Максим никогда не был, хоть и изучал историю России и СССР, так он и историю Рима изучал. Куда денешься? И латынь, мертвый язык прошлого. Английский гораздо полезнее, его Лазарев прилично освоил к третьему курсу университета, мог бы и раньше, но в школе дурака валял.
— Ladies and gentleman…
Вот как раз на английском и пошло объявление о прибытии борта, и на табло высветилась строка.
“Наконец! Прямо как невесту встречаю”, — смутила мимолетная мысль. И отлетела прочь. Не важно сейчас, где же…
Он увидел Сергея первым в группе сонных и расслабленных балетных. Выглядели все неважно, оно и понятно — долгий перелет, тяжелая работа. Только теперь Макс запоздало пожалел, что не спрашивал Сергея о его состоянии, ведь тот уставал. И ни разу не пожаловался…
Изменился. Похудел, или нет, выпрямился, если это возможно, он и без того отличался премьерской осанкой. Принц, ни прибавить ни убавить. А теперь и совсем… и… да! Он стал таким же, как те! Как иностранцы, на которых приходил поглазеть Макс. Сереже не надо было “становиться” — он был таким. От природы. То, что случилось с ним, его странная и тяжелая судьба мешали, теперь же все вернулось. Невозможно “стать”, можно только “быть” таким.
Макс стоял у стены и смотрел, как Сергей ищет его глазами. Накануне договорились.
— Сереженька, Серж, ты ведь с нами, да? — увивалась около Залесского чернявенькая балетная девочка. Лазарев хорошо расслышал это и не дал Залесскому ответить. Шагнул вперед, позвал:
— Сергей!
— Макс! — тот увидел, мягко высвободился от повисшей на его руке девице. — Нет, Лена, я не с вами, меня ждут. — И быстро пошел навстречу.
Обнялись крепко. У Макса аж дыхание перехватило.
— Серж? Так тебя теперь зовут? — не размыкая рук прижал еще сильнее и на ухо: — Здравствуй! Скучал по тебе.
Оказывается, не только скучал, хотел отчаянно! Гораздо больше, чем признавался самому себе. Откуда все это? И сейчас самым важным было понять — а есть ли в Сереже? Или все та же спокойная отстраненность? Что он чувствует, хочет ли близости, этих объятий?
Ясный взгляд, желанные губы. С трудом удержался, чтобы не поцеловать, отпустил от греха, ведь не поймут. Перевел дыхание.
— Ну, с возвращением! Поехали домой. Или у тебя еще вещи?
— Да, сумка в багаже, тебе подарки привез. Я тоже соскучился. Но так было… Макс! Я тебе все расскажу!
Рассказы важнее. Кольнуло разочарование, Макс не поддался. Глупости, Сергей устал, в этом все дело.
— Мне подарки! Ты мой дорогой… Конечно, расскажешь. Дома.
Сергей не мог прийти в себя.
— Нет, ну как же! Как ты смог? И не сказал, молчал до последнего. А я не понимал, куда едем, думал — в гостиницу.
— Почему в гостиницу?
— Ну… чтобы вдвоем побыть. В общаге там слышимость… В стену стучат.
— Здесь тоже слышимость, но мы соседей теперь на хер пошлем. И вот, смотри, эту стену ничем не займем, здесь станок будет. Конечно, для прыжков места нет, но потянуться можно.
— Макс! Что ты! Я и в зал схожу потянуться, у Фимы классика, как в театре, он, кстати, собирается здание выбивать себе, письма пишет в министерство культуры, мы все подписывали.
— А ведь я сказал тебе не подписывать ничего!
— Но это же не договор… Нельзя было?
— Не знаю, сначала я должен посмотреть, а потом уже подписывай. Ты не представляешь, что бывает и как подписи используют. Ты куда?
— Ма-а-а-акс! Тут лоджия…
— Да, — Лазарев вышел вслед за Сергеем на лоджию, — застеклим, будет еще помещение, и зимой теплее. Сережа…
То, что в аэропорту получилось само собой, теперь не выходило, ни обнять, ни притиснуть. А хочется невыносимо. Что держит?
Сергей обнял сам.
— Макс… знаешь… даже если бы не квартира, я все равно домой летел, к тебе. В самолете понял.
Тут все тормоза сразу и сорвало. Неважно, что потом, сейчас одно — близость. Стали целоваться. Долго, горячо. Руки беспорядочно пытались проникнуть под одежду, встречались, сплетались пальцами. Невнятные слова прерывались стонами.
— Пойдем в ванную, сантехнику посмотришь, — выдохнул Макс.
Разделись в комнате, не смущаясь, отбросив сомнения. Было лишь одно главное — снова вместе.
— Так скучал по тебе, — Максим провел пальцами по губам Сергея. — Вот уж не думал… На стену лез… Идем уже, а то и без ванной сейчас …
Шум воды и теплые щекотные струйки душа сняли последнее напряжение. Теперь руки не метались по обнаженным телам, а были в тех самых местах, которые томились жаждой прикосновений. Ласкали и сжимали, поглаживали, проникали.
— Серж?
— М-м-м-м?
— Буду так звать тебя…
Макс от паха вверх провел ладонями по животу, потом по груди Сергея до левого соска, ущипнул, наклонился, обвел языком, прикусил. Залесский откинул голову, запустил пальцы в волосы Максима.
— А-а-а-а… да… сделай что-нибудь, или сейчас разорвет… у меня никого не было в Америке…
— А у меня тут… Ха-ха-ха… Ну вот что ты… Сережа… да-а-а…
— А что ты делал после наших телефонных разговоров? — Сергей сжимал и ласкал возбужденный член Макса, все ускоряя движения.
— Мысленно тебя трахал, — между поцелуями и стонами с трудом произнес Макс. — На фотки… блядь… а-а-а-а-а-а-а… Я кончу сейчас… хочу с тобой.
— Д-а-а-а…
Кончили оба, но разрядки не почувствовали, только сильнее возбудились от близости, хотели большего. Медленно вытирались, не спешили в комнату.
— Макс…
— Что?
— Подожди меня там, я сейчас… В Америке такие магазины есть… я смазку привез.
Максима затрясло от одной мысли, что это возможно и Сергей сам говорит, но сдержался, ответил на коротком выдохе:
— Хорошо…
И опять припал к губам Сережи. Тот отвечал и повторял:
— Так иди… я сейчас…
Максим понимал, что надо дать время подготовиться, а не мог и шага сделать, боялся, что вдруг все это исчезнет.
— Хорошо… я иду, иду…
Не исчезнет, понятное дело, он сам все устроил, надолго, наверняка. Это теперь их дом. Никто не вломится, не помешает, не посмотрит косо, помешивая суп на общей кухне. Ебаная общага! Бабы там были злые, языкастые. Стервы.
Да что о них вспоминать. Ольга хорошая, ей спасибо. Макс по-честному с ней обошелся, заплатил, благо было чем. Ведь и кооператив этот не с неба упал.
Максим взял сигарету, накинул халат, вышел на лоджию, но не закурил, только размял в пальцах, кинул в пепельницу, закрепленную на ограждении…
Вот он — их дом. И Серж никогда не узнает правды, как все это вышло на самом деле. Лазарев довольно ухмыльнулся, вспомнил трясущиеся щеки Якова, когда на стол шлепнулась толстая папка с фотографиями, показаниями свидетелей, копиями документов и проект искового заявления. Статья Уголовного кодекса России сто тридцать один — изнасилование несовершеннолетнего, срок давности привлечения к уголовной ответственности десять лет, а прошло всего четыре… Четыре года Сережиных мучений.
Максим с трудом сдерживался, но смог остаться в рамках приличий, даже не матерился. Он популярно объяснил Якову, какие светят последствия, если de facto подтвердится de jure. Яков был развратником, сволочью, уродом, но не дураком, понял с первого раза. Через месяц Максим получил документы на квартиру, ключи и сберкнижку с валютным счетом на свое имя. Придушить Яшку руки по-прежнему чесались, но помня о том, где крутился бывший благодетель Залесского, Макс решил, что судьба и сама с этим разберется.
А сейчас…
Сергей вышел из ванной, Макс вернулся в комнату. Они стояли друг перед другом. Непривычно смущаясь.
Сергей сдвинул халат с плеч Максима. Прошел ладонями по предплечьям и ниже по рукам, сплел пальцы.
— Ты что там делал? Я думал, лег уже…
— Курить хотел.
— Не стал?
— Нет…
— Пошли ляжем. — А сам медлит, ждет.
Полшага навстречу, и как током ударяет касание. Волной по телу, дрожью внутри прокатывается желание. Но и нежность.
В этот раз все было иначе, горячо, глубоко, томительно. И Макс поверил — вот она, любовь. Долгие ласки на грани оргазма, откровенные, интимные, то, чего они еще не допускали между собой. Сила без грубости, страсть без насилия. Постепенно раскрываясь, Сергей отдался весь, он наконец снял все внутренние запреты, отбросил прошлое…
Их соитие было похоже на танец: тренированные мокрые от пота тела, влажные пряди спутанных волос, сначала осторожные, потом глубокие мерные движения Макса, покорная нежность Сергея, теснота объятий, сплетение тел, частое дыхание, затененные ресницами глаза, терпкий запах семени, смешанного на бедрах и ягодицах…
Уснули, проснулись и снова любились, торопясь восполнить так долго сдерживаемую тягу к совершенной близости. Потеряли счет времени, а за окном без шторы все светло и светло. Белые ночи.
Их лето было счастливым. Яркий театральный сезон, творческое сияние Сергея. И Макс рядом, он никого не допускал затенить этот свет. Всегда на страже интересов, на шаг впереди, зная о безграничном доверии Сергея — оправдывал его.
Редкие свободные дни они проводили вместе, отгораживались от мира в стенах дома, который наполнялся счастливыми воспоминаниями, новыми вещами. Тем, что составляет быт, незаметное и необходимое. Которое начинаешь ценить, лишь потеряв.
Они иногда гуляли по городу в размытом свечении питерских белых ночей. В Гатчину так и не выбрались и смеялись об этом, что поедут когда-нибудь потом, на пенсии. И будут гулять с тросточками по парку и вспоминать счастливую молодость. Потом возвращаться домой, перебирать альбомы с театральными фотографиями Сергея и дипломы Максима.
— И скажут про нас на поминках — они любили друг друга долго и счастливо и умерли в один день, — шутил Макс.
— Да что ж ты все про поминки! Любимая тема, фильмов пересмотрел про итальянскую мафию, — возмущался Сергей.
Максим отмахивался, пожимал плечами, потом обнимал.
— Не буду. Тогда просто — долго и счастливо.
Заходили и в “Ласточку” на канале Грибоедова, из всех мест предпочитая это. Официанты изучили вкусы постоянных посетителей, обслуживали сразу, заранее зная, что будут заказывать, и радовались, когда совпадало.
Жизнь, исполненная счастья, осуществленные планы — как будто судьба решила возместить все ущербы, нанесенные в отрочестве. Но недолгой была её улыбка.
Максим почему-то ждал этого, не верил, что совершенное счастье возможно. Или сам же и сглазил неверием?
В моменты наивысшего подъема, когда пресса пестрела восхищенными отзывами о Залесском, Максим вдруг ловил себя на мысли, что это не навсегда, он чувствовал приближение опасности, как волк в облаве ждал, что грянет выстрел из подлеска. Тут тебе и пуля в лоб.
И ведь случилось! Сергей получил травму. На репетиции при постановке нового спектакля. Премьеру готовили в спешке, работали без выходных, собирали все на живую нитку. У Манфея такое происходило часто, и к текучке кадров в труппе относились спокойно, привыкли. А свято место пусто не бывает — на время болезни Сергея заменили. Он психовал, торопясь вернуться на сцену — не долечился, не выждал положенный срок, начал заниматься и уже на спектакле получил новую травму, куда более серьезную.
Снова лечение, операции, приговор…
Макс оставался рядом и принимал на себя все выплески отчаяния, депрессию, недельные игры в молчанку, запои, истерики. Он знал, что надо переждать. Перетерпеть и начать заново. Ведь жизнь не кончилась. Нет! Не знал он ничего! Не понимал тогда, что для Сережи жизни без танца — пустота, лишенная света и воздуха. Ошибался, пытаясь направить интерес Залесского во что-то другое… А надо было продать квартиру и ехать лечить Сержа где-нибудь в Германии. Тогда бы… Да кто его знает, что тогда. Может, и там бы не вылечили, а так хоть угол свой был.
Жили по-прежнему вместе, но отношения становились все более напряженными. Сергей комплексовал, что ничего не зарабатывает, метался, ввязывался в сомнительные проекты, не слушал Макса. Они ссорились. Одно к одному, и в стране все посыпалось, разваливались мелкие концертные организации, а то, чем занимался Максим, становилось все более опасным.
За себя Лазарев не боялся, а вот подставить Сергея не хотел. Если что не так — могли и на нем отыграться, своих отношений они с Залесским не скрывали.
Дальше хуже, все тайное становится явным, и Сергей узнал про квартиру, настучал, как ни странно, сам Яков. Точно надо было придушить падлу! И ведь знал, как Сергей отреагирует. В той же “Ласточке” и состоялось объяснение. Не выбирая выражений, Сергей бросал в лицо Максу:
— И ты думал, что я скажу тебе спасибо? Или нет, дурак я! Квартира-то на твое имя. Вот и живи.
— Сергей! Сережа… Ну постой, с чего ты? Это нормально, что он за моральный ущерб заплатил.
— А меня ты спросил?! Надо мне это? От него… Да ты совсем ебанутый, что ли? Я бы лучше на вокзале жил! С бомжами.
— С бомжами? Много бы тогда натанцевал, — вспылил Макс.
— А и так не много. Ладно, поговорили, живи долго и счастливо. Без меня! С моральным ущербом.
И ушел, не обернулся. На том и закончилась для Максима Лазарева любовь, да и была ли.
И целый год они с Сергеем ничего не знали друг о друге. Макс уехал в Германию, открыл там контору, обосновался, завел любовника одного, другого, третьего, так и пошло. Успешная жизнь без воспоминаний. Это он себя уговаривал, а на самом деле воспоминания были.
И тревога, и тоска, и отчаяние, всем этим в полной мере переболел. Со временем оправился, но от одного избавиться так и не смог. Грызли его мысли о Залесском, что пропадет, не вытянет один. А он, Макс Лазарев, бросил Сергея. И сколько Максим ни прогонял их, мрачные предположения снова и снова лезли в голову, отравляли размеренную предсказуемую бюргерскую жизнь. Сергей начал сниться чуть не каждую ночь.
И Лазарев сдался, навел через друзей справки и… вернулся в Россию.
Он без особого труда нашел Сергея в подпольном стриптиз-клубе, где богатые дамочки и геи пускали слюни на красивых парней. Мелькание светомузыки в сине-красных тонах, зеркальный шар, орущая в могучие динамики фонограмма, шесты на сцене. В зале столики в середине, поближе к подиуму, и закрытые боковые ниши, огороженные бамбуковыми занавесками-бахромой. В таком укрытии и устроился Лазарев. Заказал коктейль и ждал. На сцену выходили стриптизеры, довольно жалкое зрелище, по сравнению с тем, что Макс видел еще до отъезда. Один из его постоянных клиентов держал казино и стрип-клубы, а встречи с адвокатом назначал на работе. Так Макс и приобщился к элитному обществу любителей подрочить на раздевания.
Может, где в другом месте это и было искусством, но то, что видел Макс, вызывало лишь жалость. Парни на сцене отчаянно хотели понравиться, ведь от этого зависело, сколько купюр им сунут в плавки. И пригласят ли в закрытые кабинки с окном для просмотра. За это посетители платили больше, а стриптизеры раздевались полностью.
Но вот к пилону вышел Сергей, из одежды на нем были только узкие черные слипы. У Макса сердце затрепыхалось, в горле пересохло, он судорожно сглотнул, потянулся за бокалом, рука дрогнула, виски выплеснулся на пол. Макс выругался, вернул бокал на стол — все это не отрывая взгляда от божественной фигуры Залесского. Давид Микеланджело! Все такой же спокойно-отрешенный, как будто похотливые взгляды не скользят с извращенной жадностью по его телу. Сергей встал перед шестом, опустив голову и скрестив руки на груди. Попса замолкла, свет стал ровнее, перестал мелькать зеркальный шар, вместо него вверху над шестом зажегся луч прожектора. Он лег на сцену светящимся кругом ограничивая пространство, отсекая Сергея от зала, погруженного в темноту. Свет и тень. Это было необычно и странно.
Сергей оставался неподвижен внутри светового круга, но вот поднял и раскрыл руки, синхронно этому жесту зазвучала музыка, как будто он призвал её. Что это? Рояль…
Максим не мог связать мелодию и обстановку. Он же знал… знал! Шопен? Нет, не может быть, но да!
То, что делал Залесский, было умопомрачительно красиво, томительно чувственно, и это был танец! Из хвата руками за головой Сергей легко поднялся перпендикулярно шесту, мускулы напряглись, ноги вытянулись, идеальные стопы, крутая дуга подъема, потом разошлись в шпагат, когда изменил положение торса — голени и ступни обхватили шест.
В этом не было ничего непристойного, позы не оскорбляли гармонии звуков, вместе с роялем пело гибкое тело. Сжимаясь и распрямляясь, оно вытягивалось, парило, обвивалось о пилон. Захват ногами, бросок наверх к свету, и ожили руки, кисти, пальцы. Мелодия звучала все громче и отчаянней. Было в ней страдание и восторг. Без страховки он поднялся к навершию пилона, сделал стойку на руках и снова развел ноги в шпагат, отпустил руку, поворот и падение вниз, зал ахнул на опасный трюк и выдохнул, когда Сергей вновь обвился о пилон. Уже заблестели от пота рельефные мышцы предплечий и спины, участилось дыхание, на вдохе раздвигались ребра, напрягался пресс. Танец продолжался. А Максим забыл дышать, горло перехватило рыдание. Он замер и не мог оторвать взгляд от Сергея, от знакомых очертаний плеч и бедер. Это было выше сил человеческих. И те полтора года, что Макс уверял себя в совершенной свободе от Залесского, обрушились сознанием прежнего влечения к нему. К совершенному телу, которое Макс так хорошо знал. К душе, исполненной танца.
Истаяла, отлетела со вздохом последнего аккорда музыка, погас свет. Тишина, и пьяный истерический женский всхлип в зале, нестройные аплодисменты, гомон, зачем-то смех.
Замелькал зеркальный шар, загрохотала попса, и в прежнем красно-синем свете Сергей, накинув подобие черной шелковой рубашки, не смущаясь возгласов и прикосновений, пошел между столиков. Уверенный в себе, он шел той самой расслабленной подиумной походкой, обучение которой однажды свело их с Максом.
Первым стремлением Максима было отступить за штору, не показать присутствия, но он не позволил себе этого малодушия и, когда Залесский подошел, откинул бамбуковую завесу.
Они встали лицом к лицу. Максим не знал, должен ли он упрекать или просить прощения, и потому молчал.
Брови Сергея дрогнули, губы сжались, он сделал шаг назад, но Макс отрицательно покачал головой. Залесский смирился, он принял это.
— Здравствуй, Макс, давно не виделись.
— Давно.
— Подожди, я переоденусь. Не бойся, не сбегу, ты же все равно найдешь.
— Да, найду.
Горячей волной захлестнуло раскаяние, что медлил так долго. Найти Сергея мог гораздо раньше. Как он жил тут? Что пережил? Захочет ли…
И снова май, белые ночи. Снова неспешным шагом по сонному Питеру, по набережной мимо длинного фасада Зимнего дворца. Как будто и не расставались. Но это иллюзия, очертания утерянного счастья в обманчивом свечении северного неба.
— Вернулся в Питер? — Сергей скользил взглядом по панораме Невы с мостом и Петропавловской крепостью, на Макса не смотрел. — Надолго?
— От тебя зависит, Сережа.
Так хотелось обнять, встряхнуть его как следует, чтобы отбросил этот отстраненный тон, ведь оба наколбасили, вина поровну.
— А что я? Теперь вот так… Ты, наверно, и сам все знаешь, раз нашел, то и справки наводил.
— Знаю, но не все. Где с мая по сентябрь в прошлом году пропадал? Никаких следов.
— А, это я в деревне у знахаря жил. Ногу он мне вытягивал. Как видишь, помог.
— Да. Я видел, как ты танцуешь.
— Это не танец! — Сергей в первый раз за разговор повернулся к Максу. — Зачем ты приехал, Лазарев?
— К тебе.
— Зачем?! — повторил Сергей. — Ничего уже не вернуть.
— Я скучал, пойдем домой?
— Нет у нас никакого дома, Максим, и не было. Выпить можем пойти куда-нибудь, почему нет. Я тоже скучал, — сказал, а взгляд не потеплел.
Зашли в первый попавшийся ночной бар, где сесть можно было только за стойкой, остальные места у круглых высоких столов без стульев. Посетителей никого. Сонный бармен открыл бутылку виски, кинул в бокалы лед.
Пили молча. Столько не виделись — и поговорить не о чем? Максим пытался понять, что же осталось от прежнего? Что, кроме влечения, которое нещадно выворачивало его чувственность наизнанку. Как и раньше, он безумно хотел Сергея. А то, что увидел в клубе, лишило его способности мыслить здраво, он хотел Залесского сейчас и любой ценой. Но Сергей изменился, это был уже не тот беззащитный мальчик. Один раз он поверил, пошел за Лазаревым, а что теперь? Что осталось? Обида? Равнодушие? Скорее, последнее. А может быть, Сергей не один? Эта мысль обожгла ревностью, скорее всего, что так, новый друг — лучше старых двух, или как там… наоборот. Но к их случаю не подходит. Что ж так заело? Мать твою… Не производит Залесский впечатления обиженного жизнью человека: одет прилично, костюм джинсовый брендовый, не китайский ширпотреб, дорогая обувь, черная кожаная косуха, по теперешним временам, когда в Рашке все без денег сидят, — это по буржуйски. Не на стриптизе же так поднялся.
Ирландский виски все же сделал свое дело. Они если и не разговорились, то уже оба тянулись друг к другу. При случайных касаниях возбуждались, и скрыть это было трудно. Старую близость не закопаешь. Наконец Макс отбросил сомнения и взял Сергея за руку, тот не отнял.
— Не домой, так пойдем снимем номер, яйца же взорвутся, — взмолился Макс.
— И снимать не надо, — усмехнулся Сергей, — я в гостинице живу, на Четвертой Красноармейской, хочешь — пошли.
— Один?
— Что один?
— Живешь?
— А, ты про это. Да, Яшки мне хватило, один справляюсь, как видишь, получается.
— Да, получается.
Они вышли из бара, было уже по-дневному светло, город просыпался, машин прибавилось, но общественный транспорт еще не ходил.
— Ну что? Ловить такси? В гости ко мне не передумал? — спросил Сергей.
Макс притянул его к себе.
— Не передумал. Лови.
Сегодня пусть так, а завтра видно будет.
В такси на заднем сиденье Макс без всякого стеснения облапил Сергея, зарылся носом ему в шею.
— Все такой же ты, красивый, божественный, крышу сносит так, что стояк мучает и мозги в яйца утекают. Скучал я… А ты?
— И я. Ну ты что… постой, ненормальный… доедем сейчас… Макс!
— Все, все… — Лазарев успокоил руки. Пуговицы и молнии на одежде Сергея уцелели.
Ехали как в тумане, виски из головы еще не выветрился, но больше пьянило нетерпение.
Чуть не бегом рванули от ресепшена к лифту, потом по коридору до двери номера.
В комнате царил творческий беспорядок, постель, как обычно по привычке Залесского, на полу.
Стаскивать с себя одежду начали еще на пороге. Только закрылась дверь люкса и щелкнула ручка, Макс прижал полураздетого Сергея к стене, навалился всем телом, Лазарев был массивней, а роста одного — член к члену.
Пах налился тяжестью, взять бы сразу без всяких этих приготовлений, но Сергей не позволит — чистюля. Макс даже дразнил его “принц-лебедь” за долгое сидение в ванной. Так что сразу не светит, оставалось прижаться, ощутить ответную реакцию Сергея и припасть к его губам.
— Сережа… давай быстрее, а то не выживу.
Залесский внял мольбам, через минут пятнадцать они уже катались по гостиничному матрасу, изо всей силы стискивая друг друга в объятиях, ласкали, целовали, смеялись, матерились. Как будто и не было этих полутора лет разлуки.
Проникая в Сергея сзади, Макс прикрыл глаза, обвел ладонями крепкие ягодицы, вспомнил о танце на шесте и снова испытал удивительное, ни с чем не сравнимое вожделение, даже не физическое, а ментальное, от красоты тела, совершенных движений. Он был близок к разрядке, подался вперед, захватил в ладонь причиндалы Сергея, сжал, тот застонал, Макс взялся за мокрый возбужденный член и только один раз передернул, Сергей забился в оргазме, выплескивая в ладонь, кончил и Макс. Это было слишком быстро, больно и не принесло ничего, кроме желания повторной близости. Обоих выгибало и крючило вожделение.
— Что ж ты, подлец, так долго не приезжал! Блядовал с мальчиками? Признайся! — беззлобно бормотал Сергей, все еще вздрагивая от прикосновения крепких пальцев Лазарева.
— Я о тебе думал, когда их ебал.
— Утешил! — Сергей перекатился на спину, смотрел в потолок, на гостиничную люстру. Отдышался, повернул голову к Максу, протянул руку, тронул за плечо. — Все такой же конь и матершинник.
Хотел ли он прибавить “люблю тебя”, или нет? Максим потом часто гадал об этом, вспоминая их встречу и траханье на 4-ой Красноармейской. А если бы сказал? Изменило бы это что-нибудь? Но Серж промолчал, улыбнулся только и потянулся обнять. Так и уснули. Они всегда быстро и крепко засыпали вместе, чувствуя общее защитное поле.
Проснулись — пошли мыться, было странно привычно, знакомый гель с можжевельником, Максим тоже покупал такой в Германии, чтобы хоть иллюзию создать и удержать в памяти близость. Еще бритвенный прибор Сергея, его щетки для волос, неизменный пластырь и бинты, все тот же халат и тапочки для ванной. Макс помнил эти вещи.
Теперь снова вместе. Как все будет? О делах не говорили. Вообще говорили мало — больше касались друг друга. Макс хотел курить и спросил:
— Сигареты есть у тебя? И хорошо бы кофе.
— Ни того, ни другого, курить у знахаря бросил, а кофе варить не на чем. Плитки нет, кухни в номере, как видишь, тоже. Это тебе не общага…
— Да…
Максим помрачнел, вспомнил их размолвку из-за квартиры. И ведь не исправить это, обидчив Серж. Идет ему это имя, изменился, повзрослел, от прежнего мальчика мало что осталось, разве только солнечная улыбка, от которой сердце заходится.
— И ты бросай, вредно. Потом я, как завязал с куревом, в доме не терплю табачного дыма…
— Что… В доме? — Максим не сразу понял, а когда дошло, то чувство было такое, что в нокаут уложили, земля ушла из-под ног, вернее, кафельный пол ванной. — Ты… хочешь, чтобы я остался?
— Хочу, я устал быть один, Макс, правда, давай опять вместе. Ну нет танцев, так что… проживу. А одному херово. Ну её, к мудям собачьим, эту жизнь…
— Эй, ты тоже ругаться начал?
— Так у тебя и набрался.
— Как же, у меня, у знахаря своего, наверно. Расскажешь? Как его зовут?
— Макар. Мужик хороший, правильный. Знаешь, природный он, не могу объяснить лучше… И ведь ни копейки с меня не взял, а мне и нечем уже платить было, все на операции грохнул, мне хуже и хуже становилось. Загубили колено. Хотели уже протез вставлять, хромал я сильно, болело жутко, спать не мог, на стены лез.
Сергей рассказывал это обыденно, сушил волосы полотенцем, потом расчесывал, а у Макса каждое слово ударом в грудь отдавалось. Пока он там с мальчиками в Германии развлекался, Сережа тут…
— Что ж ты ни разу не позвонил? Я телефон оставлял. Приехал бы ко мне.
— Хорошо, что не приехал, немцы залечили бы, традиционное ничего не помогало, а Макар мне ногу спас, я хромать перестал, связки восстановились. Вот, даже на шесте могу. А пошли в кафе, в гостинице прямо в холле есть внизу, там тебе и кофе, ну и покуришь в крайний раз.
— Это кто тебя так научил?
— Да Макар, он летчиком был до того, как в знахарство ушел.
— Чудно. Где же ты его откопал?
— На вокзале познакомились, случайно, я в электричку сесть не мог, скрутило колено, он втащил меня на руках.
— А куда ты ехал?
Сергей замялся, отвел глаза, но ответил.
— Да в Гатчину, хотел посмотреть, что там…
И снова Макса пробило!
— Сережа, мы вместе поедем теперь, хоть завтра, хочешь?
— Завтра не могу, я работаю по выходным. Ты пойдешь смотреть еще? Понравилось тебе? — А в глазах вопрос и надежда. — Это не совсем стриптиз. Нет, я, бывает, и раздеваюсь, работа есть работа. Но этот номер не стриптиз. Он про другое.
— Я пойду! Номер меня поразил, правда. И что бы ты ни говорил — это танец.
— Ну, может, и так.
Они вернулись в комнату, пытались собрать одежду.
— Да-а-а, торопились, — засмеялся Макс. — А номер кто тебе ставил?
— Никто, я сам. — Сергей кинул Лазареву рубашку, из манжеты вылетела запонка и покатилась под кровать. — Ой, извини, сейчас я достану.
И ни слова о прошлом. Закрыл, отодвинул в сторону — в этом весь Залесский. Если прощал, то безоговорочно, если нет, то навсегда.
Прошлое отодвинулось, но не исчезло. Оно оказалось отделенным тем временем, что Максим был без Сержа. Этого не восполнить. Или так и надо было, чтобы понять главное — вместе лучше. Они спустились в холл и сидели в кафе, потом вернулись в комнату, но не трахались, а только говорили, под вечер снова ушли уже в ресторан и опять говорили, говорили, рассказывали друг о друге. Не обязательно то, что было в полтора года, пока жили врозь, а о другом, важном и пустяковом. Или оно и было самым важным? Без всякой связи Сергей задал вопрос:
— Скажи, а ты был с женщиной?
— Был, — честно признался Макс.
— Как это? Лучше, чем со мной?
— Это другое, — Максим накрыл его руку своей. — Почему ты спросил?
— Когда я учился в Вагановском, то жил дома и ездил в училище каждый день. Завидовал общежитским, они вместе были, как семья. Нет, всякое случалось, но так сильно, как у Манфея, никто не травил друг друга. В младших классах — нет. Это потом началось, борьба за первенство, сольные партии. А мои дворовые с самого начала, как поступил, надо мной смеялись, задирали. Я молчал, драться нельзя было, да и не умел. Не ходил, как ты, на борьбу, только на классику и на классику. А у станка драться не учили.
— Я на борьбу не от хорошей жизни пошел. Не знал, как повернется, думал, вдруг в милиции придется служить, вот и готовился.
— Ты в милиции. Ха-ха-ха… Нет, не представляю.
— Почему, мне бы форма пошла.
— Ну разве что…
— Ты не отвлекайся, про девочку давай, что у вас там было?
— Я же еще ничего не сказал про девочку, откуда ты знаешь?
— Метод дедукции, — отшутился Макс, — ты спросил, не был ли я с женщиной. Значит, либо ты сам был и остался в сомнении, либо не был и хочешь справиться о подробностях.
— Какая прозорливость. Прямо Шерлок. Да, была одна девочка во дворе, но я не решался подойти, заговорить с ней. Она смотрела на меня странно.
— Может, ты ей нравился? Потому и смотрела.
— Не знаю, я спросить боялся. Думал, она, как другие, смеется, презирает, что я такой. Танцую.
— Что же в этом позорного?
— А что хорошего? Это только театралы принимают нас, некоторых боготворят, а обычные люди — не понимают. Мой отец всю жизнь осуждал и теперь, наверно, осуждает.
— Не общаешься с ним?
— Нет, мы поссорились крепко, я из дома ушел.
— А мой умер. — Максим подумал, что за все время, что жили вместе, они не разу не говорили о родителях. — Прости, я перебил… Что же девочка?
Сергей помолчал, глядя в окно на пешеходов, что собирались у светофора.
— Один раз я возвращался с занятий, осенью поздней, может, в ноябре, уже холодно было, Нева поднималась, знаешь, как это в Питере бывает. И вот, я иду через двор, а там чужие мальчишки и эта девочка, они её обижали, сорвали шапку и закинули на дерево, на ветку высоко. И не достать.
— И ты с ними подрался?
— Нет, я не дрался. Девочка заплакала, они смеялись, а шапка болталась на ветке. Я положил портфель на лавочку и прыгнул.
— Что ты сделал? — не понял Макс.
— Прыгнул. Это уже в классе шестом было, мы тогда большие прыжки прошли, жете на середине. Я лучше всех прыгал… Достал я шапку, с первого раза. Отдал ей, мальчишки замолчали, потом ушли.
— А она? Спасибо хоть сказала?
— Не помню, наверно, сказала. Она меня обняла и поцеловала в щеку.
— А потом?
— Ничего, я редко её видел. Занят был в академии.
— А Вика, партнерша твоя? С ней что было?
— Ты и про Виктусю знаешь, — покачал головой Сергей. — И с ней ничего кроме танцев не было. Подвел я её, когда с Яковом…
— Ну, что было, то было, — не желая про Якова начинать, Максим поспешил сменить тему. — Так гулять поедем? В первый же твой выходной?
— Поедем.
В Гатчине толпами бродили туристы, парк не подарил уединения, на которое рассчитывал Максим. Да и ехать пришлось к черту на рога, уже и гулять расхотелось. Лучше бы в Павловск наладились, гораздо ближе, прямо с поезда и парк. В Павловске Максим бывал, тамошний ландшафт ему казался живописнее, а дворец — более домашним.
Гатчина давила суровостью. Но Сергей восторгался и парадными залами дворца, и геометрией цветников в собственном садике, скульптурами, прудами, живописными уголками.
— Красиво, как в театре! Хорошо, что поехали. Спасибо!
— Мне-то за что? Это императора Павла надо благодарить, его дворец, — отшучивался Максим.
На самом деле он был рад видеть Сережу таким. Воодушевленным и счастливым. Неужели потому, что снова вместе? Ведь и у самого щенячий восторг. Полтора года — как страшный сон. Макс не верил в слово “никогда”, старался избегать его, но сейчас, в этот безоблачный солнечный день, сказал себе, что НИКОГДА, ни при каких обстоятельствах больше не расстанется с Сержем. Будут ли они делить постель или только дружить, но друг без друга им нельзя. Весь мир рушится, когда Сережа где-то далеко и Макс не знает что с ним. Так не будет!
Они шли через очередной мост, перекинутый над прудом, в воде отражались раскидистые дубы — аллея уходила наверх к дворцу. Мирный пейзаж нарушил отчаянный детский рев — под дубом стояли женщина с девочкой, а над ними в ветвях покачивался синий шар, наполненный гелием. От шара свисала бечевка, но конец болтался слишком высоко, чтобы ухватиться. Женщина беспомощно смотрела наверх, а девочка рыдала:
— Мой ша-а-а-а-а-арик!
— Вот тебе и дежавю, — сказал Макс, вспомнив недавний разговор в кафе.
— Да, — приостановился Сергей. — Давай достанем?
— На дерево, что ли, лезть? Из-за шарика? Да она ей другой купит, у входа в парк же продаются.
— Много ты понимаешь, ей этот нужен и сейчас… Подожди, я попробую, — Сергей прикинул расстояние для разбега и снял куртку. — Подержи.
— Нет, Серж, ты что? Мало тебе травм?
Но Залесский не слушал, он жестом показал женщине отойти от дерева, она поняла, отвела за руку девочку. А потом Макс смотрел во все глаза, как Сергей встал в позу, руки его привычно приняли хрестоматийное подготовительное положение: одна отведена в сторону другая перед собой, чуть откинулся назад торсом, нога приподнялась в заноске, разбег, один короткий шаг, второй, деми плие и… оттолкнувшись стопами, Сергей взлетел!
Ноги раскрылись в воздухе, подъемы вытянулись, насколько позволяли кроссовки, на секунду он завис, отрицая земное притяжение, женщина ахнула, девочка перестала плакать. Пальцы поднятой вверх руки ухватили бечевку, шарик благополучно отделился от ветки. Сергей мягко приземлился, коснувшись дорожки сначала носком, потом стопой.
— Ненормальный! — выдохнул восхищенный Макс, однажды он вот так же увидел прыжки Залесского в первый раз. Ничего не изменилось, легкость и полет. И кто-то еще говорит, что с танцами покончено? Нет, все только начинается.
— Ну вот, держи крепче, — Сергей протянул девочке конец бечевки, — надо сделать петельку и надеть на руку, тогда точно не улетит, — посоветовал он.
— Да, сейчас. Спасибо вам большое! — отозвалась женщина и перехватила вновь обретенный шар. — Вот видишь, Катя, а ты ревела! — укорила она девочку. — Скажи дяде спасибо.
— Спасибо!
— Пожалуйста, — улыбнулся Сергей, — рад был помочь.
— Нет, Макс, это дерьмовая идея!
— А мне нравится!
— Лучше Лебединое озеро! Белое адажио с Наташей Симаковой мы и на пятачке станцевать можем.
— Да заебали уже все с этим Леблядиным! Каждый год, летом, не вынимая, решительно все труппы, все, кому не лень, если могут набрать хотя бы две линии по четыре корды.
— Макс!
— Послушай, мы же договорились, ты обещал не спорить. Клиенты мои, ведь так? Что ты теряешь?
— Репутацию.
— Ах ты боже мой! Христова невеста! — молитвенно сложил ладони Макс. Сергей с хохотом закинул руки за голову, он лежал на шкуре, брошенной у камина.
Лазарев с Залесским не жили больше в гостинице, и квартиры, купленной на Яшкины деньги, тоже не было — ушла в дело, частично за аренду помещения под балетный класс, частично на автомобиль. А жилье Максим снимал — дом в пригороде. От Питера километров тридцать, но на машине, если без пробок, то полчаса до центра.
От того, что задумывал Макс, до воплощения мечты оказалось довольно далеко, а путь тернист и неровен. Чем только не приходилось пробавляться, но Лазарев не отступал, а удача по-прежнему оставалась на его стороне. Впрочем, хоть и полагаясь на неё, он старался действовать обдуманно, тщательно выверяя каждый шаг. Время рисков в мутной воде закончилось, наступило время расчетов.
Шел две тысячи шестой год, кризисы накатывали, но и откатывали. Давно канул в Лету Союз нерушимый, генсека в Кремле сменил Президент, а первого секретаря Ленинградского обкома КПСС в Смольном — губернатор. Менялась обстановка в стране, менялись сильные мира сего, неизменным оставался их досуг — любили балет и оттянуться. Закрытые пьянки стали называть модным словом "презентация". На презентациях устраивали концерты, для участия приглашали модных эстрадных певцов и балет. А собирались за фуршетами и те, кто, выйдя из тени, провозгласил себя новой русской элитой, вчерашние клиенты Макса. При этом, на удивление, три четверти новоявленных вельмож, оказывается, происходили из известных дворянских семей. Естественно, они хотели учить своих детей иностранным языкам, музыке и танцам. Особенно дочерей, чтобы как в Институте благородных девиц. Слово “балет” и вид пачки и атласных касков приводил их в трепет. Грех было не использовать эти склонности.
Макс продал квартиру, купил машину, арендовал помещение недалеко от Мариинского театра и Консерватории — во Дворце Культуры Связи на Большой Морской, и устроил там репетиционный зал. Оборудовал его зеркалами, станками и матами, были и душевые, и раздевалки. В субаренду зал сдавал клубу экстрасенсов, сам же использовал для подготовки выступлений для презентаций.
Лазарев легко находил заказы, помогало то, что он был вхож что к бывшим “браткам”, которые пробились в депутаты государственной думы и на другие высокие места, что в закрытый кастовый мир геев. Причем не "косил" под них, как многие натуралы в надежде найти поддержку успешных и влиятельных. Он оставался тем, кем был. Не афишировал и не скрывал — за это уважали, а “балетную антрепризу Максима Лазарева”, как называли команду Макса, часто приглашали на мероприятия. Знали, что в программе обязательно будет "светловолосый принц" — Сергей Залесский.
Шансы Лазарева получить перо под ребра значительно сократились, он оставил и прибыльных "одноруких бандитов", и стремный видеозал, и сосредоточился на прокате балетных артистов. Устраивал и поездки, но в основном работали в Питере. Чаще — в особняках или на небольших сценах. Случалось и на природе, но это летом.
Платил по-честному, с заказчиков сдирал три шкуры, а братьев-артистов не обижал. Потому и расписывались у него в пустых ведомостях, знали, что получат сполна все оговоренное и даже сверх того.
— Зря не хочешь Лебединое, возьмут охотно, проверено же, Макс! Другие танцуют.
— Вот именно! В зубах навязло, — не уступал Лазарев, — а еще мне тебя показать надо в лучшем свете, в другом. Там люди будут полезные.
— В каком еще другом свете? Тогда что, если не Лебединое?
— Аполлон Мусагет.
— Что? Стравинский?! Баланчин?! — Сергей перекатился на живот и приподнялся на локтях. — И кто нам это поставит?
— Ты! По записям. Смотри, что у нас есть, — Максим потянулся за кейсом, вытащил ноутбук, — мне из Германии прислали. Целый фильм.
— Невозможно без хореографа! Даже смотреть не буду, — отмахнулся Сергей. — Не хочешь Лебединое, давай Диану и Актеона. Там прыжки.
— Будешь! — пропустил мимо ушей про прыжки Макс. — Я уже согласился, а там такие люди, что отказаться нельзя. Мероприятие "Триада" обеспечивает, гости высокие, сама матушка губернаторша со товарищи пожалует. И срока у нас за всё про всё две недели. Потому хватит разлеживаться, вот тебе запись — смотри.
— А партнерши?
— Найду.
И нашел. И трех партнерш из Малого театра, и музыку для репетиций, и оператора, чтобы запись подрезать, в сокращении номер шел всего семь минут вместо тридцати.
Сергей выглядел несомненным, классическим Аполлоном. Исполненная собственной значимости публика пускала слюни на его торс и зад и взахлеб обсуждала нео-балет. По сути, Лазарев предложил им тот же стриптиз, костюмы были более чем минималистичны, а хореография Баланчина шокировала, как и музыка Стравинского. Но если даже кому-то из гостей не понравилось, они продолжали нахваливать, кто бы решился брякнуть: "А король-то голый!"
И не король, а принц, и не голый, а в трико. И красив, как бог, потрогать бы…
Приглашать стали чаще, платить больше, Сергей втянулся. За "Аполлоном" Баланчина последовала "Юноша и смерть" Ролана Пети, потом "Болеро" Бежара. Все это сокращалось и адаптировалось для малых сцен, и однажды Максим заявил:
— Будем ставить спектакль…
Сергей уже не возражал. Горячность Макса завела и его. Свой спектакль! Он мечтал об этом.
Но никто не обещал, что будет просто, с Лазаревым — нет! О сути скандального проекта Максим толком и не сказал, лишь потом выяснилось, что их будущий балет сильно смахивает на эротический фильм, из тех, что были запрещены и доступны лишь в подпольных залах или на квартирах. Уж Лазареву ли было не знать о тяге старой и новой элиты к таким развлечениям.
Сергей упирался, они даже поссорились крепко, когда Максим пожал плечами и выдал с искренним изумлением:
— Да что такого, я не понимаю? У шеста ты мог, а тут никак? Нам деньги на аренду нужны!
Залесский развернулся и молча вышел из репетиционного зала. Не разговаривали два дня, на третий Максим извинился. Сергей простил. Примирились бурно. Но трещина осталась, пока едва заметная, она вроде и не росла. Лазарев сразу внимания не обратил. Дело пошло! Надо было ковать железо, пока горячо.
Идею спектакля он подцепил у субарендаторов. Экстрасенсы собирались в зале по четвергам, рассаживались на маты, проделывали странные упражнения. Руководил всем этим Владилен Бровин. Импозантный вальяжный дэнди под два метра ростом, атлет. Чем-то похож на Оскара Уальда. Вот от кого бабы дохли! Табуном шли медитировать, Влад собирал большие залы и "лечил" и "заряжал".
С Максимом они сдружились на почве армянского коньяка, под пятую рюмку Бровин сказал, картинно укладываясь на мате:
— А ты не пробовал девочек своих раздеть?
— То есть как? — Максим не понял сначала, а когда дошло, долго не мог остановить приступ хохота. — Ну ты даешь, да там кости одни, смотреть не на что! — До слез досмеялся.
— Не скажи, не скажи… У каждого свой вкус. — Взгляд Влада бесстыдно изучал Макса, глаза у Бровина были темные, почти черные. Смотрел он в упор, не моргая. Максим почувствовал себя некомфортно. — Расслабься, защиту ставить не умеешь, — ухмыльнулся Влад, — я тебя научу. А про девочек подумай. Еще можешь открыть балетную студию для взрослых. Если занятия мужчины будут вести, например, Залесский твой, бабы повалят, как на мои сеансы.
Эти слова запали Лазареву в душу и он начал уламывать Сергея.
— Не спорь, я же лучше знаю, это сработает!
— Но зачем? Тебе что, опять бабла не хватает? Или из любви к искусству меня продаешь?
На этот раз обиделся Макс, а извинялся Сергей. Помирились. Залесский согласился и на спектакль, и на студию для взрослых. Так всегда было: сначала он артачился, потом слушал Лазарева. Максим знал и поэтому не отступал сразу, брал измором. Сколько соли вместе съели, изучил.
Бровин оказался прав, дело так хорошо пошло, что пришлось приглашать еще двух педагогов. Неожиданно вместе с толстыми безумными тетками, желающими встать в первую позицию к станку и увидеть себя в зеркале в гимнастическом купальнике, потянулись в зал и балетные, привлеченные Залесским-репетитором. Особенно парни. А за ними и девочки.
Максим задумался о собственном помещении, отыскал подходящую заброшку, и снова вопрос уперся в деньги. Лазарев занял у своих прежних друзей, вопреки самозапрету, рискнул еще раз, интуиция подсказывала — нельзя, но Максим уже закусил удила. Хотел не просто самоокупаемые балетные классы, а театр-студию. Знал, что сможет, было бы только помещение. И обустраивал его по первому разряду. То ли амбиции взыграли, или на будущее провидел. Или, что вероятнее всего, для Сержа старался. Ремонт с перепланировкой развернул глобальный. Сутками со стройки не вылезал. О дне окончания срока кредита думать не хотел.
Он взял больше, чем смог бы отдать, знал это, рисковал. Как в той истории с девочкой и шариком — студия нужна была “сейчас”. Максим не сомневался. Именно сейчас, когда Сергей снова поверил в себя. Прыжок в парке все не шел у Лазарева из головы. Что это было? Желание Сергея показать девочке, женщине и самому Максу, что может, не разучился летать? Потому и разбег, и руки так раскрылись, что Залесский представил себя на сцене. И поверил, что сможет. Поверил! Отбросил то, что держало его. Боль? И это! Он столько перенес боли и разочарований. Двенадцать операций… Теперь все будет иначе!
Макс не думал о возможной неудаче. Все должно получиться!
Сергей разогревался у станка, Лазарев знал каждое мгновение этого упражнения, десятки раз видел и каждый раз замирал пораженный.
Залесский был спокоен и напряжен одновременно, сосредоточен на своем. Одухотворенное лицо, потусторонний взгляд то на руку, то вдаль. Царственная осанка, рельеф мышц. Он медленно опускался в плие. Простое плавное движение без остановки, безупречная рука в пор де бра, свободная кисть, восхитительные пальцы. Макс хотел бы целовать их и рассказать Сергею все! Все, что чувствует сейчас, но не умел выразить, а потому и не пытался, держал в себе, проявлял в другом. Он боялся нежности, как правды, она опаляла и мешала жить, принимать решения, заставляла выходить из привычного мира, поднимать голову, смотреть в небо. Макс смотрел и… оступался.
Если бы Сережа принадлежал ему! Если бы… Но так не было, с первого дня, и чтобы Максим ни делал, Залесский вставал к палке и уходил в себя. В чертов танец! Все чаще и все дальше. А Макс останавливался у черты и ждал.
Никто не смог овладеть Сергеем, его насиловали, продавали, разрывали в клочья душу, а она срасталась и воскресала в танце, божественная, совершенная, чистая и вечно живая. Максиму казалось, что у него самого такой души нет…
— Ма-а-а-акс!
— А?
— Ну на кнопку-то нажми, мне музыка нужна для середины.
— Прости, задумался.
— Считаешь прибыль? — Залесский отошел от палки в угол зала и встал на диагональ, в позу круазе, одна рука отведена в сторону, другая поднята. Точно, как в парке!
— Что? А… Ну да, куда ж мне без прибыли… Можно? — это Макс уже про музыку, так спрашивают концертмейстеры при начале упражнений.
Сергей глазами показал — “да”, перевел взгляд в зеркало и вновь ушел в себя. Он не просто тренировал мышцы, растягивался и прыгал, до автоматизма отрабатывая движения. Они уже давно заложены в нем академией, педагогом. Зря не позволяет созвониться, Лазарев не сомневался, что тот был бы рад помочь Сергею. Присутствие наставника, который посмотрит со стороны и скажет, все ли хорошо, сейчас необходимо более, чем когда-либо. Разговоров с зеркалом недостаточно, Макс понимал! Но Сергей наотрез отказывался, сердился, и Лазарев оставил это. Слишком хрупко все было, чтобы передавливать. Да и труднее становилось, Сергей перестал слушать беспрекословно, он все больше выходил из-под влияния Макса. Часто не понимал целей, а потому осуждал… “Считаешь прибыль…” Эх, знал бы он!
Не о прибыли дело шло, о жизни. Так Макс еще никогда не подставлялся. Старался не думать, отодвигал от себя неизбежное. Он юрист, вдоль и поперек изучивший закон, знал и о наказании, а преступить придется, другого расчета с “братками” не получится, они уже крепко взяли Лазарева за яйца.
Музыка прервалась, Сергей сошел с позиции, дышал. Резко поднималась и опускалась грудь, приоткрылись губы, на майке проступил пот.
Максим сцепил зубы, подавил в себе вожделение, сейчас Залесскому не это нужно. По большому счету ему все меньше нужны их ночные игры, вполне достаточно своих, заоблачных. Будь он проклят, этот чертов танец! Сергей отдышался, махнул рукой Максу — включить музыку еще раз, опять встал в угол на диагональ…
Их отношения — любовь или расплата за помощь? Не любовь, нет, это лишь стремление к ней, игра в одни ворота. Сергей принимает, но не отдает, вернее, он отдает в другом и не Максиму.
Пусть так, лишь бы хватило времени довести начатое до конца. А платить по счетам… когда-то придется, не вывернешься. Но не сейчас, не сегодня. Будет день — будет пища.
Даже если потом придется отвечать, Макс надеялся, что успеет завершить начатое, и Сергею этого окажется достаточно, чтобы взлететь…
Что видит он там, за чертой, в зеркальной глубине, в своем иллюзорном мире? Что видит Светловолосый Принц?
И вдруг со всей ясностью Макс понял, что ошибается — не свой спектакль, не студия! Не презентации, на которых все сводится к тому, чтобы показать красоту тела и балетные трюки. Это все не то! Не то…
Единственно верный путь — вернуть Сергея на сцену, в классику, к образам, о которых он мечтал и не обрел, туда, где сейчас пребывает его душа.
Решить было легко, а вот сделать — куда труднее и, как ни странно, мешал именно предыдущий проект Макса. Сергей стал втягиваться в репетиторство. Народа в балетный зал на четвертом этаже ДК Связи набивалось, как на мастер-класс к Олегу Виноградову. Турфирма, расположенная этажом ниже, регулярно жаловалась директору дома культуры, что арендаторы с четвертого обрушат потолок. Директор приходил к Лазареву, тот разводил руками, ссылаясь на договор. Занятия в студии проходили по программе, утвержденной методическим кабинетом, по части бумаг подкопаться было невозможно.
Тогда соседи снизу стали мелко гадить, началась молчаливая война.
Максу ничего не стоило призвать старых друзей, чтобы разъяснили турфирме, где берега, но время было для этого не самое удачное. До поры до времени Лазарев не прибегал к помощи бывшей крыши, понимая, что использовать её придется в более серьезном случае. И случай этот наступит через четырнадцать месяцев и двенадцать дней, ровно столько времени оставалось у него до возвращения долга.
Ремонтные работы в заброшке шли полным ходом, денег не хватало, и Макс выбивал их, где только мог. Набирал концертов, заламывал цену, по-черному обдирал заказчиков и даже ущемлял артистов. Писал письма потенциальным спонсорам, кланялся благотворительным фондам.
Макс торопился обустроить свою студию, оторваться от хвоста самодеятельности, сделать ставку на профессионалов.
И сейчас уже классы делились. Для занятий со взрослыми “девочками” Максим пригласил Ларису Заклинскую, молодую пенсионерку из балетных, в прошлом известную танцовщицу, солистку Мариинского театра, которой не нашлось места ни среди театральных педагогов-репетиторов, ни в академии Вагановой. Лазарев предложил ей хорошую зарплату, и Лариса Игоревна взялась вести классику у первого набора. В нем оказались те больные на голову девушки и женщины, которым страсть как хотелось почувствовать себя балеринами. Постоять у палки, пообщаться с педагогом, лучше мужчиной, вначале таким объектом был Сергей, но недолго, пока “девочки” не втянулись в процесс и специфику странного, ни с чем не сравнимого мира балетного класса: купальники, туники, каски, балетные прически, балетные термины, балетные разговоры. Особенная музыка экзерсиса. И запредельно дорогая плата за занятия, ни один фитнес не стоил столько.
Максим намеренно вздернул планку, отсеяв тем самым слой неплатежеспособных, которым пороху хватало на два-три занятия. Разово в студии вообще не платили, после пробного, платного же, урока с Залесским покупали абонемент на весь курс.
Происходил естественный отбор, и в результате в часы занятий по Екатерининскому каналу выстраивалась шеренга авто, как на Geneva International Motor — это ученицы балетных классов подъезжали к ДК Связи на "мерседесах" и "бентли". Не смущал ни четвертый этаж без лифта, ни чахлые интерьеры ДК, ни обычный душ без спа и бассейна. Женщин, разными путями пришедших к благосостоянию, объединяла она страсть — они хотели танцевать на пуантах! Видеть себя в зеркалах балетного зала, прикасаться к станку. Произносить восхитительное слово “балерина” не просто так, а с принадлежностью к себе. Хоть чуть-чуть.
Лазарев рассуждал так: чем дороже платят, тем значимее кажется получаемое. Хотят Залесского? Придется раскошелиться. Балет? Добавить еще столько же.
Сергей являл свой светлый лик на контрольных занятиях, ученицы млели и несли дорогие подарки, Макс ворчал “лучше бы деньгами”, но и подарки принимал.
Балетный класс продержался целый сезон и в полном составе сменил дислокацию — перешел на новое место, в студию на Петроградской стороне.
Теперь у них был свой юридический адрес, лицензия на осуществление преподавательской деятельности для детских классов, штат педагогов и головная боль в плане бухгалтерской отчетности. Залесский стал руководителем балетной школы, и это оказалось совершенно не то, к чему стремился Макс!
Тогда Лазарев распустил школу, оставил только классы, которые сдавал в аренду, раскрутил антрепризу и все-таки начал думать о современном спектакле. Сергей страстно желал этого, Максим — нет, он считал, что Залесскому надо танцевать классику.
До серьезного современного коллектива, вроде театра Манфея, им по-любому не дотянуться, нет в команде хореографа, способного создать нечто выдающееся. Так зачем становиться еще одной труппой из тех, что наводняют город второсортными постановками? Легче сдавать им классы в аренду и держаться на плаву. Плюс закрытые мероприятия, они оставались.
Сергей танцевал. С хорошими партнершами, шлягерный репертуар, зарабатывал достаточно и не переламывался, Макс не позволял, он берег Залесского для чего-то большего и уж точно не для презентаций и не для педагогической деятельности.
Школа у Залесского была вагановская, и талант учить — да, этого не отнять, на мастер-классы к нему шли, места не хватало в зале. Пусть он не обладал ни званиями, ни регалиями, но мог показать как никто другой. Так же в свое время показывал ему и Кирсанов. Парни, с которыми занимался Залесский, приобретали редкий аристократический апломб, красноречивость жеста, восхитительные кисти, премьерский взгляд и идеальные стопы. Да много чего еще. Но рано ему все это, рано! Сам он должен большие партии танцевать, а не других учить — вот что свербило Лазарева.
Они во многом были разные. Или, может быть, чего-то не хватало в их отношениях. Нежности, внимания? Сергей жил в танце, часто равнодушный ко всему остальному — не хватало ни сил, ни времени, жизнь складывалась непросто, требовала жертв, заставляла бороться за каждый успешный шанс. Танцовщик мало принадлежит себе и никак не принадлежит родным и близким. Это надо понимать и принимать.
Максим принимал, не обижался, лишь иногда пробивало, хотелось что-то взамен. Или это неправильно — ждать благодарности за любовь, не бартер же?
А Сергей привык к заботам Макса и принимал их, возможно, с благодарностью, но как должное. Или просто не замечал. Или не знал как выразить, что заметил. Опасался? Боялся близости вне постели? Разочарования?
Но и Максим, который так оберегал Залесского от житейских проблем, не замечал в Сергее главного, отмахивался от болезненно желаемого стремления быть услышанным.
Они никогда не говорили по душам.
Это касалось и секса, и быта, и деловых отношений. Допустим, Макс был прозорлив, опытен, хваток, удачлив. Все так. Но право голоса Сергею иметь хотелось. Может, он бы и пользоваться им не стал бы. Только априори быть подчиненным во всем — напрягало.
Сергей взрослел и начинал тяготиться положением "нижнего", а Максиму в голову не приходило поменяться с Залесским ролями. Да и не вышло бы, чего там греха таить. Лазарев оставался активом.
Хотя основная проблема была не в этом, позиции при занятии сексом можно согласовать или найти другие способы, приемлемые для обоих. А вот непреодолимые препятствия в представлениях о близости, о любви…
Чем дальше Сергей и Макс жили вместе, тем понятнее становилось, что их поведение в совместном быте, досуг, образ мыслей различаются.
Например, Сергею не нравилось в загородном доме, а Максим любил уединенное жилище на природе и категорически отказывался переезжать в город.
Начали полярно расходиться даже в работе. Лазарев все стремился, искал, перебирал варианты, побуждал Сергея к чему-то новому, а Залесский успокаивался, отказывался от своих прежних амбиций. То ли отчаялся, то ли сказал себе "не срослось" и смирился. Да! Он начал смиряться, и выходило, что все старания Максима напрасны.
Время шло слишком быстро! И Максим не знал, как придержать его. Неотвратимо приближался тот день, когда на мобильном должен был высветиться номер Васи Костецкого. И тогда…
А черт его знает, что тогда, ну включат счетчик, будет фору еще месяц, хорошо два. А потом? Пузо припечатают горячим утюгом? Пальцы отрежут? Колено прострелят или яйца? Так денег им это не прибавит. Обвел он их, риски в договоренность не прописал, а эти идиоты ему поверили, надежным показался, процент большой душу согрел, обратно получить рассчитывали вдвое. На самом же деле… А нечего с него и взять, кроме жизни.
Помирать, конечно, не хочется, тем более в грязном подвале. Выход? Наверно, есть, но никак не мог Максим его отыскать. Свою безопасность он в эту схему не заложил.
Но взять с него нечего, да… Лично у Макса ничего нет, студия как бы и частная, а под государственной крышей — не подкопаешься. Пожечь могут, вот этого Лазарев боялся и за Сергея тоже опасался. Убрать бы его из страны, на гастроли, а лучше насовсем.
Залесский ничего не знал, в дела Макса не вдавался. Так с самого начала было, он занимался творчеством, Лазарев — финансами и всем остальным.
Потому для Сергея существовали лишь выступления, подготовка к ним, мастер-классы, бесконечные поиски образа, разговоры с зеркалом. Последние случались все реже, Сергей начал жить старым багажом, копируя из раза в раз то, что нашел однажды. Это уже не было живым. Самое страшное происходило незаметно — он отстраняться и от танца.
Что там было внутри, о чем думал Сергей, к чему стремился — этого Макс не знал. И не спрашивал. Все более удрученный грядущими проблемами, он жил как под дамокловым мечом, и с каждым днем труднее было скрывать правду.
Да, хотелось поделиться, рассказать. Но, узнав, Сергей стал бы соучастником, а этого Макс допустить не мог.
Он начал пить, прикладывался к бутылке по вечерам, снимал напряжение. Залесскому не нравилось, осуждал. Максим чудом сдерживался, чтобы не вспылить, не высказать все, что наболело. Но молчал, отмахивался, отшучивался. Шуточки костью застревали в горле.
Вставал хмурый, с головной болью, смотрел в окно на слякотную осень и думал о том, что если закопают, то в холодной жиже лежать гораздо поганее, чем в промерзшей земле. Лучше бы зимой…
Насчет Васи иллюзий у него не было, тот мог урыть и за меньшее.
Не то чтобы Макс боялся, рисковал он и раньше, и серьезнее ситуации были. Но тогда терять ему по большому счету было нечего. Смысл жизни его дурацкий сводился к одному — доказать матери, которая его и знать не хотела, что он всего добьется сам, поступит в университет, выучится, начнет работать и зарабатывать. Начал, а дальше? Только с появлением в жизни Сергея Макс серьезно стал задумываться о “дальше”, оно оказалось общим, и Залесский в центре. Почему? Макс не задавался этим вопросом, а если бы задался, то вряд ли смог ответить. Любовь? В начале — да, безусловно, горячая, плотская, та самая, которую Максим понимал и признавал, он так хотел Сергея, что яйца в узел скручивало и ломало. Но было и другое, когда он смотрел на Залесского у станка, на идеальные совершенные движения рук, ног, наклоны, перегибы в пор де бра, на игру и напряжение мышц, то чувства плавились, как воск на огне. И вожделение, человеческая страсть превращались в восторг, близкий к молитвенному. Никогда в жизни Макс не признался бы в подобной слабости, но факт оставался фактом — он все больше становился зависим от созерцания, часами просиживал в репетиционном зале. Сергей привык и не спрашивал зачем. Так они и ездили на классику вместе.
Утро началось с обычного спора.
— Снова ведь в пробке настоимся на въезде! — возмущался Сергей. — Ну почему ты не хочешь жить в городе, что за дурь? Денег, что ли, жалко?
— И денег тоже. Ты знаешь сколько апарты в центре стоят?
— А тебе обязательно апарты?
— Да не мне! Тебе.
— Ты забыл? Я в хрущевке вырос, и ничего, как видишь, — Сергей развел руки в стороны. Он стоял перед Максом совершенно голый, только из душа.
— Вижу, — усмехнулся Макс, глянув на часы, времени действительно было в обрез. А жаль…
— Чай, кофе? — спросил Сергей, машинально щелкая пультом телевизора.
Макса зацепила меняющаяся картинка.
— Постой… А ну-ка, верни назад.
— Там новости.
— Верни, верни и звук включи.
Сергей щелкнул на шаг назад и поднял звук. С половины фразы Максим услышал преувеличенные с придыханиями интонации в голосе диктора пятого канала:
— … Васильевского острова закончилось перестрелкой. Вчера в четырнадцать часов двое неизвестных обстреляли машину Василия Костецкого, криминального авторитета, известного под прозвищем Костец. От полученных ранений Костецкий скончался на месте, пострадали еще три человека, которые госпитализированы и находятся в состоянии различной степени тяжести. По данному факту возбуждено уголовное дело…
— Да ну их! Перестреляли друг друга, — Сергей вывел звук на ноль, а Макс смотрел на фото Васи, которое возникло на экране.
На нем Костец был живым. Макс хорошо знал его, одно время часто пересекались, когда парни Василия крышевали игровые автоматы Лазарева. Надежная была крыша. Справедливости ради надо сказать, Вася, царствие ему небесное, был честным в договоренностях. Ну так и деньги его пошли на благое дело, может, и зачтется. В новостях не показали, как приехала скорая и труповозка, как продырявленное пулями тело засунули в мешок и застегнули молнию на лице. С экрана, все так же не улыбаясь, Василий смотрел на Макса.
— Да, пора нам ехать, — сказал Лазарев, а сам сел за стол, потянулся за сигаретами.
— Ты чего, Максим? Что случилось?
— Нет… ничего…
— Ты из-за аренды? Забей, я и тут поживу, а то в долги влезем. Это я так сказал. Ма-а-акс?
— Не влезем, Сережа, списали нам долги.
— Кто?
— Небесная канцелярия, — Максим бросил на стол не раскрытую пачку сигарет. — Давши слово — держи, тогда и там… может быть, тоже не кинут.
Время шло, между Максом и Сергеем ничего не менялось, и однажды случилось, что было неизбежно: Лазарев уступил зову крови и отпустил себя. Он был с другим. Осуществилось все странно, пошло, грязновато, в Эрмитажном театре, в тесной гримерной после очередной презентации. Потом было нехорошо, но в самый момент соития, покрывая малознакомого блондинистого мальчика, Макс подумал о Сергее и получил то, что хотел — бухающее в груди сердце, шум в ушах, оргазм до дрожи. Стонами напугал юнца, который уже мнил себя любовником Лазарева. На деле же больше одного раза Максим ни с кем не трахался. Он не хотел запоминать их имен и цвет глаз, голоса и прикосновения. И нужны все они были лишь для того, чтобы хоть так утолить жгучее желание близости с Сергеем. Стремление обладать по полной.
Все тайное становится явным — Сергей узнал, сделать вид, что ни о чем не догадывается, не получилось. В отличие от Лазарева, он патологически не умел лгать. Ходить вокруг да около не стал, спросил напрямки. Максим так же честно ответил. Может, он и рад был, что наконец вскрылось, надеялся на ревность Сергея, но её не последовало. И даже не обиду, а разочарование — тихое разочарование прочел Макс в глазах Залесского до того, как тот отвернулся и отошел к окну. И все молчал. Потом, не меняя положения, обронил:
— Ты мне не обязан верность сохранять. Смеяться будешь, я думал у нас семья. Но, видно, между мужчинами это невозможно. Совсем никак…
Максиму не смеяться, а выть хотелось от бессилия. Как в стену упирался он в отстраненность Залесского. Но смолчал, да и что жевать — суть вопроса выяснили, остальное в словах не уместить.
Невозможно рассказать, что, обнимая других, думал только о нем. Ведь только хуже выйдет, осудит, извращенцем назовет. И будет прав. Ни один нормальный человек столько времени не стал бы терпеть. Хотя… вначале было хорошо. Взрослеет Сергей, вот в чем дело.
Говорить об этом не было ни настроения, ни времени.
Все же в чем-то Сергей прав, ездить до города далеко, еще погода такая гнусная. А снег не лучше, выезжаешь — греби, приезжаешь — греби. Дворника Максим нанял, но ночью тот спал, а с презентаций возвращались поздно. Выходит, лучше дождь. Под его шепот и удары капель по карнизу хорошо сидеть дома! Или лежать. Да-а-а-а, кто о чем, а вшивый о бане!
Макс себя и ругал, и насмехался одновременно. Хорошо, что работы было много и он не успевал сосредоточиться на своих мудовых страданиях. Не лежал по ночам ничком или зубами к стенке, не страдал бессонницей, не рыдал в подушку и тем более не ползал на коленях с уговорами. Ну не хочет Залесский плотских радостей — и не надо, свои у него резоны, а дела-то все равно общие, и деваться друг от друга некуда. Только вот от постоянных объяснительно-оправдательных внутренних монологов Лазарев начал уставать.
Зима пришла только после Нового года, на православное Рождество. До этого все чернота земли, голые ветви и унылая слякоть, ледяной дождь. А пятого января подморозило и за ночь выпал снег. Необыкновенно пушистый, радостный, ослепительно белый. Он все шел, шел, шел…
Загородный дом сразу уменьшился, будто потонул в пуховом одеяле. И стало тихо, как бывает только снежной зимой.
Две праздничные недели, начиная с европейского Рождества, Сергей работал минимум по два мероприятия в день. Изматывала его не столько физическая нагрузка, сколько бестолковая мельтешня. Перед Новым годом состоятельные люди как с цепи сорвались: подарки, балы, подарки, презентации, подарки, приемы, подарки, подарки, подарки… Одним из них был Залесский. Хорошо хоть балет, а не мальчик по вызову — так он шутил, но Макс за этими шутками угадывал раздражение.
Сергей ждал спектакль, тот что планировали с Владленом. Бровин со своими экстрасенсами давно осел в Москве, там дурить народ было гораздо легче, да и платили за услуги лучше. Правда, конкуренты не дремали, наступали на пятки их совместной задумке — "Театру открытого тела". Владлен был готов участвовать в проекте финансово и творчески, он уже и спонсоров нарыл, но режиссерские задвиги Бровина удерживали Макса от решительных шагов. Кроме того, был у него план и получше, а пока они хорошо заколачивали бабки на Новый год. Перетерпеть немного, и можно будет позволить себе отдых.
Но Залесский не хотел терпеть, или все-таки ревновал и так проявлял ревность, Макс не понимал. А главное, не вовремя все это выходило. Например, тридцать первого декабря.
— Да остоебенел мне твой загородный дом!
— А мне капризы твои премьерские. Было бы чем! Так не спектакль же танцуешь. Второй жопы тебе не хватает.
— Это тебе жопы не хватает, все бегаешь в поисках… А я бы лучше спектакль станцевал, чем это говно, ни уму, ни сердцу, сцены — нет, публики нормальной — нет.
— Зато платят хорошо.
— А тебе лишь бы платили. Ты мать родную продал бы, наверно, если бы хорошо заплатили…
Максим не стал отвечать, просто ушел, хлопнул дверью. Уехал в гости, а собирались туда вдвоем с Сергеем, думали Новый год в компании встречать. Встретили…
Максим в очередной раз попытался доказать себе, что жизнь без Залесского возможна, или хотя бы секс. Но получил привычный отрицательный результат.
Злясь и упорствуя, он болтался в компании до следующего мероприятия и сразу приехал туда, мысли, что Сергей не явится, даже и не возникло.
Когда помятый Макс зашел в зал, то нашел там и Залесского, и партнершу. Они пытались репетировать белое адажио на том самом “пятачке.” Но места было мало, часть зала, где предстояло выступать, занимали стулья, да еще и здоровый концертный рояль. Кулис не было, гримерки тоже. Зал, а скорее, гостиная в Фонтанном доме у Аничкова моста. Шикарные интерьеры и полная непригодность для балета. Начиная с покрытого лаком пола.
— Макс, ну где ты? — Сергей и вида не показал, что между ними кошка пробежала, был спокоен, доброжелателен и, как всегда, умопомрачительно красив. — Как ты представляешь это? Наше с Леной выступление здесь? И что будем делать с полом? Каток…
— Пол будем колой поливать, канифоль нельзя, тут музей. Может быть, в циркульном зале лучше?
— Нет, я смотрел, — отмел предложение Сергей, — там подиум дурацкий. И что, ты думаешь, гости стоя смотреть будут? Здесь придется. Линолеум нельзя было на этот драгоценный пол постелить?
— Сереженька, — Лена часто принимала участие в концертах Макса и Залесского знала хорошо. Смотрела на него влюбленными глазами и никогда ни о чем не спорила. Иначе чем “Сереженька” не называла, — как же мы? Я не устою на турах.
— Где можно — полупальцы, а где нельзя — я буду держать. Достали эти халтуры, легче спектакль станцевать на нормальной сцене, — сказал ей, а смотрел на Макса.
Нет, сердится Сергей, да еще как, Лазарев улавливал его настроение, даже если внешне оно не проявлялось. Едва уловимое движение бровей к переносице, да губы сжались.
Максим хотел сказать, что за халтуру им платят втрое больше, чем обычно за спектакль, и не стал, вспомнил о предыдущей размолвке. Сколько можно собачиться?
— Этот отработаем, а дальше до выходных перерыв, можно в себя прийти, дома отсидеться, выспаться…
Про себя добавил с усмешкой: “Любовью заняться”. Максим уже и мысленно язвил. Плохо дело, когда так, совсем плохо…
В свободный день встали поздно, Макс привычно приготовил завтрак, сварил кофе, глянул новости, пока Сергей полоскался в душе, но когда Залесский вышел из ванной, тут же выключил телевизор. Стало тихо. Лазарев поспешил нарушить тишину вопросом.
— Как ты после вчерашнего?
Он разумел не ночь, они не спали вместе, Макс так и не отлип от компьютера, который недавно поставил дома. Круг общения сразу расширился неизмеримо, электронная переписка восхищала.
Вести дела стало легче. Хоть Лазарев и отошел от адвокатской практики, но в коллегии состоял, общался, иногда частным образом и клиентов консультировал, но все реже. Теперешняя жизнь с Сергеем требовала другого: реклама, пиар, мобильная связь с потенциальными заказчиками и спонсорами, решение вопросов по студии, списки, отчеты. Для этого компьютер был необходим. Свой, домашний, в который бы никто не лез. Сергей интернетом не интересовался, а больше тут некому. Макс и пароли не ставил.
— Нормально после вчерашнего, но на такой пол я больше не пойду, учти! И Ленка тяжелая стала, разожралась. — Он взглянул на стол. — Что у нас на завтрак? А, соблюдаем здоровый образ жизни, поросячья еда.
Так Залесский называл зелень. Он предпочитал кашу, Лазарев овсянку на воде не любил, уж лучше салат. Хотя мог бы себе готовить отдельно, за весом следить не надо. А он следил. Из принципа, чтобы рядом с Сергеем не стыдно было в тренажерном зале раздеться.
— Невкусно, но полезно. Ленку менять будем?
— Наверно. Висит она на мне, как груша, сам видел, а когда пол такой… — Сергей снял с плеч полотенце, из одежды на нем остались домашние спортивные штаны. Сел за стол, игнорируя салат, потянулся за кофе. — В студию поедем.
Не вопрос — утверждение. Макс забыл, что сегодня у Залесского выписаны занятия.
— Я могу позвонить Ларисе, она подменит, близко ведь живет, на Петроградской. Не тащиться же нам только из-за классики.
— Что значит "подменит"? Ребята ко мне придут — Коля, Петр, Лешик и этот новенький, как его… Игнатий.
— Один раз и с Ларисой позанимаются.
— Нет! Я обещал.
Спорить бесполезно, когда дело касалось репетиторства, Залесский не уступал. И дался ему этот мастер-класс!
— Значит, придется снег чистить, — Макс с тоской посмотрел в окно, — за ночь вон сколько навалило. Исом опять не пришел, скотина косоглазая, а ведь я ему плачу!
— Сами почистим, лопаты же есть. Разомнемся на свежем воздухе, а то из компьютера не вылезаешь, на кого похож, смотри.
— На кого?
— На зомби.
— Я думал днем поспать.
— Вот в студии в кабинете и поспишь. — Сергей допил кофе, так и не притронулся к салату. — Я пойду оденусь, а ты овсянку свари. Потом снег покидаем.
Снег-то покидали, но дорогу до трассы так занесло, что на машине ехать не рискнули, пошли до автобуса пешком, а это надо было минут двадцать спускаться через лес до остановки на "нижнем шоссе", как местные называли Приморское. Хорошо тропинку с утра пробили те, кто выбирался на работу, а не то вязли бы в снегу по колено.
Но зимний лес был хорош! Сосны — как на рождественских открытках или декорации в театре. Не холодно, мороз не крепкий. Особая зимняя снежная свежесть, легкий воздух и тишина. Только "скрип-скрип" — шаги.
Минут через десять молчаливой прогулки ступили за шлагбаум.
Коттеджный поселок, здесь улица прочищена, чуть не языком вылизана, тянулась вдоль высоких заборов.
— Вот где дворники работают, теперь без проблем до остановки дойдем, — сказал Сергей.
— Ну да, работают не за совесть, а за страх. Хозяева-то сразу яйца отстрелят, — Макс набрал снега в ботинки и, предвкушая, как в автобусе все это начнет таять, не разделял оптимизма Сергея.
Они шли вдоль забора дачного участка. Четырехметровые столбы в снежных шапках, между столбами прутья решетки, за ними выбеленный сад и двухэтажный каменный дом аляповатой архитектуры с претензией на классицизм. Массивный портик, колонны парадного входа, слева пристройки. По очертаниям сугробов можно было угадать цветники.
Лазарев бесцельно скользил взглядом по монотонному забору. Типовое подворье "новых русских", камер наблюдения понатыкано, будка охраны вынесена за пределы участка. Боятся хозяева жизни, рыло у всех в пуху. Вспомнил Васю — ни охрана, ни забор не спасли, а тоже где-то в этих краях жил, дом похожий. Все они на один фасад…
Угрожающее рычание выдернуло Лазарева из философских мыслей — здоровый алабай просовывал на улицу морду, насколько позволяло расстояние между прутьями. Максим прикинул, что раскормленная туша вряд ли пролезет вслед за головой, и продолжал идти рядом с Сержем не сбавляя шага.
Раздраженный пес следовал за ними внутри двора, вдоль забора, считая носом прутья и злобно скалясь. А дальше все случилось быстро: алабай достиг калитки, ткнул ее лапами и выскочил на улицу, прекратил рычать, собрался для броска. Сергей был ближе, пес выбрал для нападения его.
— Стоять, фу! — крикнул Максим, одновременно с этим рука его уже пошла назад за пояс — Лазарев не всегда носил с собой оружие, но в этот раз почему-то взял.
Ощеренные клыки и глаза навыкате не оставляли сомнений, что пес останавливаться не собирается, еще секунда — и прыгнет. Все что мог Сергей, это развернуться, чтобы боком принять удар лап, но грохнул выстрел, собака, уже в прыжке, неуклюже отклонилась в сторону и рухнула на дорогу прямо перед Залесским. Дернула лапами, с хрипом вместо рычания вывалила язык. От простреленной башки по снегу начало расплываться алое пятно. Сергей в оцепенении смотрел на кровь, а из будки уже вылетел охранник и из дома двое мужчин. Они одновременно кричали, те, что из дома на ломанном русском, охранник — отборными матюгами на великом и могучем.
— Бля-а-а-адь, — констатировал Максим, оглядывая тушу алабая. — Вот же блядь, — пистолет не убирал.
Крики мужчин перекрыл истошный детский визг, из дома выбежала темноволосая девочка лет десяти в легком платье и балетках, она кинулась с крыльца через цветник к калитке, опережая мужчин, выскочила на улицу и упала на пса, обхватила руками, принялась трясти, пачкаясь в крови.
— Тигранушка-а-а-а-а-а, миленьки-и-и-и-и-и-й, а-а-а-а-а-а-а-а-а… — Подняла на Макса искаженное страданием и яростью лицо и закричала: — Ты уби-и-и-и-и-ил!
Готова была кинуться на Лазарева, но старший из мужчин удержал.
— Зара! Я сам тут с ними, Зарочка… Иди в дом, прошу!
— Папа! Он Тиграна убил! — И снова рыдать над псом. — Тигра-а-а-ан… Нет, не пойду, не трогай меня! — девочка билась в истерике и не давала себя увести.
— Уберите же ее отсюда! — сорвался мужчина. Он тоже был в домашнем, со всклоченной седой шевелюрой. Второй, что вышел из дома — моложе, бритый наголо. Тяжкий взгляд темных глаз уперся в Макса.
— Ну!
— Баранки гну, закрывать надо, и собаку на привязи держать. Пошли Сергей!
Максим сделал шаг вперед, потянул Залесского за собой. Тот, как очнулся, выдернул руку.
— Макс, ты что! Ты же его убил…
— Нет, стал бы любоваться, как этот волкодав тебя порвет. Пошли!
— Не пошли! — седой кивнул охраннику и бритоголовому, они заступили путь. — Не пошли, дорогой. Ты дочку мою расстроил.
— Папочка! Па-а-а-а-апа! — продолжала кричать девочка. Из дома появились и женщины, увидели ребенка в крови, запричитали.
— Зару уведите, — приказал им седой, — а с тобой разбираться будем, — продолжал он, обращаясь к Максиму.
— Давайте разбираться, — спокойно отвечал Лазарев, удерживая охранника на прицеле, — уголовный кодекс, статья сто пятнадцатая: умышленное причинение вреда, четыреста восемьдесят часов принудительных работ, лишение свободы до четырех месяцев…
— Э, да он законник! А ну-ка, давайте в дом его, и дружка тоже, там поговорим, — начал наливаться яростью бритоголовый. Дернулся было к Лазареву, но не рискнул хватать, видно, рассудил, что тот не только по собакам стрелять умеет.
— Стоять! — укрепил Максим его сомнения. — Сергей, звони сто двенадцать. Пусть приезжают запись с видеокамер посмотреть.
Залесский достал мобильник.
— Не звони, отбой, — седой махнул рукой, мужики отошли. — Зара расстроилась, — совсем другим тоном сказал он.
— За моральный ущерб мы друг другу должны. За собаку я заплачу, — Макс убрал пистолет за пояс, достал визитку. — Вот мои координаты, свяжемся в спокойной обстановке и решим: что, кому и сколько. Мне жаль, что так вышло. Охрану смените.
Седой визитку взял, прочел, кивнул.
— Платить не надо, разобрались уже. Иди своей дорогой, Максим Лазарев, может, и пригодишься еще. — И тут же, вымещая злость, заорал на охранника: — Пошел вон отсюда! Уволен! — глянул на крыльцо. — Зарочка, детка… — на собаку, — э-э-эх, Тигран… — развернулся и пошел в дом.
— А с этим-то что? — бритоголовый пнул мертвую собаку и слился к охраннику в сторожку.
Максим и Сергей остались одни.
— Ебаный ты в рот! Погуляли, — произнес Лазарев. — И чего поперлись? Говорил же, давай Ларисе позвоним.
— Макс, как ты можешь?! Он ведь живой был.
— Так и ты живой, Сереженька, и здоровый. А мог стать инвалидом. Я что, должен был смотреть, как он тебя порвет? Почему всегда я крайний?!
Максим разозлился, выругался от сердца и пошел вперед, не глядя, последует ли за ним Сергей. За спиной услышал:
— Ма-а-акс, да подожди ты! Куда понесся… не сердись…
Не будь этой истории с собакой, Максим бы заметил, что Сергей после их новогодней ссоры какой-то загадочный, но одно на другое наложилось: то концерт с трудным полом, то снег, то собака. А может, Макс устал. Да, так и было, и накопилась усталость не за один день, даже не за неделю. Казалось ему, что катятся их с Сергеем отношения по наклонной плоскости, как санки с горы, и не затормозить, только все быстрее и быстрее. А дальше что? Ну разбегутся, останется Серж один и…
На этом умозаключения Максима заканчивались. Он не знал, что будет после, не хотел знать, прятался от этого за повседневностью. Притворялся, шутил, напивался, менял любовников, искал площадки. Чтобы не было времени остановиться.
А ведь прекрасно знал, что жизнь не помилует, тормознет, как Васю или вот пса этого дурацкого — пулей в лоб.
День пошел вразнос. На автобусе ехали долго, времени не выгадали, застряли в пробке — на съезде с кольцевой все тот же снег. И все шел и шел. Питер завалило, чистить не успевали. На Петроградской что на проезжей части, что на тротуарах — каша снежная.
Опоздали больше, чем на час. Лазарев был уверен, что приехали зря, никого в зале нет.
И ошибся! Парни ждали, кто валялся на матах, кто грелся у палок. Сложенные горкой рюкзаки, развешанные на станке у двери кофты и шерстянки — привычная и, можно сказать, родная обстановка. Сколько ни входил Максим в балетный зал, а все ловил себя на том, что любит эту “изнанку” красивой эфемерной картины балетного спектакля. Это здесь были растянутые майки, стоптанные ичики, кровь и пот, труд до седьмого пота, напряжение, преодоление или слезы.
Сергея встретили радостными возгласами и хлопками. Рукопожатия, обнимашки, поливание пола. Встали, поклон, начали — под счет и под фонограмму.
После основного экзерсиса Сергей остался заниматься с Игнатием, новым мальчиком из коллектива Инны Гасиловой, там Игнаша был солистом, танцевал в сборных программах концертные номера. На спектакли Гасилова пока не замахивалась, но лелеяла надежду собрать “мужской балет”. Она сманивала и Залесского, но тот, следуя запретам Макса, даже и разово не согласился участвовать.
— В эту шарашкину контору ты точно не пойдешь, — раз и навсегда отрезал Макс, — я понимаю — Манфей, но Гасилова… Она запредельных пенсионеров собирает или парней, которые уже совсем никому не понадобились.
Игнатий был из таких, он стоял на распутье: либо бросить балет и начинать учиться чему-то заново, либо соглашаться на “гасиловские задвиги”. Инна собиралась поставить его на пальцы. Он даже приносил каски и показывал Залесскому свои достижения. Сергей только руками разводил. С одной стороны, прецеденты за границей были, но…
Вот и на этот раз, исполненный сомнений Максим недоумевал.
— Я не понимаю, что она от тебя хочет?
— Черное па-де-де
— Что?! — Залесский с Лазаревым возмутились в один голос.
— Нет, черное точно нет, — засмеялся Сергей. — Ты что, будешь фуэте крутить?
— А я и кручу, — заявил Игнатий.
— Да ладно? — не поверил Макс. — Показать можешь?
— Могу, музыки только нет.
— А это сейчас будет, я найду фанеру…
В студии у Макса был подержанный ноутбук, Лазарев принес его из кабинета, порылся в закладках и подключил колонку.
— Ну, Игнаша, давай, покажи нам мастер-класс. Чему тебя Инна обучила.
Игнатий надел каски, преобразился, с дробным стуком мелких шагов вышел на женских полупальцах из угла на середину, стрельнул глазами, и Максим включил запись.
После сигнала Игнатий раскрутил первый тур и попал точно в такт. Это было нечто! Тридцать два раза, как гвоздь в пол вбили — пятачком с точки не сошел. Открутил, встал в позу.
— Ну-у-у-у… ты даешь! — выдохнул Сергей. — Что, и адажио можешь?
— Партнера нет, — погрустнел Игнатий. — А так, подышу только… и черное, и белое могу.
Макс с Сергеем переглянулись. По комплекции парень был похож на Нижинского — ростом невысок, в кости тонок.
— А ну-ка, Максим, белое давай найди… посмотрим…
Они посмотрели, и еще посмотрели. Это было… необычно. И хорошо, потому что Игнатий на самом деле оказался великолепно обученным и податливым в дуэте, а понимал Сергея гораздо лучше женщины. Премьерство в “мужских” партиях, конечно, парню не светило, и в поддержках он не мог быть силен, но как партнерша…
Есть о чем подумать. Максим смотрел на невероятную пару и прикидывал, куда это можно предложить, а главное — сколько запросить.
— Ладно, это все прекрасно, но ты-то пришел вариацию раба учить? — Сергей не принял всерьез этой игры, побаловались и ладно.
— Да, — Игнатий переобулся, и урок пошел своим чередом.
Позанимались и разошлись довольные друг другом. Окрыленный Игнатий договорился о следующей встрече и распрощался с Сергеем.
— Что за парень! — с сожалением заметил Макс. — Роста бы ему хоть сантиметров пять прибавить. Цены бы не было. А так мужской балет. Жаль… Но у вас с ним улетно вышло, какая он Одетта!
— Да, жалко, ты прав. Поставь мне еще раз раба.
— Сереж, ну ты чего, не напрыгался?
— Поставь, я проверить хочу там…
— Сколько можно проверять? Домой пошли уже, пока доберемся без машины.
— Поставь! Один раз, и пойдем.
И все было хорошо — и отпрыгал, и открутил, а в последнем перегибе вдруг завалился на спину, вдохнуть не может.
— Что?! — Макс кинулся к Сергею. — Что? Колено опять?
— Нет, — с трудом — от боли сквозь зубы, — спина…
— Тише, тише… не вставай… Сейчас я укол принесу, лежи.
Такое случалось. Это в первый раз Максим испугался и хотел неотложку вызывать, а потом научился справляться сам. Ставить уколы, делать спортивный массаж.
Минут десять спустя после укола попробовали размять спину, пальцы Макса пошли по позвоночнику вниз, нашли болевые точки.
— Крепко тебе зажало, мышцы как каменные, терпи, — говорил он. Сергей только шипел и мычал в ответ. Когда отпустило, лег ничком на маты, смог наконец нормально вдохнуть.
— Это Ленка, корова, меня вчера сломала. Еще утром болело.
— Так какого хрена ты снег чистил, да еще тут выделывался с Игнашей да раба крутил?
— Макс, прекрати, и так тошно. Вот, знаешь… а лучше с Игнашей, он легкий, — Сергей засмеялся и тут же застонал. — Не смеши, мне больно…
— Кто тебя смешит? Мне ни разу не весело, что теперь, в зале ночевать?
— Нет, отлежусь полчаса, и поедем.
В пустом зале было неуютно и гулял сквозняк.
— Идем в кабинет, — предложил Максим, — там на диване еще полежишь, что тут на матах валяться.
Сергей спорить не стал, опираясь на Макса, доковылял до кабинета, упал на диван. Не жаловался, но и так было понятно, что достает его спина.
— Может, укол ещё? — спросил Лазарев
— Нет, не хочу к обезболивающему привыкать, а потом что делать?
— Потом лечить.
— Это не вылечишь. Давай лучше кофе? С коньяком.
— Особенно хорошо для сна. Способствует. — Максим не стал продолжать тему про лечение — больной вопрос. Можно понять, у Залесского были причины не доверять врачам. — Кофе не проси. Тоже зависимость, между прочим.
— Ну хоть чай.
— Чай можно, сейчас заварю. Только ноут принесу, я в зале оставил.
— Зачем он тебе? — Сергей не разделял увлечения Лазарева интернетом. — Вот у тебя зависимость развивается — это точно! Скоро в реальном мире жить перестанешь.
— Это что было сейчас? — Максим остановился на полдороге к тайнику с электрочайником, от пожарной охраны приходилось прятать. — Ты меня воспитываешь. Ты?! А-ха, насмешил. Не понимаешь ты, Серж, — Максим все чаще стал так называть Залесского, а раньше — никогда. Дистанция между ними увеличивалась. Чем все кончится, чем? — Интернет нужен! Это же связь со всем миром, можно найти информацию о чем угодно. Фестивали, конкурсы. И пиар, и заказы.
— Зачем нам конкурсы? Что на них показывать, мне вон уже на пенсию скоро пора, — невесело заметил Сергей. — Все это учение — мучение коту под хвост. Именно что заказы, сегодня что у нас? А завтра? Спектакль все откладываем.
Максим и это не стал развивать. Скоро говорить станет не о чем, кроме как о погоде. Да и было ли? Особой откровенностью они не отличались. Во всяком случае Лазарев точно не раскрывал Сергею и десятой доли того, что хотел бы. Боялся быть непонятым? Нет, скорее, ограждал. В жизни Залесского это все лишнее, не танец. Макс возился с чаем, Сергей молчал.
Да, лишнее, но они по-прежнему вместе. Лазарев поставил стул у дивана, на сиденье чашку.
— На твой чай, а я сейчас.
Максим закрыл зал, погасил свет в коридоре. В темноте обратный путь казался длиннее, Лазарев с неудовольствием размышлял о том, что планы его дают крен, Сергей переутомляется, устает, а на выходе — разочарование.
От кого это слышал недавно: “Артисту необходимо рукоплескание зрительного зала”? Да, этого Серж точно не добрал. И презентации тут не в счет, даже раздражают, несмотря на хорошие деньги.
Он вернулся в кабинет, увидал, что Залесский лежит на диване в той же позе. Нетронутый чай остывает на стуле.
— Ну что, совсем плохо? — Максим и так знал ответ, но не хотел молчания, потому и спросил. Сергей, морщась от боли, подвинулся.
— Да, хуево, иначе не скажешь. Иди сюда.
Макс положил ноут на стол, вернулся к дивану, сел рядом. Сергей прислонился к нему, нашел наименее болезненное положение. Макс хотел бы лечь рядом, обнять его, взять часть боли на себя, а лучше всю… Но продолжал сидеть отстраненно, сказал только:
— Давай не поедем сегодня, тут останемся. Завтра у меня дела в городе, а тебе надо к врачу пойти.
Последовал ожидаемый ответ.
— Не выдумывай, не надо. Ничего нового они не скажут.
— Залесский, не спорь, а? Хватит уже на сегодня.
Сергей сам обхватил Лазарева, прижался.
— А спать как будем, вдвоем на одном диване? Ложись тогда, места хватит.
— Я потом лягу.
— Опять пойдешь в свой ноут пялиться? Максим, ну что происходит?
— Ничего, — Лазарев хотел встать, но Сергей не пустил.
— Постой… я поговорить хотел. Это важно.
У него были сильные руки, но не грубые. Есть люди, которые слегка тронут, а больно, даже синяки остаются. Такой была мать Макса. На людях она любила потискать его, и всегда это выходило для него неприятно, как и её фальшивые слова: “А это мой талантливый сыночек…” — ненавистная фраза!
Сергей никогда не касался больно, даже в минуты крышесносных ласк. Трахаться он умел улетно, как и танцевать. Достаточно было один раз увидеть… и один раз почувствовать…
Мысли Лазарева смешались. Он не сразу въехал в суть того, что говорит Сергей. Пропустил начало фразы, переспрашивать не стал. Опять спорит…
— И все меньше понимаю, зачем это тебе. Заработать ты мог гораздо больше, не здесь, конечно. Здесь скорее пулю поймаешь, чем состояние сколотишь. Собаку жалко, — без всякой связи добавил он, — может, и не собиралась кусать?
— Думаешь, стоило проверить? — Макс не удержался от сарказма, ощущение мимолетной близости прошло, хоть Сергей не размыкал рук. С большим чувством он сегодня Игнашу трогал. — Мне тоже жалко, и у меня тоже была собака.
— Что с ней стало?
— Сдохла от старости.
— И не заводил больше?
— Нет.
— Почему?
— Привыкаешь к ним… а живут мало… Ладно, давай ляжем, я устал что-то сегодня. Дурацкий день… Насчет дома ты прав, далеко он. Ни к чему…
Противореча себе, Макс продолжал сидеть, даже не двинулся. Сергей все так же обнимал его. Помолчали.
— Максим, ты не подумай, — начал Сергей, — я не потому, что мне не нравится. Вернее… Как объяснить? Боюсь я таких домов. Мне в них плохо.
— Плохо? С соседями в общаге лучше?
— Не сердись… Я расскажу, только не перебивай, ладно?
Снова молчание. Максим ждал.
— Ты думаешь, меня Яков богатством сманил? — Максим напрягся при ненавистном имени, произнесенном Сергеем так спокойно. — Нет, не этим, поверь, он мне жизнь обещал. Я хочу, чтобы ты понял. В академии мы все были добровольные отшельники. Все человеческая жизнь проходила за стенами вагановки, а мы отделены, день за днем. Пусть я и жил дома. Но это уже не имело значения. Нет… я люблю мать и отца, даже его, хоть мы и поссорились крепко в последний раз, когда виделись. Поссорились-то из-за Якова, а началось все раньше, когда отец не принял танец. Вот ты принял сразу, и потому я с тобой.
— Только поэтому?
— Это все, что у меня осталось, Макс. А страшно жить так, считать дни. Как будто заранее знаешь дату смерти. Когда ногу лечил, я понял — жизни не будет потом. Настоящей не будет. — Сергей говорил сбивчиво, вероятно, не озвучивая половины мыслей, не успевая за ними. Но главное, что не молчал! — Зачем я за Яшей пошел? Сам не понимаю. Как разум помутился. В академии все живут ожиданием, учатся, мучаются, плачут, но ждут, что вот откроется дверь, а за ней — театр, сцена, все, ради чего было больно и тяжело. Вот и я на пороге постоял, а не вошел… Может, если бы родители ждали от меня достижений, то я по-другому к выпуску относился, а так им все равно, ну а Яша обещал золотые горы. Нет, не то, я не бедности боялся, чего бояться — вырос в ней, я боялся, что засосет, как отца… Ну и жизнь хотел увидеть, ту, что за стенами. Яша обещал…
— Ты… любил его? Правда?
— Наверно, тогда — да. Он был добр, и я ему нравился. Как потом его приятели говорили, что он на меня запал. Даже делиться не хочет…
— Что значит — делиться?
— Не перебивай, прошу. Я расскажу… Это до подиума было, тренировки и какие-то соревнования даже, но несерьезные, больше на шоу похоже. Потом фуршеты, гости, пьянка. Вроде наших презентаций. Сначала я не понимал, что он меня показывает не просто так. Он говорил, что гордится, я думаю, и это было, перед ними он гордился, но не мной, а тем, что я его. Один раз на дачу поехали, вот в такой же загородный дом, коттедж, что у нас. Я и адреса не знал. На машине ехали долго, куда-то к Выборгу. И дом с залом, там столы накрыты, праздник какой-то. Яша просил меня танцевать, и все смотрели, потом не только смотрели… А я не в себе был, в первый раз под дозой.
— Ты?!
— Да… Я не знал, что это, и все так казалось… хорошо, весело. Пока Яков меня друзьям не отдал. Их было… может, трое, здоровые такие мужики, спортсмены. Мне было очень больно, когда очухался. Я стал сопротивляться — тогда стало еще больней, они били, но так, чтобы не переломать, до синяков только. Наверно, Яков так велел.
Максим молчал, потрясенный тем, что услышал, он и хотел бы остановить, а слова не шли. Как будто в поддых ударили.
Сергей продолжал.
— Даже имен их не помню, лица — да, узнал бы, наверно. Это не один день продолжалось, я перестал время ощущать и не могу точно сказать сколько. Иногда они делали это втроем, иногда вдвоем. Все были грубыми, но один особенно. Ему нравилось причинять боль, глаза у него тогда становились такие… без зрачков… дикие. Его я боялся, трясся так, что на ногах стоять не мог. Он душить любил, до обморока, дрочил меня жестко при этом, странно, но от удушья на грани агонии легко кончаешь, как пойдут круги в глазах и сердце останавливаться начнет… А он тогда отпускал и смотрел, как я корчился, тогда и сам ебал, вбивался в меня, кончал дико. Выл, как зверь. Один раз я все же сбежал, он меня на улице поймал, там вроде сад был. И прямо на земле, а в доме окна светились… Как придушил, я и свет видеть перестал… Потом я не боялся уже, хотел одного — чтобы он меня прикончил, умереть уже наконец. Это не так просто — умереть, организм хорошо сопротивляется… И не получалось, он отпускал всегда в последний момент. Потом я еще в бассейне утопиться пробовал и не смог, плаваю хорошо. Другие Яшины друзья были не так страшны, отвратительны, приходили вместе, групповуху устраивали. Я перестал есть, не из протеста, не мог глотать еду после их хуев, что в меня совали, куда только можно было. В остальном содержали как в вип-отеле: обстановка шикарная, бассейн, тренажерный зал, красивая мебель. Повар и горничные. И охрана, много охраны… и решетки на окнах… Прислуга вся обращалась со мной как с гостем, Яков не появлялся. Он меня забрал, когда я вставать перестал, лежал как овощ, смотрел в стену… Помню машину скорой помощи и санитаров, на носилки меня клали, один сказал: “Парень не весит ничего, худой, кости торчат”. Больницу помню смутно, сколько я там провалялся — не знаю, наверно, в реанимации, приборы пищали. Капельницы ставили и кормили через зонд, пока я снова глотать не научился. Потом перевели в отдельную палату, частная клиника, как в кино. Вот тогда Яков стал приходить, приносил подарки, сидел рядом, говорил что-то. Я все еще хотел умереть. Из окна выпрыгнуть, вены порезать, повеситься — не знаю что. Не в себе был. Башкой об стены бился, меня успокоительным ширяли. Тогда приходила Она.
— Кто она? — одними губами спросил Макс. Голос у него пресекся, дыхание перехватило.
— Жизель или Никия, как в “тенях”. Я танцевал с ней… Она забирала меня с собой. Там было хорошо, легко и так светло, чисто. С ней я не чувствовал себя испорченным. И все еще было впереди, как перед выпуском, когда ждешь сцену, и вот… а ты принц… С ней я, наверно, мог бы, как с женщиной… Я не хотел просыпаться и впал в кому. Там тоже жизнь шла мимо, как в академии, иногда я слышал Якова, он говорил со мной, даже плакал, просил прощения. Мне было все равно, потому, что с Ней и ничего другого не надо. Ну а потом, когда я все-таки очнулся и поправился, по новой пошло. Психологи замучили беседами, Яков трясся, чтобы я не заложил его. Дурак. Дал бы мне помереть спокойно. А так все забрали… и Её… Она не приходила больше, и не с кем стало танцевать… Я жил с Яшкой, вернее на его квартире. Друзьям он меня подсовывал, но не таким извращенцам, просто для потрахушек. Подиум этот… как восточный базар, где мальчиками торгуют. Дальше неинтересно уже, по рукам пошел, все как у всех.
— Что ж ты молчал… Почему сразу не рассказал мне?
— Боялся потерять. Ты один за меня заступился, Яшке по морде дал… вроде как отобрал у него. Но я… не мог сказать тогда, и с тобой быть так, как ты хочешь, не мог. Но мне тебя не хватало, когда разошлись — скучал сильно. Ведь было у нас, вроде семья… я даже написать тебе хотел в Германию, но не стал.
— Если бы я знал…
— Ничего бы не изменилось. Нам с тобой иногда и хорошо бывает, правда, особенно если накатить грамм по триста. Мы же вместе? Ладно, хватит откровений, ложись, Макс, поспим… Я просто хотел, чтобы ты понял про дом, почему я так коттеджи все эти не люблю. И не обижался.
— Нет! Какой поспим!
— Я прошу тебя, Максим, пожалуйста…
Сергей приподнялся, подтянулся выше и лег головой на колени Макса, прикрыл глаза, молчал. Что можно было еще добавить к тому, что он рассказал? Заговорил Макс.
— Посажу выродка. Клянусь…
— Не надо, Максим, оставь это, не хочу ворошить, — Сергей не открывал глаз, — просто так не получится, суд будет. А я не хочу…
Максим не ответил. Мысли его метались, глаза жгли слезы.
Дыхание Сергея стало ровным и глубоким, он уснул. Макс сидел еще некоторое время, смотрел на красивое, во сне еще более одухотворенное лицо Залесского. Думать ни о чем не мог. Вот они вместе, что еще? Прошлое прошлому… Жить? Как он сказал? Семья… и не получилось… А кто виноват? Да сам же и виноват. Как поправить, вернуть?
Осторожно зарылся пальцами в светлые волосы Сергея. Лечь бы рядом… Глаза закрывались, вырубало в сон, сознание хотело выместить услышанное, стереть, чтобы не было так невыносимо больно! Нет, не спать… Есть дело, надо почту проверить. И еще одно…
Максим осторожно высвободился, подложил под голову Сергея подушку, наклонился и поцеловал Залесского в губы, как будто прощался. Тот не проснулся. Вот и хорошо.
Лазарев перебрался за стол, включил ноутбук, вышел в сеть и набрал в поисковике:
Вышли статьи, на голландском Макс прочесть не смог, гугл выдал дурацкий перевод. Но были материалы и на английском. Вот и сайт. Фотографии. Красивая женщина, она ли? Ни слова, подтверждающего догадки Лазарева, не было. Балерина, да, жена одного из членов королевского дома, русская. Иностранцы любят жениться на русских. Хорошо, вот фото, может быть, есть ранние? Закончила академию Вагановой — снова совпадает, но прямого доказательства нет. Стоп! Фото с выпускного вечера. Девушки в длинных платьях, стройные парни в классических костюмах. И снова ничего…
Максим привык верить не домыслам, но фактам.
Оставалось только написать ей, чем черт не шутит. Госпожа Майер все-таки не королева Голландии, может, и ответит…
На некоторое время он углубился в составление письма, и мысли о том страшном, что узнал от Сергея, отодвинулись. Но стоило выключить ноут — накатили снова.
Лазарев обернулся посмотреть на друга… любовника… Как называть его? Не задумывался он об этом, а Сережа думал — “семья”. Если бы бы хоть раз обмолвился! Если бы было так…
И снова желание лечь рядом, обнять, прижаться. Уснуть вместе. Почему надо отказывать себе в этом? Не важно, что будет завтра, сегодня, сейчас они вместе. И Серж так сказал: “Мы же вместе”. Максим знал себя и был уверен, что ЭТО останется. Навсегда. С остальным Судьба как-нибудь разберется.
Утро застало их мирно спящими на казенном диване. Макс проснулся чуть раньше, открыл глаза, прижался к Сергею. Хоть и без того было тесно — спали в одежде, на одной подушке, без белья.
Проснулся и Сергей, улыбнулся Максу, вздохнул, потянулся, поморщился.
— Как ты? Спина? — спросил Макс.
— Нет, ничего, уже лучше.
Лазарев бедрами почувствовал, как напряглись мышцы Сергея и его ответную реакцию на собственное возбуждение. Теряя мысли, потянулся к губам Залесского, вобрал в свои, раздвинул языком. Серж горячо ответил…
После вчерашнего разговора оба они стремились к близости.
Сплелись ногами.
— Нет бы дома, — между поцелуями выдохнул Сергей, — как школьники…
Рука его протиснулась между ними, пальцы быстро справились с прягой ремня и застежкой брюк Макса, обхватили член.
— Сережа…
Ласкам Залесского Максим отдавался сразу и бесповоротно. Крышу сносило от одного прикосновения, и каждый раз, как в первый. Серж знал свою власть над ним и никогда не пользовался ею…
Оба они уже были близки к оргазму, когда дверь без стука распахнулась, и беспечные любовники услышали смущенное:
— Ой…
— Блядь, не закрыл, когда за ноутом ходил, — сказал Максим, он лежал к двери спиной и не видел, кто вошел. А по голосу не узнал.
Зато Сергей узнал, но сказать ничего не мог, потому что на него напал приступ хохота. Он смеялся, оправляя джинсы, которые никак не желали застегиваться на возбужденном члене, смеялся, когда отодвинул Макса и сел.
Максим встал и все так же, к двери задницей, оправился. Только когда повернулся, то увидел, кто нарушил их с Залесским счастье. Делать вид, что они тут сцену из балета репетировали, не было никакого смысла. Надеясь, что гость толерантен к сексуальным меньшинствам, Макс, как ни в чем не бывало, поздоровался.
— Привет, Игнатий, ты чего тут?
— А я думал, может, класс будет…
— Серж? У нас разве есть класс по расписанию?
— Сегодня нет, но я могу позаниматься с Игнашей индивидуально, — пытаясь сохранить серьезность, отвечал Сергей, но не выдержал и со смехом снова повалился на диван.
— Стучать надо, — упрекнул Макс, — видишь, что с человеком делается. Нервный срыв.
Максим, в отличие от Залесского, умел сохранять невозмутимый вид в любых ситуациях.
— Извините… Я, может, пойду тогда?
— Да чего уж, оставайся, раз пришел. Кстати, я собирался звонить тебе, — вспомнил Максим. — Скажи, у тебя сольные номера есть? Женские…
— Есть.
Макс удовлетворенно кивнул
— Это хорошо. Тогда пошли куда-нибудь позавтракаем и поговорим. Про номера.
— А можно к нам пойти, я тут с девушкой живу, в двух шагах от метро. Она готовит хорошо.
— Овсянку варить умеет? — отсмеявшись, спросил Залесский.
— Да, еще как. У неё диплом шеф-повара.
— Твоя девушка — повариха?! — тут уже не смог оставаться серьезным и Макс. — Вот так союз. Тогда почему ты такой худой… А-ха-ха… Пошли, Серж, познакомимся. Все у нас с тобой было, а поварих не было!
— У неё свой ресторан, ну… папин, но как свой, — обиделся Игнатий.
— Да не сердись, шучу я. Сам понимаешь… не совсем ты вовремя тут оказался… Извини. А кто же папа её?
— Андрей Ильич Куприянов.
— Да ладно! — воскликнул Макс. — А ведь я его знаю, если не тезка, а самый тот, хороший мужик, спонсором у меня был в проекте, сеть ресторанов Чайнатаун. Он?
— Он.
— Отличная партия. Это я про девушку, — приобнял он Игнашу. — Не дуйся, ко мне привыкнуть придется, если хочешь с нами работать. А ты вроде хочешь… Ну, раз приглашаешь, так пошли овсянку варить. Собирайся, Серж, хватит валяться.
— Я в коридоре, может, подожду? — предложил Игнатий. Парень явно был без комплексов.
— Нет, мы… вечером закончим, — ухмыльнулся Макс, глянув на Сергея.
— Ладно, раз приглашают на домашний завтрак — пошли, — согласился Залесский, — только я сначала помоюсь.
— О-о-о-о, если Серж в душе — это надолго, — пошутил Лазарев. И подумал, что каламбур суть есть истина. Только не “надолго”, а “навсегда”. Но утяжелять утро философией не хотелось. На столе красовался не убранный в тайник чайник — это навеяло мысли более приятные. — Подождем, что делать. Хочешь кофе?
— Можно.
— Хорошо, давай по одной и расскажешь мало-мало о себе, как чукча в балета папала.
Игнатий хотел обидеться, но Сергей отмахнулся от Лазарева и пояснил:
— Ты, Игнаша, на него внимания не обращай. Сам же видел, что с такого взять. Больной на голову. А ты не обижай мальчика! Не все твои шуточки переваривают, — развернулся он к Максиму.
— Ничего, привыкнет. Иди уже, русалка, без воды не живущая.
Душ был оборудован при кабинете и назывался “премьерский”, остальные душевые кабины располагались в конце этажа за раздевалками. Макс любил комфорт и уединение и чтобы никто в личное пространство не врывался.
Но Игнатий оказался настолько непосредствен, что сердиться на него не имело никакого смысла.
Они пили уже по второй чашке, и Игнаша от истории о том, как он оказался в балете, перешел к саге о встрече с дочкой господина Куприянова, девушку звали Офелия. Потрясающее имя, Максим представил себе бледное, тщедушное, молчаливое существо с опущенным долу взором. С образом поварихи это не очень вязалось, но связать два в один он не успел. Дверь снова без стука распахнулась, и на пороге возникла Инна Гасилова, а рядом с ней еще одна женщина — яркая брюнетка внушительных размеров. Во всяком случае два Игнатия в неё точно поместились бы, а может, и два с половиной.
Максим кивнул Гасиловой, но с дивана, на котором они с Игнашей расположились, не встал.
— Доброго утра, Инночка. Чем обязан твоему раннему визиту?
Гасилова без приглашения тремя широкими гренадерскими шагами достигла середины кабинета, брюнетка — шагами поменьше, но не отставала от предводителя. "Лесбиянки, что ли? " — мелькнуло у Макса, но он отмел эту мысль, перехватив взгляд брюнетки, устремленный на Игнашу.
Гасилова выдержала паузу, указующий обвинительный перст в семи тонких золотых кольцах уперся в Игнатия и она изрекла:
— Ты! Почему на репетицию не явился?
Парень внимания не обратил на разгневанную матрону, он смотрел на брюнетку. Новая догадка Макса превратилась в уверенность, когда Игнатий пролепетал,
— Феля. А ты чего тут?
— Нет! Это ты чего тут? Опять по бабам пошел?! Ты же обещал, ты мне обещал, — растеряв всю свою решительность, она хотела уже зарыдать. Максим упредил.
— Уверяю вас! Это совершенно безосновательные подозрения.
Гасиловой не понравилось, что разборка перешла в неправильное русло. Пытаясь исправить положение, Инна приступила к Игнатию вплотную, теперь он смотрел на неё снизу вверх.
— Еще раз тебя спрашиваю, почему ты не на репетиции? — отчеканила она.
— Инночка, что ты так наехала на человека? — встрял Макс. — Садись, выпей кофе, обсудим.
Он встал с дивана, предлагая место Гасиловой.
— Не собираюсь я тут с тобой кофея распивать, Лазарев. У меня премьера через неделю!
— Поздравляю, — усмехнулся Макс — он прекрасно был осведомлен о положении дел в коллективе Инны. Гасилова прогорала. Надеялась на мужской балет и солиста Игнатия. Но на него уже надеялся и Максим.
— Извини, но Игнаша совершенно ни при чем, он на класс пришел, как обычно.
— На какой класс?
— К Залесскому. Разве ты не знаешь, Игнатий у нас танцует, солистом. В концертах, весь сезон до июля.
— Что? Это правда, Игнатий? — Гасилова не поверила. — Он у меня танцует! И я не позволю… Ах ты, шестерка, перебежал? Неустойку мне будешь платить, так и знай!
Игнаша, хлопая глазами, промычал что-то нечленораздельное, его сейчас больше тревожила разгневанная Офелия.
В душевой раздался стук, Феля обратила внимание на звук включенной воды.
— А-а-а-а-а-а, вы мне тут зубы заговариваете, а она там!
— Кто?! — не понял Игнаша.
— А вот кто!
Феля подскочила к двери душа и распахнула её одним рывком. Матовая панель кабины также не была задвинута. Вся компания воззрилась на мокрого Залесского в костюме Адама. Сергей смывал мыло с головы и не мог видеть зрителей.
— Закрываться надо, — второй раз за утро сказал Максим.
— Извините, — выдавила Феля и тихонько притворила дверь.
— Фелечка, ну какие тут бабы? Ты что, не понимаешь? Они же геи, — приободрился Игнатий, с одной из разгневанных женщин он нашел консенсус. С Гасиловой было труднее, но тут за дело принялся Макс.
— Инна, разве Игнатий договор подписывал?
— Договор устный был! И тебе-то какое дело до него? Игнатий, идем! — Гасилова развернулась без тени сомнения, что отщепенец последует за ней.
Офелия, увлеченная порывом Инны, пошла, Игнатия Макс остановил.
— Нет, Игнаша, подожди, давай разберемся. С Инночкой у тебя договор был устный? Или… не был? — Лазарев в упор смотрел на Игнашу, гипнотизируя его на правильный ответ. Юноша оказался сообразителен.
— Не припомню… Может, и не был.
— Ах ты паршивец! Я же тебя с улицы подобрала, — возмутилась Гасилова. — Или ты уже поголубел тут?
— Это к делу не относится, — Макс не позволял диалогу скатиться в свару, — мы сейчас о договоре. У нас письменный вариант имеется, так что про неустойку, Инна, в другой раз.
— Письменный? Вот как?! А предъявите, я посмотреть хочу. Феля! Я тебе говорила, я тебя предупреждала…
— Можем и предъявить, — не моргнув, отвечал Макс.
Глаза у Игнаши округлились, но он продолжал честно подыгрывать. Было очевидно, что особым желанием работать у Гасиловой парень не горит. Удивляться нечему — успел попасть в поле тяготения Сержа, оно держало намертво.
Лазарев порылся в ящике стола, извлек несколько листов А-4, заполненных пунктами договора.
— Вот, — листы оказались под носом у Инны, но стоило Гасиловой протянуть руку, как Макс отвел свою за спину, — глазами, Инночка, только глазами.
— Да что я, хабалка с рынка, думаешь, порву, что ли? — возмутилась она.
— Я ничего не думаю, руководствуясь примерами из прошлого. Итак, вот договор, вот Игнашина подпись. Это ведь твоя подпись? — снова взгляд Кашпировского и едва уловимое движение бровями.
— Моя, — энергично мотнул головой Игнатий.
— Постой, Лазарев, там же другая фамилия и имя, ну-ка, дай, — ловкие пальцы Инны ухватили бумаги.
Чтобы не порвать, Максим вынужден был выпустить листы. Или это расчет такой? Игнаша и Офелия с интересом следили за изменением в лице Инны. От удивления она перешла к изумлению и наконец к смеху.
— Матильда Петровна Ягужинская? Ты хочешь сказать что… Игнатий… а-ха-ха-ха… боже мой, какой идиотизм, а я-то поверила. Лазарев, ты в своем уме? Может, и паспорт Матильды мне покажешь с Игнашиной фотографией?
— Паспорт не покажу, он и не нужен. Это театральный псевдоним, который по договору указывается в афишах и прочей рекламной продукции. У нас есть такой пункт, и это больше для заказчика, — продолжал пространно объяснять Максим, — а со мной Игнатий Илларионович заключал соглашение под паспортным именем, как раз когда ты пришла. Это его добрая воля, насильно я никого к себе в антрепризу не тяну. Если он передумал, то и договор с Матильдой мы аннулируем без неустоек из уважения к таланту.
— Каких еще неустоек? — обрела дар речи Феля. — Вы что его делите? Игнаша, пошли домой! Там ты мне все объяснишь!
— Конечно, Фелечка, я все… только я не успел сказать тебе…
— Что? — глаза Офелии снова налились слезами. — Ты меня бросаешь? А Инна предупреждала…
— Предупреждала, — поддакнула Инна, — причем геи гораздо хуже блядей! Прилипнут так, что и не отвяжешься.
— Именно поэтому ты и решила собрать мужской балет? — поддел Макс.
— Не поэтому! Сейчас актуально… Да ну тебя к черту, Лазарев, ты как угорь, скользкий. И что такого в твоей антрепризе пидорской? Весь город про вас с Залесским знает, а как медом намазано. И чем ты берешь только? Членом? Чем им лучше, что от меня к тебе рвутся?
— Кормить надо, тогда не улетят, — ответил Макс. — Бумаги верни, будь любезна.
— Подавись своим договором! — Гасилова швырнула листы и развернулась на каблуках к двери, но с порога еще раз пророчески изрекла с убежденностью Кассандры: — А ты, Феля, пожалеешь, помяни мое слово. Пожалеешь!
Дверь за Гасиловой захлопнулась одновременно с тем, как открылась дверь душа. Причесанный, выбритый и полностью одетый Залесский присоединился к компании.
— Добрый день, — вежливо произнес Сергей с легким поклоном и вопросительно посмотрел на Макса. — Я что-то пропустил?
Круглое лицо Офелии залилось краской и цветом стало похожим на помидор фирмы “Лето”.
Максим подавил улыбку.
— Не очень много. Инна Гасилова заходила с визитом, приглашала на премьеру.
— А-а-а… ну… пойдем, наверно?
— Если не совпадет с нашими мероприятиями. Еще договор смотрела.
— Какой?
— Мотин. Неважно… Матильда у нас давно не работает, значит, и псевдоним свободен, мы его Игнатию передадим вместе с остальными условиями. Мотя прилично получала, — заверил он Игнашу. Хотя тот и не пытался возражать, в правовых вопросах он явно не был так силен, как в танцах на пуантах.
— Ладно. Но кто-то кашу обещал, — напомнил Залеский.
— Да! Вот! Я же и говорю, — Игнаша, опасаясь, что его в очередной раз перебьют, выпалил одним духом. — Фелечка, я пригласил Сергея и Максима к нам в гости и обещал им твою фирменную овсянку с сухофруктами. Ты ведь не против? Я им сказал, что ты варишь кашу лучше всех в городе, а может, и в мире.
Лицо Офелии осветилось улыбкой прощения.
— Ну, ты уж скажешь тоже… в мире…
— Так мы можем рассчитывать? — спросил Максим.
— Конечно, я буду рада, — еще шире заулыбалась Феля, — я очень люблю гостей, а Игнатий редко приглашает.
С Максом она говорила свободно, а вот встречаться глазами с Сергеем избегала.
— Каша — это хорошо… Мне на ум пришел один смешной южный анекдот, — собирая с пола листы, начал рассказывать Макс, — вернее, игра, это проделывают на юге с вновь прибывшим отдыхающим, когда идут купаться. Ему предлагают зайти в воду по грудь и поиграть, похоже на “баба сеяла горох”, но слова другие. Говорить надо: “Я не ем кашу”, и сразу же нырнуть, просчитать под водой до трех, вынырнуть и повторить.
— И что, — не понял Сергей, — когда смеяться?
— Ты не дослушал. В то время, как новичок сидит под водой, коварные купальщики кричат хором: “Ну ешь дерьмо”. Весь смысл в том, что он не подозревает о подставе. Они знают, а он нет!
До Фели дошло раньше всех, она закрыла лицо руками и затряслась от смеха, за ней Игнаша. Макс скромно улыбнулся. Залесский чуял подвох, но не мог понять, в чем заключается.
— Лазарев!
— Что, дорогой? Ты гневлив, как Аполлон Бельведерский.
Ремарка вызвала новый приступ смеха. Сергей только пожал плечами и покрутил пальцем у виска.
— Я тебе потом объясню, — давясь от смеха, пообещал Игнаша. — Аполлон Бельведерский…
Они вышли из студии и остановились на ступенях крыльца. Оно было защищено типичным “козырьком”, какие часто встречаются на Петроградской стороне в старых домах. По проекту фасад сохранили в неприкосновенности, и снаружи дом ничем не отличался от своих собратьев дореволюционной застройки. А двор, заваленный снегом, ничем не отличался от дворов блокадного Ленинграда зимы сорок третьего года.
— Да что же такой за день сегодня, — не выдержал Максим, — не Гасилова, так снег… Хорошо на машине не поехали, — он махнул в сторону погребенных под грязно-серыми шапками машин и обреченно зашагал напрямки.
— Максим, из двора направо и там за Дворцом культуры снова во двор, — пристроилась в следы Макса Феля, — нам недалеко совсем, через двор пройдем, а во втором как раз…
— Что, господин Куприянов не мог вас получше поселить, чем в доме с двором колодцем… а… Черт! Опять полные ботинки снега…
— Мы высушим, вы не переживайте. И дом не с колодцем, сами посмотрите. Там внутри все перестроили.
Игнаша с Сергеем шли молча по тем же самым протоптанным следам. Наконец выбрались на Каменноостровский, благополучно промесили снежно-соляную кашу у бывшего Дворца культуры Ленсовета и завернули под арку во двор-колодец. Проезжая часть была почищена, тротуары — нет. Сразу из-под арки — здоровый сугроб, и в нем бабка с клюкой барахтается. Сергей с Игнашей вытащили бабушку из снега, Феля отряхнула, Макс нашарил в сугробе клюку.
— Ах вы, мои дорогие, спасибо! Сыночки, доченька, — запричитала бабулька, — дай вам Бог здоровья. А я-то увязла! Ой, там еще сумка моя, сумка-то.
— Ну что за день! — Макс снова полез в сугроб, нарыл сумку, похожую на саквояж, отдал пострадавшей от нерадивости городских служб бабушке, вытряхнул снег из перчатки.
— Да недалеко уже, — заверила Феля, — за спортплощадку, и там наш лифт.
— Лифт? — переспросил Максим.
— Ну да! Там паркинг внизу, а на втором уровне двор… Пошли, а то вон вы весь мокрый. До свидания, бабушка!
И Феля потащила Лазарева вперед.
— Вот она такая у меня, — одобрил Игнатий, — всех спасает.
Дом Офелии действительно не было видно с проспекта. Высотку возвели на месте нескольких домов, ни один из них не выходил фасадом на улицу, они группировались вокруг двора колодца и были разрушены полностью, поэтому строение из стекла и бетона беспрепятственно поднялось внутри старого квартала. Тринадцать этажей элитной недвижимости, собственный, огражденный решеткой охраняемый двор, к которому их поднял бесшумный просторный лифт. Ухоженный, без единой снежинки двор, вымощенный плиткой, деревянные скамьи, в центре двора круглая чаша фонтана, снег сметен даже со странных лаконичных фигур, которые вполне вписываются в архитектурный стиль дома.
В подъезде Макс присвистнул и сказал Сергею:
— Ты посмотри только, что делается. Какая конторка у консьержа, сигнализация, холл с зимним садом…
— Да, красиво, — согласился Сергей.
Феля тем временем что-то тихонько бубнила на ухо Игнатию. Тот согласно кивал и посматривал в сторону Залесского и Лазарева.
— Ну, не знаю, они где-то за городом живут, — расслышал Макс окончание разговора.
— Просто спроси! — наседала Феля. — Все равно будете ждать, пока я готовлю.
— Спрошу, Фелечка.
Поднялись снова на лифте, на площадке их было два пассажирских и один грузовой.
В квартире Максим уже и не свистел, только оценивающе оглядывался.
Феля с порога по-хозяйски начала командовать, сняла с Лазарева все мокрое, унесла куда-то вглубь квартиры сушить. Любовное гнездышко Офелии и Игнатия соединяло в себе студию с комфорт-классом “евро”. Было очевидно, что здесь еще на стадии перепланировки поработал дизайнер.
— Нравится? — спросила Феля, довольная удивлением Макса. — Папа дольщиком был в строительстве и вот… Ну, Игнаша, — она показала глазами.
Игнатий отвлекся от устройства места для Залесского и мимоходом сказал:
— Фелечка предлагает, пока снегопады, чтобы не мотаться туда сюда, может, вы тут поживете?
— С вами? — уточнил Максим и многозначительно повел глазами в сторону Сергея, который уже устроился на низком диване, положил ноги на валик.
— Нет, зачем с нами, через три этажа есть пентхаус, он тоже наш и там никто не живет. Папа хотел его в аренду сдавать. Ключи у меня.
— Заманчивое предложение… Давайте мы позже обсудим?
— Тогда я на кухню, а вы располагайтесь, можете телевизор включить.
— Да мы так посидим. В ванную можно сначала, а то снег этот грязный, — поморщился Максим.
— А бабушка смешная такая, — прыснула Феля, она все свободнее общалась с Лазаревым, было очевидно, что он приятен ей, несмотря на то, что Игнатий так открыто объявил об отношениях Лазарева и Залесского, да и Инна на эпитеты и уточнения не скупилась.
Макс оценил дружеское расположение Офелии, приязнь оказалась взаимной. Фелю совершенно не шокировали ни его мат, ни манера называть вещи своими именами.
В ванной она выдала Максу полотенце и заявила:
— Хотите, можете и душ принять, или хоть ноги погрейте в воде, а то промерзли же. Костюмы спортивные Игнашкины вам не подойдут, но у нас есть большой папин халат, а я бы пока и брюки посушила, штанины-то мокрые.
— Нихрена город не чистят. А пожалуй, не откажусь от душа. Сантехника у вас, как в Версале…
— В пентхаусе еще лучше. Серьезно, Максим, оставайтесь. Хотя бы на несколько дней. Я открою. Там очень хорошо, правда, вид на крыши.
— Это даже романтично. Ладно, поговорим еще. И я неловко себя чувствую с этим “Вы, Максим”. Лучше — Макс и на ты.
— Давай, — улыбнулась Феля. — Ну… вот полотенце, вон халат висит, с кранами разберешься, гель, шампунь — на полочке. А я пойду уже на кухню. Сергей кашу просил, а уже, наверно, обедать пора.
Домашность Фели обволакивала, как пуховое одеяло, легкое и теплое. Через полчаса Лазарев почувствовал себя как будто сто лет тут жил. И халат господина Куприянова впору пришелся…
По квартире плыл изумительный аромат корицы и муската.
Максим понял, что зверски хочет спать — после душа, что ли, или ночь на узком диване впрок не пошла.
Он опустился в кресло, часть кожаного мебельного уголка перед плазмой уже занимали Сергей и Игнаша. Увлеченные обсуждением вариации Актеона, они не обратили внимания на Лазарева, показывали позы на пальцах, сыпали французскими терминами. Вот уж родственные души! А в самом деле… хорошее тут место, может, и права Офелия, умная девушка. Что же так спать-то хочется…
— Макс, Максим… пойдем…
— М-м-м-м… Куда? — Лазарев потер глаза. Уснул все-таки…
— На кухню, — это Феля трясла его за плечо, — я оладьи испекла и кашу сварила. Мальчики уже там.
— Ну кто бы сомневался. Где каша, там и мы. Идем. Феля, постой, а скажи мне, на чье имя апарты?
— Какие? — она присела на диван.
— Пентхаус, или как ты это называешь.
— На мое и Игнашино, пополам.
— Папа знает?
— Конечно, он не был против.
— И давно вы… вместе с Игнатием?
— С его выпускного курса, — Феля улыбнулась воспоминаниям. Макс подумал, что она гораздо моложе, чем показалась ему вначале. — Как-нибудь расскажу. Пойдем, оладьи остынут.
Еще через полчаса Лазарев мог только с сожалением смотреть на блюда, что были выставлены перед ним.
— Вот это попробуй еще! — уговаривала Офелия.
— Не могу, Феля! Глазами бы все съел, но… не могу.
— Ладно, и то хорошо, я хоть одного накормила по-человечески, а то эти-то, — она кивнула на Сергея и Игнатия, которые довольствовались кашей и соком, — не едят ничего.
— Ничего себе “не едят”! Игнатий, прекрати жрать, а то я тебя не подниму, как Ленку! — заявил Сергей. — Все, отдай мне кашу.
— А тебе, значит, можно? — возмутился Игнаша.
— Мне можно, я не балерина, — Сергей экспроприировал тарелку Игнатия, в качестве утешения отдал ему свой бокал, — вот тебе за это сок.
— Не сок, а глинтвейн, — уточнила Феля, — не попробовал даже!
— Я думал сок, тогда отдай, — Залесский забрал стакан обратно.
Максим засмеялся на кислое выражение лица Игнаши.
— А я, выходит, балерина? — вздохнул тот.
— Определенно, Игнатий, ты даже и по договору так будешь числиться, — подтвердил Максим. — Я Гасиловой старый Мотин договор подсунул, там число не пропечатано, мы проект составляли без дат.
— А Мотя это кто? Её правда Матильда зовут, или она тоже не женщина?
— В джазе только девушки, — продолжал смеяться Макс.
— Что? — не понял Игнатий.
— Фильм такой есть старый голливудский, очень смешной. Про двух парней из джаза, один на контрабасе играл, другой, кажется, на саксе, и оба бабами притворялись. Фелечка, извини, я посторонних женщин так называю. Которые вроде Гасиловой и иже с ней, — пояснил Лазарев.
— Так насолили? — Офелия смотрела на него без тени насмешки, скорее, с жалостью, и Максим смутился. Это было невероятно! Но факт…
— Игнаша не обманул, таких вкуснейших оладий я никогда не ел, и джем необычный. Но все рекорды бьет глинтвейн — это шедевр.
Феля улыбнулась уголками губ, поняла, наверно, что Максим разговор переводит, но поддержала игру.
— Рецепт глинтвейна — семейная тайна, мне от бабушки перешла, папиной мамы. Она была поварихой в столовой генштаба, в Москве. Сталина живьем видала.
— Ладно, давайте же выпьем сталинского глинтвейна за знакомство и дружбу, — предложил Макс. — И наверно, нам с Сергеем пора.
— Не думаю, — Феля улыбнулась шире.
— Почему? — Максиму не понравился её тон. Он очень напомнил его собственный там, в студии, когда он рассказывал Залесскому про “баба сеяла горох”. Неужели спелись…
— Как тебе сказать… Зимой без штанов… — задумчиво произнесла Офелия. — Да постирала я их, — рассмеялась она, — все равно мокрые были да в соли, разводами пошли. Куртку рукава оттерла, а брюки пришлось стирать. Высохнут — поглажу.
— Понятно.
— Так что ты с договором этим хочешь? — вернулся к делу Сергей.
— Мы сейчас в стадии оформления театра-студии, если получится, то это будет негосударственное коммерческое предприятие. Ну… неважно, главное, что тогда мы сможем создать труппу, пусть небольшую. Она и так есть, и Мотя в ней числилась. Опуская подробности… Вместе с псевдонимом Игнаша получит и оклад Матильды. Но нашему дорогому спонсору до поры до времени придется не говорить, что Игнатий мальчик. В любом случае, партии он танцует женские, а под юбку никто ему заглядывать не станет.
— То есть… — глаза Фели округлились, а губы приоткрылись, — то есть… он будет девочкой?!
— В каком-то смысле — да. Но это стабильный заработок, реализация. И это его амплуа.
Максим приготовился к долгим уговорам, но к его удивлению Офелия радостно всплеснула руками.
— Это хорошо! Макс, ты даже не представляешь, как хорошо!
— Почему, Феля? — возмутился Игнатий. — Я что, для мужских партий совсем не гожусь?! Я могу, например, Голубую Птицу.
Максим закрыл лицо руками.
— Голубую Птицу… а-ха-ха… я сейчас под стол лягу, Игнаша… нельзя же так смешить!
— А что смешного-то? Нежинский танцевал, Нуреев танцевал, Лифарь…
— Потому хорошо, что бабы к тебе липнуть не будут! Меня достали эти бесконечные поклонницы, у Гасиловой отбою же не было! — перебила Феля.
— Ну, Фелечка, я разве виноват? Я и повода никогда не подаю.
— Еще не хватало бы подать! И без этого сплошные нервы. Сколько я от них гадостей наслушалась.
— Кстати, а как ты меня нашла сегодня? — вспомнил Игнатий.
— Я и не искала, Инна мне позвонила, говорит: “Игнаша твой там с Лазаревым бл… — она осеклась, — ну… репетирует". Я и пошла с ней.
— Интересно, а Инна откуда узнала? — потягивая глинтвейн, спросил Залесский.
— Кто-то со вчерашнего класса слил инфу, — Максим встал из-за стола. — Ну что, идем в комнату, у меня в ноуте проект есть, подрихтуем его, забьем числа, и вперед. Если Феля не против, значит, и Игнаша согласен? А Ленке тогда атанде, пусть худеет.
— Да, Макс, избавь меня от неё! — обрадовался Сергей. — С Игнатием идеально все. Неужели Гасилова так тебя научила, Игнаша?
— Нет, я еще в академии когда учился, к Нинель Кургапкиной в театр бегал, сначала в шутку, для капустника какого-то просил показать пальцы, а потом, ну вот не знаю, она меня стала учить, ей нравилось. Никто не знал. Она мне такие номера свои передала, “Весенние воды” Мессерера.
— “Весенние воды” — это же раритет!
— Вот видишь, Игнаша, Макс уже думает, как нас продать.
— А что такого, — неожиданно рассердилась Феля, — у вас своя работа, у него — своя. Нет бы спасибо сказать!
— Да мы и так ему в ножки кланяемся, спасибо вам, господин директор.
— А уж я-то как поклонюсь, — без тени шутки сказала Феля, — папа обещал, если Игнаша найдет работу, то мы поженимся, а за безработного не пускает.
— Правильно делает, — одобрил Лазарев, — с такими талантами и за безработного. Да за одни оладьи женихи в очередь будут стоять.
— Вот еще, — Феля передернула плечами, — нужны они мне. Ой, ну это же надо, Игнаша будет Матильдой. А я папе не скажу, пусть пока не знает! Потом разыграю его.
— Бедный папа, — покачал головой Максим.
— А нечего запрещать, условия ставить. Я сама решу, когда и за кого мне замуж выходить… Уже решила! За Мотю… ха-ха-ха… Макс, ну ты куда, съешь еще что-нибудь.
— Не-е-е-ет! Мне и так три дня теперь железо в тренажерном зале кидать за этот завтрак. Пошли, пошли…
— Ладно, идите, я тут уберу все, а потом наверх сходим, посмотрим пентхаус. Вам понравится.
— Да уж лучше, чем снег грести, — заранее согласился Сергей.
Квартира им не просто понравилась, она поразила, восхитила, притянула. Гостиная, спальня, гардеробная, полноценная — не студийная — кухня, огромная ванная, за стеклянными дверями выход на террасу с зимним садом и зоной отдыха. Приглушенный синий в сочетании с серым и стальным доминировал в интерьере. Стильная лаконичная мебель, дизайнерские светильники.
Пентхаус был полностью обставлен и подготовлен для жизни. Белье, посуда, спальные принадлежности, кухонная техника.
— Нет, Феля, боюсь это нам не по деньгам, — усомнился Максим.
— Так не покупать же вы будете.
— Чтобы такую купить, это надо полжизни горбатиться или ехать на Аляску на прииск работать.
— Точно, или в Якутию еще лучше, там алмазы, — поддержал Игнаша. Они с Максом отлично сошлись на шуточках.
— Игнатий, перестань! — Феля рассердилась всерьез, сдвинула брови, и сразу стало понятно, чья она дочь.
Офелия Ильинична Куприянова отказов не принимала. Она могла выглядеть как обычная девушка, могла провести полдня у плиты, занимаясь приготовлением обеда, вероятно, не держала горничных, но невыполнения своих задумок не терпела.
Об этом Макс и говорил с Сергеем. Они составили бумаги, обсудили детали работы Игнаши в театре-студии и аренду пентхауса и наконец поднялись наверх. Остались одни.
Феля чуть не силком остановила Игнатия после ужина. Тот по простоте душевной и на ночь бы увязался с Сергеем и Максом, особенно с Сергеем. И не для интимных игр, этого и в мыслях не было, им хотелось танцевать или хотя бы говорить о танце. В течение дня пару раз мелькнула идея вернуться в студию, но Максим туда не собирался, а без него не пошел и Сергей.
В гостиной был камин настоящий, не электрический, горкой лежали дрова, нашлись и спички.
— Хочешь, разожжем? — предложил Макс.
— Давай, я люблю огонь, — Сергей опустился на пол перед камином. — Сюда бы шкуру, и будет как в кино.
— Здесь лучше, чем в кино, — Максим рассматривал светильник с дельфинами. Они резвились вокруг шара, огромной жемчужины или, может быть, Луны.
— Странно все это, бывает, подумаешь, и жизнь подсунет вариант. Не зевай только. А иногда годами ждешь… Ну ладно, давай устроим огонь, может, и выпить найдем, наверняка тут бар есть. Мы же собирались доделать начатое.
Сухие дрова сразу занялись, и комната наполнилась ни с чем не сравнимым теплом и энергией живого огня.
— Хорошо, — Сергей засмотрелся на пламя. Максим сел рядом. — А ты правда думал, — продолжал Залесский, — что хочешь вот так, в городе?..
— Думал, Сережа, — озноб липкой змейкой скользнул по спине Лазарева, когда он вспомнил их вчерашний разговор, — если бы я только знал, то не потянул бы тебя в коттедж…
— Ты любишь тот дом, чтобы без соседей, я понимаю…
— Ничего ты не понимаешь…
Много раз потом Лазарев сожалел о невозвратности момента, о том, что не сказал тогда простые и ясные слова, которые бы раз и навсегда все решили между ними. Он не сказал Сергею “я люблю тебя, хочу быть с тобой сейчас и всегда”, а только осторожно провел пальцами по его губам и попросил:
— Идем кровать застелим. И знаешь что, а давай не будем сегодня пить…
— А давай, — Сергей не двигался с места.
Ждал. Знал, что после привычного касания последует поцелуй. Светлые ресницы затенили глаза, улыбка тронула губы. И да, Макс поцеловал, осторожно, как в первый раз. Не обнял, слияние губ было мимолетным, Лазарев тут же отстранился. Обвел взглядом красивый подбородок с ямочкой, шею, грудь в треугольнике распахнутой рубашки. Желание трепетом прокатилось и отяжелило пах. Максим не позволил себе заводиться — прежде чем они лягут в постель, он должен был поговорить.
— Я бы хотел, чтобы здесь все было по-другому, а ты?
Сергей отозвался не сразу, после паузы тихо произнес:
— Не знаю, Макс, я много думал о нас. Может, тебе кажется, что наша жизнь для меня — это только фон к танцам. Наверно, так было бы, да, если бы я в театре работал.
Максим с удивлением взглянул на Залесского, о чем он говорит сейчас? СЕЙЧАС? При чем тут театр, танцы…
— А если бы ты совсем не танцевал? И не заканчивал академию, был как все?
— Тогда мне не встретились бы ни Яков, ни ты.
— Вот так! И на одну доску нас, — усмехнулся Максим.
— Не сердись, я имел ввиду, что как все я вряд ли заинтересовался бы вас. Ведь тогда на подиуме ты на меня смотрел, потому что я танцевал. Разве нет?
— Да, — не стал отпираться Максим. Вечер из романтическо переходил в философский. Конечно, говорить лучше, чем в молчанку играть. Но зачем сейчас? — Ты не такой, как все. И не такой, как многие из тех, что танцуют. Раньше я мало понимал в балете, теперь могу судить. Благодаря тебе. Я много узнал, и это стало частью моей жизни.
— Вот видишь, и снова “если бы”. Не встреться мы — ты стал бы преуспевающим юристом, директором фирмы. Завел себе подчиненных-любовников, которые тебя боготворили и облизывали пятки и яйца.
— Вот зачем ты так, Серж?! Иной раз кажется, что ненавидишь меня.
— Нет, это от любви до ненависти один шаг, а я… Нет! Я не то хотел сказать!
— Именно то. Я понял.
Максим поднялся, подошел к окну. Панорамный вид на город. Крыши Петроградской стороны. Снег, снег, снег…
Сергей тоже встал, пошел следом. Теперь они стояли рядом. Макс злился и одновременно хотел Залесского так, что член вздыбился колом. Причем не ласк, заменяющих траханье, а полного и глубокого обладания. А, ну его все к ебаной матери, не первый же день они вместе. Максим развернулся и обнял Сергея, вжался бедрами. Был готов к сопротивлению, ждал что оттолкнет, но, к удивлению, почувствовал ответное движение, Сергей прильнул теснее, он был непривычно податлив.
— Сереж… я так хочу…
— Я уже понял…
— Пойдем…
— В ванную сначала. Я хочу, чтобы ты сделал это для себя… как со своими любовниками…
Сергей шептал это между поцелуями Максу в губы.
Они горячо желали друг друга, но не торопились. Томительное вожделение застилало мысли и под монотонными теплыми струями душа, где они продолжали целоваться и ласкать друг друга. И в спальне, когда легли на прохладные шелковые простыни.
Максим уже умирал от стояка и боялся кончить, не начав, Сергей легко мог подвести его к этому одними руками. Но Залесский стремился к другому.
— Будь со мной, как с ними, — стонал он под руками и губами Макса, — прошу тебя.
Лазарев не мог думать и лишь мельком, краем сознания отметил, что с Сержем что-то не так, не был он таким. Но что с того… если он наконец решил отдаться весь.
— Да, Сережа, да, — Макса трясло, пока он возился с тюбиком смазки, мешая нежные слова с ругательствами, готовил путь, наконец вошел в тугую тесноту, замер, вбирая содрогания и трепет Сергея. Как же долго ждал этого… как долго…
Начал двигаться осторожно, продлевая близость, удивляясь себе. Он не трахался сейчас, а занимался любовью. Вот как это бывает… Не сорваться только. В глазах темнело и плясали огненные вспышки, не повиновалась речь, отказывал слух. Под руками было влажное от пота тело Сергея. Залесский дрожал, выгибался, ухватил руку Макса и потянул её к твердому члену, Макс понял и, продолжая входить, перехватил возбужденный ствол любовника. Сжал, передернул, Сергей, не сдерживая крика, начал кончать, отдался и Максим. Оргазм не принес облегчения, только распалил обоих.
Они продолжали и продолжали, находя все новые грани близости. Потеряли счет времени, забыли, где находятся. Было лишь сплетение тел, бесстыдство пальцев, безумные глаза, тяжелое частое дыхание и еще… еще… еще…
Упали на постель, провалились в сон. Очнулись к утру, за окнами кромешная январская тьма, даже шторы на задернули. Да и к чему — высоко, смотреть некому. В комнате матовый свет шара с пляшущими дельфинами. Камин давно потух, и угли почернели.
Сергей лежал на спине, раскинув руки, не глядя на Макса, спросил:
— Скажи… мы уже говорили об этом, давно… ведь ты был с женщиной?
— Был, — Макс сплел пальцы с Залесским, но пожатия не последовало. — Почему ты спросил? У тебя кто-то есть?
— Нет, было бы, так не спрашивал, но ты знаешь, до тебя было всякое, но только с мужиками. Бабам меня Яша не продавал, он их ненавидит.
— Зачем ты сейчас об этом? Не надо, Сережа…
— Никогда я не смогу избавиться от вины.
— Чем ты-то виноват?! — Максим придвинулся, сгреб в объятия. Хотел бы обхватить всем собой, сжать, закрыть.
— Никто разбираться не будет — виноват, не виноват. Грязь все та же…
— Почему про женщин спросил? Что тебе в них?
— С женщиной лучше?
Максим так удивился вопросу, что даже отпустил Залесского, приподнялся, заглянул в лицо.
— Не лучше, но по-другому. Это не объяснить.
— Почему?
— Только попробовать можно, с мальчиком. Хочешь сведу тебя?
Максим спросил без всякой задней мысли, к такому он бы и ревновать не стал. А Сергей зацепился за слово.
— Нет… не хочу… пусть так остается… с тобой. И ты не ходи к мальчикам, Максим. Хочешь, чтобы здесь было по-другому — не ходи! Давай начнем еще раз. Может, получится. Оставим все измены в прошлом.
— Измены? Не понимаю я, о чем ты.
Сергей прерывисто вздохнул, перевернулся на бок, из подушек, в которые он зарылся лицом, Максим услыхал приглушенное:
— Неважно… Давай поспим, рано еще. Погаси свет.
Макс дотянулся до выключателя, щелчок — и комната погрузилась в темноту, стала единым пространством с тем зимним мраком, что растекался над городом.
Сергей уснул сразу, не меняя позы. Максим тоже хотел бы, но сон не шел. Лазарев лежал, прижимаясь к спине любовника, втянул знакомый запах Сержа, ощутил тепло и гладкость кожи, упругость ягодиц. О чем он говорит, о какой “грязи”, о вине? И как избавить его от этого? Накатила ненависть к Яшке, ко всем, кто совершил с Сергеем это, узлом завязала, до зубовного скрежета скрутила эмоции. Захотелось курить и напиться, но Макс даже не шевельнулся. Чем это поможет Сергею? Нет… надо искать то, что излечит. Про мальчика зря сказал, Сергей хоть и не признается, но ревнует.
Макс улыбнулся в темноте, сонный Сергей принадлежал ему весь, было бы так всегда… Но наступит утро, встанет Залесский к станку, и заберет его танец. Смысл и суть его жизни, его свет и чистота — вот в чем все дело. В этом и спасение.
Макс почувствовал неладное недели через две после Нового года. И причина была не в их с Залесским ссоре — да, праздник они встретили не вместе, но потом-то помирились и все шло хорошо. Познакомились с Игнашей, переселились в город.
После той первой ночи в городской квартире Максим даже поверил, что у них может получиться настоящее. Семья, любовь, как в кино, в дешевых мелодрамах про геев. Но ведь у них с Сережей не сценарий был, а жизнь. Когда Сергей позволил себе, снял запреты, когда они не трахались а… были близки. Максим поверил. Откуда же он мог знать, что это было стремление или мечта о близости, да не с ним.
Сергей изменился. Он и раньше уходил в себя, в свои разговоры с зеркалом, в образы, в позы, в созерцания. Максим привык и не обращал внимания. Но началось и возрастало что-то другое, не связанное с поисками смысла в повторяющихся комбинациях экзерсиса или шлягерных балетных номерах. Это было связано с живым человеком! У Лазарева не было доказательств. Вообще ничего, Сергей никуда не уходил один, не встречался на стороне, концерты — студия, студия — концерты. По утрам — класс, днем — репетиции. И все же… Как будто кто-то незримо встал между ними.
Максим отмахивался от беспокойства. Он слишком хорошо знал Сергея, чтобы предположить, что тот завел кого-то на стороне. А если бы такое произошло, то Залесский честно признался бы. Они бы посмеялись над этим и забыли. Такая ерунда разве могла бы развести их, так накрепко привязанных друг к другу?
Вечерами, если не было мероприятий или прогонов, они оставались дома, могли и в ресторан завалиться, в хороший паб с живой музыкой, или в гости к друзьям Макса. Но это случалось все реже. Сергей охотнее проводил свободное время в квартире. И опять Макс насторожился не сразу, списал все на то, что Залесскому, наверно, в городе лучше, чем в коттедже… Даже радовался этому, потому что так задерган был текущими делами, что поездок туда-обратно не выдержал бы.
Занимался он не адвокатской практикой, а антрепризой.
Вначале бредовая идея антрепризного балетного театра имела лишь смутные очертания, но постепенно обрела воплощение и все больше увлекала Лазарева. Может быть, потому что и это он делал для Сержа. Он видел Залесского не на закрытых тусовках в маленьких, не приспособленных для танца залах и гостиных, а на настоящей сцене, в полноценном спектакле, с оркестром, декорациями, достойными партнерами, при аншлаге в зрительном зале. Для этого нужны были деньги, меценаты, спонсоры, связи в мире театрального бизнеса и рекламы. А главное — партнерша, достойная Сергея. До желаемого, казалось, далеко, как до луны, изо дня в день Лазареву приходилось заниматься все тем же, что и раньше. Но цель сияла впереди заманчивым светом рампы, и Максим следовал за ним, полагаясь на улыбку Судьбы.
Дела пошли в гору, все внимание пришлось сосредоточить на них. Стало не до копания в личных отношениях, и Лазарев отложил выяснения на потом. Да и тревожить Сергея не хотел. Скорее всего, это лишь странные домыслы и ничего более. А выплыли проблемы и поважнее.
За Игнатием от Гасиловой к Максиму перешли еще трое солистов, двоих взяли со стороны. Молодые, разноплановые танцовщики и все — выпускники Академии. Посыпались заказы. Программы собирали на живую нитку, часто по ночам. Уставали смертельно. Тем временем Инна развернула информационную войну, начала травить Игнатия, а заодно мазать дерьмом антрепризу Лазарева.
Новостные ленты Интернета запестрели заказными статьями с жареными фактами о личной жизни и досуге солистов-содомитов. Игнаша растерял свою жизнерадостность, Феля каждый день умывалась слезами. Максим мрачнел, но все еще надеялся решить дело миром.
Шум и сплетни подогревали интерес к коллективу, даже те, кто с пеной у рта осуждали и потрясали моралью, стремились увидеть, а увидев, не могли не признать красоты. Чиновники насылали проверки, но Максима было трудно переиграть. Если бы ни Офелия с Игнашей, он и внимания не обращал на мелкие укусы приспешников Гасиловой. Не так много их было, они портили нервы, но не имидж. В какой-то степени даже повышали рейтинг антрепризы. Но такой ценой Лазарев не хотел ничего. К тому же он был близок к осуществлению главного плана. Госпожа Майер ответила ему, и Максим вел с ней оживленную переписку. Он не ошибся, угадал, ему снова повезло!
Что значила теперь какая-то Гасилова? Пусть антреприза была уже не слишком нужна, но Макс не хотел бросать начатое, дело стало приносить хорошие доходы. Настолько хорошие, что можно было подумать о покупке квартиры, в которой они жили. При таком раскладе разборки с Инной надо было прекращать. Герта к весне собиралась в Петербург, к тому времени ничто не должно было отвлекать Максима. Чтобы утрясти проблемы и поставить на этом крест, у него оставалось месяца четыре, не больше.
Перед тем как начать действовать, Макс встретился с Инной лично, приехал к ней в офис, вытерпел двухчасовое ожидание в тесной приемной, когда же наконец Инна соизволила явиться, он сказал ей: “Отзови своих шавок, если не хочешь получить заряд обратно, оскорбление чести и достоинства Игнатия может тебе дорого стоить”.
Гасилова рассмеялась, Максим ушел не прощаясь, а еще через полчаса он уже говорил по видеосвязи с господином Куприяновым.
— Здравствуйте, Илья Андреевич, меня зовут Максим Лазарев и я представляю интересы жениха вашей дочери…
Последовал судебный процесс, он был закрытым, но кое-что просочилось в прессу. Феля жаждала крови и не позволяла Игнаше согласиться на мировую, Гасилова налетела на крупную компенсацию, лишилась лицензии на концертную деятельность, антреприза Максима получила финансовую поддержку и благосклонность городского комитета культуры, а Офелия и Игнатий подали заявление во Дворец бракосочетания на Английской набережной.
За всеми этими заботами Макс и упустил момент, ту самую точку невозврата. Он не хотел признавать, делал вид, что все хорошо, но ссоры с Сергеем становились чаще, а примирения тяжелее. Временами Максиму казалось, что они с Сержем не слышат друг друга, и как будто не было между ними ничего, кроме взаимных обид.
Пазл сложился неожиданно. Сначала Сергей чуть не сорвал концерт, это было нетипично для Залесского, обязательного и безотказного. Но вдруг он потребовал перенести день, с субботы на любой другой. Когда сделать это не получилось — уперся. Пришлось сильно сдвигать время, светить глазами перед заказчиком. Максим тогда очень рассердился, даже Игнаше пожаловался, а в ответ услышал:
— Так он с девицей какой-то переписывается по интернету, они и встречу назначили уже. Ты только ему не говори, что я заложил, обидится же.
Они сидели в раздевалке тренажерного зала, того самого, где тренировались Максим и Сергей. Теперь и Игнатий заходил сюда поработать над рельефом мышц.
— Не скажу, конечно. Странно, что Сергей таким поделился. Может, он пошутил? — Макс не мог поверить.
— Да какой там пошутил, он в истерике был. Не знал с какими цветами идти, что говорить, а главное, что делать, если что… Ну, ты понимаешь… — Игнаша томно закатил глаза.
— Об этом тебя спрашивал?
— А кого же ему еще спросить, ведь я его сценическая девушка, — Игнаша рассмеялся, но осекся. — Извини, Максим. Я все понимаю, тебе обидно, что он не поделился. Но, понимаешь, Сергей очень застенчивый, и он считает, что вряд ли у него с женщиной получится.
— Не откроешь — не узнаешь, — произнес Макс. — Ты не говори ему, что мы с тобой тут обсуждали. Очень прошу, Игнатий. Никому, особенно Феле.
— Хорошо, хорошо, я же понимаю.
После разговора с Игнашей у Макса словно глаза открылись, он стал замечать! Казалось бы, незначительные перемены в поведении Сергея. Но на поверку — глобальные! Надо было хорошо знать Залесского, а Лазарев знал, еще как знал…
Можно было приступить к выяснению отношений сразу или подождать. Юрист взял верх над ревнивцем. Максим ждал. Или боялся потерять все?
Ревность… Что он знал о ней, пока не испытал сам? И страшнее ревности — уязвленное самолюбие, что его предпочли другому, другой… Может, связь с парнем он и простил бы, но женщина… И так не вовремя, почему сейчас? Они с Сергеем только начали сближаться. Нет, не начали, самообман, сублимация, все, что угодно, но не сближение.
Максим сидел в студии, в кабинете, все за тем же столом, все за тем же ноутом. Пароль от почты Сержа у Лазарева был, он сам же и заводил её. Вряд ли Сергей менял. Не то чтобы ему в голову не могло прийти, что личную переписку прочтет Макс, скорее, было все равно.
Стрелка подрагивала на кнопочке “открыть”, один клик и… потом — что?
Ладно, голову в песок прячут страусы, так они и бегают быстро, а летать не умеют. Мысли уходили в сторону, сознание пыталось вывернуться, обойти проблему, как вода обтекает камень.
Не получится, Лазарев, жми…
“Здравствуйте, Алекс…”
А дальше… Сколько времени прошло? Макс помнил, как после третьего письма встал и заблокировал дверь, чтобы не мешали. Вернулся, стал читать снова. В письмах были даты, он мог сопоставить дни. В папке с грифом “важное” бережно были сохранены и ответы. Её ответы… Мелкая хитрая сучка. Взяла невинностью! Ах, папа погиб, ах, никто не дружит, ах, Петровск — дыра… Конечно, дыра, девочка, а тебе хочется в Питер…
Но какая же она, эта Алекс, какая? Ни одного фото, и ни фамилии нет, ни адреса. Можно по ай-пи пробить… Нет… Нельзя. Нельзя следить за Сержем, это его личная жизнь. А если разводят, если авантюристка из чата?
Мысли Макса метались, а за ними и он сам от окна до двери — по кабинету.
И снова за стол, стал перечитывать. Воспринимал только негативно, не хотел видеть искренности, нежности. Притворство все, обман. А Серж! Все ей рассказывал, а Максиму — ничего. Только принимал, брал, пользовался, а сам? Ни разу, никогда о прошлом, вот о Яшке — пожалуйста, про другое — тишина. Разведчик на допросе…
Все, довольно! Максим выключил ноут, хотел было выпить, но вспомнил, что за рулем и встреча с серьезными заказчиками назначена. Тогда вечером, дома. Дома! Он ведь первый взнос за квартиру сделал и на Сережино имя покупает. Это что? За благодеяния он ждет ответку, как Яшка? Любовь за подарки? Хотелось шмякнуть ноут об стену. Нет, так нельзя, есть общие дела, Герта приедет, а Алекс эта… Ну перебесится. Пока ведь не встречались, на чем у них там закончилось…
Снова подключился, вошел в почту, кликнул по последнему письму. А ведь она давно не отвечала… А Серж что?
“Я буду ждать вас…”
Так вот почему суббота! И Алекс не приезжала, еще нет…
До этого Максим не понимал! Он не задумывался, он не знал этого.
Положи меня как печать… Откуда это? Песнь песней Соломона, того самого, на кольце у него была надпись “и это пройдет”, а про печать… Макс забил в поиск и прочел во всезнающем Гугле:
“Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный”.
"И грехи его встали перед его взором, — усмехнулся он горько. — А сам-то сколько раз прокатывал Сергея с любовниками? Вот и прилетело обратно".
Задергали ручку, постучали в дверь.
— Сейчас! — отозвался Максим. — Подождите.
Пришел Игнаша, просил связаться с Нинель Дмитриевной насчет уроков по концертным номерам, и Максим поехал в академию. Он рассудил, что лично договорится скорее, вряд ли Нинель отказала бы Игнаше, но Лазарев знал, что афишировать эти уроки она не хотела, и потому надо было освободить время и заниматься в студии. А Нинель привезти и увезти самому, она обещала показать номер из “Медного всадника” Глиэра. Балет позабытый, а когда-то популярный и любимый публикой. Был там красивый вальс Евгения и Параши, вот его-то и решили восстановить. Евгения танцевал Залесский, а Парашу — Маля, как между собой звали Игнашу парни. В антрепризе он оставался примой, тайну свято сохраняли.
Макс припарковался у Катькиного сада и пошел в академию, огибая здание Александринского театра. Улица Росси тянулась вдаль идеальными фасадами. Над ними синело высокое небо с легкими облачками.
Снега растаяли. Давно ли горы лежали, машину поставить негде было, сейчас и следа не осталось. Совсем весна, середина апреля…
Последние два месяца, наверно, были счастливыми. Стабильный успех антрепризы, хорошие доходы, почти семья…
Чертова эта Алекс! Максим решил, что не станет говорить о ней с Сергеем сейчас. Во-первых, бесполезно — у Залесского глаза застит и бананы в ушах, он ничего сейчас не воспримет. Влюбился. Во-вторых, сначала надо узнать, что за цаца, может, и не так страшна.
Кто бы мог подумать, что так сильно зацепит обида. Максим в первый раз оказался в положении брошенного любовником. До этого всегда первым бросал.
А может, и не так все? Просто нет ничего и бросать нечего? Сколько раз он пытался по-другому, готов был бросить все. Но если это не нужно от слова “совсем”, и не существует другого интереса в жизни, кроме танца. Максим понимал — возможно, защита, надо подождать, может быть, оттает. Может быть… Но он же не чурбан бесчувственный, близость Сержа заводила, а выхода этому не было, вот Макс и искал. И находил — игрушку на вечер или ночь, ни с кем не оставался дольше одного раза, сбросит пар — и домой. К холодному и недоступному Залесскому, который раскрывался только в танце.
Проникнуть через кордон охраны академии было непросто, но Лазарев использовал проверенные методы для решения таких задач. В конце концов, могло помочь и удостоверение члена коллегии адвокатов Санкт-Петербурга, но в этот раз подключать тяжелую артиллерию не пришлось, охранник поверил искреннему взгляду и внял просительным интонациям.
Максим шел по длинному коридору академии мимо балетных залов. В одном из них должна была заниматься со старшими девочками Нинель Дмитриевна. Или он ошибся этажом. Если не в том, дальнем зале, дверь которого приоткрыта, то, значит, ошибся… Так и есть, голос не её, Нинель так на учениц не орет. Максим прислушался.
— Вы дуры! Дуры набитые. Идиотки. Я же не прошу на голову встать, только на ногу. На опорную ногу. И руки вот так. Что ты сопротивляешься. Пошла вон! Вон пошла, я сказала, выйди из класса. И не делай из себя жертву! Жертва здесь я!
В дверь выскользнула девочка, закрыла лицо ладонями, привалилась к стене, прилагая усилия, чтобы не рыдать в голос, она не замечала никого.
— А мы продолжаем! — приказал голос, и вслед за этим зазвучала музыка. Рояль. Обычная импровизация, экзерсис. Но нет, не обычная! Именно музыка остановила Максима. Он решил заглянуть в класс, кто же это так играет? Вот бы и им в студию концертмейстера, а то тычут магнитофон.
— Сто-о-о-о-оп, — хлопок в ладоши и музыка снова прервалась. — Дуры! Я же сказала, на ноге стоять! Я тебя выгоню тоже и до экзамена не допущу! Вон ушла совсем.
Макс услышал шлепок, а вслед за этим мужской голос:
— Нельзя же так! Что вы их оскорбляете? Вы ударили…
— Что-о-о-о-о-о? — взвился женский до крика. — Да как ты смеешь… Как?! Ты кто такой? Во-он, убирайся за ними, и чтобы я тебя не видела!
Максим как раз дошел до полураскрытой двери, у которой плакала девочка, из класса вылетел еще и парень. Лицо искажено обидой и возмущением, губы дрожат, он хоть и не плакал, но был близок к этому.
— Дура, — с сердцем произнес он, увидел Макса посторонился и тут случилось то, что случилось. Вдогонку парню вылетел объемистый клавир и плашмя припечатался в лицо Лазареву. У Макса аж слезы из глаз брызнули, так было больно. В носу хрустнуло, Максим схватился за лицо и почувствовал, как кровь потекла по пальцам и подбородку.
— Еб твою мать, — прошипел Лазарев.
Девочка вскрикнула.
— Светлана Петровна, вы человека убили!
Дверь распахнулась и в проеме возникла женщина. Подтянутая, строгая, с идеально прилизанными и так крепко стянутыми в узел волосами, что они казались залакированными на голове.
— Что тут у вас еще… А вы кто такой, почему по коридору шляетесь?
Вид окровавленного Макса нисколько её не смутил.
— Нинель Дмитриевну искал… Тяжелая у вас рука, — с трудом произнес Максим, он тщетно зажимал ноздри, пытался остановить кровь.
Из класса выглянули девочки, вероятно, старшие, в черных тренировочных купальниках и легких шифоновых юбках. Запричитали:
— О-о-о-ой!
— Полотенце дайте.
— К врачу надо.
— Ой, что, мамочки!
— Нинель сроду в этом классе не занималась! — вскинула голову педагог.
— Идемте, я провожу вас в медпункт, — сказал парень и подал Максиму носовой платок.
— Спасибо, — прогундосил Лазарев. Нос стремительно опухал.
— Иди, иди, а ко мне не возвращайся! Со мной больше не работаешь! — тыкнула пальцем в провожатого Светлана Петровна. — А ты не реви тут, марш в класс к станку! Вам кто разрешил с позиции сойти? — развернулась она к девочкам. — Ну вы идиотки!
Кабинет дежурной медсестры был на другом конце коридора этажом ниже, по дороге Максу было не до разговоров, кровь почему-то шла сильнее, и в носу пульсировала боль. Парень, который явился невольной причиной травмы, тоже молчал, только дорогу показывал. Стайка маленьких девочек в голубеньких купальниках высыпала навстречу из класса, испуганно прижалась к стене, когда увидели Макса. Ребята постарше с интересом оглядывались. Но никто не попытался встрять, пойти рядом, расспросить. Академия жила особыми законами, отрицая значимость непредвиденных событий — если даже потолок обрушился, продолжай заниматься своим делом.
Медсестра оказалась медбратом, он без лишних слов усадил Макса на кушетку и стал оказывать помощь, по ходу расспрашивая о причинах травмы.
— Об пол?
— Нет, я бы не сказал…
— Сидите ровно, голову не откидывайте, — медбрат осторожно пальпировал переносицу, — перелома нет, как мне кажется, но надо снимок… и к лору обязательно… голову наклоните, сейчас мы заморозим, тампоны вставим, а дальше езжайте к Технологическому институту, на Бронницкую, там при клинике есть и травма, сразу снимок сделают и лор осмотрит. Заключение дадут, лечение назначат…
Он говорил не останавливаясь, а его ловкие пальцы делали свое дело. Заморозка спреем, тампоны с перекисью. Макс мычал, при пальпации было сильно больно и текли слезы, потому он плохо видел и медбрата, и того парня. После заморозки боль прошла, Лазарев стал чувствовать нос как инородное тело на лице.
— Ну вот, — сообщил медбрат, — все что мог, я сделал, хорошо, что сразу пришли, нос красивый, жалко было бы, — он не сказал, чего именно жалко, но Максим понял, что имел в виду медик, и кивнул, в спортивном зале видел он и боксеров с переломанными носами. — А голова не кружится? Бывает и сотрясение, но это при падении. А с вами что случилось? Я должен вас записать. Вы работник академии?
— Нет, — услышав себя, Максим вспомнил про Слоненка, которому вытягивали хобот, “пустите бедя, бде больдо…”, и засмеялся, — бде прилетело…
— В каком смысле?
— Это Раймонда была, — пояснил светловолосый парень. Он не уходил и стоял у двери, следя за манипуляциями медбрата. Тот обернулся с удивлением, но вопросы задать не успел, дверь без стука отворилась и к врачующим Максима присоединилась Нинель Дмитриевна. Седая, взлохмаченная, быстрая, с улыбкой и живым взглядом серых глаз. Невысокая и так похожая на саму себя тридцать лет назад.
— Кто меня тут искал? Лазарев?
— Нинель Дмитриевна!
— А мне Света сказала, ну и про тебя, Стасик, тоже, — стрельнула она насмешливым взглядом в парня, — беги извиняйся! Она уже к директору поскакала жаловаться. Что ты встрял… Твое дело играть. Ты пианист, а не репетитор.
— Не пойду я извиняться! Я заявление напишу… об уходе.
— И что дальше? Лапу сосать будешь? Иди, говорю, извиняйся, она отходчивая. И кто ты такой, чтобы ей указывать? Она лучший педагог в академии после Дудинской.
— Она ученицу ударила!
— И что? Я своих тоже шлепаю и по икрам, и по задницам, без битья балета не бывает.
— Значит, мне его и не надо!
Максим слушал этот диалог с большим вниманием, он даже про нос забыл.
— Ну, а с тобой что, сосулька на голову упала? — усмехнулась Нинель, ясно было, что она всю историю уже с подробностями знает.
— Нед, как выясдилось, Раймонда, — отшутился Максим, — я же за вами приехал…
— Ну так и поехали, я готова.
— Нет, ему в травму надо, к лору и снимок, — запротестовал врач.
— После урока будет и травма, и снимок. Оправдать неявку на репетицию или спектакль может только смерть. Вставай и вперед. Ой, батюшки, да ты весь в кровище, как Спартак…
— Не смешите, Нинель Дмитриевда, мне больдо…
— Больдо ему! А нечего в классы заглядывать. Горе от любопытства. Поехали. Стасик! Иди извиняйся!
— Сейчас… — Максим задержался. — Спасибо вам большое, вот мои данные для журнала, — он написал на листке имя, фамилию и оставил на столе у медбрата, — а вот это, — заполнил другой листок и протянул Стасику, — это вам, Станислав. Позвоните. Мне позарез пианист нужен в балетной студии. С зарплатой не обижу.
Самым болезненным и невозвратным оказалось, что в тот единственный раз, когда Максим действительно не был виноват, Сергей обвинил его во всех смертных. А всего-то и проблема, что Лазарев помог Стасику с жильем. Потому что с увольнением из академии парень потерял и общежитие. Сергей же расценил это как “очередное блядство”, он стал невозможно раздражителен. Максим-то понимал, в чем дело, но молчал. Ждал, что рассосется. Однако ожидания его не оправдались, Сергей не перестал думать о таинственной Алекс. Никаких её следов в Петровске Макс не нашел, из этого заключил, что Залесского по-черному разводят проститутки из чата. Иначе почему так резко уходят от конкретики?
Раздражение копилось и наконец бомбануло так, что находиться в одном доме стало невозможно. Макса более всего тяготила холодность Залесского, невыносимо было видеть его на концертах, быть близко, ощущать, обонять — и оставаться чужим. А обида росла, подогреваемая мелкими фактами. Здесь промолчал, там не заметил.
Глупее всего было, что через время Максим так и не смог вспомнить причину ссоры, которая стала последней каплей.
Но в тот день сосуд переполнился и взорвался. Наговорили они друг другу такого, о чем стыдно и горько было вспоминать, а сказанного не воротишь. Все на душу осело.
Сначала Лазарев сорвался из дома, не думая, куда и насколько уйдет. Прихватил ключи от Мерса, в горячах чуть фару не побил, выезжая из арки на проспект. Но остыл, квартала через три вырулил в карман, остановился. Сидел в машине, думал. Куда теперь? Вернуться казалось унизительным проявлением слабости. Ну что он в самом деле, как щенок побитый, пойдет прощение вымаливать? Даже если и сказал лишнего, но сколько терпеть-то можно? Серж ломается, как невеста на выданье. Столько лет вместе, можно было бы как-то согласовать общие потребности? В конце концов это просто смешно… если бы не было так грустно… Прямо сказать — хуево все!
И все-таки, куда же теперь?
Завибрировал телефон. Максим подумал Серж звонит, даже удивился, что так скоро, но увидел входящий, усмехнулся на свои надежды. Нет, это был Стасик. Спросил что-то насчет репетиции, Макс отвечал рассеянно, а потом спросил:
— Стас, ты дома?
— Да.
— Я к тебе заеду сейчас.
— Хорошо.
Без тени сомнения ответил, сразу. Святая невинность. У него и мысли не возникло, а Лазарев уже тогда подумал. Прикинул, что как по заказу, даже расположение квартиры съемной удобное. Сам же подбирал, чтобы ко дворцу культуры поближе. В результате на Малой Пушкарской снял. До студии — десять минут пешком. Соседями с Залесским останутся.
Жил Стасик неустроенно. Максим к нему и не заходил с тех пор, как переселил из общаги, так что оставался не в курсе.
Когда снимали квартиру, то мебели там не было, один кухонный стол. Хозяйка обещала обставить, сказала, что и холодильник, и стиральную машину купит, и всю посуду на кухню — чашки-плошки, кастрюли. А натащила разнокалиберного старья. Лазарев ужаснулся на продавленный диван и видавший виды шкаф с покоробленной задней стенкой. Холодильник “Саратов” ревел и трясся, отключаясь, стиральная машина воняла затхлыми трубами. Кастрюля была всего одна и горелая, еще чайник, сковорода, несколько тарелок и алюминиевые приборы. Чашек не было вовсе. Зато стопок и стаканов в избытке.
Задним числом Максу даже неловко стало, что не проконтролировал, а Стас ни словом не обмолвился, что нищебродство такое, не пожаловался. Только “спасибо” да “спасибо”. Скромный.
— Что ж ты мне не сказал, что нас так наебали? — искренне удивился Максим, когда вошел и осмотрел хоромы. — Вот же зараза. Прикинулась порядочной. А глаза, как у крысы. Ладно, поправим, не переживай.
— Мне все нормально, Максим Викторович, в общежитии так же было.
— В общежитии ты не платил. Тут она содрала как за комфорт-класс. А это что? Бомжарник какой-то, а не жилье. Что не позвонил мне сразу? Где её номер? И где договор? Все же прописано.
— Так она забрала договор. Мне оставила вот только лист, куда оплату заносить.
Стасик пошел рыться на подоконнике, где у него стопкой были сложены ноты, нашел разграфленный лист, подал Максиму.
— То есть как это “забрала договор”? Стасик, ты что, с луны упал? У тебя экземпляр должен был остаться, я же говорил.
— Я помню.
— И что? — Максим с сомнением покосился на диван, но садиться не стал, побрезговал. Вдруг еще клопы… — Ну надо же так попасть! Ладно, давай её номер, будем звонить, разбираться. Идем на кухню.
До хозяйки дозвонились сразу, только мало с этого вышло проку. Она уже и лыка не вязала, видно, не первый день пила. И просохнет не скоро, заплатили ей, как принято, за первый и последний месяц, снимали на год. Договор типовой, Макс особо не вникал, ну не до этого было, да и торопился, Стасика из общаги в один день выставили.
Могли бы они с Залесским парня и к себе пустить, места в квартире хватало, да разборки с Гасиловой, а главное, скандалы с Сержем — все в одну кучу. Вот и вышло то, что вышло. Но оставлять так нельзя.
— Ну, значит, так. У нас с тобой два варианта: либо ты съезжаешь, и плакали деньги, либо приводим в достойный вид здесь. Я за то, чтобы съехать, — подытожил Макс. — Вещей ведь не много у тебя?
— Нот много, а так из остального одежда. Ничего больше, в общежитии там все казенное было, белье, посуда.
— Да знаю я. Хорошо, тогда вот что, хер с ней, с этой бабой, недосмотр мой, потому расходы я на себя возьму.
— Нет, Максим Викторович.
— Нет — дома у мамы, Стасик, а тут не спорь, ладно? И давай без Викторовича. Просто Максим. Хорошо? Собирайся.
— Угу, — кивнул Стасик. — Прямо сейчас вещи собирать?
На резкость Лазарева он не обиделся. Принял его главенство сразу. Макс даже внутренне одернул себя, что срывает на парне. И уже мягче сказал:
— Прямо сейчас. Сегодня в гостинице переночуем, если не снимем сразу подходящее. А может, и повезет.
Не повезло. Максим хотел в центре, желательно — на Петроградской и не в разваливающемся старом фонде дореволюционной постройки. Выбирал сам, придирчиво, или заботами этими себя от Сергея отвлекал?
В гостинице прожили со Стасиком пять дней. Тот не удивился, не спросил, почему так, принял как должное или постеснялся уточнять. Между ними ничего еще не было, кроме заботы Макса о совершенно неприспособленном к жизни Стасике и встречной благодарности — искренней, радостной, наивной, какой Лазарев в жизни не получал. Но даже если бы Максим в первый же день сошелся с пианистом, не это сделало бы возвращение к Залесскому невозможным.
Максим намеренно отдалялся, используя ссору, истинная же причина крылась не в ней.
Так Лазарев и ушел. Он всегда находил где перекантоваться. Серж, конечно, думал, что у нового любовника. А и пусть! Даже если бы оно и было так, то что? До второго пришествия дрочить в ванной после концертов? Нахера она нужна, такая жизнь? Дела общие остались, а трахаться не вышло — это очевидно и не причина для целибата. Почему бы и не Стасик? Если Залесского это злит…
Станислав оказался юношей полностью неискушенным ни в чем, кроме игры на фортепиано. Он был одержим, занимался часами и не потому, чтобы выстучать технику, нет — он не мог жить без рояля, физически страдал, если не проводил за инструментом часа три, а лучше — шесть. Учился он не ради будущей карьеры, в Петербурге оказался потому, что мама так решила, он во всем слушал её, а она была убеждена, что именно Петербургская консерватория станет для её Стасика началом счастливого пути. Она понятия не имела, что кроме таланта и трудолюбия необходимы еще и связи, а их-то у Стасика и не было. В консерваторию он поступил легко и закончил её с отличием, а дальше оказался за бортом. В академию Станислава взяли только потому, что педагог по специальности хорошо знал завкафедрой концертмейстерского мастерства.
— Поработаешь, накопишь денег на конкурс, — говорил педагог.
Все это Максим узнал позже, когда они сошлись и стали жить вместе. До Лазарева у Станислава не было никого, ни девочек, ни мальчиков — только рояль. Патологическая стеснительность и фанатизм в занятиях оказались тем сочетанием, которое определило его жизнь, начиная с того дня, как он переступил порог музыкального училища при Консерватории. Единственное, в чем Стас упирался с невероятным упрямством — это нежелание возвращаться в Ковров к матери, а ведь там он мог бы стать преподавателем в родной музыкальной школе или даже солистом местной филармонии. Но молодой пианист не хотел уезжать из Петербурга и готов был работать хоть и не по специальности, лишь бы в столице. Он с ужасом думал о городишке на берегу Клязьмы, слишком далек был Ковров от имперского Петербурга. Что говорить, Клязьма — не Нева.
В свете всего этого его уход из академии можно было считать подвигом, но Макс считал идиотизмом, как и цепляние за Питер. Лазарев прекрасно знал, что на конкурсах чаще побеждают “свои”, а у таких, как Станислав, шансы пробиться близки к нулю. Сколько их, таких вот выпускников консерватории, мается с дипломами.
Стасик оказался послушным и чувственным, Максиму ничего не стоило убедить его в правильности необычных отношений. Справедливости ради следовало сказать — в постели хорошо было обоим. И первое время душу Макса грела мысль, что эта сторона жизни теперь никак не зависит от Залесского.
Лазарев делал все, чтобы повернуть обратно было невозможно, он как будто стремился к разрыву. Или свободы искал? Тщетно! Не было ему свободы от Сергея, прирос сердцем, сам не понял, как такое вышло, а оторваться не мог. Про Стасика не говорил, а Сергей и не спрашивал, и не звал вернуться, с каждым днем трещина в отношениях расширялась и расширялась и грозила превратиться в пропасть.
Встречались в студии, даже общались как ни в чем не бывало, но ни разу больше не поговорили по душам.
Альберт Эйнштейн
Тридцать первое декабря. Все новогодние поздравления отправлены, на экране монитора весело подмигивает краснощёкий Санта Клаус с mail.ru. Спать совершенно не хочется.
Саша снял очки в тонкой золотой оправе, потёр уставшие глаза. Сколько же он сидел за компьютером? Пять-шесть часов, может, больше. В доме никого — мама уехала на выходные к сестре в пригород. Вернётся только в понедельник, и это будет… это будет… Он щёлкнул мышью по краю заставки и открыл календарь на будущий год, который почти уже наступил.
Т-а-а-а-к, тридцать первое декабря пришлось нынче на пятницу, значит, понедельник будет третье января. Очень хорошо. Целые выходные никто не побеспокоит и можно закончить программу. На самом деле программа, полная цифр и формул, надоела Саше до чёртиков, но как и всё, что делал, эту работу он выполнял так же аккуратно и добросовестно.
В любом случае, заплатить за программу должны прилично, и мама купит новый телевизор. Она так хотела! Жаль, что к Новому году не вышло.
Саша ещё раз потёр глаза, потянулся, высоко подняв руки над головой и сцепив пальцы в замок, потом снова надел очки и посмотрел на экран.
Теперь Санта ехал куда-то с большим мешком подарков. Золоторогий олень с механическим однообразием заводной игрушки перебирал тонкими ножками — левой передней и правой задней — это совсем не походило на бег.
С компьютерного едко-синего неба падал безупречно белый компьютерный снег. Клонированные из какой-то одной, снежинки не были похожи на настоящие. Заставка мигнула и переменилась на первую картинку.
Санта улыбался и подмигивал.
«Как же ты мне надоел!» — вздохнул Саша и оттолкнулся от рабочего стола. Кресло на колесиках плавно отъехало в сторону.
Перед Сашей не было больше экрана, но заиндевевшее окно немного походило на него. Там разрастался чудный сад из неповторимых фантастических растений, похожих на папоротники с игольчатыми листьями.
Саша встал и подошел к окну, чтобы получше рассмотреть ледяную картину.
Нижняя половина стёкол была накрепко схвачена двадцатиградусным морозом и покрыта зимним узором, но верхний левый край окна оставался совершенно чистым, и было видно, как за окном падает снег. Значит, мороз спадёт.
Саша следил за полётом живых снежинок. Это движение завораживало, оно было совсем другим, не таким, как там, на экране. Снежинки кружились в воздухе. Они появлялись из ниоткуда, из темноты неба. Сыпались сверху, а в свете уличного фонаря плясали на ветру.
Сашины мысли унеслись следом за снежинками к приятным детским воспоминаниям. «Она летает на хрустальной колеснице и заглядывает в окна…» — услышал он знакомый голос бабушки.
Что это? Ах, да, Андерсен, «Снежная Королева». Сказка о любви и верности, забытая дорога в детство.
Бабушка умерла в прошлом году весной.
Снег всё падал и падал, каждая снежинка исполняла танец и ложилась на землю, или на ветви деревьев, каменные столбы забора, на провода.
Знакомая картина за окном, серая и до зубной боли унылая при свете дня, сейчас казалась иллюстрацией к сказке. Всё принимало неожиданные новые очертания. Железнодорожный вокзал напротив Сашиного дома выглядел настоящим замком.
Снежный покров искрился миллионами крошечных алмазных блёсток — не касаясь ничего, он парил надо всем прозрачной сияющей вуалью.
По верху деревьев пронёсся ветер. Белые нити проводов закачались. Алмазная вуаль шевельнулась, пошла мелкими волнами, поднялась, и вдруг внутри этого снежного облака блестящие кристаллы сложились в подобие человеческой фигуры.
Саша приблизил лицо к самому стеклу, отгородился ладонями от света комнаты и вглядывался в белёсый туман позёмки. Да, вне всякого сомнения, это была не тень, не игра воображения, не ошибка утомлённых глаз. Женская фигура, закутанная в покрывало из снежной пыли, стояла внизу под окном. Он мог разглядеть и её наряд. Подбитую мехом парчовую белую накидку, маленькую шапочку, кружевной пуховый платок, даже сапожки. Женщина не шла и не летела. Так же, как искорки света поднимаются над покрытым снегом полями, она двигалась над землёй, плавно скользила, могла подняться выше, если хотела.
Вот она уже у самого окна, и Саша видит её лицо. Совершенство правильных черт и покой, а глаза как звёзды в ночном зимнем небе.
— Здравствуй, Алекс, — сказала она, и он услышал её голос через стекло так же отчётливо, как если бы женщина находилась в комнате.
— Здравствуйте, — ответил он.
— Ты не узнаёшь меня? — спросила она с улыбкой.
— Я… мне кажется… Вы Снежная Королева? — с сомнением произнёс или подумал он.
Саша бы дёрнул себя за ухо, если бы она не смотрела на него в упор. Ему не хотелось показаться смешным и тем более трусом. Он не боялся её, почти не боялся — смешно в восемнадцать лет верить в сказки и бояться отрицательных героинь. Откуда она узнала его имя? Алекс — так он называл себя в Сети, в реале его тайного имени не знали.
— Хочешь пойти со мной? — вкрадчивый мягкий голос обволакивал душу.
— Нет! Я знаю, вы поцелуете меня, и я забуду всё, и у меня будет ледяное сердце, — отшутился Саша.
Она покачала головой, смотрела пристально, серьезно, шутку проигнорировала.
— Глупый мальчик! Нет, всё не так. Я не та Снежная Королева, которую ты вспомнил. Не холод и забвение. Я не разум, не здравый смысл, я ни мужчина и ни женщина, я — фантазия и мечта. А моё королевство не на Северном Полюсе, оно везде и нигде. Разве ты можешь сейчас узнать ненавистный городишко, в котором родился и живёшь? А грязный вокзал? А вон тот уродливый забор? Нет, всё выглядит иначе. Это другой мир. И всё в нём — и холод, и жар, и лёд, и огонь, и солнце, и мрак — создано из ничего и превращается в ничто по мановению твоей руки Алекс.
— Моей руки? — удивился он.
— Да. Ты много раз создавал и уничтожал миры. Разве нет?
— Вы про игры?
— И про игры тоже, но не только. И ты хорошо знаешь меня, Алекс. Я то, во что невозможно поверить, но я есть. Идём со мной, не бойся. Я сделаю тебя счастливым. Ты можешь меня оживить, если захочешь, а можешь просто не обращать на меня внимания, и я исчезну.
— Постой! — крикнул Саша и удивился звуку собственного голоса. Оказывается, до этого момента они говорили в полной тишине…
Как только он позвал — видение исчезло. Только вихрь позёмки взметнулся вверх и облако снега слетело с крыши вокзала. Саше показалось, что своим криком он спугнул чудо.
Но она тут же появилась — теперь внутри картины в массивной раме, составленной из кристаллов алмаза и хрусталя. Там же, в картине, блестел и снежный лес.
Вьюга закружила, улеглась, и лес стал бесконечной равниной, по которой во весь опор нёсся всадник в средневековых доспехах. Казалось, он скачет прямо на Сашу — вот уже неумолимо поднимаются над Сашиной головой копыта белого жеребца. Но снова мелькает лицо красавицы. Оно так близко, что черты расплываются, и Саша видит только её глаза — широко открытые, ясные и холодные.
— Кто ты? — шепчет он в восторге. — Кто?
А сам всё больше цепенеет под её взглядом в блаженной истоме. Холод обволакивает его, лишает воли, он не в силах пошевелиться, стряхнуть наваждение, разорвать эту связь, покоряется ей и полностью отдаётся новым ощущениям. Биение сердца становится всё реже, дыхание слабеет, он перестаёт чувствовать своё тело, парит в неземном бесконечном пространстве, возносясь всё выше, выше, но никак не может достичь чего-то, к чему стремится. Он слышит её голос.
— Я — Ничто. Ни женщина, ни мужчина, ни жизнь, ни смерть. Я — твоя мечта.
Высоко в ледяном чертоге проходит он длинную прозрачную колоннаду и останавливается перед троном.
Навстречу ему поднимается Рыцарь. Он похож на Королеву, но лицо его печально, а губы плотно сжаты. Ослепительно блестят его доспехи — невозможно смотреть, навершие шлема искрится алмазами. Плащ рыцаря расшит тем же узором, что и заиндевевшее окно. Из снежного облака появляется белый конь. Сбруя усыпана жемчугом и мерцает серебром.
Рыцарь берётся за повод, оборачивается к Саше и манит рукой в латной перчатке. Но Саша отступает. Рыцарь ставит ногу в стремя, садится на коня и исчезает в снежном вихре.
— Постой, — кричит ему вслед Саша, забывая, что так это странное существо не удержать.
— У меня нет имени, — слышит он голос женщины, — но ты можешь назвать меня, как тебе нравится. Идём со мной, идём.
— Идём, — отвечает он словно во сне и прижимает ладонь к стеклу.
Женщина сейчас же появляется с другой стороны, вот она вынула руку из пушистой муфты и приложила её к ладони Саши.
Пальцы их как будто соединяются через холодную прозрачную поверхность стекла, и цветы белого ледяного сада уже вокруг него.
Деревья ветвями касаются его щёк, но уколов ледяных игл Саша не чувствует. Цветы и деревья не снег и не лёд — просто воздух, голограмма.
Алекс стоял внутри мерцающего облака и с ужасом понимал, что исчезает, превращается в ничто, в такой же воздух. Он не мог вдохнуть, сердце остановилось, в глазах потемнело, и Саша с головокружительной высоты ринулся вниз. Он падал и возвращался к реальности. Холод стал огнём, Саша судорожно хватал раскалённый воздух, грудь разрывалась от боли, вспыхивали золотые и красные круги. Он ощущал биение крови в висках, в горле, в сонной артерии, пальцы рук и ног онемели, и эта мучительная и постыдная тяжесть внизу живота, разбухший член. Боль.
В ушах плыл непрерывный гул, сердце неровно, с перерывами часто бухало в груди. Томительное неудовлетворённое желание пульсировало судорожными бросками, Саша опустился на пол под окном и скорчился.
Так уже бывало и раньше, но никогда это ощущение тяжести и неудовлетворения не оказывалось сильнее его, не заявляло о себе так настойчиво.
В следующую секунду Саша поднял голову и уставился на экран. Оказывается, он заснул, уткнувшись носом в стол, положил голову на руки и вырубился. Вот что значит пять часов подряд торчать за монитором.
Он не помнил, действительно ли он вставал и подходил к окну, или всё это ему только приснилось. Да какая разница. Это в любом случае — сон.
А на экране опять Санта.
Может, сходить на чат к Полуночникам, отвлечься? Там наверняка сейчас полно народа, всё-таки новогодняя ночь. Нового, конечно, там не услышишь, всё те же шуточки или пустые споры, но хотя бы не будет этого томительного одиночества.
За окном резко свистнул электровоз. Скорый. Как обычно, по расписанию. Этот поезд никогда не опаздывает. Остановка в Петровске на две минуты и дальше в Петербург. Вот бы поехать!
Саша всегда был послушным ребёнком и доставлял мало хлопот родителям. Только один раз, в возрасте пяти лет, он убежал смотреть на поезда. Семья его жила тогда на самом краю города, и до вокзала надо было добираться на автобусе. Мальчик знал дорогу хорошо, потому что они ездили на вокзал встречать папу.
Тогда он еще не называл себя Алексом и не жил в Интернете.
Когда получили новую квартиру, маме и Саше уже не приходилось ездить к поезду — вокзал перед самыми окнами. Только отца с ними уже не было. Он погиб, когда Саше исполнилось двенадцать лет.
Его гибель и теперь казалась необъяснимой и глупой случайностью — автокатастрофа. Отец торопился домой. В новую квартиру они въехали без него.
С высоты шестого этажа можно было целыми днями наблюдать, как проносятся мимо скорые поезда, слушать степенное пыхтение тяжелых составов. Грохот товарных поездов и резкие свистки пригородных электричек плотно вошли в их жизнь.
Сначала мама раздражалась, потом привыкла, а Саше всегда нравилось слушать дробный перестук колёс. Особенно ночью, когда стихали всё остальные звуки, замирало движение машин. Тогда ещё в отдалении можно было услышать поезд, представить себе вагон, длинный ряд ярко освещённых прямоугольников окон, а за ними — пассажиры. Лица, лица…
Почему он не уехал учиться из Петровска куда-нибудь в большой столичный город? Окончив школу с золотой медалью и серьёзные компьютерные курсы, мог бы легко. Но мама… Без Саши она осталась бы совсем одна.
Конечно, она и раньше мирилась с одиночеством. Отец редко появлялся дома, всё больше жил в море. Даже когда приходили в порт, он оставался на корабле. Отец был капитаном дальнего плавания, водил большой пассажирский лайнер в разные страны. Случалось, по три-четыре-пять месяцев его не было, потом возвращался ненадолго и опять в рейс.
А семья жила в тихом захолустном городке. Отец мог бы, но не хотел перебираться ближе к Питеру, хотя корабль был приписан к Петербургскому порту.
«Нечего бегать к пирсу встречать и провожать меня», — говорил он. Петербург откровенно не любил, вообще не любил большие города, может, потому, что родился и вырос в Петровске. Хорошо ему было с семьей, жену и сына обожал, берег, лелеял, делал все, что мог, для их благополучия. Теперь Саша часто задумывался: а стоило ли оно того, сколько времени они могли бы провести вместе, если бы не рейсы?
Он так редко видел отца, что не успел полюбить его.
Саша помнил высокого голубоглазого светловолосого мужчину с открытым лицом, ласковой улыбкой и заразительным смехом.
Отец привозил ему удивительные подарки. Механические игрушки в ярких иностранных упаковках. Машинки с дистанционным управлением, кассеты с мультфильмами. Таких ни у кого не было.
В пять лет Саша в первый и последний раз поехал с родителями на юг в Мисхор. Из этой поездки он запомнил совсем мало: непривычную растительность, номер люкс в санатории, душные южные вечера, когда он оставался в этом номере один и панически боялся большого шкафа. Родители ничего не знали — они приходили, когда Саша уже спал. Ещё он помнил замечательную железную лошадку-велосипед, которая приходила в движение, если крутить педали, и быстро перебирала передними ногами с острыми копытцами — лошадку ему брали напрокат. А ещё он упал и сильно ободрал ноги об асфальт. Вот и всё. Потом отец принял другой корабль, рейсы стали продолжительней, и совместного отдыха с семьёй уже не получалось.
Чаще всего в воспоминаниях Саши отец появлялся в форме моряка гражданского флота.
Товарищи по школе завидовали Саше. Ещё бы, на взгляд не слишком состоятельных обывателей Петровска у Сашиной семьи было всё. Двухкомнатная квартира в хорошем доме, импортная мебель, цветной телевизор, видеомагнитофон. Одноклассники Саши, приходя в гости, заглядывались на DVD-плеер, стереосистему, маленький плеер для лазерных дисков, радиотелефон и, конечно же, на компьютер.
Учился Саша хорошо и одевался модно. Всегда такой чистенький и аккуратный, коротко постриженный. Не курил, не сквернословил, не болтался на улицах после уроков. Потому-то с ним мало кто дружил. Мальчишки завидовали ему и презирали за то, что Саша был «маменькиным сынком» — до пятого класса мама водила в школу за руку. А девчонки смотреть не хотели из-за его скромности и молчаливости.
Когда погиб отец, мама пошла на вторую работу, что обеспечило семье стабильный достаток. Прежнего богатства уже не было, но они не бедствовали. Правда, Саша теперь гораздо больше времени проводил без мамы. Он оставался дома один. Но не скучал. У него был компьютер и неограниченный доступ в Интернет.
И звали теперь Сашу в этом безграничном сетевом пространстве не Саша, а Алекс. Так было удобнее общаться с незнакомыми людьми. Имя, похожее на маску, просто ник, за которым ничего не стоит.
Для аватара Саша выбрал летящий по ветру осенний листок. Он не любил осень, да и зиму не особенно, весну и лето больше. Но весна в Петровске бывала такой ужасающе грязной, а лето жарким и пыльным. Летом поезда слышно сильнее, и ночью Саша просыпался от их грохота и свистков. Зимой снег скрадывал и как будто отдалял шум. Но всё равно зиму Саша не любил — холод пугал его.
Так почему аватар? Саша перестал вспоминать отца и задумался об этом. Просто лист на ветру, никакого особенного значения. А может быть, в этой картинке главным был не лист, а ветер.
Глупости какие-то лезут в голову. Может, спать лечь нормально, в кровать? Но странно спать в новогоднюю ночь, не принято. Надо праздновать…
Саша с удовольствием потянулся ещё раз, потом положил ладонь на компьютерную мышку. Несколько щелчков, и вот он уже ввёл адрес в строку браузера и вышел на знакомый сайт.
К его удивлению, в чате было всего два сообщения. Первое: «Привет, с Новым годом! Зашел сюда случайно. Кто-нибудь слышит меня? А то грустно встречать праздник в четырёх стенах в гордом одиночестве».
Это отправлено тридцать первого декабря в двадцать два часа. И ещё одно, безнадежное, за две минуты до полуночи: «Никто не слышит!»
Оба подписаны кириллицей — Сергей. Мейл тоже указан, скорее всего, несуществующий.
Саша нажал «ответить», набрал в окне «ваше сообщение»: «Я слышу вас, Сергей. С Новым Годом!»
И подписался, как обычно в сети — Алекс.
Кликнул «отправить» и ушел на другой сайт. Там он смотрел картинки минут двадцать, потом вернулся к Полуночникам и увидел своё сообщение, а сразу же за ним ещё одно.
«Спасибо, Алекс, приятно познакомиться. И вас с Новым годом! А почему вы за компьютером, а не за праздничным столом?»
Саша набрал: «Мамы дома нет, а спать не хочется, но мне и так хорошо, вот только поговорить не с кем».
Ответ от Сергея пришел сразу.
«Так вы тоже скучаете? И где же, может, в Нью-Йорке?»
Саша засмеялся и ответил: «Нет, ближе, в Петровске Хотя, может быть, и не ближе — это зависит от того, где вы».
Бегающий карандаш и уточнение «Сергей пишет…»
Саша ждал с нетерпением, и наконец выплыла строка с ответом: «Я в Петербурге. А где это, Петровск?»
Саша набрал: «Ну, не так далеко от вас, как Нью-Йорк».
Сергей оказался настойчив, но Саше нравилось его неравнодушие, хотелось думать, что это не праздное любопытство, а дружеская симпатия. Он улыбнулся, когда прочел: «И всё-таки, почему вы не в компании?»
«А вы почему один? Тоже не любите?» — ответил вопросом на вопрос Саша.
«Нет, я ничего против компаний не имею, просто так вышло. История не для чата, хотите, письмо брошу на мейл? Если ответите».
Не задумываясь, Саша набрал:
«Бросайте, отвечу».
«Тогда конец связи, Алекс?»
«Пока…»
Больше сообщений не было.
Саша поиграл в Героев и проверил почту — ничего. Полистал журналы друзей и ещё раз заглянул в почтовый ящик — пусто. Наверно, и не будет. Глупо ждать. Кто-то пошутил просто под Новый год.
Он опять засел за свою программу и не заметил, как время покатилось к утру. Прошло несколько часов. Вдруг ему показалось, что кто-то легонько стучит ладонью по стеклу. Или это окно задребезжало, когда шел тяжелый состав?
Он встал, подошел к окну — порыв ветра швырнул мелкую позёмку вверх, взметнулась и засверкала снежная пыль, и тут Алекс опять увидел Её.
Совсем близко, крупным планом, как на экране. Снежная Королева улыбалась.
— Проверь почту, Алекс, тебе письмо.
Он протёр глаза — опять ничего, только снег за окном. На этот раз не сон, странное наваждение. Что она сказала? Проверить почту?
Когда Саша вернулся к столу, почтовая программа сигналила ему о получении новых сообщений.
Он открыл входящие, так и есть — письмо от Сергея.
И имя, и мейл те же, что и на чате. Саша почувствовал, как кровь прилила к щекам, и с удивлением понял — он ждал этого письма…
К письму был присоединен файл IPG, который назывался «фото».
Не читая текст, Саша кликнул файл и замер перед монитором.
С экрана на него смотрел светловолосый голубоглазый парень лет двадцати пяти с мужественным открытым лицом и обаятельной улыбкой. Сходство было настолько поразительным, что Саша невольно пошептал:
— Папа…
Нет, конечно, нет, не может быть, это не он, просто похож. Но какое поразительное сходство! Саша протянул руку и дотронулся до монитора. Обида привычно кольнула в сердце, как и всегда при мыслях об отце, и немой упрек — почему, зачем, как ты мог оставить нас?
Ещё некоторое время Саша не открывал письмо, он внимательно рассматривал фото, испытывая одновременно нетерпение и страх. Хотел прочесть, но медлил. Тревога охватила его, ладони стали влажными, кровь прилила к щекам так сильно, что закололо кожу, сердце забилось часто. Всё потому, что Сергей так похож на папу. Саша вернулся к письму.
То, что он прочёл, было невероятно, Саша ожидал чего угодно, но такого не мог и представить. Чтобы понять всю несуразность произошедшего, ему понадобилось перечесть текст три раза.
«Здравствуйте, Алекс!
Простите, что заставил ждать. Хотел ответить сразу, но, оказывается, непростое это дело, писать письма незнакомой девушке или женщине, я ведь даже не знаю, сколько вам лет. Вот видите, не успел толком познакомиться и уже начал задавать бестактные вопросы.
Я подумал и решил, что не стоит сейчас объяснять, почему я остался один в эту новогоднюю ночь. В конце концов, это не имеет значения. Важно, что вы ответили мне. И вышло, что я встретил этот праздник с вами. Знаете, это было мне очень важно, я нуждался в том, чтобы кто-то услышал меня и ответил. Признаюсь честно — я загадал, как в орлянку, на удачу…
Вы ответили, и спасибо вам за это. Желаю вам в новом году всего самого хорошего, Алекс, и чтобы все ваши мечты исполнились.
С уважением и благодарностью, Сергей».
Был и Post Scriptum:
«Вы обещали ответить, я буду ждать, очень ждать вашего письма».
Сначала Саша хотел просто удалить письмо. Мало ли приходит всякого мусора, не всё же сохранять. Но это не мусор! Письмо от человека, который благодарит за ответ и надеется.
«Вы обещали ответить… Я буду очень ждать…»
Да, можно было бы ответить, рассказать Сергею о себе. Они стали бы переписываться, подружились и однажды встретились бы, если бы он не подумал, что имя Алекс принадлежит женщине!
Что же делать? Неловко получилось, надо рассказать всё как есть. Ведь он же не виноват ни в чём, он не притворялся женщиной нарочно. Не совершил ничего постыдного. Вышло глупо и смешно, ну и ладно, пусть смеётся, рассказывает своим друзьям в компании.
Наверно, у Сергея много друзей. Скорее всего, он не напишет, когда узнает, как всё на самом деле.
Или совсем не отвечать?
Стрелка мыши поползла к команде «удалить». Теперь надо только очистить папку удалённых писем. Можно для верности и адрес этот заблокировать.
— Постой, Алекс! Разве ты этого хочешь?
На экране поверх всех окон опять появилось знакомое женское лицо в обрамлении морозного узора, потом силуэт женщины в снежном саду, потом всадник на белом коне, и снова лицо. Глаза её смотрели спокойно и пристально.
— Ты всегда успеешь отказаться. Подумай…
— Это вы? Вы всё подстроили? Такая глупая новогодняя шутка? — возмутился Саша.
Он был готов заплакать от обиды и разочарования, как оставшийся без подарка ребёнок.
— Нет, это не я, — мягко возразила она, — это Судьба. Тебе уже восемнадцать и никого нет рядом. Разве ты не хочешь иметь такого друга, как Сергей?
— Может, и хочу, но что же теперь делать, раз всё так вышло? По-вашему, я должен становиться посмешищем?
— Ты можешь ответить ему от имени Алекс, ведь он этого ждёт, — вкрадчиво шепнула она. — Если сам этого хочешь, конечно…
— Ответить? От имени женщины? — Он так поразился этому предложению, что даже перестал сердиться.
— Да, ты же помнишь, всё может измениться по мановению твоей руки.
— Это непорядочно, так обманывать человека!
— Не такой уж страшный обман. Гораздо хуже обмануть его ожидания. Он хочет получить ответ от Алекс, а тебе ничего не стоит написать. Напиши ему в основном правду и лишь немного лжи, во благо. Разве важно, мужчина ты или женщина? Ему одиноко. Он хочет получить письмо от Алекс… дай мне имя… письмо от Алекс… от Алекс…
— От Алекс, — повторил Саша. — Бред какой-то, опять я, что ли, уснул?
Саша вернул письмо из папки «удаленные», долго сидел, собираясь с мыслями. А они метались, подобной растерянности он никогда еще не испытывал! Что же можно написать в ответ? Чего он ждёт, этот Сергей? Сочувствия, жалости? Нет, всё это обидно и унизительно. Саша по себе знал, как это ужасно, когда жалеют, и ненавидел это.
Он снова перечёл письмо.
«Я загадал на это». Что значит «загадал», как это понять? А если бы не сбылось? Как ему отвечать? На «ты», на «вы»? Лучше «вы» — девушка не может вот так сразу тыкать. Какая она, эта Алекс? Саша задумался. Красивая, наверно, как мама. И этот Сергей, он мог бы… мог бы полюбить её, как папа.
Да что за чушь такая?! Лучше совсем не отвечать.
А пальцы уже легли на клавиатуру, и получилось совсем не такое письмо, как Саша хотел.
Словно это и не он, но кто-то, кого Саша не знал раньше, его второе «я» — Alter ego, так долго томившееся в молчании. Ответ на письмо был от Алекс.
«Здравствуйте, Сергей!
Пишу не только потому, что вы ждёте и данное обещание надо выполнять. Мне тоже хочется, чтобы кто-то услышал меня. Если честно, мне тоже не просто отвечать, я мало с кем общаюсь в письмах. Вернее, ни с кем. Письмо — это не чат.
Что я могу сказать?
Мне восемнадцать лет, я учусь на программиста, но ещё не работаю по специальности и вряд ли буду. В Петровске такой работы нет, а уехать от мамы я не могу, она тогда останется совсем одна.
И всё-таки мне бы так хотелось увидеть большой город! Москву или Петербург. Наверно, Петербург даже больше, я часто смотрю фото города.
Не знаю, что ещё написать, Сергей. Вы сами спрашивайте, а я отвечу. Обязательно отвечу вам.
Всего доброго».
Саша перечел написанное и добавил: «PS. Вопросы ваши совсем не показались мне бестактными».
Помедлил еще и набрал подпись: «Алекс».
Сергей сидел перед компьютером и бесцельно крутил в руках упаковку из-под дисков. Давно пора было встать и оправляться на репетицию, а он всё сидел и смотрел на экран.
Значит, она всё-таки ответила, причём сразу. А его три дня не было дома и, вернувшись, он не удосужился проверить почту. Теперь надо срочно написать ей. Но что? Пятая попытка с треском провалилась, Сергей удалил написанное. Его ответ Алекс не получался. Всё выходило не так, неестественно.
Угораздило же его ввязаться!
Если бы Сергей не поссорился с Максимом, то не остался бы на Новый год один и не стал бы доказывать самому себе, будто на спор, что ему ничего не стоит познакомиться с девчонкой. Ничуть не труднее, чем с парнем или мальчиком. А с парнями он знакомился в три слова: «Меня зовут Сергей».
Но с девочками всё оказалось сложнее, куда сложнее. Сергей не мог пересилить себя и подойти к девушке на улице, в тусовке и начать разговор. После всего, что с ним за двадцать четыре года произошло, Сергей боялся отношений. Не поскупилась судьба, со всей широтой одарила, как только жив остался. Опять же, если бы не Макс, не сидел бы он здесь. Не стоило ссориться, ни к чему было и с Алекс этой. Но попробовать хотелось и любопытство перевесило. У Сергея оставался только один неиспробованный способ — компьютер. Вот и нарвался.
Лучше бы она не ответила. Что теперь делать? Или плюнуть и бросить? Оставить всё как есть? Нет, нельзя, она обидится, эта Алекс. Интересно, какая она? Совсем наивная или опытная? Восемнадцать лет… Он и четырнадцатилетних навидался с полным набором профессиональных знаний ночного мотылька.
Нет, не похоже, чтобы она была такая.
«Спрашивайте сами — я отвечу».
Легко сказать… О чём он может спросить её, о погоде в Петровске? Сергей даже не слышал названия этого города и с трудом нашел его на карте. Что там? Автомобильный завод, кажется, или авиастроительный. Какая разница! Захолустная дыра — вот что там. Убогая нищая провинция. Стоячее болото, населённое озлобленными обывателями. Такого, как Сергей, в этом Петровске, где жители соседних улиц дружат семьями, с дерьмом бы съели.
Особенно мама этой Алекс. Она у этой девочки через каждое слово.
Ясное дело, девчонка порядочная, а туда же, хочет в большой город. Знала бы она, что большой город делает с такими провинциалками. Перетирает и перемалывает, про это, что ли, ей написать?
Телефон прервал ход мысли. Сергей взял со стола мобильный и глянул на вызывающий номер. Макс! Нет, с этим покончено. Он многое мог простить, но есть же предел! Примирения не будет, сколько можно терпеть измены? Надо остановиться и начать нормальную человеческую жизнь. Вернуться домой к родителям? Поздновато, правда, сколько лет прошло, как ушел от них, да ведь нету другой семьи. Отец суров, но мать-то простит. Первое время она всё звала его обратно. Может быть, как-нибудь… Опять звонок! Сергей отключил трубу. Нет, домой вряд ли. Но и Макса надо забыть. И про любовь тоже, не могло у них быть любви в той грязи, где оба барахтались. Уж лучше пусть будет эта Алекс.
Он вздохнул. Это, скорее всего, самообман. Сергей понимал, что не сможет изменить себя и свой взгляд на мир, свой образ жизни, создать семью с женщиной.
Потом квартира. Они жили с Максом, на паритете выплачивали ипотеку, только все устроилось, перестали кочевать из одного арендованного жилья в другой. Вот, что за сволочь Макс? Ведь можно было по людски, а он…
Сергей давно не верил, что сможет перемениться и стать как все. Особая, отделённая от ортодоксального общества и осуждаемая этим обществом жизнь засасывала его, опутывала новыми связями, гнула и корежила так, что в конце концов он перестал сопротивляться. Было все! Сначала, как он думал любовь, она то и порушила его балетную карьеру, потом спорт, подиум, стриптиз. Сергей потерял чувствительность, стал равнодушен ко всему, кроме танца. Так было легче выжить. А в последние годы, с Максимом, и вообще без проблем. Максим помог и снова Сергей почти поверил, что любовь. Но нет, лишь видимость для окружающих. Теперь и прятаться не надо было. И можно сказать — семья, да только нет её, а хотелось бы. Сергей до последнего надеялся, что с Максимом отношения серьезны. Макс надежды эти порушил
Но девушку тащить во всё это? Да ещё такую, как Алекс? Нет у них ничего общего! Она чистая. И если бы всё про него знала, то… А если взять и написать ей правду? Нет, лучше совсем ничего. Она и не поймёт, потому что не знает ТАКОЙ жизни.
И всё же какая-то сила, вопреки здравому смыслу, толкала Сергея к неизведанному. В глубине души он стремился к чистоте, невинности и свежести чувств. Не всё же врут про любовь? Наверно, есть она? Он стремился познать это. И неожиданно его стремлением и целью на этом пути стала Алекс.
Она воплотила в себе всё неизведанное, прочно соединилась в сознании Сергея с его самыми затаёнными мечтами.
Из нереальных они превратились в осязаемые, в живого человека. Пусть Алекс и была таинственной незнакомкой, о которой Сергей ничего не знал кроме её имени, но всё же она была живой.
И шансы их были равны, ведь она тоже ничего о нём не знала.
Она говорила с ним, вот её письмо. И он напишет ей ответ!
Сергей решился — пальцы его вслепую побежали по клавиатуре.
«Здравствуйте, Алекс!
Простите, что не ответил сразу и опять заставил вас ждать. Долго думал, что бы такое спросить, но так и не придумал. Если честно, я редко пишу письма и не очень общителен по мейлу. Вы правы, письмо не чат.
Не знаю я, что писать, а пишу. Давайте расскажу о себе, а вы сами решите, стоит ли продолжать наше общение, или лучше удалить мой адрес из вашей почтовой программы.
Мне двадцать четыре, в прошлом я танцовщик, да и теперь можно сказать артист. Закончил Академию балета, работаю в антрепризном театре пантомимы и пластики.
Между восемнадцатью и двадцатью четырьмя годами я много кем был, только не тем, кем мечтал. А хотел я стать капитаном дальнего плавания и увидеть дальние страны. Приплыть куда-нибудь на большом корабле, но не вышло.
Всю жизнь я провёл в Петербурге, и большую ее часть — у балетного станка, ездил только на гастроли, но путешествием такие поездки вряд ли можно назвать, скорее, работой. Я люблю танец, не мыслю себя без этого.
Живу я один…»
Сергей писал и писал. Что-то о своём детстве, что-то о жизни. Немного о театре. О важном и мелочах. Письмо вышло длинным и бессвязным, заканчивалось словами, которых Сергей в жизни не произнес бы, даже самым близким:
«Не знаю, как это вышло, что я всё вам рассказываю. И зачем?
Простите! До того как мы познакомились, я и не предполагал, что смогу кому-то рассказывать о себе. Меня считают скорее замкнутым. Откровенничаю о личной жизни я редко. А с вами это получилось легко, само собой. Спасибо, что ответили и что теперь читаете моё письмо. Буду очень рад, если вы напишете снова, но не могу настаивать. Решайте сами. И знайте только, что даже этот один раз, когда я смог рассказать всё, что здесь написано, — это слишком много и хорошо для меня. И вряд ли я это заслужил.
Вы заставили меня вспомнить такое, о чём я, как мне казалось, давно позабыл, а может, просто прятался от воспоминаний, считал их лишними.
И гораздо больше есть того, что я не сказал, но о чём подумал, и это теперь со мной. Всё это стало возможным благодаря вам, Алекс. Вы особенная. Не такая, как все… И, наверно, очень красивая, хотя я вас не видел.
Удачи вам во всех делах.
А если надумаете приехать в Питер — знайте, что у вас в этом городе есть верный друг.
Ещё раз простите, что побеспокоил вас и так долго злоупотреблял вашим вниманием.
С уважением и благодарностью
Сергей».
Когда Саша прочёл это, он схватился за голову.
Как можно дальше обманывать человека, который был так откровенен? Но разве можно не ответить на подобную откровенность?
Он снова открыл фото Сергея и долго вглядывался в каждую черточку ставшего родным лица.
А слова так и рвались из сердца, стремились преодолеть расстояние, разделяющее их, нагромождение обстоятельств, каким обернулась сеть, и препятствие, созданное самой природой.
Саша смотрел в глаза Сергея и твердил про себя: «Я хочу… Я смогу…»
Была ли та снежная женщина Сашиным сном или явью — в этом она оказалась права. Да, Саша хотел стать тем, что стремился найти Сергей. Хотел быть рядом, пусть под именем Алекс — неважно…
Потеряв отца, почему он должен теперь отказаться от друга?
И он написал ему. Также обо всём.
Начало письма вышло самым обычным, если бы Саша смог выдержать и остальное в том же тоне, то, возможно, ничего бы и не случилось, но он писал и писал, не глядя на объём, страницу за страницей. О своём одиночестве, о невысказанной никому раньше боли…
«Мой отец был капитаном дальнего плавания. Он погиб, когда ехал к нам домой из Петербурга. В тот рейс он купил в Германии машину.
Судно его было приписано к Балтийскому пароходству, и раньше мы всегда ездили встречать папу на вокзал, но только в нашем городе — ездить в Петербург он не разрешал, беспокоился. В этот раз он позвонил и сказал, чтобы мы ждали его дома. Мама сначала не соглашалась, но папа настоял, обещал сюрприз. И мы всё ждали и ждали…
Я не знаю почему — может, он долго пробыл в море, не садился за руль, отвык или просто что-то на дороге, — но машину вынесло на встречную полосу прямо под автофургон дальнобойщика. Наверно, папа ничего не почувствовал.
Его не было уже, а мы не знали, готовились к встрече, мама купила к этому дню новое платье и была такой красивой, и у нас был накрыт стол, праздничный ужин, а папы всё не было.
Потом нам позвонили из пароходства.
Я не очень хорошо помню папу. Нет, я помню его голос, лицо, но не могу вспомнить его живого. Как ни стараюсь. Он слишком мало бывал дома. Конечно, остались фотографии. Я помню другое, и это самое ужасное воспоминание. Когда его хоронили, мне было страшно смотреть на него там, среди цветов. Но я помню его руки. Неживые. Они были такие белые, как у большой фарфоровой куклы. Во сне я, бывает, вижу не его, а эти руки. И мне опять становится страшно.
Простите, что я пишу всё это и так бессвязно. Мне очень хочется плакать. Но я не могу, потому что мама в соседней комнате и она спросит, что не так. При ней вообще нельзя показывать, что что-то не так. После гибели папы она всего боится. И больше всего боится остаться одна.
Поэтому у меня нет никакой надежды выбраться из этого города.
А я не могу жить здесь, не могу видеть изо дня в день всё те же деревья за окном и здание вокзала на другой стороне улицы, соседей, которые ходят по этой улице. Да, в нашем городе, наверно, все жители знают друг друга в лицо…»
Потом Саша почему-то вернулся в прошлое и написал о школе, потом ещё о маме. Письмо вышло на много страниц.
Сергей ответил сразу и так же подробно. Он не выражал соболезнований, не унижал Сашу сочувствием. Сказал всего несколько тёплых слов, но так, что Саша расплакался, когда читал — на этот раз мамы не было дома, и он мог дать волю слезам.
Потом в этом же письме Сергей писал о себе:
«А я вот уже много лет не живу с родителями. Причины? Несоответствие взглядов на жизнь — в первую очередь. Трудно бывает понять друг друга».
Саша не знал, что за этими несколькими строчками письма Сергея стояла не одна бессонная ночь раздумий и воспоминаний. Всё то, что Сергей заталкивал в дальние углы своей памяти, чтобы пореже оттуда извлекать. А теперь, после письма Алекс, он чаще вспоминал отца и то время, когда ещё ничего не было плохого между ними.
Он думал, что если бы оказался на месте Алекс, то не смог бы многого простить себе из того, что сделал и сказал отцу. Сергей никогда не думал о том, что может настать время, когда все поздно — уже ничего не исправить и не у кого просить прощения.
Теперь они писали друг другу каждый день. И часто общались в онлайн.
Однажды Сергей написал, когда они были в приватном чате:
«Я благодарен вам, Алекс. Вы написали мне о себе, и я многое понял. Что разногласия — это не самое важное в отношениях, и что мама есть мама, и что родители любят меня, наверно, слишком сильно, чего я, по большому счёту говоря, и не заслуживаю».
Саша ответил:
«Каждый заслуживает любви. Все люди, и деревья, и цветы — всё живое».
И когда всплыли строчки ответа Сергея: «Какая вы чудесная. Никогда не думал, что женщины могут быть так откровенны», — Саша был совсем близок к тому, чтобы признаться, рассказать всю правду и просить прощения, но вместо этого набрал:
«Откровенность наша взаимная. И я могу так только с вами. На самом деле у меня мало друзей. В школе со мной не дружили, потому что завидовали, у меня было много того, чего не было у других, всё это не важное, но людям кажется важным — тряпки, техника. У родителей машина, дача. Кроме того, я не умею себя вести в шумной компании, не стремлюсь «тусоваться». Люблю тишину, мои книги, компьютер. Люблю ходить по сайтам».
И вдруг произошло то, чего так боялся Саша — Сергей попросил:
«Я хочу увидеть вас. Может быть, пришлёте мне фото?»
Саша ответил уклончиво: «У меня нет подходящего, я редко фотографируюсь».
А потом вышел из сети и в этот вечер не заходил больше. Он не мог дальше лгать Сергею и не мог сказать правду.
Но самое ужасное — он не мог жить без общения с Сергеем, без писем и разговоров. А потому на следующий день снова пришел в сеть и извинился за внезапно прерванный разговор, объясняя это тем, что подвело соединение и долго не удавалось подключиться.
Больше Сергей не просил фотографий, и Саша немного успокоился. Они всё писали друг другу. Целый роман в письмах.
Саша усыплял свою совесть, он утешал себя тем, что не делает ничего дурного, напротив, даёт дорогому для себя человеку радость общения.
Они никогда не встретятся, так не всё ли равно? Разве нельзя так?
Оказалось, что нельзя, и громом среди ясного неба прозвучали однажды слова Сергея:
«Можно было бы и дальше говорить друг с другом вот так, как я сейчас говорю с вами, Алекс, чтобы между нами были только письма и непонятная мне, но глубоко чтимая мной тайна. Ваша тайна.
Не сочтите это письмо за попытку раскрыть её, это лишь желание раскрыться перед вами самому.
Наверно, покажется странным, что я так просто говорю слова, обязывающие ко многому. Но я говорю их.
И нет, мне нелегко, напротив, очень трудно. Но я знаю, что время пришло, и я должен сказать их сейчас. Молчать дальше было бы нечестно. Вы такая юная. Я не хочу ничем встревожить ваш душевный покой. Может, вы и не думали об этой стороне наших отношений, нам действительно было хорошо вместе — с первой минуты, как мы познакомились, было хорошо и так.
Что я говорю? Это похоже на страх, на попытку оттянуть время и не произносить главного. Простите меня за малодушие. Мне, правда, очень трудно. Но вместе с тем легко, потому что я говорю с вами и говорю это вам.
Я люблю вас, Алекс…
Что ещё? Не знаю…
После этого я могу сказать только одно: я буду ждать вас, Алекс, каждую первую субботу месяца в Петербурге, на Московском вокзале, в большом вестибюле у бюста Петра Первого. Вы меня узнаете…
Пусть пройдёт месяц, два, три, целый год. Я буду ждать вас там. Когда-нибудь вы приедете и я увижу вас, а пока у меня есть наши письма.
Я буду мысленно представлять вас. Вы очень красивая. Самая красивая девушка на свете.
Моя единственная далёкая любовь…»
Саша снова плакал всю ночь, а утром притворился спящим, чтобы мама не видела его красных распухших глаз.
Он вышел на кухню только когда щелкнул дверной замок — мама ушла на работу.
Саша хмуро смотрел в окно. Прошло пять месяцев с тех пор, как они с Сергеем встретились в том чате. Теперь уже май. Весна.
Где же ты, Снежная Королева? Что посоветуешь теперь? Глупость всё это. Не было никакой женщины, только сон от переутомления и одиночество — вот в чём причина.
Саша не ответил Сергею. В первый раз за всё это время не ответил.
Он даже хотел не проверять почту, но не смог удержаться и к вечеру всё-таки открыл свой ящик. Там была короткая записка от Сергея.
«Вы обиделись, Алекс? Я проявил бестактность? Не надо было ничего говорить?
Простите, пожалуйста, простите меня!»
Саша продолжал молчать.
Отчаянные призывы летели к нему на мейл один за другим. Там были и угрозы, и мольбы, но чаще всего Сергей повторял: «Я всё равно найду вас! Неужели всё, что было между нами, ничего не значит?»
***
В конце мая Саша решил, что должен всё рассказать Сергею, но не в письме, а глядя в глаза. Хоть один раз он должен был увидеть Сергея, услышать его голос…
Не предупредив маму, Саша купил билет до Санкт-Петербурга и обратно. Поезда шли с небольшим перерывом — всего три с половиной часа. Саша думал, что если Сергей и правда будет ждать его, то им хватит этого времени для объяснения.
В дороге, пока мерный перестук колёс заглушал сомнения и усыплял страх, Саша проводил час за часом в горячке нетерпения, в пьянящем полёте свободы.
Он и сам удивлялся, как мог решиться на такое, и о маме ни разу не вспомнил? Значит, он совсем не маменькин сынок, а вполне самостоятельный человек и может распоряжаться своей судьбой.
Можно пойти в Петербурге узнать о приёме в ВУЗы — как раз сейчас, весной, самое время подавать документы. Почему ему не мечтать об этом? И совсем даже не в Сергее дело, Саша и сам бы мог поехать, без этой переписки.
Но Сергей… Как быть теперь со всем этим? Чем ближе Саша подъезжал к Петербургу, тем яснее ему становилось: то, что составляло радость и смысл его жизни в течение последних шести месяцев, теперь придавило его совесть тяжелым укором.
Саше повезло, попутчики к нему не приставали. Он даже и вспомнить бы их не смог, так нервничал и был сосредоточен на своем, забился на верхнюю полку и думал, думал…
Когда за окном купе поплыли незнакомые городские пейзажи, товарные станции с заведёнными в тупиковые ветви составами и, наконец, платформа Московского вокзала — у Саши замерло сердце, похолодели руки, мороз прошел по спине неприятной змейкой. Ноги налились свинцом.
Поезд зашипел и остановился, говор колёс сменился тишиной, потом во всех купе зашевелились, заговорили, в коридоре уже топтались с вещами самые нетерпеливые пассажиры, громкий смех, обрывки фраз, а за окном на перроне толпились встречающие, заглядывали в Сашино купе, улыбались, махали руками. Лихо подкатывали тележки носильщики.
Сашу охватило оцепенение. Он понимал, что надо встать и идти, бессмысленно цепляться за спасительную тесноту купе. Раз уж приехал, придётся довести это до конца. Надо встретиться с Сергеем и сразу всё сказать. Всё как и есть…
Почему он раньше не сделал этого? Саша много раз задавал себе жгучий вопрос. ПОЧЕМУ? Да ясно почему — он боялся, несомненно, всё случилось от трусости, унизительной и жалкой.
Сергей станет презирать его, посмеётся. Саша больше всего боялся этих насмешек и всё время оттягивал момент объяснения, а надо было раньше! Тогда бы не дошло до такого. То письмо Сергея, что теперь делать с ним? Что делать с теми словами? Если бы он мог, если бы имел на это право, то какие горячие и нежные слова сказал бы в ответ! А сейчас он должен сказать правду. И навсегда расстаться с мечтой. Он не может стать женщиной, он не может любить Сергея как женщина, он ничего не может, бесстыдный жалкий лгун…
Но надо идти. Проводница уже два раза заглянула к нему, а он всё сидит в купе, как пришитый к скамейке. Надо идти!
Сашин поезд прибыл на ближнюю платформу, и потому искать дорогу к бюсту Петра Первого не понадобилось. Вот большие раздвижные автоматические двери, за ними зал. Как страшно! Страх — вот что завладело всем Сашиным существом. Ещё несколько шагов, двери откроются и…
Сейчас сердце его разорвётся от страха.
Ещё можно убежать. Но как хочется увидеть, услышать его голос. Пусть он сердится, упрекает, кричит, пусть что угодно, но только бы один раз услышать его.
От волнения всё плыло у Саши перед глазами, в суете и вокзальной мельтешне он никак не мог различить отдельно никого, всё сливалось в непрерывно движущуюся картинку.
Где же бюст? Вот там, в центре зала, и там же… Сергей!
В строгом костюме, с букетом бледно-красных роз. В тысячу раз лучше, чем на фото! Жаркая слабость охватила Сашу, на глаза навернулись слезы, стало так остро жаль Сергея. Он ждал все дни, как и обещал. Странно, все спешат, а Сергей стоит. Он, наверно, давно уже здесь. Вот посмотрел на часы. Да, да! Он правда ждал каждую первую субботу месяца. И радость горячей волной захлестнула сердце Саши. Он ждал!
Сергей, вероятно, почувствовал Сашин взгляд, повернул голову и скользнул глазами по вошедшим в автоматические двери.
Он уже привык ждать здесь и не особенно надеялся на встречу, но сегодня было как-то иначе, больше волнения. Ожидание Сергея становилось всё более нетерпеливым и нервным, он не мог справиться и поминутно смотрел на часы. Поезд прибыл.
Но нет, Алекс не приехала, среди тех, кто вошел в вестибюль, женщин не было. Двое мужчин внесли тяжелый чемодан, потом мимо Сергея прошли ещё трое, один за другим, и снова только мужчины, как будто женщины тут вообще не проходят. Какая глупость! Вон ещё один, мальчишка в джинсах и легкой светлой куртке. Этот совсем без вещей, небольшая сумка на ремне через плечо, наверно, этот мальчик тоже встречает кого-то. Может, ему больше повезёт.
Значит, Алекс не приехала. А может… Сергей нащупал в кармане пачку сигарет, вытянул одну, достал зажигалку и быстро пошел на перрон к большому табло. Вот здесь Сергей просмотрел зелёные светящиеся строчки — всё так: прибытие в 12.20, поезд не опоздал. Ну что себя проверять, ведь обо всех прибытиях и отправлениях подробно объявляли, он всё слышал.
О поезде Тольятти — Санкт-Петербург объявили десять минут назад. Даже самым медленным шагом она бы уже успела дойти от платформы до вестибюля.
Сергей закурил. После большого перерыва, а он держался и не прикасался к сигаретам месяца полтора, закружилась голова.
Что за чёрт! И надо же было пообещать Алекс ждать здесь по субботам. Дурак! Очень надо ей приезжать. Она и на письма-то не отвечает.
А может, заболела, или мало ли что ещё? Беспокойство за Алекс тут же притушило обиду. Может, ей плохо, а он сердится на неё.
И почему его не покидает странная уверенность, что она здесь. Ещё раз посмотреть в вестибюле? Сергей бросил сигарету, вернулся с бюсту Петра, из центра зала снова оглядел зал — никого похожего на Алекс. А этот мальчик всё стоит там, у входа, и тоже ждёт. Как глупо выглядит ожидание. Ну, а сам-то он хорош? Влюбленный с букетом…
К досаде и раздражению Сергея примешивалось жгучее сожаление о несостоявшейся встрече. Он так ждал! Это уже четвертая неделя, и — ничего.
Сергей нахмурился, глубокая складка легла между его бровей, плотно сжались губы.
Больше ждать он не станет — этот раз последний!
Сергей повернулся спиной к выходу на вокзал и пошел к стеклянным дверям, которые вели к метро и в город. Он убыстрял шаг, скорее отсюда, мимо светящихся витрин с никчемными безделушками и всем, что люди таскают с собой в дорогу.
А вот ресторан. Потянуло запахом пережаренного мяса, острых приправ, захотелось войти, напиться. Но не на вокзале же, до такого он ни разу не опускался. Рестораны есть и на Невском.
Сергей вышел из здания вокзала, пересёк внутренний двор, дальше под арку и в город. В метро сейчас ему не хотелось, лучше побыть на воздухе, покурить, пройти пешком…
Букет роз полетел в ближайшую мусорную корзину. Сергей глубоко вздохнул и окинул глазами широкое пространство Площади Восстания. Всё! Всё кончилось, он больше не станет ждать Алекс. И чтобы не было никаких недомолвок, он напишет ей.
У книжного магазина на той стороне площади слева от гостиницы есть Интернет-кафе. Написать ей прямо сейчас! Сказать, что она добилась своего, что больше ничего нет, что они свободны друг от друга и что он не станет больше её ждать. Никогда!
Сергей шел не разбирая дороги, толкнул на пешеходном переходе через Суворовский проспект старушку, машинально извинился, остановился на красный сигнал светофора, но всё так же на автомате. Да, сейчас он всё скажет, а потом подальше от людей. Не в ресторан, домой. Никого не хочется видеть. Никому ведь нет до него дела в этом чертовом городе. Да и в целом свете.
Слёзы подступали к глазам, спазмы перехватывали горло. Сергей как перед стеной стоял перед своим бессилием изменить решение Алекс не говорить и не встречаться с ним. Надо отключиться. Может, и правда, в ресторан и напиться до одурения? Или поплакать…
Вот до чего дошло, уже и сопли, а всё эта Алекс! Это она виновата, он нормально жил, пока ее не встретил. Помирился бы с Максом… Написать ей, а потом позвонить Максиму. И всё встанет на свои места, жизнь покатится по-старому. Сергей упрямо откинул волосы со лба, сжал зубы и кулаки. Не сможет он с женщиной!
А может, поехать к ней? В этот её убогий Петровск, который она так ненавидит. Поехать и забрать её оттуда. А потом уже объясняться с её строгой мамой. Да плевать на маму, с ней самой бы разобраться. Почему она молчит? Что такого он сделал? Чем обидел? Сказал, что любит… Разве это обидно? Или он её напугал своими признаниями? Надо было ещё подождать…
Петровск городок маленький, Алекс живёт у вокзала, приметная семья, все, наверно, там знают о её отце. Найти будет нетрудно. А поезда туда идут каждый день, через три с половиной часа, можно к ней ехать, билет, наверно, не проблема, или в лапу дать проводнику. Или всё-таки написать? Написать, что всё кончено, и ехать к ней? Чушь какая-то! Да что он ей скажет, когда найдёт? Что он скажет, если она НЕ хочет говорить с ним.
Сергей бесцельно скользил взглядом по витринам и рекламным щитам, пока в глаза ему не бросилась небольшая вывеска с бегущей строкой. Она мигала над железной дверью и сообщала прохожим: «Интернет-кафе 24 часа».
Сергей остановился. Вот оно, здесь! Единственное правильное решение. Он напишет Алекс. В последний раз, точно в последний. Выскажет ей всё, что накопилось за эти месяцы: обиду, упрёки, посмеётся над её жестокой самонадеянностью, уверенностью, что на ней свет клином сошелся. Пусть Алекс узнает, что ему всё равно.
Он напишет, отправит письмо и прекрасно сможет обходиться без неё. Скорее всего, она не ответит — и пусть! Зато он избавится от неизвестности, от пожирающей его по ночам тоски, от ожидания, а главное, от надежды. От бредовых мыслей о её глазах, руках, волосах, о её теле и о том, чего он никогда не знал.
Загадочная Алекс томила Сергея молчанием, возбуждала его чувственность. Он думал об этой женщине болезненно много. Она стала его манией, бредовой идеей, зависимостью. Скрывалась где-то в Сети — без настоящего имени, без лица, без голоса.
— Алекс! М-м-м… — Сергей сжал кулаки и застонал, как от сильной, но уже привычной внутренней боли. — Алекс, так невозможно жить. Невозможно…
Он хотел закурить, достал пачку «Кента» — пустая. Сергей с силой сжал упаковку, картон хрустнул, съежился в бесформенный комок. И что теперь? Не на тротуар же бросать перед дверью, а урны рядом нет. Сергей сунул смятую упаковку в карман.
«Интернет-кафе 24 часа» — красная надпись бежала по черному табло, рассыпалась белыми вспышками звездочек, появлялась и снова рассыпалась…
— Я напишу тебе ещё раз, Алекс, — мысленно произнес Сергей и открыл дверь.
Саша видел, как Сергей уходил с вокзала, и он знал, что больше ничего не будет, никакого ожидания, Сергей не вернётся, это последний раз, когда он встречал Алекс. Откуда такая уверенность — Саша не мог бы ответить, он просто ЗНАЛ, что Сергей больше не станет ждать.
Значит, не останется надежды ни у Сергея, ни у него. Никогда ничего больше не будет! Писем, разговоров, дружбы, любви… И в этом виноват только он сам.
Хотелось крикнуть: «Серёжа, подожди, ведь я тут, посмотри на меня…»
Но Саша с места не мог двинуться, ноги словно приросли к полу.
Он теперь тоже должен уйти, сесть в поезд, должен ехать в Петровск и жить по-старому, как он жил до того времени, когда они с Сергеем не знали друг друга. И тут же обожгла мысль: Сергей ведь так и не знает его и теперь уже не узнает. Никогда-никогда-никогда…
Возможно он и станет думать, вспоминать, искать, но Алекс, а не Сашу.
Саша понимал: нельзя продолжать всё это, он дошел до какой-то запретной черты, дальше — нельзя. Эта странная близость, которую он никогда не назвал бы игрой, нет, только не игрой! Реал или Сеть — какая разница? Это здесь не при чём, а чувство близости с Сергеем волновало — вот что страшно! Запретно и желанно. Если Сергей узнает, то будет презирать, посмеется.
Саша запутался, он устал лгать, не хотел больше обманывать, но не мог и исчезнуть из жизни Сергея. И он пошел за ним, через вестибюль, под арку, на площадь, не желая мириться с холодным словом «никогда».
Саша не прятался, но Сергей ни разу не обернулся и потому не видел его.
Наверно, он уходил как можно дальше от вокзала. А если сядет в автобус или войдёт в метро? Тогда Саша потеряет его из вида и…
Саша хотел побежать за Сергеем, окликнуть, остановить, дотронуться, но не смог — боялся. Когда Сергей зашел в Интернет-кафе, Саша остановился в нерешительности. Войти следом было просто. Но что сказать? Как объяснить всё? Нет, лучше вернуться на вокзал. Уехать и забыть. Разве не получится забыть? И Сергей забудет.
В конце концов, они могли тогда и не заговорить друг с другом в чате, и всё бы обошлось. «Да и теперь всё нормально складывается, — уговаривал себя Саша. — По всему видно, что Сергею надоело встречать мифическую Алекс, и он бросит эту затею».
Пусть Алекс просто исчезнет. В Петербурге достаточно красивых, умных, порядочных девушек, и любая будет рада оказаться с Сергеем. Саша искренно желал этого, или уверял себя, что желает. Он всё больше отчаивался, не смел принять решение, не знал, что делать, и никто кроме Сергея не мог ему помочь.
Нет, ничего не выйдет. Саша повернул обратно к вокзалу, задержался на переходе на красный сигнал светофора, оставалось только перейти площадь. Сергей забудет всю эту глупую переписку, освободится, не будет задумываться по вечерам, какая погода в Петровске, идёт ли там снег или дождь и что делает Алекс… Они никогда не встретятся, так лучше.
Светофор мигнул желтым, потом засветился зелёным. Саша, в первый раз как вышел из вокзала, посмотрел вокруг. Перед ним широко открывалась Площадь Восстания со странным памятником — стелой в центре. Было тепло, и люди, которые уже шли навстречу, улыбались долгожданной летней погоде, солнцу. Саша стоял неподвижно. Светофор снова загорелся красным.
Но ведь Сергей не просто так зашел в Интернет-кафе? Нет, он… напишет Алекс… Конечно, он напишет! И Саша должен узнать, что именно, от этого зависит — уехать или остаться и всё-таки попытаться заговорить с Сергеем. Если там в письме будет, что всё кончено — тогда Саша вернётся в Петровск, а если… если… может быть…
Саша развернулся и, не раздумывая о том, что из всего этого может выйти, побежал обратно. Вот кафе, он открыл дверь и вошел. Даже не искал глазами Сергея, а скорее заплатил за час Интернета и сел за первый же в ряду стол у самого выхода.
Интернет-кафе было небольшим, столы с экранами не отделены сплошными перегородками, только невысокими лёгкими панелями. Дежурный менеджер-кассир видел всех клиентов. И посетители могли видеть друг друга.
Сергей набирал текст, он не отрывался от клавиатуры и экрана, не смотрел по сторонам, зато Саша мог хорошо видеть его лицо. Он жадно следил за малейшим изменением настроения.
Сергей не представлял, что написать Алекс в последний раз будет так трудно. Он хотел бы обидеть её, задеть какими-то злыми упреками, а вместо этого сидел, бесцельно смотрел в экран и собирался с духом, чтобы набрать.
«Здравствуйте, Алекс».
И не было в нём ни обиды, ни злости — только отчаяние. И очень слабая, но всё-таки надежда, что Алекс поймёт и ответит. И когда Сергей допустил эту надежду в сердце, то пришли и слова.
«Здравствуйте, Алекс!
Я думал, что буду писать в последний раз, хотел так, но сейчас понимаю, что не получится. Нет, не в последний, я стану писать ещё и ещё! Потому что не могу иначе, не могу не говорить с вами. Я знаю, вы слышите. Почему же молчите? Если я обидел вас тогда своими признаниями, то уже тысячу раз искупил вину месяцами ожидания хотя бы одного слова.
Я… Мне очень плохо без вас, Алекс. Я не знаю, о чём просить, ведь вы не хотите отвечать, а значит, просить ответить — заставлять вас сделать что-то против воли. Я прошу только услышать меня. Алекс! Пожалуйста. Только услышать. Ведь я есть и я жду. Поверьте, это очень трудно — ждать в тишине, когда надежды остаётся всё меньше. Я живу, утром просыпаюсь, смотрю в окно… Нет, всё это не то, не те слова…
У меня нет слов, чтобы рассказать, как я живу. Не хочу жаловаться, да и к чему теперь жалобы. Почему вы молчите? Может быть, когда-то сами расскажете мне, а сейчас просто не закрывайтесь от моих слов, послушайте меня. Молчание не выход, ведь мы не чужие, мы знаем друг друга и могли бы поговорить. Я пойму, я смогу понять всё, только не молчание…
Алекс! Вы же видите, я не могу больше так. Какими же словами мне убедить вас? Чтобы вы поняли, как это больно — ждать и ждать. Я не должен писать… вернее, хотел написать другое. Упрекать, сказать, что вы ничего больше не значите для меня, что я не стану ждать, что мы свободны друг от друга. Только всё это было бы ложью. Вы дороги мне, Алекс, и невыносимо сейчас думать, что вы… что мои слова для вас ничто.
Не знаю, будет ли это письмо последним. Я обещал самому себе, что да, будет именно последним, но не смогу выдержать. Мне больно! Сегодня я снова ждал вас там, на вокзале. Но поезд прибыл, а вы… вы не приехали. Почему, Алекс? Если мы встретимся, хотя бы один раз, ведь это ни к чему не обяжет вас, я ничего не буду просить, доказывать, не стану добиваться вашей любви. Невозможно заставить полюбить. Я это понимаю. Вероятно, что-то во мне не так, раз вы молчите.
Простите меня, Алекс! За это письмо, за малодушие, за то, что у меня не остаётся сил на молчание, что я говорю о своей тоске, что готов в ногах у вас валяться за одно только слово. Простите меня за это письмо и за все другие, в которых я сказал что-то не так и оттолкнул вас этим.
Я не стану больше приходить на вокзал, я понял, что это как будто обязывает вас. Нет, я только прошу разрешения писать вам иногда…
Не исчезайте совсем, Алекс, ведь если не будет вас, то не будет и меня настоящего, а за то время, что мы знаем друг друга, я поверил в такое, что считал для себя невозможным. Когда-нибудь я расскажу вам, и вы поймете… А сейчас прошу только об одном.
Не уходите, Алекс…»
Он не подписался. Просто «Сергей» не хотел, а тривиальное «Всегда ваш» прозвучало бы здесь приторно и неуместно.
Письмо отняло последние душевные силы. Сергей отправил мейл и сидел несколько минут, закрыв лицо руками.
Он хотел домой, чтобы не было рядом людей, хотел одиночества.
Что-то заставило Сергея отнять руки от лица и посмотреть в сторону двери.
И тогда он УВИДЕЛ. Того самого мальчика, который ждал на вокзале.
Сергея поразило это совпадение. Но ещё больше лицо, глаза, устремлённые на экран. В них стояли слёзы. А потом мальчик быстро и испуганно обернулся, встретился с Сергеем глазами, хотел что-то сказать, губы его шевельнулись, но, отрицательно мотнув головой, он бросился к выходу, письмо осталось на экране.
Невероятная догадка молнией вспыхнула в сознании Сергея, он встал из-за стола, подошел к первому от двери монитору и прочёл начальные строчки письма.
«Здравствуйте, Алекс!»
Делом нескольких секунд было достать деньги и кинуть их на пластмассовое блюдце у кассового аппарата.
— А сдачи? — вдогонку Сергею воскликнул кассир.
— В другой раз, — отмахнулся Сергей.
Он знал, что если сейчас не догонит этого мальчика, никогда в жизни больше не увидит его и не узнает всей правды.
Сергей на секунду задержался на выходе у двери, оглядываясь. На другой стороне улицы мелькнула и пропала серая куртка, Сергей заметил мальчика, когда тот уже заворачивал за угол.
Саша шел быстро, почти бежал, он слышал за собой шаги, но боялся обернуться. Сильные пальцы сжались на плече, преследователь дернул Сашу назад, бесцеремонно развернул, и тот оказался лицом к лицу с Сергеем. Они были почти одного роста, Саша чуть ниже.
Голубые глаза, так похожие на отцовские, смотрели жестко и холодно, ноздри раздувались и трепетали, губы были плотно сжаты.
Сергей с трудом разомкнул их и с ненавистью произнёс:
— Стой… Ты… Это ты писал мне? Ну?
Сергей повысил голос, не стесняясь неодобрительных взглядов прохожих.
На центральной улице в это время народа много, людской поток с двух сторон обтекал молодых людей и вновь смыкался. Проходящие кто с недоумением, кто с тревогой останавливали взгляды на Сергее, и пространство вокруг него и Саши расширялось.
Некоторые любопытные задерживались и не отходили, образуя посреди улицы ещё больший затор. За спинами передних тем, кто вставал сзади, было плохо видно, и они тянули шеи или проталкивались ближе.
— Ну?! — с угрозой повторил Сергей и тряхнул Сашу так сильно, что голова того мотнулась в сторону. Саша и не пытался сопротивляться, только смотрел на Сергея, широко раскрыв глаза.
— Эй, ты, полегче, парень, — не выдержал и вступился за Сашу какой-то немолодой, но плотный мужчина со строгим лицом и короткой стрижкой, похожий на военного в штатском.
— Бандит! Что люди-то смотрят? — визгливо вскрикнула какая-то женщина.
И сразу же вслед за этим толпа вокруг Сергея и Саши стала расти очень быстро. Те, кому минуту назад ещё было некогда, кто отводил глаза, отворачивался и старался не заметить назревающей драки, теперь рвались в свидетели происшествия. Каждый толковал его на свой лад. Но в одном толпа была единодушна.
— Полиция! — раздалось с нескольких сторон.
— Идём отсюда, быстро! — процедил сквозь зубы Сергей, он был в ярости, но больше не кричал, в участок ему совсем не хотелось, только привода сейчас и не хватало.
Сергей решительно шагнул прямо к границе плотно сомкнутого кольца любопытных и, всё ещё продолжая удерживать Сашу, свободной рукой раздвинул людей.
Мужчины сторонились неохотно, женщины вскрикивали, прижимали к груди сумки и шарахались в сторону.
Сергей выбрался из толпы, потащил Сашу к автобусной остановке, не глядя на номер, втолкнул в первый открывший дверь «Икарус» и поднялся по ступенькам в салон.
Автобус лязгнул дверьми, громко зашипел и тронулся.
— Ну?! — Сергей тяжело дышал, желваки ходили на его щеках, он едва сдерживался. — Ты писал?
Саша мог бы не признаваться, сделать вид, что не понимает, о чём речь, но такое ему даже в голову не пришло. Ужас и восторг одновременно охватили его, колени ослабели, сердце заколотилось. Вот всё и кончилось… Они вместе… Может, в первый и последний раз, но вместе. Как горячо… Кровь прилила к щекам, и стало трудно дышать. А глаза Сергея так близко…
— Да, — прошептал Саша одними губами.
— Сядь! — Сергей толкнул Сашу в кресло с высокой спинкой, заставил сесть у окна, сам сел рядом, молча дождался, когда к ним подойдёт кондуктор, расплатился за двоих, потом откинулся на спинку, устало прикрыл глаза.
Автобус выехал с Площади Восстания на Невский, повернул налево и двинулся по проспекту, пыхтя и отдуваясь, застревая в больших и малых пробках, подолгу задерживаясь на светофорах. Был час пик.
Саша смотрел в окно, там проплывали парадные фасады, Аничков мост; вот вычурно-модерновое здание магазина Елисеевых, а впереди в водительском окне — арки Гостиного двора и Дума с высокой колокольней.
Саша мечтал всё это увидеть! А теперь он равнодушно смотрел на дома, на толпу, мерно двигающуюся по пешеходной части. Сколько людей, и все чужие. И Сергей чужой. Надо вернуться домой, о чём им теперь говорить?
Но Сергей так не считал, ему требовались объяснения, и он намерен был любой ценой выбить их из этого мальчишки. Обманщик! А и он хорош, купился — с девушкой познакомился, пять месяцев переписки!
— Значит, ты и есть Алекс? — медленно, уже без угрозы произнёс Сергей, не то обращаясь к Саше, не то к самому себе.
Саша молчал.
— Зачем ты приехал? — задал ещё вопрос Сергей.
— Я думал… Я не мог написать правду, — с трудом выдавил Саша. — Мне казалось, лучше будет самому сказать. Нет, не это… Я… хотел увидеть вас, Сергей.
Саша решился назвать Сергея по имени. И от этого жаркая волна снова прилила к щекам и сердцу. Он в первый раз произнёс это имя вот так, вслух. Раньше бывало едва слышно шептал его ночью, когда оставался один. Но чтобы вот так… Сер-гей, Се-рё-жа… А голос у Сергея такой красивый… И сам он тоже красивый…
— Ну, увидел, — покачал головой Сергей. — Увидел дурака? Идиота с букетом. Ха-ха-ха… — Сергей вдруг засмеялся. — И как тебе кавалер? Хорош, а? — Он всё смеялся, потом неожиданно оборвал смех, стиснул зубы и сжал кулаки, как будто превозмогая сильную боль. — Ладно, приехали, выходим.
Сергей встал, двинулся к дверям, он и не оглянулся, идёт ли за ним Саша или решил ехать дальше.
«Икарус» остановился напротив Екатерининского сада, Сергей с Сашей вернулись к мосту, у светофора перешли на другую сторону Невского.
— Твой отец правда был капитаном дальнего плавания, или ты и тут наврал мне? — бросил через плечо Сергей, он быстро шагал вперёд и первым свернул за невысокую ограду сада.
— Правда, — Саша едва поспевал за Сергеем, — я не врал.
Они шли мимо длинных белых скамеек, народа было немного. Деревья и кусты зеленели, на большой круглой клумбе перед входом распускались тюльпаны, готовились зацвести каштаны.
За памятником Екатерины Второй на фоне синего неба возвышался портик Александринского театра: Квадрига Аполлона рвалась вперёд в бесконечном беге застывшего в камне Времени.
— Я не врал! Там всё было правда… Почти всё, — лепетал Саша.
— Твой отец действительно погиб? — неумолимо уточнил Сергей.
— Да. — Саша вдруг остановился, отошел в сторону. — Не надо про папу! Не надо, я очень прошу. — Он сел на скамью, закрыл лицо ладонями и заплакал.
Сергей подошел и растерянно остановился перед ним, потом сел рядом. Он не умел утешать.
— Ты перестань, слышишь, не плачь. Извини, я не хотел так про отца…
Сергей ждал, пока Саша успокоится. Его раздражение вдруг улеглось, он достал из кармана носовой платок и протянул Саше.
— Держи, новый совсем. Это я к свиданию с тобой готовился. Здорово, а? Кому рассказать — не поверят.
И он опять засмеялся, но уже так беззлобно и заразительно, что и Саша улыбнулся сквозь слёзы.
— Значит, говоришь, что всё правда? — отсмеявшись, повторил он. — Выходит, я про тебя много чего знаю. Ну что ж тогда, — Сергей протянул Саше руку, — здравствуй, Алекс.
Саша, продолжая улыбаться, пожал. Это было их первое прикосновение. Нет, второе, первый раз Сергей его схватил там, у вокзала. А все равно хорошо было, не страшно.
— Я не хотел обманывать, я честно всё написал, и это имя, Алекс — так в сети меня все зовут. А потом я не смог признаться, боялся, что вы мне не напишете, если я правду скажу.
— А ты хотел, чтобы я написал?
— Да, очень хотел… Вы на папу моего похожи, очень…
— Вот оно что…
Они ещё немного посидели молча.
— Спасибо, — Саша протянул Сергею платок, — а я думал, вы меня побьете.
— Правильно думал, да ладно, что теперь говорить.
Сергей поднялся первым, Саша не знал, идти ли ему тоже или остаться и самому вернуться на вокзал. Он ещё успевал на свой поезд. Сомнения его разрешил Сергей.
— Пошли, я ведь там, у вокзала, машину припарковал.
— А у меня поезд через сорок минут.
— Выходит, по дороге, раз уж встретил, так давай провожу тебя, города ведь не знаешь.
Саша благодарно кивнул. Он понял, что больше никаких обсуждений переписки не будет. Они достаточно хорошо узнали друг друга за эти месяцы, у Саши как тяжесть с сердца снялась. Ещё целых сорок минут вместе с Сергеем. Так много!
Они шли по Невскому пешком. Здания, которые Саша видел на открытках и фото, встали перед ним в ласковом свете ясного майского вечера. Машин и людей заметно прибавилось.
— А у нас в это время уже все по домам сидят, телевизор смотрят, — сказал Саша.
— Мне бы наверно хотелось пожить в тихом городке. Среди больших деревьев, — мечтательно вздохнул Сергей. — У тебя под окнами растут деревья? Я тебя в письмах ни разу не спрашивал…
— Нет, у нас через дорогу вокзал. Поезда слышно день и ночь.
— Спать мешают?
— Мне нравится. Привыкаешь к ним.
Они прошли мимо павильона Росси, вдоль ограды Дворца Пионеров и остановились на светофоре перед Аничковым мостом. Прямо перед ними возвышалась одна из четырёх скульптур Клодта, та, где Юноша и Конь ещё не стали равными по силе и дружбе.
Серей перехватил восхищенный взгляд Саши и усмехнулся.
— Вот ведь, каждый день тут хожу и не вижу, а ты…
— А я про них читал много и вообще про город. И раньше любил, а потом, как мы с тобой переписываться стали, — Саша запнулся и покраснел. Он нечаянно сказал Сергею «ты». Сейчас так хорошо было вместе, что «Вы» совсем не вписывалось в ясный питерский вечер.
— На ту сторону идём, другого посмотрим, он самый красивый из четырёх, — предложил Сергей.
Он если и заметил смущение Саши, то не подал виду, ему и самому хотелось сократить дистанцию. Необычная близость возникла между ними и росла с каждой минутой.
Они опять перешли Невский и остановились у моста перед второй скульптурой. Здесь Юноша и Конь шли рядом.
— Из меня гид никудышный, я тебе и рассказать ничего толком не могу, хотя всю жизнь в этом городе от рождения. Но что я видел-то? Из дома в Вагановку…
— Куда?
— В училище балетное, мы так его называли, — почему-то смутился Сергей. — К слову не приходилось, вот я тебе и не говорил, ну, а теперь всё равно дело прошлое.
— Балетное?! — изумился Саша. — Я и представить не мог. Ты писал про спорт.
— Это потом было, после балета. А ты думал, кто я?
— Не знаю… Я ничего не думал, — признался Саша, и оба рассмеялись.
— Это точно, ты не думал… Смотри, навигацию уже открыли. — Сергей показал на середину Невы туда, где бойко разворачивался речной трамвайчик. На водной глади можно было увидеть разные суда — от небольших метеоров на воздушной подушке до маленьких катеров и даже резиновых лодок с моторами. — Хочешь, по Неве пройдём на катере? Вон там подальше по Фонтанке пристань, катера стоят свободные и трамваи речные. Самое время сейчас. Идём?
— А поезд? — опешил Саша.
— Завтра уедешь, тебе же не к спеху? Питер с воды надо посмотреть, погода хорошая. Соглашайся. Билет я куплю, если тебе не на что. Ты ведь не обидишься?
— Не обижусь. Но у меня есть. А ваша машина? Там у вокзала ведь осталась.
— Ничего с ней за пару часов не случится. И давай уже на «ты».
— Хорошо, давай… Я очень хочу по Неве. — Саша даже не пытался бороться с собой и своим желанием остаться с Сергеем. Они стояли под самыми копытами вздыбленного чугунного коня. Саша посмотрел наверх. — Красиво… Я и подумать не мог, когда сюда ехал, что вот так буду гулять с тобой.
— Это почему?
— Ну… я не женщина.
Саша, как ни старался, не мог отделаться от чувства вины. Он понимал, что совсем не надо сейчас заводить разговор об этом, но не мог промолчать. Ему хотелось ещё раз услышать подтверждение, что Сергей не сердится, совсем-совсем. Но Сергей только махнул рукой, и Саше показалось, что смутился. И странно так посмотрел, или показалось? Главное — не сердится.
— Идём к причалу, выбирай лайнер, — пошутил Сергей.
Они завернули по набережной Фонтанки до сходней на причал. Несколько катеров побольше и поменьше покачивались на воде, но хозяев видно не было. Еще один трамвайчик, под завязку заполненный пассажирами, отчалил и разворачивался на середине реки. Сергей проводил его глазами.
— В такой толкучке не хотелось бы, — размышляя вслух, произнёс он. — А вон, смотри, там, подальше за причалом.
Саша посмотрел, куда указывал Сергей, и увидел небольшой катер.
За капитанской рубкой, сверху затянутой парусиновым тентом, было место для пассажиров: две деревянные скамейки по бортам и даже столик между ними, и ещё поперечная скамейка на корме. Вместо штурвала — руль. За столиком сидел тучный мужчина в белой бескозырке, на которой было вышито синими буквами «Вихрь». Такая же надпись красовалась и на борту катера.
Мужчина в бескозырке — по всей вероятности, и хозяин судна, и капитан — мучился бесцельным ожиданием, он перекладывал на столе прейскурант с расценками катания, закидывал ногу на ногу справа налево, потом обратно слева направо, вздыхал, ерзал, рассматривал воду за бортом. Наконец он сел несколько боком, отвернувшись от берега, облокотился на леер, подпер голову рукой и всем своим видом изобразил безразличие к прохожим на набережной.
— Эй, на «Вихре», — вывел его из задумчивости Сергей, — вы капитан?
— Ну, допустим, я, — недовольно ответил мужчина в бескозырке, не меняя положения.
— Как насчёт пройтись по каналам?
— Вот маршруты, — капитан уже с большим энтузиазмом кивнул на прейскурант. — Оплата — на выходе.
— Других пассажиров брать не будем? — уточнил Сергей.
— Можем и не брать, платите по полной, и добро.
— Идёт, — согласился Сергей. — Ну, давай шагай смелее, — обернулся он к Саше, но тот не двинулся с места.
Катер был пришвартован не у причала, а у самого каменного схода, причём не параллельно, а только приткнут носовой частью. Между плитами набережной и бортом расходилась довольно широкая щель, в ней плескалась тёмная вода. Чтобы взойти на катер, надо было перешагнуть эту щель; ни за что не цепляясь, пройти по внешнему краю борта всю капитанскую рубку и перешагнуть в отсек для пассажиров, защищенный леерами.
— Я плавать не умею, — бледнея от вида тёмной воды, прошептал Саша, ему было ужасно стыдно, но страха перед этой щелью он перебороть не мог.
— Тогда давай я первый, — просто сказал Сергей, словно бы и не замечая Сашиного замешательства.
Он легко ступил на край борта, сделал несколько шагов вдоль рубки, повернулся и протянул руку Саше. Превозмогая себя, Саша переступил через щель и замер в ужасе перед зыбкостью опоры, которую ощущал под ногами. Сергей крепко обхватил его за талию.
— Ничего, я держу, шагай вместе со мной… Вот так… Ещё…
С помощью Сергея Саша перебрался в пассажирский отсек, но даже там не мог отказаться от спасительной поддержки, теперь он цеплялся за Сергея обеими руками — фактически, они стояли обнявшись. И тут Саша почувствовал, что Сергей не ослабил рук, а напротив, теснее прижимает его к себе. Это было странно и… хорошо. Саша не понимал почему.
Зато капитан очень хорошо всё понял и терпеливо ждал, не выказывая ни насмешки, ни осуждения. Сергей опомнился первым и отпустил Сашу.
— Садись вон там, на корме.
— Располагайтесь, молодые люди, — привычно начал заученный текст капитан, он встал со своего места, безучастность и скука слетели с его лица, как только он понял, что клиенты попались стоящие. — Самое быстроходное малогабаритное судно из всех, что обслуживают гостей и жителей нашего прекрасного города. Музыка в камне — так говорят о Петербурге, город-музей под открытым небом лучше всего осматривать с воды. Не желаете в рулевой отсек, а то брызги…
— Нет, мы тут, на ветерке, — сказал Сергей.
Капитан запустил мотор, катер содрогнулся, ожил, завибрировал и двинулся вдоль берега, выворачивая постепенно на середину Фонтанки.
— Ну что, отлегло? — спросил у Саши Сергей.
— Угу… Я очень воды боюсь, — признался Саша.
— Ничего, я хорошо плаваю, если что, — засмеялся Сергей. — Да ладно, не бледней, не утонем.
Они прошли под мостом, на несколько мгновений стало темно и мрачно, потом катер снова выбрался на свет и, тарахтя мотором и набирая скорость, заскользил мимо Большого Цирка, Инженерного замка, Летнего сада.
— Красиво… Как красиво, — повторял Саша, он уже позабыл о своём страхе.
Пенистая дорожка расходилась от кормы, вода ударяла в днище; непривычное, изумительное, никогда ранее не испытанное чувство движения по воде, кружило Саше голову. А мимо плыли панорамы набережных, поднимались и оставались за катером мосты.
— Да, действительно красиво, — согласился Сергей, но на самом деле он и не смотрел на берега. — Жаль, что ты так ненадолго в Питер, мы бы в Петергоф махнули, там уже, наверно, открыли фонтаны. Ты приедешь ещё?
— Наверно…
Катер накренился, лавируя между лайнером и резиновой лодкой с мотором, Саша схватил Сергея за руку, Сергей крепко, но не больно сжал его пальцы. Саша вдруг мучительно покраснел и опустил глаза. А Сергей с трудом сдержал желание поцеловать этого мальчика.
Он видел, что Саша совершенно невинен и не понимает, что происходит с ними обоими, и ещё угадывал Сашино возбуждение — неосознанное, томительное и горячее.
Сергей мог бы открыть ему всё, стать первым, сделать это бережно и с любовью, ведь он так хорошо знал Сашу. От одной этой мысли дрожь пробежала по телу и дыхание сбилось, сердце зачастило. Сергей подавил в себе это.
Когда они прошли под Лебяжьим мостом, желание вдруг накатило снова с ещё большей силой, Сергей подумал: разве это не то самое, настоящее? Сейчас можно было бы обнять этого мальчика, поцеловать его в губы и сказать то, что он сотни раз повторял в письмах, думая, что Алекс женщина. Разве для любви важно, кому ты отдаёшь её? Было бы открыто сердце…
Катер наискось пересёк Неву и быстрым ходом приближался к Петропавловской крепости.
— Сейчас вокруг Петропавловки и назад по каналам, — сообщил капитан, закладывая руль и становясь поперёк волны.
— А на Комендантской пристани высадить нас можете? — спросил Сергей — он хотел показать Саше своё любимое место в Питере.
— Но это только половина экскурсии, а ждать я не стану, если только за отдельную плату, — тут же сориентировался капитан.
— Ждать не надо, мы потом на метро. Так что поворачивайте к причалу, — сказал Сергей.
Он расплатился и первым сошел с катера, помог выбраться и Саше — с деревянной пристани на каменный пирс были перекинуты шаткие сходни, шагов пять над водой. Сергей уже привычно взял Сашу за руку, и тот почти без страха перешел на берег. Оказавшись на твёрдой земле, Саша благодарно улыбнулся.
— Спасибо.
— Это тебе спасибо, я сюда сто лет не выбирался. Идём в крепость, покажу тебе свои любимые места.
ГЛАВА шестая. Вечер в Петропавловской крепости, встреча с Максом
Саша остановился на пристани и поднял голову, рассматривая портик. Бастион поднимался мрачной громадой, но Сашин взгляд засветился восхищением.
— Ты часто здесь бываешь? — спросил Саша, все любуясь на стену.
— Нет, нечасто.
— Почему? Времени нет?
— Не знаю, пожалуй, не во времени дело, в настроении. Я не прихожу сюда просто так, есть места, которые бережёшь в себе, понимаешь?
— Да, понимаю, — кивнул Саша.
Сейчас Сергей говорил с ним, как в письмах: открыто, без опасений. И за это Саша был благодарен ему. Да за всё! За вечер в городе своей мечты, за доверие, за доброту, за то, что простил. Какой он хороший!
— Когда пишут про Петербург, то начинают обязательно с Петропавловской крепости, — задумчиво начал Саша, — но на самом деле — это всё слова. Можно прочесть много-много статей и книг, а пока не увидишь, не войдёшь сюда — до тех пор не поймёшь этого места. Я стену потрогаю, можно?
— Конечно, можно, это тебе не Венера из Лувра.
— Венера мне не нравится, она грубая. — Саша шагнул вперед и осторожно дотронулся до колонны портика. Погладил ее.
— Ну, в общем, да, — хмыкнул Сергей, — на мужика похожа.
— Кто? — не понял Саша
— Венера.
— Да, но, например, Давид мне больше нравится.
— Ты прямо ценитель скульптуры, ну давай посмотрим Крепость, хочешь в Собор зайдем, там красиво. Герр Питер, опять же.
— Кто?
— Петр Великий в саркофаге.
Саша только головой покачал, теперь он узнавал Сергея, того самого — шутливого, взрослого, снисходительного и доброго.
Они прошли под сводами глубокой арки Комендантской пристани и оказались внутри крепостных стен. В это время на колокольне зазвонили часы.
— Сколько же это? — Сергей взглянул наверх. — Не может быть! — Он посмотрел на наручные часы и снова наверх. — Да всё верно уже девять, это мы целый час по Неве болтались на катере. А показалось — быстро.
Они прошли дальше в сквер. Народу в крепости было мало.
— Я сюда потому люблю приходить, — сказал Сергей, когда отзвучала старинная мелодия, которую вызванивали часы, — что здесь большие деревья растут. Сколько я себя помню, они всегда такими были. Здесь совсем нет времени, хоть часы каждую четверть часа отмеряют. Жаль, смотровая закрыта, хотя, может, пропустят… Идём! — И Сергей потянул Сашу за собой через небольшую площадь к пандусу, который вёл на стену.
Охранник не слишком долго упирался и, приняв сторублёвую бумажку, открыл низенькую решетку, отделяющую бастион от пандуса. На стене стояли пушки, а на крыше бастиона была устроена прогулочная дорожка. Саша и Сергей пошли по ней до середины и остановились.
Теперь они были над самой Комендантской пристанью, видели тёмную крепостную стену, несколько речных трамвайчиков в квадратной бухте, и широкая Невская гладь открылась им сверху: уходил на тот берег мост, дома на набережной казались игрушечными, в лучах закатного солнца рыжим золотом поблёскивали окна, сиял шлем Исаакиевского собора и шпиль Адмиралтейства. По Неве шли грузовые баржи. А с другой стороны смотровой дорожки, внутри стен, как будто игрушечный деревянный городок — красно-кирпичные крыши бастиона и домов крепости, кудрявые куртины деревьев.
Из тёмной вечерней зелени вырастала колокольня, она тоже светилась золотом, Ангел на шпиле поворачивался по ветру. Хотелось стоять вот так, облокотившись на ограждение, и смотреть, смотреть на деревья, на баржи, на небо. Но охранник многозначительно маячил в начале смотровой около своей полосатой сторожевой будки и давал понять, что пора.
— Идём, ещё побродим внизу, — сказал Сергей и прикрыл руку Саши ладонью — ничего больше, но сколько невысказанного было в этом прикосновении.
Они спустились, обошли собор и через площадь направились к воротам. Говорить не хотелось, да и не нужны были им сейчас слова. Солнце садилось, стены крепости уже закрывали его.
— Можно к самой воде выйти на пляж, хочешь? — предложил Сергей. — Там закат видно.
— Да, очень хочу.
Саша догадывался, что это будет красиво, но не мог предположить — насколько. Солнце большим слепящим шаром опускалось за дома над стрелкой Васильевского острова. Недалеко от крепости стоял вплотную к набережной настоящий парусник. Вот солнечный диск зашел за корабль, высветил чёрный силуэт: мачты, реи — и всё это на фоне золота заката. Чётко обрисовывались и деревья. Волны плескались о берег, на пляже у самой воды сидели двое — парень с девушкой, он закутал её в свою куртку и обнимал за плечи. Больше на берегу никого не было.
— Корабль? — Саша удивленно обернулся к Сергею. — Разве по Неве ходят теперь парусники?
— Нет, разве что яхты. Ну, иногда учебные суда заходят, а так — нет. Этот всегда тут стоит. Это «Кронверк», ты разве не знал? Там ресторан. Послушай, ведь ты и не ужинал, а может, и не обедал. В поезде-то?
— Не обедал, — подтвердил Саша.
— А у меня дома и еды толком нет, пойдём поужинаем сначала где-нибудь, а потом уж ко мне.
Сергей говорил про то, что пойдут ночевать к нему, как о решенном деле, он уже не мог отпустить Сашу от себя. Чем закончится для них этот вечер, Сергей не знал и не хотел знать. Пусть всё само решится, а сейчас действительно надо поесть, немного расслабиться. И еще отодвинуть в сторону невозможное, звенящее струной, искрящее, как оголенный провод, волнение, которое нарастало, вибрировало, заставляло сердце трепетать.
Сергей глубоко вздохнул, откинул со лба длинную челку, взлохмаченную вечерним бризом, положил руку на плечо Саши. А хотел бы обнять. Обнять. Непреодолимо тянуло его к мальчику.
— Но на «Кронверк» мы не пойдём, это он только с виду такой красавец, а сам ресторан так себе, и на воде не очень приятно, сыростью воняет — Нева не такая чистая на самом деле.
— Да, я читал про это.
— И всё-то ты читал, про Неву и про Венеру. Может, скажешь, куда нам податься ужинать?
— А вот про рестораны — не читал, — развел руками Саша, — только Метрополь знаю.
— В Метрополь мы тоже не пойдём, есть и получше места, — засмеялся Сергей, — только сначала до машины доберемся, а то вдруг в ресторане засидимся, пешком тогда придётся топать до неё. Идем, сейчас на метро к вокзалу, а там на колёсах — куда захотим.
Много времени спустя Сергей думал, что если бы они пошли в другой ресторан — всё повернулось бы иначе. Но ему и в голову не могло прийти, что они с Сашей встретят там Макса. Уже очень давно Максим не появлялся в таких простых местах, предпочитая им фешенебельные ночные клубы.
Этот небольшой уютный ресторанчик Сергей знал ещё с училища. Каким-то чудом заведение уцелело в неспокойные годы перестройки и последующие тяжелые для малого бизнеса времена. Сохранилось даже название — «Чайка».
Ресторан выходил всеми окнами на канал Грибоедова. Удобно было и машину припарковать рядом, да и место это всегда притягивало Сергея. Он любил сидеть за столиком в небольшом, стилизованном под кают-кампанию зале и смотреть на улицу.
Мимо шли люди, проезжали машины, в летнее время по каналу двигались катера, на другой стороне за каналом светился арками окон фасад Дома Книги, за ним кусочек Невского Проспекта, и совсем уже дальше — колоннада Казанского собора.
Сначала «Чайка» была обычным кафе, где подавали и горячее, со временем стала ночным рестораном-баром. Как-то раз — теперь Сергею казалось, что очень давно — он привёл сюда девушку, свою партнёршу по дуэтному танцу, это было перед тем, как Сергей бросил училище.
В самом начале знакомства с Максом Сергей часто ужинал тут с ним, потом бывал один.
Интерьер в «Чайке» обновили, осовременили лаконичным, несколько «офисным» дизайном, но, несмотря на стеклянные столешницы, галогенные бра, подсвеченный пол и невероятную конструкцию из металла и пластика вместо традиционной стойки бара, атмосфера оставалась прежней — интимность и уют, непонятно чем достигнутый в таком проходном месте, как угол Невского и канала Грибоедов.
Когда Саша вошел в ресторан вместе с Сергеем, он сразу почувствовал это. Вроде и близость перегруженной городской магистрали, но вместе с тем некоторая отделённость, обособленность. Столики были отделены друг от друга невысокими матовыми ширмами, это тоже напоминало офис, но ненавязчиво. И создавало иллюзию уединения вокруг каждого места.
Сергея встретили тут как постоянного клиента и проводили к тому столику, за которым он обычно сидел. Официант принёс карту вин, приготовился выслушать заказ.
— Что ты будешь есть? — спросил Сергей у Саши. Тот только пожал плечами. — Хорошо, тогда как обычно, что-нибудь лёгкое, — обернулся Сергей к официанту, — зелень, маслины, пару рыбных закусок, вина не надо, сегодня я за рулём, потом фирменное горячее и кофе с пирожными. Минеральную воду. Пока это всё.
Официант записал заказ и отошел к бару.
Из колонок, укреплённых по бокам стойки, не громко, но и не приглушенно, звучала музыка. Она перекрывала бы шум в зале, если бы там собралось много посетителей. Но ресторан был почти пуст — кроме Сергея и Саши еще одна женщина без кавалера сидела справа от входа и задумчиво потягивала вино, да в глубине зала ужинала небольшая компания. От неё-то и отделился высокий молодой человек, который подошел к тому столику, где расположились Сергей и Саша.
Саша почему-то решил, что это адвокат. Во всяком случае, он так себе представлял адвокатов: внешне нарочито независимый, одетый, как будто только что вышел из дорогого магазина или даже модного ателье. Рубашка цвета неотбелённого льна, шелковый тёмно-коричневый костюм-тройка, тона на три светлее туфли с узкими носками. И сам он выглядел таким лощёным и ухоженным. Густые каштановые волосы пострижены довольно коротко и уложены в модную причёску, манеры раскованные, улыбка открытая, а глаза холодные и внимательные. Цвет глаз различить Саша не смог, но определённо — они были тёмные. Молодой человек быстро спрятал их под длинными ресницами, а потом сразу же надел тонированные очки.
То, как он подошел к столику, не оставляло сомнений, что это не случайный знакомый. Саша посмотрел на Сергея и заметил перемену. Ничего не осталось от той доброжелательной откровенности, которая поразила Сашу в крепости. Он почувствовал, как Сергей закрылся. Но внешне это никак не проявилось, разве что голос зазвучал иначе, без теплоты. И все же Сергей приветствовал молодого человека ровно, без раздражения.
— Здравствуй, Макс, не думал встретить тебя здесь.
— Привет-привет, Серж, а я только на «Чайку» и рассчитывал. Уж если бы и здесь тебя не нашел, то пришлось бы в розыск подавать. Телефон ты не берёшь, прячешься, что ли, от меня?
— Просто занят был, — всё так же спокойно отвечал Сергей.
— Да, вижу… — многозначительно протянул Макс, голос у него был приятный, бархатный, но глуховатый, манера говорить вкрадчивая. Он немного растягивал слова, словно выигрывая время на обдумывание. — Познакомил бы со своим новым другом, — Макс улыбнулся Саше. — Мог бы мне прямо сказать, я бы и не звонил тогда, не отвлекал. — И снова многозначительный взгляд в сторону Саши.
За тонированными стёклами глаза Макса казались совсем чёрными. Саше неприятно стало от того, что на него ТАК смотрят — в упор, бесстыдно.
Он не понимал скрытого смысла намёков Макса, но чувствовал подвох в этой лощёной любезности. И, что самое главное, Саше стало обидно за Сергея. Макс пытался чем-то оскорбить его.
— И сколько ещё времени ты будешь занят этим? — губы Макса изобразили улыбку, но недобрую, двусмысленную, хотя вполне любезную. — У нас ведь дело стоит, если ты помнишь.
— Не беспокойся, я всё помню, Максим, помню и знаю о твоих подковерных играх больше, чем ты можешь предположить.
Макс усмехнулся и промолчал.
Сергей встал из-за стола и жестом подозвал уже несколько обеспокоенного происходящим официанта, тот подошел сразу.
— Я прошу прощения, но сегодня мы будем ужинать дома. Это за причинённое беспокойство, — Сергей положил на стол деньги.
Саша интуитивно чувствовал: Макс угрожает Сергею, и ещё, вероятно, что-то крепко связывает их.
Сергей встал и двинулся к выходу, но Макс заступил дорогу.
— Постой, не торопись, я тебя весь день вызванивал, нам надо поговорить.
— Не о чем говорить. — Сергей обернулся к Саше. — Идём! Или ты остаёшься?
— Нет, конечно, нет… я… просто… — Саша смутился. Он и сам не понимал, почему до сих пор сидит за столом. Он боялся Макса, а тот с кривой ухмылкой обронил:
— Мальчик прав, ему лучше остаться, а мы выйдем на пять минут, поговорим. На улице. Послушай, Серж, мы взрослые люди, я всё понимаю, ты мог мне сказать до того, как исчез, что у тебя, — он выдержал паузу, — новый роман. Я же не против, ты знаешь. Но дела так не делаются, я только о делах говорю, ничего личного не затрагиваю. Мы с тобой подписали договор, если ты не забыл.
Сергей нахмурился, но задержался.
— Хорошо, Макс, пять минут погоды не сделают и ничего не изменят, как и наш разговор. — Гораздо мягче он обратился к Саше: — Подожди меня тут, я сейчас.
Саша покорно остался за столиком. Прошло десять минут, потом ещё четверть часа — Сергей всё не возвращался. Саша вдруг подумал, что он и совсем не придёт. Просто уехал с Максом. Что ему тут? Они уже обо всём поговорили, даже погуляли вместе. Может быть, Сергей даже обрадовался предлогу отвязаться от Саши таким удобным способом. И тут же совесть Саши возмутилась — разве можно допускать гадкие мысли о человеке, которого считаешь другом?! Нет, Сергей не мог бы так поступить. Уйти, не прощаясь. После всего…
«А чего всего? — начал снова противный голосок сомнения. — Что, собственно, было между вами? Сергей дружил с Алекс».
— Да, конечно, он дружил с Алекс, — согласился Саша. Это какой-то кошмар наяву, всё время вспоминать Алекс, несуществующую и потому непобедимую. Как с ней бороться?
Саша сидел задумавшись и даже не заметил, что к нему снова подошел официант.
— Так вы решили аннулировать заказ? — уточнил он.
— Что? — Саша удивленно поднял глаза. — А, да, скорее всего, да…
— Тогда, извините, но будьте любезны освободить столик, у нас посетители.
Официанту, может быть, и неловко было говорить это Саше, который пришел с постоянным клиентом, но многолетняя практика скрывать эмоции позволила сохранять непроницаемое лицо. Он улыбался с обычной предупредительностью, никакой недоброжелательности или нетерпения не было заметно. Да и само лицо казалось восковым, с одним единственным выжидательно-угодливым выражением, запечатленным на нём.
— Конечно. — Саша встал из-за столика и направился к двери в небольшой холл, из которого был переход во второй зал «Чайки» и выход на улицу.
Сергей и Макс стояли на набережной канала напротив открытой двери ресторана, и Саша хорошо видел их.
Сергей молча курил, а Макс что-то говорил и говорил ему. Почувствовав на себе взгляд Саши, Сергей посмотрел в его сторону. Прятаться в холле было глупо, и Саша вышел на улицу. Сергей не дождался окончания речи Макса и оборвал её на полуслове:
— Хорошо, позвони мне завтра…
Не прощаясь и не оглядываясь, он пересек проезжую часть, подошел к Саше, спросил:
— Надоело ждать?
— Нет, просто там… другие посетители.
— Ну и ладно, тогда поедем ко мне? Что-то расхотелось в ресторане ужинать, ещё кто-нибудь привяжется.
— А кто этот Макс?
— Мой деловой партнёр, — Сергей ответил резко, и Саша понял, что не стоило спрашивать.
— Идём в машину, по дороге заедем в маркет, а то у меня, кажется, и хлеба нет.
Саша, уже привычно подчиняясь словам Сергея, пошел к синей Audi.
На этот раз он не смотрел по сторонам, вечерний город не радовал, тревога и другое, не понятное Саше, чувство не покидало его. Ехали они недолго, Сергей притормозил, повернул на стоянку перед большим супермаркетом и остановил машину.
— Ты посиди, а я схожу, ладно? — спросил он, отстёгивая ремень безопасности.
Саша кивнул. Но Сергей не вышел из машины, руки его оставались на руле, хотя мотор он заглушил.
— Нет, так не пойдёт, — сказал Сергей, — я должен тебе рассказать. Сразу надо было, но я думал это всё к делу не относится.
— К какому делу? — не понял Саша.
— К нашему с тобой. С самого начала придётся начинать, с того дурацкого сообщения у Полуночников. Помнишь, я написал под Новый год?
— Да…
— Так вот, я тогда один дома сидел, потому что мы с Максом поссорились, и я решил, что никогда больше не буду так, как раньше… что я смогу…
Саша понимал всё меньше, но не перебивал. Он видел, что Сергею очень трудно говорить.
— Сейчас я объясню, — продолжал Сергей. — Помнишь, я писал, что загадал, как в орлянку? Ну, так это было насчёт девушки. Если ответит — значит, всё правильно я решил и смогу.
— Что сможешь? — осторожно спросил Саша.
— Не спать больше с Максом и вообще ни с кем из них. Никогда. Стать как все, познакомиться с девушкой. Жениться.
— Жениться?
— Да. Я так про всё это усиленно думал, что когда ты ответил и подписался Алекс, уверен был, что Алекс — это женщина. Мне хотелось, нет, просто позарез надо было, чтобы ответила женщина. Дурак я, конечно, сразу не спросил… Я нервничал, что не получится. У меня никогда не было этого с девчонками, только с парнями и мужиками, понимаешь? Понимаешь теперь, кто я? — Сергей едва сдерживался, чтобы не повысить голос. Помолчал, успокоился. Потом опять заговорил, но тихо и как-то безучастно. — Я из дома ушел из-за этого. А не ушел бы сам, так отец выгнал бы. Он со мной вот уже пять лет не разговаривает, с тех пор как узнал… А ты… то есть Алекс говорила со мной обо всём, чёрт, никак не могу привыкнуть, что её просто нет…
— Значит, я всё испортил. Всё гораздо хуже? — прошептал Саша, говорить он не мог, не было сил на это. И не потому что Сашу ужаснули признания Сергея — это как раз не имело никакого значения. Наверно, даже если бы Сергей признался, что он убийца и вор, и то Саша не изменил бы своего мнения о нём, да и не во мнении было дело, а в любви. Саша понимал всё отчётливее, что это любовь — так, как он себе её представлял. Не только письма, слова, но непреодолимое желание быть вместе. С головокружением и бешеным сердцебиением от одного лёгкого прикосновения, с томительным ожиданием.
Напрасно Сергей думал, что Саша так уж невинен, может быть, он не знал всего о земной любви, но стремился узнать. И стремления его из абстрактных приступов юношеской неудовлетворённости давно перешли в область конкретного. До встречи с Сергеем желание это было неосознанным, ненаправленным. Всё изменилось, когда они увиделись. И сейчас говорить Саша не мог от мучительной ревности, чёрным облаком заслонившей всё остальное.
Макс… Сергей любит Макса, этого высокого уверенного в себе красавца. И всё это время он был с ним. Всё время, пока писал письма, признавался в любви к Алекс, а сам! Спал с Максом. Обнимал его, целовался с ним…
Саше захотелось скорее выбраться из машины и бежать куда глаза глядят, никогда больше не возвращаться в этот город, жить в Петровске и всё забыть. Всё-всё забыть…
— Ты хочешь уйти? — спросил Сергей. — Времени сейчас половина двенадцатого ночи, куда ты пойдёшь?
— На вокзал, — пробормотал Саша. Он был уверен, что Сергей прогоняет его. Хотя и не сказал прямо «уходи», но спросил же.
— Хорошо, я тебя отвезу, только в магазин зайду, подождёшь?
Не дожидаясь ответа, Сергей открыл дверь «Ауди», вышел из машины, и дверь снова захлопнулась с лёгким щелчком.
Саша ещё раз попытался осознать происходящее. Неужели и правда он виноват во всём? Только из-за его малодушия Сергей не смог изменить свою жизнь, из-за глупой лжи так долго оставался один. Нет! Не был он один, с Максом был. Все эти месяцы… Или не был?
Саша задохнулся от жгучей ревности. Ему и в голову не приходило, пока переписывался с Сергеем, что есть кто-то ещё между ними. Как же это больно!
Саша внутренне сжался, он хотел промолчать, не выдать себя, но когда вернулся Сергей, то первый вопрос, сорвавшийся с губ Саши был:
— Значит, всё это время, пока мы переписывались, ты оставался с Максом?
— В том, что касалось наших дел — да, — ответил Сергей, — а в остальном… Я должен тебе отчитываться? — нахмурился Сергей.
— Нет, не должен.
Саша хотел выйти из машины, но автоматически заблокированная дверь не открывалась.
— Открой, я лучше пойду.
— Куда? Ты города не знаешь.
— Всё равно… пойду.
— В час ночи? Тебя в полицию заберут без регистрации. Ладно, не обижайся, согласись, что было бы хуже, если бы я промолчал. Всё равно ты узнал бы. Поедем ко мне, а? Я есть хочу, и вообще… поговорим спокойно.
Саша не ответил, но Сергей и не ждал ответа, он повернул ключ зажигания и нажал педаль газа. Ревность Саши заставила его позабыть неприятный разговор и попытки шантажа со стороны Макса, сейчас важнее было, чтобы этот мальчик перестал обижаться.
Сергей хотел вернуть душевную близость, которая возникла между ними на катере, в крепости. Но Саша дулся, упрямо молчал, глядя на крепко сцепленные на коленях руки. До самого дома он и рта не раскрыл.
То, что при первой встрече вышло само собой, предстояло завоевывать снова.
В квартире Сергея Саша почувствовал себя неловко. Уже с порога он понял, что это не просто дом, всё там было как с картинки из модного глянцевого журнала о недвижимости или о жизни богатых и знаменитых, выставлено «напоказ» подчёркнуто-эффектно.
Стиль интерьера определялся с трудом, ближе всего к модерну, но без вычурности в деталях. Это был какой-то усовершенствованный осовремененный модерн с уклоном в конструктивизм. Лаконичный, немного угловатый и холодный.
Равнодушие дизайнеров к тем, кто стал бы жить в таком доме, проявлялось во всём, начиная с подвесного потолка и заканчивая ковриком перед входной дверью. Смешение стилей сбивало с толку, лишало убранство комнат внутреннего содержания. Создавалось впечатление, что дом этот не жилой, а скорее — демонстрация. Достатка и респектабельности, уверенности в себе. Хозяева и гости должны были во всём соответствовать дому.
Саше захотелось уйти. Обида на Сергея всё ещё не улеглась, и ревность подступала к глазам злыми слезами.
— Проходи в комнаты, — не обращая внимания на насупленную физиономию Саши, сказал Сергей, — а я ужином займусь. Ты располагайся, гостиная прямо, вон туда, включи телевизор, если хочешь. Или компьютер.
Такое приглашение не оставило Саше пути к отступлению, и он послушно прошел в гостиную. Сел на диван, опять сцепил пальцы и попытался думать. Получалось плохо. Обида на Сергея мешала и размывала все другие мысли.
Из кухни слышался звон посуды, плеск воды и жужжание миксера или кофемолки.
Вот так же Сергей, наверно, готовил и для Макса, а тот сидел тут на этом диване и смотрел телевизор…
Не надо было приходить. На вокзал и домой — вот что надо было. Теперь уже поздно. А что же будет?
— Иди сюда, Алекс, — услышал он голос Сергея и даже вздрогнул.
«Алекс…» Саша не двинулся с места.
Сергей сам пришел в комнату. Он еще не переодевался в домашнее, только расстегнул и закатал рукава рубашки.
— Ну, ты чего тут сидишь как бедный родственник? Даже пиджак не снял, — сказал Сергей. — Раздевайся, на кухне жарко.
— Может, не надо? — спросил Саша.
— Чего не надо?
— Ничего… ужина, и вообще.
— А я и не предлагал тебе «вообще» — только ужин, — усмехнулся Сергей. — Идём, не валяй дурака, ты весь день голодный бродишь. Ну, чего ты?
Сергей подошел и сел рядом с Сашей на диван.
От этой близости мысли у Саши сейчас же смешались. Он покраснел. Сергей положил руку на сцепленные на коленях Сашины пальцы.
— За Макса сердишься? Не надо! Я же тебе объяснил. Ну не мог я в самом деле сказать в письмах, тем более, когда думал, что ты…
— Женщина? — закончил недосказанное Саша.
— Да.
— Это плохо?
— Не знаю. Теперь не знаю.
Сергей не отпускал руку Саши, его ладонь была горячей.
— Всё-таки я виноват… — Саша хотел сказать совсем другое, но не знал как. Он не представлял, что подумает Сергей, как отнесётся к этим словам.
— Совсем не виноват, брось ты думать об этом. В сети и не так ещё разыгрывают друг друга. — Сергей пытался шутить, но и он хотел сказать Саше совсем другое и боялся этого.
Некоторое время они молчали. И всё-таки Саша не выдержал, он сорвался и заговорил:
— Я не разыгрывал тебя! Я хочу, чтобы ты любил меня, как её! Нет, как Макса, ведь ты можешь полюбить меня так?
Он повернулся к Сергею и по-щенячьи трогательно заглядывал в глаза. Заплаканный с дрожащими губами, он был таким слабым и доступным. Жалким. Не сопротивлялся ничему. Сергей мог бы сделать с ним что угодно, потому и не стал. Он только глубоко вздохнул, отвёл взгляд и покачал головой.
— Нет, я не могу любить тебя так, как Макса, потому что я не люблю его. Совсем. То, что между нами — не любовь. Дружба в начале была, теперь партнерство. А это… ну… просто мы такие. Так вышло по жизни. Не надо тебе этого знать. Не пачкайся ты, сам потом поймёшь, что я прав. — Сергей говорил спокойно, но внутри был настолько напряжен, как натянутая струна, в любую минуту готовая порваться. — Завтра ты уедешь, и всё встанет на свои места. Мы сможем писать друг другу, ничего ведь не изменилось. Даже стало лучше, мы оба теперь знаем всю правду.
— Я не хочу никакой правды. И тебе я не верю, ты меня обманывал с Максом! — Саша понимал, что говорит глупости, но остановиться уже не мог. — Ты… рассказывал ему обо мне? Вы смеялись, да? Ты читал ему мои письма?
— Ну что ты говоришь? Что? Как я мог читать ему твои письма? — Сергей стиснул пальцы Саши. — Я хранил их как самое дорогое, понимаешь? А потом появился ты… — Сергей судорожно вздохнул. — Да плевать на всё! Иди ко мне! — И притянул Сашу к себе, ближе, поцеловал в губы.
Поцелуй был осторожный и робкий. Саша замер. Знакомое чувство накатило, и он знал, что дальше будет мучение. Только во сто крат худшее, потому, что всё это не сон, а наяву невыносимо!
Сергей почувствовал его напряжение и сразу отстранился, он принял это за отказ.
— Прости, — глухо произнёс он. — Наверно, ты прав, не надо было тебе приходить сюда. Я думал, всё обойдётся, но… ты… когда я увидел тебя… Ты можешь спать здесь, и ничего не бойся.
Сергей встал с дивана, хотел уйти из комнаты.
— Нет! — Саша тоже встал. — Пожалуйста, не уходи сейчас. Я не хочу спать и… пожалуйста, не уходи. Мне так плохо.
— Почему? Почему плохо? Ты обиделся?
— Нет… Я… — Голос у Саши пресёкся, он не мог говорить, да и не знал, что сказать, как попросить Сергея о помощи. — Мне очень плохо, — повторил он, сел на диван, закрыл лицо руками. Его трясло от возбуждения.
Было непонятно, догадался ли Сергей.
— Сейчас я разожгу камин, ночью холодно становится, отопление отключено уже с неделю, — сказал он, — а потом мы посидим и посмотрим на огонь. Это хорошо…
Сухие дрова загорелись сразу, и в гостиной стало необыкновенно уютно. Живой огонь всё изменил, и комната перестала походить на современную арт-галерею.
— Вот так гораздо лучше. И теплее будет спать.
Сергей пошел на кухню, откупорил бутылку красного вина, купленную к ужину, взял бокалы и вернулся к Саше. Тот сидел всё так же.
— Послушай, — начал Сергей, — давай выпьем немного, тебе полегче станет, и мы поговорим тогда. Просто поговорим, больше ничего. Хочешь, я тебе свои фотографии покажу? Где я ещё танцую? Вот, возьми. — Сергей налил полный бокал и протянул Саше.
— Я не пью совсем.
— Это не крепкое, ты попробуй, не понравится — не будешь, я же не заставляю. —
Сергей отдал Саше бокал, потом налил и себе. — Ну, за нашу встречу в Питере.
Они выпили. Вино сразу согрело Сашу, и вправду стало легче, но вместе с тем волнение усилилось. Он быстро потерял контроль над собой, и если бы застенчивость не превозмогала желание, повис бы у Сергея на шее.
— Давай попробуем ещё раз, — сказал Сергей, — просто не думай о том, что было, что мы знаем друг друга. Могли мы на улице познакомиться? Разве нет?
— Нет. Я в Питер к тебе приехал, понимаешь, к тебе. Я хотел всё рассказать, ты не поверишь, как мне стыдно было читать твои письма, особенно то, где ты сказал, что будешь ждать. Я думал, представлял тебя, как ты ждёшь. Это было невыносимо, и ты ведь не виноват, только я! Я думал о том, как это нечестно по отношению к тебе, как подло — я всё знаю, а ты ничего. А сказать правду не мог, в письме — никак. Если бы ты получил такое письмо — перестал бы со мной общаться, я знаю… и никогда больше… никогда-никогда…
— Малыш… ну не надо… — Сергей забрал у Саши бокал и поставил оба — и его, и свой — на журнальный столик у дивана, потом сел рядом с Сашей. — Не надо, прошу тебя.
Он обнял Сашу, просто обнял, ничего больше. И от этого Саша сразу успокоился. Некоторое время они сидели так и смотрели на огонь. Потом Сергей вздохнул и заговорил.
— Ты приехал и всё рассказал мне, значит, все исправил. Теперь мы не будем вспоминать ошибки. Ладно? Я всё понял. Правду говорить очень трудно, по себе знаю, а ты сказал.
— Как же, сказал! Ты из меня её вытряс, — засмеялся Саша. — А почему ты меня не побил?
— Пожалел.
— Почему?
— Сам не знаю, стоило бы, конечно, но пожалел, ты такой… — Сергей подбирал слово. Саша перестал смеяться и смотрел на губы Сергея. — …беззащитный, — тихо закончил мысль Сергей. — Всё ещё хочешь уйти?
— Нет.
— И я не хочу отпускать тебя. Это неправильно.
Из слов Сергея не понять было, что «неправильно» — отпустить Сашу или удержать. Саша предпочёл бы второе. Он не представлял, как может уйти сейчас, когда непосильный груз лжи свалился с его совести, а Сергей — вот он, рядом, близко…
— Поцелуй меня ещё раз, — попросил Саша.
— А потом? — Сергей отстранился немного и провёл большим пальцем по Сашиным губам. — Ты ведь знаешь, что я не смогу остановиться потом.
— Знаю… А разве надо?
— Было бы лучше для тебя.
— А для тебя?
— Для меня — не знаю, сейчас мне трудно думать, ты слишком близко.
— Поцелуй…
Сергей наклонился к Сашиным губам. Это было уже совсем другое прикосновение — нежное и долгое. Было страшно, так страшно и стыдно, потому что запретное! И невозможно остановиться. Саше казалось, если Сергей сейчас прекратит, то невыносимое горячее и болезненное нечто разорвет его изнутри. Сердце колотилось, Сашу выгибало, он замер, не знал, что нужно сделать в ответ, и только дрожал в руках Сергея.
— Идём в спальню, — сказал Сергей, на секунду прерывая поцелуй, — идём, — а сам снова и снова целовал и обнимал теснее. Саша закрыл глаза, он не понимал себя, своего тела, хотелось громко стонать, было трудно вдохнуть, и сердце билось часто-часто, а внутри всё стягивалось в тугой узел мучительного желания. После такого обычно наступало страшное разочарование, вообще не хотелось жить. Саша никогда не касался себя там, это было под страшным запретом, непреодолимое табу.
Саша заплакал, Сергей губами стирал слезы с его щек.
— Бедный малыш, ну что ты? Всё хорошо… я же с тобой…
— Серёжа… я… не могу больше, — задыхался Саша, — не могу так…
— Я знаю… сейчас.
Пальцы Сергея быстро справились с пуговицами и прягой Сашиного ремня, теперь под руками вздрагивало и трепетало от прикосновений влажное тело. Сергей стал целовать плечи и грудь Саши и уже не видел его запрокинутого бледного лица, а только слышал короткие стоны и чувствовал под губами удары сердца.
В первый раз Сергей переживал такое: когда собственное желание не имело значения, но стремление отдать любовь другому порождало такое сильное и горячее чувство, так возбуждало, что, казалось, одного лёгкого прикосновения будет достаточно, чтобы достичь вершины. Но Сергей не думал о себе.
Этот мальчик, который сейчас был полностью в его власти, страдал и томился в стремлении к неизведанному. И Сергей медленно и осторожно подводил Сашу к той грани, где реальность теряет свои очертания.
— Расслабься и дай мне помочь тебе, — шептал Сергей, снова поднимаясь и целуя Сашу в губы.
Теперь он целовал его глубоко, с языком, а рука опускалась по Сашиной груди и животу ниже.
Пальцы крепко, но не грубо обхватили напряженную плоть и стали сжимать и двигаться вверх и к основанию. Саша громко застонал. Жаркие полураскрытые губы пытались отвечать на поцелуи Сергея, но не умели.
— Не думай ни о чём, что бы я ни делал, — повторял Сергей тихо, — нет запретного, все можно, это любовь, малыш… хочу взять тебя всего.
— Серёжа… мне плохо… голова кружится, — с трудом отвечал Саша.
— Сейчас… давай разденемся, ты и я… я помогу тебе.
Сергей хотел всем телом ощутить это, обнять Сашу обнаженным, прижаться к нему, тереться об него членом и тоже получить освобождение, но потом… Сначала он хотел губами прикоснуться к горячей плоти и чтобы Саша отдался ему в первый раз. Узнать его вкус, сделать его совсем своим, чтобы потом никогда не отпускать от себя и никому не отдавать.
Они разделись, Саша не смущался, он был за гранью, в другом измерении, Сергей сказал — нет запретного, освободил то, что Саша заталкивал в самые дальние углы сознания, заваливал камнями здравого смысла и морали, пинал и затаптывал. Его второе «я» — невинное, беззащитное — корчилось в муках и трепетало под руками Сергея.
У Саши не было сил обнять, коснуться, он лежал нагой, слабый и покорный, Сергей прижимался сам, одновременно возбуждал и облегчал страдания.
Он знал, что надо делать, оставил губы Саши и стал опускаться ниже. Целовал и ласкал языком разгоряченное тело.
— Я хочу видеть тебя… — Сергей протянул руку к стене и щёлкнул выключателем бра. Яркий свет заискрился в хрустальных шариках и подвесках.
Саша не в силах был противиться, он изнемогал от мучительного ожидания того, к чему вели все их письма и их взгляды, недосказанные в этот вечер слова и безумные прикосновения. И он перестал прятаться от самого себя, широко открыл глаза. Не отводя взгляд, смотрел на Сергея. Яркий свет неумолимо заливал комнату, не оставляя ничего, ни одного уголка для тайны. Всё было на виду. Их сплетённые в объятиях тела. Смущение истаяло, осталась лишь близость, исполненная доверия и первобытного знания.
Светлые волосы Сергея щекотали пах Саши, и от этого Сашины ноги непроизвольно сводило судорогой.
Сергей поднял голову, глаза его лихорадочно блестели, бисеринки пота выступили на напряженных мускулистых плечах, черты лица исказились особой иступленной красотой желания.
«Что я делаю? — в затуманенном сознании Саши мелькнула, побуждая к сопротивлению, мысль. — Что он делает со мной?» А потом Саша вздохнул и закрыл глаза, чтобы не видеть этого страшного и прекрасного, одухотворенного отпущенной на волю страстью лица, и отбросил прочь все мысли.
Губы Сергея были горячими и неумолимыми, они изводили Сашу, ласкали и снова отпускали горячую, пульсирующую, готовую разорваться от напряжения плоть. Саша уже не сдерживался, он стонал в голос, извивался в руках Сергея, но тот не отпускал и не позволял изменить положение. Саша всё так же лежал на спине, концы пальцев рук и ног кололи мурашки, тело то слабело, как тряпка, то выгибалось. Саше казалось, что сейчас, ещё несколько секунд, и он умрёт, как в том своём сне, перестанет дышать и чувствовать, провалится в темноту или в огонь.
Руки и губы Сергея обхватили Сашин член и ритмично задвигались вверх и вниз, не меняя темпа. Саша задохнулся, вскрикнул, отдался тугими бросками — остро, долго… В первый раз и навсегда. Вместе с невинностью он отдал Сергею и душу. Навсегда.
— Малыш, любимый… — невнятно произнес Сергей, он тоже стонал и задыхался. — Возьми вот так… ну же… — Он поднялся выше, потянул Сашину руку к себе, прижал. — Помоги мне, я близко… а-а-а-а…
Горячее семя выплеснулось Саше на ладонь, Сергей глубоко втянул воздух через стиснутые зубы, сжал мальчика в объятьях, потом руки его стали нежными.
Они опять лежали рядом, и губы их почти соприкасались, и такими тесными были объятья, что казалось, два сердца часто бьются в одной груди.
— Вот и всё… — прошептал Сергей и поцеловал Сашу перед тем, как провалиться в глубокий сон.
Он ещё сумел протянуть руку и погасить яркий свет. В комнате остался гореть только светильник в виде большого матового шара, вокруг которого обвились гибкими телами два дракона. В камине едва тлели угли.
У Саши не было сил отвечать, он слабо улыбнулся. По щекам его катились слёзы, но он не понимал, что плачет. По телу разливалась непривычная истома. Опустошение и лёгкость, и никаких страданий — Сергей освободил от них.
Сергей проснулся часа через полтора и долго смотрел на Сашу. Во сне тот выглядел ещё более незащищенным. Саша спал на боку в неудобной позе, подложив локоть под голову, и при этом блаженно улыбался. Губы были приоткрыты, волосы спутались и торчали во все стороны вихрами, веки плотно сомкнуты, тени от длинных ресниц лежат на щеках.
«Теперь он мой, — думал Сергей, — и я могу быть с ним всегда? Вот так просто? И вся моя жизнь переменится, потому что Саша не такой, как другие. Милый, обидчивый, ревнивый малыш, он похож на тепличный цветок, который надо беречь от жестокостей внешнего мира. Он гораздо больше нуждается в этом, чем женщина».
Саша крепко спал, он устал и был потрясен всем, что случилось. Сергей по себе знал, как это бывает в первый раз. Он помнил.
Яков Михайлович. Сейчас это имя как удар под дых. Тогда Сергей был уверен, что это и есть любовь. И некому было удержать его, предостеречь, сказать правду. Залесского просто купили, как игрушку.
Что мог знать Саша о той жизни, которая никогда не касалась его? Когда постоянно надо думать о деньгах, и родители только об этом говорят, ссорятся, решают бесконечные проблемы. Дома витает уныние, связанное с бедностью. Она определяет существование во всём, от большого до малого, а главное, убивает мечты. Все они заканчиваются горестным вздохом безнадёжности: «У нас на это нет средств».
Сергей не мечтал ни о чём особенном, вернее, мечтал, конечно, как и все ребята. И об игрушках, и о технике, о хорошем велосипеде, а может быть, о мотоцикле, о красивой одежде, но главное — о том, чтобы не стыдиться самого себя.
В училище Сергея всё время тыкали носом в его бедность, случалось, что ненамеренно, просто так получалось.
Другой стороной этого положения была постоянная нервозность матери, которая без ума любила Сергея, но любовь эта проявлялась у неё в желании видеть его первым во всем. Она твердила, что он должен выбиться в люди и «жить по-другому», а для этого надо быть лучше всех.
Любая неудача в учёбе сопровождалась упрёками и сетованиями матери, её слезами. Она не наказывала Сергея, но слёзы были хуже побоев. И он занимался и занимался до седьмого пота, он так уставал, что дома мог только упасть в постель и спать. Да и дома-то он бывал мало — занятия в училище забирали всё время.
Училище Вагановой, специализация, изматывающая душу. Почему мать решила, что это прямой и верный путь к успеху? Балет она видела только по телевизору, а что у Сережи способности, ей сказала классная руководительница в школе, когда его отобрали для просмотра. Сложилась бы иначе судьба, если бы в тот день педагог-репетитор из «Вагановки» зашел не в Сережин, а в другой класс?
Да какая теперь разница! Судьбу он сам себе выбрал, а мог бы танцевать в Мариинском театре, все бы имел и с легкостью. Если бы не любовь, черт ее дери. Подставила подножку, паршивка, и все псу под хвост, все детские труды.
В Вагановском учиться было тяжело — кроме обычных предметов, каждый день классика у палки. Монотонные квадраты музыкальных фраз, изо дня в день повторяемые концертмейстером, и под эту музыку «и раз-два-три… пор де бра… глаза на пальчики…подбородок выше… тянем носочки, тянем, тянем…»
Носок правой ноги чертит круг, не отрываясь от влажных дощечек паркета, в большие окна льётся свет, а в ушах шумит от голода, и где-то далеко голос педагога: «en dedans, и-раз- два — три… полупальцы, поворот, emboite…» Теперь носок левой ноги чертит круг. Надо держать спину и подтягивать колени, надо улыбаться…
Упражнения у палки, упражнения на середине зала. А потом прыжки до изнеможения. Вверх, вверх, вверх… как можно выше и собранней, и снова тянуть носки… в глазах золотые пятна, они плывут по стенам и потолку.
Перерыв пять минут, можно лечь на пол и подышать.
Первые годы обучения тело сопротивлялось, не слушалось и болело. Потом начало подчиняться воле Сергея, и однажды он понял, что суть его — танец. Что он МОЖЕТ танцевать и в этом воплощать мечты и обретать свободу. В танце не было ничего от безысходного быта, многочасового труда, зато были полёт и свет.
В танце Сергей становился героем, принцем, высшим существом. Он мог, преодолевая языковой барьер, любому человеку мира рассказать историю, воплощенную в движениях и позах. Слово «хореография» стало для него тем же, что и «жизнь».
Тогда Сергей уже и сам начал стремиться к первенству. Ему было непросто, высокий рост и скорее атлетическая, чем утонченная фигура делали его прыжок не таким воздушным, более мужественным, но это окупалось долгим баллоном, позволяющим спокойно сделать антраша, пластичностью и мягкостью рук, музыкальностью и безупречным чувством ритма. Главными же достоинствами Сергея были его сила и точность в дуэтном танце, он становился лучшим партнёром в классе, чувствовал балерину как никто другой.
На сцене Сергей жил образом, а не просто надежно поддерживал партнершу. Не техника ради техники, но ради души, он перевоплощался полностью, и это завораживало зрителей. Он умел так много рассказать танцем, что его понимали даже совершенно далёкие от балета люди.
К выпускному курсу Сергей стал лучшим учеником в классе, ему открылся путь в Мариинский театр. На концертах училища с девочкой-стажеркой, которая уже работала в театре, он танцевал па-де-де из Жизели — это было невероятно, редко кто справлялся в выпускном классе с таким сложным номером.
В танце Сергей любил, он боготворил Жизель, Одетту, Машу из «Щелкунчика», но не Вику Звягинцеву, которая танцевала с ним. Вика была партнершей, а не женщиной. Она воплощала образы.
К концу выпускного курса Сергей уже знал партию Альберта и мог бы станцевать весь спектакль, но никому в голову не приходило доверить ему это. Для выпуска Сергей готовил Щелкунчика, а дальше — театр. Уже было известно, в какие спектакли он станет вводиться, в мастерских шили на него костюмы.
В театре Сергея ждали с интересом, один шаг отделял его от того, чтобы стать «звездой».
И всё это рухнуло, рассыпалось в прах, когда пришла странная любовь. Сергей даже не мог припомнить, как именно он познакомился с Яковом Михайловичем. Яшей… Тот возник в его жизни. Наверно, они встретились в театре после репетиции.
Яков Михайлович был уже немолод, но казался моложе своих лет. Импозантность и достоинство отличали его. Большая, с годами отяжелевшая фигура, красивая седина, благородные черты лица и удивительно бархатный низкий голос. Яков умел расположить к себе, в компании всегда становился центром внимания и душой общества, а Сергей был застенчив. Он вообще редко проводил время вместе с друзьями, стыдился всего того, чего у него не было. Нет, не завидовал, а именно стыдился. И жизнь его ограничивалась домом и балетным классом. Даже больше балетным классом — дома он только ночевал.
У Якова Михайловича было всё. Машина, квартира, связи в мире бизнеса, но больше — в мире спорта. Как-то сразу и неожиданно Сергей оказался втянут в другую незнакомую, манкую жизнь, оглушен, подавлен, изумлен доступностью всего, что раньше казалось ему недосягаемым.
Яков делал подарки, покупал одежду, но это выглядело необидно, не оскорбляло гордости. Дома Сергей не рассказывал о своём новом друге. Он ещё больше замкнулся и отдалился от родителей, особенно от отца, который и раньше не приветствовал его будущей профессии.
«А если он сломает ногу, что тогда?» — спрашивал отец и недовольно крутил головой, когда мать с гордостью рассказывала об очередном успехе сына. «Будет без куска хлеба, лучше бы не отрывался от простого», — мрачно пророчествовал отец. Сам он работал шофёром, за свою жизнь много раз переменил место: был и водителем автобуса, и такси, работал в охране и на перевозке грузов, на стройке, и дальнобойщиком. Только одно оставалось неизменным — вот уже сорок лет он не выпускал из рук баранку руля, имел все водительские категории — не было машины, которую он не смог бы подчинить себе.
Танцы, театральные костюмы, грим, совершенно другой образ жизни казались отцу диким и непонятным. Он презрительно смотрел на «балетную» фигуру сына, смеялся над тем, как Сергей ограничивал себя в еде, чтобы не набрать вес, осуждал постоянные тренировки тела и мытьё в душе.
Из-за балета отец и мать часто ссорились, отец так и не был ни на одном спектакле с участием сына, а когда узнал о его связи с Яковом, то на удивление спокойно заявил, что всегда этого ждал от того, «кто выставляет напоказ задницу и мажется красками-косметиками, как баба». Он не возмущался, не пытался удержать, просто предупредил Сергея, что «не потерпит в доме пидора», и предложил выбирать — семья или любовник.
Сергей ушел из дома, потом бросил и училище. Перед самым выпускным. До этого он уже стал пропускать занятия, волна первой влюбленности захлестнула его. Он переехал на квартиру, которую снял Яков Михайлович. Это было так удивительно! Дорогая обстановка, полная свобода тратить деньги, всеобщее восхищение. Яков уговорил Сергея уйти в спорт, в легкую атлетику. И снова тренировки, казалось, всё получится, но танец на спорт поменять не вышло. А шанс, так легко данный судьбой, окончи Сергей академию, ускользнул.
Сергей не сожалел. Да и о чём было, когда всё рисовалось в новом свете. Весь мир! Пока однажды не раскрылось, что у Яши есть постоянный друг и они живут семьёй.
Новость эта как гром среди ясного неба обрушилась на Сергея. Он даже осознать не успел. И ведь простил бы, как прощал Якову странные просьбы быть любезным с многочисленными друзьями, поездки на дачу, разнузданные оттяжки Яшиной компании. Подиум. То, о чем Сергей не хотел вспоминать, открещивался, заталкивал глубоко, а оно вылезало и вылезало. И все-таки Сергей все еще верил в любовь. Макса жалко — с ним уже не верил, не смог. Хотел! Пытался. Максим много сделал для Сергея, да чего там, не выжить было бы, когда Залесский оказался на улице, без средств к существованию и без работы.
Тут его и подхватил бы и вобрал в себя особый мир, о котором большинство людей предпочитают не знать. Тот мир, о котором говорят с нехорошей улыбкой или широко раскрыв глаза от возмущения. В этом боятся испачкаться и всегда ненавидят.
Этот мир — каста, он закрыт для посторонних, в нём есть и высшие ступени, и клоака, он строго иерархичен и подчинен одному — альтернативному образу жизни. В нём свои законы и представления о красоте, любви, дружбе, деловом партнерстве. Многие сильные мира сего открыто признают свою принадлежность к этому кругу, они там, высоко на Олимпе. Другие служат им, ползают у подножия. Не вывернуться было бы Сергею без Макса.
Нет, Залесский бы не погиб, раздавленный колесом Фортуны. Он был молод, красив, неопытен и представлял собой замечательный «товар». Сведущие в подобной торговле люди сейчас же подобрали бы его, и Сергей пошел бы по рукам. Он стал бы циничен, жесток, любовь пересчитал на баксы и евро. Он пробился бы наверх, как и хотела его мать, но только не там, не в том мире, где она жила в нищете.
Он вплотную подошел к тому, чтобы «сесть на иглу», но остановился, последнего шага не сделал глубоко внутри оставалось чистое, нерастраченное, сокрытый свет. В Сергее всё ещё жил танец. Залесский тосковал по балету и, ни на что не рассчитывая, просто для себя вставал к палке и до изнеможения тренировался, возвращал себе прежнюю гибкость и владение балетной техникой.
Максим встал между Залесским и враждебным миром, оберегал и защищал. Взамен хотел любви, но Сергей ничего не мог дать. Все в нем выгорело, растратилось или застыло. Кроме стремления к танцу. А Макс был рядом. Может, и не получалось любви, но дружба-то была!
Залесский мечтал о театре, знал, что и теперь это может быть реально — иначе, чем по окончании училища, но реально. А Максим не отставал, убеждал и подталкивал к действию. Да, возможно и выгоду преследовал, так тратили же вместе. В обидах Сергея все-таки ревность рулила, в оба уха нашептывала, первой скрипкой разливалась. Позволяя себя любить, Сергей требовал верности. А Макс её не соблюдал, еще и махинацию с квартирой провернул. Пусть и в пользу Залесского, так ведь не спросил, умнее всех, юрист хренов. Тогда надолго разошлись, Сергей думал — совсем, но нет, Максим опять нашел его и потащил в танец. Через год Сергей поступил в балетный коллектив Ефима Манфея.
Слава пришла к Залесскому сразу. И опять он жил как в тумане, всецело отдаваясь своей мечте. В любовь он больше не верил, но у него был друг, с которым Сергей мог создать хотя бы видимость любви. Главной же любовью стал театр. Необычные постановки, смешение балета и пластики, которое перечёркивало все классические нормы, труд до седьмого пота, перегрузки и напряжение. Но потом свет рампы, слепящие софиты, затаённое дыхание зрительного зала, овации, цветы, слава.
Восхищение публики сторицей окупало все трудности. Сергею казалось, что он достиг своей мечты, что именно к этому и стремился.
Гастроли по всему миру на некоторое время вообще стёрли из мыслей Сергея его родной Питер. Он не скучал по городу, да и некогда было.
О родных, особенно об отце, он старался не думать. Но слова, сказанные невзначай, оказались пророческими — Сергей сломал ногу на репетиции, он серьёзно повредил колено и вынужден был надолго отказаться от танца. Конечно, травмы случаются у танцовщиков любого репертуара, можно просто идти по улице, упасть на ровном месте и поломаться. И всё-таки дыма без огня не случается — в коллективе Ефима Манфея травматизм был высокий. Именно потому, что новации, которые так нравились публике, обеспечивали зрелищность без особой заботы о безопасности. Смешение балета и гимнастики давало замечательный сценический эффект, но ставило под угрозу людей, так как превышало технические возможности танцовщиков. Как делать то, что требовал Манфей, в балетных классах не учили. И, наверно, вообще нигде не учили. Если у человека хватало смелости и умения, он выходил невредимым, но стоило один раз оступиться, в прямом смысле этого слова, и можно было проститься с профессией.
Сергею не повезло, к тому же он поторопился и раньше времени попытался вернуться к работе. Последовали новые осложнения. Одна операция следовала за другой. Он перестал бояться боли. Полгода пришлось лечиться только для того, чтобы иметь возможность ходить без палочки. Но лёгкая хромота всё-таки осталась. Сергей перенёс двенадцать операций, от тринадцатой он отказался — не по суеверию, но потому что перестал верить в эффективность такого лечения. Сбережения таяли.
Танцевать Сергей всё ещё мог, но уже не ведущие партии. У Ефима Манфея инвалидов не держали, не было и приличной компенсации, ни пенсии или пособия за травму, полученную на рабочем месте, — с социальной защитой в этом коллективе считались так же мало, как и с техникой безопасности.
Конечно, Сергей через своих влиятельных друзей, которые у него ещё оставались, мог бы просить статичных партий, но он не хотел. Решившись порвать с коллективом, он сделал это и ушел не оглядываясь. Уехал в деревню к знахарю, и тот за четыре месяца вылечил ему ногу. Насчет танцев знахарь поручиться не мог, но хромота стала почти незаметна, отпустили и мучительные приступы боли в колене.
Сергей снова вернулся в Петербург. Надо было ещё раз начинать всё заново, искать работу, людей, готовых помочь, и тех, кто стал бы его миром.
К этому времени он уже не верил в любовь и мирился с деловым партнерством и совместной жизнью по принципу выгоды и удовольствия.
Он не гнушался никакой работы, если она приносила хорошие деньги. Его обаятельная улыбка, открытый взгляд, славянские черты лица — притягивали и запоминались. Сергей умел нравиться людям и знал, как пользоваться благоприятным первым впечатлением. Вопреки всем тем неприятностям, которые посылала ему Судьба, он был удачлив, и пусть с классическим и даже с современным балетом ничего не вышло, но он не оставил танца.
После лечения Сергей продолжал заниматься, он не терял форму, хотя нигде по специальности не работал. Разве что если считать работу в ночных клубах стриптизёром. В этой области он достиг истинных высот и умел показать своё тело как никто. На него приходили смотреть и платили большие деньги, чтобы не только смотреть.
Сказать, что он себя презирал? Нет, он относился к тому, как изменилась его жизнь, равнодушно. Ему было всё равно. Он сказал себе, что НЕ БУДЕТ больше жить в нищете, считать копейки, ходить в обносках из секонд-хэнда. Не будет, как отец, усыхать на изматывающей душу работе, сокрушаясь, что сколько ни ишачь, а всё равно денег на семью не хватает.
Денег Сергею теперь хватало на всё. Он снимал дорогую квартиру, мог позволить себе любые удовольствия. Он знал, что всё это не вечно, но пока ещё мог дорого продать себя — продавал. Впрочем, он не разгульничал на эти деньги, большую их часть откладывал.
Мечтой Сергея теперь стало своё дело. Он мог бы заняться, и весьма прибыльно, всё тем же древним промыслом, от которого и сам кормился. Связи в театрально-богемной среде, особый дар подать товар «шикарно», как любили выражаться его друзья, открывали радужные горизонты. Но устраивать публичный дом на широкую ногу ему не хотелось, он все ещё мечтал о театре.
Сергей решил попробовать из показа обнаженного тела сделать не дешевое шоу, а спектакль. И привлечь настоящую публику, а не завсегдатаев ночных стриптиз-клубов, и чтобы представления имели сюжет, не были единичными, чтобы они повторялись, как спектакли. А для этого сначала надо было попытаться создать особый театр.
Сергей называл его про себя «Театр эротики и пластики». И главным выразительным средством здесь должны были бы стать не обнаженная натура и непристойные позы Камасутры, не танцы у шеста, а иной танец, который соединил бы первозданные и классические движения обнаженного тела.
Возвращая этому искусству право встать в ряд с другими, воспевающими красоту человека, Сергей хотел дать возможность артисту без всякого стыда, не отводя взгляд смотреть в зрительный зал. Позволить танцевать с вдохновением, а не с защитным равнодушием, и не бежать после представления от служебного подъезда, прячась за высоко поднятым воротником куртки, надвинутой по самые брови шапкой и тёмными очками.
Постепенно он обрёл единомышленников, и его стремления начали переходить из области мечты в реальность.
В жизнь Сергея вернулся Макс. Встреча не была случайной — Максим искал её и сделал всё, чтобы она не стала единственной. Нельзя сказать, что их связывала любовь, но и не сухое партнёрство. Слишком много они пережили вместе, Сергею бы очень хотелось думать, что да — есть у них нечто похожее на любовь, но, во-первых, за годы, проведённые волком-одиночкой, перестал верить людям, а во-вторых, слишком холоден и рассудочен был для искренней дружбы Макс. И ещё слишком жесток. Во всяком случае Сергею так казалось.
В их отношениях не было нежности, хотя для всех они составляли счастливую устойчивую пару. Им даже завидовали, потому что дела у Сергея с Максом пошли в гору и очень быстро достигли такого уровня, когда прочие остались где-то далеко внизу. Нашлись и спонсоры предприятия — Макс оказался убедителен в среде финансистов, в своё время он закончил ФИНЭК и имел связи по обе стороны меча Правосудия.
Сергей не вникал в его дела, но всегда был уверен, что Макс не подставит их, с юридической точки зрения всё будет прозрачно и законно.
Сергей оставил свой прежний образ жизни, друзей старого круга, богатых благодетелей. Он больше не нуждался в том, чтобы кто-то платил за него — сам мог бы платить за других. Но и этого Сергей не делал, с Максом они жили «семьёй». Впрочем, Макс часто искал новизны, а Сергей не ставил целью смену впечатлений. Он стремился к стабильности и покою, что и обеспечивала ему дружба с Максом.
Они открыли театр, работали, как и многие подобные коллективы, за границей и только изредка в Петербурге, в Москву не совались — там были конкуренты. Негласно территорию гастролей по России они поделили, но зарубежных поездок всё равно было больше. Сергей хотел ставить настоящий спектакль, но Макс всё тянул и убеждал, что надо сначала набрать обороты, чтобы в случае провала не обанкротиться и не прогореть. Как человека, более сведущего в финансах, Сергей слушал его, хотя и не был доволен таким поворотом дела.
Ему казалось — и может быть, не без причин, — что Макс постепенно забирает в свои руки их общее предприятие. И Сергей из партнёра становится исполнителем. Но было и ещё одно — сцена. Сергей танцевал, он мог выразить своё сокровенное там, в слепящем луче прожектора, в свете рампы, которая отделяла его от мира людей.
Он нашел себе хорошую партнёршу, и они танцевали хореографические миниатюры «Скульптуры Родена» Якобсона. Это был настоящий балет и настоящая эротика в танце, по этому пути Сергей хотел бы идти и дальше. Он пытался пробовать себя как постановщик, и у него получалось. Казалось бы, судьба повернулась к нему с приветливой улыбкой и подарила широкую светлую полосу жизни.
Но тут Макс стал тяготиться их союзом. Ему не нравилось, что Сергей так спокоен. Он привык к изнеженным истеричным мальчикам, готовым ударяться в слёзы по любому поводу, а Сергей был сильным и «непрошибаемым», как осуждающе замечал Максим. Это не добавляло чувственности в их отношения.
Но партнёрство уже так крепко повязало их, что разойтись они не могли. Общее дело оказалось важнее постели и быта. Тогда начались ссоры по мелочам.
В разгар одной особенно крупной из ссор Сергей и познакомился с Алекс.
Да, вот так всё и было. Только в колее оглобли назад не развернешь.
Сергей тихо встал, оделся и собрал одежду, разбросанную по комнате.
Не получится сказки, Щелкунчик не превратится в Принца. И не выйдет счастья за счёт наивного ребёнка, совесть замучает. Нельзя — как бы ни хотелось, как бы ни казалось допустимым. Сегодня же он отправит Сашу домой и поставит на этом точку.
Сергей изо всех сил убеждал себя, что ещё не поздно. Только один раз ничего не решает, все забудется. Он отодвигал подальше мысли о том, что перед этим одним разом было четыпе месяца переписки, ожидание встречи, надежды. Да, надежды встретиться с несуществующей Алекс. Что за идиотский бред?! А реальность вот она — Саша.
Сергей выключил светильник, присел на диван, тыльной стороной ладони коснулся Сашиной щеки, наклонился и шепнул:
— Малыш, идём в спальню, а то ты замёрз.
— М-м-м-м… — отвечал Саша, не открывая глаз.
Сергей тихо засмеялся и легонько потянул Сашу за ухо.
— Не просыпайся, просто идём в спальню, там хорошая кровать и тёплое одеяло. Пошли-пошли… Вот так, вставай и шагай за мной.
Саша встал, он и правда замёрз, и тело его покрылось пупырышками гусиной кожи.
— Вот дурачок, идём скорей, — тянул его за собой Сергей.
На полдороге к спальне Саша совсем проснулся и вдруг страшно смутился своего обнаженного тела. Сергей был одет.
— А ты? Разве не будешь спать?
— Буду… я приду… покурю только на кухне и поставлю чай, я пить хочу. А ты поспи ещё… я приду, — Сергей, позабыв о принятом решении, обнял Сашу, прижался к нему бёдрами. Желание сейчас же поднялось изнутри горячей волной, но он справился с собой и только мягко тронул губами Сашины губы и повторил: — Приду.
Сергей курил и курил, кухня давно наполнилась дымом, на плите, испуская струи пара и гремя крышкой, перекипал чайник, но Сергей не выключал его. Он задумался, смотрел в окно на полосы раннего восхода над домами. Быстро прошла белая ночь, слишком быстро.
Сергей так и не лёг больше, он не хотел спать и не хотел близости с Сашей. Слишком больно будет потом — это он понимал.
Он думал и вспоминал все эти месяцы, их переписку с Алекс. Какое же это было счастье, думать, что он любит женщину. До того, как он узнал Алекс, Сергей был уверен на сто процентов, что вообще не сойдётся с женщиной, никогда. Его представления о девочках и женщинах как-то перевернулись не в ту сторону еще в годы учебы. А может, у него не было выбора?
Он вспомнил не прошлое, а вчерашний день, то, как ехал на вокзал, и когда поворачивал с Невского на Лиговский, из крайнего ряда подсунулась на кирпично-золотом щегольском «Опеле» какая-то баба, он давно уже следил за ней в боковое зеркало — она рыскала из ряда в ряд и наконец стала подрезать Сергея. Он не пустил, резко просигналил. Серей никогда не уступал дорогу дамам, когда дело было за рулём. На трассе он не был кавалером, не признавал разделения на сильный и слабый пол. Правила для всех водителей равны. И вообще, странно, что женщины за рулём ждут от мужчин галантности, ведь сами они бессовестно нарушают.
Хозяйка «Опеля» притормозила, но лицо у неё при этом сделалось каменное, неженское, губы плотно сжались, глаза прищурились. И чего, интересно, она ожидала? Что Сергей, как рыцарь, станет уступать ей дорогу? Было бы кому. Разве ЭТО женщина? Бизнес-леди, гренадер в юбке, конь с яйцами. Хотя на вид — лощёная, как и её машина, лицо холёное, волосы покрашены в модный золотисто-русый цвет, макияж резкий, чистого золота без камней серьги с николаевский пятирублевик оттягивают уши. А взгляд её как будто покрыт лаком, жизни в нём нет, ни эмоций, ни заинтересованности — как у восковой куклы. Сергей ненавидел таких женщин, уж лучше проститутки — те откровенно продаются за деньги, а эти кичатся своей мнимой порядочностью, но хуже самых последних продажных тварей, потому что жестоки. Как можно быть нежным с таким монстром, напролом лезущим по головам к намеченной цели?
Если рядом с такой окажется слабый мужчина, то она превратит его в половую тряпку, ноги об него станет вытирать, унижать каждую минуту, доказывать своё превосходство, тыкать носом в любой проступок или ошибку. Сильный же мужчина с такой не то что в постель… Да что там говорить! Мужчина, если он с юности привыкал к ласке и воспитывался в ней, никогда не изменится, научится притворяться, но не изменится, а женщины легко променяли свою нежность и уязвимость на эмансипацию и феминистские лозунги. К чему же теперь уступать, быть рыцарями и джентльменами?
Мужчины и женщины давно выбрали противостояние.
Вопросы силы духа сложны. Если женщина во время скандала бьёт чашки о стены — это нормально, а вот мужчина должен быть сдержан. Она устраивает истерики и кричит — он молчит, его так воспитали, ведь он — мужчина. Она позволяет себе чувствительные слёзы во время душещипательного американского фильма — он молчит. Она сюсюкает с детьми — он молчит. Его дело платить за всё и при необходимости защищать. А потом от него вдруг требуют чувствительности, упрекают в том, что он не умеет любить, что он просто чурбан. Не смешно ли? И по отношению к кому проявлять чувства? Вот к такой, как эта стерва в «Опеле»?
Знал Сергей и других женщин, вернее, девочек — в училище они были его партнёршами. Вместе росли и взрослели, когда в программе старших классов появился дуэтный танец — Сергей стал носить их на руках, не от влюбленности — это было частью танца. Дуэт — это поддержки, утомительный труд вместе, когда один зависит от другого. Но для любви необходимо что-то ещё кроме партнерства, некая тайна, запретность.
Но что запретного или недоступного скрывалось в теле девочки-подростка, с которой Сергей танцевал «Щелкунчика»? В образ Маши, который она воплощала, он мог бы влюбиться, но в неё саму — нет. Вне сцены, в балетных классах, на перерывах, когда Сергей и она не были заняты танцем, Вика была такой измученной и непривлекательной, с устало опущенными плечами, вечно в каких-то растянутых гетрах или рейтузах, в длинных кофтах домашней вязки.
Он жалел её, даже, может, целовал в губы, но не любил. Она его не волновала ни своими неразвитыми формами, ни робкими прикосновениями. А на других он тем более не обращал внимания. Ему хотелось славы и красивой обеспеченной жизни. Может, потому, что мама внушила ему: НЕЗАВИСИМОСТЬ — есть главное человеческое счастье. Не зависеть от рубля.
Нет, он не смог бы с Викой, даже при самом искреннем желании. Они и не пытались.
И дальше с женщинами выходило глупо, а хорошо только с Алекс, но ее он придумал. Сергей улыбнулся по-доброму, застенчиво. Он и теперь ещё любил Девушку-Которой-Нет. Ту, что он увидел в своём воображении. С ней бы у него получилось.
Сколько раз он пытался представить себе Алекс — какая она. И вот…
Но тогда он ничего не знал и надеялся. Алекс понимала. От письма к письму ответы её становились не то чтобы откровеннее, она с самого начала была откровенна. Стоп! С первого слова все письма Алекс — были ложь. Или нет? Ведь о себе Саша рассказывал, ничего не придумывая и не скрывая. Ничего, кроме одного — что он не женщина. Смешно, если бы не было так грустно. Почти как в кино «В джазе только девушки»: «Я вообще не женщина», — говорит герой. «Это не имеет значения», — отвечает влюбленный миллионер.
Нет, не смешно. Сергей так часто думал о ней! Он всё время думал о ней, с той новогодней ночи, когда они познакомились. И всё, что он знал о ней — это имя. Алекс. И ещё, что она прекрасна…. волшебно прекрасна. Как Одетта или Жизель. Разве этого было мало, чтобы полюбить?
Он жадно вчитывался в её письма, в которых она оставалась очень сдержанной. На горячие признания Сергея сначала не отвечала, как будто их не было.
Он думал, что она смущается и боится этих разговоров, давал себе слово не касаться запретных тем и не мог сдержаться. Говорил снова и снова. О том, что влюблён, очарован, хочет увидеть её глаза, коснуться руки и губ. Алекс не отвечала. Во всём кроме этого она оставалась предельно открытой, а вот есть ли в ней хоть капля ответного чувства, Сергей понять не мог.
Но кроме этого запретного и неведомого он много узнал о ней.
Постепенно её жизнь стала частью жизни Сергея. С каждым письмом он всё восторженней влюблялся. Хотя в письмах Алекс не было ничего особенного, в её маленьком городишке ничего не случалось и праздники походили на будни, но то, КАК она рассказывала об этом, часто вызывало у Сергея слёзы. По его просьбе она говорила ему, как прошел её день, но житейскими проблемами делилась мало и неохотно. Еще реже делилась воспоминаниями. Была в ней какая-то настороженность пугливой лесной птицы. Постепенно она подлетала ближе, доверялась, но в руки так и не давалась.
Бывало их письма походили на разговор людей, которые не слышат друг друга. Сергей спрашивал об одном, а Алекс пряталась от его слов, отвечала о другом. И только между строк о простых каждодневных радостях и печалях её жизни он угадывал другие слова, исполненные трепетного ожидания счастья.
Порой она вдруг настолько открывалась ему душой, что Сергей терялся и не знал, что отвечать. Он оказывался обезоружен её доверчивостью, слишком полной для жестокой действительности окружающего мира.
Алекс никогда не задумывалась над тем, что Сергей может посмеяться над ней, обидеть. А в нём росло непреодолимое желание защитить её от всего мира. Вот для неё он стал бы самым благородным рыцарем. Сергей чувствовал ответственность за эту девушку, которую никогда не держал за руку. И он так хотел увидеть её!
Но весь парадокс в том, что Алекс — это мальчик, спящий в соседней комнате. Невинный и нежный. Он ни в чём не солгал Сергею и оказался именно таким, как рассказывал. Кроме одного — он не был женщиной.
Единственная попытка Сергея покончить с прежним, разорвать замкнутый круг интимных отношений только с мужчинами завершилась полным провалом и неожиданной безумной влюбленностью. Сергей знал Сашу четыре месяца и меньше суток, и он понимал, что если пробудет с этим малышом ещё день или два — уже не сможет отпустить его от себя. Любовь надо было убить сейчас, пока она не забрала верх, пока у него ещё достаточно силы совершить это. Он должен спасти Сашу.
А сам? Ну что об этом думать…
Нет, не выйдет по-другому. Хотя в судьбе Сергея всё могло быть иначе, от рождения он был нормальным парнем и думать не думал о таком, но вот стал же ЭТИМ, вызывающим ненависть и презрение большинства, отверженным, вынужденным уйти в касту себе подробных. Такая же участь ожидает Сашу, если они останутся вместе. Нет! Этого Сергей допустить не мог, не будет у Саши такой судьбы.
Мальчик должен вернуться к нормальной жизни и быть как все. Он полюбит хорошую девочку, а эту поездку в Питер, их встречу, да и вообще всю переписку забудет со временем, как дурной сон. В отличие от Сергея, он ещё сможет, должен забыть!
Сергей выключил газ, открыл форточку. Он принял окончательное решение, и никакие обстоятельства не смогут его изменить.
Пробуждение Саши в доме Сергея было странным. Оно казалось продолжением сна. Если бы Саша открыл глаза и увидел Сергея рядом, то вообще ни о чём бы не думал, кроме любви.
Но комната пуста, ночник не горит, а вчерашний день и вечер так далеко. В другой, прежней жизни без Сергея.
Саша не мог понять, что же он чувствует. Стыд? Нет — совсем нет, скорее, смущение и растерянность. Почему Сергей ушел? На работу? Наверно, уже много времени, не понять сколько — в комнате полумрак из-за плотно задёрнутых штор.
Саша откинул спасительное одеяло, в которое закутался чуть не с головой, вид собственного обнаженного тела заставил содрогнуться от теперь уже вполне определённого желания. Прежних мучений неизвестности не было — Сергей дал ему освобождение, сравнить это по глубине и силе нельзя было ни с чем. Что же теперь? Куда ему идти? Без Сергея он не проживет и дня, но здесь оставаться, наверно, нельзя. А вдруг Макс придет? Саша похолодел, он позабыл о Максе, не думал о нем, но Сергей не сказал, что отношения разорваны. Они партнеры, это их дом.
Саша медленно одевался. Своё бельё, рубашку и брюки он нашел рядом с кроватью на кресле.
Он так и не отдёрнул шторы и не зажег свет. За окном приглушенно шумела улица. Саша вспомнил, как они с Сергеем вчера входили в парадную, прямо с Большого проспекта, значит, окна у спальни не во двор. А какой этаж? Кажется, пятый — они поднимались пешком, долго.
С виду это просто старый красивый петербургский дом с облицованным мрамором фасадом, а квартира современная. Саша не представлял себе, что такое бывает. Не просто обстановка, где вещи соединяются по принципу того, что они понравились хозяину, здесь всё подчинялось стилю — светильники, мебель, цвет жалюзи, штор, ковров и стен, даже дверные ручки и те соответствовали общим правилам, заданным мыслью дизайнера.
А в гостиной был камин! Настоящий, действующий — Сергей вчера разжигал его, и потом они с Сашей долго смотрели на угли.
Вот и пришло время подумать о главном. Как Саша не прятался от своих мыслей о том, что произошло вчера, они всё-таки пришли, вытеснили все остальные. Стало беспричинно страшно, страх распространялся на всё.
Саша почувствовал себя неуютно, он боялся что-нибудь тут испортить. Дом словно отторгал его. Выйти бы сейчас из спальни, найти Сергея, заговорить с ним — может быть, всё будет хорошо?
Нет, не будет, что-то подсказывало Саше, что вчера Сергей лишь ненадолго отпустил себя, а теперь сожалеет.
Да на что ему Саша? Вот об этом и говорил вчера в ресторане Макс. Случайная связь. Саша не был настолько уж невинен, чтобы не знать об особой, осуждаемой большинством стороне отношений между мужчинами. Но он никогда не думал, что сам может стать таким, и ещё меньше, что родился таким, что это заложено в нём. Если бы ему сказали об этом — он бы посмеялся или даже обиделся, а может, и ужаснулся. Но теперь, возвращаясь к тем месяцам, что они переписывались с Сергеем, Саша понял, что хотел именно этого.
Оказывается, он не играл роль девушки, не притворялся и признаться боялся не во лжи, а в том, что влюблен… любит.
И вчера, ещё до того как они оказались в доме Сергея, в этой постели, когда Саша только увидел его на вокзале, он почувствовал томительное волнение. Любовь обожгла его! Страшно и желанно было поверить.
Он затем и приехал — не оправдываться, а сказать Сереже правду, глядя в глаза, так всё и вышло, и хорошо. Счастье! Только почему Сергей ушел? Если бы он тоже любил, если бы его слова из писем были обращены к Саше, то утром…
Саша покраснел так, что закололо кожу на щеках и груди. Он представил себе, как бы они с Сергеем проснулись, обнимая друг друга. И тут же странное чувство потерянности, собственной ненужности овладело им. Бросил его Сергей, как вещь, поиграл и бросил…
До этого Саша был уверен, что для Сергея он кто-то близкий, ну пусть не родной, и всё же не чужой. А теперь выходило, что Сергей совсем и не нуждается в нём, и всё это только на один раз. Что же теперь? Невозможно оставаться в неведении. Этот вопрос заставил Сашу преодолеть страх и выйти наконец из комнаты.
Пока он не увидит Сергея — не поймёт, осталась ли в том хоть капля вчерашней любви или хотя бы желание. Только бы не прогнал…
Вид кухни, наполненной табачным дымом, не вселил в Сашу оптимизма. Сергей, значит, оставался дома всё это время, сидел тут и курил, а в спальню не зашел…
— Доброе утро, — пробормотал Саша.
Он стоял посреди кухни, не знал, куда девать руки, и избегал смотреть Сергею в глаза.
— Доброе, — кивнул Сергей, — сейчас я вытяжку включу, дым высосет. — Я тебя не хотел будить, — прибавил он.
Саша не знал, что ответить на это, и промолчал.
— Можно завтрак приготовить или пойти куда-нибудь поесть, ты как хочешь? — спросил Сергей.
— Я есть не очень хочу, — всё так же тихо отвечал Саша, — но если вы… ты…
— Я с утра тоже не ем, тогда, может, кофе выпьем? Ведь ты любишь.
Саша утвердительно кивнул. Он подумал, что Сергей знает его привычки по письмам, и это знание обоюдное. Так странно, но и хорошо было оказаться вместе, угадывать желания друг друга, и всё-таки оставалось ещё так много неизвестного.
Саша смутился, но не болезненно, как это случалось с ним в присутствии сверстников и особенно девушек, он смутился трепетно, восторженно. Это взволновало, мучительно захотелось дотронуться до Сергея, чтобы прикосновением подтвердить и закрепить их близость. Страх прошел, раз Сергей не сердится, значит, они останутся вместе, остальное не имеет значения. Только бы не было опять этой пустоты, когда сам себе начинаешь казаться ненужной вещью.
— Садись, — сказал Сергей и кивнул на второй стул. Саша послушно сел.
Сергей загасил сигарету, поднялся, прибавил оборотов вытяжки над плитой, взял со стола пепельницу и вытряхнул окурки в мусорное ведро под мойкой. Потом вымыл руки, достал из шкафа и выставил на стол две фарфоровые чашки и банку с растворимым кофе, сахар в сахарнице, конфеты в вазочке дымчатого стекла, из холодильника — масло и сыр.
— Ну, вот… ещё надо бы хлеб, а у нас нету, вчера я не купил, — сказал Сергей. — В магазин сходить? Тут внизу в этом же доме, ты чего-нибудь хочешь? Печенье? А, я знаю, ты любишь крекеры, вот крекеры у меня есть…
Саша совсем успокоился. Сергей говорил с ним так по-домашнему, что Саша расслабился и даже не понял смысла фразы, которая прозвучала в конце. Сергей сказал эти слова так же буднично, без паузы, без какого бы то ни было особого значения.
— После завтрака я провожу тебя.
— Что?
— Мы поедем на вокзал.
— Зачем? — спросил Саша.
Он знал, бесполезно уговаривать Сергея, и вопрос этот лишний, только высказать свою просьбу иначе он не мог, а попросить хотелось.
— Домой тебе надо вернуться, — сказал Сергей. — Ты же и маме ничего не сказал, она там, наверно…
— Домой… да… хорошо… — Губы Саши дрогнули.
Теперь он всё понял. Это было только на один раз, а на самом деле Сергею ничего не надо. Но как же тогда их письма? Нет, письма эти не принадлежат ему — Сергей писал их Алекс. Сейчас Саша ненавидел эту несуществующую Алекс, которая разлучала их. Ну почему? Почему? Почему? Разве она может так сильно любить Серёжу, как любит Саша, разве она понимает, что такое любовь Сергея? Что это счастье…
И нет сил сказать «Я не хочу уезжать, разреши мне остаться» не потому, что стыдно — Саша готов был вытерпеть любое унижение, боль, обиду, он в ногах у Сергея стал бы валяться, если бы это изменило неумолимость слов «надо вернуться домой». Всё что угодно — только бы не расставаться, всё что угодно — лишь бы вместе!
Но холодный взгляд Сергея заранее отвечал на все невысказанные просьбы «Нет».
Саша заплакал.
Сергей разозлился на слёзы, напускное спокойствие его сменилось раздражением, он перестал сдерживаться и швырнул на стол чайные ложки.
— Ну что ты так смотришь на меня?! — так же, как вчера на улице, процедил сквозь зубы Сергей и продолжал, постепенно повышая голос, срываясь на крик: — Не ожидал такого? Придумал себе любовь? А её здесь и нет, мальчик. Ничего нет, кроме грязи. То, что ты имел вчера со мной, я за деньги продаю, понимаешь ты это? ЗА ДЕНЬГИ!
— Понимаю, — одними губами прошептал Саша, бледнея.
— Ну вот и уезжай к мамочке. А ты напридумывал себе сказок «на папу похож». Искал благородного, доброго, а тут одна грязь. Яма!
Сергей кричал, руки у него дрожали, он потерял контроль над собой. Ярость пеленой заслонила все, и дикое желание, вобравшее в себя и зов крови, и неземную любовь к Алекс.
Саша оцепенел сначала от жестоких слов, а потом закрыл лицо руками, зарыдал, стал зажимать ладонями уши, чтобы не слышать Сергея, сохранить хоть что-то от вчерашней ночи. Пусть ненастоящее, как говорит Сергей, придуманное, но оставить искру счастья в сердце…
— Нет, ты слушай, слушай меня, — всё кричал Сергей, он насильно тянул руки Саши вниз. — Это ведь я купился, я дурак, а ты-то всё знал. Вот и послушай теперь, во что ты вляпался.
Саша вскочил, вырвался из рук Сергея, хотел бежать, но слёзы застилали ему глаза, и он не сразу вышел в коридор, как слепой он тыкался в стены, потом беспомощно стал шарить рукой по сложным замкам входной двери. И всё плакал, плакал…
Сергей догнал его, схватил за плечи, прижал спиной к себе. Одной рукой он держал Сашу, а другой пытался сорвать с него одежду.
— Пусти меня, — сопротивлялся Саша, — пусти я не хочу… Пусти!
Он смог вывернуться из железной хватки и обернулся к Сергею, но взгляд у того стал диким, дыхание тяжелым. Что Сергей не смог стянуть с Саши, то разорвал. Желание удесятерило его и без того немалые силы. Опять развернув дрожащего всем телом Сашу к себе спиной, Сергей принудил его нагнуться вперёд.
— Мне больно, — плакал Саша, потому что руки Сергея действительно причиняли ему сильную боль.
— Будет и ещё больнее… Ты этого хотел, так получи, — уже не говорил, а рычал Сергей. — Вот оно, то самое настоящее, за что мне хорошо платят. Идем в спальню…
И Сергей потащил его из прихожей.
В какой-то момент Саша перестал сопротивляться и сник, он был раздавлен сознанием того, что Сергей так поступает с ним. Всю свою любовь Саша хотел бы отдать ему, но так, насильно…
Боль физическая, а ещё сильнее душевная, заставила оцепенеть. Исчезли и слёзы, стало холодно и пусто. Разве любовь может быть такой?
Но вдруг руки Сергея снова стали нежными и мягкими, шепот горячим.
— Не могу отпустить тебя, не проси… со мной останешься…
Сергей отстранился, потянулся к прикроватной тумбочке, но сейчас же опять обнял тесно, заставил нагнуться вперед. Саша как в тумане был, он не понимал, что делает Сергей, вскрикнул от неожиданно холодного геля, от запретного прикосновения, от обиды, что все так, от жгучего стыда.
Сергей зашептал на ухо жарко.
— Прости, не могу больше ждать, не могу терпеть… хочу тебя… Но насильно не буду, скажи сам… Скажи да, малыш, скажи, прошу!
— Да, — выдохнул Саша, он дрожал всем телом, но не от страха — от возбуждения.
Сергей одним ударом вошел. Саша вскрикнул.
Даже с гелем было больно, но при этом так восхитительно, остро, невыносимо. И Саша, за минуту до того напуганный, напряженный, — расслабился, отдался воле Сергея.
Счастье! Это счастье принадлежать ему целиком. Пусть больно, но теперь он не прогонит, не бросит, не променяет на Макса.
— Сережа… Сережа…
Саша ничего больше не мог произнести, кроме любимого имени. Возбуждение перекрывало боль, возрастало, заставляло позабыть о стыде. Саша задвигался навстречу, Сергей тесно прижался, застонал, содрогаясь, освобождение пришло к обоим.
Очнулся Саша на полу в спальне, до кровати они так и не добрались. Сергей всей тяжестью навалился сверху, он все еще был внутри, но уже не такой большой и твердый. Саша млел от этого, от странных, незнакомых, невероятных ощущений, от снятия запретов. Слабость, счастье… Руки и губы Сергея больше не наказывали Сашу — они ласкали и защищали.
— Я люблю тебя, Сережа, — сказал Саша, взял руку Сергея, притянул к губам и поцеловал.
— Я знаю… — Сергей приподнялся, повернул Сашу лицом к себе, заглянул в его глаза. — Что же я натворил, малыш… — Он поцеловал Сашу в губы — глубоко, долго, нежно. Потом отпустил и сказал: — Я отвезу тебя на вокзал… завтра… утром… а сегодня будь моим.
Саша отвернулся и беззвучно заплакал.
Потом они долго мылись под душем, целовались, Сергей шептал в Сашины губы нежные слова, ласкал его. Отчаяние, страх отступали, забывались.
— Ты теперь мой, малыш, — говорил Сергей.
— И ты не сердишься? Ты простил меня? — спрашивал Саша.
— Это ты должен простить меня, — отвечал Сергей.
Они вернулись в постель.
— Я хочу, чтобы ты отдохнул немного, у нас есть время, целый день…
— А потом? — умоляюще спросил Саша.
Слова «а потом ты все забудешь» замерли, Сергей не смог произнести их, когда посмотрел в Сашины глаза.
— Потом ты поедешь домой, но сейчас не думай об этом.
— Хорошо, я поеду… А потом? Не завтра, а потом? — всхлипывал Саша.
— Я сам тебя найду, обещаю… Ты ведь будешь ждать меня, малыш? Будешь ждать?
— Да, буду ждать, — Саша отчаянно обхватил Сергея.
— Но сейчас не думай об этом, у нас ещё есть время, — повторял Сергей, тесно обнимал Сашу и прижимал его голову к груди.
Сергей вёл машину молча, он хмурился, плотно сжимал губы, и Саша не смел ничего сказать. Он даже не смотрел на Сергея — боялся.
Как и вчера, за окном проплывала панорама Невского. Дома Петербурга, которые Саша мечтал увидеть! Но теперь парадные фасады не вызывали в нём ни восхищения, ни радости. Всё казалось сном, миражом, наваждением. Ничего не было, а если и было, то обернулось ошибкой, обманом. А как иначе? Он ведь обманывал Сергея… так долго. А теперь понадеялся на чудо. Нет никаких чудес. Нет и не будет.
До вокзала они добрались быстро, было удивительно, что городские пробки не задержали их, и времени до отправления поезда осталось достаточно много. Тянулось оно медленно. Нет ничего хуже, чем ожидать расставания.
Саше хотелось смотреть на Сергея не отрываясь, долго, запоминать его лицо — так, чтобы потом видеть перед собой. Всегда. Но он не смел поднять глаза и прилежно изучал плиты, которыми был вымощен вестибюль.
Снова этот же зал и бюст Петра, суматошное равнодушие вокзала, голос диспетчера.
Может быть, Сергею лучше уйти сейчас? Сил нет ждать — так больно. Саша не хотел расстраивать Сергея, становиться болезненным воспоминанием. Хотя кто знает, ведь не спросишь. Наверно, ему не больно. С чего?
Саша всё молчал, подавленный предстоящим расставанием. Он не знал, как выразить чувства.
Вокзал неизменно вызывал у Сергея печальное беспокойство. Здесь всё тянулось и удалялось: перроны, рельсы, провода. Особый звук прибывающего или отправляющегося поезда, долгое шипение, лязг, свистки наполняли пространство. Характерный запах угля, которым проводники топят свои теплушки, так же бередил какие-то смутные воспоминания, обо всех многочисленных отъездах.
Время ожидания и расставания на вокзале отмерялось светящимися табло и расписанием прибытия и отправления поездов. А времени встречи тут не было — те, кто встречались, сразу уходили, они торопились поскорее вырваться из этих стен. Порядок жизни здесь устанавливали строки и столбцы цифр с номерами платформ, именами городов, а самым главным над всеми был металлический Голос Диспетчера. Он повелевал и направлял. Когда он раздавался, люди благоговейно замирали и слушали сакраментальное «Поезд номер… прибывает на…»
Голос называл место, время, и минута оцепенения сменялась новым движением мира людей и поездов.
И Сергей некстати подумал, что тоже хочет вырваться из этого мира, войти в поезд, в тесноту пластиково-металлического купе и увидеть, как медленно поплывёт за окном перрон. Будет казаться, что поезд стоит, а весь вокзал с соседними путями, носильщиками, провожающими — отступает, откатывается назад. Платформы, навесные крыши над ними, столбы-указатели с номерами поездов и временем отправления, стены с рекламными щитами, люди, люди, люди… Уехать от них! В маленький город, где никто его не найдёт. Устроиться там на работу, жить, не вспоминая о Петербурге, о балете, об Алекс… о Саше…
Эти мысли прервал звонок мобильного телефона. Сергей нехотя достал его, посмотрел на номер и нажал «соединить». Звонил Макс, уклоняться от разговора не было теперь никакого резона. Сергей ответил.
Саша покорно ждал, пока он поговорит.
— Это Макс звонит, — зачем-то, прикрывая мобильный рукой, сказал Сергей, — мне на репетицию надо.
Саша кивнул. Казалось, он вообще не понимает, что происходит.
Сергей поговорил с Максом и не к месту стал оправдываться.
— Извини, я не мог не ответить. Я тебя найду, малыш, и приеду… Сам приеду к тебе… Я напишу…
Сергей лгал, он сейчас уже знал, что ничего этого не будет. Ни писем, ни встречи. Он сменит квартиру, удалит мейл, исчезнет, затеряется в пятимиллионном городе и бесконечном пространстве Сети. Он сделает это ради Саши, чтобы этому мальчику не пришлось узнать и пережить всё, что выпало на долю самому Сергею. Чтобы жизнь не коснулась его своей жестокой стороной. Только сказать ему об этом сейчас он не мог. Еще полчаса, двадцать минут побыть вместе, в иллюзии счастья.
— Ты прости меня, Серёжа, — вдруг глухо произнёс Саша, с трудом справляясь с голосом, — не надо было мне приезжать. Я не хотел обманывать тебя… так получилось…
— Идём, уже посадку объявили, — бросил Сергей, словно бы и не расслышав Сашиных слов, и двинулся к выходу из центрального зала. Саша послушно пошел следом.
— Может, я сам тебе напишу? — решился спросить он. Самым страшным сейчас казалось лишиться хотя бы этой тонкой ниточки связи. — Ты хочешь, чтобы я написал?
— Нет, — Сергей мотнул головой и прибавил шагу, — не пиши, я новый мейл заведу и сообщу тебе. Не хочу с того.
Сергей правда не хотел, не мог больше жить в придуманном мире. Эта иллюзорная реальность потеряла всякий смысл. Сергей и Алекс перестали существовать в ней, они умерли, потому что встретились здесь. Но объяснять всё это было некогда да и незачем, ведь Сергей принял другое решение.
Он знал, что сейчас отказывается от единственного предназначенного ему счастья. Теряет то, чего ждал, на что надеялся. Говорит «нет» любви. И ничего уже нельзя будет вернуть, потому что время вокзала отмерено и подходит к концу. А дальше — другая жизнь. Пустая, без Саши.
Вот они уже дошли до вагона, около двери небольшая очередь на посадку, семья с маленькими детьми, грудной на руках у женщины, а двое постарше цепляются за отца; какие-то молодые люди в форменных куртках, целая команда, с рюкзаками и чемоданами; две девушки… Чужие люди. ЧУЖИЕ!
Не обращая на них внимания, Сергей вдруг развернул к себе Сашу, обнял и в последний раз поцеловал в губы. Прямо на глазах у пассажиров и пожилой проводницы, которая стояла перед дверью вагона. На соседней платформе неожиданно с присвистом заревел электровоз.
Слёзы так и брызнули из глаз Саши. Когда Сергей отпустил его, Саша начал говорить, торопясь, сбиваясь, умоляя взглядом.
— Серёжа… что я не так сделал? Ты стыдишься меня? Послушай…
Но электровоз засвистел снова, и Сергей ничего больше не услышал.
Он всё смотрел на растерянное, жалкое Сашино лицо и чувствовал, как холодеет сердце. Последняя надежда начать всё заново рушилась.
Сергей удивительно чётко представил свою прежнюю жизнь, случайные связи, первое время — угрызения совести, стыд, потом уже только равнодушие, и снова связи, утоление запретных желаний тех, кто мог за это платить — вот что было главным. С Сашей он жил бы иначе. Только одно слово сказать, и всё переменится.
Поезд дёрнулся, тронулся и опять остановился. Все пассажиры уже вошли в вагон.
— Прощайтесь скорее, голубки, — усмехнулась проводница, — посадка окончена, отправляемся.
Только одно слово — и Саша останется с ним…
Сергей молчал. Саша поднялся на подножку, вошел в тамбур и стоял теперь рядом с проводницей. Он протянул Сергею руку. Но только на несколько секунд пальцы их соединились.
— Я дверь закрываю, пройдите в вагон, — сердито повысила голос проводница.
— Я приеду… обязательно приеду к тебе, — повторял Сергей, удерживая Сашину руку.
— Молодые люди! Освободите дверь!
— Серёжа! — Саша отступил вглубь тамбура. — Сережа, я буду ждать…
— Дурачок какой ты ещё… Я не говорю тебе «останься» не из-за себя, а из-за тебя! Представь себе, что будет, если ты останешься? Нет, нет времени объяснять… надо прощаться. Саша…
Он говорил что-то ещё, но дверь вагона захлопнулась, Саша остался за ней.
Сергей шел, ускоряя шаг, потом бежал до тех пор, пока платформа не оборвалась.
Мимо замелькали прямоугольные окна купе, и глаза Сергея не успевали различать лиц пассажиров за ними.
Состав скользнул мимо последним вагоном и стал уменьшаться, исчезать, втягиваясь за поворот. Сергей взглядом следил за поездом и ещё некоторое время смотрел на пути, как будто не мог поверить, что Саша уехал, потом медленно побрёл по опустевшей платформе обратно к вокзалу.
Только теперь он подумал, что так и не спросил у Саши адрес в Петровске. Да и зачем? Просто так приехать, явиться к его маме? Или встречаться тайно, прятаться от людей, лгать? Нет. Сейчас на репетицию к Максу, а потом… потом…
Неважно, что потом. Теперь уже всё равно.