1.0 — создание файла
Цикл: Alter Ego — другая любовь #2
Романтическая эротика
В тексте есть: истинная пара, сильные чувства страсть, балетные интриги
Ограничение: 18+
Бывшие любовники не долго стояли на набережной канала Грибоедова. Максим едва сдерживался, чтобы не наорать на Сержа. Тряхануть бы его как следует, чтобы понял — нельзя так! Выкидывать их совместную жизнь в мусорный бак, как использованный презерватив. Сука, да как Залесский смеет так поступать? Если бы они сейчас были дома, Максим бы оттрахал его до обморока и все стало бы на место. Ведь было, в тот день когда у Фели остались. Любовь была настоящая и сам же Сергей говорил начать заново, никаких мальчиков. И вот…Оба хороши конечно. Помириться надо. Будь они дома, Максим согласился бы даже на то, чтобы просить прощения. Он в самом деле считал себя виноватым…
Вместо всего этого он говорил Сергею про сумму аренды и неустойку. О том, что нельзя срывать концерты и репетиции. Заученные администраторские фразы. Сергей слушал рассеянно, скользил взглядом по фасаду Дома книги, отвечал односложно, а потом и вовсе на полуслове оборвал. Потому что из ресторана вышел этот щенок. Ревность полыхнула в груди Макса, но он опять сдержался. Только губы дернулись в нервной улыбке, больше похожей на оскал. Да мысли заметались, они бились о факты, как птица в стекло. Максим судорожно искал объяснения. Повод, чтобы выгородить Сержа, сделать его пострадавшим, а не виновником. Это все парень виноват! Прилипала! Не “птенец” а дрянь расчетливая, периферийная шлюха…
Гордость не позволила Максиму удерживать Залесского. Хочет идти со своим… да пусть катится. Лишь бы на репетицию явился вовремя. Предупреждать Сергея кто его на этой репетиции будет ждать Максим не стал. Увидит и пусть решает, что ему дороже их общее дело или щенок этот бесстыжий…
Возможно, Лазарев и смог бы что-то доказать Сержу и они поняли бы друг друга, не в первый же раз случалось такое, но нечто непреодолимое остановило Максима и не позволило ему искать примирения. И дело было уже не в Алекс. В Питер приехала Герта Майер с племянницей.
Максим Лазарев использовал людей, он даже не скрывал, иначе какой бы из него был арт-менеджер. Но, как правило, это шло им на пользу. Он всегда честно платил и не видел беды в таких отношениях.
Взять хоть бы Стасика… Нет, конечно, червь раскаяния иногда покусывал Лазарева, в их со Станиславом союзе значительное место занимало желание Макса доказать Залесскому, что… Вот только дальше не шло. Что доказать? А если хотел, то почему прятал парня, ни разу еще в студию не привел, а жили вместе уже почти месяц.
Лазарев оттягивал этот день. Может, опасался окончательного разрыва или упреков Сергея? Не ревности, а обвинений.
Двойные стандарты… Чем сейчас Максим отличался от Яшки? Подобрал парня в безвыходном положении, обласкал, соблазнил и цацкается. Конечно, никому не продает, такое Лазареву и в голову бы не пришло, он хотел Стасика только для себя.
Сначала, как обычно, кровь играла, влюбленность шкалила, в случае со Стасиком Макс хотел именно Стасика, может, потому, что устал безответно хотеть Сержа. Всему на свете приходит конец, наступил он и для их близости, если она вообще была…
Добиться желаемого особого труда не составило, парень был доверчив, а Макс умел убеждать, к тому же выступал в белоснежной тоге благодетеля. Знал бы Сергей — точно набил бы морду, знала бы мать Стасика… Но они не знали.
Домой Станислав звонил, говорил, что нашел хорошую работу, по сути это было правдой, Максим даже подписал с ним договор. Но в студии они еще ни разу не были. Макс ездил один и ненадолго. В это время Стасик, освобожденный от житейских забот, самозабвенно занимался. Потом возвращался Макс, и они шли куда-нибудь. Не в "Чайку".
Послушный, податливый, ласковый юноша, который поверил, что все происходит правильно, что это и есть любовь. А что он знал, кроме своего рояля? Стасик поверил Максиму, привязался к нему, не искал ничего другого.
Это была иллюзия счастья, но такая правдоподобная, что Макс иногда верил. Иногда…
Достаточно было встретить Сергея с любовником, и все разлетелось на мелкие осколки, разбилось вдребезги… Какой облом! Залесский, оказывается, быстро утешился и приятно проводил время, не отвечая на звонки Максима.
Офис и репетиционный зал были на Петроградской стороне, через пробки Сергей добирался почти час. Макс звонил еще раза три, возмущался, торопил, но так и не сказал ничего определенного — что за срочность, почему он собрал всех.
В нормальном состоянии Сергей удивился бы, он и припомнить не мог, когда Максим проявлял нетерпение, а тут он весь горел. Но Сергею небо было с овчинку, и не имели значения никакие причины, кроме одной — Саша уехал. Хотелось бросить все, вернуться домой и лечь зубами к стенке, но Сергей не позволил себе этого. И еще он надеялся, что общение с Максом отвлечет от замкнутого круга мыслей о Саше. Надо забыть, вернуться к прежней жизни, сказать себе: «Ничего не было».
В начале года Макс снял для офиса новое помещение, во дворах, рядом с бывшим Дворцом культуры имени Ленсовета. Толкучее место — метро Петроградская, Дом мод, Пять углов, не то что фешенебельный Невский, но Сергею нравились этот район и новый балетный зал в офисе. Макс умел быстро и качественно приводить в порядок самую безнадежную недвижимость. Была у него своя сеть поставщиков и исполнителей, фирм-однодневок, юридических контор, банков и спонсоров. Они исчезали и менялись, а Макс оставался. Он знал, как безопасно перекрутиться с деньгами, оформить документацию чисто и получить больше, чем вложил. С ним охотно сотрудничали, и Сергею, конечно, повезло, что однажды Максим оказался рядом. При всех нестыковках во взглядах они оказались необходимы друг другу. Если отбросить любовь, то союз вышел плодотворным. Да и время вместе проводили нескучно, в последние шесть месяцев всецело отдавали его студии и новому проекту. Теперь, когда у них появился просторный репетиционный зал, на многое можно было замахнуться, даже на спектакль.
По сути дела, Макс перестроил раздолбанную заброшку на Петроградской в балетную студию. Он вполне заслуженно гордился достигнутым и хотел большего, к сожалению, не всегда того, что и Сергей. В последнее время они много спорили, не по житейским, а по творческим вопросам. И все же Сергей не представлял себе жизни без Макса, без его холодного прагматизма, уверенности в будущем, без благополучия, которого они достигли. Если бы к этому прибавить свободу творчества, но Макс не позволял Сергею отвлекаться на «кислые начинания», как он это называл. Имело смысл лишь то, что превращалось в деньги.
Наконец! С третьей попытки Сергей смог припарковаться на площади за ДК и скорым шагом двинулся через сквер во дворы. Он не обратил внимания на оживление в вестибюле, в это время многие приходили на классику в зал. Сергей поднялся на второй этаж, открыл раздевалку, кинул в шкафчик сумку и снова вышел в коридор. Тут на него и налетела незнакомая женщина, повисла на шее и восторженным криком:
— Сережа-а-а-а-а!
Она без всякого стеснения обнимала и целовала его, а Макс стоял в сторонке и ухмылялся. Когда первая волна восторгов прошла и Сергею удалось высвободиться из горячих объятий, он смог рассмотреть, кто же так по нему соскучился. И он узнал! Это было невероятно, но… было!
— Виктуся? Вика Звягинцева?! — Сергей смотрел и не верил глазам. Она изменилась, на улице не узнал бы. Ничего не осталось от той скромной невзрачной девочки в растянутом свитере и рваных гетрах. Теперь молодая, уверенная в себе женщина. Разве что взгляд тот же и улыбка.
— Да-да! Сережа, Сереженька!!! Как я рада! — ее царственный вид не соответствовал тому, как она скакала вокруг него, тиская и обнимая.
Макс засмеялся, подошел, потянул Вику за руку.
— Ну хватит тут публику веселить, пойдемте в мой кабинет, поговорим.
— Да, идем. — Вика не отрывалась от Сергея, так и держалась за него. — Ну что, как ты? Как живешь? Сто лет не виделись. Совсем пропал, я тебя искала, искала…
— Зачем?
— Очень нужен ты мне, Сережа! Сейчас все расскажу. Максим помог, так бы ни за что не нашла.
— Подозреваю, что это он тебя нашел.
— Да неважно! Главное, что я тут. Устала, спать хочу! Столько часов перелета, представляешь, болтало, хоть и аэробус. Стра-а-а-ашно было, я ведь летать не люблю. Есть у вас тут кофе?
— Есть и кофе, и коньяк, и мягкий диван, все у нас есть, — заверил Макс и радушно распахнул дверь в кабинет. — Окажите нам честь, будьте нашей гостьей, Виктория Андреевна.
Они просидели в кабинете Макса часа полтора и все говорили, говорили, вернее, уговаривали Сергея. А он не соглашался — то, что задумал Макс, казалось безумием, удивительно, что Вика поддерживала эту бредовую идею.
— Не отказывайся, Сережа, я ведь помню, каким ты был Альбертом! — убеждала Вика. Она сидела на диване, закинув ноги на мягкий подлокотник, Сергей в кресле напротив, Макс стоял у окна. Он в разговор больше не вмешивался, только слушал, переводя взгляд с Виктории на Сергея.
— Вот именно что был! — отмахнулся Сергей
— Ты и сейчас в прекрасной форме.
— Откуда ты знаешь?
— Видео смотрела.
— Видео…
Сергей обернулся к Максу, тот только неопределенно пожал плечами и сделал вид, что рассматривает нечто внизу, во дворе.
— Да, замечательные видео с «Роденом», даже позавидовала, что ты не со мной танцевал. Мы могли бы, — она вздохнула с сожалением, вытянула ножку с идеальным подъемом, — жаль, ты тогда в театр не пошел.
— Я и училище не закончил, диплома до сих пор нет, — усмехнулся Сергей, подставил ладонь, придерживая точеную лодыжку Вики. — Что за ножка… Расскажи лучше, как ты жила, где и с кем танцевала?
— Много с кем, Сережа, но так, как мы с тобой — ни с кем! И ты мне зубы не заговаривай.
— А ты изменилась, Виктуся, тихоня была раньше.
— Виктория Андреевна теперь мадам, у нее своя балетная школа, — подал голос Максим.
— Правда? Я не знал, — искренне обрадовался Сергей. — Ты ведь тоже пропала: из театра ушла, замуж вышла, как за кулисами сплетничали — за миллионера.
— Замуж вышла, да, не за нищего, — засмеялась Вика. — А ты вот ни на столько, — она показала кончик мизинца, — не изменился, все такой же упрямец несъедобный. Из театра я ушла, но танцевать не бросила, а школа — в Амстердаме. Может быть, ты слышал — La Tulipe noire?
— Черный тюльпан? Так это твоя? Конечно, слышал и видел выпускниц. Но…
— Да, для всех я Герта Мейер. В новой жизни меня так назвали.
— В новой жизни… — Сергей нахмурился, эти слова Вики напомнили ему о Саше. За неожиданностью встречи, оживлением в студии и долгим разговором он забыл о нем. А малыш едет один…
— Ты меня слышишь, Серж? — голос Макса бесцеремонно вклинился в грустные размышления. — Ты будешь?
— Что? — Сергей стряхнул задумчивость. — Извини, Макс. Виктуся, это я на твою ножку засмотрелся.
— Лгун, я про тебя все знаю, не ножки у тебя на уме. — Вика спустила ноги с дивана. — Нет, он пить с тобой не будет, и я тоже, — это она сказала Максу. — Коньяк только после классики. А сейчас идем, разомнемся, двое суток у станка не стояла, соскучилась. И я вас с кем-то познакомлю… Может, тогда ты согласишься на Альберта, — улыбнулась она Сергею.
— Идем, Виктория Андреевна посмотрит репетиционный зал, — отлип от окна Максим.
Урок только начался, палки у стен были заняты и выносные тоже. Когда приходило много народа, на середину добавляли станки, как сегодня. Но что изумило Сергея, так это небольшой кабинетный рояль в углу у окна. А за ним — концертмейстер. Вот так сюрприз!
— Макс, ты где пианиста откопал? — одним жестом здороваясь со всеми, спросил Сергей.
— Места надо знать, после урока я тебя познакомлю, играет хорошо, и вообще…
— Этот «вообще» — твое новое приобретение? Бонус к роялю?
— А ты ревнуешь, что ли?
— Мальчики, не ссорьтесь, лучше идемте, — вмешалась в разговор Вика. Пианист играл тягучее, медленное, трехдольное. Играл хорошо, с большим чувством и знанием дела. Смешанный класс мерно опускался и вырастал в plie.
— Где ты откопал его? — не отставал Сергей, ему стало легче в заполненном репетиционном зале, мысли о Саше отодвинулись, квадраты музыкальных фраз притупили боль.
— Из Академии сманил, поездку обещал.
— Какую поездку?
— Потом расскажу. Я же тебе звонил, звонил, мне твои подписи нужны были для визы, а ты пропал.
Они пошли через зал в дальний конец, к окну. Макс приветливо улыбнулся пианисту, тронул его за плечо.
— Добрый день, Стас, все хорошо?
Тот утвердительно кивнул в ответ и покраснел. На вид ему можно было дать лет двадцать: светловолос, в кости тонок, красивое нервное лицо — есть к чему ревновать.
— Вон туда посмотри, Сережа, — Виктория указала на девушку в черном закрытом купальнике с длинным рукавом и шифоновой юбке для классики, — это моя племянница.
Сергей еще раньше увидел ее! Девушка, похожая на далекую юную Вику из времени, когда у них все было впереди.
Она опускалась в demi plie и grand plie с идеальной выворотностью, придраться было не к чему — постановка корпуса, положение рук, позиции ног. Но не это было главным, и даже не совершенные пропорции и гибкость ее тела, не растяжка, а внутренний свет, легкое дыхание танца. Девушка исполняла экзерсис отрешенно, уйдя в себя, прислушиваясь к чему-то внутреннему, ведомому лишь ей. Сергей смотрел на нее в упор, она только один раз из-под полуопущенных ресниц взглянула на него и снова закрылась. Доступная и недосягаемая.
Сергей встал так, чтобы видеть ее, и урок пошел своим чередом с той лишь разницей, что, задав комбинацию, Сергей показывал не в полноги и руками, а исполнял ее вместе со всеми.
После экзерсиса народ начал расходиться из зала. Разобрали сумки и рюкзаки, сваленные у двери, поснимали с палок полотенца и кофты, станки с середины составили в угол.
— До свидания, Сергей Константинович! — говорили перед тем, как выйти из зала. — До четверга.
— До свидания, — отвечал Сергей.
— А ты, Стас, не уходи. Во-первых, вместе поедем, а во-вторых, может, сейчас еще пару сцен пешочком повторим, — тоном, не предполагающим возражений, произнес Макс. — Ведь повторим, ты же не откажешь пройти это с Катей? — спросил он у Сергея.
— Давайте познакомимся хотя бы. — Сергей не сказал «да» сразу не потому, что не хотел. Он не был уверен в себе. Сможет ли? Партию он знал еще с училища, много раз с разными партнершами исполнял фрагменты в концертах, но после травмы ни разу не пробовал.
Виктория с Кэтрин подошли, Катя сделала реверанс, Сергей поклонился и взял ее за руку.
— Мы могли бы для начала пройти па-де-де из первого акта, — предложил Сергей.
— Если можно, я бы хотела сразу второй, — сказала она.
— Вы хорошо говорите по-русски.
— Это мой родной язык, до шести лет я жила в России, потом Виктория забрала меня, — она помедлила, но все-таки сказала, — из детского дома…
Сергей обернулся к Вике.
— Да, так все и было, я не имела связи с сестрой, не знала, что Катя осталась сиротой. Но теперь мы вместе, все у нас хорошо, Катя стала балериной, я занималась с ней, и не только я. Ты увидишь, она танцует лучше. Ее Жизели нужен Альберт, в Голландии такого, как ты, я не нашла. И вот мы здесь.
— Теперь вы здесь… Хорошо, давайте попробуем, — сказал Сергей. — И теперь репетитором будешь ты, Вика.
А дальше произошло нечто невероятное. С того момента, как он взял Кэтрин за руку, прикоснулся к ней, они стали парой. Сразу и навсегда. Это поняла Виктория, и Макс, и Станислав. Одной техники для этого недостаточно, надо услышать, почувствовать друг друга и безраздельно довериться.
Кэтрин не испытывала страха в руках Сергея, она легко шла на поддержки, предугадывала, помогала. А он продлевал ее полет, казалось, Кэтрин парит, не касаясь пола. Легкая и пластичная, вся отдается танцу. И в какой-то момент балерина исчезла и появилась виллиса Жизель…
Язык классического танца красноречив, глубок и целомудрен, он возвышает душу. Когда Катя и Сергей станцевали адажио, Виктория заплакала.
Катя подбежала к ней, обняла.
— Вика, ну что ты, почему?
А Сергей остался в стороне, он понял: Вика плачет об их несостоявшемся спектакле, о том, к чему они подошли так близко, но не смогли осуществить. Он встретил взгляд Вики, ее заплаканные глаза светились счастьем.
— Спасибо, Сереженька… Вы с Кэтрин чудесные, она… лучше меня.
— Нет, Вика, — протестовала Катя, — не лучше, у меня многое не получилось, если бы не Сергей Константинович — я бы на обводке упала!
— С ним не упадешь…
Теперь они смеялись и плакали обе.
— Давайте пешочком, с остановками, а потом еще раз, — сказала Виктория. И совсем уже репетиторским тоном в сторону рояля: — Станислав, сыграйте раньше, с выхода Альберта…
— Коньяк пить пойдем нескоро, — вздохнул Макс и уселся рядом с пианистом. — Валяй, Стас, с выхода Альберта.
После репетиции всей компанией поехали в гостиницу «Москва», где остановились Виктория и Кэтрин. Ужинали в номере. После ужина Макс со Стасом уединились. Вика на это не обратила внимания, она Сергея от себя не отпускала, все смотрела, как будто не могла поверить, что вот он, перед ней. И расспрашивала бесконечно, с живым интересом, слушала жадно.
— Я про тебя все-все узнать хочу, мне важно, как ты жил. Танцевал? Я видела какие-то статьи про балет Манфея, там твое имя мелькало. Дифирамбы! Сергей Залесский — звезда современного балета. А потом исчез, что случилось?
— Ногу повредил, выбил колено, не долечился, это неинтересно, Виктуся, ты лучше про себя расскажи.
В самом деле, не стал бы он рассказывать, как пытался уйти в спорт, работал стриптизером, метался из одной крайности в другую, как фанатично восстанавливал форму. Зачем ей знать это? Хорошо, что они встретились снова, сейчас, когда он смог выглядеть достойно, а не вызывать жалость.
— Бедный! — Вика обняла его по-матерински, сердцем услышала все, о чем он умолчал.
Сергей почувствовал это — ее доброту, она всегда была доброй девочкой. И он не оттолкнул, не закрылся. С ней он согласился быть слабым, пусть бы жалела.
Они сидели на диване и приканчивали бутылку красного французского вина. Номер люкс, хороший ужин, душевная беседа. Сергей усмехнулся про себя — тут бы и осуществить задуманное еще днем, напиться. Но вместо этого поставил бокал на журнальный столик — завтра нужны светлая голова и хорошая координация.
Он смотрел на Кэтрин, которая дремала в кресле напротив. Завтра они снова будут репетировать. Странная штука жизнь, еще утром пустота и отчаяние, безразличие ко всему, а сейчас — нетерпение, скорее бы время прошло.
Кэтрин — несравненная Жизель! Они могли бы станцевать спектакль, Сергей не сомневался. Не завтра, конечно, и не через неделю, работы непочатый край, получается не все, но он испытал с ней то, о чем не позволял себе думать с училища. Этого никакой работой не добиться. Искра нужна.
Расставшись с Викой, Сергей потерял душу дуэтного танца, за эти годы он становился партнером многих, но настоящего, живого дуэта у него с тех пор так и не было, одна техника.
И вот Кэтрин! Сергею нравилось называть ее так, ей это шло. Странная, молчаливая, замкнутая, за весь вечер она и десятка слов не произнесла. Сначала он думал, что девушка плохо понимает по-русски, но Вика развеяла эти сомнения еще в репетиционном зале.
— Катя все понимает и говорит прекрасно, когда захочет. А танцует так, что слов не надо.
Это оказалось правдой, в танце Сергей понимал Кэтрин, предугадывал ее движения и удивлялся, как с ней легко. Еще она поразила его смелостью — ни тени сомнения перед воздушными поддержками, полное доверие партнеру. Сергей всегда ценил это в Виктории, узнавал и в Кэтрин.
Но в жизни они сильно различались. Виктуся была скромной, но открытой, а Кэтрин полностью отгородилась от мира. Вне танца она уходила в свои мысли, словно продолжая в уме повторять партию. Возможно, и сейчас так было. Вика перехватила взгляд Сергея.
— Теперь не станешь отказываться от Альберта?
Он не был готов ответить «да», оставался не уверен в себе: одно дело, пройти па-де-де, а другое — станцевать спектакль целиком. Сергей неопределенно мотнул головой, но Вика расценила это как согласие.
— Ты слышишь, Катя, он согласен!
— Правда? — Кэтрин стряхнула задумчивость. — Значит, завтра будем репетировать?
— Конечно будем, — заверила Виктория.
— Постой, Виктуся, ну ты ведь ничего не знаешь, как я жил. Какая мне Жизель?
— В Нидерландах тебе Жизель, и не спорь, ну представь только, восстановить спектакль Петипа и Лавровского, у нас уже есть эскизы тех костюмов и декораций. И спонсоров Макс нашел.
— Он ничего не говорил мне.
— Я просила, думала, если не получится, чтобы тебя не сдергивать. Как жил, ты мне сейчас расскажешь, а Катя пусть спать идет, вам работать с утра.
И снова Сергей удивился, как переменилась Вика. Стала решительной, безапелляционной. Неужели статус хозяйки балетной школы так отпечатался на ней?
— Да, пойду я, — сказала Кэтрин, — спать правда хочется.
И это была самая длинная фраза, произнесенная ею за вечер. Жили в ней две сущности, и та, что принадлежала балету, являлась в репетиционном зале, когда она могла выразить себя танцем. То же, только многократно усиленное, как думал Сергей, должно было раскрываться на сцене. И он хотел увидеть, прикоснуться, стать частью рождения ее образа.
Кэтрин встала, Сергей поднялся вместе с ней и поклонился, Кэтрин сделала реверанс. Это вышло у них так по-ученически, что Вика рассмеялась.
— Так и вижу нас с тобой, Сережа, лет десять назад… Или больше?
— Больше, Виктуся, — вздохнул он, — потому я и сомневаюсь.
— А ты не сомневайся. Иди, Катя, иди, а мы с Сереженькой тут посекретничаем.
Следующие часа полтора Сергей пространно рассказывал Вике про свои попытки сделать карьеру на сцене. Про работу у Манфея, гастроли, про свою антрепризу. О том, что не касалось танцев, он скромно умолчал. Про Макса тоже не распространялся, предполагая, что Вика и сама догадывается. Рассказывал и в целом о том, что творилось вокруг в те годы, что Вика жила за рубежом.
Слушала она внимательно, грустнела, крутила кольцо на пальце.
— Все гораздо хуже, чем я думала. Ты знаешь, я от политики и всякого такого далеко, поверить не могу, что здесь было, как в Чикаго. Бандитский Петербург, путч в Москве. Ужас какой-то, Сереженька, да как вы жили? Правда есть было нечего?
— Случалось. Карточки вводили продуктовые, гуманитарную помощь получали те, кому везло быть при конфессиях и фондах. Я в «Петербургконцерте» получал.
Сергею не хотелось вдаваться в подробности. Не любил он вспоминать то время, когда все рушилось, ладно бы только театр.
— А про бандитов правда?
— Не знаю про Чикаго, но в Питере на улице стреляли, разборки бандитские средь бела дня устраивали, повезло тебе, Виктуся, замуж вышла, уехала в Голландию и не знала, что это такое — лихие девяностые, как теперь то время называют.
— Да, видно, повезло… Надо было мне раньше за тобой приехать!
— Да почему ты так уверена, что я соглашусь?
— Ты уже согласился, я видела, как ты с Катей танцевал. Ты же сам этого хочешь!
— Да, хочу, очень хочу, у нас… может получиться.
— У вас получилось!
Сергей не мог спорить, перед своей тягой танцевать с Кэтрин он оказался бессилен.
— Она молчунья такая, как с ней общаться?
— Привыкнешь. В детдоме несладко было, вот замкнулась. Она не со всеми так. А какая вы пара, Сережа! Дышите вместе.
— Хорошо, допустим, я поеду, что я там буду делать в твоей Голландии? — Сергей не усидел на диване, поднялся, стал ходить по номеру. Дурацкая привычка, которую он так и не смог изжить. Вика привычно следила за ним взглядом.
«Смотрит так же, как будто и не было этих десяти лет, — подумал Сергей, — и нам опять по девятнадцать. Сколько всего жизнь за эти годы накрутила. Уезжала Катя еще из СССР».
— А будешь ты учить мальчиков дуэтному мастерству, а может, и младших возьмешь. Станцуешь Альберта, не сразу, конечно. Потом сам решишь, возвращаться или оставаться. — Вика потянулась. — Знаешь, оказывается, я тоже спать хочу. Макс тебе завтра все расскажет, про «Жизель» и про концерты.
— Не могу избавиться от мысли, что это он все устроил! — Сергей остановился перед Викторией. Он был более чем уверен в своей правоте.
— Какая разница, Сереженька? Главное — мы нашлись, а в Питере тебя что держит? Макс?
— Ну… — Сергей замялся. — Квартира арендована на год, потом мать у меня тут…
Вика была единственной, кому он мог бы рассказать про Сашу, все, с самого первого письма до сегодняшнего утра. Но слишком много в один день, может быть, потом, уже в Амстердаме.
Сергей опустил глаза, он уверен был, что Вика не забыла, как он жаловался ей на отца, всю историю с уходом из дома. Но она тактично промолчала, только протянула ему руки, Сергей взял их в свои, не отпуская, снова сел с Викой рядом. В мыслях своих он все решил, но еще не мог произнести «да» вслух.
— Я не тороплю, но в течение недели надо подписать контракт. — Вика легко сжала его пальцы. — Сережа, не отказывайся. Все получился, сначала только школа и концерты. Потом спектакль возобновим, когда ты в форму войдешь. Не навсегда ведь зову, на год максимум, не захочешь остаться — вернешься, квартиру купишь!
— Ладно, Виктуся, правда, поспать надо, завтра поговорим. Где же у тебя разместиться? Вторую спальню Макс занял со Стасиком.
— Да, кто успел… Тебе достается диван в гостиной. Доброй ночи, Сережа. Как я рада, что ты здесь!
Она обняла его еще раз, стройная, легкая, такой он ее и помнил. Такую любил по-своему.
— Я тоже рад, — признался Сергей, и это было правдой.
Вика ушла, все угомонились, а Сергей, не раздеваясь, прилег на диван и все думал — может, Судьба так устроила? Если Саша приедет в Питер, то и концов не отыщет.
Сергей проснулся от странного ощущения — кто-то настойчиво пытался нарушить дистанцию и проникнуть в его личное пространство. Вернее, он еще во сне это почувствовал, а когда открыл глаза — встретил пристальный взгляд Кэтрин. Она сидела на диване — подобрав ноги, легко прислоняясь к Сергею.
Глаза у Кэтрин были светлые, водянисто-голубые, как весенний лед, а волосы почти белые, даже блондинкой не назовешь, лунного цвета, длинные, собраны в хвост на затылке. Сергей таких никогда не видел. И бледная кожа. Без косметики на лице резко выделялись губы, как два живых розовых лепестка на снегу.
— Привет, ты так и спал тут всю ночь? — спросила она.
— Да… А ты чего? — Сергей тер со сна глаза и пытался пригладить волосы. — Так рано встала, — прибавил он, чтобы вопрос не показался грубым. И как это они уже на «ты»?
— Я мало сплю, позавтракала уже. Что решил?
Сергей приподнялся, на границе сна и бодрствования он не совсем понимал, о чем спрашивает Кэтрин.
— Вы… ты о чем?
— Поедешь с нами? И мы давай на «ты» будем, после вчерашнего смешно выкать.
— А что вчера было? — Сергей не мог встать, потому, что Кэтрин прислонялась к нему, в этом не было ничего чувственного, как будто его живот — это спинка дивана. — Можно я тебя… подвину? — Он взял ее за талию, как в партерной поддержке, и пересадил правее. Теперь появилась возможность сесть с ней рядом. — Так что вчера? — повторил Сергей.
— Ты сам разве не понял? Мы танцевали.
— Ну да, танцевали…
— У меня такое в первый раз.
— Какое?
— Не знаю, как сказать, — она неопределенно повела перед собой руками, показала «танцевать» жестом пантомимы.
— Мне кажется, я понял. А ты хорошо говоришь по-русски.
— Это мой родной язык, до шести лет я в России жила. И с Викой мы только по-русски говорим. Она скучает.
— А ты?
— А я — нет, мне все равно где.
— Понятно.
Сергей не знал, зачем она пришла, почему так смотрит. Разговор не клеился. Кэтрин оказалась совсем не такой, как он подумал вчера, да вообще не понятно какой, но точно не тихоня.
— Я хочу танцевать с тобой, — заявила она, — Вика много рассказывала о тебе.
Сергей встал, пошел к бару, взял бутылку минеральной воды, на диван не вернулся, ему не нравилось, как Кэтрин разрушает привычную и удобную для него отстраненность с окружающими.
— Что же Виктория Андреевна такого рассказывала?
— Что партнер сильный, не уронишь и вообще… Я не знала, что так бывает, и не верила ей до вчерашнего дня. В школе мальчишки плюгавые, не понимают ничего. Я танцую, а они не понимают! Гомики паршивые!
Сергей поперхнулся минералкой и закашлял.
— А расскажи мне про Викину школу, — прокашлявшись, попросил он. Разговор неожиданно принял странный оборот, и Сергею хотелось сменить тему.
— Я там с шести лет, Вика меня забрала из обезьянника и стала учить балету. Мама ни за что бы не позволила, она ненавидела театр, любой.
— Почему?
— Потому что папа актером был, — Кэтрин засмеялась. — А ты удивляешься, наверно, думал, я не такая?
— Если честно — да, — признался Сергей. — Еще я думал, ты либо не понимаешь по-русски, либо немая.
— Немая? — Кэтрин спустила ноги с дивана, села на полу на шпагат, наклонилась вперед, вытянула руки, легла грудью на колено. — Как же, немая. Очень даже разговорчивая была, только били больно. Меня воспитатель и научила молчать, чтобы не прикапывались. — Она продолжала разминаться, повернулась en face и снова корпусом вперед. — Я ее все спрашивала: «почему, почему», а она мне: «Родина других вариантов не предлагает». До-о-олго до меня доходило, но дошло. Теперь молчу. И все думают, я наивная дура, как Жизель.
— Разве она дура? — Сергей залюбовался на икры и круто изогнутый подъем Кэтрин, потому спросил мимоходом, без особого интереса. Но ответ Кэтрин поразил его.
— Конечно дура! Полюбила с первого взгляда. Вот потому у меня первый акт не выходит.
— Он же легче!
Кэтрин выпрямилась, протянула Сергею руку, он подошел, машинально поднял ее из шпагата в первый арабеск. Непреодолимое желание танцевать с ней затягивало его и поглощало остальные мысли.
— Нет, для меня труднее. — Кэтрин опустила ногу и снова села на диван. — Я не понимаю ее, не верю Альберту.
— А второй акт?
— Там другое! Сядь, я расскажу, — она хлопнула ладонью по кожаной обивке. Сергей сел рядом с ней. — Второй акт… Жизель — она уже не человек, не живая, там одно страдание и любовь к верхнему миру, куда хода ей нет. Колокол пробьет — и обратно под землю, в могилу. Во втором акте, там главное танец, ничего нет больше, с самого того страшного места, когда Мирта приказывает танцевать и Жизель срывается, как сухой лист на ветру. Мертвая невеста. Она ведь Альберта хочет для себя одной, этот отчаянный бег, когда закрывает его — никакая не защита, она Мирте говорит: «Он мой!» — Сергей слушал молча, удивленный странной трактовкой и горячностью речи Кэтрин. — И, знаешь, я все думаю, она сделает по-своему в другую ночь, ведь он к ней станет приходить и приходить — до тех пор, пока не останется навсегда. Она его за собой утащит. Я про это даже Вике не говорю, она не поймет, заругает.
— А мне зачем говоришь?
— Ты — Альберт.
Сергею стало не по себе от ее откровений, уж лучше бы молчала. Он попробовал отшутиться.
— Слышал бы тебя Петипа.
— Он бы согласился, он так и поставил. Жизель — виллиса, они жестокие и злые, и нет у них никакой любви, только танец. — Кэтрин говорила с глубоким убеждением. — Будем репетировать, я тебе все покажу, ты поймешь. Ты и вчера уже понял.
— Что я понял?
— Что она его только для себя хочет и привязывает танцем. Он без этого не сможет… А с первым актом не знаю, что делать. Не выходит, одна техника, а там играть надо. Правда, мне не особенно с кем было пробовать.
— Второй акт с кем учила?
— Вика звала к нам из Королевского балета то одного, то другого. У нас своих партнеров нет, в школе только девочки. В старших классах на дуэтном танце партнеры приходящие. А ты класс возьмешь?
— О чем ты?
— Старший класс мальчиков и дуэтный танец. Ты же поедешь с нами, — вернулась она к тому, с чего начался разговор. Но не спрашивала, а утверждала. — И жить будешь у Вики, у нас большой дом.
— Постой, я еще не решил, поеду ли, а ты про дом.
— Реши!
Сергей не успел ответить, в гостиную вошла Виктория.
— Вот вы где, — с порога воскликнула она. — Доброе утро, Сереженька! Быстро едим овсянку и в зал, не будем время терять, у нас целый день свободный. А организацией всякой Максим займется.
И эта все решила, сговорились они, что ли?
Сергей не стал возражать, он был уверен, что сам знает, как дальше: захочет — поедет с Викторией, не захочет — останется, а то плюнет на все и рванет к Саше в Петровск, найдет его там. Нет, в Петровск нельзя. Об этом Сергей за ночь уже подумал и передумал, за себя, за Сашу. Да и с переездом за границу тоже — одно вытекало из другого. В жизни случайности редки, не просто так оказались тут Виктория с племянницей.
Сергея изводило желание снова почувствовать единение с Кэтрин.
Она могла сто раз говорить такое, с чем он не соглашался, но стоило начать танцевать, и все менялось, появлялась другая Кэт. И Сергей-Альберт хотел встречи с ней, его Альберт! Он горел нетерпением признаться в любви и добиться взаимности. Словно не было этих лет поисков и метаний, горького опыта жизни, разочарований, боли, отчаяния. Альберт стремился к неизведанному, впервые прикасался к мечте.
Сергей помнил, с каким трепетом и упорством готовил он партию еще на последнем курсе в Академии. Это был беспрецедентный случай, никто никогда не танцевал Альберта на выпуске. Даже номер, не то что спектакль целиком. В театре такое не доверяют новичкам. Но Сергей продолжал фанатично оттачивать технику и пробивался через слишком юный возраст к пониманию смысла. Он думал и думал, кто такой граф Альберт, как он встретил Жизель, что почувствовал, ведь балет начинается не с первой их встречи. А какой была первая? Он придумывал десятки ситуаций, протанцовывал их с воображаемой партнершей наяву, видел во сне. Это продолжалось до тех пор, пока Сергей не начал путаться, где он сам, а где Альберт. На первых репетициях он не мог сосредоточиться от восторга. Состояние походило на болезнь, называемую ВЛЮБЛЕННОСТЬЮ.
Сергей отступил в прошлое, исполненное счастливого ожидания, погрузился в него. Достаточно было двух часов в репетиционном зале, чтобы все вернулось! И он снова Альберт…
Вот только Жизель — не его Вика…
Первый акт репетировали до изнеможения, начиная с пантомимы, заканчивая вариациями. И все без толку, как и предупреждала Кэтрин — одна голая техника, никакого чувства. Разочарование оказалось столь сильным, что Сергей не смог скрыть его. Четыре часа репетиции!
Он лег на спину на пол, расслабился, закрыл глаза. В голове шумело от перенапряжения.
— Хочешь воды? — Кэтрин подошла, села рядом, как и утром, прислонилась к нему. Сергей отрицательно покачал головой и, не открывая глаз, выдохнул.
— Я хочу умереть! Это была идиотская идея, соглашаться на Альберта.
— Давай пройдем от променада еще раз.
— Ты что? — Сергей сел, наклонился к ногам, разминая перетруженные икры. Кэтрин невозмутимо поправляла кичку. — Да сколько бы мы ни повторяли, твоя Жизель вместо того чтобы смущаться — сердится, вместо шуток — вредничает. И с первого выхода какая-то… неживая, кукла. Тебе бы Коппелию танцевать.
Сергей так разговаривал с партнершей, как будто они протанцевали вместе не два дня, а двадцать лет, но и Кэтрин не отставала.
— А твой Альберт инфантильный юноша, который сам не знает, чего хочет. Я бы с таким не пошла.
— Куда?
— В кусты!
Сергей засмеялся, снова лег, глубоко вздохнул.
— Там вообще не про кусты. И близко нет, там первая любовь, и у Альберта тоже.
— Да ладно, и где же там твоя первая любовь? Вот это из-за тебя и не получается. — Она потянула его за руку. — Вставай, еще раз попробуем, пока Станислав Ильич не ушел. Вставай!
— Ты меня до смерти затанцуешь! Как Мирта.
— Ты сам же сказал — хочу умереть.
— Ну-у-у-у… не в репетиционном же зале, хотя бы на сцене, при аншлаге. Хорошо, давай еще раз, но в последний. Станислав Ильич, — подчеркнуто вежливо обратился он к концертмейстеру, — пожалуйста, сыграйте нам еще раз. С променада.
Стасик с молчаливой обреченностью достал и открыл уже сложенные в папку ноты.
— Подумай про своих парней, были они у тебя? — пока они шли на середину зала, сказал Сергей.
— Не было и нет, только танец.
— Тяжелый случай…
— А у тебя девушки, конечно, были?
— Была одна, — немного замявшись, ответил Сергей.
— И как ее звали?
— Алекс.
— Какое имя не женское, это Александра?
— Наверное, я не знаю, она подписывалась Алекс. — Сергей в первый раз заговорил о ней, и оттого, что Кэтрин была живой, из плоти и крови, а не сетевой фантом, и Алекс как будто оживала.
— Вот и представь себе, что я — Алекс. Она красивая?
— Не знаю, я ее никогда не видел, только письма писал.
— А любил?
— Да.
Они стояли на середине зала, Станислав выжидательно смотрел на них, но Сергей и Кэтрин были поглощены разговором. Сергей не ожидал от себя подобной откровенности. Начать с того, что он самому себе с трудом признавался, что любил… любит Алекс. Все еще любит? Чушь какая, ее же нет. А была бы, так совсем не похожа она на бесцветную Катю. Как и Жизель.
— Что-то не то! Что-то не то!!! — Кэтрин топнула ногой и хотела уйти, но Сергей поймал ее за руку, развернул к себе, всмотрелся в лицо. За этими чертами он хотел увидеть Алекс, соединяя ее с девушкой по имени Жизель.
— Ты что? Пусти! Я не хочу больше репетировать.
— Я понял, что не так, ты себя танцуешь в первом акте, а ты не Жизель. Она живет с матерью…
Сергей сказал это и запоздало ужаснулся, но слова не воротишь. У Кэтрин взгляд остановился, она сжалась, как от удара, вздрогнула, потом плечи ее поникли.
— А ты прав… Она с матерью, а я — нет. И она к матери бежит, она ее любит, а я простить не могу!
— Можно начинать? — попытался напомнить о себе Станислав. Сергей только отмахнулся.
— Постой, Катя, — он взял ее за плечи, — никто не виноват, что так вышло. Ни она, ни ты. Это несчастный случай.
— А почему со мной? Не с тобой, не с Викой, не с ним, — она мотнула головой в сторону Стаса, — со мной почему? Кто меня выбрал?
— Не знаю, но ты не виновата. И твоя мама тоже. — Сергей обнял ее и стоял так, ждал слез, но Кэтрин так и не заплакала. А он думал не о ней, о Саше. Только теперь понимая, что и тот, наверно, обвинял отца. Теперь уже не спросишь. Хотя почему он как о мертвом, что мешает написать? Только письмо, ничего больше. Саше он еще ни разу не писал, все письма были для Алекс.
— А другие девушки у тебя были? Не одна же?
— Одна, да и то не вышло. — Сергей отпустил ее. — Парни были, мужчины.
— Что?! Ты? Тоже как Макс? — Кэтрин закрыла лицо ладонями и расхохоталась. Сквозь истерический смех она пыталась говорить. — А я мальчишек наших обзывала гомиками… А ты… а-ха-ха… Такой же! Где же нормальные? Извини, пожалуйста, я не про тебя, ты — нормальный, никогда бы не подумала… а-ха-ха… А что ты на меня так смотришь? Сережа? Ты обиделся?
— У Жизель должны быть темные волосы, — Сергей развернул ее к зеркальной стене, — она брюнетка.
Кэтрин резко перестала смеяться. Замерла.
— У мамы были темные волосы… Хорошо, я покрашусь… — Она подошла к зеркалу и смотрела на себя, протянула руку, соединилась ладонью с отражением. И вдруг обернулась резко, с отчаянной решимостью в глазах заговорила быстро, как будто опасалась, что перебьют: — Прямо сейчас в салон пойду, ты подождешь? А вы, Станислав Ильич? Пожалуйста, подождите, Сергей отдохнет, я сбегаю в парикмахерскую, и порепетируем еще первый акт. Пожалуйста! Извините, что мы при вас все это.
— Ничего, Стас, привыкнешь, и не такое в театре бывает, — усмехнулся Сергей, — это тебе не Академия русского балета. Хотя и там хватает тараканов. Кэт, мы пойдем к Максу в кабинет пить кофе, а ты не торопись, я Стаса никуда не отпущу.
— Я и сам не собираюсь уходить, — пробубнил Станислав себе под нос, — мне вообще заниматься надо, я, может, поиграю, пока вы…
— Наиграешься еще, идем отдохнем. А может, — Сергей через зеркало посмотрел на Кэтрин, — тебя проводить?
— Нет, я сама. Если что, я на мобильный позвоню.
Стасик все-таки остался в зале. В игре на рояле он оказался таким же фанатиком, как Сергей в балете. «Жизель» играл свободно, с чувством, нигде не облегчая фактуру — настоящую музыку, а не «вполноги» голый счет. Репетировать с ним было легко, такое сопровождение тянуло выкладываться по полной, давать не только технику, а образ. Именно этого и хотел Сергей от концертмейстера. Но проходить вариации без Кати не стал, ее присутствие рядом было необходимо.
— Я к Максу в кабинет. Позовешь меня, когда Кэтрин вернется? — попросил он, Станислав кивнул, не прерывая игры, он повторял финал первого акта — безумие Жизели.
Сергей даже помедлил, заслушался, как будто раньше не знал этой музыки. Да, это настоящий пианист. И что он делал в Академии, почему не выступает с сольными концертами? У Сергея мелькнула мысль о «Шопениане», что надо бы обсудить это с Максом. И снова о Кэтрин — танцевать с ней это, Поэт и Муза, Сильфида. Вот где любовь, это было у него с Алекс. Похоже на Сильфиду: можно любоваться, мечтать, томиться страстью, но нельзя дотронуться. А до Кати можно, она партнерша в его руках, в его воле, доверяет ему. Была бы Алекс балериной…
Лезут мысли дурацкие, нет никакой Алекс, все это фантазии юноши, которому бы девушкой родиться. Бедный Саша… Мягкие губы, мечтательный взгляд, длинные ресницы, разве такое забудешь? А придется, надо забыть!
Сергей открыл кабинет Макса, включил компьютер.
Вот его… ее письма, много, целая папка объемом с роман. И ответы, он сохранил всю переписку с Алекс. Зачем?
Удалить…
Вместо этого выбрал одно наугад, стал читать, растравливая и без того болезненную рану.
Сергей хотел бы рассердиться на Сашу за обман и не мог, только жалел и всему, что тот писал, верил. Даже теперь, когда правда раскрылась и оставалось лишь посмеяться над ошибкой и махнуть рукой, забыть, выкинуть в мусорную корзину.
Стрелка мыши вновь поползла к полоске с надписью «удалить» и замерла над ней. Уничтожить Алекс? Ее чудесные слова, бесхитростные признания, душевную откровенность. Алекс не обманывала, она — нет. И сколько раз Сергей улыбался или задумывался над ее словами, вчитывался, всматривался в буквы, желая разглядеть лицо, глаза этой девушки. Мечтал увидеть ее во сне, но так и не смог, его подсознание не находило подходящего образа. Странно, что ни разу он не связал Алекс с балетом.
Сергей открыл другое письмо, читал, не замечая времени, погружаясь в желанное очарование недавнего прошлого. Тогда встреча с Сашей еще не разрушила иллюзорный мир, и Сергей видел себя в нем вместе с Алекс.
— Сережа! Я тебе звоню, звоню, а ты не отвечаешь. Думала, уснул!
Голос был знакомый, но перед Сергеем стояла не Кэтрин, другая девушка. И дело было не в цвете волос, хотя шатенкой с бледной кожей и светлыми глазами Кэт выглядела невероятно! Она изменилась в более важном, чем внешняя привлекательность. Внутреннее сияние озаряло ее лицо.
Сонной отстраненности не осталось и следа. Кэтрин открылась нежной улыбкой, нетерпеливым взглядом. Она знала, конечно, что хороша, но смущенно и радостно ждала одобрения Сергея.
«Видишь, вот она я, хочу узнать, что ты видишь во мне…»
Он смотрел с изумлением.
— Катя?
— Да-да! Теперь совсем она, правда? Теперь похожа? Почему ты так странно смотришь, не нравится? Не надо было завивать? — Она начала приглаживать распущенные волнистые пряди, торопливо принялась собирать их в узел.
— Нет, что ты, оставь… Это очень красиво…
Сергей отвечал, а сам думал о другом.
«Это она… Я вижу в ней все, о чем она говорила в письмах…»
— Там Станислав ждет, мы ведь пойдем еще репетировать? — Обрадованная одобрением Сергея, Кэтрин не замечала его рассеянности. — Если да, то все равно надо кичку сделать, это я, чтобы тебе показать, не причесывала. А сцену безумия мы все равно сегодня не пройдем, ни Ганса нет, ни матери…
— Давай начало попробуем, с гаданием любит-не любит, там до безумия еще много чего надо прояснить.
— Ты не сказал… Она такая? Ты ее видишь во мне?
Кэтрин подошла к столу, Сергей поднялся ей навстречу, они стояли теперь совсем близко. Он дотронулся до волос, пропустил блестящие пряди сквозь пальцы, потом взял Кэтрин за руки и, пристально вглядываясь в лицо девушки, медленно произнес:
— Да… Она такая, ты похожа…
Репетиций в Петербурге было немного, и они не давали представления о том, каким получится спектакль, Сергею то казалось — это лучшее из всего, что он танцевал раньше, то — самое провальное.
Он продолжал пребывать в состоянии «сценической влюбленности» в Кэтрин, подкрепляя это перечитыванием писем Алекс. Последнее превратилось в ежевечерний ритуал, Сергей обманывал себя тем, что ему это необходимо для достоверности образа Альберта.
На самом деле он не мог расстаться с ожиданием звука ее голоса, очарования улыбки, нежности взгляда. Но если раньше все это он дорисовывал в воображении, то сейчас услышал вожделенное: «Вот она я… похожа…»
В первый раз это прозвучало как гром среди ясного неба, Катя не знала, да и не должна была узнать, что истинная причина крылась в том, что произошло с Сергеем раньше, гораздо раньше их встречи. С первого разговора, когда он обмолвился об Алекс, Сергей больше не заводил речи о ней, он берег и лелеял это в себе, маниакально соединяя Алекс с Кэтрин.
И танец его обрел нервную восторженность, оттого кабриоли становились все выше, а позы отчаянней. Макс только головой крутил и ворчал.
— До премьеры сломаешься, совсем одурел, что ли? Влюбился?
Это была не ревность, не беспокойство друга, но тревога продюсера — Макс вкладывался в «серую лошадку», как он сам говорил, и не знал, выгорит ли дело. Виктория гарантировала ему защиту от убытков, а о прибыли он должен был позаботиться сам. Неожиданно они оказались идеальными партнерами в бизнесе, Макс снова удивлялся и делился мыслями с Сергеем.
За годы, прожитые вместе, они сблизились гораздо больше, чем думали.
— Когда Вика нашла меня, — рассказывал Макс, Викой он называл Викторию, — то я сначала подумал — ерунда все это. Во-первых, ты не согласишься, а во-вторых, слишком избитый бренд, разве можно что-то еще выжать из «Жизели», на ней только ленивый не катался. Убогие коллективы с двумя линиями кордебалета и приглашенными солистами предпенсионного возраста обязательно ставят «Жизель». Я предлагал другой балет, но Вика уперлась, она такая упрямая! И что вцепилась? Почему именно это?
Сергей знал почему, но Максиму не говорил. Здесь не только его сокровенное, а и Виктории, значит, наполовину чужая тайна. И общая их неосуществленная мечта. Виктуся угадала или просчитала — ни на что другое Сергей не согласится, а перед «Жизелью» не устоит.
Так и вышло! Помнил он и юношеское волнение, когда только получил партию Альберта, и то невероятное, граничащее с безумием состояние, когда смог применить все, чему научился, и языком классического танца озвучить живой образ.
Но как же много он сам не понимал и не мог знать! Страдания в семнадцать лет не станцуешь, сейчас, когда жизнь потерла, они получатся убедительнее.
Времени до отъезда оставалось мало. Второй акт до Нидерландов решили не трогать, наспех не хотелось. Было много мельтешни со сборами, документами, билетами. Сначала думали лететь, но вдруг Макс нашел раритетные станки и полуистлевшие декорации. По документам они были списаны, когда-то Мариинский театр уступил их Народной Опере во Дворце культуры Кирова. Непонятно, зачем им понадобилась «Жизель»? А когда ДК встал на десятилетний ремонт, то весь бутафорский хлам и декорации стащили на Галерную, там они мирно и догнивали в запасниках Дома Культуры «Маяк» напротив вытрезвителя.
Идея Макса тащить в Амстердам сомнительный раритет казалась дикой, но только до тех пор, пока не откопали документы и не установили имена художников-сценографов, которые восстанавливали спектакль 1910 года, Парижских сезонов Дягилева.
В Мариинке спектакль так и не пошел, проект прикрыли, не сшили ни одного костюма. Но эскизы хранились в архивах, в театральном музее. Нашелся даже макет с полным набором задников и «языков». И все это удалось выкупить, упаковать, оформить документы на вывоз за границу — здесь убедительность речей Макса подкреплялась щедрым меценатством мужа Виктории.
— Дорога займет немногим больше суток, — заверял Макс, — мы все привезем на двух фурах, а сами — на автобусе.
— Через Прибалтику, Польшу и Германию? — скептически уточнил Сергей.
— Не автостопом же, комфортабельный автобус, остановки по желанию. Можно хоть достопримечательности осматривать. Заночуем в мотеле, — расписывал преимущества автобусного переезда Максим. — Серж, в чем дело? Ты любишь путешествовать. Или тебя что-то держит в Питере? Тот мелкий птенчик? — Макс пошутил мимоходом и тут же пожалел, так резко потемнел лицом Сергей, нахмурился, отвернулся, замолчал.
— Ну извини за тот выброс дури в ресторане, сам не знаю, с чего это. Не первый год вместе, обычно это тебе приходилось ревновать. — Макс положил руку на плечо Сергея, попытался приобнять и тут же оставил намерение. Сергей напрягся, окаменел, Максим опустил руку. — Может, расскажешь, что там у вас? Я все тебе испортил?
Сергей отрицательно покачал головой, но продолжал молчать. Максима разбирало любопытство.
— А где ты нашел это чудо? Я его никогда раньше не видел. Не театральный? Он кто вообще?
— Случайно познакомились, в Интернет-клубе сидели рядом, — неохотно отвечал Сергей и вдруг резко повернулся к Максиму, совсем иначе, смущаясь и отводя взгляд спросил:
— Ты, когда вернешься из Амстердама, дома жить будешь?
— Собирался, а ты против? Серж, если бы не проблемы с нашим театром, я не стал бы ничего менять. Ты пойми меня правильно, мы бы не потянули. Вот сейчас, вместе с Викой, может получиться! Только ее сразу нельзя пугать нашими голыми номерами. Да и не ко времени они, классика куда лучше пойдет, а если мы сможем по абзацам декорации восстановить да сошьем костюмы, то… — Он с удовлетворением потер руки.
— Я просить тебя хотел, — не дослушал Сергей, — если он искать меня будет, вдруг… приедет… Ты ему ничего не говори и адрес не давай. Скажи, нет меня, умер, несчастный случай.
— Типун тебе на язык! — сплюнул Максим, он терпеть не мог таких слов, даже в шутку. — Скажу, ты женился на Кэтрин. Я вижу, как ты на нее смотришь, ни с одной такого не было, да? Между вами искры летят. Как это теперь говорят, истинная пара.
— Да пошел ты, — рассердился Сергей, — я тебе про одно, а ты про другое. Что ты Катю сюда вмешиваешь? Короче, никаких моих адресов не давай, скажи, что не знаешь.
— Так он и поверит. А что случилось, у тебя есть причина скрываться?
— Есть, я его изнасиловал почти, а он несовершеннолетний.
— Это статья, если не по обоюдному согласию. А думаешь, он в суд подаст? Или родители?
Максим беспокоился искренне, от этого Сергей только больше сердился.
— Не пойдет он никуда. Может, и вообще не приедет, скорее всего, нет… Но если вдруг, то скажи, не знаешь, где я.
— Хорошо, хорошо, чего ты сразу в бутылку? Тем более надо тебе скорее ехать. Автобус завтра от Витебского вокзала в двадцать тридцать, и через каких-то сорок семь часов мы на месте. А там у Виктории дворец, она рассказывала.
— Сорок семь часов?!
— Так не самолет же! Ладно, у меня еще дел по уши, все-таки не на один день уезжаю. А ты домой ночевать приходи, ты нам со Стасиком не помешаешь, он тобой очарован. В смысле танцев…
— Я им тоже, в смысле игры. Нет, я в гостинице у Вики буду, оттуда и на вокзал. Так что до завтра.
— А птенца того как зовут? Ну, я на всякий случай.
— Саша, — вздохнул Сергей, — надеюсь, не понадобится.
После разговора с Максом Сергея начала донимать совесть. Сам того не подозревая, Максим одним словом разрушил тщательно возведенную плотину здравого смысла.
В самом деле «птенец», иначе не скажешь, неопытный, беззащитный, пугливый. А Сергей даже не поинтересовался, добрался ли Саша до дома, объяснился ли с матерью, да и вообще, как он там? Привычка думать об Алекс, знать о ее жизни, пусть виртуально, но участвовать в ней, оказалась стойкой. На какое-то время встреча с Виктусей и Кэтрин, мысли о спектакле, эйфория от танца притупили ее, но стоило Сергею заговорить о Саше, как прежнее накатило тоской и горячим желанием общения.
Может, от писем вреда не будет, от одного письма? Тем более что в Питер Сергей вернется нескоро, если вернется вообще, и надо бы предупредить. А еще он хотел бы рассказать о неожиданных переменах, поделиться радостью. С кем же как не с ней? Вот опять! Нету ее, есть мальчик Саша, с которым Сергей переспал. Красивый, неопытный, беззащитный.
Мысли двинулись по второму кругу, нет, так не пойдет, никаких писем. Завтра в двадцать тридцать Сергей уедет, и все закончится. Саша забудет, не станет же он всю жизнь циклиться на случайном сексе без продолжения?
Так, не веря самому себе, Сергей пытался свести ночь с Сашей к случайности. Было и было, с кем не… И лучше перестать об этом думать.
Дорога из Петербурга в Амстердам не показалась долгой. За время пути Сергей и Катя раз пятнадцать протанцевали Жизель «на руках», они привлекли к этому и Станислава, он следил, даже напевал по клавиру, делал пометки. Потом нашли запись музыки, попробовали следить по ней, решили что «под Стасика» лучше, снова и снова повторяли выход Жизели.
— Они не могли не встречаться раньше, с чего бы Альберт пошел в деревню просто так? Может, в церкви? Туда по праздникам ходили все.
— Тогда она его узнала бы, — размышляла вслух Кэтрин, — и убежала бы домой.
— Нет, не узнала, он же переоделся, она не смогла из-за этого вспомнить. Но, наверно, думала — где же я его видела? — Сергей попробовал показать это жестом пантомимы, сначала «ах, какой красавец», потом «удивление», Катя закрыла лицо руками.
— Не смеши меня! Вот так покажешь на сцене, и я дальше танцевать не смогу. От такого Жизель бы точно сбежала, подумала бы — ненормальный. Нет, они не виделись раньше, вернее, она его точно не видала, это он за ней подсматривал.
— Точно ненормальный, граф-маньяк выслеживал деревенских девушек, затаскивал в охотничий домик и та-а-а-ам… — Сергей сделал страшное лицо и поднял руки с растопыренными, как у феи Карабос, пальцами.
— Перестань! Я сейчас уже икать начну от смеха! Стасик, скажи ему!
Станислав только пожал плечами, он не чувствовал себя так свободно в новой компании, еще не привык ко взрослым артистам и предпочитал отмалчиваться, когда начинались разборки или подшучивания.
Автобус мягко катил по трассе. В перерывах между повторяемыми сценами Катя следила в окно за пейзажем, Сергей дремал, а Станислав листал ноты. Сидели Катя и Сергей рядом, а Стасик через проход. Ехали с ними еще несколько человек, но свои, например, две женщины из новой прислуги Вики, она сама их отбирала.
Максим с Викторией впереди, сразу за водительской кабиной. И они времени не теряли, просматривали договора с театральными мастерскими, заключенные в Питере, искали что-то в Интернете. Было очевидно, что замысел Макса требует серьезных вложений. Не только на ремейк декораций и костюмов, но и на рекламную кампанию.
— Начинать надо уже сейчас, — убеждал Викторию Максим, — за месяц ничего не добьемся, полгода как минимум надо, тогда к Рождеству получится поднять волну ажиотажа. Сергею и Кате обязательно надо на престижный конкурс. Только не в Москве.
— Почему это не в Москве? — перебила Виктория.
— Время сейчас не то, людям в России не до конкурсов, им есть нечего. Театры в упадке, вся низкопробщина однодневная на поверхность всплыла, стабильности нет. Еще, как бы помягче сказать, у Сергея здесь балетная репутация не самая лучшая, в мутных водах мы с ним чем только не занимались. А там, у вас, он будет премьером новой антрепризы.
— Чьей антрепризы?
— Вашей, Виктория Андреевна, чьей же еще? Балетная труппа Герты Майер, хотите, оставим «Черный тюльпан», или без названия, достаточно и вашего имени? А? Как вам идея?
— Не знаю, Максим, вот так сразу?
— Так ждать дальше некуда, Сергею двадцать восемь, сколько он еще протанцует? С такой травмой, как у него была, точно не до пятидесяти.
— До пятидесяти еще дожить надо, — вздохнула Вика.
— Вам грех жаловаться, дело любимое есть, балетная школа, а Сережу своего вы получили, ведь это все ради него?
Вика промолчала, оглянулась на Катю и Сергея, улыбнулась им.
— Теперь не мой, но и так хорошо. Нет, Максим, это ради нее, если получится.
— Уже получилось.
Остановку на обед сделали в Польше, ночевали в мотеле на польско-германской границе. Ехали дольше, чем рассчитывали, со всеми таможнями вышли задержки, фуры проверяли, да и автобус тоже. Пограничники были удивлены составом багажа.
— Точно решили, что мы челноки, — шутил Максим, раскрывая сумки с бутафорскими тарелками и кубками.
— Нет, беглые артисты-диссиденты, которые взяли гонорар с театра натурой, — смеялся Сергей.
Совесть его затихла и уснула. Дорога, новые впечатления, нетерпеливое желание скорей приступить к работе — отвлекли, успокоили. Больше всего он хотел оказаться с Катей в балетном классе и убедить ее Жизель в искренности чувств Альберта.
Невольно он переносил это и в реал, на себя и Катю. Образ Саши бледнел, та единственная их ночь казалась сном, частью придуманного мира. А Алекс соединялась с Кэтрин все больше. Молчаливая загадочная Кэтрин вбирала ее в себя и менялась, подобно бабочке выходящей из кокона.
Сергей не чувствовал больше опасности, он тянулся к ней, узнавал, восхищался, готов был полюбить так же, как Альберт.
Про то, куда попал Сергей, нельзя было сказать «дом Виктории» — это был замок! И не в Амстердаме, а в предместье Лейдена, в большом парке, который примыкал одним краем к озеру, а другим к средневековой деревне — месту паломничества туристов. Так что Амстердам бродячие артисты балета, как окрестил всю компанию Макс, увидели мельком, из окна.
— Еще насмотритесь, — утешил Макс.
Только фуры с декорациями отвернули с трассы А-5 в сторону города, а автобус покатил дальше, к Лейдену, и меньше чем через час они преодолели подъем на холм, миновали подъездную аллею, замковый мост и остановились перед автоматическим шлагбаумом, который перекрывал ворота.
Из стеклянной будки вышел охранник в форме, похожей на полицейскую. Водитель автобуса открыл переднюю дверь, выпуская Викторию, охранник узнал ее, заулыбался, раскланялся. Вика что-то сказала ему и вернулась в автобус, шлагбаум пополз вверх.
Сначала всех, включая новых работников, проводили в отведенные им комнаты. С Сергеем Виктория пошла сама, она поднималась по лестнице и говорила не оборачиваясь.
— Сегодня ты переночуешь в гостевой, а потом, если хочешь, можешь устроиться в сторожке. Нет, ты не думай, это мы так называем, там целый домик, тебя никто не будет беспокоить, мало ли, захочешь пригласить кого-нибудь…
— Если Макса имеешь ввиду, — усмехнулся Сергей, — так мы с ним уже не пара, разошлись, поэтому лучше домик отдать ему и Стасику.
— Максим тут надолго не задержится, у него дела, сам знаешь, а ты другое дело. И уж позволь мне решать, кому куда расселяться, — тоном, не допускающим возражений, произнесла Виктория, и Сергей опять удивился ее новому качеству. — Репетиционный зал в этом крыле, на первом этаже, а спортивный и бассейн — в восточном. А комнаты вот, любую выбирай на эту ночь, — с королевским жестом предложила она.
Они уже поднялись на деревянную галерею, которая тянулась во всю стену на уровне второго этажа, отсюда можно было войти в спальни.
Ряд инкрустированных дверей с витыми медными ручками выстроился в ожидании, какую же предпочтет Сергей. Он, недолго думая, открыл самую крайнюю.
— Хорошо тут у тебя, конечно, я слышал про мужа-миллионера, но думал, сочиняют, — оценил Сергей.
— Что-то и сочиняют, а если ты про кастл, то это родовое гнездо Адриана, он был построен лет триста назад, или раньше, его далекими предками, земли им пожаловал, кажется, еще Бургундский герцог, и наследует замок старший сын. Я не очень сильна в генеалогии и всех этих тонкостях, к тому же Адриан единственный ребенок в семье. — Она вошла, осмотрела комнату, поправила штору, полог кровати, поманила Сергея. — Ну что ты стоишь, проходи, располагайся, хочешь — отдохни, или бросай вещи и спускайся вниз в столовую, я там буду. И не пугайся, что у нас тут средневековый антураж, на самом деле все удобства как в пятизвездочном отеле. Вот интерком, — Вика показала незаметный в складках штор аппарат в простенке, — что-то надо будет — вызывай прислугу кнопкой «один». Не стесняйся, в доме все говорят по-русски, даже Адриан выучил, но он тут мало бывает, вечно занят в Парламенте, я тут со скуки умерла бы, если бы не школа. Я тебе ее покажу… — Вика неожиданно замолчала, потом засмеялась. — Я тороплюсь сказать тебе все сразу, извини.
— Ну что ты, Виктуся! Я и сам хочу знать!
— Вот и приходи в столовую, поболтаем, может, Адриан приедет из Гааги, он обещал, СМС мне прислал, говорит — соскучился. Я надеюсь.
Адриан приехал. Было заметно, что он и в самом деле сильно соскучился по Вике — смотрел на нее с нежностью, бестолково пытался помочь накрыть на стол, мешая Виктории и горничной. Путая русский и голландский, рассказывал обо всем сразу: о заседании Верхней палаты, о том, что заказал новые станки в балетный зал, о редких тюльпанах, о том, что на следующей неделе они с Викторией приглашены на обед к ее высочеству.
С Сергеем Адриан познакомился сердечно, не кичился, не устанавливал дистанции, что было бы естественно для высокопоставленного лица. Из отрывочных рассказов Вики Сергей не смог понять, что не столько состояние, сколько близкое родство с королевским домом возвышало мужа Виктории. Теперь это становилось очевидным, и было странно, необычно, непривычно сидеть за одним столом с родственником царствующего монарха.
Сразу после обеда Адриан уехал снова, но клятвенно обещал, что ненадолго.
— Может, и вернется к вечеру, он сейчас занят подготовкой законов или еще чем-то в этом роде, я не вникаю. — Вика проводила Адриана, отпустила горничную и теперь сама управлялась на кухне. Хотя назвать просторный зал с длинным массивным столом и креслами вместо стульев кухней — язык не поворачивался.
Без преувеличения, дом Виктории был замком, причем не жалкой потугой на этот статус, которая так часто выливалась в безвкусный кич у «новых русских» с их краснокирпичными дворцами, смахивающими фасадами на петербургские «Кресты», а внутри бестолково напичканными дорогой мебелью, бесполезным антиквариатом, увешанные изображениями хозяев в золоченых рамах.
В доме Виктории Сергей не заметил ничего похожего, совсем другая ступень благосостояния и интеллекта.
Над интерьером здесь, несомненно, работал профессиональный дизайнер, умело сочетая особенности средневековой постройки и современную стилизацию. И было понятно, что его не ограничивали в средствах. Натуральность материалов, тщательность в мелочах — роскошь везде запредельная, но она не била в нос, как пузырьки шампанского, была приглушена аристократической сдержанностью и оттого еще более впечатляла. И все здесь служило для удобства, а не для кичливой демонстрации превосходства хозяев над простыми смертными.
— Ну, посидим теперь спокойно, по-домашнему, — составив посуду на подъемник в нише стены, сказала Виктория.
— Нет, Виктуся, по-домашнему — это в шестиметровой кухне, в хрущевке, а тут… Не представляю, как возможно.
— Вот и я не могла первое время, а к прислуге до сих пор не привыкла. Они не понимают, зачем я делаю сама. А что же тут не делать? Все удобно, под руками, и плита, и мойка, и кухонный стол, — она указала на рабочую зону. — Но здесь если только подогреть, а готовят все внизу, это так, кухня для вида, а настоящая там. Опять я про хозяйство, хвастаюсь тебе. Но так люблю этот дом, все здесь! Гостей мы, конечно, принимаем в парадном зале, но это нечасто. А ты свой, можно сказать — член семьи. Как же я тебя искала! Вот скажи, где ты столько лет пропадал?
Она оставила уборку, села рядом с Сергеем.
— Что обо мне говорить? — уклонился он от подробностей. — Ты о себе расскажи, как это вышло, что вы с Адрианом?
— Из-за тебя, Сережа, вышло, — взгляд Вики погрустнел. — Помнишь, как мы готовили «Жизель», мечтали, волновались? В душе так и горело все, хотелось на сцену. Я не ходила тогда — летала. Усталости не чувствовала совсем! Сутками бы танцевала. И вот в то самое время ты исчез, ушел с репетиции и все. Мне другого партнера нашли, я с ним станцевала, только не то, все не то было! Я тебя любила, наверно, не понимала этого, не успела понять. Без любви Жизель не станцуешь, потому я за Катю тревожусь, она у меня одна, своих детей нет и не будет.
— Кэтрин я не обижу, будь уверена.
— В этом я не сомневаюсь. Ты всегда был принцем, — улыбнулась Вика, но тут же добавила серьезно: — Она много пережила, замкнутой бывает часто, молчит, не поймешь, о чем думает. С тобой вот переменилась, это меня и радует, и тревожит.
— А ты не тревожься, разберемся мы с ней. А за «Жизель» — прости, по-свински я поступил тогда, не замолить.
— И не надо, что Бог ни делает, все к лучшему, если бы я с тобой танцевала, ни за что не решилась бы с Адрианом уехать. Так все быстро произошло! Он меня как раз на сцене и увидел, приехал в Питер туристом, повезли их в Мариинку, потом он ко мне за кулисы пришел, восхищенный, чуть не со слезами. Добился, чтобы телефон свой дала. Утром, представь, в восемь часов позвонил! А я сплю, понять не могу кто, он на английском мне что-то лопочет. На обед приглашал.
— А ты?
— Согласилась. Ну и все, а он на обед пришел с цветами и кольцом бриллиантовым в коробочке, предложение сделал. Я сказала ему — да. У меня такое разочарование было после спектакля, полночи рыдала, умереть хотелось, в эту самую могилку жизельскую закопаться! А утром Адриан. Поженили нас в консульстве, он это быстро устроил все, я только согласие подтверждала и бумаги подписывала. И уехали мы сразу. Откуда я знала, что он королевских кровей? Такой скандал был в его семействе! Но утряслось потом, мы с его мамой подружились. Только танцевать мне начали запрещать, жена члена королевской семьи, даже самого второстепенного, не может выходить на сцену. Сначала я согласилась, а тяжело было, я не понимала тогда, что без тебя в любом случае ничего не будет, как раньше, как у нас. И вот без сцены я закисла совсем, болеть начала. Адриан давай меня по курортам возить, лечить, пока один врач-психолог ему не разъяснил. Вернули мне балет, перетанцевала я и «Лебединое», и «Баядерку», «Корсара, «Дон Кихота», да все, что хотела, опять же он содействовал, а он может, ему только слово сказать — и все как в сказке является, — она замолчала, задумчиво разглаживала скатерть.
Сергей нахмурился, видно, не все является, время ни деньгами, ни связями не вернуть. Он и подумать не мог, что Виктуся так болезненно приняла его уход, получается, он ей жизнь сломал.
— Я не знал ничего… Прости…
— И хорошо, что не знал, совестью не мучился! Мы с Адрианом живем душа в душу, я в его дела не лезу, да и не знаю их. А вот он с моей школой возится: и фонд устроил, и дом построил, там залы прекрасные, комнаты для учащихся. Они и общеобразовательные учат, у нас лицензия, диплом выдаем по окончании. Катя там училась. Бедная девочка… Она как подросла, так похоже на меня стала танцевать.
— Это не удивительно, школа у тебя наша, петербургская, вагановская.
— Да, но не только в технике дело. Катя фанатик вроде тебя, для нее не существует слова «не смогу», она добивается. Но есть же еще — ты знаешь, о чем я, — душа танца, это внутри. У нее есть, и иногда мне кажется, моя в нее переселилась, или еще чья-то, которая прежде во мне была, а раньше в Татьяне Геннадьевне. Ты же помнишь Терехову-Бережную, сам Бережной у нас еще дуэтный танец вел? Какой был! Идеальный партнер. И ты такой же. Он тебя всему научил. И запала мне мысль, сначала безумная, а потом навязчивая, чтобы вам с Катей сделать то, что у нас не состоялось. Для нее ли я это или для себя — не знаю, честное слово. Но ей точно надо, Сереженька, ей необходимо, чтобы в себя поверить, раскрыться, душу эту самую излечить. Сейчас в ней изломано все, она внутри держит, закрылась, мучается. Отпустить бы это все. Она же такого натерпелась, когда осталась одна… — Вика услышала шаги, осеклась на полуслове. — А вот и легка на помине…
В столовую вошла Кэтрин.
— Богатая будешь, мы про тебя вспоминали, — сказала Вика, а Сергею глазами показала не продолжать разговор.
— Привет, привет! — Катя села в кресло напротив Сергея.
— Все не могу привыкнуть, что ты шатенка, — покачала головой Вика. — Что ты будешь? Овсянки я сварю немножко?
— Буду, я есть хочу. А мне нравится темноволосой, почему я раньше ходила как бледная моль?
— Ну, ты скажешь тоже, — засмеялся Сергей, за ним и Вика. — Ты и со светлыми была красавица, но мне тоже больше нравится так.
— А Альберту? — нарочито по-театральному состроила ему глазки Катя.
— Альберт просто голову потерял, — заверил Сергей и показал жестом пантомимы «ах, как я влюблен».
— Репетировать пойдешь?
— После еды, сразу?
— Хорошо, не сразу, через час, — уступила она. — Я тоже после овсянки прыгать не собираюсь. А давай пойдем школу смотреть? И Вика с нами. Представим тебя девочкам.
— Так сразу? — Сергей не был уверен, что готов, с другой стороны — хотел идти с Кэтрин.
Она потянулась через стол к мисочке с изюмом. Орехи, изюм, тарелки с сыром, еще какие-то наполнители для каши были расставлены во всю длину стола, вероятно, согласно вкусам Кати, которая проигнорировала обед.
— Еще мы парк посмотрим, он огромный, через него канал проходит, и есть пруды. Твой домик стоит у пруда, в глухом уголке парка, а рядом там поляна, где танцуют виллисы.
— Перестань, — покачала головой Виктория, — виллисы на кладбище, а не в парке.
— А может, там когда-то было кладбище?
— Не было. Вот, возьми свою кашу и перестань придумывать страшилки, знаешь, как я не люблю этого!
— Хорошо, пусть там танцуют сильфиды, дочери воздуха. И ткут волшебное покрывало для невесты.
— Какой невесты? — поддержал игру Сергей.
— Для мертвой невесты! — Кэтрин размешала кашу, насыпала в овсянку изюма, но не ела, а сидела ковыряясь в тарелке.
— Вот так всегда! — рассердилась Виктория. — И не пообедала, и теперь по тарелке размажет и не поест. Как танцевать будешь?
— Буду.
— Ешь давай, — Сергей притворно нахмурился, — а то я уколюсь об твои ребра.
— Фу, какой! Вот разъемся, и не поднимешь меня.
— Поднимет-поднимет, он троих, как ты, поднимет, — заверила Вика. — Ешь, пожалуйста, а потом и в самом деле пойдем к девочкам, я давно не была, соскучилась.
Кэтрин покончила с овсянкой, но попросила Сергея подождать и поднялась к себе за касками, потому они пошли в школу не все вместе, а немного отстали от Вики.
— Они еще полчаса потратят на разговоры и обнимашки, — пояснила она, — а мы давай пройдем другой дорогой, парком, я тебе одно место покажу, у пруда, там красиво.
Сергей не стал возражать, он незаметно для себя привыкал подчиняться этой девушке, хоть и моложе его, но характером твердой, а в достижении цели неуемной.
Следом за Кэтрин он свернул с широкой аллеи в боковую, не такую ухоженную. Кроны деревьев тут смыкались над головой, неба видно не было, царил влажный, душистый полумрак. В парке неуловимо присутствовала осень, хотя деревья еще стояли зелеными, но листва на них уже устала, и некоторые листья слетали на землю.
Аллея привела их к пруду, в середине которого на островке был построен домик, небольшой, словно кукольный.
— Это для лебедей, — пояснила Кэтрин и по высокой траве пошла через газон к воде, — они сейчас приплывут, а я хлеб забыла, нечем угостить. Вон они, смотри, — она протянула вперед руку, и Сергей увидел, как, огибая островок, медленно и плавно заскользили к ним лебеди: два белых покрупнее и черный в стороне от них.
— Черный — Вася, его так Вика зовет, а те его обижают.
— Почему Вася? — Сергей тоже подошел к кромке воды, берег здесь пружинил под ногами, было топко.
— Не знаю, она не рассказывала. — Кэтрин сделала еще шаг, и Сергей машинально схватил ее за руку.
— Стой, куда ты, там уже опасно!
— Тут не глубоко, ты чего?
— Ты, что ли, топиться решила? Есть с чего?
— В Голландии постоянно хочется утопиться в канале, но до премьеры нельзя!
— Ну да, а в Англии повеситься на дубе, там их много. Идем лучше посидим на скамейке, если ты хочешь тут побыть.
— Да, хочу, я часто тут гуляю. — Она высвободила руку и пошла обратно к дорожке и скамье под раскидистым деревом. В этой части парка с деревьев свисал прядями седоватый мох. Сергей удивился бы такому выбору места для прогулок, если бы не знал уже немного Катю, для нее подобное было нормальным.
Они сели, удобно прислонившись к высокой деревянной спинке.
Кэтрин достала каски, размотала ленточки, обернутые вокруг сложенных вместе туфель, разгладила и сказала, продолжая свой внутренний разговор:
— Хорошо, что ты согласился ехать, теперь все получится.
Сергей смотрел на ее красивую шею, наклоненную вперед голову, на мягкие руки и не сразу спросил:
— Что получится?
— Жизель эта… и я наконец освобожусь. — Она вдруг резко повернулась к нему, заглянула в глаза, как обычно и спросила: — Ты любишь танцевать?
— Да, конечно, почему ты спрашиваешь?
— А я не знаю. Может быть, да. Иногда, кажется, жить не могу без этого, а иногда — ненавижу.
— Кого?
— Танец. Он как злой рок меня преследует. Я смотрела страшный фильм, очень-очень страшный. — Кэтрин села прямо, не моргая уставилась на пруд.
Черный лебедь выбрался из воды и, неловко перебирая алыми лапками, шел к ним, по-утиному переваливаясь с боку на бок.
— И что было в том фильме? — осторожно спросил Сергей.
— Там было про красные башмачки. Сказка Андерсена. Нет, там было про балерину. В сказке девочка так полюбила красные башмачки, что продала за них душу дьяволу, а потом танцевала, танцевала — по полям, лугам, днем и ночью, не могла пить и есть, не могла спать, потому, что башмачки приросли к ее ножкам. Тогда она дотанцевала до дома палача и попросила его отрубить ей ноги вместе с башмачками.
— Катя! Ну, ты чего? Перестань! — Сергей не хотел слушать ее, но Кэтрин не замолкала.
— А в фильме… там про балерину. Она танцевала спектакль про красные башмачки, танцевала, танцевала, ничего у нее в жизни не было кроме танца — ни семьи, ни детей. И у меня не будет.
— Почему ты так говоришь? Глупости это.
— Нет, Сережа, не глупости. Та девочка в сказке, она сирота была, ее тетушка взяла на воспитание, как меня Виктория. А я маму забыла. Знаешь, смешно, — Кэтрин сухо, нервно рассмеялась, она скручивала и снова распускала ленточки касков, — хочу вспомнить и не могу, ни лицо, ни голос, а ведь я не совсем маленькая была. Врачи-психологи говорят — это такая защита организма. От кого защита? Тогда почему я детский дом помню? Хочу забыть, хочу!
— Катя, успокойся, ты в дороге устала, давай вернемся в дом, поспишь, а завтра посмотрим школу.
Ветер шевелил клочья мха на ветвях, рябил воду в пруду. Пара белых лебедей уплыла за островок. Сергей не знал что сказать, крайняя откровенность Кати выбила его из колеи. С другой стороны, он же сам начал, рассказал про Алекс.
Кэтрин немного успокоилась. Вася доковылял до скамейки и стоял перед ними, криво изгибая шею и выпятив зоб на сторону.
— Смешной ты, Васька, нету булки, видишь, нету, — она показала лебедю пустые ладони. — Ничего у меня нету своего, ни-че-го, — повторила она с расстановкой и аккуратно обернула ленточки вокруг балетных туфель, — и должна я отрабатывать все, что Виктории задолжала. Нет, нельзя домой, сейчас в школу пойдем, Вика ждет. Она меня сделала балериной. Она же себя во мне видит, растила, учила, наследницей назначила, даже завещание написала, своих детей у нее с Адрианом нет. А почему, знаешь? Аборт неудачный, не могла пропустить сезон в Королевском Балете. Одетту-Одиллию танцевала. А я бы не стала делать, я семью хочу нормальную, детей. Не надо мне ни замка, ни денег, ничего этого! Зря я тебе рассказываю, идем, Сережа. Для того она и тебя нашла и сюда притащила, чтобы осуществить «Жизель» вашу. И ты теперь тоже заложник. Станцуем — может, освободимся!
Она встала и, не оглядываясь, быстро пошла, потом побежала.
— Катя! Постой, меня подожди! — Сергей, ускоряя шаг, пустился вдогонку.
Вася задумчиво посмотрел им вслед, присел на лапки, распушил перья и сунул голову под крыло.
Здание балетной школы называли Мун Холл из-за желтоватого цвета мрамора, которым были облицованы стены. Вероятно, более поздняя постройка ничем не напоминала мрачноватый средневековый замок Адриана, она вообще не принадлежала ни к какому определенному архитектурному стилю, но была красива. Центральное здание под круглым куполом, с колоннадой, от которой широкими объятиями раскрывались два крыла. К главному входу вела парадная лестница, а к крыльям — пологие пандусы. Окна арками, крытая галерея с колоннами. Сергею хотелось посмотреть, что же там внутри, какая она, эта балетная школа Виктории.
На фасаде он почему-то ожидал увидеть черный тюльпан. Но ничего такого там не было. Внутри Сергея поразило сходство с балетными залами Академии Вагановой, сначала он решил — случайное, может, ему просто хочется так видеть. Но Сергей шел по коридору второго этажа и все больше узнавал. Нет! Не случайно, здесь намеренно и скрупулезно было воспроизведено все, что составляло особенность первой балетной школы России, вплоть до паркетного пола с уклоном, как сцена в Мариинском театре.
Сергей зашел в один пустой класс, в другой. Да, это те самые стены, окна, зеркала, станки. Что это, желание вернуть прошлое? Ностальгия или эпатаж? Да какая разница, важно, что он здесь и это не сон. Из дальнего класса доносилась музыка, Сергей пошел туда, приоткрыл дверь и смотрел.
У станков занимались девочки среднего класса, урок вела Виктуся. По десятилетиями отработанной методике, четко и правильно. Сергей залюбовался на еще не оформившиеся, но уже балетные фигурки. На руки, ноги, подъемы и кисти, на певучую пластику поз, выворотность, растяжку.
Когда девочки закончили прыжки и сошли с позиции, Сергей вошел в класс. Он смутил их своим появлением, а Викторию обрадовал. Катя тоже была тут, она сидела у окна, девочки стайкой окружили ее в перерыве, переглядывались, перешептывались.
— Сережа, хорошо, что ты нас нашел, проходи, посмотри, какие мы.
— Я услышал… — Сергей с тревогой смотрел на Кэтрин, как отразился на ней их странный разговор, но Катя была непроницаема, как в первый день их знакомства, ушла в себя и существовала параллельно окружающему миру.
В танце это исчезало, она освобождалась, становилась мягкой и нежной.
— В пять часов придут к нам приглашенные, попробуем финал первого акта развести, — сказала Виктория, — а пока продолжим урок. — Она хлопнула в ладоши. — Девочки, встали! Rond de jambe par terre.
Стайка воспитанниц в черных купальниках и белых юбочках распалась, девочки побежали к станку.
Урок шел своим чередом, Сергей окунулся в любимую и позабытую атмосферу академического балетного класса. У девочек все это овеяно еще большим ореолом таинственности, чем у мальчиков. Им слишком хорошо уже известно, что главным ключом в легкий воздушный мир танца остается тяжкий труд.
Сергей помнил свое удивление при открытии жестокой истины: то, что радовало взгляды, давалось болью и потом, слезами усталости, постоянным перебарыванием себя. К нему это пришло в первый же год обучения в Академии. С другой стороны, поражало чудесное ощущение владения телом, балетной техникой — это он познал гораздо позже. У девочек Вики подобное только началось. Руки и ноги, вышколенные каждодневным экзерсисом, не путались, а помогали маленьким танцовщицам. Уже готово было проявиться за техникой нечто другое — внятная танцевальная речь. И Сергей узнавал в каждой из девочек Виктусю. В большей или меньшей степени все воспитанницы Виктории имели что-то общее, взятое от нее.
Присутствие Сергея, которого Виктория представила как своего партнера, заставило девочек подтянуться. Они старались показать умение, волновались. Это было так мило, Кэтрин и Сергей улыбались друг другу с пониманием. Экзерсис на время сгладил тревогу, порожденную разговором у пруда.
По окончании урока девочки не ушли в раздевалку, они сели у стены на ковер и приготовились смотреть на разминку Кэтрин и Сергея. Виктория им разрешила.
— Может, пока пройдем от начала? Или после шпаги, — предложила Кэтрин.
— Стасик придет только к пяти, — сказала Вика.
— А мы без музыки. — Кэтрин не терпелось начать, Сергей тоже хотел попробовать сцену, которая никак не выходила в Петербурге. Они взяли раньше, с того момента, как у Жизель защемило сердце от танцев.
Вика смотрела, она даже не напевала мелодию и ничего не говорила. Музыка звучала у Кати и Сергея внутри, отражалась на их лицах, в красноречии взглядов, в жестах. В неуловимом магическом воздействии, которое оказывает друг на друга «истинная пара», тоже угадывалась внутренняя мелодия. Диалог Альберта и Жизели в полной тишине, только под легкий стук пуантов, был красив и тревожен.
Викторию он восхитил, а девочек напугал, они жались друг к дружке, не понимая, как можно слышать музыку, которой нет, и танцевать под нее.
К счастью, Станислав пришел раньше и положил конец этому мистическому действу.
Волосы Кэтрин пахли лилиями, травами, что растут на берегу. Они были такими же шелковистыми и мягкими и так же быстро отрастали, но она снова и снова подкрашивала их, оставаясь брюнеткой.
Ее тело, руки сохраняли запах геля «Черная орхидея», она мылась только им, Сергей мог бы с закрытыми глазами найти ее по запаху. На репетициях они подолгу бывали так близко, что ощущали тепло, холод, боль синхронно, будто соединялись, срастались. Последние недели Сергей и Кэтрин расходились только на сон, да и то неохотно. Она поднималась в комнаты, а он отправлялся в свой домик для гостей. Но бывало, что и не уходил, они подолгу болтали после ужина в гостиной, устроившись на большом кожаном диване, или валялись на медвежьей шкуре перед камином, смотрели книги, фото. Случалось, так и засыпали, Виктуся приходила, накрывала их пледами. Все время они были вместе, если не репетировали, то говорили, слушали музыку, гуляли. Иногда уезжали в город и бродили по мостам и улицам без набережных. Посещали музеи, глазели на витрины и уличных музыкантов, сидели в кафе.
Со стороны можно было принять их за туристов, но Кэтрин и Сергея мало трогали красоты Лейдена. Вживание в образы Жизели и Альберта не прекращалось ни днем ни ночью, танцовщики были словно одержимы судьбой своих героев. Это и пугало, и затягивало — Кэтрин и Сергей переставали быть собой, они, как на сцене, играли жизнь от чужого лица. Такие игры неизменно сближали, ведь между Жизелью и Альбертом была любовь.
Любовь… Запах черной орхидеи и лилий… Жизель.
Сергей и сам себе не признавался, что в нем растет страх. Предпочитая ночевку на полу в гостиной, Сергей пытался избавиться от неприятного холодка, который наползал вместе с темнотой. В первый раз это произошло примерно через неделю после его приезда в Голландию. Он, как обычно, пожелал доброй ночи Вике, Кэтрин и домочадцам и пошел к себе. У самого домика для гостей ему показалось, кто-то тронул его сзади за плечо. Сергей думал, это Кэтрин догнала его, и сказал вслух:
— Катя?
Она не ответила. Он обернулся — никого. Позвал еще, дошел до их скамьи у пруда, осмотрел все — тишина. Только луна светит полная, большая — поднялась над деревьями. Клочья мха кажутся в ее свете седыми, покачиваются на ветру, а над водой туман клубится, тянется полосами, закручивается на середине озера.
Сергей остановился заворожено, ожидание натянулось, как струна, ноги словно приросли к земле. Может, он и хотел уйти, но не мог, стоял и смотрел. Полосы сплетались в зыбкий кокон, внутри он жил, как будто наполненный табачным дымом, становился то более ярким, то снова тускнел, тогда в нем угадывалась белая человеческая фигура. Порыв ветра, и стены кокона разлетелись в стороны рваными клочьями туманных полос, сползли вниз на воду, а над ними виллиса, точно такая, как в балете. В молочно-голубоватых клубах тумана под шопенкой не видно ножек, но Сергей был уверен, что она босая. И плывет над водой прямо к нему, руки тянет, смеется, а глаза мертвые, смотрят мимо. Сергей не помнил, чтобы когда-нибудь так пугался. Страх парализовал его тело, по спине пополз холодный пот, сердце забилось болезненно часто. И не вдохнуть, как будто виллиса дотянулась и цепкими длинными пальцами схватила его за горло.
Ветер налетел сильнее, раздул туман… Сергей потер глаза, посмотрел на пруд и ничего не увидел. Тени от ветвей и мха шевелились под ногами. Стало зябко, сырость полезла под одежду, захотелось поскорее оказаться дома. Усилием воли Сергей с трудом заставил себя не бежать, идти спокойно в гостевой флигель, а не обратно в замок.
В домике для гостей он зажег свет во всех комнатах, прошел на кухню, сварил кофе, там же на кухонном столе расположился с ноутбуком. За ужином они с Викторией говорили об участии Кэтрин и Сергея в каком-нибудь серьезном балетном конкурсе. Заявки можно было подать на три, Катя не хотела ехать ни на один. Она жила только Жизелью.
Тем не менее Сергей открыл информацию по конкурсу, Вика была права — победа сыграла бы на повышение интереса к спектаклю. Про них уже писали и говорили, Макс времени даром не терял, он развернул мощную кампанию по рекламе Новых Русских Сезонов. Главным событием должна была стать премьера, и оставалось до нее полтора месяца. Вполне достаточно для того, чтобы собрать рядовой спектакль, но реставрировать первую из сохранившихся редакций? Конечно, больше времени потребуют декорации, но и в хореографии за сто лет с того времени, как «Жизель» Фокина и Бенуа покорила Париж и Лондон, изменилось многое, поколения танцовщиков добавляли, убавляли, видоизменяли. Десятки вариантов пантомимы, вставные номера. Макс задумал очистить спектакль от всего этого, но как? Да, у них в руках есть уникальная партитура с подробными пометками, сделанными со слов Анны Павловой. Если это не подделка. Сергей больше склонялся к тому, что им придется воссоздавать легенду, основываясь на собственном вИдении. Раритетными будут декорации, костюмы, а Жизель и Альберт — живыми, сегодняшними. Хореография не связанная с жизнью — мертва, им же предстояло рассказать историю о Мертвой Невесте живым языком человеческой души.
В соседней комнате послышался характерный дробный стук пуантов по паркету, кто-то перебежал из угла в угол па-де-бурре. Одновременно застучали в окно — настойчиво, часто, в две, три руки, или сколько их там? Сергея звали по имени, но в дом войти не могли, от этого сердились. Он слышал беззвучные крики, визг, смех… внутри головы, казалось, она разорвется от этого! Надо встать и посмотреть в окно, прогнать их. Но страшно, страшно… Сергея передернуло от страха и он наконец проснулся.
Увидел перед собой открытый ноутбук, чашку с недопитым кофе, рядом бутылку с коньяком. Значит, все, что было на пруду, страшная виллиса — приснилось. Странно только, почему же он не помнит, как пришел домой от пруда?
Времени было четыре утра. Сергей встал, выплеснул холодный кофе в раковину и щедро налил в чашку коньяка. Погасить свет и лечь нормально в постель — вот что он должен сделать. При свете нормально выспаться невозможно. Что за страхи дурацкие? Жил он один в квартире, когда с Максом поссорился. Кошмарами не мучился, правда, тогда и с Кэтрин не танцевал.
На следующий день Сергей пришел на репетицию с тяжелой головой и слабостью во всем теле. Кэтрин заметила это, остановилась на середине адажио, стала щупать ему лоб.
— Сережа, ты в порядке? У тебя температура, кажется.
— Да нет у меня ничего, — отмахнулся он, — коньяку вчера перебрал. Руки-ноги не шевелятся.
— Ты пил? Зачем?
— Да не знаю! Устал… Давай отдохнем.
— Давай, — она махнула Стасику, — перерыв, — и села у стены на пол.
— Нет, пошли к Виктусе, там, наверно, уже Макс приехал, он сегодня в Питер улетает по делам.
— А я не знала. Зачем ему в Питер? — Она и не думала вставать, не спеша развязывала ленты балетных туфель.
— У него кроме «Жизели» дела есть, не может он все время в Голландии жить.
— А ты?
Сергей сдался, он сел рядом с Кэтрин, прислонился к стене.
— И мне надо бы. С квартиры съехать, другую присмотреть.
— Зачем тебе? От Алекс прячешься?
— Нет! — вдруг неожиданно громко и раздраженно отрезал он. — И перестань говорить со мной о ней!
— Так ты ее любишь?
— Кэт, прошу тебя! Я серьезно обижусь.
— Да ладно тебе, Серж, врать не надо, сам-то хочешь поговорить. Я вижу, как ты смотришь на меня и задумываешься, бывает, не слышишь, что я тебе говорю. — Она стянула с ног каски, пошевелила пальцами, на белых носках Сергей увидел кровь.
— Стерла! И молчишь…
— Мне не больно, я не очень к боли чувствительна. Это ты танцевать не можешь, а мне нормально, я привыкла уже.
— Идем все-таки к Вике, мне надо Максу про квартиру сказать, а ты на таких пальцах если будешь репетировать — к премьере станешь инвалидом!
— Ну, хорошо, хорошо… А что ты мной командуешь? Я тебе не невеста.
— Ты мне партнерша. Стасик, на сегодня все, если хочешь, идем с нами в столовую. — Сергей поднялся, пошел к роялю.
Станислав сосредоточенно собирал ноты. За месяц он так и не привык к бесконечным пререканиям Сергея и Кэтрин на репетициях. Не спорили они только когда танцевали, зато в перерывах отводили душу. Потому он старался уходить или делать вид, что очень занят.
— Нет, я в столовую не пойду.
— Почему?
— Позанимаюсь еще.
— А ты вообще что-то еще делаешь по жизни, кроме этого? — Сергей хлопнул по роялю.
— Конечно, читаю, на велосипеде катаюсь.
— Ладно, не пойдешь — я тебе здесь скажу. Ты знаешь этот номер Нижинского, там еще на музыку Шопена?
— Вы про Роббинса?
— Да, там еще рояль на сцене.
— Знаю.
— Вот его попробовать надо, для гала-концерта и для конкурса.
— Я понял, ноты найду — принесу.
— Это хорошо может у нас получиться.
— Для какого конкурса? — Кэтрин уже надела мягкие балетки и подошла к ним.
— Есть несколько вариантов, это тоже надо с Максом обсудить, потому я и говорю — идем в столовую.
— Хорошо, идем, — обреченно вздохнула Кэтрин, — Стасик, пока-пока, — она помахала концертмейстеру рукой, — спасибо.
— До свидания, — глядя в сторону, ответил Станислав. Катю он по-прежнему стеснялся.
Пока Катя собрала шерстянки и тряпочки (1) Сергей пошел в душ, потом ждал ее. Репетицией оба остались недовольны. Устали, взмылились, а радости никакой.
Обедали сегодня в столовой у Виктории, на ее половине, замок не весь был похож на средневековый, только центральный большой зал, парадные апартаменты и прихожая, а те помещения, что в глубине, — светлые, просторные. Именно там находился малый балетный класс, гостиная, столовая, две спальни — Виктории и Кати. Оттуда и доносились звуки фортепиано, голоса Виктории, Макса, Адриана и чей-то женский, незнакомый.
Еще в переходе с зеркалами и прозрачным стеклянным потолком Сергей услышал Макса, который говорил на повышенных тонах, с воодушевлением.
— Нет, Роббинс (2)совсем не то, что нам надо! Для концерта, еще может быть, но на конкурс вяло. Там надо нечто такое, с трюками, чтобы потрясти публику.
— Нет, ты посмотри! Стас — болтун, находка для шпиона, — возмутился Сергей. — Кто его просил?
— Да ладно тебе, он же хочет как лучше, — засмеялась Катя. — Только я все равно ничего не понимаю, что вы затеяли. Нам со спектаклем бы успеть.
— «Жизель» мы за пять репетиций соберем, ты все знаешь, я тоже. Максим предлагает участие в конкурсе. Чтобы сделать тебя звездой первой величины. Тебя можно подавать в младшую группу участников, а это большая свобода выбора в программе.
Они дошли до конца коридора. В проеме распахнутой двустворчатой двери был виден тщательно сервированный обеденный стол и за ним вся компания.
— Так это Ингрид к нам выбралась наконец, — обрадовалась Катя, взмахнула руками и побежала вперед. — Ингрид! Ты сегодня прилетела?
Последовали приветственные объятия со светловолосой незнакомой Сергею женщиной. Когда он подошел, Виктория представила их друг другу.
— Сереженька, познакомься, это Ингрид Берг, педагог по гимнастике, мастер спорта. Сергей — наш премьер из Петербурга.
— Очень приятно, — отозвался Сергей.
Премьер… Он уже заподозрил неладное и вопросительно смотрел на Макса.
— Ингрид будет заниматься с вами вместе с Натаном Вершховеном, только он сможет расшифровать, что там запечатано в записях Павловой и других, — предвосхитил вопросы Макс.
— Ты о чем? Каких других? — Сергей подвинул стул для Кати, сам сел рядом с ней.
— А мы еще архивы раскопали, там номера концертные, полно всего, но невнятно, нужен хороший педагог по современному балету, они в этом лучше нас классиков понимают, — Виктория наливала в тарелки суп, ароматный пар поднимался над белой фарфоровой супницей.
На половине Виктуси в интерьере преобладал белый цвет. Это касалось стен, мебели, штор и жалюзи, даже посуды. В гостиной красовался белый рояль. Оттуда-то и доносилась спокойная нежная мелодия, не трудно было догадаться, кто играет Шумана.
— А зачем нам педагог по современному танцу и гимнастике? — Катя взяла тарелку и поставила перед Сергеем. — Ешь, чтобы руки-ноги ворочались.
— А затем, чтобы потрясти жюри международного конкурса необычными номерами, — хлопнул ладонью по столу Макс. — Заявку надо подавать срочно, сегодня последний день, вечером я полечу, не в Петербург — в Москву. Так что ешьте суп и будем думать, какие номера ставить.
— Ну, знаешь ли, Макс. На современный балет я не подписывался. Может, ты еще Фиму Манфея в репетиторы пригласишь? — Сергей отложил ложку, есть расхотелось.
Макс сделал вид, что не услышал раздражения в тоне Сергея. И это был привычный ход, который Сергей ненавидел. Из-за единоличных решений Макса они и ссорились, больше не из-за чего было.
— Современный только один номер можно. А остальное из предложенной программы или наше, хорошо брать с Сезонов Дягилева, но они же сундучные — восстанавливая, надо украсить, усложнить. От нас ждут сенсации.
— Кто? — в один голос спросили Катя и Сергей.
— Публика, высшее общество, родственники Адриана, жюри конкурса. Весь театральный мир. Ты, Серж, не понимаешь, мы сейчас зажигаем новую звезду балета.
— Кэтрин… Нет, лучше по-русски — Екатерина Звягинцева, — пробуя слово на вкус, оценивая звучание, отчетливо произнесла Вика. — Эффектно, для афиш хорошо. И вместе прекрасно — Екатерина Звягинцева и Сергей Залесский
При этих ее словах Адриан кивнул. Он сидел молча, слушал, было видно, что одобряет. А она окончательно приняла эстафету у Макса и продолжила убеждать Сергея.
— Максим с Адрианом многое обсудили, еще в первый день, как приехали сюда. Результат уже есть.
— И впечатляющий, — подтвердил Максим, — а охвачен пока Интернет и некоторые издания, никакой визуальной рекламы. Для нее рано.
— А планируется? — Сергей разозлился на Макса, он почувствовал себя пешкой в чужой игре. И не в первый раз такое. Почему Виктория терпит? Зачем позволила мужу сближаться с Максимом?
Вика, которая сидела по другую сторону рядом с Сергеем, тронула его за руку.
— Ты, Сережа, не горячись, мы все еще раньше обдумали, как нам Катю выводить на уровень примы. Про конкурс только упустили. А Адриан и Макс правы, надо помелькать, засветиться на хорошем международном уровне. И лучше в Москве, вы же с Катей русские. Нам Гран-при надо, а не просто участие. Для этого программа убойная и вот то, что Максим сказал — удивить, потрясти…
— Я понял, нечто шедевральное, спино-ного-ломательное. Это у меня все уже было! Вот что, дорогие мои, я соглашался на «Жизель», с тем и ехал сюда, а вы устроили… Что это? — Сергей прислушался. — Что он играет?
Спокойная музыка, которая фоном сопровождала их спор, сменилась другой, взволнованной, быстрой, чувственной.
— Это «Весенние воды» Рахманинова! — узнала Катя. — Он такой… такой! Сережа, пожалуйста, если современное — я хочу этот номер! Вика, я хочу!
— Да ты представляешь, какие там поддержки верхние? — Вика встала, хотела идти в гостиную к Стасику. — Я же сказала ему, этот и пробовать не надо.
— Надо, пожалуйста! Я видела записи. Я мечтала! Сережа, мы это сделаем с тобой.
— Сговорились, — Сергей закрыл лицо рукой…
А музыка так и лезла в душу! И как этот черт Стасик играет, наизнанку чувства выворачивает. Хуже, чем стриптиз.
— Клянусь, что нет, не сговаривались мы. — Видно было, что Максим не врет и не меньше Виктории смущен Катиным порывом. — Вика права, опасно это, зачем так рисковать? Мы обойдемся малой кровью.
— Подожди, Макс, — Сергей слушал фортепиано, против этой музыки Рахманинова невозможно было устоять. Она неслась, рвалась вперед, летела, сверкала. — Да, пожалуй, можно «Весенние воды» попробовать…
— Я сейчас, сейчас хочу начать! — вскочила из-за стола Катя. — Сережа, пожалуйста, пойдем в зал.
— Ну что ты, надо репетитора, — остановила ее Вика. — Я подумаю, с кем связаться.
— Нет, сейчас, вот же записи есть. Максим, найди, их много, доставай свой ноут. Посмотрим и сделаем сами. Стасик сыграет, он так играет!
— Да, он большой музыкант, ему бы тоже на конкурс, — сказал Адриан. — Но сначала вы с Сергеем.
Катя и Сергей опять шли по парку. Ее тянуло к пруду, солнечным днем там было даже приятно.
— Идем Ваську покормим, я булку взяла, немножко ему можно. — Возбуждение Кати сменилось задумчивостью, это отвлекло Сергея от воспоминаний о ночных видениях. Да и было ли что, скорее, приснилось, слишком резко они взяли с репетициями, так нельзя, сломаться можно.
— Хочешь, завтра устроим день отдыха, в город поедем? — спросил он.
— Хочу, — неожиданно легко согласилась Катя. — Мне нравится с тобой ездить.
— Почему?
— А ты не обхаживаешь.
Сергей усмехнулся — другая бы обиделась, а эта рада. Вне сцены он общался с ней по-дружески, вернее, вне репетиционного зала, потому что до сцены дело еще не дошло.
Катя покормила лебедя, присела у самой кромки, протянула руку, Васька неловко выбирал булку с раскрытой ладони. Сергей стоял, смотрел. Под солнцем вода в пруду не казалась темной, она отражала ясное небо, ветра не было, кусты, деревья составляли на водной глади перевернутую картину мира. И в ней Васька собирал куски булки с ладони Кати, а Сергей так же стоял рядом. И двойники казались более живыми, ярче, отчетливей.
— Скажи, а в домике для гостей кто-то жил раньше? — без всякой связи спросил Сергей.
— Нет, он всегда пустой стоял, гости в замке живут, там полно комнат. А почему ты спрашиваешь?
— Просто…
— Смотри, как осторожно берет, не то что белые руку щиплют, — она бросила остатки булки в воду, — это потому, что он пуганый, большие его долбают. Бедный Васька, — она погладила лебедя, — а он не злой и красивый. А те гуси жирные. Идем на нашу скамейку, — предложила она, — сядем, как Альберт с Жизелью сидели. Любит, не любит — она гадала и все у нее правильно вышло. А он обманул. Я хочу это так показать, чтобы ее жалко стало, уже тогда, в первом акте. Альберт с самого начала обманул, и никакая любовь тут не оправдание. В любви врать нельзя!
Они дошли до скамейки, сели рядом, Катя прислонилась к Сергею спиной, откинула голову на его плечо.
— Альберт не врал, — вздохнул он, — он любил. Может, в первый раз увидел Жизель и влюбился, про невесту забыл, про свой графский титул. И потом он все не мог простить себе, что обманул ее с цветком, и так ведь любил. А потом она умерла, и он не успел ничего объяснить. Это часто бывает: человек уходит и все, а ты думал, успеешь ему все сказать. Не обязательно умирает, иногда просто уезжает.
— Или погибает в автокатастрофе.
— Ну вот! Я опять… Прости.
— Нет, это я опять, все думаю, думаю. Только когда танцую — не думаю, там все хорошо. А у меня тут, — она стукнула себя кулаком в грудь, — плохо, плохо, плохо.
— Перестань, нельзя так.
— А вот скажи, если бы ты не парней любил, а девушек, то меня смог бы? Как… Нет! Не как кого-то, а именно меня? Или я совсем неправильная? А жениться на мне мог бы? Вика хочет, чтобы мы поженились.
— Что?! — Сергей взял ее за плечи, отодвинул от себя, встал. — Как это — поженились?
— Да! И стали самой красивой балетной парой в мире, — она расхохоталась. — Ты, Сережа, наивный такой, Максим ее в этом поддерживает. Это же пиар.
— Да они с ума посходили! Глупость какая… Ну ладно, Макс идиот, но Вика? Придумать такую чушь… Нет, я не в том смысле, что ты не подходишь. Ты очень красивая и ты мне нравишься но… Да, — он стоял перед ней, — идиот, скорее, я…
Катя хохотала, закрыв лицо ладонями, не могла остановиться.
— Ах, Боже мой, бедный Серж… А-ха-ха… Ты тоже мне нравишься. Так давай поженимся, жалко, что ли? — перестала смеяться. — Значит, не согласился бы? Я так и думала.
— Катя, ну что ты? Разве это так должно быть?
— А у меня все так, не я решаю. Сядь, я тебе расскажу, хочешь?
— О чем?
— О моей жизни. Как Золушка стала Принцессой. Садись, я долго буду рассказывать, а надоест — уйдешь.
— Не уйду.
Сергей опять сел, но на расстоянии от Кэтрин, видел, как она сосредоточилась, ушла в себя. «Как перед вариациями», — невольно сравнил он. Все танцем меряется, есть ли у них другая жизнь? Вне его. Сейчас Катя не хочет, чтобы к ней прикасались, больно ей.
Словно отвечая на его вопрос, Катя медленно начала.
— Я уже и не помню, когда сама за себя решала. Ничего не помню, никакой свободной жизни без указки. Сначала воспитатели и старшие, это недолго было. А потом Вика, она меня любит и маму любила. Вот ради мамы старается. Да нет, ради себя…
Она замолчала, смотрела на пруд. Солнце село за деревья, сразу потемнело, Васька потоптался на берегу и пошел в воду, поплыл к островку прятаться в домик. Катя уходить не собиралась.
— Да, ради себя, я это поняла не сразу. Мне бы бежать, да некуда! А она не знает, думает, что все хорошо делала.
— Что делала?
— То же, что и теперь, приму-балерину. С шести лет. А что я тогда понимала? Мне если и не нравилось, Вика умела уговорить. Меня и растягивали, и подъем ломали (3) специальной штукой деревянной, это лучше, чем под диван ноги засовывать, но больнее. И бесконечный коврик (4), а потом палка, палка, палка — середина. Прыжки, пальцы, прыжки, пальцы. Ты и сам знаешь, как это, только у меня раньше было, чем у всех.
Конечно, я стала первой, гордилась. А Вика радовалась. Мне такие костюмы шили! Я была как Фея кукол, мальчикам нравилась. Только не так… Все же знали, кто я, в класс их приглашали, со мной лучших ставили. Они мечтали со мной танцевать, а Вика выбирала. Когда я Машу в «Щелкунчике» танцевала, Принца пригласили из Королевского балета, а спектакль на меня ставили. Вся школа участвовала, и все знали, что это ради меня. Мы и во дворце выступали, перед королем и королевой. И с тобой будем, куда денемся. — Она вздохнула, нахмурилась. — Вилли, это Принц Щелкунчик, он говорил, что любит, но обманывал. Дурачок, решил, что Вика позволит или смирится, когда узнает. — Катя опустила глаза, даже не сказала, а прошептала: — Он приставал… Думал, я не расскажу. А я рассказала, его выгнали из театра, теперь он меня ненавидит, наверно. А говорил, что любит. Многие говорят, но я-то знаю, что из-за денег. Не надоело еще слушать мои жалобы?
Сергей покачал головой, что говорить, он не знал. Представил себе пятилетнюю девочку, из которой методично лепили вундеркинда, девочку-подростка, девушку… У Кати было все, о чем многие только мечтают, но самого простого, человеческого не было. Виктуся поработила ее любовью, танцем, заставила проживать чужую судьбу. А он, выходит, пособник.
— Вот и тебя Виктория выбрала, может, она тебя любила, а? Когда рассказывала мне, какой ты — прямо окрылялась. А когда мы «Жизель» с ней делали, то через каждое слово «Сережа то, Сережа се, мы с Сережей вот так», фото мне ваши показывала и твои, когда ты у Манфея работал. Я про тебя много знаю. Но про Макса она не говорила.
— И до Макса всякое бывало, а до Манфея я из балета уходил. В гимнастику. Обычно наоборот ходят, взять хотя бы Мессерера, он в шестнадцать лет пришел в балет с гимнастики. Знаешь, ты не обращай внимания на дурацкие планы Макса и Вики, если бы я знал, то не согласился бы ни за что.
— Я думаю, они и сами не знали, сначала только про спектакль. А теперь и это придумали. Ты уедешь теперь?
— Нет! Виктуся не все тебе рассказала, не так все было безоблачно. Подставил я ее крепко, перед самой премьерой. Просто ушел и все.
— Почему?
— Думал, любовь…
— Ну и не надо нам ее, проживем. Вот у Альберта с Жизелью была, а что вышло? Ты куда смотришь, Сережа? На лебедей?
— Нет, они спать ушли. А хочешь, ко мне пойдем, еще записи посмотрим?
Сергей не мог признаться Кате, что не хочет оставаться в домике один. В душе он молился, чтобы она согласилась.
— Ты меня в гости зовешь?
— Ну да. И обещаю, что обхаживать не буду. — А сам обнял ее за плечи. — Хорошо, что ты мне все рассказала.
— Да.
— Идем, а то ветер задул, спину протянет. В гостевом у меня тоже камин можно разжечь, я дрова там видел.
Они поднялись и пошли в обнимку, обоим стало легче, что прислонили друг к другу свои одиночества. Про странные сны и вилис Сергей рассказывать Кате не стал.
Впереди маячил Международный конкурс, а до него еще столько надо успеть. И, конечно, «Жизель».
Так началась у Кати и Сергея их странная совместная жизнь. Мало того, что все окружающие подталкивали их к сближению, что подготовка к Конкурсу и работа над спектаклем длились двадцать четыре часа в сутки и время это они проводили вместе, преимущественно в тесном контакте, они и сами хотели близости. Больше — духовной.
В репетиционном зале, в поисках содержания и смысла образов, в оттачивании до идеального дуэтов они настолько привыкли касаться друг друга, доверять, угадывать, что это стало чем-то гораздо большим обычного влечения, какое бывает между мужчиной и женщиной. К этому их и не тянуло. Любовь Альберта и Жизели, неосуществленная, разбросанная смертью по разные стороны границы мира живых и теней и все же настоящая, реальная всего на несколько часов, от полуночи до рассвета, провозглашала свои законы близости. И они становились единственно правильными, непреложными. Доверие, желание оберегать и, более всего, стремление закрыться от недружелюбного окружающего мира. А для этих двоих мир оказался именно таким. Противопоставить ему они могли лишь одно — желание быть вместе. Не только во время репетиций или прогулок. Всегда.
Катя перебралась в домик для гостей. Виктория не спорила, не запрещала, она с беспокойством смотрела на племянницу, угадывая неладное, не то, чего хотела бы. Сергею только один раз сказала:
— Ты, Сережа, ее не обижай, и так ей досталось. Я хочу, чтобы у вас все хорошо было.
А Сергей не стал ни разуверять ее, ни упрекать в дурацких замыслах. Планы Максима, странные при тех отношениях, что были между ними, но вполне объяснимые в мире рекламы, бизнеса и театра — Сергей еще не принял, но уже и не отвергал. Виктории он ответил уклончиво:
— Я постараюсь так сделать, чтобы Кэтрин было хорошо. И не обижу так, как тебя когда-то…
Больше они с Викой это не обсуждали.
Максиму дали карт-бланш на общение с прессой, и он развернул целую кампанию по созданию и продвижению романтической истории Альберта и Жизели, которые в реальной жизни оказались более счастливы, чем на сцене, и близки к тому, чтобы приобрести обручальные кольца и объявить о помолвке.
Мсье Поль — все называли его так — Поль Шарден, балетмейстер с мировым именем, в жизни производил впечатление весьма странного человека. Самым первым, что бросалось в глаза, была его всклоченная шевелюра. Он поминутно запускал пальцы в темные с проседью мелко вьющиеся волосы, особенно когда с воодушевлением что-то объяснял. Он их дергал, крутил, откидывал со лба, при этом глаза излучали добрый свет, а видел мсье Поль человека насквозь. В душу заглядывал. Он не был строг, не вызывал благоговения, и с трудом верилось, что этот земной, доступный человек поставил спектакли, которые уже вошли в историю мирового балета.
Каким образом Максу удалось заполучить Шардена, при том, что рабочий график у того был расписан на два года вперед, никто не знал, но удалось. Максим слетал в Париж и вернулся вместе с мсье Полем и подписанным им контрактом на возобновление «Жизели» и концертных номеров. Предполагалось, что и к конкурсу готовить Кэтрин и Сергея будет он же. Конечно, Шарден не мог бросить все и жить в Лейдене, но он периодически прилетал для уроков, оставался на неделю, на две, и тогда работа кипела во всех направлениях.
Что касается «Жизели» — над ней мсье Поль думал неотступно, возил с собой сканы дневников и все те архивные записи, что откопал Макс.
Шарден свел Максима с кутюрье, и бренд модного дома Жана Клода Бертье осенил заведомой славой костюмы, которые шили по старым эскизам, добавляя что-то новое. Театральные художники охотно взялись сотрудничать с кутюрье, и результат превзошел все ожидания. Костюмы получили особый шик подиума высокой моды. Материалы, отделка, концепция. Два мира — живых и вилис — вдохновили Бертье на новую рождественскую коллекцию, он назвал ее «Сны». Это было неожиданно, нравилось прессе и подогревало интерес к премьере «Жизели».
Бертье лично разработал костюмы и для конкурсных номеров. Особенно хороши оказались «Весенние воды».
— Водопад в половодье и прилет лебедей, — так говорил о содержании этого образа Жан Клод, главным считая движение. — Ни секунды статики. Ткань живет, живет, летит… Немного блеска, зеленое на белом. Это как таяние снега и ледоход, подснежники и вода, вода, всюду вода.
Невероятно легкий струящийся материал для туники Кэтрин Бертье выбирал сам. Он воодушевлялся, заражая идеей всех окружающих.
— Белый, только белый, как птица в небе. Она должна быть не лебедем, а полетом лебедя, распахнутыми крыльями, устремлением. И немного зеленого, вот здесь, гирлянду от плеча вниз, как у вакханки. — Бертье быстро чиркал карандашом по эскизу. — А для мужчины больше, больше зелени на хитоне. А материала меньше, — одобрительно охватывал он взглядом фигуру Сергея, — зачем нам скрывать торс атлета? У меня будет к вам предложение, Серж, вы же еще не пробовали себя на подиуме? Но это потом, потом, после конкурса…
Сергей стоял перед зеркалом и чувствовал себя неловко. Публичная примерка — не новость, ему ли смущаться, казалось бы, сцена и жизнь приучили ко всему. Но сейчас, когда Виктория и Катя смотрели на него влюбленными глазами, поправляли, разглаживали, щупали то, что Бертье называл «хитон», а на деле было его отсутствием, Сергей отводил глаза в сторону и натянуто улыбался.
Между тем вторым корпусом за Виктусей и Катей маячили Шарден, Бертье и Макс и одобрительно кивали.
Сергей всегда поражался, как Максу удается оказываться именно там, где надо, чтобы найти подходящих людей, потом сводить их и получать блестящий результат? Вот «Жизель». Сначала он прошелся по архивам, потом выкупил списанный хлам, теперь разыскал спонсоров, убедил балетмейстера, кутюрье и Адриана. Хотя Адриана еще раньше убедила Вика. И как это все счастливо сложилось.
Легок на помине, в комнату вошел Адриан. Сначала он расплылся в лучезарной улыбке и обнял Виктусю, потом поздоровался со всеми. И сообщил:
— Мы приглашены на прием во дворец, праздник в честь наследника престола. Будет пикник, обед и представление для гостей, все на открытом воздухе, на террасах дворца и в саду. На пруду уже строят сцену.
Кэтрин переглянулась с Сергеем, глаза ее сказали:
«Вот видишь, я была права».
Он только слегка пожал плечами.
— В каком смысле — на пруду? — переспросила Виктория про сцену.
— В том, что это плавучая эстрада, на понтоне, но там все вполне театрально, только занавеса нет.
— О, это ничего, можно использовать эффекты. Например, пар или световой занавес, — охотно подключился к разговору Жан Клод. — Мы могли бы показать отрывок из нашего шоу и соединить с балетом, я как раз собирался предложить это Виктории и мсье Полю.
Бертье звал Вику по имени, а не госпожой Майер, как и все домашние.
— Это может быть интересно, да, — взъерошил волосы Шарден.
— Давайте мы сделаем одно, — охладил их фантазии Макс, — у меня фотографы и оператор ждут уже полчаса, а Кэтрин не одета и не причесана.
— А надо? — Катя удивилась, но довольно улыбалась, ей и самой не терпелось примерить готовый костюм.
— Еще вчера надо, на телевидении ждут материал, чтобы смонтировать рекламный ролик, в оргкомитете конкурса — видеозапись. Я клятвенно обещал, что пришлю. Мы сейчас попробуем немного записать репетицию, а там подумаем, что посылать. Кэтрин, пожалуйста, хватит уже любоваться на Сергея, иди переоденься, а мы пока проверим, как выставили свет в зале, и подключим с видеорежиссером аппаратуру. Мсье Поль, прошу с нами, ваши советы необходимы.
И все они говорили разом, оживленно. Это настроение сохранялось с того первого дня, как начали репетировать и собирать спектакль, и только нарастало, охватывало все больше людей.
Сергей опять поймал взгляд Кати. Та связь, что установилась между ними на сцене, только крепла. Она обходилась и без прикосновений. Но для «Весенних вод» требовалось особое доверие и близость.
Мсье Поль, просмотрев те записи, что удалось отыскать, все больше усложнял номер. Уже трудно было понять — балета здесь больше или акробатики. Технически Катя и Сергей справлялись безупречно, они много раз повторяли немыслимые воздушные поддержки и ни разу не осеклись, как будто сто лет танцевали «Весенние воды» вместе.
При этом мсье Поль был недоволен, он говорил, что техника без чувств бессмысленна, не убедительна, раздражает.
— Вы должны танцевать любовь, — твердил он.
— Легко сказать — танцевать любовь, — ворчал Сергей.
Телевизионщики вырубили свет и ушли на перерыв в гостиную, пить чай. Отснятое было категорически отвергнуто Шарденом. Сергею тоже не нравилось, а Макс возмутился:
— Чего ему надо? Все чисто, без помарок. Смонтировали бы сегодня.
— Нет, он прав. Вот в «Жизель» у нас хорошо получается, а тут нет. Почему? — безнадежно развела руками Катя
— Любовь здесь счастливая нужна, живая, горячая, а не виллиса с могильными цветочками, — раздраженно сказал ей Сергей, когда они остались в репетиционном зале одни. — Целый час долбались, и все без толку!
Он вытирался полотенцем, «Весенние воды» прошибли до седьмого пота, на камеру вполноги не станцуешь.
Софиты погасили, жара спала, стало полегче дышать.
— Не сердись, Сережа, это я виновата, что не получается. Боюсь я…
Она подошла и стояла перед ним совсем как в той сцене из первого акта «Жизели», после того, как Ганс показывает шпагу Альберта и обман раскрывается. А Жизель все не верит, идет к Альберту беззащитная, с открытой душой.
Сергей замер, пораженный безнадежным отчаянием в ее глазах. Бросил полотенце на палку, взял Кэтрин за руки, удерживая в своих, прижал к груди.
— Чего? Чего ты боишься, Катя? Что уроню на поддержках?
Она высвободила руку, отвела пряди мокрых волос с его лба, погладила Сергея по щеке, едва заметно улыбнулась. Слабо, болезненно, едва слышно, как чахоточная в последнюю весну, ответила:
— Любви боюсь… счастливой. Что обманет.
— Кать, ну ты чего? Разве можно так жить? — Сергей хотел утешать, но это и было бы обманом. Не утешения ждала она от него, а решения. Сейчас не о «Весенних водах», не о танце они говорили, а о себе.
— А если не любовь счастливую, в которую мы никак поверить не можем, а надежду, что она будет? Если так?
Он не поцеловал, только провел пальцами по Катиным губам, а она вдруг отпрянула, сорвалась, побежала в столовую и звала:
— Стасик! Станислав, скорее.
Сергей решил, что обиделась, хотел догнать, объяснить, но крик Кэтрин был таким испуганным, громким, что в репетиционный зал, навстречу Кате ринулись все: и Станислав, и Вика, и Поль с Максимом, и оператор со всей командой. Они столкнулись с Кэтрин в проходном кабинете и посыпались тревожные вопросы.
— Что случилось? Что произошло?
Вика быстро ощупывала Катю, плечи, руки, убедилась, что травмы нет, и охнула запоздало.
— Что-то с Сережей?
— Нет, я в порядке, — успокоил Сергей.
А Кэтрин металась между ними, как безумная.
— Скорее, скорее снимайте! Стасик, а, вот ты, — она схватила пианиста за руку и потащила к роялю, — ты сыграй нам, сыграй сейчас… А вы снимайте!
Никто ей не возражал, но и не исполнял ее просьбы. И почему-то все смотрели на Макса. А он на Катю и Сергея и вдруг тоже закричал:
— Что вы стоите, свет давайте! Стас, за рояль, делайте, как она говорит!
Через несколько минут все стояли на изготовке и ждали щелчка хлопушки.
Катю трясло от возбуждения.
— Сережа… Надежду, да… Надо танцевать надежду. Если сейчас получится — значит, да…
— Катя, успокойся, нельзя так выходить, опасно. Ты не в себе!
— Не останавливай, я хочу, хочу поверить! А упаду — значит, упаду.
— Не упадешь, — пристально глядя ей в глаза, произнес Сергей, вложил в эти слова всю силу убеждения, все чувство, на какое был способен. Взял ее лицо в ладони, осторожно, с нежностью удерживал несколько секунд и повторил: — Не упадешь, обещаю… — Потом глянул на оператора и сказал: — Мы готовы. — И Станиславу: — Стас, начинай!
А дальше их подхватила музыка Рахманинова, они побежали, потом полетели, танец дал им и силу, и крылья.
Сергей чувствовал восторг и безоглядное доверие Кати. Она была вся его. Хотела, ждала любви, призывала, манила, отдавалась. И столько в ее движениях было радости и удивления перед возможным счастьем.
Катя — наяда, сверкающий бурный ручей, который он должен догнать и не остановить, нет, а погрузиться в него, исчезнуть в алмазных брызгах и возродиться обновленным.
Тело повиновалось ритму, безупречно выполняло накрепко заученные позы и прыжки, разум сосредоточился на том, чтобы сберечь Катю. Сергей знал, что не может ослабить внимание, не имеет права усомниться или помедлить. Вести и поднимать, держать в руках, ловить. Сейчас разошлись, и ее разбег, прыжок и рыбка… еще один раз так же… их общая диагональ с гранд жете… на колено, и поцелуй… верхняя поддержка, вращение, снова верхняя… рыбка с двойным переворотом. (5) Хорошо это прошли, осталось чисто закончить.
Мысленно он удерживал себя в кулаке, не давал чувствам разгуляться. Катя выплескивала их. Сергей думал и рассчитывал за двоих. Его ошибка могла стоить ей жизни, в этом номере — так, а потому Сергей не имел права на сомнение. Только уверенность и связь с партнершей, та «химия», которая соединяет на расстоянии, и полет. Душа его летела за музыкой, за надеждой!
И вот финальная диагональ, Катя заходит на «стульчик» (5), глаза безумные, счастливые, страха нет. А улыбка!
«Але!» — мысленно скомандовал ей Сергей, как на манеже. Ее разбег, прыжок. Сергей выжал партнершу наверх, повороты… Катя была легкой. Он играючи поднял ее, тела их слились, соединились в одно, она раскинула руки-крылья, подогнула ногу, Сергей поймал равновесие на правую руку, которой удерживал Катю, победно отвел левую и побежал из кадра.
Всеобщий вопль восторга свидетельствовал о том, что — да! Они одержали победу, хотя состязаться на Конкурсе только предстояло. Но сейчас Катя и Сергей сделали больше — победили свое неверие в Любовь.
Он осторожно опустил ее, поставил на пол, а все не решался выпустить из рук. Катя сама обняла его, прижалась и все повторяла:
— Получилось, получилось!
Они отдышались, начали воспринимать окружающее.
— Никто такого не сможет! — обнял их обоих Макс. — Мы всех там порвем, зуб даю!
— Катя, девочка моя, я смотреть боялась и смотрела! Господи, вы меня до инфаркта доведете, две ласточки, рыбка с двойным переворотом, а подбрасывал как, — причитала Вика.
— Вот это было хорошо, очень хорошо, — одобрил мсье Поль, — это полет любви, а не акробатический номер, как у большинства. Молодцы, очень хорошо!
— Снято, снято, — схватился за голову оператор, — все снято, получилось, — следом за Катей повторял он. — Это шедевр… С первого дубля…
И только Стас молчал, отрешенно проводя пальцами по клавишам.
Сергей дождался, пока страсти зрителей поутихнут и, продолжая обнимать Катю, сказал:
— Спасибо. И… тут все свои, так что… — он еще раз посмотрел на Катю и подвел ее к Вике. — Виктория Андреевна, мы с Кэтрин решили пожениться. Отдайте ее за меня… Мы любим друг друга.
— Сережа, ты что? — вопрос Кати потонул в новых радостных возгласах и поздравлениях.
— Давай надеяться, — шепнул он ей на ухо, — а упадем — значит, вместе упадем.
Эта встреча произошла незадолго до отъезда Кати и Сергея в Москву. Уже было сделано невозможное — за полмесяца собрана конкурсная программа. Споры, сомнения, неуверенность остались позади, а впереди ждали Россия и сцена Большого театра.
Последнюю неделю репетиционный класс для всех участников авантюрного проекта Максима уподобился космическому кораблю, где члены экипажа в замкнутом пространстве ни на секунду не теряют друг друга из вида. Они общаются так тесно, что малейшая нестыковка в отношениях может породить скандал.
По мере приближения последнего дня репетиций обстановка накалялась и накалялась, это с трудом выдерживали даже мсье Поль и Виктория, но Кэтрин и Сергей не поругались ни разу.
С утра до вечера они фанатично отрабатывали программу в репетиционном зале. Не возвращались в дом для гостей, оставались прямо в Школе, для них освободили просторную комнату. После душа они там ужинали и проваливались в сон, а наутро снова становились к палке, и все повторялось.
Время перестало существовать, оно растянулось, и непонятно было, какое сегодня число и перешел ли уже день в ночь. Только звуки рояля. Стопы чувствуют пол, а руки — воздух. И преодоление земного притяжения — прыжок… полет…
Но техника — не главное, тело давно послушно, и поиск совершенства перешел на новую ступень познания чувств. Любовь разная по силе страсти, по эмоциям. Первая — у Маши и Щелкунчика, последняя — у Жизели и Альберта. А между ними горячая, бьющая через край в «Пламени Парижа», возвышенно неземная у Поэта и Музы в «Шопениане», сказочная у Флорины и Голубой птицы, запредельно чувственная у Медоры и Солора в «Корсаре».
Адажио, вариации, вариации адажио, вместе и по очереди, вполноги и во всю силу, поддержки, прыжки… Перерыв, когда без сил валились на пол или, превозмогая боль, терпели манипуляции массажиста — и все заново.
Катя и Сергей стали одним целым, они ощущали друг друга даже без прикосновений, на расстоянии руки, на трех шагах, на всей диагонали при подходе к поддержке. И приходила радость! Эйфория, ни с чем не сравнимое пьянящее чувство близости в танце. Оно было сильнее, ярче, глубже, чем физическая любовь. Сергей и Катя снимали барьеры реальности, полностью отдавались пленительной близости.
Это трогало зрителей до слез, даже умудренный жизнью мсье Поль восклицал:
— Вот! Они делают правильно! В этом вся суть балета! Не техника ради техники… Только так! Душа, душа наизнанку! И чтобы в Москве было также.
А в тот день они начали репетировать сами, даже Стасик почему-то не пришел. Катя и Сергей сосредоточенно разминались в тишине. Сегодня хотели еще пройти «Пламя Парижа». Об этом Pas de deux Виктория и Мсье Поль бесконечно спорили. С одной стороны, на Конкурсе пара должна показаться с разных сторон, а Маша, Флорина, Роза из «Фестиваля Цветов», даже Медора — одноплановые партии. Особняком стояла «Жизель», о ней Виктуся тоже сомневалась, говорила — рано показывать, но потом согласилась. За «Пламя Парижа» спорила с пеной у рта.
— Хуже только «Дон Кихот», — горячилась она, а это совсем было несвойственно сдержанной и мягкой Виктории.
— Нет, пусть танцуют это! — упирался мсье Поль.
— Почему не «Бабочку»? Это стопроцентно их номер! — не уступала Вика.
— Потому, что «Шопениана» и «Бабочка» одно и то же! — хлопал себя по бокам мсье Поль.
— Не одно!
— Пусть танцуют, что хотят, но я тогда умываю руки!
Кончилось тем, что «Бабочку» тоже попробовали, и она так понравилась Кате, что к мнению Поля прибавилось и ее. Но потом все-таки решили «Пламя Парижа», ради эффектных вариаций Сергея. С этим доводом согласились все.
— «Бабочка» это не pas de deux и никогда не была им. Большое adagio и только, — примирительно объяснял Виктории мсье Поль.
Но в «Пламени Парижа» получалось не все, Кате не хватало форса, огня. Смелость ее была технична, не такая, как в «Вешних водах», и это сразу вылезало наружу в сравнении с остальными номерами.
— Ну не революционерка я! — оправдывалась Кэтрин. — Не умею флагом махать.
— Да все хорошо, Катюша, все получается, — успокаивал Сергей, хоть и не получалось. Начиная с антре — не получалось.
— Ладно, станцуем чисто и все, не понимаю я этой Жанны на баррикадах.
— И не пошла бы? На баррикады? — Сергей растягивался у палки, а Катя сидела на шпагате и наклонялась вперед.
— Не пошла бы, потому что…
Она не закончила фразу — в дверь постучали, но не вошли.
— Наверно, Стасик, вечно он… — Сергей пошел к двери, широко раскрыл ее и до смерти напугал девочку из старшего класса Виктории.
— Извините, — залепетала она, делая реверанс и не решаясь взглянуть на Сергея, который сразу, как появился в «Черном Тюльпане», стал предметом воздыханий всех старшеклассниц, — Фрау Ингрид просила вас с Екатериной перейти в большой зал.
— Почему? — Катя поднялась, сняла с палки пуховый платок, завернулась в ажурную ткань. — И пианист там?
— Все там, фройлен Кэтрин, — с Катей девочка говорила посмелее, — весь класс и Максим Дмитриевич, и мсье Поль. Эгле Каменская приехала! Сейчас с девочками разговаривает. Фрау Ингрид очень-очень просит вас прийти, — девочка снова сделала реверанс.
Катя вспомнила, как ее зовут, и улыбнулась:
— Хорошо, Мишель, беги и скажи, что мы сейчас придем, я только юбку возьму в раздевалке.
Девочка кивнула и побежала по коридору, частые легкие шаги быстро удалялись и затихли. Сергей закрыл дверь.
— Не хочется мне идти к ним, — сказал он.
— Придется, — Катя достала из рюкзачка ключ от шкафчика, — Эгле не та, кому можно отказать.
— А что она тут забыла?
— Иногда останавливается у нас, бывает, и на неделю, если во дворце танцует. Королеве нравится, она часто Эгле приглашает. Когда я в средней группе была, Каменская нам мастер-класс давала, из России еще приезжала. Теперь ее из Большого уволили, она с мужем то в Неаполе живет, то в Мюнхене. Он фотограф с мировым именем, снимает для домов высокой моды.
— Так и сидела бы в Неаполе.
— Ну, ты чего ворчишь? Она ведь в жюри конкурса будет! Да и вообще, человек-легенда, ты с ней не знаком?
— Нет.
— Вот и пойдем, хоть отдохнем немного, пока Эгле про своих родителей, дядю и тетю, бабушку и дедушку расскажет и про НКВД.
— Некогда отдыхать!
— Идем, трудоголик, ты вон уже весь пол ронд де жамбами* протер.
— А почему НКВД? — Сергей догнал Катю, взял из рук рюкзачок, дальше пошли по школьному коридору рядом. Теперь их шаги отдавались под высокими потолками.
— Разве ты не знаешь? Ее семью репрессировали, деда расстреляли, бабушку — в лагерь. Хорошо брат деда взял отца Эгле в дом, а то бы отдали в интернат для детей изменников Родины. И все… там уже все… — Катя даже шаги замедлила. — Не получится у меня революционная Жанна! Революция — это страшно, и права была Виктуся, не мое это, лучше бы из «Спящей красавицы» па-де-де взяли.
— Чего лучше? Все одинаковые сахарно-конфетные — что Аврора, что Флорина. А ты можешь больше!
— Да, конечно, тебя мсье Поль научил, он вечно: «Вы можете больше, вы можете больше». Сам бы хоть раз тебе прыжки показал.
— Он показывает все! И поддержки…
— Я уже поняла, что ты им очарован. Ну… будь милым с Эгле, она злопамятна.
Они подошли к большому залу, как в школе называли самый просторный квадратный класс с палками и зеркалами по всем четырем стенам. Окна располагались здесь выше зеркал и всегда были закрыты жалюзи, чтобы не смотреть на учеников против света. Здесь обычно проходили экзамены. Сергей заглянул в дверь, но не вошел, он смотрел и слушал — отраженный в зеркалах зал прекрасно просматривался.
На большом рыжем ковре у стены, слева от двери, стайкой жались младшие и средние девочки в голубых и белых купальниках и юбочках, а Виктория и Эгле сидели перед ними в креслах. В углу за роялем виднелся Стасик, рядом с ним на банкетке развалился Максим.
Все присутствующие почтительно внимали Эгле Борисовне. Говорила она с расстановкой, жестким, низким, прокуренным голосом. Слова подкрепляла движениями рук. Тонкие кисти, длинные пальцы.
— В школе я танцевала очень много и в концертах. Разные были номера. Там… русский «Душа девица» у меня был сарафан и кокошник. Выступать я очень любила. Все шло хорошо, пока не арестовали моего отца.
— Ну, это надолго будет, так она все свои мемуары перескажет, — шепнул Кате Сергей, а потом раскрыл дверь шире и, пропустив Кэтрин вперед, громко сказал:
— Добрый день!
Эгле и Виктория разом оглянулись, девочки встали, Стасик сыграл им малый поклон. Хоть Кэтрин только закончила школу, ей кланялись как взрослой балерине и педагогу-репетитору, ведь она вместе с Викой занималась со средними и старшими группами. С подготовкой к Конкурсу эти занятия прервались, и дети скучали по Кате. Они обрадовались, заулыбались, увидев ее. Если бы не Эгле, то обязательно подбежали бы обнять, но присутствие важной гостьи всех сковывало. Девочки снова сели на ковер, но рассказ танцовщицы-легенды был безнадежно прерван.
Эгле поднялась и величественно двинулась навстречу Кате. Сухая, высокая, с непропорционально длинными руками, ногами и шеей, с гладкой балетной прической, кичкой и ярким сценическим макияжем, она похожа была на птицу. Сходство увеличивали и ее легкие летящие одежды. Эгле была в черном, который подчеркивал ее стройность и пропорции. Тонкие пальцы унизаны кольцами. Когда великая балерина картинно, по-сценически протянула руки к Кэтрин, на запястьях блеснули и зазвенели золотые браслеты.
— Катенька Звягинцева! Ну, иди сюда, покажись.
Катя подошла, Сергей остался у двери.
— Здравствуйте, Эгле Борисовна! Простите, что прервали вас, — за двоих извинилась Кэтрин.
— Нет-нет, мы уже закончили и просто болтаем. Девочки могут идти, — Эгле даже не обернулась на Викторию, она сама распоряжалась. Но девочки встали и ждали. Вика кивнула им:
— Идите-идите, переодевайтесь, всем спасибо.
— Эгле, познакомься с Сергеем, партнер Кати из Петербурга, — сказала Виктория и поманила Сергея к себе.
Сергей подошел, поклонился, поцеловал руку Эгле.
— Каков красавчик! — Каменская скользнула по нему оценивающим взглядом. — Танцевали в Мариинке?
— Нет, у Манфея, — не дала отвечать Сергею Виктория. Она-то знала, что Залесский терпеть не может этих вопросов.
— И как там… с партнершами, — многозначительно посмотрела ему в глаза Эгле, но Сергей не смутился.
— Очень хорошо, много молодых, — ответил он.
Ответ ей, вероятно, не слишком понравился, и она без всякого перехода приказала:
— Ну, покажите мне, что у вас проблемное?
— У нас, вообще-то, никаких проблем, — заверил Сергей.
— «Пламя Парижа», — вздохнула Вика, — не знаю, что и делать, менять уже поздно, программа подана.
— Поменять никогда не поздно, — повела плечом Каменская
— Зачем менять, я станцую, — сразу взъерошилась Катя, но спохватилась, с кем разговаривает, и добавила спокойнее: — и Сережа. Ведь мы станцуем, Сережа?
— Обязательно станцуем.
— Очень хорошо, — широкий приглашающий жест Каменской, узнаваемый, именно такой, как на многих ее фото, — убирайте ковер, показывайте…
Кресла на колесах откатили к стене воображаемого зрительного зала и в них уселись Каменская, Виктория и Максим. Катя и Сергей отошли в угол на первую диагональ, Стасик заиграл бойкое вступление. Но они не станцевали и половины антре, как Эгле громко захлопала в ладоши.
— Стоп, стоп… Это очень плохо, почему вы так рано расходитесь на второй диагонали? — Она встала, вышла на середину зала и стала показывать руками и шагом. — Здесь приветствие и пошли. Жете, жете… там-пам-пам-пам… поза, взгляд. Они себя показывают и толпе, и друг другу. И все вместе, слитно, как в «Жизели», вы же танцуете! А потом вторая диагональ, снова вместе. Ты почему отходишь, Кэт? Держаться надо за него, до последнего арабеска, выше надо держаться. — Она оттеснила Катю от Сергея, крепко взялась за его предплечье. Пальцы у Эгле были сильные и злые. — Пошли без музыки, пешком, она посмотрит. — И снова, напевая, повторила антре до расхода. — Вот так. Поняла? — Каменская обернулась к Кате. — Ты что стоишь, надо было вместе со мной делать! Второй раз я показывать не буду. Давайте теперь с музыкой, еще раз.
Но она показала и второй, и третий, и пятый, а у Кати получалось все хуже. В конце концов, на первых турах она чуть не упала, сошла и остановилась. Станислав перестал играть. Каменская развела руками.
— Это что? Вы ЭТО, — презрительное ударение на слове показывало, насколько ей не понравилось увиденное, — собираетесь везти на Конкурс?
— У нас получается, это просто Кэтрин сегодня…
— А я вас не спрашиваю, юноша. Не сомневаюсь, что у ВАС, — снова ударение, — получается. Покажите мне вариацию.
Сергей мог отказаться, зная его, Макс, Вика и Катя уверены были, что он так и поступит. Но Эгле смотрела на него с легкой насмешкой: какой-то безвестный танцовщик посмел спорить с Королевой. И Сергей принял вызов.
Медленно отошел он в угол, с каждым шагом все больше сердясь на Каменскую, и к начальной позе был уже запредельно взвинчен. Об этом свидетельствовало его пор де бра и то, как он посмотрел на Стасика. Тот понял и заиграл с форсом, «по-концертному». Сергей разбежался, вылетел на середину и прыгнул так, что Вика ахнула.
После вариации взгляд Каменской из насмешливого стал задумчивым. Не стесняясь Кати, она спросила Сергея:
— Почему вы подали заявку на дуэт? Надо было соло. Там нет конкурентов вашей технике. Дыши, дыши… Прыжка такого я сто лет не видала…
— Виктория Андреевна пригласила меня партнером для Кэтрин и оплатила участие в Конкурсе. — Сергей старался говорить спокойно, но готов был придушить Каменскую за высокомерную толстокожесть, за наглый оценивающий взгляд. Дыхание у него сбивалось не от усталости, а от ярости. Уйти бы из зала и закончить на этом, но Катя…
— Я бы оплатила сольную заявку и для него, и для нее, — сказала Эгле Виктории. — Уверена, у них шансов больше порознь в соло, чем в дуэте.
— Нет, Эгле Борисовна, это «Пламя Парижа» проблемное, остальное все хорошо, — попробовал вырулить Максим. — Время есть, они поправят.
Все это выглядело как переводной экзамен отстающих старшекурсников в Академии Балета.
— Вам, Максим, должно быть хорошо известно, как менеджеру, что выбирать надо перспективно, а не эмоционально, — с явным сожалением по поводу никчёмных деловых способностей Макса изрекла Каменская. — Если слушать только сердце, то так всю жизнь и простоишь у воды.**
Макс согласно закивал, приготовился разъяснять и оправдываться, но промолчал, перехватив убийственный взгляд Сергея.
Все это время Катя стояла в сторонке и смотрела на Сергея сначала с изумлением, потом с отчаянием. А он не мог при всех подойти и объяснить ей, почему подчинился требованию Каменской. Он и себе с трудом это объяснял. Исходила от Эгле сила, неукротимая энергия, пусть темная, разрушительная, но до такой степени притягательная, что противиться было невозможно.
— Ну хорошо, — Каменская поднялась с кресла, — раз решили дуэтом идти, я вам помогу с па-де-де. Жди, — бросила она мимоходом Сергею, — сейчас переоденусь, — и прошествовала в раздевалку.
— Сережа? — Катя хотела подойти, но Виктория позвала ее.
— Иди сюда, садись. Неужели в полную силу станет показывать? Максим, снимай все подряд. Такое раз в жизни бывает. Сергей, ты сейчас будешь танцевать с Эгле Каменской!
Она вернулась в черном, обтягивающем ее, как змеиная кожа, купальнике с длинным рукавом и белой репетиционной юбке. Без колец, браслетов и ожерелья. Только сама Эгле, какая есть, без прикрас.
Да, он танцевал с Эгле, живой легендой, непревзойденной королевой. Танцевал и понимал, насколько она уступает в технике Кате. Не доворачивает, не держит равновесия. И дело не только в том, что она в два раза старше Сергея — школа у нее слабее Катиной, что бы там не говорили!
Эгле оказалась жесткой, тяжелой, костистой и непокорной, с ней было невозможно войти в резонанс, только подчиниться. Это раздражало, выводило Сергея из себя, но и побуждало к сопротивлению. Антре выходило игрой — кто кого перетанцует. И Каменская брала верх не техникой, другим. Чем-то первобытным, изначальным, тем, что было в танце гораздо раньше классического балета. Сакральным, мистическим, женским. Горел в ней тот же огонь, что в жертвенниках перед Великими Богинями Древности.
Должно быть, так танцевали жрицы египетских храмов, вакханки Греции, служительницы Кровавой Богини племени майя, танцовщицы фламенко — все те, кто канули в Реку Времени, оставив скупые послания в камне, наскальных росписях, застывшее движение в скульптурах и живое, передаваемое из поколения в поколение народами мира.
Еще до того, как мораль набросила на Танец покровы нравственности, он был чувственно прекрасен в своей наготе. Со временем балет лишился чувственности, принимая лишь возвышенно-духовное. Эгле возвращала ему земную любовь.
Она искушала, дразнила, призывала. С ней было неудобно танцевать, она вела, не давала свободы, поглощала собой. И звала, звала… Как ей удавалась это в канонических арабесках и аттитюдах партии Жанны, понять было невозможно. Не Жанну играла она, а себя предлагала, как сладострастная гетера разводила бедра. Вот что было в ее танце!
И в какой-то момент Сергей почувствовал, как она оплетает его длинными пальцами, обворачивается вокруг него змеей. Еще немного, и он потерял бы контроль. Она разбивала барьеры, касалась того, о чем он еще не знал в самом себе. Он — Мужчина… Она — Женщина…
Встретив его горячий, исполненный желания взгляд, Эгле победно улыбнулась, откинула голову, стрельнула глазами из-под полуопущенных ресниц.
Он поднял ее на плечо, а когда опускал, она проползла всем телом по нему, сверху вниз, и Сергей готов был разорвать на ней купальник, чтобы коснуться тела. Эгле была уверена, что он теперь принадлежит ей и сделает все, что она захочет, Сергей читал это в ее глазах.
— Ах, каким ты хорошим будешь Хозе, — хрипло выдохнула она у самых губ Сергея. Но как пощечина отрезвил его откровенный, высокомерный взгляд Каменской. Так смотрели на него женщины в стриптиз-клубе, доставая из клатчей крупные купюры. И раздражение с новой силой захлестнуло его, погасив чувственность. Не так, не с ней, только не с ней!
Сергей отступил и поклонился Эгле.
Ее глаза гневно расширились и потемнели: «Как? Ты смеешь отказываться?»
Сергей поклонился еще раз, с глубоким почтением, поцеловал руку великой балерины и подвел Эгле к креслу. А смотрел на Катю…
— Вот оно что, — тонкие губы Эгле растянулись в улыбке. — Ну, тебя учить мне нечему, — обернулась она к Сергею, — идеальный партнер, прекрасный Филипп. Но па-де-де вам стоит сменить. Виктория, ты согласна? Девочка не Китри, не Лауренсия и не Жанна. Одиллию тоже вряд ли потянет. Форса нет.
Все понимали, что Эгле это говорит нарочно, чтобы унизить Катю. Это, казалось бы, получилось, на глазах девушки выступили слезы, но губы упрямо сжались. Сергей протянул Кате руку, приглашая.
— Идем, Кэт, покажем твой форс.
Она смотрела на него как в первый раз. Сергей ждал молча, но и без слов было понятно, что он хочет сказать: «Да, ты не ошиблась, я выбираю тебя, а не ее. Я — твой, а ты — моя». И пока они медленно шли через зал, он шепнул ей на ухо:
— Она тебе и в подметки не годится, тяжелая, костлявая, на ногу мне наступила.
Катя засмеялась. Перед тем как встать в позу для разбега, Сергей обнял ее, не так, как обнимал все это время со дня первой встречи, по-другому. Как женщину.
На этот раз Стасику и кивать не пришлось — он все понял и заиграл с подъемом.
Сергей и Катя учли все замечания Эгле, они исправили вторую диагональ и летали в жете синхронно. Их танец искрился радостью. Не соперничество, а единение и желание отдать себя другому — полностью, без остатка. Катя танцевала для Сергея, ее руки и взгляд, обращенные к нему, повторяли: «Я только твоя, и все, что я делаю — для тебя», а окружающих она предупреждала: «Смотрите все, он мой, мой! Кто решится приблизиться — будет иметь дело со мной!»
И не оставалось никаких сомнений, что любой, попытавшейся хоть пальцем дотронуться до Сергея, Кэтрин-Жанна все волосы повыдергает.
Не цыганка, не испанка, но француженка — яркая, независимая, уверенная в себе, счастливая, влюбленная. Вот какой она стала.
И Сергей танцевал для нее, восхищаясь и показывая всем: «Смотрите, какую девушку я люблю, никто не сравнится с ней, ради нее я землю переверну».
Завершая адажио, он так же поднял ее на плечо, но опускал бережно и обнимал потом чуть дольше дозволенного на сцене.
— Вариацию пропустим? — спросил Стасик.
Второй раз подряд мало кто мог бы в полную силу показать вариацию Филиппа. Но Сергей сказал:
— Пусть все как в спектакле идет, я для Кати повторю.
Невозможно было станцевать лучше, но Сергей превзошел сам себя. Он так же безупречно прыгал, крутил пируэты, показывал идеальные кабриоли и антраша, но все это служило одному — доказать свою любовь единственной женщине, которой он так признавался в своих чувствах. Посреди площади, перед всеми он говорил ей это.
В своей вариации Катя порхала на пальцах, почти не касаясь пола. Вот где она ответила Эгле, она смеялась ей в лицо: «Попробуй, повтори так же. Не сможешь! Смотри, он выбрал меня!»
Они открутили фуэте в коде, эффектно закончили номер. Катя, не стесняясь присутствующих, обняла Сергея и с вызовом посмотрела на Эгле. Та только усмехнулась и покачала головой. Нет, побежденной Каменская себя не признала. Она была и осталась королевой, лишь сегодня ей пришлось отступить, это не значило, что навсегда.
Сейчас она даже похвалила дуэт.
— Хорошо, очень хорошо, вот это уже можно везти в Москву. А девочка далеко пойдет с таким партнером, — обронила Эгле то ли для всех, то ли для себя. — Теперь покажите поклон. Не будешь же ты вот так виснуть у него на шее, как сейчас. Большой поклон покажите, считайте, что зал аплодирует стоя, и вам надо овацию поддержать и продлить. Поклон — это особое искусство.
Сергей вывел Катю на «авансцену», они поклонились, отступили и вышли снова.
— Никуда не годится! — безнадежно махнула рукой Каменская. — Так поклонитесь — считайте, провалили номер. От тебя зависит! — ткнула она указательным пальцем в сторону Кати и поднялась. — Смотри, второй раз показывать не буду… Да отойди ты от него, не съем твоего принца, иди сядь на мое место и смотри. Вот закончили… Паузу держим, потом друг другу, красиво с руками. Руки живут все время, это главное. Приседаешь низко, как в гран плие, а спина прямая, форс не теряй, форс вагановский держи! Вот Сергей молодец, да, руку к груди, мужественный жест, шире и не кулаком, а раскрытой ладонью. Пальцы говорящие должны быть. — Она раскланивалась, сопровождая шаги и позы пояснениями. — Теперь ведешь партнершу вперед, и снова кланяемся публике, потом друг другу. Целуешь руку… Молодец. Разошлись и отступили, и снова выводишь, тут уже от тебя зависит. Как выведешь, так и примут. Пробуйте!
На пятый раз Эгле удовлетворенно кивнула.
— Вот, это хорошо, очень хорошо. Запомните, поклон должен быть как шлейф, как мантия, как хвост кометы — он тянется и сверкает. Это то, что остается у зрителя, что он с собой уносит. После Кармен я сорок минут кланялась! До сих пор вспоминают и будут вспоминать. — Она задумчиво посмотрела на себя в зеркало, помолчала, поправила и без того идеальную прическу, через зеркало следила за Катей и Сергеем. — Ну что же, «Пламя Парижа» мы зажгли, теперь до конкурса удержите это. В Москве к вам на урок не приду, нельзя, скажут, подсуживаю любимчикам.
Она снова резко повернулась в кресле, приопустив ресницы, посмотрела на Сергея, с головы до ног прошлась по нему оценивающим взглядом, улыбнулась — слегка, одними уголками губ — и отвернулась, как будто его и не было в зале.
— Идем теперь, Вика, пошепчемся за кофе, а ребята пусть репетируют сами.
— Нет, сегодня мы не будем. Отдохнуть надо, — решительно заявил Сергей. — Ты, Стасик, тоже иди кофе пить, спасибо, здорово играл!
— Но, Сережа, мы хотели… — начала Катя.
— Мы хотели поехать в Лейден, погулять. Нельзя бесконечно репетировать. Сейчас помоемся, вздохнем, и я тебя отвезу в итальянское кафе. Давно собирались. Поедем?
— Не знаю… Я устала от всего этого… Сил нет ни на что…
Виктория и Эгле ушли, Максим со Стасиком у рояля смотрели запись репетиции. Сергей подошел к Кате, взял за руку.
— Поедем, пожалуйста, я хочу с тобой побыть.
— Да ты и так все время со мной!
— Да, но там по-другому…
Она смотрела на него снизу вверх, смущенно, испуганно и радостно. Тихо повторила:
— Да… по-другому.
Что-то важное произошло между ними сегодня, и надо было остаться одним, уехать из замка, забыть про балет, прислушаться к сердцу, понять. Катя и Сергей стремились к этому, но боялись ответа на вопрос: что они значат друг для друга без танца — не как партнеры, а как люди.
Сергей сидел в раздевалке, прислонившись спиной к деревянной панели скамьи. Он уже отдышался, в ушах не шумело и в груди не кололо. Лет пять назад он бы и три раза повторил вариации и не заметил. Сейчас не то, время в балете пролетает стремительно, и с каждым годом дышать труднее.
В самом начале, в старших классах училища, когда дело дошло до вариаций, он понял, что такое задыхаться, научился справляться с паникой. Бывало, что так накрывало — казалось, не вдохнешь и сердце выскочит или разорвется. Тогда Сергей вспоминал отца, его презрительные слова, что балет профессия не мужская. Если бы отец знал, хоть раз бы попробовал, то понял бы и не презирал. Хотя он же не за это, не за танцы, за образ жизни, связи с мужиками.
И что об этом думать? Тем более сейчас. Надо помыться да идти к Кате, как она там? Эгле — стерва, обидела ее. Так бы и стукнул башкой об стену эту великую Каменскую. Руками машет, глазами стреляет, а сама как мешок с картошкой.
Сергей злился, что поддался ей, вздернутость чувств, смятение и неудовлетворенность остались. Он скорее хотел увидеть Катю, рядом с ней Сергей успокаивался, ощущал совершенное равновесие.
С Катей ему было очень хорошо. С первого дня, но сегодня, после этой репетиции… Он хотел понять, почувствует ли он с ней то же, что с Эгле. Если да, то их помолвка и решение пожениться не просто необходимый и правильный шаг для того, чтобы быть вместе, а… любовь? Он любит Катю?
Стоя под душем, он представил ее, близко, не так, как на репетиции в зале. Без купальника. Он никогда не видел Катю обнаженной, даже если они спали вместе, то она всегда оставалась в трусиках и топе или майке. Он никогда не трогал ее больше, чем это требовалось для танца. В поддержках прикосновения были тесными, но направленными на ее безопасность. Он не выпускал ее из рук… Но не так, как Эгле. Черт бы побрал эту Каменскую!
«Не хочу думать о ней. Не хочу, не хочу, не хочу…»
Сергей отчаянно тер грудь и руки губкой, смывая не только ее прикосновения, но самый ее взгляд. Наглый и похотливый.
«Не хочу думать о ней…»
Он включил только холодную воду. Колкие струи ударили по плечам, остудили лоб. От неожиданной смены температур перехватило дыхание, по телу прошла дрожь. Сергей все продолжал стоять под ледяным душем.
Позже, в холле замка на половине Виктории, когда переоделся для прогулки и ждал Катю, он все не мог согреться. Сидел, утопая в мягком диване, и сожалел, что оставил наверху свитер.
А Катя все не шла и не шла, Сергей начал уже беспокоиться, хотел позвонить ей, взялся за телефон, но не набрал номер. Лучше пойти самому, что там она? А вдруг плачет? А он сидит тут, как дурак, давно надо было…
— Сережа?
Он не заметил, как она спустилась по лестнице, увидел на последних ступеньках и… молчал восхищенно. Она была в зеленом платье, из той же ткани, что ее костюм в «Весенних водах», только не сценическом, а для жизни. Легком, элегантном. Темно-зеленый клатч, такие же балетки. Волосы распущены, схвачены шелковой лентой. В ушах сережки — зеленые и искрящиеся белые камушки, наверно, изумруды с бриллиантами. На шее на витой золотой цепочке подвеска. И тоже рассыпается искрами света. Цена не имела значения, сияние завораживало.
Катя вся словно светилась, исполненная радости жизни, встречи, еще чего-то пугливого и трепетного, до чего и коснуться страшно, чтобы не исчезло.
— Катя! Что так долго? Я беспокоился.
Он встал ей навстречу, она побежала к нему, чтобы привычно обнять, но остановилась, смотрела в глаза. Сергей протянул руки, коснулся ее пальцев и вздрогнул, его как током ударило. Он отпустил ее и только смотрел.
— Я наряжалась! Смотри, какое платье Жан Клод сшил! Узнаешь?
— «Весенние воды»?
— Да-да! Красивое, мне в нем так…
— Да ты принцесса, куда же я с тобой в таком виде, — он развел руками и оглядел свой джинсовый костюм. За шуткой он пытался скрыть волнение. — Чтобы тебя в город отвезти, «Роллс Ройс» нужно и вечерний костюм от Версачи. Куда уж мне…
— Ты чудесный домашний ковбой, как раз то, что надо! И сейчас день. Что? Почему ты так смотришь? — Она поправила волосы. — Надо было подобрать?
— Нет, так хорошо. Тебе очень идет.
Он не отводил глаз от ее лица, губ.
— Тебе нравится?
— Да. Такое платье…
Катя засмеялась и сама схватила его за руку.
— Ткань осталась и вот, представляешь, он мне даже не сказал! И вдруг приносят сегодня утром. Я еще думала, куда бы надеть, а ты гулять пригласил.
Сергей понял, что она и не думает про Каменскую, что все решилось там, в репетиционном зале, раз и навсегда.
Но Катя встревожилась.
— А ты чего такой задумчивый? Устал? Может, не надо ехать? Пойдем дома фильм посмотрим, поваляемся…
— Это как же такое платье не выгулять? Мне же весь Лейден завидовать станет, что я с принцессой, — снова отшутился Сергей.
— Смешной ты, милый… Да что с тобой, что ты на меня смотришь, как будто я растрепанная или тушь поплыла?
— Ты красивая, очень красивая.
Сергей наклонился, перевернул руку Кати и поцеловал ладонь. Долго не отрывался, прижимаясь губами. Она бросила клатч на диван, запустила пальцы в волосы Сергея, притянула его голову к груди. Сказала тихо, но с глубоким убеждением:
— Я тебя никому не отдам, Сережа, никому-никому.
Он выпрямился, нашел ее губы, стал целовать горячо, нетерпеливо. Катя обвила его шею руками, прильнула к нему тесно, всей собой. Он понимал, что она через одежду ощущает его желание, не смог сдержаться, со стоном прижался бедрами еще крепче. И вдруг она напряглась, как окаменела, Сергей тут же отпустил ее.
— Прости! Что это я, совсем… Прости!
— Нет, это ты прости. Я… Знаешь, со мной, наверно, что-то не так, я не чувствую ничего этого. Но мне с тобой хорошо. И если ты захочешь… потом… я не буду против. Но не сегодня, можно не сегодня?
— Катя, ты о чем?
— Давай не сегодня. Я тебе все расскажу потом. Поедем погуляем. Я сегодня такая счастливая! У меня Жанна получилась. А ты… такой был! Такой! Ах! Невероятный. — Она потянула его за руку к двери, на ходу подхватила с дивана клатч. — Вези меня куда-нибудь… Хочу ехать, ехать быстро и далеко…
Они добрались до Лейдена, посидели в кафе, держась за руки, погуляли по набережной. Бродили без всякой цели, почти не разговаривали, или перебрасывались фразами по поводу того, что видели вокруг.
Потом снова завернули в какую-то уютную пекарню с белыми столиками и мягкими кожаными диванчиками. Это оказался «Cinnabon» с его потрясающими воздушными булочками с корицей, шоколадом, ананасами.
— От одного запаха с ума сойти можно! — призналась Катя. — Ты любишь булочки с корицей?
— Не знаю, я не пробовал.
— Ни разу в жизни? Совсем ни разу?
— Совсем, — Сергей не шутил, он действительно не ел белый хлеб ни в каком виде, еще с Академии привык к этому. Его педагог был убежден, что хлеб плохо сказывается на ногах. — А ты?
— Я люблю. Мама пекла… А если мы попробуем здесь один раз? Как думаешь, что с нами будет?
— Превратимся в кого-нибудь…
— В кого?!
— Ну, не знаю, в кого-нибудь. Кто питается булочками с корицей.
Катя засмеялась и прижалась к его плечу.
— Ну Сережа, Сереженька, пожалуйста! Одну на двоих, и ты попробуешь. Говорят, они тут изумительные!
— Хорошо, давай, — сдался он и поманил официантку, — булочку с корицей и два кофе.
— Латте, эспрессо, капучино? Одну булочку? — уточнила девушка в темном козырьке и коричневом переднике, выжидательно глядя на странную пару.
— Ты какой кофе хочешь?
— Наверно, эспрессо, — она продолжала прижиматься к нему и головой склонялась на плечо Сергея.
— Тогда одну булочку и два эспрессо, — заказал он.
Официантка недоверчиво улыбнулась, записала заказ и ушла. В зале никого кроме Сергея и Кати не было.
— И она на нас так странно смотрела. Сегодня все как сговорились… На набережной оборачивались…
— Это на тебя. Платье и вообще…
— Что вообще?
— Ты необычная, не просто красивая — ты балетная.
Да, в этом все дело. Сергей и сам только понял, что Катя удивительным образом отличается от других женщин. Их он и вообще не воспринимал. Вероятно, у всех танцовщиков изменен эталон красоты и не балетные женщины перестают для них существовать.
И об этом когда-то, уже в старших классах, обучая парней премудростям жизни, его педагог говорил: «Они не породистые, как дворняжки, стать не та. Ноги, руки, грудь — все неправильное, не наше…»
Тогда Сергей не понимал, о чем он, да и потом не задумывался, женщины его никак не интересовали. Ни обычные, ни балетные. Но сейчас, глядя на Катю, он замечал, насколько она отличается от других, даже «балетных». Она была настоящей Принцессой самых голубых кровей. Пропорции, рост, мягкость линий рук и ног, шея, плечи, подъем — таких балерин видели в мечтах Бурнонвиль и Петипа.
И вот она, земная живая девушка, не Сильфида, не Бабочка, не Жизель — сидит рядом и собирается есть булочку с корицей. При этом она идеальна, прекрасна и принадлежит ему. И что за глупости она говорила дома? Как понять это: «Со мной что-то не так…»
Он смотрел на нее и смотрел, она не смущалась, не опускала глаза.
Подошла официантка, принесла заказ, еще раз окинула подозрительным взглядом странных посетителей. Наверно, и в самом деле трудно было ей соотнести Катино коллекционное платье и серьги с бриллиантами, про которые в России бы сказали: «В каждом ухе по Bentley», с потертыми джинсами Сергея и тем, что булочку заказали одну на двоих.
— Пахнет чудесно. Будем пробовать?
— Да, поделим сейчас, смотри, она и прибор принесла один.
— Я попрошу еще вилку и нож.
— Не надо, мы по очереди. Сейчас разрежем. — Катя облизала губы и старательно принялась делить хрустящую ароматную булочку. — Это тебе, открывай рот. Как можно жить и не знать, какие на вкус бывают булочки с корицей? — Она двумя пальцами взяла кусочек с тарелки и поднесла к губам Сергея. — Не бойся. А-а-а-ам… Ну? Что скажешь?
— Прожевать дай! М-м-м… Божественно! Что ты наделала? Теперь я буду есть их каждый день, и прощай вариации Филиппа. Теперь твоя очередь, — Сергей так же взял с тарелки кусочек булочки.
Они шалили как дети, было легко и весело. И хотелось касаться друг друга. Ничего подобного у Сергея в жизни не было. Он подозревал, что и у Кати тоже. Они познавали это впервые, как вкус и аромат синнабона, удивлялись, радовались, желали еще и еще. Между ними будто искры проскакивали, велико было волнение, как струна натягивалось ожидание того времени, когда дома, наедине, они смогут…
Дальше мысли их наталкивались на непреодолимую преграду. Страхи были у каждого свои, но они были. Сергей и Катя отодвигали это, замалчивали и все тянули время.
Солнце опустилось низко, позолотило воду в канале и упало за дома. Стемнело быстро, поднялся ветер, на набережной сразу стало сыро и неуютно.
— Пора нам, Катя, пошли к машине, еще пока доедем, — Сергей сказал это с сожалением. Не хотелось отпускать этот день, но он закончился, и надо было встать наутро к станку, потом репетировать до изнеможения. И снова, и снова. Но по-прежнему не будет, потому что есть еще вечер и ночь, которую они проведут вместе. Не так, как раньше.
— Да, — согласилась Катя, — поехали. Я домой хочу. Спасибо тебе за чудесную прогулку, за этот день.
— Он еще не закончился. — Сергей обнял ее и притянул к себе. Он понимал, что не время, что она не готова, есть еще нечто, разделяющее их. Но справиться с собой не мог. Слишком горячо и ново было то, что он испытывал. Неодолимо влекло его к ней. Он снова попытался поцеловать ее, но Катя отвернулась, опустила глаза, уперлась ему в грудь ладонями, высвободилась из рук Сергея.
— Я не хотела сегодня, но лучше скажу.
Он не сразу понял, желание туманило разум.
— Что скажешь?
— Про себя. — Она быстро пошла вперед, Сергей не сразу догнал.
— Катя! Ну куда ты, постой!
Она шла вдоль канала и не слышала его, она перестала воспринимать окружающее, ушла в свои мысли, воспоминания.
— Кэтрин! — крикнул он. Немногочисленные прохожие посмотрели в его сторону и на всякий случай остановились на углу. — Катя, пойдем к машине, ты мне дома все расскажешь. И обещаю, я пальцем тебя не трону, раз тебе это неприятно.
— Ничего ты не понимаешь, — ответила она со слезами в голосе. — И при чем тут ты? Ладно, идем к машине…
Всю обратную дорогу они молчали. И пока шли от парковки к домику для гостей — тоже.
Была глубокая ночь, а Сергей и Катя все сидели на диване обнявшись. Она говорила, говорила, размазывая по лицу слезы, всхлипывая, а он умирал от сострадания, ее покорной близости и готов был голыми руками придушить того идиота из Королевского балета, что так напугал Кэтрин.
Она начинала в который раз и никак не могла рассказать до конца.
— Помнишь… про спектакль «Щелкунчик», про партнера, он сначала в любви признавался? А после генеральной репетиции вошел в раздевалку, запер дверь, схватил меня и стал топик рвать. Я ничего не могла, даже кричать. Должна была драться, сопротивляться, а не смогла. В последний момент только стала просить его: «Не надо, не надо», а он все равно. Это отвратительно было, он… он… трогал мою грудь и… там… Я должна была сопротивляться! — Катя задыхалась от рыданий, но Сергей не перебивал, ничего не говорил, он знал, что сейчас надо молча выслушать. Успокаивать и жалеть — потом. И любить, горячо и нежно, чтобы стереть из ее памяти мерзкие страшные воспоминания. Но все это потом! Перебивать нельзя, одно слово — и она замкнется, снова утащит это в себя. Он только обнимал, держал Катю за плечи и слушал, изнемогая от бессилия, от невозможности повернуть время вспять и защитить ее в прошлом.
— Адриан проходил по коридору и услышал, выбил дверь, оттащил его, — продолжала она. — Если бы не Адриан, он бы сделал, он почти… и это все равно как будто было. Так гадко! Страшно. Никому рассказать нельзя, что я не такая уже. И Вике нельзя, мы так договорились с Адрианом, чтобы ничего никому. А то и у школы неприятности были бы, скандал, и спектакль могли отменить, пронюхали бы газетчики… Я Вике сказала, что приставал немного, пытался и я с ним танцевать не хочу. Про Адриана не сказала, и про раздевалку… Но я же знаю, что было, я про это даже думать не могу, Сережа. И если не в танце меня трогают, то сразу плохо становится, как будто это он. И мне стыдно и тошнит.
Она обхватила Сергея, он перетянул ее к себе на руки, Катя уткнулась ему носом в шею и снова заплакала. Теперь уже тихо, без рыданий.
Он гладил ее по плечам, спине, путал волосы и шептал:
— Ничего не было, Катюша, ничего не было, не думай ты про это. Вот же, я трогаю тебя и не в танце… Разве тебе неприятно?
— Не знаю, нет, с тобой хорошо… Мне страшно!
— Нет никакого смысла бояться прошлого, в нем ничего не изменишь, но и повториться оно не может.
— Почему это все со мной? Почему? Сначала мама, потом это, еще и балет!
— Балет тоже плохо? И от него тошнит?
— Ну тебя! Я серьезно. Как ты можешь шутить? Я плачу, а он шутит.
— А ты не плачь, не надо. А то завтра глаза будут красные и лицо опухнет. Что я Виктории скажу? Что мы всю ночь пьянствовали в Лейдене?
Катя приподнялась, взглянула на Сергея и тут же закрыла лицо ладонями.
— Нет, не смотри! Я правда зареванная.
Он отвел ее руки вниз и не выпускал из своих, смотрел молча. В доме было тихо, от этого особенно слышно тиканье настольных часов и порывы ветра, которые заставляли трепетать деревья под окнами.
— Ты красивая, самая красивая, и я люблю тебя! — он сказал это легко, не раздумывая, не собираясь с духом, не взвешивая «за» и «против». Это месяц назад решение пожениться пришло от сознания того, что им с Катей НАДО быть вместе. Сейчас он слышал только сердце.
— И я люблю тебя, Сережа. Потому и боюсь.
— А давай спать ляжем? Сегодня день такой длинный вышел и… хороший. Это правильно, что ты мне рассказала. Я никому не позволю тебя обидеть, никогда.
— Я знаю. Да, давай ляжем. Я только умоюсь, устала я, Сережа.
Она недолго была в ванной, душ, наверно, не принимала, но когда вернулась, Сергей почувствовал знакомый аромат орхидей. У Кати губы и нос припухли от слез, глаза были красные.
И снова жалость и желание переплелись, соединились, стянулись в горячий узел. Сергей хотел близости с Катей, знал, что рано, не был уверен, что получится, ведь он никогда не делал этого с женщиной. Но чувственность побеждала страх. И еще он знал — нельзя позволить ей уйти в себя сейчас. Она открылась ему вся, и он должен был бережно принять этот дар и сохранить.
— Можно я попрошу? — тихо спросил он.
— О чем?
— Обещай, что не рассердишься и не откажешь, а я обещаю, что ничего не сделаю без твоего желания.
— Хорошо, не рассержусь и не откажу…
Она все еще была в своем новом зеленом платье. И Сергей попросил.
— Можно я помогу тебе раздеться?
Катя сначала удивилась, потом смутилась.
— Ты странное просишь.
— Разреши. Идем в спальню.
Она послушалась. Так же, как привыкла доверять в танце, доверилась и теперь.
В спальне горел только ночник, Сергей не стал зажигать свет. Катя стояла перед ним, опустив руки, не закрывалась. Он медленно и осторожно начал расстегивать ряд мелких пуговиц на платье. Вот оно шелковым всплеском скользнуло на ковер. Сергей провел кончиками пальцев по шее и плечам Кати, спустил бретельки бюстика, нашел на спине застежку.
Катя не помогала ему, но и не противилась. Она вздрагивала от прикосновений его рук. И вот осталась перед ним обнаженная, а Сергей был еще одет.
— Хочешь, совсем свет погасим? — спросил он у самых ее губ.
— Нет, он не мешает…
Сергей поцеловал ее, легко касаясь лица, не в губы, а щеки, глаза. Ладони его нежно следовали по знакомым изгибам ее тела вверх и вниз. Он уже знал ее, но прежние прикосновения были целомудренны, а сейчас каждое порождало трепет и огонь. Катя не отталкивала, она как будто прислушивалась к себе, расслаблялась под его ласками.
— Ты дрожишь. Замерзла? Давай ляжем и я тебя погрею. — Он скинул рубашку, брюки.
— Сережа… я хочу… Ты тоже разденься совсем…
Он сделал, как она просила. В постели они тесно прижались друг к другу обнаженные и замерли так. Сначала Катя снова сжалась, но он стал шептать и целовать.
— Не бойся, ничего не будет, я только согрею тебя. — Сергей целовал ее лицо, шею, плечи, грудь, такую маленькую и беззащитную, с напряженными сосками, брал их в губы, грел дыханием, пока она не выгнулась, не застонала, тогда он осторожно развел ее бедра рукой, продолжая целовать грудь.
Сергей не думал о себе, только о ней. Он стремился снять все ее страхи нежностью прикосновений, будил ее чувственность постепенно, находя в этом томительном жарком ожидании гораздо больше, чем в соитии. Она расслабилась совсем, широко развела бедра, призывая, но он не тронул ее цветок, только прильнул губами и ласкал до тех пор, пока она не застонала, содрогаясь от первого освобождения. Сергей остался напряженным, они легли рядом, обнялись, он постепенно успокоился.
— Сережа, Сереженька, — шептала она, — я не знала, что это так бывает.
— Ты такая чудесная. Нам будет хорошо, вот увидишь.
— А ты? Тебе разве хорошо так?
— Мне с тобой по-любому хорошо. Сейчас нельзя нам по-настоящему, до Конкурса — нет. Я очень хочу быть с тобой…
— Я чувствую, — она тихо рассмеялась. — Мы можем с этим что-то сделать? Скажи, как.
— Не сегодня… Я скажу потом.
— Тоже после Конкурса?
— Нет, столько я вряд ли продержусь, — он тоже засмеялся, — но на сегодня тебе достаточно эмоций. Давай уснем. Я буду целовать тебя, целовать, целовать, а ты спи…
— Сережа…
— М-м-м-м?
— А ты правда меня любишь?
— Люблю. Я тоже не знал, что это так бывает.
— А вот, помнишь, то чудесное адажио из «Бабочки»? Мне так нравится музыка! И в спектакле они же засыпают, как мы.
— Да, спи…
— Мы попробуем завтра его? Пожалуйста.
— А «Шопениана»?
— Она и так получается, я хочу «Бабочку», — прошептала она уже сквозь сон.
— Хорошо, если ты хочешь…
Сергей посмотрел на нее, а Катя уже спала, примостившись у него на груди.
Сергей смотрел на спящую Катю. Она была трогательно-доверчивой, нежной и совсем родной. Как случилось, что нет у него никого ближе?
Сначала Сергей думал, что Катя ему как сестра, они с первых дней были откровенны друг с другом, не скрывали ни печалей, ни радостей, стали как две птички-неразлучники, иначе не смогли бы танцевать вместе.
Потом ему пришла мысль о браке, тогда Сергей еще не помышлял о любви. Им руководило стремление на полных правах быть рядом с Катей, оберегать ее, прежде всего это. А любовь… Разве мог он надеяться? Но любовь уже родилась и жила в них, она отражалась и светилась в их танце и глазах. Любовь не спрашивает, можно ли надеяться, она всегда считает себя правой. И Сергей не спорил, не боролся с ней, но он панически, до замирания сердца боялся.
Все, о чем рассказывала Катя, было и с ним. Только страшнее, больнее и дольше. Потому что некому было вышибать дверь и спасать. До того, как семнадцатилетний Сергей пошел по рукам, он думал, что любит своего первого покровителя. Сравнить было не с чем, первая близость плыла в воспоминаниях горячечным сном. Вкус коньяка на губах, туман в голове, ласковый шепот, боль, унижение.
Сергей не стремился к близости с мужчинами, жизнь толкнула его на этот путь и не позволила свернуть, затолкала в безжалостную колею, где перемалывались характеры и судьбы. Когда он понял, что никакой любви нет, а есть только грязь, похоть, вседозволенность того, кто покупает, он отчаялся.
Брошенный любовником и презираемый отцом, он готов был хоть в петлю головой, хоть вниз с крыши высотки. Жизнь потеряла смысл. Только одно удерживало, не позволяло соскользнуть за грань — жалость и любовь к матери. Сергей знал, что она не переживет такого, и терпел. Рыдал по ночам, бился головой об стену, катался в отчаянии по полу, но жил.
Жил и танцевал. Тренировался неистово, до потери сознания. Превозмогая боль и удушье, продирался через грязный кокон реальности, обретал крылья. Он жил на сцене, спасался этим, не позволял затянуть себя в болото, где красивые мальчики были дорогим товаром и только. А когда изнашивались — их выбрасывали в мусорный бак, словно рваное белье.
Сергей боролся, он нашел другие способы выживать, перестал продаваться, потом встретил Макса. Это казалось больше, чем дружба, иногда — подобием семьи, и Сергей смирился, сказал себе, точно так же как Катя, что устроен неправильно, в нем «что-то не так», что назад хода нет, все испорчено и судьба его такая.
К тому времени он наслушался про близость с женщиной разного, вплоть до того, что сделать ЭТО с девчонкой все равно что переспать с жабой, что ТАМ у них все по-другому, что женщина и целоваться не умеет и отсосать по-человечески не может. К тому же у них месячные, и это отвратительно.
Но Сергей не верил, что все так. В глубине души он продолжал надеяться, из этой надежды и выросла любовь к Алекс, захватила его всего. Он думал, что раскрылся женщине, что с ней познает таинство, определенное природой. А кончилось тем, что…
Нет! Вот только не сейчас! Если бы Саша столько времени не лгал, а Сергей не верил, что говорит с женщиной, то и при встрече ничего такого не произошло бы. Влюбленность в Алекс затуманила Сергею мозги. Он любил Сашу как девочку, потому и сломал. Не сдержался… Стыдно, скверно, молчать нельзя, надо было написать сразу, все объяснить. Может, после Конкурса… Или незачем трогать это, пусть мальчик забудет и живет дальше?
«Не забудет… не забудет…»
Совесть неуклюже ворочалась, мешала уснуть, но усталость, пережитое и неразрешенное возбуждение взяли свое. День был долгим, нагромоздилось столько всего: Эгле, прыжки в вариации, Лейден, булочки с корицей, спальня и в тусклом свете ночника их обнаженные тела, Катя, прекрасная ТАМ, нежная, готовая принять его…
Сергей осторожно обнял ее, закрыл глаза, глубоко вздохнул и отключился.
Он проснулся от легких поцелуев в губы и щекотной ласки — Катя наклонялась над ним, он чувствовал ее знакомый, родной запах. Длинные пряди шелковистых волос скользили по его груди, плечам и щекам. Сергей вздохнул и открыл глаза.
— Доброе утро, мы проспали урок, — сообщила она, продолжая свое дело, теперь Катя целовала подбородок Сергея, шею и уши. От этого его выгнуло, он задохнулся, вздрогнул, затрепетал, как натянутая струна, и произнес с трудом:
— Почему же ты меня не разбудила?
Она тихонько засмеялась, радуясь тому эффекту, который произвели ее действия, пробежала пальцами по его груди наверх, дотронулась до губ.
— Пожалела. Ты так спал… Я смотрела, смотрела… Ты очень красивый, когда спишь.
Сергей почувствовал, что неотвратимо постыдно и совершенно немужественно краснеет. И… ему это понравилось. Он снова закрыл глаза, расслабился. Катя прилегла на него, прижалась щекой и ухом к груди.
Остаться бы с ней так, никуда не идти, но нельзя, и так вчера вечер пропустили, не репетировали. Ну еще пять минут… десять…
— Сережа…
— Что?
— У тебя сердце бьется, я слышу.
— Конечно, бьется, что ему еще делать?
Она приподнялась и поцеловала его грудь слева, туда, где по ее представлениям и находилось сердце.
— Хорошо… Мне так хорошо стало… И теперь я хочу танцевать, танцевать! Ты обещал «Бабочку», я Стасику уже СМС послала, чтобы приготовился. Ты ведь не передумал?
— Нет, не передумал, мне нравится «Бабочка», ее редко танцуют. Пригодится она нам для концертов.
— Да, мы во дворце ее станцуем, у меня будет костюм с блестками, желто-розово-алый. Это же дневная бабочка, она любит солнце. И еще вместо диадемы будут усики на голове! Там такая мелодия! — Она начала напевать с сомкнутыми губами и «танцевать» руками. — Ну, вставай-вставай-вставай, я пойду овсянку сварю.
Катя выпрыгнула из постели, не стесняясь наготы, пробежала до шкафа, достала утренний халатик.
— Вставай!
— Я не одет…
— Ах, невидаль… Кстати, теперь я знаю, — она опять рассмеялась неудержимо весело, — что ты… ха-ха-ха… ничего не подкладываешь в бандаж. А то старшие девочки спорили. Они в тебя все влюблены.
— Не выдумывай, — Сергей встал, замотавшись в одеяло.
— Великий брамин! — Катя склонилась перед ним как баядерка, приложив ладони к плечам. — Я ушла уже, ушла, одевайся, штаны твои под кроватью.
Она продолжала смеяться и на кухне. Они наспех завтракали, ни словом не обмолвившись о том, что было вчера, но это было молчание согласия, бережное и радостное, а чувство оставалось в них, жило и возрастало. Новая близость светилась в каждом взгляде, жесте и прикосновении.
Виктория забеспокоилась, когда Катя и Сергей пропустили утренний урок. Такое случилось в первый раз за все время, что они жили тут и готовились к Конкурсу. Быть может, это после встречи с Эгле? Катя могла и обидеться, или расстроиться настолько, что теперь несколько дней не покажется.
Похожее случилось перед выпускным спектаклем, когда она после генеральной репетиции наотрез отказалась выходить с принцем из Национального балета. Виктория так и не добилась вразумительных объяснений ни от него, ни от нее. Что же там все-таки произошло?
Адриан настоятельно советовал сменить партнера, Виктория прислушалась, хоть и не была согласна. Она не поощряла капризы, спонтанные решения — все это портило репутацию артиста, с такими «очерненными» личностями Вика старалась дела не иметь, как бы хорошо они не владели мастерством.
И она не хотела, чтобы о ее Кэтрин ходили слухи, чтобы за ней тянулся шлейф ненадежности. Ведущие театры мира такого не забывают, прощают неохотно или никогда. Стоит один раз оступиться, сорвать спектакль, нарушить контракт — и к тебе приклеят ярлык «проблемный артист». Сцена не терпит капризов, нет и нет! Что бы не происходило в реале — это следует оставлять за кулисами, а публику разочаровать нельзя.
Педагог Виктории в театре, несравненная Нинель Кургапкина, говорила:
— Уважительной причиной для отмены спектакля может быть только смерть, во всех остальных случаях — иди и танцуй!
Так же Виктория и Катю воспитывала, случалось жестко, безжалостно, категорично. В балете иначе нельзя, один раз пожалеешь — и испортишь все.
Вне занятий Кате разрешалось все, Вика ее нежно баловала, любила, ни в чем не отказывала, но в репетиционном зале, у станка, никаких послаблений не было.
И сейчас Виктория шла в зал с твердым решением отчитать племянницу. Удивило и то, что играл концертмейстер, Станислав обычно приходил на полчаса раньше и разыгрывался. Но разве сегодня не «Шопениану» собирались репетировать? Времени до отъезда в Москву оставалось совсем ничего, и работали строго по графику, чтобы охватить все номера.
— Станислав, это что за музыка?
— Оффенбах, Екатерина мне с утра СМС послала, что это адажио будем брать.
— Странно, его и в программе нет, зачем оно сейчас? Хорошо, придут — разберемся. Она не написала, почему опаздывают?
— Нет, — Стасик отвечал не прерывая чудесной мелодии, Виктория невольно заслушалась и не заметила, как открылась дверь и в зал проскользнули Сергей и Катя. Стасик замолк. Сергей, предваряя выговор Вики, быстро и вежливо, точно как младшие девочки, произнес:
— Здравствуйте, простите за опоздание. — Катя пряталась за ним и ничего не сказала. Вероятно, для надежности Сергей уточнил: — Это я виноват, мы, то есть я проспали…
Хорошо, но не вовремя. «Я проспали» навело Викторию на определенные мысли. Она внимательно посмотрела на Катю, заметила чуть покрасневшие веки, тени под глазами. Плакала. Значит, визит Эгле сказался. Или что-то между ними. Поссорились? Не похоже, стоят, за руки держатся.
— Хорошо, давайте к станку, разогревайтесь и начнем. Стасик, плие, пожалуйста, и дальше как обычно, — велела Виктория.
Музыка экзерсиса началась. Виктория смотрела на Сергея и Кэтрин и пыталась уловить настроение, с которым они пришли. Нет, не поссорились, они не расстроены. Они… радуются.
Улеглось и раздражение Вики. Она вспомнила себя, тот далекий дебютный спектакль в Мариинском, уход Сергея, обиду, отчаяние.
Виктория давно простила — по-женски, по-матерински. По годам она была не намного старше его, но по жизни — мудрее. Сергей с ней единственной делился проблемами. Вика гораздо лучше других знала о его жизни, отношениях в семье, и могла понять, не осуждала. От безысходности он выбрал путь, который быстрее всего привел к результату. Правда, через жертвы. Но объективно в то время Сергей не стал бы премьером в Мариинском, ведущих танцовщиков не так просто подвинуть, а связей у Залесского не было — только талант. Кроме того, он поверил в любовь.
Хотела бы Вика этого с ним, а не с Адрианом? Теперь уже нет, да и тогда между ней и Сергеем не было романтических чувств. Но на сцене рождались другие — неповторимые, особенные. Вика до сих пор жалела, что они с Сережей не танцевали вместе. Такого партнера она больше не встречала.
Наверно, потому и для Кати она стала искать именно Сергея, чтобы воплотить свое, не состоявшееся. Виктория оправдывала мотив другим, Сергей подходил Кате по всему: рост, телосложение, пластика, сила, а главное — он танцовщик от Бога, им с Кэтрин необходимо было встретиться. Спасибо случаю и Максу — это произошло.
Все так… И они смогут наконец осуществить то давнее, недостижимое для Вики — себе она могла в этом признаться.
Виктория сидела в кресле репетитора и молча смотрела. Они начали танцевать «Бабочку». Вот Сергей вышел на сцену и ищет, зовет, а Фарфарелла впорхнула незаметно и замерла, как будто в цветок превратилась. И снова ожила, крылышки затрепетали. Как нежно он уговаривает ее стать девушкой, но она хочет остаться бабочкой.
Боже, какие поддержки, обводки плавные! И сколько любви. Он не просто поднимает, он ласкает ее, каждым касанием, совершенная и земная любовь в его руках. А смотрят друг на друга как! Только они двое в целом мире. Ее руки, кисти — трепет, ножки тоже крылышки, открываются и закрываются. Легкая, живая Бабочка. И финал изменили, не поза арабеск на колено партнеру, а как в спектакле — ложатся и засыпают, Фарфарелла складывает крылышки, Юноша оберегает, нежно прикрывает ее собой.
Ничего подобного Виктория не видала и не находила слов, чтобы выразить чувства. Она понимала, что сейчас Катя и Сережа танцевали для себя, выражали нечто недосказанное! Все адажио было об этом. Они отдавались друг другу нежно и целомудренно. Как невинные дети, в первый раз познавая таинство любви. И мира вокруг не замечали — только друг друга.
Какие тут могли быть слова?
Сергей осторожно поднял Катю, они стояли глаза в глаза и удивленно беззащитно улыбались. Виктория видела, что им до смерти хочется целоваться. Она покачала головой и с сожалением прервала эту идиллию.
— Давайте теперь конкурсную «Шопениану» пройдем, поищите в ней такую же нежность, только земного поменьше.
Она была уверена, что это новое, восхитительное и неподдающееся описанию словом, обретенное здесь и сейчас, останется в них, будет отражаться во всех номерах. А потом и в «Жизели»…
Время за подготовкой к конкурсу катилось незаметно. И все ускорялось, ускорялось. За неделю до отъезда оказалось, что его катастрофически не хватило, а пора было собираться.
И вот Москва! Первый день, жеребьевка, открытие конкурса, репетиции.
И все как будто хорошо. Все восторгались Катиной легкостью и грациозностью, безупречной техникой, беспечностью и свободой. И вряд ли поверили бы, что за секунды до выхода на сцену у Кати случился ступор. Она задеревенела, глаза остановились, потом руки, ноги, губы затряслись, она цеплялась за Сергея, а он, как чувствовал, не пошел в зал, все время был рядом с ней. И когда она бессвязно начала лепетать: «Сережа, я не смогу, я упаду… страшно, страшно… прости я не смогу…» — просто приподнял ее за талию и перенес в сторону с прохода к кулисам. Участница, за которой была Катина очередь, уже дотанцовывала коду. Сергей крепко взял Кэтрин за плечи, оттеснил в свободный угол, стал разминать кисти рук, пальцы.
— Ничего, сейчас это пройдет. Чужая сцена, бывает… Ну, посмотри на меня, ты сотни раз танцевала эту вариацию и весь спектакль. Тебе тут делать нечего…
— Не могу…
Сергей притянул ее к себе, положил ладонь на затылок, осторожно, чтобы не помять ажурную диадему, заставил уткнуться лицом в свою парадную рубашку.
— Не смотри, ну их, послушай меня, представь, что это не вариации, а адажио, и я там с тобой на сцене. Все время на вытянутую руку и не дам упасть. Катя! Поняла? Думай, что я рядом.
— Ноги трясутся!
— Это мы сейчас… — Он опустился перед ней на колени и стал гладить и разминать икры, бедра. Катя задышала ровнее, перестала дрожать. — Вот видишь, все прошло, иди канифолься. А я рядом буду…
— Екатерина Звягинцева! — прозвучал бесцветный женский голос из репродуктора. И дальше тишина ожидания.
— Иди, Катя, иди, станцуй для меня! Ты такая красивая. — Сергей, обнимая ее как Одетту в Адажио из «Лебединого озера», повел Катю к третьей кулисе.
Шаг на пальцах, второй, третий, пор де бра, арабеск, поза, и вот на сцене Принцесса. Заискрились под боковыми софитами блестки на пачке, алмазным блеском сверкнула диадема. А в оркестре волшебная россыпь колокольчиков! Они вокруг, как светлячки, танцуют вместе с ней.
Сказочная страна, а никакая не чужая сцена!
Так хорошо вариацию Маши Катя еще никогда не танцевала. Техника, доведенная до автоматизма, спасла ее в первые секунды, а потом она только и повторяла про себя:
«Я танцую для Сережи…» От этого становилось легко, она как будто чувствовала его руки. Музыка стала для нее Сергеем, и она полностью отдалась ритму, звукам, привычной уже близости, единению.
Ей стало весело! Как на выпускном «Щелкунчике» и даже лучше, в тысячу раз лучше, у нее теперь был Принц! Не во сне, а наяву. Самый лучший. И Катя танцевала для него…
Публика устроила Кэтрин овацию и второй раз вызвала на поклон, они громко кричали «Браво», Катя кланялась и счастливо улыбалась. Сцена приняла ее.
Сергей встретил Катю в кулисе с раскрытыми объятиями, она повисла у него на шее.
— Ты смотрел, да? Да? Тебе понравилось?
— Это было восхитительно, ты лучшая Маша.
— Я бы хотела с тобой станцевать!
— Мы станцуем…
Катя снова уткнулась ему в грудь, теперь не потому, что пряталась от страха, а чтобы быть совсем близко в радости.
— Смотри, ой, я тебе рубашку гримом измазала!
— Сохраню как реликвию. Наше боевое знамя, — засмеялся Сергей. — Катя, ты так танцевала! Легко… Ты правда лучшая, и ножки самые красивые. Мне есть чем гордиться.
— Почему?
— Потому что ты моя… партнерша, — добавил он, заметив, что к их разговору прислушивается кудлатый оператор с камерой, он снимал за кулисами и путался у всех под ногами.
— Я рада, так рада! Прямо сейчас пошла бы туда снова! — Она сделала сисон в сторону сцены.
— Отдохни, у тебя еще Жизель.
— Да-да! Сережа, спасибо… Это ты лучший.
С этой же радостью станцевала она потом и вариацию Жизели, и снова зал рукоплескал ей.
На первом туре все судьи поставили Кэтрин высший бал. А минута страха осталась между Катей и Сергеем и сблизила их еще больше.
За десять дней было много такого, что осталось только между ними. Сергей был уверен, что Макс не передаст Виктории о серьезной размолвке, что произошла перед вторым туром старшей возрастной группы. Катя слышала, как они с Максимом ссорились. Сергей хотел бы это изменить, но не мог.
Вышло все из-за сольного номера, который Поль поставил для Сергея, специально для конкурса. Во втором туре можно было по выбору танцевать или дуэт, или соло. Максим, как и все, видел очевидное лидерство пары Кэтрин и Сергея и совершенно справедливо утверждал, что если Залесский покажет «Молитву о крыльях» от хореографа с мировым именем, то сможет дотянуться и до высшей награды.
— Ты возьмешь Гран-при! — убеждал Максим. Он целый день накануне второго тура ходил за Сергеем. И на репетицию на малую сцену, даже в номер в отеле, там их и услышала Катя. Она сидела рядом с Сергеем на диване, а Макс расхаживал перед ними как школьный учитель. Доводы его были вполне логичны, Катя сначала даже поддержала Максима в уговорах
— Сережа, почему ты не хочешь? Станцуй «Молитву», такой номер эффектный, на тебя поставлен. Необычный. А наш «Фестиваль цветов» публика сто раз видела.
— Дело же не в том, видели — не видели, — в десятый раз начал объяснять Сергей. — Как это можно заменить дуэт? Мы с тобой вместе на конкурс приехали, а не сами по себе.
Сергей хорошо помнил, как мучился, когда бросил Викторию перед самым спектаклем.
— Да так и заменить. Можно сказать, что Катя связку потянула, да и просто мы имеем право этот пункт по выбору менять. Поль будет только рад! — Макс, видя, что Катя на его стороне, насел на Сергея с удвоенной энергией. Он говорил и говорил, но убедить так и не смог. И тогда Максим разозлился и закричал: — Вот что ты уперся, как осёл? Это же не только звание на всю жизнь, ты условия конкурса читал? Знаешь, какой у них в этот раз призовой фонд? Гран-при сто тысяч баксов! На деревянные-то перечти! Ты квартиру себе купишь в Питере, мать заберешь…
Катя смутилась, разговор между Сергеем и Максом становился личным, они говорили о том, чего она не знала и не должна была бы знать. Так ей казалось. Все это слишком далеко зашло.
— Сережа, до вечерней репетиции время есть, я лучше отдохну у себя, а вы тут… — Она сняла ноги со спинки дивана, встала и пошла к двери.
— Нет, ты постой! — Макс в запале заступил Кате дорогу, даже за руку ее схватил. — Ты скажи ему, чтобы не кобенился, не строил из себя независимого! — И снова Сергею: — Ты понимаешь что такое сто тысяч баксов? И надо-то всего только номер заменить, а не задницу подставлять. Ты и за меньшие деньги продавался.
Сергей вскочил и ринулся на Максима, но Катя успела раньше. Она освободилась из цепких пальцев Макса и залепила ему такую пощечину, что на скуле остались три красные полосы.
— Ах ты, сволочь, — закричала Катя, — пошел вон отсюда!
— Что?! — вскинулся Максим.
Катя выпрямилась, расправила плечи и, глядя ему прямо в глаза, с расстановкой произнесла:
— Пошел отсюда вон! И скажи спасибо, что я забыла то, что ты сейчас сказал. Что стоишь? Убирайся! — Она все же топнула ногой и указала на выход.
— На голову больные оба, — покрутил пальцем у виска Макс. Не взглянув на Сергея, вышел и громко хлопнул дверью.
— Вот же тварь! Он на тебе столько лет наживался, сам ничего не может…
— Он правду сказал, Катя, — Сергей снова сел на диван, закрыл лицо рукой, — чуть морду ему не начистил. Ты иди…
— Куда?
— К себе.
— Вот прямо щас! Гордый и неприступный. Да мне плевать, какой ты был. Это до меня, в прошлой жизни, а сейчас мы вместе, сам же сказал. Ну хватит уже, а то прямо страдающий Альберт. — Она сложила руки крестом на груди и боком на полупальцах пошла к нему.
Сергей посмотрел на нее совсем уже спокойно, потом рассмеялся.
— А ты, оказывается, ругаться умеешь, слова всякие знаешь.
Катя молча закивала и коснулась пальцами губ «мне запрещено говорить», показала на сердце и «отдала» его жестом Сергею.
— Иди сюда, — позвал он. — И чего уговаривать стала?
— Ну прости, — она впрыгнула на диван с ногами, прижалась к плечу Сергея, обняла, — прости, Сережа.
— Ладно, проехали. Но танцуем только вместе, или никак. И сольные номера не обсуждаем. Успею я «Крылья» показать.
— Хорошо, хорошо… Ты не сердишься?
— Нет.
— Хорошо, тогда полежим немного и пойдем точиться* и репетировать, завтра второй тур, мне скорей уже хочется. — Она вздохнула мечтательно, потянулась гибко, всем телом от кончиков пальцев рук до носков. — «Фестиваль Цветов» такой номер… романтичный, а Диана и Актеон — они мои любимые. Или Жизель любимая? Даже не знаю… Все любимые — что танцую, то и люблю. — Катя притихла ненадолго, пристраиваясь под бок к Сергею, но вдруг приподнялась и спросила: — А с Максом теперь что?
— Ничего, остынет. Не в первый раз…
Это был четвертый день Конкурса, накануне Катя приходила в себя. Она танцевала первый тур и свои вариации, и номера с Сергеем, потому что он вытащил на жеребьевке тот же день, что и Катя. И свалилось на нее две вариации, а еще и Диана, и Актеон, и Флорина, и Голубая птица.
Сергей только за голову схватился, он не представлял, как Кэтрин такое выдержит. А она успокаивала.
— Подумаешь, а как мы «Жизель» танцевать будем? Там больше и также в один день, через антракт. Тут вон перерыв даже больше.
— Да ты сломаешься! В первый же день. И как меня угораздило вытащить так неудачно очередность! Давай попросим поменять?
— И не подумаю, — хорохорилась она, — пускай сразу меня увидят, со всех сторон. А потом зато два дня перерыв. В первый отдохну, потом отрепетируем все как следует. Уклон на новой сцене, говорят, не очень, да нам-то что, мы и на понтоне Лебединое адажио танцевали. Сережа, перестань ты дергаться!
Катя говорила это, а сама не знала, что такое настоящий страх сцены, когда ноги не держат, их сводит судорогой, а в голове весь порядок перепутывается и упасть можно на ровном месте. Но, один раз преодолев, она уже не боялась, а лишь загоралась ярче, волнение перерождалось в восторг, наслаждение, хотелось испытывать это снова и снова.
Программу первого тура старших Катя станцевала с Сергеем блестяще. Его запредельные прыжки, пируэты и вращения привели в восторг и публику, и Катю. Она не ожидала, что на сцене с Сергеем все будет вот так. Когда внутри все дрожит от возбуждения и желания быть в его руках на глазах всех этих людей, под слепящими софитами. И танцевать, танцевать, танцевать! С ним, для него, еще и еще…
По результатам Катя и Сергей вышли вперед с хорошим отрывом, каждый в своей группе дуэтов.
Теперь им предстояли «Корсар» и «Весенние воды». Второй тур переломный, если Сергей подтвердит успех, то на третьем останется только удержать. В «Жизели» он был уверен, Поль Шарден выстраивал программу по восходящей. «Пламя Парижа» у Кэтрин и гранд па-де-де из второго акта «Жизели» должны были добить комиссию.
А вот «Корсар»? Как же правильно и правдиво показать любовь раба? В том, что Солор любит Медору, Сергей не сомневался, но вместе с тем он сознает всю несбыточность этой любви.
В первый поклон перед ней, прекрасной недосягаемой не Медорой, а его Катей, вложил Сергей собственные сомнения, а она, поняв, стала разрешать их одно за другим. Она освобождала его, позволяла любить. Свободу воли — вот что давала она его чувствам. И, приняв это, Сергей, а с ним и Солор, обретал крылья.
— Сережа!!! Как хорошо, ты не делал такого раньше, не просто прыгнуть и скрутить. — Катя обняла его прямо в первой кулисе. — Прыгал тоже здорово! Летал. Но он же… — Она не могла говорить, потому что надо было дышать после коды.
— На поклон, на поклон, — торопил их помощник режиссера по сцене, и Катя не досказала, только взглядом. Сергей кивнул согласно.
— Да, все ты верно поняла. Идем кланяться.
— А потом скорей переодеваться! «Весенние воды» так хочу!
И желание ее вырвалось в стремительной отчаянной смелости, неудержимой страсти. Через три номера, когда Катя влюбленной вакханкой выбежала на сцену, Николай Григоров отложил в сторону листы с пометками и неотрывно следил за ней со своего председательского места. В глазах его было удивление и радость, подобная той, что отражается во взгляде астрофизика при рождении новой звезды.
После бессмертных «Весенних вод» Мессерера зал поднялся и аплодировал стоя. Это уже была победа. На поклоны Кэтрин и Сергей выходили пять раз вместо одного! Они вывели и Стасика, который, на удивление, хорошо держался на авансцене и кланялся с олимпийским достоинством. Хотя чему было удивляться — играл он как Бог. Ни один оркестр не смог бы добиться того живого звука, какой он извлекал из рояля, той легкости, блеска, полета. И это уже был не дуэт, а трио — танцовщики и пианист-виртуоз на равных.
Рояль, выдвинутый из кулисы на сцену, смотрелся органично, он стал неотъемлемой частью номера, а сам номер из исторического наследия превратился в современный хореографический performance. Это было необычно, поднималось на новую ступень среди похожих блестящих классических па-де-де.
Все это вместе — смелость и горячность Кати, сила и страсть Сергея, струящиеся костюмы, невероятная беглость пальцев и гибкость мелодий Стасика, — слилось в единый радостный чувственный поток, он сверкал и стремился вперед, сметая преграды.
Так «Весенние воды» Катя и Сергей еще не танцевали. Одно дело — в классе или на репетиции, другое — перед публикой. Когда зал на каждую «рыбку» замирает, а потом плещет аплодисментами. Они соединяются с чудесной музыкой Рахманинова, подхватывают и несут. Пенистые брызги вышедшего из берегов ручья, разливы половодья, игра солнечного света в прозрачных каплях. Зелень леса, синева неба, белизна облаков. Лебеди! «Весна идет… Весна идет…» Финальная поддержка на одной руке, бег Сергея, полет Кати, она парила над любимым, как волшебная Птица. И так они скрылись в кулисе. Весь номер от начала до конца — движение, ни одной остановки. Вспышка и сияние…
Григоров задумчиво и отчего-то печально смотрел им вслед, потом отделил один лист из стопки и стал писать на нем, не глядя на новую пару из Москвы. Дальше конкурсный день пошел своим чередом.
После триумфальных поклонов Звягинцевой и Залесского взгляды следующих участников, пары из Большого театра, казалось, прожгут насквозь творение Жана Клода Бертье — легкозеленые одежды «Весенних вод».
Действия Председателя жюри, оживление и шушуканье остальных членов комиссии не остались незамеченными. Закулисье и конкурсные кулуары загудели, как разворошенный улей, репортеры заметались, выхватывая горячие предположения. Но результаты второго тура должны были объявить только на следующий день. Кате предстояло выступление в своей возрастной группе, теперь его с нетерпением ожидала пресса и весь балетный мир.
— Выпей кефир и ложись спать! Завтра в одиннадцать начало, а до этого надо разогреться хорошенько, без репетиции сразу на сцену. Может, и со Стасиком пройти не получится, классов не будет.
Сергей пытался урезонить Катю, но безуспешно, она не могла усидеть на месте, возбуждение после выступления не проходило.
— Зачем нам еще проходить, мы и так все выдолбили, и «Шопениану», и «Фестиваль цветов», ночью разбуди — станцуем. Завтра самый легкий день. Да не хочу я спать! Давай телевизор включим, новости, там обязательно будет про Конкурс!
— Нет, не будем мы ничего смотреть.
— Ну, Сереженька, почему? — Катя присела рядом на диван и тормошила Сергея. — А ты улегся.
— Час ночи, ты тоже сейчас ляжешь.
— Диктатор, я не хочу-у-у-у-у! Если нельзя телевизор, давай на сайте Конкурса, там точно видео выложили. Мы же никого не видели — ни москвичей, ни испанцев, ни японцев. Посмотрим немножко, полчасика, Сережа-а-а-а-а!
— Нет, после конкурса посмотришь все, что захочешь. Макс снимает все дни, у него в зале два оператора.
— Но я должна результаты знать, критику, что говорят.
— Зачем? — Сергей перехватил ее руки, сжал осторожно. — Ты первая, лучше всех, я и без критиков знаю. Ложись, пожалуйста, а то я без тебя не усну.
— Почему?
— Обнимать некого
— У-у-у-у-у-у… Ну ладно, я послушаю. Если тебе надо кого-то обнимать. Хотя мог бы и подушку.
— Нет, — Сергей притянул ее к себе, — мне надо Катю… Выпей кефир и ложись. Я тебе сказку расскажу.
— Про кого?
— Про Флорину и Голубую птицу, ты знаешь про них?
— Не очень, они приехали в гости к Авроре на свадьбу. А почему он птица?
— Вот ляжешь, тогда расскажу.
— Хорошо, — Катя зевнула, — правда надо лечь, я, наверно, устала. Давай про Флорину…
Она полезла Сергею под бок.
— А кефир?
— Не хочу. Мы что, без одеяла спать будем? А будильник ты поставил, вдруг проспим? — Катя снова зевнула.
— Стасик не даст, он придет за нами.
— Ладно. Ну, начинай. — Она прижалась щекой к груди Сергея. Так привычно и хорошо вместе. С той ночи в гостевом домике они не избегали откровенных прикосновений, но по-настоящему близки еще не были. Конкурсная горячка не оставляла Кате времени подумать об этом. Если честно, она боялась направлять мысли в опасное русло, давать волю сомнениям. Сейчас все хорошо, завтра второй тур, потом третий — и домой.
— Давным-давно, в одном дальнем королевстве, — тихо начал Сергей, путая ее волосы, — жил был мудрый Король. И была у него дочь, прекрасная принцесса Флорина…
Разбудил их телефонный звонок.
— М-м-м-м… Это Макс, что он так рано? — глянул на мобильный Сергей.
— Какой рано? Это ты спишь, как медведь! Ответь ему, я в душ пока. Приходи…
Макс спросил как дела, сообщил номер класса, где можно разогреться, предложил довезти до Новой сцены.
Сергей вежливо отказался, сказал, что они доберутся сами.
Макс не выдержал — взорвался:
— Что, обиделся? А что такого я себе позволил? Придумал, чего не было?
— Максим, не время, давай не будем. — Сергей прислушался к шуму воды в ванной, он не хотел, чтобы Катя становилась свидетельницей их разговора. В конечном счете Макс был прав, он умело и успешно руководил делами, освобождал Сергея для творчества, решал множество проблем. За все это Сергей был ему благодарен, как и за спокойные годы вместе, подобие семьи, общий дом. Но все это, как сказала Катя, было в прошлой жизни. Там Сергей без проблем согласился бы и на замену дуэта сольным номером, и на общение с Эгле, да на что угодно, если это помогло бы улучшить результат. Только идиот откажется от шанса взять Гран-при с таким фондом. Учитывая возраст Сергея — идиот вдвойне, но он не согласился.
— Хорошо, не будем, проехали. Но ты не сердишься, Серж? Ну брякнул я лишнее. Может, я ревную, — Макс засмеялся. — Так мир?
— Мир, мир, Катю не серди, а то…
— Еще по морде получу?
— Ну, вроде того.
— Да-а-а, она меня удивляет. И танцует, как… Не знаю, с кем и сравнить.
— Вот и не сравнивай. Короче, встречаемся на Новой сцене, в вестибюле. Извини, мне собраться надо.
Кате про этот разговор он ничего не стал рассказывать, а она и не спрашивала. Все это отодвинулось в сторону, стало несущественным перед главным делом — выходом на сцену.
И спасибо Максиму, что он устроил им отдельный класс, пусть небольшой, но с хорошим полом и с инструментом. Стасик сыграл и станок, и места из «Шопенианы».
— Ну а «Фестиваль цветов» под запись пройдем, Стасик, понажимай нам магнитофон, — попросила Катя.
«Фестиваль» прошли под музыку пешком, скорее для страховки и чтобы настроиться. Катя нервничала из-за костюма.
— Времени там мало будет, чтобы переодеться, вдруг не успеем? Меня зашивать надо на второй выход, — тревожно повторяла она.
— Все мы успеем, костюмерша у нас опытная, и Макс там будет рядом, подстрахует.
— А он умеет?
— Макс все умеет. Ну что? Отпускаем Стасика? И ему надо переодеться в концертное для поклона, — сменил тему Сергей. Он тоже чувствовал себя вздернуто и никак не мог понять почему. Из всех дней конкурса программа второго тура Кати была для них самой легкой. «Весенние воды» уже показали, теперь чистенько и с настроением романтично «Шопениану» и весело «Фестиваль». Ну а последний рывок еще через два дня, можно будет отдохнуть.
— Ладно, отпускаем, дальше мы уже сами, и надо мне причесаться, — сошла с позиции Катя. — Все, Стасик, спасибо тебе! Забирай магнитофон, ноты не забудь! На сцене встречаемся.
Публика приняла пару Звягинцева-Залесский как любимцев, а киношниками вновь был замечен доброжелательный взгляд Григорова, в прямой трансляции этот кадр сейчас же засветили крупным планом. Пошли толки и предположения комментаторов.
Соперничать с Катей могла только семнадцатилетняя японка. Она была опытнее, и техника жестче, нервы крепкие. Но не такая пластичная, хоть и сильно растянута, скорее гимнастка, чем балетная, и голова крупнее. Проигрывала японская пара и из-за роста партнера, тут с Сергеем и сравнивать было смешно. Техничный коренастый японец уступал Залесскому и в росте, и в сложении.
Но интрига держалась, японская пара вместе смотрелась неплохо, а в технике, может, и превосходила лидеров первого тура. Как пройдет второй?
Катя выпорхнула из гримерки, пробежала по коридору до сцены. В закулисной толкучке высмотрела Сергея, он беспокойно оглядывался, искал ее глазами и вот увидел, улыбнулся. Она подумала: «Он мог бы просто выходить на сцену и улыбаться, и ничего больше, даже не танцевать, и то бы его публика любила. Но и танцует божественно, какой в «Шопениане» сейчас был!»
Катя поразилась, и как это она раньше не понимала? Совсем иначе, другой, не Альберт, хотя и с вилисой, но он весь ее, не хочет знать иного мира кроме туманных грез. Его прыжок за ней последний за кулисы — как полет.
— Весь мой, — прошептала Катя.
— Что? Я не понял. — Сергей пробрался через стоящих в кулисах, тут были гримеры и костюмеры, педагоги и самые театральные театралы, фанаты, которые неведомыми путями просачиваются через строгий кордон служебного входа или находят место в театре, чтобы «служить». Уборщиками, портнихами, осветителями, рабочими. Кем угодно, за мизерные зарплаты, но только чтобы иметь возможность, стоя в кулисах, через прострелы боковых софитов видеть тех, кого они считали иной расой, отделенной от мира порталом сцены.
— Не важно, Сережа, я… знаешь… ты так сегодня «Седьмой вальс» танцевал…
— Да как обычно. Ты что, Катя, опять боишься? Идем в сторону, а то костюм испортят. Тут все как с ума посходили, — Сергей потянул ее за руку в карман сцены, куда сдвигали рояль. Инструмент уже зачехлили, но Станислав еще не ушел, он стоял спиной к сцене и о чем-то спорил с Максимом.
— Смотри, Стасик еще тут, идем, я ему хочу сказать спасибо, прямо сейчас! Он так удобно играл, вот на пролеты как будто сам поддержки делал. И как это он может? Такой день сегодня хороший! Стасик! — Она замахала ему, а помреж тут же напустился на тех, кто был к нему ближе.
— Тише! Ну что за базар тут устроили, спектакль идет! Сейчас всех выгоню. Какой у вас номер? — повернулся он к Кате.
— Двенадцатый, — сказал Макс, они со Стасиком подошли и вдвоем оглядывали Катин костюм. Он был весь в блестках, стразах и мелких цветочках из лент. Множество маленьких полураскрытых бутонов вишни усыпали подол и корсаж. Бледно-розовые и нежно-белые на фисташково-зеленом фоне, как живые, хотелось вдохнуть их аромат. И прическа Кати тоже была убрана цветами, на темных волосах они смотрелись в сто раз лучше диадемы. У Сергея все проще: белый романтический колет со скромной вышивкой и оливковое трико, но при этом не балетные туфли, а мягкие кожаные сапоги, они придавали облику мужественности. Костюм без блесток или страз — чтобы ничего не отвлекало от пышного цветочного наряда партнерши, но стараниями маститого кутюрье он так хорошо подчеркивал фигуру, что Сергей вроде и был одет, а вроде и нет. Каким образом этого достигал Бертье — оставалось загадкой.
— Неотразимы оба, — констатировал Макс, — костюмы на миллион баксов!
— Вас бы вызвали, еще целый номер с вариациями ждать, — продолжал разводить строгость помреж по сцене. Он не сидел за пультом, а бегал из кулисы в кулису и зашикивал всех, кто попадался под руку. На спектаклях с примами и премьерами такого бы он себе не позволил, ну а со встрепанными, ошарашенными новой обстановкой участниками конкурса почему и не побыть начальником.
— Прыщ на ровном месте, — проворчал себе под нос Максим, но не настолько тихо, чтобы конопатый помреж не услышал.
— Мы тут в сторонке, — примирительно сказал Сергей. — Да, Стас, спасибо, ты Шопена играешь как Бог и о-о-очень удобно и душевно, танцевать под тебя одно удовольствие.
— Да! Стасик, ты чудесный, мы тебя любим-любим! — Катя была оживлена, ей скорее хотелось на сцену. Глаза у нее сияли.
— Любим-любим… — повторил Макс и приобнял Станислава. — Катя права, я из зала смотрел, необыкновенно красиво получилось, и зря рояль не выкатывали, на концертах обязательно надо так делать, особый шарм. Даже если с кордебалетом, все равно хочется рояль. Ладно, не отвлекайтесь, ваш выход уже. Удачи!
Сергей и Катя отошли в третью кулису и приготовились. Их объявили, Сергей ждал начала музыки, чтобы вывести Катю на сцену. И музыка пошла, только не Хельстед, а Минкус, и это был не «Фестиваль Цветов», а «Дон Кихот», па-де-де, которое следовало за номером Залесского и Звягинцевой.
Катя не поняла сначала, потом с ужасом посмотрела на Сергея.
— Что это?
— Фонограмму перепутали, сейчас я до пульта добегу, стой тут.
На пульте уже поняли ошибку и связались с радиоузлом, который был расположен на втором ярусе. Когда Сергей протолкался к режиссерскому пульту, то услышал конец разговора.
— Как это — нет фонограммы? Не может быть!
Около пульта уже стоял и Максим. Он молча ждал.
По связи был слышен матерный ответ звукооператора Пульту.
— Нет фонограммы, я запускаю следующий номер.
— Нет, подождите! — Сергей толкнул Макса в плечо. — Ну что ты стоишь как столб, делай что-нибудь!
Закулисье всколыхнулось, разноязычно залопотало, и даже при этом слышно стало, как зашумел и зрительный зал, раздались нетерпеливые хлопки.
— Не может быть, чтобы фанеры не было, — пробормотал Макс.
— Может! Ты про русскую подлянку забыл! Если мы сейчас не выйдем, Катю с Конкурса снимут. Где Стас?
— Я тут. — Стасик стоял за спиной Максима.
— Ноты у тебя есть? Какие-нибудь, все равно что… Ну?!
— Есть, «Бабочка», но мы же ее давно не репетировали!
— Ничего, станцуем, дома репетировали. Расчехляйте рояль, давайте его на сцену.
— А что вы тут командуете, — очнулся режиссер, — отойдите. Я объявляю следующий номер.
— Макс!!! — Сергей вырвал микрофон у режиссера. — Радиоузел? Это сцена. У нас все нормально, номер Залесский-Звягинцева пойдет под рояль.
— А что объявлять? — запросил Радиоузел.
— Ничего, мы выходим без музыки, станцуем — объявите, конец связи.
Зрительный зал уже хлопал и свистел, Сергей сунул микрофон обратно режиссеру и повторил:
— Рояль на сцену по сигналу пианиста. Максим, давай найди, кто это сделает. Стас, ты сейчас будешь мне помогать, я тебя прошу играть, а ты отказываешься, а потом соглашаешься.
— Что? — Станислав не понял. — В каком смысле соглашаюсь?
— В прямом! Ну представь себе, что ты Ганс, говори руками! Понял? — И, не дожидаясь ответа, Сергей бросился к Кате. Она послушно стояла там, где он ее оставил, глаза мокрые, руки дрожат.
— Катя, ну что ты, Катюша, все хорошо!
— Сережа, музыки нет!
— Мы «Бабочку» танцуем, только сначала пантомима. Давай повеселим публику, а то слышишь, что в зале творится?
— Слышу… Какую пантомиму? Я не смогу.
— Еще как сможешь, у тебя всегда получалось, идем. Выходим и слушаем, как колокол в «Жизели», а ты на меня смотри и повторяй сначала, потом диалог. Тебя же учила Вика?
— Учила…
— Вот и покажи, что ты умеешь. Пантомима без музыки. Идем! Мы им сейчас устроим классический балет, ну не зачтут так не зачтут, хоть «Бабочку» станцуем, костюм твой покажем.
Он подал Кате руку, и она вложила в нее свою.
— Ты лучше всех, — зашептал он, наклоняясь к ее уху, — хочу танцевать только с тобой, всю жизнь, — и повел Кэтрин на сцену.
А дальше они начали разыгрывать старинную пантомиму, как в английском театре, но расцвеченную языком хореографии. Вышли, как будто собираются танцевать «Фестиваль цветов». Встали. Музыки нет. Сергей сделал у уха жест повелительницы вилис: «Я прислушиваюсь», Катя повторила его. Выдержав паузу, Сергей красиво сказал ей руками: «Музыки нет, я ничего не слышу». Катя покачала головой и повторила. Потом пор де бра над головой, спросила: «Как же мы будем танцевать?», и закрыла лицо ладонями, стала изображать слезы, потом рыдания — вздрагивая плечами. Зал притих и с интересом следил за необычным диалогом, происходившим в полной тишине, только пуанты Кати дробно стучали по сцене. Но так выразительны были лица героев, убедительны позы и жесты. Публика сопереживала и симпатизировала. Сергей стал утешать партнершу, как в «Жизели», отвел ее ладони от лица, заглянул в глаза, и сказал: «Все хорошо, не плачь». Потом пошел гранд жете ан турнан, закончил позой, посмотрел в кулису и отправился за сцену вытаскивать Стасика. Тот стоял наготове, с круглыми глазами и выражением ужаса на лице, и ждал. Сергей успел сказать ему только: «Сначала не соглашайся, делай отрицательные жесты и мотай головой». На сцене он подвел Стасика к Кате и начал объяснять, каждое слово озвучивая пантомимой: «Это пианист, — жест с бегающими по клавиатуре пальцами, — мы сможем танцевать под музыку», — жест пор де бра — танцы. И обращение к Стасику: «Пожалуйста, начинай». Станислав, хоть и выступал в амплуа артиста миманса в первый раз, но справился хорошо, он стал решительно отказываться, причем свободно ходил по сцене, а Сергей и Катя за ним — и по очереди, и вместе. Они, картинно и трогательно заламывая руки, прижимая их к сердцу, уговаривали неумолимого Стасика. Внимание зала было возвращено, Стасик вошел в роль и на равных вел диалог с балетной парой. Он смог сказать им: «На чем же я буду играть?» И в это время из кулисы выехал рояль. За время импровизированной пантомимы Макс успел найти трех рабочих сцены в чистых комбинезонах. Рабочие споро выкатили инструмент и вынесли банкетку. «А ноты? — зашипел отвернувшись к Сергею Стасик. — Они остались в кармане на ящике». Сергей вышел на авансцену и сокрушенно развел руками, показывая: «Рояль есть, но играть невозможно — нет нот». В зале засмеялись, представление нравилось публике. Заминка с фонограммой была сглажена. Катя подхватила игру и сказала: «Подожди, я сейчас что-нибудь придумаю», и убежала за кулисы, к счастью, про ноты подумал и Макс, он нашел их и подал ей. Катя вернулась и с реверансом протянула ноты Стасику. Вдвоем с Сергеем она отвела пианиста за рояль, тем временем с колосников спустили микрофон подзвучки. «Теперь мы можем начинать, — с поклоном сначала Кате, потом зрительному залу сказал Сергей и сделал приглашающий жест в сторону Стасика. — Маэстро, музыку». Зал дружно зааплодировал. Катя поклонилась и ушла за кулисы, а Сергей под переливчатые арпеджио Стасика сделал новый круг-поиск Бабочки. Катя вышла уже в образе, замерла в изящной позе «бабочка на цветке», из которой Сергей поднял ее. Зазвучала обворожительная певучая тема Оффенбаха, началось Адажио.
И вдруг Сергей вспомнил тот день в Лейдене, их прогулку, вечер и… любовь. То, как они были нежны друг с другом, раскрылись, доверились. Все это он и говорил Кате, теперь уже не пантомимой, а танцем. Он берег ее, лелеял, носил на руках. А она трепетала руками-крылышками. И наконец уснула, а Сергей прикрыл ее собой. Они не стали делать красивую позу — поддержка на колено партнера, а повторили мизансцену из спектакля и легли на сцене.
Зал взорвался овацией и криками «Браво!». Сергей и Катя раскланялись, она убежала, он остался на вариацию-мазурку. Задорное, юное веселье передавал в музыке Стасик и приумножал это танцем Сергей. Вариация, сравнимая по сложности прыжков и вращений с Джеймсом из «Сильфиды», была исполнена идеально. Знатоки балета и комиссия любовались стопами Сергея, точностью ног, пируэтами, заносками, бризе, мягкими текучими руками. Великолепным прыжком и статью. Обычная публика восхищалась танцем в целом. Он был доходчив, красноречив, убедителен. А Катя в своих вариациях очаровала всех изяществом и безупречными пуантами. И конечно, фуэте, которое в «Бабочке» выглядело необычайно эффектным.
Но — что потом в один голос отмечали критики в отзывах об этой паре — Катя и Сергей танцевали друг для друга. Техника казалась незаметной, главным становились чувства. Партнеры снова и снова признавались друг другу в любви. Открыто, при всех, не смущаясь, делились своей радостью с целым миром.
— Я люблю тебя, только тебя, и всегда буду с тобой, — говорил Сергей.
— Я люблю тебя и хочу каждый вечер засыпать в твоих руках, — отвечала Катя. Их Адажио «Бабочка» — и музыка, и танец — трогало до слез, заставляло сердце трепетать, а душу парить. И это снова была победа.
Зал не затихал.
— На поклон, на поклон! — запыхтел помреж. — Устроили тут цирк…
— Сережа, что теперь будет? — брови Кати страдальчески надломились.
— Ничего, Катюша, ничего, идем.
— Нет, я не могу больше!
— НАДО! — Сергей чуть не насильно вытащил ее под свет рампы.
Удлиненным полумесяцем надвигался из партера на сцену освещенный оркестровыми лампами стол комиссии, дальше — темный провал зрительного зала.
— Браво, браво, браво! — выделялся из рукоплесканий и криков публики один особенно пронзительный девчачий голос.
Катя засмеялась, стала раскланиваться, Сергей вывел ее вперед, отступил, но она вдруг покачнулась и упала бы, если бы он не подхватил ее на руки.
— Воздушный поцелуй залу, — с улыбкой премьера произнес Сергей, он держал ее за спину и под коленки, не подавая виду, что и сам испугался за партнершу.
Из последних сил сдерживая слезы, она обняла Сергея за шею и, так же лучезарно улыбаясь, послала в зал воздушный поцелуй. Со стороны все это выглядело как красивый поклон-поддержка, только опытный глаз мог бы различить игру и настоящее.
В кулисе Катя разрыдалась чуть не в голос, Сергей, продолжая держать ее на руках, быстрым шагом двинулся в коридор к женским грим-уборным.
— Пропустите, пожалуйста, — просил он, а люди расступались плохо, всем было любопытно, что же произошло.
— Что, что там? Травма у Звягинцевой?
— Надо врача? Где врач!
— Да пропустите же вы! — подоспел Максим, его окрик возымел действие.
— Тише! Спектакль идет! Устроили тут… — снова взорвался помреж. — Уйдите все со сцены, все, кто не занят! Освободите кулисы! Номер двадцать один и номер четырнадцать, приготовились, ваш выход. Где номер четырнадцать?!
— Сергей, что с ней? — Макс пытался заглянуть Кате в лицо, но она пряталась на груди Залесского.
Стасик бежал за ними, он отстал потому, что пробирался с левой стороны сцены за задником и ничего не понял. Услышал только про травму и врача.
— Что случилось? Катя упала? — Стасик тоже пытался разглядеть причину, но осматривал руки и ноги.
— Отстаньте вы от нее! — Сергей остановился, не спуская Катю на пол. — Уйдите, нет никакой травмы, переволновалась она, истерика. Воды принеси, Макс, это ты виноват, что фанеру потеряли!
— А я причем? Я что — звукооператор?
— Надо было проверить, — поддержал Сергея Стасик.
— Не ссорьтесь, пожалуйста… А-а-а-а-а-а-а… — рыдала Катя, — что мы наделали? Что теперь будет?
У Максима зазвонил мобильный, он достал его, чтобы сбросить звонок, но, взглянув на номер, воскликнул:
— Да тише вы! Секретарь комиссии звонит!
— Сережа, ну что ты меня держишь, пусти! — зашептала Катя
— Сиди уже, опять упадешь… Чего он там, Макс?
— Да, спасибо, конечно, — Максим сделал страшные глаза с выражением «заткнитесь все», — нет-нет, с Катей все хорошо, большое спасибо, я ей передам… — Он разъединился и стоял молча, изумленно глядя на Катю.
— Ну что? — дернул его за рукав Стасик. — Что там? Не засчитали?
— Засчитали. Николай Юрьевич спрашивал, все ли с ней хорошо. Просил передать извинения за фонограмму, сказал, что разберется. Еще секретарь говорит, что Катя прошла с «Бабочкой» на третий тур, единогласно.
— Николай Юрьевич? — переспросил Стасик.
— Да, — Максим посмотрел на мобильный так, как будто телефон был из золота и алмазов, — Григоров Николай Юрьевич. Да!!! — вдруг закричал он на весь коридор. — Я знал! — Он широко развел руки и бросился обнимать в охапку сразу всех: Стасика и Сергея с Катей.
Катя сидела на банкетке в грим-уборной и развязывала каски. Грим у нее расплылся от того, что вытирала слезы, но она так и не взглянула в зеркало, все еще всхлипывала и бубнила себе под нос.
— Узелок завязался, зараза…
Сергей стоял перед ней с пластиковой бутылкой минеральной воды.
— На, выпей, без газа. А я развяжу.
— Ты сам весь мокрый, переодеться надо, продует. — Она подняла голову. Сергей расхохотался. — Что? У тебя тоже нервы? — встревожилась Катя.
— Нет, это у тебя грим. Посмотри на себя… ха-ха-ха… Бабочка. Катя повернулась к зеркалу.
— Ой! Это я в коридоре такая была?
— Ну-у-у… Да, вроде того.
— Дай скорее полотенце! Нет, сначала костюм надо снять. Нет, прежде узелок этот… Вот что ты смеешься? Я, знаешь, как испугалась с пантомимой. Но мне понравилось! Так было, ты такой — а где же музыка, как мы будем танцевать? А я давай плакать, а тут Стасик такой строгий… А-ха-ха… Вот что Григоров подумал, что мы совсем того?
— Я думаю, он сказал — молодцы. — Сергей отдал Кате воду и начал бороться с узелком. — Вот же затянулся…
— Давай разрежем.
— Нет, ты что?
— А что?
— Примета плохая, и вообще, перешивать потом, не дергайся, я развяжу… Вот, сейчас… Вот и все. Снимай. Ножки не натерла?
— Нет. Дурачок суеверный… Сережа…
Он смотрел снизу в ее милое, измазанное гримом лицо с потеками слез и видел другую Катю. Ту, что на сцене с трепетом крыльев Бабочки говорила с ним. Осталось ли это сейчас?
— Сережа, что? Совсем ужасная, да?
— Да, прямо как та колдунья, хозяйка Фарфареллы, как же ее звали…
— Вот я как сейчас прысну на тебя водой, будешь знать — «колдунья»! Скажи спасибо, что мне колет твой жалко.
— Спасибо…
— Да ты меня нарочно смешишь!
— Конечно, — признался Сергей, — чтобы ты не плакала.
— Да, я почему-то все время плачу, а раньше не было такого, даже если пальцы собью, и то не плачу. Это плохо?
— Не знаю, иногда можно, наверное, но не часто. А то мне тебя жалко. Все, развязал, снимай. Осторожно, — он освободил ножку Кати от каска, взял ее ступню в ладони, — ничего, не сбила вроде. Давай теперь костюм помогу снять, ты же зашитая, тут точно резать придется. Вставай, спиной повернись. Где ножницы?
— У костюмерши.
— Ну тогда грим снимай, я пойду костюмершу поищу, не в шопенке же тебе в гостиницу ехать.
Он вышел, плотно прикрыл дверь. Комнатка была маленькая, похожа скорее на шкаф, чем на грим-уборную, но отдельная и даже с душем и кондиционером. Правда, без окна, от этого Кате стало неприятно. Стены словно сближались, надвигались.
— Что за глупость в самом деле, — Катя сказала это вслух, чтобы ободрить саму себя, но плечи непроизвольно зябко передернулись при звуке голоса, искаженного деревянными перегородками. — Точно здесь шкаф, как у Раскольникова, — продолжала Катя, в поисках жакета раскапывая вещи в рюкзаке. — Прибила бы этого звукооператора! — это она говорила уже своему чумазому отражению в трехстворчатом зеркале. На нее смотрели сразу три Кати — одна в анфасе, а другие боком. — Какой ужас, какой ужас…
Катя взяла с подзеркальника бутылочку с репейным маслом, пропитала им салфетку из вафельного полотенца — таким способом можно было легко и быстро снять любой самый плотный грим. Она стирала его со щек, вместе с гримом уходили и бороздки от слез. Вот же дура, чего ревела!
Катя приблизила лицо к зеркальной поверхности, сморщила нос, широко открыла глаза, критически пригляделась, по-кукольному похлопала накладными ресницами, осторожно отлепила их с верхних век, убрала в круглую пластмассовую коробочку. Там хранилось несколько пар, в том числе и темно-синие для Флорины, и золотистые для Дианы.
Теперь Катя снимала остатки грима с глаз специальным молочком. И еще раз намазала все лицо и протерла мягкой салфеткой. Разобрала прическу, сложила в другую коробочку шпильки, невидимки.
Наконец в зеркале появилась каждодневная, не сценическая Катя. Оставалось только собрать волосы в хвост, кичку закручивать не хотелось. Мыться тоже не очень, лучше в гостинице, чем здесь, в сомнительной душевой. Да и холодно.
Что-то ее тревожило, не конкурсное. Взгляд Сергея! Почему он так смотрел, хотел спросить важное и не спросил. Странные у них отношения, вроде близкие, совсем близкие. Катя улыбнулась отражению, ей приятны и беспокойны были эти мысли.
Да, они спят вместе и моются, и… Сережа трогает ее, целует везде, это не стыдно, ведь они решили пожениться, а жениху и невесте можно. Да и просто можно, дело не в свадьбе, а в любви. Сережа много раз говорил, что любит.
И он всегда танцует с ней через любовь. В глазах его, в руках всегда любовь — поднимает бережно, касается нежно. Катя знала и любила его руки, пальцы, его горячий взгляд, улыбку немного печальную и смущенную.
Жалко, что во время танца целоваться нельзя, в некоторых местах в адажио так хочется! В «Бабочке» много раз хотелось. Прямо там, на сцене, целовала бы его! Катя почувствовала, что снова готова расплакаться. И с чего? Все хорошо, номер засчитали, на третий тур пропустили. Просто… Она прерывисто вздохнула, прижала ладони к лицу, запрещая себе слезы. А как он ее на руках нес и не давал самой идти. Это от любви, не из одного беспокойства? От любви!
— Да что же это такое? Не буду я плакать! Не хочу! Сережа не велел…
Она выключила кондиционер, собрала грим, реснички, кисточки, молочко, гель, масло и остальные мелочи в большую косметичку, затолкала ее в рюкзак. Костюм уже страшно раздражал, он был сырой, хотелось содрать его поскорей, надеть любимую футболку, теплый жакет, джинсы и уйти отсюда на воздух. Как плохо, что окна нет! И Сережа запропал куда-то.
— Надо ему позвонить! — Катя натянула гетры, сунула ноги в лосиные меховые тапки, порылась в малом отделении рюкзака, вынула телефон, набрала номер Сергея, из кармана жакета раздался ответный сигнал. — А, он же мне свой телефон отдал. Все! Не могу тут сидеть, пойду его искать и костюмершу с ножницами…
Она кинула телефон обратно в рюкзак и решительно вышла из гримерки.
Это была плохая, нет, очень плохая идея — искать Сергея в незнакомом театре! Катя сейчас же потерялась в однообразии длинных коридоров. Она забрела сначала снова на сцену, потом в буфет и, наконец, на первый этаж, остановилась у поста охраны.
Люди шли через небольшой вестибюль туда и оттуда, застекленная дверь выпускала из театра на улицу, другая, распашная, открывалась в начало коридора, который вел в здание театра, похожее на Лабиринт Минотавра. Между ними в центре поскрипывал у поста охраны турникет-вертушка.
Катя слишком поздно подумала о том, что, когда уходила, надо было запомнить номер грим-уборной. И взять с собой телефон. Но свой телефон она оставила вместе с Сережиным в кармане жакета. И жакет надо было надеть — холодно, сквозняки. Неуютный театр.
— Вы, девушка, кого ждете? — высунулся из-за оргстекла вахтерской будки охранник.
Катя поняла, что выглядит странновато. С наскоро скрученной прической, без макияжа, в тюлевой шопенке, полосатых шерстяных гетрах и теплых, обшитых мехом тапках. В репетиционном зале такое сочетание никого не удивило бы, но тут, на выходе из театра…
— Нет, я… Заблудилась, наверно.
— Так давайте я по местному позвоню. Кого набрать?
— Я не знаю. Мне надо Сережу…
— Кого? — не расслышал он.
— Сергея Залесского.
— А это кто?
— Танцовщик.
— Ну, милая барышня, — охранник был седой, в летах, тучный, а Катя — напуганная стройная, гибкая, как тростинка, девчонка. Видно, поэтому он счел возможной некоторую фамильярность. — Тут сегодня столько этих танцовщиков. Давайте я лучше в режиссерское управление позвоню. Они там разберутся. Вас как зовут?
— Катя Звягинцева.
Охранник набрал на дистанционной рации короткий из пяти цифр номер, приосанился, кашлянул и исполненный собственной значимости произнес:
— Шестой подъезд, балетная пристройка, тут у меня девочка стоит, потерялась. Еще раз, как вас? — глянул он на Катю.
— Звягинцева… Екатерина.
— Звягинцева Екатерина, — повторил за ней охранник. — Так вы бы прислали кого на шестой, забрать ее.
Но раньше, чем на другом конце связи ответили, из распашных дверей в вестибюль вышел подтянутый, невысокий средних лет мужчина, тоже седой, но гораздо строже и солиднее охранника. Быстро направился к двери, на Катю сначала и не взглянул, и только миновав турникет, затормозил резко, обернулся, удивленно вскинул глаза. Кустистые брови поползли вверх.
— Звягинцева… м-м… Екатерина Викторовна?
— Да, — Катя по школьной привычке сделала реверанс. Не по-театральному суров был этот человек, да и знакомым показался. Где она могла его видеть?
А он вдруг улыбнулся, вернулся через вертушку и протянул ей руку.
— Николаев Петр Евгеньевич.
Только тут Катя вспомнила — она видела его на Сайте конкурса, где фото членов жюри, а Николаев — ответственный секретарь, он откуда-то из правительства, Максим еще говорил об этом.
Охранник почтительно встал, руки по швам и доложил:
— Меры приняты, я вызвал из режиссерского отделения…
— Не надо, я сам провожу, — отмахнулся Николаев. — Ну что, мало вам на сегодня потрясений? А партнер ваш где?
— А он пошел костюмершу искать, мне костюм не снять, ножницы надо. — Катя завела руку за спину, дотронулась до крючков.
— Вот оно что, сейчас мы поищем. И портниху, и ножницы. — Петр Евгеньевич неожиданно галантно протянул руку в сторону распашной двери, предлагая Кате пройти вперед. — Сейчас разберемся.
Охранник стоял до тех пор, пока секретарь и Звягинцева не скрылись в коридоре, и только тогда сел, долго шумно выдохнул и принялся вытирать лоб клетчатым бязевым платком.
Катя шла за Николаевым, который уверенно шагал по лабиринту закулисных коридоров и лестниц. Было очевидно: ориентируется он тут, как у себя дома. А Катя через три поворота уже не могла определить, в какой стороне выход на улицу. Чрево театра скрыто от зрителя, он допущен в зал, чтобы из партера, бельэтажа и с ярусов заглядывать в удивительное «зеркало сцены».
Но сцена — лишь вершина айсберга, обманчиво безобидная, на глубине же — целый мир. В него ведет Заветная дверь, закрытая на засов и охраняемая от фанатов строгой билетершей. Только избранные, приближенные могут попасть за кулисы. Там начинается настоящий, не приукрашенный декорациями и подсветкой театр: грим-уборные, репетиционные залы, режиссерские управления, буфеты, цеха костюмеров, бутафоров, машинистов сцены, осветителей. Пять-шесть этажей Фабрики Иллюзий по производству Катарсиса. Идешь, блуждаешь, заглядываешь в гардеробы, в оркестровые фойе. На столах раскрытые футляры музыкальных инструментов, чехлы скрипок, флейт, труб. Сами инструменты в руках музыкантов.
В одном фойе разыгрываются струнные, в другом — духовые. Это похоже на разноголосье оркестра перед началом спектакля, до того как за минуту до появления дирижера все приводит к согласию всемогущий камертон «ля».
Оркестровая яма — как Чистилище, пространство между Идеальным и Реальным. Первое — для зрителя, второе — для тех, кто добровольно посвятил себя труду в замкнутом мире. На репетициях между ними перекидывают мост и над оркестром открывается проход прямо из зрительного зала на сцену. На спектаклях Реальное и Идеальное — разделены.
Катя в первый раз в жизни оказалась в чужом театре одна, в Голландии ее опекали Виктория и целая команда поддержки из балетной студии. Со всей очевидностью можно было утверждать, что бредовая идея отправиться на поиски Сережи обречена на провал.
Единственной надеждой в незнакомом переплетении коридоров и тупиков стал Николаев. Они дошли до лестницы, под ней стояло огромное корыто с водой, похожее на поилку для коров, в углу напротив огнетушитель, над ним на стене был укреплен допотопный телефон с вертушкой и в рамке рядом с ним список внутренних номеров. Катя испугалась, только теперь она подумала, что совсем не знает секретаря жюри. Но страх остаться одной был сильнее.
— Нам наверх? — обреченно спросила она, оглядывая корыто. Николаев обернулся, увидел ее лицо и рассмеялся.
— Извините, я не подумал, что вы здесь ничего не знаете, веду вас, как Сусанин поляков. Не удивляйтесь, это уборщицы тут инвентарь полощут, по лестнице наверх — карман сцены с противоположной стороны от того места, где я вас нашел. Можно сказать, мы прошли под ней.
Катя смутно помнила, кто такой Сусанин, кажется, это русский разведчик, или нет… Сцена — это хорошо, надо вернуться туда. Но Николаев прошел первый пролет лестницы и стал подниматься дальше.
— А куда мы идем? — Катя приостановилась. На лестнице сильно дуло, без кофты, в сырой шопенке ей стало холодно до дрожи.
— Ко мне в кабинет.
— Зачем?
— Чтобы те, кто, наверно, уже ищут вас, смогли сделать это легче и быстрее. Из кабинета я позвоню в радиоузел, они сделают объявление по внутренней связи. А мы пока выпьем кофе… И вы накинете что-нибудь, а то простудитесь перед третьим туром.
Они поднялись еще на этаж, оказались на третьем, снова пошли по коридору. Здесь уже не было похоже на театр, скорее, на учреждение. Равные промежутки от двери до двери, а напротив глухая стена.
Катя про себя машинально считала шаги: «Раз, два, три, четыре, пять — дверь, раз, два, три, четыре, пять — дверь…» Через три счета Николаев остановился.
— Добрались. — Он достал из кармана ключ с кожаным брелоком, открыл и радушно пригласил: — Входите, пожалуйста, располагайтесь, будьте моей гостьей.
— Спасибо.
В надежде согреться Катя охотно вошла и… остановилась в удивлении. Не ожидала она увидеть такой спартанской простоты, почему-то думала, что у Николаева шикарный кабинет с большим столом, дорогой мебелью.
На деле же — окно без шторы, плюшевый диванчик, как в грим-уборной, шкаф, у стены стулья, у стола офисное кресло с высокой спинкой, стол заложен папками, бумагами. На столе раскрытый ежедневник, перекидной календарь, письменный прибор, ноутбук и стационарный телефон. За него Николаев и взялся, но потом положил трубку и снова обратился к Кате.
— Ну, что же вы? Проходите, присаживайтесь, сейчас я найду, чем бы вас утеплить. И чайник поставлю. Прятать приходится, пожарники проверяют, — заговорщицки подмигнул он. Лицо его сделалось добрым, как будто секретарь жюри снял маску. Он раскрыл шкаф, достал зеленую бархатную ткань, развернул и протянул Кате. — Вот, только из прачечной, она мягкая и теплая, закутайтесь. Это штора, повесить не успели. С конкурсом вашим голова у меня пухнет.
Катя стояла неподвижно, тогда он сам подошел, накинул ей на плечи бархат, подвел к диванчику.
Вернулся к шкафу, достал чайник.
— Спасибо, но, может, лучше объявление сначала? Я очень хочу домой, — попробовала возразить Катя, секретарь жюри пропустил ее последние слова мимо ушей.
— Понимаю, переволновались. Как такое могло выйти? С фонограммой…
— Макс говорит, это нарочно.
Катя спохватилась, что зря это сказала, но было уже поздно. Получилось, что она ябедничает, хочет подставить звуковиков.
— Ну что вы, не может быть. Перепутали, на нерве все. А кто это — Макс?
— Наш импресарио, но он русский.
И снова она прикусила язык, когда слово вылетело. Что за человек этот Николаев! Так и хочется все ему рассказать, пожаловаться, чтобы он посочувствовал. Или это от усталости она так раскисла?
— Русский, но прилетел с вами из Амстердама.
— Раньше он тут жил, это друг Сережи.
— Залесского?
— Да, они вместе работали в Петербурге.
— Вот оно что… Ну, посидите здесь, я схожу воды наберу. Только не убегайте!
И как это он догадался? Катя в самом деле готова была потихонечку уйти из кабинета Николаева и теперь уже знакомым путем вернуться на сцену. Там она рано или поздно найдет Сережу, или он ее. Но последние слова секретаря удержали ее на месте. Невежливо сбегать, он хочет помочь и пытается сделать как лучше. Сережа, если вернулся уже в гримерку, то беспокоится, наверно. Почему она свой телефон не взяла? Сейчас бы он ей позвонил… Нет! Не позвонит он и не войдет, ключ от грим-уборной у нее, она его с собой утащила. Надо было в дверях оставить… Надо было сидеть и ждать Сергея! А теперь вон что вышло, Николаев этот, чай… Глупость какая-то! Ладно, пусть чай, только скорее, может, она и успеет вернуться до того, как Сережа схватится искать.
— Не заскучали?
Николаев вернулся с чайником, включил его и сел рядом с Катей на диван. Сначала ей показалось, что он втиснулся в ее личное пространство, расстояния между ними было слишком мало. Это вызвало тревогу, но мимолетную. Потом все улеглось, но Катя вспомнила о запертой грим-уборной и опять заволновалась.
— А можно объявление поскорее? Я ведь унесла ключ от гримерки, там все наши вещи и Сережин телефон.
— Да-да, конечно, объявление! — Секретарь перешел за стол и стал звонить по стационарному телефону. В ожидании ответа снова заговорил с Катей: — Давно вы с Залесским танцуете?
— Нет, с весны.
— И такую программу подготовили, это же… А вот, ответили! Радиоузел? Это Николаев. Примите текст. Объявление по громкой связи… — Николаев продиктовал текст и снова занялся чаем. Домовито, по-хозяйски освободил край стола, с верхней полки шкафа достал салфетку, чашки, сахар, заварку и пакет с печеньем.
— Только вы же человеческую еду не употребляете? А балетного у меня ничего нет.
— Человеческую еду? — засмеялась Катя. — Это почему же, я люблю печенье, даже пирожки.
— Неужели? А как же запрет на мучное?
— Это миф, немножко можно.
Катя согрелась в бархатной шторке, расслабилась, встряска от пережитого волнения отодвинулась в прошлое. Сейчас было хорошо, спокойно. Она не могла объяснить, почему испытывает безоговорочное расположение к этому приятному взрослому мужчине. Он вышел из ряда строгих персон за полукруглым столом жюри и превратился в кого-то близкого. Никогда еще не доверялась она незнакомому человеку так бездумно и поспешно.
— Вы с Сергеем постоянная пара? — спросил Николаев
— Да, — без тени сомнения ответила Катя и удивилась собственной уверенности.
Откуда она может знать такое? Никаких обязательств они с Сережей друг другу не давали. Ни по работе, ни по жизни.
— И оба из России? — Он налил в чашку кипяток, положил пакетик с заваркой. — Сколько сахара?
— Совсем не надо, я несладкий пью, — Катя приняла у секретаря чашку, с удовольствием втянула носом душистый пар. — Да, мы оба из России, но я уехала гораздо раньше, а Сережа меньше года.
— Вы очень хорошо говорите по-русски. А не хотели бы поработать в Большом театре? Вместе с Залесским, разумеется.
— В Большом? Нет, — Катя отпила из чашки, — сейчас точно нет, у нас премьера в Голландии — «Жизель», необыкновенный проект Максима и Адриана.
— А кто это — Адриан?
— Муж моей тети, как это у русских называется…
— Разве вы не русская? Это называется дядя.
— Правда? Я думала все сложнее. По происхождению русская, да, но я так давно уже не живу в России.
— На самом деле все гораздо проще, уверяю вас. Я полагаю, Адриан — кузен принцессы Максимы, он член Парламента?
Катя подумала, что ее предположения об осведомленности Николаева не так уж и беспочвенны. Но вида не подала.
— Да, по материнской линии он родственник принцессы, старинная итальянская фамилия. Он меценат, глава благотворительного фонда и много кто еще, но для меня просто Адриан.
— Понимаю. Ну, а Сергей? — Николаев не завершил вопрос, но Катя поняла. Смутилась. — Извините, — тут же отступил он, — я как медведь в посудной лавке, спрашиваю о личном. Не обижайтесь, вы так с ним танцуете, что невольно задумываешься и о ваших отношениях. Мастерством такого единения не достичь, я, наверно, и не видел еще ничего подобного, только слышал, в мемуарах читал. А вы показали мне истинную пару. Если бы вы согласились танцевать в Большом!
— Нет, нет… в ближайшие годы это невозможно. Мои планы все в Нидерландах, там еще и наша школа, девочки. И… я не хочу возвращаться в Россию. Даже для работы. Не хочу жить тут, мне тяжело.
— Почему?
Катя грела руки о чашку и молчала. Не хотела вспоминать, говорить. Что он знает, этот Николаев! Да если бы не конкурс, она бы ни за что не поехала в Москву. На самом деле и насчет конкурса сомневалась, Максим и Адриан уговорили. Но лучше сказать правду, секретарь не дурак, вон, седой уже — поймет и отвяжется.
— Почему… Все просто — детский дом, — вздохнула она.
— Извините, — повторил он, — я не знал.
— Странно, а мне кажется, вы все про нас знаете, — она подняла глаза и посмотрела на него в упор.
Николаев усмехнулся, покачал головой.
— Нет, это совсем не то, о чем вы подумали. Я не особист и к театру не приставлен. У меня тут функции другие, чисто организационные и представительские. Но… у Сергея ведь гражданство российское? Или двойное?
— Российское… А это плохо?
— В теперешней ситуации не очень хорошо. Если его захотят оставить, то предлог найти не трудно. Семья его здесь, отец, мать, да мало ли…
— Что значит — оставить?! Он свободный человек…
— Конечно-конечно, это я перестраховываюсь. Все будет хорошо, уверяю вас, конкурс закончится, и вы уедете. Вдвоем. Не те времена, в самом деле, когда людей не выпускали из страны или принуждали вернуться. Пейте чай, вот печенье, — он высыпал угощение из пакета на бумажную тарелку, — извините за сервировку. Недаром говорят: стань артистом — и всю жизнь с бумажек будешь есть.
Катя даже не улыбнулась. Ей расхотелось и пить, и есть. Она почувствовала себя неуютно, всякое доверие к Николаеву исчезло. Теперь она думала о нем плохо, что он нарочно ее сюда притащил и сейчас будет шантажировать, вербовать или что-то в этом роде.
— Может быть, мы… вы… еще раз попросите объявить? Или проводите меня до гримерки, я лучше там Сережу подожду, — попросила она.
— Напугал я вас… Ну что делать, хотел как лучше. Предупрежден — значит, вооружен. Хорошо, если разговор наш пустым окажется. Но если нет. Вот вам моя визитка, звоните в любое время. Договорились? Он достал из ящика стола карточку, протянул Кате, а чашку с недопитым чаем забрал.
— Хорошо, я позвоню.
Катя встала, хотела снять импровизированное покрывало, но Николаев не позволил.
— Нет-нет, оставьте, пожалуйста, потом отдадите. В коридорах дует. И давайте договоримся, пусть наше чаепитие останется в тайне. Так будет лучше для всех, не хватало еще сплетен, что вам подсуживают из дружбы. Вдруг я влияю на мнение жюри, — пошутил он.
— А вы можете?
— Могу, — это прозвучало серьезно, без тени улыбки, — но в вашем случае это излишне, вы и так лучшие. Отдыхайте и настраивайтесь на третий тур, не думайте ни о чем, кроме танца.
И снова Катю поразило выражение его лица. Неужели притворяется? Так хороший он или плохой? Выспрашивал или правда хочет помочь? Катя окончательно запуталась, а Николаев сказал:
— А вы правы, давайте повторим объявление.
Костюмершу Сергей отыскал достаточно быстро, но это не значило, что так же быстро она дойдет до грим-уборной, где он оставил Катю. Сакраментальное «Вас много, а я одна» стало жестоким ответом на просьбы. Включив все свое премьерское обаяние, Залесский смог вымолить лишь ножницы. Клятвенно заверив, что лично вернет их, он отправился назад.
В извилистых коридорах столкнулся с Максом, который имел изумительную способность отыскивать своих в незнакомых местах.
— Ну что ты мечешься? Не переоделся еще. А где Катя?
— В гримерке ждет, — на ходу отвечал Сергей. — А Стас где?
— Да ну его, фанат ненормальный, говорит, пойду поиграю, пока вы собираетесь, в гостинице инструмента нет. Нашел класс.
— Мы сейчас быстро, Кате не переодеться, она ножницы забыла, а костюмерша не идет, хорошо вот ножницы дала.
Макс слушал, уткнувшись в смартфон, потом толкнул Сергея в бок.
— Ты смотри, уже ролик с вашей «Бабочкой» выложили на Ютубе, народ лайкает активно. Нет худа без добра.
— Ничего себе «нет худа без добра», ты идиот, что ли, а истерика у Кати? Она на сцене упала, хорошо я успел подхватить.
— Издержки производства, — махнул рукой Макс, — подумаешь, упала. После номера уже нестрашно. Открывай давай.
Это они дошли до гримерки. Сергей не успел возмутиться на последние слова Макса, его беспокоило другое. Дверь оказалась заперта.
— Чем я открою?
— Хороший вопрос, ключом, наверно, — Максим выжидательно смотрел на Залесского.
— Так у меня нет его, Катя в комнате осталась. Закрылась? — Сергей с чего-то испугался за нее. — А я же мобильный не взял, он там остался, внутри.
— Сейчас я ей позвоню, — Макс отлип от просмотра Ютуба и набрал Катин номер. За дверью зазвонил ее телефон. И никакого движения. Три, четыре, пять сигналов…
Сергей не выдержал и застучал в дверь.
— Катя! Это я, открой!
Телефон продолжал звонить.
— Может, она твой по ошибке взяла и вышла куда-то? Давай тебе попробую позвонить…
И снова сигнал вызова за дверью, и — ничего.
— Да что такое?! — Сергей уже со всей силы молотил в дверь кулаком, из соседних гримерок повысовывались любопытные.
— Постой, не стучи… — Макс приложил ухо к двери, прислушался. Позвал: — Кэт, ты там? У тебя все хорошо? Открой, пожалуйста!
— С чего ей может быть хорошо?! — у Сергея руки взмокли от волнения. — Надо дверь ломать, наверно, она в обморок упала снова.
Он отступил, насколько позволяла ширина коридора, и приготовился.
— Стой, ты что, собрался дверь выбивать? Мало тебе травм? — Максим схватил Сергея за плечи. — Не дури, сейчас разберемся, вызовем пожарную охрану, вахту. У них ключи должны быть запасные от всех комнат. Я на сцену пойду к пульту.
— Нет! Это долго, нельзя ждать, ей точно плохо там!
Народ стал выходить из гримерок.
— А сто, сто у вас? — застрекотала с акцентом низкорослая бойкая кореянка. — Помось надо?
— Опять что-то случилось со Звягинцевой?
— Кто тут стучит как ненормальный? Спектакль же идет!
Посыпались вопросы и возмущения.
— Ничего не надо, отойдите, пожалуйста, от двери, — просил Сергей. Он едва сдерживался, чтобы не закричать, беспокойство за Катю зашкаливало и перемыкало здравый смысл. — Макс, пусти!
— Да стой же ты! — мешал ему осуществить намерение Максим. Любопытных прибавлялось, они уже запрудили коридор. — Хорошо! Отойди, тогда я сам! Черт бы вас побрал с вашими истериками, — взорвался Макс, — сейчас ногу свернешь ведь, дурак!
Он оттолкнул Сергея в сторону, сконцентрировался перед дверью и один раз ударил ногой в область замка. Хлипкий евростандарт поддался с первого фронт кика*, замок с мясом вывернулся из косяка, и дверь затрещала и просела вовнутрь. Макс рванул ее на себя и вошел в гримерку первым, Сергей за ним. Комната была пуста, на диване лежал рюкзачок Кати и в нем вибрировал и звонил мобильник Залесского.
Максим прислонился к раздолбанному косяку и засмеялся.
— Ну что с вами делать? Больные же на голову. Я ведь сказал, позовем пожарников, они бы открыли.
— Что здесь происходит? — тот самый вахтер со служебного подъезда, а с ним еще один, в форме со знаком, наподобие шерифского, и, вероятно, выше рангом, семенили по коридору. — Что это за безобразие?
— Помяни черта, а он уже и тут, — продолжал смеяться Макс.
— Максим, но Катя тогда где? Почему грим-уборная закрыта была?
— Откуда я знаю… Спросим у нее…
«Внимание, внимание, — ожила внутренняя связь, — Сергей Залесский, подойдите к режиссерскому управлению балета. Повторяю: Сергей Залесский, подойдите, пожалуйста, к режиссерскому управлению балета. Вас там ждут».
— Режиссерское балета где тут у вас, — отсмеявшись, спросил Макс у багрового от возмущения пожарника.
— Это… это… — тот пыхтел и не находил слов, — это вы что натворили?! Кто это сделал? — вместо ответа задавал вопросы пожарник поглавнее.
— Я, — повинился Макс, — у нас было подозрение, что девушке стало плохо и она не может открыть.
— Да вы знаете, сколько это стоит, только ремонт сделали…
— Я представляю.
Сергей тем временем метался по гримерке. Он уже вытряхнул Катин рюкзак на диван и на пол и теперь просматривал сообщения на ее телефоне.
— Ничего нет, никто ей не звонил. А, вот, она мне звонила…
— Значит, искать тебя пошла, телефон забыла, а комнату закрыла. Успокойся уже, идем к пульту или к режиссерскому управлению, объявили же, — увещевал Макс.
— Ты иди, а я тут буду ждать, нет, я тоже с тобой… Нет, лучше тут — вдруг она в это время придет и разминемся…
— Сережа! Сережа, — услышали они Катин голос.
Она бежала по коридору с противоположной стороны, навстречу целому наряду вновь прибывших форменных пожарников. За ней быстрым шагом поспевал Николаев.
— Катя! — Сергей вышел из комнаты, она с разбега ткнулась ему в грудь, он обнял ее при всех без всякого стеснения, привычно. Стал спрашивать: — Вот куда ты пропала? Я же просил подождать.
— Я заблудилась, тебя не было долго, я пошла поискать и… Хорошо Петр Евгеньевич меня спас, согрел, чаем напоил и дозвонился до радиорубки, — она обернулась к Николаеву и снова к Сергею. — А ты почему объявление не слушаешь?
— Я слушаю…
— Здравствуйте, Петр Евгеньевич, — Макс протянул руку подошедшему Николаеву, они поздоровались.
— Петр Евгеньевич! Они дверь выбили, — слезно воскликнул вахтер с подъезда, второй пожарник был так возмущен, что только крутил головой и пыхтел, ничего не мог произнести.
Тут все свидетели происшествия начали говорить разом и уже ничего нельзя было разобрать.
— Успокойтесь, успокойтесь, — повысил голос Николаев, со стороны он смахивал сейчас на участкового Анискина или следователя, — все прояснилось уже. Извините за шум.
— Да, извините, психанули, думали Кэтрин плохо стало, — объяснил Макс.
Катя вошла в гримерку вместе с Сергеем и только руками всплеснула.
— Это что такое? Тут воры были? Почему мои вещи все на полу?
— Это я вытряхнул, — сказал Сергей.
— Зачем? — воскликнула Катя и принялась собирать одежду, каски, баночки с гримом, — ничего не понимаю…
— Телефон искал.
Сергей стал ей помогать, так они оба теперь ползали на коленках по полу. А Макс и Николаев осматривали дверь.
— Это кто так мастерски ногу приложил? — оценил последствия удара секретарь. — Точно за замком, уметь надо…
— Это я, — развел руками Максим, — голову не включил. День сегодня безумный какой-то. Мы все возместим, — попытался он охладить возмущение пожарников, — это недоразумение. Извините!
— Да, извините, — Сергей неуместно улыбался — Катя нашлась, остальное его мало беспокоило.
Он поднялся, помог встать Кате, положил рюкзак обратно на диван.
— Можно я переоденусь все-таки? — ко всем сразу обратилась Катя. — Я домой хочу!
— Мы выходим, выходим, переодевайтесь, отдыхайте и… звоните, если что, — Николаев посмотрел на Катю в упор и многозначительно, она торопливо, едва заметно кивнула, но Макс засек их диалог.
— Петр Евгеньевич, так теперь акт надо составить? — встрял главный пожарник.
— Можно и акт, придется вам, гражданин Лазарев, пройти с нами, — глаза Николаева смеялись, но в целом вид был предельно серьезен.
Сломанную дверь кое-как прикрыли, Сергей оглядел Катю.
— Давай костюм снимать уже. Правильно помреж сказал — цирк устроили. Маски-шоу в театре.
— Что? — не поняла Катя.
— Да ничего, ничего, это программа есть такая дурацкая, но смешная, если хочешь, я покажу тебе.
— Хочу…
— Поворачивайся, ножницы-то я добыл. Вот… А что это на тебе за мантия?
— Ой! Я же шторку Петру Евгеньевичу не отдала.
— Это шторка? Как ты вообще к нему попала? — Сергей осторожно разрезал нитки вдоль застежки, потом расстегнул крючки.
— Да он меня на выходе из театра нашел, а потом я к нему пошла в кабинет, он… знаешь…он про тебя спрашивал, про Макса. Только… я обещала не передавать это никому.
Руки Сергея замерли на нижних крючках, и в лице он изменился, но голосом себя не выдал, а Катя стояла спиной и не заметила его замешательства.
— Все? Снимаем? — Она стянула вниз корсаж, вздохнула. — Наконец-то. Сушить все надо.
— А что он спрашивал?
— Разное. Почему мы не работаем в России, про родных твоих, хотя, мне кажется, он и так все знает. И я не поняла — хороший он или плохой. Он напугал меня немного, сказал, что тебя могут не отпустить с нами. Правда могут?
Она скинула костюм на пол, через ноги, вышагнула из него, повернулась к Сергею. Стояла так: в трико, гетрах и с обнаженной грудью.
— Ничего они не могут, — с убеждением заверил Сергей, положил ей руки на плечи, притянул к себе, — раньше могли.
Он говорил так, но сам до конца не был уверен в правдивости своих слов. Черт его знает, что они там могут, а чего нет.
— Хорошо… А Максиму я не буду рассказывать! Он заругает, что я пошла и все так получилось несуразно.
— Максу лучше не надо, я и так его завел, он дверь выбил! Это надо было видеть. Я сам хотел, а он не давал…
— А зрителей много было. Мы прославились! А-ха-ха… Дай мне футболку и кофту. Теперь тебя надо раздевать. А вещи твои где?
— В гримерке моей.
— Тогда пошли, пошли. Ты уже высох совсем… Нет, ну надо же… Вот Виктусе расскажем… А-ха-ха… Бери рюкзак, пошли.
* «фронт кик» — прямой удар в кикбоксинге
Сергей шел рядом с Катей и думал, как сильно изменилось его отношение к ней. В тот день, когда они в первый раз встретились в репетиционном зале, она ему нравилась в танце, а в остальном — нет. Даже раздражала. Ее желание прикасаться, она постоянно трогала его, прислонялась просто так, без причины, потому что хотела этого, а у него и не спрашивала, можно ли.
Она вообще не спрашивала, но утверждала. Из тех немногих первых слов он вспоминал: «я хочу с тобой танцевать», а еще — «поедешь с нами», и что «виллисы жестокие и злые», и «Жизель утащит Альберта». А потом она сказала: «Ты — Альберт». Сергею стало некомфортно, почти страшно, Кэтрин как будто привязала его к себе. Их отношения нельзя было назвать любовью, нечто другое, потустороннее, в первую очередь — танец, и во вторую, и в третью. Сначала танец… И Сергей уже не мог избавиться от зависимости, от своей одержимости Катей. И оттуда же росли страхи потерять ее, что исчезнет, рассеется, как туман, уйдет под землю.
Сергей только успел переодеться и собраться, как в грим-уборную с лучезарной улыбкой ввалился Максим. Смартфон он нес перед собой, как знамя победы. В качестве свиты победителя сопровождал Стасик, он прижимал к сердцу толстую папку с нотами.
— Количество лайков растет! Кто бы мог подумать, классический номер — и такой успех. Кэтрин — ты звезда. Тебя уже называют Бабочка.
— А что я говорил! — обрадовался Сергей. — Фарфарелла.
— И это балет Марии Тальони, — глядя поверх их голов, произнес Максим.
О, Сергей слишком хорошо знал это выражение лица Макса. Рождение новой идеи-фикс. — Это все достижимо, уверяю вас! Должны быть эскизы и нотации. Сюжет сказочный, костюмы можно такие сделать, не хуже, чем в Ла Скала.
— Давай сначала сделаем «Жизель», — остудил порыв Сергей, — или хотя бы третий тур без эксцессов дотанцуем. Ты лучше за звуковиками последи.
— А нам Стасик все сыграет, — веселилась Катя, от ее прежнего беспокойства и следа не осталось. Она вообще легко переходила от одного настроения к другому.
Сергей поражался, как он мог думать о ней вначале, что Катя «замороженная», она совершенно открыта на эмоции, правда, с теми, кому доверяет.
— Ладно, ладно, — Макс спустился с небес мечтаний на Московскую землю реальности — вот вернемся в Лейден, вы будете доделывать «Жизель», а я…
— А ты сейчас отвезешь нас в гостиницу, и пока мы будем мыться, закажешь столик в ресторане, — сказал Сергей, — завтра день свободный, давайте сегодня посидим, расслабимся, а то невозможно так на взводе, мозги уже закипели.
— Да! Ой, как хорошо! Я хочу пойти куда-нибудь! Сережа, ты гений, это как раз то, что надо. Я хоть платье свое новое выгуляю. И Стасик пойдет с нами, — ухватила она за рукав готового ретироваться пианиста, — один день можно провести с друзьями, а не с клавиатурой.
Ресторан выбрали в том же отеле, где жили. Это было удобно во всех отношениях: домой возвращаться легко — по лестнице поднялся и уже в номере, обстановка относительно привычная, да и накормят хорошо. Местная кухня выдержала придирчивую проверку Макса.
Вся компания собралась за столиком и в ожидании официанта обсуждала «Бабочку». Из прочих закулисных конкурсных тем эта вышла в фавориты. Максим все мучил Ютуб. Теперь уже не со смартфона, а с планшета. Он открывал сайты новостей и ролики с видео.
— Только посмотрите, «Бабочка» наша разлетается! На Ютубе уже двадцать тысяч лайков! Еще и комментарии пишут! Мы приобщаем массы к классическому балету…
— А что пишут? — спросила Катя.
— А вот… «Никогда не думала, что это так красиво, до этого увлекалась хип-хопом, теперь думаю заняться балетом».
Смех не дал ему продолжать. Смеялся сам Максим, и Катя, и Сергей…
— Прелесть какая! Читай, читай еще, — просила Катя.
— Вот еще: «Мои любимцы в Конкурсе, Екатерина Звягинцева и Сергей Залесский, показали необычный номер, который выделялся среди остальных. Особенно поразил финал». Или вот: «Их чувства настолько искренни, что не надо слов. Это любовь языком танца».
— Это правда, — вдруг подал голос молчаливый Стасик, — и в «Седьмом вальсе», и в «Весенних водах», и в «Бабочке» — всегда любовь.
— Что же делать, раз партии такие, — попытался вернуть все в шутку Сергей. Ему не хотелось при Лазареве говорить вслух про эту сторону их с Катей отношений. Но Макс, как назло, продолжал.
— А есть и прямой вопрос, вернее, целый диалог с обсуждением на страницу:
«Эта прекрасная пара и в жизни остается парой? Они женаты?»
«Нет еще, но уже собираются».
«Как же хорошо, желаю ребятам счастья, чтобы и в жизни все было бы так же прекрасно».
«В жизни так не бывает, театральные браки показуха».
— Ну дальше тут ерунда всякая, домыслы фанатов. Я пропущу, сами почитаете перед сном.
Макс пролистывал комментарии, Стасик заглядывал в планшет из-под его руки.
— Стой-стой, тут интересное, про технику, видно, кто-то из балетоманов.
— Да! Идеальные стопы, правильные руки. Даже и про Стаса есть — «живой звук сопровождения придает выступлению особое настроение. Единение музыки и пластики…» И вот еще — «восхитительная синхронная полетность». А ведь правда! Именно синхронная, этот ваш выход в «Пламя Парижа» на миллион баксов.
— Тебе лишь бы баксы, — посерьезнел Сергей.
— А тебе нет? — вдруг озлился Максим. — Может, на патриотизм пробило? Остаться не думаешь в Рашке и вместе со всеми говно есть?
— Макс, ты чего? — Катя испугалась, из всех вопросов этот был для нее самым болезненным. А вдруг Сережа и правда решит остаться, как говорил Николаев — предложат ему контракт в Большом, а тут у него семья…
— Если бы ты жил, как я, то не спрашивал бы, — тяжело взглянув на Максима, тихо ответил Сергей, — ты в элитной школе учился и жил с окнами на Суворовский проспект, а я в гнилой хрущевке с трещиной в стене и с видом из окон на мусорные баки. Но не в жилье дело. У таких, как ты, было все по партийной линии, а у таких, как я, — объедки с барского стола и лозунги: «Потерпите граждане, все у вас будет, светлое будущее не за горами». И терпели. Отец мой всю жизнь баранку крутил, а ничего кроме больной спины и геморроя не выкрутил. А я… Вот так мне все это… — Сергей провел краем ладони по шее.
— Да ладно тебе, я же пошутил, — попытался оправдаться Макс.
— Не пошутил ты! Мы не первый год вместе, я знаю, что ты и теперь так про нас думаешь. Товар, который можно выгодно продать в Голландии. Дягилев хренов, только тебе до него кишка тонка.
— Да ты офонарел, что ли? — Максим не готов был к такому, он никогда не слышал от Залесского упреков. Да, они ссорились, но не так. Сейчас Сергей поставил их по разные стороны баррикад, и Максим завелся. В чем его вина? В том, что он зарабатывал деньги на балете, но не все же себе, ведь делился.
— Дягилев не Дягилев, но тебе, Залесский, грех жаловаться, при Кате постыдился бы, скотина ты неблагодарная! Забыл, чем ты занимался, когда тебя из балета вышвырнули со свернутым коленом?
— Не забыл! Именно что не забыл…
В шумном говоре и волнах фоновой музыки ресторанного зала голоса их тонули, людям за соседними столиками было безразлично. Но Катя и Стасик в ужасе смотрели на спорящих.
Если Кэтрин уже была свидетельницей подобной ссоры, то для Стаса это оказалось громом среди ясного неба, он был наслышан о предыдущих отношениях Сергея и Макса и даже ревновал к Залесскому. Сейчас обида застилала все остальное, Станислав встал из-за стола.
— Не буду я тут с вами… не хочу. А ты, Сергей… как ты можешь?
— Представь, могу! Вы только посмотрите, молчальница Вера уста разомкнула, возлюбленного защищает.
— Сережа! — тут встала и Катя. — Идем, Стас, пусть эти два идиота сами ужинают. А мне расхотелось… — Она вышла из-за стола.
Неизвестно, чем бы все это закончилось, но между столиков навстречу Кэтрин лавировал официант с бутылкой вина. Подошел, поклонился и сообщил:
— Это комплимент от гостей из вип-зала, они приглашают Сергея Залесского и его друзей к своему столу для приятной беседы.
— Что за гости еще? Да пошли вы все! — Сергей, раздраженный ссорой с Максимом, ответил грубо. Официант опешил.
Катя опомнилась первая, вернулась на свое место рядом с Сергеем.
— Ну что вы, перестаньте! Еще подраться не хватает, скандал устроить для прессы. — Она схватила Сергея за руки, дернула. — Прекрати, слышишь, ты не прав! Макс хорошее делает.
— Много ты знаешь… Ладно, Максим, Стасик, извините, перегнул.
— Миритесь сейчас же! А кто нас приглашает? — спросила Катя у официанта.
— Третий вип-зал, я провожу, если желаете, — тот облегченно вздохнул и принял обычное доброжелательно непроницаемое выражение.
— Желаем? — Максим обвел взглядом Стасика, Катю и Залесского.
— Пошли, пока не подрались, — отвел глаза Сергей.
На самом деле ему хотелось в номер, остаться с Кэтрин наедине, обнять ее, положить голову на колени, целоваться, расслабиться. Надо было ужин в номер заказать.
Катя все еще держала его за руки. Он слегка пожал их, давая ей понять, что все хорошо. Беспокойство на лице Кэтрин сейчас же сменилось радостью.
Но радость угасла, когда раздвинулись бамбуковые занавески вип-зала номер три и Кэтрин увидела за столом раскрашенную, как манекен, Эгле Каменскую в умопомрачительном сверкающем бисером наряде. Мировая звезда обворожительно улыбнулась во все свои крупные ухоженные зубы, мужчины, сидящие за столиком, поднялись, приветствуя Катю.
Максим подошел и поцеловал руку Эгле, Сергей остался стоять рядом с Катей и только поклонился, а Стасик оробел и даже не поздоровался, он скромно держался позади друзей.
— А-а-а-а, вот и вы, юноша! — пропела Эгле, и сразу стало ясно, что остальных позвали сюда ради Залесского. Каменская прекрасно знала, что один он не придет. — Вы были очень убедительны в этом туре. Не переживайте, у нас тут тесный круг, про общение конкурсантов с членами жюри никто не узнает. Проходите, присаживайтесь. Будем знакомиться.
Она картинно подперла подбородок рукой и ждала, пока приглашенные займут места за столом, а свободных оказалось именно три, это наводило на мысль, что свидание было запланировано.
Сергей хорошо знал этот «круг», даже не высшего света, а еще выше. Те, кто владели капиталами и властью и приблизились к сильнейшим мира сего. На них словно особый глянец был наведен: что в одежде с тысячными деталями, вроде Patek Philippe или Baldinini, что на лицах, разглаженных дорогими процедурами и усилиями пластических хирургов, но главное — глаза, которые смотрят на мир избирательно, замечая лишь то, что достойно быть замеченным.
Сергей общался с ними особенным образом, в качестве товара. Его покупали за деньги, сначала в прямом смысле, потом только танец. Он всегда пытался отгородиться, сказать себе, что существует сам по себе и есть в нем та часть, которую невозможно купить…
— Это господин Штайнберг, он русский, несмотря на фамилию. Давайте сейчас не будем выяснять, кто чем занимается. Просто мои хорошие друзья, — говорила Эгле. — Это Микки и его очаровательная сестра, господина Проничева вы знаете по пресс-конференции… — Все, кого она представила, дружелюбно кивали, но мужчины не сделали попытки протянуть руку. Никаких поползновений на дружеское знакомство. — А вот Генри Андерсен, мой муж. — Тут она сделала многозначительную паузу. — Давайте мы все остальное потом, а сейчас выпьем немножко, расслабимся.
— Спасибо, я за рулем, — сейчас же отозвался Макс.
— Ну, Максим, вы разве не тут живете? — искоса глянула на него Эгле.
— Тут, но мне надо еще съездить…
— Хорошо, тогда вам минеральную воду, а остальным шампанское?
— Я вообще не пью, — сообщил Стасик, при этом «очаровательная сестра Микки» ему благосклонно улыбнулась. Он смутился и покраснел.
— И мы не будем, — и за себя, и за Катю сказал Сергей, — так что спасибо большое за приглашение, но…
— Нет! Нет! — широко повела руками Эгле, пальцы и кисти ее играли, как у фокусника. Каменская говорила ими больше, чем словами. Сейчас ее руки выражали крайнюю степень несогласия. — Я все понимаю — устали, волновались. Тогда по бокалу минеральной водички за встречу. Я о-о-о-очень жду вашего выступления, Кэтрин, очень-очень жду, — она говорила это, глядя на Сергея не отрываясь, пристально, до тех пор, пока он не опустил глаза. Тогда Эгле усмехнулась уголками губ: «Значит, помнишь…» Ее нисколько не заботило, что и Катя поймет это.
— Сережа, может, мы тогда пойдем? — спросила Катя.
— Да, сейчас пойдем, — он накрыл ее руку своей.
— Пойдете, конечно, только два слова, вернее, деловое предложение от Генри. Он фотограф модного дома «Блейз». Вы, конечно, слышали? Британский мировой бренд, один из спонсоров Конкурса.
— Да, конечно, — подтвердил Максим.
— И мы хотели бы… Генри хотел бы… Да, Генри? — Тот энергично закивал. — Хотели бы пригласить вас, Сергей, на фотосессию. Может быть, Красная площадь или Александровский сад, там фонтаны. Или на фоне Большого театра, на лестнице, надо посмотреть, что лучше сочетается с костюмами…
Она говорила о выборе места, подразумевая согласие Сергея как уже решенное.
— Эгле, пусть они отработают Конкурс, получат свои медали, — засмеялся Генри, — дай им в себя прийти.
— Да ради Бога, я только господина Залесского хочу на завтра ангажировать, остальные могут отдыхать, — приподняла плечо Эгле.
— Нет, не все, не все, мы бы хотели Станислава пригласить на вечер. Поиграть нам перед ужином, — перебила Каменскую сестра Микки, а тучный Микки сонно кивнул, — что-нибудь из классики.
Стас беспомощно оглянулся на Макса.
— А почему бы и нет? — приподнял бровь Максим. — Смокинг у него есть, мы с удовольствием придем, поиграем.
Сестра Микки надула губы. Она явно не рассчитывала на бонус в виде Максима.
— Не перебивай меня, Ирина, я с мысли сбилась, — Эгле коснулась висков, — ах да, Большой театр. Все начинается с лестницы, — она продолжала ощупывать Сергея взглядом.
— Я признателен за такое заманчивое предложение, еще и на фоне Большого, но не смогу принять.
— Почему? У вас завтра выходной, я смотрела по графику выступлений и репетиций. Ничего. В залах и на новой сцене весь день будут хореографы, — Эгле непритворно изумилась, ей даже играть не пришлось.
— Я не только завтра не смогу, а вообще.
— То есть как?! — Эгле широко раскрыла глаза и сочувственно улыбнулась Залесскому. Бедный мальчик разве не знает, что Эгле Каменской отказывать нельзя? — Это очень привлекательный контракт, я вас уверяю, юноша. Подумайте…
— Я уже подумал.
Эгле нахмурилась, от этого лицо ее приобрело хищное выражение Одиллии, глаза стали злыми.
— Подумайте еще…
Повисла напряженная тишина. Все ждали, чем же закончатся переговоры.
— Мы пойдем, пожалуй, — Сергей поднялся, подал руку Кате.
— Дело в том, — вмешался Макс, — что у Залесского подобный контракт с модным домом Бертье, Сергей лицо бренда и прочее.
— Я не знала, — Эгле справилась с собой и снова стала милой Одеттой.
— И нам действительно пора, — Максим поддержал Залесского.
— А музыкальный вечер? Мы договорились? — забеспокоилась сестра Микки.
— Договорились, Ирина, договорились, позвоните мне, — Макс с голливудской улыбкой, как будто это он был лицом модного дома, достал из кармана визитку и положил на стол. — Сразу предупреждаю, игра Станислава стоит дорого, но для вас это, конечно, не проблема. А сейчас, — он поклонился Эгле и снова поцеловал ей руку, — позвольте нам вернуться в общий зал, ужин мы заказали, не хотелось бы есть его холодным.
— До встречи, Максим, до встречи, — отвечала она. Тонкие губы сжались в змеиную улыбку. Последние слова Эгле адресовала Сергею: — У меня есть и другие предложения, юноша, например, Хозе… Мы еще поговорим об этом. После Конкурса или раньше… Идите ужинать, вам силы надо восстанавливать.
Ужин был окончательно испорчен, да и устали все до последней степени, когда уже ничего не хочется, только в постель упасть. Сергей пытался шутить, хотя бы чтобы Катя улыбнулась. Он видел, как задел ее тон Каменской.
— А скажи мне, Макс, когда это я стал лицом бренда Жана Бертье?
— Небольшая ложь во благо. Ты же не хотел становиться новым брендом Эгле Каменской, — тут же парировал Максим
— Вот почему у тебя, Макс, такой поганый язык? — возмутилась Катя. — Даже есть расхотелось! Все, Сережа, с меня хватит. За глаза и за уши! Или мы вместе домой, или я одна.
— Вместе, вместе. Идите с миром, а мы со Стасиком ваши порции съедим, — хмыкнул Максим, пододвигая к себе тарелку Кэтрин. — А язык мой соответствует окружающей действительности, милая барышня. Той самой исконно русской, коей вы сегодня имели возможность в полной мере насладиться.
— Да ладно тебе, исконно русской. Исконно театральной, так вернее. А Большой театр такой гадюшник, вот тебе бы туда с твоим языком, — продолжал подкалывать Сергей. — Мою отбивную тоже можешь доесть, обжора.
— Зачем мне в Большой? Мне и с вами неплохо. Я ведь серьезно про «Бабочку» думаю, — признался Макс уже более дружелюбно. Поесть он и правда любил, но при этом оставался поджарым, к тому же фанатично посещал тренажерный зал и бассейн, так что наеденные калории моментально сгорали.
— Было бы хорошо «Бабочку», — сказала Катя и зевнула, прикрыв рот ладошкой, — но спать-то как хочется. Сережа! Если мы сейчас же не уйдем, я тут усну или тебе придется меня нести домой. На ручках.
— А-ха… нести… я тебя и так все время ношу…
— Как чемодан?
— Без ручки.
— Ах ты…
— Ну вот, хоть развеселилась. — Сергей был доволен, что рассеял ее мрачное настроение. И он давно уже заметил, что Стасику и Максу хочется остаться вдвоем. — Доброй ночи, господа. И звонками в девять часов прошу нас не беспокоить, так рано мы не встанем. Идем, Катюша…
Они шли по банкетному залу к выходу, а Максим, провожая их взглядом, заметил:
— Все-таки красивая пара! А ты, Стасик, молодец. Даже спасибо не сказали, засранцы, а ведь ты их спас.
— Я испугался так, как никогда не боялся, даже на экзаменах или на выпускном. Я тогда играл первую часть концерта Грига для фортепиано с оркестром, — похвалился Станислав и ждал реакции Макса, но той не последовало. Стасик сник. — Да… а Серж мне говорит: «иди на сцену и делай, как Ганс», а у меня ноги к полу приросли и колени затряслись… И как это Катя с Сергеем танцуют и не падают? Я не думал, что ноги могут трястись так же, как у пианистов руки.
Оставшись один на один с Максимом, Стасик повел себя гораздо свободнее, разговорился. Макс слушал его с улыбкой, но думал о своем. Мыслями он был уже далеко впереди настоящего времени.
— А у тебя сегодня и руки тряслись? — рассеяно спросил Макс.
— Нет, руки у меня на сцене давно не трясутся, я люблю играть. Но не пантомиму же устраивать.
— Кстати, об играть. Пойдем к этой… к Ирине? Она на тебя как кошка смотрела.
— Да брось ты! Играть я пойду, если ты скажешь.
— Завтра подумаем. Давай немножко выпьем? Ну вот столько, — Максим показал два сантиметра между большим и указательным пальцами.
— Я не пью! И не буду. А ты можешь, зря мы, что ли, вино заказывали?
— Вот почему ты такой зануда?! «Не буду, не буду». Почему ты не пьешь?
— А чтобы руки не тряслись.
— Ну и ладно, а я выпью, — Макс налил полбокала, пригубил, — правда, отличное вино! Хоть понюхай…
— Отстань, — отмахнулся Стасик.
— Я с собой бутылку заберу, пожалуй. Гран-при будет чем отметить.
— А думаешь, дадут?
— Катьке — точно, если все гладко пройдет послезавтра, Серж бы мог получить, но он не хочет сольный номер танцевать, только в дуэте. Уперся, как осёл.
— Это чтобы Катю не обидеть. — Стасик влюбленно смотрел на Макса, как тот закупоривает бутылку туго свернутой бумажной салфеткой. Максим перехватил взгляд, тут же прикрыл глаза ресницами, закончил с бутылкой, еще отпил из бокала, провел пальцами по губам и сказал вкрадчиво:
— Ну и дурак Залесский, квартиру бы купил в Питере, он хотел. Ладно, пошли, любовь моя, спаситель Отечества…
Сергей открыл номер, щелкнул выключателем. Они жили в центральном секторе, у Кати, на десятом этаже. Хотя официально у каждого была своя комната — эта, с балконом и видом на Москва-реку, нравилась им больше.
Вечер был теплым, ни дуновения ветра не тронуло штору, когда Катя открыла балкон.
— Темно совсем, а дома все в огнях, — она вышла, оперлась на перила, смотрела на реку, на светящиеся полосы речных трамвайчиков, на бусы уличных фонарей, яркие неоновые щиты, меняющиеся надписи на стенах высоток. — Красиво. Огромный город, я не привыкла к такому. И не хотела бы… А ты?
Она не признавалась, но слова Николаева все еще пугали ее. Вдруг Сережу не отпустят?
— Что я? — Сергей тоже вышел на балкон, обнял ее сзади, прижался, поцеловал в макушку.
— В Москве хотел бы жить?
— Нет, в Москве ни за что. Питер люблю, да. Но жить… Не знаю, теперь, после Голландии, наверно, нет.
Ему и в голову не пришло, что Катя может подумать нехорошо. Богатая наследница, почти принцесса, а он? Как тут не упрекнуть партнера в меркантильности, уже был такой, да и не один.
С кем-то другим Сергей осторожничал бы, сохранял защиту, но не с ней. Для нее давно открылся весь и не опасался подвоха, злых слов. Он был уверен, что Катя не причинит боли.
— Это потому, что ты в Петербурге плохо жил? Как это Макс говорил… В хрущевке? — спросила она.
Сергей снова вспомнил свой угол в общей с матерью и отцом комнате, стену с трещиной, скрипучий диван с жесткими пружинами, убожество, нищету — и понял, что не это определяет его ответ.
— Нет, не потому, что плохо жил. Другое.
Он молчал, подыскивая слова. Как сказать ей о той связи, что сразу и, вероятно, навсегда возникла между ними, о том, что он жизни не мыслит вдали от нее. Танец? Да, конечно, но если бы сейчас отняли танец, то связь и желание быть рядом — не исчезли. Покой, вот что он ощущал с ней. Не стоячее обывательское болотце — в покое этом, как в надежной оболочке, жила и билась томным желанием страсть. Она возрастала и не вмещалась уже в границы образов, порожденных танцем. Одна душа на двоих, одна Жизнь! Оставалось завершить, сделать близость совершенной. Отдаться и обладать неистово жаждал он и боялся.
Сергей вздохнул, трепет прошел по его телу, Катя сейчас же прильнула теснее. Теперь и отвечать ничего не надо было — она поняла.
Он осторожно за плечи развернул ее к себе, стал целовать в мягкие податливые губы, пьянея от их покорной нежности.
— Люблю тебя… вот почему, — шептал он в них.
Катя молча обнимала, путала его волосы, гладила плечи. Он знал ее руки, тысячи раз знал их! И как в первый раз узнавал. Каждое ее знакомое прикосновение оказывалось новым. Обжигало, обнажало душу. И ничего не было сейчас кроме этих женских рук.
А Москва мерцала огнями улиц и набережных, затмевала звезды небесные рубиновыми кремлевскими, дышала июньским теплом. Огромный город, и в нем двое, между небом и землей, между надеждами на счастье и страхом потери. Когда любишь — боишься потерять…
— Идем ляжем, Катюша, я хочу без одежды.
— Да-да, — выдохнула она, а сама обнимала все крепче. — Я ревновала тебя сегодня к Эгле, так глупо, глупо. — Катя засмеялась, откинула голову, заглянула в его лицо. — Ты красивый… и весь мой…
Сергей приподнял ее, понес в комнату на постель. Раздевались они медленно, наслаждаясь и этим продлевая ожидание.
— Мы и свет не погасим? — спросила Катя.
— Как ты хочешь? — Сергей совсем раздел ее, положил на спину, целовал грудь.
— Не знаю… а-а-а-ах… еще…
— Тогда погасим… Я сейчас.
Он встал, в три шага добрался до выключателя, попутно сбрасывая с себя рубашку и стягивая майку. Брюки снял на обратной дороге, уже в темноте. И снова лег к Кате, накрывая собой, сплетаясь ногами.
Она развела бедра, выгнулась под ним. Это тоже был танец — древний, как ночное небо, новый для двоих, стремящихся стать одним.
Сергей никогда не был с женщиной, а Катя не знала мужчин, в этом они оказались равно невинны. Но страсть вела их, предназначенное природой совершалось в целомудренной тишине, нарушаемой прерывистым дыханием и невнятным шепотом.
Они вскрикнули одновременно и замерли, пораженные обретением друг друга.
— Теперь весь твой, а ты моя, — шепнул он, — прости… больно сделал… — и виновато касался в темноте ее губ и щек, гладил брови. — Ты красивая.
— Разве ты видишь?
— Да. Самая красивая из всех. И я хочу тебя очень сильно.
— Я чувствую.
По голосу Сергей понял, что Катя улыбается. Он смутился — хорошо темно и она не заметит. Он действительно безумно ее хотел и с трудом сдерживался, чтобы не взять со всей страстью. Желание накрывало горячей волной, скручивало в узел. Не позволяя этому возобладать, Сергей стал двигаться медленно. Она была тесной, восхитительно тесной и нежной, он раздвигал эту тесноту, заполнял собой, содрогался в ней, чувствовал ответный трепет и подходил к последней черте… Такого он никогда не испытывал. Близость с Катей потрясала, он хотел бы отдаться совсем, но стремление уберечь ее было сильнее. Сергей вышел, умоляя:
— Возьми его, Катюша, прошу…
Она поняла, обхватила руками, сжала, и он кончил в ее ладони так сильно, что перестал видеть, слышать. Это было как обморок. А потом ее голос:
— Сереженька, милый… — и частые быстрые поцелуи…
Катя плакала, Сергей обнимал ее и повторял:
— Я люблю тебя… люблю…
Все остальные слова он забыл.
Катя все плакала, обхватывала его за плечи. Как током ударило — он причинил ей боль! Ладони Сергея быстро прошли по ее спине, ягодицам, бедрам. Простыня под ними была мокрой, теперь и руки его тоже… Как он мог! Перед третьим туром…
— Катя, Катюша, прости! Что я наделал… Прости. Тебе очень больно? Так не будет, это в первый раз… Не плачь, дай я свет зажгу, посмотрю.
Он потянулся к прикроватной тумбочке, нащупал выключатель лампы и не смог. Катя разомкнула кольцо рук, повторяя движение Сергея, прошла ладонями по его телу сверху вниз, от плеч к бедрам, а потом выше. Сердце у него зашлось от этого, и он потерял дыхание, как после вариации.
— Дурачок ты любимый… Я и сама хотела. И не сильно больно. А ты большо-о-о-ой. — Она совсем перестала плакать, захихикала, сжала ладонь. Сергея выгнуло от этого, он втянул воздух, замычал. Катя прижалась, спросила тихо: — Тебе хорошо со мной?
— Да… Никогда так не было. Я просто… — он не находил слов.
— Что, что? Скажи!
— Я… Как будто вошел в тебя… Нет, не в том смысле, в том тоже, но я про другое… Ты меня смущаешь!
— Пожалуйста, скажи! Я хочу знать.
— Вошел в тебя бестелесно. Это как вот мы, бывает, танцуем, не прикасаясь, расходимся, но я все равно чувствую тебя… А тут было как будто совсем одно, я стал тобой, а ты мной, это… как танец в его высшем, божественном проявлении.
— Как танец, — эхом отозвалась она.
— Я не представлял, что так бывает, а потом горячо, и свет вспышками, в глазах как софитами залепили.
— Ой, какой ты неромантичный! «Софитами залепили…» Разве принцы-рыцари такое говорят?
— А какое?
— Ну-у-у… Не знаю… Твоя роза так хороша, например.
— Какая роза?
— А-ха-ха… — Катя перекатилась и легла на Сергея, обхватила его бедрами. — Та, которую ты так усердно поливал.
— Вот подожди, дотанцуем конкурс, и я покажу тебе, что значит усердно…
— Не сомневаюсь.
Она целовала его и закрывала распущенными волосами.
Сергей ни с чем не сравнивал близость с ней. Все прежнее было сметено, ВСЕГДА только Катя, женщина, которой он принадлежит душой, телом, танцем. Он не воспринимал иначе: соитие — как адажио под музыку тишины. Она звучала в нем, внутри, и теперь такой запредельный покой, они с Катей все еще не разъединились… Танец бесконечен, он дольше, чем жизнь…