Нурали КАБУЛ (Халбутаев Нурали Кабулович), прозаик, родился в 1953 году в Бахмальском районе Джизакской области.

Н. Кабул — участник VII Всесоюзного совещания молодых писателей. Его первое крупное произведение — документальная повесть «Ойкор» появилась в печати в 1978 году. Затем были опубликованы в журнале «Юность» повести «Небо твоего детства» и «Здравствуйте, горы». Книга Н. Кабула «Небо твоего детства», выпущенная издательством «Советский писатель», тепло встречена читателями и критикой.

Правдивость — вот, что прежде всего подкупает в произведениях Нурали Кабула. Он пишет о том, что хорошо знает, пережил сам. Писатель предельно искренен и откровенен в своих симпатиях и антипатиях. И выражает он свою позицию с такой эмоциональностью, которая не может не захватить читателя.

— Зулайхо, очнешься ты от своих мыслей или нет? Ребята уже за дровами пошли, а ты все не торопишься!

Это мать. С самого утра она возится во дворе, поэтому в голосе ее слышатся усталость и раздражение.

— Иди собери немного дров, хватит у окна сидеть!

Ну вот, так всегда… Мать прерывает ее мысли на самом интересном. Конечно, можно было бы все додумать ночью, но Зулайхо засыпает, едва коснется головой подушки. И в школе нельзя помечтать о своем: там есть над чем ломать голову на уроках. А если задуматься, когда дрова в горах собираешь, то недолго и отстать от всех.

— Гаибназар с ними ушел, Зулайхо!

— Сейча-ас!

Гаибназар — сын Ташбуви-холы, он в этом году заканчивает седьмой класс. Для Зулайхо Гаибназар совсем как старший брат, ведь они выросли вместе и судьбы у них схожи: Гаибназар тоже сирота. Их дома стоят рядышком, на берегу веселого сая — резвой прозрачной речушки, которая начинается на Ойкоре и делит кишлак на две почти равные части. В обоих дворах протекает арык. Сначала он вьется по двору Гаибназара, потом сворачивает влево, во двор Зулайхо. В каждом дворе над арыком растет по карагачу с толстенным стволом, с густой, раскидистой кроной. Во дворе Гаибназара под карагачом стоит старая деревянная сури, в жаркие дни соседи любят посидеть на ней, в тени дерева. Во дворе Зулайхо тоже есть низенькая ветхая сури, но, после того как на нее с карагача сползла змея, сидеть там никто не хочет. Только ее мать Энакиз ничего не боится — летом она часами стегает одеяла на сури, и солнечные блики скачут по яркой материи, по цветастому платку на голове матери…

— Не забудь веревку, слышишь, Зулайхо?

— Слышу-у!

Гаибназар старше Зулайхо на два года. Он совсем взрослый и очень сильный, поэтому никто из ребят никогда не посмеет обидеть Зулайхо. И дрова в горах они всегда собирают вместе. Гаибназар не успокоится, пока не наберет для Зулайхо целую вязанку.

Его отца, дядю Эгамназара, расстреляли басмачи в горах Етимтаг. Он похоронен в Джизаке, в городском саду, и на могиле его всегда лежат свежие цветы. Их там четверо, в могиле. Четверо красных солдат, расстрелянных басмачами. Гаибназар уже два раза ездил в Джизак; он говорит, что сам будет красным солдатом, когда вырастет. Жаль, что Зулайхо девчонка. Если б она родилась мальчиком, то обязательно стала бы красным солдатом.

— Долго эта девчонка будет возиться?! Горе мне, твои друзья уже до Ойкора дошли!

— Иду, иду! — крикнула Зулайхо и, схватив платок, выбежала во двор, на ходу весело махнув рукой рассерженной Энакиз. — Иду, мамочка!

Она надела платок, чтобы не напекло голову, и помчалась догонять ребят. Зулайхо любила этот скроенный из маминого старого платья платок. Любила, потому что от него всегда пахло матерью. Обычно, когда набиралось прилично дров, она, сложив платок вчетверо и подстелив его под вязанку, несла дрова на голове, не прикасаясь к ним руками. Это очень просто, надо только научиться держать ровно спину и голову. Однажды Гаибназар, утащив из дома платок Ташбуви-холы, попробовал проделать то же, что и Зулайхо. Можно было лопнуть от смеха, глядя, как он тщетно пытался водрузить на голову вязанку дров. Так он смешно балансировал руками и таращил глаза, пока наконец дрова не посыпались на землю. Здорово ему, бедняге, тогда влетело от матери за платок…

Странная эта тетя Ташбуви. То она ласковая и приветливая; в такие минуты позовет Зулайхо, сунет ей в руку два-три катышка курта — высушенного соленого творога — и долго смотрит в смущенное лицо девочки. Однажды она сказала ей:

— Аллах даст, станешь моей невесткой…

От стыда Зулайхо чуть сквозь землю не провалилась… Но чаще всего тетя Ташбуви сердится и кричит-причитает, жалуется на судьбу свою, проклинает сына, так что слышно во дворе Зулайхо. Иногда девочка приникнет к щели в заборе и наблюдает, как Ташбуви-хола хлопочет по хозяйству. Громкий раздраженный голос женщины разносится в полуденном воздухе над домами кишлака:

— Гну спину с утра до ночи, а ты растешь бездельником и шалопаем! Посмотрел бы отец, каким вырос его сынок, накажи тебя аллах!

Ну, разве можно говорить такие слова своему родному сыну?! Конечно, тете Ташбуви трудно приходится. После гибели отца Гаибназара она вышла замуж за мельника из соседнего кишлака. Но, видно, судьба у нее такая — вдовья. И второй муж скончался от какой-то болезни, не прожив с тетей Ташбуви и полгода. С тех пор никто ее замуж не брал, за глаза называя Ташбуви Несчастливицей. Казалось, она и сама уверовала в свой тайный злой рок и, находясь в постоянном напряженном ожидании несчастий, не скрывала обиды на жизнь, на соседей, на собственного сына.

Прошлым летом теленок, которого Гаибназар привязал в саду к яблоне, сорвался с веревки и высосал молоко у коровы. Что тут было! Какие только проклятия не сыпались на голову бедного Гаибназара! Зулайхо стояла за забором, и сердце ее сжималось от жалости к другу. Он, молча слушая причитания матери, привязывал теленка под навесом. А тетю Ташбуви его угрюмое молчание лишь сильнее распаляло, и в конце концов она схватила веник с явным намерением проучить мальчика…

Тогда Гаибназар метнулся к калитке и убежал во двор к Зулайхо. Он пробыл у них весь день, потому что боялся возвращаться домой. Вечером Энакиз усадила детей ужинать, Гаибназару налили мучной похлебки в большую деревянную пиалу. Он, оказывается, даже не обедал в тот день и съел похлебку в один миг, не поднимая от пиалы головы, заедая все кукурузной лепешкой. Он ел, а Зулайхо разглядывала его, потому что в другое время не могла этого делать. Глаза у Гаибназара совсем не похожи ни на чьи другие — по его глазам можно все прочесть. И брови какие-то… необыкновенные. Длинные и густые. Так вот, когда Зулайхо медленно ела, рассматривая Гаибназара, она собственными глазами увидела, как по его лицу скатились две слезинки и капнули прямо в пиалу. Мать за разговором не заметила этого, а Зулайхо поспешно отвела взгляд от лица Гаибназара. Впервые он плакал при ней.

Потом Энакиз постелила курпачи — ватные стеганые одеяла — и уложила детей спать: Гаибназара справа от себя, Зулайхо — слева. Мальчик, сняв с головы тюбетейку и сунув ее под подушку, бесшумно лег. Зулайхо знала, что он лежит с открытыми глазами. Его тоскливый взгляд был устремлен в окошко, где за мутным стеклом тусклыми светлячками мерцали звезды. Им дела не было до двух детей в маленьком, аллахом забытом горном кишлаке.

— Эх, Гаибджан, мальчик мой… — вздохнув, тихо проговорила Энакиз. — Ты не сердись на маму свою. Бедная она, бедная… Недаром в народе говорят: жена без мужа — что камень, на дороге брошенный. — Мальчик промолчал, но кивнул согласно. — Думаешь, легко ей одной управляться? — продолжала Энакиз. — Сам видишь: из сил она выбивается. Никакой радости в жизни. — В ее сдавленном, дрожащем от слез голосе чувствовалась тоска и горечь и своей одинокой доли. — Постылая, постылая жизнь…

Гаибназар слушал по-прежнему молча, и Энакиз ласково гладила его по голове, убирая со лба густые вьющиеся волосы.

На открытом его лбу стал виден небольшой шрам, тот самый, с прошлого года. Это Гаибназару память о драке с Касымом Бузотером, председателевым сынком. Несносный этот Касым драчлив и заносчив, никогда не упустит случая съязвить, крикнуть какую-нибудь обидную глупость. Вот и тогда весной… Гаибназар и Зулайхо позже обычного погнали скот на пастбище: Энакиз замешкалась, не успела подоить коз, и девочке пришлось ждать, пока мать управится. А Гаибназар никогда без Зулайхо не уходил. Он стоял возле ее калитки и, сдвинув тюбетейку на затылок, щурясь от весеннего, но жаркого уже солнца, вычерчивал опущенным кнутовищем замысловатые узоры в пыли. Мимо гнал баранов Касым.

— Э-эй, дрыхнешь, безотцовщина? — крикнул он, щелкая кнутом. — Другие, которые порядочные, шесть раз уже свои стада накормили!

— Придержи язык, Касым! — бледнея, ответил Гаибназар.

— Ты моему языку не хозяин, безотцовщина голоштанная! — еще громче крикнул тот.

Зулайхо видела, как они сцепились, как в пыли катался клубок из двух мальчишеских тел. Кнуты валялись тут же, переплетясь веревками. Девочка с визгом помчалась на улицу разнимать дерущихся, но Касым успел вскочить на ноги и, подобрав небольшой острый камень, бросил его в голову Гаибназара. С лицом, залитым кровью, взбешенный Гаибназар догнал удирающего Касыма, опрокинул его на землю и несколько раз ударил кулаком по лицу. Неизвестно, чем бы кончилась эта драка, если бы со двора, громко ругаясь, с толстым прутом в руках к ним не выбежала Энакиз…

Что творилось, когда Гаибназар домой вернулся, — страшно сказать! Оказывается, прибегала мать Касыма, председательша, и заходилась в крике, и сыпала угрозами, и припоминала всех предков Гаибназара, так что те, наверное, на том свете на другой бок перевернулись. Бедная тетя Ташбуви, чего ей только не пришлось выслушать! Понятно, едва Гаибназар появился во дворе, на него обрушились проклятия, которые мать с горечью копила весь день. Не умолкая ни на минуту, Ташбуви-хола достала сажу из казана и, смешав ее с маслом, приложила ко лбу сына. Гаибназар тогда целую неделю ходил с завязанной материнским платком головой. А сейчас вот лишь шрам остался, небольшой, белый, чуть выше левой брови…

Гаибназар говорит: «Сердце без огня, что безжизненная почка на ветке». И кто его таким словам научил? Смешной, он никогда не зовет Зулайхо по имени. Он зовет ее Каракоз — Черноглазая. Каракоз да Каракоз… Ну, разве это имя? А все потому, что глаза у Зулайхо черные-пречерные. Прозвище словно приклеилось к ней. Сначала в школе ей стали кричать «Каракоз!», а теперь уже во всем кишлаке так зовут. Даже мать нет-нет да скажет:

— Каракоз, дочка… — И спохватится и долго потом, улыбаясь, качает головой. — Вот уж дал имя, негодник! Само на язык просится…

И почему она все время думает о Гаибназаре? Конечно, он добрый и столько хорошего сделал для нее, но все равно — разве можно о нем все время думать?!

…На луну в окне наползло легкое рваное облачко, и она стала похожа на головку козьего сыра, прогрызенную мышами… Спит мама, спит Гаибназар, на сельском кладбище вечно спит отец. Только Каракоз никак не заснет. В детстве мама убаюкивала ее песнями. Негромко, размеренно звучал ее голос, и песни все были тихие да печальные. Мамин голос — так чудилось девочке — просачивался на свободу сквозь дверные щели, и улетал на кладбище, и вился, вился маленькой птицей над отцовской могилой…

Мать еще в детстве показала ей могилу отца. Небольшой убогий холм виден из мутного окошка их дома. Зулайхо могла часами сидеть у этого окна и смотреть на могилы. Иногда она разговаривала с отцом о своих делах, шепотом, конечно, чтоб не слышала мать. Подоконник, гладко отполированный локтями Каракоз, был для нее родным. В скучные зимние вечера, в свободное от домашней работы время она думала об отце, разглядывая замысловатые снежные лапы на стекле. Отец, как рассказывала мать, тоже любил сидеть у окна и смотреть на кладбище и часто с грустью повторял: «Смерть права. Всем нам суждено вернуться в эту землю…»

Мать считает, что Каракоз очень похожа на отца, особенно брови и глаза. Больше всего сходство заметно, когда девочка сердится… Ах, как бы она хотела взглянуть на живого отца — хоть на минуточку, хоть краешком глаза! А о нем и поговорить не с кем. Соседи прячут глаза, вздыхают, молчат. Да и мать запретила ей спрашивать об отце.

Каракоз, как ни старалась, так и не смогла вникнуть в смысл этих холодных жестких слов: «Чуждый элемент». Отец никогда не занимал высокой должности, Он был просто очень трудолюбив, всегда был занят работой, поэтому даже в самое тяжелое время у них на дастархане хватало хлеба.

Мама говорит, что во всем виноват этот человек — Юсуф-Дум[6], председатель кишлачного Совета. Он еще в молодости на отца злобу затаил. Верно, острый отцовский язык не давал ему спать спокойно. Рассказывают, что однажды на поминках отец, задетый за живое грубостью Юсуфа-Дума, сказал ему при всех: «Мулла Юсуф, а вы, видать, позабыли, как при царе были начальником налогосборщиков? Как русских приставов по кишлакам возили, как охотились с ними в горах на кекликов? Теперь вы главный борец за бедняцкую правду, а? Видать, у Советов грудь широкая, всех вместит?»

Юсуф-Дум промолчал, лишь взгляд его маленьких, глубоко посаженных лисьих глаз жег отца ненавистью. Юсуф-Дум ушел с поминок, ни с кем не прощаясь. Люди качали головами, переговаривались между собой: «Удивляемся мы на Шодмонкула! И охота ему связываться с этим негодяем! Ведь Юсуф и подлость может подстроить бедняге…»

Люди как в воду глядели. Не прошло и месяца — отца забрали, обвинив его в том, что он «возглавил кампанию борьбы против колхозного строя, подрывая авторитет коммунистов-руководителей».

…Вернулся отец иссохший, харкающий кровью, с больными легкими. Он вернулся умирать. Возможно, отцу суждено было умереть молодым. Если так, то все-таки хорошо, говорит мать, что он умер дома, а не в чужих холодных краях, что лежит в родной земле и из окна собственного дома видна его могила…

Прежде Каракоз часто думала: «Если б не родился на свет этот проклятый Юсуф, не была б я сиротой. И как это аллах позволяет ходить по земле таким извергам!.. — Она облокачивалась на подоконник и мысленно укоряла отца: — Ну зачем, зачем вы сказали ему те слова? Почему не сдержались? Ведь знали же вы, отец, что это за человек! Нозик-мома[7] говорила о нем: «Юсуфу-Думу и духовный отец не станет другом, никто не угадает, что затевает он в своем черном сердце…»

Сидишь так, сидишь у окна и не заметишь, как уснешь. А мама шьет что-то и напевает. И ее негромкий голос ласково овевает склоненную во сне голову Каракоз, ее пушистые ресницы. То ли наяву звучит мамин голос, то ли во сне. И представляется он маленькой тоскливой птицей, что вьется без устали над отцовской могилой.

Тетушка Энакиз порой вздохнет тихонько: «У кого нет сына, у того нет счастья». А мать Гаибназара частенько ворчит: «Нет дочери — нет близкого человека…» Обе они, наверное, правы.

Гаибназар любит мать, хоть ему нередко от нее попадает в пылу раздражения. Но даже в такие минута душа его наполняется жалостью к ней. Поскорей бы стать совсем взрослым, зарабатывать на жизнь, так чтобы мать ни в чем не нуждалась и успокоилась наконец, рассталась со своей вечной тоской о несбывшемся счастье. Он бы помогал и тете Энакиз с Каракоз. Ведь ближе у него никого нет.

Недавно бригадир Сулайман-ака пообещал:

— Поговорю-ка я с председателем колхоза, пусть поставит тебя учетчиком в мою бригаду.

Вот будет здорово, если это получится! В счетном деле Гаибназар понимает хорошо, он бы справился.

По вечерам его мать исподволь заводит разговоры, от которых замирает сердце и пьянящее тепло разливается по телу.

— Тебе сейчас надо подыскать работу получше, — говорит мать, — скоро деньги понадобятся. Не сегодня-завтра женишься. Калым, да свадебные расходы, да подарки для невесты — ох, деньги, деньги… — Она качает головой и бормочет что-то про себя, еле слышно.

В этом году Каракоз заканчивает седьмой класс. Она постарше своих одноклассников, и, когда все ребята гурьбой возвращаются из школы, Каракоз можно узнать издалека: она и ростом повыше, и походка у нее иная, чем у других девочек, — походка взрослеющей девушки.

Перед началом учебного года Гаибназар, как всегда, отдал свои учебники Каракоз. «В последний раз, — подумал он, — вот и выросли…» И твердый комок застрял у него в горле, и почему-то он долго не мог сглотнуть его.

Перед новым сезоном Гаибназара сняли с должности учетчика. Может, провинился в чем-то — говорят, кто не работает, тот не ошибается… Бригадир Сулайман-ака вначале плечами пожимал, но, после того как поговорил с председателем колхоза, объяснил Гаибназару хмуро, нехотя:

— Что за люди, ей-богу! Не спится им спокойно, если у кого-то дела идут на лад… Ну, Юсуф-Дум, этот — понятно! Он свой поганый нос в каждый дом сунет, где плов готовят. Но Самандар Холодный-то чего на тебя взъелся!.. — Он еще раз пожал плечами и добавил: — И тот и другой в один голос: «Сопляк он еще, молоко у него на губах не обсохло — людям заработки подсчитывать. Поговорите с каждым — люди недовольны им». А председатель что! Он к аксакалам прислушивается.

Дома Гаибназар сказал матери:

— Ничего, так даже лучше. Теперь примусь за настоящее дело.

Ташбуви вздохнула, нагнулась над шитьем, перекусила нитку и проговорила невесело:

— Из кожи вон не лезь. Люди найдут за что выбранить. Все равно никто спасибо не скажет.

Сулайман-ака, который относился к парню с симпатией, взял его в свою бригаду косарем. И Гаибназар вздохнул свободно. Ему нравилось выходить из дому еще затемно и приходить поздно, нравилось даже, что к вечеру тело, налитое усталостью, казалось многопудовым, и плохо слушались руки, и разламывалась спина. Любовь ко всему, что связано с зерном, с хлебом, с тяжелым трудом, жила в нем давно, может, с детства, с того жаркого, иссушающего все живое лета…

Ташбуви не решалась заговорить с соседкой о свадьбе: думала, что та захочет сделать все по-мусульмански, с традициями, со сватами. И с Гаибназаром не торопилась советоваться, хотя сын — она видела — с каждым днем становился все нетерпеливее. Он не понимал, почему мать откладывает разговор с Энакиз-холой.

Иногда к ним заходили его одноклассники — насмешник Садык, щуплый, сутулый, но неизменно жизнерадостный, и молчаливый Джура. Они помогали Гаибназару подправлять его хибару, которая, казалось, могла рассыпаться от громкого смеха. За обедом ребята затевали разговор.

— Когда вы прибавите этому дурню еще одну голову?[10] — спрашивал Джура, кивая в сторону Гаибназара.

— Чтобы вы не мучились в поисках невесты, он согласен взять дочь вашей соседки, — продолжал насмешливо Садык. — Хватайтесь за это предложение, тетя Ташбуви, пока он не раздумал!

Ташбуви терялась от шуток парней, на глаза почему-то наворачивались слезы радости: вот и вырос ее Гаибназар.

Наконец она решилась. Надела праздничный бархатный жилет, голову повязала ярким цветастым платком — подарок сына — и, взяв с собой кое-какие гостинцы, вышла за калитку, словно ей предстоял долгий путь в соседний кишлак, а не пять шагов до калитки соседей.

Энакиз, увидев приодетую Ташбуви, ее напряженное, торжественное лицо, все поняла, и не успела Ташбуви сказать и двух слов из приготовленной ею длинной речи, как обе женщины уже дружно плакали, обнявшись. Простодушная Энакиз не ставила будущей сватье никаких условий, не просила калыма. Она считала, что достаточно добра сделали эти люди для нее и дочери…

После того как по кишлаку распространился слух, будто Каракоз выходит замуж за Гаибназара, мать, по обычаю, стала редко отпускать ее на улицу. Да и сама Каракоз избегала людей. Вскоре должна была быть помолвка. Энакиз совсем покой потеряла. Целыми ночами она ворочалась с боку на бок, прикидывая, сколько понадобится на угощение муки, сколько мяса, рису и как все устроить, чтобы и гости были сыты и чтоб недорого обошлась помолвка. За три дня до нее, тяжело отдуваясь, Энакиз вытащила из ниши в прихожей мешок с зерном, которое они с дочерью насобирали в прошлом году. Тогда она шутя сказала Каракоз: «Намелем из этого зерна муки, напечем, господь даст, лепешек к твоей свадьбе». Теперь Энакиз говорила, что, видно, услышал тогда эти слова всевышний. Повязавшись выцветшим на солнце платком, Энакиз поволокла мешок на мельницу. Обычно они брали лошадь у соседа слева, у Яманкула-бобо, но на этот раз мать почему-то решила обойтись своими силами. Хотела этот мешок, который мысленно называла «свадебным», донести на своих собственных плечах.

В один из волнующих сердце весенних вечеров Энакиз разожгла в старом очаге дрова, собранные накануне Гаибназаром. В большом котле варилось мясо старого, но жирного козла. И вот, негромко переговариваясь, торжественно-немногословные, в дом вошли приглашенные аксакалы, пять-шесть самых уважаемых в кишлаке людей. Степенно усаживались они на курпачах, важно кивали головами. Потом приступили к угощению и долго, неторопливо ели, смакуя вкусную шурпу. Наконец, сытые и угощением и почетом, умиротворенные благоговейными взглядами Ташбуви и Энакиз, они торжественно и громко сотворили фатиху[11]…

Каракоз пряталась от гостей в сарае. Помолвка вовсе не требовала присутствия невесты, и Каракоз была рада этому. Втайне она ждала этого дня, но сегодня, когда наконец свершилось то, чего она так ждала, когда она и Гаибназар во всеуслышание были объявлены женихом и невестой, ей стало тревожно и грустно. Она пыталась успокоить себя тем, что это еще не свадьба, а только помолвка, и что в конце концов ведь уходит она не в другой кишлак, а в соседний дом, который дорог ей не меньше, чем свой, но все равно нет-нет да и представляла себе одинокую Энакиз, сидящую в опустелом доме, — и на глаза ее набегали слезы. Она вглядывалась в полутьме сарая в каждое поленце, в каждую ветку, щедро источавшую запах арчи, словно силясь разгадать какую-то тайну, узнать, что ждет ее в будущем. Именно сегодня она почувствовала окончательно, что стала совсем взрослой.

Вдруг отворилась, скрипнув, дверь сарая, и Каракоз увидала дочь Яманкула-бобо, тринадцатилетнюю Гуландом.

— Мама велела передать, чтобы вы к нам шли, — запыхавшись, сказала она.

— Не пойду. Там люди во дворе, мне неловко.

— Нет, все давно в доме, — уверила ее девочка и, приблизившись, протянула Каракоз ладонь, на которой лежало несколько шариков курта. — Угощайтесь.

Берегом речки, по саду, растущему за домом, влажно дышащему вечерней глубокой прохладой, Каракоз и Гуландом дошли до дома Яманкула-бобо.

— А я видела Гаибназара-ака, — сказала Гуландом словно невзначай. Она радостно и застенчиво улыбалась, обнажая при этом маленькие некрасивые зубы, сидящие неровно в массивных деснах. Чувствовалось, что неказистой девочке страсть как хотелось поговорить о замужестве Каракоз.

— Видела Гаибназара? Ну и что? — с намеренно безразличным видом спросила Каракоз. — Рога у него выросли, что ли, или третий глаз во лбу загорелся?

— Ничего, просто видела, и все, — по-прежнему улыбаясь, ответила Гуландом. — Он новую тюбетейку надел. Как ему идет! Увидите — с ума сойдете!

— Да ну! — воскликнула Каракоз, покровительственно взглянув на девчонку.

— Ох, если бы вы знали! Волосы он подстриг, и от этого брови кажутся еще чернее. И глаза у него такие большие-большие, посмотрит — не знаешь, куда деваться. Такой высокий Гаибназар-ака, сильный, плечи — во какие! Мама говорит, что вы будете вторыми Юсуфом и Зулайхо, такими же легендарными влюбленными!

— Хватит, хватит! Ишь разговорилась, бесстыдница!

— Я сказала, что слышала, вы же сами спрашивали, — ухмыльнулась Гуландом. — А приятно невестой быть? — помолчав, поинтересовалась она.

— Будешь на моем месте — узнаешь. Наберись терпения, — ответила Каракоз.

…Поздно вечером за ней пришла замученная дневными хлопотами и переживаниями Энакиз. В кромешной тьме, крепко прижавшись друг к другу, они возвратились домой тем же ночным, влажным от росы садом.

— Все хорошо, доченька, — тихо рассказывала мать, — все как у людей. Тебе люди счастья желали, разошлись поздно. Кажется, все сыты, довольны… Только дядя Самандар не пришел, даже Мастоной не прислал вместо себя.

— Подумаешь! — беспечно возразила Каракоз. — Может, оно и лучше. Вам нужен был скандал на моей помолвке?

— Молода ты еще, доченька, — печально сказала мать, — повзрослеешь — поймешь. Люди удивлялись: «Единственный брат у Энакиз, и тот не пришел». Многие о нем спрашивали. Позор, позор… Правду говорят, что родственники познаются на свадьбе или похоронах. Как он мог не прийти — родной мой брат!

Энакиз еще долго качала головой и устало бормотала что-то, вздыхая…

…Дом Гаибназара в эти дни был во всем похож на соседский. Мать и сын с ног сбились, хлопоча о свадьбе. С трудом решился самый важный вопрос — вопрос с рисом. Предстояло еще съездить в Самарканд, привезти два мешка парвады, белых, похожих на подушечки конфет, или раздобыть где-то сахару в головках. Один мешок оставляли у себя, другой должны были отправить сватье.

Долго ломали голову над тем, как добыть на свадьбу барана. Их ягненок, вскормленный молоком козы, вырос и стал довольно упитанным, но ни мать, ни сын и думать не могли о том, чтобы отдать его на мясо. Они выходили его с трехнедельного возраста, и ягненок этот давно уже стал для Гаибназара и Ташбуви как бы членом семьи. В прошлом году волк задрал в Иргайчинской степи их единственную овцу. Это была вина пастуха Исмаила, который, бросив стадо на младшего сына, ушел косить траву на Катарталсай. Вернувшись, он увидел растерзанную тушу овцы и в голос ревущего сына. Разъяренный Исмаил избил мальчика пастушеским своим посохом, но дела уже поправить было нельзя.

В тот вечер, обеспокоенные тем, что стада нет и нет, мать с Гаибназаром вышли ему навстречу. Вдалеке по дороге кто-то ехал на ишаке и громко плакал. Через спину ишака было перекинуто что-то громоздкое.

— Наверное, волк чью-то овцу задрал, — с сочувствием к неизвестному пострадавшему сказала Ташбуви.

— А вдруг нашу? — сам не зная почему, спросил Гаибназар.

— Сплюнь сейчас же, типун тебе на язык! — воскликнула мать. — Тебе что, захотелось избавиться от единственной овцы?

Малолетний сын Исмаила, завидев Ташбуви-холу с Гаибназаром, заплакал еще громче. Гаибназар вгляделся пристальней и вдруг узнал свою овцу — окровавленную, с обвисшими ушами. Мать ахнула, как подстреленная, и запричитала:

— Натворил дел, а теперь ревешь, проклятый! Чтоб тебе счастья в этой жизни не было! Не успокоитесь, пока последнюю скотину у бедняка не убьете!

— Что делать, тетечка, такое несчастье! — горько всхлипывал мальчуган, перепуганный, виноватый, избитый палкой отца. — Собаки, как назло, за отцом увязались, а волк был голодным, чуть меня не задрал. Еле я спасся…

— А ягненок жив? — расстроенно спросил Гаибназар.

— Жив, жив! Я не смог его поймать. Но я обязательно поймаю и принесу, акаджан[12]! — уверил его заплаканный мальчик.

…Так вот, это был ягненок той несчастной овцы. Смирный, пригожий, толстенький, он ел все, что дают. А какой ласковый! Ходил по двору за Гаибназаром, как собачонка. Ну разве можно зарезать, даже на свадьбу, такого славного ягненка!..

Год змеи, как обычно, не принес ничего утешительного. Люди уже поговаривали, что на хороший урожай надежды нет, что уродятся яблоки, мало будет винограда, пшеницы, овса. Даже дрова — хворост и ветки — стали редко встречаться в горах.

А Энакиз как раз о дровах и беспокоилась. Те, что Гаибназар собрал перед помолвкой, уже кончились.

— Дитя мое, говорят, на Майликутане много сухих арчовых веток. Может, сходишь, принесешь вязанку? Будет стыдно, если на свадьбе не хватит дров, — сказала Энакиз дочери. — Только вот не знаю, удобно ли тебе идти, ведь ты помолвлена. У нас это не принято. Что люди скажут?

— Да кто за мной следит, мама! Возьму кого-нибудь в компанию — Фирузу, например, — и быстренько управимся, — возразила Каракоз. — Можно не заходить слишком далеко. Поищем дрова возле хижины Нурмана-бобо.

Мать все сомневалась.

— Боюсь посылать тебя, доченька. Вчера на базаре молочница Мехри рассказывала, что Самандар с женой грязные слухи распускают про тебя, а Камариддин якобы грозился отомстить Гаибназару…

— Глупости, мама! Не надо слушать сплетни, мало ли что скажут злые языки! Ничего, за все им отплатится. Бабушка Нозик всегда говорила, что людей с черной душой видно и на земле и с самого неба.

— Ну, иди, господь с тобой. Только возьми подругу. — Она накинула платок на голову дочери. — Жаль, не смогла я Нурману-бобо отправить гостинцев с твоей помолвки. Узнает — обидится. Постой, соберу-ка я для него что-нибудь. — И, вручая дочери маленький узелок для Нурмана-бобо, добавила: — Твой покойный отец очень любил его. Обязательно навести старика и получи его благословение.

Каракоз зашла за подругой, но та с матерью уехала в район. Домой возвращаться не хотелось, горные пастбища призывно зеленели на склонах, легкий теплый ветер ласково трепал ей мелкие кудряшки на лбу. Она решила идти за дровами одна.

На Майликутан люди наведывались в поисках сухих веток. Здесь стада необыкновенно быстро нагуливали жир, да и молоко у коров было словно сметана. Поэтому и называли это пастбище Майликутан — Масляное. Два пологих холма, поросших густой, сочной травой, и между ними речка Сирлисай — это и есть пастбище. А у подножия одного из холмов, почти на берегу Сирлисая, притулилась низенькая хижина. Там жил девяностодвухлетний Нурман-бобо. Сколько помнила себя Каракоз, старик жил здесь один-одинешенек. Какие только легенды об этом человеке не ходили по окрестным кишлакам! Особенно одна, самая печальная, рассказанная бабушкой Нозик давно, когда Каракоз была совсем маленькой девочкой… Нет, лучше не вспоминать о ней, да еще если приближаешься к хижине старика! И как он может жить здесь один, неужели ему не страшно? Дорога на Майликутан вилась недалеко от его хижины, и не было путника, который прошел бы мимо, не поприветствовав старика, не угостив его чем-нибудь.

Стремительная вода, кружась в водоворотах, переплетаясь струями, мерно шумела. Если напрячься, можно было различить стрекотание кузнечиков и зудение каких-то насекомых. Лето входило в силу, скоро уже и саратан должен захватить в свои владения горы, небо, всю эту благодатную землю…

Хижина Нурмана-бобо — приземистая, без веранды, с дверью, обращенной в сторону гор, — выглядела издалека маленькой и одинокой. Она и в самом деле была маленькой и нехитрой — просто четыре стены, накрытые ветхой камышовой крышей. В задней стене вырезано окошко, зарешеченное камышом. Если потянуть эту циновку за веревочку, то камышинки раздвигаются — и в хижине становится светлее. Такое же окошко Каракоз видела в доме бабушки Чинни, у которой всех сыновей перерезали басмачи…

Дверь хижины вдруг отворилась, и оттуда вышел старик, одетый в легкий выцветший, почти белый халат. В руках его был кувшин. Издали этот человек казался старцем из какой-нибудь древней легенды. Он спустился к реке, набрал в кувшин воды и присел на траву. Только тогда заметил приближавшуюся фигурку девушки. Заслонившись от солнца ладонью, старик долго, пристально глядел на Каракоз. Потом снял чалму, заново перевязал ею голову и поднялся, приглаживая рукой длинную белую, серебристую бороду.

— Ассалом алейкум, Нурман-бобо! — Голос Каракоз дрожал от робости. Она всегда очень волновалась, когда говорила со стариком: ей чудилось, что он не обычный человек, а видение, дух из старой сказки.

— Ваалейкум ассалом, дитя мое. Рано ты вышла в дорогу… Как поживает Энакиз?

— Слава аллаху, хорошо, дедушка… Вот мама послала вам. — И она протянула старику узелок, собранный Энакиз.

Старик неторопливо взял подарок, сказал с достоинством:

— Аллах благословит твою мать, доченька, добрая она женщина. Пусть забота, обращенная ко мне, вернется к ней самой от добрых людей. Пусть увидит счастливыми своих детей. — Он пристально посмотрел на Каракоз. — Я слышал, на днях была твоя помолвка, это правда, дитя мое?

— Правда, дедушка, — смущенно ответила Каракоз.

— Вы и раньше были неразлучны с сыном Эгамназара. Видно, сама судьба уготовила вас друг другу. Что ж, он хороший парень, голова на месте, дай аллах вам счастливо состариться. — Он легко нагнулся за кувшином и, подняв его, сказал: — Возьми узелок, доченька, и иди в дом. Чай поставь, попьем мы с тобой чаю. А захочешь сделать куртаву[13] — найдешь в нише курт… Я скоро приду, только совершу омовение…

Каракоз взяла из рук Нурмана-бобо узелок и наполненный кувшин и пошла к хижине. Прямо у двери стояла могучая, но совершенно высохшая арча. Эта мертвая арча, причудливо переплетая ветви, казалось, застыла в зимнем зловещем сне. Вот и весна кончилась и лето наступило, а заколдованная арча все не проснется, все не сбросит чары злых духов. Сказочное дерево, она чем-то была похожа на самого старика.

В единственной комнате Нурмана-бобо царил строгий, десятилетиями не нарушаемый порядок. Весь домик пропах душистым ароматом арчи, ее сухие ветки были в каждом углу, выглядывали из высоких, изящно выгнутых глиняных кувшинов, висели под потолком. В многочисленных нишах лежали камни самых диковинных форм, странные, замысловатые коренья, стояла посуда: деревянная и глиняная, кувшинчики, выдолбленные из тыквы, самых разных размеров и форм — маленькие, большие, продолговатые и круглые.

Возле хижины под навесом был очаг. Каракоз вынесла из дома медный кувшин для кипячения воды, поставила его на очаг и разожгла огонь. Ветки арчи загорелись, обдавая все вокруг жарким душистым дыханием. Девушка вспомнила, что старик попросил сделать куртаву, и вошла в дом за куртом. Она снимала с ниш многочисленные тыквенные кувшинчики и искала в них шарики курта. Один такой кувшинчик оказался тяжелым, девушка сунула в него руку, но, наткнувшись на что-то мягкое, холодное и скользкое, в испуге отдернула ее. И сейчас же из горла кувшина, покачиваясь, поднялась белесая головка змеи. Постояла миг на стройном туловище и опять нырнула в кувшин. Взвизгнув, Каракоз выскочила из дома. Отбежала в сторону и посмотрела вниз, на реку — не идет ли старик? Как страшно в его сказочном доме! Пусть разбирается сам со своими змеями… Но Нурман-бобо не показывался. Девушка постояла у двери еще немного, потом собралась с духом и осторожно прокралась в дом, к нишам в стене против двери. К счастью, курт сразу же обнаружился в одном из маленьких глиняных кувшинов, и, взяв несколько белых шариков, Каракоз выбежала из дома.

Налив воды в медную мисочку, она мяла курт и думала о своем. Почему, например, ей обязательно нужно переходить в дом Гаибназара? Неужели нельзя жить всем вместе? Получается, что ее мама остается одна-одинешенька. Не так, конечно, как Нурман-бобо, но все-таки…

Она заварила чай в стареньком чайнике, носик которого был припаян, и поставила его рядом с миской куртавы. А вскоре подошел и сам Нурман-бобо.

— Умница, доченька, — похвалил он расторопность Каракоз. — Вынеси из дома коврик, мы расстелем его в тени клена и будем пить чай, — продолжал он, вытирая мокрое лицо рукавом халата. — У человека, сидящего в тени клена, улучшается здоровье и настроение.

— Но, дедушка… я боюсь: там змея! — призналась Каракоз.

Старик рассмеялся.

— Ах, ты увидела мою красавицу! Не бойся, она никого не трогает. Это ручная змея, ночами она ложится поверх моей курпачи, а днем, чтобы люди не пугались, я кладу ее в тыквенный кувшинчик… Только не рассказывай никому, смотри!

Он, посмеиваясь, покачивал головой, вздергивая седые кустистые брови, и был похож на древнего мудрого волшебника, к которому тянется все живое — деревья, звери, люди…

Они сидели на расстеленном в тени клена коврике и ели куртаву с мягкими лепешками, испеченными Энакиз.

— Очень вкусно, дитя мое, — проговорил старик, подбирая кусочком лепешки остатки куртавы в глиняной миске. — Дай аллах, чтобы жизнь твоя была благополучной и щедрой к тебе. Мне, признаться, редко удается поесть свежих лепешек. Чаще я кормлюсь высушенными корнями. Но много есть их нельзя — опухнешь. Тогда аллах посылает мне гостинцы от добрых людей, вот от твоей матери, например… — Он задумчиво посмотрел вверх, на буйно зеленеющий бок горы с рыжими проплешинами камней, и закончил: — А вообще в этих щедрых горах сын человека не умрет с голоду.

— Дедушка, а вам не скучно одному? — осторожно спросила Каракоз, осмелев оттого, что Нурман-бобо был сегодня разговорчивей, чем всегда. — Спустились бы в кишлак, люди бы вам дом построили…

Старик помолчал, его голубые глаза, необычные для здешних мест, рассеянно глядели на дальние гряды гор.

— Раньше как-то не думал об этом, — произнес он наконец. — Ну а сейчас уже поздно, поздно… Привык, да и… не могу оставить Ойкор в одиночестве.

И хотя девушка видела, что старик явно не желает продолжать этот разговор, она все-таки спросила:

— А как же случилось, что вы живете один на Ойкоре, дедушка?

— Не спрашивай, дитя мое, — вздохнул старик. — Незачем вспоминать об этом. Живу здесь оттого, что я горец, тут, в горах, мне спокойней, привычней… Сейчас жизнь стала лучше, — продолжал он. — Раньше горы были местом разграблений, а теперь их охраняет власть. Я слышал, что для животных и птиц будет завезено зерно, корм. Чудеса! Разве такое могло когда-нибудь присниться нам? — Он покачал головой, удивляясь. — Накормить людей, дать пищу птицам и животным!.. Честь и слава человеку по имени Ленин.

— Нозик-мома говорила, что вас изгнал русский царь. Это правда, дедушка? — робко проговорила Каракоз.

— Не изгнал, не смог! Кто посмел бы изгнать меня с родной земли? Белая собака… Он пустил за мной целую свору своих псов, но разве я попаду им в руки в родных горах, где знаю каждый камень? — Старик разволновался, руки его все время теребили бороду, и она растрепалась. — Умный человек на своей земле никогда не попадет в руки врагов. Меня охранял на своей груди Ойкор!

Голос Нурмана-бобо дрогнул, глаза заблестели влагой. Волнение старика передалось девушке. Каракоз понимала, что лучше не тревожить его расспросами сейчас, но в то же время что-то заставляло ее задавать все новые и новые вопросы — и не из праздного любопытства, а потому, что она любила вот эти горы, легенды, рожденные среди этих камней, свой народ, жизнь которого тысячелетиями протекала здесь, на этой земле.

— В чем же была ваша вина? — спросила она.

— Какая вина! — воскликнул старик. — Что худого я мог сделать? Только праведное дело! Поняла! Только праведное дело! — Нурман-бобо в сердцах махнул рукой, сурово взглянул на оробевшую Каракоз. — Чувствую — не успокоишься, пока все не расскажу! — Он отряхнул с халата хлебные крошки, сплел свои сухие, будто выточенные из орехового дерева, пальцы и начал: — Когда человек, которого ты называешь царем, прислал своих людей в Самарканд, он, чтобы добыть топливо для поездов, издал указ вырубить тысячелетнюю арчу в горах Бахмала, Заамина и Фариша. Узнав об этом, восстал весь народ. Сама понимаешь — какие горы без арчи? Разве не будут подобны они человеку без сердца? Людей, восставших на Бахмале, возглавил я. И ребенку ясно: выруби арчу в горах — высохнет вода. Реки обмелеют, наступит засуха. Людям придется бросить свои земли и уйти в другие края. Во многих местах так и получилось… Словом, никто из кишлаков не вышел на рубку… Почти никто. Тех двух негодяев, которые вызвались добровольно на это злодейство, мы вначале призывали одуматься, уговаривали. Когда же поняли, что уговоры напрасны, повесили предателей на арчах… Белый царь, убедившись, что местное население не выйдет на рубку, прислал войско. Царские солдаты вырубали арчу и сплавляли ее по рекам… Видишь Сирлисай? Прежде это была полноводная, широкая река, а теперь… Арчу вырубили, снизился уровень воды, родники сейчас по пальцам можно пересчитать. Раньше заросли арчи доходили до вашего дома, теперь она осталась только на склонах гор, ближе к вершинам… И все равно мы оказывали сопротивление солдатам! Все мои родные были убиты, но я и тогда не смирился… Говорят, белый царь обещал за мою голову много золота… — задумчиво произнес он. — Как видишь, она и по сей день сидит на моих плечах, довольно крепко сидит. Человек, причинивший зло природе, не проживет на свете долго, дитя мое… Ты же знаешь, что случилось с белым царем, — его и самого срубили, как арчу!

По смугло-коричневому лицу старика катилась маленькая слезинка. Сбежала по глубокому желобку морщины на щеке и застряла над верхней губой. Каракоз опустила голову. Она не могла смотреть в эти голубые глаза, столько видевшие на своем веку, вобравшие в себя ледниковый свет самых дальних вершин Ойкора. Глубоко вздохнув, Нурман-бобо вытер слезу рукавом выцветшего ветхого халата. А Каракоз завидовала ему. Несмотря на горькую и печальную судьбу, несмотря на все его одиночество, она завидовала его чистой, прекрасной жизни, слившейся с жизнью любимых гор.

Никогда и ни за что она бы не посмела просить Нурмана-бобо рассказать самое главное в его жизни — историю о Покизе. Ту страшную, гордую, леденящую кровь легенду, которую с детства они знали от бабушки Нозик…

Солнце поднялось уже довольно высоко над Ойкором. Своим яростным, испепеляющим сиянием оно выбелило небо, накалило неистовым жаром горы.

Каракоз вспомнила, зачем пришла сюда, засуетилась, начала собирать миски, пиалы, а потом спустилась к саю — вымыть посуду. Встал и Нурман-бобо.

— Если не испугаешься, дитя мое, поднимись на вершину, откуда упал Карши. Говорят, там видимо-невидимо хворосту. Люди редко поднимаются туда, с тех пор как погиб бедняга Карши. А ты иди, не бойся. Я отсюда буду смотреть в твою сторону. Если станет страшно — погляди вниз на мою хижину… Когда будешь возвращаться, обязательно сообщи мне. Я засыпаю только тогда, когда с гор возвращаются все, кто утром туда поднялся. А если кто-то припоздает, я всю ночь не сплю… Иди, доченька…

Уже отойдя шагов на сто, Каракоз обернулась и помахала рукой Нурману-бобо. Он стоял все так же, глядя ей вслед из-под руки, высокий, статный горец, уже не человек даже, а живая легенда… Старик долго смотрел на тонкую фигурку девушки, потом пробормотал еле слышно, одними сухими, иссеченными морщинами губами:

— Иди… дай аллах тебе состариться с твоим избранником…

Часа через два, когда Каракоз добралась до вершины, она поглядела вниз на хижину Нурмана-бобо. Отсюда, с огромной высоты, неказистый домик старика казался величиной с грецкий орех. И Каракоз подумала, что, может быть, совсем недалеко отсюда, в ледниках, лежит под тонким слоем льда прекрасная возлюбленная, и слышит каждое обращенное к ней слово, и чуть улыбается прелестными губами…

День сегодня тянулся необыкновенно медленно. И солнце тащилось в зенит, как уставший дехканин на старом ишаке, потом бесконечно долго торчало там, на середине неба, и, наконец, стало сползать, словно не желая оставлять насиженного места.

У Гаибназара голова шла кругом: ведь они с Каракоз не договорились о месте свидания.

«Да не город же это! — успокаивал он себя. — Не потеряемся как-нибудь… Буду следить за калиткой. Как выйдет — я за ней…»

Уже с полудня, оставив дела, не слушая ворчания матери, он сидел у заднего окошка и наблюдал за домом Каракоз.

Отсюда видна была их кухня, кусок двора и старая, сбитая из двух ветхих досок калитка. Гаибназар и прежде любил сидеть здесь, посматривая на Каракоз. По воскресеньям на кухне она мыла голову. И в окне появлялась ее склоненная голова с густыми, напоминающими ветви плакучей ивы волосами. Вымыв голову, скрутив жгутом мокрые волосы, она выпрямлялась, и тогда в окне показывались ее белые хрупкие плечи. Ради этого момента Гаибназар готов был сидеть у окна часами.

Каракоз и сегодня мыла голову. Должно быть, к предстоящему свиданию. Потом она накинула платок и вышла из кухни.

Ожидая восхода луны, Гаибназар смотрел на Ойкор, на небо, усыпанное бесчисленными огоньками холодных звезд, и переживал, что над горами спустилась тьма туч и луна может совсем не выйти сегодня…

…За всю ее жизнь Каракоз впервые назначили свидание. И это было ново, неожиданно и ужасно волновало. Прежде они с Гаибназаром всюду были вместе. Вместе ходили за дровами, вместе пригоняли стадо с пастбищ. Но тогда все было иначе. Тогда не придавалось значения, если кто-то опаздывал. А теперь… Ведь в доме Каракоз нет часов. Что же делать? Бывало, в дни поста Энакиз посылала дочь в дом учителя Абдураджаба — узнать, можно ли принимать пищу. А как быть теперь? Сидеть у окна и сторожить, когда вынырнет из-за туч новорожденный месяц?

Пришла с базара мать и принесла новость: вчера Камариддин, сын Самандара, был избит чабанами. Неизвестными чабанами, пришлыми, должно быть.

— Носит его черт-те где… — проговорила Энакиз, в душе жалея незадачливого племянника.

— Сам виноват, — хмуро пробормотала Каракоз, не сводя глаз с вершины Ойкора.

Часа через полтора тучи начали расползаться, небо из буро-черного стало бархатно-лиловым, вершины Ойкора посветлели, мягко засветились. И наконец, словно горделивая бровь красавицы, взошел над ледниками узкий серп молодого месяца, окутанный серебряной дымкой.

— Мама… я схожу к Яманкулу-бобо. Обещала его жене показать занавеску, которую начала шить… — сказала она уже из прихожей, стараясь не выдать волнения.

— Долго не сиди, — вслед ей бросила мать, — приходи скорее.

Каракоз выскользнула за калитку и неслышными шагами двинулась вдоль забора. И почти сразу открылась калитка соседнего двора — и худощавая высокая юношеская фигура так же торопливо и бесшумно поспешила за Каракоз. И никто на свете, кроме них двоих, не слышал, как оглушительно, на весь мир, горячими толчками бьются два сердца.

Минут через десять они уже добрались до холма Русского. Это и вправду был небольшой холм, где раньше, много лет назад, жил русский лесничий. Хмурый, неразговорчивый человек, трудившийся с утра до вечера, сразу полюбился здешним людям тем, что запретил стрелять в горах дичь и уничтожать растительность. Когда царь приказал вырубить арчу на склонах тор, русский лесничий, как и Нурман-бобо, воспротивился преступному указу. Он ходил по кишлакам, разговаривал с дехканами, убеждал их не являться на рубку. Узнав об этом, губернатор края арестовал лесничего и отправил его в Сибирь. Дом лесничего заколотили, сад, выращенный им с такой любовью, заглушили сорняки, люди из страха перед властями боялись приближаться к холму Русского. Здесь до сих пор сохранился пруд перед заброшенным домом, и в нем на все голоса вопили скандальные лягушки. Два старых карагача над прудом, посаженных еще русским лесничим, тоскливо перешептывались друг с другом под свежим ветерком, прилетевшим с гор, и казалось, они вспоминают что-то давно ушедшее, может, те времена, когда и они, деревья, и человек, который посадил их, были молоды и не думали о старости, о смерти, о человеческой несправедливости.

Каракоз с Гаибназаром долго сидели молча под старыми карагачами.

— Отчего у тебя глаза такие чернущие? — наконец спросил он, заглядывая ей в лицо и влюбленно улыбаясь.

Она усмехнулась, выдернула травинку из земли и прикусила ее зубами.

— Когда мама носила меня, один дехканин на базаре не угостил ее дыней, хотя она долго стояла перед ним и в горле у нее пересохло. Оттого глаза такие черные, как жажда.

— Какой скупой человек, неужели и кусочка не дал?

— А тебе плохо оттого, что не дал? — лукаво потупившись, спросила она.

— Старик, должно быть, в тот момент обо мне позаботился, — сказал Гаибназар, и они рассмеялись оба.

— А вот ты ответь: почему у тебя ухо проколото, как у девушки? — спросила Каракоз.

— Я в детстве был плаксой. А ты же знаешь эту примету. Мама отнесла меня к бабушке Нозик, и та иголкой проколола мне одно ухо.

— Поэтому сейчас ты никогда и не прослезишься…

— Наверное, в детстве я выполнил план по плачу.

И опять они улыбнулись. Думая днем о свидании, представляя, что скажут друг другу, когда останутся наедине, оба совсем не предполагали, что будут вот так легко болтать о вещах, совсем для них несущественных. Над головой шумели кроны двух стариков карагачей, как будто осуждая их за пустяковый разговор.

— А я вчера с Нурманом-бобо разговаривала, — вдруг сказала Каракоз задумчиво.

— О чем вы говорили?

— Он рассказывал о том, как его преследовал белый царь.

— Любит тебя старик! Редко он об этом рассказывает. Может, и о Покизе рассказал?

— Нет… — Она даже плечами передернула, как от прохлады. — Я побоялась спрашивать.

— А я спросил однажды, в детстве.

— Правда?!

— Да.

— И что он сказал? — Девушка смотрела на Гаибназара широко открытыми от страха и любопытства глазами.

— Ничего не сказал. Поглядел так гневно, словно я враг какой-нибудь, поднялся и ушел в дом не попрощавшись…

— Гаибджан… А вот если… Если б ты тогда, много лет назад, оказался на его месте… Что бы ты сделал? — серьезно спросила она.

Гаибназар задумался, долго смотрел на бледно-голубые под светом вершины гор и наконец проговорил:

— Да ну, Каракоз, с чего тебе это пришло в голову? — И, обняв ее за плечи, притянул к себе, погладил по волосам. — У нас все иначе будет. Да и в другое время живем… — Он вдруг усмехнулся, вспомнил о чем-то и сказал: — Ты знаешь, говорят, Камариддина избили чабаны.

— Знаю, — коротко ответила она.

— Глаз чуть не вытек, синяки на лице, на голове шишки.

— Я знаю.

— А главное, неизвестно, кто это сделал.

— Известно, — хмуро обронила Каракоз.

— Да нет, он сам не знает, кто это!

— Это я… — спокойно сказала она.

Гаибназар вытаращил глаза и несколько мгновений как немой смотрел на девушку.

— Брось, — наконец проговорил он. — Как ты сумела?

— Очень просто, — неохотно ответила Каракоз. — Злая была очень. Побила, и все. Он преградил мне дорогу и… в общем, мерзавец.

— И ты молчала до сих пор?! — крикнул он и, вскочив на ноги, в волнении заходил вокруг деревьев. — Негодяй! Ну ладно, пусть живет до завтра! Я ему покажу…

— Перестань, — возразила Каракоз. — Ты хочешь, чтобы весь кишлак говорил об этом? И так разговоров хоть отбавляй… И мама узнает… И потом, достаточно я его поколотила. Если бы ты видел! Я так разозлилась, так испугалась!

Гаибназар, все еще возмущенный и воинственно настроенный, пожал плечами.

— Девушка побила!.. Герой, ничего не скажешь. Вот уж правду говорят: от подлеца ожидай любого поступка… Времена не те, а то б я ему показал… Он свою голову с подбитым глазом за спиной в мешке таскал бы…

Каракоз, обняв колени, смотрела на горы и замечала каждый новый огонек — вот третий зажегся, вот еще один, еще… Это светились костры чабанов. И чем выше поднимался месяц, тем в больший мрак погружались горы и тем ярче горели крохотные огоньки костров.

— Отчего Нурман-бобо так долго не хоронил Покизу? — медленно спросила она, не отрывая взгляда от далеких костров, словно спрашивая не сидящего рядом с ней Гаибназара, а эти одинокие, разбросанные по горам огоньки.

— Говорят, пока не прочтешь заупокойной молитвы над телом умершего, он продолжает все слышать, — тихо ответил Гаибназар. — Нурман-бобо не мог себе представить, что тело его любимой будет зарыто в землю. Храня ее в ледниках, он рассказывал ей все, что было у него на душе. Ведь ему казалось, будто Покиза слышит его… И до сих пор не прочел над ней заупокойной молитвы. Верит, что однажды она проснется от тяжкого сна…

— Как все это прекрасно, правда, Гаибджан? Наверное, это и есть настоящая любовь?

— Наверное…

— Знаешь, а я завидую Покизе. Лучше прожить короткую жизнь и остаться вечно юной и прекрасной в памяти любимого, в памяти народа, чем состариться в этом кишлаке, думать о дровах, о мучной похлебке, видеть физиономии Камариддина и Самандара и умереть горбатой морщинистой старухой… Вот что бы я хотела: уйти в ледники, отыскать там ледяную постель спящей Покизы и крикнуть ей: «Здравствуй, Покиза!» Она обрадуется. Ты же сказал, что она все слышит.

— Не говори так, не надо! — воскликнул Гаибназар и схватил ее за руку. — Даже не по себе как-то стало… Хватит думать о Покизе, а то она приснится. У тебя будет совсем другая судьба.

Ветер доносил сюда запахи горных трав. Сзади мрачно и печально высился заколоченный дом Русского. В прогнивших досках его ступеней цвиркали сверчки.

— Эта наша встреча никогда больше не повторится, да, Гаибджан?

— Почему ты так говоришь, любимая? Мы всегда будем вместе! — взволнованно возразил он.

— Но через год в это время я уже буду на год старше.

Он засмеялся ласково.

— Ты не постареешь, Каракоз.

— Почему?

— Не знаю. Просто никогда не постареешь…

На Ойкоре погас последний костер, и снега на вершинах заблестели, будто слюда, под желтым призрачным светом месяца.

— Пора, — сказала Каракоз, как зачарованная, не отрывая взгляда от чернеющей на склоне горы тополиной рощи. — Костры погасли….

В кишлаке вяло, нехотя перекликались по дворам собаки. Перед калиткой Гаибназар удержал девушку за руку.

— Каракоз… А ты так и не ответила на мои стихи… Помнишь?

Она смутилась, пожала плечами.

— Я не умею сочинять стихов, Гаибджан… — Но, увидев его расстроенное лицо, улыбнулась: — Напишу… Попробую…

Калитка открылась со скрипучим стоном и захлопнулась. Минуту они стояли, молча глядя друг на друга, по разные стороны изгороди. Потом Каракоз пошла в дом.

Провожая ее глазами, Гаибназар отчего-то вспомнил слова бабушки Нозик о том, что человек рождается заново через семь или четырнадцать поколений. Каракоз очень верила в эту легенду, как и во все, что говорила когда-то бабушка Нозик. И сейчас Гаибназару очень захотелось, чтобы это было правдой, чтобы когда-нибудь, через много десятилетий, юная Каракоз так же молча смотрела на него из-за изгороди, а он, такой же молодой и сильный, глядел ей вслед и любил бы ее, любил, любил, как жизнь свою…

Лукавый желтый месяц все дальше уплывал вверх, словно оттолкнувшись от вершин самых высоких гор, и Ойкор казался прозрачным и хрупким в его нереальном, сказочном свете….

Пришел наконец и день свадьбы. С самого утра, по обычаю, Каракоз сидела в доме Яманкула-бобо в задней крохотной комнатке без окон и ждала, когда придут за ней, за невестой. Сейчас она жалела, что Гаибназар живет так близко — за забором; значит, за ней не приедут, как за другими невестами, на белой лошади. Придется идти пешком, а это не так красиво, как могло быть… Впрочем, больше всего на свете она сейчас хотела, чтобы день свадьбы пролетел поскорее. Обряды, связанные с ними хлопоты действовали на Каракоз удручающе. Время от времени в комнатку вбегала раскрасневшаяся, возбужденная Гуландом и сообщала новости:

— Пришла тетя Мастон, ничего не принесла, сидит надувшись. А до нее приходил пьяный Камариддин, всех обругал, опрокинул на себя миску с мукой… Ой, потеха! Мужчины выволокли его на улицу: морда белая, вся в муке, рот как черная дыра!..

И выскакивала опять — за новостями. В комнатке было сумрачно, прохладно, жужжала одинокая печальная муха. Сердце Каракоз билось неровно, горячо, и радостно было и горько отчего-то. Все время вспоминался отец.

«Вот и настал день моей свадьбы, отец, — думала Каракоз. И, как всегда, ее воображение мгновенно рисовало черты дорогого лица, и лицо это оживало, улыбалось ей. — Выхожу я за Гаибназара, сына нашей соседки Ташбуви Несчастливицы. Помните, я рассказывала вам о нем. Я люблю его больше всех на свете, отец! Но мне так жалко маму…»

Потом несколько женщин зашли в дом к Яманкулу-бобо, напоили Каракоз «свадебной водой» и с песнями, знакомыми ей с детства, повели ее в дом к жениху…

Никогда еще Каракоз столько не плакала. То ли не думала прежде, что жизнь ее изменится, не ощущала это так остро. И мать, когда уводили Каракоз, плакала в голос, причитала:

— О-ой, не дожил отец до твоей свадьбы!.. Не видит он сейчас свою взрослую дочь…

А может быть, так всегда бывает, если радость смешивается с печалью, — человек плачет, не в силах остановить себя…

Каракоз слышала, как во дворе весело перебрасываются шутками, задирают друг друга ребята. То и дело раздавался отчаянный визг, хохот, крики.

— Вот негодники, разве так ведут себя те, кто приходит за выкупом! — возмутилась одна из старух.

— А что случилось? — спросила ее другая.

— Да вот подруги невесты просили выкуп у жениха. Дали им овцу и семьдесят рублей. А они кричат: «Маленький выкуп!» Да и насыпали на головы жениха и его друзей нас[14]. Всем в глаза попал.

Каракоз, низко опустив голову под свадебной белой паранджой, слышала эти разговоры как сквозь сон и вяло думала: «Попал ли нас в глаза Гаибназару!..» Она сидела за занавеской из красного ситца и тихо плакала.

Потом их стало двое. За занавеской появился Гаибназар, хмурясь и потирая покрасневшие от табака глаза. Он взял в обе руки голову Каракоз и прижал ее заплаканное лицо к своей груди, успокаивая, как обиженного ребенка…

…Через четыре дня после свадьбы Гаибназар уже вышел косить.

Наутро третьего июля по радио говорил Сталин. Возле длинного одноэтажного здания школы под репродуктором толпились люди и, напряженно подняв головы, жадно слушали. Они верили в этот голос и ждали новостей, которые могли бы обнадежить, внушить веру в благополучный конец огромного несчастья.

В центре толпы, окруженный со всех сторон, прямо под репродуктором стоял Исмат-Арбакеш[15] — он понимал по-русски — и, яростно жестикулируя кулачищами, беспорядочно и горячо переводил:

— «Товарищи! Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои…»

Беда пришла безмерная, все это чувствовали.

Каракоз с Гаибназаром стояли тут же. Он сжимал ее руку так сильно, что ей впору было вскрикнуть от боли, но Гаибназар не замечал этого и все продолжал судорожно стискивать руку Каракоз, словно боясь, что жену отнимут…

Женщины плакали. Слишком много сыновей, мужей, братьев должны были уйти на войну.

Через два дня в кишлак приехал представитель военного комиссариата. Узнав об этом, парни разыскивали его по всему кишлаку.

— Где же он? Где остановился?

Наконец кто-то сказал: у Юсуфа. Все возмутились.

— Не нашлось другого дома?

— Где справедливость? Представитель военного комиссариата в гостях у человека, который с первого дня войны отослал сына подальше?

— Чего ты шумишь, откуда постороннему человеку знать Юсуфа и его грязные делишки!..

— Куда определили, там и остановился.

— Неправда! Представитель государства должен принимать нас в официальной обстановке!

— Правильно говоришь!

Наконец, пошумев, отправились все к дому Юсуфа. У резных широких ворот остановились, и приятель Гаибназара Джура, подняв с земли камень, сильно постучал им в ворота. Несколько минут спустя приоткрылась калитка: и в ней появилась бритая блестящая голова Юсуфа-Дума. Он помаргивал заплывшими лисьими глазками.

— Заходите, джигиты, заходите. Мы ждали вас, — суетливо твердил он, всем видом показывая, что готов принять гостей.

— А что, пошлете учиться в Душанбе? — громко спросил Джура.

Юсуф побагровел, ответил, скосив глазки:

— Пошлем, если поедете…

— Не поедем. Пусть трусы учатся… как от фронта увиливать. А у нас дело поважнее.

— Хватит, ребята, — вмешался Гаибназар, успокаивая товарищей, и повернулся к Юсуфу: — Человек из военного комиссариата у вас?

— Здесь он, здесь, проходите.

— Вызовите его сюда.

— Вай, джигиты, зачем человека от дастархана поднимать? Заходите в дом, так будет лучше!

— Вам говорят: позовите! — крикнул Джура, протискиваясь к Юсуфу. — Что за человек этот представитель! В такое время посиживает, чаи распивает!

Поняв настроение юношей, хозяин молча, шаркая большими калошами, побрел в дом. И вскоре оттуда, сопровождаемый Юсуфом, вышел худощавый, небольшого роста, смуглый человек с волевым лицом, на котором круто выпирали скулы, подбородок, височные кости. Одет он был в офицерскую форму.

— Здравствуйте, ребята, — негромко и просто сказал он. — Извините, заставил вас ждать. Ну, куда пойдем? Ведите.

И все молча отправились к холму Русского. Впереди шел офицер, следом парни. Юсуф-Дум семенил сзади. Неожиданно его взгляд встретился с взглядом Гаибназара. И Юсуф отчего-то растерялся и, неловко улыбнувшись, спросил:

— Слышал, ты женился, Гаибназар… Хотел зайти поздравить, да все никак не соберусь…

— Появились дела поважнее, Юсуф-ака, — сдержанно ответил Гаибназар и больше уже не отвечал ни на суетливое поддакивание Юсуфа, ни на его причитания о «проклятом фашисте».

Поднявшись на холм, офицер сел на теплую землю, густо поросшую травой, и открыл старую, потертую кожаную пайку.

— По очереди, ребята. Фамилия, имя…

Он записывал не торопясь, своими жестами и словами сообщая спокойную уверенность парням из кишлака. Потом выдал повестки и, попрощавшись с каждым за руку, сказал:

— Итак, в будущий понедельник всем в военный комиссариат. К отправке подготовиться как следует. Побольше набирайте теплой одежды.

В доме Ташбуви готовились к отправке Гаибназара. Выстиранная руками Каракоз одежда висела во дворе на веревке и вздымалась от порывов теплого летнего ветра. Ташбуви толкла в ступе толокно, стараясь стоять спиной к детям, чтобы не видно было быстрых слез, катящихся по лицу прямо в ступу. С самого утра приходили соседи, приносили каждый что мог: кто несколько шариков курта, кто немного кураги.

Во дворе Энакиз вдоль арыка весной Каракоз посадила тыкву. Одну, самую спелую, Энакиз срезала и сделала с нею самсу, приговаривая, пока она пеклась:

— На счастье, на здоровье, чтоб все хорошо кончилось.

С невысокого, согнувшегося от тяжести плодов дерева она сорвала несколько груш — первых в этом году.

— Пусть попробует, прежде чем уедет.

Вечерело… Возвращалось с гор стадо овец. Но ребятишки уже не приветствовали его радостными выкриками — все было тихо. Да и время текло необычайно медленно. Гаибназару, сидящему на своем крыльце, казались маленькими сейчас и дом, и дворик с арыком, даже Ойкор будто стал меньше. «Но он сможет остановить врага», — подумал Гаибназар, с любовью глядя на знакомые с детства очертания вершин, на тополиную рощу, темнеющую вдали мрачной пятерней, словно когда-то очень давно великан оперся рукой о склон горы — и след остался…

Неслышно подошла Каракоз, вытирая о передник мокрые после стирки руки. Он оглянулся, взял ее ладонь и прижал к своей щеке.

— Пойдем, — сказал он, поднимаясь.

— Куда? — удивилась она.

— В Дуланазар… В последний раз пойдем… Хочу запомнить родные места, какие они сегодня, в последний вечер, с тобой…

Когда они подходили к Дуланазару, из-за гор медленно и величественно выплыла луна.

— Есть еще время до полнолуния, а? — спросил Гаибназар, кивая на луну.

— Да, — тихо ответила Каракоз. — Хоть бы этот год пролетел скорее. Проклятый год змеи. Всегда что-нибудь случается в год змеи. Мне кажется, и луна сделалась другой — холодной и чужой. И пятен как будто стало на ней больше.

— И ей тяжело, моя родная. Нелегко, наверное, освещать эти безрадостные вечера.

— И все-таки она счастливей меня! Она никого не отправляет на войну…

Он молча притянул Каракоз к себе, обнял за плечи.

— Как ты думаешь, — спросила она, — если перейти Мажнунтолсай и Дуланазар и взойти на вершину Барсакелмес, далеко оттуда до ледников, где лежит Покиза?

— Почему ты опять вспомнила Покизу?

— Если мы ее не вспомним, то кто же!..

— Но сегодня не надо вспоминать! — возразил он, хмурясь.

— Я так люблю эти места, Гаибджан, особенно Мажнунтолсай — как увижу, сердце сжимается. Здесь каждая ива похожа на одинокую девушку. А может, раньше они и были девушками, вышли погулять, разбрелись по лугу, и вдруг волшебные чары превратили их в плакучие ивы…

— Вечно ты сочиняешь небылицы… Вчера мы с ребятами ходили к Нурману-бобо, получили его благословение. Старик опечален этой войной и уверен, что она будет долгой: приметы есть. Говорит: «Вернетесь — меня уже не застанете в живых…» Мне так жалко его стало.

— Гаибджан, неужели война будет долгой?

— Что ты, любимая, я скоро вернусь. — Он увидел, как в ее глазах, в ее черных глазах, которые он так любил, блеснули слезы. Тогда Гаибназар взял в ладони ее лицо, повернул к себе: — Не мучай меня так, Каракоз!

Она заговорила горячо, сбивчиво:

— Что мне делать, ну скажи, что мне делать?! Я не могу представить себе жизни без тебя! Хоть месяц, хоть неделю! Мы никогда еще не расставались.

— А сейчас пришло время расстаться. Но ты будь мужественной, будь терпеливой. Теперь вся работа ляжет на плечи женщин… — Он вспомнил хитрую ухмылку Юсуфа-Дума, его повадки и глухо добавил: — Остерегайся старых волков кишлака.

…Густые сумерки мягко, бесшумно обволокли притихшие горы. Свечными огоньками затеплились над черными вершинами звезды. Огромный старый боярышник в двух шагах от Каракоз затаился, словно черный медведь, караулящий добычу.

— Ой, боярышник! Вот здорово, сейчас нарву ягодок! — Она бросилась к кусту, нагнула верхние тонкие ветки.

— Зачем тебе?

— Секрет.

— Нет, правда, зачем?

— Нарву ягодок, нанижу на нитку, а ты пришьешь их под мышку, с изнанки гимнастерки. Это бережет от беды и ран — так еще бабушка Нозик говорила.

— Ты веришь этому?

— Бабушка Нозик говорила всегда только сущую правду. Знаешь, я вспоминаю ее чуть ли не каждый день. И очень тоскую, что нет ее в живых.

— Пять лет уже… — задумчиво произнес Гаибназар. — Да, лучшего человека я не знал. Она все умела, помнишь? Знала названия всех трав и умела лечить все болезни.

— А как она давала советы! Выскажешь ей, что на душе, и сразу легче становится…

Гаибназар потянулся к кусту — помочь Каракоз.

— Нет, не трогай! — воскликнула она. — Только я должна это сделать.

Она сосредоточенно искала что-то в ветках боярышника, пригибала их низко, обламывала.

Лежа на спине, Гаибназар внимательно и влюбленно смотрел на ее загадочные, мягкие, полные древней женской тайны движения. При свете луны белело ее лицо, мелькали двумя тихими голубками руки, и сердце Гаибназара наполнялось неведомой ему до сих пор нежной тоскливой страстью, жадной, огненной силой желания. Каракоз рассовывала ветки по карманам жилета, проводила ими по глазам, бровям, сосредоточенно, трогательным шепотом читала молитву.

Гаибназар рывком сел на траву, обнял колени, сильно, мучительно хрустнул пальцами и негромко позвал:

— Каракоз!

Она оглянулась.

— Я собираю тебе ягоды. Вот, в твою тюбетейку.

— Иди ко мне… — проговорил он.

— Сейчас, соберу полную…

— Иди же… — тихо и страстно повторил он. И Каракоз вздрогнула от этого голоса и бросилась к нему, опустившись рядом на колени.

— Что? — дрожащим шепотом спросила она. — Чего тебе?

Он молча сильно обнял ее, увлекая за собой на траву, и тюбетейка выпала из ее рук, красные ягоды боярышника рассыпались, затерялись в густой пахучей траве…

На третий день после отъезда Гаибназара Каракоз вышла на жатву.

— Вай, нехорошо, не прошло еще и сорокадневья[16] после твоего замужества! — говорила Ташбуви. — Нехорошо, что люди скажут…

— Сейчас все выходят на жатву, — возражала Каракоз, — и старики и дети. В бригаде Гаибназара жнецов не хватает. Вот я и буду вместо него.

Бригадой теперь руководила Зухра-опа, женщина энергичная, властная, умевшая и поспорить, и с мужиками сцепиться. С этой женщиной считались все — от председателя до табельщика. Тихонь она не любила, посмеивалась над ними и всячески задевала. Зухра-опа трудилась не зная усталости с утра до поздней ночи и от других требовала того же. Не считая нескольких стариков, на полях работали одни женщины. Но обмолотом пшеницы и отправкой ее в район занимались мужчины, не призванные на фронт по каким-либо причинам.

Еще не окончилась жатва, как на поля уже высыпали сборщики колосьев. Напуганные голодом, который пророчили старики, они не оставляли на земле ни зернышка. Чабаны ворчали: на сжатых полях теперь невозможно было пасти скот. Приходилось угонять его подальше в горы.

Дни пролетали быстро, проходили недели, а конца войне не было видно. Письма от Гаибназара шли, правда, аккуратно, и Каракоз отвечала сразу, в тот же день, подолгу сидя возле керосиновой лампы, мусоля карандаш.

Она ждала ребенка. И это странным образом успокаивало ее, вносило мир и равновесие в ее исстрадавшуюся душу. Ей казалось, что, пока она носит его ребенка, с Гаибназаром ничего не может, не должно случиться.

Обе матери через день ходили на базар продавать кислое молоко. На вырученные копейки покупались драгоценные полкилограмма пшеницы. И это было очень кстати, потому что кончались запасы зерна, оставшиеся после ухода Гаибназара на фронт. Энакиз и Ташбуви, как сговорившись, подсовывали лучший кусок Каракоз. А когда она сердилась, уговаривали:

— Ты сейчас двоих кормишь.

Зима пришла холодная, с ветрами, с гололедом. Такой зимы не было в их краях лет пятьдесят. Старики качали головами, говорили про какие-то приметы. Ойкор стоял снежный, суровый, неприступно-холодный.

В эту зиму, как в детстве, Каракоз подолгу сидела у окна. Но теперь это было окно Гаибназара. Из этого окна он всегда смотрел на нее, когда она мыла голову. К этому подоконнику прикасались его руки. Часто, оставаясь одна, Каракоз наклонялась и трогала губками побелевшие от времени доски. Вот только окошко было повыше, чем в доме Каракоз. Если не подложишь тюфяк потолще, то и на улицу не поглядишь. Хорошо было в доме у мамы: подбородок приходился как раз на край подоконника. Смотришь, смотришь, бывало, на улицу и не заметишь, как уснешь. А отцовская могила видна и отсюда. Чудно получается — день и ночь отцовская могила перед глазами, стоит только в окно взглянуть, а вот проведать отца, посидеть около его могилы — это случается только раз в год, на курбанхаит[17]. Обычно они с матерью подходят чинно, понурясь, торжественно и молча стоят над холмом, под которым лежит отец. Потом садятся, и мать принимается рассказывать разные разности, вспоминать времена, когда отец еще был жив. Рассказывает и плачет. И Каракоз вначале поплачет, а потом сидит тихонько, подбородок в колени уткнув. Энакиз обнимает ее и говорит нараспев, печально, подняв лицо к небу: «Аллах, дай Каракоз долгой жизни…» В первые годы после смерти отца Энакиз все никак не могла успокоиться. Ничего не помогало. А потом старуха гадалка научила взять с могилы щепотку земли, размешать в воде и выпить. Говорят, это успокаивает. Земля холодная, со временем и страдающее сердце охладевает, забывается… Тяжелее всего страдания живых…

…В эти зимние месяцы Каракоз спала плохо, во сне металась, плакала, сны все были странные, отрывистые. Она просыпалась и сразу забывала их. Но тот сон о Покизе и горящих ледниках помнила, все не выходили из головы обугленная Покиза на белом коне, черный как сажа снег, далекие, объятые пламенем ледники.

Она много плакала, и ее старались не оставлять одну. И свекровь и мать чувствовали состояние Каракоз. Почти каждый день она перебирала вещи Гаибназара, подолгу держа в руках ту рубаху, в которой он был в последний день, на Дуланазаре. Ребенок в животе толкался, будто устраивался поудобнее, и с каждым днем, прислушиваясь к его ласковой, несмышленой еще, нездешней жизни, она любила его все сильнее и еще больше думала о Гаибназаре.

В эти дни почему-то вспоминалось детство, и с высоты нынешнего сурового времени оно казалось тихим, отрадным и трогательным.

Иногда она повторяла про себя «Верблюда» — их песенку-считалку, которую придумал Гаибназар. Между вершинами Кизилташ и Учкул высилась гора, похожая на улегшегося верблюда. Давным-давно расшалившимся детям бабушка Нозик грозила: «Разгневаются вершины гор, задует ветер, разыграется буран. Встанет Верблюд во весь огромный рост и зашагает. Всех затопчет!»

Когда, случалось, поднимался буран, они хором просили Верблюда:

И часто ветер затихал… Где же те прекрасные времена, вернутся ли!..

Когда она услышала эти страшные слова, ей показалось, что рухнул с невообразимым шумом Ойкор. А это просто заколотилось бешено ее сердце и в глазах потемнели разом небо, желтые поля, зеленые склоны гор. От неожиданности она даже не заметила, кто принес эту ужасную новость. Так и стояла на поле одна-одинешенька: все жнецы разбрелись после работы. Да и то правда — время тяжелое, у каждого свое горе. Но это… Вырвать бы язык тому, кто сказал: «Гаибназар перешел к немцам, вы слышали?» Страшная весть ходит среди женщин, передается от одной к другой. Кто это сказал, кто? Зухра-опа? Мастон? Кто?! «Вы слышали, Гаибназар перешел к немцам…»

Как дошло это до забытого аллахом горного селения, за тысячи, тысячи километров от линии фронта?

Неправда! Не может быть! Ведь люди знают, что за человек Гаибназар! Он и немцам показал, кто он есть! Да, да, показал!

Господи, что будет, когда узнает мама…

С этого дня люди стали сторониться Каракоз. Только Гуландом, дочь Яманкула-бобо, заговаривала с ней по-прежнему просто и дружелюбно да часто подходил Хужа, помогал вязать снопы.

Казались вечностью длинные тягостные дни. Каракоз совсем замкнулась в себе, стала молчаливей, чем прежде, и работала много, ожесточенно.

В один из таких дней она вернулась с работы пораньше. С утра ей чудилось, что дома случилось неладное, заболел сын. И, сжав свой участок раньше срока, она отпросилась у учетчика. Домой почти бежала, не поднимая головы на встречных людей, глядя себе под ноги.

Но предчувствие обмануло ее: дома все было по-прежнему. Во дворе под старым карагачом на деревянной сури раскинулся в сладком дневном сне Отакузи. В маленьком кулачке он крепко сжимал зеленый стручок гороха. Рядом с ним задремала Энакиз.

Каракоз неслышно подошла к сури, загляделась на лицо сына с нахмуренными во сне, черными, как у отца, бровями, маленьким пухлым ртом. «Только бы ты был здоров, только бы ты был здоров…» — повторяла она про себя. Энакиз бормотала что-то в дремоте. Каракоз привыкла к этому с детства. Мать и прежде разговаривала во сне, кого-то хвалила, кого-то ругала. Она стала такой беспокойной после смерти отца…

Энакиз проснулась, когда Каракоз, отойдя к арыку, умывала лицо бегущей прохладной водой.

— Что так рано сегодня, дочка? — воскликнула она, заправляя под косынку выбившиеся пряди волос.

— Отпросилась у учетчика. Показалось, что Отакузи заболел. Он вялый утром был… Я побыстрей все сделала и ушла.

— Не истязай так себя работой — надорвешься, — сказала мать. — Не забывай, что у тебя грудной ребенок.

— Ну что вы, мама, как можно не работать в такие дни! — возразила ей Каракоз. — Саранча пожирает зерно, нужно как можно скорее закончить жатву. Говорят, в России ужасный голод.

— Это все тянутся несчастья прошлого года, года змеи. Ты помнишь, и в прошлом году саранча напала на поля?

Каракоз поднялась, вытирая платком мокрое лицо.

— Идет кто-то… — проговорила она, прислушиваясь к шагам за калиткой. — Наверное, мама с базара возвращается.

Калитка распахнулась, и Каракоз с матерью застыли от неожиданности: во двор неспешно и важно, как к себе домой, вошел Самандар Холодный. Он прикрыл за собой калитку и развел руками, как бы собираясь обнять сестру и племянницу.

— Здравствуйте! — Он улыбался, всем своим видом давая понять, что не происходит ничего особенного — к одной пришел брат, к другой — дядя. Все по-родственному, по-хорошему. — Как поживаете, мои дорогие?

Энакиз засуетилась, бросилась встряхивать шкуры на деревянной сури и расстилать их снова.

— Проходи, братец, проходи… Слава аллаху, ничего поживаем, ничего…

— Как живешь, Каракоз? Почему никогда не зайдешь к нам? — продолжал расспрашивать Самандар, удобно усаживаясь на сури. — Родственников забывать — грех.

— Зайдет, братец, зайдет, — торопливо заговорила Энакиз. — К кому же ей еще ходить, как не к родному дяде. Как здоровье твое, дорогой, Мастоной не болеет?

— Слава аллаху, ходим потихоньку, — усмехнувшись, ответил Самандар. — Тянемся понемногу… Хотя, конечно, тяжело приходится, как и всем.

Каракоз, взяв на руки Отакузи, молча отошла к крыльцу и села там, не скрывая неприязненного чувства к дяде.

Он, искоса взглянув на племянницу, продолжал:

— Вот пришел проведать, все-таки родная кровь, надо, думаю, заглянуть…

— Дай аллах здоровья тебе, братец. Конечно, близкие люди не должны забывать друг друга…

Воцарилась тягостная пауза. Энакиз теребила концы платка, не зная, что еще сказать брату. Каракоз упорно молчала.

— Похоже, эта война затянется… — начал Самандар осторожно.

— Да! — подхватила торопливо Энакиз. — Такое горе!

— Еще и Гаибназар, проказник, что-то там натворил. Мог бы с умом все сделать. Поговорить там с каким-нибудь доктором, какую-нибудь бумагу-справку достать, как это люди делают… Вернулся бы, как участника войны мы б его здесь почестями не обделили… — Он обращался к сестре и не видел, как, побелев, прижимая крепко сына, медленно поднималась с крыльца Каракоз. — …Сделали бы отвечающим за урожай, и все остались бы довольны…

Казалось, он говорил с удовольствием, и даже растерянность и слезы в глазах сестры будто доставляли ему огромную радость.

— Что ты сказал?!

Самандар оглянулся — перед ним стояла бледная, еле сдерживающая ярость Каракоз.

— Ты, подлец, пришел поздравить нас с этой страшной вестью? Убирайся! Эти слухи распускаешь ты и тебе подобные!

Самандар вскочил, попятился к калитке, с возмущением размахивая руками:

— А ты молчи! Жена изменника! Я виноват, видите ли, перед ними, что пришел проведать! Да подыхайте себе, как собаки! Еще и вас расстреляют из-за этого пса-предателя!

Отакузи на руках Каракоз заплакал громко, жалобно. Она молча сунула мальчика оторопевшей Энакиз и, подбежав к сараю, схватила тяжелые вилы. Увидев это, Самандар, испуганный, бросился к калитке.

— Опомнись, Каракоз! — пронзительно крикнула Энакиз.

Но Каракоз, с необыкновенной легкостью подняв вилы, ринулась на Самандара.

— Гаибназар — предатель?! Это твой сын, которого ты упрятал за Ойкор, предатель! Убирайся отсюда, подлец! Я убью тебя! — кричала она, уже не владея собой.

Самандар, громко ругаясь, убегал вдоль забора прочь от дома сестры.

Каракоз с силой воткнула вилы в землю и зарыдала. Ей вторила жалкая, насмерть перепуганная Энакиз. Эту картину и застала вернувшаяся с базара Ташбуви. Молча, угрюмо выслушав всю нехитрую историю, она решительно проговорила:

— Довольно. Завтра поеду в район.

— Зачем? — спросила Энакиз.

— В военкомат поеду. Там все знают, должны знать. Пусть они скажут мне, что мой сын — предатель.

Ранним утром она вышла из дому и на попутном грузовике уехала в район.

…Возвратилась она под вечер, когда смеркалось. Тот же колхозный грузовик притормозил на дороге у поворота, где часа два неподвижно, как солдат на посту, ждала свою свекровь Каракоз. Машина еще не остановилась, а Ташбуви уже кричала прямо из кузова:

— Неправда! Все неправда! Клевета! — И, выбравшись из грузовика, горячо продолжала рассказывать невестке: — В военкомате сказали: «Мамаша, нам такое сообщение не поступало. Спите спокойно, мамаша». — Она засмеялась. — Рыжий такой военный, веселый! — И повторила, копируя военного: — «Мамашя, мамашя!» Проклятые, не оставляют в покое ни живых, ни мертвых, ни тех, кто далеко, ни тех, кто близко… Милостивый аллах! Пусть мой сын вернется живым и невредимым, он покажет вам! Губы в кровь разбила бы негодяям, кто распустил этот слух!

И долго еще Ташбуви грозила кулаком неизвестно кому и снова начинала рассказывать плачущей Каракоз все сначала, с того момента, как открыла она дверь в помещение военкомата.

А сверху, с роскошного темно-синего бархата неба, смотрела безразлично медно-желтая луна и видела две женские фигуры, бредущие по пыльной дороге в кишлак: одну — высокую, костистую и крепкую, другую — трогательно тонкую и беззащитную.

Труд был спасением. Только работа отвлекала Каракоз от назойливых мрачных мыслей. Она жала, вязала снопы, сама относила их на ток, снова жала, снова вязала. Ничто не убивало так, как страшные картины гибели Гаибназара, являвшиеся в ее воображении непрошено и ярко, убеждая больше, чем любая действительность. Она отгоняла ужасные мысли и принималась за работу еще ожесточеннее.

Время от времени приходилось спускаться к саю. На берегах его, густо заросших высокой травой, в изобилии росла дикая мята, которой перевязывали снопы. Как-то, нарвав пучок мяты, она поднималась от реки и вдруг услышала крик Хужи — взволнованный, радостный:

— Каракоз-опа-а-а! Каракоз-опа-а-а! — Через секунду он показался наверху, размахивая руками. — Каракоз-опа, вам письмо-о!

Каракоз оступилась, упала, больно ударившись о камень, тут же вскочила и, прижимая к груди пучок мяты, припустилась бежать что было сил. Рыжий Хужа бежал рядом с ней, возбужденно рассказывая:

— Почтальон сказал, что даст только вам в руки, лично! Я говорю ему: «Дайте мне, я ее братишка!» Не согласился… Это от него, наверное, от Гаибназара-ака!. Да здравствует Гаибджан, герой нашего кишлака-а-а!

На поле жнецы окружили старика почтальона тесной толпой. Все ждали новость — горестную или радостную, важно, что это была новость с фронта. Задыхающаяся Каракоз бежала к почтальону, расталкивая людей, ничего не видя вокруг.

— Вот я, вот я, отдайте! — бормотала она пересохшими губами.

— Это заказное письмо, распишись вот здесь, — сказал старик почтальон, протягивая Каракоз какую-то бумагу и смачивая слюной толстый красный карандаш. Каракоз, невидящим взглядом уставясь в бумагу, дрожащей рукой расписалась там, куда ткнул пальцем старик. Потом схватила письмо и, прижав его к груди, бросилась в сторону.

— Каракоз, подожди! Может, не от Гаибджана письмо, может, по-русски написано! — наперебой закричали ей жнецы. — Открой конверт.

Она остановилась, опасливо огляделась вокруг, словно кто-то мог отнять у нее письмо, и судорожно рванула край конверта.

— По-русски написано… — беспомощно проговорила она.

— Постойте, я мигом за Исматом-Арбакешем сбегаю! — вскинулся Хужа. — Он здесь, на соседний ток снопы повез! Сейчас!

Каракоз кивнула, посмотрела на подпись: «Майор Русов». А в голове у нее стучало: «Не похоронка, не похоронка, а письмо. Значит, жив. Жив!»

Подошел Исмат-Арбакеш, решительно, по-хозяйски взял письмо из рук Каракоз и стал громко читать, воодушевленно ставя в конце каждого предложения восклицательные знаки:

— «Уважаемая сестренка Каракоз! Я пишу вам из госпиталя, в котором лечится ваш Гаибназар! — Исмат-Арбакеш гордо взглянул на собравшихся жнецов, откашлялся и продолжал читать: — Чувствую, что вы с нетерпением ждете от мужа письмо, переживаете, думаете о нем день и ночь. Мы обязательно победим. Потому что в нашей армии сражаются такие бойцы, как ваш Гаибназар. Он был тяжело ранен, но сегодня уже открывает глаза и все смотрит в окно госпиталя. Наверное, соскучился по вашему жаркому солнцу. Я показал ему жестами, что напишу это письмо, он кивнул: «Да». Не отчаивайтесь, верьте в победу, она придет обязательно. Гаибназар вернется, но пока вы должны работать за него! Только общими усилиями мы одолеем проклятого фашиста! С уважением, командир роты майор Русов».

Исмат-Арбакеш торжествующе глядел на сотрясающуюся в беззвучном плаче Каракоз. Все молчали, наконец кто-то громко и отчаянно захлопал в ладони. Это был Хужа. И все сразу шумно заговорили, стали поздравлять Каракоз.

— Товарищи! — энергично рассекая воздух сжатым загорелым кулаком, воскликнул Исмат-Арбакеш. — Вы слышали все, что написал командир! На эти слова отмалчиваться нельзя! Только общими усилиями мы одолеем фашиста! Я предлагаю выполнить сегодня двойную норму работы! Что скажете?

— Правильно говорит!

— Приналяжем, одолеем!

— За работу, друзья!

Спрятав драгоценное письмо в карман жилета, счастливая, окрыленная, Каракоз не замечала ничего вокруг. Только взмахи серпа и колосья пшеницы. Зашло солнце, потемнели склоны Ойкора, на Коккутане зажегся костер чабана. Луна окрасила желтое пшеничное поле в цвет тусклой латуни. Люди все не уходили с поля, и казалось, что их работе не будет конца.

Ветер гнал волны пшеницы до самых склонов Ойкора, это было похоже на морские валы, разбивающиеся о прибрежные скалы. Над полем стоял скрип арб, разноголосый говор жнецов, шум близкой воды, и где-то недалеко протяжно и скучно выл волк. В ответ в кишлаке заливались воинственным лаем псы.

Наконец, уже в густеющей темноте женщины сдали серпы старшему на току, бросились к кувшинам с водой, споря, кому первому умываться. Идущую с поля Каракоз догнала веселая Гуландом и ласково обняла за плечи. Каракоз, словно очнувшись, взглянула на нее и, улыбаясь, предложила:

— Пойдем через Дуланазар?

— Что вы, медведи нападут! — испуганно сказала Гуландом.

— Откуда медведи на Дуланазаре! Они только на Кизилташе встречаются.

— Да ну, боюсь…

— Чего боишься? Смотри, луна светлая, прозрачная, вечер такой теплый.

— Все равно боязно. Вон Хужа! Если он пойдет с нами, тогда, пожалуй… На Дуланазаре, бывает, и дурные чабаны встречаются.

— Ну, крикни ему…

— Хужа-а! Эй, паинька! Пойдешь с нами через Дуланазар?

Хужу не надо было звать дважды. Радостно улыбаясь, он со всех ног помчался к Каракоз.

Когда они спускались к Дулансаю, в лица их влажно и успокаивающе задышала прохлада горной реки, струистые воды которой осторожно и властно увлекали за собой длинные ветви плакучих ив.

— Здравствуйте-е, го-о-о-оры-ы! Он жи-и-ив! Он вернется!

Прогрохотало эхо в горах, покатилось вверх по ущельям, в свободное темное небо, перекликнулось несколько раз само с собой и смолкло.

Гуландом и Хужа с восторженным удивлением смотрели на Каракоз. Сейчас она казалась им сказочной и сильной, как эти древние горы, и они преданно ждали ее повелений.

По узенькой спирали тропинки, держась за ветви арчи, они добрались до реки. Каракоз припала к знакомому боярышнику, прижала пересохшие губы к его бугристому стволу…

— Спасибо тебе, родной, уберег его от смерти, — бормотала она, — Дай аллах тебе быть всегда цветущим! Вот вернется он живым и здоровым, мы придем к тебе вдвоем и повесим на твои ветки венки из мяты…

Гуландом и Хужа молча переглядывались, следя за ее действиями. Вдруг Каракоз вскочила, нагнулась к реке, набрала в пригоршню воды и метнулась к боярышнику.

— Вот так… вот так… — приговаривала она, поливая водой землю вокруг ствола. И Хужа тут же, сняв с головы тюбетейку, бросился ей на помощь. Потом, водрузив на голову тяжелую промокшую тюбетейку, стал камнем прорывать от реки арычок в сторону боярышника.

— Искупаемся, а? Каракоз-опа? — задорно воскликнула Гуландом и, смеясь, велела парню: — Иди купайся ниже, только не удери совсем.

Хужа смущенно отвернулся и побрел вниз по берегу реки.

Гуландом разделась и — угловатая, с выпирающими ребрами и ключицами, — взвизгнув, разом села в воду по самую шею. Она ухватилась за свисающие ветви ивы и крикнула:

— Каракоз-опа! Сюда! — И махнула длинной худой рукой.

Ледяная вода жгла разгоряченное тело, сильно увлекала течением вниз, так что приходилось цепляться за ветви. Через несколько минут Каракоз выбралась на берег и, чувствуя спиной и плечами теплое дыхание нагретого за день воздуха, оделась. Гуландом все еще плескалась в темноте длинной белой рыбой. Метрах в двадцати от них ниже по течению лежал на спине Хужа, пытаясь удержаться в воде.

— Э-эй, бесстыдник! — крикнула ему Гуландом и бросила в него камешком. — Вставай, чего разлегся на мелкоте?

Хужа вяло перевернулся на живот и приподнял голову.

— Не приставай! — откликнулся он.

Тогда в него полетела целая пригоршня мелких речных камней.

— Вставай, бессовестный! Смотрите-ка, лежит, не стыдится!

— Не бросай камни, сказано тебе! Прежде не стеснялась купаться с ребятами, а сейчас очень стыдливая, стала!

…Каракоз сидела на берегу, перебирая мокрые пряди длинных волос, слушала веселую перебранку Хужи с Гуландом и думала о том, что вот такими же были и они с Гаибназаром — кажется, вчера все это было, а вот уже не повторится, не догнать, не вернуть…

Потом они возвращались в кишлак мимо мельницы. Сверху на мельницу с каменных вершин падала вода, и она была похожа на шалаш, присыпанный снегом. И далеко вокруг не было слышно ничего, кроме мерного шума падающей воды. Чуть ниже мельницы протекал сай, который и делил кишлак на две почти равные части. На воде этого бурного сая работали еще четыре мельницы в соседних кишлаках. В жаркие летние дни, в горячую пору ухода за посевами, из-за воды то и дело разгораются споры. Тогда в колхозе избирают мираба — полновластного общественного хозяина воды, который и распределяет ее всем поровну.

Каракоз улыбнулась, вспомнив, как до вечера, бывало, носился Гаибназар, потный, усталый, в штанах, закатанных до колен. Подводил воду к полям. Для этого он бегал за мирабом целую неделю, выпрашивал воду для двух хозяйств — своего и Каракоз.

Уже подходя к кишлаку, она увидела на холме Русского одинокую фигуру матери, встречающей ее, и сразу стало совестно, что заставила долго ждать, не поспешила домой с радостной вестью. И Каракоз бросилась к матери, обняла ее.

— Мамочка, письмо от командира! Наш Гаибджан в госпитале, жив, но тяжело ранен. Лечится.

— Знаем, доченька, знаем… Арбакеш Исмат заходил, рассказывал. Только все давно домой вернулись, а тебя нет и нет. Забеспокоились мы с Ташбуви. Дай, думаю, встречу…

— А мы с Гуландом через Дуланазар пошли, вот и получилось дольше…

Она, радостно возбужденная, пересказывала матери содержание письма, а та все плакала, и благословляла неизвестного ей русского майора, и гладила дочь по голове, любуясь ее юным прекрасным лицом.

Костры чабанов на склонах Ойкора бросали красноватые мрачные отблески, и при внезапном взгляде могло показаться, что горы объяты пламенем.

Жатва заканчивалась, а рабочих рук все не хватало. Председатель колхоза заходил в каждый дом, убеждал невесток, дочерей выйти на работу, помочь.

Маленького Отакузи пришлось отдать в спешно организованные ясли. И Ташбуви, и Энакиз работали теперь в поле вместе с Каракоз.

Прошло несколько недель, как получили письмо от майора Русова, а от самого Гаибназара вестей все не было. И вновь в голову Каракоз приходили беспокойные страшные мысли, и она представляла себе Гаибназара, умирающего от ран на госпитальной койке. Вдруг он умер, а майор выписался и поэтому не может написать ей? Или просто не хочет убить ее этой страшной вестью… Который день почтальон проходил мимо дома Каракоз…

Часто на поле за работой женщины затевали разговоры, от которых испуганно замирало сердце. Особенно старалась Мастон: наверное, не забыла еще то оскорбление, какое нанесли ее сыну.

— Такое время сейчас, — заговаривала она с какой-нибудь жницей, работающей рядом. Да так громко, чтобы слышала Каракоз. — Не знаешь — жив человек или погиб уже. Может, ты еще жена, а может, уже вдова…

— Не говори, Мастоной, — подхватывала другая, — сколько их будет после войны, вдов!

— Это ведь как бывает, — продолжала Мастон, не глядя в сторону Каракоз. — Умрет человек от ран где-нибудь в тыловом госпитале, а им и дела мало. То ли отпишут бумажку, то ли не отпишут. А может, и отпишут, да она в пути затеряется. Их теперь много, этих бумажек, по почте ходит…

— Мно-ого, — со вздохом вторила другая.

Вдобавок ко всему заболел Отакузи. Два дня он метался, не мог уснуть, плакал. Ночью Каракоз вскакивала от его хриплого плача, с ужасом щупала детский лобик — горячий, сухой. Но фельдшер уехал по делам в район и вернуться должен был дня через три, не раньше. Целыми днями Каракоз заваривала ребенку травы, поила его молоком с медом — ничего не помогало.

На четвертый день, завернув Отакузи в старенькое одеяло, Каракоз и Ташбуви повезли его в районную больницу. Мальчик уже не плакал. Только отекшие губы его подергивались и слабо шевелились пальчики.

К полудню они добрались до больницы. Хмурый — огромная глыба в белом халате — доктор, осмотрев ребенка, повернулся к бледной, измученной Каракоз:

— Вы имеете образование?

— Да… Закончила семилетку…

Он насупился, задвигал желваками на небритых щеках.

— Учились, все понимаете, почему же раньше не принесли ребенка? Или не предполагали, что это опасно?

— Доктор… — сдавленно выговорила она.

— К мулле, к знахарке небось носили? А к фельдшеру не удосужились?

Каракоз хотела сказать, что фельдшера в кишлаке не было, но не сказала ничего, только прижала к лицу одеяльце и затряслась в рыданиях.

Возле Отакузи суетилась молоденькая медсестра — совсем девочка, похожая на Гуландом.

— Доктор… он поправится? — подняла на врача умоляющие глаза Каракоз.

Тот ничего на это не ответил, только осторожно накрыл ребенка одеяльцем.

— Останьтесь с мальчиком здесь, — сказал он. — Будем делать все возможное, но ничего обнадеживающего я не могу вам обещать…

…Через два дня на старом сельском кладбище возле одинокой отцовской могилы появилась еще одна — маленькая могилка…

Жить в этом доме стало невыносимо. Безжалостные души Отакузи и Гаибназара днем и ночью мучили Каракоз, а причитания Ташбуви разбивали ее сердце.

— Твой приход обернулся несчастьем для моего дома! — стонала Ташбуви, не в силах скрыть отчаяния и страдания. — Не сохранил господь ребенка моего сына… Правду говорят, что единственная дочь бывает несчастливой…

Не выдержав ее причитаний, вида пустой детской качалки, Каракоз ушла в дом к матери. Страшно было смотреть на Энакиз. За какую-нибудь неделю она постарела, казалось, на десять лет — глаза ввалились, плечи совсем сгорбились, руки подрагивали. Но больше всего ее убивало странное состояние дочери. Каракоз не плакала — безучастно смотрела на все вокруг блуждающим равнодушным взглядом. Часто среди ночи она вдруг вставала и быстро одевалась, точно собиралась идти куда-то далеко.

Мать, простоволосая, перепуганная, ласковым дрожащим голосом уговаривала ее, просила, объясняла, а потом насильно укладывала Каракоз в постель. После смерти Отакузи она не заговаривала ни с кем, даже с матерью. Так прошло недели две, пока наконец соседские женщины не увели Каракоз на жатву.

«Среди людей горе призабудется, — подумала Энакиз, с тревогой глядя вслед дочери. — Может, полегче ей станет…»

Заканчивалась жатва на полях Заркамара. На участках, очищенных от соломы, кишлачные ребятишки уже собирали колосья. Август стойким жаром обжигал склоны гор, расстилающиеся далеко вокруг поля, покрывал загаром лица и руки жнецов.

Каракоз хотела одиночества. Она работала словно в полусне, сторонясь женщин, лишь изредка коротко отвечала на сочувственные вопросы Гуландом. Рядом с ней все время крутился Хужа, стараясь хоть чем-то помочь Каракоз. И это видели женщины, обездоленные войной, обойденные мужской лаской, многие вдовы, невесты, потерявшие женихов. И негромко переговаривались между собой, бросая в сторону Хужи и Каракоз недобрые взгляды.

Время от времени надо было идти к саю, набирать воду в большой, с высоким узким горлом глиняный кувшин. Каждый ходил за водой по очереди. На этот раз, когда пришла очередь Каракоз, Хужа отвозил на ток снопы, и, довольная тем, что немного побудет одна, Каракоз подхватила кувшин и побрела к саю.

Когда спускаешься с поля к реке, голову дурманит запах мяты. Здесь прохладно, несмотря на жаркий полдень, и если поднять голову, то и небо, и плывущие по нему невесомые облачка кажутся тоже прохладными, спокойными…

Каракоз присела на краешек валуна на берегу сая и задумалась. Впервые со дня смерти сына она осталась одна. И как же ей захотелось плакать, плакать долго и горько, может, тогда в ее груди хоть немного полегчало бы… Но слез не было, а на сердце словно давил камень, становясь с каждым днем все тяжелее и тяжелее.

Она наклонилась к реке и, зачерпнув воды, быстро умыла лицо, выпрямилась. Потом наполнила кувшин водой и нехотя двинулась в гору. Сверху от чьих-то шагов посыпались камешки, и она вскинула голову. Это быстро, торопясь, вниз спускался Хужа.

— Каракоз-опа! — Он тяжело дышал и с укором глядел на нее. — Зачем вы сами за водой пошли? Я бы мог сбегать. Дайте кувшин.

— Не надо, Хужаджан, — с трудом проговорила она, — Не надо ходить за мной… Мне так тяжело… Оставь меня в покое… — Голос ее задрожал, горло словно сжал кто-то цепкой рукой. Каракоз выронила кувшин, он покатился вниз, к реке. Она рухнула на землю и зарыдала громко, отчаянно, будто прорвалась наконец в груди рана, и из горла неудержимо, как кровь, хлынули рыдания: — О аллах, о аллах, зачем я осталась жить?! Прости меня, Гаибджан, прости, если ты жив, не сберегла я нашего Отакузи… Вернешься ли ты сам? Когда же ты вернешься, Гаибджан, скажи?! Нет у меня больше сил, нет сил жить, неужели нет тебя уже на свете?!

— Каракоз-опа… Каракоз-опа… Успокойтесь… Ради аллаха, успокойтесь… — беспомощно бормотал Хужа дрожащими губами, стоя над бьющейся в рыданиях Каракоз и не зная, чем помочь ей. Наконец, наклонившись, Хужа обхватил Каракоз, стараясь приподнять ее. — Каракоз-опа, встаньте, не надо убиваться так страшно… Земля холодная, простудитесь…

В это время наверху показалась одна из женщин. Это была Мастон. Странно улыбаясь, она глядела вниз.

Слезы Каракоз застыли на лице ледяными каплями. И все тело обдало холодом.

Молча она карабкалась наверх. За ней, растерянный, потрясенный, держа за ручку пустой кувшин, поднимался Хужа. Не отрывая глаз от земли, Каракоз шла к работающим.

— Не слишком ли молодого нашла, а? — ядовито улыбаясь, громко сказала Мастон.

— Что же ей делать, с мужем-то всего две недели и пожила! — вступила в разговор другая, словно Каракоз не существовало рядом.

— А она и сама не знает, на каком свете находится, — добавила Мастон, — вдова не вдова, а что-то вроде этого… Не пишет он ей… Вот она и гуляет… Ишь, даже воду забыли в кувшин набрать, бесстыжие!

Эти слова все звучали в ее ушах, когда, не помня себя, она добежала до Мажнунтолсая. На небе сгущались тучи, мрачные черные покрывала, — собиралась первая за лето гроза. Сердце Каракоз бешено колотилось, и в голове не осталось ни одной мысли, кроме той, которая гнала ее все дальше и дальше — к далеким ледникам, вверх, вверх, навсегда…

А вот и боярышник… Вот он… Она прижала пылающее лицо к его корявому стволу. Остановилась на мгновение. Не спас, не уберег… Гаибназара нет в живых, а ее имя бесчестят… Чтобы оправдаться, есть только один путь. И она его знает…

Ствол боярышника поцарапал ей в кровь лицо и руки. Она взбиралась на вершину Учкул, оставляя капли крови на ветках арчи, за которые цеплялась, на камнях. Не чувствуя усталости, она поднималась все выше и выше, и с каждым метром ей казалось, что позади она оставляет горе и позор и становится легкой и счастливой навеки.

Где-то внизу, в горах, мрачных от тяжких теней, которые волочили за собой тучи, звучал испуганный зов:

— Каракоз-опа-а-а! Где вы-и?!

Эхо разносило и множило этот зов, перемешанный с плачем, и Каракоз испугалась, что ее найдут, настигнут. Кто это? Это он, Хужа! Голос слышался с Кизилташа. Что он делает там, глупый мальчик, его же медведи разорвут!

Она уже была близка к снежной вершине Учкул. Отсюда с каменной террасы виднелась пещера медведей на Кизилташе. И там, столпившись у края пропасти, стадо медведей сбрасывало вниз камни. Падающие камни тревожили другие, и вот уже за грохотом не стало слышно голоса Хужи. Ломая на лету молодые деревья, камни падали в сай. Наконец медведи стали медленно спускаться вниз…

Каракоз закричала, и крик ее смешался с глухим рокотом грозы. Пошатываясь, озаренная яростным блеском молний, она пошла в сторону ледников.

Прощайте, горы! Когда все люди на земле станут любить друг друга, когда исчезнут войны, горе и несправедливость, разбудите нас от вечного сна! И мы со словами «Здравствуйте, горы!» родимся заново — юными и счастливыми. Мы заживем другой, прекрасной жизнью, когда исчезнет вражда между людьми! Она взобралась на вершину ледника — частые злые молнии озаряли горы, и казалось, что ледники объяты пламенем. Страшный свет плясал на снегу при вспышке молний. Загремел оглушительно гром, содрогнулись горы, с вершины сдвинулась с шумом снежная лавина.

Объятая ужасом, Каракоз вдруг поняла, что сотворила, и рванулась назад, к жизни. Изо всех сил ухватилась за ветку арчи, торчащую из наста…

Снежный обвал сровнял все…

Герои повестей и романов Эмина УСМАНА привлекают внимание своей гражданской активностью. Они непримиримы в борьбе с несправедливостью, мещанством, эгоизмом. Это личности многообразные, духовно богатые.

Э. Усман стремится к точному отражению жизни современного села, ее реальных и насущных проблем. Конфликты в произведениях писателя связаны с тем, что в них действуют герои с неординарными характерами.

Э. Усман является автором книг «Думаю о тебе», «Белая песня», «Золотая коробочка» и других.

Вчера, вернувшись с полей второй бригады, Камал был удивлен взволнованным рассказом жены. Она сказала, что в кишлаке все обсуждают странную новость: председательша велела засеять хлопком территорию детского сада и пришкольный участок. Сама приехала и смотрела, как выполняли ее распоряжение.

— Не верите? Можете пойти и сами посмотреть, — сердилась Нигора, поливая на руки мужу. — У вашей апы голодные глаза. Может быть, теперь она подавится!

— Услышала и теперь повторяешь чужие глупости, — Камал не придал значения словам жены.

— Тавба, тавба! — Нигора возмущенно схватилась за воротник своего просторного платья. — Говорю вам, идите да посмотрите!

Камал прилег, подложив под бок ватную подушку, и улыбнулся жене.

— Да там земли-то! Не о чем говорить! Ты хоть знаешь, сколько соток возле детсада и школы?

— Не знаю. Я не землемер! — обиженно ответила Нигора. — Спросите об этом у своей апы!

— Ну и хватит об этом, — Камал махнул рукой. — Неси чай.

Не впервые заметил Камал, как изменилась и постарела Нигора. От палящего солнца и обжигающего ветра ссохлось и почернело ее маленькое лицо. В глазах накопились заботы и усталость. Кроме мужа и семьи, она ничем не интересуется, и уж наряды ее давно не занимают, ходит, как замухрышка, в чем попало. Упрекнуть, что она не следит за собой, — ее обидеть, а самой Нигоре это не приходит в голову. Вот уж тридцать лет, как минула война, по-другому живут люди, другие потребности. Все хотят хорошо одеваться, а Нигора, кажется, и не замечает этих перемен.

Подавая жене пустую пиалу, Камал внимательно глянул на ее руки. Да, она не виновата, и он никогда не скажет ей, но по ночам ему кажется, что не руки жены обвивают его шею, а шершавые крепкие стебли все того же хлопчатника, которому отдана большая часть их жизни.

Работа, работа, от темна до темна она не знает покоя, а теперь еще наступает пора шелкопряда. Нигора каждый год выкармливает гусениц, и нынче она получит за это отрез атласа или несколько метров плюша, которые выдают в виде премии. Но из этого атласа она не сошьет себе платье. Ведь у нее трое сыновей, а значит — впереди три свадьбы, и о них надо загодя думать. Так что отрез будет отложен на будущее, он еще пригодится. Камал, конечно, понимает ее материнские заботы о детях, о семье и хозяйстве, но следовало бы подумать и о себе. Конечно, не пудриться или краситься, как некоторые кокетки. Но во всяком случае… По правде говоря, Камал и сам не знает, какой он хотел бы видеть свою жену. Но не такой. Хотя живут они, как все, зарабатывает он средне, не больше и не меньше других. Так что же ему нужно? Чем он недоволен? Что ему не нравится? Ее мешковатое платье?! Грубые шершавые руки? Трудолюбие? А если бы она была из тех, избалованных, что прохлаждаются дома и готовы есть, когда им подадут, и умереть, если побьют? Нигора выросла в работе. Кости ее окрепли в труде. Она умеет делать все, может, не смыкая ночами глаз, ухаживать за шелкопрядом, собирать хлопок, возделывать поле. Она хочет везде поспеть, старается помочь мужу, ведь он у них один.

Нигора заметила пристальный, необычный взгляд мужа, с беспокойством осмотрела себя, провела пальцем по лбу и вокруг глаз, где заплелась паутина морщин, по рано увядшим щекам, глянула на руки. Под ногтями черно. Нигора спрятала руки. Наверное, муж заметил. «Ох и капризный…».

— Вы чего это? — нерешительно спросила Нигора. Она почувствовала, Камал что-то недоговаривает, что-то таит от нее.

— Ничего. Просто так, — Камал потянулся за пиалой и отхлебнул чаю.

— С утра высадила четыре грядки помидоров, — облегченно вздохнула Нигора. Ей хотелось обрадовать и успокоить озабоченного мужа. — Обмазала глиной коровий хлев.

— Не мешало бы после работы переодеться. Неужели у тебя больше ничего нет, кроме этого сатинового мешка? — мягко сказал Камал.

Нигора вскочила как ужаленная.

— Я не могу фасонить, как ваша милейшая апа! — Она сердито взмахнула широким красным подолом платья и ушла в другую комнату.

Камал вздохнул и поставил пиалу на дастархан. С тех пор как Малика стала председателем, ее начали называть апой. И Камал, хоть они и были одноклассниками, тоже, вместе с другими, стал называть ее так, и Малика не возражала. На это намекает Нигора, когда подчеркивает: «ваша апа», «ваша милейшая апа». Наверное, и эта история с участками детского сада и школы — тоже результат женского стремления подчеркнуть свою нелюбовь к председательше. Завтра надо будет посмотреть, хотя, разумеется, чепуха.

Камал не заметил, как глаза его сомкнулись, и он задремал, полулежа за неубранным дастарханом.

Дома жена белила комнату, в которой обычно выкармливала шелкопряда. Камалу, только что видевшему Малику во всей ее расцветшей пышной красоте, Нигора показалась не только неряшливой, просто уродливой: подпоясанная какой-то веревкой, в стоптанных калошах на босу ногу, заляпанная известью… Молодо и живо сверкнули только глаза на закутанном в белую хлопчатобумажную косынку лице. У Камала не было желания даже говорить с ней, он повернулся и, не заходя в дом, тяжело присел во дворе под навесом, как человек, утомленный дальней дорогой.

С тех пор как они поженились, Нигора не помнила случая, чтобы они с Камалом разговаривали друг с другом, как должны говорить муж и жена. Камал рано уходил на работу, возвращался поздно, его не интересовала жизнь семьи, он не спрашивал, как жена управляется по дому, если выпадало свободное время, он проводил его, лежа на подушках с книгами. Даже ее причитания о том, что не пристало семейному человеку заниматься такими несерьезными делами, не мешали ему, собравши вокруг себя своих троих сыновей, читать им какую-нибудь сказку, а стоило ему вырваться в город — можно было не сомневаться, он не забудет привезти увесистую связку книг. Зная нрав мужа, Нигора не ждала, что он объяснит ей и свой неожиданно ранний приход, и расстроенный вид.

Раньше ей даже нравилась молчаливость Камала, молчаливость была как бы продолжением его мужественности и надежности, подтверждением твердого характера. Ведь именно твердый характер — основное качество мужчины. Но теперь у нее едва хватало сил сдерживаться, порой ей казалось, что она вот-вот лопнет от досады, — в те минуты, когда он вот так нахмурится, переживает и молчит. Вот и сейчас у нее не хватило терпения молчать, она обмакнула кисть в ведро, сделала два длинных ровных мазка, пристально взглянула на мужа и опустила кисть в известь.

— Может, что-то случилось? — негромко спросила Нигора.

Камал не оглянулся, будто не слышал. Он вытащил из кармана сигареты, закурил и положил сигареты рядом.

— Завтра уезжаю в Маханкуль.

— Так вы вчера только вернулись?! И снова?

— Теперь буду работать там, — о переводе в бригадиры Камал дипломатично умолчал. Не все сразу.

Нигора с кистью в руках подошла к мужу, по полу протянулся похожий на веревку след.

Камал с тоской чувствовал приближающуюся сцену, но рано или поздно этого разговора не миновать.

— Куда это вы собрались ехать?

— Куда-куда, в пустыню, — Камал даже улыбнулся, как ни в чем не бывало.

— Неужели больше некого послать? Пусть туда едет ваша милая апа. У нее некому цепляться за подол!

— Что ты заладила с этой апой! — Камал раздраженно придавил сигарету и вдавил ее в землю. — Она не одна командует, это решение правления.

Нигора уронила кисть и, опустившись на корточки, заплакала, по-детски вытирая глаза рукавом платья.

— Разве они не понимают, что у вас семья, дети! О чем они думают?

Камал молча пережидал слезы жены. Женщине полезно плакать, от этого она становится мягче и сговорчивей. Конечно, Нигора не из плаксивых и для себя ничего не просит, да и сейчас она расстраивается из-за благополучия семьи. Сквозь всхлипывание и слезы до него донеслось:

— Тогда и нас забирайте в пустыню! Соберемся и поедем с вами! У всех отцы, а ваши как сироты.

— Ну, хватит! Замолчи! Я что, умирать уезжаю! Чего ты разревелась! — Камал хотел утешить жену, но получилось грубо.

Нигора сжалась в комочек, плечи сотрясали горькие безутешные рыданья. Наверное, она и сама не понимала, отчего так пугает ее отъезд мужа, ей казалось, что она остается совсем одна перед выраставшими с его отъездом трудностями, некому будет защитить ее и детей, а его грубый окрик подлил масла в огонь. Обычно Нигора молча сносила грубость мужа, так было заведено не ею. У мужчины жизнь проходит вне дома, и там у него заботы и неприятности, естественно, что домой он может прийти расстроенным, и в такие минуты можно и потерпеть, если он сорвет зло на жене. Но сейчас его грубость задела душу. Кто еще терпел так безмолвно? Разве так ведут себя другие женщины в кишлаке? Она не то что другие, не рвется в город за развлечениями, по магазинам, не требует золота и браслетов… За что? У нее нет даже парчового платья, а ведь иные даже в поле на работу выходят в шелках, разъезжают в машинах, то и дело мотаются в город, отдыхают… А что видела она? Все ее заботы только о детях, о семье. Разве она не ухаживает за Камалом, разве не старается во всем помогать ему? И вот теперь в благодарность за то, что она не жаловалась, не поднимала крик, довольствовалась тем, что у них есть, и не требовала большего, он оставляет ее и отправляется в дикую пустыню, а она остается здесь одна с детьми и хозяйством! Чтобы они ослепли там, в этом правлении!

Нигора вскочила, торопливо отерла рукавом слезы.

— Идите и откажитесь, — тихо попросила она, — я вас очень прошу!

В это время в калитку с боевыми криками, размахивая воображаемыми саблями, влетели босоногие сыновья. Двое старших были в рваных штанах, а младший и вовсе в одной рубашке. «Всадники» увидели отца и поскакали к нему, понукая своих «коней». Глаза у Камала потеплели и на душе отлегло, когда он взглянул на выстроившееся перед ним воинство. Так они и стояли перед ним по росту и старшинству. Суван-батыр лев, а не джигит, он сразит в бою несметное воинство врага. Средний, Сиявуш-батыр, всем пожертвует ради справедливости на земле, даже собственной жизнью. А самый маленький, Султан-батыр, когда вырастет, будет великим правителем мира!

— Ваш отец хочет оставить нас и уехать в пустыню! — громко крикнула Нигора.

Дети переглянулись и, кажется, не очень поняли, что это значит. Старший — Суван почувствовал, что у родителей что-то происходит. Сиявуш не очень-то понял, что сказала мама, а маленькому и вообще было не до того, запинаясь о своего «боевого коня», он прямиком отправился к отцу на колени. Камал взял Султана на руки, а коня его привязал к столбу айвана, чтоб не убежал в пустыню. Старшие тоже облепили отца, и Суван спросил:

— Ата, вы опять уезжаете?

— А как ты думал. Работать надо?

— Надо, — вздохнул Суван.

— Ты почему так бегаешь, Султан? Совсем без штанов! — Камал обернулся к жене. — Одела бы ему штаны!

— Что с ним случится! Пусть бегает. Не девчонка же…

— Я сказал, надень ему штаны, — Камал повысил голос. — На кого они похожи? Неужели нельзя их вымыть, искупать? Ты куда смотришь?

— А вы что, первый раз увидели своих детей? — Нигора сверкнула глазами. — Пора бы, кажется, привыкнуть…

Через некоторое время Нигора вернулась из дома, неся ворох неглаженой детской одежды. Она вырвала Султана из рук мужа и стала натягивать на него штаны, ворча на старшего:

— Тебе бы только бегать, негодник! Сколько тебе говорить, чтобы приглядывал за ним! Как дам сейчас!

— Не замахивайся на ребенка, дура! Сама виновата. Дети грязные, бегают неизвестно где!

Камал вскочил и, казалось, сейчас ударит жену. Нигора сначала примолкла, но все-таки не удержалась:

— Конечно, я во всем виновата! На меня и надо кричать! Да что там смотреть, ударьте меня! Где это видано, отец бросает детей на произвол судьбы! Что ж, уезжайте себе в пустыню, куда хотите, оставляйте детей, жену! — Нигора спустила с колен малыша и, закрыв руками лицо, неслышно заплакала. Камал понял, что лучше всего уйти, чтобы избежать скандала. Он вышел на улицу, потоптался у калитки. Идти было некуда. Он отошел к тутовникам у арыка и сел на скамейку, чтобы покурить и успокоиться. Обернувшись на шум подъезжающей машины, Камал увидел зеленые «Жигули» главного агронома. Из машины вышел Нишан Асраров. При среднем росте Нишан производил впечатление гиганта — плотный, широкоплечий, что называется, поперек себя шире. Удивительно, как он умещался в маленькой машине. На широком мясистом лице главного агронома было тревожное недовольство. Тяжело покачиваясь, с трудом неся свое грузное тело, он подошел к Камалу, протянул большую пухлую руку и так же, не говоря ни слова, опустился на прогнувшуюся под ним скамейку.

— Что же мы тут будем сидеть? — Камал тронул главного агронома за рукав. — Пройдемте в дом.

Нишан отвел руку Камала и пошарил по карманам, сигареты остались в машине, идти за ними он поленился.

— Что происходит, брат, ничего не пойму! — Нишан достал большой клетчатый платок и вытер лицо и шею, сдвинул на затылок кепку с широким козырьком. — Пришел в контору, апа мне сообщает… Сначала не поверил, ерунда какая-то, а потом слышу, она перебирает кандидатуры на твое место? Может, ты объяснишь, что у вас случилось?

— А вы не знаете? Сами вынесли решение, теперь спрашиваете у меня.

— Кто выносил решение?

— Ну, не сам же я себя снял с должности. Правление решило.

— Тавба! — Нишан удивленно открыл рот, демонстрируя сразу три своих подбородка. — Вчера апа была на бюро райкома, вернулась поздно, да и правления не было, ни позавчера, ни вчера. Когда это она успела провести правление?

Камал ничего не ответил. Он пожал плечами и затянулся сигаретой, будто это его и не касалось.

— Если необходимо кого-то послать в Маханкуль, то ведь не тебя. У тебя здесь полно работы, это раз. Во-вторых, ты человек семейный. Ты ничего не мог сказать ей, а? Ну, чего молчишь?

— Она сказала, что это решение правления. Как же возражать, если решило большинство.

— Думаю, еще не поздно. Иди поговори. Объяснишь все, скажешь так и так.

Камал покачал головой и поморщился. Идти к Малике с поклоном, с повинной? Ну нет!

— Не могу, Нишан-ака.

— Гордость не позволяет, да? — вскипел Нишан. — Или что-то еще мешает? Что ты от меня скрываешь?

Нет, Камал не станет объяснять, что нет никаких оснований для намеков, никаких тайн между ним и Маликой не было, ничего, что могло бы стать сплетней на языках досужих людей. Да, когда-то он любил эту девушку, но это очень давно, где-то в далеко прошедших годах, в школе. Но где школа, где эта любовь? Сейчас он иногда сам не верит, что любил ее. Ничего в ней не осталось от бойкой веселой одноклассницы. Она быстро стала меняться, сразу после школы. Он вспомнил один случай. Тогда шла вторая обработка хлопчатника, в бригаде Малики вносили удобрения, и она сама сидела за рулем. Двое мужчин дробили затвердевшие, как камень, удобрения, чтобы наполнить воронки ее трактора… Камал прошел по бороздам, чтобы проверить количество вносимых удобрений. Ему издалека уже показалось, что все поле белеет, как после снега, а взяв горсть земли, он увидел, что удобрений и в самом деле больше, чем самой земли. Он остановил Малику, выруливавшую на следующее междурядье, и показал ей землю в ладони. «Ну и что? — она пожала плечами. — Чем больше, — тем лучше. Сильнее будет урожай, раньше вытянется хлопок». — «Много хорошего — тоже нехорошо, Малика. Разве ты не знаешь, земля болеет, если забивать ее удобрениями. Все хорошо в меру. Везде пишут, предупреждают, что только тридцать процентов от вносимых удобрений усваивается растениями, остается в почве, приносит пользу. Все остальное — идет во вред. И чем больше, тем бесплодней становится земля». Малика засмеялась, не дослушав его: «Ну, тогда ученые что-нибудь придумают. Если мне переживать за землю — то я окажусь в самом хвосте. Вы же знаете, мы приняли большие обязательства, их надо выполнять. А еще я вам по секрету скажу, не суйте нос куда не надо, делайте свое дело, а я буду делать свое».

Этого Камал не мог ожидать. Нет, нельзя так относиться к земле, на которой ты вырос, которая кормит тебя. Еще в детстве, совсем маленькому, ему говорила мать: «Сынок, не бей землю, не ковыряй, ее, грех, на том свете тесно будет». Это народная мудрость, ведь земля всему начало. По иронии судьбы Малика в тот год действительно получила невиданный урожай, и ее имя прогремело в республике. Она стала председателем ревизионной комиссии, а вскоре и председателем колхоза.

Видя ее стремительную карьеру, Камал не мог не вспомнить, как еще в школе она дорожила вниманием и властью. В десятом классе, в самый первый день, когда вся школа еще пахла непросохшей краской после ремонта, Малика поманила Камала к окну. «После уроков будет собрание», — сказала Малика и нарисовала на стекле чертика смуглым тонким пальчиком.

«Ну и что?»

«Будут выбирать старосту класса».

«Ну и что?»

«В классе все тебя боятся, — кокетливо взглянула на него Малика, — кого ты назовешь, того и выберут».

«Ну и кого ты предлагаешь?»

«Назови меня…» — и Малика начала рисовать на пыльном стекле второго чертика.

«Брось ты, — разочарованно протянул Камал. — Зачем тебе нужен этот хомут! Вся эта канитель… Зачем это тебе?»

«Неужели ты не понимаешь? Буду старостой, все будут уважать, слушаться будут…»

Вот когда все это началось…

— Ну, что ты решил, чего молчишь? — прервал мысли Камала Нишан.

— Не мог я промолчать, Нишан-ака. Неужели так необходимо засевать хлопком двор детского сада. Там участок с ладонь!

— Подумаешь, беда! — усмехнулся Нишан. — Посеяли вокруг чайханы, вокруг полевых станов, там ведь тоже следовало сажать цветы, не правда ли? Ничего, обойдемся без цветов, зато получим дополнительный хлопок.

— Ну вот, и вы меня не понимаете! А может, это я вас не понимаю? — Камал ударил кулаком по стволу тополя. — Или я с ума сошел, или с вами что-то не в порядке!

— Ты и ей так сказал, а? — Нишан с сожалением покачал головой. — Эх, чудной ты!

Камал внимательно посмотрел на этого седеющего человека, ему показалось, что он вообще первый раз видит его, он всегда казался таким сильным, могучим, а ведь в глазах его постоянно проглядывает страх, опасение за свое благополучие. Он равнодушен ко всему на свете, главное, чтобы его не трогали, а там делайте что хотите, он на все согласен. Главное — занимать должность, быть хоть на ступеньку, но выше остальных, ради этого он ни во что не будет вмешиваться, всем будет угождать, прежде всего вышестоящим. Ведь он человек, про которого с насмешкой говорят в народе: он даст лепешку даже укусившей его собаке.

— Ну что ж, наверное, один я не понимаю, что это сделано правильно! — сказал Камал.

— Да неужели тебе больше всех нужно? — Нишан в самом деле разозлился. — Тебе мало своих дел? Ну и тяни свою лямку, ведь тебя это не касается!

— Похожего нашел, а равного не встретил.

— Не кричи против ветра, все равно никто не услышит! Так тоже в народе говорят, мой младший брат, — тихо сказал Нишан и опустил свою большую седеющую голову.

Камал вдруг остро понял, что напрасно он упрекает этого человека, ненужный и бесполезный разговор, у каждого в жизни своя мера, каждый по-своему относится и к людям, и к миру.

— Отвезите меня завтра в Маханкуль? — Камал тронул Нишана за рукав. — Заодно посмотрите, как там идет дело.

Нишан кивнул головой.

Да, этого парня трудно понять. Его сняли с работы, гонят в пустыню, а он стоит на своем. Другой в такой ситуации подумал бы прежде о семье, о себе, а он беспокоится о пустяках. Во дворе детского сада, видите ли, посеяли хлопок! Ну а тебе какое дело? Разве от этого упадет небо на землю? Ничего с детьми не случится, так же будут носиться, сорванцы, и играть в свои игры. Лишь бы сытыми были. Стоит ли наживать врагов из-за ерунды. Надо крепко подумать, прежде чем лезть на рожон, поучать начальство. Смотрите, какой гуманист. Вези потихоньку свой воз, а в чужие дела не лезь. Теперь в пустыне будет глотать пыль, а жена с детьми останется одна. Нелегко ей придется.

Нишан грузно поднялся со скамейки и пошел к машине. Камал поймал себя на том, что с интересом наблюдает, как ловко этот непомерно толстый Нишан умещается в своем «жигуленке». Нишан, видимо, еще раздумывал, потом открыл дверцу, подозвал Камала рукой и заговорщицки подмигнул.

— Думаю, еще не поздно. Зайдем к апе? Не будь упрямым, зачем тебе торчать в этой дыре. Да и о семье надо подумать.

Камал вздохнул и покачал головой.

— Мне не о чем говорить с апой. — Камал подождал, пока Нишан завел мотор, помог ему захлопнуть дверь. — До свиданья, брат, будьте здоровы!

— Ну, ладно, раз так. Завтра без меня не уезжай, я подъеду, — сказал Нишан.

Машина тронулась с места. На улице уже сгустились сумерки. Нигора загнала детей спать и с тяжелым сердцем взялась собирать мужа в дорогу. Камал пробовал посидеть у телевизора, но ничего интересного не было, и он пошел в спальню, откуда доносились визг и крики сыновей, устраивавших перед сном обычную войну.

— Все, давайте спать, — с показной строгостью скомандовал Камал и погрозил пальцем в сторону двери, — а то позову мать.

Возня немедленно затихла, сыновья очень любили, когда укладывать их приходил отец.

— Ляжем, если расскажешь сказку, — блестя глазами от предстоящего удовольствия, сказал старший.

— Сказку, сказку! — обрадовался средний.

А младший, Султан, молча прильнул к отцу, крепко обхватив руками его шею, он еще не мог понять, чего ему больше хочется, услышать сказку или просто прижаться к отцу и заснуть возле него. Что может быть лучше, чем спать с папой в обнимку.

Камал считал, что сказка для детей должна быть не только интересной, но и доходчивой и обязательно поучительной. Он прилег рядом с затихшими детьми. И тут же вспомнил вчерашнего юродивого.

— Я вообще-то все сказки, какие помнил, рассказал. Разве что вот, есть еще одна. Пожалуй, я вам ее и расскажу. Вы, наверное, не знаете, что раньше тут не было садов и арыков, а была настоящая бескрайняя пустыня. С одной стороны пустыни жили люди, а с другой — дивы! У дивов была крепость, и там они хранили, знаете что? Золотую коробочку. Точь-в-точь, как хлопковая, но коробочка эта была не простая, а волшебная. Стоило взять ее в руки и пожелать чего-нибудь доброго — желание немедленно исполнялось. Много храбрецов приступало к крепости, чтобы отвоевать у дивов коробочку, но сложили они головы, так и не добившись своего. Дивы оказывались сильнее. Узнал об этом джигит Бахадур, решил попытать счастья. Вскочил на своего скакуна и отправился в путь. Долго он ехал по безбрежной пустыне, туда посмотрит — пески и пески, сюда посмотрит — никого не видать. Ехал он, ехал и доехал до высохшего источника, возле которого лежал умирающий от ран беркут. Поднял джигит птицу, напоил водой, смазал ее раны живительным бальзамом. Ожил беркут и заговорил человеческим голосом. «Спасибо тебе, джигит Бахадур, спас ты меня от смерти, сослужу и я тебе службу верную. Скажи мне, джигит Бахадур, что привело тебя в безжизненную пустыню?». Рассказал джигит беркуту, что решил он добыть золотую коробочку для людей. «Или голову сложу, или коробочку добуду». «Хорошее дело, — сказал беркут, — да сделать его непросто. Будешь ты ехать еще семь дней, семь ночей и доедешь до старой чинары, что растет среди песков. Оставишь ты меня на чинаре, коня у чинары, станешь на восход солнца и начнешь рыть подземный ход. Будешь рыть, ни больше ни меньше, ровно триста саженей и тридцать локтей и подроешься под самую крепость, где стоит железный сундук с золотой коробочкой. Там ты будешь ждать моего сигнала. Прокричу я три раза и выклюю глаз у главного дива, а все остальные бросятся ловить меня. Тут ты не должен дремать, выскакивай, хватай сундук и беги к чинаре да скачи во весь дух, не жалей коня. Но помни, не открывай сундук, пока не прискачешь в родной кишлак, а то ослепнешь». Так и сделал джигит Бахадур, как велел ему беркут, прорыл ход в крепость, схватил сундук, прискакал в свой кишлак и отдал коробочку людям. Долго люди того кишлака жили в счастии и благополучии.

Затаив дыхание слушали сыновья сказку отца, только маленький Султан смежил глазки и крепко заснул.

— А где теперь эта коробочка? — тихо спросил Суван. — Ты не знаешь?

— Нет, сынок, — вздохнул Камал. — Шли годы, и люди забыли о золотой коробочке.

— Может, ее опять утащили дивы?

— Завтра папа поедет в пустыню и найдет волшебную коробочку, — сказал Сиявуш и решительно нахмурил брови. — Вы ее нам покажете, папа?

Камала неожиданно тронула эта детская уверенность в могуществе отца. Что ж, если верит в силу добра, то со временем поверит и в правоту. Хорошо, хоть этот малыш верит в мою силу. Ведь если человек не может убедить других в своей правоте, откуда у него возьмется сила, ничего он не добьется. Чтобы прийти к намеченной цели — важнее всего найти единомышленников. Особенно нужны единомышленники, когда собьешься с пути, оступишься. Камал уже не раз спотыкался. Было дело, попытался объяснить положение с Маханкулем секретарю райкома, не вышло. То ли растолковать не сумел и секретарь не понял его, то ли тот чего-то остерегся. Может, не было бы этого изгнания в пустыню. Нет, Камал не отчаивался, что едет в Маханкуль, не жалел он и о должности. Напрасно Малика рассчитывает, что все затихнет и забудется. Рано считать себя побежденным.

Ночью Камалу приснился сон. Бежит он по бескрайней раскаленной пустыне. Палит солнце, лицо обжигает горячий ветер, но он должен бежать и бежать, бежит, не разрешая себе остановиться и передохнуть… И вдруг на бегу падает в бездонный темный колодец. Уже замирает сердце от долгого падения в темноте, как вдруг засветилось что-то впереди на дне колодца. Конечно, свет этот исходит от золотой коробочки! Крепко, обеими руками схватил Камал золотую коробочку и от счастья громко во весь голос рассмеялся…

От своего голоса Камал проснулся. Смеялся во сне, только в объятиях держал не сказочную коробочку, а крепко спавшую, сжавшуюся в уютный комочек жену. Прижавшись к нему, она казалась такой беззащитной, такой маленькой. В душе Камала боролись любовь и жалость. Большой рукой он погладил узкие плечи, худенькое, увядшее тело жены. В окне вставал медленный рассвет. В сером предутреннем свете особенно бросалось в глаза, как постарело ее бледное усталое лицо. Совсем, казалось, недавно она была молода, свежа и полна жизни. Истомила работа, иссушил зной хлопкового поля. Конечно, Камал гордился, что у него старательная, трудолюбивая жена, плохо только, поправлял он себя в уме, что в заботах о семье и о работе Нигора совсем забывает себя. И в самом деле, когда ей заниматься собой? Камал заметил, что он как бы оправдывает перед кем-то свою жену и этот кто-то глубоко неправ в своем взгляде на Нигору. Была какая-то двусмысленность и нечестность в этих размышлениях, но он тем не менее разматывал и разматывал цепь навязчивых мыслей, будто составлял характеристику для какого-то невидимого отдела кадров. Одна управляется с хозяйством. Родила трех прекрасных здоровых сыновей! Что еще нужно? Нет, как ни поверни, а такая жена достойна самой горячей любви. Но разве любовь нуждается в каких-то рассуждениях, доказательствах… Чтобы преодолеть странное противоречие, Камал тихо прижал к себе доверчиво раскрывшуюся ему навстречу полусонную жену.

В большом тазу, стоявшем посреди двора на солнце, Нигора купала младшего и так была увлечена этим, что и не заметила, как во двор вошла председательша. Султан тер глаза кулачком и тихонько скулил, Нигора крепко с мылом натирала ему спину и по привычке безостановочно ворчала.

— Ему что, отругал и уехал. Называется — дал указания! Попробовал бы сам. Пошел куда глаза глядят, куда ноги несут. Жена не накрашена, дети грязные! А у кого в этом проклятом кишлаке чистые дети? Собственные дети ему не милы…

Малика не стала слушать дальше ворчанье Нигоры, она ее достаточно хорошо знала. Раньше, до того как ее избрали председателем, она иногда бывала в этом доме, потом почему-то перестала сюда заходить. С этой постоянной текучкой совсем забросила подруг, да подруг, собственно, и не стало, зато появилось много подчиненных.

— Правильно, правильно! Все мужчины такие!

Нигора сначала растерялась, увидев председательшу, с улыбкой идущую к ней. Малика протянула руки для объятия. Нигора быстро успела оглядеть празднично выглядевшую гостью. Волосы уложены по-городскому, на затылке повязаны розовой косынкой. Атласное с короткими рукавами платье. Глаза густо подведены, блестят здоровьем и молодостью. Лицо гладкое, холеное. Красивая, ничего не скажешь.

— Здравствуйте, — Нигора на минутку забыла о сыне, сидевшем в тазу. Женщины несколько замешкались, не зная, как поздороваться — то ли как принято по обычаю, то ли по-современному, за руку. Решать должна была Нигора, ведь Малика все-таки девушка, но председательша подавляла своей дородностью, красотой. Нигора смешалась. — Вот, купаю своих разбойников. Невозможно углядеть, тотчас перепачкаются с ног до головы.

Малика сама подошла к ней, положила руки ей на плечи, искренним голосом справилась о здоровье, а Нигора не могла ответить, руки у нее были в мыле, да и неожиданное проявление симпатии со стороны председательши ее все-таки смущало.

— Мойте их хорошенько, полощите! Я как раз за ними пришла. Они все-таки должны ходить в детский сад. Муж в пустыне, одной вам, конечно, трудно с ними, с тремя. Как вы думаете?

Нигора удивленно взглянула на нее, ей показалось, что в живых веселых глазах председательши играют подозрительные огоньки. Сначала отправила мужа в пустыню, сняла с должности, теперь к семье подбирается. Нет, Нигора не могла ждать ничего хорошего от прихода председательши. Малика сразу почувствовала настроение Нигоры, но она-то была к этому готова. Кому понравится, если вдруг изменится привычный ход жизни семьи, Малика и сама такая; стоит ее матери задержаться в гостях, тем более заночевать где-нибудь у родственников, она места себе не находит. А тут семья оказалась без хозяина, который глотает пыль в пустыне. Ну, Камал сам виноват, не будет приставать со своими возражениями.

— Не лежит у меня душа к этому детсаду, — нерешительно начала Нигора. — Уж лучше им быть дома. — Нигора хорошо знала нрав председательши и старалась отговориться от неожиданного предложения настойчиво, но мягко, не задевая начальственного самолюбия.

— Вот и напрасно не лежит, подруженька, — Малика по-дружески коснулась плеча Нигоры. — Вон сколько их ходит в садик. Едят по часам, спят по часам, кругом чистота, благодать!

Слова председательши о чистоте, так некстати сказанные, походили на упрек после недавней ссоры с мужем, но Нигора смолчала. Думают, легко держать в чистоте трех сыновей. Это со стороны! Не успеешь перестирать, переодеть, а они уже возвращаются с улицы в пыли и в глине. Обуваться не хотят вообще. Но для матери, конечно, это не главное, были бы здоровы.

— Вот что, подруженька, дайте-ка мне чем-нибудь подвязаться.

Нигора сбегала в дом и принесла большое белое полотенце, Малика подвязалась им, как фартуком.

— Ой, зачем вы это, — Нигора схватила председательшу за полную сильную руку. — Да что вы, не беспокойтесь, я сама…

— Вы думаете, я не умею купать детей?

— Нет, но…

— В таком случае лейте…

Малышу сначала не очень понравилось, что за него взялась чужая тетя, он замолчал и надулся, но когда мягкие крепкие пальцы стали ловко мять его тельце, он успокоился и даже тихонько засмеялся.

— Еще лейте! Лейте!

Нигора лила воду на голову сына, а он топтался в тазу, отчаянно протирая глаза. Нигора зачерпнула еще кувшин и окатила все кругленькое налитое тело малыша.

— Ну вот, готово, — Малика сняла с себя полотенце, закутала в него ребенка и в каком-то инстинктивном порыве прижала к себе. Султан с довольным видом, моргая и щурясь, крепко обнял ее за шею. Малика с удивлением почувствовала, как в груди у нее шевельнулось сладкое материнское чувство к сыну человека, которого она только вчера сняла с должности и отправила в пустыню. Какие гадости он ей говорил, будто она чуть ли не хочет выколоть детям глаза этим несчастным хлопчатником, как какая-то кровожадная колдунья. Да неужели можно пожелать плохого таким вот ребятишкам. Глупость какая. Камал любит сделать из мухи слона, все раздуть, поднять шум. Недаром в прошлом году получил взбучку от секретаря райкома. И все-таки не унялся. Не любит сворачивать со своей дорожки. Нигора, наверное, в душе обижается на нее, а ведь кому угодно может надоесть такой упрямец, как ее Камал. Упрямец и зазнайка. Именно его мнение обязательно должно восторжествовать и все изменить. Но для этого ему не хватает ни власти, ни веса. Зря упирается, недаром говорят, глупое упорство ломает хребет.

Движения красивого полного тела и ловких рук председательши вызывали в Нигоре восхищение и скрытую зависть. Лицо раскраснелось, и от этого Малика стала только красивее. Видно, аллах своих избранных одаривает сразу всем, с легкой горечью подумала Нигора, Малике он дал и красоту, и должность, и авторитет, а она, Нигора, не достигнув тридцати, уже похожа на старуху. Наверное, аллах сотворил их из разной глины.

— А где одежда вашего богатыря? — Малика явно любовалась Султаном. — Сейчас мы его приоденем.

Нигора взяла с веранды приготовленные штаны и рубашку сына. Тень неудовольствия мелькнула по лицу Малики, когда она взяла неглаженые вещи, но она явно сдержалась, чтобы не обидеть Нигору, повернула разговор в сторону.

— А где другие дети?

Нигора поняла, что председательша действительно задалась целью определить ее сыновей в детский сад. На минутку ей показалось даже, что детей хотят отнять.

— Им и дома хорошо. Не утруждайте себя, апа.

Конечно, такое робкое сопротивление не могло остановить Малику, она его отнесла к простому женскому упрямству.

— Неужели другие люди отдают своих детей в детсад потому, что у них дома плохо? Странно вы рассуждаете. — Малика незаметно для себя привыкла, что люди быстро соглашаются с ней и ей подчиняются. — Лучше сходите и разыщите сыновей.

Нигора не знала, как быть. Ее пугал этот председательский напор, с другой стороны, ей не хотелось и раздражать Малику, в которой она чувствовала силу и опасность.

— Вы знаете, апа, я не могу одна, не посоветовавшись с их отцом. Он приедет и решит.

— Пусть считает это моим распоряжением, — ласково и заговорщицки улыбнулась Малика. — Мое слово все-таки что-то значит, не правда ли?

— Ваше слово — это ваше слово. — Нигора замолчала. Она хотела сказать: есть у тебя контора, там ты председатель, там и командуй, а у себя дома мы уж сами как-нибудь разберемся, придумаем, как нам быть. Ее тянуло так и сказать напрямую, но она воздержалась.

Малика, конечно, и без слов поняла, что вертится на языке у Нигоры. Она сбавила тон и попыталась свести все на шутку.

— Бедные наши женщины, как они боятся своих мужей. Да и вас, я вижу, держат в ежовых рукавицах. Надо же, какой деспот.

Нигора взглянула с удивлением, она поняла вдруг, что Малика просто не знакома с этой обыденной, такой естественной для Нигоры стороной жизни. Если бы у нее были свои дети, муж, она не рассуждала бы так наивно.

— Да неужели вы его так боитесь?

— Нет, не боюсь, — Нигора покачала головой. — Разве в боязни дело? Ведь он отец моих детей, мой муж.

Эти слова объясняли все, в них были и преданность, и верность, и, наверное, любовь. Нигора и не сумела бы растолковать свою любовь другому человеку. С Камалом они, пожалуй, и не говорили о любви, да и сама она не задумывалась, любит ли она мужа, они были связаны невидимыми, но неразрывными узами. Нигора даже забыла то время, когда представляла себе жизнь без него. Теперь ей казалось, что это всегда так было: он ее муж, а она его жена. Это ведь так естественно! Такие же нити связывали ее с детьми. Разве задумывалась она когда-нибудь о том, любит ли она своих детей? Эти чувства жили в Нигоре и не требовали словесного выражения, не нуждались в объяснении.

— Вы преклоняетесь даже перед тенью своего мужа, — со смехом сказала Малика. — Наверное, из-за таких жен, во всем потакающих мужьям, они порой необдуманно лезут на рожон. Не надо их баловать.

Это было сказано так весело и по-дружески, что Нигора тоже улыбнулась в ответ.

— Выйдете замуж, тогда и посмотрим, как вы будете баловать своего муженька.

Малике показалось, что она с разбегу налетела на стену. Ах ты, наседка! Подумаешь, мужняя жена! Как она со мной разговаривает, сверху вниз, чем хочет уязвить. Веселую улыбку как сдуло с полного красивого лица председательши.

— Ах, чтоб язык мой отсох… Не иначе, вы обиделись, апа? Не обижайтесь, я же просто так ляпнула.

В голосе Нигоры было столько искреннего сочувствия, что Малика мгновенно поняла, что эта бесхитростная женщина и не думала ее обидеть или уколоть, она по-своему, по-женски смотрит на мир и сказала спроста, от чистого сердца.

А Нигора прикусила язык и выбежала на улицу, потому что поблизости в хоре ребячьих голосов услышала голоса своих старших сыновей.

Малика машинально одергивала рубашку и штаны на маленьком Султане. Последнее время все чаще и чаще приходили ей в голову тревожные мысли: стремительно летит время, у людей кроме работы мужья и дети, а у нее все не складывается судьба. Да разве не имеет права простая женщина, вот такая, как Нигора, гордиться своей семьей, детьми, мужем, ведь эта радость достается немалым трудом, всей жизнью женщины.

В калитке появилась Нигора, одного из своих сыновей она волокла за руку, другого вела за ухо.

— Разбойники! Отец ради вас где-то жарится в пустыне! Я не знаю покоя! Как говорится, косы мои — помело, руки как кочерга… А они!

Без сомнения, дети не раз слышали эти причитания и знали их наизусть и Нигора разошлась скорее из-за наблюдавшей семейную сцену гостьи. Отпустив ухо старшего, Нигора ловко дала ему подзатыльник, на который Суван даже не обратил внимания, обрадовавшись свободе своего уха. Сиявуш тоже перестал вырываться из рук матери и теперь стоял посреди двора смирно, опустив голову. Нигора повернулась к Малике и развела руками, показывая на сыновей, дескать, вот смотрите, добрые люди, на этих разбойников и хулиганов.

Малика пошла к калитке, Нигора ее догнала и тронула за рукав.

— Вы пошли, апа-джон! Не обижайтесь на меня, пожалуйста, это глупый язык.

— Пустяки, не обращайте внимания. Но, я думаю, мы решили, вы сегодня отведете детей в детсад. Я туда сейчас зайду. — Малика ушла.

Так получилось, что Нигора лишилась возможности возразить и записала в детсад своих сыновей.

Камал плохо спал ночью, вставал, выходил из вагончика посмотреть на дождь. Казалось, что рассвет никогда не пробьется сквозь облака и завесу дождя, но к утру запасы воды на небе иссякли. Горизонт, слабо освещенный восходящим солнцем, не обещал ничего хорошего с востока, там громоздились облака, черные, как душа злодея, и медленно двигались, оставляя все-таки какую-то надежду на перемену. Зато воздух, пропитанный запахом буйно растущих трав, мокрой земли, был чист и прохладен. Вот уже десять дней Камал здесь, и все время дождь. Ни одного солнечного дня. Если не появится солнце и не прогреет землю — семена сгниют в борозде. Утро разгонит, растащит облака, а к вечеру они опять сгрудятся, опять заполнят все небо от горизонта до горизонта, начнет накрапывать, потом польет, польет… Земля промокла насквозь. Неужели придется пересевать?

Из тамбура выглянул молодой коренастый парень в стеганом халате.

— Идите чай пить, ака-мулло!

Камалу не хотелось возвращаться в духоту вагончика. Он махнул рукой.

— Пейте, я пройдусь.

Утопая в мягкой раскисшей земле, Камал дошел до канавы и по ней пошел краем поля. В канаве было много воды, и Камал механически подумал о том, что, рано или поздно, воду надо будет очищать, что очень дороги покамест очистные сооружения. Но строить их надо, иначе земля будет терять ценность год от года, не помогут никакие усилия, не спасет подъем целины. Еще год-два, и непаханой земли, вроде Маханкуля, просто не останется. Густая сильная трава доходила до колен. Камал оставлял широкий, ясно видимый след в этой рослой сочной траве по окраине поля. Хлопок не был виден на ворсистом ковре сорняков, пробившихся на пахоте, лишь кое-где жалкие слабые ростки хлопчатника пробивались среди сильных живучих степных трав. Камал свернул по борозде и, присев, поковырял влажную слабую землю, поискал хлопковое семя и не нашел. На палец попала пустая подгнившая кожура. Камал подрыл еще, еще — ни одного проросшего семени. Кое-где по одному, по два, бледные и слабые, всходили ростки хлопка. Посев заглох и погиб. Камал поднялся, сорвал у межи мокрой сочной травы, вымыл руки травой, вытер их о полу стеганого халата. Все ясно, придется пересевать, и ничего тут не поделаешь. Ждать бесполезно, даже переменись погода немедленно, уже ничему не помогут ни тепло, ни солнце. «И это произошло на песках, — думал Камал, возвращаясь в вагончик с твердым решением ехать в кишлак, — а что вокруг кишлака, на ближних и дальних полях? Здесь песок впитывает воду, а там-то, без песка, уже давно все погнило. Большие площади придется пересевать заново. Трудно придется дехканину, заработки упадут, а работать придется день и ночь, вдвое против обычного. Да еще на носу горячее время, не хватит рук заготавливать тутовые листья для шелкопряда. Как там справляется Нигора. Неужели мы так и не наладим четкую поставку листьев. Разве под силу слабой женщине рубить ветки тутовника».

На полевом стане пили чай и о чем-то оживленно разговаривали, и пока Камал оббивал грязь у порога и чистил щепкой сапоги, до него долетали оживленные голоса и смех парней. Увидев Камала, все замолчали. Камал подсел к столу и налил себе чай, Араш пододвинул ему банку с конфетами. Камал и сам чувствовал, что он мешает и надоел ребятам из бригады. До него они жили по-своему, работали с прохладцей и тогда, когда считали нужным, веселились и дурачились, сколько влезет, играли в карты, как-то скрашивая этим скучную жизнь на отдаленном от кишлака полевом стане. Он не играл с ними в карты, не слушал и не рассказывал смешных, а порой и неприличных анекдотов — или лежал себе с книжкой на постели, или писал у маленького стола возле окна. Писаниной его никто не интересовался, а книгами тоже, даже не спросили ни разу, что он читает. Парни видели, что Камал бродит по зарослям тамариска, что-то измеряет и считает, составляет какие-то графики, над чем-то ломает голову и заносит свои размышления на бумагу. Конечно, парни понимали, что Камал отправлен в Маханкуль не за хорошие дела, из агрономов в бригадиры ни за что ни про что не понижают. Но Камал не походил и на страдающего изгнанника и, судя по тому, как он много работал, писал что-то более значительное, чем просто жалоба в высшие инстанции, — кто же для жалобы будет делать такие, в несколько страниц, расчеты?

— Надо ехать в кишлак, — сказал Камал и поставил пиалу. В глазах у парней промелькнула легкая зависть. Они бы тоже, если уж на то пошло, не прочь побывать дома. — Нужны семена. Будем все пересевать, всходов нет и не будет.

Камал задумчиво отломил еще кусок лепешки, пожевал, запил чаем.

— Араш, заправляй, брат, трактор, ты поедешь.

Конечно, можно было бы и подискутировать о том, кто поедет с Камалом в кишлак, при прежнем бригадире так, наверное, и получилось бы, и в вагончике произошла бы перебранка, но все знали, что Камал человек крутого нрава и с ним спорить не следует, запросто может испортить настроение.

Араш ловко вел трактор, выбирая более или менее ровные участки разбитой дороги, но все равно трактор то проваливался в яму, то его заносило в колею, и у Камала что-то постоянно обрывалось внутри от тряски. Тракторист заметил, что Камал хватается руками, улыбнулся.

— Привыкли к машинам, изнежились в комфорте, да, ака-мулло? — Араш улыбался во весь рот. — Измучаетесь, пока доберемся.

Камал промолчал, пропустив мимо ушей слова тракториста, но тому было скучно, и через некоторое время он снова приступил к разговору.

— Чего это вы, ака-мулло, все вдруг бросили и приехали в эту чертову дыру бригадирствовать? Плохо разве в кишлаке?

Камал слушал тракториста и усмехался про себя: вряд ли поймет его этот молодой веселый и глуповатый парень.

— Хочу научиться ездить на тракторе. Дай, думаю, поеду в Маханкуль, может, научат меня тамошние ребята на тракторе ездить.

— А вы шутник, ака-мулло. — Араш достал спички и погремел ими. — За такие слова с вас полагается сигарета.

Камал достал из кармана ватника пачку, взял себе сигарету и протянул Арашу.

— Давно куришь?

— Четвертый год, — сказал Араш. — В девятом классе начал. А в Маханкуле чего делать? Днем с работой как-то не замечаешь, как время летит, а вечером хоть волком вой, кажется, что так и пропадем мы в этой пустыне. Вот и отводим душу, смолим сигарету за сигаретой. Ну, конечно, нет-нет да поддадим по двести граммов, оно и повеселей. Иначе тут чокнешься.

— Что же не уезжаешь, зачем мучаешься? — улыбнулся Камал.

— Как это? Да апа сгноит, вы разве не знаете? Я бы сразу уехал и раздумывать бы не стал.

— Можно подумать, тебя насильно держат. На освоение пустыни мы планировали направить одних только добровольцев.

Араш ухмыльнулся и взглянул в глаза Камалу.

— Вы, наверное, тоже из добровольцев? Неужели вас так тянет в Маханкуль? Или сознательность заговорила?

— Если скажу «да» — ты ведь все равно не поверишь…

— Только не надо, — махнул рукой тракторист. — Слышали мы и про долг, и про обязательства, и все такое.

— Знаешь, что я тебе скажу? Человек не должен браться за дело, к которому у него не лежит душа. Напрасно будет мучиться сам и мучить других.

— Вы меня не поняли.

— Да ладно, чего попусту болтать, — оборвал его Камал. — Надо прямо говорить, есть недостатки — скажи о них.

Араш с беспокойством посмотрел на бригадира. Он завел разговор просто так, чтобы провести время в дороге, а тут человек сразу задевает серьезные струны.

— Если я выскажу все, чем я недоволен, мне язык быстро укоротят, разве вы не знаете, ака-мулло…

Камал взглянул на тракториста с любопытством. Совсем молоденький, крепкий, коренастый паренек, так ловко управляется с баранкой, а хочет казаться несчастней муравья. Откуда такая осторожность, еще из яйца не успел вылупиться, а уже дипломат, слово боится сказать.

— Какой ты напуганный! Когда только успел научиться осторожности? Эх, братец!. Человек должен быть посмелее муравья. Не надо бояться иной раз высказать все, что у тебя на сердце! — Камал стукнул кулаком по колену. Похоже, что говорил он это не столько молодому трактористу, сколько в подтверждение своим собственным мыслям. — А там… не жалко и совсем онеметь.

«Все это, может быть, и хорошо, — подумал про себя Араш, — но в жизни так не бывает. Просто Камал-ака много читает, потому и говорит как по книжке. В жизни все по-другому. Уж я-то знаю».

Больше разговор не налаживался, а скоро показался впереди на дороге кишлак. Возле почты Камал велел остановиться, слез и пошел, разминая ноги, к почте отправить письмо, хотя вряд ли правильно было бы назвать исписанную мелким, убористым почерком Камала тетрадь письмом. Скорее, это была докладная, даже целый трактат, проект рационального освоения земель Маханкуля. В тетради по пунктам были изложены давно уже мучившие Камала мысли о том, как и зачем необходимо сохранить в Маханкуле заросли тамариска, какие усилия нужно предпринять для очистки сточных вод, чтобы сохранить плодородие окрестных почв, превращающихся в солончаки. В подтверждение своих соображений Камал приводил факты и детальные расчеты. Камал обращал внимание руководства на то, что в иных районах республики для отгонного животноводства создаются искусственные заросли саксаула, тамариска, вкладываются большие средства, а одновременно с этим Маханкуль, где это все имеется от природы, необдуманно распахивается.

Камал крепко заклеил бандероль. В этой тетради была частица его души, и он посылал ее, чтобы найти отклик. Пока ему выписывали квитанцию, он на минуту задумался и снова убедился в том, что поступает правильно. Он многого ждал от этого шага. Хватит тянуть, это не только его личный принцип, это государственное дело, тут есть смысл идти на любой риск. Пусть его не поняли в районе, поймут в области, в республике, там виднее, не застилает глаза местничество.

В конторе никого, кроме Малики, не было. Камал в двух словах объяснил положение с хлопчатником. Председательша выслушала его молча, хмурилась и не поднимала головы. Камал сказал, что приехал за семенами, что надо пересевать весь клин, как только немного распогодится и подсохнет, трактора смогут выйти в поле. Приглядевшись внимательно к председательше, Камал заметил, что она тяжело переживает создавшуюся ситуацию. Напряжение как бы смыло с ее лица красоту, проступила злая обида на всех и вся, на погоду, на людей, на Камала. Слушая, Малика кивала головой и поглядывала на агронома с таким укором, будто это он виноват, что идет дождь, что сгнили семена, что нужны новые семена и горючее, что нужно снова пересевать хлопчатник почти на всех землях колхоза.

Малика оглядела усталую фигуру Камала: промокшая тюбетейка, грязная телогрейка и заляпанные сапоги, вздувшиеся на коленях брюки, под ногтями пальцев, обхвативших спинку стула, — земля.

— Мы решили помочь вашей семье, устроили детей в детсад.

Малика и сама не знала, почему вдруг вспомнила про детей Камала и детсад. Наверное, именно теперь ей хотелось показать ему свою объективность, подчеркнуть справедливость «ссылки».

Камал едва сдержался, чтобы не ответить грубостью. Похоже было, что Малика заботилась о его детях, как о сиротах, да и вообще, с какой стати председательша вмешивается в его семейные дела! Он оттолкнул стул и встал.

— Я вижу, вам это не понравилось, — сказала Малика. — Вашей жене было трудно, а теперь ей будет сподручнее справляться с хозяйством.

Если бы не залитые поля, где не взошел хлопок, Камал наговорил бы грубостей, но председательша выглядела такой пришибленной, как будто все эти дожди били по ее сердцу. Камал на минуту представил себя на ее месте, ведь он тоже ночей не спал, слыша этот монотонный шум дождя, он сам чувствовал, как погибают и не всходят семена в полях. Она несет всю ответственность за огромное хозяйство, где далеко не все зависит от воли человека, пусть он будет какой угодно предусмотрительный, дисциплинированный, опытный и волевой. А ответственность за урожай — это ответственность перед людьми за достаток в доме дехканина, за заработки, это ответственность перед районом и областью… Нет, наверняка не спится председательше. Камал даже пожалел Малику.

Глаза у Малики были потухшие, печальные. Видимо, нет у нее даже задушевной подруги, близкого человека, которому могла бы она доверить свои переживания. Разве женское это дело только требовать, распоряжаться, наказывать, всюду успеть, все предусмотреть… И нет человека, который поможет, разделит ее тревоги, возьмет на свои плечи часть ее ноши.

Камал долго и медленно думал обо всем этом, взявшись за ручку двери, уже на выходе из кабинета председательши, а когда додумал до конца, у него уже не было ни раздражения, ни гнева на нее, он повернул назад и подошел к ней, сидевшей за столом, наклонился и спросил:

— Вы устали, да?

— Все надоело, — она показала рукой под подбородком.

— Знаете что, поехали в степь, а? Махните на все рукой и поехали! В степи весна! Травы, цветы! Поехали, вам надо отдохнуть!

Малику до глубины души тронули эти неожиданные слова Камала. Вместо того чтобы таить на нее обиду за изгнание, понижение в должности, он ей предлагает весеннюю степь, зовет насладиться запахами цветущих трав, увидеть такую недолгую красоту степей… Она вдруг заново увидела этого, с детства знакомого человека: он сумел сохранить так много юношеской простоты и непосредственности! Малика вдруг подумала, что случись чудо и время вернулось бы вспять, и они снова стали бы десятиклассниками, она, не раздумывая, крепко ухватилась бы за полу этого джигита и пошла за ним хоть на край света. Но увы, чуда не будет, ничего нельзя исправить. У каждого своя судьба.

— Спасибо, Камалджан, — Малика слабо улыбнулась. — Я очень благодарна вам.

Камал тоже понял, что ничего в жизни уже изменить нельзя. Он пристально взглянул на председательшу, медленно повернулся и вышел.

Ночью Нишан спал плохо. Снились кошмары, и он несколько раз просыпался. Он видел привязанного к дереву Камала. То сторож со зверским видом, то председательша безжалостно били Камала хлыстом. Камал закусил губу так, что изо рта текла кровь, и молча вздрагивал от ударов. Мучители били его безжалостно, изо всех сил, видно было, что они устали. Нишан хотел его спасти, но боялся, никак не мог решиться и выхватить у председательши хлыст, не смел даже сторожа схватить за руку. Камал смотрел на него с упреком. Нишан и сейчас помнил этот взгляд и терпеливое мужество Камала, с которым тот переносил мучения. Потом появился еще какой-то человек, его Нишан не знал и не запомнил, и стал толкать Камалу в рот тутовые листья, Камал выплевывал листья, вертел головой, а человек этот бил его по лицу. Появление злого человека совсем испугало Нишана, его душу охватил панический страх, ему хотелось убежать, но он боялся и бежать… Несколько раз Нишан просыпался, ворочался с боку на бок, а как только засыпал, видел опять этот проклятый сон. Проснулся он совершенно разбитым, в сердцах изругал про себя Камала за его проделку, а заодно и тех, кто придумал выкармливать шелкопрядов.

Утром Нишан выпил одну пиалку чаю и отправился в поле. Воздух был необычайно свежим, прохладным и влажным, невозможно было надышаться. На востоке вставало огромное горячее солнце. Нишан ехал медленно, высунув голову в окно, чтобы лицо обвевал свежий ветер. Он ехал и думал, что и как сказать, чтобы уговорить сторожа. Наверное, еще не успел пожаловаться апе, надо успеть его перехватить, а то если дело будет раздуто, все может кончиться печально. Апа и так настроена против Камала. С горизонта уходили и таяли вдали последние ночные облака, сверху они были темные, а снизу светились нежной, как шелк, алой подкладкой.

С дороги кто-то махнул Нишану рукой, он остановился. Это был бригадир Махмуд, невысокий худенький человек с круглым старообразным лицом, с острым носом.

— Здравствуйте, — он протянул короткопалую руку. — Как отдыхали, ака? Как себя чувствуете?

— Здравствуйте, — Нишан вылез из машины и пожал протянутую руку. — Как дела?

— Кажется, пора, Нишан-ака! Сейчас ходил, смотрел. По высоким местам земля уже подсохла. Хоть сейчас трактора можно выводить. Можно начинать с моей бригады.

— На коконы нужны люди. О коконах забыл? Что-то надо решать.

— Да что же решать? Первый раз, что ли? Без школьников не обойдемся. — Бригадир пожал плечами и отвернулся.

— Неужели нельзя школьников оставить в покое! — сердясь на себя и понимая, что говорит просто так, чтобы выпустить пар, проворчал Нишан. — Чуть чего, сразу школьники.

— Без них не обойдемся. Не успеваем заготавливать листья. У меня много таких семей, где нуждаются в помощи. Старухи, например, не успевают очищать ветки от листьев. Как ни крутись, а нужно подбросить им по два-три школьника. Сами понимаете, листья, добытые с таким трудом, сохнут на ветках, гусеницы их отказываются есть.

— Школьники, школьники! — Нишан сердито ударил себя по мясистым ляжкам. — Так и будем выезжать на детях? Ведь им учиться надо! — Он свирепо уставился на маленького бригадира, как будто тот и был главным виновником, из-за которого надо идти в школу и отрывать детей от учебы.

Бригадир поморгал глазами и проглотил слюну.

— Да я… Что же я… В этой школе учатся и мои дети, ака!

Нишан понимал, что напрасно горячится, бригадир-то тут вовсе ни при чем. Правление регулярно принимало решение о привлечении школьников к полевым работам, и у всех дети и внуки учатся в этой школе. Не столько учатся, сколько числятся. В эту пору на занятиях бывают не больше двух-трех часов: то помогают кормить шелкопрядов, то идут заготавливать ветки; кончится сезон коконов — начинается хлопковая кампания.

— Я уже больше не могу ходить к директору школы, — сказал Нишан. — Стыдно. Просто стыдно. Приходишь и видишь, как ты надоел со своими просьбами. Пусть апа сама идет и просит, чтобы направили учеников, хотя бы часа на два.

— А я вот думаю, неплохо было бы, если шелкопряда выкармливали бы горожане. Вот это было бы да. По улицам и на площадях высадить тутовник, вместо декоративных деревьев и бесполезных кустарников. Представляете, сколько коконов можно получить?

— Пустые фантазии.

— Почему пустые? — Бригадир пожал плечами. — Издать указ — и порядок. Зато дехканин вздохнул бы свободнее. — Бригадир задумался на минуту, видимо, представил себе улицы и площади городов, засаженные тутовником. — Честно говоря, мне эти горожане не очень по душе. Их бы на наше место, чтобы поработали как следует…

Нишан с интересом взглянул на бригадира.

— При чем тут горожане, можно подумать, у них забот нет.

— А что? Отработали восемь часов и по домам, телевизор смотреть. — Бригадир горячился. — Могли бы высаживать фруктовые деревья, тутовник. Чтобы польза была. Ну, хотя бы в парках можно бы посадить тутовник! Все нам было бы легче. Разве вам не надоела эта вечная нехватка листьев?

Нишан уже слушал бригадира невнимательно, но его замечание о парках заинтересовало… А в самом деле? Толковая мысль. Хотя, наверное, если бы было возможно — давно бы до этого кто-нибудь додумался, издали бы соответствующий приказ — и порядок. Эта уверенность, что наверху давно до всего додумались, привычно успокоила Нишана.

— А то там никто бы не догадался, — сказал Нишан и пошел к машине. — Поеду сейчас, поговорю с апой. Надо идти в школу.

Но сначала Нишан решил заехать к Фаттаху. Он нашел его на берегу заросшего камышом арыка. Фаттах пас саврасого коня. Нишан остановил машину в тени высокого дерева, вышел и огляделся вокруг. На толстом суку висел кетмень, на сетке ржавой кровати лежали коса и волосяной аркан. Увидев Нишана, Фаттах вдавил каблуком в землю металлический кол, от которого к саврасому тянулась вожжа, и поспешил навстречу главному агроному.

Нишан первый протянул руки старику.

— Здравствуйте, Фаттах-ака, как поживаете? Никто вас больше не привязывал? — пошутил Нишан.

— Смеетесь, — обиделся Фаттах, — а у меня левая рука вся ноет, от самого плеча. Здоровый черт, чуть не изувечил.

— Да неужели вы такой неженка, Фаттах-ака, — сказал Нишан с широкой улыбкой. — Он же в шутку вас привязал. Правда, шутка не особенно удачная.

— Ничего себе шутка, — старик взмахнул рукой, забыв, что она у него болит «от самого плеча». — Если бы не вы, я там до утра отдал бы концы. Сердце бы ни за что не выдержало.

— Да он же вернулся, что вы, Фаттах-ака! Это же шутка…

— Старый я, чтобы со мной такие шутки шутить…

— Ну, что было — то сплыло, ака. Пусть об этом никто не знает, В самом деле, почтенный Фаттах-ака — и привязан к дереву. Будут смеяться. Я вам сказал вчера, что он будет на коленях просить у вас прощения! Я вам обещаю!

Слова Нишана пришлись сторожу по душе, он даже представил себе, как Камал ползает на коленях в пыли и просит прощения.

— Оставьте, братец, пропади он пропадом со своими извинениями. Не приведи аллах, знаете, снова с ним встретиться!

— Здорово он вас напугал!

— Ладно, что было — то сплыло. А вы мне лучше помогите, раз уж такое дело.

— С удовольствием, Фаттах-ака. Что нужно?

— Трактор нужно, вот что. Сколько я буду просить? Ведь это не мне нужно. Не сегодня завтра срежем весь тутовник, так? А что получается, в прошлом году я свои деньги заплатил трактористу, и он вспахал этот сад. Что же получается? Получается, я же и виноват, что превратил бесполезный тугай в тутовый сад. Я уж о благодарности не говорю, но хотя бы трактор-то колхоз мог бы послать?

— Что верно — то верно. Если бы не ваши заботы, нам бы нынче не выкрутиться с шелкопрядом.

— Нет, Нишанджан, дружище, если честно? Разве неправда? Я давно указывал на эти места, сколько выступал, говорил! Теперь тут вон какая красота. Но землю под деревьями нужно разрыхлить, нужно внести удобрения, тогда в следующем году можно будет получить намного больше листьев. Или, может, правительство зря призывает к бережному отношению к тутовникам? Давайте трактор и все!

— Сейчас нам не до этого. Вы ведь знаете положение — будем пересевать хлопок…

— Странно! А тутовник выбросить? Он уже больше не понадобится, да? Что же мне, идти жаловаться к председателю? Сколько можно? — Старик хитро подмигнул и сказал, поглаживая левую руку. — Я думаю, что из-за нынешнего происшествия вы должны согласиться! А? Что это получается, люди как ненормальные бросаются друг на друга в поисках этих несчастных листьев! Один такой ненормальный чуть не лишил меня жизни, спаси аллах! Посмотрите, на кого я стал похож — просто калека и только! — Сторож вздохнул и, оставив шутливый тон, покачал головой. — Ходим по домам, выпрашиваем листья? Разве это дело?

— Вы конечно правы, ака. Просто мы сейчас не можем выделить трактор. Пока не пересеем хлопок, никто и слушать нас не станет, если придем трактор просить. Но обещаю вам, при первой возможности!

Всходы хлопчатника в Маханкуле были дружными и ровными, однако войти в силу, по-настоящему подняться, им мешали продолжительные дожди. Поэтому Камал решил начать обработку хлопчатника раньше, пока земля не покрылась коркой. Он сам возглавил бригаду, сел за руль первого трактора.

За утро взрыхлили весь участок вокруг полевого стана, но в полдень на востоке потемнело небо, налетели черные смерчи. Сначала Камал хотел переждать ураган в тракторе. Налетевший ветер покрыл все серой пеленой, стало темно, как вечером. Черные спирали смерчей упирались в небо и казались страшными сказочными чудовищами, разгневанными на людей, невольно на память пришла легенда сумасшедшего старика о золотой коробочке. Это как раз те самые грозные дивы, стерегущие коробочку, они ростом до неба. Глядя на этих разбушевавшихся, мстящих людям дивов, становилось страшно даже в кабине могучего трактора, какие же фантазии рождали игры стихии в голове далекого нашего предка — бессильного перед природой земледельца! Чтобы разглядеть что-нибудь впереди, Камал высунулся из кабины. В лицо жестко хлестнул ветер с песком, забил глаза, рот, уши. Камал сжался в кабине и двинулся в сторону полевого стана. Он вел трактор почти на ощупь. Трактор сильно тряхнуло, очевидно, переднее колесо провалилось в канаву. Камал притормозил и, дав задний ход, выбрался на ровное. Песок резал глаза, но слезы облегчали боль. Ветер бешено гудел, кидал песок в небо, плетями закручивал его над землей, хлестал, выкорчевывал и ломал заросли тамариска.

Теперь конец, подумал Камал, видя, как под напором урагана никнут кусты тамариска, еще немного — и хлопчатник будет погребен под этим горячим песком. Весь труд пропадет. Камал вел трактор, угадывая дорогу к вагончику, и проклинал тех, кто подал идею распахать Маханкуль. Полевой стан Камал не столько увидел, сколько ощутил, чуть не наехав на крыльцо вагончика. Он заглушил мотор, спрыгнул на землю и, закрыв лицо тюбетейкой, наваливаясь спиной на ветер, добрался до двери, нашарил ручку и рванул на себя.

— Слава аллаху, ака-мулло, — к Камалу подошел Араш и принялся его отряхивать, — перепугали вы нас. Мы уже не знали, что и думать.

— Воды, — прохрипел Камал, сплевывая песок.

Араш зачерпнул воды из огромной трехсотлитровой бочки, стоявшей в углу, и подал бригадиру. Камал с жадностью выпил эту теплую, отдающую ржавчиной воду, поставил ковш на стол и огляделся. В полутемном вагончике царило унылое настроение. Парни сидели насупленные и погрустневшие. Нелегкий труд погиб на глазах.

— Что будем делать теперь, ака-мулло? — спросил Араш, самый молодой и нетерпеливый.

Камал не ответил, у него все еще теплилась надежда, что ураган остановится, уляжется, уйдет. Он подошел к окну, стараясь что-нибудь разглядеть в бешено крутящейся мутной пелене. Ветер завывал на разные голоса, подобно какому-то живому и злому существу. Песчаные вихри ударяли по тонким стенам вагончика, звенели стеклами. Камал опять вспомнил легенду о золотой коробочке; пережив такой ураган, конечно, начнешь верить, что в пустыне живут свирепые дивы. «Завтра папа поедет в пустыню и отнимет у дивов золотую коробочку». Сиявуш сказал это с такой гордостью, ведь он не сомневался в силе и стойкости отца, готового сразиться с волшебными чудовищами. Да, в мире всегда было много трудных дел и бед, испытывающих волю человека. С первого дня в Маханкуле он не знал покоя. Дважды пересевали хлопчатник, но и это, оказывается, не все, теперь эта новая беда, когда, казалось бы, самое трудное позади и уже появились ровные дружные всходы. Ветер шуршал песком по стеклам. В завыванье бури словно бы слышались человеческие голоса, вой шакальей стаи.

— Занесет весь хлопок, — сказал Араш.

— Пропала работа, — усмехнулся Акрам.

— Работа? А семена, а горючее? — начали перечислять убытки парни.

Камал слушал разговор, и ему хотелось добавить, что не только работа, горючее и семена, надо прибавить потерянные гектары тамарисковых зарослей, которые они перепахали своими тракторами, но промолчал, чтобы не подливать масла в огонь. Парни искренне переживали беду. Вон как огорчен Араш, а ведь он подтрунивал над Камалом, когда спрашивал, не добровольцем ли тот приехал в Маханкуль. Значит, и он, и его товарищи работают тут не только из-за непреклонности жестокосердной председательши.

— Уж очень сильный ветер. Такого надолго не хватит.

— Много ты понимаешь.

— А ты дождь сильный видел? Раз-два, все залил и перестал. Так и этот ураган.

— В прошлом году так же было, ветер, все несет, ничего не видно.

— Да ведь тогда была ранняя весна. Это же другое дело. Сравнил. Перепахали и тут же пересеяли. А нынче уже некуда пересевать. — Один выход, надо вывозить школьников на поля, чтобы раскопать занесенные всходы.

Камал недовольно хмыкнул и обернулся к Акраму. Не хватает только, чтобы дети работали в пустыне. Мало того, что им приходится работать в кишлаке, везти их еще и сюда.

— Нет, — сказал Камал, упрямо мотнув головой. — Сами сделаем.

— С ума сойти, — сказал Акрам. — Пока мы вшестером будем ковырять это поле — лето пройдет.

— Месяц, как минимум.

— Пусть, но школьников не тронем.

На крыльце явственно послышались чьи-то шаги, распахнулась дверь и на пороге показался занесенный песком и пылью юродивый. Он огляделся, протирая глаза, увидел Камала, шагнул к нему, протянул руку — на потрескавшейся, сухой ладони лежала коробочка хлопка с пожелтевшим растрепанным волокном.

— Нашел золотую коробочку, тебе принес. Обещал… — Глаза старика горели неистовой радостью. — Отыскал. Ха-ха-ха! Знаешь, дивы долго гнались за мной. Не отдал. Тебе — бери!

Парни смотрели на внезапно появившегося старика с брезгливым недоумением и даже со страхом.

Камал взял иссохшую легкую коробочку с ладони старика. Нет, не забыл старик тот давешний разговор, должно быть, в поступках этого несчастного есть какая-то своя логика. Он верит, что все хорошее и плохое на земле свершается по воле сверхъестественных сил и духов, их стремления и хитрости стремится он разгадать своим больным разумом.

От удара ветра опять задрожали стекла. Юродивый испуганно вздрогнул, огляделся по сторонам и прошептал Камалу:

— Спрячь, а то дивы увидят!

Камал кивнул, соглашаясь с юродивым, завернул коробочку в платок и сунул между книгами на этажерке. Юродивому это понравилось, он улыбнулся и еще раз подозрительно осмотрелся по сторонам, не видят ли дивы, куда Камал спрятал драгоценную коробочку.

— Воды хочу.

Камал зачерпнул полный ковш воды. Юродивый опасливо потянулся за ковшом, резко выхватил его из рук Камала, отвернулся в угол и большими глотками выпил всю воду.

Старик долго шел сюда, устал и был, конечно, голоден. Камал постелил курпачу, достал из целлофанового мешка лепешку, взял с пластмассовой тарелки на окне несколько кусочков сахару и положил все это на расстеленный платок. Он показал юродивому на курпачу, и тот, болезненно улыбаясь и оскаливаясь, прошел и сел на указанное место. Когда Камал раскладывал лепешку и сахар на платке, юродивый схватил его за рукав и, дико оглядевшись, попросил:

— Ты не скажешь дивам, что я у тебя?

— Конечно, не скажу, — успокоил его Камал.

Араш поднес старику еще один ковш воды, со страхом и состраданием глядел, как тот ест лепешку, хрумкает сахаром и запивает все это торопливыми нервными глотками.

Ураган не прекращался. Камал опять подошел к окну, видно было по ближним рядкам, что хлопчатник гладко зализан песком. Ветер заметно сдавал, но все еще нес тучи песка и пыли на безнадежно погибшие посевы. «Такой ветер может унести человека, что ему слабые всходы, — думал Камал. — Вон как ломало и гнуло тамариск. Неужели опять все насмарку? Разгулялась стихия. То одно, то другое. Пересевали дважды. С тутовником из-за запоздалой весны намучились. И в третий раз придется пересевать. У людей руки опустятся — сизифов труд. И какой смысл, посеянный теперь хлопок ничего, кроме убытков, не принесет, да еще надо будет его выхаживать, как недоношенного ребенка. Дорого обойдется маханкульский хлопок, не оправдает даже затраченный труд». Но в душе Камала не было злорадства: а я говорил, что не нужно разрушать Маханкуль, вот вам и результаты; это были тяжелые думы земледельца, созерцающего погибший труд, задавленные стихией всходы.

Камал обернулся к юродивому, тот крепко спал, зажав в худой руке кусок лепешки. Парни посматривали на него со страхом. Камал взял подушку, осторожно подложил ее старику под голову, тот подобрал ноги, сжался в комок, но лепешку из скрюченных пальцев не выпустил. Одежда на нем была чистая, в последнее время его обстирывала Нигора. По сухому лицу старика пробегали чуть заметные судороги — тело и дух человека точила болезнь, шла невидимая, непонятная, таинственная борьба.

— А что принес этот сумасшедший? — спросил Араш.

— Ты же видел. Коробочку хлопка, — сказал Камал. Он взял со своей койки старый ватник и укрыл им спящего.

— Зачем тебе?

— Это не простая коробочка, братец, волшебная. — Камал улыбнулся.

— Смотри, ака-мулло, как бы по дружбе и тебе не передалось, — ехидно сказал Акрам и, подмигнув товарищам, покрутил пальцем у виска. — А то похоже, ты тоже веришь каким-то небылицам.

Камал хмуро глянул на Акрама, и парень осекся.

— А вы скептик, Акрам-ака, — ввязался Араш. — Верно, вам в детстве сказки не рассказывали.

— Не морочь мне голову, — лениво отмахнулся Акрам. — Вон Камал их и теперь слушает, а что из этого получается? Дивы из сказок бросили его сюда, в пустыню? — Акрам насмешливо покачал головой, усмехнулся, показав желтые, прокуренные зубы. — Знаем мы этих дивов!

— Ладно, хватит, — оборвал парня Камал и вышел из вагончика. За ним вышел Араш.

Ураган кончился, установился сильный ровный южный ветер.

Поле, час назад зеленевшее всходами хлопчатника, было серым, голым, безжизненным. Всюду песок. Лишь тамариски, на колючках которых не задерживается пыль, сумели уцелеть, хоть и поредели их ряды, они удержали свой скромный зеленый наряд и поблескивали иглами. Теперь, через два-три дня они зацветут. Жизнь заиграет всеми своими красками, может быть не очень яркими, но стойкими. И чем дольше вглядываться, тем красивее будет казаться этот небогатый пейзаж. Даже в смертоносный летний зной на Маханкуле не прекращается жизнь, цветут удивительные цветы, утром и вечером щебечут птицы. Тамарисковые заросли — это своеобразный пустынный лес. Надо его сохранить. Во что бы то ни стало. В конце концов, тут круглый год можно пасти скот. Ведь освоить — это не значит непременно перепахать, полностью разрушить складывавшиеся тысячелетиями биологические сообщества! Нужно умело взять то, что можно взять без вреда для этой хрупкой природы!

— Сегодня обязательно апа примчится, — прервал мысли Камала Араш. — Наверное, испереживалась из-за урагана. В кишлаке он тоже понаделал бед.

Камал кивнул головой, он брел краем поля и по щиколотки проваливался в наметенный песок. Его мысли переключились на Малику. Конечно, переживает. Тут небольшой участок, и то день и ночь в беспокойстве и заботах, а она отвечает за весь колхоз. Он не мог не посочувствовать председательше. Вдоль дренажной канавы идти было легче. Суслик, разгребавший свою норку, увидев людей, юркнул обратно. Рядом, у самых ног, оставляя извилистый след, пронесся варан, достигнув кустарников, обернулся, замер, раскрыв пасть с огненным языком.

Араш попробовал в двух-трех местах разгрести песок, достал бледные слабые стебли ростков.

— Ака-мулло, посмотрите!

Но Камал сам разгребал обеими руками песок, пальцами нащупывал ростки, но находил под толстым слоем песка только безнадежно голые стебельки. Камал, увязая в песке, метался по всему полю, пробовал копать в разных местах, все не мог согласиться с тем, что хлопчатник погиб полностью. Но везде было одно и то же. Напрасно в глубине души Камал успокаивал себя, что как бы то ни было, а половина, ну хотя бы четверть всходов уцелеет. Не уцелели!

— Бросьте, ака-мулло, бесполезно, — сказал Араш, сердцем чувствуя состояние бригадира. — Видно, и в этом году дело у нас не пойдет.

Камал поднял с горстью песка оторванный ветром росток. Песок сбежал меж пальцев.

— Эх, сколько добра пропало!

— Да, прямо ветер унес. В прошлый год, помните, тоже ведь занесло, но не так сильно. Всходы сами сумели пробиться через песок.

— Хотелось бы знать, ака-мулло, кто же это придумал сеять хлопок в Маханкуле?

— Теперь это не имеет значения, — помолчав, ответил Камал, сердито махнул рукой и, проваливаясь в песок, побрел по полю.

— Какой вы интересный, ака-мулло, — возмутился Араш, поспевая за широко шагавшим Камалом, — зачем же мучить людей, тратить такие средства, раз тут не будет хорошего урожая. Здесь хлопок, наверное, вообще не может произрастать. Недаром же тут раньше пасли скот. А теперь надумали сажать хлопок. Что-то я в толк не возьму. Ну, не растет хлопок, растет трава, правильно? Да? Ведь нужно и скот кормить?

Камал не отвечал любопытному Арашу, но слова горячего умного парня задевали за больное в душе бригадира. Какой смысл теперь, по щиколотку утопая на занесенном песком бывшем поле, обсуждать, целесообразно ли было распахивать Маханкуль и высевать тут хлопок.

— Смотрите! Смотрите! Я вам говорил, что апа прилетит? Вот и она! — Араш кивнул на дорогу, где мчалась, поблескивая стеклами, голубая «Волга». Она повернула к полевому стану. Из пыльной машины вышла Малика. Вид у нее был энергичный, но по неуловимым приметам чувствовалась в ней неуверенность и растерянность, да и было отчего растеряться. Освоение Маханкуля — ее идея. Об этой инициативе говорила вся область, и даже по республике прогремела эта весть, но вот уже второй год, а урожаев не добились, посевы не только не покрывали затраты, но приносили прямой и ощутимый убыток хозяйству.

Малика поздоровалась со всеми молча, долго пожимая руки, так приходят в дом умершего. Постояли, помолчали, потом Малика с нарочитой бодростью произнесла слова, явно приготовленные заранее.

— Сколько бы природа ни противилась нам, мы ее все равно одолеем. Мы не будем ждать милости, мы научимся преграждать ветры. И Маханкуль мы все-таки покорим, правильно? Верно я говорю, товарищи?

Похоже, Малика хотела убедить прежде всего именно себя, а не этих усталых, запыленных с ног до головы людей. Глядя на бледные щеки председательши, ее впалые от бессонницы глаза, Камал пожалел ее. И для чего тебе, девушка, столько хлопот?

— Я уже распорядилась, завтра привезут семена. Не теряя ни минуты, начнем пересевать. Будет туго — пришлю помощь.

— Поздно. Теперешний посев не успеет вызреть, — тихо и спокойно возразил Камал. Он не хотел вступать в спор с председательшей, но как агроном и промолчать тоже не мог.

Малика резко повернулась к Камалу, сверкнули гневом ее запавшие глаза, казалось, она хотела испепелить его взглядом.

— Ну, если вы так говорите, чего ждать от остальных? — Малика отвернулась от Камала, ее взгляд скользил по занесенной песком пашне, где вместо живой зелени хлопчатника покачивались призрачные шары перекати-поля. — Надо верить в свое дело, а? Без этого ничего не получится. Я вас не узнаю, Камал. У вас опустились руки перед трудностями, так и скажите!

От фальшивых слов Камала просто передернуло: «надо верить», «в свое дело». Могла бы и промолчать о том, чья это глупая и безнадежная затея. Надо отдать должное, Малика умела мастерски подбирать гладкие и неоспоримые слова. Особенно вдохновляла ее трибуна, на трибуне она парила: легко нанизывала, как искусная вышивальщица жемчуг на нитку, звучные высокопарные слова. Ее речи нравились руководству и доходили до дехканина, брошенные ею лозунги принимали с рукоплесканиями, ее предложения заносили в резолюции. Однако часто после того как рассеивался словесный мираж, становилось ясно, что далеко не все ее предложения приемлемы. Но впечатление уже было произведено, да и не всегда найдутся такие, как Камал, охотники разбираться и докапываться до истины. Но здесь, в пустыне, речь Малики уже не имела такой призывной силы, возможно, оттого что не было привычной трибуны, а может, оттого, что здесь слова имеют свой истинный, первоначальный смысл, ведь тут так далеко видно, не укроешься за самыми звонкими фразами.

— Главное сейчас — добиться всходов, а вырастить — вырастим. Глядишь, за считанные дни подрастут. — Заметно было, что порыв угас и Малика как бы взбадривает себя, чтобы казаться особенно жизнерадостной, бодрой и уверенной. — Я думаю, товарищи, все будет хорошо. И посеем, и вырастим, и соберем, а?

Малика дала понять, что общий разговор окончен, и обернулась к Камалу с искусной очаровательной улыбкой:

— Вы обещали показать мне в Маханкуле необыкновенно красивые места. Может, пройдемся? — Малика смело взяла Камала под руку и потянула в сторону от машины.

Парни возле стана дружно захихикали. И это умела Малика, после строгого разноса, прикрикнув и приказав, вот так разрядить обстановку, заодно и переключить внимание.

— Что это вы, апа? — спросил Камал.

— А что? — кокетливо обернулась к нему Малика. — Я вам не нравлюсь? Не нравлюсь, да? Скажите откровенно?

— Вы сегодня немного странная.

— Ну а вы, как всегда, очень рассудительны. — В голосе ее прозвучали холодные нотки. — Но я вам не завидую. Ваша рассудительность часто вредит вашему благополучию. Вы это замечали?

По тону Малики Камал чувствовал: предстоит неприятный разговор. Видимо, что-то случилось за то время, пока его не было в кишлаке, не из-за одного урагана приехала председательша. Чего ждать? Инцидент со сторожем из-за связки тутовых веток? Но это когда было? Что-нибудь в семье? Там все спокойно. В доме, где есть дети, муж с женой не держат обид. Дети заставляют их мириться. Да и Нигора не имеет привычки кому бы то ни было жаловаться на него. О нем она и слова никому не скажет. Она занята своими делами, хозяйством, детьми, ко многому в мире вообще равнодушна, возможно, потому-то и не требует к себе особого внимания. Нет, тут что-то другое, хотя, в сущности, чего ему опасаться, работает он в полную силу, как говорится, в первых рядах тружеников колхоза. Но пока Камал вспомнил о письме, Малика и сама подошла к этой теме.

— Ну, так чего же вы молчите, одноклассник, — язвительно кольнула Малика. — Расскажите и мне, как вам дорог Маханкуль, как его надо охранять. Как зеницу ока, не правда ли? Расскажите, как плохие люди хотят уничтожить этот дар природы.

Все понятно, облегченно вздохнул Камал, значит, письмо дошло до секретаря обкома и, может быть, вернулось с пометкой «разобраться», «доложить», «обосновать»…

— Расскажите, как вы жаловались на самоуправство колхозного правления, на меня…

— Я не жаловался на вас, — Камал спокойно покачал головой.

— Неужели?

— Вы очень раздражительны, апа, с вами трудно разговаривать.

— Может, мне уйти из председателей? — Малика серьезно взглянула в глаза растерявшегося Камала. Она, конечно, заранее заготовила этот неожиданный вопрос.

— Не знаю. Я вам не советчик.

— Не хотите сказать правду. Вам бы лишь критиковать. Это не так, это не то.

Камал сломил веточку тамариска, повертел в пальцах, любуясь пушистым одеянием. Все ей в тягость, нервы у нее натянуты. Доведет себя. Он отбросил сломанную веточку и посмотрел на Малику.

— Напрасно вы обижаетесь на меня, — спокойно сказал Камал, будто и не слышал ее жестких упреков, — я изложил свои соображения о судьбе Маханкуля. Я ведь имею право на это? Если он одобрит…

— А если не одобрит? — живо перебила его Малика. — Если не одобрит? Вы подумали и об этом? Вам не сносить головы.

— Будет очень жаль, если не поймет, — Камал беспечно хмыкнул, — но если и ему не понравится, моя уверенность от этого не уменьшится.

— Удивляюсь, глядя на вас. Что это вам даст? — Малика пожала плечами. — По-моему, ничего, а вот рискуете вы буквально всем. И, как мне кажется, напрасно.

— Без куска хлеба не останусь. Люди, которые умеют работать, везде нужны.

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего, кроме того, что сказал.

Камал подтолкнул ногой шар перекати-поля. Колючка ожила, казалось, она ждала этого толчка, легко и охотно покатилась, оставляя на гладком зализанном ветром песке едва приметный след.

— Не надо забывать об одном, Камал, — Малика внимательно взглянула Камалу в глаза, чтобы слова ее звучали убедительнее, — освоение Маханкуля — это наша общая инициатива.

Вот оно, вот в чем дело, догадался наконец Камал, дело идет к развязке и ловкая председательша подготавливает кандидатов на роль козла отпущения.

— Помнится, и в области, и в республике, да и у нас в колхозе идея Маханкуля была известна как лично ваша, апа. И аплодировали за нее именно вам.

— Ну, сейчас это уже не важно. Инициативу, как вы помните, поддержал и одобрил райком. Было решение правления. Теперь средства затрачены и если мы откажемся от своих слов, руководствуясь вашими доводами, знаете, что получится… Над нами будет смеяться целая республика!

— И чтобы над нами не смеялась «целая» республика, мы упрямо будем продолжать портить землю. Так вас надо понимать? А где же элементарная человеческая совесть?

— Какой вы все-таки колючий! — Малика усмехнулась. — В будущем здесь так или иначе предусматривается освоить тысячи гектаров.

— Освоить, а не погубить! — резко перебил ее Камал.

— Вы думаете, все это будет орошаться подпочвенной водой?

Малика явно уходила от разговора. Ее не интересовала истина, важней было другое, чтобы за ней осталось последнее слово, чтобы все было так, как она сказала.

Камал замолчал. Бесполезно что-либо доказывать, когда тебя не хотят слушать.

— В перспективном плане освоения Маханкуля, — снова начала Малика, — предусматривается протянуть сюда канал. Мы возведем самые современные поселки, в безжизненной пустыне зацветут сады! Неужели вы против этого…

— Опять красивые слова. Меня трудно переубедить, апа. Не трудитесь. Я предпочитаю заниматься делом.

— Ну что ж, пеняйте на себя.

Малика резко повернулась и торопливо пошла назад, но однако ноги увязали в песке и ее бесило, что она не может идти так быстро, как хотелось бы, быстро и гордо, как она привыкла ходить. Ее решительная походка на песке выглядела немножко смешно. У полевого стана она вышла на дорогу и зашагала легче. Малика быстро попрощалась с людьми, ожидавшими ее у машины, хлопнула дверцей, и голубая «Волга» уехала, подняв длинный шлейф легкой пыли.

Камал загляделся вслед уехавшей машине и не слышал, как к нему подошел юродивый. Старик дернул его за рукав:

— Дай монетку.

Камал порылся в карманах, нашел две двадцатикопеечные монеты и положил деньги на сухую, жесткую ладонь старика.

— Ты куда?

— Ухожу, — сказал старик, махнув рукой на восток. — Здесь тоже живут дивы. На деньги куплю сладкие лепешки. Ха-ха-ха!

Сумасшедший зажал деньги в руке и пошел к дороге. Легкий ветер раздувал его белый яктак, придавая фигуре старика какую-то сказочную призрачность. Он и шел странно, взмахивая руками, как будто вот-вот его подпрыгивающий шаг сменится легким полетом. Камалу даже показалось, что происходящее — кусочек какой-то новой, еще не рассказанной сказки, что старик ненадолго материализовался здесь, в пустыне, чтобы вручить ему, Камалу, пожелтевшую, но тем не менее сохраняющую свою волшебную силу коробочку хлопка. Вполне можно было поверить, что этот медленно удаляющийся человек не бродячий юродивый, а добрый волшебник, помогающий людям вершить добро. Ведь вот же оказывается он рядом именно в те моменты, когда у Камала в душе смута, борения, появляется, чтобы произнести какие-то незначительные, но полные скрытого от здорового ума смысла слова, зажечь перед Камалом огонек надежды. Ведь что-нибудь да значит, что старик появился в Маханкуле в такой ураган ни раньше, ни позже?

Камал долго следил за маленькой белой фигурой, удаляющейся по дороге. На сердце становилось легко, осадок от неприятного разговора с председательшей исчезал. Камал даже улыбнулся заходящему солнцу. Он вспомнил Сиявуша. Малыш просил отца добыть золотую коробочку хлопка. Отнять у дивов, если точнее. Сын верит в сказку прямо, без каких бы то ни было оговорок и толкований, и события сказки действительно происходят для него в этой пустыне. Странно, но в сказке золотая коробочка, отнятая у дивов, опять к дивам и возвращается. Или теряется? Что же это? Психология людей, не умеющих удержать счастье? Скорее, непременное условие, чтобы сказка могла продолжаться.

Выйдя из конторы со свертком в руке, Малика привычно посмотрела на небо — оно было, как и полагалось ему в данное время, бездонным и чистым, внушало земледельцу душевное спокойствие, затем она глянула на растущие возле конторы кусты хлопчатника — набухают бутоны, значит, все более или менее нормально, жизнь идет заведенным порядком! Но все-таки председатель не может полностью доверять спокойному течению дел, он должен всегда быть готов к неожиданностям, в любую минуту что-то где-то может произойти, что-то сорваться, и тогда все пойдет наперекосяк, надо будет спасать, исправлять, принимать решения, изыскивать возможности, требовать, убеждать и заставлять. На прекраснодушие — минуты, вроде вот этой, пока она идет со свертком к машине, голубеющей в тени тополей.

С утра до вечера она крутится в заботах о своем огромном, разветвленном хозяйстве, где главное все же хлопок, хлопок и хлопок. Именно от хлопка зависит жизнь и благополучие дехканина. А ведь со стороны может показаться, что председательша только и знает, что катается в своей «Волге», не сеет, не убирает, не гнет спину на прополке и поливе хлопчатника, и руки у нее чистые, и не кружится голова, не дрожат колени, как у сборщика на поле под палящим солнцем. Отдает приказы, крутит голову телефону в конторе с кондиционером. Впрочем, вряд ли кто всерьез так думает. В Маханкуле, куда последние три дня ездила Малика, пришлось вспомнить и механизаторскую работу: сама таскала ведра с семенами, сделала несколько ездок на сеялке, чтобы убедиться в качестве высева, вместе со всей бригадой поливала только что засеянное поле. Иногда нужно и так вот, самой засучить рукава, а не только погонять и стоять над душой у людей. Своевременным поливом можно и теперь добиться в Маханкуле приличного урожая. Ветры унесли всю влагу, семена, если не оросить вовремя, в раскаленной почве погибнут. Приехала из Маханкуля — опять вместе с агрономом ездила на приемный пункт, надо было доглядеть, чтобы взвесили все оставшиеся коконы, до последней грены. И в подсчетах она не ошиблась, план выполнили. Конечно, кое-где коконы остались, надо будет еще раз обойти все дома, проверить. Никогда не было так трудно с шелкопрядом, как только не изворачивались, куда только не толкались, чтобы раздобыть корма. Клянчили даже в соседних районах. Совестливые и сочувствующие — помогли, отгрузили кто одну-две, кто три-четыре машины, многие отвернулись, отговорились. Знакомые все люди, между прочим, и после сезона коконов придется встретиться, да не раз, и в районе, и в области. Земля круглая, придется и им туго, тоже придут за помощью. Конечно, всем тяжко в эту пору, люди буквально лезут в драку из-за этих листьев, родственники, бывает, ссорятся друг с другом! На прошлой неделе она была в обкоме и в приемной секретаря столкнулась с начальником ГАИ. Хотела поздороваться, а он сделал вид, будто не замечает ее, отвернулся к окну. Малика, конечно, улыбнулась на эту детскую выходку взрослого человека, но потом ей стало обидно. Неужели тогда она действовала в своих личных интересах? Да и что плохого она сделала, подумаешь, немного повысила голос, пригрозила? Какие мелочи. Не пристало мужчине из-за этого обижаться. Мог бы и понять ее, у председателей горячая пора, да и чего не скажешь в сердцах.

Заодно вспомнила, что и Камал на нее обижен и, наверное, страшно зол. Да, по отношению к нему она поступила просто бесчеловечно, сгоряча хватила через край.

Но и тут можно ее понять, кого-то надо было отправлять в Маханкуль, ведь дело там стояло на мертвой точке. Условия суровы, а бригада работала спустя рукава, нужно было стронуть, закрутить, зажечь людей. В Камале она уверена: раз он там — дело будет сделано. Он человек крепкий, может организовать и продумать работу, а если нужно — сумеет заставить людей работать с полной отдачей. Три-четыре года, и в Маханкуле будет освоен и начнет давать продукцию солидный клин земли. В перспективе можно создать даже отдельное крупное подразделение. Камалу и карты в руки, он возглавит, будет отвечать за этот участок хозяйства, будет при деле и в то же время не на глазах… Странно устроен этот мир. Каждый смотрит со своей точки зрения, преследует свои цели, борется своими методами. Невозможно подвести всех людей под один стандарт, под одну мерку. Пусть самый разумный стандарт и самая общая мерка. Но понимать — одно, а поступать, учитывая это в живой жизни, — другое! Да, все люди разные и стоит ли нападать на другого только потому, что он не похож на тебя? Вот ведь Малика знает критическое мнение Камала о себе, но не обижается? И вовсе не обидой продиктованы ее поступки, а хозяйственной необходимостью. Более того, Малика по большей части прощает Камалу его упрямство, прямолинейность, хоть и посмеивается над ним. Немало он и фантазирует, часто витает в нереальности. Сколько раз она разбивала его бредовые идеи, но он не отступается. Не в обиде была Малика и тогда, когда Камал не постеснялся и пошел в райком агитировать первого секретаря. Конечно, из этого ничего не получилось. Халил-ака человек трезвого ума. Малика знала, что у Камала в районе ничего не выйдет, и только посмеивалась над бесплодными усилиями Камала. Она думала, что после того, как в райкоме охладят его пыл, он остепенится. Ничуть не бывало. Теперь он поднялся в обком! И ведь посмел! Один из обкомовских друзей позвонил Халилу-ака, предупредил, что письмом занялся лично первый секретарь… Хорошо, если Камал ограничился темой Маханкуля, как бы он не припутал к этому чего-нибудь еще. Его поступки трудно вычислить, трудно предугадать его реакцию, никогда нельзя с ним чувствовать себя спокойной. Эх, неугомонный Камал! Ему, видите ли, не нравится, что засеяли участки у детского сада и школы. Ну мало ли что может человеку не нравиться, не обязательно же лезть со своим мнением, критиканствовать! Давно они не понимают друг друга. Вот во взглядах самого Камала, в его отношении к людям многое для Малики, например, совершенно неприемлемо, но она терпит, и, между прочим, не первый год. Камал же мыслит только со своих позиций. Ведь нельзя не считаться с движением времени, с определенными объективными трудностями, неизбежными закономерностями. Слепому понятно, что эти закономерности неизбежны. С каждым днем, например, растет население земли. С ростом численности населения, естественно, должны осваиваться новые земли, строиться новые города, нужно обеспечить народ, создавать условия для того, чтобы людям жилось хорошо! Ради этого придется пожертвовать какими-то саксаулами в Маханкуле. Да и зачем его сохранять? Ни толковой растительности, ни полезных животных, только вараны да тушканчики, Другое дело, если бы речь шла о цветущем оазисе, тогда разрушать было бы действительно грешно. Разве плохо, если на месте диких тамарисков и саксаулов раскинутся хлопковые поля, зазеленеют сады? Неужели Камалу непонятны эти простые вещи? Или у него какие-то свои соображения? Может, он из зависти сует палки в колеса? Нужно было давно и окончательно поговорить с ним об этом, да все некогда, а теперь вот письмо в обком! Какие у него доводы? Разнообразный животный и растительный мир следует сохранять, но разве она, Малика, против этого? Сейчас об этом и пишут и говорят и в газетах, и по телевизору. Надо будет все-таки с ним поговорить. Камал, в сущности, не из тех людей, кто понапрасну бросается в огонь. Не сегодня, так завтра, через неделю явится секретарь обкома: что тут у вас делается? И перевернет все планы. Вдруг он займет позицию Камала, выскажется против освоения Маханкуля? Что тогда? Нет, это невозможно. План был утвержден. Хотя, конечно, как бы там ни было, неприятности по этому письму будут. Или Камалу оттопчут хвост, или поражение потерпят Малика и Халил-ака. В принципе ей нечего бояться. Все более или менее в порядке. Хозяйство в общем на подъеме. План по коконам выполнили в числе первых, хлопчатник окреп, подтянулся, на него приятно смотреть и, по всему, есть виды на добрый урожай. Через пару дней можно приступать к обработке междурядий. Нет причин волноваться, все в норме. На душе неспокойно? Но на спокойствие при такой должности рассчитывать было бы наивно.

Малика постояла у машины. Шофера не было. Она открыла дверцу, бросила сверток на сиденье и, подождав немного, нетерпеливо и зло нажала на клаксон. Ее внимание отвлекла труба в арыке, до краев переполненном водой. Вода не вмещалась в трубу, выплескивалась из арыка и растекалась по горячему асфальту. Машины, летя по дороге, обдавали брызгами прохожих с ног до головы. Рядом в чайхане царило сонное спокойствие. Малика еще несколько раз надавила клаксон, и из дверей чайханы как ветер вылетел ее шофер, молодой джигит с тоненькими щегольскими усиками, а в дверях за ним появился Кудрат. Малика сделала вид, что не заметила Кудрата, и велела шоферу позвать чайханщика. Шофер покорно приложил руки к груди и в мгновение ока развернулся, чтобы тут же привести чайханщика.

Чайханщик поспевал за ним, торопился изо всех сил, и его грузное жирное тело ходило ходуном под просторной белой навыпуск рубахой, забавно было видеть этого огромного человека с переваливающейся утиной походкой — к лицу его приклеился невыразимый испуг, он перекидывал с плеча на плечо свой развязанный кушак и всем видом изображал послушание и покорность. Еще не зная, в чем дело, видя разгневанную председательшу, он замер, как провинившийся школьник и опустил голову, переминаясь с ноги на ногу.

— Здравствуйте, ападжан! Что случилось, ападжан?

Чайханщик поднял свои заплывшие жиром глазки и опять виновато их опустил.

— Что это? — Малика грозно указала на растекающуюся по горячему асфальту воду.

Чайханщик взглянул и снова опустил глаза. На его лоснящемся лице выразилось крайнее страдание и бесконечная печаль, он пожевал губами и ничего не сказал.

— Я вас спрашиваю? — Малика повысила голос.

— Извините, ападжан, я не знал, ападжан…

Тонкий плаксивый голос чайханщика был умело рассчитан на то, чтобы вызывать жалость. Старый плут просто насмехался над Маликой. Он никогда не ответит на вопрос прямо. Всему на свете он противопоставляет только одни хитрые увертки, а вернется в чайхану и будет посмеиваться над ней со своими бездельниками-клиентами, рассказывать, как очередной раз увернулся и провел председательшу.

— Мужчине в вашем возрасте не пристало быть таким несолидным!

Малика брезгливо отвернулась от чайханщика, встретилась с внимательным взглядом Кудрата и растерялась. Первым желанием было плюнуть на все, броситься в машину и уехать, она даже сделала шаг к машине, где в полной боевой готовности застыл шофер, но передумала. Кудрат не решался без приглашения подойти и оставался на крыльце чайханы. Малика негромким, но не терпящим возражения голосом приказала:

— Немедленно вычистите трубу, и чтоб я больше этого не видела. Понятно вам? Сегодня же проверю.

— Виноват, ападжан. Виноват, простите, — тихонько пробормотал чайханщик, пятясь назад. Так он пришепетывал и пятился, плечи его были приподняты, как будто он только что получил по шее, а потом быстро развернулся и с неожиданной ловкостью, как тушканчик, юркнул в двери чайханы.

— Здорово вы его, — засмеялся подошедший Кудрат.

Малике было тоже немножко смешно видеть, как старый плут разыграл сцену испуга и раскаяния. Только что сердито сверкающие глаза Малики потеплели, и по лицу разлился свет, который в иные минуты делал ее красоту живой и почти неотразимой. Округлым, плавным движением она пригладила выбившиеся завитки волос возле ушей, одернула ворот атласного платья, чуть прикрыв кокетливый вырез на груди. Кудрат очень близко подошел к ней, она невольно отступила назад и взялась за ручку машины, готовая к бегству. Она никогда бы не подумала, что может так растеряться, увидев вблизи человека, который, как ей известно, неравнодушен к ней. Оказывается, она не представляет, о чем так вот с глазу на глаз говорить с ним? Как странно, ведь этот рослый красивый молодой человек к ней сватался. Он хочет на ней жениться. Было от чего закружиться голове.

— Здравствуйте, — Кудрат, видимо, тоже чувствовал себя не очень-то уверенно, он не решился даже подать руку — рука повисла в воздухе, потом поправила галстук, проверила пуговицы на пиджаке. — Я хотел с вами встретиться и поговорить…

Малика успокоилась. Краска сошла с ее щек, взгляд стал уверенным, она отпустила ручку машины и выпрямилась. Если местом встречи он избрал контору, стало быть, разговор деловой.

— Зайдемте в кабинет? — предложила Малика. — Поговорим не на бегу.

— Нет… я… Вы, кажется, куда-то едете? — Растерянность молодого человека, его сбивчивая речь тронули Малику. Приятно, когда джигит теряется возле тебя. До этого ей не часто случалось испытать такое. Никто не подстерегал ее, чтобы вот так сбивчиво заговорить о том, что у него на душе, и ведь не мальчик, опытный и даже, к сожалению, однажды разведенный мужчина. Неудачно они встретились, на людях, у конторы.

— Я бы поехал с вами, если не возражаете, — вдруг нашелся Кудрат. — По дороге и поговорим.

— Такое срочное дело? — внимательно посмотрела на него Малика.

— Как вам сказать, — Кудрат задумался. — Пожалуй, лучше я подожду вас здесь.

Нет, Кудрата не задела холодность этой красивой властной женщины. У председателя такого колхоза, конечно, должно быть полно всяких важных и срочных дел. Если не считать сватовства и некрасивой сцены в школе, между ними в сущности ничего и не было общего. Сватам в ее доме дали очень уклончивый ответ. Нет, не зря директор школы предупреждал — Кудрат еще пожалеет о своей резкости по отношению к председательше, не следовало разговаривать с ней в таком вызывающем тоне и закрывать дверь перед самым ее носом. Да, получилось не очень хорошо, но другого выхода у Кудрата не было, он не мог допустить, чтобы его урок прерывали посторонние люди. Он отстаивал свой принцип, несмотря на то, что всего за несколько дней до этого злополучного урока сватался к этой женщине.

— Что ж, поехали, — Малика гостеприимным жестом открыла заднюю дверцу машины и сама села впереди.

Кудрат с непонятной для себя готовностью сел в машину. Странная женщина, каждую минуту меняется. Только что была суровой, а теперь — садись в машину. Бог ее знает, какая в ней привычка властвовать, принимать решения за себя и за других. В школе ему говорили: «Женитесь на этой женщине — наплачетесь, ваша жизнь будет похожа на каторгу. Она умеет только приказывать. Наверняка и дома будет обращаться с вами как с подчиненным». Но Кудрат был не из тех людей, кого легко переубедить. Малика сразу понравилась ему, еще тогда, когда поливала цветы в своем кабинете. Только потом он узнал, что она не была замужем. Зародившееся в душе желание превратилось в решение, и он попросил ее руки.

Машина остановилась у дома Камала. Малика взяла с сиденья сверток и пояснила Кудрату, выходя из машины:

— Нужно поздравить ударницу. Жена нашего бригадира, он сейчас работает в пустыне. Первой выполнила план сдачи коконов. Хочу поздравить лично, вчера не смогла, поздно вернулась с заготпункта.

— Напрасно вы меня не предупредили, я бы пришел не с пустыми руками, преподнес бы цветы.

Кудрат еще не освоился в кишлаке, где не принято дарить цветы. Ведь цветы здесь кругом и порой их даже не замечают.

— Вот бы удивилась Нигора гостю с букетом цветов, — улыбнулась Малика.

У калитки Малика задержалась, взглянула на молодого человека через плечо и улыбнулась еще раз, ей очень понравилась мысль о цветах, ведь и ей никто не преподносил цветы. Ямочка на правой щеке, казалось, осветила лицо молодой женщины нежным светом. У Кудрата дрогнуло сердце.

— Странно все-таки, как вы могли променять Ташкент на наш скромный кишлак…

— Будущее не угадаешь, Малика-хон, — пожал плечами Кудрат, — Может быть, мне судьба жить в вашем кишлаке.

— Вы не похожи на суеверного, который верит во всякие небылицы вроде судьбы, рока и прочей чепухи. Человек сам хозяин своей жизни. Разве вам это не известно? Хотя вы ведь большой любитель всяких сказок… Особенно, если мне не изменяет память, о Гороглы?

В намеке Малики не было подвоха, скорей это было предложение предать происшедший в школе инцидент забвению. Кудрат покраснел, но пока обдумывал ответ, Малика толкнула калитку и вошла во двор.

Посреди айвана за хантахтой три очень похожих друг на друга мальчика дружно уплетали из большой миски каймак с хлебом. Глаза Нигоры с тихим счастьем следили за детьми.

— Мама, он съел мою лепешку! — завопил Султан, нос и щеки которого были перемазаны сметаной.

— Не я! — Суван оттолкнул младшего локтем.

— Не ври! — Султан хотел было удариться в рев, но передумал. — Ты съел, отдай!

— Доставай! — согласился Суван и широко разинул рот.

— Мама, он съел! — Султан захныкал. — Жадина!

— Ты посмотри на столе, там есть еще лепешка, — улыбнулась мать.

— Он мою съел!

— А разве другая лепешка хуже?

Сиявуш не вмешивался в спор братьев, он, не поднимая головы от миски, старательно уписывал за обе щеки и только пыхтел.

— Вы лучше берите пример с брата, ест себе и не балуется. Молодец, Сиявуш. Целый день бегают, воюют, даже за столом не могут посидеть спокойно, будто без их шалостей земля перестанет вертеться!

— Эй, едоки, а нам каймака оставите? — весело сказала Малика, подходившая никем не замеченной по дорожке к айвану.

Засмотревшаяся на сыновей Нигора вскочила с места, она быстро оправила платье, сунула босые ноги в калоши и поспешила навстречу гостям. В последнее время Малика чаще бывала у нее в доме, и бывшая дружба женщин понемногу стала восстанавливаться, поэтому они поздоровались, обнявшись. Нигора мельком, но внимательно взглянула на Кудрата и, потупившись, тихо с ним поздоровалась.

Дети, перемазанные сметаной, с интересом уставились на неожиданных гостей.

— Проходите в дом, апа, проходите…

— Что делать в комнате, когда так хорошо на вольном воздухе, — сказал Кудрат и направился к детям. Он подал руку Султану и сказал. — Я думаю, нам надо познакомиться. Ну, давай руку.

Султан посмотрел на протянутую руку незнакомого человека, потом быстро взглянул на свою, измазанную в сметане. Нет, такую руку подавать было нельзя, он растерянно уставился на незнакомца. Кудрат сразу разрешил все сомнения малыша, он взял лежавшее на столе полотенце и вытер Султану руку, а заодно и лицо.

— Ну вот, можно и знакомиться. Теперь мы чистенькие. — Кудрат дернул Султана за нос. Ребенок не знал, как реагировать: то ли засмеяться, то ли обидеться, — и отодвинулся. Однако Кудрат похлопал его по узенькой спинке и, прижав к груди, чмокнул в упругую румяную щечку. — Меня зовут дядя Кудрат. А тебя?

— Султан, — прошептал мальчик. Дядя Кудрат ему явно понравился.

— Вот как, ты Султан? А почему нагишом? Ты знаешь, что такое султан? Султан — это царь, понимаешь, падишах! У него все есть!

— И даже конь?

— И даже конь.

— И сабля?

— И конь, и сабля, и очень-очень много штанов. А ты утверждаешь, что ты султан, но ходишь без штанов.

Кудрат пощекотал голопузого малыша, тот, громко засмеявшись, вырвался у него из рук, подбежал к матери и шепотом потребовал:

— Где мои штаны?

— В комнате, в шкафу. Иди, сам возьми и одень.

— Эти я не хочу. Я с карманами хочу, — Султан настойчиво теребил материнский подол.

— Ты что, не видишь, у нас гости? Суван, сынок, ну-ка, одень брата!

Сувану, конечно, было обидно — он должен заниматься братом, вместо того, чтобы познакомиться с новым дядей, и он ткнул Султана локтем в бок.

— Нужен он мне, пусть сам идет и одевается. Все время хнычет, такой противный, — забубнил было он, но, увидев строгий взгляд матери, все-таки пошел в комнату за штанами Султана, при гостях нельзя было ослушаться.

Нигора мигом переменила на хантахте скатерть, принесла сладости, поставила чашу каймака, налила в пиалы чай. Кудрат, чтобы не мешать женскому разговору, занялся детьми.

— Как тебя зовут? Сиявуш? О, это здорово! Ты знаешь, кто такой был Сиявуш? Знаменитый богатырь, он ни в воде не тонул, ни в огне не горел. Вот, ты удивляешься, что человек в огне не горел, да? Вот так, не горел и все. Знаешь, что для этого нужно? Одно волшебное условие…

— Какое? — Сиявуш затаил дыхание.

— Человек должен быть совершенно честным, понял? — Кудрат сделал при этом таинственный вид и прищурил глаза, он сообщал мальчику важную тайну, которая была заключена в сказочном имени. — Сиявуш был сыном падишаха. С детских лет он никогда не говорил неправды, помогал хорошим людям, ну и, вообще, был добрым и веселым человеком. Конечно, злодеям и завистникам это было ой как не по вкусу, и решили они его погубить. Думали, думали и наврали на него отцу, возвели страшную клевету. Опечалился падишах, но Сиявуш ему говорит: прикажи, отец, разжечь костер до неба, а я на своем коне прыгну через этот костер. Если есть на мне хоть пылинка той вины — упаду в огонь, сгорю и тебе не будет стыдно перед людьми, что у тебя такой плохой сын. А если невиновен, то останусь цел и невредим, тебе на радость, матери на утешение. Повелел падишах, и стали его подданные собирать дрова на костер — три дня и три ночи собирали, собрали целую гору и подожгли. Разгорелся костер, разбежался конь, прянул вместе со всадником через бушующее пламя… И огонь не тронул Сиявуша, потому что он был честный и добрый человек!

Нигора краем уха прислушивалась к уоже занимается с детьми, иногда и сказку расскажет, и читает много, но не умеет тчителю и видела, с каким вниманием, раскрыв глаза, слушал Сиявуш сказку. Камал так, как учитель. Вон какую сказку рассказал! Наверное, придумал специально, чтобы убедить Сиявуша, что у него замечательное имя. А может, прочитал? Как в мире много всего такого, чего она не знает и даже не слышала. Вертишься с рассвета до заката по хозяйству, тут не до сказок. Дети же и не дадут почитать: мама то, мама это… Было бы свободное время, она бы читала, читала, читала… Когда-то она тоже ходила в кино, читала книги… Да еще какие книги… «Минувшие дни» она перечитывала три раза и каждый раз плакала над ними. Однажды мать даже шлепнула ее этой книгой по голове. Что это за глупая такая книга, если ты над ней каждый раз принимаешься реветь? Ах, какая была книга! До сих пор живы в памяти герои «Минувших дней»… А читанные в детстве «Тахир и Зухра», «Лейли и Меджнун»… Как она плакала о несчастной Зухре, которая, преодолев все трудности и пережив все страдания, не выдержала последнего испытания… Нигора до сих пор помнит эти стихи с заключенной в них великой мудростью о том, как надо любить и верить до конца. Зухра собрала и сложила в одну корзину останки изрубленного на куски Тахира и носила корзину на голове: если сорок дней она проносит корзину на голове — Тахир оживет. Тридцать девять дней бродила Зухра по горам и пустыням, тридцать девять дней не спускала корзину с головы, а на сороковой день, уставшая и измученная, вышла она к берегу реки, где какая-то старуха чистила песком чугунный котел. «Бабушка, что вы делаете? — сказала Зухра. — Разве от того, что вы будете тереть чугунный котел, он станет белее?» Ведьма в ответ прохрипела: «Если ты носишь изрубленного Тахира на голове и надеешься, что он оживет, почему же не побелеет мой котел?» Она права, подумала Зухра и поставила корзину на землю. И тогда из корзины раздался тяжелый вздох: «Ах, Зухра-хон, вы терпели тридцать девять дней, а на сороковой у вас не хватило терпения и веры!» Поняла Зухра, что обманула ее злая ведьма, и безутешно заплакала. Плакала в этом месте и Нигора, она и сейчас не может остаться равнодушной, перечитывая эти волнующие строки. Правда, теперь некогда читать, времени на сказки не хватает, дел полно; нужно и сготовить, и за скотиной присмотреть, и в поле; хорошо, что председательша хоть и насильно, а заставила отправить детей в детсад, от них от троих голова кругом…

Из дому медленно и важно вышел Султан в джинсах, руки он держал в карманах и этим обстоятельством был особенно доволен и горд.

— Теперь другое дело, — сказал Кудрат. — Теперь похоже, что ты действительно Султан. Брюки что надо. Не иначе фирменные?

— Нет, мои, — не согласился Султан. — Папа привез.

— Я думаю, папа тебя очень любит, а?

— Конечно, любит, — Султан согласно кивнул головой и прошелся по двору, не вынимая рук из карманов, чтобы все видели, какие это отличные брюки, какие на них карманы спереди и сзади, какие блестящие клепки. Но это было еще не все, чем решил удивить гостей Султан.

— А что у меня есть? — Султан вытащил из кармана два грецких ореха.

— Хвастун, — сказал Суван. — Подумаешь, два ореха!

Но на дядю Кудрата орехи произвели огромное впечатление, он удивился и сразу спросил:

— Слушай, давай, тебе один и мне один и будем друзьями, а?

— Берите, — щедро улыбнулся Султан и положил на большую ладонь дяди Кудрата орех поменьше.

— А мне? — неожиданно попросила Малика и тоже протянула руку. — Разве мне не дашь?

Но теперь у Султана остался только один орех, и это в корне меняло дело. Султан явно не хотел расставаться с орехом и в затруднении растерянно хлопал глазами.

— Не отдаст, — засмеялся Суван. — Такая жадина-говядина!

— Сам жадина, — задумчиво ответил брату Султан и быстро показал язык, затем повернулся к Малике и хитро прищурился:

— А разве у вас нет своих орехов?

Малика сделала грустное лицо и покачала головой:

— Нету, Султанчик.

Султану стало жалко красивую тетю, но отдавать орех он не торопился. Все-таки это был последний орех.

— А что у вас есть?

— Я могу на машине покатать!

Султан прикинул выгоды обмена, последний раз взглянул на орех, с сожалением вздохнул и протянул его красивой доброй тете. Беря орех, Малика со смехом схватила в охапку и самого мальчика и посадила к себе на колени. Султан сконфузился, но крепко обнял ее за шею.

— Ишь ты! Это еще что такое! Оставь апу, — засмеялась Нигора, любящими глазами следившая за своим младшеньким.

— Тут уж он сам решит, ведь он Султан, — улыбнулся Кудрат. — Никто не имеет права ему приказывать. Верно?

Султан утвердительно качнул головой, глаза его весело блестели. Ласково прижимая к себе мальчика, Малика украдкой взглянула на Кудрата. Удивительно быстро освоились дети с учителем; два-три слова, рассказал сказку, и вот уже они смотрят ему в рот. Ведь дети такой народ, их трудно обмануть, они сразу угадывают, какое у человека сердце. Плохого человека они бы так не приняли. Видно, и Кудрат любит детей — вот они к нему и тянутся. Как бы он любил своих? Ведь разошелся с бездетной женщиной. Может, это к лучшему… Могут и у них с Кудратом родиться такие же быстроглазые сыновья… Малика отмахнулась от смутивших ее мечтаний, спустила с колен Султана и, встав, поманила к себе Нигору.

— Я думаю, у учителя в запасе есть еще не одна сказка, пусть дети побудут с ним. Нам надо кое о чем поговорить.

Женщины прошли в комнату, и Малика сказала, подавая Нигоре сверток:

— Я ведь пришла поздравить с трудовой победой. Вы первой выполнили план…

Эти простые слова застали Нигору врасплох, она от удивления закусила палец и раскрыла глаза, ей было приятно, что ее старания вознаграждены, что ее труд отмечен признанием.

— Всех перевыполнивших план мы решили наградить ценными подарками. Надеюсь, это вам понравится. — Малика улыбнулась и развернула переливающееся яркими цветами платье из хан-атласа. — Поздравляю вас! Носите на здоровье!

— Какое красивое! — Нигора нерешительно протянула руку, пощупала скользящий шелк, глаза ее радостно и гордо вспыхнули. Она живо прикинула платье на себя.

— Да примерьте, — подтолкнула ее Малика. — Сшито на глазок, но, мне кажется, как раз впору.

— Потом, — Нигора смущенно покачала головой, положила платье на постель.

— Нет, нет! Так не пойдет. Примеряйте сейчас же, а то я обижусь! Я сама выбирала для вас подарок, заказывала платье. Хочу, чтобы вы выглядели нарядной и красивой. Вы меня обижаете. И вообще, знаете, я к вам от всей души, а вы меня, я вижу, дичитесь. Почему? Разве это плохо, если мы с вами станем, как раньше, добрыми подругами? Может быть, вы против? Тогда я могу и вовсе не беспокоить вас, вы только скажите…

Малика невольно высказала наболевшее на душе. С некоторых пор она особенно стала замечать свое одиночество. Школьные подруги давно повыходили замуж, разъехались, из тех, с кем она была близка, никого не осталось. У всех свои заботы, семьи, постепенно перестали даже навещать друг друга, а чем реже видишься, тем меньше общих интересов, тем сильнее отчуждение. Малика и не заметила, как, с головой уйдя в работу, думая только о делах, осталась без друзей. С Камалом и его женой они были довольно близки, она помогала им на свадьбе… А вот со свадьбы все переменилось, вскоре она и вовсе перестала ходить в их дом. И не из-за каких-нибудь скрытых обид или вражды, просто все силы забирала работа. Нелегкое дело — руководить большим хозяйством. Странно получается, все силы уходят на заботу о людях, об их благополучии, а тем временем именно от этих людей и отдаляешься. Человеку нужны друзья. Ее долг, как она его понимает, цель всех ее стремлений, в конечном счете, — успехи колхоза, а значит, благополучие людей. Занятая этой важнейшей заботой обо всех людях колхоза, она теряет связи с отдельными людьми. Да и колхозники уже давно не разговаривают с ней по-соседски просто. Для них она прежде всего начальник. Апа. С ней все, от мала до велика, говорят только о делах. Порой кажется, что в кишлаке даже избегают ее. Почему? Что же она, злая ведьма? Понапрасну обижает людей? Ведь она душой тянется к людям. Нет, тут уж ничего не поделаешь, отношения между людьми определяет работа, вот и ее с бывшими сверстниками, подругами, соседями теперь связывает и разводит прежде всего работа…

— Зачем вы так говорите, ападжан? — Нигора еще раз взглянула на платье. Может ли устоять перед красивой вещью сердце женщины!

— Апа, если вы будете хоть иногда заходить в наш дом, мы будем просто счастливы!

Малика искренне обрадовалась сердечным словам Нигоры.

— Ну вот! Спасибо! Мы ведь с детства знаем друг друга! Что бы ни случилось, знайте, я ваш друг!

Нигора была взволнована неожиданным разговором и не заметила, как села на подаренное платье.

— Ой, что вы делаете! — Малика потянула Нигору за руку. — Помнете! Сейчас же раздевайтесь!

— Зачем?

Малика засмеялась от души. Нигора какой была, такой и осталась: простая, бесхитростная, с чистой душой и светлым сердцем. Для нее на свете ничего нет важнее семьи и детей. Муж, дети, хозяйство. Хозяйство, муж, дети. Несложный, но какой непростой круг интересов. Все близко и понятно, не то что у председателя — одни неразрешимости, прежде чем что-нибудь предпринять, надо семь раз примерить: что скажут люди, как отнесется руководство. А у Нигоры — один начальник, самый главный, самый близкий человек — ее муж, Камал, и одно счастье с ним — дети.

— Переодевайтесь, примерим!

— Ах да… — Нигора взялась было за подол своего платья, но застеснялась раздеваться при Малике, спряталась за дверцу шифоньера.

В новом платье Нигора как-то притихла и с тревогой глянула на себя в зеркало.

— Очень хорошо! — Малика обошла Нигору вокруг, поправила кокетку, рукав, взяла за плечи, повернула перед зеркалом кругом.

— Хорошо? — недоверчиво переспросила Нигора. От ярких цветов хан-атласа лицо ее порозовело, в глазах пробивалась робкая надежда.

— То, что надо! — Малика не могла сдержать собственное удовольствие, обняла и поцеловала Нигору. — Ходите всегда такой нарядной! Вообще не снимайте это платье, оно вам так идет! И нечего его жалеть!

В душе Нигоры шевельнулось противоречивое чувство, ведь она не бедная родственница. Может, Малика думает, что ей нечего одеть, если застает ее каждый раз в затрапезном платье, калошах на босу ногу? Если бы надо было приодеться — в сундуках много чего припрятано и лежит до поры, немало там дорогих нарядов, есть и хан-атласы… Да, она бережет их на праздничные светлые дни, за это и муж упрекает. Конечно, надо радоваться жизни, наряжаться… Но когда? Весь день она разрывается между очагом и коровником, детьми и полем. Работа от темна до темна. В гости? Забыла, когда и ходили: несколько свадеб, рождений, вот и все гости. Нет уж, видно, прошло ее время, о нарядах она и думать забыла. Редко когда взглянет на себя в зеркало. А вот сейчас присмотрелась к себе — и ведь ничего, не хуже других. Конечно, иные модницы и на хлопке работают в хан-атласе… Могла бы и Нигора так-то, не бедные: корова, теленок, четыре овцы, значит мясо свое, отличный дом, хороший сад, недаром муж агроном, да и зарабатывают они прилично. Есть на что жить, на что одеться… В другом дело…

А Малика уже распустила ей волосы, гладко причесала.

— Ну, совсем красавица! Нет, Камал приедет и вас не узнает!

— Ой, если так, то лучше не надо, — отмахнулась со смехом Нигора.

— Вы очень любите своего мужа?

Нигора от такого неожиданного вопроса смутилась. По правде сказать, она и не задумывалась об этом. Не любовь, судьба свела их с Камалом. На жизнь она не жалуется, живут неплохо, может и не мед, но и не горько. Чего не бывает между мужем и женой, особенно в начале пути, а уж с тех пор, как пошли дети, она порой не успевает и заметить настроение мужа. Ее дело стараться угождать ему, так уж заведено от века. Встает она раньше всех, греет воду для умывания, пока он умывается, готовит завтрак. Вечером, покормив детей, ждет его возвращения и не станет ужинать одна. Когда Камал идет из дому, Нигора не допрашивает, куда да зачем. У каждого свои заботы, и женщина не должна понапрасну вмешиваться в мужские дела. Так учила ее мать. Верно говорят, если женщина пристает к мужу с вопросами — она будет несчастной. Не забываются материнские наставления. Жалко, конечно, что из-за забот да хлопот, из-за постоянной работы не может она одеваться, как Малика, например, но стоит ли жалеть об этой мелочи ей — матери трех замечательных сыновей? Главное, все здоровы и нет долгов! Муж? Муж как муж. Любовь? А что это такое, если не семья и дети? Нет, они с Камалом не Тахир и Зухра…

— Что задумались? — улыбнулась Малика, поднимая и закалывая ей волосы на затылке.

— Да кто ее знает, апа, эту любовь? — Нигора, видимо, еще искала правдивый ответ на поставленный вопрос. — Живем же.

Малика позавидовала прямодушию и бесхитростности этой маленькой усталой женщины. Ее счастье в ее бесхитростности.

— А кто этот человек, апа, — тихо спросила Нигора. — Комиссия?

Пальцы Малики дрогнули и снова побежали по красивым волосам Нигоры. Она почувствовала, как кровь прихлынула к лицу.

— Похож на комиссию?

— Не знаю. — Нигора пожала плечами. — Детям сказки рассказывает, вроде не комиссия. Но вид такой…

— Какой?

— Солидный, в галстуке. И вообще, раз приехал с вами, значит, не маленький человек.

…Вскочил Суван-хан на своего скакуна и вылетел из ворот навстречу полчищам врагов. Увидел его шах Карахан и спросил своих приближенных. Кто этот богатырь? Они отвечают: Суван-хан, падишах, и нет ему равных! Послал на него шах Карахан своего любимого богатыря Талмаса. Повалил Суван-хан Талмаса, наступил на грудь ногой, обрезал нос и уши, посадил на коня задом наперед и отправил обратно. Увидел шах Карахан своего богатыря без носа и ушей, совсем испугался, отправил против Суван-хана девять лучших стрелков из лука…

— Какой у него красивый голос, — прошептала Нигора.

— Новый учитель. — Малика в нерешительности помолчала и добавила шепотом. — Хочет на мне жениться.

— Ой!? — Нигора даже рот открыла от удивления. — Жениться?

— Присылал сватов.

— Ну, и что вы ему ответили? — Малика молча подсела к Нигоре на постель, обняла ее за плечи, притянула к себе.

— Ох, пока ничего…

— Странная вы. Извините, конечно, но чего ждать?

— Не знаю. Человек у нас новый.

— Мне он с первого взгляда понравился. Хороший человек, — сказала Нигора убежденно. Сейчас, после дружеского разговора, она искренне желала председательше простого женского счастья. — Кого вы ждете, если вам даже такой мужчина не подходит? Так и состаритесь, среди председательских забот не заметите!

Искренняя простодушная Нигора сама того не ведая, задела больное место в душе Малики, ведь уже не те годы, прошло время выбирать. Теперь ее выбирают, да все что-то не выберут. Вот если бы знать — судьба это или, не судьба… Но не родился еще человек, чтобы знать ответ на такой вопрос.

— Заметили, как любит детей? Это же хорошо! Родите ему трех сыновей — и порядок. Конечно, с детьми не полетаешь, покоя не будет, хлопот прибавится, зато, поверьте, ападжан, и усталости знать не будете! Нечего раздумывать, выходите, да и все!

Малика сидела, уставившись в одну точку, слова Нигоры не доходили до нее, мысли путались, и что-то мешало сосредоточиться…

…И в другой раз наехал Суван на врагов, поднял свой меч и начал крушить вражьи полчища. Но лучники шаха Карахана затаились в засаде и разом пустили в него отравленные стрелы. Зашатался Суван-богатырь и повалился на своего доброго коня. Изрубили бы Сувана враги, но умный конь вынес наездника из боя, и сколько ни гнались враги, не могли его догнать…

Очень уж любит он сказки, — подумала Малика. — Странный какой-то, ведь жизнь — не легенда.

— А ведь правильный, знаете, обычай выдавать замуж пораньше, — сказала Малика. — Молодость ничего не страшится, а с возрастом человек в этом вопросе становится трусливым. Все обдумывает на десять рядов, не хочет рисковать. Только и знает, что отмеривает, отмеривает, а отрезать боится…

— Да что тут раздумывать, апа. Нечего раздумывать, поверьте!

— Правильно, но в моем возрасте поздно рисковать, я должна все обдумать и решить. Не будет времени исправить ошибку.

— Но если нет ошибки и вы напрасно сомневаетесь? — улыбнулась Нигора.

— Проснешься ночью — голова как в огне, все думаю, думаю, думаю… Ничего и не надумаю, — устало усмехнулась Малика. Взгляд у нее стал печальный, казалось, в глазах вот-вот блеснут слезы. — Зачем мне все это, если личной жизни нет? Может, бросить все, ведь один раз живем, правда? Да нет, всего не расскажешь…

— Говорите, говорите, на сердце легче станет, — Нигора взяла Малику за руку. — Вы думаете, мне легко? Иногда тоже хочется убежать на край света. На детей кричу, с мужем ругаюсь… Он уж в такие минуты молчит, знает мой характер. А так-то он тоже не ангел…

— Неужели бьет?

— Да не сказать, что бьет, — Нигора отрицательно покачала головой, не стыдясь по-женски приоткрыть семейные тайны. — По пустякам он пальцем не тронет. Зато как посмотрит иной раз, душа в пятки уходит. Поневоле умолкнешь.

Простота и чистосердечная доброта Нигоры тронула Малику, и она погладила ее худенькое узкое, но жилистое плечо. Ей было приятно, вот так по-женски поговорить о таинственном, неизведанном, но притягательном, о том, что ее неудержимо влекло и чего ей так недоставало.

…вот каким отважным и добрым был могучий Суван! И все мальчики должны стараться быть такими же добрыми и благородными, как этот богатырь…

Пора было подавать чай, и Нигора прогнала детей на улицу, чтобы они наконец оставили Кудрата в покое. Она пригласила гостей к дастархану, заварила и разлила свежий чай.

— Отец приучил этих негодников, тоже иногда рассказывает им сказки. Кто бы ни пришел, они так и глядят в рот, а не расскажут ли им сказку про всяких богатырей да волшебников…

— Ваш муж очень правильно поступает, — сказал Кудрат. — Мы должны рассказывать детям сказки, читать дастаны. Нужно воспитывать в их сердцах лучшие чувства. — Он обернулся к Малике. — У меня есть давняя мечта, Малика-хон. Может быть, я найду у вас поддержку. Важное дело. Надо открыть школу сказителей! Нет, не улыбайтесь. Вы, конечно, знаете, что жили когда-то такие прекрасные поэты-бахши Эргаш Джуманбульбуль, Фазыл Юлдаш, поэт Ислам, поэт Пулкан. А ведь не так давно еще в окрестностях Самарканда на той и свадьбы приглашали сказителей. Иные из них до утра читали дастаны, и гости их слушали затаив дыхание. Без них не проходило ни одно празднество, ни одна свадьба. А теперь даже имена их забываются.

— Смена эпох, у каждой свои потребности, своя обрядовость, — думая о чем-то своем, возразила Малика. — Одно уходит, другое приходит.

— Вы уверены, что теперь не нужны дастаны? Я думаю, нужны. В школах, в домах пионеров есть литературные кружки, а ведь надо с детства знакомить с устным народным творчеством. Я случайно оказался в Киргизии, там нередко в школы приглашают сказителей, они читают «Манас»[28]. Здесь и литература и история. Отчего бы не ввести такую практику и у нас. Было бы желание. Дастаны — это сокровищница языка! А сколько их! О Гороглы — я очень их люблю — более сорока, а циклы «Алкомыш», «Кунтугмыш», «Тахир и Зухра»…

— Я люблю сказку «Тахир и Зухра», — вырвалось у Нигоры. — С детства!

— Это не только увлекательно, но и полезно, в воспитательных целях даже необходимо, ведь там пласты народной мудрости! — глаза Кудрата заблестели.

Такая горячая увлеченность Кудрата несколько удивила Малику; в самом деле, солидный человек, — и вдруг на поверку оказывается каким-то чудаком, мечтающим открыть школу сказителей. Неужели для этого он и поджидал ее у конторы? Чтобы разливаться об устном народном творчестве и его влиянии на воспитание подрастающего поколения!..

— Теперь понятно, почему вы поехали в глубинку! Хотите открыть в нашем кишлаке такую школу? — усмехнулась Малика.

Кудрат понял намек Малики и решил шуткой смягчить свою горячность, переменить разговор, ведь эта молодая женщина вовсе не ждала от него доклада на такую специальную тему…

— Я пришел в ваш кишлак, как странник, в поисках счастья, — Кудрат поднял глаза на Малику.

Но перед ним уже была не девушка, ожидающая волнующего признания, тонкого и нежного намека, перед ним была насмешливая властная председательша, апа.

— Счастье не валяется на пыльной дороге, его не вымаливают, как странник подаяние.

Малика резко встала, поднялся и Кудрат, он чувствовал, что, обманув ожидания, совершил оплошность, но до конца не понимал, в чем же дело. За дастарханом осталась только Нигора. Она растерянно поглядывала то на Малику, то на Кудрата, не понимая, какая муха их укусила.

И в этот момент произошла еще одна неожиданность: тихо открылась калитка, и во двор, вытирая грязным платком лицо, вошел старик сумасшедший. Увидев председательшу, он сразу остановился, не доходя до айвана, потоптался в нерешительности, но все-таки протянул руку и сказал:

— Хлеба дай…

Старик тянулся к Нигоре, но смотрел со страхом на председательшу. Не успела Нигора подняться с места, Малика схватила с хантахты большой кусок лепешки и брезгливо швырнула старику.

— Сколько раз я говорила, чтобы увезли дурака в сумасшедший дом! Пока сама не сделаю, никто не сделает! Пошел прочь! Бродит по домам, всех пугает! Ну, чего встал?! Иди отсюда!

Блаженный в последнее время панически боялся председательши и прятался, завидев ее. Но на этот раз не убежал. Он подобрался к валявшейся на земле лепешке, поднял ее, вытер рукавом и, обдувая пыль, пояснил:

— Это не богу, это мне…

Потом он передумал, быстро оглянулся, прокрался к айвану и положил хлеб на перила.

— Твоего не хочу, — он боязливо втянул голову и помахал рукой. — Она даст. Хлеба дай, а? — блаженный посмотрел на Нигору и вдруг улыбнулся, что-то вспомнив. — Знаешь, я нашел золотую коробочку. Твоему отнес, — он погрозил кому-то кулаком. — Теперь его не одолеют никакие черные силы.

Нигора была немного суеверной, и любовь старика к Камалу ее пугала, но вместе с тем и трогала, вот ведь, сходил в Маханкуль, навестил, принес какую-то золотую коробочку; а жалость побеждала и страх и естественную брезгливость. Нигора подкармливала, а иногда и обстирывала старика. Она сбежала с айвана с лепешкой и горстью конфет, сунула старику и хотела побыстрее выпроводить его за калитку с глаз раздраженной Малики, старик, видно, понял ее, послушно повернулся и пошел к калитке, но оттуда, чувствуя себя уже вне досягаемости председательского гнева, обернулся и хрипло закричал, блестя глазами:

— У тебя не сердце, а камень! Плачь! Слезами растопишь, только слезами! Много плачь!

Старик дико захохотал, подпрыгнул, хлопнув себя по ляжкам, как петух крыльями, и с хохотом выбежал на улицу.

Малика стояла растерянная и убитая. Надо же, чтобы такая тягостная сцена произошла на глазах у Кудрата.

Учитель не мог понять, что его больше всего поразило в эти минуты: злой визгливый голос Малики, то, что она бросила старику, как собаке, хлеб, или волшебное превращение одного человека в другого? А может, просто реальность рассеяла зыбкий туман очарования… Оказывается, это совсем другая женщина, вовсе не такая, какую он вообразил… Правильно говорят: чтобы узнать человека, нужно время… Не появись этот несчастный — Кудрат долго бы не догадался, что красивое лицо Малики, ее нежный пухлый рот, тонко изломанные брови, ее зовущие горячие глаза — все это только маска, подаренная природой жестокосердой злой женщине. Маленькая оплошность, жест, слово раскрыли всего человека: от красоты не осталось и следа. Малика была безобразна, когда кричала на жалкого больного старика.

Малика безошибочным женским чутьем угадала, что произошло что-то непоправимое. Если до прихода сумасшедшего в ее отношениях с Кудратом шло какое-то нарастание, пусть и противоречивое, но развитие, то теперь все рухнуло.

Стыдясь друг друга, они наскоро простились с Нигорой и вышли на улицу. Машина стояла в тени, шофер читал газету и сразу завел мотор, но Малика передумала ехать, отправила его в гараж и предложила учителю пройтись пешком. Она не могла до конца разобраться в происшедшем и, как человек волевой и решительный, не хотела терпеть неизвестности, предпочитая одним махом, как на работе, разрешить создавшуюся ситуацию: воспользоваться случаем и поговорить с Кудратом один на один. Мало ли какие бывают срывы, жизнь всегда подсовывает случайности в самый ответственный момент. Лучше всего поговорить в открытую, с глазу на глаз.

Как и все совестливые люди, Кудрат уже жалел, что стал свидетелем тягостной сцены, где с Малики, о которой он привык думать с душевным волнением, о которой уже привык мечтать, воображая ее своей женой, упала маска… Ему уже казалось, что он сам виноват, останься он ждать в конторе, — и Малика была бы прежней, ничего бы не произошло, не разрушило бы его планы и мечты. Сегодня он хотел поговорить наконец о самом главном, признаться в своих чувствах, просить ее руки. Он должен был благодарить случай, предостерегший его, открывший ему эту чуждую душу вовсе, оказывается, незнакомой женщины, а он, будучи человеком доброго сердца, именно этот случай и считал причиной краха.

Малика уже взяла себя в руки и искоса наблюдала за своим спутником, его смущенное молчание начинало раздражать ее.

— Нам следовало бы поговорить, — Малика решительно остановилась и повернулась к учителю. — Вы сватались ко мне…

Кудрат остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Малика в упор смотрела на учителя и ждала ответа. Молчание затянулось, но теперь Малике все было ясно и без слов, так что когда она услышала учителя, лицо у нее было уже непроницаемым.

— Это была ошибка. Извините, — прошептал Кудрат.

— Я тоже так думаю, — Малика собрала всю волю, чтобы сохранить на лице презрительную усмешку.

Разве могла она заплакать на улице.

Апа не могла себе этого позволить.

Камал пустил на поле воду, когда, оставляя за собой пыльный шлейф, к вагончику подлетели зеленые «Жигули». Нишан распахнул дверцу и поманил Камала. Взгляд агронома не предвещал ничего хорошего.

— Садись, поехали. Срочно!

— В чем дело, ака? Что случилось?

— По дороге расскажу, садись.

Нишан не торопился с ответом и только удрученно качал головой, пока Камал усаживался, пыхтел недовольно и, трогаясь, проговорил:

— Сколько я тебя предупреждал, живи тихо, не лезь на рожон. Теперь сам расхлебывай кашу.

— Да что случилось, ака! Ничего не понимаю!

— Приехал Басит Кадырович. Велено срочно привезти тебя. От Халила-ака и председательши уже перья летят. Думаю, что тебе тоже не конфету дадут.

— Ну, напугали вы меня, — облегченно вздохнул Камал. — Я думал, что-нибудь с детьми. Нельзя так с человеком, паралич разобьет…

— Тебе все шуточки! В колхоз приехал первый секретарь обкома, а? Ты понимаешь? Значит, так, прежде всего заруби себе на носу: не высовывайся. Второе — ни слова лишнего, понял? Спросят, говори: виноват, ошибся, больше, мол, не повторится… Боже упаси спорить, доказывать… Не вздумай соваться со своим мнением, все испортишь! Запомни — сразу говори: виноват, прошу прощения, молодой, исправлюсь, больше не повторится… Повинную голову, сам знаешь, меч не сечет. Ну, я тоже не очень быстро ехал. Думаю, пока суть да дело, гнев остынет, там громоотводы есть покрепче нас с тобой, — Нишан лукаво прищурился.

Камал слушал и искренне жалел этого трудолюбивого, но сломленного жизнью человека.

Машина шла по старой дороге среди зарослей кустарника. Тамариск еще цвел, радуя глаз своей летней недолговечной красотой, а травы уже поникли, пожелтели, выгорели.

Подъехав к конторе, Нишан оставил машину в тени и проводил Камала до кабинета председательши, а сам остался в приемной. Камал, крепко топая, сбил пыль со своих брезентовых сапог. Сегодня он, как назло, не побрился. В приемную из кабинета доносился незнакомый хрипловатый бас.

— …А я надеялся, что вы способны на большое, крупное дело. И что мы видим? Какие вы вскрыли резервы? Засеянный хлопком двор детского сада? Школьный участок… Стыдно, товарищи. Казалось бы, мелочь, а как в ней отразилась привычка пускать пыль в глаза! — Кто-то невнятно вставил несколько слов. Бас продолжал: — Не ожидал, признаться, что вы дойдете до такого. Если вы хотели показать свое рвение, то глубоко ошиблись.

Кто-то вздохнул. Чиркнули спичкой. Камалу тоже захотелось закурить, он пошарил по карманам, сигареты забыл в вагончике.

— …Вместо того чтобы пробуждать у детей, молодежи любовь к природе, вы… В результате дети при виде хлопка будут плеваться, станут ненавидеть его. Как они будут работать в поле? Без души. Но человек не может работать на земле без души… — Говоривший, видимо, ходил по кабинету и, когда шел к двери, слышно было хорошо, отчетливо. — Главное качество человека — совесть, и мы не должны ее терять, дочка. Без совести, без души невозможно не только растить хлопок, но просто жить… Ты, дочка, думала, засеем хлопком кишлак, начальство увидит и зауважает — вот до чего дошли, изыскивая резервы…

Камал открыл дверь кабинета и кашлянул.

— Войдите.

В кабинете было все руководство колхоза, Халил-ака и двое из райкома, еще двое незнакомых были, видимо, из обкома. У окна дымил сигаретой седой, с мешками под глазами, среднего роста человек с депутатским значком на лацкане. Малика сжалась в комочек на диване, она даже не обратила внимания на Камала. Халил-ака встретил его невеселым взглядом и кивнул головой.

— Ну, вот и он. Проходите-ка сюда. Тут есть еще одно место, — Кадыров внимательно, цепким взглядом оглядел запыленного бригадира. — Прочитали ваше письмо и решили — надо ехать, разбираться на месте.

Видя, что Камал сильно волнуется, Кадыров улыбнулся ободряющей улыбкой.

— Ну, братец, рассказывайте не спеша, все по порядку. Кстати, почему вы не упомянули о том, что вас неправильно сняли с должности, сослали за критику в пустыню. Видимо, ваши идеи кое-кому не по вкусу, вот и отправили с глаз долой, а? Вы считаете это маловажным, непринципиальным и не хотели смешивать важные вопросы и житейские мелочи в одну кучу, так я вас понял?

Кадыров явно хотел разговорить, расшевелить Камала.

— Не хотел. — Камал заметил быстрый тревожный взгляд Малики, видимо, она ожидала другого ответа.

— Понятно.

— Все равно, кому-то надо было ехать. Я не возражал.

— Мы обдумывали с председателем этот вопрос, — вставил свое слово Халил-ака. — Остановились на его кандидатуре, нужно было наиболее грамотно провести работы в Маханкуле.

— До этого вы были агрономом, но против перевода в бригадиры тоже не возражали. Так? Кому-то надо было переходить в бригадиры? — Кадыров улыбнулся. — Против хлопка на участке детского сада вы не возражали тоже?

— Возражал, но это, как мне кажется, мелочи и не имеет прямого отношения к тому, что я писал в письме.

— А я думаю, это еще важнее Маханкуля, — Кадыров затянулся, стряхнул пепел и оглядел сидящих. — Удивляюсь, как можно было додуматься до такого. Малика, допустим, ошиблась по молодости, но что думали вы, Халилджан? Что ты молчишь, дочка?

— Басит Кадырович, я подумала над вашими словами и хочу сказать. Что бы я ни делала, я всегда думала о плане, о благе людей. — Глаза Малики блеснули обидой, видимо, она все-таки считала, что выслушивает незаслуженные упреки. — Разве мы хотели… Мы думали добавить хотя бы еще горсточку хлопка к нашему урожаю.

— А ты подумала, что, лишая детей красоты, ты поступаешь не только не умно, но и жестоко? — Кадыров подсел к Малике на диван. — Я боюсь, что тебя испортила ранняя слава. Трудно с ней жить. — Он встал, стряхнул пепел в пепельницу.

Камал видел, что от слов секретаря лучистые глаза Малики потускнели, должно быть, она сдерживала в душе злое чувство, губы у нее сжались и лицо побледнело, пальцы нервно теребили кружевной платочек. Не выдержит и заплачет, подумал Камал, она не привыкла выслушивать критические замечания. Ее только хвалили, и вдруг…

— На активе вы же сами говорили: главное — хлопок, хлопок и хлопок! — Малика собралась с духом, и голос ее дрожал, выдавая сдерживаемое волнение. — И у нас все думы были только о хлопке.

— Что ж, тут ты, может быть, и права. Уж слишком мы бываем односторонними. Нет, самые наипервейшие и наиважнейшие наши заботы не дают нам право замыкаться только на хлопке… Сейчас у некоторых выработалась привычка все сваливать на хлопок. Нет, человек живет не ради хлопка! — Кадыров крепко взялся сильными руками за спинку стула. — В этой связи мы и вернемся к Маханкулю. Уничтожаем тоже «ради хлопка». А ведь стоит подумать, взвесить все «за» и «против». — Кадыров опять посмотрел на Канала. — Вы в этом отношении абсолютно правы. Ради престижа, дутой славы мы готовы искалечить нашу землю, нанеся тем самым урон не только себе, но и грядущим поколениям.

— Там не о чем говорить, ничего кроме саксаула и тамариска. Пустыня, — Малика пожала плечами. — Разве не наша задача превратить пустыню в цветущий сад?

— Думаю, это неглубокое, поверхностное отношение к природе, — отмахнулся Кадыров. — Общие красивые слова, от которых мы уже натерпелись, а дела очень уж маленькие, величиной с пришкольный участок, засеянный хлопком.

— Извините, можно, я поясню, — вмешался Камал. — Что касается детского сада, пришкольного участка… В этом, конечно, мы все виноваты. — Камал мельком взглянул на Малику, но она смотрела мимо него, как будто его здесь не было. — И я, может быть, больше других.

— Почему? — удивленно спросил Кадыров.

— За землю в первую голову отвечает агроном, — Камал перевел дыхание, после этих слов ему было уже легче. — Агроном виноват, если хлопок сеют где попало. Ведь каждый должен отвечать за свой участок работ. Если все взвалить на председателя…

Малика удивленно подняла брови, она не верила своим ушам. Человек, который только недавно обвинял ее в жестокости к детям, ее же и защищает. Зачем он это делает? Почему не воспользуется случаем свести счеты, почему не скажет, что с самого начала противился и из-за этого шел на конфликт? Хочет показать свое великодушие? Напрасно, Малика не нуждается в такой снисходительности.

— Что ж, если понадобится, спросим и с вас. А теперь расскажите нам всем о значении Маханкуля, почему вы ратуете за его неприкосновенность. На свете, как я понимаю, много таких пустынь и полупустынь, нет надобности все их сохранять, придет время, когда мы заставим их служить человеку. Но если мы решим сохранять Маханкуль, мы должны четко и детально знать, в чем его ценность. Вы готовы?

Камал с благодарностью посмотрел на секретаря обкома.

— В Маханкуле ценны и флора и фауна, и там и там есть эндемичные виды, которые больше нигде не встречаются или находятся в мире на грани исчезновения. Только здесь произрастает такая редкая трава, как патлок, из нее производят лекарство от гипертонии. Но не только патлок, можно назвать еще десяток растений, исключительно важных для медицины. Перспективны семена песчаного дерна. Состав этих семян близок к пшенице, в нем есть ценнейшие вещества, необходимые человеку, сейчас наука занимается технологией обработки. Я уже не говорю о том, что саксаул и тамарисковые заросли создают круглогодичную базу для животноводства. Все знают, что с конца зимы и до пробуждения пастбищ мы мечемся в поисках кормов, а тут резервы прямо под руками. Я просто не могу перечислить все, что таит в себе полупустыня…

— Ну, как, Малика-хон, можно верить словам этого увлеченного человека?

— Не во всем. — Малика очнулась от задумчивости. — Мы же знаем, какие ветры дуют зимой, животные не выдерживают и дня.

— Если подойти к этому по-хозяйски, построить зимовки, можно будет держать там скот круглый год. В крайнем случае можно взять наиболее удобные периоды года — раннюю весну, позднюю осень. Экономия на кормах для нашего хозяйства, я подсчитывал, могла бы выразиться в десятках тысяч рублей.

— Подождем считать прибыль, — Кадыров зашагал по кабинету. — Пока не проведем пробные выпасы, уверенности быть не может. Но никто, как я понял, не оспаривает самостоятельную ценность полупустынной флоры и фауны… Я думаю, подойти надо комплексно, для начала направим специалистов. В наше время вряд ли разумно принимать умозрительные решения в таких сложных вопросах. Есть специалисты, ученые, доверимся им.

— Если и осваивать новые земли, Басит Кадырович, то рядом массивы Кызылкумов. Они голы и жаждут воды. А разрушать созданную природой красоту… У меня, скажу честно, рука не поднимается!

— Мне нравится ваша горячность, братец, — искренне улыбнулся Камалу Кадыров. — Но и защищая окружающую среду, надо помнить об экономике. Да, природу необходимо, жизненно необходимо беречь как зеницу ока. Но ведь надо считаться и с неумолимой экономикой. Рост численности людей, естественно, вызывает потребность в продуктах сельского хозяйства, ведет в конечном счете к освоению ранее не освоенных земель. Надо заранее считаться с тем, что будет затронут и Маханкуль. Но делать это надо по трезвому научному расчету, а не ради славы, не по команде, не на скорую руку! Чтобы другим было неповадно, этот вопрос мы вынесем на бюро обкома. Пригласим туда и некоторых сегодняшних героев дня. Думаю — будет польза, поостерегутся повторять ваши ошибки.

— Басит Кадырович, разве наше стремление собрать больше хлопка — такая уж большая вина? Ну, перестарались немного… Неужели на бюро? Я ведь помню ваши слова — на руках будем носить передовиков! А теперь?

— На руках? — Кадыров строго посмотрел на Малику. — А мне кажется, что вы уже забрались на головы людей и нужно вас аккуратно ссадить оттуда, чтобы вы невзначай не упали. А что касается вашего стремления добиться высоких урожаев, то это не может быть предметом особой гордости. У нас у всех общие благородные цели, это так понятно, ведь других у нас и быть не может.

— Допустим, я ошиблась. Но разве моя небольшая вина перечеркивает все мои достижения. Я даю хлопок, освоила в пустыне сотни гектаров…

— Я освоила, я даю хлопок… Некоторые руководители как-то забывают, что вся тяжесть хлопка — на плечах дехканина! А наша с вами часть работы, если не считать душевных волнений, больше похожа на курорт! Не так ли? Вот какой прекрасный кабинет, кондиционер, за дверью ждет машина с шофером…

Кадыров устало махнул рукой. Он видел, что Малика его не понимает, она покамест чувствует только обиду. Другое дело — Камал, он внимательно слушал, но в то же время, казалось, думал о чем-то своем. О чем, интересно? Странно, что он выгораживал Малику. Она его сняла с работы, отправила в пустыню, а он не воспользовался случаем свести с ней счеты.

— Освоили пустыню! Слова. Ваш агроном с фактами в руках доказывает, что это не заслуга, а ошибка, непростительная вина, — Кадыров явно стремился смягчить свои резкие слова, в уголках его губ засветилась улыбка. — Посмотрите! Готов как лев броситься на защиту своих полупустынь с их флорой и фауной…

— Броситься он может, — Малика метнула в сторону Камала быстрый взгляд.

— А вы, как мне кажется, покамест защищаете только себя, и это ваша другая вина, уже как руководителя. Но не будем делить ваши провинности на большие и маленькие. Плохо, что мы привыкли думать: все для хлопка! Люди должны служить хлопку, жить ради хлопка… Отсюда и показуха с засеянными хлопком пришкольными участками! Что вы видите на фоне хлопка? Думаю, прежде всего себя, свой личный успех, свою славу. Небось мечтаете о золотой звездочке… Думаете это патриотизм? Нет, нет и нет! А с показухой мы будем бороться. Это не менее важно, чем защита среды, это защита души человеческой, защита человеческой чести и совести…

Проводив высоких гостей, Малика одна вернулась в свой кабинет. Ей казалось, что по ее жизни только что пронесся страшный ураган, все переломал, перевернул, раскидал ее планы и мысли.

Чувствовала себя разбитой и опустошенной. Она не могла плакать на людях. В самом деле, что за председатель в слезах? Она должна вести людей, то есть указывать и приказывать, убеждать и заставлять… Она это умеет. А плакать — разучилась. Теперь бы запереться в кабинете и выплакаться вволю…

Малика села на диван и старалась заплакать… но не могла.

Она вспомнила все обидные слова, так ранившие ее самолюбие, казалось, они еще висели в воздухе кабинета, но все же не могла заставить себя заплакать.

Дверь кабинета открылась без стука, и на пороге вырос Камал.

Малика вскочила.

— Зачем вы пришли? Выйдите, я занята.

Камал, не обращая внимания на ее слова, прикрыл за собой дверь.

— Я пришел сказать вам, Малика-хон… Я писал в обком совсем не для того, чтобы подставить вас под удар. Я и не думал жаловаться на вас. Меня тревожит судьба Маханкуля.

— Что вы все носитесь со своим Маханкулем. Не верю я вам. Ябедничаете под видом заботы о природе. Вот и вся ваша борьба! — Малика умом понимала, что говорит несправедливые слова, но не могла сдержаться, из души рвалось все накопившееся за этот сумасшедший день. — А что вы сделали сами, чтобы спасти Маханкуль? Только ябедничали, то в райком, то в обком…

Малика издевательски усмехнулась.

— А что я мог сделать? Вы меня не слушали, а здесь выполняются только ваши приказы!

— Вы известный мастер обвинять, прямо прокурор! Что ж вы не сказали этого Кадырову?

— Пожалел вас и, теперь вижу, напрасно. Вам, оказывается, ничего не стоит черное назвать белым, оскорбить и обидеть человека. А я, даже сознавая свою правоту, не могу быть жестоким. Видимо, это моя слабость, как вы думаете, апа? — спокойно спросил Камал.

— Ах, птенчик! Ах, сирота! — Малика всплеснула руками.

— Не надо сейчас… Не надо дразнить друг друга… Я хотел вам так много сказать. Странное создание человек. Глядя на вас, я вдруг подумал — ведь в ней есть избыток того, чего не хватает мне. Ну, понимаете… Есть такие люди, они думают, мечтают, хотят чего-то добиться, но наступает момент, и у них не хватает решимости, твердости, даже жестокости… Не хочется обидеть, задеть другого человека. Во мне нет вашей решительности. Я думаю, природа поступила бы разумно, если бы из нас двоих сделала одного человека…

Малика с удивлением, пристально вгляделась в Камала, ее лицо изменилось, глаза, на которых только что закипали злые слезы отчаяния, стали теплыми и грустными.

— Нет, Камал, — Малика покачала головой. — Вы не то хотели сказать. Скажите, чтобы не лежало на сердце. Не можете сказать — напишите…

— Поздно, Малика-хон. Поздно. Мне не хватило решимости сказать это раньше. Это моя вина.

Малика закрыла лицо руками. Лоб был горячий. Она хотела высказать все, все, что у нее было в эту минуту на душе, так же просто, как это сделал Камал, но не смогла, как не смогла заплакать.

— Мы оба неправы, Камалджан. Увы, ничего нельзя поправить. Так мы и прошагали полжизни рядом. — Малика улыбнулась сквозь слезы. — Вы вынашивали свои умные мысли и молчали. А я вообще ни о чем не думала. Жила день за днем, крутилась в этой бесконечной текучке, рвалась к славе, завоевывала положение… И все напрасно!

— Не говорите так. Не многие достигли таких высот, как вы!

— Умный человек мне не позавидует. А скажите правду, вы хотели бы занять мое место?

— Напрасно вы меня подозреваете.

— Я почему-то подумала, что мы могли быть друзьями до конца жизни, — Малика улыбнулась, и у нее дрогнул голос. — А все-таки сейчас вы были неискренни, признайтесь?

Малика подняла голову, глаза ее были полны слез. Камал растерялся, он не видел, как Малика плачет, и чаще уходил из этого кабинета обиженным, чувствуя себя правым и обвиняя Малику во всем, а вот теперь впервые она его обвиняет и обвиняет справедливо. Она права. Они не смогли и, видимо, не могут стать друзьями, если вообще возможна дружба между женщиной и мужчиной. Это, наверное, странная дружба. В глубине таится что-нибудь другое, несостоявшееся…

Малика плакала и не скрывала слез.

— Я, наверное, только сейчас осознала, что всю жизнь ищу такого друга, как вы. К сожалению, это невозможно.

Малике на память пришли последние слова Кудрата, к горлу подкатили рыдания, захотелось закричать в голос, но она сдержалась, вытерла платком слезы и улыбнулась.

— В мире, Камалджан, никому ничего не дается сполна. Обязательно чего-нибудь не хватает.

— Да, да. Вы правы.

— У меня свой путь, своя участь, я должна с этим примириться. И с одиночеством тоже.

— Зачем вы так говорите, Малика-хон! Зачем вы себя обрекаете? Вот увидите, все будет хорошо!

— Не надо утешать меня. Я должна сама справляться со своим горем. Вы утешите меня сегодня, а кто утешит завтра? Вы человек, который все понимает… А теперь, теперь, пожалуйста, оставьте меня…

— Я хочу сказать… Если что-нибудь, Малика-хон, положитесь на меня, помните об этом.

— Вы хороший… Но прошу вас, оставьте меня…

Малика закрыла лицо руками, ее круглые плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий.

Камал тихо вышел из кабинета и постоял в приемной. Он ждал, что вот-вот вырвутся наружу сдавленные рыдания Малики. Пусть плачет, женщине от этого становится легче. Спускаясь по лестнице, он опять прислушался — тихо. Камал перешел через дорогу в чайхану и спросил себе чаю. Не успел вернуться чайханщик с горячим чайником, — как на крыльце конторы появилась Малика. Она решительно зашагала по улице, но не домой, а в сторону детского сада. Камал оставил чай и последовал за ней, его удивила такая быстрая перемена в настроении председательши… Он проводил Малику до ворот детского сада и видел, как она вошла в калитку.