начале прошел слух... Пробравшись сквозь лесные чащобы, смутно и невнятно растекся по камским поселкам. «Кизилбашских послов пограбили Ермачка именем...»

 Кажется, и Стефан Голыш слышал тогда об этом, да позабыл: мало ли по Руси ходит слухов? Позабыл, а сновa вспомнил, когда уже наяву, совсем рядом, прозвучало Ермаково имя.

И сейчас, четыре года спустя, помнил Голыш этот день, словно не четыре года прошло, а четыре дня...

По указу настоятеля ездил тогда Стефан в Пыскорский монастырь, чтобы отобрать способных для сольвычегодского храма учеников... Поехал без охоты: трудно сыскать людей, способных не только к звонкоголосому пению, но и к постижению музыкальной премудрости. Сами такие люди находятся. Но так думал Стефан, отправляясь в путь, а достигнув Камы, только дивился прозорливости настоятеля: из этой поездки и привез Голыш лучшего, может быть, своего yченикa — Ивана Лукошко.

Стефан вздохнул и покосился на октоих[1], что лежал на столе перед ним. Самовольно вписал сюда Лукошко сладкозвучные напевы служб, словно бы и слышанные уже им, Стефаном, во снах, а тут — наяву явившиеся.

Тогда же, июня в двадцать восьмой день, на память святых чудотворцев Кира и Иоанна, не знал еще наверняка Стефан, что выйдет из монашка, сидевшего рядом с ним на камском берегу. В тот день с утра крутился в Стефановой голове напев, но ускользал, едва пытался Голыш запомнить его. А монашек вел себя беспокойно, предчувствуя дальний путь. Поминутно вскакивал и вглядывался в даль реки, умильно помаргивал короткими ресничками — мешал Стефану вслушиваться в то возникающую, то исчезающую бесследно робкую и стыдливую мелодию.

И, продолжая вслушиваться в себя, думал Стефан, что, пожалуй, и зря он польстился на звонкий голос отрока: суетлив монашек, а служение музыке требует покоя, и еще, сам не замечая этого, думал Голыш и о том, отчего не отправляют ладью. 3агруженная еще с вечера, она стояла у причала, но управляющий, что поминутно выбегал из дома посмотреть на реку, кажется, и позабыл о судне. А погода-то портилась. На небо натянуло туч. Подул ветер, глухо и страшно зашумел в лесу, обступившем городок. Дождевыми сумерками затянуло речную даль...

Стефан завернулся в рогожку и задремал, продолжая вслушиваться в звучащую в нем музыку, а очнулся, когда мимо, обгоняя друг друга, бежали люди. Сгрудились на берегу, вглядываясь в хмурое пространство реки. Стефан тоже подошел к ним и начал смотреть туда, куда смотрели все, пытаясь узнать причину беспокойства. Ничего не увидел, сморгнул, и тут — темные — возникли из серой пелены дождя струги и рядом прозвучало: «Ермак».

Оглянулся Стефан на говорившего, но ужe co всех сторон неслось шепотом: «Ермак... Ермак...»

Когда cтруги причалили к берегу, на крыльце показался Семен Аникеевич Строганов. Подивился на негo Стефан: чего еще затеял, седобородый? — а мимо уже шли, громыхая оружием, казаки и страшны были их затвердевшие в битвах лица

Ермак?

Стефан глубоко вздохнул.

Значит, правильный ходил слух по Каме, есть такой... Который же он? Этот, со шрамом? Или, может быть, тот, одноглазый? Или нет... Наверное, этот, в высоком шлеме...

Шли мимо одетые, словно к бою, воины, и тусклые блики скользили по их броням и оружию... Погромыхивало оружие, а на высоком крыльце стоял Семен Аникеевич, и тускло и грозно, точно отблик на шлеме, сверкали его глаза...

И едва скрылся Семен Аникеевич с атаманами в доме, распахнулись дверки кладовых и покатились бочки с пивом: начинался казачий пир.

Только не довелось Голышу посмотреть на гуляющих казаков. Позвали на ладью, и, подталкивая оглядывающегося Лукошко, заспешил Стефан на берег. Казаков, конечно, любопытно посмотреть, только есть и свои дела, к которым ты поставлен. Их и надо справлять.

Три весны прошумело с того дня. Четвертый раз тяжелел, серея, подтаявший снег вокруг монастыря, и многое, многое было сделано за эти годы. Пел созданный Стефаном хор. Так пел, как хотел он, Стефан... Другие же ученики разбрелись по всему Северу. По азбукам, по фигникам[2], по кокизникам[3] выучил их Стефан записывать музыку, и теперь уже и сами ученики слагали сладкозвучные напевы. А в какого мастера вырос за эти годы вертлявый Иван Лукошко!

Стефан вздохнул и медленно раскрыл книгу. Чудно было вчера во время заутрени. Словнo из памяти, словно изнутри, зазвучала сладкоголосая музыка. Спросил: чье сочинение? Ответили: Лукошко... Так, значит, и свиделись с учеником.

Стефан Голыш склонился над страницей, вслушиваясь в нее. Tихo было в келье. Мерцали, потрескивая, огоньки лампад, да шуршал за стенами, осыпаясь с ветвей, снег.

Смеркалось. Самое тихое, это вечернее время любил Стефан, приурочивая к сумеркам неторопливые мысли, что совершались в нем, превращаясь в музыку. На это время суток и берег Стефан музыку ученика. Но странно путались звуки. В торжественное и строгое славословие вплетался какой-то другой, разгульный напев.

Нахмурившись, Стефан отодвинул октоих, забарабанил пальцами по столу. Отчего-то опять вспомнился хмурый день на Каме; сырой пронзительный ветер, шумящий в лесу; разорвавшие серую пелену дождя черные струги... И он смотрит на воинов, идущих к строгановскому дому, и пытается узнать, который Ермак... Отчего же снова припомнилось все это так, словно вчера было?

Стефан потер лоб.

Да... Ну да... Сегодня в трапезной шептались монахи о разбойнике, который Сибирью царю поклонился. Такую вот чуднýю весть принес из Москвы странник.

Да... Вот, значит, и сошлись воедино четыре года...

Откинувшись на спинку скамьи, Стефан прикрыл глаза.

ак было или иначе — кто знает? Ничего не известно сейчас о композиторах XVI века Стефане Голыше и его ученике Иване Лукошко. Только музыка, написанная ими, осталась нам, а о жизнях — нет! — ничего не ведано.

 Отрывисты и противоречивы и дошедшие до нас сведения о Ермаке. Летопись говорит о нем кратко:

«О себе же Ермак известие написал, откуда рождение его. Дед его был суздалец, посадской человек, жил в лишении, от хлебной скупости сошел в Владимер, именем его звали Афонасий Григорьевич сын Аленин, и тут воспитал двух сыновей Родиона и Тимофея, и кормился извозом и был в найму в подводах у разбойников, на Муромском лесу пойман и сидел в тюрьме, а оттуда беже с женой и детьми в Юрьевец Повольской, умре, а дети его Родион и Тимофей от скудности сошли на реку Чусовую и вотчины Строгановы, ему породи детей: у Родиона два сына — Дмитрей да Лука, у Тимофея дети Гаврило, да Фрол, да Василей. И оный Василей был силен и велеречив и остр, ходил у Строгановых на стругах в работе, по рекам Каме и Волге, и от той работы принял смелость и, прибрав себе дружину малую, пошел от работы на разбой и от них звался атаманом, прозван Ермаком, сказуется дорожной apтельной таган, а по волоским (по-вологодски. — Н. К.) — жерновой мельнец рушной».

Вот и вся известная нам родословная Котла Тимофеевича, а по-вологодски — Жернова.

Однако и эти небогатые сведения сомнительны. Кунгурская летопись называет Ермака «рабом божьим Германом», а всего историками зафиксировано семь имен Ермака: Ермак, Ермолай, Гepман, Ермил, Василий, Тимофей и Еремей.

Довершая неразбериху в тусклой мерцающей полутьме прошлогo, возникает двойник — донской атаман Eрмак Тимофеевич, который летом 1581 года осадил Могилев, а вскоре после гибели покорителя Сибири упомянут в списке донских атаманов.

Имя, место и год рождения — ни на один из этих анкетных вопросов мы не можем ответить, когда заходит речь о Ермаке.

«Слишком мало источников», — вздыхает исследователь, и это действительно так. Дa... Порою мы небрежны к своей истории. Разве не об этом виноватые слова дьяка из ХVII столетия: «...в Приказе Большого дворца елатомской таможенный сбор не ведом, а старо-peзанских сборных книг... не сыскано. Подьячие же, которые те дела в тех годах ведали, померли, и справиться о том нe c кем».

Сколько же столетий подряд в войнах, пожарах и смутах, а чаще из-за нерадения теряем мы подробности своей истории!

Все это так, но отсутствие достоверной информации о Ермаке не объяснить только нашим небрежением к истории. Ермак был одной из самых крупных фигур своего времени, и значение дела, совершенного им, прекрасно понимали и при жизни. Не успело еще посольство Ивана Кольцо вернуться в Кашлык, а уже зазвучали песни о Ермаке и былина назвала его младшим братом Ильи Муромца.

По свидетельству казака Александрова, входившего в состав первого посольства, в Москве очень настойчиво выспрашивали о личности Ермака. Да и «историками»-современнниками он не был забыт. Еще жили его сподвижники, когда «великий государь Михаил Федорович с патриархом за обедом вспомянул Ермака» и дал указание тобольскому архиепископу Киприану Старорусенникову собрать сведения о Сибирском походе.

На второй год по приезде в Тобольск Киприан призвал к себе уцелевших казаков и, расспросив их о сражениях, о том, кто, где и когда был убит, составил первую сибирскую летопись.

А начиная с конца ХVII века списки о «сибирском взятии» появляются один за другим. Это и Есиповская летопись, и Ремезовская, и Строгановская.

Так почему же столь ничтожно мало известно нам о Ермаке?

Не будем упрекать древних летописцев... Человек, который, возникнув словно бы из cлухов, с небольшой дружиной ушел в Сибирь и сразу начал жить в песнях, просто не вмещался в канонические схемы жизнеописаний. Любая, самая малейшая конкретность вступила бы в противоречие с образом Ермака, созданным народом. И летописцы — сами люди из народа — чувствовали и понимали это...

арамзин сказал, что «Ермак был роду безвестного, но душою великой». Кажется, это наиболее точное определение человека, продвинувшего Русь в сибирские просторы.

Обрывочные сведения источников указывают, что больше десяти лет Ермак провел на Волге. Вероятно, он был атаманом одного из многочисленных казачьих отрядов, действовавших в тогдашнем Поволжье.

Московское правительство если и не одобряло, то, во всяком случае, смотрело сквозь пальцы на грешки казаков, относясь к ним как к своеобразному природному явлению, полезному для безопасности южной границы.

И хотя порою случались досадные недоразумения — и царские суда захватывали казаки, и воевод позорили, — Иван Грозный не предпринимал решительных действий против казачьей вольницы. Лишь время от времени засылал он сюда воевод, которые терпеливо разъясняли атаманам, что делать можно, а чего не следует. Можно было нападать на ногайцев, но трогать купеческие, а тем паче царские суда — непозволительно. Когда же поступали жалобы oт ногайских послов, царские дьяки чесали свои затылки: и знать никто не знал про казаков, и слыхом не слыхивал...

Так продолжалось до тех поp, покa не начались неудачи в Ливонской войне.

По меткому определению советского историка Р. Скрынникова, «в большой дипломатической игре казаки оказались разменной монетой». Ими откупалось московское правительство от своих южных соседей.

Волжская деятельность Ермакa продолжалась более десяти лет, и за эти годы он не раз оказывался замешанным в весьма сомнительные предприятия. Известно, что участвовал Ермак и в знаменитом набеге на столицу ногайцев город Сарайчик.

Атмосфера волжской жизни Ермака хорошо передана в народной песне «На Бузане-острове», вошедшей еще в сборник Kирши Данилова. Кстати сказать, в этом сборнике Ермаку посвящено песен больше, чем какому-либо другому историческому деятелю.

  обращениях к царю Строгановы, как это и было положено, именовали себя сиротами.

К 1580 году «сиротки» Строгановы владели семью с половиной миллионами десятин земли, а их торговый дом процветал. Строгановы принадлежали к числу самых богатых людей России.

Смелые, энергичные и предприимчивые основатели торгового дома брались за любое дело, сулящее прибыль. Но неправильно было бы представлять их себе только как алчных торгашей. Не чужды им были науки и искусства. Навсегда в истории древнерусского искусства останется строгановская иконописная школа. По-своему Строгановы были весьма передовыми людьми своего времени. После смерти Аники Федоровича, всю жизнь донашивавшего отцовскую одежду, осталось огромное собрание рукописных и печатных книг. Смело вкладывали Строгановы деньги и в политику. Это они финансировали в 1445 году выкуп из татарского плена Василия Темного. Деньги, вложенные в политику, оборачивались новыми привилегиями, приносящими новые деньги.

Правда, щедрость московского правительства простиралась лишь на те территории, где его власть была чисто символической, и прежде, чем пользоваться дарованными привилегиями, нужно было утвердить эту власть, но Строгановы не смущались, смело продвигали они к Уральскому хребту границу Русского государства.

Прошлое людей, которых они брали на службу, мало интересовало их, и естественно, что на «подмоченную» репутацию Ермака они не обратили внимания.

Ермак был нужен им для дальнейшего освоения Предуралья. Кроме того, после вступления Строгановых в опричнину Грозный даровал им новые земли в... Сибири. По царской грамоте, подписанной 30 мая 1574 года в Александровской слободе, Строгановы получали новые привилегии на землях, расположенных при слиянии Лозьвы с Южной Сосьвой. Земли эти находились уже за Уральским хребтом, в зоне непосредственного влияния сибирского владыки Кучума, и поэтому укрепиться на них было трудно.

К этому времени Строгановы накопили большой опыт в освоении новых земель и сейчас продвигались к Сибири осторожно и основательно, ставя один за другим новые городки по Чусовой и Сылве.

В 1570 году умер постригшийся в монахи глава дома Аника Федорович Строганов. В 1580 году дела вели трое Строгановых: Семен Аникеевич и его племянники — девятнадцатилетний Никита Григорьевич и двадцатичетырехлетний Максим Яковлевич.

Максим Яковлевич и дядя энергично осваивали земли на Чусовой и Сылве. Они и приняли в свои городки казаков.

Строгановская летопись, освещая этот период в жизни Ермака, пишет:

«Атаманы же и казаки стояху против безбожных агарян буйственно и единомысленно с живущими ту людьми в городках, и бияхуся с безбожными агаряны сурово и немилостливо и твердо стояху и на неверных поощряхуся, пожиста же они, атаманы и казаки в городках два лета и месяцы два».

Казаки не напрасно ели строгановский хлеб. Еще не успели затянуться раны после набега Магомет-Кули, будущего главнокомандующего кучумовского войска, как перешел Югорский хребет мансийский мурза Бегбелий и «нечаянно подошел под Чусовской строгановский городок, учиня нападения на Сылвенский острожек и прочие села и деревни многия, выжег и разорил, и убийства людям и грабежи учинил, и получа в добычу несколько мужеска пола людей, назад было побег», но был настигнут и взят в плен.

адумаемся над тем, когда у Ермака возникла мысль о походе в Сибирь. Считается, что стремление это уже изначально было заложено в нем, а восторженные беллетристы договариваются иногда и до того, что и на Волгу-то пошел атаман только за тем, чтобы набрать отряд для задуманного похода.

Но если трезво посмотреть на события четырехсотлетней давности, то легко заметить, что до весны 1581 года[5] у Ермака не могло быть столь обширных планов.

В строгановских вотчинах он находился на положении наемника, полностью подчиненного своим всевластным хозяевам. Строгановы же не спешили на Урал, укреплялись пока в Приуралье.

Не понимая этого, некоторые исследователи объясняют Сылвенский поход Ермака ошибкой. Ермак, дескать, спутал устья Чусовой и Сылвы (действительно, расположенные близко друг от друга) и, обмишенившись, пошел не по той реке, а когда понял свою ошибку, уже начались заморозки, и пришлось зимовать Ермаку на месте нынешнего Кунгура.

Самое забавное, что аналогичное объяснение я услышал и в Кунгуре от местного жителя. «А чего? — сказал он. — Все просто. Ермак лег спать, а кормщикам чего надо? — лишь бы река была спокойная. Вот они и выбрали Сылву. Сылва-то ведь не Чусовая — ленивая, словно корова».

Кунгурскому патриоту, конечно, простительно не знать, что в XVI веке и на Сылве, и на Чусовой уже стояли русские городки и острожки, но почему об этом забывают профессиональные историки, понять трудно.

Разумеется, Ермак не мог заблудиться.

Осенью 1580 года, выполняя вполне конкретное указание Строгановых, благополучно поднялся он вверх по Сылве и поставил на месте Кунгурской ледяной пещеры городок («и тут зимовали и по-за Камени вогулич воевали»), а весной, оставив в городке семейных казаков и поставив в городище часовню во имя Николая-чудотворца, вернулся назад на Каму.

Место над Кунгурской ледяной пещерой до сих пор называется Ермаковым городищем. Память народа сохранила до наших дней около тридцати названий на уральских притоках Камы, так или иначе связанных с Ермаком.

огда Иван Грозный в припадке ярости убил своего сына, рядом с царем находился и Борис Годунов. Он пытался остановить расправу, но вмешательство его не помогло. Убив сына, Грозный отлупил и Годунова. После царских побоев будущий самодержец надолго слег в постель. Знавший толк в травах Семен Аникеевич Строганов решил задержаться в Москве. Он взялся лечить царского любимца.

Полновластным хозяином в чусовских вотчинах стал двадцатипятилетний Максим Яковлевич.

Лето выдалось неспокойное. Едкой гарью тянуло с верховьев реки — там горела подожженная преподобным Трифоном тайга — и по воде несло трупы задохнувшихся в огне животных.

Пожар начался так. Выжигая для пашни лес, Трифон ушел молиться и не уследил, как перекинулся огонь на заготовленные крестьянами дрова. Крестьяне вместо того, чтобы тушить пожар, первым делом кинулись ловить отшельника. Поймали, сбросили со скалы, но, увидев, что он остался жив, кинулись снова догонять его, а пожар за это время ушел в тайгу.

К счастью для будущего святого, возле берега стояла лодка. Он прыгнул в нее. Лодка, покачнувшись, отошла от берега и быстро поплыла по стремнине.

Отшельника перехватили в Нижнечусовском городке. Максим велел надеть на него железо и бросить в темницу.

«Скоро и сам ты понесешь то же!» — предрек Трифон, но Максиму было недосуг вдумываться в пророчество. Уже донесли лазутчики, что просочились из-за Камня[6] войска пелымского князя Кихека и не сегодня-завтра следовало ждать их у стен городка. Дни и ночи проводил Максим с Ермаком на городских стенах.

Были и другие недобрые знаки. Прибежал из леса вогулич со стрелою в спине, упал у ворот и умер. Когда вышли посмотреть, увидели: оперение у стрелы золотое. Кучумовской была та стрела...

С Кучумом воевать Максим не собирался. Могущественным был хан, подчинивший себе Сибирь. Он и московскому царю мог писать: «Хочешь миру — и мы помиримся, а хочешь воевать — давай воевать будем». Куда уж тут ему, Максиму? Нет, не воевать он хотел, а пробиться на пожалованные в Сибири земли, укрепиться там, а дальше уж... Там будет видно, что делать дальше.

Но не с кем было посоветоваться.

Горечью лесного пожара пропитался воздух. Максим по ночам вставал с постели, долго сидел у стола, сжав руками голову... Не вовремя, ох, не вовремя отлучился дядя. Максим одевался, снова шел на стену, до боли в глазах вглядывался в мутноватые рассветные сумерки.

Лишь в августе, убедившись, что войска пелымского князя прошли севернее, на Чердынь, Максим приказал Ермаку готовиться в путь. Нужно было успеть поставить до снега еще один городок — в самом верховье Чусовой.

ервое сентября — Семенов день.

1 сентября 1581 года случилось сразу три события. Случились они в разных концах страны, но все они нужны для последующего повествования.

1 сентября 1581 года  струги Ермака ушли из Нижнечусовского городка. Начался знаменитый Сибирский поход.

1 сентября 1581 года войска пелымского князя Кихека обрушились на Чердынь.

«Город Чердынь деревянный, а на городе шесть башен, а мосты и обломы на городе и на башнях давно сгнили, и кровля обвалилась, а четверты ворота да тайник дак совсем завалилися, да и колеса у пушек ветхи и худы» — такою была в тот год Чердынь, но — странно! — она выдержала удар, и, растекаясь по окрестностям, кихековские отряды пошли к Кай-городку, где «велию пакость учиниша», а затем вернулись на Каму, сожгли Соликамск и двинулись к строгановским вотчинам.

Отпуская казаков Ермака, Максим просчитался. Хотя Кихек и не взял ни одного строгановского городка, опустошения, произведенные им, были огромны. Все окрестные деревеньки выжег пелымский князек.

Решающее сражение состоялось у стен Нижнечусовского городка. Вооружив сбежавшихся в крепость крестьян, Максим вышел навстречу неприятелю, и «сражение было жестокое и упорное, а победа сумнительная». Тем не менее, с остатками своих войск Кихек бежал за Камень.

Всю зиму Максим восстанавливал порушенное хозяйство, а весной как снег на голову хлынули в его городки бегущие с Волги отряды Ивана Кольцо.

Максим Яковлевич наотрез отказался снабжать этих казаков припасом, но казаки подступили к нему «грызом», а Иван Кольцо крикнул гневно: «Мужик! Не знаешь ли, ты и теперь мертв! Возьмем тебя и расстреляем по клоку!»

С тоской смотрел Максим Яковлевич, как из его амбаров тащат казаки в его же струги его добро. Казаки тащили все без разбору, и скоро «струги грузу знимать не стали и под берегом тонули».

Кунгурская летопись дважды рассказывает о начале похода, называя сперва имя Ермака, которого Строгановы сами снаряжают в поход, а затем Ивана Кольцо, который собрался в поход, ограбив Строгановых.

Так, наверное, и было, но когда записывались рассказы казаков, оба отряда уже настолько слились в их представлении в одно целое, что казаки не различали их между собой, поэтому и летопись не различает между собою выступления казачьих отрядов.

ервого сентября 1581 года струги Ермака поплыли вверх по Чусовой. Обитая белой жестью, долго еще была видна верхушка церкви в Нижнечусовском городке, но вот пропала и она. Ермак смог спокойно вздохнуть. Снова он превратился из наемника в полновластного, как и на Волге, атамана.

По свидетельству казака Ильина, который «полевал» с Ермаком двадцать лет, атаману в начале похода перевалило за сорок лет. Он был опытным и решительным военачальником.

Долго плыли по Чусовой. Берега были пустынны. Только у Красного Камня встретили людей. Тяжелые лесные кручи, отражаясь в реке, обычно темнили воду, а здесь, под Красным Камнем, вода была тревожно-красной, как кровь, и напротив, на каменистой отмели, горел костер. Вогулич с луком за плечами смотрел из-под руки на приближающиеся струги. Но когда пристали к берегу, нигде сыскать вогулича не смогли.

Зато здесь же наткнулись на гигантскую ель, увешанную серебряными блюдами. Далеко разносился по Камскому лесу их звон, и, завороженные им, молча стояли казаки. Ермак не разрешил трогать серебро. Местное предание гласит, что эту ель перед отъездом в Хлынов сжег все тот же преподобный Трифон.

Проводники-коми говорили, что лучше свернуть с Чусовой на Медвежью Утку. Но когда послали разведку, выяснилось, что вода там слишком мелка для стругов. После совета стали подниматься по Серебрянке.

Медленно — до глубокой осени — шли вверх по реке. Часто приходилось останавливаться и ставить запруды из парусов, чтобы поднять в реке уровень воды. Иногда за день продвигались меньше чем на версту.

К заморозкам дошли до реки Кокуй, притока Серебрянки, и здесь поставили городок.

Пока Ермак действовал строго по плану Максима Яковлевича Строганова. Построенный городок мог служить и оборонительным сооружением, и плацдармом для дальнейшего продвижения Строгановых на пожалованные царем земли.

Городок был невелик. Несколько изб, обнесенных крепким забором, да сторожевая вышка. Часто поднимался на нее Ермак и, повернувшись лицом к ветру, вглядывался в бесконечные, смутно темнеющие по отрогам леса, в наполненную снегом и вьюгами даль, которая называлась Сибирью...

Зимовка в занесенном снегом Кокуй-городке прошла спокойно, и со стороны казалось, что Ермак бездействует, но именно в эти месяцы совершалась в нем та огромная внутренняя работа, которая превратила наемника в народного героя.

Ермак многое умел в свои сорок лет. Умел обуздывать своенравную казачью вольницу, умел организовать и осуществить разбойничий набег, умел увернуться от царского гнева. Он научился ставить городки и биться с неприятелем. Но всех этих умений не хватало ему теперь. Не хватало и не могло хватить, ибо в сферу умственных интересов Ермака оказались включенными такие новые понятия, как Русь, Сибирь... Чтобы охватить их, нужно было измениться самому, неизмеримо вырасти, переродиться внутренне.

 Сибирь была уже совсем рядом, и от местных жителей — здесь жили манси сибирского владения, которых приводили в острожек рыскавшие по округе казаки, — много нового узнавал Ермак о необъятной стране, проступающей из вьюг и метелей. И безусловно, он очень быстро уловил внутренние противоречия кучумовского государства.

Завоевание ордынцами Сибири произошло в XIII веке, и за это время сменилось четыре династии правителей. В XV веке к власти пришел Ивак из рода Шейбанидов, который в 1481 году предпринял смелый набег на Золотую Орду и погубил хана Ахмета, сжегшего незадолго до этого Москву, а «ордобазар с собой приведе в Чимгутуру[7]».

Сын Ивака, Кулук-салтан пытался утвердиться в Перми, но там уже владычествовали русские, и из этой затеи ничего не вышло, тем более, что царствование Ивака было недолгим. Скоро его убил хан Махмет, который перенес столицу из Чимги-туры в город Искер.

Один из потомков Махмета, Едигер, опасаясь внука Ивака Кучума, накапливавшего силы, в 1555 году попросил русского царя принять его в подданство. Просьба Едигера была удовлетворена, но никакой реальной помощи сибирский правитель от России не получил и в 1563 году вместе со своим братом Бекбулатом пал от руки Кучума.

Кучум энергично укреплял свое государство, насильственно внедряя мусульманство, и очень скоро сделался ненавистным для коренных народов Сибири. Родственные узы связывали его с правящими родами ногайцев и казахов, и даже в своей столице он опирался не на татарскую знать, а на ногайскую гвардию.

Огромное царство Кучума было непрочно, и, вероятно, здесь, на зимовке в заснеженном Кокуй-городке, понимая это, и решил Ермак двинуться в свой беспримерный поход.

Ему не составило труда уговорить дружину. Предчувствуя богатую добычу, многие казаки сами рвались в Сибирь.

Вероятно, в Кокуй-городке и обдумал Ермак план предстоящего похода.

Когда военачальник находит неожиданное, но удачное решение, оно выглядит необычным только вначале. Если же кампания, благодаря этому решению, благополучно и победно завершается, кажется, что иного плана и не могло быть.

Теперь, четыреста лет спустя, единственно возможным в сибирской войне считаем мы поход на стругах. Но это четыреста лет спустя, а современники Ермака представляли себя сибирскую войну совершенно иначе. Вот один из проектов того времени: «На пелымского князя зимою на нартах ходить».

И действительно, против речного плана, избранного Ермаком, можно было выдвинуть бесконечное количество возражений. Утрачивался элемент внезапности. Ведь одно дело — незаметно пробираться по лесным чащобам и совсем другое — открыто плыть по реке. Кроме того, по этим рекам на стругах еще не плавали и существовала опасность застрять на мелководье и оказаться в ловушке. Но имело смысл и рискнуть, потому что так же отчетливо видел Ермак и преимущества речной войны. У противника не было ни опыта, ни средств для ведения ее. И еще: всегда оставался защищенным тыл. Казаки могли в любой момент развернуть струги и плыть назад.

Здесь трудно удержаться от сопоставления. За три с половиной столетия до Ермака, подкравшись из осенней степи, хлынули на Русскую землю бесчисленные тысячи Субудая.

Батыевский военачальник учел все. На его стороне была и внезапность нападения, и новая стратегия. Одно за другим гибли тогда русские княжества.

И вот теперь новая война. Война Ермака с Кучумом — потомком ордынских завоевателей. Только теперь стратегическое преимущество оказалось на стороне Ермака. Оно и сыграло основную роль в победе казаков.

На протяжении всей кампании, наступая, Ермак мог по собственному усмотрению уклоняться от сражений или принимать их. Как правило, он избегал открытого пространства, где могла бы развернуться лавина татарской конницы, и предпочитал схватки на узких береговых полосках, где биться врагу приходилось в пешем строю. На протяжении всей кампании инициатива всецело находилась в руках Ермака.

Второе же преимущество обернулось в дальнейшем против Ермака и едва не привело к срыву всего наступления, но об этом мы еще будем говорить.

Все плюсы и минусы речной войны легко перечислить сейчас, но чтобы увидеть их тогда, в Кокуй-городке, когда Сибирь представлялась «белым пятном», безусловно требовались ум, мужество и необыкновенная прозорливость Ермака.

Весной, оставив на Серебрянке струги, казаки перетащили двадцатипятиверстным волоком кладь и легкие лодки на реку Журавлик и начали спускаться в Сибирь.

Струги Ермака пролежали здесь больше столетия. В начале XVIII века историк П. С. Икосов видел их здесь. Кустарник пророс сквозь прогнившие днища, и струги Ермака как бы срослись с землей.

  Медведь-горы на Тагиле Ермак приказал остановиться. «У того Медведя-камня у Магницкого-горы становилися, а на другой стороне было у них плотбище».

Здесь, в двенадцати километрах от нынешнего Нижнего Тагила, три недели стояли казаки Ермака — делали новые струги.[8]

Теперь, когда остались позади зимняя нерешительность и сомнения, снова твердыми и уверенными стали приказы Ермака, и все увидели вдруг, как сильно изменился атаман.

Иван Кольцо, догнавший у Медведь-горы дружину Ермака, не сразу узнал своего товарища по волжским набегам. Другой человек стоял перед ним, и  е г о  Иван Кольцо не знал.

Пытаясь подавить смущение, он начал рассказывать, как лихо, разгромив строгановские магазины, прорвалась его ватага за Камень.

Ермак нахмурился: ни к чему было ссориться со Строгановыми в самом начале похода, — но ничего не сказал, коротко указал, где работать прибывшим, и отошел в сторону.

И может быть, потому, что не стал Ермак упрекать Кольцо, и сделалось вдруг ясным всем, как различны атаманы. Один так и остался разудалым казаком с Волги, а другой уже познал нечто большее. Кольцо и сам почувствовал это. Схлынула дурашливая веселость, безмолвно подчинился он приказу, признавая командиром своего бывшего сотоварища.

И все-таки на следующий день Ермак собрал казачий круг, где он и был снова избран атаманом: слишком велико было его преимущество над другими.

1 мая поплыли вниз по Тагилу.

Хотя то и дело мелькали по берегам островерхие шапки татар, плавание было спокойным.

Лишь на омутистой Туре состоялся первый бой. Князь Епанча, собрав мансийцев и татар, преградил путь стругам.

Ермак приказал прижаться к противоположному берегу, и татарские стрелы упали в воду, не долетев до судов. Казаки проплыли мимо, но Епанче это не понравилось, и, пройдя напрямик через излучину реки, он перехватил казаков под самым городком.

Бой был коротким.

Опрокинутые огненным залпом, татары смешались и, когда казаки бросились в атаку, не выдержали и бежали, оставляя в добычу казацкой дружине Епанчин городок.

  Карачинском городке казаки провели сорок дней. Считается, что они отдыхали здесь после утомительных боев. Ермак, разумеется, заботливо относился к нуждам рядовых казаков, но едва ли, будь на то его воля, позволил бы он терять время, давая укрепиться Кучуму на подступах к столице.

До сих пор мы не говорили о взаимоотношениях Ермака со своей дружиной. Во время боевых действий казаки беспрекословно подчинялись атаману, но только в бою и существовала жесткая дисциплина. Кончалось сражение, и все наиболее важные вопросы решал казачий круг.

Казаки, так рвавшиеся весною в Сибирь, уже отяжелели от груза добычи. Они не видели разницы между этим походом и прежними набегами. Цель их похода была уже достигнута. Они требовали возвращения назад. Но как раз этого-то и не мог допустить Ермак. Чутье и интуиция полководца подсказывали ему, что именно сейчас и только сейчас можно сокрушить царство Кучума. Через год подобный поход станет невозможным — переимчивость татарского главнокомандующего не оставляла сомнений.

Но как объяснить это казакам? Безопасность отступления — главное преимущество его плана — мешала ему. Нужно было, чтобы путей возвращения не стало. Ермак нашел выход.

Расспрашивая пленных, он выяснил, что Иртыш замерзает во второй половине октября, Тобол и Тура — примерно в это же время. Казаки спускались по этим рекам три месяца. Не меньше уйдет на то, чтобы подняться вверх.

1 августа еще можно было успеть вернуться.

Летопись глухо говорит о распре, затеянной на острове атаманами Иваном Кольцо и Никитой Паном.

Вероятно, Ермаку нетрудно было поссорить вспыльчивых атаманов. И пока тянулась распря, сам он оставался в тени, чтобы не нести ответственности перед казачьим кругом за задержку.

9 сентября Ермак словно бы очнулся от апатии, охватившей его со времени прибытия на остров. Снова перед казаками был их прежний — энергичный и решительный — атаман. Был собран круг. Выход был только один: взять Кашлык или погибнуть. Путей отступления не оставалось.

С уверенностью говорил Ермак о том, что сибирские народы, приученные ханской резней повиноваться тому, кто держит в руках столицу, сразу же отвернутся от Кучума, а с оставшимися силами хан не решится беспокоить казаков.

Теперь, когда отступать было поздно, и сыграл свою роль авторитет Ермака — решение круга было единодушным:

одступы к Кашлыку прикрывала Чувашова гора, на которой укрепились кучумовы войска.

21 октября началась решительная битва возле Чувашского мыса.

Картина Сурикова, изображающая это сражение, грешит лишь одной неточностью: пушки действительно участвовали в бою, но стояли они не на казацких стругах, а на вершине горы, у татар. Три приступа были отбиты, казакам удалось лишь сбросить в Иртыш эти пушки.

Укрываясь за засеками, татары осыпали казаков стрелами, и каждый шаг вперед стоил многих жизней. Казалось, уже совсем разбитые отошли казаки, но 23 октября начался новый приступ, во время которого был ранен Магомет-Кули.

Его увезли, и в кучумовских войсках началось шатание. Первыми оставили Кучума низовые ханские князьки, следом за ними побежали отряды мансийцев.

К вечеру 25 октября сражение утихло. Русские потеряли в этом бою сто семь человек, но Кучум был разбит. «Царь же Кучум, видя свою погибель и царства своего и богатства лишение, рече ко всем с горьким плачем: о мурзы и уланове! Побежим, не помедлим».

В ночь на 26 октября хан оставил столицу и откочевал в ишимские степи.

Легенда утверждает, что еще в Карачинском городке казаки получили посылку от Максима Строганова. Кроме припаса он прислал и знамя, изготовленное в строгановских иконописных мастерских. На одной квадратной хоругви архангел Михаил поражал копьем дьявола и низвергал в волны дома и башни, на другой стороне был изображен святой Дмитрий Солунский, побеждающий Кучума.

Под этим знаменем и вошли казаки в город.

Случилось это 26 октября, в день памяти святого Дмитрия Солунского.

Интересна дальнейшая история знамени.

Долгое время оно хранилось в Омском Казачьем соборе, но в начале гражданской войны по приказу Колчака знамя было изъято оттуда и вручено передовой сотне, которая должна была первой войти в Москву... До Москвы Колчак не дошел. С той поры судьба знамени неизвестна.

Ермак был прав, предполагая, что хозяин в Сибири тот, кто владеет столицей. На четвертый день в Кашлык пришел остяцкий князь Бояр, а затем мансийские князьки Суклем и Шибердей.

Остяки и мансийцы на медвежьей шкуре клялись в верности Ермаку, а татары целовали окровавленную саблю.

Слепнущий Кучум откочевал в ишимские степи. Он сидел там в золотой юрте и слушал рассказы людей, которые видели, что вода в Иртыше стала красной, как кровь, а в воздухе возник город с церквами. Хан перебирал четки и ждал выздоровления племянника.

Впрочем, когда поправился Магомет-Кули, было уже поздно. 23 февраля 1583 года Магомет-Кули был захвачен в плен и отправлен в Москву.

зятием Кашлыка Ермак блистательно завершил свой поход. В Кашлык вернулось население. Привезли дань местные князьки. Русь утвердилась в Сибири.

В ходе военных действий изменились задача и смысл похода. Ермак поставил городок на Урале, затем пошел в Сибирь повоевать Кучума и вот — в ходе боевых действий — сокрушил его могущество. Деяние Ермака давно уже не умещалось в границах строгановских вотчин. Присоединив Сибирь к Руси, он разрешил коренную национальную задачу и не Строгановым докладывал о результатах похода. Зимой по волчьей тропе мансийский князь Ишберей повел посольство Ермака через Камень — в Москву.

Ермак назначил в посольство осужденного на смертную казнь Ивана Кольцо. Этим он хотел, по-видимому, подчеркнуть важность совершенного дела. Безмерно малыми становились теперь все прежние пригрешения героев Сибирского похода. Иван Грозный прекрасно разобрался в языке дипломатии Ермака. «Сибирское взятие» и ему представлялось столь важным, что впервые после долгих неудач он воспрял духом. С богатыми дарами возвратились послы в Кашлык.

В Кашлыке изменились, построжели казаки... Казалось бы, все осталось прежним, уклад их жизни не изменился во время похода — они и раньше брали города и сражались не менее отчаянно... Но теперь, когда все сибирские бои и взятия слились в одно огромное дело, когда цель была достигнута, совершенное казалось столь невероятным, что уже мелькали в воспоминаниях о недавних боях хоругви, плывущие по воде и указывающие путь; кто-то, оказывается, видел среди боя архангелов... Светом легенды наполнялись казачьи души. Казаки уверовали в свое высокое предназначение, и уже ничто не могло остановить их.

Летом 1582 года вспыхнула война с остяцким князем Демьяном. Демьяну удалось собрать несколько тысяч, но под натиском казачьего отряда остяцкое воинство бежало в крепость. Там, в городке, находился золотой идол — современник дохристианской Руси... Остяки держали идола в большой чаше, из которой пили для храбрости воду, но, видимо, идол уже совсем одряхлел... Через два дня крепость пала.

Повсеместно утверждалась в Сибири Россия.

Сибирью Ермак царю поклонился...

И снова Ермак является нам в новом облике — мудрого и дальновидного правителя. Удерживая казаков от грабежей, он устанавливает порядок, и все принимают его...

К концу декабря ясак был собран полностью, и снова собачьи и оленьи упряжки двинулись в Москву.

огда задумываешься над жизнью деятельных русских людей, почти всегда поражаешься нелепости, случайности их смерти...

1 августа 1585 года Ермак получил известие, что Кучум задержал большой караван бухарских купцов. С небольшим отрядом Ермак выступил в поход.

Казаки поднялись по Вагаю до урочища Атабаш и, не обнаружив нигде следов каравана, вернулись к устью Вагая. Это было в ночь на 6 августа.

Лил дождь. Казаки разбили лагерь на острове и заснули, не выставив караулы. Ордынцы между тем крались за казаками по берегу.

И был у Кучума «татарин в смертной казни». Когда на острове погас последний костер, Кучум послал его на разведку. Разведчик скоро вернулся и доложил, что казаки спят.

Кучум не поверил ему и приказал принести какую-нибудь вещь. Татарин отправился назад на остров и принес три пищали и срезанный с казака нательный крест.

Только после этого татары бросились на остров.

Ермак успел проснуться. Яростно отбиваясь от наседающих врагов, он начал прорываться к обрыву, где стояли струги, пробился, прыгнул с обрыва, но струг покачнулся. Ермак упал в воду — тяжелая кольчуга увлекла его на дно. Случайность?

Но странно: с какой зловещей последовательностью повторяются эти нелепости и случайности в нашей истории...

Простудившись, умирает Петр I. Тоже ведь случайность... Разве царское дело — спасать утопающих? Нет... Но спасал, простудился, умер, оставил незаконченным огромное дело, оставил после себя на произвол временщиков разворошенную страну.

Или единственный по-настоящему талантливый и деятельный командующий в русско-японской войне — адмирал Макаров. Казалось бы, он вникал во все мелочи — и вот, не протралив рейд, входит в гавань и судно на полном ходу налетает на мину. А может быть, это и не случайности? Может быть, это и не нелепости, а закономерность...

Слишком большие, непосильные для человеческих плеч заботы берут на себя люди, и рано или поздно наступает момент нечеловеческой усталости — тогда-то и происходят эти крохотные оплошности, которые приводят к непоправимому.

Слишком напряжены силы, потому что все приходится делать самому. Ведь, наверное, не Ермак должен был проверять, выставлены ли посты, как не Макаров должен был думать о протраливании рейда, но — увы...

И опять-таки свет легенды озаряет и гибель Ермака. Может быть, таким и должен был быть его путь, чтобы, возникнув из слухов, из дыхания народа, уйти в мутную воду Иртыша, неразличимо затянувшую его жизнь, чтобы нам, потомкам, осталось лишь дело его — Сибирь...

Образ подлинно русской судьбы явлен нам в жизни Ермака. Образ его настолько слился в народном сознании с обликом былинных героев, что могли ли и сохраниться иные свидетельства о его жизни, кроме песен, которые до сих пор поет народ.

ринадцатого августа татарин Якыш, внук Бегиша, выехал на лодке наживлять перемет и увидел у берега «шатающиеся человеческие ноги».

Кольчуга перевернула в воде теле Ермака, и голова его уткнулась в дно, а ноги всплыли вверх.

Якыш вытащил труп Ермака и созвал татар.

Как утверждает летопись, над телом долго и злобно издевались. Приехал с остяцкими князьками Кучум и приказал положить Ермака на рундук и пускать в него стрелы. Хищные птицы с резкими криками вились в воздухе.

Ночью у татар начались видения: перед глазами стоял воин со стрелами в груди. Ночь татары провели неспокойно. Кучум, уже давно страдающий галлюцинациями, приказал закопать тело.

Ермака похоронили на татарском кладбище под развесистой кудрявой сосной.

В день похорон было зажарено и съедено тридцать быков.

На следующий день стали делить вещи Ермака.

Верхняя кольчуга с золотым орлом досталась жрецам Белогородского идола, нижняя — мурзе Кондаулу, кафтан — мурзе Сейдяку, сабля и пояс — бывшему советнику хана Караче.

Рассказывали, что на могиле у Ермака пылал по ночам огненный столб с глазами.

Среди татар распространилось поверье, будто земля с могилы Ермака излечивает от ран и делает человека непобедимым.

знав о смерти Ермака, 15 августа казаки ушли из Кашлыка.

Скоро в пустой город, по улицам которого бегали только пыльные собаки, вошел сын Кучума Алей, а за ним и сам хан.

Видения не прекратились у Кучума и после возвращения в столицу. По ночам чудился ему глазастый огонь, из столба высовывались руки с саблями, а наверху виднелась церковь с колоколами. Страшный звон колоколов будил Кучума. Он просыпался. Вокруг было тихо, только перелаивались на улицах собаки.

Предчувствия не обманули слепнущего Кучума. Из казахских степей пришел царевич Сеид-Ахмад — сын зарезанного Кучумом Бекбулата. Он убил Кучума. И снова опустел Кашлык.

А невдалеке от татарской столицы уже поднимался первый в Сибири русский городок — Тобольск.

Эти строки я пишу в тобольской гостинице.

В 1621 году первый архиепископ Тобольска Киприан Старорусенников записал имена Ермака и казаков, убитых при покорении Сибири, в синодик и заповедовал ежегодно поминать их.

«У Чувашского мыса убиенным Околу, Ивану, Карчиге, Богдану Брязге и с их дружиною вечная память большая... В те же зимы убиенным Сергею, Ивану, Андрею, Тимофею и с их дружиною вечная память средняя... И на тех делах в хождениях Ермаковым товарищам атаману Никите, Тимофею, Ивану, Анане, Анцыферу, Ивану, Григорию, Андрею, Алексею, Никону, Михаилу, Титу, Феодору, Ивану, Артемию, Логину и прочей дружине их вечная память средняя... Атаману Ивану Кольцо, Владимиру, Василею, Лукияну и всей дружине их вечная память большая... Якову, Роману, Петру, Михаилу, Ивану, Ивану и Ермаку вечная память большая».

Вспомним же и мы через четыре столетия этих великих людей земли Русской...

мирали русские богатыри и разливались могучими реками...

се перечисленные нами устюжане-землепроходцы родились в начале XVII века, когда, опустошая страну, бушевала на Руси смута.

В цифрах, обозначающих памятные даты нашей истории, скрыта магическая, завораживающая сила. Напишешь одну, а рука, кажется, сама подставляет следом другую, третью... И словно бы расступается тьма времени. В глубине его обозначаются очертания событий, явными становятся мотивы и побуждения, которыми руководствовались наши предки, совершая свои деяния.

Дежневу было меньше десяти лет, когда горела Москва, когда пали Смоленск и Новгород, когда польские отряды громили Москву и когда в Ярославль прибыл посол австрийского императора Юсуф Грегоревич для переговоров с князем Пожарским.

«Цесарь на Московское государство брата своего Максимилиана даст и с польским королем помирит вас вековым миром», — сулил он.

Пожарский кивал: нужно было выиграть время и он соглашался на все предложения, но пока велись переговоры в Вене, Москва была уже освобождена, а на престол избрали Михаила Романова. На этот раз стране удалось обойтись без приглашения «варягов».

Дежнев был подростком, когда в феврале 1617 года подписали Столбовский мир со Швецией, позволивший России сосредоточить свои силы на борьбе с Речью Посполитой за возвращение исконных русских земель. Долгой и трудной будет эта война. Ни Деулинское перемирие, ни Поляновский мир не остановят ее...

В 1629 году, когда поступит Семейка Дежнев на казачью службу, датчане сделают попытку блокировать пути в Белое море. Датский пират Енс Мунк по приказу Христиана IV начнет перехватывать торговые суда, идущие к Архангельску.

В 1633 году, когда русские землепроходцы достигнут устья Лены и по морю проберутся в Индигирку, когда прибудет на Лену устюжский крестьянин Ярофей Хабаров, русская армия под командованием князя Шеина попадет в окружение и погибнет. Шеина в январе 1634 года казнят по приговору Земского собора.

Когда в 1647 году заложат Охотск, когда совершит свое небывалое плавание из Северного Ледовитого океана в Тихий океан Семен Дежнев, когда в 1653 году экспедиция «оптовщика» Хабарова присоединит к России все Приамурье, на другом краю страны казаки Богдана Хмельницкого начнут войну за освобождение Украины, и тогда, как сообщит летописец, в Варшаве, на кладбище казнимых преступников, у мертвеца польется из уха кровь, а другой мертвец высунет из могилы руку, пророча большие беды для Речи Посполитой.

Конечно, не все известия об этих событиях достигали Сибири, и, конечно, приказчик Анадырского острожка Семен Дежнев, разглядывая 8 января 1654 года морозное солнце, уходящее за Анюйский хребет, не мог знать, что там, на западном рубеже государства, начинается великий день: Переяславская рада примет решение о воссоединении Украины с Россией.

И наверное, не особенно-то задумывался о государственных делах Ярофей Хабаров, когда следом за Дежневым подался в Сибирь, бросив в устюжской деревне свою жену Василису.

Просто обосновался на Лене, завел пашню, построил мельницу, оборудовал соляную варницу и сразу немыслимо разбогател, пока вновь назначенный воевода Головин не попал в должники к нему. Три тысячи пудов хлеба задолжал он оборотливому устюжанину и, чтобы сразу расплатиться, конфисковал у Хабарова варницу, а самого заточил в тюрьму.

Только весной 1649 года сумел оправиться от обиды и разорения Хабаров. Он убедил нового воеводу Дмитрия Андреевича Францбекова, и тот разрешил ему организовать за свой счет экспедицию на Амур. Племена, заселявшие берега реки, вошли в состав России.

«Все здесь есть, — рассказывал письменный голова Василий Поярков, побывавший на Амуре незадолго до Хабарова. — И виноград растет, и корабельный лес. Рай одним словом».

Ни Дежнев, ни Хабаров, ни Поярков, ни Стадухин не знали в подробностях того, что происходило на западных рубежах государства, да, может быть, и не думали об этом, занятые своим делом. Просто продвигались они все дальше и дальше на север и на восток.

Не знали... Не думали...

Но дело свое они знали крепко. А делом их было совсем и не присоединение новых земель. Конечно, каждому, кто отправлялся в неизведанный путь, давался наказ: «Смотреть накрепко... и расспрашивать про те реки подлинно, как те реки словут и отколева вершинами выпали и... пашни у них (местных жителей) есть ли и хлеб родица ли». Но это попутно, а прежде всего казаки должны были думать о промысле пушнины. Только в 1626 году вышло на промысел по Тунгускам более полутысячи человек. Каждый промысловик добывал за сезон до трехсот соболей. Доходы от соболиного промысла были чрезвычайно велики. Только в Ленском остроге десятинная казна, поступавшая целиком в собственность царя, составила в 1638 — 1641 годах более двенадцати с половиной тысяч соболей, а всего мехов было вывезено из этого острога за два с половиной года на двести тысяч рублей. И кто знает, не на эти ли «соболиные» деньги и содержалась армия, заслонявшая западные и южные рубежи государства. Землепроходцы, поднимавшиеся по «соболиным» рекам не только продвигали к океану восточную границу, но помогали удерживать и западный рубеж. Весóм, говоря нынешним языком, их вклад в борьбу с иностранной интервенцией.

И об этом-то, конечно, знали и думали казаки.

XVII век вообще характерен взлетом национального самосознания. Начало его озарено подвигом нижегородского ополчения под предводительством гражданина Минина и князя Пожарского, середина — борьбою Богдана Хмельницкого, конец — началом правления Петра I. В XVII веке, во времена Алексея Михайловича, стремительно начинает расти и крепнуть государство. Рождается новая Россия... Подъемом национального самосознания объясняются и подвиги землепроходцев. Трудно выделить наиболее значительные из их числа. Каждый совершал свой подвиг, и каждый подвиг был необходим, становился звеном в цепи тех событий, что слились в единый всенациональный подвиг, выведший Россию на берега океана.

  чуме было темно и душно. Дежнев постоял у входа, привыкая глазами к этому грязноватому мраку жилища, пока не различил хозяина Манякуя. Он сидел на разбросанных оленьих шкурах и курил.

— Садись! — проговорил Манякуй. — Долго не был.

Дежнев сел.

Уже второй год жил он в этом чуме, и всегда, откуда бы ни пришел — из дальнего ли похода или из приказной избы, — встречал его якут одними и теми же словами. Больше ничего не спрашивал, невозмутимо ждал. Иногда Дежнев говорил что-нибудь, иногда, так и не сказав ни слова, перебирался поближе к своей жене Абакаяде, смиренно ждавшей его в стороне.

Сегодня Дежнев махнул рукой, подзывая и ее. Тяжело вздыхая, выпятив большой живот, жена медленно приблизилась.

— Пойдешь к попу, когда он вернется, — сказал Дежнев. — Я у дьячка записал, чтобы крестили тебя именем Абакан. Ты, Манякуй, и отведешь ее.

Манякуй важно кивнул.

— Правильное дело, Семейка, — похвалил он. — Однако, пошто я поведу? Сам, Семейка, веди!

— В поход иду! — помолчав, проговорил Дежнев. — Может, год не буду, может, два. А ей рожать надо. Надо, каб сын казаком родился.

— Правильно решил! — Манякуй кивнул. — Жить-то, однако, где твоя женка с сыном будет?

— У тебя... Тебе и корову свою с теленком оставляю для прокорма.

— Хорошо так! — согласился Манякуй и, засунув в рот трубку, уже больше ничего не спрашивал.

Дежнев усмехнулся.

Вот и закончены были его сборы в долгую дорогу. Впрочем, что ж...

Хоть и служил он уже больше десяти лет на государевой службе в Сибири, но, как и до службы, в Великом Устюге, не было у него здесь ни дома, ни землицы. Одна только воля... Конечно, и она тоже кое-что да значит. Вот позвал его Михайло Стадухин идти на Оймякон — согласился не думая. Удачливым слыл серди казаков Михайло, не возвращался еще из походов без прибытку. И считалось, что попасть к Михайле — тоже удача. Что ж... Может, и обернется этот поход прибылью, поможет встать на ноги. А пора бы... Сын родится... Пора и своим домом жить.

ймякон — полюс холода.

Но трудно было холодами испугать казаков. Поставили зимовье, и зимовка прошла удачно, прибыльно добывали соболя, пока в апреле не подкрались к зимовью подошедшие сюда охотские тунгусы. Пришли они «в ночи войною и казачих коней побили и якуцких кобыл и коней побили же и якутов убили пять человек да служивого человека Третьяка Карпова убили, а двух человек ранили».

Нападение удалось отбить, страшнее оказалась потеря лошадей. Дальнейшее пребывание на Оймяконе становилось бессмысленным. Несколько дней угрюмо обдумывал что-то Михайло Стадухин, но недаром он был племянником оборотистого московского купца Василия Гусельникова, недаром шла о нем по сибирским острожкам слава. И теперь не захотел он с пустыми руками возвращаться в Якутск, решил переломить судьбу.

Весной казаки сделали коч и поплыли к устью Индигирки. Нигде не задерживались. Стадухин стремился до ледостава проникнуть на вновь открытую реку Алазею, слушок о которой уже дошел до него. В июле вышли в море и добрались до устья Алазеи, где, к своему удивлению, столкнулись с отрядом Дмитрия Зыряна.

Не всегда подобные столкновения казачьих отрядов заканчивались мирно. За десять лет до этого в низовьях Лены чуть было не вспыхнула настоящая война мангазейских казаков с енисейскими. И вот теперь ситуация повторялась.

Дмитрий Зырян, оставивший в начале лета Индигирский острог, приплыл сюда на двух кочах и поднялся вверх по реке до леса. Шесть дней шли туда по тундре казаки и там, у леса, поставили зимовье. И неужели он должен уступить таким трудом добытую реку удачливому Стадухину?

К счастью, от приходящих в зимовье юкагиров узнал Дмитрий Зырян о новой реке Колыме. «И сказывают они (юкагиры) про себя что де их бесчисленно — людей много... что волос на голове, а соболей де у них много, всякого зверя и рыбы в той реке много...»

Отряд Зыряна был слишком малочисленным, чтобы отважиться на плавание в Колыму, но, когда подошел на Алазею Стадухин, положение изменилось. Это, должно быть, и предопределило успех переговоров, которые вел Семен Дежнев с Дмитрием Зыряном. Летом 1643 года одиннадцать казаков — Михаил Стадухин, Семен Дежнев, Дмитрий Зырян, Фофанов, Шестаков, Гаврилов, Артемьев, Прокофьев, Немчинов, Федоров, Коновалов поплыли на новую неведомую реку.

В самом устье Колымы на протоке, называемой ныне Стадухинской, казаки поставили зимовье. Затем это зимовье было перенесено вверх по реке и стало называться Верхне-Колымском.

«Колыма-река велика есть, — рассказывал потом в Якутске Стадухин, — идет в море так же, что и Лена, под тот же ветер; и по той Колыме-реке живут колымские мужики...»

Стадухин не скупился на краски, расписывая вновь открытую реку. Он знал, что от этих рассказов зависит многое. Ведь именно так и шло тогда освоение Дальнего Востока...

Из трудных и дальних странствий израненные, обмороженные землепроходцы привозили вместе с «соболиной» казной и «скаски», которые сразу становились известными всем. Завороженно внимали им промышленные люди, собираясь в далекий путь.

В 1645 году после возвращения Стадухина в Якутск здешняя таможенная изба пропустила «за море» для торгу и промысла на Колыме более полутысячи человек, столько же ушло и летом следующего года, а в 1647 году в Нижне-Колымском и Верхне-Колымском зимовьях открылась первая ярмарка. Хлеб стоил здесь непомерно дорого — до десяти рублей за пуд, зато мехá — столь же непомерно дешево. Новые и новые толпы промышленников стекались сюда, и тесно становилось землепроходцам на обжитой уже реке. Снова пора было собираться в далекий путь, за новыми землями, за новыми «скасками».

Сказками прибывала тогда Русская земля...

  1645 году в Нижнеколымске распространился слух о реке Погыче.

Подхваченный шатавшимися без дела казаками, этот слух обрастал легендами. Говорили уже, что и соболи-то на Погыче самые добрые — черные.

 Не мешкая, Стадухин поехал в Якутск, но слух обогнал его. Казалось, не люди, а ветер, шумящий в верхушках деревьев разносит слухи. Когда в 1646 году Стадухин добрался наконец до Якутского острога, Иван Ерастов собирал здесь экспедицию на далекую Погычу. Уже и воевода одобрил затею, начертав на росписи: «Взять к делу и переписать, всякие снасти готовить, а чево в казне нет, то велеть купить таможенному голове».

С трудом удалось Стадухину перехватить инициативу у Ивана Ерестова. Впрочем, и других конкурентов, желающих обогатиться в неведомых землях, было немало. Летом этого же года из устья Колымы пошли промышленные люди Есейка Мезенец и Семейка Пустозерец «на море гуляти в коче». Отважные мореплаватели дошли до Чаунской губы и попытались наладить меновую торговлю с местными чукчами. С грузом моржовых клыков вернулись они на Колыму.

Погычу промышленники не нашли, но «рыбий зуб», рассказы о необыкновенном обилии его подогревали ажиотаж, охвативший некоторых казаков. Сказочные богатства мерещились им впереди.

  заветной реке Погыче думал и Семен Дежнев.

За эти годы он изменился, неизмеримо возрос в странствиях его землепроходческий опыт. Необыкновенно обострилось чувство пространства.

Дежнев знал, что еще в 1639 году казаки вышли на берег Охотского моря. Может быть, слышал он и сказку Колобова — казака из отряда Москвитина: «А шли Алданом вниз до Маи реки восьмеры суток, а Маею рекою вверх шли по волоку семь недель, а из Маи реки малою речкою до прямого волоку в стружках шли шесть ден... И вышли на реку Улью на вершину, да тою Ульею рекою вниз стругом плыли восьмеры сутки и на той же Улье реке, зделав лодью, плыли до моря... пятеры сутки. И тут, на устье реки, поставили зимовье с острожком».

Во всяком случае, об Охотском зимовье Дежнев знал. Еще зимою 1641 года вместе с Андреем Горелым он пытался пробиться туда с Оймякона, но путь преградили ламунские тунгусы, и пришлось возвращаться назад, в отряд Михайлы Стадухина. Кстати, тогда и перебили всех казачьих лошадей пришедшие следом за Дежневым и Горелым тунгусы.

Дежневу не повезло, но три года спустя на Охотское зимовье пробрался казачий голова Василий Поярков. Правда, пришел он в Охотск совсем с другой стороны — с юга. Предваряя будущий поход Ярофея Хабарова, Поярков прошел по Зее и по Амуру и, выйдя в море, по морю добрался до устья Охоты. Соединился здесь с отрядом Ивана Москвитина. Стремительно и неуклонно, смыкая своими путями пространство, исследовали землепроходцы устройство дальневосточной земли. Белым пятном оставался только северо-восток континента.

Дежнев знал, что река Охота, текущая на восток, впадает в море. Но и Индигирка, по которой спускались они, тоже впадала в море, только уже на севере, хотя почти рядом с «вершиной» Охоты зарождается ее исток. Не значит ли это, что и вся земля, уходящая гигантским мысом на северо-восток, омывается водою океана? На Колыме эта догадка подтвердилась слухами о загадочной Погыче, до которой никто не мог добраться. Мезенец и Пустозерец не заметили и признаков этой реки: вдоль крутого, каменистого берега плыли они. Так, может быть, этот берег и есть край того гигантского камня, который служит водоразделом Индигирки и Охоты, Колымы и Погычи? Может быть, с него и сбегает Погыча, только в другую, как и Охота, сторону?

Уверившись в своей догадке, Дежнев подал летом 1647 года челобитную об отпуске его в «новую землицу ис прибыли». Он брал на себя ответственность за экспедицию и обязывался доставить в государеву казну двести восемьдесят пять соболей. Если бы это не удалось ему, казна имела право взыскать с него стоимость обещанной пушнины. Такие случаи бывали, доходило даже до описи имущества у казака.

Вместе с Дежневым активное участие в подготовке экспедиции принимал и купец Федот Алексеев Попов-Холмогорец.

Летом 1647 года корабли ушли в плавание. Но «в тое поры был на море лед непроходимый», и кочи вернулись назад.

На следующий год Дежнев и Алексеев уговорились идти снова, но положение неожиданно осложнилось. На должность приказчика острога, который поставит экспедиция, претендовал теперь и Герасим Анкундинов — беспокойный, пронырливый человек. Дежнева спасло то, что в плавании минувшего года, хотя само это плавание и оказалось неудачным, достаточно ярко проявились его организаторские способности, воля и смелость. Промышленники, составлявшие ядро будущей экспедиции, отстояли своего вожака.

12 июня 1647 года от пристани в Нижнеколымске отошло шесть кочей. Подул попутный ветер, наполняя паруса, весело побежали суденышки по студеному морю. Чуть позже отплыл от пристани и седьмой коч. Анкундинов все же пустился в плавание на свой страх и риск.

Шли не останавливаясь — и днем, и ночью. А и что ж не идти, если дул в паруса попутный ветер, если и ночью было светло и далеко видно вперед...

Ни Дежнев, радовавшийся удачному началу плавания, ни Анкундинов, все еще злившийся, что упустил инициативу, не знали, да и не могли знать, что совсем скоро уже неважными станут все эти заботы, которыми жили они в Нижнеколымске, что перед лицом грозных опасностей примирятся они, но и это не спасет их. Никто не знал, что только каждому десятому удастся добраться до заветной Погычи, а девяти из каждого десятка суждено успокоиться или в морской пучине, или в глухих снегах.

Не знали, не могли знать этого отважные люди, устремившиеся в неведомое... Не знали они, что такой страшной сказки еще никому дотоле не приходилось складывать. За каждое слово этой сказки предстояло платить своими жизнями.

Не знали... А потому пока радовался Анкундинов, что все-таки решился пристать к экспедиции, пока радовался и Дежнев, что не сорвалось задуманное плавание, что вовремя вышли в море.

А ушли из Нижнеколымска, действительно, вовремя. В конце лета 1648 года на Колыму пришло сразу три отряда, устремившихся на поиски Погычи. Одним отрядом командовал Михайло Стадухин, ставший теперь десятником, другим — Василий Власьев. Третий отряд состоял из беглых казаков под началом Ивана Ретькина и Василия Бугра.

Снова начиналась смута в острожке...

огода благоприятствовала плаванию.

Впервые в истории казаку Семену Дежневу удалось обогнуть северо-восточный выступ континента и пройти из Северного Ледовитого океана в Тихий, совершив подвиг, который многие десятилетия так никто и не сможет повторить.

В 1662 году, уже вернувшись в Якутск, Дежнев напишет свою сказку — челобитную на имя царя Алексея Михайловича:

«И я, холоп твой, с ними, торговыми и промышленными людьми шли морем, на шти кочах, девяносто человек; и прошед Анадырское устье, судом божиим те наши все кочи море разбило, и... людей от того морского разбою на море потонуло и на тундре от иноземцев побитых, а иные голодною смертью померли, итого всех изгибло 64 человека...»

Девяносто шесть человек ушло в плавание, а через Берингов пролив прошло только тридцать два. Дорогою ценой покупались великие географические открытия в XVII веке...

Но смело шли в неведомую даль русские люди, и по вечерам над бескрайним морем, в котором затерялись их утлые суденышки, поднималась кроваво-красная луна. Жутковато было наблюдать, как зловеще меняются ее очертания. Луна то сплющивалась в овал, то становилась похожей на человеческий череп.

Михайло Стадухин, двинувшийся следующим летом вслед за Дежневым, видел горестные следы пути своего сотоварища, которого он и не числил уже в живых. Невдалеке от корякских юрт штормом разбило два дежневских коча. Измученные моряки с трудом добрались до берега и сразу же вынуждены были вступить в бой с коряками. Лишь немногим из них удалось отбиться. Коряки показали Стадухину место, где пытались перезимовать уцелевшие мореплаватели.

На низком, покрытом галькою берегу темнел сруб. Пригнувшись, Стадухин с трудом протиснулся внутрь. В полутемном, более похожем на землянку, чем на избу, помещении лежали мертвые люди. Лица их уже покрылись зеленой плесенью.

Коряки рассказали Стадухину и о «камне-утесе», который тянется по берегу так далеко, что никто из людей не знает конца этому камню. Стадухин подумал и приказал поворачивать кочи назад. Стадухин был практическим человеком, и для него, пусть и привычного к Заполярью морехода, риск дальнейшего плавания показался непомерно большим. Тем же летом Стадухин вернулся в Нижнеколымск.

А Дежнева не остановили первые неудачи. Отважно продолжал он плавание, каждый день которого стоил казакам все новых и новых жертв. Через Берингов пролив прошло всего три судна. Два дежневских коча и один анкундиновский.

«Тот нос вышел в море гораздо далеко, — запишет многие годы спустя Дежнев. — А живут на нем чукчи добре много. А против того носу на островах живут люди, называют их зубатыми, потому что пронимают они сквозь губу по два зуба немалых костяных. А лежит тот нос промеж сивер на полуношник, а с русскую сторону носа признана вышла речка, становье тут у чукоч делано, что башни из кости китовой, а нос поворачивает кругом, к Анадырь реке...»

Неприветливо встретил Тихий океан мореплавателей, рискнувших войти в него с северного хода. Ураган обрушился на суденышки. Коч Анкундинова выбросило на скалистый берег, и Дежневу с трудом удалось спасти часть команды. Между тем ветер не стихал, и ночью два последние коча потеряли друг друга. Судьба судна, которое вел Федот Алексеев, не установлена. Недолго длилось плавание и самого Дежнева. Ветром прибило судно к Олюторскому полуострову. Сами того не зная, мореплаватели проскочили обетованную Погычу — реку Анадырь и высадились уже на территории нынешней Камчатской области.

«Я, холоп твой, от тех товарищей своих остался всего двадцатью четыремя человеки... А на Анадырь реку доволокся всего двенадцатью человеки».

Эти двенадцать человек и построили Анадырский острожек.

«А река Анадырь не лесна и соболей по ней мало... а иного черного лесу нет никакого, кроме березнику и осиника... от берегов лесу не широко, все тундра да камень... А государевых всяких дел писать не на чом, бумаги писчей нет... Милосердный государь, царь... пожалуй меня, холопа своего, за мое службишко к тебе, великому государю, и за подъемы, и за раны, и за кровь, и за морские разбои, и за всякое нужное терпение своим великого государя, хлебным и денежным жалованием за прошлые годы со 151 и по 170[12] год мой заслужной оклад сполна, чтобы мне, холопу твоему, в кабальных долгах на правеже убиту не быть и впредь бы твоей, великого государя, службы не отбыть и в конец не погибнуть! Царь, государь, смилуйся, пожалуй!»

Этим отчаянным: «Царь, государь, смилуйся, пожалуй!» — кончается и другая, и третья, и четвертая челобитная Семена Дежнева. Обычные, стандартные формулировки, принятые при обращении к царю... Но как сходно с отчаяннейшим криком звучат они в дежневских сказках!

Прошедший сквозь бесконечные пространства тундры и тайги, сквозь непроходимые льды северных морей и жестокие штормы Тихого океана, этот отважный землепроходец, искусный мореплаватель и воин, сотни раз заглядывавший в лицо смерти, — этот человек боится погибнуть под кнутами «на правеже»!

Больно сжимается сердце, когда читаешь «скаски» Дежнева. И сейчас, многие столетия спустя, ощущаешь волнение, которое охватывало его, когда пытался он вложить в немудреные слова свой долгий и трудный путь. Голос Дежнева сбивается, путаются эпизоды. Не закончив один, Дежнев начинает рассказывать другой, а потом снова возвращается к первому. Мучительно трудно было вместить в слова все, что довелось пережить... Из посвиста стрел, из завываний вьюги, из духоты изб и чумов складывались его сказки, как, впрочем, и сама русская речь.

Пройдут немногие годы, и младший устюжанин Владимир Атласов, заняв дежневскую должность приказчика Анадырского острога, предпримет свой поход на Камчатку.

Еще несколько десятилетий — и люди уже другой, Петровской эпохи повторят открытие Дежнева. Самому Дежневу не дано было осознать величие совершенного им подвига, как, впрочем, не задумывались о значении своих подвигов и тысячи других землепроходцев, бесстрашно шедших когда-то впереди него.

Но пройдет столетие, и историк Миллер, участник Второй Камчатской экспедиции, отыщет в архивах Якутской приказной избы дежневские «скаски», и поразятся потомки величию и мужеству духа, явленного в судьбе простого казака. И молодым офицерам молодого русского флота, командовавшими северными отрядами экспедиции — Семену Челюскину, Никифору Чекину, Дмитрию и Харитону Лаптевым, узнавшим о подвигу Дежнева, удастся совершить свой подвиг.

Дежнев не задумывался о грядущей славе, начиная свою службу приказчика в поставленном им самим остроге. Мертвые вершины Анюйского хребта отделяли его от родины, и по вечерам долго, наверное, смотрел он на них вслед уходящему солнцу... Оттуда, с родины, ждал Дежнев подмоги и избавления, твердо веря, что и сюда, на край земли придут русские люди.

тадухину решительно перестало везти...

Не отважившись продолжить свое плавание, он вернулся на Колыму, чтобы идти к Погыче-Анадырю напрямик, через горный хребет.

И вот опять, как и год назад в Якутске, чуть-чуть не опоздал он. Когда Стадухин добрался до Верхнеколымска, там уже готовился к выступлению отряд Семена Моторы. От местных жителей достоверно известно, как можно пройти «по суху» на Анадырь.

Стадухин сделал все, чтобы оттеснить Мотору. Всю зиму он писал на Мотору доносы в Якутск, переманивал к себе казаков из его отряда. Продолжал он «озоровать» и весною, когда вместе двинулись в поход. На третий день пути Стадухин схватил Мотору и, продержав девять дней в колодках, вынудил его признать свое старшинство. 23 апреля «объединенный» отряд снова двинулся в путь.

Не такой подмоги ждал Семен Дежнев, провожая глазами уходящий за горные вершины день.

Стадухин скрипнул зубами, когда увидел перед собою уже давно схороненного им Дежнева. Чего только не делал он, пытаясь перебороть отвернувшуюся от него удачу, и — все напрасно. Он опоздал... Но сколь велико было его огорчение, столь же велика была радость Семена Моторы. Наконец-то он мог избавиться от навязанного ему стадухинского старшинства. Тезки быстро сошлись и согласились «сообча» нести в Анадырском остроге государеву службу. Вместе с Семеном Моторой перешли в острожек к Дежневу и многие казаки.

Соотношение сил изменилось. Стадухин еще год почти крутился в окрестностях острожка, пытаясь напакостить Дежневу, изменить он ничего не мог. Один за другим уходят от Стадухина казаки. В феврале перешел к Дежневу и Василий Бугор — замечательный мореход и землепроходец. Авторитет Бугра среди казаков был настолько велик, что Стадухин, опасаясь, как бы не остаться одному на этой, столь страстно манившей его, реке, ушел со своим отрядом искать «новые землицы».

В 1653 году Михайло Стадухин закончил свой поход на Погычу в Охотском остроге. В Охотск он пришел с севера, открыв по пути еще три реки.

С уходом Стадухина на Анадыре наступил мир...

оследние два десятилетия жизни Семена Ивановича Дежнева прошли спокойно и счастливо. Вернувшийся в Якутск Михайло Стадухин все же попытался было навредить Дежневу, но веры его словам не дали, Семен Иванович без труда опроверг все «вины», выставленные против него. За годы жизни в Анадырском острожке Дежнев организовал заготовку «рыбьего зуба». В 1660 году, сдав острожек новому приказчику, с «костяной» казной Дежнев ушел через Анюйский хребет на Колыму, а оттуда — в Якутск. Двадцать лет длилась его отлучка.

В 1662 году Дежнев первый раз едет в Москву.

Знаменательно совпадение. В этот же год возвращается в Москву из сибирской ссылки мятежный протопоп Аввакум. Шесть лет назад вместе с отрядом воеводы Афанасия Филипповича Пашкова его отправили в Даурскую землю, присоединенную к России походом Ярофея Хабарова. Самого Хабарова незадолго до этого, закованного в железо увезли в Москву, где, впрочем, он был помилован и даже пожалован чином сына боярского.

Против своей воли превратился тогда Аввакум в землепроходца, оставив нам замечательные описания всех тягот землепроходческого пути:

«Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем, а за лошедьми итти не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредет-бредет, да и повалится — кольско гораздо! В ыную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же человек на нея набрел, тут же и повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит: „Матушка-государыня, прости!“ А протопопица кричит: „Что ты, батько, меня задавил?“ Я пришол, — на меня, бедная, пеняет, говоря: „Долго ли мука сея, протопоп, будет?“ И я говорю: „Марковна, до самыя до смерти!“ Она же вздохня, отвещала : „Добро, Петрович, ино еще побредем“».

осле возвращения в Якутск Семена Дежнева послали на реку Оленек. Недалеко от реки проходила граница между Мангазейским и Якутским уездами, и район постоянно страдал от столкновений казаков, подчиненных разным воеводам. В эти столкновения вовлекалось и местное население. Уже многие годы неспокойно было в крае...

Дежнев прибыл на Оленек, когда к Азянским юртам пришли боягиры из Мангазеи. Предводитель боягиров собирался насмерть биться с оленекскими тунгусами. С трудом удалось Дежневу предотвратить кровопролитие.

И тут надо сказать еще об одной черте характера Дежнева. В свое жестокое, переполненное убийствами время он являет собою довольно редкую фигуру. Все исследователи, изучавшие жизнь Дежнева, отмечают его миролюбие. Как бы ни складывалась ситуация, всегда старался обойтись он без ненужного кровопролития. Еще в первые годы службы в Якутске несколько раз ездил Дежнев замирять враждующие якутские роды. Во время экспедиции на Колыму Дежневу удалось примирить Михайлу Стадухина с Дмитрием Зыряном. Только выдержка и самообладание Дежнева позволили избежать военного столкновения со Стадухиным на Анадыре.

Здесь, на Оленеке, снова восторжествовало миролюбие Дежнева. Скоро в крае восстановился порядок, и местные жители могли спокойно жить и трудиться, не опасаясь внезапного набега со стороны соседей. Впервые за много лет ясак с оленекских тунгусов был собран полностью.

А в 1670 году Дежнева снова отправляют в Москву. Только теперь ему предстояло везти уже всю «государеву соболиную казну», оцененную в пятьдесят тысяч рублей.

от и снова долгая, через всю страну, дорога...

 Бушевала на юге крестьянская война Степана Разина. Дежнев плыл по сибирским рекам, а в это время по Волге поднимались войска Степана Разина, и колокольным звоном, хлебом и солью встречали повстанцев Саратов и Самара.

Восстание разрасталось.

Пали Корсунь, Пенза, Саранск... Все ближе подступала крестьянская война к Москве.

Повстанцев разгромили, и в июне 1671 года казнили в Москве Степана Разина.

Жестоко расправились и с другими участниками восстания.

Семен Дежнев, с «немалым бережением» ехавший в это время в Москву, сам видел страшные следы расправы. Плыли, покачиваясь на речной воде, плоты с виселицами. Черными стаями кружилось над плотами воронье.

Горькой и, может быть, самой трудной была эта последняя дорога казака Семена Дежнева.

В отряде, охранявшем «соболиную» казну, ехал и Нефед Стадухин, сын Михайлы. Дежнев смотрел на молодого казака и думал о своем сыне Любиме, который уже нес казачью службу на реке Охоте.

Новое поколение шло на смену отважным землепроходцам. Ему и передавали Дежнев и Хабаров, Стадухин и Поярков страну, которую они открыли в великом труде и страдании. Сейчас время стерло уже былые обиды... Осталось только великое дело, которое сообща, не щадя своих жизней, исполнили они.

В конце 1671 года Дежнев сдал в Сибирский приказ «соболиную» казну и сразу заболел. Здесь, в Москве, он и умер. Было ему около шестидесяти лет.

Дежнев умер в 1672 году.

В этот год родился Петр I — преобразователь страны, создатель русского флота.

ончался XVII век, великий и трудный для нашей Родины. Начало его затянуто чадным дымом смуты, а последние десятилетия озарены огнями народных восстаний. Мучительно, в огне и крови, рождалась новая Россия. И тем не менее, думая об истории нашей Родины, всегда поражаешься той легкости, с которой изменялась она ради будущего, тому, как безжалостно затаптывала она, кажется, самое дорогое, самое главное в себе, но и сдавливая себя, выворачиваясь нутром, не гибла, а возрождалась в новой красе и силе...

Плачем гениального Аввакума оглашен конец века. Его голосом, его словами, донесшимися из горящего скита, плакала вся уходящая Русь, та Русь, что должна была погибнуть во имя новой России.

Хмельницкий и Разин, Аввакум и Дежнев... Великие люди своего века. Они мучились, они страдали, они совершали подвиги. И их страданиями, их прозрениями, их трудом двигалась вперед история, и труд каждого был необходим для этого движения, и труд каждого навечно оставался в народной памяти.

же два года минуло после подписания Ништадского мирного договора, но все еще не смолкал грохот салютов, все еще не гасли огни фейерверков над Невой. Праздновали и не могли напраздноваться после изнурительно долгой, но так блестяще завершенной войны, которую историки назовут Северной.

В мае 1723 года Петербург встречал «дедушку русского флота». На этом ботике юный Петр плавал по подмосковным озерам. На санях привезли «дедушку» в Шлиссельбург, а оттуда вниз по течению Невы его вел сам царь.

Грохотом барабанов, звоном литавр, ружейной пальбой приветствовали «дедушку» выстроенные вдоль берегов полки. Орудийными салютами встречала ботик и Петропавловская крепость. Вечером по бледному петербургскому небу рассыпались огни фейерверков...

Торжества в честь ботика растянули на все лето. В августе представляли его «воинственным внукам» — кораблям Балтийского флота.

11 августа они выстроились на кронштадском рейде — огромные, многопушечные фрегаты. В торжественной тишине двинулась от пирса к ботику шлюпка. На веслах сидели адмиралы, а впереди, склонившись над водой, князь Меньшиков промерял лотом глубину. Все роли были расписаны строго по рангу. Царь сидел в шлюпке за рулевого.

Сияло солнце. Сверкали над водой мокрые лопасти весел.

Стоя на юте корабля, капитан второго ранга Витус Беринг, вглядываясь в гребцов, пытался рассмотреть, кто где. Вот сам Федор Матвеевич Апраксин, возглавляющий Адмиралтейств-коллегию, вот Дмитрий Николаевич Синявин... За ними, кажется, Скорняков-Писарев — начальник Военно-морской академии, особо доверенный человек государя. А вот и старый знакомый — адмирал Сиверс, тоже, как и Беринг, датчанин. В один год они поступили на русскую службу. Вот адмирал Крюйс... А кто это в паре с ним? Да это же Николай Федорович Головин! А ведь когда-то он плавал под его, Беринга, командою...

Отвыкшие от весельной работы, адмиралы гребли вразнобой. Дергаясь, шлюпка медленно двигалась по голубой воде залива. Царь с трудом удерживал курс.

Наконец подошли к ботику.

Задорно громыхнули три пушечки, установленные на его борту. А мгновение спустя показалось, что раскололось небо. Это полторы тысячи орудийных стволов откликнулись «дедушке».

Вместе с другими салютовал «дедушке» и корабль Беринга. Добродушно улыбался капитан грому салюта. Вчера записал он в семейное Евангелие имя своего второго сына, которого родила ему девятнадцатилетняя Анна Шарлотта Пюльсе, ставшая в замужестве Анной Матвеевной Беринг.

И день был праздничный.

Над тихой водой залива медленно рассеивались клочья орудийного дыма. Закончилась, закончилась великая война, наступала мирная жизнь... Гремели салюты, раздавались награды, чины...

Счастливый отец тоже надеялся на производство в следующий чин. Что ж? Пора...

Берингу было уже за сорок, самое время сделаться полным капитаном.

  чине Беринга обошли.

Когда Беринг узнал об этом, он часто заморгал ресничками и массивное лицо его с отчетливо обозначившимся вторым подбородком сделалось вдруг растерянным, как у обиженного ребенка.

Произошло это в конце декабря.

Среди других капитанов баллотировался в коллегии и Беринг, но его оставили без повышения.

Падал мокрый снежок.

Он налипал на суконный плащ, сугробчиками лежал на плечах, но Беринг не замечал снегопада. Помаргивая, брел он по Петербургу и все не мог понять, что же случилось...

етру шел пятьдесят второй год, но жизненные силы царя были уже на исходе.

олгода капитану первого ранга Витусу Берингу исправно платили жалованье, не требуя никакой службы.

Осень в 1724 году выдалась теплой.

По вечерам Иван Иванович — так теперь приказал величать себя Беринг — сидел в чистеньком дворике и, попыхивая трубкой, разглядывал корабли на Неве. Иногда он снова вспоминал тихие улочки родного Хорсенса, изрезанный фиордами берег, но воспоминания не мешали ему думать о России — его второй родине, где умели ценить настоящих капитанов.

Все эти месяцы Беринга не тревожили. Никакой службы не назначали ему, и, может быть, кто-то другой на месте Беринга и радовался бы этой необременительной жизни или, наоборот, нервничал бы, мучаясь неопределенностью. Беринг же не радовался, не нервничал. Опытный моряк, проведший большую часть своей жизни в море, он просто наслаждался этой дарованной ему передышкой, тишиной и покоем семейного уюта, спокойно готовясь к тому, что назначат ему царь и судьба.

В ноябре море само подошло к Беринговому дому. С утра в этот день поднялся жестокий ветер и вспучившаяся вода хлынула на городские улочки.

Из имущества почти ничего не удалось спасти. Унесли на чердак детей, несколько укладок с одеждой, да еще Анна Матвеевна успела захватить горшочки с геранью.

На чердаке было холодно, Беринг прижимал к себе трехлетнего Томаса. С младшим Йонасом возились жена и нянька.

Вода спала так же быстро, как и пришла. Еще не начало смеркаться, а уже сошла вода с улиц, оставляя после себя разрушенные дома, разбросанные повсюду барки, сор, трупы лошадей, коров.

Несколько недель хлопотала Анна Матвеевна, уничтожая следы, оставленные наводнением в доме, но дымили печи, выложенные изразцами, а стены, обтянутые крашенным холстом, были сырыми.

Тревогу и смуту принесло наводнение... По городу ходили слухи,  будто бы, простудившись во время наводнения, слег царь.

В сыром доме начали болеть дети. Посовещавшись, Беринги решили увезти их на зиму в Выборг. 23 декабря всей семьей отправились туда.

В Петербург Беринг вернулся уже после рождественских праздников. И почти сразу же его вызвали в Адмиралтейство. По велению Петра капитан первого ранга Витус Беринг назначался командующим экспедиции, которой, не медля, надлежало отправляться на Камчатку, строить там корабли и идти к берегам Америки.

24 января 1725 года двинулись в далекий путь на другой край земли двадцать пять тяжело груженных саней. Возглавлял обоз лейтенант флота Алексей Чириков. Сам Беринг задержался в Петербурге: он хотел проститься с женой. Беринг обещал нагнать обоз в Вологде.

вадцатидвухлетний лейтенант Чириков был ровесником Петербурга. Как и этот город, вся его жизнь строилась по воле и разумению Петра.

Чириков переехал в Петербург на тринадцатом году жизни, когда сюда перевели из Москвы Военно-морскую академию, учеником которой он состоял.

Прямо под окнами академии строились на невском берегу корабли, и в торжественные дни спусков будущие капитаны выстраивались в шеренги у верфи. Появлялся в голубом кафтане с серебряным шитьем сам царь. Гремели пушки. Новый корабль медленно сползал со стапелей в невскую воду.

Под этот гром пушечных салютов рос российский флот, под этот гром орудий рос и Алексей Ильич Чириков — дитя Петровской эпохи, замечательный русский мореплаватель.

В двадцать два года он был лейтенантом, в двадцать семь — капитан-лейтенантом, в двадцать девять — полным капитаном, в тридцать восемь — капитан-командором[13].

Но все это еще впереди, впереди трудные плавания и великие открытия, а пока Чирикову только двадцать два года, за его плечами плавания на Балтике да преподавание в Военно-морской академии, которую он сам совсем недавно закончил.

В обычае Петровского времени — срывать людей с одного дела, чтобы начать другое. Плохо или хорошо это, Чириков не задумывался. Он знал, что иначе нельзя. Нужных людей не хватало, и так поступали со всеми.

Получив приказ, Чириков незамедлительно двинулся в путь.

Санный обоз уже приближался к Вологде, когда послышался позади заливающийся колокольчик. Обоз догнала курьерская тройка.

— Что случилось? — обратился Чириков к офицеру, неторопливо поджидающему, пока освободят громоздкие возы путь.

— Государь император преставился! — простуженным голосом отвечал офицер. — Везу манифест о восшествии на престол государыни императрицы Екатерины.

Чириков побледнел.

— Трогай! — хрипловато крикнул офицер. Кучер чуть приподнялся и вытянул кнутом застоявшихся лошадей.

Тройка сорвалась с места.

Снежная ископоть полетела в лица застывших вдоль дороги людей...

Подавленные и притихшие, въехали в Вологду. Кое-где в окнах уже мерцали огоньки. В сумерках дома казались хмурыми, тяжелыми.

В воеводской канцелярии долго не могли добиться толку. Весть, привезенная курьером, породив смуту, уже расползлась по всему городу.

«Ишь вы бедные-то! — пожалела матросов какая-то старуха. — Ужо и помер, а все равно, и с того света гоняет вас...»

Жалостливо смотрела она, но Чириков так сверкнул не нее глазами, что сразу сгорбилась старая, торопливо заковыляла прочь.

На свой страх и риск Чириков приказал занять пустующие амбары в гостином дворе. Теперь надо было ждать Беринга. Пугала неопределенность. Петр, пославший их в этот неведомый путь, умер, и неизвестно, что станет теперь с экспедицией.

Беринг приехал в Вологду через неделю. Из Петербурга он выехал уже после смерти Петра.

Наутро, по приезде Беринг вызвал Чирикова к себе.

Кроме них в жарко натопленной комнате сидел и лейтенант Шпанберг — высокий, сутуловатый человек с выпуклыми бесцветными глазами. Чирикову как-то сразу не понравилась вызывающая вольность, с которой держал себя Шпанберг. Раскачивая ногой, злил он своего черного щенка, но командир, кажется, и не замечал этого.

Не понравилось Чирикову и благодушие Беринга.

Поэтому-то так, подчеркнуто строго, и начал он докладывать.

Благожелательно улыбаясь, Беринг выслушал доклад Чирикова. Никаких происшествий в пути не случилось, и груз, и команда прибыли в Вологду в целости.

— Славно! — похвалил Беринг. — Так и далее хорошо без происшествий быть. — И вздохнул: — Путь-то далекий...

И сразу спало напряжение. Чуть порозовев, Чириков спросил, не было ли дополнительных разъяснений насчет экспедиции.

Попыхивая трубкой, Беринг ответил, что перед смертью Петр собственноручно сочинил инструкцию.

Из шкатулки, стоящей на столе, он вытащил свернутую в трубку бумагу и протянул Чирикову.

«Надлежит на Камчатке или в другом тамо ж месте зделать один или два бота с палубами.

На оных ботах плыть возле земли, которая идет на норд, и по чаянию (понеже оной конца не знают) кажется, что та земля — часть Америки.

И для того искать, где оная сошлась с Америкой, и чтоб доехать до какого города европейских владений или, ежели увидят какой корабль европейской, проведать от него как оной кюст называется и взять на письме и самим побывать на берегу и взять подлинную ведомость и, поставя на карту, приезжать сюды».

— Значит, дело наше не отменяется? — облегченно вздохнул Чириков.

Усмехнулся Беринг. Значит, и этот молоденький лейтенантик мучился теми же, что и он, Беринг, сомнениями. Ему, Берингу, даже сон сегодня привиделся. Приснилось то празднество в честь «дедушки». И он, Беринг, смотрит на шлюпку, где адмиралы сидят на веслах и гребут неумело, недружно. С трудом удерживает курс Петр, сидящий на руле... Но что это? Уже нет никого на корме: без руля — неведомо куда — плывет шлюпка...

Но вместо Беринга ответил Шпанберг.

— Посмертная воля государя — закон для его подданных! — сказал он, уставившись на Чирикова бесцветными выпуклыми глазами.

от и началась экспедиция.

Наконец-то увидели в сибирских городах и острогах неведомую еще здесь доселе форму морских солдат.

Испуганно крестились вслед морякам женщины. Непредставимо было, чтобы перевезли из Петербурга в Охотск через всю страну и якоря, и пушки, и все корабельное снаряжение.

Умер Петр, но воля и мертвого царя гнала посуху эти корабли с запада на восток страны. Отрывисто звучали в подгнивших острожках непривычные здесь морские команды. Казалось, что вся Сибирь по воле покойного императора превращается в огромный корабль. Куда, в какие времена суждено плыть ему?

Скребли в затылках сибирские купцы, грозно хмурились всевластные местные воеводы. Казаки, прислушивались к тягучим матросским песням, думали о своем.

«Занесла меня кручинушка, — пели по вечерам матросы. — Что кручинушка велика-ая — служба грозна-ая государева...»

Уносился в настороженную тайгу печальный напев.

Беринг доверял своим помощникам.

Полгода провел он в Иркутске, а лейтенанты Чириков и Шпанберг исправно несли службу, продвигаясь с грузом через сибирские пространства. Летом 1726 года они добрались до Якутска.

Беринг не вникал в их заботы.

Все это время он думал о деле, которое предстояло ему завершить. Он стал еще грузнее. Когда садился в возок, тот проседал под его тяжестью.

Мысли чаще всего были невеселыми. Смутные, неясные вести доходили из Петербурга. Лишив чинов и состояния, после наказания кнутом сослали в Сибирь Скорнякова-Писарева. Беринг издалека посмотрел на опального сановника, но подходить не стал. Ни к чему... Он, Беринг, маленький человек, и не ему встревать в дела сильных мира сего.

Беринг, действительно, не помышлял никогда о великих подвигах, всегда старался он держаться в отдалении от баловней воинской и придворной удачи, полагая, что не его это удел, не ему, скромному труженику и рядовому мореходу, суждены гигантские богатства и громкая слова. Не ему...

Ему дóлжно лишь исполнять то, что указано свыше, исполнять так же исправно и скромно, как исполнял он приказы все двадцать лет своей службы.

Но так было раньше. А сейчас?

Сейчас, чтобы исполнить порученное, нужно было стать другим человеком, необходимо было переродиться... Только под силу ли это ему?

И чем дальше продвигался Беринг в Сибирь, тем тяжелее и резче становились морщины на его лице, и само лицо потемнело, словно разбухло этими бесконечными верстами пространства, как разбухает в воде сухарь черного хлеба.

етр I, нетерпеливо переделывавший страну, переделывал и людей. Смело, кажется и не задумываясь порою — некогда! — назначал он людей на великие свершения, и человек, назначенный им, становился таким, каким его хотелось видеть Петру, или погибал бесславно. Сурова была петровская школа. За обучение в ней платили жизнью.

Беринг тоже прошел через эту школу.

Еще в Иркутске понял он, во главе сколь сложного предприятия поставила его воля умершего императора, и еще тогда задумался, посилен ли для него взваленный на плечи груз. Но никто и не спрашивал его: по силам ли ему порученное? Беринг должен был исполнять приказ и только смерть могла сейчас принять у него отставку.

И не напрасно, как думал Чириков, терял Беринг время в Якутске. Рассказы местных жителей, стариков, знавших Дежнева, Атласова, Хабарова, будили в Беринге те смутные юношеские мечты о дальних, непознанных краях, которые жили когда-то в нем и от которых уже успел отвыкнуть Беринг за долгие годы исправной, но скучной службы.

На Камчатке Беринг словно бы помолодел.

«Желание моей молодости — путешествовать — исполнилось, — пишет он в письме родственникам. — Я совершал рекогнсцировки по морю, попадая иногда к язычникам, которые никогда раньше не видели ни одного европейца, а также в места, где не произрастал хлеб и не было никакого скота, кроме диких птиц и северных оленей... достаточно ручных, чтобы на них ездить верхом вместо лошадей. Рыба является здесь основной пищей как для собак, так и для людей».

  вот — пора...

Наполнены водою из верховых болот дубовые бочки, загружен в трюмы провиант.

14 июня 1728 года, «подняв якорь, пошли с божьей помощью из устья реки Камчатки» к океану...

Свежий ветер надувает паруса, и зеленоватые волны хлещут в борта, обдавая лица людей солеными брызгами. В путь!

Судно двигалось в точном соответствии с инструкцией, данной Петром. Вдоль берега шли на север.

По сторонам вырастали из воды высокие фонтаны. Это киты с шумом проносились по волнам, потом ныряли, уходя в морскую глубину.

Морская даль пьянила моряков. Пьянила она и Беринга, но шли медленно. Наносили на карту очертания континента — границу Российской державы, омываемой морем, которое потомки назовут Беринговым...

Обследовали берега Олюторского и Анадырского заливов. На белизне бумаги проступали мысы, лиманы, косы. Порой берега заволакивало зеленоватым туманом и приходилось брать координаты горных вершин.

6 августа зашли, чтобы пополнить запасы воды, в бухту, впоследствии названную бухтой Преображения.

Штурман Чаплин наткнулся на берегу на пустые яранги, однако с самими жителями встретились только через два дня.

«Святой Гавриил» лежал в дрейфе, когда к нему подплыли на кожаной лодке чукчи. Толмачи-коряки плохо понимали их язык, и Беринг морщился, слушая невразумительную речь.

«Земля дальше без конца идет, — переводили коряки. — А повсюду на всей земле одни чукчи живут».

11 августа был нанесен на карту остров Святого Лаврентия, и в тот же день вошли в пролив, отделяющий Азию от Америки.

12 августа вахтенный заметил, что земля, вдоль которой они шли все время, осталась позади судна. «Святой Гавриил» входил в Северный Ледовитый океан.

13 августа, когда пересекли Северный Полярный круг, Беринг собрал совет и попросил лейтенантов дать «письменное мнение», можно ли считать доказанным, что Азия отделена от Америки водою.

Чириков возмутился.

В его голове не укладывалось, что после стольких лет трудов и лишений они должны ограничиться этим и вернуться назад. По инструкции Петра, должно было отыскать берег Америки и вдоль него идти до европейских владений. Все он мог простить Берингу, но не эту, на его взгляд, «поруху» государственному интересу.

«Нельзя быть уверенным, — волнуясь, писал Чириков, — в разделении морем Азии с Америкой, ежели не дойдем до устья Колымы или до льдов, понеже известно, что в Северном море всегда ходят льды».

Мысль Чирикова была понятна... Для осуществления его предложения пришлось бы становиться на зимовку. Зимовать же Чириков предлагал на земле, которая, по имевшимся сведениям, лежала к востоку от Чукотского Носа и была «поросшим лесом». Сам того не зная, Чириков предлагал высадиться на Аляске.

Шпанберг оказался осторожнее. Он предлагал еще два-три дня плыть на север, а затем возвращаться назад.

Лейтенанты долго ждали, пока заговорит Беринг, но тот не спешил. Невозможно было поддержать предложение Чирикова. Еще в Якутске из рассказов старожилов узнал Беринг о невзгодах, подстерегающих корабли в северных морях. Конечно, лейтенант прав, что нельзя сравнивать их допотопные кочи с современным ботом. Только в пользу ли «Гавриила» будет сравнение? Беринг сам видел в Архангельске кочи и понимал, что для плавания во льдах они приспособлены лучше. У них есть и снасти такие, что не обледеневают в морозы, да и форма как раз для плавания во льдах. Когда льды начинают сжиматься, коч просто выскакивает наверх.

Нет... Невозможно принять предложение Чирикова, хотя оно и более соответствует исполнению петровской инструкции. Понятно, что открытие пролива подразумевает и проверку возможности мореплавания вдоль северного берега Азии... Но ведь и об этом рассказывали ему в Якутске. В старину попробовал уже один казак проплыть из устья Колымы в устье Анадыря. Ни одному судну не удалось благополучно дойти до цели. Нет!

Беринг медленно встал.

— Обдумавши ваши предложения, — глухо прозвучал его голос, — считаю нужным идти на норд до шестнадцатого числа сего месяца. А затем, коли не встретится земля, поворачивать назад. Нет надежды, что благополучно доберемся до Колымы-реки, а ежели и дальше здесь медлить, то, может статься, подойдем к такому берегу, от которого и отойти нельзя будет.

— Сможем ли мы, если повернем назад, утверждать, что выполнили приказ, данный его императорским величеством? — Голос Чирикова был звонким от волнения. — В Якутске казак Козыревский показывал мне карту, на которой сходится американская земля с русской севернее широты шестьдесят седьмого градуса.

— Мне тоже знаком этот чертеж... — Беринг вынул из кармана свою трубку. — Однако не считаю его истинным. И человек, показывавший его, ненадежен: и результаты нашего плавания, и свидетельства местных жителей — против него.

— Да и какая может быть карта в этой темной и глупой стране? — сказал Шпанберг, устремив на Чирикова свои выпуклые и бесцветные глаза.

На этом и закончился совет.

16 августа, дойдя до широты шестьдесят семь градусов восемнадцать минут, бот «Святой Гавриил» лег на обратный курс.

2 сентября 1728 года бросили якорь в Нижнекамчатской гавани.

1 марта 1730 года прибыли в Петербург.

Больше пяти лет длилась экспедиция. Из них в плавании провели около четырех месяцев.

же пять лет жила без Петра Россия... Из рук в руки переходил российский престол.

Возвращавшиеся из Сибири офицеры Камчатской экспедиции узнавали о борьбе вокруг престола по ссыльным, которых везли и везли в Сибирь.

После смерти Екатерины I ослабли «птенцы Петровы». На престол взошел Петр II — сын казненного царевича Алексея. Меньшиков, фактически управлявший при Екатерине I всем государством, перешел на сторону победителей, но и это не спасло его. 8 сентября 1727 года был подписан указ о ссылке светлейшего князя в Березов. Невестой царя объявили дочь А. Г. Долгорукого и на январь 1730 года уже назначили свадьбу. В Москву, снова сделавшуюся столицей империи, прибыла гвардия. Однако свадьбе не суждено было состояться. Петр II заболел оспой и умер.

Беринг узнал об этом в Великом Устюге, а 1 марта, когда въезжали в Петербург, город встретил их колокольным звоном: всходила на российский престол рано овдовевшая герцогиня Курляндская Анна Иоанновна. Под малиновый перезвон надвигалось на страну страшное десятилетие бироновщины. В конце марта по проторенной Меньшиковым дорожке отправилась в сибирскую ссылку и семья Долгоруких.

А между тем внешне все шло по-прежнему. Застраивался Петербург. На Васильевском острове поднялись здания Кунсткамеры и Академии наук. Росли повсюду новые роскошные особняки.

2 марта Беринг докладывал в Адмиралтейств-коллегии об итогах экспедиции, и вскоре в газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилась статья об «изобретении» пролива между северными и восточными морями. Академик Герард Миллер, составлявший тогда газету, писал: «Таким образом из Лены, ежели б в северной стране лед не препятствовал, водным путем от Камчатки, а также далее до Япона, Хины и Ост-Индии доехать возможно б было; а к тому же он (Беринг) и от тамошних жителей известился, что перед 50 или 60 летами некое судно из Лены к Камчатке прибыло».

Миллер не подозревал, что несколькими годами спустя ему самому, участнику Второй Камчатской экспедиции, предстоит найти подлинные документы о плавании Семена Дежнева, на которое ссылался сейчас Беринг, доказывая наличие пролива.

ная экспедиция самая дальняя и трудная и никогда прежде не бывалая, что в такие дальние места отправляются», — прочитал Беринг и, подняв от бумаги глаза, оглянул собравшихся в зале городского магистрата офицеров.

Сегодня, 20 января 1734 года, он собрал всех руководителей будущей экспедиции.

Вот стоит у стрельчатого окна его ближайший помощник капитан Чириков. Его коллеги капитана Шпанберга, к сожалению, нет. Шпанберг уже отбыл в Якутск. В этой экспедиции на него нельзя будет рассчитывать. Шпанберг считает плавание к берегам Японии самостоятельный экспедицией и соответственно ведет себя.

Беринг вздохнул. Он, конечно, поспешил с аттестацией Шпанберга четыре года назад. Особенно жаль еще и потому, что тогда-то и разладились отношения с Чириковым. Самолюбивый офицер, конечно же, не забыл, что его четыре года назад обошли в чине, по сравнению со Шпанбергом. Теперь эта несправедливость ликвидирована. Чириков тоже стал капитаном, но с Берингом отношения у него не наладились.

Очень, очень это прискорбно.

Грустно помаргивая ресничками, смотрел Беринг на офицеров, этих молодых и решительных лейтенантов, которые, кажется, и не задумываются о предстоящих трудах. Вот Василий Прончищев — он поехал в экспедицию вместе со своей молодой женой Марией. Вот Дмитрий Овцын. Вот Дмитрий Лаптев... Весь небольшой зал городского магистрата заполнен людьми. Беринг оглянулся. У камина под лепным гербом Тобольска, на котором два соболя держат корону, стояли недавно принятые на русскую службу шведы — лейтенанты Свен Ваксель и Петр Ласиниус. Собрались в зале и прикомандированные к экспедиции ученые — и среди них академик Герард Миллер, который писал в «Ведомостях» о первой экспедиции.

Да, пока они вместе. Но скоро каждому предстоит заняться своим делом. Скоро расстанутся они с Овцыном. На дубель-шлюпке «Тобол» предстоит спуститься лейтенанту по Оби в море и идти к устью Енисея. Следом за Овцыном, только уже по Лене, пойдут Прончищев и Ласиниус.

Его, Беринга, роль только в том, чтобы направить отряды, а там уже все будет зависеть от этих лейтенантов, да еще от бога.

«С богом, господа! — вздохнув, проговорил Беринг, засовывая за обшлаг мундира сенатский указ. — Завтра прошу всех прибыть на освящение дубель-шлюпки „Тобол“».

И, грузно ступая, вышел из зала.

ерясь за описание Второй Камчатской экспедиции, снова и снова удивляешься этому невиданному и в высшей степени странному предприятию. В триста шестьдесят тысяч рублей — огромную по тем временам сумму — обошлась она государству, но до сих пор исследователи спорят, пытаясь разгадать подлинные задачи ее, пытаясь дать оценку деятельности ее участников.

Все с самого начала в этой экспедиции делалось как бы вопреки ее замыслу.

В Сенате предложили считать эту экспедицию секретной, но первый же документ — инструкцию Сената об организации экспедиции пришлось переводить на немецкий язык, чтобы с инструкцией могли ознакомиться Бирон и сама императрица. Кстати, переводил инструкции академик Герард Миллер. В составе экспедиции были, кажется, представлены все западно-европейские нации. И удивительно ли, что секретные карты экспедиции попадали вначале в Париж и Лондон и только потом в Петербург. А история плавания кораблей «Святой Петр» и «Святой Павел», посланных на поиски земли да Гама, о которой мы еще будем говорить?

Перечень вопросов, связанных с ходом экспедиции, можно было бы продолжать бесконечно.

Впрочем, стоит ли удивляться?

В печальное десятилетие правления Анны Иоанновны, именуемое в истории бироновщиной, вся страна сделалась подобной кораблю, потерявшему руль. Струится за бортом вода времени, но не прослеживается смысл в этом движении. Подходя к заветному берегу, вновь поворачивает судно в открытое море, крутится над морской пучиной, бессмысленно испытывая судьбу.

Вторая Камчатская экспедиция — детище этого десятилетия. И халатность, и откровенный шпионаж, и глупость, которую легко принять за предательство, — все это в полной мере представлено в экспедиции Беринга. Но удивительно не это. Удивительно, что экспедиция оправдала себя. Впервые были нанесены на карту границы страны и континента, впервые проступила из «белых пятен» Сибирь.

А случилось это потому, что в экспедиции сошлось несовместимое. Своеволие соседствовало здесь с каторжной дисциплиной, косная тупость с гениальными озарениями, мелкая расчетливость с высокой самоотверженностью. Рядом работали честнейшие, отважные моряки и явные проходимцы; крупные ученые и столь же большие авантюристы; отчаянные искатели приключений и трезвые, расчетливые люди.

И конечно же, ничего бы не было достигнуто этой экспедицией, если бы не главный ее участник — русский народ... Матросы и солдаты, которые замерзали во льдах с Василием Прончищевым и Петром Ласиниусом, нижние чины, что гибли от цинги на кораблях Шпанберга и Беринга, — это их трудом, их жизнями были оплачены все свершения экспедиции, которую назовут историки великой. Труд и подвиг этих людей и помог Берингу стать тем Берингом, которого мы знаем.

ибирь становилась другой...

За годы, прошедшие после смерти Петра, количество ссыльных здесь резко увеличилось. Около двадцати тысяч человек было сослано в Сибирь только за годы правления Анны Иоанновны. Сильно изменилась сибирская жизнь и внешне. Не осталось здесь уже прежней дикости и необразованности. Никого не дивило теперь появление еще одного «немецкого» генерала. И ни к чему было теперь изображать из себя Ивана Ивановича... Но иногда Беринг ловил себя на мысли, что одновременно с рыхловатой полнотой, поглотившей его некогда крепкое тело, все, что было в нем от уроженца маленького датского городка, затерялось в пугающей бесконечности пространства, наполнившего его душу.

Беринг, действительно, обрусел, хотя и перестал креститься на православные иконы. Даже сам образ его жизни уже мало чем отличался от жизни местных вельмож.

Конечно, главная заслуга в этом принадлежала его супруге. Бойкая тридцатилетняя жена после веселой светской жизни Москвы и Петербурга отчаянно скучала в сибирской глуши и, когда Беринги наконец-то обосновались в 1734 году в Якутске, энергично пустилась наверстывать упущенное. Не проходило недели, чтобы не устраивала Анна Матвеевна катание на санях, а в летнее время прогулки на судах по Лене.

При Анне Матвеевне Беринг впервые увидели изумленные якуты не полыхание северного сияния, а расцвеченное фейерверками небо.

Между тем дела экспедиции обстояли далеко не так блестяще, и это не могло не мучить Беринга. Матросы и ссыльные, волочившие на себе канаты, якоря, пушки, все еще находились в пути. Поздней осенью они разгрузили на Илиме суда и волоком двинулись в село Усть-Кут на Лене. Измученные люди добрели туда к концу 1734 года.

А в Усть-Куте все пришлось начинать сызнова. Строили суда, бедствовали — голодали и мерзли — и только весною 1735 года по вскрывшейся реке двинулись к Якутску. Лейтенант Свен Ваксель, вспоминая подробности этого пути, писал: «Так как наши люди, в особенности из числа ссыльных, стали толпами убегать, то пришлось поставить крепкие караулы, а вдоль берегов Лены через каждые двадцать верст поставить виселицы. Это произвело  п р е к р а с н о е  (разрядка моя. — Н.К.) действие, так как с этого момента убегало уже весьма немного людей. Подготовившись таким образом к путешествию, мы в начале июня двинулись из Усть-Кута».

Мимо уставленных виселицами берегов и плыли суда в освещенный праздничными огнями фейерверков Якутск.

Не этот ли контраст и породил тот поток доносов и жалоб на Беринга, что, зародившись в эти годы, уже не иссякал до смерти командора? Жаловались на Беринга все. Жаловались местные бедолаги-чиновники, жаловались воеводы, жаловались подначальные Берингу люди. Одни возмущались фейерверками, устраиваемыми Анной Матвеевной, другие — неудержимым казнокрадством и лихоимством, царящими в экспедиции, третьи — непростительной медлительностью самого капитан-командора.

Беринг знал, что на него пишут доносы и жалобы, но — вот уж истинно российская черта! — оставался беспечным, продолжал делать то дело, которое должен был делать, несмотря ни на что. Главное дело своей жизни...

В июне 1735 года в Якутске провожали бот «Иркутск» и дубель-шлюпку «Якутск». Судам предстояло спуститься до устья Лены и там, выйдя в море, идти одному к Енисею, огибая полуостров Таймыр, другому — на восток... На борт дубель-шлюпки поднялся лейтенант Василий Прончищев со своей молодой женой. На боте отплывал Петр Ласиниус.

Заиграл оркестр. Грянули орудия. Суда медленно отделились от берега.

Помаргивая ресничками, смотрел на них Беринг. Позже — и бессонными ночами в Охотске, и перед самой смертью — будет казаться ему, что уже и тогда знал он, угадывал судьбу Прончищевых и Ласиниуса.

После ухода судов пусто стало в Якутске. Здесь остались только те, кому предстояло идти с Берингом в Охотск.

Чириков, возмущавшийся медлительностью Беринга, горько шутил, что командор не тронется из Якутска, пока не проложат в Охотск тракт, чтобы можно было проехать коляске Анны Матвеевны.

Работы по улучшению дороги велись. В 1732 году здесь работал отряд штурмана Бирева, в 1734 году — команда матроса Белова, в 1736 году — отряд капрала Уваровского. Да и сам Чириков немало потрудился над улучшением сообщения между Охотском и Якутском. По его идее и под его руководством через каждые пятнадцать верст были поставлены теплые избы, в которых могли бы отогреться зимою возчики. Все эти работы были необходимы, и Чириков, сам не раз уже доставлявший провиант в Охотск, знал и понимал это лучше других. Но понимал он и другое. Работы по улучшению дороги можно было вести бесконечно, а когда же удастся тогда пойти в плавание — совершить то главное дело, ради которого и посланы они сюда, во имя которого гибнут от голода и стужи сотни людей? Пока же складывалось странное и нелепое положение. Экспедиция съедала саму себя.

Чириков принял в Тобольске в свою команду двести солдат и более полутора тысяч ссыльных. В Верхоленске добавилось еще семьсот тридцать служивых людей. Это благодаря им делались суда, доставлялось продовольствие. В июне 1735 года в Якутск завезли около сорока тысяч пудов муки, круп и прочего провианта.

Но ведь всю эту огромную массу людей нужно было чем-то кормить! Пройдет год, и ничего не останется от привезенного с таким трудом продовольствия. Медлительность Беринга могла обернуться гибелью экспедиции.

Беринг поступил по-своему.

Зимой 1736 года он отправил Чирикова в Охотск строить корабли для плавания к берегам Америки, а сам остался в Якутске. Он не сомневался, что поступает правильно. Он ждал, когда будут закончены все подготовительные работы, а пока коротал время в беседах с академиком Миллером, работавшим в те годы в якутских архивах, неторопливо покуривал трубочку и старался не замечать, как неутомимая Анна Матвеевна меняет у якутов меха на казенный табак.

о так уж была устроена эта экспедиция, что корысть легко уживалась рядом с самоотверженностью, а осторожность — с бесстрашием.

В начале августа 1735 года Василий Прончищев вывел свое судно в море. Обходя острова дельты Лены, дубель-шлюпка двинулась на запад.

В августе следующего года Прончищевым были открыты острова Петра I, а в конце месяца, пытаясь обогнуть Таймыр, дубель-шлюпка уперлась в непроходимые льды. Это случилось на семьдесят седьмом градусе двадцать девятой секунде северной широты — возле самой северной точки континента.

Всего полчаса длился совет, собранный Прончищевым, но это промедление едва не стало роковым для всего экипажа. С огромным трудом удалось выбраться из ледовой ловушки.

На зимовку возвращались назад на Оленек. Меньше двух месяцев длилось это ледовое плавание, но каких сил оно стоило!

29 сентября умер от цинги Василий Прончищев.

Судно с мертвым командиром на борту долго не могло зайти в устье реки: семь дней дул штормовой ветер. Только в начале октября штурман Семен Челюскин ввел дубель-шлюпку в Оленек.

6 октября Василия Прончищева похоронили...

Его жена Мария ненадолго пережила любимого человека. Через пять дней и ее похоронили рядом с мужем. Марии Прончищевой не исполнилось еще и девятнадцати лет.

Печальная и горестная повесть о короткой жизни влюбленных... Чье сердце не тронет она?

И не потому ли и в наше время суровым полярным морякам чудится женский плач в завываниях ветра, проносящегося над Берегом Василия Прончищева. И не потому ли такой нестерпимой кажется синева льда в бухте Марии Прончищевой... Не потому ли так бережно хранит холодная северная земля эту могилу...

Еще трагичнее сложилась судьба бота «Иркутск». Судно столкнулось со льдами, едва только вышло из устья Лены и повернуло на восток. Дважды пытались прорваться на восток моряки. Снасти и борта покрылись льдом, судно, казалось, само превращалось в льдину... Отчаявшись, Ласиниус стал на зимовку в устье реки Хараулах. Скоро на зимовье пожаловала цинга. Первым умер сам Ласиниус, следом за ним — почти вся команда.

Такой ценой платила северная экспедиция за каждый свой шаг. Не чернилами, а человеческой кровью, человеческими жизнями вычерчивалась на карте граница государства.

Но ни цинга, ни льды не могли остановить моряков. На место умерших вставали новые и шаг за шагом продвигались вперед. Василия Прончищева заменил Харитон Лаптев, место Ласиниуса занял Дмитрий Лаптев.

Моряки Дмитрия Лаптева в прямом смысле прорубили топорами путь во льду, пока не вышли на чистую воду. Ежедневно рискуя вмерзнуть в лед, отважно устремились они на восток.

«Во все дни, — писал об этом плавании сам Дмитрий Яковлевич, — от льдов и мелей беспокойство было. И часто бродили во льдах, как в густом лесу, и когда ветер был умеренный, то с нуждой пробавлялись, а в крепкий ветер и в штормы близ конечного отчаяния были, но тем спаслись, что отмелый берег большие льдины останавливал, и до самых заморозков так было».

В навигацию 1739 года Дмитрию Лаптеву и его морякам удалось «прокрасться» вдоль самого берега до устья реки Индигирки, а в 1740 году — до мыса Большой Баранов к востоку от реки Колымы. Братьям Лаптевым и суждено было положить на карту северо-восточные очертания России.

Не может не восхищать деятельность северных отрядов Второй Камчатской экспедиции. Каждый день их работы был подвигом.

«Описание сих путешествий, — писал известный русский моряк-полярник Ф. П. Врангель, — представляет читателю ряд опасностей, трудов и неудач, против коих плаватели наши должны были вооружаться твердостью духа, неутомимым рвением в исполнении своих обязанностей и мужественным терпением, самыми отличительными свойствами мореходов всех веков и народов. Не ослепляясь пристрастием, мы невольно должны признаться, что подвиги лейтенантов Прончищева, Ласиниуса, Харитона и особенно Дмитрия Лаптевых заслуживают удивления потомства».

Но, говоря о подвигах лейтенантов и воздавая должное их героизму и мужеству, нельзя не упомянуть и о Семене Дежневе, ставшем в эти годы полноправным участником северной эпопеи.

Летом 1736 года академик Миллер отыскал в якутском архиве документы о его плавании.

«Сие известие об обходе Чукотского носу, — писал он, — такой важности есть,что оное паче вышеписанных примечания достойно, ибо известие есть, что прежде никогда подлинно не знали, не соединилась ли в сем месте Азия с Америкою, которое сомнение и к первому отправлению господина командора Беринга в Камчатку причину подало. А ныне в том уже никакого сомнения больше не имеется».

20 декабря 1737 года на заседании Адмиралтейств-коллегии решался вопрос о дальнейшей судьбе северной экспедиции.

Кроме донесений начальников отрядов было зачитано здесь и сообщение Миллера о плавании Дежнева.

Весомо прозвучало слово Семена Ивановича Дежнева.

Адмиралтейств-коллегия, вопреки рекомендации Делакроера, приняла решение о продолжении работы экспедиции на севере.

С материалами о плавании Дежнева познакомился и Дмитрий Лаптев. Незримо плыл рядом с ним, пробираясь сквозь непроходимый лед, коч сибирского казака Семена Дежнева. И может быть, именно сознание, что они идут по следу отважного землепроходца, и помогло морякам Лаптева преодолеть все трудности и исполнить порученное им дело.

бер-секретарь Сената Кириллов был широко образованным и увлекающимся человеком. Но долгие годы канцелярской работы наложили на него отпечаток: Кириллов простодушно верил в силу указов.

Еще в 1731 году, когда только решался вопрос об организации Второй Камчатской экспедиции, Кириллов вспомнил о сосланном на далекое Жиганское зимовье Скорнякове-Писареве. Вспомнил и решил привлечь его к работам на благо будущей экспедиции.

Сенат направил Скорнякову-Писареву указ:

«Быть тебе, Писареву, в Охотске и иметь тебе над оным местом полную команду, и чтоб то место людьми умножить и хлеб завесть и пристань с малою судовою верфью».

Жалованья полуамнистированному Писареву было положено «300 рублей в год да еще хлеба 100 четвертей, да вина простого 100 ведер»...

Сам по себе замысел Кириллова был неплох. Скорняков-Писарев — сподвижник Петра, незаурядный организатор, смелый человек, мог бы принести немалую пользу экспедиции. Однако, несмотря на важное назначение, битому кнутом за участие в заговоре против Меньшикова Скорнякову-Писареву ни наград, ни званий не вернули. В результате для сибирских чиновников он, шельмованный, по-прежнему оставался ссыльным и не обладал ни силой, ни авторитетом, чтобы превратить крохотный острожек в порт. Он не смог даже раздобыть людей. Кто согласился бы в этом суровом краю сеять хлеб и прокладывать дороги?

Естественно, что ничего из порученного ему Скорняков-Писарев не сделал. Более того: дело повернулось так, что из помощника экспедиции он превратился в ее врага. А этого, разумеется, добрейший Иван Кириллович никак не мог предположить.

  1741 году наконец-то все было готово и к плаванию самого Беринга. В Петропавловской гавани стояли пакетботы «Святой Петр» и «Святой Павел».

На «Святом Петре» плыли Беринг, Свен Ваксель, Эзельберг, натуралист Стеллер и адъютант Беринга матрос Овцын. «Святой Павел» принял под свою команду Чириков. С ним шли Чихачев, Елагин и Плаутин.

«Пакетбот Святого апостола Петра вооружен и к походу в кампанию ныне обстоит во всякой готовности, в которой погружено: балласт шестьсот пуд, воды сто бочек, дров шестнадцать сажен, провианта всякого на полшеста месяца. Всего грузу во оной положено с артилерным и шхипорским припасами пять тысяч девятьсот пуд... комплект служителей всех чинов шестьдесят девять человек, да астроном профессор один, при нем солдат два, да слуг офицерских три человека, и того всех чинов семьдесят пять человек».

Накануне отплытия состоялся большой совет. Отправляясь на совет, Чириков невесело сказал Плаутину: «В первое плавание в тысяча семьсот двадцать восьмом году мы собирались три года. В нынешнее — семь лет. Правда, и судов вдвое больше против прежнего построено...»

Невесело прозвучала эта шутка, однако Чириков и не догадывался, что еще ждет всех их.

Прикомандированный к экспедиции де ля Кройер, выдававший себя за профессора астрономии, с трудом, как в этом успели убедиться все за долгие годы подготовки плавания, разбирал грамоту, однако это нисколько не смущало его.

— Мой брат, член Академии наук господин Жозеф Делиль, составил сию карту в поучение и руководство вам! — важно проговорил он, разворачивая на столе чертеж. — На этой карте обозначена Большая Земля, что была устроена португальским мореплавателем Дон-Жуаном де Гама, плывшим из Китая в Мексику. Для пользы Российской державы надобно эту землю открыть вторично.

Чириков растерянно, не понимая, не ослышался ли он, оглянулся на Беринга. Только сейчас бросилось ему в глаза, как сильно сдал за последние годы командор. Он, кажется, и не слышал «профессора», дремал с полуприкрытыми глазами.

— Чушь! — Чириков резко встал. — Капитан Шпанберг в прошлом годе, совершив свой вояж к Япону, проплыл на своих кораблях прямо по вашей земле. Всем ведомо, что нашей экспедиции сухопутные плавания, не в пример морским, в обычай, но, однако же, и у нас корабли по суше не плавают.

— По инструкции, данной правительствующим Сенатом, — гася вспыхнувшие на лицах моряков улыбки, тяжело проговорил де ля Кройер, — надлежит вам в вояж идти по моему предложению, а следовательно, и руководствоваться этой картой, над составлением которой, — «профессор» важно поднял вверх палец, — трудились лучшие умы Европы во главе с мои братом.

— Но инструкция дана в тысяча семьсот тридцать третьем году! — взорвался Чириков. — А Шпанберг в прошлом годе пересек поперек вашу дегамовскую землю!

И он оглянулся на сидящих в стороне Эзельберга и Свена Вакселя, как бы призывая их поддержать его.

— Шпанберг и ошибиться мог... — уклончиво отозвался Эзельберг. — Кто его, Шпанберга знает, где он плавал все лето.

Шпанберга не любили, и, не сговариваясь, дружно закивали все на слова Эзельберга.

— Именно так! — торжествующе проговорил де ля Кройер. — Шпанберг еще отвечать будет перед Сенатом за свой обман.

На этом и кончился совет.

Беринг не проронил ни слова, пока он длился.

Отпустив офицеров, он с трудом нащупал рукою кресло и опустился в него.

Еще накануне совета началось в нем это... Словно бы он оглянулся назад и увидел все пространство, все годы, что остались позади. Чем были заполнены эти бесконечные версты и дни?

Гибли, срываясь с каменистых круч, якутские лошади... Гибли, надрываясь от непосильной работы, люди... Гибли, вмерзая во льды, суда...

И все время, пока длился совет, Беринг так отчетливо слышал и стоны людей, и смертельное, разносящееся долгим эхом ржание лошадей, и треск корабельных обшивок, что сквозь эту сумятицу звуков с трудом доносились до него голоса офицеров, так дружно ругавших Шпанберга.

Но вот офицеры ушли, и шум стал совсем нестерпим, железным обручем сдавил голову, как вчера, когда доложили ему, что сошел с ума возвращавшийся в Сибирь матрос, которого отправляли в Петербург с донесением.

Тогда-то и обрушились на него голоса всех погибших под его, Беринга, началом людей. И сейчас заполняли эти голоса каюту, требуя ответа, как требовал его несколько минут назад живой Чириков.

И, морщась от боли, Беринг понимал, что должен ответить, но что он мог ответить? Сказать, что он, облеченный здесь верховной властью командор, бессилен так же, как самый младший матрос? Ответить, что он не имеет ни права, ни власти изменить хотя бы и запятую в данной ему инструкции? Признаться, что он, отвечающий за благополучный исход плавания, менее всех способен противиться ясной бессмысленности совершившегося?

Нет... Не было слов, которыми можно было бы объяснить это. Не было их ни в датском, ни в русском языке...

а руках перенесли больного Беринга в вырытую для него землянку. Это была обыкновенная яма, которую сверху затянули парусом.

Стены ямы не укрепили, и песок стекал на грузное тело командора.

К вечеру, когда в землянку заполз Свен Ваксель, чтобы доложить о дневной работе, он увидел полузасыпанного песком Беринга.

— Я прикажу, чтобы отрыли вас... — сказал Ваксель.

— Не надо... — остановил его Беринг. — Так теплее...

Беринг уже не ждал избавления.

— Земля... — прошептал он почерневшими от цинги губами. — Всюду земля...

Свен Ваксель, не разобрав этих слов, нагнулся над командором, пытаясь понять, о чем говорит он. Но Беринг снова погрузился в беспамятство. Путая русские и датские слова, бормотал он про какую-то землю, про родину, а сам все подгребал и подгребал к себе песок, словно бы хотел целиком зарыться в эту землю.

Что-то жуткое было в этом стремлении еще живого человека уйти в землю.

Зажимая рукою рот, чтобы не вскрикнуть, выбрался Свен Ваксель наружу.

Еще не стемнело.

Отвесные скалы нависали над кипящим бурунами морем. На рифах, обдаваемых брызгами волн, серели мешковатые сивучи. Море было хмурым. Дика была и простирающаяся вокруг земля. Мрачно громоздились на берегу обломки разбитого бота. Вверху, на скалах, шумели птичьи базары. Берег просто кишел всякой живностью, и уже потому только тоскливо становилось лейтенанту. Никогда, никогда не ступала здесь нога человека.

Ваксель потрогал языком шатающиеся в деснах зубы, потом сплюнул на ладонь. Посмотрел. На ладони была кровь. Десны кровоточили.

С трудом переставляя ноги, Ваксель побрел к матросам, копошившихся возле обломков корабля. Не доходя до них, остановился возле прикрытых парусиной трупов. Парусина — Ваксель тряхнул головой, не желая верить глазам, — чуть шевелилась.

Сдавливая страх, Ваксель нагнулся и рывком сдернул полотно. Метнулись по сторонам песцы. Перед Вакселем лежали на земле покойники с обгрызенными носами.

Через несколько дней удалось навести относительный порядок. Наладили дежурство и, словно на корабле, били в судовой колокол. Гулко разносился над морем бой, многократным эхом отражался от отвесных скал, поднимая в воздух тучи птиц.

Остров сделался похожим на корабль, застывший в тумане, окутывающем его. Корабль был необычным. До возвращения в Охотск Ваксель отменил все различия в чинах. Все: и офицеры, и рядовые чины — должны были наравне заниматься работами по заготовке топлива, еды.

Всю зиму били в склянки над островом.

Под этот бой корабельных склянок записывал Свен Ваксель, с трудом удерживая перо в негнущихся пальцах, свою скорбную повесть:

«4 дня декабря умер конопатчик Алексей Клементьев.

8 декабря 1741 году пополудни в пятом часу преставился капитан-командор Беринг, команду принял лейтенант Ваксель...»

На следующий день Беринга осторожно отрыли из песка и, привязав к доске, похоронили в сопках, заросших карликовыми рябинами.

Еще через день матросы заметили, что земля на могиле Беринга шевелится. Они бросились туда и с трудом отогнали песцов. Могилу после этого случая засыпали камнями, но песцы снова отрыли тело командора.

Суеверному Свену Вакселю начало казаться, что это сама земля не впускает в себя Беринга.

Ваксель приказал засыпать могилу тяжелыми обломками скал...

Такою была жизнь и такою была смерть капитан-командора Витуса Ионассена Беринга. Окинем еще раз мысленным взором всю его нелегкую жизнь вплоть до горестной смерти. Уроженец маленького датского городка, исправно и честно тянул он служебную лямку на русском флоте, не спеша поднимаясь от одного чина к другому, пока по стечению обстоятельств не поставила его воля Петра во главе огромного дела. И хотя умер Петр, но воля и умершего монарха гнала Беринга в глубь не понятой еще ни умом, ни сердцем огромной страны...

И как бы ни было ему трудно, какие бы препятствия ни встретил он на своем пути, но он совершил первое плавание, ревизуя восточную границу державы, нанося на карту мысы и заливы, бесчисленные острова.

Потом вернулся в Петербург, надеясь спокойно завершить там свою жизнь, но не получилось, самому же пришлось хлопотать об организации второй экспедиции и снова отправляться в далекий путь.

Десять лет заняла эта вторая ревизия земли. Легли на карту и северные границы. А после того как была завершена вся работа, Беринг умер, но добросовестно измеренная и описанная им земля все еще не впускала его в себя, словно бы желая продлить его земную жизнь.

И пусть ни в первой, ни во второй экспедиции не был Беринг тем героем, которого хочется потомкам видеть во главе такого великого дела, но так уж, видно, устроена наша земля, служению которой отдал свою жизнь командор, что способна она и скромного человека превратить в великого героя, если это нужно этой земле.

И еще... удивительна скромность Беринга, его равнодушие к славе, к житейским успехам.

Замечательный русский мореплаватель вице-адмирал В. М. Головин писал:

«Если бы нынешнему мореплавателю удалось сделать такие открытия, какия сделали Беринг и Чириков, то не токмо все мысы и заливы Американские получили бы фамилии князей и графов, но даже и по голым каменьям разсадил бы он всех министров и всю знать; и комплименты свои обнародовал бы всему свету. Ванкувер тысяче островов, мысов и проч[ее], кои он видел, раздал имена всех знатных в Англии и знакомых своих... Беринг же, напротив того, открыв прекраснейшую гавань, назвал ее по имени своих судов: Петра и Павла, весьма важный мыс в Америке назвал мысом св[ятого] Илии... купу довольно больших островов, кои ныне непременно получили бы имя какого-нибудь славного полководца или министра, назвал он Шумагина островами потому, что похоронил на них умершего у него матроза его имени».

И ни одному мысу, ни одному острову не дал Беринг своего имени.

Но запомнили его имя благодарные потомки, и потому всегда будет плескаться о берег, очерченный командором, Берингово море. Караваны судов пойдут по Северному морскому пути через пройденный им Берингов пролив, и здесь, на острове, на склоне сопки, будет возвышаться видимый издалека крест — здесь, на острове Беринга.

Враждебная, но пройденная даль морей и эта не постигнутая, но добросовестно измеренная земля на века сохранят его имя.

Берингово море...

Берингов пролив...

Остров Беринга...

вену Вакселю с сорока пятью перенесшими зимовку на острове Беринга членами экипажа удалось сделать весной следующего года небольшой шлюп и добраться на нем до берегов Камчатки. А Чириков еще и на следующий год ходил в плавание, открыл несколько островов и благополучно вернулся в Охотск.

10 мая 1746 года было завершено составление «Карты генеральной Российской империи северных и восточных берегов, прилежащих к Северному Ледовитому и Восточному океанам, с частью вновь найденных через морское плавание западных американских и островов Япона».

Ревизия необъятной русской земли, задуманная еще Петром I, была завершена. И как тут не вспомнить слов, сказанных одним из первых историков Камчатской экспедиции Василием Берхом, приведенных нами в эпиграфе, о «п е р в о м  м о р с к о м (разрядка моя. — Н. К.) путешествии Россиян».

Бесконечную даль океана распахнули перед нами экспедиции Беринга.